Ильин Александр Николаевич

Как это трудно

Трамвай, жестко погрохатывая на стыках, мчал вперед, вздымая за собой суетливые снежные буруны. В вагоне было холодно, и немногочисленные пассажиры зябко притопывали ногами, кутались в поднятые воротники. Недавние страшные оттепели казались невероятно далекими и почти невозможными. Окна были наглухо задернуты изморозью, и маршрут движения угадывался только по объявлениям водителя.

Трофимов снял перчатку и, меняя пальцы, оттаял на уровне лица глазок размером с трехкопеечную монету, подышал на руку, сунул ее за пазуху и припал глазом к «окну в большой мир».

Трамвай катил по Некрасова: детский сад, кулинария, дом с аркой…Мелькали серые от инея деревья.

«…Следующая Вокзальная, будет видно Дом». Иван Федорович тщательно протер глазок. Чуть погодя показался серый кирпичный пятиэтажник. В правой его части зиял широкий провал, обрамленный черными от копоти уступами стен.

То, что осталось от самолета, уже успели вывезти, а развалины обнесли высоким дощатым забором. И теперь могло показаться, что дом этот стоял так всегда, с самой войны.

«Кто‑то назвал гнилым зубом — похоже… Да, Примакин, напустил ты туману," — подумал Трофимов.

Назвать тот случай ЧП — значит ничего не сказать. Несчастье? Трагедия? Слова…

Половина города в трауре. В шоке — все. Несколько сот человек за два дня. И дети. Много детей. Отравление молочными продуктами. Токсин неизвестной природы. Пока разобрались, закрыли завод, изъяли из магазинов…

Комиссии, следствие, слезы, горе. Догадки, предположения, слухи…

Трофимов почувствовал, что его трясут за плечо, обернулся.

— Милай, глянь‑ка, вокзал там не скоро?

Оставив на время свои мысли, он вновь повернулся к успевшему помутнеть глазку.

— Сейчас гастроном…Вам через одну, бабушка.

…Потом была оттепель. Снег с дождем, раскисшее снежное месиво на дорогах и тротуарах. Грипп. Эпидемия. Обычное дело: промозглая погода, слякоть. Необычное осложнение: резь в глазах, головная боль. Потом потеря зрения, слуха, паралич…И опять траурная статистика.

В садах, школах, училищах карантин. Кто не на работе, все по домам. Минимум общения. Страх. Медперсонал валился с ног от усталости.

Примакина привезли в клинику из городской больницы. Трое суток в реанимации — тяжелое отравле ние газом, попытка самоубийства. Едва пришел в себя, пытался выброситься из окна. В клинику доставлен с четко выраженным парофренным бредом: считал себя злым демоном, причем, как уверял, демоническое начало неподвластно его сознанию и быстро прогрессирует. Абсолютная уверенность в том, что он — единственная причина постигших горожан несчастий, и если его немедленно не ликвидируют, город, а в конце концов и всю Землю ждет еще более страшная участь.

Вскоре похолодало. Все, что успело стать водой, превратилось в лед. Лед на дорогах, лед на тротуарах. Зеркало размером в город. Аварии, падения. Ушибы, переломы, сотрясения мозга. Но это — мелочи. Главное: грипп перестал косить людей. Кончилась эпидемия. Сама по себе, как началась, так и кончилась. Горздрав уже принимал поздравления…

С Примакиным он встречался трижды. Первый раз во время обхода, на следующий день после появления того в клинике.

Мягкий пол, мягкие стены, мягкая обивка на внутренней стороне двери спецпалаты гасили звук настолько, что нормально произносимые слова звучали в ней будто вполголоса. Может быть, потому, что потолок был очень высоким, сидевший на полу, спиной к стене, человек казался мышонком, случайно попавшим на дно этой глубокой квадратной ямы и потерявшим всякую надежду из нее выбраться.

— Вставать, извините, не буду, — сказал тогда он вошедшим, — стыдно. Могли бы хоть трусы оставить. Это во — первых. Во — вторых, на вопросы ваши я отвечать не стану. Чего Ваньку‑то валять? Я псих, вы врачи, ну и лечите. Жалоб не имею. Только прошу об одном: дайте поговорить с главным. Одному. Это очень важно. И очень срочно.

— Хорошо, — ответил Трофимов, — после обхода я зайду к вам.

— Время, время уходит, — скорее простонал, чем проговорил Примакин. — Мало вам жертв? Люди же гибнут…

— Сейчас Иван Федорович занят. У нас обход, его ждут пациенты, — с профессиональной назидательностью пояснил кто‑то, — Он зайдет к вам сразу, как только освободится. Ведь вы же хотите поговорить с ним о важном деле, разговор может затянуться, верно?

— Ой, мороз, мороз, не морозь меня, — пропел им вслед Примакин. Пропел так громко и так неожиданно, что старшая медсестра, которая шла за Трофимовым, вздрогнула и обернулась.

— …Не морозь меня, моего коня…

Дежурный по отделению закрыл дверь. Он вышел последним и едва не столкнулся со старшей.

— Примакину инъекцию карбидина, — распорядился он. — Раздухарился парень.

Когда после обхода Трофимов вошел к Примакину в палату, тот лежал на полу, вытянувшись во весь рост, положив голову на руку. Трофимов присел и тронул его за локоть.

— Примакин, вы меня слышите? Примакин?..

Примакин вскрикнул, завозился.

— Туман, — хрипло проговорил он, — сплошной туман в голове…Сейчас, сейчас взорвется… — и опять затих. Он спал.

«Странно, — подумал тогда Трофимов, — парафре- ния, экстатическое возбуждение налицо, но что‑то здесь не так, что‑то не так…Черт его знает, или взгляд у него какой‑то особый?.. Ведь чем‑то он меня зацепил? Во всяком случае, Примакин не типичен. Надо будет выяснить насчет него поподробнее». — Иван Федорович обычно доверял своей интуиции.

Через пару дней Трофимов уже располагал некоторой информацией о Примакине, выходящей за рамки медицинской карты:

Примакин Алексей Антонович. Инженер — энерге- тик. В свой тридцать пять лет дважды был женат и оба раза неудачно. Детей не имеет. Человек положительный, безобидный. В прошлом известный спортсмен, мастер спорта. Год назад, во время аварии на подстанции, подвергся воздействию сверхмощного электромагнитного поля. До недавнего времени психических нарушений за ним не наблюдалось…

Без передышки на смену отравлениям, эпидемиям и многочисленным человеческим бедам, с ними связанным, пришло бедствие стихийное.

Ртутный столбик быстро падал. Неправдоподобно быстро. Минус тридцать пять — ртуть бессильна. Уже были переплюнуты все летописные минимумы, а спирт в термометрах продолжал пятиться. Наконец «примерз» у отметки минус пятьдесят три градуса. Скачок в пятьдесят четыре градуса за сорок восемь часов. Локальная зона аномальных температурных явлений: задачка метеорологам.

Мороз рвал трубы и провода. Целые улицы без света и отопления, в домах холод собачий. Сердечные приступы, обморожения. Обморожения со смертельным исходом. Точно проклятие нависло над городом.

Железнодорожные кассы — самое жаркое место. Беженцы…

— Граждане пассажиры, не стесняйтесь, оплачивайте проезд. У водителя имеются в продаже абонементные книжечки и проездные билеты. Смелее подходите к кассам, на линии возможен контроль, — подбодрил вошедших водитель.

«Контроль на линии», — усмехнулся Трофимов. — Была у контролеров охота задницу морозить… Впрочем, кто их знает. По мне уж лучше контроль, чем кто‑нибудь из знакомых.

Эх, Примакин, дорого мне твое геройство обойтись может. Дай бог, если ты действительно был демоном или кем там еще, тогда хоть не так обидно будет…»

— Гражданин, вы арестованы, при попытке оказать сопротивление буду стрелять!

Трофимов ощутил холод металла у своего виска. Он не успел ни испугаться, ни удивиться, потому что в следующее же мгновение на соседнее сидение плюхнулся и заржал, довольный шуткой, усатый толстяк. Такое заливистое ржание невозможно было забыть. Даже спустя двенадцать лет. Это был Мошкин. Они познакомились, когда Трофимов еще студентом под рабатывал в отделении скорой помощи. Ни имени, ни отчества Мошкина он не знал. В отделении того все звали по фамилии, Мошкин и Мошкин. Насколько Трофимов помнил, этот Мошкин любил приврать, постоянно проворачивал какие‑то мелкие аферы и был очень не спокоен по части женского пола.

Наржавшись вволю, Мошкин бесцеремонно осмотрел его и сказал:

— А ты, старый, совсем не изменился. Я тебя сразу узнал. Вот ведь дожили, любую знакомую рожу приятно видеть после всей этой бодяги. Ты где пашешь- то, а? Видуха у тебя, старик, точно ты до сих пор по ночам на скорой вкалываешь. Слушай, я в такую кон- тору устроился, у — у… полный вперед! А то, давай к нам? Я поговорю с кем надо, а? Правда, там все не за просто так делается, сотни в три тебе обойдется, зато фирма.

— Далеко собрался‑то? — спросил Трофимов, чтобы приостановить набиравшее силу мошинское словоизлияние.

— Да в «Русь». Французы в нашу контору приехали. Шеф послал встретить. Повезу их к нам.

— На трамвае? — не удержался Трофимов.

— Зачем, у них машина своя. Я им дорогу показать должен, — не моргнув глазом, пояснил Мошкин и тут же с интересом принялся изучать правила оплаты проезда в трамваях, изложенные над билетной кассой трафаретным способом.

Трофимов облегченно вздохнул и прикрыл глаза.

За нервозной суетой, связанной с затянувшимся стихийным бедствием, когда административно — хозяйственные проблемы заслонили от Трофимова все остальное, когда задачей номер один было обеспечить клинику теплом и светом, когда в глазах у него рябило от вынужденных перестановок в графике дежурств, Примакин и имевшие на его счет сомнения отодвинулись куда‑то на задний план. И только время от времени Трофимов вспоминал о нем, всякий раз безуспешно пытаясь понять, что заставляет его выделять примакинский случай из всех других, сомневаться в правильности предварительного диагно за и вообще думать о нем чаще, чем о других пациентах. Он неоднократно намеревался зайти к Примаки- ну и посмотреть того внимательнее, чтобы, наконец, разрешить возникшие сомнения, но мешали бесконечные неотложные дела, которые засасывали его с головой. Однако через четыре дня, бросив все, он- таки вошел в палату к Примакину.

В кухне погоды снова что‑то сломалось и столбики термометров рванули вверх, за нулевую отметку.

Туман был жуткий. Такой и весной редкость Три часа дня — почти темно. В двух метрах ни зги. Машины едва ползли, слепо таращась фарами. На тротуарах полно людей, почти демонстрация: в кинотеатре только что кончился сеанс.

Густой рев идущего на посадку самолета. Ближе, ближе… Удар, взрыв, всполохи фейерверка. Огненный ливень. И снова взрыв — на противоположной стороне улицы — мощный, дрогнула земля. Рев, вой, грохот, крик. Горящие люди. Отсветы пожара. Частые хлопки приглушенных взрывов — в уцелевшей части дома рвались газовые баллоны…

— Следующая остановка — гостиница «Русь», — прохрипел с потолка динамик.

— Мне выходить, — засуетился Мошкин и с энтузиазмом протянул Трофимову руку. Тот нехотя ответил. Во — первых, можно было обойтись без рукопожатия, а, во — вторых, для этого ему пришлось, шурша целлофаном, вытащить свою руку из‑за отворота пальто и продемонстрировать укрытые там нарциссы.

Мошкин подмигнул и сказал с пониманием:

— По женщинам решил вдарить, старый? Правильно, самое время. Они от всех этих катаклизмов сговорчивее стали. Еще одно стихийное бедствие — и они нам сами на шею кидаться станут. Во лафа будет! А что, живем‑то один раз. Ну, пока, старый. Увидимся, — крикнул он и выскользнул из трамвая.

«Страшненький человечек, — подумал Трофимов. — Такому и чума в радость, лишь бы пир был».

Едва тронув с места, трамвай остановился у перекрестка.

«Этакий нормальный, здоровый мужчина. Самец. Только что ж это выходит‑то, братцы? Чем этот нормальный Мошкин лучше ненормального Примаки- на?..» Трофимов заглянул в глазок. Автостоянка перед «Русью» была пуста. Мошкин даже не глядя на гостиницу, трусил к унылого вида зданию дореволюционной кладки, где, насколько было известно Трофимову, располагался районный кожно — венерологический диспансер. «Увы, Мошкин, катаклизмы от три- пера не страхуют», — не без злорадства заметил он. Иван Федорович расстегнул верхнюю пуговицу и поправил завернутый в целлофан десяток хилых нарциссов, за которые лихой черноусый джигит поимел с него десять рублей ноль копеек по новому курсу. Но ведь не магазинную же муру в горшочках было ему покупать, в самом деле? Конечно, Примакин заслуживал большего, неизмеримо большего. Нужен был как минимум десяток — другой роз или первосортных гвоздик, а нарциссы — это так, чистый символ.

Иван Федорович посмотрел на свой скромный букетик, который теперь казался ему особенно непрезентабельным. От этого стало еще тоскливее. Вообще, все, что было так или иначе связано с Прима- киным, служило причиной изнуряющей внутренней борьбы. Борьба эта затихала, пока Трофимова отвлекало что‑либо важное, но затем невидимое сражение разгоралось вновь и порой достигало такой силы, что Иван Федорович непроизвольно постанывал. Тогда любая мелочь, вроде этого букетика, подобно капле масла, упавшей на раскаленные угли, вызывала в душе его шипящую дымную вспышку.

Как человек обстоятельный Иван Федорович не признавал душевных порывов и был глубоко убежден, что всякий человеческий поступок должен быть объясним с точки зрения здравого смысла. Сколько Трофимов себя помнил, это неписаное правило всегда соблюдалось им неукоснительно. Всегда — это до встречи с «демоном». В лице Примакина Иван Федорович столкнулся с неведомой силой, которая власт но толкнула его с удобной, накатанной дороги здорового рационализма на нехоженую тропинку непредсказуемых действий. Подчиняясь этой силе, и ехал теперь Трофимов в сторону Рождественского кладбища. Ехал с единственной целью — положить цветы на могилу Примакина, хотя не имел никакого понятия о ее месте расположения, ни особой надежды отыскать ее среди многочисленных захоронений последнего времени.

На девятый день после гибели Примакина, едва проснувшись, Иван Федорович ощутил физическую потребность побывать у того на могиле. Сначала он пытался бороться с наваждением, но к обеду сдался. Необъяснимость собственного поведения выводила Трофимова из равновесия. Он всей душой не принимал этой затеи с поездкой, и тем не менее ехал.

«Спрашивается, зачем тебе все это нужно? — в который раз спрашивал он себя. — Выйди на следующей и дело с концом».

«Да, но должна же быть элементарная человеческая честность, память, благодарность, в конце концов!»

«Ну — ну, поезжай. Мошкина встретил? На этого‑то плевать, а если из клиники кто?»

«А хоть бы и из клиники. Отчитываться не намерен. Это мое личное дело и никого не касается».

«И никого не коснется, кроме тебя, если узнают. Когда любой будет вправе спросить: «А у самого товарища главного все ли дома?» — тогда коснется».

«Нет, прав был Примакин, трус ты и подлец. Все эти «зачем?» и «надо ли?» — от трусости. Э — эх, слякоть ты, Трофимов. Тебе страшно цветов на могилу отвезти, но ты живешь, какими бы ни были для тебя последствия, вплоть до увольнения, ты будешь жить благодаря ему — Примакину. А каково же было ему решиться, да еще таким страшным способом? Ведь это не пулю в лоб, не отравиться, не повеситься… Он смог, потому что он думал о людях, потому что у него не было другой возможности спасти их.

А ты думаешь только о себе и возможных осложнениях. И не ехать ты не можешь, потому что счи тать Примакина героем тебе удобно. Нужна смелость — будучи психиатром, объявить подвигом самоубийство умалишенного. Вот ты и упиваешься своей смелостью и независимостью суждений. Но ведь это все в глубине души, для личного, так сказать, пользования: твоя собственная оценка его гибели ни к чему не обязывает. Ибо, Примакин, увы, так и останется для всех спятившим самоубийцей. И тебе это выгодно в первую очередь. Был Примакин болен — одно дело. С тебя за халатность спросят. А если учесть, что родственников у него нет, то и в суд на тебя никто не подаст. Отделаешься выговором. Признай ты открыто, что он был нормальным, да еще героем, сам собой возникает вопрос: на каком основании держали в клинике здорового человека? За это уже иначе спросят. «Довели, скажут, родимого до ручки…» Доказывай потом, демоном он там был или ангелом — хра- нителем…

Так что о геройстве примакинском ты будешь помалкивать. Самое большее, на что ты способен, это вот так же стыдливо на могилку к нему два — три раза наведаться.

Кстати, если вся эта история не объяснима для нормальных людей, попробуй оценить ее с другой стороны. Давай исходить из того, что ты и сам немного не в себе последнее время. До психоза, конечно, далеко, но вот кое — какие бредовые начала разглядеть можно».

«Значит, все‑таки индуцированный бред?»

«Скорее гипноз. Взгляни на ситуацию объективно. Весь прошлый месяц каждый день что‑то из ряда вон. Так что стресс о чевиден. Бесконечная нервотрепка «морозной недели», хронический недосып. И ведь не ел почти ничего: чай да кофе, вроде хватало… А такой режим, сам знаешь, повышает гипна- бельность. Вспомни, ты же не раз ловил себя на том, что Примакин тебя «зацепил». Даже если отбросить его демонизм, невероятная способность Примакина к предвидению остается фактом. Гипноз же — дело куда более обычное. Посему допустить, что Примакин обладал определенной силой внушения можно без всякой натяжки. Следовательно, если это бред, то бред гипнотический…»

Трамвай сильно качнуло. Трофимов открыл глаза, осмотрелся. Что‑то заставило его остановить взгляд на противоположном окне. На заиндевелом стекле виднелись четкие следы босых детских ножонок.

«Так, началось… — Трофимов провел ладонью по лбу, пальцами потер уголки глаз. Следы на окне как были, так и остались: правый — левый, правый — левый и снова правый. — Одно из двух, — решил Иван Федорович, — либо я действительно спятил, либо злой демон, расставшись с бренной человеческой оболочкой, взялся гонять босых младенцев по замерзшим трамвайным окнам. Скорее всего первое…»

Трофимов с такой растерянностью смотрел на окно, что стоявший рядом парень сжалился над ним. Чуть в стороне от цепочки следов он приставил к стеклу ребром ладони сжатую в кулак руку, потом, поверх появившегося отпечатка кончиками прижатых друг к другу пальцев оставил еще четыре маленьких пятнышка и, наконец, протаяв подушечкой указательного пальца пятно покрупнее, кивнул Трофимову на получившийся отпечаток крохотной детской ножки.

Трофимов молча выругался и отвернулся.

Поспешность, с которой он вошел тогда в палату, не осталась не замеченной Примакиным. Тот поднялся навстречу и, беспокойно шаря взглядом по его лицу, спросил почему‑то шепотом:

— Что??! Пожар? Взрыв? Авария? Опять жертвы?

Трофимову стало не по себе от этих вопросов. Что это, сверхинтуиция, еще одно случайное совпадение, или же, при всей невероятности этого допущения, происходящее действительно каким‑то образом связано с человеком, который стоит перед ним?

«Демоны, предсказатели, люди — вампиры, пожирающие биополе окружающих… Господи, чушь‑то какая, глупость, плюнуть и растереть.

А число погибших за последний месяц, которое выражается уже четырехзначной цифрой, тоже чушь?»

— Послушайте, — Иван Федорович точно забыл о примакинских вопросах, — вы сны свои помните?

— Причем здесь сны? — удивился тот.

— С неделю назад я заходил к вам. Вы спали тогда и разговаривали во сне. Что‑то про туман, про взрыв… Помните?

— Туман?.. — Примакин вздрогнул. — Нет, сном это не назовешь. Сначала просто казалось, что туман у меня в голове, и так распирает ее изнутри, что вот- вот вытолкнет глаза из орбит или кровь из ушей пойдет. А потом сознание того, что туман вокруг, а откуда‑то сверху то ли рев, то ли вой, словом, падает что- то: не то бомба, не то ракета. И стою я не где‑нибудь, а посреди городской нефтебазы и понимаю, что как только вой этот прекратится, вокруг так ахнет, что и город накроет. А кругом люди ходят, дело свое делают и ни меня, ни рева этого не замечают и понятия не имеют, что еще чуть — чуть, и все вокруг в огонь и грохот превратится и клубами черными в небо поднимется… Так значит… Нефтебаза? — встрепенулся Примакин.

— Нет. До нефтебазы он по счастью не дотянул.

— Кто он?

— Самолет. Сегодня днем на город упал самолет. Шел верным курсом, на аэродром, но слишком рано начал снижение. И все из‑за тумана. Чистое молоко. Сроду такого не помню. Ну, и… С типографии крышу снес, а сам во второй этаж дома на противоположной стороне улицы. Пассажиры, экипаж, жильцы в доме, прохожие… А неделю назад вы и про туман, и про взрывы… В общем, ясно почему я пришел. Я, собственно, собирался раньше, но…

— Вот он, вот он ваш… Гуманизм, мать вашу мать! — сорвался на крик Примакин. — За то, что одному нелю- дю не дают руки на себя наложить, приходится сотнями человеческих жизней расплачиваться.

Сколько погибло, пока я у вас здесь «на сохранении»?

— Точно не знаю, но много.

— Сколько бы ни было, все они на вашей совести. Конечно, причина тому я, но, видит Бог, я пытался это предотвратить. Пусть с опозданием, но я делал, что мог. Я — палач поневоле, к тому же палач — неудачник: для спасения людей хочу казнить себя, а мне не дают. Вы не даете, палачи — спасители. Вот вы спасителем себя считаете, как же иначе, а про обратную сторону этого благодеяния если и догадываетесь, то предпочитаете не думать: так спокойнее. Трус вы, Трофимов. Трус и подлец.

— Ну, знаете, Примакин…

— Знаю, знаю, — перебил его тот, — не знаю только, долго ли вы еще за мое существование человеческими жизнями платить собираетесь?

Трофимов внутренне сжался под тяжелым, полным презрения взглядом Примакина.

— Оно, конечно, персональная ответственность. С одной‑то стороны чего там, психом больше, психом меньше… Но вот с другой: неприятности, нервотрепка, объяснительные. Самоубийство пациента во вверенном вам… А что люди день за днем гибнут, это вас вроде и не касается. Ведь об этом никто не знает, даже не догадывается. Я не в счет — какой с дурака спрос, болтает что попало. Но не спокойно у вас на душе, Трофимов, ох не спокойно. Вдруг не сегодня- завтра ваш черед настанет или близких ваших? Общение с демоном штука опасная. Вот и про самолетик справиться прибежали …

Трофимов, выслушивая все это, понимал, что это так и не так, что Примакин прав и вместе с тем прав лишь отчасти, что ситуация нелепа до идиотизма и именно это усиливает трагизм происходящего.

— Сегодня самолет на город упал, а дальше что? Бомба? Крылатая ракета? Космическая станция? А может, химический комбинат на воздух взлетит или еще что? Тут ведь и до ближайшей атомной станции по прямой не больше трехсот километров будет… Ну как вы не понимаете, я же сейчас вроде аппендицита гнойного: все, что в последнее время происходит — пока только болевые ощущения. А ну как опоздать с удалением да перитонит начнется, что тогда? Между прочим, я не исключаю, что еще немного — и мне самоубиваться расхочется. Ведь во мне чем дальше, тем меньше человеческого‑то остается. И придется вам тогда, Трофимов, меня выпускать. Подумайте, к чему это может привести.

— Хорошо. Допустим, я вам верю, — Иван Федорович говорил медленно, тщательно подбирая слова, — хотя, согласитесь, это не так просто. Допустим, я признаю вас нормальным в психическом отношении человеком. Более того, чисто по — человечески я разделяю ваши опасения и, поверьте, преклоняюсь перед вашим решением спасти людей ценой собственной жизни. Но, дорогой мой, поставьте‑ка себя на мое место, а? Как вы мыслите это мероприятие и какую роль отводите мне?

Даже отбросив любые сомнения, я ничем не смогу помочь. Выписать вас пока нельзя: курс обследования еще не закончен, и я далеко не уверен, что остальные члены комиссии согласятся с моим предложением прервать его.

Позволить вам умереть здесь? Принести нож, лезвие, яд, веревку? Любой из этих предметов будет означать мое фактическое соучастие в убийстве, причем в преднамеренном. Ведь у нас даже безнадежных больных, которые давно молят Бога, чтобы скорее прибрал их к себе, стараются держать до последнего, а вы говорите…

После того, как вы, исполнив свой долг, оставите меня один на один с законом, вряд ли я сумею оправдаться, а тем паче добиться справедливой оценки вашего Поступка. Это подвиг, Примакин, и досадно будет, если его воспримут как несчастный случай с душевнобольным. В общем, нам надо подумать, хорошо подумать. Конечно, в сложившейся ситуации любая затяжка — это риск. Но давайте рискнем. Хотя бы до завтра.

— Времени у нас в обрез. Неспокойно мне что‑то за нашу железнодорожную станцию. Такой крупный узел и почти в центре города. А ведь там не только пассажирские поезда да электрички. Сколько за день составов с бензином, аммиаком, ядохимикатами разными проходит. Мало ли что?..

И потом этот, как его, химкомбинат костовинс- кий. Не знаю почему, последние два дня он у меня из головы не выходит. А это шесть с половиной тысяч рабочих, и до города рукой подать…

То ли от того, что Примакин на удивление быстро согласился с ним, то ли, представив на минуту последствия очередного пророчества «демона», Трофимов как‑то размяк, ослабил контроль над ситуацией, иначе он вряд ли бы допустил тот промах.

— У меня к вам большая просьба, доктор, — Примакин запнулся, словно решая, с чего начать, — оно, конечно, до завтра еще может все и обойдется, но, чтобы мы оба спали спокойно, разрешите один телефонный звонок?

Заметив, что Трофимов колеблется, он поспешил заверить его:

— Обещаю быть благоразумным, доктор…

— Эй, приятель! — Захрипевший над головой динамик вернул его к действительности. — Не спи, замерзнешь! Следующая кольцо. Или решил со мной до конца смены кататься?

Иван Федорович осмотрелся. В трамвае кроме него никого не было.

— Вертишься, значит живой, — заверил его водитель, заканчивая сеанс односторонней связи.

Трофимов прикрыл глаза и снова вернулся к событиям девятидневной давности.

— Простите, доктор, у меня шнурок развязался, — сказал Примакин, высвобождая руку.

Это обыденное «шнурок развязался» невольно заставило Ивана Федоровича выпустить его локоть. Только когда Примакин, подавшись вперед, нагнулся, оперся руками о пол и, поочередно тряхнув ногами, остался босиком, Трофимов спохватился: «Какие, к лешему, шнурки, он же в шлепанцах!»

Его рука схватила пустоту.

Это был некогда знаменитый «примакинский старт». Редко кому удавалось пробежать с ним на-

равных первые тридцать — сорок метров дистанции. Даже в нелепо развивающемся халате — это был красивый бег. Профессиональный стартовый наклон спринтера, учащающаяся дробь шлепающих по линолеуму босых ног, двадцать пять метров больничного коридора, удивленное лицо дежурного по этажу, выходящего из палаты. Еще немного — и Примакин повернет к лестнице…

Он не повернул. Он лишь резко наклонил голову, подставив темя косяку очередного дверного проема.

От трамвайного кольца до кладбища было минут двадцать ходьбы. Снег скрипел неестественно громко. Особенно это чувствовалось, когда навстречу попадались люди, спешившие к остановке. Два или три раза Иван Федорович оборачивался: следом за ним никого не было. Дело шло к вечеру, а ему еще предстояло найти могилу Примакина. Трофимов прибавил шагу.

Иван Федорович нашел ее, когда начали сгущаться сумерки. Снег быстро впитывал их синеву, и он уже стал опасаться, что выехал слишком поздно.

Приземистый металлический памятник, овал фотографии пяти — семилетней давности; фамилия, имя, отчество и биография, сжатая до двух цифр через черточку. С правой стороны к нему сиротливо притулился незатейливый бумажно — пластмассовый венок.

«От коллектива сотрудников», — догадался Трофимов. Он достал из‑за пазухи свой скромный букетик и расправил, насколько это было возможно, мятые головки нарциссов.

Иван Федорович обошел могилу и положил цветы к основанию памятника. Подумав немного, снял шапку.

Позади заскрипел снег. Трофимов резко обернулся. Две женщины в черных платках поверх меховых шапок, придерживаясь друг за друга, спешили в сторону выхода.

— … что уж там у него с автоматикой случилось, не знаю, — разобрал Трофимов взволнованную скороговорку одной из них, — в общем, проскочил он на крас- 5 Заказ 142

ный, а путь ему не подготовлен. А навстречу поезд с I туристами, уже переезд прошел…

Иван Федорович похолодел. Все возвышенные слова, с которыми он хотел мысленно обратиться к Примакину, вылетели у него из головы. Он надел I шапку и пошел за женщинами, напрягая слух.

— А сменный‑то диспетчер неопытный, всего вторую неделю как работает. Растерялся. На счастье главный как раз в диспетчерскую вернулся. Видит, такое дело, а он уж без малого тридцать лет проработал, сам к пульту. Едва успел стрелку перевести. В тупик загнал, литерный‑то. А не зайди главный, так бы лоб в лоб.

— Что делается, что делается, — качала головой вторая, — это бы опять сколько душ…

— А на этом литерном груз какой‑то с номерного завода. Уж не знаю, что он там вез, а только говорят, было бы делов… Так веришь, нет, Вагина‑то, начальника станции, прямо с кабинета в больницу — инфаркт, говорят…

Прекрасно помня предупреждение Примакина о возможной железнодорожной катастрофе, Трофимов теперь уже при всем желании не мог утвердительно ответить на вопрос: отделались бы горожане одним лишь инфарктом начальника станции, не покончи с собой Примакин?

То, что со дня гибели Примакина в городе не было зарегистрировано не только ни одного случая смерти, но даже сколько‑нибудь серьезного происшествия с наличием пострадавших, укрепили веру Трофимова в принципиальную возможность «феномена Примакина''. И только что он получил еще одно подтверждение. Как говорится, уже постфактум, Примакин напоминал ему о себе, о своих страшных предостережениях.

«Да — да, это было напоминание, именно напоминание, — думал Трофимов, ускоряя шаг. — Напоминание…»

Он остановился так резко, что едва не потерял равновесие.

«Мама моя родная, а комбинат?!. Он же у него из головы не выходил!.. А случись в Костове что‑то серьезное, городу не позавидуешь. Это второй Бхопал будет. И главное ветер третий день со стороны комбината: чуть что — всю дрянь понесет прямо на город».

Вот когда до Ивана Федоровича дошел истинный смысл его сегодняшней поездки на могилу Примакина. Вероятно, демона можно было обвинить в излишней любви к эффектам и разного рода символам, но сейчас Трофимов думал об этом меньше всего. Случайно услышанный им обрывок разговора двух женщин все расставил на свои места. Некто или нечто, или что‑то заставило его прийти сюда, чтобы напомнить тот их последний разговор, а напомнив, дать понять, что примакинские предостережения остаются в силе, хотя и лишены былой неотвратимости. Но если по счастливой случайности на станции все обошлось, где гарантии, что и на комбинате отделаются легким испугом? Найдется ли там такой же опытный диспетчер, технолог или сменный мастер, который вовремя заметит неладное, поднимет тревогу, предотвратит катастрофу? А если нет? Счастливые случайности штука редкая…

Несмотря на холод лицо Трофимова пылало. Иван Федорович то бежал, то шагал медленнее, снова ускорял шаг. Также беспорядочно, перескакивая с пятого на десятое, кружились в голове его мысли.

«Когда, завтра? Сегодня? Через неделю? Да и что вообще может произойти на этом чертовом химкомбинате? Пожар? Взрыв? Утечка особо токсичных соединений?..»

Круговерть вопросов набирала обороты, и чем быстрее она раскручивалась, тем меньше надежд оставалось у Трофимова найти вразумительный ответ хотя бы на часть из них. Тем не менее Иван Федорович быстро поймал себя на том, что намеренно подхлестывает суматоху в собственной голове, чтобы не выпустить из потаенных уголков сознания уже четко оформившуюся мысль, способную расставить все точки над «И». Он боялся ее и всячески оттягивал момент, когда мысль эта завладеет всем его существом, а завладев, потребует сделать выбор.

И все‑таки этот момент наступил. Трофимов был В вынужден признать, что скорее всего он и только он! знает о предстоящей катастрофе. Перед ним открывались две возможности: либо попытаться каким‑то | образом повлиять на события, либо затаиться и смиренно ожидать естественного их развития.

В первые мгновения, осознав всю меру ответственности, которая легла на его плечи, Трофимов без особых колебаний решил действовать: остановить первую попавшуюся машину и ехать на комбинат, в Костову. Но машин не было, и трамвая тоже не было.

Разгоряченный ходьбой и своими страшными откровениями, Трофимов еще некоторое время утирал лоб холодной перчаткой. Однако за двадцать минут ожидания он успел и остыть, и замерзнуть. Иван Федорович чувствовал, как с остатками тепла сами собой схлынули горячность и чрезмерная решительность. На их место вернулись покинувшие его, было, рассудительность и трезвый расчет. Например, он довольно быстро вспомнил, что в кармане у него кроме проездного всего трояк с мелочью, а до Костовы, с учетом наступившей темноты, запросят как минимум червонец. Поэтому, чтобы ехать на комбинат на такси, надо было сначала заскочить домой за деньгами. Трофимов, правда, плохо себе представлял, что он при этом скажет жене. Врать не хотелось, объяснять зачем и почему — тем более. Но сейчас, основательно продрогшего в ожидании трамвая, объяснение с супругой заботило его куда меньше, чем такое же вот неопределенно — долгое топтание на автобусной остановке: девятка, курсирующая между рынком и химкомбинатом, славилась своими часовыми интервалами в вечернее время.

В трамвае, избавившем его, наконец, от пронизывающего северо — западного ветра, Иван Федорович с грехом попалам пришел в себя.

«Теперь давай по порядку, — решил он, когда мысли перестали кружить вокруг одного — единственного желания — быстрее согреться. — Если на комбинате не окажется и намека на аварийную ситуацию, я выставлю себя на посмешище. А если что‑то найдут? Кто поверит, что я узнал об этом от Примакина? А коли так, на кого падет подозрение в первую очередь? Ладно если утечку обнаружат или труба лопнет какая. А вдруг мина или явное вредительство? Доказывай потом, что ты ни при чем. Вызовы, допросы, показания… Так затаскают, что и не захочешь…»

«Ну хоть позвонить‑то ты туда можешь? Звонок-то к делу не пришьешь. Может и нет там ничего, а проверить не помешает.»

«Позвонить»… Тебе непременно следует позвонить на комбинат и, отрекомендовавшись главным врачом психиатрической клиники, сказать примерно следущее: знаете ли, уважаемый товарищ директор, тут вот у нас один пациент с несколько необычной формой реактивно — депрессивного психоза, утверждал, что у вас, якобы, авария на производстве произойдет. Сам он, к сожалению, переговорить не может — голову себе на днях о дверной косяк раскроил, но перед этим убедительно меня просил поставить вас в известность. Так может проверите, а?

Куда он тебя вероятнее всего пошлет с этим твоим предупреждением, не догадываешься?..»

Едва Трофимов открыл дверь своей квартиры, в лицо ему ударила волна теплого воздуха, густо пахнущего домом. Это был тот ни с чем не сравнимый, годами устоявшийся запах, который перехватывает горло и слегка кружит голову всякому, кто после долгого отсутствия попадает домой. Почему‑то сегодня Иван Федорович ощутил его особенно остро.

" — Ура! Папка пришел! — Маринка ворвалась в прихожую и повисла у него на шее. — Ты чего так долго?

— Опаздавших кормить не будем, — послышался из кухни Анютин голос. Стоило Трофимову задержаться на работе, жена неизменно встречала его этой фразой и, как обычно, целым столом вкуснятины.

Входная дверь словно отгородила Трофимова от всех забот и переживаний. Он снял пальто, положил на козырек вешалки свою пыжиковую шапку. Наконец, сунув ноги в войлочные тапки, он в сопровож дении пританцовывающей от нетерпения Маринки направился к кухне.

Все было настолько близким, будничным и привычным, что поездка на кладбище и связанные с ней треволнения казались ему теперь мрачным наваждением, от которого в душе остался неприятный, мутный осадок.

На кухне его ждала улыбающаяся любящая жена, ленивые голубцы, чай с лимоном и горчичными сухарями. Они дружно поужинали под сытое урчание холодильника. Потом Анюта с Маринкой мыли посуду, а Иван Федорович, приоткрыв форточку, с аппетитом курил «Интер». На какое‑то время Трофимов ушел в себя, и тут его точно прокололо.

«Случись на химкомбинате что‑то серьезное — им ведь тоже не поздоровится…» Ноги разом обмякли. Бросив окурок за окно, Трофимов торопливо поблагодарил за ужин и направился в свой кабинет.

С отрешенным видом стоял он у телефона, когда жена, неслышно появившись у него за спиной, спросила вполголоса:

— Ждешь звонка?

Он вздрогнул, но быстро сориентировался:

— Тимофеев из облздрава обещал сегодня позвонить, сказать, что они там решили.

Анюта знала о его крупных нериятностях по работе и старалась лишний раз не затрагивать эту тему.

— Хорошо, я буду в большой. Скоро хоккей: ЦСКА с «Монреаль Канадиенс». Посмотрим?

Потом примчалась Маринка и без особых церемоний потащила его в свою комнату проверять домашнее задание по арифметике.

Покончив с уроками, он оставил дочку наедине с ее куклами.

Хоккей они смотрели в полглаза. Иван Федорович никак не мог сосредоточиться из‑за той страшной мысли, что катастрофа в Костове может положить конец всему. Анна — потому, что то и дело поглядывала на необычно напряженное лицо мужа. Казалось, он был так далеко от нее, что она с трудом удерживалась от вопроса: «Эй, где ты?»

К середине второго тайма он не выдержал. Бестолковое многоцветное мельтешение под нескончаемый рев болельщиков уже откровенно раздражало его. Трофимов перебрался в кабинет, раскрыл первую попавшуюся монографию. Даже не взглянув на текст, Иван Федорович повернулся к портрету Джека Лондона и долго и неотрывно смотрел на него, как поступал обычно в минуты крайней усталости.

Когда в начале двенадцатого Анюта вошла в кабинет мужа, накурено там было страшно.

— Ваня, ну нельзя же, в самом деле, столько курить! — Она распахнула форточку и, подойдя к нему, нагнулась и обняла. — Что с тобой, милый?

— Ничего, все нормально. Ты иди, ложись. А я еще чуть — чуть поработаю.

— Ну, хорошо, — неуверенно согласилась она, — только не кури больше сегодня, ладно? И не переживай ты так. Снимут так снимут…

По его виду она поняла, что ей действительно сейчас лучше уйти. Пытаясь хоть как‑то отвлечь мужа, уже в дверях она повернулась и сказала:

— Вань, а ЦСКА‑то проиграл, четыре — три. Слышишь?

— Хоть кому‑то они проигрывают, — неопределенно ответил он.

Оставшись один, Трофимов поймал себя на детской мысли: «Дескать, не сдрейфил бы ты сегодня вечером, съездил бы на комбинат — ничего бы и не случилось, и не нашли бы там ничего, а раз этого не сделал, обязательно что‑нибудь произойдет. Может уже происходит…»

Так или иначе, Иван Федорович твердо решил, что в семь, нет, лучше в шесть часов утра он поедет в Костову, а уж потом… Потом видно будет.

К часу ночи пытка ожиданием стала невыносимой.

«Ну что ты на самом деле, — спрашивал он себя, — полторы недели все обходилось, и за эти несколько часов ничего не будет. Никакого смысла ехать туда ночью. И к семи утра‑то рано: пока начальство не соберется, толку ни от кого не добьешься.»

Трофимов страдал от бездействия. Еще через полчаса он твердо решил в любом случае ехать к семи. Потом догадался заказать такси. На шесть часов, чтобы с гарантией. От этого как‑то полегчало.

Иван Федорович не стал ложиться, чтобы не проспать. Сделал себе крепкий чай, закурил.

«Да, друг мой демон, хотел ты этого или нет, а поставил меня на свое место, «один за всех…» Если пронесет, не приведи, Господи, еще когда‑нибудь оказаться в твоей шкуре, Примакин…»

Было начало третьего, когда, стоя у окна, Трофимов увидел, как где‑то у горизонта чернота ночи лопнула частыми багровыми вспышками. Прошло чуть меньше минуты, и через открытую форточку донеслось глухое далекое уханье.

Иван Федорович сел, закрыл лицо руками. Просидев так несколько минут, он встал, взял ручку, листок бумаги. Быстро написал записку, отнес ее в спальню и положил на тумбочку у кровати жены. Завел будильник с таким расчетом, чтобы тот зазвенел через десять минут после его ухода.

Радио он включил на полную мощность. Потом зашел в детскую, посмотрел на спящую дочку. Поцеловал ее в лоб и вышел.

В ванной отрезал метра полтора бельевой веревки, проверил на прочность. Намотал веревку на левую руку и вернулся на кухню. Там короткими, жадными затяжками выкурил сигарету, наблюдая в окно, как зарево над Костовой пульсирует яркими вспышками взрывов.

— А ведь я мог, мог ведь я… — едва слышно проговорил Трофимов.

Иван Федорович вышел в коридор, аккуратно, чтобы не разбудить домашних, закрыл за собой дверь и направился к лестнице, ведущей на чердак…

Когда от чердачной двери его отделял лишь укороченный лестничный марш, Трофимов остановился, заглянул в окно. По матовому от многолетней грязи и морозных разводов стеклу ходили слабые блики далеких огненных всполохов. Стекло мелко дребез жало под порывистым дыханием ветра, за которым угадывался неровный, воющий гул.

Словно зачарованный смотрел Трофимов на эту страшную светомузыку, пока морозный узор не стал меняться прямо у него на глазах. Возникший овал лица быстро обрастал деталями и очень скоро…

Трофимов отпрянул, ухватился рукой за перила.

— Примакин??!

В ушах у Ивана Федоровича зазвенело, и знакомый усталый голос он услышал или скорее угадал где‑то внутри себя:

— Не ждал? — Примакин смотрел спокойно, без тени осуждения или презрения. Однако бесстрастный взгляд его, казалось, проникал в самую душу, рвал ее изнутри.

— Ну что тебе еще‑то от меня надо? — простонал Трофимов. Приговор себе он уже вынес и не собирался затягивать с его исполнением. Но под взглядом Примакина отчаяние, жалость, сомнения, страх, которые до этой минуты заглушала решимость, с новой силой нахлынули на него.

— Бежишь?..

— А ты, ты разве от себя не бежал? — В голосе Трофимова послышалась едва сдерживаемая злость. — Ты не смог жить, когда понял, что из‑за тебя гибнут люди. А я, я не хочу жить потому, что ничем не смогу помочь им. Уже не смогу. И когда это начнется здесь, в городе, с моей… с моими…

Трофимова прорвало. Он чувствовал бессмысленность объяснений, и все же не мог овладеть собой. Он подался вперед, пытаясь приблизиться к Прима- кину, как вдруг заметил странные перемены в его лице. Менялись глаза, менялись губы, на носу появилась знакомая горбинка и слегка заострился подбородок…

Трофимов замер на полушаге, увидев перед собой свое собственное лицо, перекошенное от страха. Оно было настолько омерзительно, что он, не отдавая себе отчета, размахнулся и с силой ударил:

— На…

Иван Федорович успел сделать лишь несколько шагов, когда где‑то внизу, во дворе, послышался звон бьющегося стекла.

В пять часов утра по городу объявили тревогу. Эвакуацию людей начали еще затемно…

1985–1986

Content

Ильин Александр Николаевич Как это трудно