Бруссуев Александр Михайлович

Не от мира сего

All around we're travelling the universe

Do we believe there's someone watching over us?

Can we be sure?

Who do we think we are?

Barclay James Harvest "Who do we think we are?"

Мы всегда странствуем по вселенной

Верим ли мы, что над нами кто-то надзирает?

Можем мы быть уверены?

Кто мы на самом деле?

Перевод.

I don't want to start any blasphemous rumors

But I think that God's got a sick sense of humor

And when I die

I expect to find Him laughing.

Martin L. Gore, Depeche Mode "Blasphemous rumors"

(Оставлю без перевода).

Будь тверд и мужествен, не страшись и не

ужасайся; ибо с тобою Господь Бог твой везде,

куда ни пойдешь.

Книга Иисуса Навина гл. 1, ст. 9.

От автора

Редко кто читал в свое время Былины, какими бы многообещающими названиями они нас не манили. То ли стихи, то ли песни, слова коверкаются, имена перевираются и концовки непонятные: или победили всех, или не очень. Ну их в школьную программу литературы младших классов! Пусть учатся!

Иное дело — сказки. Читаются на одном дыхании. Приключения и подвиги, правда и кривда, юмор и страх, любовь и ненависть — все в наличии. А для самой главной из них и духа не хватит, чтоб его, дух этот, как бы так сказать, перевести. Пишется, говорят, пару тысяч лет. Может, чуть больше, может, меньше. Продолжение следует и следует. И имя этой сказки — История.

Автор — конечно же, народ. Не тот, что в стране доминирует, а тот, что помогает государству в выполнении своих загадочных целей.

Гунны и готы завалили Рим к чертям собачьим. Были они устоявшимися христианами, в военном искусстве превосходили хваленных цезаревых стратегов, оружие имели самое прогрессивное. А иначе бы им победы не видать, как собственных ушей. Вроде бы логично. Но История учит другому: прогрессивный Рим пал, потому что сгнил, да еще и дикари подвалили и задавили массой.

Или загадочный император, носивший в народе прозвище "Емельян Пугачев". Бился, соблюдая все каноны воинского искусства, со штабом, где генералы из дворян, штандарты и артиллерия. Казнен тоже по-царски. Сделался "емелькой", Пушкин засомневался, горя желанием приблизить к реалии свою "Капитанскую дочку", но и ему был отказ к любым, касаемо той войны, архивам.

Ну а уж какая История получатся в наше время! Сказка, кою нежелательно на ночь читать. Каждый из творцов пытается перещеголять друг друга, прогибаясь перед властьимущими. Только "дэньги давай, дэньги"! Но правда-то одна! Где же она?

Где-где — в Караганде. Вот и сей труд — от начала и до конца — враки. Вымысел авторский, любые совпадения с Историей и, так называемым, историческими личностями — случайны.

Не было могучей Ливонии, не было ливов, а, если уж они и были, то жили все десять человек под Ригой и мычали с трудом и невпопад на неливвиковском языке.

Не напоминают древнерусские Былины затертые руны из Калевалы, да и Калевала по сюжету не переплетается с Библией.

Ничего не было. Стало быть, моя сказка ничем не отличается от прочих.

Такая вот Былина.

Бру2с, вдали от дома.

Пролог

Человек в разодранной кожаной рубахе, надетой на голое тело, вроде бы не спотыкался, не сипел приоткрытым в оскале ртом, не махал бестолково руками, помогая себе в беге. Легко и стремительно огибал он ямы и вывороченные корни, перепрыгивал через стволы поваленных деревьев, отводя локтями норовящие выцарапать глаза ветки. Но на праздного бегуна он все равно походил не очень.

Может быть, потому, что немного людей задумает поупражняться в скорости, выбирая для этого чащу прионежских лесов. А, может быть, потому что все движения он совершал совсем безучастно, как отупевший от пустого труда раб.

Глаза горели огнем, но тлели в нем отнюдь не стволы, ветки и ямы, что попадались по пути. Было в них что-то другое, нематериальное, далекое: досада, тоска и огромное беспокойство.

Так долго не набегаешься. Обязательно найдется меткий сучок, который угодит исключительно в глаз. И хорошо, если в левый, на прицел не влияющий, а если в оба? Или нога поскользнется на замшелой коряге, вывернется самым неправильным образом и потом вообще не только бегать, но и ходить станет решительно невозможно. Нога — не лошадь, ее просто так не заменишь.

Хотя, какая лошадь, к монахам! Денег и на боевого осла не хватит.

Человек тряхнул головой, причем капли пота полетели в разные стороны даже из бороды, перешел на шаг, стараясь успокоить сердцебиение и выровнять дыхание.

Наконец, когда удалось уговорить сердце более-менее не стучать в ушах, подобно молоту Тора, он прислушался. Даже, расчистив ото мха пятачок земли под ногами, приложил к нему ухо. Ни топота ног, ни бряцанья оружия, ни выкриков уловить не удалось.

От погони оторваться, вроде бы, получилось. Хотелось в это верить.

Но это не значило совсем ничего. Что они могли сделать с ним? Убить, да и только. В крайнем случае, еще помучить немного, поглумиться.

Что они смогут сделать с его семьей — это важно. Было даже страшно подумать, поэтому надо было торопиться.

Человек проверил нательную поясную веревку, достал из кармана серебряный крест на тонком кожаном шнурке, усмехнулся и повесил его на шею. Первое, что задумали над ним сделать — сорвать крест.

К тому, что возникнет свара, были готовы все: и молчаливые вепсы, и спокойные ливы, и коварные слэйвины. Нужен был только повод. Его и дал приехавший к новому храму в Каратаево лив-иконописец.

Он и прежде здесь прирабатывал. Расписывал стены, изображая знакомые с детства сюжеты, вплетал орнаменты, сложной системой знаков обозначая Божественную суть. Получалось хорошо, если бы было наоборот, то не позволили бы ему тут работать.

Самому нравилось, людям нравилось. Мечталось, показать свои иконы в Новом городе, или даже стольной Ладоге.

Но не нравилось попам. Строгие дядьки с черными клобуками, то ли слэйвины, то ли непонятные византийцы, критиковали все: и знаки, и положение рук и даже персты на его работах. Каким образом эти попы могли влиять на устоявшиеся обычаи — было непонятно. Тогда непонятно.

Народ роптал, но как-то безвольно. Никто не допускал даже мысли, что Вера может трактоваться как-то особливо, как-то иначе. Вера — это же Истина. А она одна.

Свои слуги Господа, из земляков, тоже были поблизости — куда им деться-то — но в сравнении с возникающими то тут, то там пришлыми явно проигрывали в эпатажности. Свои казались какими-то убогонькими. Да и знатный люд все больше якшался с представителями Новой веры. Ну и ладно — дело-то житейское, насильно свое общество никто не навязывал.

Пришлый иконописец терпел, сколько мог, критику и нравоучения. Не то, чтобы на него здорово наседали, но покоя не давали. Особенно старался молодой самоуверенный поп с уже наметившимся под рясой брюшком, холеной и очень богато одетой попадьей и массивным золотым распятьем на груди, которое он всегда покровительственно поглаживал, как пригревшегося за пазухой котенка.

— Надо бы тебе причаститься, сын мой — говорил он, старательно подбирая по-ливонски слова и поигрывая нежными пальцами по своему кресту.

— Да пока не созрел еще, брат мой, — отвечал лив, пряча усмешку в бороде. Был он старше попа раза в два и прекрасно знал, что тот предлагает: за обряд причастия этот слуга Господа брал плату. Не то, что было очень жаль денег, но почему-то не хотелось их отдавать.

— Ох, сколько в тебе недопонимания, — изображал лицом озабоченность поп. — Оттого и иконы твои не будут чтимы.

Иконописец только пожимал плечами. Спорить не хотелось, да и не понял бы его нежелательный собеседник. Как объяснить, что работал он не за плату, во всяком случае — писал свои работы, а так ему хотелось. Душа к этому лежала. Не втолковать, как ни пытайся, потому что словами такое выразить, конечно, можно, но, наверно, нельзя. Та же исповедь получится, а за нее ныне платить полагается.

Но на этих разговорах дело не ограничилось. Ну, невзлюбил иконописца поп. Какой-то нехорошей ненавистью воспылал. Словно тот представлял для него угрозу. Наушничал своим старшим товарищам, старосту донимал. А чего хотел — непонятно. Не хотел одного — чтобы лив-иконописец находился где-то поблизости, в Каратаеве.

Дурное дело нехитрое — отыскались пособники из стражников, готовые содействовать. За деньгу малую, или по причине своего равнодушия — пес их разберет. Почуяв достаточную поддержку, поп вызверился окончательно. "Пора", — сказал он сам себе и покашлял за спиной у иконописца.

Тот ловкими мазками кисти наносил сложную вязь знаков и символов, обрамляющих пространство алтаря. Лив был предельно сосредоточен, поэтому не сразу обратил внимание на нетерпеливый кашель позади себя.

— Ну? — недовольно спросил он, откладывая кисть.

— Мажешь? — поинтересовался поп.

Иконописец только вздохнул. Он, конечно, прекрасно осознавал всю "теплоту" отношений, возникшую между представителем церкви и им самим. Однако кроме досады ничего не ощущал. Ну и что, что поп щеки дует и рубит деньги за все: причастие, крещение, отпевание и прочие церемонии? Он от этого ближе к Богу становится? Поэтому лив никакого трепета к слуге Господа не чувствовал. Вот только не хотелось "лаяться", как это принято у слэйвинов. И спорить не хотелось. Спор не рождает истину, как какой-то умник пытался представить. Спор рождает склоку.

— Гуще мажь, сын мой, — не дождавшись ответа, проговорил поп.

— Не отец ты мне, не приказывай, — еле слышным голосом произнес лив.

Однако его все услышали. Даже те подмастерья из людиков, что наносили фон где-то в углу. Народ стал переглядываться.

— Спокойно, спокойно, дети мои, — зычным, хорошо поставленным голосом провозгласил поп. Даже эхо отразилось о купола и разбилось где-то о строительные леса. — Нарекаю сего раба Гущиным.

— Я не раб, — твердо ответил лив и сжал на долю мига кулаки. Так же быстро успокоившись, он добавил. — Я не Гущин.

— Готов исповедаться?

— Не очень, — сказал иконописец и принялся чистить кисти.

Попу было вообще-то все равно, решится на исповедь строптивый художник или нет. У входа в храм паслись трое стражников, практически безоружных, если не считать топоров и ножей-скрамасаксов у каждого. Надо было всего лишь выманить лива на улицу и в присутствии хмурых стражников потребовать, чтоб тот шел на все четыре стороны подобру-поздорову.

— Э, — проговорил поп. — Исповедь — святое таинство. Первый человек, попавший в рай, был разбойником. Распятый на кресте, он исповедался Иисусу Христу, за что и был вознагражден последующим вечным блаженством.

— Врешь, — отложил кисть лив. — А как быть с Илией-пророком, взятым живым на небо? Сдается мне, в рае пребывает. Да не он один.

— Уймись, — быстро ответил священник. — Гордыня твоя лишь усугубляет бесовские мысли. Прошу тебя выйти из храма.

— Эх, поп, — вздохнул иконописец. — Не ты меня сюда позвал, не тебе и просить меня выйти. Кто ты такой вообще?

— Я — слуга Божий, — торжественно произнес тот, размашисто перекрестился и снова вцепился в свой крест.

Лив проследил за движением руки, отметив про себя, что пальцы он слагал, словно щепотку соли держал.

— Тебе не нравится моя работа? — спросил иконописец, скорее риторически. — Позови батюшку-настоятеля, пусть он меня отошлет.

— Ты отступаешь от святых канонов, у тебя все святые — как люди. Но это же не так! Они — благочестивые святые. Вы же — всего лишь грешники. Перед ними надо трепетать, страшиться неминуемой кары и повиноваться слугам Господа. Люди должны просить нас молиться за них, доносить до Господа их покаяния.

— За это никаких денег не жалко, — вставил лив.

Не уловив сарказма, поп истово закивал головой:

— Никаких денег!

— Выходит, я должен страшиться каждой иконы и просить ее пощадить меня, грешного, — тряхнул головой иконописец. — Мне всегда казалось иначе: смотришь на изображение и радуешься. А мысли приходят: этот простой человек достиг святости поступками своими и делами, любовью к ближним. Пусть же он и меня направит, пусть он и мне поможет, пусть он меня избавит от искушения и козней злых людей. И не страх тут, а любовь. Сколько не плати денег, а ее не купишь. Да и страх не поможет.

— Что ты тут хулу наводишь! — начал, было, поп, но лив его прервал:

— То, как ты поклоняешься иконам, напоминает мне сказание про золотого тельца. За это Господь Бог наш Саваоф покарал людей. Разменная монета богов — это Вера. Ее тоже не купить ни за какие богатства. Ты со мной не согласен, поп?

И снова, не дав служителю, который успел только набрать полную грудь воздуха для своей гневной проповеди, заговорил. Точнее — спросил.

— Скажи мне, поп, имеешь ли ты право носить свой сан, заботиться о душах людских?

На сей раз ответить сразу не получалось, потому что вопрос не был до конца понятен служителю церкви. Как это — имеешь право? С детства при отце-священнике, обучение грамоте, Святому писанию, освящение чуть ли не самим Папой. Чего еще надо?

Иконописец терпеливо ждал ответа.

— Да, имею, — твердо произнес поп, на скулах заиграл румянец. — Я обучен этому.

— Я не об этом, — прямо глядя собеседнику в глаза, покачал головой лив. — Принадлежишь ли ты к колену Левия? Левит ли ты?

— Какое это имеет значение? — удивился поп.

— Значит — нет. Съездил к главному Бате-хану, получил право быть священником, но с душой-то что?

— Разве остальные слуги Господа — все левиты? — спросил поп и осекся. Словно пытался оправдаться, а этого он позволить себе никак не мог. В конце концов, он ближе к Богу, чем этот наглый иконописец.

— Хорошо, я уйду, — внезапно проговорил тот. — Но прежде я хочу показать тебе, что иконы — не более чем картинки, если в них не вкладывать душу. Я тут написал одну. Сюда, по заказу, так сказать. Мне она не по нраву, даже переписывать не хочу. И с собой забирать не буду.

С этими словами лив подхватил прислоненный к стене чей-то плотницкий топор и, стремительно сделав несколько шагов к дожидающимся быть установленными иконам, не глядя, коротко взмахнул инструментом и разрубил одну доску с изображением напополам.

На звук обернулись все, кто был внутри храма, и обомлели. Включая и самого иконописца.

— Боже мой, — прошептал он, побледнев, как полотно. — Перепутал.

На попа было жалко смотреть. Он опустился перед разрубленной иконой на колени. Лицо исказила гримаса не то боли, не то ужаса. Он схватился за две половинки и крепко прижал их друг к другу, будто надеясь, что они волшебным образом срастутся вновь.

— Шесть, — проговорил лив. Это он, удрученный, невольно посчитал пальцы на руке разрубленного им святого.

Как великую драгоценность эту икону привезли откуда-то из Византии, попы Обновленной веры вокруг нее разве что хороводы не водили. Но на местных жителей, удостоенных чести лицезреть эту живопись, изображение производило удручающее впечатление. Было оно мрачным, черным и пугающим. Святой выглядел несколько кривобоким, плешивая голова, обрамленная пухом всклокоченных волос, почему-то казалась собственностью сумасшедшего. Скорее всего, из-за угрюмого взгляда косых глаз. Они напоминали, что есть где-то собаки, страдающие бешенством. Да еще и шесть пальцев на руке. Это уже ни в какие рамки не вписывалось.

Иконописец помнил, что при крещении ребенка обязательно осматривали на предмет отсутствия у того хвоста, шести пальцев и прочих изъянов. Соответственно и место подобным на церковных службах отводилось на задворках. А тут человек стал не просто служителем Господа, но и сделался со временем святым. Вот ведь какая коллизия!

Тем не менее, лив вовсе не собирался калечить чужую реликвию, старую, как культ Митры и такую же непонятную. Просто на этом месте раньше стояла его икона. Она была светлая и торжественная, но какая-то безжизненная. Он ее писал, отвлекаясь на всякую чепуху. Закончил — и вздохнул с облегчением.

Но душа к работе не лежала. "Пустая", — шептал он, созерцая. "Халтура", — вздыхал, отводя глаза. И теперь, собираясь покинуть этот храм навсегда, во всяком случае, как работник, иконописец решил уничтожить свою икону, чтоб стыд не мучил. Но какая-то падла, какой-то нехороший человек, поменял местами доски.

И что теперь? Попика, того и гляди, кондратий хватит. Склеить-то, конечно, можно, но сколько же отступных этим, подверженным греху симонии святошам, заплатить придется?

Иконописец медленно-медленно бочком двинулся на выход. Подальше от греха.

Меж тем внутри храма появился и начал разрастаться ропот — это все работники осознали, что за кощунство произошло. Немногие уважали молодого ретивого попа, но в разрубленной иконе все видели что-то зловещее.

Лив вышел на улицу, поправил сумку с кистями и собрался, было, двинуться прочь, но тут же остановился, как парализованный. Немудрено, если в него железной хваткой вцепились две с половиной пары рук.

Трое стражников не страдали рассеянностью. Едва только из приоткрытой двери церкви раздался дикий вопль молодого попа: "Держи его!", как они безо всяких раздумий схватили ближайшего человека. Им и оказался пытающийся осторожно ретироваться иконописец.

Среди стражников не было одноруких инвалидов, просто один из них, коротая время, делал правой рукой некие действия, которые можно было бы назвать "массаж ноздри". Он немного сплоховал, высвобождая свою конечность, поэтому все удобные для задержания места были разобраны коллегами. Те-то схватились за локти и запястья, а этому достался ворот рубахи лива. Все замерли, как по команде, и стали ждать прихода попа.

Тот, дрожащий от гнева и ярости, все никак не мог справиться с располовиненной иконой: под мышку пихать половинки как-то несерьезно, положить их на пол — глаза шестипалого святого старца окончательно утратили связь между собой и, являя собой ужасное зрелище, пялились в разные стороны. Наконец, он решился и запихнул одну часть реликвии в карман, другую понес перед собой на вытянутых руках, будто боясь запачкаться. Мастеровые и подмастерья в испуге отшатнулись: уж больно грозным сделалась половина византийского "небожителя".

— Я так и знал, что от тебя только беды ждать! — сказал поп, лив тяжело вздохнул, а стражники закивали головами.

— Ты разрушил нашу святыню! — от нерастраченного гнева голос священника дрожал. — Ты надругался над именем Господа. Ты достоин самой страшной кары!

— Но это всего лишь страшная картина, — проговорил иконописец. — Вся ее ценность — в старине. Да и не хотел я ее рубить. Нечаянно получилось. Дайте мне топор, я сейчас другую разрублю.

— О, богохульник! — взвыл поп, а стражники снова в согласии закивали головами.

Из дверей храма больше не появился ни один человек, да и на улице было пустынно, поэтому священник ощутил прилив доблести и пьянящее чувство власти: хочу — казню, хочу — помилую. Миловать он не собирался. Но и казнить просто так не мог.

Лив стоял, обреченно опустив голову. Сквозь распахнувшуюся на груди рубаху просматривался нательный крест. Вот про него и захотелось, вдруг, сказать служителю Господа.

— Что вы носите, дикари, вместо святого знака? — спросил он, постепенно возвращая своему голосу прежнюю уверенность и насыщенность.

Лив, преодолевая сопротивление держащей его за шиворот руки, поднял голову и посмотрел в холеное лицо. "Эх, видела бы тебя сейчас твоя попадья, вот бы порадовалась", — подумал он. — "Впрочем — вряд ли. Она такая неземная, никогда в глаза не смотрит, ей должно быть на все глубоко плевать. Лишь бы шуба была соболья, да сапожки из красной кожи. Вот на меня бы мои посмотрели — заплакали б".

Поп еще чего-то разглагольствовал о дикости и бестолковости ливов, об идолопоклонстве и богохульстве, как иконописец проговорил.

— Наш крест — истинный, — сказал он. — Никто не отнимет у нас права носить его. Знаешь ли ты, поп, что он символизирует жизнь! Взгляни на небо. Звезды — это тоже жизнь. И пояс Вяйнемёйнена (пояс Ориона, примечание автора) — жизнь. И знак Тельца — жизнь. Мы носим символ Жизни! Что ты можешь предложить взамен? Самая позорная казнь — это распятие на кресте, основание которого покрывают кучи человеческого дерьма, вывалившегося из несчастных. Пусть распятие будет трижды золотым, но зачем носить символ человеческого страдания? Да еще стоящее на нечистотах? Ответь мне, поп!

Священник побагровел. Скрюченными пальцами он попытался ухватиться за нательный крест лива и сорвать его. Кожаный шнурок, на коем висел крест, выглядел достаточно прочным, поэтому разорвать его можно было только путем отрывания головы лива, или разрезания холодным оружием, например, пилкой для ногтей. Сил у молодого попа было в избытке, но отрыванию голов он обучен не был, да и заветная пилка где-то задевалась. Поэтому единственный способ избавить иконописца от "символа Жизни" был — сорвать через голову.

Да там мешалась рука "массажиста", кою тот поспешно, дабы не препятствовать, отдернул. Зажав половину иконы под мышкой самым естественным образом, поп потянул за крест. Лив, не сдерживаемый боле за шиворот, мотнул головой. Можно было подумать, что он таким образом помогает священнику. Но с этим решительно не согласился бы второй стражник, держащий мертвой хваткой правую руку лива. Оно и понятно: когда твердый, как дубовая доска, лоб иконописца дернулся и вошел в соприкосновение с носом стражника, то на добровольное содействие это уже походило мало. Нос служителя законов взорвался кровью, как перезрелая вишня при броске о каменную стену. Он хрюкнул и повалился наземь, прижимая руки к сломанному органу чувств. Наверно, унюхал что-то не то.

Сразу после удара головой иконописец стукнул со всей силы каблуком по земле. Немного не рассчитал, потому что между утоптанным, как камень, грунтом и обутой в твердую колодку пяткой оказалась беззащитная нога второго стражника. Она была не приспособлена, чтобы вот так вот, без предупреждения по ней топтались кому не лень. Стражник от неожиданности взвыл, задрал конечность и охватил расплющенные на ней пальцы двумя своими руками. Еще он принялся подпрыгивать на месте для сохранения равновесия, словно несчастная одноногая птица, но не преуспел в этом деле, завалился наземь и сменил свой вой на скулеж.

Резко крутанувшись на своей неударной ноге, лив, что было сил, пнул удивленного таким развитием событий "массажиста" прямо между ног. Тот свалился без ненужных эмоций и лишних сотрясений воздуха. Вероятно, сразу отправился в страну счастливой охоты. Хотя бы на время.

Таким образом, иконописец и поп остались одни лицом к лицу. Священник этому сначала не поверил. Поверил чуть позднее, когда лив, выхватив у него из-под мышки половину иконы, треснул одноглазым шестипалым и вообще — половинчатым изображением ему по волосам. Голова, прикрытая этими самыми волосами, пусть даже и очень густыми, никак не может уподобиться топору и разрубить половину иконы еще наполовину. В общем, древняя доска оказалась испорчена самым невосполнимым образом: она раскололась и развалилась на щепки. И то хорошо — иначе бы раскололась та самая голова. А это уже прискорбно для ее хозяина.

Поп с тягостным стоном завалился навзничь. Сознание из него не исчезло, просто притупилась способность соображать. Когда же вся сумятица мыслей снова сформировала окружающий мир со всеми его радостями и невзгодами, лив был далеко.

Иконописец выбежал за околицу села, перепрыгнул плетень и скрылся в лесу. То, что он повздорил с излишне самоуверенным попом — ничего страшного. По большому счету нет у него никаких претензий к распятью, что тот так самозабвенно холил и лелеял — пусть носит, что угодно. Поспорили, передрались — бывает, дело-то житейское, в вину ему это никто не вменит. Икону разломал — уже хуже, но тоже терпимо. Накажут, но жить можно. Вот за то, что сотворил со стражниками, не простят. Хоть вече собирай, хоть Правду пытай. Расквасил нос государеву слуге — все равно, что самому государю. Пощады не будет, чтоб неповадно было. Хоть какая сволота в стражниках числится — на это никто внимания обращать не будет. А не сволоты там не бывает. Прибьют, как пить дать, прибьют. Значит, надо бежать. Чем быстрее, тем лучше. Поспеть раньше погони к дому, собрать с женой нехитрое имущество, погрузить детишек на волокуши, впряженные в единственную кормилицу-корову и податься на север, или, быть может, к озеру Нево, что теперь все чаще Ладогой зовут. Только надо очень торопиться, пока погоня не собралась. И лив побежал настолько быстро, насколько мог.

А молодой поп, взбешенный до неприличия, ничего более умного придумать не мог, как броситься вдогонку. Перед этим он, правда, пытался поднять стражников, но те бегать отказались. У них был свой расчет: выпытать, кто таков этот лив, где живет, сообщить своему главарю о случившемся бунте, вооружиться и пойти всем скопом, чтоб взять преступника под стражу до суда. Ну и побить его, как следует. На суде не обязательно здоровым быть, все равно потом тому помирать. А не найдут виновника, имущество возьмут, жену под стражу, детей — сам придет, как миленький.

Поп терять время не мог, он забежал в церковь, схватил топор и побежал в погоню. Куда бежать — он знал не особо, но, обладая пылким воображением, предположил: "В лес!" До леса по кратчайшему пути священник добежал быстро, но тот оказался не прозрачным, а темным и непролазным. Поплутав немного среди берез и осин, чуть не заблудившись, пришлось ему признать, что эдак запросто можно пропасть и самому, если ринуться в чащу сломя голову. Тогда поп залез на самое высокое дерево, что отыскал поблизости, то есть сосну, перепачкался смолой и окинул взором пространство. Сразу же закружилась голова, и стало очевидно, что дерево это качается от ветра, как былинка в поле. Ни лива, ни следа не видать, только тошнить хочется.

— Проклинаю тебя, лив! — закричал он, задрав голову к небу. — Проклина-юууууу!

Былая еда полетела к земле, но застряла на разлапистых сучьях на радость муравьям, мухам и прочей дряни.

— Уууу, — услышал иконописец, догадавшись, что это человеческий голос. Удивившись, что так скоро за ним снарядили погоню, он припустил еще быстрее.

Поп же вернулся к тому месту, откуда выбежал к лесу и внезапно обнаружил след. Скорее всего, его оставил проклятый лив, когда перепрыгивал плетень. Он прошел, было, мимо, но внезапная мысль обожгла душу, заставив одновременно покрыться холодным потом от ужаса и скривить губы в злорадной и мстительной улыбке.

— Ну что же, лив, — прошептал поп. — Думаешь, не достану тебя? Однако не только молитвам и псалмам обучены. Можем кое-что поинтереснее, можем.

Он аккуратно очистил след от нанесенных ветром былинок, приблудившегося жучка и даже выдул невидимую простым глазом пыль. Потом аккуратно ограничил отпечаток ноги самым углом лезвия топора, как бы изолировав от всей остальной земли, прикрыл его ладонями и, закрыв глаза, зашептал что-то непонятное. Будучи в Ватикане ему как-то довелось присутствовать на разудалой оргии, где Папа, опьянев не только от вина, но и от возможности безнаказанно возносить хвалу Сатане, брызгал слюной и провозглашал себя сыном божьим и братом дьявольским. Они глумились над Константиновой Библией и кривлялись перед алтарем, теряя человеческое лицо, и начинало казаться, что вместе с отблесками пламени рядом дергаются и ломаются в диком танце юркие и опасные существа. Это было прекрасно, это было незабываемо, это было неповторимо, это была тайна каждого посвященного слуги Бога. Это была власть над Миром.

Поп шептал странные слова и чувствовал, как наполняется такой мощью, что хотелось сбросить всю одежду, чтобы дать каждой клетке своего начинающего грузнеть тела возможность исторгнуть из себя Силу.

Однако вместо этого он схватил топор и вонзил его по самую рукоять в странно и неестественно выделяющийся на фоне все прочей земли след лива.

— Проклинаю, проклинаю, проклинаю, — прокричал он диким шепотом.

И отвалился назад, навзничь, словно донельзя обессиленный. Да так оно и было, наверно.

Почти в это же самое время лив мчался, пока еще не совсем отключившись от действительности. Он внутренне усмехался: придется бежать из села Каратаева ("karata" — убегать, по-фински, примечание автора). Он не оглядывался назад, однако был уверен, что пока один.

Но что-то неведомое и злое настигло его, облетело вокруг, обдав ледяным ветром и, вдруг, ударило под левую лопатку. На миг сердце сжалось в захвате стылого ужаса, но вскоре все прошло, будто и не бывало. Лив продолжал бежать, что было сил.

"Презирать счастье легче, когда дело идет о счастье других людей, чем о своем собственном. Обычно заменой счастью служит некоторая форма героизма. Это дает бессознательный выход стремлению к власти и доставляет многочисленные оправдания жестокости (Рассел Бертран "История западной философии", примечание автора)", — чужая мысль порхнула бабочкой, когда он в последний раз вспомнил про молодого бесноватого попа.

Но скоро все мысли растворились, оставив одну: быстрее! Нельзя было отвлекаться ни на что, впереди предстояло сделать еще слишком много дел.

Часть 1. Тридцать три года

1. Илейко

Лето пролетало быстро, впрочем, как и зима. Весна и осень здорово напрягали, поэтому тянулись долго и, порой, заставляли мучиться. Сырость и распутица — не самое приятное воздействие природы на живые организмы. Если от первой делалось холодно телу и неуютно душе, когда промозглость пробирала до костей, то воздействие второй ограничивало свободу, по крайней мере, свободу передвижения.

С самого младенчества Илейко прекратил плакать прилюдно, с того момента, как начал себя осознавать. Не всегда, конечно, это удавалось. Трудно сдерживать слезы, если мама гладит тебя по голове, отвернувшись при этом в сторону. Но ее жалость проявляется в судорожных всхлипах, нет-нет, да и вырывающихся из материнской груди. И тогда приходилось кусать губы, чтоб не разрыдаться. Но слезы текут, и предательский насморк ничем не унять. Мать беззвучно рыдала, и также беззвучно плакал Илейко. Бывало, особенно в раннем детстве.

Только отец никогда не выказывал жалости. Общался, как и с остальными детишками: двумя братьями и четырьмя сёстрами Илейки. И поощрял, и даже наказывал по всей строгости. От этого было легко, потому что хотя бы так он равнялся всем остальным.

Деревня Вайкойла, где стоял дом родителей, тянулась по берегам неширокой реки Седокса. Дворов было немного, поэтому все жители, вроде бы, знали друг друга. Но совсем недалеко от Вайкойлы высилась крепостная стена Олонца, да и разных прочих деревень по берегам рек Олонка и Мегрега было предостаточно. Седокса как раз и впадала в Олонку ниже по течению. А та, в свою очередь, несла свои прозрачные воды в Ладогу.

Семья Илейки была когда-то коренной в этих местах, но однажды наступил некоторый перерыв в этой постоянной оседлости. Жили они в доме прадеда, дед же пребывал в Виелярви (Ведлозере, примечание автора), что располагалось как раз между двумя великими озерами: Онегой и Ладогой. Ушел он в свое время из-под родительской опеки.

Отец, решившись жить самостоятельно, вернулся к родным истокам, отремонтировал дом, женился и зажил, в труде и заботах строя свое семейное счастье. Был он самым младшим в семье деда, своего родителя.

Друзей у Илейки в Вайкойле не было, врагов тоже. Иногда заходили путники, зачастую совсем незнакомые, они приносили новости, изредка даже оставляли бесценную редкость: книги. Еще совсем мальчишкой, Илейко выучился грамоте. Ничто не отвлекало от учебы, поэтому отец диву давался, как легко и быстро сын освоил, практически самостоятельно, способность читать буквы и складывать их в слова.

Книг было мало, одна из них — тощая Библия, в которой пересказывались древние руны "Калевалы", зачастую с искажениями. Так рассказал путник, следующий на поклон к Андрусовскому кресту. Потому он и отдал эту книжицу с непонятными знаками — все равно не было человека, способного прочитать неведомые буквы.

А Илейко мог: собрав вокруг себя младших сестер и братишек, он водил пальцем по неровностям страниц и, вглядываясь в загадочную вязь, выдавал рассказы про мудрого Вяйнемёйнена, бесстыдного, но незлого Каукомиели и храброго Илмарийнена. Дети слушали, открыв рты и замирали, когда чтец с хрустом переворачивал страницы. Этот хруст приводил их в трепет.

А "Калевалу" никто в письменном виде не видел, может быть, руны ее и были нанесены где-то на каменные скрижали, но об этом на берегах Седоксы не слышали. Отец говорил, что все дело в том, что история "Калевалы" до сих пор продолжается, поэтому легче передавать ее из уст в уста, постоянно дополняя.

Илейко никогда не был в Олонце, но знал предание, в котором рассказывалось про двух викингов, оборонявших город от врагов и павших на поле брани. Одним из воинов был выходец из этих мест, поэтому каждый олончанин считал себя потомком героя (об этом и многом другом в моих книгах "Мортен. Охвен. Аунуксесса" и "Охвен. Аунуксиста", примечание автора). Их с почестями похоронили вместе с волшебным мечом Гуннлоги, Пламенем битвы. Говорили, что меч снова явит себя на этот свет, когда наступит страшное время последней битвы между Добром и Злом (об этом в моих трудах "Радуга 1" и "Радуга 2", примечание автора). Конечно, это была примитивная трактовка предстоящего в необозримом будущем Рагнарека, где все силы Бога восстанут против сил Хаоса. Так думал Илейко, про себя пытаясь предположить, на какой стороне окажется больше людей.

Конечно, хороших людей — большинство. Но плохие — всегда на виду. Из рассказов отца, матери, странников получалось, что они зачастую встречаются только с негодяями. Просто, как потом он додумал, хорошие люди — это естественное поведение человека, его и не замечаешь. Зато безобразие надолго откладывается в памяти.

Илейке хватило времени, чтобы понять: самые злые и жестокие люди — это дети. Они не в состоянии применить к себе чужую боль, поэтому ее и не замечают. Летом зачастую приходилось отбиваться от сорванцов, набежавших с соседних деревень по каким-то своим делам. Конечно, во двор-то они не совались, но стоило только ему отправиться на берег реки купаться, как в спину, голову летели комья земли, а иногда и камни. Доставалось порядочно, и нелепое, наверно, было зрелище, когда он, не делая попыток бросаться в ответ, пытался руками отбиваться от летящей в него угрозы. Вид крови его разбитой головы тоже не смущал нападающих, даже, казалось, раззадоривал.

Спасали братья, а особенно — сестры. Они дрались с обидчиками, как чертенята, не страшась бросаться в одиночестве на целые банды мальчишек. Илейко, оказываясь за пределами своего двора, был всегда настороже, как кот в незнакомой местности. Постепенно у него выработалась способность чувствовать опасность, даже не замечая ее. И если случалась какая-то неожиданность, то он, не тратя ни мига на раздумья, сначала пытался уклониться, потом защититься, ну а уж далее — понять, что же, собственно говоря, произошло.

Время трудно остановить кому-нибудь, разве что, Богу. Илейко рос, росли его обидчики. Летом и зимой, когда доводилось, они устраивали на него настоящие засады. И теперь уж поблизости редко оказывались братья и сестры. Илейко это нисколько не смущало — он учился уворачиваться, все реже камни или куски льда оставляли на его теле синяки и ссадины. Он даже приспособился отмахиваться от летящих предметов палкой ли, или просто ладонями. Это дело побуждало мальчишек, среди которых уже было достаточно много подростков, на более радикальные меры. Однажды в него кто-то особенно рьяный бросил топор, метко, но безуспешно. Илейко топор перехватил, но возвращать обратно хозяину отказался.

— Трофей, — объяснил он. — Если не отберете, то и не верну.

Парни отбирать не стали, посчитали, что "трофей" — это чье-то имя, поэтому связываться не решились. Принесли охотничий лук со стрелами на дичь. Если бы по-честному не предупредили загодя, может быть, и попали бы.

Илейко насторожился: отмахиваться от стрел еще не приходилось. Но получилось в лучшем виде. Просто стрелки были не самые меткие в Олонии, сила выстрелов — слабая, да и боезапаса маловато.

— Эй! — крикнул он, когда удалось на лету перехватить стрелу, а последующих не дождался.

— Чего тебе? — сразу же откликнулись парни.

— Приходите еще с луком пострелять.

Ему никто не ответил.

— Я серьезно, — снова обратился Илейко. — Только предупредите — когда, я вам все стрелы верну.

Развлечение, конечно, еще то. В него стреляли охотно, еще более охотно он отбивался. Забава сделалась всенародной. Подросшие парни, уже промышляющие охотой, имеющие способность бить птицу влет, лупили в него со всей дури, даже с нескольких луков одновременно. Илейко отмахивался, как медведь от наседающих пчел. Его никто не хвалил, хвалил себя он сам.

"Я — такой молодец", — пел он вполголоса. Птицы разлетались от греха подальше. "Мне — все наряды к лицу", — шныряющие по своим делам деревенские коты меняли маршруты своих передвижений. "И всех я победю", — ветер уносил последние слова хвалебного гимна далеко в поля, где отрабатывали свой натуральный продукт односельчане и односельчанки, точнее — земляки и землячки. Они замирали на миг, вытирая пот со лбов, прислушиваясь: что это было?

— Какие странные звуки порой раздаются из чрева земли! — говорил один труженик другому.

— Совершенно с вами согласен, коллега, — отвечал другой, и они вновь начинали разбрасывать навоз по полю.

Все бы ничего, угроза от злобных мальчишек — это еще полбеды. Другая половина затаилась вместе с собаками.

Собаки в Вайкойле подобрались одна к одной, будто выпущенные из единственной мастерской, где им заместо мозгов залили ядовитый бульон из общего чана. Основные характеристики этого "черепного субстрата": склочность, раздражительность, склонность к участию в собачьих свадьбах, ненависть ко всему, не дающему еду.

Часть собак, конечно, уныло сидела на цепях около домов своих хозяев. Они тоже любили подрать свою глотку, но в основном проводили время на крышах своих конур и тупо глядели перед собой. Счастья у них было мало: охота и еда. Поэтому они были относительно безобидны.

Прочие твари озабоченно бегали по деревне и за ее пределами, кочуя от одной свадьбы к другой. Собачьей свадьбы, имеется ввиду. Кормили на этих свадьбах плохо, поэтому они время от времени бегали к родным стенам подкрепиться. А по пути нападали на все, что считали для себя безобидным. Так они тренировали свою злость, готовя себя к решающей схватке за благосклонность очередной сучки.

Время от времени хозяева особо загулявших своих четвероногих "друзей", излавливали их вместе с прочими гостями с собачьего мероприятия в рыболовный садок, били дубиной по спинам и относили в лес на корм барсукам. Но на их месте сразу же появлялись милые щеночки с великолепными родословными и обещанной склонностью питаться воздухом, сторожить дом и ходить в лес за дичью и пушным зверьем.

Не успевал закончиться год, а подросшие собачки, презрев все ожидания, тут же занимали вакантные места на разудалых оргиях, хватая друг друга в показательных боях за холки и бегая вприсядку на задних лапах перед сучкой непонятного окраса и вида.

Илейко считал, что для того, чтобы прекратить эту пагубную практику, нужно было всех местных тварей разом уничтожить, как угрозу для собачьего генофонда, ввезти с Олонца настоящих лаек и воспитать их в уважении к людям и нетерпимости к злу. Следовало расширить понятие этого зла: не только коты и незнакомцы, но и люди, замышляющие недоброе. Собаки прекрасно чувствуют не только страх, но и злобу. Такие правильные псы, конечно, были, но стоили каких-то денег, зачастую — даже больших. Проще же было заводить в хозяйстве сторожей на халяву, вытащив последних из-под забора.

Вот и имели, что имели.

На Илейку соседские собаки бросались всегда. Он пытался их подкармливать — без толку. Съедят поднесенный кусок старой куриной ноги из супа, отойдут на положенное расстояние и облают.

— Эх, собака, — сокрушенно кивал головой Илейко.

Та в ответ задирала свои черные губы и обнажала клыки, постоянно облизываясь. Разной тональности рычание только подтверждало желание твари броситься на него и разорвать на великое множество маленьких человечков.

— Что, собака, хвостом вилять уже разучилась? — Илейко не боялся. Ровный голос и спокойная уверенность обычно заставляла пса отступать. Но иногда, особенно в детстве, в самый последний момент злобная тварь резко бросалась, била клыком и убегала к своим корешам хвастаться, как она только что загрызла большое медлительное существо, к тому же пахнущее человеком. А у Илейки оказывалась продранной очередная рубашка, да, вдобавок, опухал кровью синяк от собачьих зубов.

Поэтому позднее при встречах с четвероногими грубиянами он делал упор в общении не на голос и не на удар спасительной дубины, а на свое воображение. Глядя в желтые собачьи глаза, что само по себе являлось вызовом, Илейко представлял, как он ловит пса рукой за хвост, встряхивает его над землей и бьет о ближайшее бревно так, что ядовитый бульон собачьих мозгов разлетается по окрестности на несколько шагов. Представлял это зрелище настолько четко, что у собаки не оставалось никаких сомнений по поводу своей дальнейшей судьбы. Она скулила и убегала, поджав хвост. Это можно было считать победой. Главное — вовремя сосредоточиться, отрешиться от всего и верить, что он сильнее, тем самым внушая противнику, что тот слабее.

А однажды яркой морозной ночью со стороны леса пришли два красных глаза. Илейко любовался звездами, наслаждаясь абсолютной, как это может быть только зимой, тишиной.

— Бусый, — сказал он глазам, те в ответ сразу же исчезли.

Но появились на следующую ночь, и Илейко уже не сказал, а просто подумал, нарекая словом дикую тварь из дикого леса.

Так и происходило их общение: он смотрел на перемигивающиеся звезды, Бусый смотрел на него. Почему он дал такое имя волку — не знал. Просто порыв души. Или из-за того, что вышел серый из кустов. Вот и пришло на ум услышанное где-то имя, перекликающееся с pusika — "куст".

Скоро Бусый вышел под лунный свет так, что Илейко смог его разглядеть. Волк, как волк, не тощий, не огромный. Потом зверь съел оставленную загодя косточку, тем самым узнав запах своего нового друга. В том, что это друг, Илейко не сомневался. Волк, наверно, тоже. Впрочем, иногда волки едят даже друзей, если здорово прижмет, но сейчас, наверно был не тот случай.

Та зима была морозная и какая-то радостная. Никто и ничто не мешали любоваться ночью на звезды. Бусый внимательно слушал, не пытаясь приблизиться более установленного им самим расстояния. Он не перебивал, лишь временами о чем-то своем, волчьем, вздыхая. Даже предложенные в угощенье кости деликатно грыз только тогда, когда Илейко замолкал.

— Почему мне много непонятно в религии? — вопрошал он у Бусого. Тот внимательно смотрел в ответ, будто сам давным-давно все знал, а теперь вот выслушает рассуждения двуногого.

— Попы рассказывают про Иисуса, а попробуй спросить что-нибудь, так мало что дадут по шее, еще объявят отступником. Ну, ты вот послушай, если дева Мария непорочно зачала Христа, или от брусники, или прочим другим негреховным образом, то она просто выносила его, как человеческого младенца. Отец же был Бог. И еще в этом деле участвовал Святой Дух. Так и говорят: Отец, Сын и Святой Дух. Семья. А нельзя ли сказать, что Святой Дух этот женского роду?

Бусый промолчал. Замолчал и Илейко. Волк начал грызть предложенную кость. Когда-то давно Илейку даже не крестили в церкви, поп отказался, не вдаваясь в объяснения. Матушка окрестила сына в миру, но для священнослужителей это было не в счет. "Вот когда придет он в церковь сам, тогда и совершим таинство крещения", — сказал настоятель. Но Илейко так и не дошел.

— Узнал я от старых людей, которые когда-то читали в Sana-script (sana — слово, script — это и есть скрипт, рукопись, по-нашенски, примечание автора), что и называли Святого Духа Софией, или Prunicos. А как же Господа нашего Бога величали? Говорят, Саваоф. Но это, скорее, титул. Северный Бог, возможно. Был же еще и Ялдаваоф, означающий "сын хаоса". И породил он забвение, ненависть, ревность, зависть и смерть, будучи изогнутым, как змей. Почему никто ничего не знает? Почему попы на меня ругаться начинают, едва я пытаюсь что-то спросить?

Волк чуть шевелил ушами, вникая в оттенки человеческого голоса. Казалось, еще чуть-чуть, и он, широко открыв пасть, заговорит вполне членораздельно: "Да ну все это в пень, к монахам. Пес их разберет. Лучше давай вместе на луну повоем. Помогает, говорят".

Но он молчал, лишь только звезды ярче замерцали, раскинувшиеся над всеми людьми и всеми волками. Уж они-то точно знали все ответы, уж они-то могли рассказать о сотворенном существе, которое отличалось неведением и неразумием. Но не каждому человеку дано разбираться в звездном шепоте. А волки стараются хранить чужие тайны. Оно и понятно — у них своих забот невпроворот.

Но все хорошее когда-нибудь подходит к концу, впрочем, как и нехорошее. Пришла слякотная весна, а Бусый куда-то ушел. Илейко обрел новых врагов. Точнее, это были не совсем враги, это были девушки.

По весне у них пробуждался великий интерес к парням. У тех-то, в свою очередь, интерес был всегда, но весной делался еще интереснее. Завязывались новые знакомства, которые иногда могли вполне естественно перерасти по осени в свадебные дела.

Илейко только вздыхал, а однажды его вздох был услышан кем-то еще. Этот кто-то имел аккуратный носик, пухлые красные губки, румяные щечки, черные брови и пушистые ресницы, серые озорные глаза, густые русые волосы и еще много, чего имел. И самое главное достоинство на то время — этот кто-то не был мужчиной. И парнем он не был, и подростком, и даже стариком. Это была невесть откуда взявшаяся девушка неземной красоты.

Илейко так никогда и не узнал, из какой соседней деревни оказалась в их краях такая красавица. Может быть, из самого Олонца. Узнать про нее было не у кого, да и незачем, как впоследствии выяснилось.

Их глаза встретились совершенно случайно, и между ними промелькнула молния. Потом, как положено, раздался гром. Это Илейко упал назад, на настил двора, и остался лежать, потеряв дыхание. Высокое небо улыбалось ему легкими, как пух, белейшими облачками, сердце готово было лететь к ним, барабаня, что есть силы о грудную клетку. Илейко отполз за крыльцо, и там, затаившись, медленно приходил в себя. Слава богу, от соприкосновения их взглядов пожар не случился — было на этом расстоянии чему воспламениться.

Новое, доселе незнакомое чувство принесло огромную радость, пережить которую можно было только в одиночку. Даже несмотря на обычные для этого времени года болезненные ощущения во всем организме, Илейко, уединившись от родных, улыбался. Если на этой земле есть такая необыкновенная девушка, значит и мир прекрасен. И жить можно, и даже нужно.

Однако таков уж порядок вещей в бытии, что радость непостижимым образом превращается в горе, а любовь — в ненависть. Дурацкая черта человеческих организмов, склонность к саморазрушению через душевные страдания.

Эту красавицу он увидел потом еще один раз, последний в своей жизни. На сей раз он не пытался куда-то упасть и уползти, как ящерица.

Седокса уже вскрылась от своих зимних покровов, ледоход прошел. Прошли и сопутствующие этому природному явлению частые похороны. Почему-то вместе с уносящимися льдинами умирали люди, как больные, так и не очень. Не мор, конечно, но смерть косила, словно выполняя какой-то загадочный план.

Илейко на похоронах присутствовал редко, да и с людьми контактировал не очень часто и не совсем охотно. Девушка же, наверно, как раз возвращалась с одной из печальных поминальных трапез. Была она не одна и, вероятно, не в себе. Иначе никак нельзя было объяснить ее поведение, кроме, как расстройством.

Илейко находился у реки, подготавливая себе место для будущих рыбалок. Хоть Седокса была шириной в две поставленных рядом телеги, но глубины хватало, чтобы язи и лещи достигали размеров, удобных для поедания в различных видах: в ухе, жареные, подкопченные, или полусырые, томленные в деревянных колодах со специями и драгоценной немецкой солью. И тут появилась она.

Девушка шла с подругами, необычно молча, никто из них не разговаривал и, тем более, не смеялся. Илейко бы и не заметил их, но рядом с ним они остановились.

Судя по всему, прекрасная незнакомка была уважаема своими подругами. Или из-за положения ее семьи в обществе, либо по своим морально-волевым качествам. Она с интересом разглядывала сидящего на сухой прошлогодней траве Илейку. Того бросило в жар, он хотел отвести глаза, но решил проявить характер и смело, как хотелось надеяться, посмотрел в ответ. И не только посмотрел, но еще и заговорил.

— С гостей идете? — выдал он, запоздало испугавшись своей глупости, сквозившей в каждом произнесенном звуке.

Все девушки, словно по команде, криво усмехнулись, но не удостоили его ответом.

— Так ты здесь живешь? — внезапно спросила красавица, а Илейко, теряя сознание от счастья, что с ним говорит столь прекрасное создание, подумал: "Она не умеет петь". И тут же испугался своей крамольной мысли и поспешно передумал: "Она умеет и петь, и плясать, и на дуде играть, и хвостом вилять, и на задних лапах ходить". В голову лезла всякая чепуха. Но голос у незнакомки был действительно не самым приятным: она говорила отрывисто и как-то в нос. Захотелось даже стукнуть ее по спине, чтоб прокашлялась, как следует.

Одна из подруг склонилась к изящному ушку красавицы, прикрытому платком, и произнесла несколько фраз шепотом, постоянно при этом скашивая глаза на все так же сидящего парня. Она говорила так тихо, что не только Илейко, но и незнакомка вряд ли чего-то расслышала. Так, во всяком случае, ему показалось в первые мгновения. Даже представилось, как та высвобождает из-под платка ухо, заросшее косматой шерстью, и просит повторить.

Однако застывшее лицо девушки не означало, что слух у нее слабый, да и ухо тоже, наверно, было нормальным, человеческим, в меру волосатым. Или вообще безволосым. Лицо ее, вдруг, приняло ужасно злое выражение, она не сводила с Илейко глаз, но теперь жестких и презрительных.

— Ну ты и красавец! — пролаяла она. — Чома (в переводе — "красавец", примечание автора)! Пошли, девочки!

И они пошли прочь, оставив Илейку в недоумении. Что все это значит? Сомнения разрешились быстро. Девушка вновь обернулась и бросила, как плевок в лицо:

— Урод!

Как Илейко оказался во дворе своего дома — он не помнил. Как в руке у него оказалась подкова — тоже. Но вот как разогнул ее из дуги в прямую стальную полосу — это осталось в памяти навсегда. Таким образом, он спрямил все выверты своего восприятия женщин.

"Я для них — недочеловек, я — лишний в любом обществе, ну что за народ!" — сокрушался он, примериваясь к новой подкове. Поудобнее ухватившись за концы, он что есть силы потянул правую руку на себя, одновременно стараясь не сгибать левую в локте. Ярость и обида таяли с каждой пядью выпрямленной стали.

"Бей бабу молотом, будет баба золотом", — вспомнились ему проделки легендарного кузнеца Илмаринена, который своим молотом сделал женщину из золота. Вторая выпрямленная полоса, некогда бывшая изогнутой подковой, опустилась на колоду рядом с первой.

Переводя дыхание, он, любуясь на дело рук своих, с некоторым запозданием подумал, что отец таким вот метаморфозам будет не очень рад. Как теперь быть с этими железяками? К лошади не приделать, возмутятся лошади и потеряют равновесие. Выбросить тоже жалко, все-таки шедевр рукотворный, сколько трудов на создание пошло. Спрятать — так неправильно, опечалится отец пропаже. Про оскорбившую его девушку он уже и думать забыл.

Однако прозвище, походя брошенное красавицей, не улетело в лес, чтобы там быть схвачено благородными мышами и братьями их — кротами, растащено по норам и разорвано на кусочки. Оно осталось витать в воздухе поблизости от берега реки Седокса, и каждая сопливая девчонка с хохотом ловила его, завидев несчастного Илейку.

Отец же обнаружил выпрямленные подковы, озадачился немного, но не опечалился. Наоборот, взяв их однажды на базар в Олонец, показал местному кузнецу. Тот, обладавший железной хваткой, повторить трюк не решился.

Зато решился одетый в железные латы немецкий рыцарь Стефан.

2. Герцог Стефан

Стефан был из династии потомственных герцогов, то есть проблемы с выбором профессии не стояло, одна дорога — тоже в герцога идти, продолжать, так сказать дело отцов и дедов. Поэтому с самого раннего детства он и не заморачивался в поисках своего призвания.

Надо было только дождаться совершеннолетия, иначе говоря, шестнадцати лет, потом преломить колени перед знакомым рыцарем, получить несколько ударов позаимствованным мечом плашмя по спине и вновь подняться на ноги, но уже в другом статусе: "рыцарь Стефан". Что ни говори, есть свои плюсы в упрощенной процедуре для герцогов и графьев.

Но он пошел другим путем, благородным и опасным, решив добыть право именоваться "сир" самостоятельно, да, к тому же, на несколько недель раньше своего совершеннолетия.

Родовое гнездо у них не было захудалым, но все-таки несколько обветшалым. Замок, а точнее усадьба, обнесенная частоколом, в свое время была создана из дерева без всяких предварительных обработок, как то: замачивание в болоте на десяток лет, подстилка из бересты, мох между бревнами и слой голубой глины по углам. Поставивший усадьбу предок был слегка изранен в своем боевом походе, поэтому согласился на постройку временного жилища, которое позднее само по себе сделалось постоянным.

Предки Стефана были готы, но сила обстоятельств погнала их однажды организованно сняться с обжитых мест, помахать рукой уходящему под воду острову Готланд и отправиться на юг. Восстанавливать былое господство в регионе заброшенном и диком. О том, что в незапамятные времена готы не были здесь чужаками, говорили выложенные из камня, дикого или даже обработанного, форты и часовни. Точнее стиль построек, прозванный готическим.

Кто-то дошел до Рима, кто-то остановился у Геркулесовых столбов, а предок Стефана осел на хунгарской земле, помнящей еще Аттилу. Народ вокруг был доброжелательным, но буйным до берсеркерской отваги в бою с врагами. Все, как и положено. Родственные души. Готы принесли обычай назначать короля, который прижился вместе с королем, да так и остался.

Король Андраш (младший) был другом семьи Стефана. Собственно говоря, он и должен был быть тем самым знакомым рыцарем, который бы и добавил еще одного благородного сира в рыцарское братство. Но Стефан решил добыть себе звание, как и положено по романам и преданиям того времени.

Король Артур — вот кто был кумиром молодого хунгара готского происхождения. Подвиги легендарного воина — вот что было объектом подражания. И Стефан присоединился к очередному крестовому походу, оставив родных и близких, имея в заплечном мешке краюху хлеба, голову сыра и флягу вина. Хотелось, конечно, выдвинуться за славой, вооруженным семейным мечом, но рука не поднялась позаимствовать даже на время родовую реликвию.

Вообще с оружием здесь было нехорошо. Даже, можно было сказать, плохо. Слэйвины, образующие окрест свои государства не славились склонностью к созиданию. Поэтому они до сих пор воевали преимущественно копьями и палицами, не утруждая себя производством мечей. Из плохого металла не сделать полуторного "скандала", разве что у скандинавов закупить. Но мечи слэйвинам не продавались, или они отнимали их, или воровали себе. Поэтому такого благородного оружия было раз-два — и обчелся.

Да и сам крестовый поход был не номерной: четвертый, спровоцированный бесчестными венецианскими и генуэзскими барыгами, давно закончился, пятый — еще не начался. Крестовый поход за номером четыре с половиной. Ибо основными участниками его были дети, не старше Стефана, а зачастую даже младше. Все, как один бежали без родительского благословения, чтобы валить басурман силой своего воображения.

Конечно, сам по себе это полукрестовый поход не образовался. Нашлись достаточно взрослые дядьки и тетки, шептавшие детям знатных родителей, да и прочим разным другим подросткам, о славе и доблести. Главное условие — принести с собою что-нибудь ценное, чтобы оплатить морской вояж. А иначе как же добраться до вожделенного страдающего Иерусалима?

Впрочем, если ничего стоящего не было, ничего страшного — нужно крепкое здоровье, можно отработать перед посадкой на суда. А в доказательство святости помыслов — благословение святых отцов.

Не все сбежавшие дети добрались до Италии, некоторых перехватили на полдороге родители, кто-то, за день стосковавшись и оголодав, вернулся сам, кто-то сгинул, выловленный цыганскими каннибалами.

Стефан, пришел в означенное место. Он обладал упорством и выдержкой. А привязанный к походной палке самолично заточенный зуб от вил несколько раз обагрялся кровью лихих людей, вздумавших набросить на голову прикорнувшего в стогу сена юнца грязный мешок.

Лучшего места для ночлега не найти, особенно, если ночь застигает посреди поля, а ближайшее селение находится в радиусе недоступности, по крайней мере до наступления полной темноты. Именно стог сена, заботливо сложенный на краю поля, дает надежду, что можно дождаться рассвета в обществе тихо шуршащих полевых мышей. Многие путники могут превознести неведомых сенокосов, устраивающих свои запасники в самых неожиданных местах.

Стефан без колебаний свернул с дороги, когда понял, что перспектива болтаться в кромешной тьме вполне реальна. Скушав булочку и запив несколькими глотками воды (вино давно кончилось), он пошевелил в сложенном сене своей палкой, никого внутри не обнаруживая, сделал себе нору и моментально заснул, забравшись внутрь.

Потом моментально проснулся, опередив на несколько ударов сердца резкий рывок за ноги наружу. Этого мига хватило, чтобы прижать к груди походную палку и резко ее выбросить вперед, уподобив колющему движению копья. Зуб от вил проткнул воздух, мешковину и голову неизвестного, намеревающегося этой грубой тканью накрыть верхнюю часть туловища подростка.

Человек издал неприятный чавкающий звук черепом, и повалился сверху, придавив всей своей массой и заодно лишив возможности Стефана выдернуть свое оружие. При этом он не вскрикнул, не застонал, просто упал, лишившийся возможности жить дальше. Наверно, инфаркт прошел. И тут же тело неизвестного содрогнулось от удара. Это второй участник ночного мероприятия вслепую нанес удар своей дубиной, намереваясь оглушить укутанную грубой материей добычу.

Этот поступок помог Стефану получить некоторую свободу действий. Он оттолкнул с себя неподвижное тело и, совершив руками дугообразное движение над самой землей, содеял ими резкий рывок. Он вовсе не собирался делать художественную гимнастику, просто таким вот образом в полной темноте можно было быстро обнаружить вражескую ногу. Или хвост. Или еще чего.

От неожиданности человек с дубиной повалился на задницу, при этом издав сдавленный крик ужаса: к такому обращению он был не готов. Зато оказался готов Стефан. Позднее удивляясь сам себе, он наощупь бросился на неприятеля и начал молотить того кулаком. Пару раз попал в землю, но в основном по цели. Неприятный хрустящий звук оборвал вопли раненного зайца, какими услаждал себя и Стефана невидимый незнакомец.

Парень вскочил на ноги и начал свой боевой танец победителя. Он на полусогнутых ногах резко поворачивался из стороны в сторону и выбрасывал вперед сжатые в кулаки руки. Не видно было ни черта, вот он и сражался с очередным воображаемым противником наощупь. К счастью для всех, больше никого не было. Только давящая на сердце темнота.

Как же коварные похитители людей из стогов ориентировались в полном мраке?

А вот так: при внимательном осмотре по сторонам Стефан заприметил еле угадывающееся мерцание. Это оказался не успевший потухнуть трут. Стоило его раздуть, как рядом же обнаружилась лучина с обугленной верхушкой. Чтобы зряче совершить свое злодейство, разбойникам не помешала бы еще одна лишняя рука, так как все четыре рабочие конечности оказались задействованы на общее дело: двумя тянуть жертву за ноги, двумя набрасывать на голову мешок. Было бы что-нибудь, способное держать лучину, было бы совсем хорошо, а для жертвы — плохо. Но никто из двух косматых личностей не позаботился отрастить себе еще одну руку, за что и поплатились.

Никакого страха перед двумя трупами Стефан не ощутил, будто все свое свободное время тем и занимался, что голыми руками убивал людей. Никакого трепета или отвращения не было: в честной борьбе превратил двух живых в неживых. Именно эту цель и преследовал. Поэтому он без излишнего драматизма обследовал карманы и нехитрые пожитки злодеев. Самое неприятное в этом деле было то, что бандиты пахли самым гнусным образом. Этим они отличались еще при жизни. Это и пробудило Стефана за несколько мгновений до нападения. Это и спасло его.

Обнаружилась кое-какая еда: сломанная пополам лепешка средних размеров и кусок козьего сыра. Стало быть, злоумышленники местные, раз не удосужились сделать съестных припасов чуть побольше, хотя бы в размерах дневного рациона. А еще он нашел, помимо коряво сделанных ножей, какую-то кожаную бляху. Вроде метки. И больше ничего.

Отправляться в путь было нецелесообразно, сдавалось ему, что ночь еще не миновала и своей половины. Он подхватил безжизненные тела за ноги и оттащил на сто шагов в сторону леса. А потом, проверив на прочность один из ножей, забросил его так далеко, как только мог. Ценности в оружии не было никакой: лезвие податливо согнулось, не пытаясь вернуться в исходное положение, едва только он надавил своими пальцами. Нету у них нормального кузнеца, да и металла тоже нету. И культуры нет для производства оружия. Вот потому нормальные мечи, не говоря уже о совершенных во всех отношениях Улфберхтах, ценились здесь чуть ли не на вес золота.

Стефан снова залез в свою показавшуюся уютной нору и преспокойно проспал до утра. Временами сквозь сон ему казалась, что где-то далеко кто-то, или что-то сопит, урчит и хрюкает, но вблизи стога было тихо и покойно.

Утром от двух тел не осталось и следа, только разрыхленная земля вокруг, да многочисленные следы маленьких острых копыт. Вот, стало быть, кто хрюкал и сопел — кабаны. Съели потерпевших, и даже не поморщились. Просто свиньи какие-то.

Стефан по непонятному наитию поворошил сено в стогу и обнаружил, что не он первый здесь ночевал: были целые пучки сухой травы, скрепленной между собой давно засохшей кровью. Вполне вероятно, что разбойники не просто так гуляли по ночам, дышали свежим воздухом.

Конечно, надо было торопиться в путь, туда, где, по словам знающих людей, собирались все стоящие подростки. Их ждали суда для переправы в Египет, а также оружие и провиант. Все, что нужно, чтобы совершить подвиг.

Тем не менее, проходя через селение, он показал важному лавочнику знак, доставшийся ему от корма для кабанов, то есть, двух разбойников. Вся важность с торговца слетела в один миг, он указал на добротный каменный дом на самом высоком холме поблизости. Идти было по пути, хотя, в принципе, не очень. Пришлось обходить усадьбу с тыла, делая изрядный крюк.

Стефан совсем не желал входить в дом с парадного входа. Он был еще слишком юн, чтобы на него кто-то обратил внимание. Разве что какие-нибудь слуги, конюхи, псари, или люди, аналогичные ночным визитерам. Что они смогут предложить? В лучшем случае — качественные побои. В худшем — пожизненное ограничение в правах и свободе.

Он перелез через ограду, никем не замеченный. А дальше путь был только один — на самое большое дерево в непосредственной близости от крыши. Там можно было сплести себе из веток гнездо и позднее научиться летать за кормом. Но эта перспектива Стефаном даже не рассматривалась: он перелез на крышу, стараясь по возможности не производить шум и пыль. Дранка не самая свежая, да, к тому же, дождей уже не было достаточно давно. Поэтому пыль появилась — она первым делом залезла в нос, а потом на одежду. Негодуя на свою несдержанность, он несколько раз чихнул, обреченно представляя, что сейчас будет обнаружен, схвачен и неминуемо расчленен. Ну, а потом отпущен на все четыре стороны.

Однако по счастливому стечению обстоятельств никто на него внимания не обратил. Разве что поджарый кот, выглянувший из-за каминной трубы. Он подозрительно оглядел человека, попробовал издалека принюхаться, но запах пыли глушил все ароматы. Кот благоразумно решил, что все это неспроста и надо бы держаться от этого существа подальше. Животное спустилось на примыкающий к крыше вальмовый скат и ушло в приоткрытое слуховое окошко.

Таким же маршрутом двинулся и Стефан. Он, правда, потратил на весь путь больше времени, но кот его внутри дожидаться вовсе не собирался: каждый гуляет сам по себе. Парень успел с крыши оглядеться, обнаружив в подвале характерное для казенных мест окошко. Оно было солидно и со вкусом зарешечено. Таким вкусом обладают только строители тюрем. Да, вдобавок, в луче света на полу, очерченном границами окна, стояла маленькая плошка, в которой, должно быть, приносится еда для содержанцев.

Стефан проник внутрь и никого, даже кота, не обнаружил. Все было тихо и покойно. Но это не меняло сути дела: поймают — добра ждать не стоит.

А чего ждать-то?

Стефан не мог бы объяснить, что ему было нужно от этого визита. Тайна манила, загадочность притягивала. Рисунок на кожаной бляхе представлял собою римскую цифру 5, пересекающую овал, то ли бублик, то ли раскрытый в крике рот. Раньше подобного он не видал.

Вниз, в дом вела обычная дверь, не люк в полу. Однако дальше следовала лестница, не издававшая ни одного скрипа при движении по ней. Потом он услышал плач.

Плакал, просто рыдал какой-то неведомый мальчишка, проталкивая сквозь всхлипы слова по-немецки: простите, отпустите, никогда не буду. Стефан, ориентируясь на звук, добрался до входа в залу, но сам выходить не стал.

Чумазый парнишка содрогался в горьком плаче посредине комнаты. Он бы упал на пол, нисколько не заботясь о своем добротном и, наверно, дорогом платье, если бы за шиворот его не держала рука, принадлежащая одетому в мясницкий фартук человеку с постным лицом. Тот явно скучал. Одежда на мальчишке носила следы дорожной пыли, грязных полов и даже соломы.

"Не иначе, в Египет собирался", — подумалось Стефану. — "Как и я".

Додумать он не успел, мясник, повинуясь едва слышной команде, развернулся к выходу и поволок беднягу прочь. Рыдания того сделались еще горше.

Эти двое прошли мимо ступившего в тень Стефана, держа путь дальше вниз. Подождав, пока они не скроются за изгибом лестницы, он открыто вышел в залу.

— Привет! — сказал он человеку, сидевшему с бокалом вина в огромном кресле.

Тот удивился, даже поперхнулся своим напитком — новый посетитель оказался несколько неожиданным. Однако он справился с собой, отряхнул ворот камзола от капель пролитой жидкости рубинового цвета и жестом указал на стол, где помимо кувшина на подносе расположились фрукты и сыр. Выглядел хозяин этой комнаты, да, вероятно, всего особняка, не самым располагающим образом: маленькие глаза на начинающем заплывать жиром смуглом лице с тонким злобным ртом. Почему-то присутствовала некая схожесть с безрогим бараном.

Не поднимаясь с места, он проговорил что-то на романском диалекте, не совсем, а, точнее — совсем непонятном языке для хунгарского молодца.

— Я тут проездом, — сказал Стефан, отмечая, что его речь тоже непонятна для собеседника. — В Египет муслимов громить. Крестовый поход. А потом Гроб Господний освобождать.

Слово "Египет" было знакомо хозяину, мелькнувшее в глазах понимание сменилось подобием улыбки на неприятном лице. Он кивнул и опять повторил свой жест: кушай, пока можно.

Существовало два способа взяться за угощение: первый — оставаясь лицом к "барану", второй, соответственно — задом. Стефан выбрал второй.

Хозяин отреагировал должным образом. Если бы ему было по барабану появление мальчишки, он бы так и остался сидеть в своем кресле. В крайнем случае, кликнул бы слугу, но еще звенел, мешая иным звукам, под сводами плач предыдущего посетителя, так что последний был, видимо, несколько занят.

Едва ощутив за спиной чужое дыхание, настолько близкое, что воздух тронул волосы на макушке, Стефан резко ткнул назад правой рукой, одновременно задирая локоть левой. Удавка еще опускалась ему на горло, а он уже ощутил, что удар сокрытым под левой мышкой жалом от вил пришелся в цель. Трепет пронзенного тела передался верной дорожной палке. Но успех надо было развивать, иначе ошеломительный укол мог утратить свой эффект неожиданности. Поэтому Стефан, не разворачиваясь, побежал назад. Вместе с ним, приколотый, побежал и хозяин, чтобы не терять равновесия. Они так вместе добежали до ближайшей стены и там замерли.

Стефан — чтобы развернуться, "баран" — чтобы уронить из разведенных рук шнурок удавки и ощутить себя приколотым к доскам, как бабочка. До него, наконец, дошло понимание того, что он ранен проклятым мальчишкой, причем пронзен насквозь, и это крайне неприятный факт.

Он попробовал закричать, но это почему-то не получилось. То ли в горле пересохло, то ли какой-то посторонний предмет мешал. Все тело его наполнилось нестерпимой болью, словно взорвавшейся изнутри, он задрожал всем корпусом, и свет померк, пришла тьма. Хозяин умер.

Стефан убрал ладонь ото рта покойника, кожаный знак же остался внутри на задавленном в самое горло языке. Теперь ему стал понятен смысл символа: рот остался ртом, а римская 5 преобразилась в острие копья. Иначе говоря: не распахивай пасть, а то проткнут.

В это же самое время, наконец, прекратился далекий плач. Вероятно, несчастного снова бросили в темницу. Стефан подумал, что надо бы уходить, и лучше бы сделать это опять через крышу.

Откуда ни попадя возник давешний кот. Он медленно пересек зал, потерся о ноги пришпиленного к стене тела и, вдруг, испуганно отпрыгнул в сторону. Покойный хозяин обвалился вдоль стены. Жало от вил не выдержало и обломилось в том месте, по которое было загнано в доски перекрытия. Все-таки вилы не приспособлены для войны и убийств. У них другая миссия, благородная — навоз таскать, или сено, положим.

Стефан остался безоружным. Но это дело оказалось вполне поправимым, потому что у камина обнаружился старый топор викингов. Это было самое распространённое оружие простых воинов, не имеющих в достатке средств, чтобы приобрести настоящий меч. Клинки, изготовленные по своим технологиям слэйвинами, даже не рассматривались, как оружие. Пару ударов по подставленному железу — и все, кранты, можно выбрасывать. Или в переплавку. Топор же был вполне в приличном состоянии, отполированное ладонями древко не потрескалось и не рассохлось. Судя по всему им нечасто пользовались, но содержали в исправном состоянии.

Он уже собирался, было, уходить, к тому же обеспокоенный кот уже удрал, но взгляд его натолкнулся на книгу на каминной полке. Не просто книгу, а готическую. Не просто готическую, а про конунга Артура.

Стефан так взволновался, словно это и было целью его прихода в этот негостеприимный дом, где имеется все удобства, даже тюрьма. Топор и книга — это настоящее богатство. То, что он совсем недавно проткнул до смерти хозяина, как-то не вызывало никаких эмоций. Крови от смертельного удара выступило совсем немного, поэтому гибель незнакомого человека никак не пугала. Может, оживет еще?

Перелезая с крыши на дерево, Стефан понял, что немного ошибся о причине прекратившегося плача. Мальчишку загнали не в тюрьму, а в образовавшуюся во дворе закрытую повозку, какую обычно используют, чтобы перевозить скот, или преступников. Что же такого совершил этот несчастный, раз его таким вот образом, по-взрослому, этапируют? Может хозяина убил? Ах, да, смерть свою владелец усадьбы принял от рук другого парня. А нечего было с удавкой подкрадываться!

Стефан двинулся прочь, крадучись, как убийца и вор, временами перебегая через пустыри и обходя верхушки холмов. Очень хотелось ознакомиться с загадочной книгой, но все было не совсем удобно: то надо бежать, то на дорогу вышел. Тут же его и догнала повозка с усадьбы. Возница, а потом тот, что сидел сзади, хмуро посмотрели на путника, но ничего не сказали, поравнялись и медленно проехали мимо. Лошадь шла пешком, использую отведенную ей природой лошадиную силу не на всю мощь.

Погонщик и охранник выглядели отвратительно. Хоть Стефан и не успел, как следует, рассмотреть напавших на него ночных разбойников, но предположил, что они очень похожи. Когда сидевший сзади снова посмотрел на него, то молодой хунгар бросил свой трофейный топор, причем не на дорогу.

Охранник принял бросок, как подобает, на грудь, где топор и застрял. С удивленным выражением лица он кувыркнулся со своего седалища и распростерся в пыли, окрашивая все под собой в бурый цвет обильно истекающей крови.

Стефан напал на очередного незнакомого человека не потому, что в нем, вдруг, с ночи проснулась жажда убийства, или просто из злостных хулиганских побуждений. Просто он увидел в проезжающей мимо повозке не одного, а сразу несколько подростков. Да, вдобавок, покойный, видимо, что-то сообразив, собирался заставить и Стефана лезть туда. Но не успел оформить в действие это свое желание. Только подумал — а тут уже и топор прилетел. Не до дум стало.

Тем временем, освободившись от некоторого веса, повозка дернулась. Возница, не поворачивая головы, поинтересовался у своего коллеги: что произошло? Но тот по понятным причинам был слишком занят, чтобы как-то реагировать на слова. Тогда кучер повернулся, но товарища своего на месте не увидел, и только извернувшись так, что у него, казалось, сейчас открутится голова и укатится в придорожную канаву, заметил безжизненное тело на дороге.

Он взревел, как рассерженный медведь, бросил поводья и, выхватывая на ходу длинный нож, который здесь принято называть мечом, устремился к Стефану. Хунгар, конечно, предвидел такое развитие событий, но никак не мог предсказать, что топор так глубоко увязнет в теле. Удалось его высвободить только в тот момент, когда возница по всем правилам фехтования нанес всесокрушающий удар сверху вниз.

Пришлось, рискуя показаться нелепым, спешно отпрыгивать в сторону. Вместе с ним отпрыгнуло древко топора, а труп, не желая освобождать сам топор, перевернулся на бок. Туда и всадил свой клинок могучим ударом кучер, там он и застрял. Зато освободилось оружие Стефана.

Он этим воспользовался: зачем-то ударил по лезвию меча у его основания и легко перерубил, как жердь. Возница выпрямился, недовольно вглядываясь в зажатую в кулаках рукоять, глаза его скосились к переносице, да так и остались. Это хунгар, используя инерцию первого удара для замаха, хлопнул противника обухом по лбу.

Лошадь, предоставленная сама себе, остановилась и принялась фыркать и смотреть по сторонам. Наверно, ей не очень нравилось здесь находиться. Но, имея за плечами такой груз, не больно-то убежишь в вольные табуны на заливные луга под охрану диких санитаров-волков. Ее былые хозяева расположились друг на друге бесформенной грудой и полностью утратили способность управлять своей кибиткой.

Стефан без лишних слов сбил замок с дверцы и распахнул ее настежь. Из проема показалась сначала одна голова, осмотрелась, никого не увидела, и сразу голов стало больше. Юного хунгара в расчет никто не брал — он возрастом не особо отличался от тех, кто спустя миг выбрался на волю.

В основном это были подданные императора Священной римской империи Фридриха Второго Гогенштауфена, внука большого оригинала Барбароссы, но нашелся один человек, признававший своим главарем герцога Леопольда Шестого. С этим австрийцем удалось найти общий язык.

Мальчишки все дрожали и друг за другом пытались плакать. Но торчать здесь на тракте, дожидаясь какой-нибудь транспорт, было бессмысленно. Если их поочередно и попарно выловили в проклятом стогу и, прикрываясь именем Папы, без каких бы то ни было терзаний совести продали муслимам, то никакой гарантии не существовало, что встречные поступят как-то иначе.

Дальнейший поход к Святой земле решил продолжить только один человек — Стефан. Да и то, потому что обнаружил у себя в кармане целый кошель, волшебным образом полный золотых дукатов. Он и не заметил, как и откуда их добыл. Не иначе, из усадьбы. Руки взяли, а мозгу не сообщили.

Мальчишки забрались в повозку, развернули лошадь в обратную сторону и ускакали по направлению к своим домам. Лошадь не любила скакать, но, видимо, и ей передалось то ощущения беспокойства, что вызывали два неподвижных тела на обочине. А Стефан отправился дальше.

Вообще-то, его планы претерпели изменения. Теперь он не собирался идти мимо Венеции, где непременно располагались единоверцы, промышляющие торговлей людьми муслимам. Обладая некоторым богатством, он решил потратить часть в ближайшем населенном пункте, а именно, в Триесте. Здесь, в портовом городке обязательно можно было нанять какую-нибудь посудину, способную доставить его не в Египет, а прямо в Святую Землю.

Так и вышло. Везде его пытались ограбить и обмануть, но везде он демонстрировал поистине недетскую силу и выдержку. Сам Стефан и не подозревал, что обладает такими божьими дарами. Благополучно проплыв вдоль всего греческого побережья, миновав открытую воду, суденышко доехало до самого Ашдода. Что везли моряки — то ли запрещенное муслимами вино, то ли оливковое масло — он не интересовался. Вообще он ничем не интересовался. Только морем.

Стефан первый раз видел столько много воды, она ему понравилась цветом. Но пугала мощью. Стоя на палубе и вглядываясь в глубину, он не раз видел вялых или, наоборот, стремительных рыб. Их бывало много, и они откровенно плевали на жизнь наверху. Никто из них не пытался посмотреть и полюбопытствовать.

Иногда какая-нибудь агрессивная тварь хватала за бок другую и начинала мотать головой из стороны в сторону. Стефану эта картина напомнила драку двух собак, когда одна из них цепляла за загривок другую, более задумчивую, и принималась трепать ее по сторонам. Какие тогда должны были быть хозяева у этих подводных псов? Встречаться с ними совсем не хотелось.

Стефан дошел до стен Иерусалима, беспрепятственно прикоснулся к пустому Гробу Господню, погладил ладонью торчащий из земли медный Пуп Земли, даже проделал весь путь на Голгофу, каким прошел Иешуа Га-Ноцри с крестом на плечах. Причем, этих путей, на удивление, оказалось два. По одному он двигался направо, по другому — налево. У каждого маршрута были свои сторонники. Но ведь была еще и дорога прямо.

На обратном пути в Европу он поделился своими сомнениями с паломником, возвращавшимся домой, в далекую Гардарику. У того был странный говор, но отдаленно напоминающий хунгарский. Понять было можно, если поднапрягшись.

— Понимаешь, — сказал тот. — Для Истины всегда одна дорога, потому что она единственна и не нуждается в доказательствах и оговорках. Но зачастую люди пытаются создать еще две, или три, или несколько. Так не бывает на самом деле, и все они — ложь. Но именно в этой лжи кроются возможности обогатиться, подчинить себе других. Путая окружающих, создавая свои доказательства, всегда можно извлечь из этого прибыль. Только ради прибыли образовалось несколько путей Христа. Направо, или налево. На самом-то деле он всегда шел прямо. Только, поди, попробуй обнаружить этот путь. Папа лжет, лгут святые отцы в Константинополе, лгут муслимские толкователи — и все довольны. Государства поддерживают их всех. Одних больше, одних меньше. Якобы для блага. Но благо это — всего лишь ненужное никому богатство.

— Почему ненужное? — удивился Стефан.

— Голый в этот мир ты приходишь, голый и уходишь. Все нажитое оставляешь здесь. Душа берет с собою только совесть. А бывает ли совесть чиста ото Лжи, попирающей Истину?

Наконец, у Стефана появилась возможность спокойно ознакомиться с книгой о рыцаре Артуре. Вообще-то и раньше он нет-нет, да и листал старые страницы, но толку было мало: ожидая каждый миг какого-то подвоха со стороны окружающих, не больно-то что и откладывалось в голове. Готская рунопись требует внимания и сосредоточенности. А паломник, хотя и не владел способностью читать замечательную книгу, но мог здорово анализировать выявляющиеся намеки и недомолвки. К тому же до самой Хунгарии им было по пути.

3. Стефан в Олонецком крае

День был не торговый, но все равно под крепостными стенами Олонца собралось достаточно много всякого народу. Никто просто так не болтался, у всех были какие-то свои неотложные дела. Около стоявшей наособицу кузницы отец Илейки невольно устроил маленькое представление. Несколько человек: поочередно оба подмастерья, кузнец, потом и сам хозяин разогнутых подков — старались выгнуть прямые полосы, бывшие некогда формою под лошадиные копыта.

Мастеровые люди очень рассердились — их-то сила была общепринятым эталоном человеческой мощи.

— Олле-лукойе, — кипятился кузнец. — Да никто не сможет такое учинить, если уж и мне не удалось.

— Это точно, — посмеивался отец. — Никто. Только парень-малолетка.

— Ты кого слабаком называешь? — насупились оба подмастерья, мышцы у каждого превратились в бугры, готовые разорвать рубаху по всем швам.

— Себя, себя, — примирительно махал руками отец. Он, в который уже раз, сам попытался загнуть непокорные железяки. Перехватывался и так и эдак, пыхтел и напрасно тужился. Лоб покрывала испарина, но дело не делалось. А ведь всегда легче сгибать по старому следу, если до тебя это уже кто-то проделал.

В очередной раз бросив непокорные стальные полосы под ноги, утирал пот рукавом.

— Так что делать-то будем? — спросил кузнец.

— Как чего? — удивился отец. — Снова подковы. Отпусти в горниле, да выгни обратно. У меня лошадь одна, она, так подозреваю, на таких коньках ходить не сможет.

— Погоди, — вдруг раздался голос подходившего к ним человека. Вообще-то это был не просто человек, это был настоящий рыцарь, да, к тому же обладающий отменным слухом. — Дай-ка я попробую.

Говорил он с акцентом, но вполне понятно. Кузнец, повидавший на своем веку множество самого разнообразного народа, безошибочно определил в нем хунгара: языки схожи, но исковерканы по отношению друг к другу практически до неузнаваемости. Этот хунгар старался говорить по-ливонски.

Отец протянул ему одну из поднятых с земли полос.

— Э, — вдруг подал голос один из подмастерьев. — Так неинтересно. Давай биться об заклад.

Ему, вообще-то, никто слова не давал, поэтому, если бы рыцарь зарядил парню с ноги в голову, или кулаком в живот, никто бы не удивился и не возмутился.

— Давай, — внезапно согласился хунгар, усмехнулся и отцепил с пояса маленький острый нож, какой в быту незаменим. Он его протянул ручкой вперед ушлому подмастерье.

Кузнец показал ученику кулак, вздохнул и, сходив в кузню, тоже вытащил маленький клинок. Это был белый метательный нож, "финка".

— За рыцаря, — сказал он по политическим, так сказать, соображениям. Богатому клиенту надо угодить, глядишь — и выгодный заказ перепадет. — От всей нашей организации.

У отца Илейки ничего простого с собой не было, поэтому он со вздохом передал ухмыляющемуся парню свой длинный боевой нож-скрамасакс, с которым старался не расставаться за пределами Вайкойлы.

— И я тоже за него, — кивнул он на хунгара.

— Э, так дело не пойдет! — возмутился подмастерье. — Если мы все за благородного господина, то кому же все это богатство достанется?

Все четверо посмотрели на него, потом взгляд переместился на Илейкиного отца.

— Уж никак не тебе, потомок лисы и куропатки! — сказал он и обреченно махнул рукой. — Ладно, я против всей вашей кодлы.

Подмастерье еще что-то радостно говорил, но на него уже никто не обращал внимание.

Рыцарь несколько раз подбросил железяку в руке так, что она совершила в воздухе полный оборот, словно примериваясь к ее весу. Потом развел локти в стороны, ухватившись за концы полосы, причем уперев один локоть в слегка согнутое колено. Кузнец подмигнул отцу, тот же никак не отреагировал, только в душе дал обещание отловить поганого подмастерье, и вытряхнуть из него всю его гнилую сущность.

Хунгар резко напрягся, вздрогнув от этого всем телом и шумно выдохнул, казалось, весь воздух из легких. Все наблюдатели одновременно прищурили глаза, словно сопереживая. Да так оно и было — каждый напружился, склонил голову и сжал руки в кулаки.

Еще немного, и дорогое платье иноземца лопнуло бы от сделавшихся камнями мышц, которым тесно в одежде. Отец Илейки даже губу прикусил.

Это длилось всего несколько ударов сердца, рыцарь начал, согнувшись в три погибели, как бы проворачиваться вокруг своей оси, все время неслышно вздыхая и резко выдыхая. Никто не мог видеть, что у него получается.

А не получилось ничего. Не согнулась подлая железка. Только согрелась в руках.

— Да не может такого быть! — одновременно выдали пять глоток.

Мимо пролетела ворона средних размеров, уже не птенец, но еще не взрослая.

— Может! — каркнула она и скрылась в кустах от греха подальше.

— Может! — повторил отец Илейки.

— Может! — обрадованно закричал подмастерье.

— Может, — вздохнул рыцарь.

— Не может быть, — почесал в затылке кузнец.

Скрамасакс вернулся к хозяину, к нему приплюсовались финка и маленький нож.

Кузнец, сокрушаясь о потере, хотел, было, сразу же бросить упрямые железки в горнило, но его остановил хунгар.

— Погоди! — он взял полосы себе. — А покажи-ка ты мне этого богатыря, что учудил такое с подковами.

— Пошли, — пожал плечами отец Илейки.

Рыцарь был без коня, тот отдыхал от дальней дороги где-то в крепости, поэтому они отправились в Вайкойлу на случайной повозке. Мужики ехали в Андрусово, вот и прихватили двух попутчиков.

Стефан представился, как мог, то есть в двух вариантах. "Герцог Стефан" — это по-обычному, и "Дюк Степанович" — так его окрестили слэйвины. Слэйвинов, без рода и племени было везде предостаточно. С ними считались все, кроме немцев. Немцы наделили себя избранностью и больше никого в этот круг не допускали.

Исчезали древляне, горяне, вятичи, кривичи и прочие народы. Зато на их месте, подминая их же самих, появлялись слэйвины. Словно по заказу у них объявилась своя религия, свои обычаи и своя история. У них появились свои князья, отрекшиеся от Веры, самоназванные великими. Их поочередно объявляли святыми. "Сколько икону не целуй, а если живешь не по Божьим заповедям — не быть праведником, — говорили раньше, но теперь все это стало неактуальным. Не нужно ныне творить чудеса, исцелять и проповедовать, давать пример в совестливости. Стало проще: собрал кодлу, вооружил ее — и на соседей войной. Больше народу зарезал — больше чести добыл. Деньги в церковь сдал, сколько договорились, объявился помазанником божьим. Подчинил себе территорию, сделался князем. Запретил величаться какими-нибудь "радимичами", обозвал всех "слэйвинами" — и порядок. А сам — князь. Пришли другие слэйвины, побились-побились и разошлись. Междоусобица, не племенная вражда.

Раньше жили-не тужили, соседствовали, уважали другой род, воевали по необходимости, но лицо не теряли. Вырезали, положим, деревню меря. Оставшиеся меря собрались и дали в рог захватчикам. Кто кого в итоге заборол — не разобрать. Надо договариваться. Оплакали павших героев — и дальше зажили.

Теперь не так, побили слэйвины других слэйвинов, да и пес-то с ними. Зато укрупнились. Государственность. Князя, в конце концов, уморили, свои же уморили, и в список Святых сразу же внесли. За то, что новую историю начал, единую. Душегуб проклятый.

Вот поэтому немцы и важничали, чистоту крови блюдя. Общались со слэйвинами, поглядывая поверх своих кошельков.

Стефан за долгое путешествие попривык к нравам слэйвинов, не обращал внимания на дурные порядки, даже смирился с новой трактовкой своего титула, где "герцог" стало означать имя, а собственно имя — принятое здесь отчество.

По возвращению из предательского "детского" крестового похода он долго вымаливал прощение у родителей, но его подвиги в освобождении других детей нашли подтверждения. За это был прощен и даже посвящен, не дожидаясь шестнадцатилетия, в рыцари. Король Андраш второй трижды хлопнул мечом по спине молодца и провозгласил его "сиром". Все были довольны. Особенно прекрасные дамы и их благородные родители.

Однако слава и признание дело проходящее. Пошел слух о грядущем настоящем Крестовом походе. Руководство и организацию брали на себя все тот же Андраш и австрийский герцог Лепопольд. Стефану пришло персональное приглашение через пьяного от счастья и попутных трактиров гонца.

Но он, к удивлению всех и вся, вежливо, но твердо отказался. Конечно, сразу был огульно обвинен в трусости, но так, за спиной. В открытую произнести оскорбление рыцарю побоялись: силы у него изрядно добавилось, да и решимости тоже. Слава кончилась.

Благородные родители прекрасных дам от него отвернулись, скоро последовали их примеру и сами дамы. Но Стефан не особо печалился. Ему было не до того.

Король Артур пленил его воображение. Освободить Гроб Господень от иноверцев, живущих в соседствующих кварталах, дело, конечно полезное. Но особой угрозы, святотатства и каких-нибудь кощунственных действий со стороны муслимов он в свое время не заметил. Может быть, конечно, плохо смотрел. Память об Иисусе и для них была святыней, хотя и называли они его уменьшительно-ласкательно "Иса".

Но история и загадка конунга по имени Артур, воспетого в легендах, была романтичнее, а, стало быть — и гораздо интереснее.

К слову сказать, этот Крестовый поход закончился неудачей. Будучи в Египте и получив выгодное предложение о мире, крестоносцы зазнались и возжелали крови и жертв. Им не нужен был открытый Иерусалим. Жертв потом было предостаточно: Нил вышел из берегов и затопил их лагерь, тем самым прекратив всю полемику о ведении боевых действий. Много рыцарей уплыло в Средиземное море, чтобы стать там кормом для местных рыб. Остальных, мокрых и несчастных перебили местные египетские жители, чье призвание было, есть и, наверно, будет в истязании слабых и больных.

В следующий, шестой по счету, Крестовый поход Стефана даже не пригласили. Внук Барбароссы, достаточно критически настроенный против религии, объявил, что Христос, Моисей и Магомет — три величайших обманщика. Муслимы вздохнули и открыли ворота Иерусалима, потому что столь смелое заявление было сделано как раз под его стенами.

Но Стефан об этом уже не узнал. Он был далеко от дома.

Его влекло в дорогу желание увидеть места, где вершил свои благие дела конунг Артур. Возвращаясь из Иерусалима много лет назад, он много полезного почерпнул не только от прочтения книги, но и от бесед с паломником. Тогда, слушая его спокойные речи, он не пытался особо в них вникать, только впитывал, как губка, информацию. Уже позднее до него начал доходить смысл.

Жил Артур, совершал свои подвиги, в перерывах между ними женился на Гиневре, во время одной баталии все же был ранен и даже, если верить настоятелям аббатства в Гластонбери на Британских островах, скончался. Легенды, конечно, говорили другое, но поп Анри де Сюлли вплотную занялся изысканиями и, конечно же, обнаружил на глубине 16 футов гроб с телом гиганта. Как раз поблизости от аббатства. Место сделалось святым, паломники приходили и уходили, а деньги оставались. Внутри гроба, присмотревшись, обнаружили останки второго тела. Они стали принадлежать женщине, и имя ее вполне логично соотнеслось с Гиневрой. "Жили они счастливо и умерли в один день".

— А меч? — спросил Стефан. — Меча не было?

Анри скосил и без того косые глаза к переносице, погладил висевшее на груди массивное золотое распятие и глубокомысленно произнес:

— Разве королям нужны мечи в руках, чтоб повелевать? Достаточно, чтобы мечи были наготове у верных рыцарей.

Хунгар, конечно, преклонил колени перед могилой великана и его жены, даже внес положенную сумму пожертвований, но никак не мог настроить себя на лирический лад. Не хотелось торжественных речей и возвышенных клятв, хотелось пойти в деревню, выпить в трактире пива и пообниматься с девками. Что он и сделал.

На островах всегда жили очень буйные люди, поэтому можно было отдать дань памяти королю Артуру хорошей дракой. За этим дело, конечно, не стало. Простолюдины в господских развлечениях не участвовали, разве что выносили из-под рьяно обдирающих свои кулаки участников самых уставших, чтоб их ненароком не затоптали. А могли бы, как, положим, в местах, соседствующих с Венецией или Генуей, пырнуть в спину шилом, или бросить в голову камень. С целью помочь какому-нибудь своему гвельфу или гибеллину.

— Что? — сказал один рыжий детина, отложив свой пивной маг. К иноземцам он не питал, судя по всему, ни уважения, ни доверия. — На Артура пришел полюбоваться?

— Сам дурак, — ответил Стефан.

— Да где ж ты тут в болотах остров Яблок видел? — снова прорычал рыжий, пропуская чужие слова мимо ушей, поднялся со своего места и попытался дотянуться до хунгара не принадлежавшей ему пивной кружкой, достаточно пустой, так что не жалко.

Стефан склонил голову к плечу, проводил взглядом полет глиняной посудины и вышел из-за стола. При этом ему удалось наступить на хвост почивающего пса неизвестной породы бассет-хаунд. Собака коротко взвыла, как иерихонская труба, и умчалась на улицу.

— Ага! — прокричал детина и побежал вслед за собакой.

Хунгар пожал плечами, но обратно не сел. Что-то подсказывало ему, что по закону чести и ему надо выйти.

Едва появившись из двери, он сразу же был сметен рычащим, как лев, рыжим. Они повалялись немного в грязи, но, нечаянно расцепившись, вскочили на ноги и принялись осыпать друг друга ударами, одновременно при этом пытаясь уклониться. К удивлению Стефана к ним присоединились еще несколько ражих парней, тоже из дворян. Причем, кто-то из них занял сторону рыжего буяна, а кто-то — хунгара.

Драка получилась интересной, синяки и ссадины не смущали ни тех, ни других. Но прошло время, и как-то сам собой весь конфликт исчерпался. Зачинщик лежал у стенки, кем-то заботливо вынесенный из поля боя, и загадочно улыбался.

Появилось пиво, все с наслаждением выпили, даже лежащий.

— Иди ко мне пажем, — сказал он Стефану.

Тот отрицательно замотал головой.

— Ну, тогда я к тебе пойду пажем, — снова проговорил рыжий.

Стефан вдвое энергичнее задергал шеей.

Все время, пока они тут рубились, какая-то смутная мысль крутилась в голове, но как-то ускользала. Вообще-то и хунгар, и местные парни говорили каждый на своем языке, но загадочным образом понимали речи друг друга. Догадывались, или сопутствующий разговору язык жестов был красноречивее слов.

Они разошлись по своим делам, довольные времяпровождением, и уже перед погрузкой на судно Стефан ухватил, наконец-то мысль за кончик.

Авалон, он же остров Яблок — это место, куда фея Моргана унесла раненного конунга, не позабыв и верный меч Excalibur, находился где-то за морем. Авалон — не просто остров, это целая страна со своим гербом. Где-то там располагались чертоги самого Аполлона. И на гербе его были яблоки. Причем обязательно больше двух.

Давешний паломник объяснял совсем юному Стефану, что вообще мало есть городов с гербами, а тем более с яблоками. Конечно, позднее найдутся умельцы, которые запечатлеют на своих штандартах громкие победы над супостатами, целые горы яблок, показывая урожайность деревьев, разнообразные мечи и орала и прочее, прочее. Но изначальных гербов в мире не так уж и много. И будет их все меньше и меньше, будут они уничтожаться, перевираться и вороваться. Под них будет переписываться история, и перед ними будут пучить глаза и дуть щеки князьки и их прихвостни.

Попробуй связать вместе яблоко, символизирующее "овал" — круг, остров, а также яблоко, как продукт, не самый культивируемый в таких местах, где хорошо растут только ягоды, присовокупить еще древний библейский смысл яблока, как дара змея-искусителя и добавить божественную суть из кельтского "aball". Соединение между ними и дает сущность.

Смысл упирается все в тот же остров, и над ним облако. Так бывает, что только над частичками суши образуются облака, которые потом растаскиваются ветрами над водами. А из облака — рука с древнейшим по форме щитом, словно обороняя остров. Никакого сомнения, что рука — Божья.

Вот там и может быть погребен легендарный конунг Артур под кроной могучего дерева, которое являет собой всего лишь пробившийся в этом месте отросток Древа Жизни. И здесь же верный Экскалибур. Нельзя великому воину без меча своего.

Следующие слова паломника дали Стефану надежду, что не все потеряно, можно еще кое-что и обрести. Например, замечательный клинок. В отличие от людей, закончивших свой земной век, которым уготован вечный нерушимый покой, оружие, тем более обладающее необыкновенными свойствами, обязательно явит себя другому человеку. Только нужно оказаться в нужное время в нужном месте. Экскалибур ждет своего нового хозяина.

— Так где же это место, столь замечательное и древнее? — взволновался тогда Стефан.

— А пес его знает, — ответил паломник. — Может быть, оно и не замечательное вовсе. Но поискать, конечно, можно. Есть в ливонской земле древние места, где люди еще не полностью забыли свою историю. И гербы имеются там интересные. И деревья диковинные. Все там есть. Только людей мало.

— Это почему — мало?

— Ну как — почему? — вздохнул паломник. — Помирают, иногда истребляются. Или в слэйвины обращаются. Вон их, непомнящих своих корней, сколько развелось! Скоро придумают себе название, попы уже религией обложились. Сделаются народом, обрекутся святостью — и заживут!

После посещения Британских островов отправился Стефан в Ливонию. Путешествие было не самым приятным. Везде грязь и готовность воткнуть нож в спину. Стал он "немцем". И ехал к немцам, как говорили слэйвины. А немцы — это не люди.

Но до города со старинным "яблочным" гербом добрался, даже воеводе тамошнему представился, обозвавшись по привычке Дюком Степановичем. Власть смотрела на него без всякого доверия. Какого лешего он сюда приехал, если торговля не интересует, христианская вера, будь то Константинопольского толка, будь Батиханского, побоку? Не иначе шпион.

Стефан, как мог, попытался спрашивать народ о стародавних временах, но получить ответ всегда кто-то мешал. Или монашек, случаем приблудившийся рядом, все время мелко-мелко крестивший его руки. Или какой-нибудь добровольный помощник, причем всегда — слэйвин.

Съездил даже на остров Валаам, куда вел подземный тракт от самой Андрусовской пустыни. Здесь он пришел в некоторое недоумение: многие библейские наименования были вполне расхожими и употреблялись, обозначая не далекую еврейскую землю, а местную твердь. Попы на Валааме тоже были какие-то непонятные. Казалось, каждый из них погружен в себя самое так глубоко, что требуется поводырь, для жития в нашем бренном мире. С пустыми разговорами никто не докучал, никто не боролся за его грешную душу. Хочешь — молись, хочешь — просто смотри, только не безобразничай. Стефан решил, что все дело в том, что здесь собрались люди, руководствующиеся не своим профессиональным долгом, а просто житейским опытом. И опыт этот говорил: истина обязательно откроется, только надо верить и размышлять без корыстных шторок на глазах.

А также он понял, что для того, чтобы понять несколько больше, чем открывается ему, надо стать одним из этих задумчивых дяденек. Но для этого хунгар еще не созрел. Ему-то и нужен был, по большому счету, великий меч Экскалибур, да не нужны были лживые увещевания папских легатов и константинопольских симонитов.

Может быть, не переполнилась еще чаша его грехов.

Вот поэтому, вернувшись в Олонец, он решил податься на Ильмень-озеро, помышляя заручиться поддержкой от тамошнего князя Ярослава Всеволодовича, самого богатого человека на ливонской земле. Раз найти самостоятельно получается не так уж и много, то при поддержке влиятельного князя ему, по крайней мере, не будут мешать. То, что он хотел содействия у слэйвина, а не у лива, его нисколько не смущало.

Все правильно: знатный слэйвин и не менее известный у себя на родине хунгар всегда могли договориться. Не учел он только одного. Новгород в силу своей географии зависел от ввоза зерна из Низовой земли, как новгородцы иногда называли Владимирско-Суздальские территории. Из-за положения на карте, что ли?

Папа Ярослава наложил свою маленькую лапку на полустихийные меновые поставки в Ливонию и обратно. Каждой земле было чем торговать. Однако при тайном влиянии Всеволода, а именно он, если судить по отчеству, был родителем Ярослава, круг поставщиков зерна сузился до нескольких конкретных личностей. Возникали временные трудности с транспортом, лихими людьми, порчей и прочим. Ненужные торговые люди самоустранились: барыги, как водится, всегда прекрасно чуют, чем бывают чреваты возникающие то тут, то там сложности.

Пролилась кровь, впиталась в землю и дала силы новой поросли. А Всеволод эту поросль обрабатывал. И в итоге выросла у него большая лапа, которой он мог успешно перекрывать все без исключения дороги для хлеба. Голод — прекрасный стимул для верных решений.

Одним из таких договоров стал Ярослав и его брат Юра. Один формально начал числиться новгородским князем, согласующий свои решения со всякими там "вечами" и "правдами", другой — передавал приветы от почившего папеньки из Суздаля. Один раз даже прислал чуть ли не с почтовыми голубями разрешение Бати-хана, сделаться Ярославу князем всей земли ливонской. Как бы это дело назвали германские немцы: ярлык на княжение.

Вече возмутилось, а "правда" стала колоть глаза, ну и каленым железом в ладонь, как водится. Обнаглевшие, было, княжьи люди сразу отказались от всяких ярлыков, объявили, что это все было шутка, да и ту сорока на хвосте принесла. Все, вроде бы стихло, но осадок, осадок-то остался!

Вот в такую кутерьму и пытался сунуться наивный рыцарь Стефан, потомок готов. Но судьба, видать, смилостивилась над изыскателем и отправила его перед самой дорогой к местному кузнецу. По какой уж надобности — не смог бы он сказать и сам, забыл. Свидетельство о неведомом богатыре в виде двух разогнутых подков тихонько бренчало на ухабах в сумке, а отец этого силача щурил рядом на солнце глаза.

Подвода довезла их до деревни Рыпушкала, знаменитой своим святым, объявленным таковым по причине творимых им чудес. Нынешние попы его отвергали, особенно молодая их поросль. Но это было, скорее всего, от зависти. Чудеса не нуждаются в одобрении церкви. На то они и чудеса.

4. Рыцарь Стефан и Илейко

— А ну-ка смотри, сын, кого привел! — сказал отец Илейке, который как раз приспосабливал точильный круг на смазанную дегтем ось, чтоб можно было легко вращать.

— По твою душу прибыл из своих немецких палестин, — добавил он с усмешкой.

Илейко, увидев незнакомого человека в справной одежде, с висящим на боку боевым топором викингов, перетянутым бечевкой с восковой печаткой — чтоб нельзя было пользовать, пока в городе среди людей, густо покраснел. Непривычно было ему, чтобы кто-то интересовался его скромной персоной, разве что недруги мальчишки, собаки, ну и девки тоже — собаки.

Стефан внимательно рассматривал чудо-богатыря. Совсем еще молодой парень, может быть, года на три-четыре младше его самого, широкие плечи, могучие руки с ладонями, будто веслами, открытое и располагающее к себе лицо. Причина этому, скорее всего, глаза — голубые и внимательные. Они обязательно характеризуют недюжинный ум и доброту. Крупные черты всего лица: губ, носа, бровей и скул — только подчеркивают мужественность. Светлые слегка волнистые волосы — северянин, без всякого сомнения. Да и роста должен быть такого, что выше всех на голову. Красив, что и говорить.

— Ну, здравствуй, ристиканзу (человек, верующий человек, — перевод с ливвиковского наречия, на самом деле — языка, примечание автора)! — сказал Стефан.

— Здравствуй, ритари (рыцарь в переводе, примечание автора), — ответил Илейко.

— Ишь ты, а с чего ты взял, что я рыцарь? — удивился, но не очень, хунгар. На самом деле ему было приятно, что с первого взгляда в нем могут определить принадлежность к рыцарскому братству.

— А ты себя давно в зеркале видел? — спросил Илейко, и, смутившись, опять покраснел — пес его знает, вдруг обидится благородный человек?

Отец, гася в себе порыв рассмеяться, отвернулся в сторону и скосил глаза к переносице.

А вот Стефан от души расхохотался и протянул вперед для рукопожатия свою руку.

Какая бы ни была его ладонь большая и крепкая, но она все же утонула в той лопате, что выставил Илейко. При этом тот не поднялся со своего места. Это было слегка невежливо. Чуть-чуть, но не понравилось хунгару.

— А ну-ка пусть покажет свое умение, — стараясь быть бесцеремонным, Стефан обратился к хозяину этого двора.

Отец сразу же потерял всякое желание к веселью, доставая железяки. Почему-то он даже обеспокоился: а вдруг у сына не получится?

Но у Илейки все вышло в лучшем виде, будто он не толстое железо гнул, а что-то податливое, мягкое, типа меча, сделанного кузнецами-слэйвинами. Он согнул полосу в подкову и, досадуя на себя, произнес:

— Вот зараза, а я додуматься не мог, что можно обратно подкову-то сделать.

Стефан взял вполне исправное изделие, о том, что оно совсем недавно выглядело несколько иначе, напоминало лишь тепло металла в местах изгибов. Он попробовал вновь разогнуть подкову, но опять потерпел неудачу.

— Да что за черт! — опечалился он. — Вот уж не думал, что так ослабну за время путешествия.

— А раньше-то гнул? — поинтересовался отец.

— Не было у меня таких увлечений, другими делами приходилось заниматься, — махнул рукой не на шутку раздосадованный хунгар. Он положил строптивую железяку на точило, да, видать, резко положил — подкова соскользнула наземь.

Илейко попытался поднять ее обратно, да как-то неловко у него это вышло. Или точильный круг помешал, или тоже не рассчитал своих сил и больно резко дернулся. Только упал он со своего места. Ну что же — бывает.

Другой бы встал, отряхнулся и, может быть, пошутил еще о своей промашке, но лив повел себя как-то неестественно: он, вытянувшись на животе, сначала перевернулся на спину, потом сел и ухватился за былое свое седалище. И только после этого вскарабкался обратно, способствуя себе одними лишь руками.

Его отец, не пытавшийся даже хоть как-то помочь сыну — знал, что тот не любил какой бы то ни было помощи — увидел, как изменилось лицо рыцаря, посмотрел тому в глаза и печально покивал головой, словно соглашаясь с его внезапной догадкой. Но, точно недостаточно было мыслей и предположений, хунгар все-таки произнес вслух:

— Так ты калека?

Грубые и корявые слова, сорвавшиеся с его языка, могли и обидеть, и унизить. Все зависело от того, какую окраску выберет в этой неприятной фразе сам Илейко. А в ответ или оскорбится, или, озлобившись, выкажет напоказ свою ущербность, или горько заплачет, требуя жалости. Но лив никак не отреагировал. Он поправил свой точильный круг, улыбнулся и Стефану, и отцу:

— Я тахкодай (точильщик, тахко — точило на ливвиковском, примечание автора). Буду этим зарабатывать. Вторую подкову попозже справлю.

— С рождения с сыном так, — сказал отец. — Старший он у нас. Остальные, младшие, могут бегать, а он — нет. Никто вылечить не взялся. Ни бабки, ни целители. Говорят, кара божья. А я вот спрашиваю: как мог Бог на него прогневаться? Заранее, что ли, за будущие проступки?

— Так не бывает, — почему-то ответил Стефан. Он никогда не задумывался о наказаниях, кроме, как от властей, поэтому далее произнес не совсем уместные, но, тем не менее, отражающие суть фразы. Их ему когда-то сказал мудрый паломник. — Человека надо наказывать по установленным законам для того, чтобы предотвратить преступления, а не из-за ненависти к преступнику. Важно то, чтобы наказание было неизбежным, чем то, чтоб оно было суровым (вообще-то, это слова философа 19 века Бентама, примечание автора).

— Ты бы это судьям сказал, — усмехнулся отец. — Сказывали нам, что проклятье это. За содеянное дедом.

Проклятье не обязательно бывает за грехи. Проклятье бывает и за правду. В зависимости от того, чья душа его обрушивает. Черная душа — черное проклятье. Светлая душа не может проклясть, она тоже чернеет от этого. Разве что в жесточайшем отчаянии, погибая при этом, или, наоборот возрождаясь под другим именем. И имя этому — Месть.

— Дед был душегубом? — спросил Стефан.

— Да что ты! — даже рукой махнул отец. — Какой душегуб! Он и сейчас есть, в Виелярви живет. Иконы пишет.

— Тогда не Бог парня покарал, а нечто другое, — сказал Стефан твердо. — С этим можно бороться.

— Да он и борется, как и мы все.

Илейко посмотрел на них снизу вверх и улыбнулся:

— Что же это вы в моем присутствии говорите, будто в отсутствии? Это не наш метод!

Стефана этот скромный парень заинтересовал. А все от того, что молодой лив был сильнее его. Гордость хунгара при таком определении не страдала: он всегда мог убежать — в этом было его неоспоримое преимущество.

— А так можешь? — спросил он и согнул пополам, извлеченную из кармана большую серебряную австрийскую монету. Они с Илейко остались вдвоем беседовать, пережидая время, пока в доме накроют на стол.

— Нет, так не могу, — ответил лив и выгнул лодочкой уже согнутую монету.

— Слушай, можно я эту денежку с собою возьму? — восхищенно проговорил Стефан, забыв, что сам только что достал этот серебряный кругляш. — Покажу при случае во дворе.

Он, конечно, имел в виду королевский двор, а не какой-то постоялый или домашний. Могут не поверить дворяне, ну и пес с ними. Пусть попробуют в кузнице сделать то же самое. Замучаются кузнецов вешать.

Разговор плавно перетек на тему оружия. Илейко интересовался всем, очень внимательно рассмотрев боевой топор. Он и поведал о волшебном мече, похороненном по преданиям в самой олонецкой крепости вместе с двумя героями.

— Это Экскалибур, уж точно, — сразу же отреагировал Стефан.

— Да нет, вроде бы Пламенем его называли.

— Называть можно по-разному, но легендарный меч был один, — не согласился хунгар.

Забегая вперед, можно сказать, что Экскалибур и Гуннлоги — это разные мечи, вышедшие из-под одного молота. Молота Тора. Стало быть, эти клинки родственные, братские. И их было не два, а больше. Кузнец Илмарийнен делал не штучные экземпляры. Но это уже другое исследование, другая история и, вероятно, другая реальность.

Стефан, как ни странно, не испытывал разочарования. Хороший меч Экскалибур, да слишком уж величественный для простого рыцаря. Клинки, как правило, сами выбирают своих хозяев. Сами и в руки приходят, чтоб их потом до самой смерти не выпускать.

— А дерево там растет? — спросил он Илейко. — Ну, это Древо Жизни?

— Не знаю, — пожал плечами лив. — Кусты есть. Про деревья не слыхал. Какое оно, это Древо Жизни?

Стефан ничего не ответил, не мог он найти слов, чтобы объяснить. Только руками со скрюченными и разведенными пальцами показал нечто масштабное, словно женскую грудь.

— В верховьях реки Олонки есть сторукие сосны, — сказал Илейко. — Они всегда были. Говорят, посажены Аполлоном. Может они и есть эти Древа Жизни? Ничего подобного ты нигде более не увидишь. Я вот тоже не видел. Да и не судьба, наверно.

Хунгару стал жаль этого огромного красивого парня. Вроде бы можно было добираться до крепости, садиться на коня и ехать обратно в Европу, где культура и порядок, где еще не забыли, что такое честь, за которую не грех и побиться. Можно было, но хотелось сделать какой-то поступок.

— Эх, подвиг, что ли совершить напоследок? — сказал он, просто чтобы что-то сказать.

— Так ты и так рыцарь, зачем же тебе еще стяжать себе честь и похвалу? — пожал плечами Илейко.

— Нам, рыцарям, без этого нельзя, — ответил хунгар. — Мы без подвигов можем захиреть.

Внезапно ему на ум пришла идея. Для воплощения ее нужно было только уломать родителей лива, чтоб разрешили сыну поучаствовать. Мысль была не самая свежая, зато достойная истинного рыцаря. Они, рыцари, не раз выходили на борьбу с ветряными мельницами, этим и развлекались.

Подготовка заняла пару дней, родители были не против, но и не очень — за. Баловство, да и только. Лишь бы какой беды с властью не приключилось, но Стефан обещал, что заручится поддержкой воеводы, никакого безобразия устраивать не будут, никто и не узнает.

Под вечер, когда все работы в поле уже были завершены, Стефан через задний двор поволок за собой маленькую тележку, на которой, случалось, перевозили разные бытовые тяжести. В этой тележке, отчаянно смущаясь, полусидел-полулежал Илейко. Ему было неприятно, что его тащат куда-то, словно ребенка. Люди их не видели, колеса, обильно смазанные дегтем, не скрипели — стало быть, и не слышал никто.

Путь у них был неблизкий, окружной, до соседней маленькой деревеньки Герпеля. Точнее, не до самой деревеньки, невеликой даже по местным меркам, а до построенной на пригорке часовенки. Ее подняли уже несколько лет назад, руководимые толстым молодым попом с вечно мокрыми губами. Поп был не местным, получил сан где-то за морем, но людям понравился: шутил с ливами, не чурался никакой работы, снабжал строителей едой и даже иногда выпивкой. Сам не пил, но других за руку не хватал. Временами помогал батюшке в соседнем Еройльском храме, но предпочитал все же проводить службы у себя, в Герпелях.

Молодежь нахваливала нового попа, а вот старикам он чего-то казался странным. Они его прозвали "купче" или даже "кауппиас" (в переводе — купец, примечание автора).

У него всегда можно было прикупить еды и даже выпивки. Если к проведению церковных обрядов за деньгу малую народ как-то попривык, то продажа сыра, яиц, или зерна вызывала удивление. Тогда "купче" перестал торговать, начал давать в долг. Взял голову сыра, возвратить надобно голову с четвертинкой. Или отработать как-то на личном участке. Или деньги внести в казну.

В принципе, ничего страшного, поп оставался доброжелательным, парни стали к нему захаживать — те, что поздоровее, девки — те, что повольнее. Взрослые же совсем, было, прекратили на службу в Герпеля ходить, да начал он подарки раздавать после своих проповедей. Словом, добрый человек.

Узнал про этого попа Илейко по поручению Стефана. Тот совсем не собирался раскулачивать "кауппиас", вообще никак с ним не хотел пересекаться. Поп им был не нужен. Было нужно окружение. Не людское, а иное.

— Когда-нибудь и ты сможешь стать рыцарем, — говорил по пути Стефан. — Если только в то самое время, когда твое желание воплотится в действие, рядом окажется человек с настоящим мечом. Сам понимаешь, настоящие ритари не носят какие попало клинки. Тем более, сделанные слэйвинами. Меч, он дорогого стоит.

— Поэтому слэйвины и не носят рыцарских титулов? — спросил Илейко.

Хунгар ненадолго задумался, не прекращая, однако, двигаться дальше.

— Вообще-то любой человек может сделаться рыцарем, если, конечно, выполняется ряд условий, — сказал Стефан. — Про меч я тебе уже упомянул, но кроме этого надо иметь доблесть. А именно: мужество (pronesse), верность (loyautй), щедрость (largesse), благоразумие (le sens, в смысле умеренности), утончённая общительность, куртуазность (courtoisie), чувство чести (honneur), вольность (franchisse). Но и это еще не все. Требуется выполнять рыцарские заповеди: быть верующим, охранять церковь и Евангелие, защищать слабых, любить родину, быть мужественным в битве, повиноваться и быть верным сеньору, говорить правду и держать своё слово, блюсти чистоту нравов, быть щедрым, бороться против зла и защищать добро. Так что сам думай, почему нету рыцарей среди слэйвинов.

— О, как все запущено, — хмыкнул Илейко. — Эдак и неслэйвину по гроб жизни права-то этого не достичь. Ты-то сам, как же доказал все свои достоинства?

— А я и не доказывал, — пожал могучими плечами Стефан. — Меня и так приняли. По блату, так сказать. Я ж герцог, значит благородство у меня с рождения. Вот ты думаешь, я тебя просто так катаю на телеге по ухабам, не считаясь с титулом?

— А как? — Илейко даже посмотрел по сторонам, словно пытаясь разглядеть что-то, от него, как от простолюдина, сокрытое.

— Я катаю тебя благородно! — хунгар даже остановился и воздел палец к небу, где начали проступать уже первые, самые яркие звезды.

Где-то в деревне залаяла собака, ей ответила другая, но ответила так, будто сказала: "Заткнись!" Илейко не стал никак реагировать на слова Стефана. Вроде бы надо было посмеяться, но чувство собственной ущербности, когда не только рыцарем ему никогда не стать, но и человеком прямоходящим не сделаться, ощутилось особенно остро.

— Ты бы лучше про усыпальницу Вяйнемёйнена рассказал, — сказал он без всякого плавного перехода к другой теме. — Туда, говорят, лишь благородных пускают.

Стефан снова остановился.

— Какую усыпальницу? — спросил, озадачиваясь.

— По дороге к Валааму, говорят, есть склеп-не склеп, но какое-то место, где покоится старый мудрый Вяйнемёйнен. Может, брешут, конечно, сказки распускают, — не очень охотно, словно уже досадуя, что проговорился, проговорил Илейко.

— Не видел я ничего, — снова тронулся в путь Стефан. — Да и не слышал тоже.

Они еще некоторое время двигались в полной тишине: птицы уже уснули, собаки выполняли команду "молчать", поступившую от своего собачьего пахана, прочая живность берегла силы перед новым днем, когда кого-то могут съесть полностью или частично. Только тележка едва слышно поскрипывала досками короба. Ночь окончательно вступала в свои права.

Бывают такие моменты в северном краю, когда наступает в природе полная неподвижность. Это заметно только летом. Зимой, впрочем, тоже, но предатель-дым оживляет пейзаж и тянет свои клубы к далекому звездному небу, разрушая идиллию всеобщей неподвижности.

Даже узкая речка Седокса, кажется, превращается в зеркало — ничто не тревожит ее поверхности. Течение делается совсем незаметным, рыба, будто сведенная параличом в жестоком онемении плавников и хвостов, тонет. Ей-то проще, она к этому привычная.

Ни одна букашка не раскачает травинку, ни один жук или червяк не потревожит корней. Мертвый, от всеобщей неподвижности, пейзаж. Величественный донельзя. И такая тишина, что слышно, как вращается вся планета, как убегает в сторону магнитный полюс, как мысль зависает в пространстве, становясь просто физически ощутимой. Глаза стекленеют и видят перед собой лишь царство духов, которое, вообще-то, тоже мертво.

Так бывает в северном краю, говорят, так бывает. Все потому, что именно тогда двигаются по небу ангелы. Им, ангелам, позволительно — ведь именно для них Бог останавливает время. Есть у божьих вестников свои дела на Земле. Не часто, но случаются. Но в эти же самые мгновения и бесы получают неограниченную возможность к своим перемещениям, и они, подобно ангельским теням, скользят по земле, боясь отстать.

Илейко и Стефан тоже замерли, сами того не замечая. К тому же они просто достигли конечной точки своего маршрута: пришли к часовне.

Однако отведенное для безмолвия и неподвижности безвременье истекает. Ангелы улетают в свои чертоги, успев сделать все свои дела, бесы тоже бросаются в свое царство теней и беспросветного мрака, опять сетуя на нехватку времени. Именно их ворчание и разрушает всю идиллию. Встрепенется под водой утонувшая на самое дно самого глубокого омута рыба язь, выпучит глаза и рванется к поверхности, разбивая речное зеркало. Упадет с крыши конуры задремавший сторожевой пес, прямо мордой в обглоданную неделю назад кость. Червячок с всхлипом втянется в рот отдыхающего в своей норе крота — легкий перекус. Очнется от мечтаний ночная птица и от этого, в ужасе, замашет крыльями и заорет нечеловеческим голосом.

Потянет ветерком. Все, природа, отомри.

5. Часовня в Герпеля

Место, где стояла часовенка, было не самым удачным. Самым красивым, без всякого сомнения, но именно здесь, вознесшая свой крест, деревянная постройка выглядела не совсем уместно. Башня бы, какая сторожевая, или форт с бойницами — куда ни шло. Они напрашивались, а церковь — нет. Тем не менее, попы решили по своему: рядом какие-то захоронения настолько седой старины, что никто и не помнит — откуда. Земля была тщательно освящена, обильно забрызгана святой водой, овеяна кадилом с благовониями — подготовлена, стало быть. Осветили также все краеугольные камни по всем сторонам света, но никто не освещал строителей. Чего-то пренебрегли попы благословить живых людей, отдавая предпочтение неживой материи.

Часовня получилась на загляденье: аккуратная и стройная, чистая и светлая. Назначенный сюда молодой поп Михаил не мог не нарадоваться красоте.

Ночной порой сооружение выглядело не менее выразительно: хотелось забраться под самый купол, поднять ладонь козырьком и смотреть во все стороны, не идет ли враг? Илейко и Стефан приблизились к стенам почти вплотную. Они не разговаривали между собой, заранее обсудив все предстоящие действия. Да и ничем особым заниматься они не собирались: ни поджигать, ни воровать, ни как иначе безобразничать.

Бесы — вот что их интересовало. И никакого богохульства в этом не было. Был простой практический расчет. Стефан, как мог красочно, выразил свои мысли перед ливом. Тот с ним согласился. А что ему оставалось делать? Хоть какое-то действие в сторону выздоровления.

— Твоя немощь, как считается в ваших семейных хрониках, вовсе не из-за каких-то твоих отклонений, — говорил он. — Ноги не отмирают за ненадобностью, боль ими чувствуется, кости не хрупкие. Все нормально, лишь пользоваться ими по какой-то причине невозможно. Лекари и народные целители безуспешно проводили бесчеловечные опыты по твоему излечению. Мы же будем рассматривать причину недуга чисто отвлеченно — некое воздействие на тебя посредством какого-то зла. Пусть не на тебя лично, но через ближайшего родственника. Возьмем в качестве наиболее вероятного источника — твоего деда, опять же исходя из семейных преданий.

— Мой дед — замечательный человек, — сказал Илейко. — Очень редко мы видимся, но он любит нас, и меня в том числе.

— Если бы это было по-другому, то деда бы мы не рассматривали — был бы недостоин. Любовь — это такое дело, как ненависть, только наоборот. Она может усилить дурное воздействие, потому что становится заложницей самого лютого чувства. Понял?

— Нет, — твердо ответил лив.

— Эх ты, — усмехнулся Стефан. — А я-то рассчитывал, что ты мне все объяснишь — я и сам пока не в толку. Ну да ладно, давай рассуждать опять же отвлеченно. Говорят, первый ребенок — последняя кукла, первый внук — первый ребенок. Стало быть, наиболее болезненно воздействовать на деда можно тогда, когда делаешь вред его внуку. Если все дело упирается в твоего уважаемого родственника, сильного и незлобного, то он бы с радостью принял на себя всю боль за своих детей и, тем более, внуков. Чья-то ненависть ударила по нему и отразилась в самое дорогое и беззащитное существо, то есть в тебя.

— Почему в меня?

— Потому что ты первый. Так?

— Так, — согласился Илейко. — Но, может быть, дед и ни при чем.

— Вот это мы с тобою и попытаемся выяснить.

Стефан никогда не гонялся за нечистью. С людьми конфликты имел — это бывало. Но вот с тем загадочным, злобным и опасным миром — никогда. Веруя в Бога, глупо отрицать существование бесов. Еще Спаситель бился с легионом, которому несть числа. Конечно, здравый расчет в этом деле пугал попов самым непостижимым образом. Впрочем, как и любая другая способность мыслить. Знать, что нечисть существует так же, как и божья благодать, вовсе не означает питать их своей Верой.

Поэтому, не имея за плечами никакого опыта по экзорцизму, он решил действовать только исходя из своей житейской практики. Ему не нужно было биться с бесами, ему надо было лишь узнать истину. Безусловно, творения тьмы тем и сильны, что умеют прятать правду и внушать своим земным приспешникам поступать аналогичным образом. Но попытка — не пытка. Рыцарь ничего не боится.

Место, где можно было провести свои изыскания, он тоже вычислил не по каким-то таинственным манускриптам, испещренным каббалистическими знаками. Он просто подумал и кое-что выдумал.

Когда один правитель идет войной на другого, то стремится он захватить не какую-то хижину бедняка, или, положим, церковно-приходскую школу. Ему палаты подавай другого правителя, поверженного. Тогда все вокруг видят: он победил. А не захватил — значит, не считается, хоть всю страну вокруг себя в руины превращай. И всегда при этом норовит своих шпионов запихнуть к врагу, чтобы, стало быть, меньше труда затратить на победу, да и сохранить для себя по возможности больше целого, не поломанного. Конечно, лазутчики могут пробраться и в школу, но только для того, чтобы двигать дальше во дворец. Чем больше их пробралось — тем уязвимее противник.

Так и в случае с религией. Служители церкви считаются наиболее приближенные к божьей милости: они молитвы читают, псалмы распевают, святая вода, опять же, всегда под рукой, кагор и просвиры, кресты и иконы, куда ни глянь. Они — за нас, а нечисть — против них, ну и против всего человечества тоже. Добро — против зла, свет — против тьмы, Аниськин — против Фантомаса (не, это не в счет — нечаянно вырвалось).

Но бесы на то и существуют, чтобы козни свои строить. Конечно, они, подлые, ничьей душой не побрезгуют, всякому рады, вот только стоит ли размениваться по мелочам? Гораздо интереснее заполучить разом всех, ну, или, почти всех. Поэтому нечисть наиболее активна вблизи всяких религиозных учреждений. Незаметно, подспудно, как подпольщики.

Сидят за церковной оградой и ждут. Нюх у них на измену Отцу, Сыну и Святому Духу.

Ну а попы что — не люди, что ли? Торгуют, поклоняются идолам, лгут и занимаются блудом — все, как положено. Симонитов разводят и учат жизни прихожан. Про Веру как-то забывают. Профессиональные издержки, говорят.

Святые — это те, кто в пещерах сидят, с хлеба на воду перебиваются, замаливают свои грехи без посредников, оттого, наверно, и Чудеса творят. Они редко в мирских местах, у них другие приоритеты. К ним дьявольское племя подступиться не может, оттого и печалится.

А вот к попам — пожалуйста. Не ко всем, конечно, но бывает не столь уж и редко. Хотя ничего в этом страшного нет: верить Богу вовсе не означает верить попу. Степень Веры каждый устанавливает себе сам. Что совесть позволяет. Грехопадение будет оценено лишь на Суде Божьем.

Место часовни в Герпелях не предназначено для Веры, но для чего-то другого. Для получения денег, например. Для ростовщичества. Да мало ли для чего. Легче спросить у отца Михаила, он-то знает.

Хотя с ним Илейко и Стефан встречаться не собирались. Им нужно было некоторое уединение. Никто из них не страшился предстоящей ночи, потому что не видели никакой угрозы для себя. Просто своеобразное гадание летней порой.

Илейко без посторонней помощи ловко перебрался из тележки на скамью, расположенную чуть поодаль от часовни. Стефан сел рядом, предварительно установив их транспорт таким образом, чтобы предотвратить любое движение под горку. Ночь наливалась зрелостью, где-то в лесу тоскливо кричала ночная птица, жалуясь на все на свете. В траве ползали светлячки, освещая только себя загадочным изумрудным светом, да била крыльями в воздухе, кувыркаясь через голову, летучая мышь. Самый выносливый комар, чьи крылья еще не успела насытить влагой подступавшая ночная сырость, запищал, невидимый. Пора было начинать.

Едва только Стефан поднялся со своего места, готовясь зажечь первую свечу, как дверь в часовне бесшумно отворилась, и на пороге показались два человека. Один с вполне определившимся под длинной рубахой пузом поддерживал другого за плечи. У того, другого, были длинные волосы, распущенные по плечам, высокая грудь и приличных размеров сверток в руках. Хунгар от неожиданности чуть за скамейку не свалился.

Женщина, на время вручив пузатому свой мешок, оправила волосы в платок и пошла величественной походкой в сторону скамьи. Парни замерли, не зная, что и делать-то. То ли Стефану, подхватив Илейко на закорки, ускакать прочь, то ли обоим завалиться за скамью и притвориться спящими. Они ничего не смогли предпринять, потому как неожиданность появления людей на некоторое время парализовала.

— Здравствуйте, — нимало не смущаясь, проговорила женщина, проходя мимо них. При этом она ни головы не повернула, ни вздрогнула, будто так всегда заведено: она выходит заполночь из часовни, а на скамейке обязательно какие-то прихожане сидят и любуются на ночь.

— Здравствуйте, — ответили они хором и потупили свои взоры, словно заметили что-то предосудительное.

Женщина, без тени стеснения или неловкости, прошествовала мимо, двигаясь в сторону деревни. Оно и понятно, еще бы она в лес ломилась! Однако на звук ее голоса выставил голову из дверного проема мужчина, ушедший, было, внутрь.

— Кто здесь? — тихо и настороженно спросил он. Судя по голосу, это был отец Михаил. Впрочем, об этом Илейко догадался раньше, сопоставив пузо и часовню.

— Здесь нет никого, — так же тихо ответил Стефан, а удаляющая женщина на эти слова громко и весело фыркнула.

Голова попа, словно удовлетворившись ответом, скрылась за закрывшейся дверью.

— Чего делать-то будем? — обратился Илейко к рыцарю.

— Вот ведь незадача — кто же знал, что ваш попик дневует и ночует в своем храме? Да ночует, причем, не один, а с дамой, — развел ладони в стороны Стефан.

В это время тележка, доселе безмолвная, как и положено быть изделию рук человека, заскрипела, словно в нее только что нагрузили достаточно много всякой тяжести.

Парни посмотрели друг на друга и оба пожали плечами.

"Может быть, из-за сырости?" — подумал Илейко.

А Стефан ничего не подумал: он высек искру на трут, парой выдохов раздул его и запалил первую свечу, отставленную по правую руку от них.

Достаточно свежий, откуда ни возьмись образовавшийся ветерок, заколебал пламя, но не сбил его.

"Почему ветер дует?" — как-то отвлеченно снова подумал Илейко. — "Потому что деревья качаются (фраза из фильма "Вождь краснокожих", примечание автора)". Но ближайшие деревья все так же стояли, уныло опустив свои ветви к земле, не шевеля ни единым листиком. Ветер был только у скамейки.

Стефан от свечи зажег прочие три и расставил их всех в форме креста, так что они сами находились в центре. Всякое движение воздуха в единый миг пропало, будто и не бывало. Зато в стену часовни что-то гулко ударило, будто гигантским кулаком.

Сразу же открылась дверь и высунувшийся из двери поп строго спросил:

— Кто там?

Ответом ему послужил резкий свист, пронзительный и громкий. Илейко и Стефан закрыли ладонями уши, но это не помогало. Казалось, резкий звук раздавался у них внутри голов. Им не было страшно, им сделалось очень страшно. Так бывает перед сходом лавины в горах, или при землетрясении. Предшествуя катаклизму, захлестывает разумы людей всеобъемлющая паника, отключая сознание, подавляя инстинкты.

Волосы на голове у Стефана шевелились сами по себе, он начисто забыл, зачем же пришел сюда, что пытал? Только рыцарство, несовместимое само по себе с понятием бегства, заставляло его оставаться на месте. Он вцепился руками в скамейку, глядя прямо перед собой, отмечая, что сзади него что-то перемещается, кто-то перебегает с места на место, и надо бы обернуться, посмотреть, но страшно увидеть то, что не должен видеть человек при жизни. Или он умер, и теперь смерть раскрывает перед ними картины, одна краше другой?

Илейко, сидящего рядом, понятное дело, на месте удержало не рыцарство. Он попросту зажмурился, понимая, что рядом с ним стоит нечто когтистое, клыкастое, жаждущее крови и тянет к нему свои передние и задние лапы. На чем же оно тогда стоит — на хвосте, что ли? Оно хватает Илейку за плечо и говорит:

— Парни, что это было?

Свист постепенно заглох, словно источник его умчался прочь, не переставая, однако, делать свое дело.

Илейко сглотнул пересохшим горлом, но ничего произнести не сумел. Ему на помощь пришел Стефан, дрожащей рукой приглаживая свою странную прическу.

— Да вот, сидим тут, никого не трогаем, а оно как даст по часовне!

— Ох, грехи мои тяжкие! — вздохнул поп Михаил, присел между людьми и поджал под себя босые ноги.

— Какие у тебя грехи? — спросил хунгар, причесавшись, наконец. — Ты же поп.

— Ах, да, — наморщился Михаил. — Я и позабыл. Всегда забываю чего-то. Когда торговлей занимаюсь, когда девок охмуряю.

— Это что же — исповедь? — довольно саркастически поинтересовался Стефан. — Вы же за нее деньги требуете.

— Да ладно тебе щериться, — вздохнул поп и внезапно заерзал на месте, закрутил во все стороны головой. — А где Марыся?

— Какая еще Мырыся? — выделяя имя, спросил Илейко, справившись, наконец, с сухостью во рту. — Кошка, что ли?

— Сам ты кошка, — ответил Михаил. — Девка. Она в Иммалах живет, я ей подарки делаю. Хорошая такая, я бы при ней остался.

— Как это: поп — и при девке? — не понял Стефан.

— Чего это ты заладил, поп-поп? — обиделся священнослужитель. — Думаете, нам, попам, легко? Вокруг столько соблазнов, такие горизонты открываются — а ты стой, махай кадилом. Эх, дернул меня черт, послушаться батюшку! Стал бы купцом, зажил бы безбоязненно.

— С Марысей?

— А что? Она бы не стала прятаться. Я — хозяйственный. Жили бы в достатке.

Они помолчали. Стефан снова начал невольно приглаживать свои волосы, Илейко шевелил пальцами рук, упираясь в скамью, поп перебирал в пыли пальцами ног. Снова сделалось тихо, но как-то неспокойно. Словно затишье перед бурей.

Наконец, Михаил опять вздохнул:

— Ох, грехи мои тяжкие.

Потом, вдруг, встрепенулся:

— А чего это вы при свечках сидите? Словно на гадании?

— Ээ, — ответил Стефан. — Нам вообще-то побеседовать надо было. Всего лишь.

— Всего лишь побеседовать, — повторил Илейко.

— Черт, — сказал Михаил. — Боже мой! А я-то подумал, что бесы по мою душу пришли. По совокупности грехов, так сказать.

— А что, батюшка, были предпосылки? — поинтересовался Илейко.

— Называйте меня Миша — мне так проще, — оживился поп. — Странности бывали всякие, конечно же. Я и молился, я и постился. Точнее — пытался поститься. Службы все, как подобает, держал. Но все равно, то захохочет кто-то за печкой, то, словно когтями по двери проведет, то по чердаку в сенях бегать начинает. Марыся боялась, приходилось ей говорить, что давятся ненормальным хохотом — мыши, кошка о двери когти точит, а по чердаку беглый ходит, от "правды" удирающий.

— И чего — верила?

— А чего ей оставалось? — хмыкнул Михаил. — Не за страхами же она ко мне сюда приходила!

— Смелый ты человек, Миша! — восхитился Стефан.

— А чего бояться? — он пожал плечами. — От судьбы не убежишь. Так о чем вы хотели побеседовать-то?

— Понимаешь, Миша, — сказал хунгар. — Нам не с тобой надо было беседовать. У нас вопросы есть по области, недоступной человеческому знанию.

Стефан сделал значительное лицо.

— Это Илейко, — продолжил он. Поп его не перебивал и не выказывал никакого удивления или возмущения. Только интерес. — У него с детства не все в порядке с ногами. Лекари и знахари беспомощны. Вот мы и решили попытать у других знатоков. Темнее всего под пламенем свечи, вот мы и пришли сюда.

— И правильно сделали, — оживился поп. — Мне бы уже давно пора чертей попугать, да все времени как-то нету. Сам-то кто будешь? Слышу — не местный.

— Да я тут как бы проездом. Искал одну вещь, но, видать, не судьба. Вот, обратно теперь собираюсь, — Стефан казался несколько озадаченным поведением священнослужителя. Какой-то совсем неправильный поп в Герпелях обосновался. — Сам-то я Дюк Степанович.

— Ого, — обрадовался Миша. — Ваше сиятельство! Так давайте же приступим, время не ждет!

Честно говоря, парни не очень знали, как бы им дальше поступать. Внезапное страшное буйство вокруг них прошло, будто его и не бывало. Какие-то вопросы задать не получилось, духу не хватило. Следовало начинать сначала.

— Ну, ладно, тогда я начну, как договаривались, — пожал плечами Илейко.

Стефан, поп и он сам глубоко вздохнули, как перед окунанием во время крещенских морозов в прорубь. Испытанный страх не способствовал избытку смелости.

— Пахаайнейнен, хелветти, пиру, саакели, хитто, кехно! — Илейко словно бросался словами в темноту перед собой.

— Пахолайнен, пахус, пеевели, пейакас, виетявя, вайнойя, — в таком же стиле проговорил Стефан.

Не успел он смолкнуть, как внезапно заговорил и поп. На лице его, как ни странно, возникла улыбка торжества, словно он догадался о чем-то, о какой-то тайне.

— Хорна, киусаайя, меривихоллинен, сиелунвихоллинен, перкеле, саатана, — торжественно возвестил он к удивлению парней.

По большому счету никакой загадки здесь не существовало. Если нужно обратиться к кому-то, то его внимание и нужно персонально привлечь. Все эти восемнадцать слов были просто синонимами одного единственного — "черт". И ливвиковский, и суоми, и людиковский языки были настолько древними, что названий нечистого скопилось достаточно, по сути отражая одно и то же: "Дьявол!" Конечно, можно было и сподобиться на имена, какие-нибудь там "Баал" или "Вельзевул", "Азазелло", "Левиафан" и, конечно же "Люцифер", но пес их знает, кто из приспешников тьмы тут верховодит? Поэтому было решено на совете в Вайкойле, что ограничатся просто названием во всех его формах. Сообразительность и некая эрудиция священника Михаила расширила список.

Едва только смолкло последнее слово, как снова поднялся ветер локального масштаба, потом кто-то с досады опять саданул гигантским кулаком по стене часовни, и запахло серой. Прежде никаких запахов, естественного и неестественного происхождения не было.

Позднее Михаил объяснит это явление исходя из своего опыта. Если упасть в алхимические грезы и поиски и смешать две какие-нибудь дряни, то обязательно получится третья. И не обязательно — полученное будет золотом, скорее — обязательно им не будет. Однако при своем появлении эта штука выделит тепло и запах. Уж таков закон природы. Вот и при материализации, пусть даже частичной, произойдет тоже самое, только немного наоборот. В зависимости от материализующегося объема температура воздуха вблизи понизится кратно, что же касается запаха, то тут уж степень вони определить можно сугубо приблизительно. Пахнет серой — вот и все. Больше, меньше — пес его разберет.

Однако это случится потом, а пока пламя свеч заплясало, заколебалось, не теряя, между тем, своей насыщенности. То есть, несмотря на сильный ветер, беснующийся вокруг, свечи гаснуть и не собирались.

Но самым странным образом повела себя тележка. То она стояла, никого не трогала, то, вдруг, без всякой видимой причины, резко развернулась на своем месте и ударила своей ручкой ближайшего человека по лицу. Вернее — пыталась ударить: Стефан, проявив свойственную бывалым рыцарям реакцию, легко уклонился. Тем не менее, оставлять транспорт в состоянии, готовом к любому перемещению, было нежелательно. Взревев: "Мочи козлов!", хунгар прыгнул за пределы, очерченные неверным светом свечей, и превратился в силуэт, махающий руками и ногами. Его приветствовал нестройный хор идиотского хохота и вновь появившегося свиста.

Как в таких экстремальных условиях задавать какие-то вопросы?

— Мочи козлов! — тоже прокричал поп Миша и бросился на помощь рыцарю.

А Илейко остался на своем месте, только угрожающе поднял руки. Боевой клич он не выдал, зато и вопрос, ради которого они, собственно говоря, и собрались здесь, не прозвучал. Вылетел из головы. То ли от страха, то ли от растерянности. Ему жутко хотелось броситься на помощь своим товарищам, но это было свыше его сил. Сзади кто-то перебегал, что-то дергало за волосы, чей-то дикий голос визгливо глумился хохотом прямо в ухо.

Священнослужитель тоже не достиг Дюка, его сбило с ног так, что он дернул в воздухе обеими грязными пятками и завалился во тьму. Но внезапно возникшей воинственности и жажды драки от этого не потерял. Извернувшись, он приземлился на корточки, получил удар по скуле, но от следующего ушел, увернувшись.

— Смотрите боком! — заорал поп и, перекувырнувшись через голову и свой живот, поднялся на ноги.

Он, конечно, имел ввиду, что прямым взглядом нечисть, пусть даже и материализующуюся в этом мире, не зацепить. Смотреть нужно боковым зрением. Опустив голову и глядя строго перед собой, Миша начал защищаться: уклонялся, ставил руками блоки, прыгал в стороны. Илейке показалось, что поп танцует какой-то изящный танец, в котором круглый живот тоже выполняет свою роль — скачет шаровой молнией, отбрасывая всех врагов со своего пути. И где он такой пластике и грации научился? Марыся бы лишилась чувств от гордости.

А Стефан, услышав сквозь дикие звуки членораздельный рев Миши, тоже изменил тактику: тележка крутилась на месте, готовая к любым пакостям, потому что ее что-то быстро таскало своими руками-не руками, но передними конечностями. И эти лапы он одним могучим ударом ребра ладони разрубил. Почти в буквальном смысле: ощутил только слабое соприкосновение, словно ударил по струе воды. Однако тележка успокоилась — в нее жизнь и желание творить хаос никто не вселял. Сквозь страх и отчаянье проступила рыцарская отвага и удаль. А это — почти победа.

Еще раньше они с Илейко договорились, что не будут никоим образом стараться уничтожить нечисть, не возьмут с собой стрел с серебряными наконечниками, истинных крестов, освященной Рыпушкальским старцем-чудотворцем воды и прочего оружия. Цели-то у них другие! И поп Миша к ним прибежал без своего ритуального убранства, даже босиком. То есть, все они — безоружные. Может быть, им и повезет, останутся живы-здоровы. Чего-то никто из них не помнил, чтобы дьявольское племя убивало людей с помощью своего какого-то адского оружия. В лучшем случае использовались те средства, которые люди брали с собою. В худшем — оказывали содействие в гибели. Но это уже относилось к величайшим грешникам-самоубийцам. Решившись на это, человек в последний миг своей жизни видел не прожитые годы, а ту лапу, которая поддерживала узел удавки, и ту морду, что ухмылялась поблизости. Следовало моментальное раскаивание и желание продолжать свою жизнь, но поздно — коль прямо увидел черта, значит, в его власти. И — алес. Только дети могут видеть то, что уже не дано взрослым. Но дети безгрешны, а взрослые им зачастую не верят…

6. Жизнь

Илейко нашел себя в ремесле. Никто лучше него не мог точить пилы, ножи, серпы или ножницы. Если раньше народ еще пытался переспросить, когда упоминали точильщика, уточняя: "Чома Илейко?", то теперь всем в округе было ясно. Тахкодай — это могучий калека, живущий на отшибе за родительским домом.

Илейко постарался отгородиться от людей, насколько это было возможно. Испросив родительского разрешения, он сначала на лето переселялся в старый сруб непонятного значения, что стоял за домом в сторону леса, потом, обжив его, как следует, и соорудив самостоятельно маленькую печь, переехал окончательно. Маленький домик, "кодушка", как называли подобные строения, изначально был срублен то ли для бани, то ли для скотины. Будучи долгое время незадействованным, отец Илейки хранил там всякую ерунду, которую жалко было выбрасывать.

Венцы кодушки были в порядке, покоились на ладожских валунах, крыша не протекала. Что еще нужно, чтобы строение не пришло в упадок? Чтобы никто не спалил ненароком.

Дабы иметь возможность передвижения, Илейко соорудил высокие перила от кодушки до родительского дома и, повиснув на них и перебирая руками, добирался при необходимости до нужного ему места. Появилась сноровка и несходящие мозоли на ладонях, и единственное сомнение, какое иногда закрадывалось в голову, было: а не оттянутся ли руки до самих пяток? В таком случае можно будет спокойно ходить по любым дорогам.

Все заработанное своим ремеслом он отдавал родителям, тем самым облегчив их труд по своему содержанию. Многие сестры, да и один брат обзавелись своими семьями. Кто отделился, кто остался в родительском гнезде. Работы хватало на всех.

Илейко с годами не озлобился, принимая жизнь такой, какая она есть. За радость для него было поговорить с маленькими племянниками и племянницами. Пуще же всего он любил книги, которых не было. Рукописные рыцарские хроники и жития святых были чрезвычайно редки, тем более в их удаленной от дорог деревне. Однако отец, да и сестры иногда находили где-то в Олонце какие-то приблудившиеся с разных концов света издания. Стоили они недешево, но для Илейки были поистине бесценны. Пусть они, зачастую, были написаны на разных языках, но он, практически заучивая наизусть, постигал и смысл, и чужую речь.

За книгу он и сделался однажды "казакку". То есть стал батраком с их двора (в переводе с ливвиковского, примечание автора). Бывали такие люди в деревнях и городах. Они не имели своего имущества и бесплатно работали на хозяина. Тот же, в размерах своей жадности, кормил их и снабжал одеждой. Казаков не уважали, потому как они не принадлежали сами себе, выполняя все прихоти своих хозяев. Зачастую хозяйская воля толкала людей на преступления. Что же поделать, люди — везде люди, развивать в себе сволочной характер всегда легче, нежели добропорядочность.

Илейко стал казаком по своей воле. Так уж сложились хозяйственные дела, что не получились у его отца отношения с одним из пришлых торговцев. Возникли обоюдные претензии, которые наместник малолетнего князя Александра, сына Ярослава, истолковал в пользу денег. Кто бы сомневался.

Суд да дело, хоть самому в казаки идти. Но порешили сообща по-другому: сын пойдет. Самый сильный.

Торговец и не подозревал, что сидевший в телеге великан, играючи выгибающий в самые прихотливые формы любые производные кузнечного молота, так его подведет. Договор был дороже денег, обратного хода не имел, поэтому казался заведомо выгодным.

Илейко только попросил для себя маленькую книжицу в простом кожаном переплете, что валялась у торговца в повозке. А в остальном он был согласен идти казаком к этому барыге и выполнять всякие работы по его воле и прихоти. Тот легко расстался с рукописью и уже представлял себя, как самого главного торгового властителя: никто не посмеет перечить, когда рядом будет стоять этакий гигант.

— Он мой казакку, — объявил он наместнику.

— И ты будешь его содержать? — по заведенному порядку поинтересовался княжий человек.

— Буду, буду, — согласился торговец.

Но ничего не вышло. В самом скором времени узнав, что богатырь не может ходить, барыга поскучнел лицом, подсчитал что-то в уме и уехал, не сказав ни слова. Илейко остался в телеге и благополучно вернулся с отцом в Вайкойлу. Но никто не знал, что этот невинный, казалось бы, обман с казачеством, обернется в далеком будущем большими неприятностями. Для всех, в том числе и самих ливов.

Как-то зимой к удивлению и радости пришел Бусый. Илейко, будучи в своей кодушке, вдруг почувствовал, что непременно надо выбраться на улицу, где мороз и луна. Влекло его это странное ощущение, будто зовет кто-то.

Накинув на плечи овчинный полушубок, выполз за дом, а там — волк.

— Ну, здравствуй, здравствуй, Бусый, — сказал он. — Давно не виделись.

Зверь в ответ один раз вильнул хвостом. Выглядел он совсем неплохо: пушистый и мордатый, глаза внимательные и умные.

— А я тебе, уж не обессудь, никакого гостинца-то и не приготовил. Думал, ушел навсегда в свои леса счастливой охоты, а ты вот заматерел. Ну что же — понимаю, дело житейское: волчица, волчата, стая. Все, как у людей.

Бусый в знак согласия сначала сел, а потом лег, положив лобастую голову на вытянутые передние лапы. Замер, только брови повторяли движения чутких глаз, не сводящих взгляда с человека.

— Ну, что тебе рассказать? — пожал плечами Илейко. — Все у меня без изменения, теперь я тахкодай, да еще и казакку.

Потом, посмеиваясь, рассказал, как сделался батраком какого-то слэйвина. Волк слушал внимательно, не перебивая и не задавая уточняющих вопросов. Он умел понимать интонацию, мимику и язык неспешных жестов. Бусый был благодарным слушателем, к тому же он никогда не попытается применить услышанное в корыстных целях, не говоря уже о насмешках. Словом, лучший собеседник — это зверь.

На следующую ночь оба явились с подарками. Илейко принес мозговую кость, изъятую из производства холодца. Волк — белого зайца с недовольной гримасой на ушастой морде. Конечно, кому понравится быть схваченным во время удалого бега по полям и опушкам, придушенным и не съеденным, да еще преподнесенным в качестве подарка.

Оба растрогались. Волк виду не подал, кость с рук не взял, но с удовольствием принялся за нее, едва только лив отошел на позволительное расстояние. Илейко вид подал, точнее, мелко-мелко закивал, польщенный неожиданным даром от дикого зверя, но зайца рвать на части не стал, чтобы тут же сожрать. Чтобы не обидеть Бусого, он сползал за ножом и тут же освежевал тушку. И человек, и его ночной гость остались довольны друг другом.

В этот раз Илейко рассказал об интересной книжице, доставшейся ему от торгаша. Написанная готическими рунами, она повествовала о короле Артуре. Точно такая же когда-то была у рыцаря Стефана. Правда, в отличие от Илейки, тот мог их читать. Лив же догадывался по памяти, сопоставляя рассказы герцога с картинками внутри книги.

Илейко сокрушался, что их древняя письменность, с правилами и чередованием мор — отдельных знаков, забылась, почти полностью растворившись в веках. Они, ливы, правда, сохранили дольше всех свой язык, а вот грамоту уберечь не смогли. Как две гигантские змеи проползли с юга: одна — двигаясь с запада, другая — с востока, языковые школы. И сомкнулись они здесь, в Ливонии. Дальше земли уже не было. Одна ориентировалась на латиницу, другая — на кириллицу. Кто как читает Библию, тот так и будет писать. Ибо, Бог един, но не едина церковь.

Несмотря на культуру и обычаи, религия отвоевывала, если не сердца, то умы. Все противное трактуемым взглядам — в огонь. Куда делись древние письмена Севера? Да не было их и больше никогда не будет. Потому что зола и пепел уже не несут никакой информации. Где изначальная "Калевала"? Говорил Стефан, что на далеком диком острове, сокрытая в свое время неистовыми киелтами (kieli — язык, примечание автора). Туда не добрались попы, туда добрались каторжане. Исландия — отличная тюрьма.

Если произношение полностью совпадает с написанием, то это значит лишь то, что письменность появилась недавно, и она — искусственна. Как с одной стороны в замке Савонлинна — латиница, а с другой, в Ладоге — кириллица. Язык-то один, не одно написание.

Артур со своим Эскалибуром, совершая подвиги, не догадывался, что его Вера в Бога будет исковеркана устанавливаемым по всей земле распятьям, на которых будут висеть тела людей. А когда догадался, то сделалось поздно, прибили его самого, пользуясь упадком его сил от полученных ран в спину и бок. На радость случился как раз приход белых "финнов" и Аполлона — закончился очередной цикл, они покрутили головами, присвистнули от удивления и решили в этот раз не беседовать с людьми об их проблемах. Были дела поважнее. Финны достали свои "финны"-мечи и освободили территорию Стоунхенджа от псевдохристианских римлян. Но не бегать же с клинками наголо по всей Англии. Подлый змей, то ли Ялдаваоф, то ли еще кто, уже отравил сердца знанием о близкой смерти: вон, сколько ее на распятьях вдоль дорог развешено. Загрустил Аполлон, всплакнули финны числом двенадцать, а Мария, она же фея Моргана, вытащила гвозди и подставила под опадающее тело хрупкое женское плечо. Отныне Артур был в надежных руках. А неподъемный любому врагу Эскалибур Аполлон снова упрятал в камень, как было до пришествия Артура. Только камень этот был теперь не вблизи места памятной битвы Маг-Туиреда, а в окрестностях Аваллона, куда все благополучно отбыли.

— Понял, шченок? — спросил Илейко задумчивого волка.

Тот только нахмурил брови и ничего не сказал. Все и без слов понятно. Жизнь — кал.

Как же здорово, когда есть рядом кто-то мудрый и все понимающий! Так Илейко подумал о волке, а Бусый — о ливе.

Но иногда случалась непогода. В эти вечера тахкодай не выходил на улицу: он знал, что волк не придет. Трудно было объяснить возможность трактовать поступки зверя, но, наверно, сам зверь этого хотел. Вот и понимали они друг друга на расстоянии. И без ночной беседы делалось скучно, хотя Илейко давным-давно научился бороться с тоской и отчаяньем.

Больше волк зайцев не таскал, то ли в лесу они кончились, или все скопом ускакали на дальний кордон, то ли одного было достаточно за зиму. Можно было, конечно заказать рыбу, но, если верить сказкам, придется потом жалеть бесхвостого волка. Илейко же от угощений для своего друга не отказывался, да и тот уплетал еду за обе щеки. Это понятно, где еще в лесу найдешь жаренную тетеревиную грудку или, положим, сваренного в молоке матикку-налима?

Волки, как известно, только в крайне тяжелом положении лезут к человеческому жилью. Имеется ввиду не послушать людские байки, а по делу — завалить овечку-другую. Зимой они и не голодают вовсе, только мышей больше есть приходится. Неизбежные потери энергии на обогрев организма. Зайцами и дичью тоже не брезгуют, но это не является постоянным источником корма, так, от случая к случаю. Можно, конечно, и лося завалить, но можно и в лоб копытом получить. Что чаще всего и бывает, если какой-нибудь ополоумевший волк, возомнивший себя королем, а не санитаром, сунется к сохатому. На такую зверюгу можно напасть только стаей, если, к тому же лось уже старый и больной, ноги ободрал в кровь об наст и даже идти не может, и, самое главное — он уже померший. Тогда волкам пир. А воронам горе, потому что приходится страдать на ближайшем кусте, пока серые хищники не насытятся, а потом за ними придут лисы и прочая злобная лесная мелюзга: ласки, куницы и бобры. Хотя, бобры, вообще-то, лосями не питаются. Они питаются другими бобрами — это называется духовная пища, а едят они, несчастные, стволы деревьев и закусывают рыбой.

Поэтому едят волки мышей и в ус не дуют. Не будет же Бусый таскать своему другу связки мышиных тел! Этого добра у Илейко в доме и так хватает.

Вспомнив о легендарном кумире рыцаря Стефана короле Артуре, Илейко никак не мог обойти вниманием судьбу самого хунгара. По крайней мере, тот ее промежуток, когда он наносил визит в олонецкие края. Это повествование заинтересовало Бусого до крайности.

Тогда, летней порою, вблизи часовни Герпеля состоялся настоящий бой трех человек с неизвестностью. Вооружение никакое не использовалось, поэтому драка грозила перерасти в побоище со смертельным исходом. Угроза существовала, как раз, лишь для людей. Участь нечисти была неизвестна.

Успокоив отличным рубящим ударом беснующуюся тележку, Стефан по примеру попа Михаила сосредоточился прямо перед собой. И тут же, о, чудо, начал замечать с обоих боков движения самого угрожающего толка. Поп, с дикой гримасой на лице, в это время уже танцевал свой воинственный танец, казалось, отрешившись от всего сущего.

Священнослужитель немыслимым образом изгибал свое пузатое тело, прыгал чуть ли не выше головы, временами совершая руками-ногами и головой резкие хлесткие выпады. "На!" — кричал он самозабвенно. — "Козлы! Суки!"

"Мочи козлов!" — отвечал Стефан, тоже влившись в ритм диковинного танца. Вся сложность хореографии заключалась, как ему показалось, в одном единственном: не дать чужим конечностям коснуться своего сердца. А их, обезображенных кривыми когтями лап, тянулось к нему в превеликом изобилии. Злобные хари, получив по рогам, делали страшные морды, отваливаясь назад и мешая своим же коллегам.

Упоение битвы настолько пленительно и прекрасно, что не может длиться бесконечно. Неизвестен запас выносливости у дьявольских приспешников, но вот у человека, даже очень сильного, обязательно наступит момент, когда движение руки не успеет за движением мысли. Если не преломить ситуацию в свою пользу, то она чревата самими неприятными последствиями.

Это понимал Илейко, наблюдающий со своего места, как бьются его товарищи. Его, с поднятыми в воздух руками, непонятным образом миновал сам процесс единоборств. Справа и слева перемещались безобразные образы, но его самого не трогали. Он никак не мог собраться с мыслями, чтобы решить, зачем же они сюда пришли. Всем своим могучим телом и помыслами он сражался плечом к плечу со своими товарищами.

"Черт", — подумалось ему. — "Нельзя допускать, чтобы количество вливающихся в драку бесов превысило силы наших". Нечисть бросалась в бой, словно где-то за его спиной открылись ворота, точнее — врата ада. Как виделось ливу в искаженном виде, мелкие бесы, получив в пятак, откатывались куда-то в темноту и оттуда больше не появлялись.

Но их место тут же занимали дьяволы покрупнее. Эдак и до резерва очередь дойдет, где пасутся избранные, закаленные в схватках враги рода человеческого. Их-то, понятное дело — легион, а противников раз-два и обчелся. Михаил-то, подлец, полез в драку, потому что хотел подраться. Тем самым спровоцировал Стефана, чьи задачи были иные, миролюбивые. А теперь попробуй их остановить! Люди-то могут и послушаться, особенно когда подустанут. А вот нечисть — вряд ли.

Илейко вдруг, словно по наитию, развел свои руки в стороны, тем самым перекрывая движение дьявольского воинства. И оно, что было удивительно, остановилось, не пытаясь как-то обогнуть внезапно появившееся препятствие. Бесы завизжали и залаяли, навалились всей ордой, но лив, вкладывая свою лепту в противостояние, только напрягся. Ощущение было такое, словно держать руку в струе воды, напор которой все возрастает. Чьи-то когти пытались рвать плечи, чьи-то клыки норовили ухватиться за затылок. "Гуще мажь, Гущин!" — захлебывались ненавистью чьи-то слова в самое ухо.

— Я не Гущин! — вскричал он, беспричинно, казалось бы, взрываясь яростью.

Он отклонился назад и бесово войско попятилось. На шее у лива вздулись жилы, он наконец-то расходовал всю свою силу, накопленную за годы специальными упражнениями. Передвижение исключительно на руках иначе и не назвать.

Поп и рыцарь тоже ощутили на себе весь напор дьявольских сил. Правда, убывающий. Отлетел очередной бес за пределы осязаемости и там увял, на его место никого не пришло. Доразбросав остатки врагов по сторонам, Стефан и Михаил замерли, переводя дыхание. Неплохая такая зарядочка, на ночь глядя, чтоб спалось хорошо и не снились цыгане. Только утерев пот с лица, хунгар заметил причину их победы. Точнее, сначала заметил напрягшегося, превратившегося в сплошной бугор мышц Илейко, а уж потом, сообразив, отвел взгляд.

За плечами лива сплошной шевелящейся кучей силились пробиться враги, числом, поистине — легион. Михаил дернулся, было, на помощь, но Стефан его удержал.

— Мы пришли сюда за другим, — прошептал он, пытаясь вспомнить цель их визита.

— Надо помочь, — удивился боевой поп. — Илейко долго не выдержит.

— Сейчас, сейчас, — морщил лоб хунгар. — Так, так, так.

Он закрыл на миг лицо руками, и, вдруг, резко одернув их, вскричал:

— Нам нужен всего лишь ответ! Лишь ответ!

Его услыхали. Неисчислимое множество голосов завыло:

— За все вопросы есть плата! Плата! Тогда ответим! Ответим!

— Наша плата в том, что позволили вашей своре посмотреть, что такое жизнь человеческая! — сказал Стефан. — И даже поучаствовать в ней!

— Да! — прокричал Миша и потряс кулаком. Ему тоже хотелось что-нибудь сказать. — Взаправду!

Наверно, слова произвели какой-то эффект. Во всяком случае, давление на руки и плечи лива уменьшилось и даже прекратилось вовсе. Он, не решаясь расслабиться, продолжал, тем не менее, сидеть в позе креста. Сдерживать напор адского войска, практически без помощи ног, было нелегко.

Что удивительно: свечи продолжали гореть, как ни в чем не бывало, только иногда изрядно коптили, когда рядом пролетал особо рьяный бес, то ли спешивший получить в харю, то ли уже получивший.

— Как вылечиться Илейке? — собравшись с духом, прокричал Стефан. Он воспользовался относительной тишиной, наступившей также внезапно и лишь изредка прерываемой далекими свистами, будто кто-то собаку подзывал.

— Да! — вторил ему поп. — Как вылечить Илейку?

Еще не стих его голос, как что-то словно с разбегу ударилось в лива. Он даже сдвинулся на скамейке и весь склонился к земле. На сей раз его бороло нечто крупное и, в то же самое время, меньшее числом. Руки Илейки начали уступать, двигаясь медленно, но неудержимо — пядь за пядью навстречу друг другу.

Не успели поп с хунгаром что-то предпринять, только посмотрели озадаченно друг на друга, как лив с резким выдохом, заваливаясь на живот, произвел дланями кругообразные движения. Так иногда изображают мельницу.

Он упал, раскинув руки, и даже протащился немного вперед. Протащился так, словно, боже мой, его что-то влекло за собой. Стефан дернулся назад и попытался боковым зрением углядеть причину. Точно так же повел себя и поп. Они, конечно же, увидели то, что невозможно разглядеть прямо.

Уперев мохнатые ноги в землю и помогая себе руками, на двух бойцов двигались здоровенные существа. По облику они были подобны людям, но людьми быть не могли. Яйцеобразные головы, абсолютно лишенные каких бы то ни было волос, украшались тонкими кроваво-красными губами и горевшими зловещим рубиновым светом глазами. Они дружно скалились, не произнося ни слова, и изо всех своих нечеловеческих сил тянулись к двум замершим бойцам. Да, с такими не подерешься, оторвут голову и не поморщатся.

Эти твари уже давно выполнили бы свою почетную миссию, но им что-то очень мешало. Причем, настолько сильно, что продвигались они вперед почти незаметно, но все-таки продвигались. С оскаленных губ капала едкая слюна, распространяя вокруг запах серы. Монстры очень старались, но их сзади держал распростершийся на земле Илейко.

Стефан на долю мига даже удивился, как же он их держал? Потом, приглядевшись в сторону, понял: за хвосты. Или, быть может, за … Нет, все-таки за хвосты.

Твари не пытались никак освободиться. Или у них ума на это не хватало, или они не могли отвлекаться на что-то другое, кроме своей почетной миссии: разорвать на кусочки рыцаря и попа. Лишь только проскрежетали в один момент:

— Гуще мажь, Гущин!

— Я не Гущин! — дико заорал Илейко, подняв голову от земли, и даже начал наматывать на кулаки бесовские хвосты.

— Ответьте нам! — снова прокричал, теряя терпение Стефан. Он уже пожалел, что не взял с собою хотя бы палицы, освященной вражеской кровью. Тем не менее, рыцарь уже был готов броситься на тварей в рукопашную: ай, будь, что будет.

— Топор! — внезапно сказал ему поп. — Все дело в топоре.

— Это как? — удивился хунгар.

— Как, как? — возмутился Миша. — А вот так — сам смотри!

Стефан отвернул голову от Илейки и сразу же обратил внимание на посторонний предмет, который не должен был бы быть частью человека. Обычно топоры носят в подвязанном виде где-нибудь на поясе или в заплечном мешке. Но Илейко носил его в спине. Как какой-нибудь государев стражник во время беспорядков. Но в отличие от последних, как правило, достаточно мертвых после этого, лив был жив и не выглядел больным больше, нежели утром минувшего дня.

Вот топор казался подозрительным. В самом деле, он не был частью реальности. Во всяком случае, наблюдать его можно было, только старательно отвернувшись и делая вид, что смотришь куда-то вдаль.

— Миша! — закричал Стефан. — Отвлекай бугаев!

Поп, без дальнейших объяснений поняв, что от него требуется, прыгнул демонам в объятья. Те дружно попытались вцепиться в него, но Миша так же легко отпрыгнул. А бесы чуть попятились назад, влекомые за хвосты (все-таки хвосты!) Илейкой.

Стефан сделал обходной маневр за пределами световых пятен от свечек и зашел ливу за спину. Действительно, призрачный топор имел место быть воткнутым в позвоночник в районе поясницы. Хунгар, недолго думая, попытался ухватиться за рукоять, но с таким же успехом можно было поймать солнечный зайчик. Топор в руки не шел, хоть тресни. Он не был действительностью, но все-таки был!

Удрученный Стефан вернулся к попу, который, забавляясь, показывал неприличные для бесов жесты, а именно: он крестил воздух перед собой и перед их мордами, изображал махание кадилом и даже полушёпотом пропел "Отче наш". Бесы отчаянно бесились.

— Попробуй ты, — сказал ему хунгар и, когда Миша повторил обманный маневр рыцаря, скрывшись во тьме, широко размахнувшись, ударил ближайшего к нему монстра подхваченным у перевернутой скамьи деревянным дрыном. Тому это не понравилось, хотя дубина прошла сквозь голову твари, как сквозь туман. Через некоторое время вернулся обескураженный поп и без обиняков приложился колом по начавшему терять свою былую активность бесу. Стало понятно, что и ему не удалось извлечь посторонний предмет из спины товарища.

Оба, поп и рыцарь, использовали свои дубины, как могли, с наибольшим эффектом. Они, нанося ими удары с обеих сторон по жутким мордам, удивлялись, каким же образом Илейко может сдерживать рвущихся тварей — резонанс от встречи с чуждыми этому миру образами все так же оставался минимальным.

— Эх, сюда бы осиновые колья! — сокрушался Миша.

— Ага, или серебряные! — соглашался Стефан.

Илейко уже не накручивал вражьи хвосты — он лежал, уткнувшись лицом в землю, и ему явно было не до драки.

Однако ситуация переломилась: люди перестали испытывать страх, вооруженные дрынами они были готовы отбиваться до самого утра. Этого не произошло. Свечи пыхнули копотью — и все исчезло. Остался только этот мир, без бесов и прочего баловства.

7. Тридцать три года

Бусый очень внимательно слушал рассказ человека о той далекой памятной ночи. Казалось, он видел все перипетии битвы в своем зверином мозгу. А может быть, Илейко уже ничего и не говорил, весь отдавшись на волю воспоминаний.

Однако при описании бесов шерсть на загривке волка подымалась дыбом, а сам он издавал утробный еле слышный рык. А когда люди одолели врагов, он даже подполз к ливу и осторожно лизнул того в сжатый кулак. То ли в знак восхищения, то ли для успокоения. У Илейки хватило ума не лизнуть лапу волка в ответ, или даже просто положить ему ладонь на голову.

Он глубоко вздохнул и проговорил:

— Ну а дальше оказалось, что я впал в беспамятство. Времени от начала нашего контакта с нечистью до конца, если судить по прогарам свечей, прошло всего ничего. Может быть, даже меньше.

Стефан и Миша, обеспокоенные неподвижностью лива, перевернули парня лицом к небу и убедились, что тот жив, но как-то в обмороке. Призрачный топор исчез, будто его и не бывало. Поп побежал за водой. А Стефан обнаружил, что все ладони у Илейки обожжены до пузырей, словно от соприкосновения с раскаленным металлом.

Сам же лив был в эти моменты где-то в полях счастливой охоты. Он бежал по воздуху, как иногда говорят, не чуя ног под собой. Но ноги-то как раз он чуял. Он не чуял землю. Ему не было радостно, ему было никак. Просто бежал, потому что бежал — потребность такая была. А два голоса, мужской и, что удивительно — женский, перешептывались. "Атман", — говорил мужской. — "Так же чист". "Атман", — отвечал женский. — "Так же несовершенен". "Посиди с его, словно истукан", — произнес мужской. "Да", — вздохнул женский. — "Не его вина". "Пусть кровь поможет". "Пусть". (Где-то похожее уже было — в "Мортен. Охвен. Аунуксесса", примечание автора.)

Илейко не удивлялся, бежал себе, пока не добежал. Крепкий старик со смеющимися глазами в пояс поклонился ему, но ничего не сказал. Молодой парень, взявшийся из ниоткуда, широко улыбнулся и тоже поклонился. Лив не ответил таким же поклоном, он их осенил крестным знамением, будто всю жизнь только этим и занимался. И старик, и парень снова заулыбались, но теперь с ними был меч. Кто его держал, определить было невозможно: то клинок у старика, а то — у парня. Меч переливался всеми цветами радуги, и от этого его диковинная форма отчетливо пламенела, словно выделялась из пространства. Протяни руку и возьми, но нельзя. Не его это оружие. "Благословляем тебя", — сказали одновременно и старый, и молодой.

Илейко, будто того и ждал, побежал дальше. Ни удивления, ни недоумения, так все и должно быть. Люди остались где-то позади, а впереди образовался крест. Хороший такой крест, с удобной рукоятью, с достаточно длинной перекладиной. Для чего достаточной? Для защиты кисти руки. Ибо не крест это вовсе, а часть другого меча. Лив доподлинно знал, что это и есть Эскалибур, а за ним стоит легендарный конунг Артур. Надо только добежать, чтобы взять этот клинок, потому что он ждет, он манит и зовет. И Артур отдает его. Хотя бы на время. Хотя бы подержаться.

Но ноги вдруг начинают вязнуть, заплетаться и путаться. Бежать или идти дальше становится решительно невозможно. Тогда надо ползти. Никто так хорошо не умеет ползать, как Илейко. Но ползти здесь нельзя, потому что лишь великий Змей-искуситель способен на это, или Ялдаваоф, или они вместе, или они одно и то же.

Илейко чувствует, что ему не добраться, печалится и даже начинает плакать.

Хотя столько слез не бывает, это на него кто-то воду льет. И этот кто-то — поп Миша.

— Очухался? — спросил он.

Илейко с ответом не торопился. Ныли натруженные плечи, во рту неприятная сухость, ладони саднило так, будто с них содрали кожу. Михаил протянул ему кружку, лив жадно к ней припал, но, сделав несколько глотков, заподозрил чего-то не того.

— Это что? — поинтересовался он.

— Ну вот, ожил, — улыбнулся поп. — А это, брат, кагор, церковное вино, кровь Христова. Давай, допивай, и будем раны твои обрабатывать.

Илейко посмотрел на руки: они были обожжены самым жесточайшим образом, пузыри лопнули и кожа сошла. Осталось живое мясо.

— Где это я так? — докончив вино, спросил он. — Свечку, что ли, неловко держал?

— Да нет, — ответил Стефан. — Беса за хвост. Точнее — бесов.

— Хвосты? — пожал плечами Илейко. — А мне показалось — юбки. Ну, не совсем юбки, а килты.

— Пусть так, — согласился поп. Он уже держал наготове баночку с медом, чтобы смазать раны. — Однако остановить этих тварей смог только ты. Они — не от мира сего. Стало быть, к какому миру принадлежишь ты сам?

После обработки ладони перевязали вместе с листьями чистотела. На этом лечение подошло к концу. А вот кагор — нет.

— Теперь до свадьбы заживет, — ухмыльнулся Стефан, разливая из объемистой бутыли темное вино.

"Ага", — подумал Илейко. — "Свадьба-то вряд ли. Или в другой жизни? Или в другом мире?"

Он хорошо помнил, что ему пригрезилось: и старый Охвен, и молодой Мортен, и голоса Бога и Святого Духа, и король Артур, и удивительные мечи — Пламя и Эскалибур. Без всяких подсказок, лив знал, кто есть кто. Только не знал почему? И не понимал, зачем? Может быть, он сам не от мира сего? Делиться своими сомнениями с товарищами Илейко не стал.

— Ты уж прости, дружище, что не смогли справиться с твоим недугом, — тем временем говорил Стефан. — Если ни я, ни служитель церкви не смогли вытащить этот проклятый топор, то кто же сможет? Может, не руками надо было за него браться?

— Ну да — зубами. Нет, тут дело не в топоре. Это всего лишь проекция то ли проклятья, то ли заклятья. Может быть, кто-нибудь из местных светочей сможет помочь. Но мне кажется, все гораздо сложнее: сам Илейко за свою жизнь грехов пока не успел натворить. Это не свой крест он несет, кого-то другого.

— Дедов, что ли? — внезапно рассердившись, вскинулся лив.

— Нет, — продолжил Михаил. — Не дедов. Но того, кто сотворил проклятье в спину твоего деда.

Потом они почти до утра просидели перед странно покосившейся часовенкой, прихлебывая кагор. Поп сокрушался, что занимается не своим делом. Раскаивался, что с помощью нескольких крепких парней выбивает долги с прихожан, просрочивших платежи.

— А кто у меня в долг брал? — говорил он. — Да лодыри всякие, неудачники и жулики. Возьмут, думая, что самые умные, а отдавать не спешат. И ведь прощать их нельзя: спасибо они не скажут, ироды. Да у меня доход в моей часовенке больше, чем в некоторых храмах. Но я-то здесь не для этого! Я же Веру должен поддерживать! А у меня бесы кулаками сруб с камней сдвинули. Словно в насмешку.

— Погоди, поп, то ли еще будет! — хлопал его по плечу Стефан. — Все с тобой не так уж и страшно, если ты сам понимаешь всю ситуацию. Вот придут другие, которые без зазрения совести начнут творить дела, противные Вере. И спать будут спокойно, и даже в пьяном виде раскаиваться не будут. Зато примутся уничтожать всех вокруг, кто хоть в чем-то чище и честнее их самих.

— Почему ты так думаешь? — удивлялся Илейко. — Может быть, люди сделаются добрыми и чуждыми корысти?

— Ну да, ну да, — ухмылялся рыцарь. — Мир станет садом, а мы все — его садовниками. Кто тебе сказал, что наш путь ведет к развитию и совершенству? Почему ливов сметают всякие там слэйвины? Почему готов рассеяли по всей земле? Разве не свои, в конце концов, распяли Христа? "Вначале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог" (От Иоанна Святое Благовествование, гл. 1). Но на каком языке? Не на том ли, который старательно уничтожают, потому что слово может привести к истине? Насаждаемый язык, фальшивый и неверный, где понятия слов, настоящих слов, искажаются, да и вообще перевираются в противоположные по смыслу, способствует лжи. Да не просто вракам, фантазиям и выдумкам, безобидным по сути, а той неправде, которая не щадит никого. Не должно быть у слов множество значений — это чепуха. Попробуй защитить себя перед любым судом, пусть светским, пусть церковным. Все тобой сказанное переврут, исходя из "принятых системных правил". Твоя правда останется у тебя в сердце, а твою вину докажут твоими же словами, потому что их так вольно можно трактовать, кому, как удобнее. И, уверяю тебя, будут. Специально подготовленные люди ставят все с ног на голову. Не для правды, а для гордыни мирового масштаба. Сила ломает дух. А сила, нынешняя сила, зависит всего лишь от одного условия. И это условие не Вера, и даже не Совесть, это — деньги. Правда, поп?

Михаил даже не смог ничего ответить, только в сердцах махнул рукой, соглашаясь.

— Однако у нас есть прекрасная возможность переломить ситуацию, — подняв палец к ночному, небу изрек Стефан. Все на него посмотрели, как на пророка, с восхищением и безоговорочной верой. — Мы будем жить иначе. Pronesse, loyautй, largesse, le sens, courtoisie, honneur, franchisse — вот наше всё! Если мы сможем, значит, на такое же количество уменьшится живущих во лжи.

— Что это такое? — прошептал Миша.

— Мужество, верность, щедрость, благоразумие, куртуазность, честь и вольность, — перевел Илейко. — Сюда, конечно, еще Веру, Доброту и Любовь следует добавить. В остальном я согласен.

— А я, пожалуй — нет, — вздохнул Михаил. — Не буду врать. Не получится у меня ваши доблестные правила выполнять. Так что исключите меня из вашей банды.

— Зато ты честен! — сказал Стефан и полез обниматься с попом.

На следующий день уехал рыцарь, да и поп, говорят, куда-то задевался. Илейко снова осел в своем маленьком жилище, довольствуясь расхожими слухами. Но ему и не надо было знать никаких разнотолков, чтобы догадываться об истине.

Михаил оставил свою церковную службу и ушел в Суздаль, или Кострому, или Верхний Волочек. Одним купцом станет больше. Вполне возможно, что и некая красавица-девка с ним сбежала, имя которой никак не вязалось с "Марысей", как ее привык величать жуликоватый в глазах всех прихожан поп-расстрига Михаил, без всякого сомнения, обладающий замечательным даром: быть честным перед самим собой.

Вылечиться от загадочного "топора в спине" не удалось. Никто из народа, способного к заговорам, приворотам, поискам и предсказаниям за него не взялись. Монастырский лекарь, прибывший из Андрусово, осмотрев Илейку, перекрестился и неожиданно заговорил с ним, будто со старшим по их духовной иерархии. Просил "смиренно терпеть", "молиться — ибо каждое его слово доходит до нужных ушей" и еще чего-то, приведя в большое смятение мать и в еще большее смущение самого парня. Что-то почувствовал старец, но объяснять не стал, оставив семью в недоумении.

А потом наступила зима, и снова лето. Потом еще одна зима, и еще, и еще. Задушевный сезонный собеседник Бусый однажды привел с собой совсем молодого волка. Только увидев рядом двух зверей, Илейко догадался, что его четвероногий друг совсем стар. Хребет на спине уже не прямой, а какой-то провисший. А на морде не следы изморози от дыхания, а седина.

— Э, друг, — сказал лив. — Да ты уже не молод. Сколько же лет прошло?

Бусый в ответ тяжело, по-стариковски, вздохнул и, то ли это показалось в темноте морозной ночи, то ли было на самом деле, из его глаз вытекли две маленьких слезы.

— Сколько же лет тогда мне? — спросил Илейко, и его собственные слезы были, без всяких сомнений, реальны.

Они долго смотрели друг другу в глаза, и впервые зверь не отводил свой взгляд. Молодой волк стоял чуть позади и неловко переминался с ноги на ногу. Было бы разрешение, он бы заскулил. А еще лучше — задрал бы морду к луне и спел свою печальную песню, чтобы потом убежать в стаю и скакать там до упаду вместе с другими молодыми волками. Они — хозяева ночи, им подвластен лес!

После той памятной встречи Бусый больше не приходил, не приходил и юный зверь. Зато через несколько месяцев пришла весна.

Илейко проводил дни в трудах и заботах. Чтобы содержать себя и свою маленькую избушку приходилось тратить больше сил и времени, нежели обычным людям. Таская за собой непослушные ноги, он иной раз только горько усмехался. Если бы увечье ему досталось в трудах, либо в бою, то долго существовать таким убогим он бы не смог. Недаром птица, потеряв крылья, помирает от тоски, даже если ее пускают бегать вместе с курами. Ну а куры живут себе и ковыряются в грязи — им просто, им обыденно. Участь-то одна — под нож.

Илейко предполагал, что и он сам легко может попасть под "нож", причем, гораздо легче, нежели те люди, что в состоянии убежать от лиходеев. Случались набеги разбойничьих ватаг, полудиких от злости и ненависти ко всему живущему людишек. Всякий сброд был в этих бандах, без роду и племени, но это не значило, что без принадлежности к народу. Ливы тоже были, но не большинство. Подавляющую часть составляли черные слэйвины. Их чернота изливалась через глаза: такой взгляд бывал только у воронов, клюющих падаль. Поговаривали, что ватаги этих отверженных выполняли поручения князей, князьков и княжат.

Ну конечно, избитое за столетия клише — чтобы получить контроль над людьми, надо сначала их побить, желательно до смерти самых независимых в суждениях и здравомыслящих, а потом предстать в роли освободителя. Ливония всегда тяготела к своей свободе. Память предков, не иначе. Вот ее и терзали, вырезая и выжигая эту самую память.

Илейко учился управляться с мечом, пусть не настоящим, но таким же тяжелым. В книге про Артура были даже картинки, как правильно держать меч, как выкручивать запястье, отводя вражеские удары. Что-то подсказал рыцарь Стефан, опытный рубака, что-то придумывал сам. Он считал, биться конным приходится тоже практически без помощи ног. Правда, коня не было. Но не беда, зато остальное все в наличие.

Метал топор, привязанный за веревочку, чтобы потом обратно подтаскивать к себе. Вообще-то топор — самое распространенное оружие — его легче всего изготовить, да и достаточно дешево. Викинги, особенно молодые, так те почти все были с топорами, лишь некоторые щеголяли именными мечами.

Банды вооружены были плохо. В основном, дубинами. У князей слэйвинских и у самих-то разбойников мечей не было. Если что-то дрянное болталось на поясе, то это так, муляж, изготовленный в придворных кузнях, побочный продукт производства подков. Луки были, но они легко пропивались, реже — обменивались на еду. Поэтому лиходеи совершали свои набеги на обозы и деревушки, вооруженные дрекольем и корявыми ножами. Брали наглостью и неожиданностью нападения.

Вайкойлу последние десятилетия обходили. Зато по соседству с богатой и сильной Туксой, огороженной добротной, не уступающей олонецкой, крепостной стеной, в деревне Уйме порезвились вовсю. Там поубивали всех.

В Туксу после этого пришли постояльцы, якобы для охраны. И не было среди них никого из местных, какие-то смурные мужики, практически не говорящие на ливвикском языке. Защитники, будто своих не хватает.

Может быть, для большой Туксы это было событием, но в остальных ближайших деревнях на сей факт никто и не обратил внимания, а в дальних — так вообще не знали. Жили себе, как прежде, надеясь только на себя самих, не помышляя о каких-то там левых охранниках.

Однажды к Илейке заглянули два невысоких очень похожих друг на друга крепких парня. Как они представились, "от туксинских ополченцев". Лив долго не мог взять в толк, кто же эти такие — "ополченцы".

— Сволочи они, — пояснил один из визитеров.

— Жрут хмельное и планы строят, где бы урон нанести, — добавил другой. — Да так, чтоб за это им ничего не было.

— А вы, стало быть — братья, — сказал Илейко, никак не в состоянии уяснить, от кого пришли эти люди. Зачем они появились здесь, тоже было неясно, поэтому лив держался настороженно.

— Нет, — замотал головой первый. — Сестры.

— Я — Лука, он — Матвей, — улыбнувшись, представился второй, и, протягивая для рукопожатия широкую ладонь, добавил. — Петровы мы. Чудины.

Оказалось, что братья были по большей части скоморохами, по меньшей — рыбаками. Ловили в детстве, как и все, на озере Пейпси (так называлась одна из частей Чудского озера, примечание автора) рыбу, но решили посвятить себя служению искусству. Лелеяли надежду, что однажды дадут представление на берегу реки Великая в самом городе Плескове, перед знаменитым воеводой Твердилой. Ушли из дому, чтобы двигаться от одной ярмарки к другой. Там они развлекали людей своим мастерством: жонглировали шарами и булавами, ножи друг в друга бросали, мысли читали.

— Как это — мысли? — удивился Илейко.

— Да очень просто, — ответил Лука. — У многих они на лице написаны, присмотреться просто надо повнимательнее.

— А для важных персон, кто думает тоже важно, имеется у нас одна приспособа, — дополнил брата Матвей. — Называется очень просто: холестерилацетат. Месяц название учили. Зато теперь, кроме нас, никто не может повторить. Да мы никому это и не показываем.

Это был подарок жившего на отшибе их деревни старика-хазара, кем он себя называл. Он-то и научил, как ловко можно подбрасывать и ловить шары, чем отвлекать внимание и какую выгоду с этого иметь. А когда убедился, что братья настроены весьма серьезно и продолжать династию рыбаков не собираются, то предложил им небольшой стеклянный пузырь с тяжелой жидкостью внутри.

— Такое дело, оказывается, когда человек начинает думать, то мысли его имеют свойство менять некоторые характеристики воздуха поблизости, невидимые нашему глазу, — объяснял Лука. — Жидкость в пузыре, а точнее — жидкий кристалл, как его называл хазар, реагирует на все. Превращается в лед, тает, даже испаряется. Мысли досконально по нему не определишь, но поврать можно. И, знаешь, прокатывало!

— Очень рад за вас! — искренне сказал Илейко. Братцы-акробатцы своей бесхитростностью пришлись ему по душе. — От меня-то вам что нужно?

Парни переглянулись, потом Лука огляделся по сторонам, словно проверяясь, против подслушки, а Матвей проговорил:

— Такое дело, оказывается. Побили нас дружиннички. Ни за что, просто так, потехи ради. Да если бы побили — полбеды. Так они у нас все имущество отобрали. В государственную казну, как смеялись. Все искали "волшебство". Так не нашли, только всякое баловство, штучки-дрючки. Холестерилацетат-то мы всегда в потаенном месте держим. Осерчали, гады, выкинули нас на дорогу, сами всю повозку забрали, да еще и лошадь нашу, Сивку. Вот, как есть перед тобой, и все наше имущество.

— Мы с Алеховщины ехали, малость там поработали, эти гады нагнали, да обокрали, — добавил Лука.

Видя, что Илейко до сих пор не понимает, Матвей, ожесточенно жестикулируя, заторопился:

— Помоги нам, мил человек. Ты же тахкодай, а мы потом тебе заплатим, как вернем имущество.

— Дадим представление в этой Туксе, охранничкам-то этим подлым деваться некуда, придут посмотреть. Пока я работаю, Матти заберет наш инструмент, может быть, и с повозкой вместе. Уж потом отплатим тебе, честное слово!

— Так что мне делать-то надо? — удивился Илейко. — На руках, что ли, по кругу походить, да подковы погнуть?

Он уже догадался, что обидчики двух скоморохов — это те самые государевы люди, что осели в Туксе с непонятной целью. Помочь парням было можно, не так уж часто к нему с такими просьбами обращаются, но совсем непонятно — как?

Перебивая и дополняя друг друга, братья, наконец, прояснили свои планы. Невиданный трюк всегда в толпе вызывал резонанс, а если еще как следует подзуживать, то обязательно найдется человек, или даже целая группа, уверенных в том, что и они так могут, и нечего тут придумывать. А скоморохов — непременно побить, сволочей и шарлатанов. И — вышвырнуть за околицу.

Трюк заключался в следующем: есть четыре меча, установленные на специальный упор, как ступеньки, остриями кверху. Остроту проверяют, перерубив какую-нибудь ерундовину — кусок материи, тонкую деревяшку, кошку, наконец. А потом один из братьев босиком поднимается по этим ступеням, не разрезав себе ноги и оставшись при этом живым и бодрым.

На последние деньги братья заказали и выкупили у местного кузнеца четыре ржавых полосы металла, длиной в локоть каждая, и сами изготовили деревянный упор.

— Вот из этих железяк мы тебя и просим сделать мечи, — сказал Лука.

— Ты же мастер-тахкодай, как говорят. Вот и заточи нам эти штуки под особым углом, так, чтобы сами были острые-преострые, но и кромка была достаточная.

— Достаточная для чего? — удивился Илейко.

— Ногу поставить, — еще более удивился Матвей, поражаясь недопониманию очевидных вещей.

Будь лив обычным мастеровым, он бы, конечно, не взялся за этот странный заказ — баловство какое-то, да еще и бесплатное. Но он потратил целый день, чтобы вывести на своем точильном круге кромку нужного наклона и остроты. Получились четыре заостренные палки, никак не похожие на мечи. Вот тут в работу включились братья, показывая, что не только скоморошьим ремеслом владеют, но кое-чем прикладным. Зачистив песком и дерюгой железки, они приспособили деревянные рукояти и даже поперечки. Получилось, конечно, отвратительно. Но ничем не хуже слэйвинских мечей.

— Вот смотрю на вас, и два вопроса у меня возникают, — сказал Илейко перед расставанием. — Как вы думаете, отнятое имущество обратно вернуть?

— Да очень просто: сами принесут, — засмеялся Матти. — Если народу понравится, предложим показать еще кое-что. Должны заинтересоваться, вот мы и попросим для представления выдать нам наши реквизиты. Отказать нам не смогут.

— Правда, потом придется улепетывать с этой деревни так быстро, как только можем, — добавил Лука. — Ну, а второй вопрос какой?

— Как же вы, такие сильные и искусные, позволили кучке слэйвинов отобрать у вас все?

— Эх, добрая твоя душа, — снова развеселился Матвей. — Да потому что они — Закон. Какая бы дрянь там записана не была — нам подчиняться.

— Что-то мне эти Законы не нравятся, — пробурчал про себя Илейко.

— Ты, словно не от мира сего, — похлопал его по плечу Лука. — Законы никому не нравятся. Причина проста: они пишутся для тебя теми, для кого Закон не писан.

Илейко потом узнал, что представление прошло знатно, народ диву давался, почему у них, а не в Олонце. Братья демонстрировали остроту своих клинков, разрубая на лету подброшенную ткань, тем самым создавая рекламу для тахкодая. Потом, установив мечи в упоры, принялись поочередно подниматься по ним, как по ступенькам, босыми ногами. Зрителей сразу прибавилось, все были впечатлены. Никто повторить не попытался, зато попросили показать еще что-нибудь.

Глупые дружинники пробовали, было, сделать вид, что не понимают, какой реквизит у них требуют вернуть, но народ настоял. Среди зрителей оказался признанный силач из Большой Сельги — Мика, по прозванию Микула Селянинович. Привыкший к труду землепашца, он не очень уважал бездельников, кичащихся своим сомнительным статусом народных защитников. Взял двоих самых важных за шкирки и хорошенько потряс, пропуская мимо ушей угрозы судом. Народ потешался — давно такого развлечения не было.

Матти и Лука, получив обратно свое имущество, расстарались вовсю — никогда у них еще не получалось столь зрелищного выступления. Однако они скрылись еще до того, как возбужденный увиденным народ начал расходиться. Братья понимали, что они не богатыри из Сельги, авторитета практически нету по причине частых перемен населенных пунктов, поэтому связываться с униженными государевыми дружинниками — себе дороже. Успели только шепнуть одному из крутившихся поблизости мальчишек, чтоб передали Илейке из Вайкойлы: "За ними долг, они его обязательно вернут!" Вместе со скоморохами пропала повозка с лошадью, вероятно — их самих, а также еще одна лошадь, стражников — наверно ушла по своим делам.

Илейко не особо расстроился, что его труд остался без оплаты. Матти и Лука понравились ему. Не были они злыми, да и душа, как говорится, нараспашку. Зато сколько нового он узнал, общаясь с братьями, в его положении это дорогого стоило.

И вновь потекли один за другим дни, недели и месяцы. Как-то 1 января исполнилось ему тридцать три года. Уже не молод, уже ночами думалось о смерти. Нет, умирать не хотелось, но хотелось подвести итоги. Такое настроение тоже, наверно, возрастное изменение организма. Жизнь, оставленная позади, была отмечена всего лишь несколькими событиями, остальное превратилось в один сплошной долгий день, вобравший в себя всё прожитое.

Илейко понимал, что и у обычных людей такое тоже бывает: вроде жил — а вспомнить нечего. Но это неправильно. Надо всего лишь напрячь память, чего боятся делать многие, а некоторым — просто лень. И лив вспоминал.

Матушку и отца, какими они были три десятка лет назад, их заботу. Сейчас заботы практически не чувствовалось, но причина в этом была одна — он сам отказался, пытаясь жить самостоятельно. Совсем не за горами время, когда надо будет ухаживать уже за ними самими, а он не в состоянии, несмотря на всю тревогу и жалость, какие ощущал к постаревшим родителям. Слава богу, кроме него есть другие сыновья и дочки — они помогут, они добрые.

Помнил он и детские драчки с соседскими парнями, недоброжелательность девчонок. Сейчас те люди уже давным-давно сами имеют своих детей, воспитывают их, хорошо ли, плохо. Кличка, данная ему неизвестной "марысей" прижилась, так его и величают в деревне то ли в насмешку, то ли с жалостью "Чома Илья". Он давно смирился со своим убожеством и нисколько не обижался, когда какие-нибудь ребятишки прибегают и из зарослей кустов смотрят, как он тягает свои ноги по двору. Наоборот, разговаривать с малышами — сущая радость. Всегда можно найти общий язык. Жаль, что много лет назад он этого не понимал. Наверно, потому, что сам был таким же, как они. Ну, или почти таким же.

Вспоминал своего единственного настоящего друга — Бусого. Теперь для него перестало быть загадкой, каким образом они настолько хорошо понимали друг друга. Братья-скоморохи, Матти и Лука Петровы разъяснили про передачу мыслей. Сдается, волк лучше умел читать его думы, даже не пользуясь алхимическим жидким кристаллом. Ему в зимних беседах не нужно было и слов произносить, все понятно было и без сотрясания воздуха. А, может быть, он и не произносил ничего вслух.

Сразу же за волком возникали образы рыцаря Дюка Стефана, Дюка Степановича, и попа Михаила, драчливого Мишки. Как насыщенно провели они ту единственную ночь перед часовней в Герпеля! Рыцарь был настоящий, общением с ним следовало гордиться. И его принадлежность к могущественному Ливонскому Ордену лишь добавляла величия. Он изо всех сил боролся за неизвестного ему лива, без остатка вложившись в достижение поставленной цели. Не его вина, что не вполне успешно. Точнее — каждый остался при своем. А чего стоило отвага и боевая ярость попа Миши, вписавшегося в странное и страшное противостояние со Злом! Нет, может быть, результата достичь не удалось, но, зато, не каждый человек может похвалиться чувством принадлежности к боевому братству, какое бы оно ни было. Рыцарь, поп и калека — гроза нечисти. Каждый пошел своей дорогой, но ощущение плеча товарища осталось. Даже спустя столько лет нет стыда за содеянное: бедная часовенка покосилась, да и пришла в запустение. Миша где-то делся, вместо него никто долго не приходил, а когда пришел, то сразу ушел. Очень быстро вокруг все заросло чертополохом, словно пожарище крапивой. Местное население, особенно былые должники, без всякого зазрения совести или душевного трепета прибрали для хозяйства некоторые полезные доски, бревна, утварь и лавки. Словом, когда появился новый поп, очень много надо было восстанавливать снова. На это у него не было сил и, самое главное — желания. Да и не должна стоять церковь на старинных кладбищах метелиляйненов. Религия существование их отрицает, те, пусть даже и мертвые, не могут не противиться в ответ. А Голиаф улыбается со страниц греческой Библии.

Веселые скоморохи Лука и Матвей, пусть даже и не вернувшие мифический долг, тоже достойны того, чтобы о них вспоминать с теплотой. Их сметливость и гибкий ум, отмеченные давно их наставником, соплеменником легендарного героя Лемминкайнена по прозвищу Каукомъели, достойны, чтобы у них учиться. Не лошадей прихватывать, а видеть в обыденных вещах необычные свойства.

Пожалуй, вот и вся жизнь. Стыдиться, конечно, есть за что, но совесть спокойна. По крайней мере, он старался выглядеть и жить достойно. Пусть там, где он уже однажды был во время своего краткого беспамятства, судят. Им видней.

Илейко понимал, что наступает пора, когда можно лечь и помирать. Так, конечно, проще всего, но тело, уставшее за тридцать три года постоянной борьбы, требовало покоя.

Существовал и второй вариант. Назывался он Возрождением. Лив больше верил в него, помереть он всегда успеет. Его Вера была настолько сильна, что выдавливала из души без остатка уныние, а дурные мысли и воспоминания он отгонял, тряся своей буйной головой. Просто трясти надо было почаще.

Часть 2. Новая жизнь

1. Исцеление

Дело двигалось к Пасхе, солнце и жизнь победило тьму и спячку. Для Илейки наступила очередная пора, когда следовало выбирать: либо барахтаться в грязи, либо ограничить свое передвижение только маленьким двором своей маленькой хижины. Он уже был слишком взрослым, чтобы, презирая неудобства, наслаждаться наступающим теплом где-нибудь на берегу Седоксы. Никуда весна не денется, даст тепло и ему не сегодня, так завтра.

Все родные ушли на церковную службу в Храм, чтобы вернуться домой только заполночь. За малыми детьми присматривать было не нужно, поэтому Праздник Илейко встречал совершенно один. Его это нисколечко не смущало и на приподнятом настроении никак не отражалось. Все было хорошо, жизнь — прекрасна и удивительна, по крайней мере, на несколько мигов, которыми и следовало упоиться на последующие дни, до следующего возвышенного и радостного настроения.

Лив сидел на крылечке отцовского дома и, распахнув ворот рубахи, полной грудью вдыхал свежий воздух сгущающейся апрельской ночи. Наверно, обилие свежести на миг опьянило его, потому что он не увидел, как к их дому подошли три странника. Присутствие людей он обнаружил только тогда, когда спокойный и приятный голос, вдруг, почти на ухо произнес:

— Христосе воскресе!

Вздрогнув от неожиданности, Илейко бездумно ответил:

— Воистину воскресе.

Только потом обратил внимание на стоящих у самой калитки незнакомцев. Светильник, освещавший двор для того, чтобы родители по приходу не ткнулись, куда попало, давал скупую картину: странники с посохами в опрятных отбеленных холщовых плащах, среднего роста, не босые.

Последний факт говорил за то, что это были кто угодно, но не слэйвины. Те в большинстве своем от ранней весны до поздней осени ходили голыми ногами. Только на устоявшуюся зимнюю погоду одевали войлочные "валенки", которые берегли, как зеницы ока, ремонтировали и передавали по наследству. Князья и богатеи (графов и герцогов у них не существовало: или князь, или грязь) щеголяли в сшитых кожаных ли, дерюжных ли сапогах типа чулок. Подошвы и, тем более, каблуки они традиционно игнорировали, даже стремена на лошадях были исключительно круглыми, чтоб босой, либо "очулоченной" ногой удобнее было цепляться.

— Постойте, — сказал Илейко. — Рано еще о воскресенье говорить, служба, поди, не закончилась и крестный ход не начался.

— Никогда не рано и никогда не поздно радоваться Воскресению Господа нашего Иисуса Христа, — ответил другой голос, принадлежавший мужчине поистине могучего сложения с суровым мужественным лицом.

— Здравствуйте, люди добрые, — нашелся, наконец, лив.

— Здравствуй, здравствуй, Чома Илья, — чуть ли не хором ответили странники.

Стало удивительно, что незнакомые люди знают не только его имя, но и прозвище. Впрочем, ничего странного, может, случилось что, и требуется срочное участие тахкодая. Пришли же однажды за помощью братцы-акробатцы Лука и Матвей.

Один из троицы был явно главным: он и стоял, чуть выдаваясь вперед, и держался очень свободно. Другие тоже не особо напрягались, но чувствовалась в них какая-то готовность в любой миг броситься на защиту своего патрона.

Зависла некая пауза, которая не казалась неловкой. Странники улыбались и осматривались по сторонам, в том числе и сидевшего Илейку. Тот тоже улыбался и, в свою очередь, тоже оглядывал незнакомцев.

Тот, что был главным, помимо доброй улыбки еще обладал какими-то удивительными глазами. Казалось, они занимали собой пол-лица, и даже светились изнутри чем-то. Ни фанатизма, ни сумасшествия в этом огне не было. Илейко сразу на ум пришло, что, заглянув в глаза, можно увидеть душу. Ему не доводилось встречать в своей жизни столь чистой души.

Двое других спутников несколько оттенялись на фоне своего товарища, но тоже были непохожими на обычных людей. Один, как уже упоминалось, был крепок телом, другой более походил на человека, проведшего в дороге не один месяц и даже год. Он был поджар, но нисколько не характеризовался худобой. Скорее — выносливостью.

— Что же ты, мил человек, не со всеми вместе на Службе? — спросил похожий на ходока. В его словах не было ни тени усмешки, хотя, без всякого сомнения, он знал про увечье лива — по глазам было видно.

— А у меня своя служба, — ответил Илейко. — Вот здесь.

Он приложил ладонь к груди.

— Разве обязательно быть в толпе, чтобы ощутить благодать Праздника? — добавил лив, нисколько не задетый невольным напоминанием о своей ущербности.

— И то верно, — улыбнулся главный в троице. — Познать Бога можно и в одиночестве.

— Точно, — согласно кивнул головой Илейко. — Познать можно, вот понять — не всегда.

— И что же тебе непонятно? — поинтересовался здоровяк. Он и его спутники без всякого спросу вошли во двор и присели на скамью. Лив запоздало устыдился своей бестолковости, раз сам не пригласил их пройти.

— Простите, что я столь невежлив, — сказал он. — Вы, наверно, устали с дороги?

— Да так, не очень, — заметил худощавый. — И мне, и моим товарищам все-таки любопытно, в чем же ты сомневаешься.

Вечер был хорош. От земли подымался холод, но он еще не успел вытеснить все тепло весеннего солнца, поглощенного за день. Тишина стояла пронзительная, как в памятную ночь их похода в Герпеля. Только теперь не Илейко сотоварищи ушел от людей, люди ушли от него. На некоторое время. И это обстоятельство, и участливые вопросы незнакомцев настраивали лива на философский лад.

— Хорошо, я вам отвечу. Только нет у меня сомнения. Может быть, стремление точно понять смысл, — начал он и, предупреждая вопрос, "смысл чего?", добавил. — В Евангелии от Матфея говорится: "Мирись с соперником твоим скорее, пока ты еще на пути с ним, чтоб соперник не отдал тебя судье, а судья — слуге, и не ввергли тебя в темницу (гл. 5 ст. 25)". И далее: "Истинно говорю тебе: ты не выйдешь оттуда, пока не отдашь до последнего кодранта (гл.5 ст. 26)". Все, казалось бы, понятно. Только не очень понятно.

Путники переглянулись, не сдерживая улыбок, но никто ничего не сказал. Главный сделал жест рукой, поощряющий к дальнейшим рассуждениям.

Илейко откашлялся и продолжил:

— Хорошие люди, как я понимаю, свои недоразумения не доводят до суда. Им легче договориться к взаимному согласию, чем потом испытывать стыд от судебной тяжбы. Рядиться приходится лишь с негодяями. И, причем, не с одним. Все судьи поражены гордыней своей неприкасаемости. И судить они будут в пользу того, кто больше заплатил, или того, кто менее совестлив, более греховен, то есть никакой мнимой угрозы божественному статусу, напяленному на себя вместе с мантией, не представляет. Все суды корыстны. Но как же с этим мириться?

— Есть Высший суд, он и рассудит каждого в свое время. Так стоит ли тратить свои силы здесь, в этом суетном мире? — скорее предложил, нежели спросил худощавый.

— Так как же мириться с соперником своим? По башке ему дать, как следует, на том и разойтись? — удивился Илейко.

— А мне нравится такой выход, — засмеялся здоровяк.

— Или вот еще, — лив словно старался выговориться, пока не забыл. — Там же, в Евангелии от Матфея: "Не прелюбодействуй (гл.5 ст. 27)". А следом: "А Я говорю вам, что всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем (гл.5 ст. 28)". Как же я могу не смотреть на женщину, да не восхищаться ею, ежели мне в моем положении ничего другого не остается? Мысли мои греховны, быть может, как может быть греховна женская красота. Но от мысли до действия — целая пропасть, зачастую непреодолимая. Обуздать свое вожделение — разве это грех? Да нет, думаю, обычное состояние. Так ведь тем и отличается Любовь от Дружбы, что в ней есть именно то самое вожделение.

— И как же тебя понимать? — поинтересовался худощавый странник.

— Да я сам себя не понимаю, — пожал плечами Илейко. — Видимо, прелюбодеяния бывают разные. В любом случае, как поступить, тебе позволит, или, наоборот, не позволит, совесть твоя. Она — мерило твоего поведения.

— Я всегда недопонимал некоторых людей, упивающихся своей святостью и лишающих себя добровольно некоторых органов, коими наделил человека Бог. Или они были не в состоянии с собою совладать? Так какие же они святые? Извращенцы, — хмыкнул здоровяк.

— "Еще слышали вы, что сказано древним: не преступай клятвы, но исполняй пред Господом клятвы твои (гл.5 ст. 33)", — снова вернулся к своим рассуждениям лив, но его сразу же дополнил, продолжая, худощавый:

— "А Я вам говорю: не клянись вовсе (гл.5 ст. 34)". Конечно, зачем мнить о себе неизвестно что? Все в руках Господа. Человек полагает, а Бог располагает. Или, клянясь, люди пытаются уподобиться Всевышнему, предопределяя свою судьбу? Или просто лгут, но так, чтобы это слышали другие и подумали: ваа, какой гордый, за клятву и себя, и никого не пощадит!

Путники снова рассмеялись, смешно стало и Илейко. Наблюдая за своими гостями в момент веселья, он пришел к неожиданному выводу: эти двое, здоровый и худощавый — братья. Манеры у них одинаковые, да и схожесть какая-то имеется. Особенно когда смеются.

— Ну, а тогда ответь мне, что же означают слова: "А Я говорю вам: не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую (гл. 5 ст. 39)"? — внезапно спросил главный из странников, обращаясь к Илейко.

— Не могу быть уверен, но кажется мне так: каждый из людей может творить зло — от этого никто не застрахован. Нечаянно ударил подвернувшегося человека доской по голове без всякой задней мысли. Совершил зло, но не со зла. Тут же набежал народ, осерчал и навалял от души так, что и подняться-то сил нет. Вот они сделали это со зла, умышленно. А по большому счету что получается: увидев оглушенное тело, второй раз использовать проклятую доску, чтобы добивать несчастного, не стал. А досаженный человек лежит на земле, крутит головой, глаза — в кучу, но соображает: раз только единожды меня долбанули, значит не со зла. Пришел в себя, отлежался, обнялись с невольным обидчиком, тот доску свою от избытка чувств подарил, и расстались лучшими друзьями. Только один с косоглазием, а другой с ощущением виноватости. Вот я и думаю: чтобы определить природу поступка, надо заставить его повторить. Тогда всякие сомнения отпадут. Вот потом уже — мочи козлов!

Илейко замолчал, пытаясь угадать реакцию на свои слова.

— Ну, что скажешь, Петр? — обратился главный странник к здоровяку.

— Наш человек, чего уж там, — ответил тот.

— А ты, Андрей?

— Согласен с братом.

Только тут до лива дошло, что странники ему так и не назвались, а он, успокоенный, что те знают, как его самого величать, имен-то и не спросил. Теперь, после продолжительной беседы, просить представиться как-то было неловко, да и незачем, пожалуй.

— Ладно, пора нам, похоже, — сказал, подымаясь на ноги, спутник Петра и Андрея. — Скажу тебе так: Библия — это кладезь мудрости, но самая ее первостатейная задача — заставить человека думать. Только тогда можно будет постигнуть смысл. Только тогда можно понять Истину. Пусть чистота твоих помыслов никогда не омрачится чужой черной волей. Тебе жить, тебе мир этот исправлять. Дай-ка нам на прощание браги выпить в честь праздника, и пойдем мы.

Илейко собрался, было, в дом ползти, чтобы принести напитку, да представил себе, как это нелепо будет выглядеть со стороны, поэтому предложил путникам не стесняться и самим войти в дом. Там на столе и бражка стоит, и еда собрана.

— Отец и матушка не будут против того, чтобы вы отведали угощенья, — сказал он. — А я, уж не обессудьте, не могу вам услужить: немочь у меня, как говорят лекари, ножная. С детства ходить неспособен. Да и летать тоже. Вот — ползаю, как змей, либо лазаю.

— А что же ты ничего не сказал, не пожаловался нам? — спросил Петр, тоже встав на ноги. Поднялся и Андрей.

— Так чего же мне вам жалобиться, люди добрые? — ответил Илейко. — Поди, у вас других забот хватает. Праздник сегодня, нельзя грустить.

— Вот и я думаю, что печали нет места, — сказал главный странник и подошел к ливу вплотную. — Давай-ка я посмотрю, что с тобой творится, если ты не против.

С этими словами он положил свою ладонь на затылок сидельца. Она была теплой, правда, недолго — через миг затылок начало обжигать. Но не так, как огнем, либо раскаленным железом, а будто паром в бане: горячо, но в то же самое время совсем не неприятно. Илейко подумал: "Тридцать три года истуканом сидел". А потом пришла другая мысль: "А ведь я пойду!" И кто-то ответил, то ли вслух, то ли нет: "Пойдешь!"

— Смотрите, парни, что носил с собою этот богатырь! — сказал целитель. В его руках был топор — обычный плотницкий инструмент. Уж когда он сумел углядеть его, невидимого никому, и, что самое главное — вытащить, Илейко не знал. Он и сам-то ни разу не видел, знал о существовании только по рассказам Стефана и Миши.

Андрей принял топор, покрутил его в руках так и сяк и заметил:

— Сдается мне, Учитель, не на него был заточен инструмент.

— Это точно! — согласился Петр, взяв, в свою очередь, плотницкое орудие. Он взвесил его на руке, хмыкнул и бросил в сторону реки. Топор, охотно кувыркаясь, полетел, на ходу накаляясь добела. Летел он долго, пока не полностью истлел в ночном воздухе.

— Вот и все — сгорел, будто и не бывало, — снова хмыкнул Петр.

А Илейко подумал: "Бывало, черт возьми, бывало! Тридцать три года, три месяца и тридцать три дня".

— Ну, раз ты нас не угостил, позволь нам предложить тебе чашу, — улыбнулся тот, кого назвали Учителем, словно прочитав горькие мысли лива.

Петр достал из своей сумы медную чашу, а Андрей налил в нее до краев из неизвестно откуда взявшегося сосуда красного вина.

— Выпей за Воскресение и не бойся ничего, — Учитель протянул чашу ливу и подмигнул.

"Волшебный Грааль", — почему-то подумал Илейко, осторожно принял емкость и выпил в несколько глотков все до последней капли. "Во, вылакал!" — опять пришли посторонние мысли. — "Даже вкуса не ощутил".

— Встань и иди, — сказал Учитель.

Илейко встал. В далеком Храме народ запел "Христос воскрес!". Он сделал несколько шагов и остановился, в полном смущении.

— Что? — спросил Петр.

— Куда идти-то? — откликнулся лив.

Странники засмеялись, засмеялся и Илейко.

— Что чувствуешь? — справился Учитель.

— Эх, — ответил былой калека. — Чувствую силу великую. Кабы было в сырой земле колечко, повернул бы землюшку на ребрышко!

— Знакомое выражение, — усмехнулся Андрей. — Грек один сказал нечто подобное: "Дайте мне точку опоры — и я переверну весь мир!"

— Вот что, — сказал Учитель. — Может быть, напоишь нас теперь хлебной брагой?

Илейко не заставил себя слушать повторение просьбы: впервые делая неуклюжие шаги, он готов был ходить куда угодно, лишь бы обретенный дар не пропал. Приложившись головой о низкий дверной косяк, он наполнил в доме ковш и вышел к людям. От удара головой косяк треснул, но лив этого не заметил. Зато заметили странники.

— Перебор, — сказал Петр.

Учитель принял ковш и налил из него в чашу ровно половину.

— Выпей, Чома Илья, во второй раз.

Илейко снова припал губами к емкости. "Этак и опьянеть с непривычки можно", — подумалось ему. — "Крепкую брагу наша матушка варит".

— Ну как? — спросил Учитель.

— Да легче вроде бы стало, — сделал удивленное лицо лив. — И дышать, и плечи можно расправить — будто крылья выросли.

— Получил ты силу великую, — сказал Петр. — Правда, сначала — превеликую. Но ты уж не обессудь. Руки и туловище свое ты сам силой налил, изо дня в день борясь с неподвижностью. Вот мы и переборщили слегка. Но теперь — все в порядке. Мощи твоей убавилось ровно наполовину, но зато будешь чувствовать себя человеком.

— Быть тебе, Илейко, знатным воином, — добавил Андрей. — Видать, судьба такая. Смерть тебе в бою не писана. Смотри, не заставляй нас краснеть за твои поступки.

— Так я…, — начал лив в смущении.

— Понимаем, понимаем — всякое в жизни бывает, но ты уж постарайся всегда слушать голос своей совести. Никогда не совершай того, с чем потом будет трудно жить.

— Однако же остерегись биться со Святогором, Самсоном, да с родом Микулы Селяниновича и Вольгой Сеславовичем, — предостерег Учитель.

— Да я вообще биться ни с кем не хочу, — пожал плечами Илейко. Голова у него шла кругом, то ли от выпитой бражки, то ли от счастья. Он не мог сейчас трезво рассуждать, слова калик-странников были понятны, но воспринимались не совсем. Будто они относились к кому-то другому, не к нему, убогому тахкодаю. Над землей поднялся туман, и ночь каким-то образом сохранила тепло. Издалека слышался перезвон колоколов — праздник набирал размах. Но странно — вся радость от торжественности момента требовала уединения. Илейко настолько привык к одиночеству, что делиться восторгом ни с кем не хотел. Ему надо было свыкнуться с мыслью, что теперь все будет по-другому.

— Что ж, поживем — увидим, — проговорил Петр. — А теперь тебе надо отдохнуть.

— Перед подвигами ратными? — спросил Илейко.

— Перед подвигами ратными, — засмеялся Учитель. — Будешь спать богатырским сном, пока не выспишься. Только во сне ты сможешь пережить всю боль, что обрушится совсем скоро на твое тело. Выздоровление не бывает без борьбы. А борьба зачастую не бывает без боли.

— No pain — no game, — добавил Андрей.

Илейко и не заметил, как, сопровождаемый братьями-странниками, добрел он до своей кодушки (маленький домик, примечание автора). Учитель на прощанье махнул рукой и осенил крестом. То ли Петр, то ли Андрей проговорил: "Набирайся сил, богатырь", и все звуки улетели прочь, оставив скручивающуюся в высокий гул ватную тишину. Он провалился в небытие, которое накатывало на него двумя постоянно чередующимися волнами. Первая волна — боль раздираемых на кусочки ног, вторая — уносящая страдание и дающая блаженное облегчение. Невозможно было думать, нельзя было ничего чувствовать — только вздыматься на гребнях этих валов и тут же обрываться вниз. Постепенно из ниоткуда стали появляться знакомые и незнакомые люди, нужно было что-то делать, но любые решения, кажущиеся только что гениальными, на поверку обличались глупостью. Илейко понял, что он опять угодил во власть шторма, где бегут, сменяя друг друга, всего лишь два вала: глупость и разумность. И откуда-то крепла уверенность, что это всего лишь сон, но пробудиться от него почти невозможно. Надо просто выспаться.

Он проспал двое суток, пробудившись лишь на третьи.

О нем забеспокоились только за воскресным столом. Обнаружив его крепко спящим, решили, было, не будить, но Илейко стонал, будто плакал. Его трясли за плечи, брызгали на лицо водой, но все тщетно. Делать нечего, оставалось только ждать, когда он проснется сам, либо самого худшего — доказательств того, что уже не проснется никогда. И отец, и мать, да и братья с сестрами иногда подходили к его ложу и проверяли, вслушиваясь: дышит ли, бьется ли сердце? Но Илейко, разрушая иллюзию полной бессознательности, стонал. Прознавшие про смерть убогого тахкодая соседи приходили со скорбными лицами и уходили удрученные: слухи о том, что Илейко помер, оказывались сильно преувеличенными. Но за воскресный день прошло немало соболезнующего народу, некоторые люди даже не по одному разу. Им гораздо правдоподобнее казалось, что "отмучился, наконец-то калека". Калека же продолжал упорствовать: шевелился, вздыхал, стонал и никак не помирал.

Так же дела обстояли на второй день, да и то лишь до обеда. Ждать у постели, когда же, наконец, представится болезный, сделалось скучно. Да и других дел хватало — весной каждый день на счету.

Вот поэтому пробуждения лива никто и не заметил.

Илейко открыл глаза и удивился, что солнце уже высоко, а он, голодный донельзя, все еще в постели. В принципе, торопиться ему всегда было некуда, но как-то не помнились дни, чтобы он вставал настолько поздно.

О визите трех странников в ночь под Пасху он не помнил, сидел на кровати и щурил глаза на солнце, пробивающееся сквозь затянутое слюдой окошко. Если бы не чувство голода, то прочие остальные чувства уверяли: все хорошо. Да настолько хорошо, что можно было горы свернуть.

Илейко рывком вытянул свое тело из постели и, цепляясь за отполированные годами скобы, двинулся умываться. Почему-то привычное передвижение доставляло неудобство. Сначала он никак не мог сообразить, что же ему мешает. Потом, внезапно, понял: руки. Это его несколько смутило. Он даже посмотрел поочередно на свои ладони — не занозил ли где? И только тут до него дошло, что поисками несуществующей занозы он занимался не на полу, в полулежащем, как должно быть, положении. Илейко стоял! Причем не на хвосте или чем-нибудь еще, хвоста-то у него еще вчера не было. К чертям оговорки: он стоял на своих ногах!

Илейко не только стоял, но еще мог ногами передвигать — попеременно левой и правой. У нормальных людей это называется — ходить. Он моментально вспомнил события субботней ночи и сказал сам себе:

— Я исцелился.

2. Первый опыт, первая битва

Совсем немного времени понадобилось Илейке, чтобы принять для себя решение: с Вайкойлы надо уходить. Засидевшись в "недорослях", что означало отсутствие семьи и положения в деревенском обществе, менять отношение к себе было сложно. Для этого нужно было под кого-то подстраиваться, кому-то что-то доказывать. То есть, в любом случае, наступить на горло собственной песне. В тридцать три года, будучи на полторы головы выше всех деревенских мужчин, обладая незаурядной силой, этого делать не хотелось. Даже больше — хотелось этого не делать.

То, что росту в Илейке было с избытком, выяснилось сразу, как он встал на ноги. В своей родной кодушке выпрямиться было решительно невозможно, разве что с избушкой на плечах. Когда ползаешь, на длину своего тела внимание не очень-то обращаешь.

Выбравшись впервые на своих двоих на улицу, он понял, что миниатюрность его жилья вовсе не от того, что кто-то в свое время поленился добавить три-четыре венца. Родительский дом тоже не казался просторными хоромами.

Двор был пустынен, дом — тоже: оно понятно — народ на работе. Хотя, в Пасху — какая работа! Но Илейке почему-то казалось, что уже не Пасха.

Он нечаянно съел большую часть из того, что было сготовлено на обед и все запасы с праздника. Мог бы съесть еще, да вовремя вспомнил, что не один страдает хорошим аппетитом. Родные, проведшие в трудах утро и часть дня, тоже имели законное право принять внутрь некое количество топлива, чтобы, чуть отдохнув, трудиться дальше.

Выбравшись на волю, где на голову могло давить лишь небо, да и то при обвале последнего на землю, Илейко даже затряс руками, поглядывая из стороны в сторону: за что бы такого взяться, что бы такого сделать! Сила рвалась, чтобы ее применить.

Вот взяться за угол дома, поднять его и как следует встряхнуть! Никому еще так дома не удавалось рушить. Или телегу выбросить в реку. Вот то-то батюшка подивится! Какая глупость в голову только не придет. Илейко, контролируя и смакуя каждый шаг, пошел за дом, за свою кодушку, где когда-то пытались разработать поле, да забросили — уж больно много корчевать пришлось бы, да и валуны сквозь землю повылазили, словно грибы после осеннего дождя.

Пни выдирались из почвы с каким-то обиженным скрипом, некоторые рассыпались прямо в руках. Корни змеились, поднимая над собой землю фонтанчиками, когда он их рывками вытаскивал на свет. Сначала он бросал выкорчеванные со всеми причиндалами пни в сторону леса, но там стала образовываться неприятная неаккуратная куча. В ней, если ее так оставить, обязательно заведутся подлые грызуны, которые своими безжалостными набегами не оставят в доме ни одной свечи, не говоря уже о запасах продуктов. Хоть целым стадом котов обзаведись.

Поэтому Илейко начал сооружать вал, подгоняя валуны и пни. Получалось неплохо, даже красиво. Со временем дожди и снег превратит древесину в труху, которая забьет все щели в камнях, обрастет снизу мхом — и будет счастье. Забор от леса с его прихотливыми обитателями. Когда-то скифы устроили Змеевы валы, защищаясь от беспокойных соседей, так сделал и лив. Изгородь получилась небольшая, но впечатляла масштабом. Наверно, потому, что поблизости нигде подобных сооружений не было. Через такую преграду и Бусый не перелезет.

Илейко вздохнул, вспомнив друга-волка. Может быть, откуда-нибудь оттуда, с полей и лесов своей счастливой охоты он оглянется на грешную Землю и заметит, что человек, всегда разговаривавший с ним зимними ночами, уже не ползает, но ходит и даже может бегать, если захочет. Вот только летать не научился. Бусый не придет, а для прочих лесных обитателей проход будет заказан. Разве что, в обход идти. В общем, воздвигнутая стена, конечно, имела чисто декоративное значение.

Под вечер поле было готово: все камни и пни выбраны, можно было пахать. Илейко и не утомился вовсе, присел на краешке сооруженной изгороди и задумался. Налетевшие грачи важно ходили вдоль взрыхленной земли, временами вытаскивая клювами только им видимых червей и личинок.

Илейко не пытался рассуждать о чем-то возвышенном, геройском или духовном. Он просто радовался, что глины на освобожденном поле нет, стало быть, репа или рожь будут произрастать безо всякого угнетения. Ему казалось, что отец сможет обрабатывать это поле легко и просто, а урожая будет вполне достаточно, чтобы новое поле обозвали "плодородным".

Но почему-то себя самого, как землепашца не видел. Два Мики Селяниновича по соседству быть, вообще-то, не может. Так кем же ему стать — возрастом-то уже немолод?

Едва Илейко подумал об этом, как с другого конца поля раздался вой. Можно, конечно, назвать эти странные звуки и плачем, тем более что издавала их его мать. Отец стоял рядом и поддерживал ее за плечи. И тут же, раскрыв рты то ли в восхищении, то ли в удивлении расположились братья его и сестры. Вся семья собралась вместе, будто на поминках. "Черт, они же не знают, что я теперь нормальный — не совсем, конечно, но вполне самостоятельно передвигающийся на ногах!" — подумал лив. Его самого видно не было из-за устроенного самолично вала, поэтому на него никто внимания не обращал.

— Вот горе-то горькое, — причитала мать. — Пропал сыночек!

— Да, — соглашались братья и сестры. — Зато поле-то у нас вышло на загляденье!

— Еще бы знать, кто нам все это устроил, — сказал отец. — И сколько придется за все эти художества платить!

Илейко хотел, было, выйти из своего укромного угла, да вовремя передумал: родные могут неправильно понять, хлопнуться в обморок или еще чего. Пусть бы кто-нибудь, что ли, представил его, нового, оздоровленного. Кроме грачей больше некому. Да и те, вероятнее всего, не смогут прокаркать доходчиво и весомо, чтобы сделалось понятно. Пока он чесал в затылке, отец проговорил:

— Неужто, метелиляйнены вернулись? Говорят, им такое было под силу.

Тут Илейко подумал, что ему пора обнаруживать себя, иначе напридумывают себе родственнички небылиц, да в них же и поверят. Он прокашлялся, отчего грачи перебежали на тот угол поля, что ближе к людям, стали там так же ходить взад-вперед, косить лиловым глазом в сторону и степенно переговариваться:

— Кар-кар.

— Кар?

— Кар!

— Мамо! Папо! Сестры и братья! — вскрикнул Илейко, бесцеремонно вмешиваясь в птичьи диалоги. — Тут я сижу. Подойдите!

Родственники переглянулись. Даже мать перестала всхлипывать. Почему-то в их души закралось сомнение. Кто это кричит голосом пропавшего великовозрастного дитяти?

Грачи резко и одновременно встали на крыло, то есть, конечно же, попросту, улетели. Отец же проявил волю и выдержку, отправившись через все поле к искусственной стене.

— Сюда идите, — крикнул он, немного погодя. — Это Илейко.

— Ох, простите меня, что, не подумавши, занялся делами, — сказал Илейко, когда подбежали и мать, и сестры с братьями.

— Какими делами? — удивился отец.

— Зачем же ты сюда перебрался, никому не сказав? — осерчала мать.

— Ты видел, кто все это сделал? — спросили братья.

— Как спалось? — поинтересовались сестры.

Илейко решил, что больше заниматься дипломатией не стоит и сказал:

— Дорогие мои! Я выздоровел. У меня теперь работают ноги. Это поле очистил я.

Отец переглянулся с матерью, сестры засмеялись, а братья потупили взгляд. Никто, конечно же, не поверил в чудо. Подумали, поди, что от долгого сна калека слегка умом тронулся. Тогда Илейко поднялся на ноги. Мать и девки испуганно ойкнули. Отец и парни — побледнели.

— Вот что я теперь могу! — похвастался он, подхватил ближайший камень, величиной со свиную голову, коротко разбежался и запустил его в лес. Камень охотно улетел, врезался там в ствол ели и сбил двух дятлов, только что собравшихся слегка перекусить. Их оглушил могучий удар по дереву, и они, безвольно цепляясь крыльями за сучья, обвалились вниз. Как раз на голову бесстрастной кунице, которую в этой жизни ничего уже не могло удивить: камень, падая, перебил ей хребет, умертвив в один миг.

— Круто, — единогласно сказала семья. Однако как-то без особого энтузиазма. Бросаться камнями — одно, вот очистить под распашку целое поле — это настоящий земледельческий подвиг. Под силу, разве что герою-пахарю из Большой Сельги Мике, или как его величали слэйвины — Микуле Селяниновичу.

Илейке не оставалось ничего другого, как поведать родственникам историю его общения с тремя каликами перехожими, с тремя странниками-чудотворцами. Вот тут ему поверили почти без всяких оговорок, потому что очень хотели верить в волшебное выздоровление сына и брата.

— Черт побери! — внезапно воскликнул отец, словно ему в голову, вдруг, пришла неожиданная и не совсем приятная мысль. — Как же нам теперь с твоим "казачеством" быть?

Его до сих пор, по прошествии уже не одного года, мучила мысль, что записали они как-то Илейку в казаки-батраки. Хозяин, правда, сгинувший куда-то из виду, мог потребовать соблюдения условий договора, жуликоватого — с его, барыжной, стороны, да и с их стороны — не совсем честного. Быть "казакку" — не постыдно, но и почета мало. Кому как повезет с хозяином. Но везло немногим. Казаки "прославились" тем, что их появление всегда связывалось с насилием.

— Так, может быть, уже не вспомнит никто? — не очень уверенно сказал Илейко.

— Может быть, конечно, и так, — в таком же тоне ответил отец. Однако ему не очень в это верилось: скрепленная печатью судебная грамота пылилась где-нибудь, дожидаясь своего часа. Вполне возможно, что этот час и не настанет, но только время может полностью рассудить неизвестность и ожидание. С мыслью о том, что "вот сейчас появится человек и затребует казака" надо было свыкнуться, пережить месяц-другой, или год. Если нервная система достаточно крепкая и в каждом встречном-поперечном не видеть хозяйского посланника, то мысль станет привычной, и с этим можно, в конце концов, существовать.

— Соседи обязательно донесут, если даже и не по злому умыслу, то просто так, сплетничая, — заметила мать. С этим трудно было не согласиться. Слух о чудесном выздоровлении безнадежно больного 33 года человека обязательно достигнет ушей градоначальников, не говоря уже о всяком торговом люде. Те вообще проводят свои "рабочие" будни от одной сплетни до другой. Значит, может заставить вспомнить о судебном решении человека, который обладает правами на Илейко, как на казакку.

— Пожалуй, лучше всего будет, если я на некоторое время исчезну из поля зрения кого бы то ни было, — пожал плечами Илейко. — Уж вы обойдетесь без моей помощи некоторое время. А я схожу поклониться на могилу деда в Ведлозеро. Давно хотел побывать, да вот, никак не мог собраться.

— А ты и вправду Чома, — засмеялась, вдруг, младшая сестра.

Действительно, только сейчас все обратили внимание на богатырскую стать Илейки. Очень высокий, прямой с широченными плечами и ясным взором голубых глаз — хоть икону пиши.

— Просто урхо (богатырь, герой, в переводе с финского, примечание автора), — согласилась мать. — И когда ты успел так вымахать?

— Так времени было достаточно, — снова пожал могучими плечами ее сын.

Он ушел на следующий день, перед этим, как следует, вечером напарившись в баньке. Жизнь была прекрасна и удивительна. Или — почти прекрасна и удивительна. За время его отсутствия более-менее улягутся все пересуды и разговоры. Людская слава имеет сомнительную репутацию, бывая, как и дурной, так и хорошей. Но и та, и другая обладают одним общим свойством — они без напоминания быстро проходят. Поговорил народ день-другой, покачал головами либо в восторге, либо в осуждении — да и забыл. Другое событие пришло, другие разговоры. "А где этот вылечившийся инвалид?" — спросит кто-то. "Да пес его знает", — ответят ему. — "Ты вот новости зацени!"

Рано утром Илейко, прослушав напутственные слова отца и матери, отправился в путь. Нехитрые пожитки в заплечный мешок он собрал еще загодя, добавив к ним отцовский нож скрамасакс — на всякий случай — в лесу шаталось много лихих людей. Да и звери при встрече с человеком бывают не всегда настроены доброжелательно. Идти ему предстояло до большой деревни Тулокса, что стояла на одноименной речке. Там, говорят, можно было найти попутную подводу в Ведлозеро.

Шагалось с охотки очень хорошо, поэтому до деревни добрался практически без остановок на отдых. Замедлял шаг только тогда, когда любовался лесом, берегом реки Олонки, которую пересек на переправе в Еройле, да высоким небом с плывущими по нему облаками самой причудливой формы. Весна набирала силу, обласканная ярким солнышком.

Удалось выяснить, поговорив с людьми, что вполне возможно под конец недели отправится подвода в неблизкое Виелярви, а Илейко пристроят на правах охранника. На него с интересом поглядывали все: и мужчины, и женщины. Первые — оценивая силу и втайне соизмеряя со своей, вторые — потому что выделялся он своим ростом и чуть ли не блаженной улыбкой, практически не сходившей с его лица. Не так уж часто встречались люди с подобной комплекцией и не зверской физиономией.

На ночевку лив определился у бортника, жившего в ближней с Тулоксой деревне Верхний Конец. Как-то так сложилось, что это был первый человек, с кем он встретился и разговорился, добравшись, наконец-то, до места своего вероятного отдыха.

Растерянный и опечаленный, ровесник Илейки сидел на берегу реки и бросал в нее мелкие камешки. На приветствие он ответил не сразу, словно иные звуки пролетали мимо его слуха. Чего-то с ним было не того, поэтому Илейко решил не докучать человека расспросами, а двигать дальше.

— Куда, говоришь, идешь? — вдруг переспросил чем-то озабоченный незнакомец, повернув к нему голову, при этом продолжая долгим взором смотреть на воду. И, не давая возможности что-то сказать, добавил. — В деревню можно через кладбище попасть.

— В какую деревню? — не понял Илейко.

— В нашу, в Юляяпяя (ylaapaa — верхний конец, по-фински, примечание автора).

— Не, мне в Тулоксу надо.

Человек, наконец, сумел оторвать свой взгляд от бурной, впитавшей в себя все талые воды, реки. Назвавшись Лаури, он поведал Илейке, что промышляет заготовкой меда, домашнего и дикого. В урочище Чучу-Юрка много медведей, и пасутся они там неспроста. Во-первых, на одноименной порожистой речке рыбы много, в том числе и лосося. Во-вторых, диких пчел тоже хватает. А что еще нужно медведю, чтобы чувствовать себя счастливым? На какой-нибудь большой щепке, торчащей из пня, мелодию наиграть, рыбу съесть и медом закусить.

— И что? — спросил Илейко.

— Напарник у меня есть, пошел он как раз в эту Чучу-Юрку проведать, не сгинули ли за зиму дупла наши приметные, где пчелы-то сидят. Да потерялся. Только шапка осталась. Как раз на повороте за кладбищем, у реки. Стало быть, не дошел. Или туда, или оттуда.

— Давно? — поинтересовался Илейко.

Лаури дернул щекой, словно подмигивая кому-то.

— Еще до Пасхи, в Страстную пятницу, — проговорил он. — Хватились, искали, но — ничего. Канул человек, только вот сегодня шапку обнаружил. Старики говорят, тропа там черная за кладбищем проходит. Плохое место, но обойти — никак.

Так бывает иногда, что случается доверить некие тревоги и беспокойства совсем незнакомому человеку, словно для того, чтобы отследить потом реакцию на слова. И ответное отношение помогает выработать дальнейшую манеру поведения. Пусть не явно, но на уровне подсознания.

— Что же поделать, добрый человек, — вздохнул Илейко. — Мир не всегда познается таким, какой он есть на самом деле. Можно жить дальше, смирившись с утратой, ну, или попробовать узнать причины этой утраты. От этого не станет легче, но, по крайней мере, хоть потребность в истине не будет досаждать душу. Кто какой путь выбирает, тот такую ношу и способен вынести.

В Тулоксе Илейко отправился к старосте, как к человеку, обладающему всей, ну, или — почти всей, информацией. Подвода в Ведлозеро, конечно, будет. Пойдет урхо сопровождающим — соберут ее быстрее. Но все равно, в конце недели.

Искать ночлег — дело нехитрое. Спросил — отказ, спросил — дорого, забрался в чужой сеновал, да и заснул себе, пока хозяева не обнаружили и бока не намяли. Переговорив с людьми, Илейко все-таки, удивляясь сам себе, отправился в близкую деревеньку Верхний Конец, нашел там дом бортника Лаури и попросился на ночлег. Тот не удивился и не отказал: в добротном доме было место, где бы мог скоротать ночь большой человек, не стеснив при этом хозяев. В конуре с собакой, например.

Однако едва начало смеркаться, как хозяин засобирался куда-то.

— Куда это ты, на ночь глядя? — поинтересовался Илейко.

— Как это — куда? — хмыкнул в ответ Лаури. — Пойду погляжу на эту черную тропу. Если действительно черти там шалят, хоть знать буду. Предупрежден — значит, вооружен. Всю жизнь рядом прожил, только байки слыхал. А вот ведь как случилось: приятель сгинул именно в это месте. Как же по соседству злодейство терпеть? Мне не убудет.

— А если убудет? — спросил Илейко. — Возьми меня с собой, я могу пригодиться. Одна пара глаз — хорошо, а две — лучше.

Лаури не заставил себя уговаривать. В лесу с медведями он всегда находил общий язык, рогатину в бок — и будьте любезны. А тут могло сложиться и так, что привычный разговор не прокатит: увидел лихо, да и ходу оттуда, чтобы не порвали на части. Пес его знает, что на этой черной тропе делается. Вдвоем легче, всегда можно посоветоваться. Или, положим, выведать, какая судьба уготована. Начнут товарищу голову отрывать — знать, не ко двору пришлись, извиняйте, в другой раз зайдем.

Добрались они до места в лучшем виде, ничто не тревожило и не пугало. Миновали тихое кладбище, перешли по дровням ручей, дорога привела почти к берегу реки. Спуск к воде густо пророс кустами, в которых копошились сойки. Птицы прыгали с ветки на ветку, временами трещали что-то на своем птичьем языке и прекрасно довольствовались обществом исключительно самих себя.

— Вон, это и есть черная тропа, — Лаури указал на неширокую полоску суши, свободную от любой растительности, которая пересекала дорогу и упиралась прямо в реку. — Там у воды я и нашел шапку.

Если не считать того, что кусты как-то неестественно категорично не росли на этой "тропе", то все выглядело обыденно и по-земному. Никаких следов потусторонних сил. Просто неизвестно было, что искать. Илейко пожал плечами, прошелся по этой стежке взад-вперед, но ничего не почувствовал. Начиналась она с леса и спускалась прямо к воде. Может быть, какой-нибудь звериный водопой?

А Лаури в это время оборудовал лежку под ближайшей осиной: натаскал лапнику, установил упоры, и получился шалаш. Для двоих было места предостаточно. Они перекусили захваченными с дому продуктами, Илейко забрался внутрь хижины, якобы проверить, как она подойдет под его размер и потерял сознание. Вообще-то он просто заснул, но это случилось так внезапно, что сам и не заметил. Только что сгущался вечер, и он блаженно вытягивался на мягкой хвое после долгой дороги, а уже Лаури пихает его в бок, и вокруг — тьма, хоть глаз коли.

— Смотри, урхо, огни плывут, — прошипел бортник ему на ухо почти по-змеиному.

Действительно, со стороны леса над землей двигались огонечки. А от реки слышны были звуки неторопливых шлепков о воду — даже не шлепков, а такие звуки издают погружаемые весла, шипенье с бульканьем. Потом раздались голоса, вполне человеческие, только о чем был разговор — непонятно. Далековато, да и беседа велась вполголоса. Да, к тому же на незнакомом языке.

— Руотси (шведы, перевод, примечание автора)! — прошептал Лаури.

Ну, шведы — так шведы. Чего же они, гады, по ночам шляются! А когда же им ходить, если днем местные могут и не понять и пришибить невзначай. Отношения Ливонского ордена со шведами было натянутое, следовательно, и ливы относились к ним без особого доверия. Ободренные папскими буллами из Бати-ханства, призывающими к торговой блокаде Ливонии, крестовому походу против врагов веры, они могли позволить себе различные безобразия, основанные, как правило, на мелкошкурных интересах. Католичество, насаждаемое папскими легатами, было очень агрессивным. Впрочем, как и константинопольское православие. Старая вера, практикуемая повсеместно на северах, представлялось угрозой для могущества церквей, основой могущества которых были богатства. Вера, истинная Вера, в рассмотрение не бралась. Только обогащение, и, желательно, сиюминутное.

Илейко еще думал про шведов, а Лаури уже пополз из шалаша, толкая рядом с собою рогатину. Ночных старателей, если судить, по количеству огней, было пять человек. Да еще один в лодке. Но это, наверно, кто-то из местных, просто перевозчик. Его в расчет можно было не брать. Бортник в свои планы Илейку не посвящал, поэтому тому было трудно выработать стратегию поведения. Тем не менее, он двинулся следом, надеясь сориентироваться по ходу дела.

Лаури же не собирался выходить один на один с дубиной наперевес против целой банды, как сначала заподозрил Илейко. Рогатина в его руках ловко ужалила последнего человека в затылок, хорошо освещенный отставленным факелом. И одновременно сбила наземь горящую головню. Та, зашипев о влажную прошлогоднюю траву, вобравшую в себя всю сырость ночи, потухла. Не успел еще встревожиться предшествующий падающему лиходей, как бортник подхватил за ноги обмякающее тело и одним рывком сдвинул его назад, к Илейко. Тот ничего более придумать не мог, как отползать вместе с оглушенным пленником назад, к шалашу. Следовало делать это поскорее, потому как шведы всполошились и начали осматриваться по сторонам, вращая своими факелами из стороны в сторону.

Пленник принялся оживать, но Илейко не позволил ему это сделать: чуть сдавив шею, отправил того снова в темную страну беспамятства. Однако пятясь назад, да еще и с телом в охапке, он сбился с пути и к шалашу не попал. В полной черноте ночи Илейко не узнавал места. Не мудрено, времени провести рекогносцировку не было, все ушло на здоровый сон. Бортник тоже куда-то делся.

Зато никуда не делись огни. Посовещавшись о чем-то возбужденными голосами, они что-то, если судить по звуку, вывалили в лодку, а сами завозились, засопели поблизости. Илейко даже показалось, что они затянули то ли песню, то ли молитву. Ему ничего другого не оставалось, как лежать под кустами и следить, чтобы пленник снова не пришел в себя. Нет, конечно, можно было вскочить и, изображая дикого кабана, броситься на злодеев, подраться там и пасть смертью храбрых.

"Тебе же не суждено пасть в бою", — почти отчетливый шепот достиг его слуха, словно в ответ на его мысли. — "Так чего же ты боишься, герой?"

Илейко пошевелил захваченного человека — нет, тот пока еще был далек от житейских неурядиц, стало быть, мог только молчать.

"Беги, проверь удаль свою и свой рок", — снова то ли шепот, то ли отпечаток чужой мысли в мозгу.

— Зачем искушать судьбу? — ответил Илейко, обращаясь в ночь. Говорил он тихо, и звук собственного голоса не придавал ему уверенности. Вообще, разговаривать с самим собой — не самая хорошая привычка — всегда можно сойти за сумасшедшего, если кто ненароком подслушает.

— Поддаваться искушениям — я не затем сюда явился, — добавил он, внутренне досадуя, что вообще разговаривает.

"Зачем же тогда?"

— Чтобы идти своим путем, — твердо ответил лив и приказал себе замолчать.

Однако не успел он договорить, как что-то резко сдернуло его с места, вцепившись в воротник и отвороты куртки. Едва успел пленника отпустить, не то сдернуло бы вместе с ним.

Илейко не удивился — не до того было, он ощутил себя в воздухе, причем сразу же достаточно высоко: под ногами шумела прибоем Ладога и качал верхушками сосен лес, начинавшийся за дюнами. Место, где они с Лаури караулили черную тропу, сразу же затерялось.

"Под твоими ногами сокрыты богатства. Они откроются тебе, только пожелай. С ними ты обретешь власть и могущество. С ними ты будешь владыкой мира. С ними ты будешь счастлив" — шептал голос на ухо.

Илейко не ответил, под ногами у него было слишком много богатств: лес, пресная вода, песок и какие-нибудь очень полезные ископаемые.

"Что же ты молчишь, человек?"

"Да пошел ты!" — подумал он и нечаянно добавил вслух. — Бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Ничто не приходит даром, только милость божья.

"Это отказ?"

— Нет, — Илейко начал терять терпение. — Это категорический отказ.

"Тогда посмотри, сколько внизу горя и страдания", — прошелестел голос. — "Может быть, ты в состоянии успокоить, обогреть и накормить страждущих?"

— Ты мне их покажи, этих страждущих! Уж я найду способ их успокоить, обогреть и накормить. Заодно с тобою, мерзкий искуситель. А ну — покажись, подлец!

"Да ты — вред этого мира!"

— Я — соль его.

В ушах раздался возмущенный свист неведомого собеседника, хотя, на поверку, это оказался свист ветра, ибо хватка за куртку исчезла, и теперь Илейко мчался с постоянным ускорением к земле за всеми вытекающими из этого последствиями.

Разбиться можно даже об воду, поэтому лив решил лететь к верхушкам сосен. Конечно, просто махая руками, как птица крыльями, пользы будет чуть: руки разомнутся в плечевом поясе — и только. Но Илейко видел в свое время, как ловко сигают с крыш всякие несознательные коты. Вроде бы падая вниз, они умудряются, распушив хвост и раскинув лапы, лететь куда-то в сторону, даже за угол. Поэтому он схватился за полы своей кожаной куртки и развел их в стороны. А также открыл рот и закричал: "Ааааааа!"

То ли обретенная парусность оказала какое-то действо, то ли его полет все-таки кто-то или что-то направляло, но приземлился он в пушистую сосновую крону, покатился вниз, но на полпути все же зацепился за сук. До земли было еще порядочно, поэтому, сползая по стволу, практически лишенному сучьев, Илейко потратил уйму времени, да еще и в смоле извозился.

Едва коснувшись земли, он даже не успел перевести дыхание: неведомая хватка снова повлекла его в никому неизвестном направлении. Это уже было лишним. Это уже вызывало не только раздражение, но и злость.

Лив уцепился рукой за первый подвернувшийся ствол и попытался оказать сопротивление. Его нисколько не удивило то, что движение замедлилось, можно сказать, даже прекратилось вовсе. Ему некогда было обращать на это внимание, он держался за сосну, которая начала подозрительно гнуться. На долю мига в голове всколыхнулись сомнения в прочности дерева, но в следующее мгновение они улетучились: корни у сосны мощные, поверхностные, в стволе течет, как сок, смола. Легче скалу разломать, чем то дерево, что растет в ней.

Илейко держался изо всех сил, даже несмотря на то, что противодействие ему росло. Он уже начал сомневаться, не оторвутся ли его ноги, — теперь неведомая и явно нечистая сила держалась за его щиколотки.

Но бес, или бесы, оказались тоже не всесильны. Оторвать человека от сосны им оказалось не под силу. Они повыли для профилактики ливу в ухо, посвистели и похохотали на все лады, одновременно ослабляя свой напор. Тем и слаба нечистая сила, что нет у нее терпения. А у человека — есть.

В один момент Илейко почувствовал, что давление достаточно ослабло, чтобы сделать правой рукой жест, каким обычно ловят надоедливую муху. Но лив, не особо надеясь на успех, изловил все-таки что-то, что не имело ни плотности, ни веса, да и вообще ничего не имело. Только злобу.

Еще много лет назад, когда они развлекались у часовни в Герпеля, он обнаружил у себя удивительную способность удерживать нечисть за любое место, какое попадалось под руку. После этого у него остался ожег. Зато от пойманного беса позднее даже мокрого места обнаружить не удалось.

Вот и сейчас, уцепившись за шею твари, как хотелось надеяться, Илейко расставил в упоре ноги, благо уже ничто не влекло его в прекрасное далеко. Визг, последовавший за этим, казалось, должен был сбить все листья с деревьев, но стояла погожая весенняя ночь, листьев пока было маловато, разве что какие-нибудь прошлогодние в траве. Лив отцепился от сосны и начал вслепую наносить удары кулаком по окрестностям, стараясь не попасть по дереву. Отвернувшись, боковым зрением, он отметил, что нечто гадкое и плоское, как раскатанная береста, извивается от каждого его попадания.

Это оказалось, наверно, не то, к чему был готов отловленный бес, потому что он издал томный звук, который мог быть истолкован превратно, и в тот же миг все исчезло. Илейко лежал на стылой земле, уткнувшись в нее лицом, рядом слабо шевелился словленный в плен швед, а Лаури, не скрываясь ни от кого, чесал в затылке, будучи в полный рост.

— Что это было? — спросил он.

Два лиходея с разорванными горлами булькали уходящей в грязь жизнью, остальные на лодке гребли прочь всеми подручными средствами, черная тропа слабо отсвечивала зловещим красноватым цветом. И везде — запах серы.

Есть такие места на Земле, где никогда не лежат кошки, где мгновенно портится мясо и сворачивается молоко, где компас сходит с ума, а затекающая вода крутит свою струю вопреки обычному направлению. Пьяные люди там трезвеют, а трезвые начинают мучиться головными болями, не растут деревья, а трава бывает в столь угнетенном состоянии, что напрашивается мысль о стаде слонов, вытоптавших ее. Если и существует Другой мир, то это место — самая доступная его часть.

Когда-то давно в Тулоксе бытовала легенда, что по этой тропе черти спускаются в ад, здесь же обнаружили разорванного в клочья человека, то ли мельника, то ли купца. И диверсионный отряд настроенных решительно шведов, обложенный со всех сторон защитными грамотами самого Папы, тоже прошел по ней. Сначала туда, потом обратно.

На беду оказался поблизости напарник Лаури, услышавший не самый желанный в этих местах говор. Его убивали, не просто ограничившись перерезанным горлом, над его телом глумились, пользуясь безнаказанностью. А еще отыгрывались за оказанное активное сопротивление. Так и лежал он под водой, с привязанным к ногам камнем, в самом конце черной тропы.

Может быть, это и послужило своего рода приглашением в этот мир неведомых существ, которые предпочитают разрушать и гадить вокруг себя. А может быть, чья-то воля, в слепом поклонении религиозным канонам уже не способная различить, что не может позволить себе Человек, чтобы не превратиться в убогую злобную и завистливую Тварь.

Лаури не убивал этих двух людей, из всего произошедшего он видел только вихрь, прошедший по тропе. Все произошло настолько быстро, что оставалось только в недоумении разводить руками. Пришедший в себя Илейко, особо ничего не скрывая, поведал, как летал на берег Ладоги и боролся там с нечистой силой. К этим событиям бортник отнесся с большой долей недоверия. Но откуда тогда взялась смола на куртке компаньона? Позднее он отправится в устье реки Тулокса и там, за дюнами, обнаружит интересную кривую сосну, будто нарочно выгнутую кем-то.

Изловленный швед оказался радимичем, он и поведал, что шведов было всего ничего, два человека, остальные латгалы и жмудь. Готовили они путь для предполагаемого вторжения малого войска епископа Дерптского, целью которого было принести страх и ужас для ливов, уничтожая деревни нехристей.

— Как это, нехристей? — удивился Лаури и для верности потрогал свой нательный крест.

На следующий день о происшествии узнали все в деревне Верхний Конец, а потом и в Тулоксе. Обещанная в Ведлозеро подвода ушла с пленным в Олонец, а Илейке, чтоб тому, герою, было не обидно, выделили лошадь с попоной. Дали животинку на время, сгонять туда и обратно. А в награду за геройство, раз тот отказался заявляться о своей отваге в Олонце, пообещали выделить по возвращению настоящего трехмесячного жеребя. Бортник, по совместительству герой — Лаури уверил, что проконтролирует это дело. На том и порешили.

3. Поход в Виелярви

Илейко никогда доселе не имел дел с лошадями, разве что с телегами. Это означало лишь то, что передвигаться верхом ему не доводилось. Но отказывать в даре, пусть — временном, все равно, что обидеть хозяев. Он для порядка засомневался, выдержит ли коняжка вес его могучего тела, но был успокоен: если не мчать на ней галопом, то можно еще кого-нибудь позади на лошадь пристроить. Например, кривую бабку по имени Нюра. Той по пути было.

Мчать галопом, аллюром и иноходью Илейко не собирался. Брать в попутчицы незнакомую старуху — тоже. Та, вообще-то, была не прочь прокатиться, если бы только статный молодец для ней, для бабки, специальную люльку соорудил. Делать ливу было больше нечего, только колыбели для всяких несознательных престарелых особ придумывать.

Поэтому он откланялся, поблагодарил Лаури за гостеприимство, да попросил, чтобы имя его в Олонце очень часто не употребляли — все-таки всех басурман разогнал и уничтожил бортник самолично. Помахал на прощанье людям добрым и лихо взобрался на костлявую спину лошади. Та только вздохнула, оскалила большие желтые зубы и пошла, куда глаза глядят.

Пока она смотрела правильно, на выход из деревни. Но потом, на неминуемо случавшихся перекрестках, надо будет управлять как-то этим смирным животным. Илейко надеялся, что достаточно сказать на ухо доброе слово, лошадь послушается — и повернет, куда надо. В уздечке он был уверен пока не очень.

Коняжка размеренно ехала, Илейко пытался подстроиться под ее поступь, но бросил это дело, потому как та начала, как бы презрительно, фыркать. Через некоторое время зад у лива заболел. Но он, как человек разумный, предположил, что все дело в привычке: она скоро придет и станет легче. Но легче не становилось. И на момент, когда он решил-таки слезть со своего транспорта, его стертый до крови зад и так же содранная местами спина у животного соединились между собой ссохшейся коркой. Одежда и попона оказались чистыми условностями. Они стали единым целым: человек и его конь.

Кентавр ехал долго, даже копыта начали заплетаться. Поэтому верхняя часть его попыталась направить нижнюю, чтобы подъехать к дереву. Точнее — низко свисающему суку, за который можно было зацепиться и разорваться, наконец, на две неравные части.

Когда это все же удалось, то Илейко с удивлением заметил, что теперь он стал ниже ростом, зато ноги — колесом. И так ходить было очень даже неудобно, потому что к передвижению крайне необходимо было задействовать руки, причем все. Одной — взяться за поясницу, другой — делать отмашку, а больше рук не было.

Лошадь тоже грустила. Еды вокруг было не совсем изобильно, молодая травка вырасти еще не то слово, не успела — она даже не пыталась это делать. А попить можно было из ближайшей лужи, наплевав на условности. Лошадь все-таки попила, но плевать не стала, она отметилась особым лошадиным способом, то есть навозом.

Илейко остановился на ночлег на каком-то выкосе, где были следы от вывезенных зимой стогов сена, и стояла маленькая сторожка. Она была пуста, но все равно два живых существа в ней бы не поместились, тем более что одно из них — конь. Лив поделился с лошадью своими сухарями и предложил ей попастись поблизости, тем более что кое-где валялись клочки старого мокрого сена. Животное, осознав, что ей не светит ночевка под крышей, пофыркала немного, но есть с земли не стала. "Ну и ладно", — подумал Илейко. — "Будем надеяться, что тебя ночью не закусают волки". Чтобы показать свою искреннюю заботу о своем четвероногом транспорте, он не стал даже привязывать уздечку, решив, что в случае опасности со стороны леса, лошадь сама позаботиться о себе и ускачет в безопасное место. Есть же у них какие-то свои прятки, на дереве, или в кустах.

Илейко заснул сразу же, утомленный своей конной прогулкой. Проснулся только среди ночи, когда что-то ударило в стену. Зябко поеживаясь, он вышел наружу, но никого не заметил, только свою унылую кобылку с заплетенной в косички гривой. Наверно, это она со сна и саданула копытом. Лив позевал, сказал лошади: "Всего вам доброго", забрался в избушку и снова уснул.

Утро показало, что волков поблизости нет, косы на гриве сами распустились, а снова залезать на спину мирного животного — это сверх всяких сил. Он и пошел пешком, положив свою нехитрую поклажу на попону. К тому же идти предстояло не очень долго.

Ведлозеро оказалось большой деревней, почти городом. Людской разговор отличался от привычного, но был вполне понятен. К родственникам зайти пришлось сразу, ибо время визита на кладбище было упущено: после обеда появляться на погосте было не принято, разве что по хозяйским делам. А Илейко проделал такую дорогу только для того, чтобы помянуть деда и бабушку.

Родственники, конечно, обрадовались, но не очень. Только-только доели пасхальные запасы, которые, по мнению хозяев, были самым желанным угощением для любого гостя: съесть надо было все, чтоб не выбрасывать. Илейко никто в глаза не видывал, поэтому дядья и тети держались несколько скованно. Знали, что болен, сочувствовали, а вот теперь оказался здоров.

Но и гость, явившийся с маленькими подарками, просто так без дела проводить время не хотел. Он справил себе точило — то, что умел делать пока лучше всего — и довел до идеального состояния все обнаруженные топоры, ножи и даже косы. Это понравилось и мужчинам, да и женщинам тоже. Словом, нахлебником нежданный великовозрастный племянник не стал.

Утром на кладбище Илейко двинулся не один, день был выходной, стало быть, народ, кто желал, мог сходить поклониться могилкам без ущерба для работы. Желали не все, но имелись и такие. Ему по дороге уже объяснили, где лежат его дед и бабушка — иконописца хорошо помнили в деревне — так что лишнего времени на поиски бы он не потратил. Но спокойно до погоста дойти не удалось.

Внезапно он ощутил некую пустоту вокруг себя: то были люди, а то их нет. Лишь впереди какие-то два неуверенных в себе человека стоят, подрагивают и крутят головами в разные стороны. Тоже, наверно, удивляются.

Чем ближе к ним подходил Илейко, тем беспокойнее вели себя эти двое. Они выкрикивали какие-то ругательства, вроде бы, ни к кому не относящиеся, временами один начинал клекотать чайкой, другой, вторя ему — верещать испуганным зайцем. Странная парочка.

Вообще-то к юродивым ливы относились спокойно, жалели их и прислушивались к словам: могли те внезапно выдать тайное откровение, настолько неожиданное, что нормальный человек и голову сломает — а не додумается. Но эти двое не были юродивыми по той простой причине, что были буйными, а, стало быть — опасными. Да и блаженные духом никогда в группы не собирались — им легче, наверно, было носить свой крест в одиночку.

Стоящие по дороге люди были одержимы, чем ближе Илейко подходил к ним — тем более веровал в сей прискорбный факт. Правильнее всего было уйти в сторону и переждать как-то, подобно всем умным людям. Но никто, ни одна падла, не предупредила. Теперь же бежать было нелепо: огромный мужик мчится со всех ног от оборванных и донельзя вонючих типов. Уж те, не стоит сомневаться, бросятся следом, едва только стоит показать им спину.

— А, — закричал один. — Ты вреден для общества.

— О, — вторил ему другой. — Ты опасен для государства.

— Ты враг, враг, враг! — заорали они вместе и заулюлюкали.

Где-то не очень далеко паслись на не успевшей высохнуть земле овцы, блеяли, переговаривались между собой. Илейко их тоже не понимал.

— Ты раб, ты казак! — визжал один одержимый.

— Ты нарушитель законов! — поддерживал его другой.

— Гуще мажь, Гущин! — прокричали они хором.

Илейко все еще шел, прикидывая про себя, как бы так обойти этих двух бесноватых. То, что они одержимы нечистой силой, делалось ему совершенно ясно. Вот только было совершенно непонятно, что же можно было предпринять дальше.

А одержимые разошлись по дороге так, чтобы мимо них никак не пройти, не просочиться. Они делали угрожающие движения руками, словно пытались согнутыми в когти пальцами выковырять глаза. Не свои, конечно, а чьи-то другие в пределах досягаемости.

Илейко оглянулся на овец, словно ища в них поддержки, но шаг не сбавил. Сначала один, потом другой, бесноватые прыгнули на лива. Выглядели они при этом по-настоящему дико, нечеловеческая злоба исказила черты лиц, нечувствительная к боли плоть, словно, встопорщилась, как шкура на диком животном, да и сила, должно быть, у них была не та, коей похвалялись силачи в балаганах. Мощь, накопленная в тщедушных, телах готова была смести любого, кто оказался бы на пути.

Илейко принял на себя бросок, как подобает: ушел в сторону, потом — в другую. Теперь самое время праведным и ласковым словом успокоить разбушевавшихся типов, вот только что-то весь словарный запас неожиданно исчерпался. Вместо того чтобы принять все гуманные меры для успокоения не ведающих, что они творят, людей, лив приложился кулаком по лбу ближайшего к нему бесноватого. Тот уронил невесть как образовавшуюся в руке тонкую спицу, улетел по направлению к овцам и вспахал головой борозду в земле. Все бесы его покинули в один момент. Илейко заметил боковым зрением, как легион плоских безобразных силуэтов взмыл в поисках укрытия, но ничего подходящего, кроме как сбившихся в стадо животных, не обнаружил.

— Прочь, дьявольское отродье! — крикнул он, как команду отдал. Никакого проку от бесовского внедрения в мирных животных не было: умнее и злобнее овцы не станут, разве что перемрут в одночасье.

А, может, и не было никакой нечистой силы, несчастный человек испустил дух, а тот развеялся ветром — делов-то. Во всяком случае, перспектива постоянно натыкаться на врага рода человеческого Илейку не устраивала до безобразия. Так не принято у них в миру. Люди будут сторониться.

Второй же одержимый, узрев, что его коллега совершенно бездыханно лежит и не шевелится, решил про себя: "Хватит!". Как ни пытались бесы уговорить его повторить попытку и закусать щербатым ртом лива до смерти, инстинкт взял свое. Он припустил в сторону от овец и дороги с немыслимой скоростью, ловко перепрыгивая по пути встречающиеся кусты и канавы. Совсем скоро он скрылся из виду, наверно к городу Чернигову побежал.

Илейко пожал плечами и продолжил свой путь. Он никогда не считал себя специалистом по общению с людьми, тем более, такими нездоровыми. Если бы на него не напали, он бы себя никак не обнаружил, шел бы своей дорогой и никого не трогал. Он защищал себя, без разницы, от дикого зверя, врага, или полоумного человека — давать кому-то принести вред, все равно, что заниматься членовредительством. Больных трогать нельзя, что бы они там ни говорили и каких бы угроз ни выдвигали. Но если они переходили допустимую черту, значит, болезнь их мнимая и всего лишь — ширма, чтобы избежать ответственности за поступки.

У двух, обложенных дерном могильных холмов Илейко постоял, потупив голову. Он извинялся, что не был здесь раньше, что попал в передрягу на подходе к кладбищу, что мнится ему всякое, недоступное обычному человеческому взору, что в Тулоксе получил небольшой ожог ладони, удерживая беса за глотку. Извинения были по сути своей похожи на рассказ о последних событиях, или даже — на некую исповедь. Лив верил, что его предки слышат его и во многом соглашаются с ним. А самое главное — ему хотелось, чтобы душа деда была покойна: нет вины того за тяжкий недуг самого старшего внука.

Илейко и не заметил, что начал говорить вслух, шепотом, конечно, но тем не менее. Вокруг никого не было. Похоже, что бесноватые разогнали всех — и уже пришедших на кладбище, и тех, кто еще только шел. Ну да ладно, зато никто не отвлекает от мыслей.

— Я понимаю, что мое нынешнее положение очень далеко от того, чтобы испытывать умиротворение, — еле слышно произносил Илейко, положив руку на могильный крест. — Слишком много я упустил из того, что называется "жизнь среди людей". Зато мой взгляд не затуманен моим положением в обществе. Даже будучи парализованным, у меня завелось больше врагов, нежели друзей. Это не говорит о том, что хороших людей меньше. И, тем более что я — плохой человек. Это вообще ничего не говорит.

Потом он еще рассказывал, словно в то далекое время с Бусым. И так же, как тогда, его никто не перебивал.

Илейко сокрушался тому, что теперь, излечившись, придется ему избегать знакомых и соседей. Не по тому, что чем-то виноват перед ними, или, наоборот, они виноваты, а из-за опасности, что расскажут про него не тому человеку. Тот донесет до какого-нибудь стражника, или купца. И, в итоге, всплывет его подпись в грамоте, судя по которой — он казак до скончания века. Или пока не выкупится.

Разбираться никто не будет, не барское это дело. Любой человек, ставший государевым, никогда не будет думать ни о ком, кроме себя. Чем выше он взлетает, тем больше таких дум, которые уже мнятся государственными. Вся задача — это удержаться на добытом месте, обмануть, перехитрить конкурентов. Илейке представлялась картина, как самый главный правитель балансирует на бочке, лежащей на боку. Чтобы не упасть, ему помогают маленькие людишки, упирающие свои ручонки в покатые бочечные обводы. Кто сильнее толкает, кто слабее. Но равновесие от этого меняется. И приходится тому, что наверху, искать новую позу, чтоб не свалиться вниз. Он сучит ногами, бочка ходит туда-сюда и давит мелких людишек. Плевать на количество лепешек под бочкой, главное, чтобы не упасть самому.

Его мысли и рассуждения, вдруг, прервались, когда издалека к нему обратился внезапно появившийся со стороны деревни запыхавшийся парнишка.

— Дядя Илейко, — прокричал он. — Тебе уходить надо!

Илейко поманил его к себе, тот, еще больше запыхавшись от перепрыгивания могил, даже обессиленно сел на землю, когда оказался рядом.

— Там несколько человек старосту теребят, наказать тебя просят, — с трудом проговорил он.

— Это за что? — удивился Илейко.

— Говорят, человека ты убил, — сказал парнишка. — Меня отец послал, чтобы ты не возвращался в деревню, а шел к ламбушке (lampi — лесное озерцо, примечание автора) за большим озером. Ну, я покажу.

Илейко никогда не был склонен доверять досужим разговорам. Но глупость также не входила в число его недостатков. Поклонившись на прощанье могилам деда и бабушки, он, протянув руку, помог мальчугану подняться на ноги и кивнул: показывай дорогу.

Их путь лежал в ту же сторону, где скрылся буйнопомешанный. Оставалось только надеяться, что тот не приходится папашей такому славному парнишке. Вот была бы незадача!

Обогнув озеро, которое считалось большим, они по едва угадываемым тропинкам дошли до крошечной, если сравнивать с Ладогой, ламбушки. Здесь все сомнения в отцовстве мальчишки пропали. Одержимым поблизости и не пахло, зато выбор кандидатов на роль отца сузился до двух. Один был лошадью, к тому же смутно знакомой Илейке, а другой — его двоюродным братом. Как бы радостно не скалило крупные желтовато-серые зубы животное и не потряхивало своей гривой, но степень родства с человеком у нее была минимальна.

— Ты уж извини, что так получилось, — сразу сказал брат, имя которого как-то вылетело из головы. — Есть люди, которые, как бы, и не люди.

Лошадь в подтверждение истины всхрапнула и потрясла головой.

Илейко молчал, хотя понимал всю щекотливость момента: его выставляют вон.

Брат, не слыша никаких ответных реплик, продолжил:

— Эти люди бьются за всякую ерунду: справедливость, равенство, братство и прочее. Им, гадам, процесс важен. Вот шлепнул ты Леонтия-законника — народ перекреститься должен. Но нет — побежали жаловаться. Судить чужака хотят. А был бы ты, положим, слэйвин, то никто и пикнуть бы не посмел. Они в почете у властей, эти безродные выродки. И откуда только у нас берутся!

— Кто такой этот Леонтий-законник? — осторожно поинтересовался лив.

— Да дурачок местный, — махнул рукой брат. — Был когда-то при суде, важничал, мзду брал — все, как положено. Ненавидели его в округе крепко. Да тому это было за радость, думал, поди, что так будет продолжаться всегда. Но однажды что-то с ним случилось не того. Сначала никто и не понял. Заговаривается, ругается бранно, бросается на людей. Потом за собой следить перестал, запаршивел, принялся по округе ходить и народ стращать. У него это здорово получалось. Боялись с ним связываться. Тут-то масть ему и повалила.

— А второй?

— Да пес его знает, — пожал плечами родственник. — Прибился откуда-то. Или, быть может, Леонтий выписал его из других мест в помощь. Двоим на людей кидаться, куда как сподручнее. Короче, стали они оба помешанными, даже более того — бесноватыми. Никто подступиться не мог, чтоб хоть святой водой, что ли, брызнуть, или попа, дьяволов изгоняющего, заставить послушать. Безобразничали — спасу никакого не было. А вот, поди ж ты, разогнал их — так неправильно сделал. Скучно без извергов в деревне живется!

— Ну, тогда я, пожалуй, пойду, — сказал Илейко. — Людские свойства: искать виноватых и испытывать зависть — усугубляются с подъемом по иерархической лестнице.

— По какой лестнице?

— По лестнице в небо (Stairway to heaven, Bob Dylan — примечание автора), — махнул рукой Илейко. — Ладно, забей.

— Погоди, погоди, — торопливо проговорил брат, будто боясь, что родственник сразу же прыгнет на коня без седла и ускачет галопом в призрачную даль. — Спасибо тебе от всех от нас. Низкий поклон тебе от всех ведлозерских.

Он прижал руку к груди и четким движением кивнул головой.

— Ладно, ладно, брат, — улыбнулся Илейко. — Сын у тебя замечательный парень, смышленый и быстрый. А вот скажи-ка мне, этот ваш Законник — он всегда с шилом бегал?

— Нет, не всегда, — протянул руку для прощания родственник. — Раньше он кистенем (от "кязи" — кисть руки, в переводе с финского, примечание автора. Это мой привет Носовскому и Фоменко и их "Новой хронологии" с единым "прарусским" языком) баловался. Потом куда-то потерял, видать.

— Ну ладно, бывайте здоровы, — ответил рукопожатием Илейко.

Он взял лошадь под уздцы и пошел, не оборачиваясь, в сторону дома. Вообще-то была у него мысль, отправиться в Большую Сельгу к Микуле Селяниновичу, да он пока как-то терялся. Что же это такое получается: куда ни сунешься — везде какое-то безобразие атакует. Сидел себе за домом, точил топоры — и всем было плевать, кто такой. Лишь встал на ноги, пошел по миру — получай скандал. Порвут на части, проткнут шилом, закуют в кандалы. Что за напасть такая!

Однако по мере удаления от Ведлозеро, где у него случилась такая оказия, настроение стало решительно улучшаться. Может быть, тому виной был достаточно объемный мешок, притороченный к попоне, а в мешке — добрая еда и большой кувшин бражки. Или — погода. Пошел холодный секущий дождь, непринужденно сменившийся мелким градом, а потом — крупными хлопьями снега.

Лошадь молча шагала рядом, ничем не выдавая своего эмоционального настроя.

— А ведь радоваться должна, что не на тебе еду! — сказал ей Илейко, хотя зад у него еще крепко побаливал. И опасность развалиться на две части, стоит только оказаться верхом, казалась весьма явной.

Лошадь не торопилась с ответом, громко дышала, встряхивала изредка гривой, когда в нее набивался снег, и жевала что-то с ленивостью только что отобедавшего воеводы.

— Как же мне к тебе обращаться-то, горемычная? Может быть, назвать, как Христос Петра "Кифа", или "Киви" (камень, в переводе, примечание автора)? Будешь, на вроде моего спутника. Да нехорошо, что-то, лошадь "камнем" называть, встанешь на месте — и не сдвинуть потом. Эх, не догадался спросить у Лаури!

Лошадь невежливо пошевелила ушами и задрала хвост.

— Вот ведь, зараза! — поспешно отходя в сторону, пробормотал Илейко.

На том и порешил: животное обрело имя, а его путешествие — маршрут. На одном из многочисленных перекрестков, попадавшихся по пути, он свернул в сторону Вагвозера через Афанасьеву Сельгу. Сказать, что блуждая по лесам, Илейко имел какое-то волшебное чутье направления — значит слегка погрешить перед истиной. В попадающихся деревнях и маленьких лесных хуторах он обязательно спрашивал правильный путь. А иногда на самом перепутье лежали вестовые камни с указанием верной дороги: прямо пойдешь — коня потеряешь, налево — себя и тому подобное. Не знаменитые Латырь-камни, конечно — кое-что поскромнее — но что-то в таком же духе.

На ночевку приходилось останавливаться прямо в лесу. Никак не удавалось подгадать под деревню, чтоб там переждать до утра. Да и не хотелось кликать на себя и лошадь Заразу очередные неприятности. Гораздо комфортнее было соорудить из лапника шалашик где-нибудь на краю полянки, нарубить дров, выстроив их в костре таким образом, чтобы получилась стена огня вдоль входа и спать всю ночь, изредка добавляя чурку-другую.

Образовалась известная сноровка, и даже пришло ощущение уюта, когда, лежа на толстом слое лапника, потягивая бражку, смотришь на пляску огня на поленьях. Зараза, расположившись в круге света под ближайшим деревом, тоже думала извечную лошадиную думу, и пламя отражалось в ее больших карих с прожилками глазах. Вот, если бы не сырость, которая под утро все ж таки пробирала до костей, то было бы совсем идеально. Зато комаров и гнуса нет!

4. Микула Селянинович

Большая Сельга была богатой деревней, дома там ставили добротные, с резными ставнями, дворы — дощатые, к озеру — деревянные ступени. Где-то здесь жил и трудился знаменитый своей мощью Мика. Илейко шел к нему не затем, чтобы полюбопытствовать о его силе, а потому что калики предостерегали биться с ним. Может быть, тут была другая причина. Да, вдобавок, из всех прочих нежелательных противников — Мика был самый ближний.

Лив добирался до деревни так долго, что съел все свои припасы. Зараза, видя такое дело, тоже изображала голод: она грызла кору, как заяц. Но делала это только тогда, когда Илейко обращал на нее внимание. В иные моменты легко добывала себе пропитание, вытаскивая из земли едва-едва начинающую проступать молодую поросль.

Блуждая по сырому лесу, лив изрядно притомился, хотелось в баню, горячей еды и такого же пития, а еще хотелось обниматься с женщинами. Не со всеми сразу, а с такой, которой бы не было безразлично его общество. Наверно, в весеннем воздухе была разлитая манящая прелесть влюбленности. Он вспоминал ту далекую красавицу, обозвавшую его "Чома", и волновался. Лицо восстановить в памяти не мог, зато высокую грудь, круглый зад и выбивающиеся из-под платка волосы — запросто. Надо было думать о вечном, о том, как низко пали люди, особенно, так называемые "государевы", о происках врагов, обычных и нечеловеческих, но думалось о другом. За время после своего выздоровления ему так и не удалось поговорить ни с одной незнакомой женщиной. Все было как-то некогда. То с бесом тягаться, то со шведами, то с помешанным. А ни одной дамы так и не видел, родственницы не в счет.

У первого встречного деревенского, оказавшимся мальчишкой, он испросил дорогу к дому знаменитого пахаря. Мику здесь каждая собака знала, поэтому парнишка удивился, что такой здоровенный дядька не в курсе: в поле он, пашет проросшую травой и лесом сельгу. Как и положено богатырю-землепашцу. Илейко ничего другого не оставалось, как отправиться за озеро, где к лесу тянулись чернотой земли ждущие своего часа поля. Пахать сельгу было крайне трудно: приходилось постоянно наскакивать на коренья деревьев, хотя еще не слишком глубокие, поэтому в таких делах использовалась соха, никак не плуг.

Илейко обыскался вокруг — поля есть, вывернутые корни — тоже, соха — в наличие, даже плуги — вот, пожалуйста, но могучего Мики — нету. Впрочем, как и прочих, небогатырских, пахарей. Только птицы возятся в земле, играют в догонялки с червями.

Ему в спину, вдруг, прилетел камень, а в лошадь — целая россыпь слежавшейся грязи. Булыжник — орудие известно кого. Целая банда мальчишек, предводимая давешним знакомцем, готовилась делать второй залп из ближайших кустов. Зараза глубокомысленно всхрапнула: делай что-нибудь, человек. Маленькие негодники, с какими в далеком детстве у Илейко проходили нешуточные баталии, и здесь не больно-то сильно отличались своими манерами поведения. Набросились на незнакомца, к тому же столь могучего, чтоб похвастать друг перед другом в храбрости. А заодно и на его верного коня.

— Если поймаю — в порошок сотру! — крикнул лив в их сторону.

— Не поймаешь! — заорали сразу несколько писклявых голосов, неожиданно довольно злобных.

— Но в порошок сотру! — снова рявкнул он и поднял с земли камень. — Смотрите!

Илейко сжал булыжник в кулаке, предварительно убедившись, что это не кусок корунда, или базальта, а источенная водой крупнозернистая, смутно схожая с гранитом, порода. Мальчишки изготовились для очередного броска, но повременили, настороженно вглядываясь в незнакомца.

Лив еще раз продемонстрировал зрителям, что у него в кулаке, пару раз подбросив и поймав камень, а потом резко сжал его. Через несколько мгновений он, перебирая поочередно пальцами, высыпал на землю труху — песок. Если бы у Заразы были не копыта, она бы зааплодировала, настолько восторженный взгляд был у лошади.

— Видали, паразиты? — строго спросил он.

— Ну и что! — сделав небольшую паузу, прокричал кто-то из мальчишек.

— У нас тут тоже есть люди посильнее тебя! — добавил другой.

— Он тебя на одну ладонь посадит, другой прихлопнет — мокрого места не останется! — сбиваясь на фальцет, проорал третий.

— Так веди сюда своего богатыря! — потребовал Илейко.

— И приведем! — злобно прокричал кто-то, видимо предводитель. — А ну-ка, вы двое, позовите дядю Мику. Скажите, чужак силой похваляется, мальцов обижает, житья не дает.

"Вот гаденыши!" — подумал лив. — "Не любят их дома, что ли?"

Ждать пришлось недолго. Сопровождаемый двумя подпрыгивающими от возбуждения сопляками, из соседнего дома вышел мужик вполне среднего роста, нарядно одетый, словно не простолюдин-пахарь, а царевич, или боярин, взявшийся за соху для вида и разыгрывающий из себя земледельца. Человек неспешно пошел к Илейко, время от времени поглядывая на него незлобным, скорее даже веселым взглядом. Крутые плечи и практически не отличающаяся от головы шея, вкупе с массивными руками и широкими, словно лопаты, ладонями, бочкообразная грудь и массивные от мышц ноги создавали впечатление, что мужчина, если он действительно землепашец, может прекрасно обходиться без тягловых лошадей.

— Здорово! — сказал он, подходя и поглядывая на лива снизу вверх.

— Здорово! — ответил Илейко, непринуждённо отступая назад, на безопасную для всяких неожиданностей дистанцию.

— А мне тут подлецы эти сказали, что какой-то слэйвин их обижать собирается, — вполне миролюбиво проговорил мужик и повернулся к подросткам, сбившимся в предвкушении драки в стайку. — Чего же вы врете, ироды? Это же наш человек, ливонских кровей. Что вы к нему пристали-то?

— А у него на лице не написано: наш, или не наш! — ответил за всех чернявый парень, видимо, и являющийся предводителем.

— Эх ты, чиганская твоя душенка, — хмыкнул человек и добавил для Илейки. — Индиец, он и есть индиец. Ему бы взбаламутить народ, а наши-то дурни ведутся.

Илейко хотел назваться, но почему-то медлил. То, что перед ним Мика, по прозвищу Селянинович, уже вызывало у него сомнение. Почему-то богатырь-землепашец представлялся чуть ли не великаном-метелиляйненом, а этот очень крепкий с виду мужчина казался вполне обыкновенным.

Словно прочитав в его взгляде сомнения, человек подошел к спокойно поглядывающей на людей лошади.

— Не возражаешь? — спросил он и кивнул на Заразу.

— Если ты собираешься оторвать ей голову, или как иначе навредить — то возражаю.

Мужчина засмеялся, причем получалось у него это заразительно и весело.

Он похлопал лощадь по крупу, погладил по морде, словно успокаивая, и внезапно сунув свою голову ей под живот, выпрямился. Зараза, как кроткий ягненок повисла у него на плечах, удивляясь, но не пытаясь брыкаться.

— Вот так, — без надрыва проговорил человек. — Меня зовут Микой.

Так же быстро вернув лошадь на ее копыта, да, вдобавок, предложив ей в качестве компенсации сухарь, он произвел на Заразу благоприятное впечатление.

Илейко, хотя никогда раньше подобного не делал, повторил трюк. Причем его скакун чуть ли не самостоятельно подогнул ноги, стоило плечам лива коснуться ее брюха. Видимо ожидала еще один сухарь.

— Вот так, — повторил он. — Мое имя Илейко.

Мальчишки восторженно захлопали в ладоши, а лошадь, освобожденная, потянулась губами к ладони хозяина, но тот быстро спрятал руки за спину: нету, ничего нету.

— Ну, будь моим гостем, урхо Илейко, — сказал Мика и протянул для пожатия руку. — Нечасто доводится встречаться с богатырями.

— Для меня это честь, — отозвался на рукопожатие Илейко.

Мальчишки поскучнели и, поняв, что никакой драки не предвидится, ускакали по своим делам, не забыв, правда, помахать перед мордой флегматичной Заразы кулаками. Впереди их ватаги несся "чиган", неведомо каким образом приблудившийся к ливвиковской деревне, за тридевять земель от его родной загибающейся в упадке Индии.

Мика повел гостя к себе во двор, не забыв устроить в справной конюшне Заразу, предоставив той право самой разобраться с щедро ссыпанным в кормушку овсом. Да не только конюшня была справная, но и все хозяйство носило печать этакой зажиточности. Две собаки сидели на крышах своих будок, словно положив ногу на ногу и скрестив передние лапы на груди.

Одна, маленькая, была в непосредственной близости от калитки, другая, большая — перед входом в дом. Когда они с хозяином зашли во двор, мелкая собака раскрутила свои конечности в нормальное собачье положение и завиляла Мике хвостом, а на Илейку сердито залаяла. У нее так ловко получалось одновременно изображать восторг и служебное рвение, что пройти мимо без волшебного пендаля было невозможно. Илейко с трудом сдержался, памятуя о своем статусе.

Через некоторое время и вторая, большая собака, повела себя аналогичным образом. На заборе две потрепанных кошки давились от смеха, а огромная ворона безмолвно взмыла с конька крыши и, всем своим видом изображая глубочайшее презрение, улетела в лес.

— Два кордона безопасности, — кивнув на двуликих псов, сказал Мика. — Если мелкий не остановит, включает свою глотку большой. Сработались, бесхребетники.

— Надежная защита хозяйства, — согласился Илейко, и в животе у него оглушительно заурчало. Он сразу же понял причину такого недовольства — запах. Даже, скорее, аромат — так могут пахнуть только настоящие щи со всеми полагающимися им специями.

— Уж не обессудь, дорогой гость, обед уже прошел, ужин еще не начался, так что перекуси, чем Бог послал.

А Бог послал много и вкусно. За столом собралась вся взрослая составляющая большой семьи землепашца. Они с интересом разглядывали высокого ладного незнакомца, старающегося есть поменьше. Впрочем, безуспешно — ему подкладывали и подкладывали. Детишки перебегали от одной двери к другой без всякой на то надобности — им тоже было интересно наблюдать за "великаном".

Илейко рассказывал о себе, ничего особо не утаивая. Разве что встречу с каликами и своего друга Бусого не упомянул. Да то, что угораздило ему в казаки вляпаться. Да, как он со Стефаном и попом Мишей нечисть в Герпелях пугали. Да про шведов в Тулоксе. Да, о бесноватых в Ведлозере. Да еще много чего. Его слушали с интересом, порой перебивая вопросами.

— Баня готова! — сказал с порога подросток и быстро исчез с глаз долой.

Илейко понял, сегодня у него праздник, посвященный человечности.

Однако для гостя оказалась готовой баня вовсе не во дворе у Мики. Внизу, у озера, ждала парильщиков небольшая темная от возраста банька.

— Здесь можно, никого не стесняя, попариться в свое удовольствие, от чужих глаз, а главное — ушей, вдалеке. Нечасто у нас гости бывают, к тому же такие знатные, — объяснил Мика.

— Да какой я — знатный, — засмущался Илейко. — Так, погулять вышел.

— Ну-ну, — улыбнулся хозяин. — Ты, крещеный, можешь не оправдываться. Слово мое не для баловства, не для того, чтобы уязвить или обольстить. Я просто говорю факт.

— Меня, вроде бы в миру крестили, — еще больше потерялся Илейко. — Мимо церкви, говорят.

— Да не важно где, главное — кто. А я знаю твоего крестного отца. Можешь мне не верить, но когда встретишь Сампсу Колывановича — он сам тебе все расскажет. А в том, что пересекутся ваши дорожки — это я уверен. Так что — парься, дорогой гость, от души, не жалей березового веничка.

И Илейко, озадаченный странными словами хозяина, расстарался на радость себе: еще никогда пар не был таким жгучим, а веник — столь мягким, бражка — настолько освежающей, а вода в озере — такой мягкой. Они беседовали с Микой обо всем, будто всю жизнь были лучшими друзьями.

— Я, — говорил хозяин, — еще в детстве метелиляйнена встретил. Да не одного. Но и не сразу обоих.

— Надо же, а мне казалось, вымерли они все давным-давно, — удивился Илейко.

Мика поведал историю, которая способна была удивить любого, умеющего слушать.

Метелиляйнены (от meteli — шум, драка в переводе с финского, примечание автора) были велики по своим размерам, от этого они и производили слишком много шума. Да еще и характер у них был весьма воинственный. Бились всегда и со всеми. Не от жажды убийств, а по складу характера. Самый знаменитый, Голиаф, пал от камня, пущенного пращей человека Давида где-то вблизи горы Мера. Раньше было их много, но со временем порастратились, подрастерялись и почти вымерли. Человек своей подлостью свел в их могилу.

Еще изредка можно было встретить метелиляйненов на берегах Гандвика (Белое море, примечание автора), что в переводе у норманнов означало "Залив чудовищ", или среди диких северных скал Скандинавии. Называли их по-разному: кто — хийси, кто — етун, кто — тролли, а некоторые — йятти. Вблизи Большой Сельги жил, говорят, последний из их племени. Даже имя у него было — Яакко Пунтус.

У Пунтуса была дочь, какая-то безымянная великанша, а жены не было. Где-то болталась вместе с прочими женщинами на вольных хлебах вблизи Уусимаа (Новая Земля, в переводе с финского, примечание автора). Яакко возделывал землю где-нибудь в непроходимых и абсолютно безлюдных лесах. Корчевал, пахал, рвал напополам подворачивающихся под горячую руку медведей. Словом, был очень культурным и воспитанным малым, если так можно назвать Божье создание высотой в три с половиной человеческих роста. И дочка тоже была ему под стать. Вот только скучно ей было, поэтому и слонялась по лесу, создавая своим отнюдь нехрупким телом лишний шум. Однажды натолкнулась она на человека, деловито обмеряющего окультуренную папашей делянку. Скрытно, насколько это ей удавалось, она побежала к отцу и поделилась новостями. Тот захотел сам лицезреть это дело. Лес Вакокангас — обширный, найти человека в нем сложнее, чем, положим, росомаху. Но дочка не обманула, только ошиблась с подсчетом: человеков было два. Один — взрослый, другой — совсем мальчишка. Когда Яакко вышел на них, старший очень удивился, замахал руками, схватился за грудь и притворился спящим. А младший, закричав от ярости и гнева, подхватил суковатую дубину и бросился на великана. Хотел отомстить за умершего от расстройства и страха батюшку.

В общем, человека похоронили, а мальчишку взял себе в ученики сам Пунтус. Дочь же его, воспользовавшись случаем, убежала из отчего дома в поисках лучшей доли на север, где, по слухам, метелиляйненов было, как собак нерезаных. А человек прижился, научился обитать в доме, где никогда не запирали дверей на засовы: вряд ли найдется вор, способный поживиться любой изящно сделанной, но донельзя тяжелой безделушкой. Яакко тем временем прекрасно понимал, что если кто-то из людей пробрался к его угодьям, то за ними последуют и другие. Вопрос времени.

За несколько лет мальчишка превратился в настоящего специалиста по возделыванию лесных земель, позднее выяснилось, так обрабатывать сельгу, как он, не мог больше никто. А Пунтус задумал уходить на север. Решил он идти от сейда к сейду, единственных вех, оставленных былым могучим племенем метелиляйненов. Гиганты не носили оружия. В случае крайней нужды использовали те булыжники, что складывали по лесам и освобожденным полям, пусть потом заросшим дикими зарослями. Броски каменных глыб способны были повергнуть в бегство любого врага, включая и самих метелиляйненов. Бывалочи, когда возникали некоторые трения между собой, перебрасывались валунами с острова Корписаари в соседствующий, но не ближайший, залив Отсанлахти. Прятались за возведенными каменными грядами, а несчастных, поймавших в голову привет от соседей, хоронили на Лапинлахти. Теперь Пунтус на старости лет решил больше не оставаться в родных краях, а идти к легендарному королю великанов Херрауду, как его почтительно звали люди, Железному Господину (Herra — господин, Rauta — железо, в переводе, примечание автора). Авось хоть похоронят по-человечески, точнее, по-метелиляйненски.

А Мика вышел к деревушке Микли, что на западной оконечности леса Вакокангас. Не взял его с собой старый Яакко Пунтус, как ни просился человек. Пришлось вернуться на родину, в Большую Сельгу, где их с отцом давным-давно считали безвестно сгинувшими.

— Здорово меня тогда доставали всякие христопродавцы, кем только не называли, — вспоминал после очередного захода в парилку Мика. — От церкви отлучали, даже слэйвинов присылали, чтобы зарезать, как овцу. Но ничего, так просто взять меня не могли. Я, брат, многому у метелиляйненов научился. А в их церковь я был и сам не ходок. Потому, наверно, и злобствовали нехристи.

— А король Артур — тоже был метелиляйненом? — спросил Илейко.

Мика хлебнул бражки, вытер усы и усмехнулся:

— Не могут великаны носить оружие, даже выкованный Тором Эскалибур.

Но, увидев, как скис Илейко, сделавший для себя, было, важное открытие, похлопал того по плечу:

— Полукровки могут. Это уж точно. Иногда у них случается такое вот дело. И Артур — из их числа. Да не только он. Был еще Валит, родом из веси, гроза арабов. Царь, как есть в Волжской Булгарии, во времена иные. Да мало ли кто еще!

Потом хозяин поведал, как стали к нему приходить, суля горы золотые, посыльные от разных там князьев слэйвинских. Много чего-то у них развелось знати. И каждому нужно было одно: всех убить, одному остаться. Был даже ливонский ловкач Вольга Сеславич, наполовину — лив, наполовину слэйвин. Все приглашал на Орешек сходить, с тамошними торгашами посчитаться. Соль от немцев эти ореховцы перехватили, загнули такие цены, что застонали не только в Олонце, но и в самом Новгороде. Вот тогда Мика поддался уговорам, соль-то и ему была нужна — как же посреди леса-то жить без нее? Нечисть замучит. Крепко досталось разбойничкам, наложившим лапу на столь необходимый продукт. Вольга, сам искусный воин, выдумщик и ловкач, диву давался, как Мика, подобно волку-оборотню, метался среди торговых складов, нанося увечья вооруженным, разбрасывая по сторонам толстопузых. Кто оружие на него поднимал, тот от оружия и загибался, а кто верительными грамотами перед лицом тряс, тот их и ел, давясь и икая. Все хотел до подлого вора Ярослава Всеволодовича добраться, уже, благодаря интригам с зерном, засевшем в Новгороде. Да Садко утихомирил. А Вольга, видя такое непотребство, даже организовал покушение на самого Микулу Селяниновича. По приезде в Новгород рухнул подпиленный мост через Волхов, по которому как раз и ехал с обозами Мика. Если бы не детальная проработка плана, то и соль бы пропала, да и Мика вряд ли из-под обломков выбрался. А так остался довольным князь Ярослав: поделом досталось бунтовщику. Хотя и Мика, подобранный на лодку все тем же приятелем Вольги Садком, не тужил, да и драгоценная соль, загодя перегруженная, осталась в целости.

Вольга, как лис среди волков, обращался среди князей и бояр, каждого зная по достоинствам и недостаткам, к каждому имея свой подход. И при всем при этом умудрялся сохранять нерушимыми свои принципы, коими и руководствовался. В Суздале он был немцем, в Гамбурге — слэйвином. А по жизни оказался Рыцарем Ливонского Ордена, за какие-такие заслуги получив титул — неизвестно. Причем, получил рыцарство не где-нибудь, а в замке Савонлинна, крещенный мечем самого легендарного Густава Норманнского. Вообще-то Орден свято блюдет чистоту крови своих участников, поэтому Мика предполагал, что Вольга был чистокровным ливом, лишь только для удобства в своих делах признавая долю слэйвинской крови.

Мика же предпочитал заниматься привычным для него делом в глубине олонецких лесов, держась вдалеке от нечистоплотности породистых интриганов. И своих негодяев хватало. Он долгие годы надеялся получить вести от отца своего названного Яако Пунтуса, да, видать, далеко на север забрался старик, связи с миром — никакой.

Но, тем не менее, метелиляйнены к нему захаживали. Знали откуда-то, что среди людей есть человек, которому можно доверять. Иногда просыпается в гигантах тяга к далеким прогулкам. Бродят они по глухим лесным уголкам, словно вспоминая время, когда были здесь полноправными хозяевами.

Так и Святогор пришел однажды полюбопытствовать, что за человек может выполнять работу метелиляйнена. Предложил посостязаться, кто искусней. Мика, потехи ради, согласился. Договорились бежать, кто быстрее, по разным краям поля от ламбушки до ламбушки. Святогор — по болотине, Мика — по пашне. Как ни пытался метелиляйнен, как ни спешил, отстал от человека. Не мудрено, проваливаясь чуть ли не по уши, тяжеловато даже ежа опередить. Тогда они поменялись дорожками. Но и тут Святогор не преуспел: весь мокрый еще с прошлого забега собрал на ногах всю сырую землю, так что едва мог ноги переставлять к концу пути.

Посидели, передохнули, Мика из сумки своей еды достал, хлеб преломил с великаном. Святогор ничего не знал о Пунтусе, человек — ничего о других людях, общающихся с метелиляйненами. И тому, и другому было жаль. Яако сгинул, похоже, окончательно. Святогор загрустил, что для всех прочих потомков Адама его порода тоже сгинула, будто ее и не было. Ничего не изменило бы даже, если бы он пришел в Ладогу в разгар торгового дня. Пара сотен стрел каленых, пущенных в метелиляйнена стражниками — и все забыли, что был великан. Так, обман зрения.

— А вот передал бы ты мне свою суму? — спросил Святогор.

— Да пожалуйста, — пожал плечами Мика. — Только нести тебе ее придется вместе со всем содержимым. Во-первых, там борьба против грехов людских: слабости, зависти, злобы, жадности, лжи и прочего, прочего. Во-вторых, там все эти грехи и еще некоторые, до поры нераскрытые. В-третьих, там любовь. А это тяжелее всего, ибо она может все грехи, как и оживить, так и заставить увянуть. Любовь не только к женщине, но и к своим детям и своей земле. А еще там смерть. И Мечта. Возьмешься за суму такую?

— Не, не возьмусь, — подумав, сказал Святогор. — Не осилить мне, ведь там вся тяга земная. А меня вон даже земля носить не в состоянии.

День клонился к вечеру, метелиляйнен собрался уходить. Мика тоже думал двигаться к дому.

— Скоро мы сгинем, будто нас и не было, — сказал Святогор.

— Не грусти, брат, — ответил Мика. — Мы идем следом. Скоро и нас эта земля будет выдерживать не в состоянии.

— А что же останется?

— Что-нибудь да и останется. Природа не терпит пустоты.

Напоследок спросил великан, как ему узнать судьбину Божию? На что Мика, не совсем поняв его вопроса, предложил тому двигаться обратно к Сиверским горам. Он-то, грешным делом, подумал, что хочет найти Святогор себе подругу. Дочка Пунтуса в свое время убежала по направлению к этим горам, где была женская вольница. Может быть, где-нибудь в окрестностях и скрывается счастье метелиляйнена?

Долгий разговор двух богатырей прервал робкий стук в банную дверь. Мика вышел и некоторое время о чем-то шептался с неведомым посетителем.

— Жена моя приходила, — объяснил он. — Вот бражки еще принесла, да одежки чистой. На тебя, правда, не налезет ничего, но да ладно — к утру твои рубахи и штаны обсохнут, там и переоденешься. А пока обойдешься и нашими нарядами.

— Если они тебе, конечно, понадобятся, — лукаво добавил он.

Сам он засобирался уходить, но Илейке наказал не торопиться.

— Пока весь пар не сдержишь — выходить не смей, — сказал Мика.

— Так дело-то уже к ночи, — ответил гость, не горя, вообще-то особым желанием завязывать с банным промыслом.

— Говорят, ночью в бане черти моются, — усмехнулся хозяин. — Куда ж тогда баннушко девается? Да и ты, похоже, с нечистой силой умеешь справляться. Так что не торопись и не скучай.

Он ушел, а когда Илейко в очередной раз бросился в озеро после парилки, то по возвращению в баню обнаружил, что в одиночестве скучать ему не придется. Милая, смешливая, умная женщина, лукаво поглядывая на богатыря, попросила разрешения попариться вместе.

То ли бражка была крепкая, то ли усталость, размягченная березовыми вениками, вышла наружу, но Илейко все события последующего вечера и ночи вспомнить позднее не мог, как ни пытался. Было чувство счастья, была небывалая радость, была красивая Хельга, Хильда, Хельми или как-то иначе. Или все они были. И Илейко тоже был, но был он полнейшим Хеблей (дурень, в переводе, примечание автора).

5. Возвращение домой и новая дорога

Илейко открыл глаза, не сразу сообразив, где находится. Вообще-то, ночевать в кодушках — ему не привыкать, но это была настоящая баня. Лежал он на лавке в предбаннике, завернувшись в полотенца, приспособив под голову веник. Был он один, но было ему хорошо. Никогда еще прозвище "Чома" не казалось ему необидным. Встреча с Микой, радушный прием — все это было так неожиданно, что казались неправдоподобными. Чем же расплачиваться-то? Денег у него не густо. Предложить по-новгородски куны, или оставить немецкие артиги с ливонскими серебряными грошами — так как-то неудобно совсем.

— Ну что, хорошо ли напарился? — в двери, согнувшись в три погибели, вошел Мика. — Черти не замылили?

На улице еще только занимался рассвет, в сером мареве растворялись деревенские звуки: звякали ведра, хлопали двери, лениво мычали коровы. Только голосов человеческих не было слышно: не принято разговаривать по утрам, словно оберегая, сколь можно долго, от ненужной суеты покой и размеренность зарождающегося дня.

— Ох и спасибо тебе, хозяин! — Илейко сел на скамье, прикрываясь полотенцами — надеть предложенную рубаху так и не сподобился чего-то. — Даже не знаю, как мне тебя отблагодарить.

— Это тебе спасибо, что навестил и уважил, — Мика выложил отстиранную и высушенную одежду Илейки. — Ты поведай мне, если, конечно, не секрет: чем же дальше заняться собираешься?

Гость с ответом не торопился, натянул на себя рубаху, потом, словно соглашаясь с самим собой, покивал головой и сказал:

— Честно сказать — даже не знаю. Оставаться в Вайкойле — душа не лежит, тридцать три года я там прожил, был своим лишь только убогим. Теперь же вроде как — чужой. Время мое, чтобы жить, как все — упущено. Наверстывать надо в другом месте.

— Вот что я тебе хотел предложить, — проговорил Мика. — Силы в тебе предостаточно, а вот навыков применить ее — не хватает. Иди и учись.

— Куда это? — удивился Илейко.

— Можно к людям, но есть и другой выбор, — ответил Мика и заулыбался. Вообще, любил он улыбаться. — У Сиверских гор есть место одно заповедное, вообще-то — озеро. Продавилась в одном месте гора, водой заполнилась, озеро получилось. Лопари так и называют Лови-озеро (lovi — в переводе "вмятина", примечание автора). Там и есть, то ли в пещере, то ли на вершине особая территория. Не каждый может туда пройти, некоторые даже приблизиться не в состоянии. Но ты попробуй.

— Зачем, — развел руками Илейко. — Что мне искать?

— Не что, а кого, — Мика поднял к потолку указательный палец. — Договор у нас был со Святогором, если понадобится он мне, то смогу найти его у той горы, именующейся Аранрата (aran — робеть, rata — путь, в переводе, примечание автора). Надеялся, что не сробею перед тем путем. Да и ты, вроде бы, не самый трусливый пес на свете. Но я, видать, так и не соберусь в дорогу. Куда мне мое хозяйство оставлять? Разве что местному богачу Куттуеву, но у него и без того дел хватает со своими козами (kuttu — коза, в переводе, примечание автора).

Илейко всю информацию для себя принял, но вот переварить не успел. Тяжело голову включать, если до этого ночевал в бане.

— Так, а почему этот Святогор именно в тех местах будет пастись? — спросил он. — Ему других земель не хватает?

— Хорошая ночка у тебя выдалась, — опять засмеялся Мика. — Святогор — это прозвище. Сам-то он всего лишь Пекка Пертунен. Откуда он пришел, туда и вернулся. Святое место он "пасет". Аранрата — может и гора, а, может, и дырка в земле, куда вся вода с Потопа благополучно истекла. Недаром же она поблизости от Лови-озера. Кто теперь разберет? Ему взять в ученики человека — если не за радость, то и не в тягость. Особенно, если по моему слову.

Илейко решил двигаться в Вайкойлу, к дому, в тот же день, как раз дойдет после заката. Он все же нашел способ отблагодарить радушных хозяев. Заточенные им топоры, ножи и косы сразу же признались делом рук мастера. Хоть малой толикой удалось отплатить за гостеприимство, добрую еду и шикарную баню. Хельгу, Хильду или Хельми он больше не видел. А если и видел, то, наверно, не узнал. Темно ночью в бане.

Прощаясь с Микой, Илейко сказал:

— Мне Он, когда приходил, просил поберечься от битвы с тобою.

— Ну и правильно, нечего нам делить, — заулыбался Мика. — Только лишь со мною? Эх, приятно, следует признать, что Он меня так ценит.

Про Святогора, Вольгу и Самсона Илейко промолчал. Искать их он не собирался, поняв, пообщавшись с Микой, что Он имел ввиду: достойные люди не должны враждовать между собой. А раз так, то и не следовало долго знаться, тем более в окружении менее правильных соплеменников, которых всегда везде с избытком. Почтением и уважением надо дорожить, а лучше всего это, увы, делается на расстоянии.

— Вот что я бы хотел тебе сказать, — проговорил Мика, и глаза его стали серьезными. — Есть у многих ливов, впрочем, как и у норманнов, такая забавная черта характера, упоение битвой называется. Теряется контроль, человек делается берсерком. Кто как к этому относится. Я — отрицательно, по причине стыда. До сих пор мне совестно, что я учинил в торговых складах ореховских соляных дельцов. Поэтому я — земледелец. И никогда воином не стану. Так что, если когда-нибудь будешь собирать свою дружину под каким бы то ни было благовидным предлогом — я в нее не вступлю. Как не пошел когда-то с Вольгой. Помни это и не обессудь.

— Мика, мне нечего с тобою делить, — сказал Илейко. — Я рад, что встретил тебя, вот и все. Если тебе нужна будет помощь — я приду. Хоть из-за тридевять земель.

Они обменялись рукопожатиями, отдохнувшая и довольная Зараза без всяких стимулов, вроде пинков и затрещин, пошла по дороге на выход из Большой Сельги. Илейко отправился следом. И у него не было никаких дополнительных стимулов, вроде гонения, или долговых обязательств.

Вообще-то лошадь следовало вернуть владельцу, бортнику Лаури в Тулоксу, тем более, что скакать на ее костлявой спине он так и не научился. Но сначала надо показаться дома.

Как и предполагал, в Вайкойлу пришел в полнейших сумерках. Недолгое его отсутствие казалось значительным, разнообразие событий, мнилось, тоже должно было изменить и родную деревню. Но здесь все оставалось по-прежнему. Так же перелаивались по дворам вредные собаки, так же несла свои воды река Седокса, так же кое-где в домах палили лучины. Он был единственным событием этого уголка Ливонии, и рядом глубоко вздыхало другое событие — лошадь Зараза.

Родители, вопреки ожиданию, не спали. Словно знали о возвращении великовозрастного сына.

— А тобой уже интересовались, — собрав на стол нехитрую трапезу, сказала мать. — Из Олонца приходили люди, пытали, правда ли то, что шведов на Ладоге изловил?

Эх, разнеслись все-таки вести по земле. Не удалось сохранить свою персону в тайне. Лучше бы Лаури один прослыл героем.

— И зачем им знать это понадобилось? — спросил Илейко.

— Будто сам не понимаешь, — нахмурился отец. — Им-то шведы эти до одного места. Они тебя заполучить хотят.

Ну ладно, стало быть, и выбора особого нет. Уходить надо утром в северные края. Узнать, что такое легендарная калевальская Похъёла, увидеть живого метелиляйнена. Ничто так не успокаивает, как отсутствие выбора. Сразу жизнь становится легкой и простой.

— В общем, так получается, — начал Илейко. — Пока меня эти люди не словили, уж для какой там цели: в казаки определить, либо что-то еще — сидеть и ждать их не собираюсь. Вряд ли, сподобились с самого Олонца в Вайкойлу ехать, чтобы награду вручить. Они только наказывать охотно ездят, поощрять — не барское это дело.

— Так как же, сынок, не отдохнувши-то, — всплеснула руками мать.

— Я как раз и отдыхаю, — улыбнулся Илейко. — Уставал я на печи сидеть. Теперь же — сплошной отдых. Не переживайте за меня, есть у меня дело, им и займусь. Когда вернусь — даже не знаю. Вы уж благословите меня на разлуку. Знать, судьба моя такая.

Поутру, еще затемно, простившись с братьями и сестрами, Илейко отправился к озеру Ладога. Родители благословили его на дальнюю дорогу: кто знает, доведется ли еще когда свидеться.

— Не кручиньтесь по мне понапрасну, — сказал он на прощание. — За все в этом мире надо платить. Какой толк был от безногого казака, только еду переводить. Теперь же, когда я встал, потребность во мне превеликая. Нужны нашим правителям люди, способные устрашить и держать в узде и повиновении прочих. Кому, как не мне этим заниматься? Но что-то, честно говоря, неохота. Зарекаться не берусь, но быть казаком — себя не уважать.

И мать, каждый миг промокая платочком проступающие слезы, и отец, непроизвольно сжимая и разжимая кулаки, понимали, что нет для их сына места в жизни деревни Вайкойлы. Это место, оказывается, нужно сызмальства получить. Выпал из жизни — выпал из общественного устройства. Не от мира сего.

Илейко шел вместе с норовящей положить ему на плечо свою голову лошадью, и было ему донельзя тоскливо. Однако сделав первую сотню шагов, тоска притупилась, еще через пятьдесят — начала забываться, а спустя последующие двадцать пять — исчезла напрочь. Путь у него был неблизкий, к Сиверским горам, загадочному Лови-озеру и волнующему своей непознанностью месту Аранрата. Требовалось изловить буйного метелиляйнена Пекку, успеть шепнуть ему волшебное слово приветствия от Мики, пока он не размозжил голову камнем или кистенем, и жить дальше по обстоятельствам.

Об этом и еще многом другом он и поведал бортнику Лаури, когда добрался в целости и сохранности до его дома в деревне Верхний Конец. Зараза, вернувшись в родные ясли, кивала головой направо-налево, словно здороваясь с привычным ей окружением.

— Вот принимай лошака в полном здравии, — сказал Илейко, похлопав кобылу по спине.

Та в ответ подняла губы, демонстрируя неприятного вида зубы, и зашевелила челюстями, будто отвечая.

— Умница, Зараза! — засмеялся Илейко.

— Зорька, — поправил его бортник. Лошадь укоризненно взглянула на него.

— Ишь ты, не нравится, — тоже заулыбался Лаури. — Конечно, мы теперь гордые, мир посмотрели, копытом побили. Какие же "Зорьки"? Только "Зараза" — и дело с концом!

Бортник сообщил, что изловленный ими радимич оказался нищ, как церковная крыса, и такой же убогий. Ничего не знал, валил все на шведов, говорил, что те самого Дьявола вызывали на помощь "святому" Папскому делу. Было то, или не было — спросить не у кого. Латгалы и жмудь уплыли в Ладогу, ищи их, свищи. Шведы с разорванными глотками остались не при делах. Польза от них — два кошелька серебряных ливонских грошей. Остальное — вред: и черные свечи, и тонюсенькая кривая Библия, написанная задом наперед, и зловещие знаки на костях неведомо кого. Очень несолидные шведы, чернокнижники и колдуны какие-то, а еще под охраной Батиханских ярлыков, где живого места от крестов не было.

— Добро-то я оставил себе, — похлопал по своему карману Лаури. — Воеводам и прочим херрам (Herra — господин, как уже упоминалось, в переводе, примечание автора) это без надобности — я им зло все отправил. Пусть свечи и кости оприходуют.

— Держи, — бросил он небольшой кожаный кошелек гостю. — Да смотри, чтобы карман не порвался.

Илейко словил мешочек и прикинул на вес: целое богатство. Можно было отказаться, никаких чувств от внезапно свалившихся денег не испытывал, но промолчал. Наверно, не хотелось Лаури обижать. Тот бы при желании мог себе оба кошелька оставить, никто бы не узнал.

— Спасибо! — просто сказал Илейко, пряча богатство за пазуху, поближе к сердцу.

— Не за что, — махнул рукой Лаури. — Тут тебе еще жеребя выделили, да больно уж маленького. Как говорится, "На тебе, Боже, что нам негоже".

— И что же мне с ним делать? — удивился Илейко, никогда не слывшим специалистом по лошадям. Пес с ней, с Заразой — идет себе рядом, поклажу несет, слова лишнего не скажет, ест что попало. Молодой конь — совсем другое дело. Его в росах купать надо, кормить зерном отборным, выгуливать на лугах, да потом еще объезжать. При мысли о скачке на ретивом жеребце заныло седалище. — Я в жизни на лошадях не скакал, тем более, без седла.

— А, — засмеялся бортник. — Как же ты с Заразой своей справился?

— Да никак, — ответил Илейко. — Шел рядом, за ухом чесал.

Лаури смеялся, чуть по земле не катался. Ему казался забавным сам факт, что кто-то так трепетно может относиться к средству передвижения. Однако, зная намерения лива двигаться дальше на север, он предложил вариант разрешения ситуации.

Илейко, облегчив свой кошель на несколько грошей, приобрел седло, стремена и сбрую. На своего юного жеребца одевать это дело не стал, ибо тот мог не совсем правильно истолковать это событие и благополучно околеть. Зато приспособил все это для мудрой Заразы. За деньгу малую она поступала в полное владение нового хозяина, к кому уже привыкла и считала своим благодетелем. Ее, конечно, немного удивило то, что придется бродить по дорогам в скаковой амуниции, но если бы она узнала, что и сам авторитет окажется в седле, то, без всякого сомнения, от похода бы отказалась. Высокий рост Илейки подразумевал и порядочный вес.

Жеребенок становился питомцем Лаури: тот его холил, лелеял и пестовал, а также считал в случае успешного произрастания настоящей скаковой лошадью. Пока Илейко бы не вернулся с новым предложением. К тому же старосте Тулоксы негласно поступило распоряжение, по приходе статного богатыря за причитающейся ему наградой обязательно последнего попридержать и известить кое-кого в Олонце. Так что за жеребенком, взятым на время ожидания Лаури, был установлен надзор. Илейко опять забыл поинтересоваться между делом, как же зовут его новую собственность. Впрочем, бортник выказывал некоторое сомнение, что она, эта собственность, благополучно произрастет. Уж больно тщедушной казалась маленькая коняжка.

К моменту, когда Илейко собрался ехать к Сиверским горам, всю Ливонию изрядно лихорадило. Вообще-то любое государственное образование даже с таким минимумом исконно государственных функций, как было в Ливонии, постоянно потряхивает и переворачивает. Власть, принадлежавшая воспитанным на древних традициях ливонским рыцарям, не являлась единой. Раздробленность на самостийные очаги самоуправления уникальным образом не мешала целостности всей державы. Все бы ничего, жили бы, как прежде, когда птицы летали на Северный полюс, выращивали рожь, добывали пушнину в лесу и рыбу в озерах, плавили бы настоящее железо, растили бы выносливых лошадей, писали иконы, строили деревянные замки и дворцы, бились в междоусобицах, отражали набеги северных и западных соседей, сами в боевые походы ходили. Но рано или поздно времена меняются. Опс — а на юге назрел, как нарыв, новый народ, без роду, без племени. Опс — а на западе объявились цивилизованные и от этого мнящие себя вершителями судеб сословия. Опс — восток откатился куда-то в далекие дали, и уже Ливония — идея и цель "драх нах остен", чтоб было кого резать и бить. Не всегда нападают на тех, кто может напасть сам. Всегда — на тех, кто не такой, как все. Вера сменяется религией, Веру давят деньги, Вера не может существовать, когда совесть нечиста. Если есть где-то очаг этой самой Веры — вали ее кагалом. Сатанист Папа из Батиханства с одной стороны, Константинополь с другой. Мочи козлов!

И уже спорят о разделе Ливонии епископы и меченосцы, немцы и датчане, папские легаты и ливонские немцы. Спорят, будучи вне, не замечая, что внутри уже тысячи пришлых людей, потомков слэйвинов. А те пролезают в любые державные места и местечки, которые, как известно, имеют место быть лишь только в городах. А городов в Ливонии — не счесть. Недаром — Гардарика, страна городов. Пусть ливы сидят в деревнях и на своих хуторах, зато управляют ими — слэйвины. И над всем этим — новая религия, новые обряды, новые ценности.

Дерптский епископ Герман не может мириться, что все так запущено. В конце концов — у них самые современные технологии! Зато у слэйвинов — паталогическая склонность к изворотливости и лжи. Ну, а сами-то ливы чего? Да как-то не чего.

Красный крест на плащах Ливонского ордена заменяется на черный тевтонский даже в неприступной крепости Савонлинна. Вроде мелочь, но приятно. Созданные на правах невмешательства в дела Ливонского ордена епископства Дерптское и Эзельское тоже не сидят, сложа руки. В первую очередь надо было переписать всех буйных ливов. Библия учит, что после первой переписи населения, устроенной "любимчиком Бога" Давидом, случилась на Земле катаклизма, кто остался в живых, думать забыли о подсчетах. Попы — не самые глупые люди, может быть, самые жадные, но это к делу не относится. Перепись перевернулась в церковное крещение с записями в соответствующие кондуиты. От количества новообращенных и зависело в дальнейшем численность войск, отправляемых на борьбу с язычниками и святотатцами.

Но не тут-то было. Разбежавшиеся по всей Европе слэйвины, не сумевшие, правда, добраться до Британских островов, играли тоже свою игру, которая была могуче, нежели у германских товарищей. Немцы руководствовались мнимой честностью, ну а если врали, то им в этом потакали святые отцы: "Ничего, ничего, сын мой. Твой грех уже отпущен. И еще другие твои грехи отпускаются. Заочно. Дэньги давай!" То есть сила у них была полуторакратная: правда и половина кривды. Все-таки отголоски совести и воспитания мешали терять человеческое лицо полностью.

А слэйвины, прекрасно ассимилирующиеся в любой среде, даже, так называемой, арабской, моральных и этических ограничений не имели. Соответственно, и сильней они были в два раза: используя правду, и вместе с ней — неправду. По барабану, что делать, лишь бы ничего не делать и при этом оставаться в шоколаде. Недаром, самый непродуктивный труд — это слэйвинский, ибо не трудятся они, а выживают. Да еще обезьяний труд бесполезен, но тут уж дело в характере самих обезьян, их необозримой вредности и неспособности видеть дальше "сейчас". Однако обезьяны далеко на востоке, а слэйвины — под боком.

В итоге тевтоны и иже с ними безнадежно проигрывали в схватке за загадочный Север. Их оппоненты, подбадриваемые собственными попами, влезали во все руководящие органы: становились князьями, а на меньшее — не согласны. Стало этих князей у себя — как собак нерезаных. Нужно было в Новогород, либо Псков, либо Каргополь запихаться. А ливы пускай дальше на хуторах сидят и природой любуются.

Перед угрозой с юга и запада Ливонии следовало объединить усилия, чтобы остаться на плаву. Это, конечно, возможно, но с кем воевать, если врагов, как таковых, нету? Есть какие-то мерзавцы, которые всеми неправдами обкладывают словесной шелухой и вытекающими из этого обстоятельствами простых в понимании жизни людей. Простых, но не примитивных! Следовало быть примитивными, следовало гнать скверну из городов и весей, следовало показать свою силу и мощь.

Когда-то волна крестоносцев, захлестнувшая Палестину, все же отступила. Некая часть воинственных рыцарей вернулась по домам и родовым гнездам. Кто-то погиб на месте, кто-то помер позднее от ран. Но куда-то девалась совсем немалая часть искателей богатств, ну и освободителей Гроба Господня по совместительству. Не могла она испариться.

Также пережиток строя, где на изобилии площадей некому было трудиться, за исключением насильно схваченных, посаженных на цепь людей, не мог не оказать влияния на окружающий мир. В конце концов, обретшие свободу люди, численность которых была в десятки и сотни раз больше своих эксплуататоров, тоже не испарились.

Крестоносцы, положим, те, что поотчаянней, ломанулись в Среднюю Азию, назвались тамерланами, окружили себя негой и роскошью, почитаемые, как боги, и зажили припеваючи. Поколение за поколением.

Лишившиеся возможности тупо и бестолково выполнять определенную работу люди тоже нашли себя в местах, где можно было дать простор для своего творчества. Одни стали князьями, другие — дружинниками, третьи — судьями и попами. В такой области деятельности трудно сохранять национальность, они сделались человеками мира, приняв на себя бремя названия "слэйвин". Поколение за поколением.

Подними раба с колен — и получишь хама.

Илейко пока не задумывался над этим, он только начал жить. Он двигался на север, постепенно осваивая седло и лошадь под ним. Зараза осознала, что ее привольная жизнь кончилась, но не очень расстроилась. Всадник, хоть и был не самый легкий по весу, но проявлял себя в кавалеристских изысках очень деликатно. Илейко не хлестал плеткой по крупу, не рвал губы удилами, да и мчаться, сломя голову, желанием не горел. Все эти навыки он также применял по отношении к лошади. Он не был джигитом. Джигиты — это те, кто лошадей мучают.

6. Самсон Колыванович

Двигаясь на север, Илейко, казалось, двигал вперед себя весну. Снег оставался лежать только где-нибудь в глубокой тени огромных елок, утративший белизну под старой опавшей хвоей, кусками коры и сухими обломанными ветками. На душе было радостно. Просыпающаяся природа уже не подразумевала непреодолимую грязь и лужи, вон — Зараза без тени смущения чавкает копытами по раскисшим проселкам.

Пройденный путь тоже казался значительным. Еще только с Лаури попрощались, а вот уже к Ладоге подошли вблизи Диадёй Саарет (Дядюшкины острова, перевод, примечание автора). Миновали перед этим большую богатую деревню Вителе (Видлица, примечание автора), стоящую на полноводной одноименной реке. Встречные ливы улыбались и здоровались, выделяющиеся своей одеждой слэйвины хмуро глядели вслед. Язык здесь был другой, нежели в Олонце. Понятный, но отличающийся, так что в Илейке сразу выявили олончанина.

Делать ему здесь было особо нечего, поэтому он не стал задерживаться, предпочитая устроиться на ночевку в лесу поблизости от берега. На островах горели огни, иногда долетали чьи-то голоса. Оно и понятно — перевалочный пункт перед последним подземным переходом до Валаама. Располагаться среди дюн, одиноким костром привлекая внимание с озера, не хотелось. Да и холодно было, от шелестящего льда, до сих пор вполне крепкого, подымалась стылая сырость. Берег заволокло туманом, невысоким, стелющимся, но достаточно плотным. А в тумане всегда найдется какая-то мерзкая тварь, способная укусить, или даже откусить от ноги что-нибудь полезное.

Илейко устроился с привычным уже комфортом: срубил шалаш, поставил стену огня перед входом и в сгущающейся темноте почувствовал себя, словно дома. В углях запекался припасенный от Лаури судак, Зараза неспешно опускала морду в торбу с овсом, над головой разгорались звезды, и тишина вокруг словно шептала: "мир, мир, везде покой и мир". Не хватало только старого друга Бусого, чтобы поговорить. Хотя, пожалуй, лошадь не разделила бы прелести подобного соседства.

Едва только он подумал так, как Зараза подняла голову от своей еды, всматриваясь в темноту и шевеля ноздрями. Уши ее при этом, словно у собаки, поворачивались из стороны в сторону. Оружия у Илейки с собой не было: скрамасакс он оставил отцу, попытка приобрести в Тулоксе что-нибудь полезное, например — меч, успехом не увенчалась. Разве что, топор. Но топор у него был свой, настоящий плотницкий. В случае чего, легко мог обратиться в боевой, стоит только воткнуть его не в дерево, а в чью-то наглую волосатую голову.

Именно такой волосатой и, как показалось ливу — наглой, головой обладал большой человек, бесшумно появившийся из-за предела освещённости и присевший на корточки возле огня.

— Терве, — сказал он. — Можно присесть ненадолго?

— Терве, — ответил Илейко.

А лошадь ничего не сказала. Как ни в чем не бывало, она принялась доедать свой калорийный ужин.

Незнакомец выглядел силачом и великаном, особенно в замысловатой игре теней от костра. Его волосы, густые и длинные, отливающие золотом, были перехвачены плетеным берестяным обручем на лбу, что придавало ему некое сходство с рунопевцами, бывавшими иногда в Вайкойле. Он проигнорировал отсутствие приглашения и запросто расположился поудобнее, перехватывая откуда-то со спины вместительную сумку.

— Вот у меня тут есть кое-что, что может пригодиться на трапезе, — сказал он, вытаскивая на свет охотничьи силки, рыбацкие снасти, набор костяных ножей и скребков для выделывания шкур.

Илейко сразу заподозрил, что доходящий до нужной кондиции судак очень мал по своим размерам, а подлая Зараза весь свой овес уже сожрала. Живот заурчал, видимо возмущаясь. Черт, стоило проходить мимо Видлицы, не запасшись какой-нибудь чепухой, вроде орехов, моченых яблок и тому подобного. Самое лучшее угощение для нежданных гостей. Во всяком случае, никак не судак.

— Ну, доставай свою рыбу, — продолжая рыться в недрах своей необъемной сумки, проговорил незнакомец. — Не то сгорит вся. Запах-то, запах — слюнки текут.

Илейко, поковырявшись в углях, вытащил свой ужин. Действительно, пах он изумительно. Пах он волшебно. Пах он головокружительно. Такой аромат может быть только у настоящей доброй еды, а не у каких-то пирогов с зайчатиной. Жалко было делиться запахом с кем бы то ни было, не говоря уже о другом, более серьезном действии.

— И? — поинтересовался волосатый.

— Угощайся, гость незваный, — поражаясь самому себе, выдавил лив. Все, теперь эта наглая харя сожрет все и не подавится. Как же так? Где она справедливость?

— Вот уж спасибо, вот уж уважил, — развеселился незнакомец. Он, наконец, вытащил на свет костра крошечную ржаную лепешку. — Тебе по праву распорядителя этого банкета и делить. Прошу, не стесняйся.

Илейко с ненавистью взглянул на своего гостя и осторожными взмахами маленького, так называемого, финского ножа, принялся резать истекающую соком рыбку на крохотные части. Живот скрутило голодным спазмом, но он, про себя мечтая, чтобы еда по сытности своей не уступала манне небесной, довел дело до конца. Преломив лепешку, он развел рукой над трапезой: милости прошу к нашему шалашу.

Незнакомец подцепил своей финкой крохотный кусочек судака, положил его в рот и зажмурился от удовольствия. Потом закусил лепешкой и благостно вздохнул:

— Вот ведь, счастье-то какое, посидеть у костра, полакомиться рыбкой, поговорить за жизнь!

— Ага! — согласился Илейко, отправив в рот свою порцию.

Потом они уже не разговаривали, они ели, старательно смакуя каждую дольку судака и хлеба. Вопреки ожиданиям лива ужин затянулся. Сначала он не придал этому значения, но потом с удивлением осознал, что желудок уже не урчит, приятная сытость позволяет не торопиться, а рыбка еще не доедена. Наконец, когда они сообща поделили изысканное белое мясо с рыбьих щек, все сомнения отпали: он наелся, можно сказать, до отвала.

— Погоди-погоди, — быстро проговорил гость. — Под щечки нужна некая запивка.

Он выудил из сумки кожаную фляжку и протянул хозяину.

— Прошу, не побрезгуй.

Нежное мясо растаяло в сладковатом, чуть терпком питии, в котором, без всякого сомнения, угадывался хмельной напиток. Вероятно, это и было то самое "вино", привозимое из-за моря по баснословным ценам.

— Ох и приятная вещь! — позволил себе сдержанно похвалить его Илейко. — Чем-то на нашу бражку похоже, только как-то…

Он замялся, подбирая выражения.

— Благороднее? — подсказал незнакомец.

— Именно, — радостно согласился лив. — Да ты сам попробуй.

Волосатый, приняв фляжку, как-то недоверчиво к ней принюхался, словно в недоумении, потом сделал маленький глоток и только после всего этого смачно проглотил последний кусок судака, запив его изрядной толикой вина.

— Амброзия! — сказал он. — Нектар. Напиток богов.

Зараза громко фыркнула, напоминая о себе. Наверно, тоже захотела полакать чудесного эликсира, но на нее никто внимания не обратил. Лошадь обиженно пошевелила ушами, тряхнула гривой и уставилась немигающим взглядом в одну точку за пределами света, да, вероятно, и за пределами тьмы. Как и кошки, лошади имеют способность заглядывать в мир, скрытый от человеческих глаз, в мир Иной.

— Я знаю, кто ты такой, — сказал гость, когда они разлили вино из фляги в извлеченные по такому случаю кружки.

— А я: кто ты, — ответил Илейко, сделав небольшую паузу, — нет.

— Ты не кто иной, как старый казак, разыскиваемый князем Владимиром, он же по-слэйвински Илейко-Нурманин, — расположившись на боку поудобнее, выдал новость незнакомец.

У лива чуть кружка с вином из рук не вывалилась.

— Когда же это я успел беглым стать? — спросил он. — Кто таков этот Владимир? И зачем, вдруг, я ему понадобился?

— А ты через левое плечо за круг света загляни, может, что интересное увидишь, — предложил спокойным голосом собеседник.

Илейко оглянулся и ничего не увидел. Также чуть колыхались тени, отбрасываемые пламенем костра, также неподвижно застыли ветки кустов, среди которых горели двумя красными угольями немигающие злобные глаза. Лив пригляделся, но злые очи тут же исчезли, зато появились чуть поодаль. Так на святочных гаданиях воображают девки нечистого духа, высматривающего себе будущую жертву.

"Зверь лесной смотрит иначе", — подумалось Илейке. — "Он высматривает. Этот же люто ненавидит". Как ни странно присутствие еще одного гостя нисколько его не взволновало и не испугало. Если бы кто-то хотел напасть, уже давным-давно непременно бы этим занялся. Стало быть, шанс есть, что и дальше ничего страшного не произойдет.

— О тебе уже знают все, — заметил незнакомец. — Творимые чудеса не остаются незамеченными. Придется смириться с тем, что рядом с тобой всегда будет тень, а в тени — соглядатай. И, поверь мне, с ним тебе придется бороться изо дня в день, потому что подручных у него — не счесть, точнее — легион. Князь Владимир — человек, что перекупил права на тебя, как на казака, у того давешнего торговца. Вообще-то он такой же князь, как и тот барыга, но придумал себе титул — и доволен. Какая разница, одним князем больше, одним — меньше. Зато рыцарей среди них нет никого. А понадобился ты им с момента своего исцеления. Тогда же был объявлен беглым.

— Но как?.. — начал, было Илейко.

— А вот так, — перебил его гость. — Я бы не поверил, пока сам не убедился. Не каждому дано насытить маленькой рыбкой и одной ржаной лепешкой не только себя, но и гостя, тем более — незваного. С таким же успехом, ты бы мог накормить и больше народу. Тут уж количество еды не играет значения. Да и вода в моей фляжке крайне редко обращается в вино. Вот так-то, крестничек.

Лив никаких пугающих себя выводов из сказанного не сделал. Бывает. Вообще-то не очень, но что есть — то есть. Захотел накормить — пожалуйста. Хотя сначала жалко было делиться. Вино — тоже хорошо. Он отбросил мысль, что похмелье теперь ему не грозит — всегда будет, чем похмелиться. Вот упомянутое обращение не могло быть случайным.

— Сдается мне, и я знаю, кто ты таков, — сказал Илейко. — Сампса-богатырь, страж порядка, гроза произвола, недруг, даже более того — враг всех князей, воевод и судей. Мой крестный отец в миру.

— Да, это я, — улыбнулся Сампса и тряхнул своими роскошными волосами. — Это, черт побери, именно я. Только вот скажу тебе по секрету: это не я тебя крестил, это ты меня. Позвали меня из моей Сари-мяги как-то сопроводить единственного попика, согласившегося крестить бедного обезноженного младенца, к вам в Вайкойлу. Чего прочие попы так воспротивились — пес их знает. Держал тебя на руках, но чувствовал, что это меня кто-то поддерживает. И попик почувствовал, не закончил таинство, упал на колени и плачет. И я плачу, а ты рукой мне по лицу водишь, словно крестом осеняешь. Ох, давно это было.

— Конечно, давно, раз даже целые легенды слагаются, — засмеялся Илейко. Представить себя в руках плачущего богатыря он не мог. Слезы и богатырь — несовместимые вещи. Мать ему рассказывала про крещенье, но всякий раз иначе предыдущего. Теперь у него была еще одна версия, такая же правдоподобная, как и предыдущие. Сампса, конечно, человек авторитетный, но после сытного ужина и доброй фляжки вина память может преподнести самые разнообразные сюрпризы. Ему, вон — глаза по кустам мерещатся. А Зараза стоит, как ни в чем не бывало. Она бы взволновалась, будь что не так. Лошадь — животное благородное, она чувствует и хищников, и нечисть на версту в округе.

Он смотрел на захмелевшего силача и вспоминал слова, выстроенные в голове, после чудесного выздоровления: "Не ходи драться с Самсоном-богатырем — у него на голове семь власов ангельских". Сампса действительно был огромен, рожденный в деревеньке Сари-мяги, он, в отличие от Мики, не привязал себя ни к одному людскому поселению, будь то город, село или деревня. Его дом был везде, куда бы он ни пришел. А путешествовать ему доводилось изрядно.

Могучая сила Сампсы нашла применение в разрешении людских споров. Если он заинтересовывался в чьих-то обидах, то совершенно искренне считал, что обязан помочь. К нему обращались, одновременно, как к судье и исполнителю приговоров. Делом он занимался не спеша, но тщательно, не упуская никакой мелочи. Можно было быть уверенным, что вынесенный, в конце концов, его самоличный вердикт настолько близок к истине, насколько это действительно возможно.

Конечно, так не бывает, чтобы частное лицо имело не только свое мнение, но его и доказывало, при этом, никак не ущемив законные решения настоящих, светских, Судов. Поэтому государевы Судьи его истово ненавидели, впрочем, как и манипуляторы Новгородской Правды и иже с ней. Сампса вечно был вне Закона, за его голову всегда была назначена какая-то награда, что нисколько не мешало ему чувствовать себя спокойно, как в больших городах, так и в маленьких деревнях. Его авторитет у обычных людей был непререкаемый, поэтому его уважали и ему старались помочь все.

Неоднократно привлекаемый к публичному Суду за неуважение его решений, он оборачивал его в фарс, когда каждому присутствующему делалось совершенно ясно, кто виноват, а кто — нет. На него многажды раз покушались, его пытались подкараулить целые отряды наемных убийц, но всегда безуспешно — воинское искусство Сампсы было выше любых похвал.

Считалось, что секрет могущества и неуязвимости у него в волосах. Пока чужая рука не коснется ножницами его волос — он невосприимчив к насилию над собой. Так это или нет, никто не ведал, но сам богатырь старательно поддерживал подобные слухи. Его ухоженные волосы всегда привлекали внимание. Он это знал и этим пользовался.

Поступки врага, изучившего Сампсу, от этого делались вполне предсказуемыми. Он первым делом нацеливался вырвать клок волос с головы богатыря, тем самым несколько отвлекаясь от основной цели. Важно было уничтожить непокорного суоми, не важно, каким образом.

Сампса был суоми, что добавляло толику ненависти к нему, как со стороны тевтонов, так и слэйвинов. Отчего-то и одними, и вторыми считалось, что древность народа характеризуется его отсталостью и дикостью. Старинная культура ливонцев одинаково методично уничтожалась как теми, так и другими. Сампса в ответ пытался противостоять обоим агрессорам.

Его считали чуть ли не судебным приставом, к его слову прислушивались, его боялись и уважали. Когда-то в молодости на состязаниях в Дерпте, или, как его еще называли — Юрьеве, богатырь дальше всех бросил громадный камень, который, упав, погрузился в землю так, что никто больше не смог его вытащить, не применяя лопату. Так он и остался лежать, как реликвия и доказательство тому, что легендарный сын Калевалы не был изгоем и монстром, сокрушающим всех людей вокруг себя. С людьми он был человеком. Вон, даже камнями не гнушался бросаться.

Однажды в крепости Таллинна передрались между собой сторонники папского легата Балдуина и люди Ордена, не обязательно рыцари. Все тевтонские рыцари тогда сопровождали эзельского епископа Годфрида, так что в устроенной в стенах замка резне были не при делах. Ливам-то по большому счету было плевать, что там устраивают между собой господа интеллектуалы, но дело оборачивалось возможностью серьезных вооруженных действий, что, в конце концов, могло повлечь жертвы с их стороны — территория-то была ливонская. Поспешная эвакуация, если не сказать бегство, Годфрида было подозрительным.

Сампса об этом, конечно был ни сном, ни духом. На острове Пириссар, что в Чудском озере, он занимался какими-то своими делами: помогал родственникам или просто отдыхал, тягая рыбу в свое удовольствие. Он был еще не очень известен, поэтому мог позволить себе иной день расслабиться. Но не получилось на этот раз. В пролив между Пириссаром и другим островом, Лежницей, именуемый Малыми Воротами, вошли несколько лодей, побитых и дырявых донельзя. Отчаянно гребущие люди, оказавшиеся чудью, после того, как их плавсредства затонули у самого берега, поведали, что грядет избиение ливонцев, живущих поблизости от Плескова.

Былой тамошний князек, Владимир Мстиславович, всегда усердно вынашивающий планы сближения с немцами, вновь появился в городе. Несколько лет назад его изгоняли из стен, и он загадочным образом прибился к руководящему посту в Идумее. Ливы и латгалы, живущие там, поздно выяснили нечистоплотность благородного Владимира, когда казна их города изрядно оскудела. Тут же проведенная проверка выявила многочисленные факты злоупотребления положением, тевтонцы, чьи деньги, собственно говоря, и были разбазарены, сунулись ловить вора, но не тут-то было. В Таллинне началась разборка между немцами.

— Володя, где мои деньги? — спросил Годфрид, когда они встретились на берегу реки Желча. Могли бы, конечно, предваряя битву, встретиться и при Сауле. Итог был бы все равно одинаков.

— Сам дурак, — прокричал со своей стороны берега князь Владимир.

— Володенька! Я ж тебя руками на части порву, — сатанея, провыл епископ (слова из "Места встречи изменить нельзя", примечание автора).

Тут прискакала заподозрившая неладное вся армия тевтонских рыцарей числом восемнадцать человек. Эзельский епископ Годфрид сразу поскучнел, притворился, что просто на моционе и хотел, было, предложить меченосцам изловить подлого слэйвина, ковыряющегося в носу на том берегу. Рыцари, конечно, готовы были порубить в капусту хоть кого, но в кустах за предложенным для экзекуции человеком смутно угадывались еще люди в неизвестном количестве. Смысл связываться с противником сразу пропал, тевтоны загрузили брызжущего слюной попа на хромую кобылу и ускакали в Германию. Повезло: остались бы в замке — порезались бы.

Прячущиеся ополченцы были приближенными ко двору малолетнего сына Ярослава, Александра. Владимир Мстиславович никогда не стал бы действовать в одиночку. Теперь он принял сторону молодого новгородского князя. Чем моложе соучастник, тем меньшую долю ему можно выделить.

Александр, чей выход на промысел был самым первым в его насыщенной жизни, получив награду, честно разделил ее среди своего потешного войска: каждый получил по серебряному грошу. Свои пятьдесят артигов он спрятал в самый глубокий из своих карманов — в поясной на трусах. Новгородские куны уже были не в ходу среди серьезных людей.

Ватага воодушевилась и, веруя в свою удачу, начала бить чудь, размеренно проводившую жизнь в делах и заботах на берегу Чудского озера. Кого-то забили до смерти, кто-то под градом стрел уплыл на остров Пириссар.

Как потом говорили очевидцы: "Нагруженный двенадцатью дюжинами громадных досок, Сампса Калевапойка пошел вброд Чудским озером, вода доходила ему до чресл. Вблизи Пскова он вышел на берег". Зачем он выломал из погибших лодей столько досок, многие не догадывались.

А Сампса, не скрываясь, вышел на берег перед изумленными людьми Александра. Владимир, будучи мудрее, решил пойти прочь, от греха подальше.

— Кто таков? — сказал молодой князь. — Почему с досками?

На самом деле, чтобы не быть расстрелянным из луков, или не вызвать никаких чувств, например — агрессии, богатырь таким образом сделал отвлекающий маневр. Удивление редко переходит безо всякой паузы во вражду и драку. И ему удалось получить время для оценки ситуации.

— Это — наши лодки, которые вы разломали, — сказал он, вытаскивая из кипы одну, подозрительно напоминающую кол, каким издревле решали конфликты в деревнях. Ну а дальше вся банда оценила на себе всю свирепость разбуженного суоми.

Сампса метался тигром из стороны в сторону, сопровождая каждый шаг ударом по цели. Кто успел вытащить свои ножи, те пали первыми. Кто схватился за луки — вторыми. Кто бросился к далеким городским стенам — третьими.

Князь Александр даже не подумал, что уронит свою честь, если исчезнет с поля битвы. Он упал в траву и пополз, как уж, к коновязи. Мошна с деньгами затрудняла передвижение, поэтому он ее сбросил вместе с портками. Когда конь помчал голозадого всадника прочь, то единственная мысль у него была: "Сможет ли безумный суоми догнать его бегом?"

Лишь только один человек смог покинуть поле битвы, не потеряв при этом своего лица, в прямом и переносном смысле этих слов. Ровесник новгородского князя Василий Буслаев, несколько раз уклонившись от выпадов Сампсы, благоразумно решил не предпринимать попыток противостояния. Медленно отступив, он выпал из поля зрения разъяренного великана, дошел до своего коня и тоже ускакал подальше от разыгравшейся бойни. Ну их в пень, эти походы за доблестью!

Сампса нашел сброшенные в пылу погони князево исподнее, брезгливо ткнул их ногой и обнаружил деньги. Тогда он двинулся в направлении, куда утек самый взрослый среди всех разбойничков. Вряд ли кто-то из ровесников расплатился с Александром немецкими монетами.

Он не ошибся, когда заметил князя Владимира, вытаскивающего целый мешок с радостно позвякивающими артигами из дупла прибрежной ольхи. Князь сразу же понял всю бесперспективность разговоров, тоскливо поискал взглядом тевтонов и своего друга попа, но тех уже след простыл. Пришлось делиться нажитым богатством.

В итоге Сампса приобрел в личное пользование достаточно неплохой капитал, а князь Владимир — сотрясение мозга и лютую ненависть к суоми и всей Ливонии. Великан, сделавшись состоятельным человеком, сразу же остепенился, вернулся на остров Пириссар и роздал потерпевшим чудинам все содержимое мошны Александра. Те незамедлительно понастроили себе лодок, взамен погибших, и с песнями победителей вернулись по домам, вознося хвалебные гимны великому герою Сампсе Калевапойка.

Тот же вернулся в родную деревню Сари-мяги, справил себе богатырского коня и настоящий полуторный "скандальный" меч. Теперь он сделался независимым воином, да и народ потянулся за справедливостью. Дел навалилось много, как-то так выходило, что все они имели ярко выраженный межэтнический характер.

И пошел Сампса гулять по Ливонии: он засветился в восстании эстов в Толова, кое-что исправил в избиении лопарей на Кеми (поменял местами избиваемых с избивателями), в Новгороде вышел на Правду, отлупив чуть позднее самых ярых "правдолюбцев". Словом, не сидел, сложа руки.

И то, что он теперь объявился в стане у Илейко, вовсе не говорило, что богатырь просто случайно забрел на огонек.

7. Сампса и Илейко против Соловья-разбойника

Богатырь-суоми был безоружен и безлошаден. Так раньше не бывало. Даже Илейко носил при себе топор. Значит, пришел из Вителе, потому что какой-нибудь добрый видличанин сообщил об очень высоком ливе, проехавшем через деревню.

— Каким же образом ты, герой Сампса, обо мне-то узнал, скромном жителе Вайкойлы? — спросил Илейко.

— Сам знаешь, слухами земля полнится, — улыбнулся тот. — Я и батюшку твоего знал, и матушку. Когда же весть про то, что князь Владимир Мстиславич озаботился получением грамоты по тебе, дошла до меня, то показалось мне, что дело тут не уха. Ничего этот слэйвин не будет делать просто так. И казаки, неспособные передвигаться, для него не нужны. А вот такие как ты — за милую душу.

Сампса имел много источников информации, которая разлеталась по городам и весям быстрее голубиной почты. Такая уж у него была специфика рода деятельности. О чудесном выздоровлении в Вайкойле, оказалось, знают уже все в окрестностях Олонца. Только для самого Илейко это казалось личной тайной. Князь Владимир уже в Тулоксе народ известил, что придет-де обратно из Виелярви богатырь, прибивший там хорошего человека. И надобно было его, этого богатыря, отправить на беседу с самим Владимиром в Новгород — дело у него к нему есть, да и заступиться в случае судебных неурядиц он сможет. А за убийство достойного человека никто по голове не погладит, пусть даже оно свершилось по-неосторожности, по-неопытности, или вообще не совершилось. Или недостойного человека, или вообще нечеловека. Короче, Владимир — отец и заступник, просто Красное Солнышко.

Сампса по делам приехал в Вителе, остановился у одного уважаемого человека, хотя и прижимистого донельзя. Он живицей лесной промышляет, богат и доволен, если бы не одно беспокойство. Вот с этим-то беспокойством и предстояло разобраться богатырю. А тут, как вихрь, промчался через всю Видлицу Чома-парень на лихом коне, из ноздрей дым, из под хвоста огонь. Не у красавца, конечно, а у горячего скакуна. Никто и глазом моргнуть не успел, как скрылся он за поворотом. Не иначе, как торопился добрый молодец проехать "Корелу проклятую по пути в Индию далекую".

Кто ростом наделен высоким? Только Сампса-богатырь. Кто самый красивый? Сампса богатырь. Кто самый сильный? Правильно, только Сампса-богатырь. Стало быть, это он и проехал. Но вот ведь незадача, сам Сампса в это время был в другом месте и с другим людьми. Стало быть — это ни кто иной, как Илейко, или же, как его стали называть с подачи князя Владимира, Илейко Нурманин. И на месте этого Нурманина Сампса бы обязательно остановился на ночлег в самом удобном месте, то есть у Диадёй Саарет. По ночам ездить в лесу не больно-то интересно. Раз в деревне не заночевал, значит, не хочет привлекать к себе внимания.

Так и вышло. Сампса, как человек негордый, сам навестил "крестничка", с первого же взгляда поняв, что не ошибся в своих предположениях. А со второго так вообще решил, что общение с ним — это благость. Если, конечно, бескорыстное общение.

— Итак, друг мой, придется тебе снова уйти в безвестность, — сказал Сампса. — Пусть князек этот — Вова ищет тебя, хоть заищет. Если, конечно, нет у тебя желания в казаки податься.

— Нет, без всяких сомнений, — живо ответил Илейко. — Я уже побыл три десятка лет казаком своей неподвижности. Надо же свободу ощутить на вкус.

— Оно, конечно, верно, — кивнул головой суоми. — Вот только позволь тебе задать вопрос: на что жить-то собираешься?

Илейко не торопился с ответом. Наступила тишина, нарушаемая изредка лишь звуком, создаваемым Заразой, когда та трясла по непонятной причине головой, колыхая во все стороны свою гриву. Даже костер не стрелял искрами.

— И я тебе отвечу, — наконец, проговорил лив. — Умею обращаться с точилом. Тахкодай я замечательный. Но для того, чтобы одну деревню не заточить до основания, следует передвигаться. И везде люди — и везде происки этого Владимира. Так что пока я пойду на севера. Надеюсь, научусь там чему-нибудь полезному.

— Правильно, — согласился Сампса. — Научишься тому, что тебе уготовано судьбой. Люди твоей стати, как правило, не на белошвеек учатся. Мика из Сельги — исключение, которое только подтверждает правило. На швею он не похож, но и по пустякам не разменивается: пашет, а не размахивает мечом.

Суоми не пытался дознаться, чему собирается научиться Чома Илейко — и так ясно. Он бы и сам мог преподать много полезных уроков искусства убивать, да вот, что-то не хотелось. Видимо, не готов был пока богатырь воспитывать себе преемника, не пришло еще его время. Так что каждый пойдет своей дорогой.

— Однако все равно, даже если вопрос с твоим исчезновением можно считать решенным, деньги тебе не помешают. С ними веселее, особенно, если заработаны без терзаний совести.

— Есть у меня кое-какие сбережения, — сказал лив. — За обучение расплатиться, я думаю, хватит. Однако сдается мне, что неспроста ты завел этот разговор. Ты мне предлагаешь какую-то работу?

Тут настала очередь выдерживать паузу Сампсе. Он пошевелил уголья в костре, подбавил дров, потом потряс головой. Это у него получилось ничуть не хуже, чем у лошади: грива взметнулась и опала, как тяжелое покрывало. Он оправил свои волосищи двумя выверенными движениями руки и состроил "козу" для внимательно наблюдающего за всем этим таинством Илейки.

— Нет, — наконец произнес суоми. — Я тебе не предлагаю работу.

— Ну вот, просто праздник какой-то, — вздохнул Илейко. — А я-то уже думал, что ты еще поспишь немного, прежде чем ответишь.

— Эх, лив! — строго произнес Сампса. — Вы такие нетерпеливые, что я не успеваю договорить, как меня начинают перебивать. Ладно, дело в следующем: я тебе работу не предлагаю, понял?

— Понял, понял! — закивал Илейко.

— Ничего ты не понял! — укоризненно заметил ночной гость, и вновь раздельно произнес. — Я работу не предлагаю.

Лив вздохнул и отвернулся к лошади. Та, словно перехватив его взгляд, внимательно посмотрела на него. В ее умных глазах застыло, казалось, выражение: с рождения такой несообразительный, или как? Еще бы копытом передней ноги потрясла перед носом. Илейко, казалось, заскрипел мозгами и, до конца все же недопонимая, произнес:

— Ты мне работу не предлагаешь. А кто предлагает?

— Браво, — похлопал в ладоши Сампса и даже облегченно выдохнул. — А я-то уж начал сомневаться в твоих умственных способностях. Погоди!

Он поднялся со своего места и отошел от костра в сторону, казалось, в направлении, где зловеще угольями горели чьи-то глаза. Чего это он, пошел мимоходом нечисть отлавливать? Но судя по долетевшим звукам, об этом богатырь думал в самую последнюю очередь. Как бы сказал Бусый, если бы умел говорить, человек метил территорию. Даже бес, леший, или кто-то там еще стыдливо закрыл свои очи и больше их не открывал. Ушел, плюнув на людей, на дальний кордон.

Вернувшись, Сампса неторопливо расположился на своем месте, поправив под локоть свой походный мешок, погрел, протянув к пламени, руки. Или это он их так внимательно рассматривал: мало ли что бывает, если в самый ответственный момент пальцы дрогнут. Лучше бы штаны свои осмотрел!

Наконец, видимо, решив, что все ритуалы соблюдены и можно говорить, он поведал о том деле, что привело великолепного Сампсу Колывановича к, практически, родным пенатам.

По лесам и полям Ливонии, да и прочей Земли, шастает много не самого добропорядочного народу. Их главная задача — кого-нибудь прибить, надругаться и даже убить. Попутная цель — сделаться при этом немного богаче, то есть, еще и ограбить. Ничем иным эти людишки заниматься не желают, да и не умеют, поди. Их толкает на промысел паталогическая страсть к насилию. В принципе, те же самые задачи выполняют государевы люди: стражники всякие и иже с ними. Только разбойнички, наверно, не могут устроиться на государеву службу — князьям есть из кого выбирать. Но и уничтожить лиходеев (не тех, которые при державном служении) у князей рука не подымается. Чтобы контролировать ситуацию, надо создавать проблемы. Как говорят, чтобы овцы были овцами, надо, чтобы их со всех сторон окружали волки. Или шакалы.

Один негодяй, оставивший о себе память в родных местах, по прозванью "Solvaaja" (в переводе "обидчик", примечание автора), но в одночасье сгинувший, однажды вновь объявился где-то поблизости. Был он раньше просто безымянным, однако, вернувшись, вдруг заматерел, закабанел, словно титул получил. Стал именоваться по-слэйвински Соловей-разбойник. Страху в этом Соловье не осталось нисколько, не говоря уже о толике здравого смысла или вообще — совести. Где он набирался такого нахальства, какие курсы прошел — того неведомо. Известно только то, что где-то в Брянских лесах он отлавливал особо значимых радимичей, чем приносил немалую пользу. Во-первых, устранял свободных в своих поступках людей, подчиняя действия прочих воле очередного князька: как же — заступник! Во-вторых, имел с несчастного, который редко когда был последним бедняком, сумму малую, достаточную для содержания и себя, и своей ватаги. И в-третьих, удовлетворял свою неуемную жажду к мучительству.

Сколько времени он там покуролесил — никто не знает. Однако говорят, вернулся, ирод окаянный, в родное прионежье потянуло. Но вернулся не просто так, чтобы жить и грехи замаливать. Он приехал уничтожать все вокруг. Он приехал царствовать. Кем он был? Одним безымянным solvaaja. Кем стал теперь? Грозным Соловьем-разбойником. И в его нынешней власти теперь было казнить и миловать. Все жалобы на соловьиные бесчинства тонули где-то в пучинах волокиты, порождаемой властьимущими. Вместе с ними тонули и те люди, что рисковали подать грамоту. А Соловей жив-живехонек. И даже логово его стало известно. Не достоверно, но прошел слух. Стало быть, совсем страх потерял, вражина.

Где-то среди лесов и полуразрушенных древних скал течет маленькая речка, почти — ручей, несет свои желтые воды в Онежское озеро. Ничего особого, таких речек — тысячи, если бы не ее название, полученное еще в далекие времена, когда бродили по земле герои Калевалы. А имя ей дал драгоценный камень, когда-то обнаруженный на этих берегах, почти иссякнувший теперь. Понятное дело: все изыскали старатели. Если где попадется он, всю округу носом вспашут, а будут искать, пока не найдут все до последнего камешка. И имя досталось от этого речке благородное: Smaragdi (в переводе — изумруд, примечание автора). Уже давно никто не находил драгоценных минералов, но имя осталось. Радует слух людей и резвящихся в ее стремнинах хариусов. Там стоит на перепутье четырех дорог старый крест, именующийся Леонидов, и начинается долгий путь, прозванный "Латинская дорога". Дорога эта ведет от самой речки Смородина, как ее прозвали слэйвины, до самого Рима, точнее, его части, где сидит главный латинский поп — Батя-хан.

Вот где-то поблизости от этого креста и срубил себе острог Соловей, да не простой, а с семью стенами, да семью сторожевыми башенками и двумя высокими башнями в середине. Целая крепость получилась, не скупился разбойник, дубом обложил, все равно, что камнем.

Никто не знает, так это на самом деле, либо нет, только слух идет такой. Ловит Соловей людей и ни одному еще не удавалось живым выбраться из его плена. Некоторые торгаши загодя проплачивают большие суммы, проходя со своими подводами с севера на юг, либо с востока на запад. А кому деньги отдают — не ведают. Укажут люди на человека в капюшоне, сидящего у Медвежьей горы, тот, не говоря ни слова, принимает дар. Или не принимает, если мало ему покажется.

Пытались как-то отчаявшиеся мужички изловить человека, капюшон с него сорвать, да толку-то что! Не понимает человек ни слова, пузыри пускает и глупо по сторонам зарится — юродивый. Хоть и могуч. Прибили одного — позднее другой объявился, точно такой. Его обижать побоялись, ибо налетел Соловей с бандой и забрал всех, учинивших над первым приемщиком платежей суд. Пропали люди, никто о них больше не слышал и не видел живыми. Да и мертвыми тоже. Так, фрагментами — то руку найдут, к стене дома, где раньше жил пропавший человек, прибитую, то ногу. А то и чего похуже, без чего жить человеку — ну совершенно не хочется. Язык, например.

Страх в округе, народ друг на друга косится, словно прощается. Не доверяют друг другу, в каждом соловьиного соглядатая видят. Престали плясать на сходках и песни петь. Да и раньше-то не пели и не плясали, но получалось это тогда как-то не так, как-то веселее. Посидят хмурые, девки друг другу в волосы вцепятся, парни по бокам колами постучат, но радостно как-то. Людики ведь!

Старый знакомый из Вителе, тот самый, что держит руку на пульсе всех сосен в округе, то есть собирает живицу, низко в ноги кланялся Сампсе. Племянницу у него забрали, родители с ума сходят. Говорят, к Соловью она попала, к лиходею и отступнику. Не мог богатырь отказать, приехал. Да и не хотел, честно говоря, отказывать. Если есть враг, то на него обязательно найдется свой Сампса Калевапойка. Всегда радостно на душе, когда угроза очевидна и недвусмысленна. Не надо вдаваться в детали и последствия. Прибил гада — и все вздохнули спокойно. Потому что он — зло, и сам это прекрасно понимает. А зло уничтожается на корню.

— Пойдешь со мною Соловья бить? — спросил Сампса. — Так редко бывает, когда нету в человеке ничего хорошего, следовательно, и сомнений никаких и никогда в борьбе не возникнет.

— Пойду, — без всякого раздумья ответил Илейко.

— Погоди, погоди, я еще не договорил, — поднял руку суоми. — Денег нам дадут не так уж много. Разве что обеспечат самым необходимым. Зато в случае успеха — все трофеи наши. А в обратном случае нам, сколько бы ни заплатили, богатства уже и не понадобятся. Согласен?

— Мне бы мечом разжиться, — кивнул головой лив.

— Ну, брат, это вряд ли, — хмыкнул Сампса. — Где это видано, чтобы в деревнях мечи держали. Если они и были, то их уже сто раз обменять, или продать успели. Я имею ввиду настоящие мечи, а не железяки, как у слэйвинов. Меч ведь не может без дела в ножнах лежать. Ему или в воде проточной покоиться, либо кровью врага хоть изредка упиваться. А какие здесь, в глубинке, враги? Разве что слэйвины поганые, так они теперь везде просочились, их уже и резать жалко как-то. Мы их жалеем, они нас — нет. Ну да это не беда, всем воздастся по заслугам. Нет судей среди человеков, есть только гордыня, тщеславие и зависть. Так не будем мы делить со слэйвинами эти низменные качества! У нас есть враг, и пусть Solvaaja трепещет, падла.

На следующее утро они и выступили сообща. Никто из не в меру болтливых людей не видел, как к выехавшему во всем своем великолепии Самсону Колывановичу присоединился не менее мощный, но гораздо более скромнее выглядевший богатырь Илейко Нурманин, что по-слэйвински означало Илейко-норманн. И оружия у него на виду не было никакого, да и одет он был, как простой ливонец, а лошадь-Зараза рядом с могучим конем суоми вообще казалась боевым ослом.

Когда Сампса вчера ушел, оставив лива наедине со своими мыслями, то он попытался оправдать свое скоропалительное решение, но никак это не получалось.

"В первую дороженку ехати — убиту быть,

В другую дороженку ехать — женату быть,

Третью дороженку ехать — богату быть", — повторял он про себя надпись со знаменитого Латырь-камня, известную каждому ливонцу. Покоится тот камень на перепутье Латинской дороги, правда, все знают об этих словах, но никто не видел их воочию. Может быть, где-нибудь за Леонидовым крестом, вросши в землю, покрытый мхом, покоится он, сокрытый от глаз покрывалом прошедших лет. А, может быть, у каждого лива свой Латырь-камень, который до поры, до времени невидим, неосязаем. В какую дороженьку ехать? Каждый определяет самостоятельно, каждый выбирает путь по сердцу.

Искать богатство — это баловство. Пусть этим иудеи занимаются, да слэйвины, да черные люди, как их там, сволочей, называют? Найти богатство — дело нехитрое, только пройти дорогу надо до самого конца — и все время в одиночку. Но ни жены тогда не будет, не убитым быть — не пересекаются пути.

Любовь не купишь, жену — можно. Ради любви всегда нужно чем-то жертвовать — закон природы. Ради купленной жены? Да легче ее поменять — делов-то! Ну а дальше что? Пришел ты в мир этот голым, уйдешь таким же. А богатство оставишь, с собою не возьмешь. Кому? Да людям каким-нибудь левым, или — любимым кошкам. Вот уж радость-то!

Женатым быть? Так это как-то само по себе получается, без всяких мучительных выборов. Вот другое дело, женатым быть на гордой, своенравной красавице, которую завоевать требуется. Не просто жертву принести, а еще упасть в ноги и попросить принять ее, эту жертву. Снизойдет — вот и счастье. Вот только нужно ли оно в таком виде? Единство души — вот, что значит быть женатым. Но единство это не наступает без взаимных усилий. Так стоит ли выбирать этот путь, чтобы потом в гордости стучать себя в грудь кулаком, или еще каким-нибудь другим органом, все-таки осознавая в глубине души, что и эта дорога может быть осилена только опять же в одиночку?

А в чем же прелесть третьей альтернативы? Убитым быть? Это, знаете ли, против природы. Смерть, может быть, и ищут, но, как правило, она сама находит. Тут дело в другом. Убитым быть — значит, до этого жить. Не пресмыкаться, не существовать, а Жить! Тот, кто Живет, всегда становится объектом преследования прочих, в том числе и "богатеев", и мифических "женатых". Потому что у него и богатство, и жена, и прочее, вот только полученное с большими трудностями, нежели у первых двух категорий. Потому что так можно жить только по Совести. Живешь, а вокруг враги роятся. Много их, завистливых злопыхателей, каждый норовит побольнее ужалить, чтоб неповадно было. Ущербность свою атаками маскируют. И заклевали бы гады до смерти, если бы не плечи тех, кто идет этим путем рядом. Убитым быть — такой дорогой не идут в одиночку, там шествуют сильные и добрые люди. А их — большинство. Только проявляют они свои качества в минуты смертельных опасностей. А негодяи — всегда.

Илейко нашел, наконец-то, для себя ответ, почему он решил идти с Сампсой. Потому что иначе совесть бы мучила до скончания дней. Нельзя оставаться в стороне, когда творится зло. Можно, конечно, проиграть. Но, по крайней мере, попытаться противостоять, заявить о себе, сделать выбор. Зло, облаченное в какую бы ни было словесную шелуху, гордо именуемую державными Законами, не может не ощущаться. Оно может безропотно приниматься, превращая людей в удобоваримое властью быдло, либо сдерживаться простым и естественным, но очень смелым вопросом: почему? Почему я должен терпеть Соловья? Только потому, что его терпят властьимущие? Он мешает жить и мне, и моим близким, но угоден кому-то еще. Но я не живу для чужих. Я живу для своих. Тогда почему мне не выступить против него? Потому что против Закона? Да пошел он в пень, этот Закон, если причиняет страдание.

Вот поэтому и следует идти по третьей дорожке, чтоб хоть пожить перед тем, как "быть убитым". К тому же, существует мнение, что ему на рати смерть не страшна. Вот и есть прекрасный способ проверить истинность постулата.

А Святогор — не маленький, подождет еще немного. К тому же когда еще выпадет судьба посмотреть, насколько хорош в деле Самсон, поучиться у него исподволь? Про то, что из вооружения у него был только плотницкий топор, Илейко даже не вспомнил. Лошадь Зараза могла бы подсказать, да она в этот поздний час целиком была погружена в свои розовые кобыльи думы. Не было ей дела до подлого Solvaaja и его подручных, не имела она понятия о мелкой бурной самоцветной речке Smaragdi, да и о семи дубах и девяти суках размышлять ей было недосуг. Зараза, мудрое и опытное животное, с вялым любопытством наблюдала за ломающимися в беспокойном страхе бесами, собирающимися в кучи и вновь распадающимися на особи. Ей было даже отрадно, что всю эту нечисть так корежит. Единственно, чего бы ни хотелось, так это беспокойства для лучших друзей лошадей — домовых, которые заплетают гривы в косички. Но откуда же в лесу домовому взяться?

8. Сампса и Илейко против Соловья-разбойника (продолжение)

Сампса был старше Илейки, значит — мудрее. Но мудрость чего-то не ощущалась. Может быть, из-за природной склонности того к медлительности, в то числе и в своих суждениях. Суоми был, к тому же, абсолютно невосприимчив к шуткам и насмешкам над собой — он их будто бы даже и не замечал. Но и молчаливостью он тоже не отличался.

Или песню под нос пел: "Tullen loma, tullen loma, tullen loma ("по пути в отпуск", перевод, примечание автора)". Мотив не угадывался, но звучало достаточно уверено. Даже Зараза начинала косить своим лиловым глазом, не совсем, прямо сказать, с одобрением.

"Ничего себе отпуск придумал!" — восхищался невозмутимостью спутника Илейко. Он сначала даже нервничал немного, представляя и не представляя битву с Соловьем. Потом, словно заразившись уверенностью от Сампсы, успокоился. Но свою песню петь не стал, памятуя о давнишних вокальных упражнениях.

Меж тем весна вступала в свои права, свежая трава радовала обеих лошадей из чисто гастрономических пристрастий и двух людей по эстетическим соображениям. Птицы состязались в выводимых трелях, а зверье, облезлое и мокрое, шныряло с одной стороны дороги на другую. Сначала путь их был более-менее очевидным, потому как нет-нет, да и попадались подводы, или всадники, по каким-то своим делам добирающиеся с Видлицы в деревню Большая Сельга и обратно. Илейко все время при встречах пытался съежиться и сделаться меньше, чтобы стать незаметным. Зато Сампса расправлял плечи, тряс своей гривой и зыркал глазищами, произнося дежурное "Терве". На него смотрели, им восхищались, его запоминали.

Но вскоре пришлось свернуть с езженого пути на маленькую тропку, которая, если верить попавшемуся камню с побитой дождями и снегом надписью, вела в урочище Чуркийла. Люди и там, в глухомани, жили. А что — чистое здоровье: озер лесных с рыбой хватает, сосен и елок — тоже, зверья — в изобилии. Живи да радуйся, отожги себе полянку, если по старинке выкорчевать не удается, сади рожь и репу. Не жизнь — малина. Только соль нужна, за ней выбираться необходимо. Да дети, если таковые случаются, дичают — им другие дети нужны для обмена опытом. Вот и получается, что как бы ни запрятан был хутор, а дорожка к нему обязательно имелась.

Но ни к кому в гости богатыри не наведывались, им нужно было добраться до Медвежьей Горы и желательно скрытно. Ночевали в срубленных шалашах, старясь расположиться с максимумом комфорта. Еду с собой в достаточном для двоих больших людей количестве взял Сампса, да Илейко в речках, либо ламбушках не упускал возможности порыбачить, а в силках, установленных суоми, утром обязательно можно было найти дичь лесную, или зайца какого ободранного.

Однажды в сгустившихся сумерках услышали они странный звук: то ли свинья рычала, то ли волк хрюкал. Илейке такого слышать раньше не доводилось. А Сампса посмеялся:

— Росомаха пришла, будь она неладна.

Он отрезал от куска сала толстую желтую шкуру и бросил далеко за пределы видимости от костра.

— Пусть подкормиться тварь, — объяснил он. — Не отстанет просто так, будет всю ночь вокруг ходить, спать нам мешать, да лошадей беспокоить. Хотя, не должна она сейчас голодной быть. Так, из вредности характера, подошла. А вообще связываться с росомахой не стоит — больно уж свирепа.

На ночь протянули вокруг своего лагеря веревку, надеясь, что запах человека не позволит зверю подойти вплотную. А еще добрый суоми развесил на этой бечевке на нитках крючки, наподобие рыболовных.

— Если все же сунется к нам, то не зацепиться не сможет, — прокомментировал он. — Страх от неизвестного — самый лучший сдерживающий фактор. Воткнется такая штука ни с того, ни с сего прямо в зад — будет бежать дальше, чем видеть. Забудет о желании полакомиться человечиной, ну, или — кониной.

Так и вышло. Что-то посреди ночи беспорядочно зашуршало, лошади захрапели, переминаясь с ноги на ногу, а потом всю окрестность огласил испуганный визг, удаляющийся в чащу.

— Ну вот, — с зевком проговорил Сампса. — Спокойной ночи.

Через несколько дней добрались до реки Суна. Постояли у водопада, полюбовались дроблением в водяную пыль струй, посмеялись ни над чем. Так бывает с людьми: мельчайшие капли воды вызывают, если ими подышать, опьянение, сродни с алкогольным. Лошади такое веселье не разделяли. Стойкость у них какая-то. Никто ни разу не видел пьяного коня.

— Половина пути, — сквозь смех проговорил Сампса.

— Лучшая половина, — вытирая проступившие слезы, добавил Илейко.

Совсем скоро оба путника убедились, что Леонидов крест существует, причем он даже не каменный. Дубы, конечно, в округе не росли, но серое морщинистое от прошедших десятилетий или даже веков дерево, из которого неведомые мастера сотворили мощный и монументальный крест, соотносилось, пожалуй, по своей крепости именно с этой породой.

Кто-то пытал древесину, стремясь вбить в нее железный клин, но безуспешно: только выщерблина напоминала об этой тщетной попытке. Основанием своим крест утопал в груде валунов, настолько слежавшихся, что казавшихся монолитом.

Когда-то поверхность покрывали руны, ныне практически не угадываемые — их избороздили неглубокие, но частые, будто морщины, трещины. В выдолбленной в перекрестье маленькой нише с черными подпалинами от былых язычков пламени пытались устроить свое гнездо лесные мыши — натаскали сена, коры и хвои. Но покинули жилище — может быть, сова помогла, или ласка.

— Говорят, Крест поставил Куллерво, задыхаясь от злобы на весь род людской, — сказал Сампса, вытряхивая из ниши шелуху. — Вложил в него все свое стремление к любви, но, не пытаясь никого любить больше, чем себя самого. Каялся, но без толку.

— Понятное дело, — кивнул головой Илейко. — Каин убил Авеля, брата своего. Куллерво — сестру свою. Но все это, как бы, не со зла, а потому что пытался понудить всех плясать вокруг себя. Итог неутешителен. Заставляя страдать близких — заставляешь страдать себя.

— Старые люди упоминали об этом кресте, только именовался он у них Lempi Risti (Крест Любви, перевод, примечание автора). Но название ушло, как ушло поклонение. Осталось другое, созвучное с человеком. Даже тропок нет к нему исхоженных.

— Зато от него латинская дорога начало берет, — сказал лив. — И Соловей где-то поблизости логово свое устроил.

Это было не логово, это было серьезное оборонительное сооружение, неведомо, зачем устроенное посреди леса. Высокая крепостная стена с башенками, в которых тупо оглядывались по сторонам охранники с луками и стрелами. Может быть, стрелять-то они не умели, но поднять тревогу могли. А в такой крепости, наверняка, сидел не только Соловей с челядью.

Сампса и Илейко, не обнаруживая себя, забрались на ближайший косогор и принялись наблюдать.

Устроенная на берегу речки, в семь скатов твердыня вызывала уважение и желание ее немедленно захватить. Вбежать внутрь через глухие и тяжелые ворота, поломать все постройки, перебить всех людей и отпустить всех пленников. А потом, усталым и довольным, сесть на берегу, ловить форель и принимать благодарности.

Мечты и созерцание вдруг оборвал тонкий и какой-то гадостный крик: "Аааа-ааа!"

Кто-то, забравшись на самую высокую башенку, стоящую посреди двора, заорал, как ошпаренный. Поорал, поорал, потом что-то неразборчивое пробормотал скороговоркой, да и смолк.

— Этот стон у нас песней зовется? — спросил в никуда Сампса.

Илейко почесал в затылке, не в состоянии хоть как-то объяснить столь неожиданный сольный концерт неведомого певца. Если беда какая — бьют в колокол, но никогда не орут со смотровых башен. Чего кричать-то? Ветер слова отнесет — и поди разбирайся, что сообщил глашатай. Не лезть же переспрашивать!

Тем временем на вторую высокую дворовую постройку вышли люди и привычно расположились там, в центре на резном кресле — круглый гигант. Выглядел он большим, но это, скорее всего, оттого, что тот был настолько широк, насколько высок. Вообще-то росту в нем не было какого-то выдающегося, но необъятный живот и посаженная на него, как прыщ, голова предполагала, что это довольно тяжелый дядька. Он колыхался всем своим телом и непрерывно шевелил перед собой пальцами обеих рук.

Тем временем во двор кого-то вывели, произошла какая-то возня, сопровождаемая лающими выкриками и непонятными хлопками: то ли по телу, то ли по чему-то еще. Ни Илейко, ни Сампса не могли рассмотреть толком происходящее — зрелище было сугубо для внутреннего просмотра, не для левых зрителей. Потом где-то там женскими голосами закричали люди, скорее всего — женщины. Потом круглый Соловей, видать, притомившись, ушел с площадки. Ушли и его коллеги. Зато открылись ворота, и всадник умчался по дороге в сторону недалекого Онежского озера. Следом за ним вышел еще человек, тоже крупный, прятавший голову в капюшон, потоптался на месте, словно соображая, куда ж ему податься — и пошел медленно и важно вслед коннику, от которого уже и след простыл.

Богатыри еще наблюдали до заката, но больше ничего не случилось, если не считать скорое возвращение всадника. Крики, звяканье и несколько раз повторяющееся "Аааа-ааа!" были не в счет.

Итак, количество гарнизона, сидящего внутри и правящего злые кинжалы, осталось неизвестным. Количество других, невинных людей тоже оказывалось неучтенным. И самое главное, было совершенно непонятно, чем же там все это население занимается? Подсчитали народ, допустив для каждого человека свой полезный объем пространства, а для Соловья — два полезных объема. Получилось очень много. Сделали перерасчет, приняв во внимание лошадей — не под землей же они сидели — все равно много. Предположили наличие кроватей, пусть даже и двухъярусных, столов и стульев — народу, как селедок в бочке. Снова урезали лишних, допустив, что ходят-то они по двору по своим загадочным делам не плечом к плечу, добавили большой нужник. И в итоге пришли к выводу, что их там тридцать человек. И еще пленники, которые вполне могут довольствоваться подземными хранилищами, то есть — тюрьмами.

Крепость с наскоку двум человекам не взять — это и ежу понятно. Рыть подкоп, чтобы проникнуть внутрь — все лето пройдет, разве что кого-нибудь из населения острога задействовать. Остается самый верный способ — пожар. Но вряд ли найдется начальствующий элемент, который вместе со своими подчиненными будет тупо смотреть, как огонь уничтожает вверенное ему имущество. Это на пламя чужого костра можно смотреть бесконечно. Присутствующий при обсуждении еж снова согласно кивнул своей остроносой мордочкой. Итак, сооруженный посреди леса на берегу речки острог практически неприступен. Стало быть, выход один — уйти восвояси. Все, еж больше был не нужен, и его прогнали пинками, забыв про колючки.

Но на следующий день уехал только Илейко на своей Заразе, да и то недалеко: до ближайшей деревни Лумбуши, точнее — до стоящей на отшибе, как водится, кузни. Кузнец, нервный и недовольный, даже получив задаток в виде гроша, не порадовался. Оно и понятно — людики — самые мрачные ливонцы, каких только можно отыскать на Севере.

Тем не менее, он старательно и качественно выполнил заказ в кратчайший срок. Илейко расплатился, забрал все требуемое ему и отправился обратно в сторону "замка" Соловья. С угрюмым кузнецом расстались сдержанно, ни тот, ни другой не изобразили на лице улыбки. Наверно, в этих местах так было принято.

Сампса в условленном месте тоже не сидел, сложа руки. Он построил такую штуку, которая могла метать короткие толстые стрелы, подобные арбалетным болтам, на большое расстояние. Собственно говоря, это и был арбалет, только на раме и с регулируемым углом полета болта. Построен он был без всяких изысков, что называется — на скорую руку, но сбит крепко. Для нескольких выстрелов вполне достаточно, а на большее он был не нужен.

Суоми поделился с Илейко частью своего арсенала. Меч оставил себе, а толстый и узкий скрамасакс любезно предоставил во временное пользование. Большая толщина клинка позволяла не только наносить мощные колющие удары, способные пробить кольчугу, но и, возможность использовать для парирования ударов противника. Ножны клинка были сделаны из оленьей шкуры и богато украшались бронзовыми орнаментированными накладками, некоторые из которых были посеребрены. Почетный ножик.

Ни кольчугу, ни шлема решили не задействовать. Главный козырь — скорость, поэтому ничто затрудняющее движение не должно было отвлекать от маневренности, даже в ущерб безопасности. Копье тоже осталось не у дел. Сампса клялся, что его ему лично подарил конунг Норвегии Олаф Трюггвассон, который славился, в частности тем, что он рубил одинаково обеими руками и метал сразу два копья. На противоположном конце древка крепился металлический вток, чтоб можно было воткнуть копье в землю. В самом деле, не острием же в почве держать, да и дополнительное колюще-жалящее приспособление никогда не будет лишним.

Словом, с оружием разобрались. Костер не разводили, а залегли спать с наступлением темноты. На сей раз не пытались как то обезопасить себя от хищных тварей, полагая, что по соседству с Соловьем никто прочий не уживется. Периодические вопли с самой высокой башни распугали все зверье в округе. Понадеялись на чутких лошадей и уснули спиной к спине.

Все следующее утро Илейко провел в настройке гигантского арбалета, шлифовал толстые стрелы, тщательно балансируя каждую. А Сампса принимал водные процедуры.

Поднявшись вверх по течению реки, он разделся донага, уложив в кожаный мешок всю свою одежду вместе с инструментом. Теперь важно было погрузиться в воду так, чтобы его не было видно. Трубка из стебля старого лопуха была не в счет. Она как раз должна была быть все время на виду, кто на нее, одинокую, внимание обратит? Плывет себе стоймя и плывет.

Одна стена острога тянулась вдоль берега реки, но не она представляла цель купания в холодной весенней воде. Дело в том, что к ней как раз и примыкала стена, бывшая самой короткой. Лихая неправильная семиугольная форма всего строения подразумевала разные по своей длине стороны. Зачем Соловью понадобилось так экспериментировать?

Сампса чуть не лишился дыхания, когда в предутреннем тумане залез в воду. Это надо было очень любить здоровый образ жизни, чтобы загнать себя в ледяную купель в то время, когда большая часть народа еще нежится в постелях под толстым слоем теплых шкур. Прицепившись к крепкому заранее приготовленному дрыну, суоми поплыл по течению, не забывая время от времени дышать через выставленную трубку и считая про себя цифры. Именно концентрация на счете помогла ему отвлечься от холода и не окоченеть окончательно.

Когда же он добрался, наконец, до самой магической цифры, заранее определенной вычислениями, то позволил себе зацепиться ногами за дно и осторожно поднять голову: так и вышло — он подплыл к стене, практически в мертвой смотровой зоне, и теперь течение отчаянно пыталось тащить его дальше. Вообще-то со стены его легко можно было рассмотреть, но кто же из часовых пялится в реку? Если изначально подразумевалось по семь человек, чтобы обозревать каждый свой сектор со своей башенки, то потом их количество сократилось до одного, который поместил себя в самой высокой дворовой постройке. Той, откуда постоянно кто-то орал нечто нечленораздельное. Да и маленькие, чисто декоративные угловые башни — суки, как их прозвали, не позволяли сторожам заниматься непосредственно сторожением. Им приходилось контролировать себя, чтобы ненароком не вывалиться.

Словом, охранник смотрел на прилегающую дорогу, что было гораздо интереснее, или смотрел сны — без разницы. Сампса вылез к стене сам, да еще и выволок с собой дрын, никого не потревожив. Разве что хариусов, которые начали, было, примеряться, как бы кусить кое-что, что просто напрашивалось, чтобы вонзить в это кое-что свои мелкие острые зубы.

Суоми на полусогнутых прокрался к стене, дрожа всем своим телом. Со стороны он, наверно, мог показаться настолько синей пьянью, что цвет кожи должен был восприниматься буквально. И на что только зарились в воде вредные хищные рыбины!

Как и предполагалось, появление чужака у самой маленькой стены цитадели не вызвало никаких возражений, как со стороны охранников, так и со стороны прочих заинтересованных лиц. Сампса дрожал, как осиновый лист, не сразу справившись с узлом кожаного мешка. Зато потом, облачившись в сухое и теплое белье, он моментально вспотел. Но времени прислушиваться к термическому режиму своего организма не было.

Он вытащил из запасника ручной, даже можно сказать — кистевой, коловорот, похожий на штопор для винных бутылок в прогрессивной Европе. Сделанный по специальному заказу, он наиболее соответствовал для проделывания дырок в деревянных поверхностях. Например — в венце крепостной стены. Примерившись, Сампса сначала установил дрын так, чтобы он упирался в верхний венец над тем, с которым он намеривался слегка поработать. К этому делу он подошел очень тщательно, убедившись, что деревянный кол надежно уперт в землю и в случае чего не съедет в сторону.

Ну а потом принялся делать дырки — одна к одной — в самом куске короткого бревна, составляющего стык стен, или, как иногда называют — замок. Коловорот издавал звук жука-точильщика, но дятлы, в данном случае — Соловьиные прихвостни, на него не слетелись. У них были другие дела, более важные.

Кто-то кого-то бил, судя по смачным ударам и сопровождаемым им возгласам. Один крик — жесткий и довольный, на выдохе. Другой — тоже на выдохе, но непроизвольный и полный страдания. Там, внутри, эта экзекуция нисколько не маскировалась, наоборот, разворачивалась во всю слуховую гамму. Стало быть — дело привычное и поощряемое.

Сампса крутил свой штопор, меняя руки, аккуратным дыркам вполне могли позавидовать дятлы. Наконец, наступил момент, когда вся длинная стена разом издала звук, сравнимый с треском дерева на морозе. Так случается, если улежавшиеся в одном положении бревна, вдруг, подаются вниз, все скопом. Но дрын, достаточно мощный, чтобы выдержать на себе немалый вес, не подвел, не согнулся и не сломался, только застонал.

Теперь дело было за малым: насверлить, ослабляя крепость венцов, еще дыр, и присовокупить к ним несколько соединенных между собою крючьев. Далее, установив заранее подготовленный рычаг, можно одним мощным рывком развалить полстены, не забывая при этом возносить похвалу строительному гению Соловья — если бы все стены были одинаковой длины, то провести подобную манипуляцию было бы донельзя затруднительно.

Сампса со всеми приготовлениями справился как раз вовремя: день катился к вечеру, народ набирался бражкой и готовился к самому важному событию: ко сну. Теперь дело было за Илейко.

Ну а тот, дождавшись, когда какой-то выродок прокричит дежурное "А", и самый круглый в мире Соловей усядется в свое кресло, настроил свою катапульту, бьющую короткими мощными арбалетными болтами. Первый выстрел запланировано ушел в перелет. Прошелестел где-то над головами находящихся на вышке, те даже понять ничего не смогли. Илейко чуть скорректировал положение своей установки по горизонтали, отметив при этом угол ее наклона.

Второй выстрел также планомерно ушел в недолет, воткнувшись в крепостную стену. Глухой удар тоже был проигнорирован, потому как опять не понят никем. Еще небольшая коррекция, соотношение углов наклона с местами, куда болты воткнулись, так называемая вилка. Третий выстрел будет в цель.

Илейко мысленно передал себе привет на тот случай, если все сложится как-то неудачно, и запулил третью стрелу. Вот ее заметили все. Еще бы не заметить: она возникла из ниоткуда и воткнулась аккуратно в столб, поддерживающий легкую крышу из дранки. Да не просто воткнулась, а пробила его, отщепив огромный кусок дерева. Полученная щепка запела свою боевую песнь "Фффу" и неуловимым для окружающих движением вошла в соприкосновение с правым глазом удивленного не меньше всех прочих Соловья.

Что сказал при этом разбойник — осталось невыясненным: Илейко в скором темпе вытаскивал из запаленного костра болты и всаживал их, горящих, в белый свет, как в копеечку. Перед этим он, правда, снова уменьшил угол обстрела, чтобы пламя вместе со стрелами не пропало втуне, а перекинулось, положим, на ближайшую крепостную стену или соседствующую с ней постройку.

В самый разгар азартной стрельбы Илейко мимоходом отметил про себя, что пожар случился, пожар обнаружен, и пожар будет тушиться. А также, траектории полета огненных стрел вычислены, поэтому скоро сюда прибегут свободные от огнеборчества люди и разорвут на кусочки изловленных стрелков. Вот этого дожидаться было совсем необязательно, поэтому, исчерпав весь запас болтов, Илейко побежал к главным воротам крепости. Весьма вероятно, что именно оттуда побегут стражники, а не спрыгнут, положим, со стен.

Ливу хотелось прибежать не позже, чем начнут отворяться ворота. По их плану, вообще-то, это уже было самодеятельностью. Со скрамасаксом и топором бежать на вооруженных согласно разбойничьей моде кистенями было несколько неразумно. Но удержаться было свыше всяких сил.

Сампса удовлетворенно отметил про себя все признаки пожара: пахнет дымом, кто-то истошно кричит нечто нечленораздельное, и прочий хор голосов слаженно выводит: "Palo (пожар, в переводе, примечание автора)!" Скоро одумаются, организуются и примутся черпать воду из колодца. Суоми ждал, но не начала тушения, а характерного звука открываемых ворот. Он еще успел подумать: "Хорошо Илейко запалил костерок", как уловил, что острог распахивает свои объятья. И это правильно, и это разумно.

В то же мгновение он всем телом рванул установленный рычаг, радуясь, что он подается, что верхняя часть короткой стены выворачивается из замков, что бревна уже не препятствуют прохождению внутрь и можно начинать танцы с оружием. Он еще надавил плечом, и стена начала рушиться самым безобразным образом, что, конечно же, не осталось без внимания у людей изнутри. Кто-то в ужасе закричал, когда в проеме в пыли обрисовалась громадная фигура воина с мечом наголо.

Сампса не стал представляться, он вообще не тратил время на грандиозность своего явления. Суоми начал движение, снеся, походя, голову с плеч первого же попавшегося человека с копьем. Вырвавшийся фонтан крови только усилил эффект. Казалось, это сам грозный любимец бога золотоволосый Лемминкайнен (lemmen — любовь, в переводе, примечание автора), вершит свой суд над злодеями. Мало кто, из находившихся здесь по собственной воле, причислял себя к жертвам, разве что — жертвы обстоятельств. Но это уже не смягчающий фактор — каждый находит дорогу по себе.

Сампса, метался из стороны в сторону, врагов оказалось меньше на то количество, что было занято с пожаром, и на то, наиболее воинственное, что убежало на поиски злоумышленника за ворота. А с этим количеством он справлялся, даже несмотря на стремительную организацию отпора. Он не ведал того, что перед самими воротами тоже разгорелась схватка, организатором и идейным вдохновителем которой был практически безоружный Чома Илейко.

Лив успел добежать вовремя, еще на ходу лишившись своего плотницкого топора. Соглядатай с вышки, пометавшись по сторонам, побоялся спуститься вниз. Он как раз и был тем человеком, который определил траекторию полетов огненных болтов. Поэтому разбойник, ничтоже сумняшись, спустил с тетивы несколько стрел. Меткость у него была вполне пристойная, но Илейко ожидал такое приветствие и отклонился, не снижая скорости — помогли давние детские навыки уворачиваться от летящих предметов. Но далее оставлять в безопасности человека, не желающего упустить возможность воткнуть стрелу-другую в чужое тело, было бы крайне опрометчиво. Илейко метнул свой топор, что было совсем неожиданно для лучника. Плотницкий инструмент прилетел, перерубил натянутый лук и воткнулся по самую рукоять в грудь. Тетива успела хлестнуть по глазам стражника, но он ими уже не пользовался для того, чтобы видеть. Разбойник оказался вне своего тела, отброшенный ударом топора, и как бы он не хотел, но дальше у него был только один путь — на Суд совести. Скатертью дорога!

9. Казнь Соловья

Выбежавшие из ворот разбойники были люди бывалые, поэтому они без всяких команд растянулись полукругом, едва завидев несущегося к ним ражего детину, к тому же практически безоружного. Скрамасакс — не в счет, игрушка. Но Илейко считал по-другому. Оказаться в окружении пятерых вооруженных недругов не входило в его планы. Неискушенный в воинском деле, он прыгнул к тому стражнику, что набегал справа. Не просто прыгнул, а без церемоний бросился на землю, перекувыркнулся через голову и швырнул в лицо врагу выхваченную почву вперемешку с песком. Не самый разумный поступок, потому что, даже зажмурившись, можно опустить на голову противника меч и тем самым располовинить его. Что разбойник и сделал.

Однако, закрыв на миг глаза, он не заметил, что выставленный скрамасакс не просто парирует выпад, он еще и наносит свой. В итоге жестко отбитый меч одробил врагу руку, сам клинок поломался, а толстый, приспособленный в основном для колющих ударов нож ударил снизу вверх. Будь он в руках обычного человека, нанес бы царапину, но сила Илейки была никак не сравнима с заурядной. Распоров легкую кольчужную сетку и войлочную фуфайку под ней, он порвал все мышцы на животе и переломал ребра несчастному противнику. Тот от боли, взорвавшей весь подорванный подлостью и брагой организм, попытался сложиться пополам, но не успел. Илейко перехватил скрамасакс левой рукой, а правой захватил ногу покалеченного им человека.

Когда оставшиеся в невредимости разбойники перестроились, все-таки окружив лива, он оказался к этому готов.

— Эх, — гаркнул он и взмахнул правой рукой, в кисти которой была зажата чужая нога. Наверно, лучше бы было, чтобы нога оторвалась, но человек — не ящерица, ему трудно отбрасывать в случае опасности или ненадобности какой-нибудь свой член. И полетел скорбящий от боли и удивления безымянный негодяй, направляемый своей прочно крепившейся к телу ногой, к былым товарищам по гадости, подлости и трусости. Полетел и начал жестко их бить.

Так драться, конечно, не по правилам. Кистени или даже дрянные слэйвинские мечи должны быть установленных размеров. Биться чужим телом, по сути — тем же самым кистенем, только слегка гипертрофированным — это значит, надругаться над искусством войны. Хотя какое у войны может быть искусство? Остаться в живых — вот искусство.

Давно уже издох от получаемых побоев "ручной" стражник, его голова разлетелась вдребезги от столкновения с подобной же, но чужой, ему отрубили одну из болтавшихся рук, но другая, подобно плети перебила шею еще одному разбойничку, а Илейко продолжал свою миссию. Он наносил окровавленным телом удары крест-накрест, кости ломали кости, разрывали плоть, вырывая крики ужаса из потрясенных врагов. Когда же в живых остался лишь один лив, он брезгливо отбросил останки своего "кистеня" и повернулся к воротам.

Какой-то обезумевший от страха парень в обитой полосами железа шляпе набекрень пытался закрыть одну из створок.

— Чеботом! — кричал он, разбрызгивая слюну. — Он убил их чеботом!

Илейко не понял этих слов, вообще этот человек говорил на странном неузнаваемом языке. "Может, слэйвинский?" — подумалось ему. Но дальше думать было некогда, нужно добивать врага.

В это же самое время Сампса, виртуозно орудуя своим полуторным мечом, приносил очередную жертву войне. Против него пытались выступить и с рогатинами, и с сетью, но ливонскую стихию остановить сложно, а укротить — никогда. В него кто-то выстрелил из лука, но суоми легко отбил пущенную второпях стрелу. Пожар тушить бросили — гори оно все синим пламенем!

Два неистовых воина устилали трупами свои дороги к центральной башне. Илейко подхватил где-то огромную суковатую дубину и крутил ею, как давешним телом первого врага. Пощады они не знали, как не ведали и страха. Опьянение битвой наступает тогда, когда есть ты, и есть враг. И никаких лишних переживаний: или ты его убьешь, или он тебя. Мочи козлов!

Но любое опьянение чревато похмельем. Чей-то визгливый крик: "Выпустите на них детей!" больно резанул по ушам. Каких детей? На кого — детей?

И Сампса, и Илейко замерли в видимости друг друга. Где-то набирало силу пламя, которое неминуемо сожрет здесь все, если не продолжить тушить. Но бороться с огнем никто не собирался. Из-под земли раздавался тоскливый плач: "Не губите, родненькие! Выпустите!" А откуда-то сбоку донесся крик: "Плохие!"

Ливонцы оглянулись на него и даже попятились назад.

Из добротного дома выходили одинаковые люди. Точнее, это были парни и девки, с плохонькими мечами, с кривыми топорами — с чем попало. И самым страшным казалось то, что все они были на одно лицо.

— Юродивые! — крикнул Илейко.

— Юродивые! — согласился Сампса.

Они топтались на месте, по-дурацки смущенно улыбаясь, и невдомек им было, что делать дальше. Вроде бы и вышли для каких-то действий, а и позабыли уже, для чего. Вон, крайний, самый низкорослый, пустил пузыри изо рта и счастливо засмеялся, увидев отблески разгорающегося пламени на соседней стене.

— Паха (плохо, в переводе, примечание автора)! — прокричал тот же голос. На сей раз удалось разглядеть здоровенного мужика с залитым кровью лицом. Он сидел на земле, прислонившись спиной к срубу и поддерживая голову руками.

— Плохие! — в один голос промычало юродивое воинство, и они все разом подняли свои нехитрые железяки, намереваясь напасть на ливонцев. Что с них, блаженных, возьмешь! Скверно было то, что за их плечами немногие уцелевшие разбойники вытаскивали луки и стрелы, отчаявшись верить в свое воинское мастерство мечников, копейщиков и тех, кто с кистенем.

— Темницу вскрой! — проревел Сампса, зверея от безобразия происходящего. — Я тут разберусь.

Илейко про себя вздохнул с облегчением: что делать со всеми этими подростками, вполне способными нанести вред, он не знал. Лив бросился к приметному входу в подземное узилище, открыл тяжелый засов и распахнул невысокую толстую дверь. Крикнул в темноту:

— Кто живой — вылазь!

Сразу же добавил:

— И мертвых выноси!

А Сампса в это время кинулся в самую гущу юродивых, перехватив меч острием книзу и нанося удары направо-налево. Теперь в него было трудно попасть из луков. Пожалуй, задача, которую поставил себе суоми, была сложной до чрезвычайности: отбивать неуклюжие, или, наоборот, достаточно искусные выпады по себе и выбивать оружие у противников, стараясь их не покалечить. И при всем при этом сохранить себя в относительной целости.

Когда из подземной тюрьмы начали выходить, щурясь от предвечернего света, в основном девушки и женщины, то большая часть блаженных горько рыдала, пуская слюни, оттого, что им сделали больно, да, вдобавок, выбили из рук игрушку. Спустя некоторое время плакало все юродивое воинство. Разбойники разбежались кто куда, а Сампса приблизился к окровавленному мужику.

— Ну, что, solvaaja, время платить по счетам, — сказал он и тыльной стороной ладони вытер пот со лба.

— Надо уходить, — заметил подошедший Илейко. — Скоро все запылает.

На удивление выход из разгорающейся крепости прошел организованно: девушки и женщины брали за руки плачущих блаженных и так с ними выходили. На лицах дурней сразу же расцветали улыбки. Сампса за шкирку поволок, было, Соловья, но тот не стал упираться, поднялся на ноги и побрел сам. Нескольких полуживых от побоев мужчин, вызволенных из темницы, сопровождали тоже женщины.

Когда все вышли, то Илейко спохватился:

— А как же пограбить?

— Ничего-ничего, — засмеялся Сампса. — Сейчас сами вынесут. Те, кто попрятался. Побегут, как крысы от огня. Ты только иди с той стороны, где я порушил стену. Там и лови. А я пока с главарем потолкую.

Илейко подхватил кол и умчался за угол.

— Где же ты столько болезных-то собрал? — когда женщины с юродивыми расселись прямо на земле и принялись зачарованно наблюдать за разгорающимся пожаром, спросил у Соловья суоми.

— Я сына-то выращу, за него дочь отдам;

Дочь-ту выращу, отдам за сына,

Чтобы Соловейкин род не переводился (слова из былины, примечание автора), — ответил разбойник. Кривой от заплывшего правого глаза, он не выказывал никаких признаков страха. — Все мое воинство — дети мои, воспитанные в послушании и кротости.

— Ладно, — кивнул головой Сампса. — В Новгород свезу тебя. На Правде ответишь. Посмотрю, что удумают судьи, до чего договорятся. Загубил ты жизней много, тебе и ответ держать.

— Да что жизни, — ухмыльнулся разбойник. — Живые — это всего лишь особая порода мертвых. Кто их жалеет!

— Вот мы и посмотрим, — дернул головой суоми, разговаривать с нелюдем сразу расхотелось.

Тут стали подходить женщины, благодарить и просить порезать лиходея на кусочки. Много горя он принес на эту землю. Но Сампса им ответил, что Соловей — пустышка. Кто-то над ним покровительствовал, иначе ничего бы у него не получилось. Стало быть, надобно его в город доставить, пусть народ подивится, какие чудовища порой водятся.

— Точно, — вдруг сказала одна из вопрошавших. — У него же на смотровой башне и голубятня была. Письма ему кто-то направлял. Да и сам он ответы слал.

Словно в ответ, башня рухнула, подточенная пламенем, и в ночное небо взвился целый сноп искр.

— Все, вспыхнули голубки, — проговорила женщина. — Кончилось птичье время. А нам-то что теперь?

Единственное, что смог предложить Сампса — это расходиться по домам. Он уже знал, что племянница Видлицкого сборщика живицы тут же, среди пленниц. Ничего дурного с ней пока не приключилось. А вот как быть с бедными юродивыми, он понятия не имел. Зато имели женщины. Они быстро сориентировались, кто ближе живет, кто дальше. Так и пойдут все вместе от одной родной деревни до другой. Хоть с голоду не помрут. А блаженных пристроят, не дадут пропасть — безобидные они люди, хоть и Соловьиные отпрыски. Вот до рассвета переждут и двинутся к берегу Онеги. Поди, второго Соловья-разбойника нету, так что опасаться за свою свободу не стоит.

Заполночь объявился Илейко. Пришел он почти с пустыми руками, если не считать зажатого в одной руке скривленного узкого меча, а в другой — черного пучеглазого и горбоносого мужичка.

— Здрасьте вам, — сказал он, подходя к сидящему у костра Сампсе и спеленатому по рукам-ногам Соловью. — Вот еще одного гостя привел. Остальные идти отказались, ну я их особо уговаривать не стал. Этот вот басурманин, злобный и дикий, все драться лез и лаялся. Другие тоже биться пытались, но по-настоящему. Этот же понарошку. Ему важно было вид создать, когда же больше было не перед кем, успокоился и замолчал. Вот мечом диковинным со мной поделился.

Илейко пару раз со свистом рубанул воздух перед собой.

— Сабля, — вдруг сказал басурман.

— Sapeli (сабля, в переводе, примечание автора), — согласился суоми. — Понимает, зверюга, по-нашенски. Как звать тебя, лютый?

— Дихмат, — ответил горбоносый и отвернулся.

— Что-то голос мне твой знаком, — проговорил Сампса. — Уж не ты ли надрывался с башни каждый день?

— Иншалла, — ответил тот и вздернул нос. Он снова возгордился, считая, наверно, свои вопли чем-то ласкающим слух.

— Я бы тебя только за песни твои велел розгами высечь, — насупился Илейко. — Неужели кому-то нравились?

— Главарь поет — остальные слушают и еще в ладоши хлопают, — заметил Сампса. — Так ведь, Соловей Дихмантьев?

Он пнул угрюмого толстяка, но тот даже ухом не повел, как лежал, так и остался. Только шевелящийся в такт с дыханием живот доказывал, что разбойник пока еще не отдал концы.

— Я, конечно, дико извиняюсь, — вдруг раздался голос неслышно подошедшей женщины. Она стояла, нервно теребя поясок на платье, словно в большом волнении. За ее хрупкими плечами угадывался в сгустившейся темноте силуэт еще одной женщины. И еще. И еще. Да их, оказывается, подошло много. Да они все подошли!

— Весь внимание, — ответил, почему-то слегка смутившись Сампса, даже предпринял, было, попытку подняться, но замер на полпути и так и остался сидеть на корточках, как собака, смотря снизу вверх.

Илейко тоже удивился, вроде бы, без повода. Соловей опять-таки не пошевелил ни единой мышцой. Глыба, а не человек! Лежит и сопит, даже пнуть его хочется. Зато Дихмат заволновался, опустил свой клюв, насупил брови и, казалось, искрами из глаз прожжет в земле дырку. Над ночным лагерем освобождённых и освободителей, а также двух врагов идей добра и счастья, нависла почти осязаемая туча чего-то нехорошего, даже болезненного.

— Отдайте его нам! — вдруг, взвизгнула истерическим голосом женщина. Илейко вздрогнул, Сампса подпрыгнул на месте, а гордый певец с башен заголосил. Он захлебывался словами, выворачивал сцепленные руки в самых немыслимых для человеческих суставов жестах, мотал головой, как разгоряченный жеребец, и брызгался слюной и даже слезами. Говорил он на своем лающем языке, не делая никаких пауз между словами. Дихмат потерял свое человеческое лицо, если таковое у него когда-то было. Или, наоборот, выказал свой истинный облик. Лишь только невозмутимый Соловей продолжил свою игру в камень. Илейко не выдержал и лягнул его в бок.

— Ну? — нехотя откликнулся тот, но на него никто уже не обращал внимания.

— Отдайте нам! — визжали и выли все женщины разом. Их скрюченные пальцы на вытянутых вперед руках в неверном свете костра казались когтями, искаженные лица и непокрытые всклокоченные волосы придавали сходство с кем угодно, но только не с хранительницами домашнего очага. Так, вероятно, могут выглядеть какие-нибудь вконец осатаневшие ведьмы.

"Да", — отвлеченно подумал Илейко. — "Вот ведь какая аллегория. Созданные для любви и ласки женщины, гораздо качественнее обращаются в ненависть и насилие. Зло, вылупившееся из добра, гораздо свирепее и страшнее, нежели просто зло".

А Дихмат колотился, как в падучей. Он крутился на месте, отмахиваясь безвольными руками от теней и клекотал, вытаращив глаза настолько, что, казалось, еще чуть-чуть — и они вывалятся. Его конвульсивные движения сопутствовались делавшимся все ощутимей зловонным запахом.

"Эх, видели бы тебя сейчас твои кореша!" — удивился лив.

— Вам Дихматку? — сглотнув, поинтересовался Сампса. — Так забирайте! Господи, не нужен он нам больше.

Разрешение было выполнено молниеносно: вот лязгал зубами горбоносый красавец — а вот он уже пропал. И вместе с ним пропали и женщины. Все разом. Только крик остался, да какой-то леденящий душу хруст. Но доносился он откуда-то со стороны догоравшей крепости.

— Все, — заметил суоми. — Накидал певец в штаны — вовек не отмоется.

Он стоял на четвереньках и еще более походил на большую лохматую собаку. Какую-то подавленную собаку, словно подглядевшую, как зайцы коллективно избивают волка, кошки — собаку или мыши — кота.

— Да и мне, признаться, от такого зрелища не по себе, — добавил Илейко. Он не испытывал никаких угрызений совести после случившейся сегодня битвы. Осознавал, что отправил на тот свет достаточно много негодяев, но в душе не отразилось жалости к ним ни на йоту. А вот теперь было нехорошо. Как бы забыть, выкинуть из головы — ведь никакого осуждения женщин нету! Но лучше бы уехать, хоть сей же момент.

Хрипы и бульканье Дихмата стихли, и, будто дождавшись этого, из облаков выплыла полная луна. Кони богатырей стояли поблизости: племянница знакомого Сампсы расстаралась, привела. Больше их здесь ничего не держало. Хотя…

— Илейко, — понизив голос, обратился суоми. — Неужели все разбойнички из огня только с сабелькой повыскакивали?

— Нет-нет, — поспешно, словно боясь неправильных мыслей, ответил лив. — Я котомку с добром оставил там, уложив под камнем на берегу. Чего-то не решился с собою брать.

— Это правильно, заниматься дележкой — раздувать ссору, — согласился Сампса. — Поехали, пожалуй, теперь девушки без нас разберутся

Они решили каждый пойти своей дорогой. Суоми с видлицкой девицей и Соловьем — к Ладоге и дальше, но уже в мужской кампании, в Новгород. Разбойника требовалось предъявить под сиятельные взгляды столичных жителей. Илейко — продолжить свой путь на север. За его геройство с него никто не снял "клейма" казака, так что нечего светиться. Сампса великодушно позволил ливу все трофеи оставить себе. Если, конечно, добра окажется очень много, то потом, когда-нибудь, Илейко обязательно поделится. Жизнь долгая, люди встречаются. Так неужто их пути не пересекутся больше!

Суоми шел позади Соловья, который на редкость живо переставлял ноги за конем с девицей. Она сначала противилась лезть в седло, но потом приняла верное решение. Этим хоть немного удалось ограничить поток слов, безостановочно лившихся из уст счастливой девушки.

Сампса, хоть и считавшийся крестным отцом Илейки, но в действительности чувствовал себя этаким учеником. Ему бы, например, и в голову не пришла идея биться с разбойниками одним из их подвернувшихся под горячую руку товарищей. Как вопил тот, ныне покойный, слэйвин: "Чеботом! Он бьет чеботом!" Да, такое видеть надо. А потом, практически безоружный, раскидал всех вокруг себя, не получив при этом ни единой царапины. Месяц еще не минул, как он на ногах, а уже совершил столько деяний, которые всерьез тянут на почитаемые годами подвиги. Но оставлять подле себя вайкойльского великана Сампса не стал. Пусть тот растет самостоятельно, пусть определится с выбором своего жизненного пути. Пусть будет то, что должно быть.

Девица изрядно утомила суоми за все время путешествия до Вителе. Ее радостное и, порой, совершенно бессмысленное щебетанье умаяло, похоже, даже кривого и бесстрастного Соловья — тот все чаще подымал на нее свою одноглазую голову. Сампса даже едва не проморгал момент, когда радостные родственники девушки всерьез вознамерились устроить самосуд над разбойником. Хотя, куда им до женского суда над Дихматом!

Истребовав вместе с наградой телегу, он повелел соорудить в ней клетку, в которую, как в гнездо, поместил Соловья. Отобранный ездовым парень, чрезвычайно гордый предоставленной миссией, казалось, вообще не умел разговаривать. Он только изредка шептал какие-то слова на ухо своей пегой лошадке, видать, успокаивал время от времени. Так и добрались до реки Волхов, а людская молва опережала. Во всех деревнях и городах народ собирался посмотреть на Лихо одноглазое, на страшного Соловья-разбойника. Собирался и плевал вслед, проклиная. А самому супостату была, казалось, безразлична известность. Он сидел в своем гнезде пряником, не шевелясь, и глядел единственным глазом прямо перед собой.

В Новгороде их уже встречали. Не с хлебом-солью, понятное дело, но как долгожданных гостей. Сампсу окрестили "Илейкой Нурманином", чему он вообще-то не противился. Подбежал Садко, узнал, хлопнул в приветствии по руке и сообщил, чтобы везли душегуба прямо на кремлевский двор. Там уже собралась вся Правда, туда уже стекался весь народ.

— Ты меня в случае чего прикрой, — шепнул суоми Садку.

Тот в ответ хитро посмотрел, подмигнул и скрылся в толпе.

Когда, наконец, они встали посреди обложенной камнем площади, наступило всеобщее молчание: народ, подымаясь на цыпочки, старался рассмотреть "виновника торжества". Соловья вывели из клетки и поместили на сколоченное из досок возвышение. Тот обвел тяжелым взглядом толпу и задержался на ком-то. Не было у него ни страха, ни, тем более, раскаянья. Какой-то человек протиснулся к Сампсе и заговорил чуть ли не в спину богатырю:

— Сейчас князь придет, точнее, княжич. Александр сам изъявил желание присутствия на Суде.

— А где же этот, как его там — Ярослав? — спросил суоми и обернулся. — Ого, снова князь Владимир собственной персоной! Здорово, черная твоя душа!

Владимир Мстиславович чуть-чуть изменился в лице, огорчился, наверно, что увидал перед собой не разыскиваемого им казака, а старого своего обидчика. Даже слова заготовленные позабыл и попытался улизнуть. Но Сампса сгреб его за шиворот, будто обнял, и прошептал:

— Куда? А с возчиком кто рассчитается?

— Так, это — уехал Ярослав в Суздаль, — сдавленным голосом проговорил князь и слабо потрепыхался.

— Вот, держи, Самсон Колыванович, — вдруг произнес кто-то и протянул тугой кошель. — Не серчай, что куны там, а не гроши серебряные, но уж, что есть.

Сказавший эти слова был тоже высок, но на голову пониже Сампсы, очень крепок и с отчаянно синими глазами.

— Бери-бери, — сказал вновь образовавшийся поблизости Садко. — Это Василий Буслаев, аль не признал? Да и деньги-то не его.

Князь Владимир принялся лихорадочно шарить себя по поясу, потом, силясь повернуть голову, скосил донельзя глаза на бок и прошипел углом рта:

— Васька! Гаденыш! Вот я тебя изловлю!

Садко засмеялся и опять куда-то исчез. Суоми внимательно пригляделся к Буслаеву, признавая в нем одного из давнишних соратников князя Александра, и благодарно кивнул.

В это время уже вовсю судили-рядили Соловья. Правда, он сам никак на это не реагировал. Какие-то краснобаи лепетали, путая ливонские слова со слэйвинскими, махали рукавами и даже подрыгивали на месте от своей правоты. Получалась какая-то чепуха. По-ливонски — Соловей, без сомнения, изверг и достоин казни. По-слэйвински — не изверг, и вообще неизвестно кто мучил народ. Спросили самого разбойника.

Тот потребовал себе чашу вина, на что молодой князь Александр дал разрешение. Вообще ему нравился этот хмурый и, вполне вероятно, исполнительный и тупой силач. Таких полезно иметь под рукой для разных там деликатных поручений.

— Ну, что скажешь, Соловей Дихмантьев? — спросил один из вертлявых людей, ошивавшихся поблизости от помоста.

Тот отложил пустую чашу, громогласно рыгнул, прислушался к своим ощущениям и внезапно заорал:

— Вы, людишки, грязь под ногами! Мало я вас давил, как вшей! Ничего, еще придут Дихматы, согнут вам всем спины! Не вам ли я нужен был? Ты вот, князь, не получал от меня грошей? И ты, князь, и ты! Тьфу ты, все вы князья не поддерживали меня? Да кто вы без меня?

Он замолчал, переводя дыхание, а в толпе кто-то произнес:

— Вот так свистнул Соловей! Тут куньей шубой не укроешься.

— Я всех вас, князья и купчины, на чистую воду выведу! — продолжил разбойник. — Попадают все сильны, могучи богатыри, упадут все знатны князи-бояра (слова из басни, примечание автора). Потому что гнилые они предатели! Будем мы по-другому молиться, будем мы веровать, как Дихмат сказал!

— Имена! — закричали из народа. — Имена давай! Не свисти попусту!

Соловей мутным взглядом обвел людей вокруг, на ком-то остановился, кому-то даже подмигнул здоровым глазом, словно собираясь с духом, и упал с помоста наземь. Там он посучил немного ногами, побулькал кровью из горла, поцарапал камни мостовой пальцами рук и помер. Не мудрено — меч, застрявший где-то посреди шеи, хоть и не отрубил голову, но далее разглагольствовать не позволил. Силы смахнуть с могучей выи башку были, вот навыков — никаких. Поэтому не вышло эффектного обезглавливания, так — убожество, только людей поблизости кровью запятнало.

— Суд окончен, — прокричал богато одетый человек, только что утративший из рук свой дорогой меч. — Все свободны.

Народ возроптал, сначала глухо, потом все громче. Уже отдельные выкрики, типа "Долой!", "Мочи козлов!" начали срывать эхо среди стен кремля, уже стражники и босяки-голь перекатная воодушевлялись предстоящей смутой, как князь Александр прокричал со своего места:

— Держи вора! Лови Илейку Нурманина!

Конечно, самое главное в любой смуте — ее возглавить. Тогда и живым можно остаться, да и прибыль с этого поиметь.

— Вяжи Нурманца! — закричал кто-то. Его крик подхватили, пришли в движение в поисках неведомого Илейки Нурманца, поплескались среди площади, перевернули несколько телег, разбили задний двор трактира, упились брагой и разошлись по своим домам. Несколько человек, как водится, пришибли насмерть, но это так, мелочи — сведение старых счетов.

А Сампса в это время уже давным-давно сидел в одной из торговых лавок Садка, пил пиво и посмеивался в бороду. Едва какой-то очередной князь зарубил Соловья, он швырнул чуть придушенного плешивого князя Володю в толпу, а сам, наклонив голову, двинулся на выход. Передал остолбеневшему видлицкому вознице полученные куны, наказал бросить телегу и с лошадями, своей и Сампсы, выбираться за город на берег Волхова. Тому два раза повторять не пришлось.

Сам же ушел в приоткрытую дверь, которую держал Садко. Надо было переждать до сумерек, пока народ не успокоится. Да и тем для разговоров было достаточно: о многом хотел узнать хитрый новгородский купец.

— Ну и балаган эта ваша хваленая Правда! — сказал Сампса.

— Любой суд всегда был, есть и всегда будет балаганом! — пожал плечами Садко, подливая в стаканы бражку. — Судьи-то кто?

10. Начало пути

Илейко двигался на север. Все ближе делалась загадочная Pohjola (Север, в переводе, примечание автора). Все дальше Новгород, где его — ни сном, ни духом — ловили, как государственного преступника.

Все богатство, отнятое у разбойников он забрал тут же, по расставанию с Сампсой. По весу получалось вполне прилично. С собой таскать было нецелесообразно, оставлять под камнем — глупо. Он еще не знал, что хитрый церковный делец Игнатий Лойола придумал для крестоносцев целую систему ростовщичества, когда за процент малый каждый мог сдать на хранение свои сокровища, чтобы потом где-нибудь в другом месте снять со своего "счета" необходимые средства. Учила Библия не давать деньги в рост, но, видимо, некоторые попы читали ее задом-наперед. Да все равно, если бы знал, святошам бы свои, добытые в неравной борьбе, средства не доверил. Что есть — то есть!

Поэтому он к утру добрался до Леонидова креста, вырыл под ним ямку и опустил в нее мешочек. Самый лучший способ хранения — это довериться Земле. Она распорядится, что важнее: сохранить, или отторгнуть.

Уже закапывая, вспомнил, что дома всегда мечтал зарыть свой клад в корнях "аполлоновских" сторуких сосен, чтобы вырыть через год. Посмотреть, что из этого выйдет, очистятся ли деньги от скверны. Да мешали всегда три обстоятельства: первое — он не мог ходить, второе — у него не было денег и третье — деньги вряд ли чем можно очистить. Людская жадность настолько въедлива, что нужны не одни десятилетия, чтобы она впиталась землей. А удастся подобное — ценность денег пропадет, как таковая. Жадность и деньги — взаимодополняющие понятия.

То же самое и с драгоценностями, только сюда добавляется еще и алчность.

Зараза, как показалось, тоже вздохнула с облегчением, когда они отъехали от разоренного Соловьиного гнезда на достаточное расстояние. Вся природа там испоганилась человеческими страданиями и злобой. Зарастет пожарище крапивой, покроется кустами и деревьями, но призраки убиенных разбойников по ночам будут донимать припозднившихся путников своими вздохами и тоскливыми воплями. И пуще всех будет выть поганый пес Дихмат — он уже при жизни отрепетировал и поставил себе голос: "Аааа-ааа!"

Однако вокруг расцветала жизнь броской зеленью грядущего лета, душевными перепевами пернатых певцов и ласковым ветерком, который гладил по волосам. Чуть ли не под копыта лошади выскакивали лисы, досадливо щелкали треугольными пастями и убегали в заросли какой-то кошачьей поступью: подняв плечи и часто-часто семеня лапами. Лисий край, что ли? Илейко поймал себя на мысли, что совсем не думает ни о прошедшей битве, ни о расставании с Сампсой. Вообще ни о чем не думает. А это плохо.

Он попытался сосредоточиться на лисах, но ничего толком не придумал. Только то, что мясо у них ядовитое, ведут себя они вызывающе, и наглость их не знает границ.

Илейко очнулся, встряхнул головой и вытащил из-под себя затекшие руки. Кровообращение восстанавливалось, пальцы начало покалывать, как иголками. Откуда-то сверху фыркнула Зараза, но ее саму видно не было. Только четыре ноги, обутые в копыта, были совсем рядом — протяни руку и можно коснуться. Почему же так плохо видно? Словно в тумане. А и был туман. А еще был закат, точнее — солнце уже село.

Подкрадывалась ночь, но куда же, в таком случае, подевался день? Он выехал с восходом, но ничего больше вспомнить не мог. Только лисы, прыгающие под ноги лошади и скалящие свои насмешливые морды. А вот и одна из них, только какая-то неживая. Не мудрено — досталось ей копытами порядочно. Да вообще вся земля вокруг изрыта, словно Зараза целый день плясала свой ритуальный лошадиный танец. Только в том месте, где лежал он сам — почва не тронута.

Внезапная дикая догадка заставила покрыться все тело липким потом. Ноги! Он совершенно не чувствует ног! Илейко потрогал их руками — на месте, не отвалились. Неужели Зараза своим телодвижениями опять обездвижила его?

Он, в совершенном отчаянье, встал на карачки и выполз из-под лошадиного брюха, кое-как поднялся и приготовился горевать. Зараза скосила на него свой мудрый взгляд и ткнулась мордой в плечо.

"Ах ты, мудрая скотина!" — мысли лива метались, не успевая добиться их осознания. — "Так я могу передвигаться!" Он, медленно переставляя, конечности, обошел вокруг лошади, заново радуясь обретенной возможности ходить. Точнее — неутраченной возможности. Жизнь прекрасна. Только что же произошло?

Словно в ответ, в кустах разочарованно затявкали лисицы.

— Вот я вас! — Илейко сделал резкий жест, имитирующий нападение.

Звери дали стрекоча, без всякого разбора, с треском, ломясь сквозь сучья. Какой-то непонятный двуногий — то помирает, то оживает. Так нельзя, так в животном мире не принято. Разве что для того, чтобы приманить добычу. Лисы поняли это и, заметая невидимые следы пышными хвостами, умчались прочь. Туда, где можно ловить зайцев и мышей, или, положим, полакомиться каким-нибудь околевшим от старости или травм лосем.

Двигаться дальше ночью Илейко не собирался, да и не мог, по большому счету. Все его тело болело, каждая мышца, каждое сухожилие. Он заставил себя собрать хворосту, запалил костер и улегся подле, совершенно обессиленный. Упадок сил был неожиданным, но вполне объяснимым: затраты жизненной энергии должны восполняться. Об этом-то лив и не подумал. Он кое-как поставил вариться мясной бульон, чтобы дать себе пищу, хотя есть, в общем-то, совсем не хотелось.

Вялость и равнодушие были столь велики, что оставалось надеяться только на Заразу, как на защитника. Смогла же она справиться с лисами. Хотя, чего уж там лукавить, самая большая надежда была на то, что никто и ничто не позарятся на ослабшего до полной беспомощности богатыря.

Опустив голову на снятое с лошади седло, лив временами впадал в забытье, очухиваясь лишь тогда, когда бульон начинал шипеть, выплескиваясь на уголья. Тогда он со стоном мешал ложкой свое варево, подкладывал дрова и снова, обессиленный, откидывался на седло.

По ночному лесу кто-то бегал, кто-то кого-то ел, кто-то, поедаемый, издавал предсмертный визг. Так всегда бывает в темноте. Кажется, что вокруг кишмя кишат опасные твари, и каждая точит свой острый зуб, чтобы пробраться к костру и перекусить яремную вену у ненароком забывшегося путника. На деле же один какой-нибудь зверь просто для острастки устраивает сольное выступление, изображая и охотника, и жертву. И величиной тот зверь с полмизинца.

Но Илейко об этом не думал. Его, подорванные былой схваткой, силы требовали восполнения. Только сон, еда и тепло могли ему помочь. Поэтому его совсем мало трогали лесные звуки, он выпил, обжигаясь, бульон, проглотив, не жуя, кусочки вяленого мяса в нем, добавил дров и, завернувшись в одеяло из шкур, выпал из реальности.

Когда костер начал тухнуть, под ближайшей раскидистой елью зажглись кровавым цветом чьи-то глаза. На сей раз это не были два приблудившихся светлячка, это было что-то не доброе и не злое, то есть, безразличное.

В лесу всегда следует вести себя очень осторожно. Лишние слова, а особенно — бранные всегда возвращаются к их произнесшему. Нельзя творить зло, потому что и оно, усилившись, доставит потом много беспокойств. Лес живет, как единый организм, у него — гармония. Эту гармонию трудно нарушить. Но нет ничего неподвластного человеку. Все об этом знают, но мало кто задумывается. Поэтому государевы люди, наслаждающие себя правом казнить и миловать, так неохотно посещают лес. А если ходят, презрев инстинкт самосохранения, то обязательно выносят из чащи на себе какую-нибудь гадость, которая, в конце концов, проявляется на близких, детях и в их самих. Избавиться от этого можно, по крайней мере, можно попытаться. Но нет таких государевых приспешников, мнящих себя богами, которые способны сказать простое слово "Прости".

А если где-то в лесу проливается человеческая кровь, то не только звери собираются на ее запах. Есть существа пострашнее, и страшны они тем, что не каждый может их видеть. А вот почувствовать — каждый.

Если глаза — зеркало души, то кровь — и есть, наверно, самая главная характеристика этой самой души. Кровные братья и сестры — не обязательно родственники, но обязательно имеют одинаковые жизненные ценности. Посмотреть на любой городской базар — будто с одного теста слепленные жадные до невозможности, едва умеющие считать и писать, личности. Ум в этом деле — не главное, даже, пожалуй, нечто вредное. Значит, кровь у них одна, жидкая и смердящая. Не кровь, а ослиная моча. "Иисус пришел в Иерусалим и нашел, что в храме продавали волов, овец и голубей, и сидели меновщики денег. И, сделав бич из веревок, выгнал из храма всех, также и овец и волов; и деньги у меновщиков рассыпал, а столы их опрокинул" (Евангелие от Иоанна, гл. 2). Кровь у Иисуса другая, вскипела при увиденном непотребстве. А храм — совсем не огороженная стенами постройка. Храм — это мир, где нет запретных для Веры территорий. Вот поэтому за кровью Христа охотились, потому что она — ценность. "Кровь Моя истинно есть питие" (Евангелие от Иоанна, гл.6).

Существа, сбежавшиеся на свой пир у руин Соловьиной крепости, вкушали не только чужие страдания, но и лакомились чужими душами. Они пробовали на вкус кровь и досадливо морщились: мерзкая жижа. Однако в этом черном месте пищи для них хватало на десятилетия. Поэтому, любопытства ради, некоторые из этих существ разбрелись по следам разошедшихся людей.

Большая часть устремилась за большим количеством людей, и лишь только одна тварь пошла за одиноким путником. Теперь этот человек лежал без чувств, ослабленный и беззащитный, но не обескровленный. Существо не могло само пролить кровь, но и уйти восвояси тоже оказалось свыше всяких сил. Оно чувствовало настоящую чистую, безо всяких гадостных примесей, кровь.

Тварь не могла найти никого поблизости, кто бы мог содействовать ей, она металось в тщетных поисках. Ей было безразлично все вокруг, она слушала только самое себя. И именно это безразличие толкнуло ее на попытку добыть кровь самостоятельно.

Дождавшись, когда костер умерит свой пылающий свет, существо осторожно выползло из-под ели и начало подбираться к лежащему безо всяких движений человеку. Тот не проснулся, не пошевелился. Да и вообще о том, что он жив, говорила только мерно вздымавшаяся грудь. Ни стона, ни всхрапа — ничего, чтобы могло отпугнуть тварь.

Только старая лошадь испуганно скосила свой глаз на сгусток тьмы, крадущийся к ее хозяину. Она видела, она чувствовала приближающуюся беду, как могут видеть и чувствовать только лошади. Ну, и кошки, вообще-то. Но кошками здесь не пахло. Зараза заволновалась, несколько раз громко всхрапнула, но на это никто не обратил внимания — ни человек, ни тварь.

Оставалось только мириться с неизбежным — что же поделать, раз уж так выходит. Лошадь понимала, что ей самой ничто не угрожает, но безучастность к происходящему была, оказывается, неприемлема.

Зараза встала на задние ноги и так обежала вокруг костра, размахивая передними перед собой и по сторонам. Со стороны можно было подумать, что кобыла сошла с ума и танцует у затухающего костра свой безумный лошадиный танец, едва не наступая на человека. Взметнулась легчайшая зола и вместе с нею крохотные искорки. Некоторые из них достигли замершую тварь и даже здорово обожгли ее! Существо попятилось, но уходить отнюдь не собиралось. Оно не понимало, в чем дело. Почему ей чинят препятствия, если самому человеку все происходящее безразлично? И, главное — кто? Не какой-нибудь породистый жеребец, а старая кляча, жить которой осталось всего ничего: может быть, год, или — два. Или даже до рассвета.

Зараза на достигнутом не успокоилась, она совсем чуть-чуть постояла на четырех точках опоры и снова взмыла передними копытами к небу. На сей раз для того, чтобы со всей своей мощи опустить их на остановившуюся тварь, та едва успела метнуться в сторону. Скорее, рефлекторно — копыто лошади не могло причинить ей какую-то неприятность. Разве что, железо подков, которое, считается, может счастье в домах удерживать. Оказалось, не только. Новый удар пришелся по самому боку твари и отбросил ее в кусты.

Существо испытало на собственной шкуре, чем могут быть чреваты лошадиные ужимки и прыжки, но уйти восвояси уже было решительно невозможно. Илейко лежал бесчувственным бревном, лошадь плясала, вздымая облака пепла и искр, тварь металась. На сучьях ближайшей сосны расселись первые болельщики — семейство сов. Такое представление в лесу можно было увидеть не каждую ночь. Прочие ночные обитатели со всех ног пытались сбежаться, чтобы не пропустить кордебалет. Но северная ночь начала лета коротка, поэтому припозднившиеся хорьки застали только финальный аккорд.

Зараза внезапно вскрикнула, чуть ли не человеческим голосом, замотала головой, роняя по сторонам зеленую слюну, и закачалась из стороны в сторону, будто теряя равновесие. Вместе с первым лучом солнца тварь убралась в тень, но перед этим, взбешенная донельзя, хватанула лошадь по плечу. Чем она это сделала — было неясно: то ли когтистой лапой, то ли зубастой пастью, то ли шипастым хвостом. Никто не видел тварь, даже сама кобыла. Ей просто в один миг стало мучительно больно, опираться на переднюю ногу — невыносимо, радоваться наступившему покою — невозможно. Зараза с тоскливой обреченностью осознала, что ей приходит конец, и что валяться ей теперь на лесной опушке и кормить собой падальщиков.

Илейко зашевелился, видимо утренняя прохлада пробрала через густо присыпанное пеплом одеяло. Он застонал и попробовал пошевелить ногами, после чего достал флягу и не отрывался от нее, пока не осушил до дна. Все равно хотелось спать.

Он оглядел свое временное пристанище и не удивился следам разгрома: взрыхленной земле и разбросанного везде пепла. Он удивился, что жив и, вроде бы, даже невредим. Бросив взгляд на лошадь, глубоко и печально вздохнул: та стояла, дрожа всем своим телом, и при этом как-то неловко подгибая переднюю ногу. Значит, ночь просто так не минула. Значит, ночью здесь было неспокойно.

Илейко с трудом поднялся с земли и подошел к кобыле.

— Ну, что ты, Зараза, спокойно, все прошло, все страхи позади, — сказал он, еле выдавливая из себя слова.

Лошадь повернула к нему свою морду, и в ее глазах застыли слезы.

Больше говорить Илейко не стал, он не увидел, а как-то почувствовал, что бедное животное страдает от непереносимой боли, вызванной вот тем сгустком на плече. В этом месте плоть была мертва, и она убивало живое тело вокруг себя.

Лив все еще плохо соображал, но понимал, что выхода из создавшегося положения всего два. Первый — убить лошадь, чтоб не мучилась. И второй — вырезать больное место, возможно, вместе с ногой. Но трехногих лошадей в природе не встречается, теряют они от этого свою подвижность. Вот если бы это был Слейпнир Одина, то потеря пары-тройки ног для него — сущий пустяк. Их у него достаточно, как у сороконожки. Стало быть, песня Заразы спета?

Илейко тряхнул головой, тщетно отгоняя сонливость и вялость. За прошедшее время он привязался к этой кобыле, как когда-то привязался к Бусому. И видеть, как страдает несчастное животное — было свыше его сил. Он никогда никого не лечил, врачевателям доверял не особо. В конце концов, те были всего лишь люди. И в их власти — лечить лишь только тогда, когда сам человек лечится. К тому же, если движущим мотивом является корысть, а не сострадание — тогда пиши пропало.

— Тихо, тихо, Зараза, — проговорил он лошади на ухо. — Сейчас я тебе помогу.

Повинуясь не разуму, но чувству, он собрал угасшие угольки, разбросанные так, будто их кто-то стряхивал с себя — по контуру. Не все были окончательно потухшие, лив раздул их, заставив мерцать, получилась небольшая горсть. Илейко, не обращая внимания на возможность ожога, собрал их всех в ладонь, беспрерывно осторожно дуя, и, стараясь не потерять ни одного, приложил к больному месту на лошадином плече. Его он тоже не видел, но как-то безошибочно чувствовал.

Зараза слабо вскрикнула, лив, словно в ответ, тоже еле слышно простонал. Уголья даже без притока свежего воздуха, укрытые со всех сторон лошадиной и человеческой плотью, разгорелись до рубинового цвета. Илейко это не видел, но ощущал, что это именно так. Пахло паленым волосом, но ни человек, ни лошадь не шевелились. Потому что они оба верили, что только в этом может быть спасение.

С сосны, застигнутые на этом месте утренним светом, упали кверху лапами все совы до единой. Хлопнулись в обморок, не выдержав запаха.

Действительно, к ядреному, почему-то, аромату паленой шерсти вполне ощутимо примешивалась серный дух. Илейко не пытался догадаться, он просто знал, что ожегшие беса угольки сейчас уничтожают саму тварь, где бы она ни находилась, прожигая ее насквозь. А уничтожив тварь, уничтожится и причина, по которой Зараза должна умереть.

Наконец, боль притупилась, оставив после себя только чувство саднящей раны, и лив отнял от лошади свою ладонь. Да, все удалось в лучшем виде. Зараза упокоено водила головой из стороны в сторону, будто не веря своему счастью. Угольки слегка подпалили ей шкуру, но ничего страшного более не угадывалось. На его ладони вздулся пузырем ожег. От угольев же не осталось и следа, даже пепла, будто их и не было.

— Ну вот, бесово племя, нельзя на нас нападать, — одними глазами улыбнулся лив. — Мы не для битья в этом мире живем. Да и мир этот не для вас.

Ему требовался отдых, впрочем, как и Заразе. Илейко высыпал прямо в траву немного овса и отправился за водой. Его очень угнетало состояние немощи, которое только усугубилось после удивительного лечения. Понятное дело — силы-то потрачены. Еще не восстановившись после битвы с Соловьиным воинством, пришлось проявлять себя в новом качестве. Он почему-то был уверен, что, случись на месте лошади человек, ему бы удалось и его поставить на ноги. Главное — Вера, ее воспитание. За тридцать три года он в этом преуспел.

Илейко и Зараза отдыхали целый день, к ночи он обустроил ночлег серьезнее, нежели за день до того. Сил для путешествия к загадочному Ловозеру требовалось в нормальном, не ущербном количестве. Поэтому он даже выставил силки, в одни из которых попался несчастный заяц и умудрился не съестся никем за время своего вынужденного плена.

Лошадь быстро оправилась от событий минувшей ночи: для нее не существовали воспоминания о том, что уже прошло и никоим образом не сможет вернуться вновь. Илейко же догадывался, что та ночная пляска не останется без последствий. Он практически ничего не помнил из тех событий, но это ничего не значило. Впереди могло случиться и нечто похуже.

О нем знали все, кого это хоть как-то задевало. Значит, обязательно найдется кто-то, или что-то попытающееся воспрепятствовать спокойному путешествию. Похъела шутить не любит, зато Илейко — очень. Так что есть прекрасный шанс проверить, кто кого?

Еще одна причина, почему так трудно восстанавливался Илейко, называлась временем года. Осенью в лесу устать практически невозможно, каждое дерево, каждый куст, готовясь к зиме, щедро делятся своей энергией: бери, пользуйся, если в состоянии. В начале лета дело обстоит иначе — дай, поделись, дружище, сам при этом можешь помереть. В отличие от Сампсы Колывановича, который устал ровно настолько, насколько это было необходимо с точки зрения безопасности, Илейко тратил свою силу молодецкую без ограничений.

Человеческий организм не шляпа факира, зайцы в ней сами по себе не появляются. Да и любая шляпа, как известно, имеет двойное дно. Поэтому у каждого богатыря есть предел, за который переходить без особой необходимости не следует. Об этом хорошо знали норманнские берсерки, братья по духу и крови. Ну а если миновал по той или иной уважительной причине точку невозврата, то будь готов, приятель, протянуть ноги. Если повезет, то на некоторое время. Если же не повезет — то навсегда.

Илейко повезло, он вернулся. Молчаливая Зараза отметила сей знаменательный факт шумным вздохом. Все встало на свои места, жизнь налаживается, можно идти дальше. С покатого холма, который, судя по всему, был проросшим лесом остатком древней горы, человек и лошадь обозрели далеко впереди себя блестевшие речки и сверкающие озера и лес, призывно махающий верхушками своих деревьев: ком шляхен, мон дикий обезьян (не переводится, набор букв, примечание автора)!

11. Карху

Деревень по пути не стало меньше, но Илейко крайне неохотно заходил в них. То ли он постепенно дичал, то ли привычка к одиночеству давала о себе знать. В лесу было привольнее и спокойней.

Лив иногда подолгу останавливался в одних местах, скорее, даже, не для отдыха, а просто так, по велению души. Зачастую эти стоянки были на берегу рек, или ламбушек. Он использовал свои рыболовные снасти на полную катушку, а уж рыбой этот край не был обделен никогда. Прихватив на скорую руку несколько бревен в плот, Илейко выезжал на вечерние и утренние зорьки. Наживкой были запасенные в последней посещенной деревушке черви, или всякая лесная насекомая мелочь: короеды, моли и мухи. Рыбалка служила отдохновением. Начало лета — это та самая пора, когда можно наслаждаться и восхищаться красотой природы. Но гораздо приятнее это делать с удочкой в руках.

Соорудив короткое копьецо, он с лучиной в руках выходил на ночной промысел. Застывшие в зарослях камыша щуки казались огромными топляками, в которых невозможно промахнуться. Но удавалось попасть не всегда. Да и извлеченную на плот рыбину нельзя было заподозрить в гигантских размерах: вода искажала своих обитателей, наделяя их более могучими формами, нежели на самом деле. Хотелось поймать щуку, соразмерную с почетным трофеем самого Вяйнемейнена, чтоб из челюсти можно было создать кантеле. Но не получалось, не шла она ни на крючок, ни на зуб остроги, ни в сплетенную из ивовых прутьев катиску (katiska, ловушка для рыбы в переводе, примечание автора).

Вообще-то, говорят, щуки живут долго, по сто и больше лет. Илейко сам видел, как однажды на их родной Седоксе подобная, если ориентироваться по размерам, рыба ловила и пожирала плавающих уток. Мечта любого рыбака изловить такого монстра. Но вместе с возрастом и габаритами такие рыбины приобретают поистине не щучью мудрость и хитрость. К поимке их надо готовиться, заниматься этим делом вплотную. Илейко же просто радовался жизни.

Не пренебрегал он и охотой. В силки регулярно попадали зайцы, их, конечно, сразу же пытались поесть какие-нибудь совы или мелкие хорьки, но они зачастую не успевали нанести сколь ощутимый ущерб. Илейко наловчился специально изготовленной и отбалансированной дубиной сшибать заполошно взлетающих из-под ног куропаток и рябчиков. Тетерева и глухари всегда держали себя на дистанции, к ним надо было подкрадываться с луком. Но Илейко был не привередлив, поэтому даже не помышлял ползать по муравьиным тропам, обдирая коленки, а потом пулять в больших, но летящих какими-то неровными рывками птиц.

Где-то в глубине души он осознавал, что за прошедшее время уже мог бы пройти расстояние в два раза большее, если бы не отвлекался, но гнать себя и Заразу вперед, не замечая ничего по пути — было неправильно. Не любоваться северной природой, тем более, летом, могли только ограниченные и злобные люди. Они иногда попадались в пути.

Зачастую это были слэйвины, сбивающиеся в ватаги из трех-четырех человек. Они плохо говорили по-ливонски и никогда не здоровались. Их взгляд был сугубо деловым, оценивающим и даже наглым. Они могли напасть, но Илейко такой возможности им не предоставлял. Шел в лоб, не сворачивая с тропы, замешкавшихся, или хамских просто отшвыривал в сторону. Так было больше шансов, что не нападут сзади: убоятся, что в случае неудачного нападения огромный лив их потом порвет на части. Позднее он узнал, что слэйвины двигались на север, чтобы поступить в стражники. Почему-то эти люди без роду и племени были востребованы именно в таком качестве. Может быть, потому что ливы в бездельники и насильники не шли. Или их туда не брали.

Но избегать деревни все же было невозможно. Илейко привык мыться в озерной, либо речной воде, оттираясь мелким песком, также и одежду свою стирая, но телу и душе иногда хотелось в баню. Без бани ливонцы, кто бы они ни были по своему племени, обходиться долго не могли. А второй причиной была соль. Здесь она продавалась также дорого, как и в олонецком крае, но имела странный горьковатый привкус. Может быть, разбавлялась добавками соли, полученной прямо из моря. Но в принципе было неважно, без соли обходиться не хотелось, к тому же, когда деньги-то в кошельке еще водились.

Если удавалось договориться с баней, а это случалось всегда, стоило только выложить серебряный грош, то и разбойничью саблю, и мешок с деньгами он в раздевалке не оставлял. Ливы не приучены к воровству, но теперь в деревнях оседало достаточно много всякого левого народу, промышлявшего торговлей и меном. Для них не существовало никаких препонов, если дело касалось обогащения. Ливония, как и любое другое государство загнивало.

Искомый меч для себя справить так и не удалось. Везде продавалось дрянные слэйвинские подделки. Ливонские кузнецы тоже только руками разводили: сделать-то можно, вот только металл нужен правильный. А теперь в основном лишь только болотная дешевая руда поставлялась. С растущей якобы "оборонной" стражей в городах и весях важно было не качество, а количество.

Вот скрамасакс нашелся. Дорогой, правда, но добротный. Такой же, какой был у Сампсы, единственно, без ножен. Ну да ничего: непривычная легкая сабля в одной руке и толстый и узкий нож в другой — можно биться, а не махать "чеботом", как кричал в свое время один из приспешников Соловья.

Так бы шел себе ливонский богатырь, никого не трогая, никому не мешая, да, видать, не судьба. Если ты не от мира сего, то будь готов, что этот мир попытается тебя отторгнуть. Или, в крайнем случае, изменить.

Вначале, обходя болото, Илейко почувствовал на себе чужой пристальный взгляд. Его это насторожило, но после того, как и Зараза стала выказывать некоторое беспокойство, он слегка расслабился. Получалось, что смотрел за ним не человек, а зверь. А со зверем, пусть даже и хищником, всегда можно договориться. Он похлопал лошадь по шее и прошептал на ухо успокаивающие слова: "Свинья, собака". Почему-то именно эта фраза действовала на боевую кобылу успокаивающе.

Они продолжили путь, отмахиваясь, кто, чем может, от целых туч расплодившегося гнуса. Зараза — вырубленной березовой веточкой, Илейко — хвостом. Точнее — наоборот. Впрочем, не важно, комары и иная кровососущая мерзость все равно угадывала самые уязвимые места. Единственное спасение было в том, чтобы натереться неизвестными желтыми цветами, в изобилии произраставшими на бесчисленных полянках. Название у этого сорняка, конечно, имелось, вот только как-то вылетело из головы. Над ними всегда обиженно гудели мелкие мухи, не в состоянии приблизиться, но не в силах улететь. Только мохнатые пчелы, не замечая вокруг ничего, ползали по этим цветам, чтобы плюнуть потом и улететь на настоящие медоносы. Кровососы на дух не переносили неуловимый аромат этих цветочков. Зато Илейко и Заразе они пришлись по душе: натершись как следует, можно было спокойно идти, если, конечно, не обращать внимания на возмущенный таким поведением насекомый гул со всех сторон.

Потом в сумерках Белой ночи в Илейко прилетела стрела. Целившемуся мешал разведенный костер, да и опасность быть преждевременно обнаруженным. Поэтому выстрел оказался слабым и не совсем точным. Во всяком случае, Илейко сумел отмахнуться от стрелы палкой, которой он ворошил угли. Почти сразу же заволновалась лошадь. Что же это получалось: зверь теперь из лука научился стрелять?

Лив достал саблю, выхватил горящую головню и решил, было, пойти на разведку. Конечно, в этом случае, в него могли всадить стрелу и даже не одну, но такая же опасность существовала, останься он сидеть на прежнем месте. В это же самое время со стороны выстрела раздался и захлебнулся ужасный крик. Кричал явно человек. Зараза всхрапнула и начала нервно перебирать ногами, словно танцуя на месте.

Илейко, как мог, успокоил лошадь, а потом все же пошел с осмотром. Побродил туда-сюда, но ничего подозрительного обнаружить не смог. В лесу было тихо, никто не шуршал ветками, не ломал ногами сучки — ничего. Зараза тоже вела себя, как обычно, даже, пожалуй, собиралась заснуть. Стало быть, утро вечера мудренее. Осмотренная стрела никаких признаков искусности не выказывала: кое-как сбалансированная, с кривым наконечником, способном только поцарапать, да и оперенье, слепленное, казалось, впопыхах. Из-за всех этих своих качеств она и производила в полете столько шума, что Илейко заблаговременно ее обнаружил. Словом, убить она не могла. Что же тогда?

Он подпихнул ногой стрелу в костер и стал наблюдать, как она там себя поведет. Сгорела за милую душу, вот только изначально на наконечнике и прилегающем к нему древке выступила какая-то шняга. Не нужно иметь семи пядей во лбу, чтобы определить, что эта шняга — яд. Смертельный, или парализующий. Вот и получается, случайно или злонамеренно, на него кто-то охотился.

Но и утром осмотр не дал никаких результатов. Разве что повисший на ветках кустов самый примитивный лук, какой он только видел: не слоеный, а из ординарного можжевельника. Он попробовал его на крепость, тот охотно сломался. Даже детишкам такие не делают. В шаге от лука обнаружилась кровь, сначала несколько капель, потом все больше и больше. Тот, кто внезапно начал истекать кровью, двигался в сторону болота.

Илейко отвел Заразу к ближайшему ручью и оставил там, наказав охранять имущество. Та в ответ, как обычно, ничего не сказала, пошевелила ушами, что у лошадей получается поистине мастерски, и осталась ждать. Можно было быть уверенным, что она никуда не убежит, разве что в случае реальной опасности. Да и то потом будет болтаться где-нибудь поблизости. Зараза — надежный товарищ.

Сам же он пошел по кровавому следу, приготовив на всякий случай скрамасакс. Чем ближе к болоту он подходил, тем более становилось очевидным, что ночью этим маршрутом двигался kontio (медведь, в переводе, примечание автора). С каких это пор медведи начали делать луки и даже стрелять из них? Что же он потом, неудачно попытался самоубиться?

Все ответы лив получил, когда на краю болота он увидел перевернутый мох, достаточно свежий, еще не успевший побуреть. Подо мхом лежал человек без лица в драной и грязной одежде. Медведи, как известно, гурманы. Они любят мясо с душком, если, конечно, не зверски голодны. Этот был не голоден. Он был разъярен.

Медведь, бесшумный, как лемминг, возник из ниоткуда и вознесся над Илейко, растопырив по сторонам лапы. Он заревел, задрав и далеко выпятив верхнюю губу. Очень неприятный звук, еще менее приятный запах.

Сунуть такому скрамасаксом в живот, потом кулаком сверху по голове, пусть знает наших! И окажутся в болоте доходить до кондиции два тела. Погибнуть в бою не суждено, а от медвежьих объятий — об этом ничего не упоминалось.

Все пути к отступлению перекрыты, еще немного — и медведь ударит. И Илейко заорал во всю мощь своих легких. Он очень хотел, чтобы это было похоже на рев, чтобы подлый kontio оправдал термин "медвежья болезнь" и убежал, поджав испачканный хвост. Лив даже руки поднял для убедительности своих намерений. Однако зверь не испугался, он слегка озадачился, отступив назад и перестав выпячивать верхнюю губу. Но это не было отказом от его преступных намерений, это была всего лишь отсрочка.

Илейко метнул свой скрамасакс, мельком увидев, что тот как-то вскользь попал в медвежье плечо, шагнул назад, стараясь, чтобы наступить на тело подо мхом, потом сделал еще один шаг на поваленное дерево. Лежавший в болоте ствол был узкий, бегать по нему было одно удовольствие, вполне сомнительное, правда. Илейко сделал пару шагов, а потом прыгнул на одиноко торчащий сухостой, оставшийся здесь памятником неведомо, когда отступившего леса.

Он бы, конечно, не долетел, но мгновенно взъярившийся зверь всю свою злобу обрушил на этот шаткий мостик под ногами, придав дополнительное ускорение человеческому прыжку. Илейко угодил прямо в мертвое дерево, которое, вообще-то, плохо приспособлено для того, чтобы за него цеплялись. Оно благополучно сломалось, оставив в руках у человека бесполезную толстую палку.

Лив угодил в болотное оконце, поверхность воды в котором десятилетия не тревожило ничто, пожалуй, кроме дождя и снега. Он погрузился с головой, взметнув тучи брызги, и сразу же вынырнул. Медведь за ним не прыгнул, оставшись бесноваться в относительной безопасности от всяких шатких болотных покровов и пугающих своей глубиной трясин.

Илейко про зверя сразу же забыл, сосредоточившись на возможности плыть, цепляться и карабкаться. Главное — не утопнуть.

На воде он держался неплохо, мог плавать в оконце туда-сюда, не рискуя выбиться из сил, также можно было поддержать себя за отломанный кусок сухостоя. Вот вылезти было сложновато. Мох, подлец, нисколько не держал, продавливаясь под руками. Да еще медведь проклятый голосил невдалеке, обижаясь на пропадающий втуне боевой азарт. Ему хотелось рвать и метать, но было уже некого. В болото осторожная тварь сунуться не решилась, не то плавали бы они сейчас вдвоем с Илейко и кусали бы друг друга за головы.

Вода вокруг лива была коричневая и стылая, какие-то жуки-плавунцы дергались в недоумении по краям бассейна, а где-то внизу разевала свою пасть столетняя щука, готовясь оторвать незадачливому пловцу все, ну, или почти все, что ему больше не понадобится в этой жизни.

Илейко ухватился обеими руками за деревяшку и, чтобы хоть как-то разнообразить свое времяпровождение здесь, принялся выбрасываться из воды на мох, как ладожская нерпа на лед. При этом он вытягивал руки с палкой далеко вперед и пытался удержаться. Как ни странно всего лишь после четвертого круга это ему удалось. Медведь к этому времени уже наорался вдоволь и ушел искать музыкальный пень, чтобы сложить свою медвежью песнь о коварном болоте.

Лив, осторожно подтягивая себя руками за спасительную колобашку, пополз в неизвестном направлении. Он боялся поднять голову, стараясь распластаться на зыбком колеблющемся мху, как половик в доме. Локоть за локтем, но он двигался, вперед, пока не ощутил под руками какой-то чахлый куст. Небо над ним хмурилось, то ли уже наступал вечер, то ли готовился пролиться дождь.

Куст, конечно, никакого доверия не вызывал, но можно было хоть как-то оглядеться, оперев о него голову. К его восторгу он двигался прочь от того участка, где доходило до нужной медведю кондиции тело неизвестного злоумышленника. Но к ужасу — прямо в центр болотины. Тогда Илейко решил продолжить свой путь тем же самым образом, только не полностью выпрямляя свою правую руку. Так он надеялся создать некую дугу, которая в конечном итоге вывела бы его к твердой поверхности.

Вечер наступил вместе с дождем, и где-то по листьям зашуршали капли воды. Илейко воодушевился: если есть листья, значит должны быть и деревья. Подниматься он все еще не решался, поэтому ничего кроме мхов вокруг себя не видел. Вот было бы забавно, если бы он уже давно ползал где-то по слегка заболоченной просеке, а все звери со всего леса за этим бы наблюдали. Черт, ну должны же где-то попасться отдельностоящие сухие облезлые стволы, означающие самую границу разнообразных трясин. Должны, но не было!

Илейко все же попытался поднять голову, упершись руками, но ноги тотчас же погрузились в болотную жижу.

Все же, когда достаточно для наступления Белой ночи потемнело, он выбрался на твердую поверхность. Дождь барабанил с переменным успехом, зубы лива выбивали стаккато, все карманы и пазухи были полны мха. Сориентировавшись по затянутому тучами небу, он выбрал себе маршрут движения и побежал, хлюпая сапогами на весь лес. К его радости и удивлению он почти не промахнулся. Ручей был очень похож на тот, где его должна была ждать Зараза, и все его припасы.

Такая удача выпала Илейко, что он добежал до слегка удивившийся его внешнему виду лошади. Медведь не сидел в засаде с дубиной в лапах, чтобы неожиданно как выскочить, как дать по голове и утащить снова в болото. Никто не напал на кобылу и не сожрал ее. Припасы тоже остались нетронутыми. Зараза все-таки недоверчиво косила глазом, шевеля ноздрями, пока Илейко не сказал кодовую фразу "Свинья, собака". Этих слов оказалось вполне достаточно, чтобы спокойно приступить к разжиганию костра, а не ждать нечаянного удара копытом по лбу.

Самой желанной вещью в этом мире сделалась баня. И он ее нашел в попавшейся по пути деревне Терямяки (mдki — гора, terд — острие, в переводе, примечание автора). Пока Зараза стояла в стойле и хрустела овсом, а Илейко весь вечер провел в жаркой бане, медведь под горой задрал человека. Ладно бы человека, а то — попа. Только оторванный рукав от него остался и горюющая попадья. Уж каким образом они набрели друг на друга, но дружбы между человеком и зверем не получилось. Илейко об этом узнал под утро, когда в баню за запропавшей банщицей пришла какая-то подруга. Ладно, бывает. И медведи порой с ума сходят.

Лив ушел своей дорогой, а мужики стали организовываться в облаву.

Там, где есть горы, обязательно имеются впадины. Среди старых, как мир, поросших лесом плоских, будто нарочно стертых, вершин то там, то здесь блестели озера. В прозрачной, как слеза, воде дожидались своей участи рыбы, стаи и косяки. Зараза пройти мимо такого великолепия просто не могла. Илейко был с нею полностью солидарен. Соорудив плот, он отправился к тому берегу, куда дул ветер. Как известно, именно ветер может указать место скопления всякой мелочи, которую, в свою очередь пасут и поедают особи побольше. К этому клевому месту Илейку прибило не одного.

Старый рыбак на маленькой лодочке вежливо махнул рукой: располагайся, раз приплыл, рыбы хватит. Но вдвоем заниматься ужением рыбы им пришлось недолго. На берег из кустов выбрался медведь, встал на задние лапы и принялся демонстративно принюхиваться. Морда зверя показалась Илейко смутно знакомой. Хотя все медведи на одно лицо.

— Ишь ты, носом вертит, — сказал старик.

Лив не ответил.

Медведь, словно что-то учуял, замотал лобастой головой, постонал немного и попятился обратно в кусты, но не ушел. Эти звери достаточно близоруки, дальше своего носа ничего не видят, но обоняние у них развито, как и положено в лесу.

— Слушай, — вновь сказал старик. — А ведь он нас с тобою вынюхивает.

Илейко опять ничего не промолвил, хотя в глубине души был уже уверен, что это и есть тот самый зверь, что загнал его в болото, а потом задрал в деревне попа.

— Говорят, иногда вселяется в тварь лесную сатана, — снова заговорил коллега по рыбалке. — Хитростью его наделяет и упорством. Покой она теряет и людей кушает. Всюду ходит и ищет своего человека, чтобы порвать его и найти от этого покой и отдохновение. Убить такое животное надо, ибо бед она может принести неисчислимых.

— А как же убить-то его? — спросил Илейко.

Медведь на берегу взревел грозным рыком, поднялся во весь свой рост, помахал лапами, будто кулаками грозил, с треском вломился в кусты и исчез в лесу.

— Так, как обычно, — пожал плечами старик. — В берлоге, когда он сонный, собаками потравить. Либо рогатиной достать. Знаешь, поди, как это делается?

Илейко кивнул в ответ, а про себя подумал: "Ни черта не знаю". Но интересоваться сутью не стал — постеснялся, наверно.

— Этот karhu (медведь, в переводе, примечание автора) — большой и сердитый. Его не просто надо убить.

— А как — пытать, что ли, перед смертью? — удивился лив.

— Нельзя допустить, чтобы сатана из него на кого-нибудь еще перекинулся, — ответил старик. — Из горы его мяса вырезать острием сердце, сварить его с солью и всей деревней съесть по кусочку. Так у нас в Терямяки говорят.

На том разговоры и кончились. Рыбы — окуней и лещей изловили порядочное количество, да кое-кому стало не до рыбалки. Илейко, толкаясь шестом о дно, уплыл на другой берег озера, размышляя, как же ему быть?

"Можно, конечно, вскочить на кобылу, да и ускакать, куда глаза глядят. Но, найдет ведь, подлец, рано или поздно. А перед этим людей безвинных поломает. Да и от себя не ускачешь. Придется, как ни крути, поступить в Терямяки согласно их народным обычаям", — придумав такое, Илейко успокоился. Вместо лезвия — использовать саблю, а самого зверя изловить и взять на рогатину.

На берегу он нашел вполне мощную осину, из нее приготовил сам инструмент, придирчиво проверив на отсутствие сучков. У него не было никакой практики охоты на медведей, как-то даже не задумывался об этом. Даже каким концом принимать зверя, Илейко не знал. Раздвоенным — тогда, конечно, большой карху упрется в развилку грудью, найдет подходящую позу и поспит немного. Остается в этот момент подкрасться и защекотать его до смерти. Иначе он проснется, когда другой конец утопнет под его весом, наконец-то, в земле, и оторвет голову. Можно, конечно, камень подложить под упор, но он чего-то не помнил, чтобы охотники в лес камни таскали. Итак, рогатину нужно втыкать в землю, а отточенный до остроты копья конец вонзить наседающему медведю прямо под левую подмышку. Тут-то ему и конец.

Илейко с наслаждением похлебал ушицы, оборудовал свой бивуак против всяких вероломных гостей и прилег в шалаш слегка отдохнуть под мерный шум вновь пошедшего дождя. Внезапно наступило утро. Зараза не превратилась в полуобглоданный скелет, да и сам он не очутился в болоте под слоем мха. Просто милость Божья и беспечность человеческая.

Взяв в руки рогатину и заложив саблю с ножнами за плечи, Илейко почувствовал, что уверенности у него несколько поубавилось. Даже захотелось вырыть яму, заманить туда медведя и забросать его камнями. Мысль была недостойная, потому что медведи, как правило, сами в ямы не прыгают.

Прикинув, что на месте зверя пошел бы на поиски нужного ему человека вдоль озера по твердому берегу, нежели другому, слегка заболоченному, если верить осоке, густо проросшей на нем, двинулся в путь. Но пройти сколько-нибудь далеко он не сумел.

Обогнув огромный замшелый валун, они встретились нос к носу: зверь и человек. Это было несколько неожиданно для обеих сторон. Медведи, застигнутые врасплох, обычно страдают медвежьей болезнью. Эффект неожиданности с людьми тоже иногда приводит к подобному же явлению.

Но этот огромный карху имел крепкий желудок, чего и говорить, Илейко — аналогично. Поэтому, ни на что боле не отвлекаясь, они приступили к делу.

Медведь для пробы сил махнул своей мощной когтистой лапой. Лив легко уклонился. Вообще он шел, держа свою рогатину острием вниз, то есть, ему нужно было время, чтобы поднять ее и прицелиться. Тварь этого времени ему не дала. Зверь встал на задние лапы и заревел, оттопыривая верхнюю губу. Если бы он встал на передние — то победа была бы, без всякого сомнения, за ним: человек бы смеялся до сердечного приступа. А сейчас, вообще-то, Илейко уже как-то свыкся с подобной прелюдией, поэтому не стал никак реагировать, разве что, отступил на шаг назад.

Медведю это понравилось, он воодушевился и поочередно махнул обеими лапами, предваряя, как показалось ливу, решительный и бесповоротный прыжок. Чтобы зверь внезапно не раздумал, Илейко сделал назад еще пару шагов и локтевым движением вздернул острие рогатины прямо навстречу летящему в прыжке зверю. Раздвоенный конец оружия сам собой воткнулся в землю и уперся, более не погружаясь.

Медведь, не совсем поняв, что же его так осадило, и пока еще абсолютно не чувствуя боль, потянулся всем телом к столь близкому, но почему-то недосягаемому человеку, и еще глубже насадил себя на кол. Однако острие вошло ему не в сердце, а куда-то под ребра, в область желудка и теперь рвало его внутренности.

Рогатина, казалась, стонала от непосильной нагрузки и вполне могла не выдержать. Илейко одним движением выхватил саблю и шагнул к зверю. Краем глаза он заметил что-то неестественное, нехарактерное для медведя, что болталось над его левым плечом. Нанося удар саблей, он догадался, что это — его скрамасакс, каким-то образом застрявший в шкуре чудовища.

Медведь, окончательно потеряв голову от дикой боли внутри себя, каким-то ленивым жестом отбил клинок, причем настолько ловко, что тот вылетел из руки человека. Илейко ничего более умного не придумал, как ударить кулаком прямо в нос хищника. Тому это не понравилось. Понятное дело — не каждому по душе, если ломают собственный орган обоняния.

Зверь махнул лапами, человек от одной уклонился, а другую попытался отбить подставленным локтем. Лучше бы он, конечно, этого не делал — Илейко развернуло так, что он оказался боком к твари. В это время осиновая рогатина все же не выдержала — она лопнула в щепки где-то посередине, выпустив тем самым медведя на оперативный простор.

И человек, и животное упали и прекратили шевелиться. Илейко было очень тяжело лежать под медведем, поэтому он на некоторое время затаился. А медведю — да ему, в принципе, было уже все равно. Он не мог двигаться, потому что внезапно сделался мертвым. Нет, он не умер от стыда или порванных внутренностей. Злополучный человеческий скрамасак, столь досаждавший плечо, но столь же недоступный, в наивысший момент противостояния оказался извлеченный из шкуры и заботливо воткнутый через подмышку прямо в медвежье сердце.

12. Город развлечений

Илейко под медведем сначала пошевелил пальцами ног, потом вздохнул. С облегчением не получалось — медведь жутко смердел, да и давил на грудь всей своей тушей. Извиваясь, подобно ужу, он кое-как выполз из-под своего противника и вытащил свой кровный скрамасакс. Как ему удалось выхватить нож из медведя — было загадкой. А как удалось воткнуть его прямо в сердце зверя — чудо. Наверно, очень хотелось жить.

— Мочи козлов! — прокричал лив в лес. Тот в ответ одобрительно зашелестел листьями деревьев.

Получалось, что медведь выполнил функцию ножен для скрамасакса — потаскал в себе и в нужный момент выдал для пользования.

От идеи вырезать медвежье сердце, сварить и скушать его он отказался. Во-первых, навыков разделывать такого зверя у него не было никаких. А, во-вторых, здорово саднило порванное вместе с кожаной рубахой плечо. Поэтому устроенные из жердей волокуши должны были помочь транспортировать хищника в Терямяки. Пусть там опытные люди займутся тушей. Оставалось только уговорить Заразу оказать посильную помощь.

Лошадь сильно нервничала, безостановочно фыркала и перебирала ногами. Если бы Илейко время от времени не шептал ей на ухо кодовые слова, она бы убежала на вершину самой высокой горы и там бы дрожала от ужаса и омерзения.

В деревню поезд не пустили собаки: они визжали вокруг медведя и то одна, то другая прыгала на тушу, чтобы повисеть немного, уцепившись за шерсть зубами. Зато кобыла успокоилась и со свойственным ей юмором про себя посмеивалась над отважными псами.

Илейку объявили героем, обработали рану чудодейственными мазями, вдовствующая попадья лично заштопала рубаху, наложив такую модную заплату, что всем деревенским мужикам стало завидно. С сердцем поступили согласно обычаю, вышло немного — каждый должен был попробовать. Сготовили медведя — тоже недостаточно. Выпили всю брагу — мало. Станцевали танец джигу — душа только разворачиваться начала. Подрались между собой — вроде бы ничего. Спели дурными голосами пару-тройку песен — душа блаженно затрепыхалась, и только после этого расползлись спать — все, праздник удался. Так и назвали его "Карху-пяйвя", день медведя, а заготовленную бражку — просто Карху. Илейку пригласили и на следующий год приходить, да не забыть медведя с собой поупитанней приволочь.

Из желудка хищника помимо неопознаваемых частей сгинувшего попа извлекли кожаную бляху с различимым на ней рисунком: римская цифра 5, пересекающая овал, то ли бублик, то ли раскрытый в крике рот. Никто не знал, что это такое. Кто-то предположил, что ярлык. Засомневались — ярлык-то больше и значительней. Тогда сошлись на том, что это — ярлычок. Илейко взял его себе, потому как чувствовал причастность этой бляхи к отравленной стреле, не так давно прилетевшей к нему из темноты леса.

Подраненное плечо расцвело веселыми красками синяка в полтуловища, глубокие следы от когтей, благодаря своевременной обработке, опасения не внушали, так что Илейке в столь гостеприимной деревушке больше делать было нечего. Вдова-попадья сказала на прощание: "Ауфвидерзейн, шайзе!" Она обещала прибрать медвежью шкуру, когда та будет готова для вполне хозяйственных целей: укрываться ею в стужу, или валяться на ней в нестужу. Лив в ответ коротко благодарно кивнул головой и поехал прямиком к Белому морю, или Гандвику, как его называли тевтоны (от ane — отпущение грехов и vika — вина, в переводе, примечание автора). Считалось, что омывшись в волнах студеного моря можно заслужить прощение за грехи.

Илейко ополоснулся сам, окатил морской водой Заразу — той не понравилось. Между камнями лежали синие морские звезды, перебегали похожие на паучков крабики, махали бурыми лентами своих отростков водоросли. Нет пределов красоте, есть предел возможности ею любоваться.

Лив упорно двигался к северу. Впереди высилась крепость, известность о которой шла по всей Европе. Точнее, не о самой крепости, а о раскинувшемся вдоль ее стен городе, похожем на балаган. По-другому быть не могло, ибо город этот был Кемь (Kemi — кутеж, гулянка, в переводе, примечание автора). И название свое он полностью оправдывал.

Даже в окрестностях было как-то шумно. Казалось, сам воздух состоял из криков, звяканья, бульканья и шлепков, стоило только вздохнуть — и они уже внутри тебя. Не привыкший к суете и многолюдству, Илейко очень не хотел проходить по улицам и торговым рядам. Он всерьез задумывался, чтобы обогнуть веселое городище по широкой дуге. Но только здесь можно было разжиться настоящим мечом, только здесь — пополнить некоторые запасы. В конце концов, он же не метелиляйнен, вынужденный скрываться от глаз человеческих!

На входе в город стражники, гаденько похохатывая и отпуская в адрес Илейки оскорбительные слова, наложили на саблю и даже скрамасакс нить с печатью: нарушать нельзя! Лив слегка потерялся от такого обращения, но стражники точно так же глумились и над следующим въезжающим в Кемь гостем. Они просто иначе вести себя не умели. Илейко мысленно посочувствовал их семьям и пошел по грязным улицам в направлении торговых рядов.

От трактиров, игорных притонов и иных заведений с сомнительной репутацией он решил держаться как можно дальше. И сразу же зашел в дом, пристойный снаружи, с протоптанной дорогой к двери, полагая, что в столь посещаемом заведении обязательно знают, где можно прикупить достойное оружие, да еще и солью разжиться. Зараза осталась у коновязи, да не одна, так что скучать не должна была, могла в случае чего перекинуться парой-тройкой фраз с прочими лошадьми. Все вещи в заплечном мешке, там же и сабля, и деньги — никто алчный с карманов не подчистит.

Он вошел и ничего перед собой не увидел — с солнечного свету в полумрак. Чуть погодя разглядел дикие глаза мужичонки с всклокоченной бородой, который всерьез собирался воткнуть в Илейко огромный тесак, при этом здороваясь, как, наверно, это принято здесь: "Зашибу!" Лив, вероятно, повел себя странно, не как обычные люди, по мнению собравшихся здесь: он отклонил нацеленный в живот нож и подтолкнул его хозяина в шею. А должен был, наверно, принять свой мученический конец, раз уж такое дело.

Мужичонка охотно побежал в указанном направлении, походя, воткнул тесак в шею другого человека, склонившегося над столом в тяжелых раздумьях, и скрылся где-то среди лавок и столов. Почти перерубленная шея не позволила несчастному додумать свою великую думу, он безропотно лег грудью на кружки и плошки, забрызгал все вокруг кровью и испустил дух.

Илейко понял, что не туда зашел, здесь в ходу дикость и насилие, но, развернувшись к двери, обнаружил, что еще несколько человек прямо перед ним, дыша перегаром и злобой, подымают над головой свои тесаки. Все они что-то вопили, но не по-человечески. На слэйвинском языке, что ли? Лив отошел в сторону, чтобы вооруженные люди пробежали мимо по своим делам. Он даже не успел удивиться, откуда у них у всех взялись ножи вполне боевого вида — их же опечатывают — как понял, что цель у них — одна. Точнее — один: нечаянно зашедший с вполне невинным вопросом, который он так и не успел задать, высокий и спокойный лив.

Илейко даже не помышлял о драке, он, опершись о плечи убиенного, сиганул в сторону, потом прокатился по пустому столу — в другую. Судя по обстановке он угодил как раз в то место, где любые вопросы в принципе своем не уместны. Не хотел в кабак — получите забегаловку, без окон, без дверей, полная каких-то вахлаков.

Своими великолепными прыжками он несколько дезориентировал себя. Обнаружившаяся в зоне досягаемости дверь была такой же, как на выходе, да не такой же. За ней два мужика в засаленных донельзя фартуках поочередно плеснули в непрошеного гостя горячей, почти кипящей, воды из кадушек. Специально грели для этой цели, или лив попал уже в баню? Только крышка какого-то огромного чана, самым волшебным образом оказавшаяся под рукой, спасла от ожогов. Повалил пар, Илейко попытался в этих клубах выбраться на улицу, прижался к стене и на ощупь определил окно, точнее — оконце. Оно было настолько мало, что и голову-то не высунуть. Конечно, если бы не оберегаемое плечо, то высадил бы всю стену вместе с этой форточкой.

В это время из пара высунулась голова, осмотрелась и злорадно сощурилась, готовясь криком известить, что неизвестно по каким критериям избранный на роль врага незнакомец прячется тут. Илейко сунул кулаком в четверть силы по лбу этой неприятной рожи, та сразу же растворилась в тумане. Что-то звякало, падало, зато потянуло сквозняком. И лив вместе с клубами пара выбрался на улицу.

Вообще-то это не было то, что ему так хотелось обнаружить. Здесь просто сидели под открытым небом несколько злобных собак в количестве четырех человек. Собаки, конечно, не люди, но тут они повели себя совсем по-человечески. Одна радостно устремилась в приоткрытую дверь, сбив там с ног подкрадывающихся недоброжелателей. Другие не менее воодушевленно принялись рвать и метать. Они рвали Илейку, тот в ответ их метал. Причем, гораздо целесообразней это было делать за ограду, нежели просто в сторону или на крышу. Тогда они не возвращались, а улетали, медленно вращаясь вокруг своей оси, навсегда. Лив мельком бросил взгляд за хлипкий штакетник — там простиралась бездна.

"Что за место, как преисподняя?" — подумалось ему. Сидевшие в столь невыгодном для охраны имущества месте псы были исключительно драчливых пород, на потеху дрянной публике кусались между враждующим собачьим кланом или даже людьми. За забором был овраг, столь привычный для ландшафта Кеми, что вписывался в его архитектуру, как один из элементов.

Илейко оказался в тупике, пришлось двигаться в обратном направлении. Едва оправившиеся после броска собаки под ноги преследователи снова попадали, как кегли. Лив ошеломил их боевым кличем "Мочи козлов!" и ударом ближайшего по голове. Они попадали, а собака бойцовской породы удовлетворенно заурчала — она в это время пожирала обнаруженные куски мяса, величиной с хорошо упитанного кота.

Илейко метнулся в очередную дверь, но там тоже ничего хорошего не нашел. Он полностью запутался в лабиринте переходов, залов и дверей. Преследователи его не отпускали, все время улюлюкая где-то за пределами видимости. Можно было, конечно, дать бой, но так не хотелось объявлять о своем присутствии в разудалом городе! Мало ли, найдется несознательный элемент, который вспомнит о его принадлежности к казакам.

Тогда лив придумал уходить на крышу. По крайней мере, там свежий воздух, не то в этих трущобах он уже начал задыхаться. Да и по крышам можно скакать, как белке-летяге, пробираясь к лесу, свободе и равенству. Ну его в пень, эту соль! И без меча на некоторое время обойдется!

Он по лестнице забрался на чердак, отбился от связки пыльных веников, свесившихся в лицо, и не обнаружил печной трубы. Тогда он просто выломал дранку над головой и вытолкнул себя под вечереющее небо. Крепость он видел, но не видел ни леса, ни поля — ничего! Везде, куда хватало взгляда, покоились крыши. А взгляда хватало недалеко. Холмы, будь они неладны, скрывали обзор — он находился сейчас почти что в самой низине.

В одном месте зияла проплешина, лив устремился к ней, скатился вниз на гору каких-то железных отбросов. Даже подумал, что попал к кузнецу, но сразу же отказался от этой мысли: кузня посреди прочих домов — да сгорят они все синим пламенем! Опять же подбежали с лаем собаки, но несерьезные, просто брехливые псы, кои валяются в пыли везде в пригородах. А потом подбежали люди. Вот они были, хоть такими же несерьезными, но от этого не менее опасными. Они хором кричали опять же непонятные слова, размахивали руками и делали сложные рожи. Илейко вспомнил, где встречался если не с родственником всей этой пестроты, то, по крайней мере, соплеменником.

"Чигане!" — подумал он, сопоставляя образ черного парня с выпуклыми коричнево-красными глазами, виденного в Сельге у Микулы Селяниновича. До того вся эта кричащая орава сделалась ему противной и мерзкой, что он еле сдерживал себя, чтобы не плюнуть на условность печати и выхватить саблю. Лив усилием воли поборол свой позыв, что не осталось незамеченным в чиганской среде. Когда же он двумя короткими ударами правой — повалил несколько мужчин слева, и левой — сбил с ног чуть большее количество женщин справа, то толпа отхлынула в замешательстве. "Как звери чувствуют угрозу!" — зло подумал Илейко и двинулся мимо гор хлама к выходу: должен же быть здесь выход! Не по воздуху сюда вся эта чумазая дрянь прилетает!

— Здравствуй, герой! — вдруг услыхал он прямо перед собой и только после этого увидел ослепительную девушку с черными бездонными глазами. Ослепительной она была потому, что вся ее одежда состояла из блестящих начищенных блях, которые переливались лучами закатного солнца. Вдобавок, говорила она, несколько неприятным высоким голосом, но по-ливонски.

— Здравствуй!

— Не желаешь ли судьбу свою узнать? — улыбнулась девушка, ярко красные губы открыли идеально ровные мелкие и, вероятно, очень острые зубы.

— Не желаю, — невежливо буркнул Илейко и добавил, сглаживая хамство. — Мне бы на улицу выйти.

— Так это сюда, — звякнула рукавом красавица. — Я покажу.

Лив, насупившись, двинулся следом за девушкой. Та шла легко, будто плыла, только юбки шелестели, задевая за комья земли по пути. Она откинула покрывало и, указывая куда-то за спину, произнесла:

— Там выход. Можешь идти. Но, — она вздохнула. — Не торопись. Зайди ко мне, я тебе объясню, отчего это на тебя обрушилось все местное воинство. Не бойся, я тебя не съем. Вина отведаешь — и иди своей дорогой.

— Я и не боюсь, — ответил Илейко. За откинутым пологом был какой-то шатер, по виду достаточно хлипкий. Одной своей матерчатой стеной он примыкал к улице. Действительно захотелось пить. — Хорошо бы воды.

— Нет, — засмеялась красавица. Смех ее был тоже неприятным, будто железом по железу скребли. — Только вино.

Лив зашел внутрь, в полумрак, и остался стоять, потупив голову — своды шатра были низкими для его роста. Девушка достала из воздуха изящный кувшин с тонким носиком и налила янтарной жидкости в большой кубок, передав его Илейко. Тот пить не торопился. Красавица истолковала это по-своему. Она опять неприятно рассмеялась и налила из того же кувшина себе в маленькую чашу. Выпила, блеснула глазами:

— Это не яд. Это гораздо приятнее.

Илейко пригубил свой кубок, потом глотнул еще и еще, пока не показалось дно: питие было чуть терпким, игристым и прекрасно утоляющим жажду. Только сейчас он понял, как же ему хотелось пить. Вся эта беготня сквозь хибары, танцы с безумцами и метание собак побудила чрезвычайную жажду в организме.

Девушка налила еще, лучезарно и как-то хищно улыбаясь.

— К нам сюда, вообще-то, ливы не ходят, — сказала она. — Им нельзя здесь быть: теряют контроль над собой. От этого все неприятности.

— Да я и не собирался, — пожал плечами Илейко. Он маленькими глотками вливал в себя питие. — Я только спросить.

— Спросил?

— Не успел, — засмеялся он — почему-то это показалось забавным.

— Недавно были норманны. Их Торстейн водил за Гандвик. Им тоже нельзя развлекаться — буйные очень. И так-то мертвые, но бесчинствовали, как живые. Голыми руками делали то, что не каждый оружием способен. Порушили все и ушли, — сказала девушка.

— Постой, как это — мертвые? — удивился лив.

— Да так! — глаза красавицы заблестели совсем рядом. — Я же вижу судьбу. Я умею отличать живых от мертвых. Вот у них — впереди ничего. Позади — много. Оставили жизнь свою где-то. Никто живым до родных берегов не доберется. Хочешь, и тебе все расскажу?

Ее дыхание теплом почувствовалось где-то на руке с почти пустым уже кубком. Девушка внезапно покачнулась. Или — это его повело? Илейко обернулся по сторонам — нет, не он.

— Тебе пора, герой, — внезапно сказала она. — Тебя приняли за норманна. Поэтому и попытались прогнать.

— Убить? — поправил лив.

— Убивать будут позднее, — ответила девушка и снова покачнулась. Казалось, она опьянела. Ее глаза уже не смотрели на гостя, веки пытались сомкнуться. Илейко одним глотком докончил содержимое кубка, подхватил ее и опустил на подушки. Теперь качнуло его.

Надо было выходить на свежий воздух, проветрить голову. Расплачиваться за вино вроде бы было не с кем, оставлять деньги просто так без присмотра рука не подымалась. Он пробормотал: "Спасибо этому дому", и откинул полог на улицу.

Место оказалось совсем незнакомым, что не удивительно: он знал только коновязь с Заразой, а больше ничего. Спросить у кого, как пройти — нельзя. Опять примут не за того, порежут по устоявшимся здесь обычаям. А резаться не хочется. В крайнем случае, в кости. Но он никогда не играл ни в кости, ни в грюхи — ни во что азартное. В Кеми — все играют. А ливы не умеют. Потому что игра — это обман. Азарт — это болезнь. Кто обманывает — тот врет. Всех врунов надо давить, как котов. Зачем же котов-то? Они великолепно урчат. Успокаивают, и хочется спать.

Илейко осознал, что в голове совершеннейший туман. А все оттого, что безумно хочется спать. Хоть прямо здесь, посреди улицы. Но валяться под забором нельзя: оберут до нитки. Под ногами у Заразы можно — она защитит. А вот идут те, кто сейчас потребуют объясниться: кто, откуда, почему?

Небольшой отряд стражников, вооруженных какими-то кривыми палашами направлялся явно не мимо. Сомнений быть не может, потому что выбежавший вперед чиганенок показывает на него своим грязным пальцем. Чиганы не могут жить в мире, потому что их собственный мир — другой. Как бы долго они не жили среди людей, все равно будут воровать у них, грабить и убивать. А еще варить из людей суп и скармливать кости собакам. В Индии, говорят, всех уже поубивали. И съели. Теперь к нам ломятся. Почему стражники слушаются этого чиганенка? Может быть, это взрослый чиган, только мерзкий карлик? И девушка с противным смехом — тоже чиганка. Нельзя им верить, нельзя их жалеть. Их надо гнать. Но они ходят вместе со стражниками. Тогда гнать надо себя.

Илейко повернулся прочь от важно приближающихся стражников и ускорил свой шаг. Точнее, он попытался это сделать, но потерял равновесие и упал на одно колено.

Красавица-чиганка уснула, теперь уснет он. Вино сделано из сон-травы, каким всех богатырей потчуют в сказках. Вкусное вино, следует признаться. Только пить его нельзя. Разве что за компанию. Но не было у него компании. Та, что смеялась гадким смехом, хотела суп из него сварить и потом съесть вместе с табором и собаками. Но собак он всех повыбрасывал в пропасть. Так что есть некому.

Овраг! Надо идти к оврагу! Илейко потряс головой и двинулся по дороге под уклон. Овраг там, где низко. По нему он дойдет до коновязи. Но кто-то схватил его за плечо.

Лив обернулся и увидел шевелящиеся губы одного из стражников. А рядом стоял чиганенок и радостно скалился. Он смеялся над ним, он радовался обману. Такой маленький, а уже гад.

Илейко сдернул с себя чужую руку, да так, что ее хозяин взмахнул ногами и упал на спину. Лив встал одной ногой ему на живот и постарался эту руку, которую еще сжимал, оторвать. Пальцы соскользнули и вырвали рукав. Ну и ладно, тоже пригодится.

Чиганенок изменился в лице, а когда Илейко щелкнул его по носу чужим рукавом, завалился на спину и, по устоявшейся привычке, изобразил падучую: заколотил ногами и стал выдавливать из себя пену. Сбоку люди тоже зашевелились, выхватывая свои палаши. Они открывали свои рты, отчего стали похожи на вытащенных на воздух рыб: такой же рот бубликом и те же удивленные глаза.

Илейко крутанулся в приседе, будто в танце, и не упал от этого. Упал ближайший стражник, зацепленный ногой, выпустив свой палаш. Лив его подхватил и плашмя ударил лежавшего — тот сразу притих, прекратив дрыгаться.

Оставшиеся двое стражников попятились, не решаясь напасть. Они помнили, что самое важное на этом свете — это жизни. Причем их собственные, а также прочих стражей. Никто не может на них покуситься. Двое их товарищей лежали явно не в себе: у одного — вывихнута рука, другой — вообще без чувств. Да еще чиганенок пятками выбивает лунки в грязи. А этот норманн — хоть бы хны. Качается, как былинка на ветру, мутными глазами вертит, но не падает. А так все хорошо начиналось! Опоили, обобрали, упаковали — и дело в шляпе. Все довольны, всем хорошо. Имелось в виду — стражникам и чиганам.

Илейко потерял из фокуса своего зрения двух замерших в нерешительности противников. Те не шевелились, поэтому слились для него с окружающим миром, расплывчатым и не опознаваемым. Он отбросил палаш в сторону и пошел вниз по склону. Там где-то должен был быть овраг, там он найдет дорогу к коновязи, там Зараза не даст его в обиду.

13. Крепость Кемь

Вода, омывшая лицо, как таковой не воспринималась до поры, пока не затекла с груди под мышки, и от этого сделалось щекотно. Потом раздались чьи-то голоса, хотя, они были всегда, только раньше лишенные всякого смысла. Как прибой на Ладоге: слышен лишь тогда, когда на него начинаешь обращать внимание.

— Что заснуть не в состоянии, что проснуться, — сказал кто-то.

— Пятки прижечь, опамятуется в момент, — добавил другой голос.

Илейко пошевелил пальцами на ногах, внутренне вздохнул и попытался открыть глаза. На удивление это было очень трудно сделать. Он покрутил глазными яблоками вправо-влево, но веки упрямо не желали подыматься.

Чья-то рука довольно бесцеремонно похлопала по щекам. Это было неприятно, даже более того — противно: неизвестно где означенная рука до этого хранилась. Илейко от отвращения открыл глаза и ничего не увидел. Только высокий потолок из бруса над собой, и пляску теней от горящих лучин. Почему-то сразу определилось время суток: почти полночь. Он осторожно повращал кулаками и ступнями, определив, что одет в браслеты. Это его совсем не удивило. Вот если бы браслеты были, как на танцовщицах, или той подлой чиганке, опоившей его сон-травой, то можно было бы поломать голову в совершеннейшем смущении. А так — ничего особого, браслеты типа кандалов.

Последнее, что лив помнил — было желание спуститься в овраг. Только с какой целью — пес его знает. Вообще, как-то все неправильно. Во рту сухость, в голове — раскаянье, в душе — беспокойство. Зараза! Точно, он же к ней шел — стоит, привязанная у коновязи, никто воды не нальет, овсом не поделится. Надо выбираться. Откуда?

Илейко покрутил головой, обнаружив себя на достаточно низком столе, причем, ноги у него целиком на это стол не вместились — ступни и лодыжки висели в воздухе, что причиняло определенное неудобство. То, что его ложе невысокое, исходило из роста двух человек, стоящих поблизости: каждому из них стол был по колено. Конечно, может быть, ноги у них, как ходули у скоморохов, но это вряд ли.

Люди были черные, и даже не потому, что ночь, а вот такое ощущение складывалось. Одетые в одинаковые подпоясанные черные рубахи, заросшие по самые глаза ухоженными бородами, один был плешив, другой — обладал гривой волнистых русых волос. Черными их делали глаза, точнее — одинаковое их выражение, карих и выпученных. Почему-то казалось, что даже если они будут ртом улыбаться, то очи их останутся по-прежнему суровыми и даже неистовыми. "Два с ларца, одинаковых с лица", — подумал лив.

Обнаружив, что лежащий пленник приходит в себя, двое начали переговариваться, причем не по-ливонски. Илейко вслушивался и не понимал: "Кыш мышь, бак балибак, шандер мандер, кислый круг".

— Под кого подделываешься? — вдруг сказал плешивый.

— Действительно, под кого? — добавил волосатый.

Илейко пожал плечами: пес его знает, под кого он подделывается, сам еще не понял.

— Хватит дурака валять, — строго произнес плешивый.

— Правда — прекрати, — вставил волосатый. — У нас имеются способы развязать тебе язык.

— И будь уверен, мы не будем себя ограничивать в выборе средств.

Для начала лив прокашлялся. Но и это не помогло собрать мысли в кучу: хотелось сказать что-то жесткое, правильное, чтобы сразу стало понятно — он еще тот, а не этот. И молчать было неправильным, и сказать — нечего.

— Я тут мимо шел, — наконец ему удалось разлепить свои губы. Получилось гениально. Сразу все стало на свои места.

— Нет, не понимает, как он попал, — сказал один другому.

— Может, объяснить?

Илейко заподозрил, что объяснять будут не словами и даже не жестами. Оставалось рвать цепи, этих двоих тоже рвать, а потом рвать когти. План был не совсем хорош по нескольким причинам. Во-первых, не было у него еще практики с цепями — хотелось верить, что справится, потому что в каждой, даже самой прочной цепи есть свое слабое звено. Но вот одна неувязочка: порвется она где-нибудь на расстоянии нескольких локтей от ноги или руки, бегай потом, обвязанный ею вокруг шеи, громыхай на всю округу. Во-вторых, не имея понятия, где он находится, можно опять попасть в неприятность, как давеча днем. В-третьих, не факт, что кроме этих двоих больше никого нет. Как бы ни велика была жажда свободы, а количество жертв, которых можно принести на ее алтарь тоже весьма ограниченно. Предсказания — вещь ненадежная. В бою не убьют, свалится в бессилии и помрет. Силы не безграничны, в этом он тоже успел убедиться.

— Ладно, — проговорил Илейко. — Что вы хотите?

В это время откуда-то донеслись торопливые шаги, пропали из слуха на несколько мгновений, потом снова появились, преобразовавшись, в конце концов, в молодого парня, судя по физиономии, довольного жизнью донельзя. Он подошел к плешивому, пошептал тому на ухо что-то бодрое, потом так же радостно ушел. Едва парень скрылся, Илейко начал про себя считать.

Получалось шестнадцать до момента, когда звук где-то потерялся, ну и потом около двадцати — уже несущественно. Что же, именно столько шагов понадобилось человеку, чтобы быть в зоне слышимости. И три — четыре шага для провала в некую глухоту. Занимательное явление.

— Итак, — тем временем заметил волосатый. — Ты пришел один.

Это был уже не вопрос, а констатация факта. Лив решил не подавать голос, пока его не спрашивают.

— Очень самонадеянно, — сказал плешивый. — И прошло бы, может быть, где-нибудь в низах. Но не это, я так подозреваю, тебе было нужно. Однако всего лишь два маленьких обстоятельства — и ты лежишь тут, как колода, только топора в тебе не хватает.

Илейко очень не хотел, чтобы сходство с пресловутой колодой довершил пресловутый топор. С топором в себе теряется очень важная особенность, отличающая его от бревна: жизнь. Он вновь, как бы убеждая себя в бренном существовании, пошевелил пальцами на ногах.

— Первое, — продолжал плешивый, выкатив глаза и надув ноздри. — Недавно у нас уже были норманны. И после того инцидента вряд ли кто из них сюда сунется, тем более, в одиночку. Даже свой, союзник, так сказать. Получается, что ты никак не связан с теми, кого хочешь изобразить. Не норманн ты, как не старайся.

"Кто бы возражал", — подумал Илейко. — "Вот уж, делать мне больше нечего, только корчить из себя вождя Нибелунгов".

Вслух, понятное дело, ничего не произнес. Вздохнул, тем самым выразив то ли досаду, то ли разочарование. На самом деле — просто так вздохнул, конечно. Но этим двоим, безусловно, виднее.

— Второе, — снова после паузы, проговорил плешивый. — Ливы в наше общество не допускаются. По своим морально-волевым характеристикам, так сказать. Это закон. Это не терпящее исключений правило. И знаешь, почему?

Не дождавшись ответа, он торжественно произнес:

— Потому что нам нужны живые люди, а не вымирающие. Скоро всех вас не будет. И, поверь мне, никто не станет по этому поводу ни скучать, ни переживать.

— Кто же останется, если нас не будет? — непроизвольный вопрос сам собой сорвался с губ лива.

— Мы, — просто ответил плешивый.

— Вот скажи мне, ради чего ты, собственно говоря, сунулся к нам, осененным милостью папских легатов? — поинтересовался волосатый. — На твой век жизни хватило бы. Наверно. Ковырялся бы в земле, выращивал бы что-нибудь, поедал. Зачем ты сюда-то сунулся?

— Меч хотел купить, — ответил Илейко.

— Miekka, miekka (в переводе, меч, примечание автора)! — взвился, вдруг плешивый. — Как смешно мне слушать твои слова! А знаешь ли ты, что даже ваш язык мы перевернем, перед сделаем задом, а верх — низом? Всех вас превратим в скотину (karja, в переводе, примечание автора).

— Зачем? — просто поинтересовался лив. У него возникли сомнения в нормальности этих двух людей. Кричат, обзываются, слюной брызгают. Сидят где-то в служебном помещении, весьма похожем на пыточную комнату, и хотят всех вокруг себя поубивать — как-то за рамками приличия все это.

— А зачем ты принес наш ярлык? — спросил тоже выглядевший рассерженным донельзя волосатый.

— Какой ярлык? — удивился Илейко.

— А вот этот! — торжественно изрек волосатый и достал из кармана кожаную бляху, где только не побывавшую за это время, даже в желудке медведя. — Что ты на это скажешь?

— Глаз змеиный с треугольным зрачком, — пожал плечами, насколько это было возможно в его положении, лив. — Правильно?

Двое переглянулись, видимо впервые услышав подобную трактовку, но виду не показали.

— Всевидящее око, а не глаз, — нашелся плешивый. — А еще это острие копья, пронзающее всемирное яйцо жизни. В этом вся суть. В этом — смысл. Но главное в другом.

— Главное в том, что этому миру уготована участь смены богов. Точнее — смены Бога. Он грядет!

Настолько торжественно были провозглашены все эти слова, что Илейко досадливо поморщился. В тот же миг он с закрытыми глазами увидел нечто грозное, даже пугающее. На всю оставшуюся жизнь память услужливо сохранило видение, заставляющее ощущать смутную тревогу и беспокойство. На всю оставшуюся жизнь осталось желание противодействия, борьбы и непреклонности. Гигантский череп с рогами, упирающимися в тучу, и мириадами щупалец на месте шеи, тянущимися к людям на дороге. Точнее, к людям на всех дорогах. Это — бог? Это самозванец (см также мою книгу "Радуга 1").

— А мы — всего лишь орудие в его руках, — снова добавил плешивый.

Так вот в чем, оказывается, их ненормальность! Они — избранные. Они наделили себя правом решать за других, и эту мифическую возможность будут защищать, если так можно сказать, с пеной у рта. А тот самозванец, ломящийся в этот мир — всего лишь ширма, прикрытие их извращенной гордыни. Но того не понимают, что, допустив в своей голове новую веру в нового Бога, они тем самым принимают его всем сердцем. И наступит момент, когда набирающий силу монстр просто переварит их без остатка, открыв тем самым, себе дорогу в чужой для него мир. Люди исчезнут. Кто останется?

Нелюди.

Илейко ощутил себя крайне неуютно. Резона оставлять его в живых нет никакого. Виновен он в чем-нибудь, или нет — им не нужны люди "не от мира сего". Тот мир, в котором нет места Слову, нет места Истине и нет места Доброте — не его реальность, стало быть, он должен отторгнуться единственным доступным способом: нет человека — нет проблем. Впрочем, здесь вряд ли будут убивать. Зачем тело потом тащить куда-то, тратя силы, если оно, это тело, вполне самостоятельно может дойти до края своей жизни? Здесь, как подозревал Илейко, обычная пыточная, где людям демонстрируют возможности их организма терпеть, или не терпеть. Он понадеялся, что теперь, когда все для этих двух бесноватых более-менее ясно, его тело не будут резать по частям, а умертвят в относительно неповрежденном виде.

— Мы знаем, кто ты, — сказал волосатый. — Ты — беглый казак князя Владимира. Ты прибил нашего друга и соратника Дихмата, а также приволок в Новгород Соловья. Только вот непонятно, как же это тебе удалось так быстро добраться до наших уединенных мест. "Он стоял заутреню во Муроме. Ай, к обеденке поспеть хотел он в стольный Киев-град", — так скоморохи поют про Бову-королевича. Врут, гады, конечно, но приятно слушать. Ты-то не Бова?

— Да и ты не королевич, — ответил Илейко. Ему стало понятно, что Сампса довел-таки разбойничка до новгородской Правды. Интересно, что же там насвистел этот Соловей?

— Мы-то как раз князья, а ты — пес ливонский, поэтому нам ты больше не нужен.

— Отпустите? — довольно игриво поинтересовался лив.

— О, об этом не беспокойся, — очень серьезно ответил плешивый. — Сейчас пару формальностей соблюдем — и лети. С ветром вольным. Умеешь, поди, летать-то? Знаю — умеешь.

Они довольно ловко приладили на запястья новые кандалы, заклепав широкие, в пол-ладони, ржавые железные обручи, раскаленным тут же на жаровне штырем. Плешивый держал красный потрескивающий искорками стержень щипцами, а волосатый отлаженными ударами заклепал его в кандалах, используя как подставку ту же самую скамью. Все, теперь, руки соединены в мизинец толщиной такой же ржавой цепью. Чтобы снять их, придется воспользоваться услугами кузнеца, но, похоже, этим делом никто себя обременять не собирается. Последний дар благодарного человечества.

На ноги, слава Богу, ничего одевать не стали, действительно — куда тут побежишь, запертый со всех сторон? С него сняли крепления к скамье и бесцеремонно столкнули на пол. Илейко тут же принялся ожесточенно звенеть цепями: кандалы медленно, но верно нагревались от раскаленных заклепок.

— Хорош плясать! — сказал плешивый. — За тобой пришли.

Оба "князя", или, быть может, на самом деле князя, оказались ростом ливу по грудь, даже вошедших стражников они были ниже на голову. Эдакие злобные карлики. Однако взаимопонимание у них было налажено: без лишних слов Илейку пихнули в спину к выходу. И он, стараясь забыть о саднящем ожоге, пошел вперед, считая про себя шаги, стараясь ступать нешироко.

Досчитав до шестнадцати, он, насколько мог быстро, прыгнул в сторону. Все-таки недостаточно быстро: короткая пика одного из его вооруженных спутников пропорола ему кожаную рубаху и оцарапала бок. Второй тоже молниеносно попытался ударить топором на длинной ручке по голове, но Илейко подставил под удар кандальную цепь. Все вместе они производили достаточно много шума, и каждый по-отдельности это прекрасно осознавал. Стражники, никак не допуская даже в мыслях, что на их возню не откликнутся прочие охранники, не торопились с форсированием событий. Лив, предполагая, что этот "звуковой мешок" глушит не только шаги, но и прочие звуки, тоже не стал суетиться.

Он накинул свою кандальную цепь на того человека, что был с копьем — тому не хватало стратегического пространства, чтобы использовать свое оружие с максимальной эффективностью. Накинув, крутанул, подставляя под удар своего коллеги. Топор пришелся как раз в цепь, но не перерубил ее, как водится, вмяв в грудь несчастному копейщику. И закричал бы тот, да Илейко вцепился обеими руками ему в горло и сдавил с такой силой, что голова стражника чуть не отвалилась, повиснув вперед, словно на стебельке. Без каких-либо дальнейших пауз и переходов лив мгновенно бросил обе свои руки в лицо второму охраннику, успев в отпущенные для удара доли мига сжать их в кулаки. Мощный выстрел кулаков, утяжеленных браслетами, в голову сбил стражника с ног, из носа, рта, глаз и даже ушей потекла кровь, проступающая, кажется, сквозь саму кожу лица.

Илейко замер, вслушиваясь — никакой суеты. Иногда архитектурные изыски в виде ниш в местах нерезких поворотов создают эффект, когда ни эхо, ни сам звук никуда пробиться не могут, гася любую попытку достичь чужих ушей, расположившихся на некотором расстоянии. "Звуковой мешок" сработал, лив обрел свободу в действиях. Но свобода эта была крайне ограничена пространством, да и временем. Скоро хватятся, пойдут проверять — этого уж точно.

Илейко приспособил топор острием под мышку, пику пристроил в прореху своей кожаной рубахи и пошел обратно. Сделав удивленное страдальческое лицо, он отсчитал обратные шестнадцать шагов и предстал перед своими двумя врагами. Те не растерялись, разойдясь в разные стороны комнаты, похватали какие-то мечи и выжидающе уставились на лива. Никто не проронил ни звука.

Илейко изобразил всем своим лицом страдание, мутным взглядом посмотрел сначала на плешивого, потом — на волосатого, потом — на зажатый, будто бы в теле, топор. Он открыл рот, словно для предсмертной проповеди, вытащил из-под мышки топор и, вдруг, без размаха, с силой запустил его в волосатого — тот показался ближе всего. Копье само вывалилось из одежды, и с глухим стуком упало на пол. Вместе с этим звуком раздался еще один, точнее — два. Первый был чмокающий удар, с каким топор вошел острием в стену, отчего его удлиненная ручка задрожала, как комариное крыло. Волосатый удивительным встречным движением ушел из-под летящего в него оружия.

Второй звук был клич.

— Бей! — закричал плешивый из своего угла.

Илейко запахнул за собой массивную дверь и встретил бросившихся в нападение противников, можно сказать, с голыми руками. Кандалы, вообще-то, к оружию причислить сложновато.

— Мочи козлов! — сказал он, как бы в ответ.

А волосатый уже оказался совсем рядом, в зоне досягаемости меча, что он и попытался сделать: дотянуться острием клинка до сердца лива. Илейко кое-как отмахнулся своей цепью, но с другой стороны уже набегал плешивый. Чувствовалось по всему, что воинское искусство не в диковинку ни одному противнику, ни другому. Лишь только лив импровизировал, как мог.

Он изо всех сил топнул ногой по полу, опустив одновременно правую руку до отказа вниз. Он был уверен, что трюк сработает. Так и вышло: когда плешивый рубанул наотмашь, то Илейко снизу вверх отмахнулся зажатым в кулаке копьем, угодив железным наконечником по опускающемуся на него мечу. Пика сама прыгнула ему в руку от могучего удара ногой по полу. Клинок плешивого не выдержал противоудара и улетел в угол, едва не оторвав тому конечность. Лив еще добавил копьем плашмя по лысине, используя инерцию для короткого замаха, плешивый прыгнул следом за своим оружием и там затаился. Однако добить противника возможности не представилось: другой враг, оскалившийся, как давешний медведь, наседал, с невероятной скоростью махая своим мечом.

Клинок иногда терялся в воздухе, настолько стремительны были кренделя, им выписываемые. Уже перерубилось пополам древко пики, уже Илейко бросал в атакующего противника все, что попадалось под руку во время отступления, уже зашевелился в своем углу плешивый, приходя в чувство, уже дело близилось к развязке.

И она наступила, по крайней мере, в их взаимоотношении с волосатым. На лице того из оскала сформировалась улыбка, какой мог улыбаться только мертвец в стадии предварительного окоченения. Он не запыхался, не вспотел, только кожа приобрела явственный желтый оттенок, да гримасничающие губы посинели. Почему-то у лива создалось впечатление, что просить пощады не стоит — лишняя трата времени. Поэтому он могучим рывком сорвал со своего места массивный пыточный стол, на котором совсем недавно довелось полежать и ему. Ложе было накрепко прибито через ножки вкось длинными коваными гвоздями, но, видимо, не настолько крепко, чтобы не поддаться мощи ливонского богатыря.

Зверская ухмылка волосатого была стерта с желтого лица вместе с самим лицом: удар скамьей пришелся по верхней части туловища, а торчащие, подобно адским крючьям гвозди впились и разорвали у него практически всю голову. Драка не бывает красивой — она оставляет после себя уродство, а то, в свою очередь, никак не может ласкать взор. Разве что маньякам, да людям некоторых специфических профессий, одуревших от безнаказанности.

Ощутить муки совести Илейко опять не успел, да и не хотел, по большому счету, если бы даже время для этого было достаточно. Ему в спину прилетела ступня вместе с прочим человеческим телом. Это плешивый, очухавшись окончательно, ринулся в бой.

Удар был крепким, но весу в человеке, нанесшем его, было в полтора раза меньше, чем в Илейке. Поэтому у лива выбило из рук скамью, не нанеся ему самому сколь-нибудь ощутимого ущерба. Теперь оба, если не считать кандалов, были безоружны.

Плешивый, разъярившись не на шутку, проявлял чудеса гибкости и верткости. Его поймать было невозможно, зато он умудрялся цепляться за одежду и даже ронять Илейку самым жестким образом — тот не успевал принимать менее вредные для здоровья позы. В конце концов, это надоело. Плешивый пребольно выкручивал руки в суставах, ливу, чтобы не лишиться руки, ну, или ноги насовсем, приходилось бодаться. Один раз он боднул очень метко, попав в основание подбородка противника. Врага это ошеломило, движение стали менее отточенные, и Илейко удалось отбросить его от себя.

Они постояли немного, переводя дыхание и исподлобья поглядывая друг на друга. Храбрости и уверенности в себе плешивому было не занимать. Он и кинулся в атаку, надеясь завершить ее успешно: сломав на этот раз ливу шею, что уже неоднократно пытался проделать. Но и Илейко все это время не просто так возился, сопя и сопротивляясь. Бросок противника он встретил хорошо просчитанным пинком. Он бил ногой не по стремительно надвигающемуся на него врагу, а в то место, где он, движимый своей манерой борьбы, должен был оказаться.

Удар пришелся в плечо и, видимо, сломал плешивому ключицу. Он отлетел к противоположной стене, левая рука беспомощно повисла, лицо скривилось от боли. Настала очередь лива идти на сближение.

— Kiro (проклятие, перевод, примечание автора), karja! — прошипел плешивый и поднял с пола меч. — Гуще мажь, Гущин!

— Я не Гущин, — ответил Илейко и взял в руки скамью.

Плешивый попытался маневрировать, но полученная травма оказалась несовместима с жизнью: удар скрепленными досками превратил все внутренности в желе. В общем, все умерли.

Радоваться победой сейчас было не время. Наверняка стражники заподозрили что-то неладное, теперь лихорадочно вооружаются и всем кагалом прибегут на разборку. Илейко в окружающем хаосе разрушения выловил свою котомку с сабелькой и деньгами — похоже, никто пока не удосужился его как следует ошмонать. Подобрал еще кое-что, посчитав полезным. Избавиться от столь сковывающих движения кандалов пока было невозможно. Он нашел достаточно толстый железный штырь — какое-то орудие пыток — встал на него обеими ногами, предварительно просунув штырь сквозь самое среднее среди звеньев цепи. Обхватил цепь руками и потянул наверх: одно из звеньев разошлось по сторонам в месте стыка, а железяка выгнулась горбом. Тем не менее, руки теперь были не столь зависимы друг от друга. Подхватил скамью и открыл дверь.

Спешащих на выручку своим стражников он встретил на лестнице. Они подымались друг за другом, держа мечи в левых руках — справа были перила. Так было положено тогда при строительстве любого фортификационного сооружения — доставлять максимум неудобств атакующему противнику. В самом деле, где собрать воедино целую ватагу левшей, чтобы им удобно было биться, одновременно удерживая себя за перила?

Стражники своими левыми владели плохо, они, вообще-то, не были предназначены для наступательных действий. Да и для оборонительных — тоже. Им бы поглумиться.

Илейко смахнул своим тараном первых встречных, те — своих последователей. Добавив для верности по получившейся куче-мале доской, он выбежал во двор. Собственно говоря, его держали не в самой крепости, а во внутренней пристройке, соседствующей с конюшней. Тут же обнаружилась лошадь, готовая к употреблению, то есть, с седлом и уздечкой.

Илейко вскочил на нее и двинулся в сторону неприкрытых даже ночью ворот. Конь не выразил никакого протеста, прошел под аркой и самостоятельно выбрал путь движения вправо. Ну что же, лив не стал препятствовать этому выбору.

По нему начали стрелять из луков. Стрелки были хоть куда, кучность попадания была похвальной, к тому же в условиях темноты. Лошадь вздрагивала и вскрикивала, Илейко морщился и понукал несчастное животное. Они свернули за угол, скорость движения падала, пока не упала совсем вместе с конем.

Илейко сдернул с себя тевтонский шлем, похожий на ведро, одетый загодя перед выездом. В задние ноги лошади попала едва ли не полудюжина стрел. Одна из них, самая меткая, впилась в шею, что, в конечном итоге и привело к фатальному результату. Лива тоже задело. Если бы не поддетый под рубаху квадратный противень толщиной в полмизинца, то лежать бы ему сейчас подле своего коня. Но рукам досталось: в каждую воткнулось по стреле. Теперь они колыхались в такт движению и причиняли сильную боль.

Однако Илейко сориентировался и побежал к тому месту, где могла дожидаться его привязанная к коновязи Зараза. Он выломал древка стрел, но понимал, что острия нужно вытащить во что бы то ни стало. В противном случае — потеря рук и алес, путь закончится, едва успев начаться.

Сам выковырять железо он не мог, обратиться к кому-то за помощью посреди ночи было нереально. Поэтому, когда дорога привела его мимо балагана с опоившей его чиганкой, он, не задумываясь, откинул полог шатра и вошел внутрь.

Чиганка, конечно, все еще спала — ей же тоже пришлось хлебнуть своей сон-травы. Но спала она не одна. Илейко этого потерпеть не мог, слегка придушил сверкнувшего бешеным взглядом чигана и выбросил того за порог.

— А, это ты, — слабым голосом сказала она, когда лив перекрыл ей кислород, сжав прелестный носик большим и указательным пальцем.

— Мне тут кое-что приделали к организму. Хочу избавиться. Помоги, — сказал он.

Чиганка, приходя в себя, испуганно взглянула на звякнувшие кандалы.

— Нет, не это, — успокоил ее Илейко и показал сначала одну руку, потом другую.

Девушка не удивилась, протерла кулачками глаза, не прикрываясь ладошкой, широко зевнула и выудила откуда-то из воздуха клещи и маленький кривой нож.

— Сейчас будет больно, — предупредила она.

Илейко хотел, было, предложить как-нибудь почистить инструмент на предмет вероятной заразы, которая сидела в каждом углу этого чиганского поселения, но учуял запах крепкого алкоголя, который исходил из тряпочки, протирающей в данный момент нехитрый лекарский набор, и промолчал. Но сразу же открыл рот, едва сдержав рвущийся крик: это чиганка плеснула в рану тем же составом, что и на тряпку. Не успел он опомниться, как извлеченный наконечник стрелы из рук девушки вывалился куда-то на земляной пол. Сразу же пришла боль, потом другая, потом еще одна. Зато и второй кусок стрелы таким же образом упал ей под ноги.

— Ну, вот, — сказала чиганка, поочередно перевязывая руки белыми тряпицами. — Ручку-то позолоти.

— Ты ж меня отравить пыталась! — проворчал Илейко, однако достал из своей котомки серебряную артигу. Не потому, что он был очень щедрым, а потому, что попалась под пальцы.

— Благодарствую, — сказала девушка и сама вытащила монету из его руки — Постой. Разве я тут одна сегодня ночевала?

Лив, откинув полог, за шкирку втянул все еще пребывающего в беспамятстве чигана и бросил его к наконечникам стрел.

— Спокойной ночи, — сказал Илейко и исчез в предрассветных сумерках.

14. Достучаться до небес

Несмотря на все меры предосторожности, раны здорово беспокоили Илейку. У него начался жар, так что пришлось сделать привал в тихом и уединенном месте, поблизости от ламбушки с ледяной водой.

Той ночью Зараза встретила его тихим ржанием, в котором лив уловил оттенок радости. Он тоже был почти счастлив, когда обнаружил свою лошадь на прежнем месте. Вообще-то, увидав в Кеми чиган, в такой исход он верил слабо. Может быть, они решили не связываться с престарелой кобылой, или других дел хватало, но Зараза осталась в целости и сохранности.

Когда Илейко выезжал, то в крепости били в маленький колокол, созывая всех стражников, свободных от службы, на план-перехват.

Пост охраны, привлеченный тревожным звоном, проверил заветную печать на сабле и не стал, как у них принято, глумиться. Пожелали счастливого пути словами "ездят тут всякие" и принялись выдвигать предположения, одно краше другого, что могло бы произойти в крепости. Во всяком случае — не пожар. Значит, перепились. Спрятанные под накидкой кисти рук в браслетах никто и не заметил.

Лекарств у него не было никаких, поэтому вся надежда была на то, что организм, если ему не мешать, справится с болезнью сам. На сей раз он не был измотан до потери сознания, однако потеря крови и усталость сделали свое дело. Горячее питье из малиновых листьев, обильное количество ягод морошки, да собственная моча, используемая для повязок — вот и вся медицина.

Лишенная удил, стремян и седла, Зараза бродила поблизости, выискивая для себя пропитание, и выполняла добровольную обязанность сторожа. Илейко спал, истекая потом, в моменты пробуждения, когда он это осознавал, варил себе микстуру, стараясь шевелить только пальцами на руках, собирал морошку. Сделанные ножом чиганки глубокие разрезы на руках от любого неверного движения истекали кровью и сукровицей, но не источали запаха разложения, так что можно было надеяться, что воспаления, от которого отваливаются руки-ноги, удалось избежать.

В первые дни ему было очень плохо. Отсутствие постороннего ухода подсознательно давило своей никчемностью, ненужностью и глубочайшим одиночеством. Он вспоминал мать, отца и из-под закрытых век текли слезы. Плохо человеку одному, правда это начинает восприниматься глубокой трагедией только во время болезни, когда ладонь родного человека, возложенная на лоб, способна облегчить душевные страдания: ты не один, не сдавайся, ты нужен, тебе сострадают (перевод из песни P. Gabriel & K. Bush "Don" t Give Up", примечание автора). Но нету поблизости такой руки. Разве что — лошадиное копыто. И то хорошо, когда Зараза, ступая на цыпочках, подходила рядом и своими теплыми губами проводила по лицу, словно проверяя, жив пока?

Лошадь на цыпочках? Илейко это позабавило, но возвращало из бредового забытья в этот мир, где требовалось сменить себе повязки, сварить малинового настоя и собрать несколько горстей морошки. Слезы душевной слабости высыхали, чтобы потом, вновь заснув, проступать снова.

"Над землей бушуют травы,

Облака плывут кудрявы.

И одно, вон то, что справа — это я.

Это я, и нам не надо славы.

Мне и тем, плывущим рядом.

Нам бы жить — и вся награда.

Но нельзя" (стихи В. Егорова, примечание автора).

Илейко только в беспамятстве задавал себе вопрос: почему?

Почему ему не дают жить свободным? Почему слабые человечишки, доказывая всем свою состоятельность какой-то никому не нужной придуманной должностью, считают, что это можно сделать, только причиняя прочим людям боль? Почему, если рядом кто-то, отличающийся от стада, в чем-то выдающийся, то его нужно обязательно обидеть, унизить и оскорбить? Почему жизнь — это награда? Причем не от Бога, а от властвующего урода? Почему достигшему определенных, пусть и не принятых нынешним обществом высот, нужно защищаться, не видя врагов? Неужели, все враги?

Нет, только те, кто пустил к себе в душу Бога-самозванца. Он пытается подчинить себе этот мир, он пытается проникнуть в него. И для него одинаково враждебны, как Бог, так и Сатана. Ведь последний — всего лишь падший ангел, следовательно, мыслящий и действующий на уровне воспринятых им, еще, будучи ангелом воинства божьего, стандартов.

— Почему? — кричал в темноту Илейко, не шевеля при этом губами.

— Потому что нет совершенства, — отвечала пустота.

— Но есть стремление к совершенству, — возражал лив. — Это стремление возрождает Надежду. А Надежда позволяет верить, что вся жизнь — не просто так, что своей жизнью, своим опытом мы делаем этот Мир чище.

— Почему? — снова вопил, не разжимая рта, Илейко.

— Потому что всему на свете приходит конец. Нет бесконечности.

— Бесконечно детство: все люди кругом бессмертны, а время остановлено. Сохранил в душе детство — победил старение, — ответил он и даже пропел. — Бесконечность и беспечность (слова из песни моего сына Сантери, примечание автора)!

— Почему? — орал лив, не тревожа вокруг себя тишину.

— Потому что грядет Победитель.

— Бога победить нельзя, — отрицал Илейко. — С Богом можно только договориться, если он этого захочет.

Пустота злобно хохотала и исчезала, оставляя после себя шелест волн, птичьи восклицания, шорох травы и листьев. Илейко вытирал пот со лба об меховое одеяло и шел к воде.

А однажды по пробуждению он понял, что жар ушел, что он выздоровел. Осталась слабость, и браслеты кандалов тоже остались. Они стали очень тяжелыми и теперь беспокоили даже больше, нежели раны на руках. Но Илейко был тахкодаем, поэтому отысканное в мешке правило для лезвий медленно, но верно избавило от скверного железа сначала одну, а потом и другую руки. Теперь он снова почувствовал себя свободным. Теперь можно было жить.

Илейко благодарил Бога, что никто не потревожил его в таком, практически беспомощном положении. Наловив рыбы, балуя себя прекрасной ухой, он шевелил в костре уголья и размышлял о том, что как бы ни был человек силен духом и телом, а все равно дальше своей слабости не переступить. Силу духа побороть практически невозможно, чего не скажешь о силе тела. Телесная слабость все равно возьмет верх, делая человека практически беззащитным. И в этот момент он требует снисхождения.

Только попробуй сказать это своему врагу. Он обязательно учтет все твои пожелания.

Нужно, обязательно нужно, просто необходимо, чтобы были на свете люди, которые смогли бы позаботиться о тебе в краткий, либо не очень, миг потери сил. Можно понадеяться на друзей. Но чем взрослее они становятся, тем более хрупкой делается дружба (можно подумать, что сам при этом молодеешь). Любая мелочь, как то — богатство, женщины, власть — пренепременно ломает дружеские отношения, или, по крайней мере, создает в них трещины. Лучшие враги всегда получаются из лучших друзей. Поэтому к дружбе нужно относиться бережно, даже иногда трепетно — старые друзья ужасно ранимы, гады.

Можно, конечно, податься к единомышленникам. Сектанты, ну, или банды государевых стражников никогда не оставят в беде своего соратника. Всех вокруг перебьют, но докажут, что они самые крутые. Но стоит только потерять свое положение сектанта, либо должность стражника — и пошел-ка ты в пень, дорогой. Сам досадился — сам и лечись. Бесполезные в таких организациях не числятся.

На кого тогда рассчитывать-то, если все ж таки без помощи не обойтись? Безусловно, все в руках Божьих. Ну а люди-то верные имеются? Конечно — да. И это — семья. Это — кровные родственники. Илейко сейчас, как никогда, скучал по матери и отцу, по сестрам и братьям, по их детям. Одиночество познается только в беде.

Он медленно избавлялся от нанесенных стрелами ран, поэтому слегка обжился в лесу. Перенес свое жилище под защиту огромного замшелого и круглого, как шар, куска скалы. Защита, конечно, была только с тылу. Но, устроив односкатную крышу, можно было найти защиту от дождя. Причем, не только одному — Зараза тоже могла разместиться внутри, не становясь при этом на колени.

Илейко дичал: он уже заставлял себя мыться и стирать одежду, про изорванные рукава забыл, не пытаясь хоть как-то их чинить. Видеть никого не хотелось, собеседник был прекрасный — лошадь, да и беседовал с нею он зачастую в мыслях. Лив полностью перешел на подножный корм — человеческие запасы, не восполненные в Кеми, подошли к закономерному концу. Почему-то идти к людям более не хотелось. В сердце поселилась обида на весь свет. Он пытался обращаться к Богу: где, как не в уединении, можно сконцентрироваться на мыслях о вечном? Вот и святые люди, как лив знал, уходят в глушь, устраивают себе келью, либо землянку и проводят дни в молитвах и посте.

Но у него так пока не получалось, отчего-то. Потом, правда, догадался: в отшельники идут не от обиды, а по велению, так сказать, души. От обиды обычно в разбойнички подаются. Илейко не хотел быть разбойником.

Подумаешь, Кемь на него ополчилась! Чиганы — так им по жизни положено быть лживыми и продажными. Два сектанта "нового Бога", вместе со своей сворой — они враги и подлежат истреблению. Ну и что, что они над стражниками главенствуют! Те вообще, поступая на работу, должны знать, что подвергают не только себя, но и свои семьи опасности, причем — смертельной. Ибо за все надо платить, рано или поздно. Прочие люди? Так он не успел ни с кем встретиться — ночь была, народ с чистой совестью спал. В питейном, либо игорном заведении, куда его угораздило сразу же попасть, клубились не самые достойные представители человечества. Так что на кого обижаться? Разве, что на себя, что довелось за один краткий промежуток времени измараться в таком количестве дерьма.

Илейко задавал себе вопросы и сам же на них отвечал. Очень отрадно было то, что ему удавалось быть честным перед самим собой. Значит, не все еще потеряно, значит, его хандра — всего лишь последствия болезни. Он даже раздевался по пояс (не снизу — сверху по пояс) и махал саблей, как ему воображалось это правильно. На запястьях остались следы от кандалов, раны от стрел сделались фиолетовыми и очень чувствительными к любому прикосновению. Илейко настраивал себя на продолжение своего пути.

Однако отъезд его неожиданно ускорился, едва не превратившись в поспешное бегство. И виной тому была верная кобыла Зараза.

Лошадь, большую часть времени предоставленная сама себе, паслась на вольных хлебах. Она бродила, где ей вздумается, движимая своими гастрономическими пристрастиями. Лес в этих северных широтах был не слишком густой, да и высотой деревья не блистали. Хищники отчего-то все свои тропы проложили вдалеке, так что даже запаха, способного насторожить животное, не было. Однако умудренное жизненным опытом животное всегда было наготове, тщательно сторожась кустов с подветренной стороны. Кто бы знал, что опасность подстерегает сверху!

Нет, на нее не накинулась стая ястребов-тетеревятников, чтобы сообща унести куда-нибудь на свою коллективную гулянку. Да и прочие хищные птицы прекрасно осознавали, что лошадь им не по зубам. Здесь дело оказалось гораздо сложнее и страшнее.

Змеи всегда были гады, к тому же пресмыкающиеся. Гадюки кусались, норовя подставить хвост под неосторожную ногу, ужи отвратительно холодно скользили по ладоням, кобры петушились капюшонами, а гремучие змеи — своими погремушками. Говорили, что самая ядовитая змея — это малюсенькая лягушка, коротающая свой ядовитый век в землях Кецалькоатла. Вообще, то небольшое поголовье опасных безногих тварей, что жили на северах, можно было по пальцам пересчитать. Не по количеству, а по качеству — по родоплеменной своей принадлежности. Ужи, гадюки, медянки, всякие там веретеницы — пожалуй, что все. Не терпел большой Змей поблизости от себя жалких сородичей.

Недаром змеи издавна ливами величались mado, никак иначе, что в переводе обозначало просто червь, пусть и кусачий, пусть и ядовитый.

Обрушившийся на Заразу зверь был настолько редок, насколько и опасен. Про его неприглядность и говорить нечего — один вид мог вызвать сердечный приступ, или медвежью болезнь, причем не только у медведей.

В тот предзакатный час на землю опустился туман, не то, чтобы, как молоко, но достаточно плотный. Илейко разгонял свою хандру, доедая вкусного и очень полезного во всех отношениях леща. Лошадь пошла на озеро, чтобы предаться своим грезам о давно утраченной молодости.

И в одно из таких мгновений, тихих и печальных своей неповторимостью, они увидели друг друга.

Наверно, кобыла все-таки что-то услышала своим чутким ухом и в состоянии крайней задумчивости подняла свою голову к небу. Если бы она сторожилась, как обычно, то первым делом оглядела бы на предмет опасности близлежащие кусты. Но она бездумно посмотрела наверх, и душа ее упала в копыта.

Да и тварь, бесшумно пролетающая по своим делам, обнаружила внизу животное не сразу. Она среагировала на маленькое движение, заметила Заразу, зашипела и устремилась вниз.

Лошадь на берегу заметалась, закричала чуть ли не по-ослиному, совершила нырок вбок и, подбрасывая задние ноги едва не выше головы, помчалась к человеку. Фантазия у нее иссякла, зато осталось желание жить, поэтому кобыла решила спрятаться под устроенным ливом навесом от дождя: сверху не видно, да и ей самой снизу — тоже. А раз никакого врага не усматривается, значит — все в порядке, безопасность. Понахваталась у людей привычек и обычаев.

Тварь в первом своем заходе промахнулась, но прекрасно видела, куда укрылась добыча. Следующий вираж должен был завершиться успехом. Однако нечто внесло коррективу в желание полакомиться старой кониной. И это нечто было человеком, выбежавшим на крик лошади к озеру. Люди — они гораздо вкуснее, поэтому с Заразой вопрос был решен положительно: будет жить дальше. Вот Илейко — совсем другой разговор.

Лив, услышав неестественный крик своей единственной спутницы, бросился на выручку, успев, правда, схватить саблю. Его зрелищу предстал уходящий в небо хвост с шипами, принадлежащий явно не заурядному обитателю этих мест. Он обомлел от увиденного, сразу же вспомнив все байки про эту тварь и потеряв любое желание находиться поблизости.

Великий Змей — это не ползающая гадина, пусть и гигантских размеров, это гораздо возвышенней — это летающий Гад. Lohikддrme (в переводе, Змей Горыныч, примечание автора) был единственный и неповторимый. Молва приписывала ему свойства как благородного лосося (lohi — семга, в переводе, примечание автора), так и, естественно, Змея (kддrme — змей, в переводе, примечание автора). Его боялись, его уважали, поэтому величали по имени-отчеству. А иначе никак, иначе — страшно.

Телом Змей напоминал, конечно же, змею, только с ногами и крыльями. Лицом — кривую морду семги, только в трехкратном воспроизводстве. Оно и понятно, ведь Змей Горыныч был триедин в одном теле. Три головы, пять глаз, три шеи — все прочее одно на всех. Несчастное существо. Происходил монстр родом из сверхъестественных тварей, кои есть, но в нашем мире их немного — не в состоянии долго удержаться в нашей реалии, выдавливаются вон. Разве что по ночам, или в туман, типа нынешнего, они могут позволить себе слегка поразмяться-поохотиться.

Папой Змея был темный Вий. Вий — порождение Тьмы — слонялся поблизости от границы Света, с той, темной, территории. Был он злобен, завистлив и темен, что подразумевало еще и слепоту. Где он нашел маму для будущего великого Змея — загадка. Вообще-то ему, вероятно, было все равно — ничегошеньки не видел, разве что обоняние развилось. Но не источает миазмов избранница — значит, годится. Тем более что и та была, по всей видимости, слепа, да, вдобавок — Змеедева. Иначе откуда бы такая наследственность? Вот такие у них в Нави обычаи. Плюс одна привычка — ломиться к нам, в Явь. И название-то, как в шутку говорили старики, вся эта нечисть придумала для себя и для нас. Навь и Явь. От nдyn — быть видимым, и evдs — съестные припасы. Они, стало быть, видимы (только не нами, потому как мы "темные" в их понимании, не видим нечисть), а мы для них всего лишь корм.

Вот и летал Горыныч временами на кормежку, получить витамины для пущей важности. Трем-то головам одно туловище прокормить легче. Вот выпивать сложно: одна голова переберет — блевать приходится всем троим.

И имена у них были, все как положено: Горыня, Дубыня и Усыня. Дубыне кто-то добрый глаз подбил так, что окривел Дубыня. Кстати сказать, в последнее время очень редко Горыныч захаживал в Явь. Может быть, тот, кто глаз выбил и не пускает чудище на охоту?

Однако и на старуху бывает проруха, вот он Змей, косит глазами, заходит на пике. Илейко пометался из стороны в сторону, как незадолго до него поступила Зараза. Но бежать под навес не стал. Что он — лошадь, что ли? Там бы Горыныч их обоих тепленькими и взял. Бежать в лес? Да что Змею деревца эти хиленькие — поломает крыльями и не поморщится. Вообще рвать, как говорят, когти — не выход. Вон заяц, сколько бы он не метался, а орел изловит его, как миленького, клювом в темечко — и в гнездо ужинать зайчатиной. Но иногда, однако, случается проколы. Извернется косой в самый последний момент, как даст с обеих ног по хищному носу — орел в траву кувырк, и там отмалчивается. Заяц дальше бежит по своим делам, а всякая шваль, типа шакалов и лис — уже тут, как тут. Бьют орла всеми доступными средствами, даже, если не уважают кушать орлиное мясо. Вот она — дикая природа, дикие нравы и закон джунглей!

Было бы копье под рукой, можно попробовать подбить. Но нет копья, и само по себе не появится. Камнями кидаться? Легче тогда в озеро броситься. Да и там нет никакого спасения — плавает Горыныч, как лосось. Остается только сплясать последний танец и склонить голову в ожидании участи.

Со стороны могло показаться, что лив действительно начал диковинную пляску, но это было не так. Местность кругом простиралась неровная, вся из ям, поэтому разгон нужно было совершать осмотрительно. Илейко именно разгонялся, наращивая скорость прямо навстречу выставляющему свои корявые лапы с кривыми когтями чудовищу.

Прямо перед кромкой воды лив изо всех сил бросил свою саблю и сам, не удержавшись, нырнул в ледяное озеро. Еще, будучи под водой, он услышал могучий шип, несколько возбужденный, если бы можно было так сказать про Змеев. Вынырнув, он увидел, что тварь, завалившись на одно крыло полетело на соприкосновение с землей куда-то в сторону. Горыныч попытался выровняться, выпустил до предела лапы, но скорость была велика, поэтому он замешкался, кувыркнулся через голову и поскакал, влекомый инерцией, сбивая деревья и собирая перед собой камни.

Стало быть, сабля нашла свое место в теле Змея. В самом деле, не для отвода глаз, или на потеху почтенной публике были совершены подобные кульбиты! Вообще-то Горыныч и по земле умеет бегать, поэтому Илейко решил от греха подальше седлать Заразу в ускоренном режиме и мчаться вдоль гостеприимного озера на север. Кто его знает, что придет в голову чудовищу? Может быть, решит поквитаться с обидчиком.

Лошадь, дрожа всей шкурой, словно ее изнутри кто-то вытряхивал, горела желанием ускакать без седла, да и Илейки тоже. Магические слова обычного эффекта не возымели, зато кулаком в морду — пожалуйста. Они умчались подгоняемые страхом, а где-то поблизости горел лес.

Это Горыныч, возмущенный до белого каления, прожигал тройной струей огня из себя место для будущей взлетной площадки. Теперь, когда под крылом у него торчала по рукоять ушедшая в тело сабля, ему нужен был приличный разгон, чтобы оторвать себя от земли.

Илейко и Зараза не делали остановок, пытаясь убраться, как можно дальше от страшного места. Только когда у лошади дыхание начало сбиваться, лив осадил ее прыть, потом, оказавшись на земле, долго выгуливал ее по кругу, успокаивая. Скоро кобыла, как то водится у животных, забыла былые страхи, напилась водой, пощипала травки и окончательно воспряла духом.

Илейко продолжал чувствовать неведомо откуда взявшийся боевой азарт. То, как он сбил Змея Горыныча с первой же попытки, нуждалось в чьем-то одобрении и восхищении. А также весь он сам нуждался в бане и общении. Его вновь потянуло к людям.

— Если есть в природе такая тварь, как этот Lohikддrme, то есть и логово, где он обитает. И находится оно отнюдь не под небесами, по крайней мере — этими, — говорил он внимательно слушавшей его лошади. — То, что нам удалось слегка побороться с ним — все равно, что постучаться в небеса. В наши небеса. Поняла?

Зараза отрицательно помотала из стороны в сторону головой, тряся своей гривой.

— Ох и дура ты! — доброжелательно проговорил лив и погладил ее по длинной морде. — Я и сам не очень понимаю.

Они пошли дальше, держа путь к самому Ловозеру. Илейко, неожиданно для себя начал напевать:

— Knock, knock, knock in the Heaven" s door (Достучаться до Небес, Bob Dylan, примечание автора).

14. Святогор

Рожден Святогор был для того, чтобы стоять на страже мира Яви и не пускать сюда темных чудищ из Нави. Правда, сам он об этом догадался достаточно поздно, а подсказывать ему никто не торопился. Метелиляйнены вообще предпочитают отмалчиваться.

Вообще, изначально он был всего лишь Пеккой Пертуненом из рода Сампсы Пеллервойнена, коему однажды сам Вяйнемёйнен завещал сажать деревья:

"Засевает он прилежно

Всю страну: холмы, болота,

Все открытые поляны,

Каменистые равнины.

На горах он сеет сосны,

На холмах он сеет ели,

На полянах сеет вереск,

Сеет кустики в долинах.

Сеет он по рвам березы,

Ольхи в почве разрыхленной

И черемуху во влажной,

На местах пониже — иву,

На святых местах — рябину,

На болотистых — ракиту,

На песчаных — можжевельник

И дубы у рек широких.

Высоко растут деревья (Калевала, руна 2)".

Однако все метелиляйнены живут, возделывая посаженный их общим далеким предком лес, ничем особым друг от друга не выделяясь. Пекке хотелось подвигов. Великие деяния иногда, конечно, случаются и по месту жительства, но гораздо чаще, когда их ищут.

Пекка ударился в странствия. Почему-то ему казалось, что только вдалеке от родных мест он обретет истинное величие. Однако быстро утомился бродить по дебрям, чем дальше на юг, тем чаще встречаясь с людьми. Эти встречи производили гнетущее впечатление. Лишь однажды странная женщина, сидевшая в одиночестве у болота, не погнушалась вступить в беседу. Назвалась она Макошь, ну да это было ее дело. Не боялась она ничего, да и от великана ничего ей не было нужно. Так, поговорили за жизнь.

"Пора бы тебе уже и обжениться", — вдруг сказала она.

"Пора бы", — вздохнул Пекка.

"Так чего же медлишь?"

"Да где ее взять-то, эту мою невесту?"

"А ты ступай к родным Сиверским горам, там и сориентируешься", — усмехнулась Макошь. — "Только не опасайся дев, да не бойся змей".

"Каких, каких змеедев?" — не понял метелиляйнен.

Женщина только рукой махнула: проваливай, мол.

Пекка повернул свой путь обратно. Добравшись, наконец, до родных мест, срубил себе дом в уединенном месте — надо же было молодую невесту куда-то вести. Только вот невесты не попадались, другие парни у них были на уме, или же вообще ума не было.

Опечалиться метелиляйнену не дало одно событие, произошедшее незадолго после своего обоснования на берегу Лови-озера, у самых Сиверских гор. И это событие было змеей. Точнее — следом от змеи. Вообще-то таких следов он никогда раньше не видел, да и гады ползучие никаких отпечатков после себя не оставляют, разве что на песке. Пошел по нему и уткнулся в озеро. Все, дальше некуда. Начал, было, размышлять, что двинулся не в ту сторону, как, вдруг, неведомо откуда в воду бухнулся кто-то большой и шипящий всякие непристойности.

Пекка от неожиданности подпрыгнул на месте и в сердцах проговорил:

— Вот гад!

— Тут-то тебе и конец, — прошелестел гад, восставая в брызгах, облагороженных лунным светом. Три глотки прошипели хором эти слова, три пары глаз уставились на метелиляйнена, пара крыльев погнала волну на берег.

Великан в этот миг забыл о подвигах, желании увековечить себя, змеином следе и о прочих житейских вопросах. Руки нашарили вблизи себя подходящий камушек из выложенного ранее сейда. Метелиляйнены никогда не пользовались оружием, в том понимании, как это принято у людей: нож — оружие, камень — нет. Пекка бросил кусок скалы, величиной с лошадиную голову, угодил прямо в грудь Змея Горыныча, тем самым приведя его в явное замешательство.

Противники были достойны друг друга, готовые сойтись бесхитростно лоб в лоб. Только лбов у великого Змея было в три раза больше, а рук, соответственно, на две меньше. Горыныч могучим взмахом крыльев бросил свою тушу прямо на метелиляйнена, в надежде сбить того с ног, а потом своим когтями изорвать его на множество маленьких метелиляйненов. И ему бы это, без всякого сомнения, удалось, если бы Пекка не был к этому готов.

Вообще, великаны не были неповоротливыми и глупыми. Их искусство обороняться и нападать, используя подручные средства, было отточено десятилетиями и веками борьбы за выживаемость. Только подлости и лжи они противостоять так и не научились. За что и поплатились в своем соперничестве с наседающими людьми.

Пекка отпрыгнул в сторону, успев перехватить проносящегося мимо Горыныча за глотку. Если бы это была одна голова, то удар кулаком в лоб поставил бы точку в их конфликте. Но пришлось свободной рукой отбивать норовящую ужалить вторую голову, а третью голову в это же самое время отбрасывать боданием своей собственной. Нельзя также было сбрасывать со счетов ноги чудовища, которые нацелились так лягнуть, что в теле великана, весьма возможно, образовалась бы дырка.

Поэтому метелиляйнен отбросил змея, как ненужную игрушку. Тот, однако, сдаваться не собирался. Даже когда Пекка схватил валяющийся поблизости ужасно неудобный топляк, выброшенный волнами озера, Горыныч возобновил свои атакующие действия. Ему важно было вцепиться зубами в какой-нибудь орган великана (желательно — не детородный), чтобы прочими головами потом начать рвать плоть поблизости.

Метелиляйнен отбивался своей дубиной. Но в конечном итоге та рассыпалась на осклизлые щепки, а Змей взмыл вверх, чтобы напасть на обезоруженного Пекку с воздуха. Можно было попытаться броситься наутек, но преимущество скорости все равно было у того, кто умеет летать. Поэтому Пекка, танцем битвы увлеченный от груды камней в сейде, схватил первый булыжник, подвернувшийся под руку. Это оказался отшлифованный водой голик, величиной с человеческий кулак, слишком малый, чтобы нанести сколь-нибудь ощутимое увечье.

Но великан старательно прицелился и швырнул его в приближающегося монстра.

Незамедлительно за этим одна из голов, та, что слева, именуемая Дубыней, сникла и перестала подавать признаки жизни. И Горыныч промазал! Лишившись трети своего управляющего центра, у него нарушилась вся геометрия окружающего пространства. Горыня и Усыня взглянули на своего скисшего братца, прошипели непристойность и, заломив лихой вираж, помчались прочь, к скале, возвышающейся над безмятежным озером. Еще немного — и они со всего размаха шмякнутся о гранит, превратившись в нечто серое, бесформенное и кровавое.

Но этого не произошло. Змей Горыныч, испустив последний шипящий звук, канул в камень, как мышь в сметану. Дубыня отныне сделался кривым — метко пущенный Пекко камень выбил ему глаз. Но это было не самое неприятное в случившемся пограничном инциденте.

Отныне метелиляйнен перестал утомлять себя поисками смысла жизни. Он понял: его призвание — стоять здесь, у врат Тьмы. Или — у врат Света. Кому как удобнее. Конечно, этих проходов между мирами несколько. Но именно эти, находящиеся у подножия столпа, на котором держится небо — одни. Ему тут самое место.

По преданиям Мировое древо произрастает в святых горах, там, где покоятся останки древнего ковчега. Пекка, обустраиваясь на этом месте, обошел все вершины, осмотрел все скалы, и только в одном месте его охватывала робость, практически — страх, при продолжении своего пути. Только издали он видел то, что напоминало ему о былом величии Потопа и о воле, его преодолевшей. Приблизиться он не мог, как ни старался — ноги не шли. Да и Мировое древо не видел. Но на то оно и Мировое, чтобы узреть его могли только те, кто были причастны к созданию этого Мира. Пекка менялся в Святогора, потому что он уверовал в то, что Сиверские горы и есть Святые, а самая святая из них на берегу Лови-озера под названием Аранрата.

Так они и стали караулить у границы: Святогор и Змей Горыныч, два заклятых врага. Папа Вий решил воспользоваться создавшимся положением, озадачив Горыню, Дубыню и Усыню, раз уж они здесь постоянно толкутся, караулить выход из Нави, чтобы оттуда не могли сбежать души умерших. Получив такую задачу, Змей сразу же начал отлучаться по другим делам, болтаться в поисках других врат. Он был очень независимым существом, поэтому не любил действовать по чужой указке.

Да и Святогор не мог постоянно сидеть в засаде. Были и у него другие желания. В частности — жениться.

Поэтому нет-нет, да и прорывался Горыныч на кормежку в Явь (evдs). Искал молодых упитанных девушек — они ему пришлись очень по вкусу. Впрочем, не брезговал никем иным — ни человеком, ни лошадью, ни прочей животиной.

Святогор ломал голову, кто же это выбрался на этот свет? Памятуя о завете Макоши, он однажды покинул свой пост, оставив Святые горы без охраны. Перебираясь от одного озера до другого, теряя след и вновь его обретая, он, наконец, нашел то, чего искал. Точнее, ту, кого искал. Это была настоящая Змеедева, настолько неприглядная, что метелиляйнен решил, что лучше уж холостяком помереть, чем на таком страшилище жениться. К тому же проникшее в наш мир с той, другой, стороны. Да еще, вдобавок, родная сестра супруги Вия, то есть, мамы Горыныча.

Змеедева сама поведала великану свою историю, шипя со своего гнезда о своей горькой участи, как она сбежала, да как ей здесь нехорошо, но все же лучше, чем там. Там она была слепа — здесь прозрела. И все это благодаря любви к богатырю-метелиляйнену, к могучему Святогору, которого увидела — и на всю жизнь. Так что убивай ее, жизнь без милого ей не мила.

Залился горючими слезами великан, жалко ему стало Змеедеву. Ну да что же тут поделать, та того и гляди ужалить может, отвернулся, стукнул ей в лоб кулаком, бросил через плечо золотой алтын во искупление содеянного и пошел, печальный, восвояси. А Змеедева благополучно издохла.

Меж тем удар Святогора оказал волшебное действие на змею: она освободилась от потустороннего заклятья и стала прекрасной девушкой Пленкой, переродилась, так сказать. Подняла красавица золотой алтын и побежала на ближайшее торжище платье себе покупать.

Народ, конечно, очень удивился, но виду не подал. Не каждый день, вообще-то, голые красавицы бегают по базарам с золотым наперевес. Продали ей платье, даже денег никаких не взяли. В виду предъявления всему честному миру истинной красоты и привлечения покупателей.

Долго ли, коротко ли она странствовала, но нашла Святогора и поведала ему свою историю, заодно с сохраненным алтыном. Великан не сразу поверил, что эта краса-девица и есть та самая змея, которую он ненароком прибил. Потом махнул рукой: мало ли какие чудеса на свете случаются! Женился на Пленке, как и предсказала Макошь, а вскоре у них дочери родились — Пленкини.

Успокоился Святогор, обрел, наконец, счастье и умиротворение. Но однажды понял: ша, надо развеяться. Не в том смысле, чтобы к другим женщинам убежать, а в том, чтобы отдохнуть от своего женского царства. На рыбалку сходить, на охоту — так, чтобы устать и соскучиться по жене и дочерям. Пленка все поняла и не препятствовала, к тому же племянник ее по прошлой жизни опять куда-то подевался и нервы им не портил своими попытками пробиться в Явь.

Вот тогда-то и встретился Святогору Микула Селянинович. Вот потом-то, по возвращению в родные пенаты и родился у него сын Чурила, прозванный Пленкович, последняя радость на старости лет.

Но, видать, такая уж родительская доля: вырастив детей, отпускать их в другой мир, молодой и многообещающий. Самим же оставаться в старом, насыщенном тревогами и опасениями. Остались и Святогор с Пленкой вдвоем, и уже одного просил метелиляйнен у Бога, чтобы дозволил им с женой умереть в один миг, чтобы не разлучил даже в Смерти.

Думал Святогор, как же со змеем Горынычем сладить: силы его не вечны, а тварь никаких признаков старения не выказывает. Все также ощутимо отдаются его шаги на скале, когда он пробирается сквозь камень, чтобы вырваться на белый свет и устроить свое непотребство. Метелиляйнен давно изготовил опознователь для себя в виде колокольчика, соединенного жилами с горой. Начинает гранит дрожать под поступью великого Змея, начинает бубенчик выводить свой малиновый звон. Пора двигаться к озеру.

Зимой можно выходить прямо на лед, а по открытой воде был устроен причал, чтобы на плотах, да лодках не колебаться. Вывалится Горыныч, приходит в себя — тут-то ему можно по головам настучать, на крылья прищепки посадить, чтобы, стало быть, про полеты во сне и наяву забыл на время. Ничего не остается тогда Змею, как шипеть нецензурности и убираться восвояси.

Но не всегда получается оказаться в нужном месте и в нужное время. Отлучился куда-нибудь Святогор вместе с супружницей, а тут Горыныч решит в очередной раз попытать удачу — ему и карты в руки, точнее — в лапы. Вырвется, подлый, на свободу и развлекается за все прошлые неудачные свои попытки. Возвращается, еле брюхо на лету поддерживая. Но, опять же, обходится без фанатизма: казалось бы, чего проще — спалить жилье метелиляйнена, и дело с концом. Но не тратит на это свое время Змей, вот если бы сам Святогор подвернулся бы в каком-нибудь невменяемом состоянии — тогда другое дело. Да и великан, случись ему присутствовать при возвращении чудища, никогда со спины не нападал.

Кодекс поведения за долгие годы такой выработался, что ли.

— Наступит время, и прибью я тебя насмерть, — говорил иногда метелиляйнен.

— Это точно, — шипел Горыныч в ответ. — Смерть моя придет от несварения желудка, когда ты в нем перевариваться будешь

— Нет, гад, ты не понимаешь, — возражал Святогор. — Не помру, пока ты жив. Нельзя тебя безнадзорно оставлять безобразничать на этой Земле.

— Поживем — увидим.

С гибелью Змея, конечно, врата не закроются. Всегда есть вероятность, что пройдет через них злобная тварь. Но не у каждого из обитателей Нави есть такое желание. Разве что, в годину лихолетья, когда наступает время перемен, либо во время войны. Вот тогда всю нечисть, словно манком манит, пробраться в Явь. Она и глаза отведет, так что люди ничего вокруг себя видеть не будут, даже если, вдруг, и захотят. Но большинство и не желает видеть ничего — спокойней жить.

Ну а в войну понятно: много добычи, даже избыток, всегда есть, кого выбирать. И после наступления мира — тоже неплохо. В это время, как правило, те, кто был трус и негодяй, подлец и сволочь, активно начинают истреблять тех, кто принес им долгожданную победу. Подлецам все способы хороши. И на их стороне — государева власть, а также пробравшиеся из Нави твари. Победители не могут существовать — они пожираются изнутри, причем, как правило, своими соотечественниками. И в итоге начинают жить хуже, чем побежденные — закон природы.

Святогор пытался осмыслить свою жизнь и оставался доволен. Счастье для него не было чем-то мифическим, вроде преданности какому-то быдлу, либо делу, либо тому и другому. Он испытывал радость, потому что у него была Пленка, у него были дочери, у него, наконец, был сын Чурила. У человека ли, у метелиляйнена можно отнять все: положение, достаток, семью, жизнь, в конце концов. Но никто и никогда не сможет отобрать память. Даже Смерть. Счастье — дело проходящее, но память о счастье — вечна.

Став стражем на берегах Лови-озера, Святогор не искал себе почестей. Не нужны были ему признание народа, покровительство властьимущих. Он так хотел, и сам выбрал себе участь. Это, как на войне: даст какой-нибудь ублюдок приказ стоять насмерть, а сам — в кусты, или погибнет преждевременно. И вот в самый разгар безнадежной резни, когда забывается и приказ, и тот, кто его дал, и Родина, и даже то, что ты нужен своим родным и близким живым, возникает дикое чувство: я не отступлю. Я не уйду не потому, что смогу победить, а потому что никому не позволю себя считать проигравшим. Я буду биться оружием, подручными средствами, голыми руками, просто зубами, но меня не сломить, даже если битва плавно перетечет в неизбежный покой Смерти.

Так проявляется истинная Сила духа, которую боятся как враги, так и свои — те, кто привык мыслить масштабно. Герои нужны только управляемые.

Никто из людей не ведал, что на страже их покоя стоит великан, племя которого давно должно было вымереть, да и любые упоминания о которых в летописях вымараны. Святогору было от этого ни тепло, ни холодно. Ему было важно, что дурной пример упорного Горыныча никто из легиона нечисти не поддерживает — себе дороже. И очень надеялся, что после его ухода от дел такое положение сохранится, сделавшись само собой разумеющимся правилом, которое нельзя нарушать. Вот еще и поэтому Великого Змея надо было уничтожать.

Святогор помнил про полукровок и почему-то лелеял мысль, чтобы к нему пришел кто-то из них. Не в гости, а для совместного решения, что делать дальше. Для передачи своего опыта, для разделения ответственности. Просить своих детей он не мог: они ушли в свою жизнь. Здесь же нужен был тот, кто придет самостоятельно и без всякого понуждения. Нужен был доброволец.

Где-то затерялся в веках самый знаменитый получеловек-полуметелиляйнен Артур, получивший свое прозвище за то, что он сумел добыть себе оружие, сделанное самим Тором, великий меч Эскалибур. Посетивший Британские острова вместе с финнами, остался у кельтов на некоторое время, да так и прижился до самой своей гибели. Ase Thor из титула (оружие Тора, в переводе, примечание автора) стало именем. Лишь только после своей смерти, наступившей, как и у Иешуа Га-Ноцри от предательского удара копья, его забрал Бог на свой Остров Яблок, в Аваллон. Говорят, сияющий Бог-Олень, со сверкающими рогами на голове тоже любил этот свой загадочный остров, поэтому кельты и величали его Apple Olon.

Ничего уже не осталось от яблочного рая на земле. Разве, что герб из четырех соединенных между собой яблок, но это всего лишь напоминание об ушедшей эпохе, о времени, которое было отторгнуто самими людьми. Да и Олон — может быть, Kologne, или Sabre-de-Olon? Кто знает? Святогор не знал.

Он также не знал, что именно сейчас к его пристанищу подъезжал простой человек непростой судьбы, добирающийся к нему по велению своей души. Конечно, направил-то его Мика Селянинович, но если бы он сам не захотел, то триста раз уже мог повернуть куда-нибудь в сторону, дабы тратить свою жизнь на истребление богатств, дожидающихся своей участи под Леонидовым крестом.

Святогор заметил как-то, что, возвращающийся после очередного удачного прорыва в наш мир, Змей Горыныч ранен. Именно этим могло быть объяснено его ковыляние в воздухе на одно крыло, а не тем, что в очередной раз обожрался молоденькими девицами. Стало быть, досталось ему поделом от неведомого героя, сумевшего дать отпор выплывшему из тумана чудищу. Стало быть, есть еще в Ливонии богатыри, не перевелись.

Добивать Великого Змея метелиляйнен не стал. Да, наверно бы, и не смог: Горыныч никогда не отличался глупостью. Раненный, вряд ли принял бой, скорее — уклонился. Ну, да ничего — раз досталось ему один раз, знать достанется и другой. Не беда, что не с кем поделиться своим добровольным бременем защиты рубежей. Чудище злопамятное, будет искать смельчака, даже если выход из Нави окажется свободным. Тут-то ему и придет конец. В этом Святогор уже не сомневался. Ему стало легко и спокойно на душе. Ему можно было идти на покой.

15. Илейко и метелиляйнен

Илейко и Зараза добрались до загадочного Лови-озера без особых приключений. Они зашли по пути в деревню, где жили такие же суоми, только, почему-то, саами. Так они себя величали, ну да ладно. Главное — люди они были радушные, слэйвинов среди них практически не встречалось, стало быть, меньше было беззакония. Или, наоборот, больше было этого самого беззакония. Зато жили саами по совести, и эта жизнь показалась Илейке правильной и разумной.

Баня у них оказалась такой же жаркой, бражка — такая же душистая и даже девушки — такие же милые и радушные. Точнее — одна девушка. В лавке удалось купить соли, хлеба и даже кое-что из прохудившейся одежды. Зараза разнообразила свой стол овсом, и поменяла пару подков на новые. Вот только оружие практически не продавалось. Так, по мелочи: ножи-финки самые разнообразные, кистени под любую руку, да один, неведомо как взявшийся здесь, тевтонский шлем, типа — ведро, ужасно дорогой и не совсем нужный в этих спокойных местах.

Саами не пытали, куда бредет с лошадью высокий статный Чома-богатырь. Каждый человек волен ходить, где ему заблагорассудится, лишь бы не безобразничал. Местные жители готовились к зиме: собирали ягоды в громадные бочки, запасались рыбой и готовились делать припасы из грибов. Не за горами уже было время, когда появятся белые грузди, оранжевые волнушки, зеленоватые рыжики и непонятно, какого цвета серушки. Скорее всего — серого.

Илейко и не заметил, как лето миновало свой зенит, плавно катясь в золотую осень. Времени на возвращение домой не хватит, так что зимовать предстоит где-то здесь. Либо у Святогора, если он найдется и не воспротивится ученику, либо у саами, либо в Кеми. В последнем случае, как подозревал лив, никакого здоровья не хватит еще на одну "пирушку", или "гулянку".

Дорог хоженых больше не было, саами вокруг Лови-озера не ходили, закрыт был доступ людям в заповедные места. Да и сами эти заповедные места себя прекрасно защищали — ни у кого желания не было болтаться поблизости.

Говорили, что где-то на побережье Белого моря одно время промышляли норманны, оставив свой дракар неподалеку от все той же Кеми. На Соловецкие острова ходили, а оттуда куда-то сгинули, но не насовсем: вернулись, правда, не все. Что-то неестественное было в тех вернувшихся викингах. Саами считали, что забрели они в такие места, где людям выжить невозможно. А раз кто-то из них возвратился, то это уже были не человеки, во всяком случае, не живые.

Илейко целиком полагался на свои чувства, да еще на чувства верной Заразы. Надеялся он избегать "плохие места", чтобы не попасть в неприятность, однако по пути ничего страшного или просто непонятного не встречалось. Людей, либо каких-то намеков на их существование, правда, тоже. Лес был чужой, но в нем не обнаруживалось никакой скрытой угрозы. Просто лес, живущий своей жизнью, абсолютно равнодушный к чужому присутствию. Даже маленькая ласка, взобравшись на замшелый пень, провожала взглядом двух путников совершенно безбоязненно. Ей было всего лишь любопытно, не более того.

У каждой дороги есть начало, есть, стало быть, и конец. Или, по крайней мере, то место, где можно сойти со своего пути. Шли Илейко с Заразой, шли, пока в один прекрасный день не увидели сквозь редколесье дом. Он не выглядел запущенным, он не казался брошенным, к тому же явственно тянуло дымком и запахом жареной рыбы. Почему-то именно этот аромат и подсказывал ливу: все, пришли — здравствуйте, девочки.

Изба показалась Илейке огромной: дверные косяки, высокие потолки, широкие ступени крыльца. Карлики, даже если они имели обыкновение ходить, забравшись друг другу на плечи по дюжине зараз, вряд ли построят себе такое жилище. Человеку — так тому подобные габариты вовсе без надобности. Остается кто? Дед Пихто.

Илейко оставил лошадь под прикрытием одинокостоящей ольхи, а сам осторожно пошел на разведку: не лишне было осмотреться по сторонам, прежде чем предстать пред светлыми очами Святогора. У него не осталось никаких сомнений, что усадьба принадлежит именно ему. Может быть, потому что никаких других метелиляйненов он не ожидал здесь увидеть, или потому, что на одном из венцов дома было грубо вырезано топором: "Пекка Пертунен — Святогор".

Ничего опасного или предосудительного не заметив, он подошел к двери и вежливо, но громко покашлял, а потом постучал, тихо, но настойчиво.

— Заходи, заходи, гость дорогой, — раздался женский голос, причем не из жилья, а откуда-то сбоку.

Илейко обернулся и увидел у колодезного сруба высокую женщину с внимательными глазами. Он мог поклясться, что еще несколько мгновений назад ее там не было.

— Здравствуйте, — сказал лив, одернув руку от дверной рукояти, словно ожегшись.

— Здравствуй, Сампса, — ответила женщина и, на миг сощурившись, добавила. — Нет, не он. Иначе, куда бы волосы твои делись? Тогда кто же ты, незнакомец?

Илейко хотел, было, представиться, даже открыл по такому случаю рот, но хозяйка его опередила.

— Не может быть! Смотрите, кто пришел! Как интересно!

Лив, полагая, что его опять с кем-то спутают, вновь попытался назваться, но опять-таки не успел.

— Илейко, по прозванию Чома, по прозванию Нурманин! Добро пожаловать в наши края!

На сей раз все слова у него куда-то подевались. Он всегда подозревал, что известен, но чтобы так! В Вайкойле его могли знать, в Виелярви, да и все, пожалуй. Его общение ограничивалось кругом лиц, которых можно было по пальцам пересчитать.

Все его мысли, очевидно, нашли отражение на лице, потому что женщина рассмеялась приятным звонким смехом.

— Да, да, — сквозь смех произнесла она. — Вижу, что не ошиблась. Не пугайся — мы тут о многих людях наслышаны. Тем более, о столь высоких, как Сампса и ты. Таких ладных красавцев еще поискать нужно. А я — Пленка, супруга Святогора.

— Ленка? — удивился лив, не расслышав, еще более теряясь.

Женщина прекратила улыбаться, даже как-то опечалилась, еле заметно покивала головой и повторила:

— Да, Ленка. Лена, Лена — два колена.

Что напомнило ей это имя — непонятно, но что-то существенное, что-то важное. Она была высокой и очень статной, красота ее с годами никуда не делась, разве что приняла более законченную форму, которая сохранится теперь навсегда, до самой ее кончины.

— А помоги-ка мне, богатырь, — проговорила Пленка. — Обронила я где-то здесь бусину свою рубиновую. Может быть, тебе легче будет разыскать ее со свежим-то взглядом?

Илейко, конечно, нашел. Да и не мудрено — лежала-то она почти на самом виду, как хозяйка не увидела? Протянул бусину, да женщина, отступив, проговорила:

— Ты на свет ее посмотри: если чиста, как кровь — то моя, если же нет, пузырьки в ней или еще что — тогда чужая.

Лив пожал плечами, поднял рубин двумя пальцами над головой и посмотрел сквозь него на солнце. Ему в глаза ударил красный рассеянный свет, однако он без всякого для себя напряжения внимательно осмотрел камушек — чистый, багровый, как и положено.

— Твоя это бусинка, Ленка! — сказал он, вновь протягивая хозяйке утраченную, было, драгоценность.

— Вот спасибо, тебе, — казалось, с долей облегчения ответила женщина. — А теперь на небо посмотреть сможешь?

Илейко не мог понять, в чем тут подвох, но на небо взглянул.

И сразу же отвел глаза, прикрыв их ладонью руки: прозрачная синева над головой ослепляла, по сути, лучше самого солнца.

— Ну, что же, человек, милости прошу в дом, — сказала Пленка и двинулась к крыльцу. — Подождем хозяина за столом, он скоро должен прийти.

— Погоди, хозяйка, — ответил Илейко, словно внезапно о чем-то вспомнив. — Я только Заразу привяжу.

— Это как? — озадачилась Пленка. — В туалет, что ли, надо?

Лив опять замешался: что-то загадками привыкла Ленка разговаривать. Все странно, но, вроде бы неопасно. Он пересек двор, выманил к себе лошадь, которая по своей, сделавшейся привычной вольности, уже болталась в стороне от условленной ольхи.

— А! — засмеялась за спиной женщина.

Однако Зараза веселья не разделяла и повела себя на редкость странно. Чем ближе они подходили к Пленке, тем беспокойнее она делалась: широко надувала ноздри, пряла ушами и трясла своей гривой. Наконец, она остановилась, как вкопанная, и заржала, в смысле — закричала по-своему, по-лошадиному.

"Что такое?" — подумал Илейко. — "Все страньше и страньше (слова Алисы Льюиса Кэрролла, примечание автора)". Он попробовал оглядеться боковым зрением, чтобы ничто не могло ему отвести глаза. Да нет, все осталось по-прежнему: и двор, и колодец, и лес вокруг, и хозяйка, сложившая руки на высокой груди. Вот только с ногами — что-то странное: их, будто бы всего одна, да, к тому же весьма напоминающая толстый змеиный хвост. Действительно, до пояса женщина выглядела вполне нормальной, а вот ниже — чертовщина какая-то. Не может этого быть: у них со Святогором есть дети, причем много детей, во всяком случае, больше двух. А в такой пропорции организма они вряд ли возможны, разве что взятые откуда-то из "детского дома" на усыновление и удочерение. Нет, тут какая-то неувязка.

Впрочем, кто ему сказал про детей? Кто знает, может и самого Святогора давным-давно гады в дупле дерева сожрали (по сказке Салтыкова-Щедрина, примечание автора)?

— Ну вот, приехали, — печально произнесла хозяйка, увидев замешательство лива. — Разве ты не заметил, что у нас во дворе ни одной животины нету? Только кошки живут, да еще корова. Ее-то я сама воспитала, с телячьего возраста. А вот кошки, хоть и шипят поначалу, но не убегают. Они не только все видят, но еще и чувствуют тоньше, нежели кто-либо. Да ты не бойся, я не кусаюсь. Привяжи лошадь свою к колодцу, да пошли в дом. Там и поговорим.

Все внутреннее убранство избы было под стать внешнему: такое же большое и громоздкое. Но все по-человечески оправдано уютом и хозяйской необходимостью. Никаких специфических великанских штучек, если бы таковые существовали. На столе дымилось паром блюдо с целой горой зажаренной до хрустящей корочки рыбы. Живот Илейки недовольно заурчал, но он сделал вид, что это не у него, а там, на улице, у кобылы. С чего начинать разговор он не знал: как-то не был готов к встрече с женщиной. К тому же столь загадочной и непонятной.

— То, что твоя лошадь проявила беспокойство, поверь мне, уже ничего означает, — сказала Пленка. — Кем я была в иные времена, уже забылось даже мной. Теперь я другая. От прошлой моей змеиной сущности не осталось ничего, только след былой личины. Теперь же я — личность. Прошлое, конечно, никуда не отпускает, морочит голову таким вот ясновидцам, как ты, да еще всякой твари бессловесной. С этим надо мириться и жить дальше. Что было — уже не изменишь. Влиять можно только на будущее.

— Сами-то мы не местные, — вдруг, вырвалось у лива, вроде бы и ни к месту, и он густо покраснел. Хотел пошутить, но вышло неловко. — Простите.

— Очень я мечтала когда-то иметь два колена, как у всех вас, — не улыбнулась хозяйка. — Все мы — твари Божьи. Изменила я свою судьбу, изменила себя, вот только кое-что осталось прежним. Например, любой из нас, в том числе даже такая ренегатка, как я, можем чувствовать иначе, чем человек и, соответственно, знать от этого чуточку больше. Чома Илейко, ты даже не представляешь, что за участь тебе уготована! Быть защитником — тяжко, потому как защищаться приходится всегда, в первую очередь — от себя самого.

— Вообще-то, даже ты, Ленка, этого не представляешь, — ответил лив. — А по поводу защитника — я бы высказал сомнение. Я — нападающий. Затем к Святогору и пришел. Надеюсь, не ошибся домами? Здесь проживает упомянутый метелиляйнен? Если нет — я пойду. Даже рыбы вашей кушать не буду и в камушки драгоценные на солнце глядеться. Вообще, у меня лошадь не кормлена.

Пленка подошла к нему очень близко, заглянула в глаза, долго не отрывая своего взгляда, потом отвернулась, словно что-то высмотрев. Илейко даже потрогал себя за лицо: все ли в порядке, может, нос сажей испачкан? Очень сложно разговаривать с сильными и властными женщинами, какими бы красавицами они ни были. Пес его знает, что у них там на уме. Как задавит своим интеллектом, так и глазом моргнуть не успеешь, а уже проклянешь себя не единожды за слабоумие. С такой только в родстве можно состоять, либо жить всю жизнь под одной крышей, как Святогор.

— Я, да будет тебе известно, сквозь рубин смотреть не могу, — прервала мысли лива Пленка. Чувствовалось, что она умеет общаться с людьми. С теми, кто не успел разбежаться. — Зато на небо — сколько угодно.

— Очень рад за тебя, — пробурчал Илейко. — У меня, как видишь, тоже так, только наоборот.

— Твои глаза — синие, потому чувствительны к этому цвету.

Она замолчала. Наверно, настала очередь лива что-то сказать. Не пытаясь быть оригинальным, он выдал:

— А твои глаза — красные, — произнеся эту фразу, он удивился сам. — У тебя глаза красные? Как это?

Волков, как и нечисть, обкладывают кумачовыми флажками. Волки это дело очень не любят. Но у них цвет глаз — какой-то желтый. А в темноте кажется красным. Может быть, так дело обстоит и с Ленкой? Так не похоже она на волка — кое-чего не хватает. Шерсти на ушах, например. Тогда — нечисть. Разве это возможно?

Последний вопрос, вполне вероятно, он задал вслух, потому что Пленка на него ответила:

— Возможно. Нечисть достаточно спокойно уживается с людьми ли, с великанами ли, да хоть с кем. Это метелиляйнены не могут. Они не терпят фальши и обмана. Поэтому-то они и обречены на вымирание. Кончилась их эра, они теперь словно не от мира сего. Ты уж не обессудь, что проверяла тебя на твою породу. Места у нас совсем дикие, людям здесь делать нечего. Может быть, это Горыныч кого на старости лет нанял мужа моего извести.

— Змей Горыныч? — на всякий случай переспросил Илейко.

— Он самый. Племянник мой.

Лив совсем запутался: Святогор живет с нечистью, при этом еще и воюет с кровным родственником жены, да, вдобавок, является авторитетом среди знающих честных людей. Получается, Святогор совсем не святой, просто живет при святом месте. Настоящими святыми могут быть только люди, бросившие к чертям собачьим все блага, предлагаемые им, в том числе — и нечистью, и живущие, творя только добро. Будучи отшельником, это делать не очень сложно. Зачем же тогда попы объявляют святыми всякую дрянь, сколотившую себе имя и состояние на горе и страданиях остальных людей? Наверно, для того, чтобы не отстать от жизни, которая, в свою очередь, диктует свои законы, свою корысть.

— Послушай, Ленка, а какая корысть у твоего мужа быть здесь? — спросил он.

— Никакой, — ответила та. — Поэтому он и есть Святогор.

В это время на крыльце раздались шаги, уверенные и хозяйские.

— Кто же это у нас гостит? — с порога спросил, пряча улыбку в усах, совершенно седой великан, еще не видя человека.

— А откуда ты знаешь? — словно бы расцвела Пленка, тоже улыбаясь.

— Так ты его хоть в карман посади, а я все равно учую. По запаху.

Илейко, будучи за углом печи, озабоченно поднял руку и понюхал у себя под мышкой. Что же такое — метелиляйнены, как собаки, людей за версту чуют?

— Он просто лошадь мою заметил, — сказал лив, выходя из своего угла. — Здравствуй, Святогор!

Потом они не спеша обедали, в то время как Пленка им прислуживала. Святогор казался довольным отчего-то, словно сделал для себя, наконец-то, какой-то важный вывод. Даже привет и наилучшие пожелания от Мики Селяниновича на фоне этой скрытой радости никак не проявились. Пленка, чувствуя настроение мужа, вся светилась. Мужчины пили бражку, а хозяйка, нисколько не чувствуя себя лишней, рассказывала им про цвета и оттенки.

— У черного, либо белого цвета нет своих оттенков. Все просто, — говорила она. — С другими цветами все обстоит не так. Особенно с синим (sininen, в переводе, примечание автора). Что бывает синим?

— Море, — сказал Святогор.

— Небо, — добавил Илейко.

— Глаза, — вставил метелиляйнен.

— Тоска, — не сдавался лив.

— Нет, — возразила Пленка. — Тоска — она зеленая.

Наступила пауза. Илейко думал, но ничего не думалось. Хотел сказать "иней", но сдержался: пускай в этой замечательной и познавательной игре в слова выиграет семейный коллектив.

— Эх, вы, — промолвила хозяйка, впрочем, без всякой укоризны. — Самое главное-то вы и не сказали. Синяя — это птица. Птица счастья.

— Ура, — ответил Святогор, разливая бражку.

— Птица счастья завтрашнего дня — выбери меня, — добавил лив, прислушиваясь к своим ощущениям: рыба в желудке начинала бить хвостом, плавая в море браги — кружки здесь были серьезными. Конечно, все цвета взаимосвязаны. Вон, радуга-дуга какая красивая! Красный плавно и незаметно переходит в синий. А при наложении друг на друга всегда можно получить черный.

— Синий — это единственный цвет, который присущ счастью. Тогда зачем же слэйвины допускают и настаивают на его дроблении? Оттенки есть у всех цветов, но не все из них имеют названия. Их название "голубой" даже не переводится ни на какие прочие языки. Чтобы привнести дополнительную мерзость в понятие "счастье"? Чтобы людям казалось, что в каждом счастливом моменте обязательно есть гадость?

— Какая мерзость и гадость, Пленка? — поинтересовался Святогор.

— Погоди, они обязательно привяжут к этому слову нечто постыдное, нечто отвратительное, нечто неестественное.

— Зачем? — удивился Илейко.

— Да затем, — печально улыбнулась хозяйка. — Чтобы отвратить всех вас от истины. Чтобы само понятие Птицы-счастья приобрело дурной оттенок и, в конце концов, укрепилось в сознании: счастья — нет. А раз его нет — нет и Надежды. Без надежды человек жить не может. Он ее будет искать, даже там и у тех, кто по сути своей занимается как раз обратным: убивает ее своей ложью.

Наступило молчание. Святогор, откинувшись на спинку своего персонального, сделанного из дуба, высокого кресла с улыбкой смотрел на супругу. Пленка, присев на краешек скамьи рядом с Илейко, рассматривала свои руки, будто пытаясь найти в них, изящных и ухоженных, какой-то изъян. Ливу в ногу под столом что-то ткнулось. Он осторожно, боясь совершить лишнее движение, отклонился и увидел обыкновенного мохнатого кота пестро-серой масти. Кот, обнаружив запах нового для себя человека, увлеченно бодал лбом, прижав уши, его ногу. Илейко, сразу же улучив момент, наступил другой ногой животному на хвост.

— А! — закричал кот, выдернул из-под давившей пятки свой хвост и, едва не перевернув скамью, убежал к двери. Там он сел, злобно огляделся по сторонам и начал вылизываться.

Пленка вздрогнула от неожиданности, поймала взгляд мужа и, не выдержав его, рассмеялась.

Илейко в мыслях обозвал себя нехорошим человеком и приготовился извиняться за обиженную животинку.

Но на поведение кота никто не обратил внимания, да и сам он, вызывающе задрав хвост, важно ушел куда-то вон.

— Переведи, — дождавшись, когда супруга отсмеется, сказал Святогор.

— Ну, а что тут переводить, — ответила Пленка. — Надежду человек дает себе сам. Если за него это делает кто-то другой — то это обман. Когда-то герцог Готфрил Бульонский, граф Раймон Тулузский да герцог Боэмунд Тарентский с сотоварищами поскакали в Палестину, всех муслимов погнали с Иерусалима, вернулись домой, овеянные успехом и отягощенные богатством. Они никому ничего не обещали, они надеялись на себя. И все получилось самым лучшим образом. Позднее, кто бы ни брался за эти самые Крестовые походы, наобещав с три короба, вел за собой окрыленный чужими надеждами народ — и получал болезни, лишения и смерть. Предводители сулили пустыми словами все блага, подчиненные в эти слова верили. Те врали, эти охотно поддавались вранью. Да что там далеко ходить: возьмем викингов и слэйвинов. Первые кричали: "Мы пойдем, мы поборем". Вторые говорили: "Я вас поведу, я вас научу, я вам обещаю". Викинги — получалось у них, или нет — помирали довольные и счастливые: была у них надежда, да сорвалась, эх, какая досада. Совращенный же князьями народ ждал, ждал, надеясь на чужие слова, да и помирал в крайней нужде, отчаявшись. Не на себя они надеялись, а на чужую ложь. И этим обязательно воспользуются.

— Кто? — спросил Илейко.

— Как — кто? — удивился Святогор. — Самозванец, конечно же. Он рвется в этот мир, он его хочет взять. И ему в этом помогают люди. Нечисть разная — тоже Враг, но это свой враг, изначальный человеческий. Она же, нечисть, как и все в этом мире — Божье творение. Стало быть, без борьбы с нею никак не получится настоящий Человек. Не тот, что когда-то сидел в Эдемском саду и плевал на всякие яблоки. А тот, что будет достоин туда вернуться.

"Вот ведь, как завернули!" — подумал Илейко. — "Не разделяют метелиляйненов и людей. Да и ладно. Они — великаны. Люди — не совсем. Но про самозванца Святогор правильно говорит. Ложь разрастается везде, куда бы ни взглянуть. Ложь способствует омертвению души. И это для самозванца, как пригласительный билет". Вслух же он произнес:

— Ты, Ленка, очень правильно заметила про этого герцога. Как его там — с куриной фамилией? Во — Бульонский! Был у меня тоже герцог знакомый. Стефан — замечательный человек. Где он теперь?

— Все, мальчики! — сказала Пленка. — Гость с дороги. Пусть отоспится. Завтра будете решать свои дела.

Илейко с удовольствием выбрался из-за стола: поспевая за хозяином, пришлось много съесть, еще больше — выпить. Хотел пристроить Заразу, но ее уже Святогор, подняв, как кошку, за живот, отнес в стойло, где с независимым видом пережевывала свою жвачку прирученная Пленкой корова.

В отдельной светелке, где самой важной частью интерьера была кровать, Илейко почему-то почувствовал себя, будто в детстве. В комнате пахло смолой и деревом, а еще — чистотой, словно никакой пыли и в помине не существовало. За маленьким слюдяным окошком угасал летний день, ветер стих, словно тоже уйдя на покой до утра. В углу резались в догонялки невидимые мыши. Знать не напрасно наступил он тому коту на хвост — совсем мышей, подлец, не ловит. Лив, мельком посочувствовав себе, что не сходил сегодня в баню — должна же быть она у метелиляйнена — улегся под мягкое одеяло из шкуры оленя. Только сейчас он догадался, отчего же так мнится детство: все вокруг было большим, а он, стало быть, маленьким.

Казалось, еще немного — и отец зайдет поговорить на ночь, а потом мама расскажет сказку. Илейко внезапно вздрогнул и резко сел на кровати. Он сначала пошевелил пальцами на ногах, потом поочередно согнул ноги в коленях, даже пощупал их руками — нет, это, слава Богу, не детство. Это гораздо серьезнее.

Лив проспал крепким сном весь следующий день и последующую ночь. Его никто не будил, а самому проснуться было невозможно. Привычные шумы леса заглушали толстые стены дома, а редкое чувство безопасности приказывало организму насыщаться покоем, насколько это возможно. Только под утро перед пробуждением ему приснился сон, в котором он летал. Это было прекрасно: парить в ослепительно синем небе и не бояться упасть на раскинувшийся далеко внизу лес, ламбушки, блестящие, как серебряные артиги, речки, толстые, как нити. Ничто не могло помешать свободному полету, разве несколько беспокоила появившаяся почти под ним тень. Он вглядывался в нее и понимал, что она принадлежит не ему. У него нет таких крыльев, такой шеи и таких голов. Поспешно обернувшись, Илейко увидел совсем близко от себя давешнее чудовище, Змея Горыныча. Тот кивнул ему всеми тремя головами и, вдруг, открыв все свои пасти, ринулся на сближение. Лив сразу же проснулся.

16. Постижение знаний и их применение

Святогор не задавал лишних вопросов. Илейке показалось, что его смиренная просьба, научить искусству выживания, была излишней: хозяин Сиверских гор будто заранее ждал прихода ливонского богатыря. Он охотно делился своими умениями и навыками, порой, как-то даже торопясь. Временами складывалось ощущение, что метелиляйнен боялся что-либо упустить, о чем-то важном забыть, и это было для него неприемлемо. Великан словно избавлялся от груза своих знаний.

С каждым успешно усвоенным уроком лицо Святогора светлело, словно ему становилось легче. Пленка тоже разделяла настроение мужа, но временами Илейко заставал их сидящих вдвоем у крыльца, держащихся за руки и не произносящих ни одного слова. Только дорожки слез на щеках женщины и две огромные слезы, застывшие в уголках глаз мужчины говорили о том, что они присели не просто отдохнуть после очередного дня. Лив мог только предположить, что таким вот образом, молча, они вспоминали былые годы и прошедшую жизнь. Он старался в это время исчезнуть и ничем не напоминать о своем существовании.

Сделать это можно было только на берегу озера. Но тишина и умиротворение возле воды почему-то требовала создать шум. Пусть небольшой, но доказывающий всем и вся, что он, Илейко Нурманин — жив, что он полон сил и, как ни странно, желаний. В такие моменты ливу хотелось поговорить, спеть дурным голосом пару-тройку песен или сплясать дикий танец повелителя стихий. Разве что перед рыбами — кругом ни единой живой души. Даже Зараза, продолжая отчаянно бояться Пленку, редко выходила из своего загона. Они с коровой нашли общий язык, стояли и вздыхали друг на друга.

Тем временем наступила осень, не успев, как следует, проплакаться, сменилась зимой. Метелиляйнены никогда не используют человеческого оружия, зато прекрасно умеют обходиться без оного. И все это, естественно созданное природой, как правило, было достаточно крупным по размерам: камни, бревна, даже куски льда. Илейко не пытался подобрать для себя что-нибудь по руке, он упорно подчинял большие габариты для своих целей и нужд. Конечно, это было очень утомительно, порой, под вечер, ни руки нельзя было поднять, ни ногой пошевелить. Но сила его, и без того могучая, росла.

— Я теперь будто бы не умения свои тебе передаю, — смеялся Святогор. — Словно половину силы вручаю.

Главное было то, что лив обучался прикладывать эту свою мощь в правильном направлении, не тратя понапрасну ни крупицы на пустяки. Например, можно было взять бревно прямо с земли двумя руками и, теряя в штаны позвонки, бросить его на пять шагов. Но была в этом случае альтернатива: поднять всего один конец этого самого бревна, подсесть под него и положить себе на плечи, а потом швырнуть на десять шагов. И все довольны: и удивленно придавленный стволом соперник, и сам, не особо при этом устав.

Илейко научился делать не то, что от него ждет противник, а с точностью наоборот. Так было необходимо, чтобы победить в лесу зверя. Не все твари были величиной с мышку, зайчика, или, положим, лисичку. Встречались особи покрупнее и гораздо стремительнее. Даже Святогор мог похвастаться дюжиной отметин на теле, оставленных клыками, рогами и когтями.

Из Нави никто в этот свет не ломился. Видно, здорово обиделся и досадился сабелькой, удачно запущенной рукой лива, злобный Змей Горыныч. Святогор похвалил человека за находчивость, но заметил, что ему просто повезло. Кто бы спорил.

— Не думаю, что он на этом успокоится, — сказал метелиляйнен. — Горыныч — тварь злобная, мстительная. Если бы ты нанес урон Дубыне, Горыне или Усыне в отдельности, например, глаз подбил — то ничего. А так получилось — всем троим сразу же. Змей это так не оставит.

— Так я и не собираюсь от него бегать, — пожал плечами Илейко. — Наш спор не закончен.

— Это, конечно, понятно, — заметил Святогор. — Смелость, храбрость, удаль и все такое. Но предлагаю разработать стратегию. Великий Змей — противник очень серьезный. В лоб, боюсь, мы и вдвоем его одолеть не сумеем.

Они начали готовиться к предстоящей схватке. Где-то там в своих мрачных чертогах Горыныч тоже не дремал. Он, наверно, копил злобу, починял свое крыло и ругался с темным папой-Вием. Тот же, в свою очередь, занимался своими неотложными делами и про себя думал: "Черт возьми, а ведь надо как-нибудь наведаться в Явь эту, тряхнуть, что говорится, стариной, развеяться. Глядишь, с народом поближе. Хому какого-нибудь из бурсы затрепать — народ нечистый к тебе и потянется. Пригласил бы еще кто (за этим дело не стало, паночка Гоголя прочувствовала ситуацию)".

Илейко не терял ни одного дня даром, что вызывало похвалу у обоих хозяев. Лив добровольно взвалил на себя и все житейские обязанности: дрова — вода — навоз. Все, а особенно Зараза и безымянная корова, были довольны.

— Вот ты спросишь, а научил ли я всему этому детей своих? — однажды сказал Святогор.

Илейко вообще-то и не помышлял задавать такие вопросы, но вежливо кивнул головой.

— Учил, конечно, но не так, — кивнул головой метелиляйнен. — Дети — они же убеждены, что родители бессмертны. Поэтому и не торопятся с перенятым опытом. Родители никуда не денутся, всегда завтра можно обратиться. Или — послезавтра. И это правильно: семья сильна своей надежностью. Не было ни одного родительского чада, который бы не сокрушался, что мало говорил, мало помогал, мало узнавал, когда этим делом уже заняться, увы, не с кем. Не было и не будет впредь. Такая, блин, вечная молодость.

Этой зимой Илейко впервые открыл для себя лыжи. Он их сделал сам, беря за образец огромную пару, принадлежащую Святогору. Теперь лив гонял по замерзшему озеру, катался с холмов и восторженно прислушивался к хрусту наста под собой. Казалось, он пытался наверстать все то время, когда зима доставляла одни неприятности: мороз и снег — холодно и скользко. Ныне же выходило так, что мороз — бодрил, а снег — радовал.

Однажды, когда яркое солнце особенно хорошо переливалось несчетным количеством снежных кристалликов, создавая впечатление россыпи драгоценных алмазов вокруг, Илейко забрел достаточно далеко от дома метелиляйнена. Расстояние его нисколько не смущало, вызывало смутное беспокойство ощущение взгляда на себе. Кто-то, или что-то наблюдало за ливом, скрываясь в глубоком снегу среди замерших береговых деревьев. Медведь? Так он спит себе в берлоге. А если шатун, то, терзаемый голодом, не сможет долго наблюдать за потенциальной едой. Лось? Так чего ему за человеком следить? Или, быть может, это какой-нибудь особый лось, питающийся человеческими жертвами? Волки? Но взгляд, без сомнения, один. Тогда метелиляйнен, либо, самое страшное — человек?

Очень скоро все его сомнения разрешились. Не сказать, что сами собой, но стоило повернуть к другому, скалистому берегу, и выказать твердое намерение держать свой путь именно туда, где местами лед топорщился треугольными вершинами торосов, как удаляющийся лес пришел в движение, исторгнув из себя громадную тушу кого-то очень агрессивного.

Илейко бежал изо всех сил, за ним, подотстав, стлался над заснеженным льдом громадный серо-желтый зверь, всем своим стремлением показывая, что его цель — человек. Временами чудовище оскальзывалось на тех местах, где ветер, выдув снег, обнажил черный, испещренный трещинами, лед, но все равно расстояние между ними сокращалось.

Лив не тратил время на оглядывание назад, в то же время он мчался к заснеженным скалам не по самому кратчайшему пути: Илейко явно что-то для себя высматривал. Наконец, ориентир был взят, и он припустил пуще прежнего.

Добравшись, наконец, до возвышавшейся почти отвесно надо льдом скалы, лив сбросил лыжи, воткнул в лед заплечную палку с отточенным огнем концом — как бы копье — двумя мощными пинками сбил вершины соседствующих торосов и полез наверх.

Когда зверь добежал до берега, человек уже поднялся до некоего уступа и развернулся лицом к чудовищу. Они посмотрели друг другу в глаза, и тогда хищник разрешил себе зарычать, смешно наморщив черный нос и совсем несмешно выставив на обозрение громадные клыки. Он поднялся на задние лапы, став ростом почти с метелиляйнена.

Но долго рычать Илейко ему не позволил, разбежавшись, насколько это было возможно на крохотном уступе, он, тяжело ступая, прыгнул вниз. Зверь удовлетворенно и злорадно распахнул летящему человеку свои объятия.

Встреча получилась теплой: чудовище издало звук, то ли хрип, то ли шипение, и, не успев сомкнуть свои лапы на человеческом теле, столь близком, горячем и полном сладкой крови, обрушилось навзничь. В его маленьких глазах на миг возникло выражение удивления, а потом они утратили блеск, подвижность, да и вообще — жизнь. Немудрено: лив двумя резкими движениями кусков острого льда, некогда бывших верхушками торосов, размашисто ударил зверя по горлу, раскалывая вдребезги не только свое холодное оружие, но и взрезая тому толстую шкуру и разрывая горло. Сбитым загодя осколкам торосов, заточенным ветрами до вполне приличного состояния, оказалось вполне посилу справиться с глоткой животного.

В довершение начатому, Илейко подхватил свое копье и воткнул его прямо под задранную левую лапу монстра, пригвоздив того ко льду. Переднюю лапу — там, где сердце. Кровь, толчками вырывающаяся из горла, потекла просто рекой, безо всякой пульсации — стало быть, удар достиг своей цели.

Лив огляделся по сторонам, пытаясь обнаружить еще врагов, но белое безмолвие вернулось к своему исходному состоянию: белому и безмолвному.

— Вот так, — сказал он в тишину и зачем-то откинул к берегу огромный булыжник, с которым вместе он и прыгнул на зверя. Конечно, если бы он просто так метнул подхваченный на уступе камень, то чудовище, с его великолепной реакцией, запросто уклонилось бы. Ну а так получилось то, что получилось.

— Не стоит оваций, — проговорил Илейко и пошел в лес. Конечно, он бы мог просто встать на лыжи и уйти к дому, но как-то не хотелось бросать добытый им трофей неизвестного грозного существа. Тогда гибель зверя была бы бессмысленной. Лив нарубил топором широких пушистых еловых веток, подготовил гибкие и прочные жерди, а также срезал в большом количестве ивовые прутья из кустов, соседствующих с кромкой воды.

Из лапника и жердей получились волокуши, из переплетенных прутьев — упряжка. Кое-как, действуя оставшимися кольями, ему удалось перевалить монстра на грубые сани. Туша весила достаточно много, чтобы ее нести на плече. Да, вдобавок, она неприятно смердела мокрой псиной, тухлой рыбой и еще чем-то не менее тошнотворным. Кровь течь перестала, и Илейко старательно замел ветками все следы былой бойни.

Он впрягся, как тяговая лошадь, с трудом сдвинулся с места, и пошел в сторону жилья метелиляйнена, отметив про себя, что до заката добраться не успеет, даже, если наберет скорость, соответствующую одной лошадиной силе. Но это лива смущало не очень. Ночевать зимой на природе ему еще не доводилось, но когда-то нужно было начинать.

Двигаться по относительно ровной поверхности льда было вполне по силам, если не устраивать, конечно, это дело на скорость. Зверь в волокушах молчал и не подавал никаких признаков жизни, стало быть, терять время на посторонние разговоры не приходилось. Едва горизонт начал наливаться предзакатной синевой, Илейко решился на привал.

Нарубив из плотного снега кирпичей, он устроил три стены. Сверху приспособил все тот же лапник из ближайшего леса, не забыв припасти еще немного дров. Лив решил заночевать на озере, чтоб никого не беспокоить, и, что самое главное, чтоб никто не беспокоил его. Тушу оставил лежать под открытым небом, сделав ее упором для одной из стен — не должна убежать, да и кушать не просит — переночует как-нибудь. Теперь можно было замуровать себя внутри и спать сном праведника до самого рассвета. Если, конечно, желудок замолчит и не будет требовать себе на все тональности хоть какой-нибудь пищи.

Но к голосу голодного организма примешались еще и другие голоса, даже не беря в расчет голос совести. Это пришли волки. Обычно они радостной гурьбой скачут по лесным полянам, но тут, видать, ощутили смутный призыв, какой издает в лесу любая пролитая кровь. И плюнуть на него и продолжить свои волчьи забавы, было свыше их сил.

Пришлось Илейко повременить со сном и выбраться наружу поближе к потянувшейся инеем туше. Волки переговаривались между собой и подходить не торопились. Наверно, что-то еще им было неясно. Лив сел на окоченевшее туловище и принялся ждать. Это продлилось не так долго. Совсем скоро он увидел мелькавшие то тут, то там красные огоньки глаз. Волки подходили ближе.

Наконец, волевым решением вожака вперед был выдвинут самый нетерпеливый: он рыскал по снегу вправо-влево, по полшага приближаясь к заветной манящей цели.

— Аолумб! — вскричал Илейко, вложив в свой клич всю ярость, которую только мог у себя собрать. Он подозревал, что волки не должны быть полиглотами, во всяком случае, понимать язык почившей твари не обязаны. Поэтому важна была только интонация. В довершении своего крика он пошевелил головой чудовища, и из растерзанного горла вытекла такая вонища, что его самого чуть не вывернуло наизнанку.

Самый ближний волк, казалось, был парализован от страха: он жутко ощерился и присел на задние лапы, поджав хвост между ног. Волки не умеют шевелить шеями, поэтому он был не в состоянии оглянуться на своих собратьев, медленно отступая задом. А те, разом смекнув, что дело — не уха, помчались прочь от страшного запаха. Видать, имели опыт общения с подобными хищниками.

Наконец, под звездным небом у ледяной хижины не осталось никого, кроме человека, ну и его почетного трофея. Илейко махнул рукой на условности, отсек топором у зверя язык, освободил его от верхней кожицы, понюхал, повалял в снегу, потом снова поводил носом. В хижине развел небольшой костерок и поджарил себе мясо. В общем, получилось вполне съедобно, желудок слегка поворчал, но разрешил спать. Наверно, занялся усвоением чужого языка.

К утру туша загадочным образом вмерзла в лед, пришлось изрядно попотеть, чтобы ее отковырять, не повредив при этом волокуши. Илейко чувствовал себя отдохнувшим, разве что слегка замерзла спина в некоторых, недоступных для рук местах. Он попил квасу из фляжки и двинулся дальше.

Волки больше не возвращались, разве что издалека протявкали свои оскорбления маленькие белые лисицы, naali (песец, в переводе, примечание автора), да ворона нарезала в воздухе пару кругов. Практически у самого дома его встретил слегка обеспокоенный Святогор, по такому случаю самолично вставший на лыжи.

Увидев охотничий трофей, он только почесал в затылке и сказал:

— Дааааа!

Они вместе живо приволокли тушу на берег, отправившись за разделочными ножами.

— Ближе нельзя, — пояснил метелиляйнен. — Иначе все животные с ума посходят от страха.

— Так что же это такое? — ткнув носком ноги загадочного зверя, спросил Илейко.

— О! — поднял к небу указательный палец Святогор. — Такие звери у нас не водятся. Говорят, на Уусимаа (Новой земле) они обитают, на них метелиляйнены целые охоты устраивают, да и то — не всегда успешные. Jддkarhu (jдд — лед, karhu — медведь, примечание автора) — так их величают.

— Какой же это медведь? — удивился лив. — Это совершеннейший подлец какой-то. Огромный, зимой болтается, где ни попадя, воняет всякой гадостью.

— Так он питается всем, что под лапу попадет, в основном — тюленями. А у них запашок еще тот!

Пришедшая посмотреть на охотничью удачу Пленка только руками всплеснула.

— Авой-вой! — сказала она. — Эта как же ты его добыл-то?

— В объятьях задушил, — ответил Илейко. — Надо было, конечно, не сразу же, а пригнать сюда поближе — больно уж тяжел — да со страху как-то подзабыл.

Женщина сразу же заметила то, что недоступно было для обычного мужского взгляда: четыре прорехи на одежде сзади. При более тщательном осмотре обнаружилось еще и такое же количество достаточно глубоких и уже воспалившихся царапин на спине.

— Знать, достал все-таки, — покачал головой из стороны в сторону лив. — А я и не заметил.

— Ну, что же, — положив свою руку на плечо человека, сказал Святогор. — Отделаться царапинами после встречи с эдаким чудовищем может не каждый. Если выживешь, то можно и с Горынычем биться. На тебя можно положиться.

Илейко промолчал, про себя подумав, что выжить-то, все-таки, хочется. Всего год на ногах, только почву под ними твердую, так сказать, обрел — а уже помирать от нечаянных царапин. Нет, эта перспектива его не устраивала до безобразия. Нет, такой конец не для него.

Чем больше он возмущался, тем сильнее давали о себе знать раны на спине. Вот уже показалось, что началось заражение, вся кожа сзади почернела и пошла струпьями. И посмотреть-то никак — нету в доме Святогора зеркал. Кстати, о зеркалах: насколько он знал, они нужны не только, чтобы на свою физиономию любоваться, но знающим людям слой амальгамы помогает заглянуть туда, куда смертному человеку проход заказан. Может, самим вызвать трехголовое чудовище, а не ждать у моря погоды, как человек человека? Нет — как лив Горыныча. Нет — как богатырь червя. В общем, пригласить на смертный бой.

Илейко сразу же поделился своими мыслями с метелиляйненом, уже не очень обращая внимание на жжение в своих царапинах, обрабатываемых Пленкой каким-то чудодейственным заживляющим эликсиром.

— Ну вот, — усмехнулся Святогор. — Теперь вижу, что помирать ты пока не собираешься.

И на следующий день ушел куда-то, практически на неделю. Пленка только загадочно улыбалась, когда лив интересовался, куда же ее муж подевался.

— Придет, придет, не беспокойся, — говорила она.

Были тайны от рода людского, существовали загадки, ответы на которые человеку знать не положено. Да и нельзя человеку все знать, ибо не может он в себе носить сокровенное. Не в его это природе, как бы он того ни хотел.

"Много будешь знать — скоро состаришься". Когда эта пословица исходила от метелиляйнена, то воспринималась всего лишь так: подрастешь — узнаешь. Если же она произносилась коллегой-человеком, то хотелось дать ему в морду.

Стремление к знаниям нельзя ограничивать. Иначе проявляется вся низменная сущность властьимущих: разделяй и властвуй. Дели народ на быдло и себя, избранного — получится конфликтная ситуация. Конечно, большая часть людей с удовольствием примет правило: меньше знаешь — крепче спишь. Быть стадом, karja (скотина, в переводе, как уже упоминалось) — значит, иметь возможность получать фураж. А также — попадать под нож. Тут уж, как звезды сложатся.

Но есть еще и такие, кому важно получать пищу для ума, чтобы потом думать, анализировать, делать выводы. Для этого нужны знания. Для этого не нужны рамки уложений и ограничений. Знание — всего лишь стремление к истине. И степень ее постижения каждый должен регулировать самостоятельно. А это уже становится опасным для властителя, не для Бога, потому что Творец и есть Истина.

Илейко не любил, когда к нему относились даже с ничтожной долей снисхождения. Он не протестовал, он не скандалил, он начинал искать свои пути. Загадочное исчезновение метелиляйнена нисколько не отразилось на его отношении к хозяевам. Он глубоко уважал и Святогора, и "Ленку", их авторитет был для него непререкаемым. Но в нем крепло желание подготовиться к схватке с Горынычем так, как он это себе представлял сам.

Илейко начал долбить скалу на противоположном от выхода из Нави берегу.

17. Последний бой Святогора

Зимой, даже весной, ломать гранит — чистое удовольствие. Лишь бы температура хотя бы по ночам опускалась до уровня замерзания воды. Изрядно помахав молотком и кайлом в первый день, в последующие оставалось только подправлять трещины в камне, получаемые от воды, замерзающей в породе. До возвращения Святогора в скале образовалась рукотворная, а, стало быть, трудно замечаемая издалека выемка. В ней как раз мог укрыться человек больших размеров, или пара детей. Детей здесь поблизости не было, а вот богатырь — пожалуйста.

Наступала весна, снег оседал, а на льду озера было полно воды. Совсем скоро должна была случиться Пасха. Выделанная Пленкой шкура убитого Илейкой зверя оказалась настолько громадной, что была вполне способна укрыть собой целого, или по частям метелиляйнена. О судьбе "медвежатины", как называли мясо твари хозяева, лив не задумывался. Принюхивался, конечно, изначально к любому куску, выловленному из супа, либо запеченному на огне, но ничего подозрительного не обнаруживал. По словам Пленки самое ценное в звере, помимо шкуры, конечно, был жир — он обладал особыми целительными свойствами. По истечении времени его победа над чудовищем выглядела уже не столь значительной. Наверно, потому что голова была занята другим, гораздо более опасным монстром — Змеем Горынычем.

Илейко собирался уходить домой. Чуть подсушит солнышко землю — и можно двигаться к югу. Но оставлять за плечами грозного соперника ему не хотелось. Как-то из случайно встреченной твари, от которой еле удалось спастись, Великий Змей превратился во врага номер один. Ему казалось, что это чувство обоюдно.

По милостивому разрешению Пленки Илейко допустился до хранилища всякой всячины. Конечно, в основном, в приспособленном под некий склад сарае хранилось всякое барахло, накопленное за долгие десятилетия оседлой жизни. Но лива в первую очередь интересовало железо. Он не собирался делать себе меч, или какое другое оружие, но именно железо было нужно для того, чтобы план Илейки сработал. Он даже на задворках изготовил некое подобие кузни с мехами и начал свое производство с костыля. Такие обычно забивают в землю для того, чтобы привязывать к ним лодки. Правда, внес некоторое изменение, точнее — дополнение в свою конструкцию.

А потом начал делать из всего, что обнаружилось, толстую цепь. Она вышла корявой и, наверно, с несколькими слабыми звеньями — лив все-таки не был кузнецом, поэтому секретами ковки не владел. Цепь вышла короткой, длиной всего шага в три-четыре. Потом железо кончилось.

Наконец, вернулся Святогор. Где он пропадал — осталось загадкой. Но с собою он приволок, помимо зеркала, преинтересную штуковину. Илейко присматривался к ней и так, и сяк, и никак не мог определить: то ли это произведение искусства, то ли изящное оружие. Во всяком случае, выглядело оно, как настоящая булава, только сделанная не из дуба, либо железа, а из твердого блестящего камня.

— Уж не молот ли Тора — сие творение? — поинтересовался Илейко.

— Да пес его знает, — ответил метелиляйнен. — Говорят, Голиаф с нею в свое время бегал. Как даст по земле — все люди и падают от сотрясения. Прочная — жуть.

Действительно, выглядело это оружие очень внушительно. Для людей, даже таких, как Илейко, воевать с подобный булавой было затруднительно — тяжела, чертовка. Да и сделана — не пойми из чего. Похоже на камень, отполированный, узорный. Но вся беда камней — несмотря на твердость, их вполне возможно расколоть.

— Ох и pula (беда, трудность, в переводе, примечание автора) — эта булава.

— Да ты не смотри, что она с виду хрупкая, — заметил Святогор. — Не стал бы Голиаф ее с собою только для красоты таскать. Да и за столько-то лет поломалась бы она вся. Вот, гляди!

Метелиляйнен, размахнувшись от плеча, ударил странным оружием по верхнему камню ближайшего сейда. Булыжник улетел вдаль и даже скрылся из виду. Илейко прислушался, не отреагирует ли кто на такой подарок, прилетевший к нему прямо в лоб. Но нет — то ли ни в кого не попал, то ли улетел прямо в Рим тамошнего императора порадовать.

— Ну как? — Святогор повертел своей булавой перед носом у лива. На полированной выпуклой поверхности не осталось даже царапины.

— Мощь! — покивал головой Илейко.

— То-то же, — согласился метелиляйнен и стал обозревать свое оружие под разными углами.

Илейко тоже посмотрел на него для вежливости, потом спросил:

— И зачем оно тебе понадобилось?

Святогор опустил булаву на землю, постоял в торжественной задумчивости, вздохнул и, выделяя каждое слово, проговорил:

— Ею я достану Горыныча.

Илейко про себя подумал, что бедного Голиафа это могучее оружие не смогло уберечь от метко пущенного камня. Да и Змей не дурак, чтобы подставить одну из своих голов под убийственный удар. Но вслух сказал другое:

— Когда?

— Не сегодня — завтра лед сойдет, тогда и приступим.

План метелиляйнена был прост: выманить на живца чудовище из своего мрачного мира, и надавать ему по башкам, пока тот не очухался. Распределение ролей было тоже вполне логичным: живец — Илейко, боец — Святогор. Все должно было получиться, если только Горыныч будет вести себя, как обычно, в соответствии с привычным способом прорыва в Явь.

Но ливу почему-то казалось, что на этот раз Дубыня, Горыня и Усыня придумают что-то иное. Они вполне могут понять, что вызывающий их на поединок человек что-то приготовил, хотя бы засаду со старым добрым противником Святогором внутри. Одна голова — хорошо, а когда их три — то это, безусловно, еще лучше. Илейко не стал делиться своими сомнениями с другом и учителем, чтобы тот действовал вполне естественным и бесхитростным для него способом. Чтобы подлый Змей никак не учуял подвох.

Ежели все пройдет прямолинейно и гладко, то метелиляйнен запросто отдубасит своего извечного врага до смерти, что, в принципе, и требовалось. Цель — не чтобы кто-то отличился, а освобождение Земли от угрозы Горыныча раз и навсегда кем бы то ни было.

Больше всех волновалась почему-то Пленка. Вроде бы должна за столько-то лет привыкнуть к совсем небезопасному противостоянию племянника — Змея и мужа-метелиляйнена. Чтобы скрыть беспокойство она с утра до вечера прибирала дом, баню, стряпала, стирала и шила. Дом сиял чистотой, у Илейки появились новая кожаные рубаха и штаны, каждый день еда на столе не повторяла собой предыдущую. Однажды она заметила ливу, что в Ладоге считают, что он подался на службу к итальянскому королю.

— Откуда ты знаешь? — весьма обескураженный, спросил Илейко. Ему, конечно, чуть-чуть льстило, что про него народ говорит, да, причем не где-нибудь, а в стольной Ладоге. Глядишь — и до Новгорода слух докатится. Только вот с чего бы трепать языками о совсем неизвестном человеке, кем он себя, в принципе, считал?

— Да птичка одна напела, — ответила Пленка со своей загадочной улыбкой. Вообще, лив уже принял, как факт, что женщина, никуда не отлучаясь со своей лесной усадьбы, в курсе всех событий, творящихся в Ливонии, а, может быть, и за ее пределами. — Вернулись по домам, да пришли в себя пленницы разбойника Соловья, вот и рассказали про тебя. Конечно, про Сампсу тоже. Но два брата, Лука и Матвей, скоморохи, придумали целое представление, где главный герой именуется Чома. Людям нравится, требуют показа "Pilanimi (насмешливое прозвище, в переводе, примечание автора)". Слэйвинам тоже "былины" подавай! Вот с острого языка известных тебе братьев и отправился ты чуть ли не к самому Бате-хану на службу.

Илейко пожал плечами — пусть так. Все равно в лицо его никто не знает, так что можно не бояться быть опознанным. Зато известия про братцев-скоморохов порадовало: стало быть, живы и процветают чудины. Даст Бог, еще свидятся на этом свете.

А под вечер они впервые смотрели в зеркало. Точнее — смотрела Пленка, что-то шепча и поворачивая предмет под такими углами, что Илейко всегда созерцал туманные очертания змеиного профиля. Только потом он догадался, что видел отражение самой Пленки, правильнее — ее былую внешность. А сначала удивлялся: почему он не видит себя?

Женщине было мучительно неприятно заниматься этим делом, Святогор временами подходил и гладил ее по голове своим огромными ладонями. А лив сидел пряником и крутил головой. Он испытывал чувство неловкости — идея-то была его, никогда доселе не проверяемая. Так, в голову пришла ерунда какая-то, а человек за нее страдает.

О результатах, положительных, либо отрицательных, Илейке не сообщали. Так продолжалось не один вечер. Однажды Святогор обмолвился, что Змей никогда не выйдет на контакт сам, но ему обязательно передадут, о том, что некий человек, когда-то устроивший избиение и изгнание нечисти с оскверненной могилы легендарной Госпожи Совы, ищет его и хочет с ним сразиться.

— Это что за человек такой? — удивился лив.

— А ты здесь много народу видишь? — хмыкнул Святогор и как-то по-новому посмотрел ему в глаза, словно удивляясь и даже восхищаясь.

— Я? — изумлению Илейки не было предела. — Я? Могила Госпожи Совы? Это что — отрывок рыцарской песни?

— Может, и так, — пожал плечами великан. — Когда-то метелиляйненов было не в пример больше, чем ныне. И кладбища у нас были, теперь запустевшие и полностью утраченные. А Госпожа Сова — это мать Артура, ее почитали даже после смерти, ходили с поклоном на ее могилу. Так и называли это место Herra Pцllц (herra — госпожа, pцllц — сова, в переводе, примечание автора).

— Герпеля? — лив даже вспотел от удивления. — Там, под часовней могила матери Артура?

— Ну, не под часовней, конечно, но где-то поблизости.

— Дела! — Илейко был потрясен. Да что там — он был просто оглушен всплывающими из далекого прошлого фактами. Эх, жаль Дюк Стефан не знал об этом!

Ему пришлось еще пару раз попозировать перед зеркалом, прежде чем что-то изменилось. Пленка вся сгорбилась и приложила ладони к вискам, Святогор обнял ее за плечи. Лива сразу погнали вон, хоть и было ему крайне любопытно, но он безропотно подчинился. Разговор, больше похожий на шипение сдувшихся мехов, продолжался недолго.

"Тебе какая корысть?" — спросил Горыныч и долго-долго неприлично ругался.

"Приходит мое время", — ответил Святогор. — "Заключим сделку". Он ругаться не стал — не солидно как-то, да и Пленка не стала бы переводить.

"Ты мне доверяешь?" — глумился Змей.

"Нет", — проговорил метелиляйнен. — "Но выхода у меня тоже нет. Хочу уйти со спокойной совестью. Вся ответственность будет на тебе".

"Что надо?"

"Бейся с человеком. Когда же его сожрешь, забудь выход в Явь на триста лет и три года до первого вторника после первого понедельника ноября (выборы президента в США якобы имеют место в такое отведенное для них время, примечание автора)".

"За одного человека такой долгий пост?"

"Это не простой человек. Он и тебе шкурку попортил, и кое-кого из твоих коллег приголубил".

Потом Горыныч принялся ругаться на все голоса. Оно и понятно — в три глотки это сделать очень просто.

— Все, — сказал Святогор, подойдя к Илейке. — В страстную пятницу жди гостей.

— Надо же, как у вас все строго! — хмыкнул лив. — Лыцарский поединок!

— Прилетит тебя жрать, так что готовься, — похлопал его по плечу метелиляйнен.

— Мне что — посолить себя заранее? — проворчал Илейко, однако ощутил даже некоторую радость. То ли в предвкушении драки, то ли от обозначения срока. Во всяком случае, раньше за ним такого не водилось. Он выпросил у великана крепкой веревки и показал свою выстраданную цепь.

— Да, — сказал Святогор. — Прекрасное уродство. Кузнецу за такое творчество руки надо выдрать с корнем.

— Подумаешь! — обиделся лив. — Корень можно было и оставить.

Тем не менее, толстую прочную веревку великан дал, и Илейко, располовинив ее, привязал к двум концам цепи. Теперь он чувствовал себя полностью готовым к любым неожиданностям: щит деревянный есть, оружие — скрамасакс — тоже, да еще и средство связи! Можно с чудовищем трехголовым схлестнуться в честном поединке, если тот со смеху раньше не помрет.

Святогор был тоже в себе уверен: зеркало старых Норн сработало великолепно (его потом разбили какие-то подлецы во главе с Гансом Христианом Андерсеном), значит — булава, изъятая также у старух, тоже должна оправдать себя. Надо будет только прицелиться, как следует. Змей, конечно, никаких палиц не боится, но вот с этим, освященным веками оружием, справиться ему будет не по зубам.

В Чистый четверг они с самого утра пошли в баню, попарились по-богатырски. Это значит, что Илейко выполз с парной на специально собранный у выхода снег по-собачьи, подвывая и охая. К ночи слегка подморозило, по небу рассыпались звезды, выглянула луна, в Млечном Пути застряла белой кляксой комета. Самое знатное время, чтобы думать о Боге или вершить какие-нибудь непотребства.

Илейко расположился у приметной скалы, разжег для видимости костер, собрал свой нехитрый арсенал и принялся ждать. Святогор на плоту разминал руки, готовясь к решающему удару. Все были в готовности.

В том числе и Горыныч. Проход между мирами, как правило, выталкивает из себя путника, буде такой случится. Великан по опыту знал, где следует ждать Змея. Если раньше ему удавалось использовать свое преимущество и всадить на крыло Гада прищеп, то теперь он полагал поступить жестче: просто садануть со всей дури, куда придется, и молотить до потери пульса (змеиного).

Но вышло не так гладко, как бы хотелось.

Подлое чудовище, теряя силы, противилось своему выбросу в Явь, как только могло. С этой целью оно цеплялась зубами двух голов за какую-то лямку, закрепленную на той, темной, стороне. Следовательно, и плюхнулась тварь в воду не там, где засадничал метелиляйнен, а гораздо ближе к берегу.

Пока Святогор махал своей булавой, тщась достать противника, Змей оправился от всех неприятностей перехода и взмыл в воздух. Уклонившись от жестокого удара, он крылом смахнул великана в воду, а сам с торжествующим клекотом устремился к замершему у костра человеку.

Любые хищные птицы, за исключением, разве что, каких-нибудь вшивых чаек и им подобных, бьют жертву клювом после того, как всадят в нее свои когти. Горыныч не привнес ничего нового в эту стратегию, хотя и был, по сути всего лишь летающей змеей. Подлетая к ливу, он выбросил вперед обе свои чудовищные лапы, не давая врагу практически никакого шанса, чтобы уклониться.

Но Илейко не нужны были змеиные упущения и промашки, буде такие в наличии. Он шагнул назад, в изготовленную заранее нишу, как раз способную укрыть его от любой попытки достать огромной лапой. Они еще успели посмотреть друг другу в глаза: Дубыня и человек. Усыня и Горыня тоже смотрели куда-то, но на них, на всех, у Илейки глаз не хватало. И тогда лив ударил своим костылем прямо в середину подошвы, как раз между всеми растопыренными в разные стороны когтистыми пальцами.

Это было не только больно, но и неожиданно. Горыныч извернулся в воздухе и устремился ввысь. Но не тут-то было. Подлый костыль выпустил из своего жала, прошедшего насквозь, какой-то упор и намертво сцепился с ногой. Великого Змея так дернуло, что раненная нога чуть не оторвалась. Оказалось, что костыль был привязан толстым жгутом веревки к самой скале, которую пошевелить даже такому монстру было не под силу. Горыныч зашипел в бессильной ярости и изрыгнул на человека поток огня сразу из трех глоток. Точнее, он пытался попасть в лива, но тот подставил под огненную стену свой сколоченный из дерева щит, затрещавший под натиском пламени. Однако напор был столь мощным, что Илейку отбросило вместе со щитом в воду.

Воспользовавшись тем, что враг пропал из виду, Змей попытался сесть на землю, используя одну ногу. Он покачался немного из стороны в сторону, как пьяный, понапрасну махая своими крыльями, но удержать равновесие не получалось. Понятное дело — это только аисты умеют делать, да еще загадочная птица выпь. Тогда он зашипел куда-то в сторону неба, словно жалуясь, преисполнился ярости и опять же, силой всех своих трех луженых глоток брызнул огнем на соединение ноги со скалой, то есть на привязь.

Пламя высушило всю землю вокруг себя, выжгло в норках всех жучков-паучков, но именно в этом месте располагалось кривая и косая железная цепь, которую столь любовно смастерил Илейко. Он предполагал, что чудовище возжелает прибегнуть к силе своего внутреннего огня и, притом, именно на этом участке, если судить по габаритам твари. Итак, цепь не поддалась, а Горыныч снова заметался на привязи, как воздушный змей под сильным током воздуха.

Той порой время для развития эффекта внезапности было потеряно: с одной стороны огибал озеро настроенный решительно Святогор, потрясая своей булавой, здесь на сушу выбрался мокрый, как мышь, Илейко с обугленным щитом наперерез. И Великий Змей принял единственное решение, кажущееся ему наиболее верным: он плюхнулся наземь на брюхо, изготовившись к бою. Тем самым он обрек себя на потерю своего главного козыря: маневренности.

Этим не замедлил воспользоваться лив. Приняв на свой черный щит очередную порцию огня, уже несколько хилее, чем прежние, он подсел под крылом твари, пытающейся нанести удар, и, к ужасу прочих голов, прыгнул на шею Усыни. Да так ловко у него это получилось, что через несколько мгновений, пока Змей пытался встать на свою ногу и взмыть в воздух, чешуйчатая голова оказалась в зоне досягаемости богатыря. Прочие головы раздули щеки, но вовремя одумались: так можно было спалить и братца к чертям собачьим. Этой краткой паузы хватило, чтобы Илейко, сцепив ноги в замок на змеиной шее, нанес резкий и чудовищный по силе удар своим скрамасаксом в нижнюю челюсть монстра. Выпад был столь силен, что голова Усыни оказалась пронзена насквозь, острие кинжала вышло наружу где-то около глаза.

Боль была так сильна, что все тело гиганта содрогнулось, и оставшиеся братья, зашипев положенные в таких случаях слова, попытались цапнуть человека своими зубами и оторвать ему голову. Но Илейко этого ждать не стал, он прыгнул на землю, отбежал на некоторое расстояние и дернул за привязанную веревку. Нога Змея выгнулась в обратную сторону, и тому это очень не понравилось. Он попытался опереться на крылья, но тем самым скрыл от себя из виду подвижного и быстрого человека.

Выпущенный огонь вскользь пришелся по мокрой спине лива, не создав тому каких-нибудь неудобств. Зато позволил человеку прыгнуть на широкую спину Горыныча и ударить в основание всех трех шей своим могучим кулаком. Там как раз и располагался тот орган, что образовывал из клокотавшей внутренней ярости всепожирающий огонь. Конечно, вырабатываться он мог не безгранично, к этому моменту изрядно оскудел, но все равно был в состоянии причинить очень много неудобств: например, сжечь брови, впрочем, вместе со всеми прочими волосами и кожей лица. Илейко еще в первый вечер знакомства с чудовищем обратил свое внимание на багровый отсвет под чешуей монстра.

Горыня и Дубыня тут же принялись совершать шеями волнообразные движения, то ли собираясь кашлять, то ли готовясь блевать, то ли просто сошли с ума и теперь ударились в танцы. На последнее предположение, конечно, рассчитывать было нечего, поэтому Илейко вновь прыгнул вперед, сколько мог, разбежавшись по скользкой спине.

Его руки сомкнулись на несерьезных выростах на самом лбу Дубыни, весьма похожих на прорастающие рожки. Но это были, конечно же, не рога. Это было что-то специальное, чувствительное, в том числе и к чуждым прикосновениям. Голова Змея начала склоняться к земле, но не от того, что шея не способна была выдержать вес человека, а просто от пресловутого элемента неожиданности. Дубыня даже рот открыл и закрутил по сторонам единственным глазом. Этим незамедлительно воспользовался лив: презирая опасность оцарапаться о клыки чудовища, он с силой воткнул в распахнутый зев заостренный с обеих сторон толстый кусок осины, тем самым зафиксировав змеиную пасть в постоянном открытом положении. Дубыня мог в этом случае только крутить головой из стороны в сторону и своим змеиным языком ощупывать застрявшую намертво деревяшку. Его язык, умевший прятаться в специальных огнеупорных полостях во время изрыгания огня, теперь болтался, как тряпочка на ветке вербы под весенним ветром. Илейко уцепился за нее одной рукой, про себя с удовлетворением отметив, что он (язык) не скользкий и мокрый, а шершавый и очень плотный. Лив справился с ним одной левой, намотав на кулак и дернув изо всех сил. Язык разделился со своим хозяином, что не смогла пережить сама голова. Она всхлипнула и обвалилась наземь, придавив человека, не ожидавшего столь скоропостижной кончины Дубыни, своей могучей шеей.

Илейко дернулся, чтобы освободиться, но на него сверху обрушивался самый центровой из братьев — Горыня. Обрушивался не просто так, а с широко распахнутой пастью, клыки в которой совсем неожиданно заслонили собой все звезды на черном небосводе. Выходов из создавшейся ситуации было, как то водится, два. И самый лучший из них — выставить перед собой согнутую в локте руку. Успев подумать: "Капец котенку!", Илейко невольно зажмурился.

18. Ковчег

— Это был мой последний бой, — грустно вздохнув, сказал Святогор.

Илейко ничего на это не ответил — он сидел на высушенной и слегка подпаленной земле и шевелил пальцами ног. Невдалеке за спиной смутно просматривалась гора плоти, бывшая некогда грозным Змеем Горынычем.

— Что нам с телом-то делать? — спросил метелиляйнен. — Не закапывать же его, как собаку, у кромки воды!

— Я думаю — вообще закапывать не стоит, — заметила Пленка, стоящая поодаль в исконно женской позе: правой ладонью — на щеке, левой рукой — поддерживая правую. — В освященную землю класть нельзя. Топить — тем более. Остается одно.

— Расчленить? — это Илейко, наконец, подал свой голос.

— Фу, юноша, — одними глазами улыбнулась женщина. — Сжечь Великого Змея — и дело с концом.

— Я пошел за дровами, — сразу согласился Святогор.

— И я, — попытался подняться лив.

— Ты вон — самый большой клык у него выломай, — сказал великан. — А лучше — два.

— Это еще зачем? — подивился Илейко. — Я, может быть, про расчленение нечаянно сказал, не подумавши.

Тут Пленка позволила себе коротко рассмеяться.

— В этой туше столько полезного для всякого колдовского народа, что многие из них, не задумываясь, со всем своим богатством расстанутся, лишь бы только кусочек урвать! — сказала она. — Клыки и когти — самое знатное оружие, так что бери, пока дают.

Илейко не заставил себя уговаривать. Он взял волшебную булаву великана и пошел к недвижному телу. Когда-то совсем недавно оно наносило человеку свой последний смертельный удар, спастись от которого, увы, было невозможно. Так бы и закончилась вся история ливонского богатыря, если бы не одно обстоятельство.

Этим обстоятельством было то, что уже на расстоянии одного локтя от лица Илейки последняя голова Горыныча слетела с шеи, будто ее и не бывало. Лив еще успел ощутить на своих щеках жар дыхания чудовища, как все пропало. Он открыл глаза и увидел, что ничем не заканчивающаяся шея мотается из стороны в сторону, как насаженный на рыболовный крючок червяк и брызгается кровью.

— Вот так, — раздался голос тяжело дышавшего Святогора. — Успел все-таки.

Опершись о свою окровавленную булаву, он пытался обрести дыхание.

До самой Пасхи жгли тело Горыныча. Казалось, он должен быть достаточно жароустойчивый, но, лишившись жизни в Яви, куда-то потерялась и вся его неподатливость к огню. Только серый пепел остался на том месте, где нашел свой конец Великий Змей. Да и тот развеялся ветром над спокойными водами Лови-озера.

Илейко засобирался в дорогу.

— Погоди, — сказал ему Святогор. — Хочу тебе кое-что показать.

Лив отпустил разленившуюся Заразу на вольные хлеба, а сам приготовился идти с великаном куда-то поблизости. Тот на пороге дома, чисто и празднично одетый, долго говорил о чем-то с такой же нарядной Пленкой. Илейко даже подошел поближе, чтоб понять, чего это так долго они объясняются.

— Мне всегда хотелось сказать тебе: спасибо, — каким-то неправильным голосом говорил Святогор. — Если бы ты тогда не пришла, то и не было бы у меня всего этого.

Он кивнул куда-то себе за спину.

— Да и жизни бы не было, — добавил он. — Ты — моя жизнь.

— Да, — ответила Пленка. — Мы правильно жили. Я горжусь тобой.

— Ребята, вы чего? — не выдержал Илейко. — Мы же ненадолго. Вы будто навеки прощаетесь. Выглядите молодцами, говорите, как старики.

Святогор обернулся, улыбнулся и положил свою тяжелую руку ему на плечо.

— Годы могут идти мимо тела, мимо души — не могут, — сказал он. — У нас — так. У вас, у людей, тоже, только наоборот. Не переживай за нас, человек, мы — счастливы. Я и Пленка. Каждый день вместе — радость. Впереди ждет неизвестность, но не думаю, что разлука. Мы были две части одного целого. Уверен, что единственно возможное продолжение — это единение. Так должно быть. Так и будет. А иначе этот говенный мир не стоит того, чтобы в нем жить.

Он снова повернулся к жене.

— Знай: я приду к тебе.

— Или я приду к тебе, — ответила она.

Они пошли вдоль берега озера, двигаясь на восток. Раньше Илейко в эту сторону не забредал, да и не было в этом необходимости. Вся природа здесь была такой же, как и везде в окрестностях. На вопрос, что же хотелось показать метелиляйнену, тот не отвечал, просто махал рукой: иди, мол, не боись.

После того, как лив самолично расправился с двумя головами Горыныча, Святогор не скрывал своего восхищения человеком. Илейко это настроение не поддерживал. В любом деле главное — результат. А в их битве с Великим Змеем он мог бы сложиться плачевно. Если бы великан вовремя не подоспел, то проигравшей стороной был бы, вне всякого сомнения, лив. Поэтому он считал, что той ночью ему просто повезло.

— Ну, везенье часто приходит к тем, кто искусен, — сказал метелиляйнен, и дальнейшие разговоры на эту тему прекратились.

Вопреки ожиданиям лива, они шли достаточно долго, даже остановились по пути перекусить. Наконец, взобравшись по пологому склону, Святогор скомандовал: алес! Илейко огляделся и подивился тому, что они очутились на вершине совершенно круглой то ли сопки, то ли поросшей мхом скалы. Казалось, огромный шар кто-то неведомый закопал до половины в землю, оставив другую сферу для своей непонятной цели. И направо, и налево виднелись подобные же геологические изыски. В естественную природу их верилось с трудом.

— Что это? — спросил Илейко.

— Граница, — ответил метелиляйнен и, не дожидаясь дальнейших расспросов, продолжил. — Здесь вокруг везде такие полузакопанные шары. Расположены по кругу почти до самого озера. Что в центре — не ведаю. Ни с одной из вершин этих сфер не видать. Деревья мешают, да и вообще взгляд как-то не фокусируется.

— А спуститься никто не пробовал? — вырвалось у лива, о чем он сразу же пожалел. Раз никто не знает, что там — значит, есть тому какая-то причина.

— Там — запретное место, Аранрата. Слыхал, поди?

Илейко слышал. Тот, кто пытается идти дальше по дороге, ощущает беспокойство, робость и, в конце концов, полную неспособность двигаться: ноги не идут, страх парализует. Говорят, на Земле не одно такое место, но ни Илейко, ни кто из его немногочисленных знакомых поблизости не был.

— Сколько в мире таких мест? — спросил лив.

— Каких? — не понял Святогор.

— Ну, этих самых Аранрат?

— Одно-единственное, — чуть ли не с обидой в голосе ответил великан.

— А говорят…

— Врут, — перебил метелиляйнен.

Илейко пожал плечами, не имея ничего против. Так даже интереснее: быть у края уникальной мировой тайны.

— Хочешь попробовать? — улыбнулся Святогор, который, без всякого сомнения, неоднократно пытался пробраться внутрь.

— А можно? — этим вопросом лив, должно быть, рассмешил своего друга. Тот, пряча улыбку в усах, просто сделал приглашающей жест рукой: прошу, мол.

Илейко начал спускаться вниз, прислушиваясь к своим ощущениям. Ощущения пока никак не реагировали. Он уже дошел до начала ровной поверхности — никаких позывов к панике. Может быть, надо двигаться как-то особенно, спиной вперед, например?

— Ну? — спросил лив.

— Ничего не понимаю, — ответил метелиляйнен и почесал в затылке. — Уже, по идее, должен остановиться и стоять, как вкопанный.

Илейко походил взад-вперед, попрыгал, изобразил бег на месте — безрезультатно. Тогда он сказал: "Аааа!" и со всей возможной ему скоростью обрушился рысью и скрылся с глаз Святогора. Крик стих, но через некоторое время возобновился снова, а потом показался и сам его источник.

— Ну как? — спросил великан. — Страшно?

— Пока нет, — ответил Илейко.

— А чего ж тогда кричал?

— Так про запас. Вдруг, накатит.

Они немного помолчали. Святогор сел на мох и вытянул по склону ноги. Илейко поблизости переминался с ноги на ногу.

— Что там видел? — поинтересовался метелиляйнен.

— А ничего — слишком быстро бежал, — развел руками лив. — Кусты какие-то растут. Сейчас пойду еще посмотрю.

— Страшно? — попытался разузнать Святогор.

— Ага, страшно, — согласился Илейко. — Страшно интересно.

Он пошел исследовать окрестности, уже не торопясь. Больших деревьев здесь не произрастало, стало быть, не на чем им тут расти. Мох под ногами был, листья прошлогодние, упавшие стволы, покрытые всем этим делом. Позвольте, а откуда тогда взялись эти останки? Лив ногой сковырнул с ближайшего ствола лесную растительность, совсем не плотно держащуюся на нем. Обнажилась твердая поверхность, похожая на дерево, только — камень. Он пригляделся: прочие псевдо стволы расположены совсем не хаотично, а как-то вполне закономерно. Ну да, если присмотреться сверху, то должен получиться знак. И знак этот — звезда с шестью концами. Иначе говоря, Звезда Давида. А считалось, что она символизирует человека укрывшегося за щитом. Может быть, и так, только зачем же она выложена здесь, посреди Аранрата?

Четыре крупных треугольника по краям, два поменьше противоположно друг другу, а в центре фигура, чем-то напоминающая гроб, только без крышки. Илейко даже прилег в нее — больно велика. Для Святогора, пожалуй, тоже. Он прошелся вдоль каждой из сторон и обнаружил еще бревна, расположенные достаточно просто: они образовали огромный прямоугольник, в который оказалась вписана эта Звезда Давида. Все было каменное, поддерживающее друг друга, препятствующее, чтобы хоть какое-нибудь из бревен обрело подвижность. А каждая из сторон прямоугольника лежит на круглых скосах сфер, окружающих это загадочное сооружение, то ли сопок, то ли камней.

Что получается? Получается, надо звать Святогора.

Тот продолжал сидеть в прежнем своем положении и, казалось, любовался природой.

— Ну? — спросил он.

— Долго будешь истукана (istua — сидеть, в переводе, примечание автора) из себя изображать?

— Да ты посмотри, как хорошо вокруг! — обвел рукой полукруг метелиляйнен. — Ни черта не видать! Лепота (lepo — покой, в переводе, примечание автора)!

— А вниз спуститься не хочешь? — Илейко горел нетерпением, чтобы поделиться своими загадочными находками.

— А можно? — теперь уже Святогор пытался рассмешить лива, и тот сделал приглашающий жест рукой: прошу, мол.

Великан, кряхтя, как дед, поднялся на ноги и начал осторожно спускаться, бормоча про себя: "Ничего не понимаю. У них сегодня День Открытых дверей?" Никаких позывов остановиться, повернуть обратно, а то случится что-то ужасное, не ощущалось. Да, вообще, никаких страхов. А из беспокойств — смотреть под ноги, чтобы нечаянно не упасть. За все время, что он осел невдалеке, такого не было никогда. Конечно, заглядывал на Арантрату Святогор не каждый день. Но всегда, забравшись на вершину одного из шести круглых мшистых камней вокруг, волны страха накатывали неумолимо. Одна — за другой, и одна — краше другой.

Наконец, впервые, ему удалось увидеть то, что всегда было скрыто от взгляда. А смотреть-то было, собственно говоря, не на что: потянутые от времени мхом и ягодниками бревна, настолько древние, что дерево превратилось почти в железо. Не сгнило от дождей и вьюг, а наоборот уплотнилось. А вот само железо, некогда бывшее скобами в местах стыков, превратилось — нет, конечно, не в алмаз или корунд — а в труху, имевшую форму и былой объем. От щелчка ногтя она ломалась с сухим звуком и запросто перетиралась в пыль, стоило только надавить пальцами.

Илейко показал на фигуру, образованную бревнами в центре, формой напоминающую гигантский гроб.

— Словно для гиганта даже среди метелиляйненов, — сказал он. — Как есть — каменный гроб без крышки.

Святогору захотелось узнать, каких же размеров мог достигать тот, что мог бы вместиться внутри. Он прилег, вытянувшись во весь свой богатырский рост, хотя прекрасно понимал, что диковинная форма — всего лишь результат хитросплетения уложенных неведомым архитектором бревен.

— А ведь, как пить дать — гроб, — сказал, отойдя назад для лучшего обзора, Илейко. — Только таких, как вы — двое нужно, или даже двое с половиной.

— Сколько огороженных бревнами фигур-то получается? — внезапно спросил Святогор, не пытаясь сам подняться. Ему почему-то было комфортно вот так лежать и смотреть в бездонное небо над головой.

Илейко пересчитал, обходя и перешагивая через окаменевшие бревна.

— Шесть треугольников, — сказал он, наконец, закончив. — Да шесть иных форм по краям.

— Да шесть сфер, поддерживающих этот Ковчег, — добавил Святогор. — Шесть — шесть — шесть. Число Зверя.

Голос его звучал все слабее и слабее, будто метелиляйнен засыпал.

— Погоди, погоди, какой Ковчег? — спросил лив, но великан ничего не ответил. Он закрыл глаза, и лицо его сделалось покойным и расслабленным. Казалось, он просто уснул, потому что устал. Даже прихрапывать начал. Илейко удивился: никогда не водилась за Святогором такая привычка. Он прислушался и внезапно понял, что это не храп — это поскрипывание и треск. Он сам по себе не бывает, разве что, если ломается что-нибудь.

Словно в подтверждении догадки, треск перерос в единый грохот, и на том месте, где только что так покойно лежал Святогор, взметнулась пыль. Илейко бросился к образовавшемуся пролому, но еще одна доска, тонкая, как бондарный обруч, обвалилась вниз. Тогда он лег и пополз, как, бывало, делают на неокрепшем льду.

Святогор лежал ниже на пару шагов, на такой же ровной поверхности, и ноги его прижимала упавшая следом балясина. Он не шевелился, только глаза, бесцельно блуждающие взглядом по новому помещению, куда он попал, свидетельствовали, что падение его не убило. Илейко повернулся назад, чтобы взять из своего мешка веревку и с ее помощью вытащить великана, но его движение вызвало обвал еще одной балки — она упала на ноги чуть ближе к поясу метелиляйнена. "Черт", — подумал лив. — "Словно обручами прижимает Святогора к этому гробу".

А великан не делал никаких попыток встать, освободиться от ненужной тяжести на ногах, он продолжал смотреть, но теперь его взгляд остановился на чем-то одном, пожалуй, не видимом в этом мире. Его губы зашевелились, и он заговорил, хотя вряд ли можно так назвать шепот, сорвавшийся с уст.

— Мир создан для счастья. Ни упертые метелиляйнены, ни подлые люди, ни коварная нечисть — никто из Божьих тварей не может его разрушить, как бы ни пытались, какого бы самозванца к себе в помощь не вызывали. Переполнится последней каплей чаша гнева Господнего, выплеснет он ее и забудет на время, как когда-то во времена Потопа. Лишь только Радуга будет напоминать всем живущим: есть еще время для счастья, только не несите горе ближним своим, ибо через них в Горе окажетесь сами. Смотрите на Радугу, люди, ваша эра наступает, помните, что ложь, тщеславие и гордыня никогда не останется безнаказанными (об этом и многом другом в моих книгах "Радуга 1" и "Радуга 2, примечание автора"). Ведь жизнь так прекрасна, когда никто не мешает жить!

Никто не слышал этих слов, но они не пропали впустую. Ничто в этом мире не приходит из ниоткуда и не уходит в никуда.

Илейко вернулся с веревкой, но едва он сбросил ее вниз, тело Святогора провалилось еще на один уровень, сверху нападали железными обручами доски, словно чиня препятствия для любого движения. Но метелиляйнен не шевелился, силы покидали некогда мощное тело, и он этому не противился. Где-то далеко остался отчаянный крик человека: "Святогор!", настил вновь провалился, и свет в глазах великана погас. Он вздохнул последний раз, глубоко, словно пытаясь на вечность запомнить вкус воздуха. Но сердце, замедляя свои удары, все-таки вытолкнуло его обратно последним выдохом: "Пленка!"

В тот же самый миг в усадьбе метелиляйнена женщина опустилась посреди горницы на пол, вытянулась во весь рост, улыбнулась этому миру в последний раз и закрыла навечно свои глаза. Сердце последним ударом обожгло разум мыслью: "Святогор!"

Бог услышал молитвы: Святогор и Пленка умерли в один день. Их жизнь была счастливой, и даже смерть этого счастья отнять у них не смогла. Потому что смерть — всего лишь продолжение Жизни.

Илейко всматривался внутрь Ковчега — теперь он в этом не сомневался — но не видел ровным счетом ничего. То ли слеза глаз застила, то ли солнечный свет был не в состоянии пробить тьму веков, разделяющих человека Илейко Нурманина по прозвищу Чома и творение рук человека Ноя. Человека?

Илейко тыльной стороной ладони оттер предательскую влагу, проступившую в краешках глаз. Он пытался придумать, как бы так ему было сподручнее спуститься вниз. Оставить друга у него и в мыслях не было. В мыслях было другое: страх. Ему стало так страшно, как никогда раньше. Ноги и руки задрожали мелкой противной дрожью, по спине побежали мурашки, умываясь холодным потом, зубы клацали друг о друга так, что возникало подозрение — все это неспроста, все это нервное.

Лив не помнил, как оказался на вершине одного из круглых камней. Во рту пересохло, срочно нужно было выпить. Там, внизу, остался большой друг Святогор, там остался подпорченный Горынычем скрамасакс, там осталась целая эпоха великанов метелиляйненов. Илейко попытался снова спуститься, но не мог. Аранрата оправдывала свое название.

Отчаявшись до сумерек пробиться с разных сторон, лив, понурив голову, пошел в обратный путь. Что он скажет Пленке?

Эпилог. Илейко Нурманин по прозвищу Чома

Чем ближе он подходил к дому, тем сумрачнее становилось вокруг, тем сильнее разгоралось зарево за верхушками деревьев. Илейко не удивило зрелище догорающей усадьбы, его удивило несколько очень высоких женщин, сидевших прямо на земле, неотрывно глядящих на огонь. То, что они были высокого роста, он не сомневался: у Святогора и Пленки должны были быть высокие дети.

— Они умерли? — спросила ближайшая, практически не поворачивая головы.

— Да, — ответил Илейко. — Они умерли.

И сам осознал, наконец-то, что именно так оно и есть. Большие друзья ушли, и уже никогда Святогор не примется объяснять, как можно скрутить в бараний рог своего более молодого и агрессивного оппонента, а "Ленка" никогда не посмеется, беззлобно и заразительно, над его показной неуклюжестью. Они ушли, оставив после себя добрую память. По крайней мере, у тех, кто их знал. Стало быть, и ему пора в путь, кончилась служба у "итальянского короля".

— Чурило не придет? — внезапно спросил лив.

— Он далеко, — ответила та же девушка. — Никто не предполагал, что так выйдет.

Она рассказала, что собрались они с сестрами навестить отца и мать, приурочив все это дело к пасхальной неделе. Вообще-то на самом деле душа требовала проведать родителей, словно что-то тревожное случится. Вот и случилось.

Уже дом был виден, как вдруг один угол, тот, где кладовки, начал мерцать зеленым светом, будто кто-то встряхивает лукошко со светлячками и они начинают гореть один за другим. А потом дом вспыхнул в один момент, сразу со всех сторон. Когда они добежали, то подойти было уже невозможно.

— Это Горыныч, — сказал Илейко.

— Что? — переспросила девушка, и все ее сестры повернулись к единственному здесь мужчине.

Лив объяснил, какие недоразумения случились у них с Великим Змеем, умолчав свою роль в его гибели, зато описав во всех красках последнюю битву Святогора. От чудовища ничего не осталось, разве что огромные когти и страшные клыки, сохраненные, как трофей. Вот они-то и могли послужить источником пожара. Сгорели следом за их хозяином с некоторым запозданием по времени. Илейко говорил и начинал верить сам себе. Также он был убежден, что если бы Пленка была жива, то никакому пожару разрастись бы не удалось.

Рассказ о смерти Святогора удивил его дочерей. Все они прекрасно знали место, именуемое Аранрата, каждая не единожды бегала "испытать страх", никто не смог спуститься вниз по склонам круглых камней. Кто-то из них вспомнил слова отца, адресованные Лови-озеру.

"Если случился на Земле Потоп, когда все сущее оказалось под водой, то все дожди мира, пусть они льют хоть целый год, не способны утопить целую сушу. Дождю ведь тоже откуда-то нужно свою воду черпать", — говорил Святогор, то ли в шутку, то ли всерьез. — "Значит вполне вероятно место, откуда вода в этот мир прибывала. Должна быть эта дырка, эта вмятина в другой мир, где воды этой — ну завались. Соленой воды (действительно, никто из т. н. "ученых" до сих пор не в состоянии объяснить, почему вода в океанах и морях соленая, примечание автора), а не нашей пресной, выпадающей с дождем. Пришла вода по Божьему наущению и ушла туда же. А Ковчег за нею, как пробка. Так он и заткнул собой то место, откуда вода прибыла и куда потом убыла".

— Заткнул и запечатал числом шесть-шесть-шесть, — проговорил Илейко.

Из имущества осталось всего ничего — пламя имеет подлое свойство не отличаться разборчивостью и какой-либо склонностью к сантиментам. Зеркало Норн, как ни странно, сохранилось во всей своей красоте, даже не закоптилось. То же самое обстояло и с булавой, к которой Святогор после гибели Змея Горыныча не прикасался. От коровы не осталось даже костей, а кошки, видимо, разбежались — никто не мог припомнить случая, чтобы они тушили пожары. Также не обнаружилось никаких следов от самой Пленки.

Сохранилась и добытая зимой шкура гигантского "ледяного медведя", выделанная хозяйкой. Просто она была привязана рядом с седлом на верной Заразе, отпущенной перед трагическими событиями на вольные хлеба — Илейко не предполагал, что его поход на Аранрату осложнится таким образом и потребует столько времени.

Утром лив поднялся на лошадь, приторочив к седлу помимо нехитрого своего скарба дары Норн.

— Куда ты теперь? — спросили дочери Пленки — Плеяды.

— Я ощутил, что такое свобода, — ответил Илейко. — И никто никогда не сможет у меня это чувство отнять. Я, Илейко Нурманин по прозванию Чома, буду двигаться к людям. Их пока еще не так мало, чтобы нашлись и те, которые смогут разделить это мое чувство. Я свободен и они, если окажутся рядом со мной — тоже. Понятное дело, противников нам будет предостаточно. Знать, такая дорога выбрана на моем Латырь-камне, такой у меня путь. Но, думаю, он единственно верный. Для меня — верный. Пока я верю в свою Правду, буду идти дальше. Пока люди будут верить в меня — буду двигаться. Пока мир перед моими глазами не погаснет — не остановлюсь. Пусть я не от мира сего, я сделаю его своим. По крайней мере, попытаюсь. Ведь только благодаря тем, кто видит этот мир иначе, мы до сих пор и не сгинули. Правильно говорю, девочки?

Лив уехал, оставляя за плечами печальное пепелище. Жизнь продолжалась, следовало только сделать первый шаг. И шаг этот — к Норнам. Не вернуть чужое имущество — было неправильно, Святогор и Пленка этого бы не одобрили. Даже несмотря на то, что оружия у него в таком случае больше не останется. Быть безоружным в окружении Зла и Насилия — решительно невозможно, но чужое — это тоже не оружие. Такое правило у тех, кто Не От Мира Сего.

И оно, это правило — далеко не единственное.

Конец первой книги. Ноябрь 2011 — февраль 2012. M/ V Admiralengracht, вдали от дома.

To be continued, hope…

Content

Бруссуев Александр Михайлович
Не от мира сего

От автора

Пролог

Часть 1. Тридцать три года

1. Илейко

2. Герцог Стефан

3. Стефан в Олонецком крае

4. Рыцарь Стефан и Илейко

5. Часовня в Герпеля

6. Жизнь

7. Тридцать три года

Часть 2. Новая жизнь

1. Исцеление

2. Первый опыт, первая битва

3. Поход в Виелярви

4. Микула Селянинович

5. Возвращение домой и новая дорога

6. Самсон Колыванович

7. Сампса и Илейко против Соловья-разбойника

8. Сампса и Илейко против Соловья-разбойника (продолжение)

9. Казнь Соловья

10. Начало пути

11. Карху

12. Город развлечений

13. Крепость Кемь

14. Достучаться до небес

14. Святогор

15. Илейко и метелиляйнен

16. Постижение знаний и их применение

17. Последний бой Святогора

18. Ковчег

Эпилог. Илейко Нурманин по прозвищу Чома