Ван Вогт Альфред Элтон

Точка "Омега"

Альфред Элтон Ван Вогт

Точка “Омега”

Перед логикой я порой останавливаюсь в нерешительности. А невозможное, на первый взгляд, представляется вполне вероятным.

Альфонс Алле, французский писатель-юморист

Собрание сочинений

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

“Представим себе привидения, богов и демонов.

Выдумаем круги ада и райские кущи, города, летающие в небесах и поглощенные пучиной.

А также единорогов, кентавров, колдунов и магов, джинов и эльфов.

Добавим к ним ангелов и ведьм, чары и заклинания, души одномерные, родственные и демонического склада.

Нафантазировать все это — не так уж сложно: люди занимаются этим не одну тысячу лет.

Изобретите звездолеты и набросайте черты будущего.

И это — по силам: завтрашний день не за горами, и космолетов в нем будет предостаточно.

Но есть ли что-нибудь такое, что ТРУДНО вообразить?

Безусловно!

Подумайте о крохотном сгустке материи, куда включены и вы, человек, сознающий, что он существует и размышляет, а следовательно, понимающий, что он — реальность, способная изрядно встряхнуть тот самый комочек материи, частью которой он является, вздрючить его и усыпить, одарить любовью и покорить.

Мысленно создайте Вселенную — какую хотите: конечную или беспредельную, — состоящую из миллиардов миллиардов миллиардов солнц.

Теперь представьте себе некий, не очень чистенький, шарик, который как угорелый носится вокруг одного из этих солнц.

И наконец, дорисуйте в эту картину самого себя, возвысившегося на этом комочке грязи, стремительно мчащегося вместе с ним куда-то в пространство и время ради неведомой ему цели.

Вообразим-ка этакое!”.

Эта превосходная миниатюра Ф.Брауна — гимн Человеку с его неуемной фантазией. Но читая ее, невольно вспоминаешь того, кто прослыл “астронавтом вымысла”, писателем с “ничем не ограниченным воображением” — Альфреда Элтона Ван Вогта. Каких только титулов не присваивали ему придирчивая критика и не менее разборчивые читатели: “Бальзак фантастической литературы”; выдумщик множества фантасмагорических космических чудищ, своеобразный “монстровед”; “мэтр парадокса”, “играючи манипулирующий Пространством и Временем”, изучающий “поведение Материи, как если бы речь шла о человеческом существе” и т. п.

И в то же время А.Э.Ван Вогт — фантаст, вокруг творчества которого ведутся нескончаемые споры. Для его противников оно — “рационализированное безумие”. Для сторонников — “образец” жанра. Достается ему и за “далеко не лучший стиль” (а ведь последний, как утверждал Ж.Бюффон, — “это — сам человек”), за “подмену научных концепций” запредельной игрой причудливого ума, нередко заводящей его в “невразумительность” и “противоречия”. Так, публикация в 1945 г. его романа “Мир Нуль-А” вызвала такой поток недоуменных вопросов со стороны читателей, требовавших разъяснений, “о чем же все-таки этот роман?”, что было обещано самим Дж. Кэмпбеллом дать ответ “через несколько дней”, которые, увы, затянулись до сих пор.

Эти утверждения не лишены оснований. Он, несомненно, сложный писатель, как по содержанию, так и по форме. Труден для перевода.

Но, может, тем и люб он своим многочисленным поклонникам, гордо именующим себя “вогистами”? Не эта ли раскованность разума, пульсация отчаянно смелых, “безумных” (в понимании Нильса Бора) идей придают очарование его произведениям? А тематическую сумятицу он объясняет сам, и довольно своеобразно: “Когда я приступаю к работе, мои первоначальные задумки бывают временами настолько неопределенными, что кажется просто невероятным, что из столь тщедушного исходного фантома в конечном счете получается законченное произведение…. У меня сложилась привычка включать в ту историю, над которой я работаю, все бродящие у меня в голове в данный момент мысли. Частенько бывало, что они, казалось бы, никак не к месту, но, поразмышляв, я всегда находил тот угол, под которым их можно было использовать…”, поскольку “мозг человека противится негативному процессу откладывания свежих мыслей про запас”. Вот так.

Творческий путь А.Э.Ван Вогта в фантастике складывался далеко не просто. Родившись в 1912 г. в Канаде в семье натурализованных голландцев (в США он окончательно обосновался лишь в 1944 г.), А.Э.Ван Вогт в юности перепробовал немало профессий, пока в двадцать лет не решил связать свою жизнь с литературой. Но к художественной научной фантастике шел еще долгих семь лет, оттачивая перо литературной поденщиной в виде любовных новелл, коммерческих статеек и сценариев для радио. Но уже тогда был ревностным читателем начинавших входить в моду специализированных “сайенс фикшн” журналов.

Рубежный для него год — 1939. Во-первых, он обзаводится семьей (причем жена — Эдна М.Халл — тоже фантаст, в сотрудничестве с которой написаны некоторые ранние его произведения). Во-вторых, А.Э.Ван Вогт дебютирует в самом престижном журнале фантастов — “Эстаундинг” — рассказом “Черный разрушитель” (справедливости ради заметим, что первым им был все же написан “Склеп зверя”, который редактор, однако, завернул на доработку).

Успех пришел сразу, но закрепился — и уже навсегда — после выхода в свет романа “Слэн”. Даже сам этот термин как синоним гонимого ординарностью таланта закрепился тогда в разговорном языке, подобно тому, как это произошло со словом “робот”, введенным в свое время в оборот К.Чапеком. А.Э.Ван Вогт вместе с Р.Хайнлайном, Т.Старджоном, К.Саймаком, Э.Ф.Расселом, А.Азимовым, Ли Брэкетт, А.Бестером и другими мастерами высочайшего класса закладывает основы того славного периода американской фантастики, который по праву называют ее “золотым веком”. Именно на 40-е годы приходится пик его творчества — 17 романов. В 1947 г. по итогам опроса читателей его признают “самым популярным” в США фантастом.

“Религиозный в самом глубоком смысле этого слова” (по оценке известнейшего критика С.Московца), А.Э.Ван Вогт всю жизнь ищет позитивное начало в Человеке, начиная с самого себя. Лейтмотив всех его произведений: человек способен достигнуть, всего, если действительно приложит к тому усилия. Эта неизбывная тоска по идеалу и вере постоянно толкает его на поиск новых для него доктрин и учений, в том числе и в области псевдонаук и экзотических знаний. В конечном счете это обернулось для А.Э.Ван Вогта творческим надломом: увлекшись “дианетикой” Рон Хаббарда, он практически забрасывает писательство, ограничиваясь перелицовкой старых рассказов. Примечательно, что это — вообще одна из особенностей его творчества: например, из своего первого опубликованного рассказа он впоследствии выстроил один из лучших своих романов — “Путешествие космического “Бигля”, из повести “Потеряно: пятьдесят солнц” получилась “Миссия к звездам”, а “Варвар” был переработан в дилогию “Империя Атома” и “Колдун Линн”. Более этого: некоторые романы выходили под разными названиями!

Новый взрыв творческой активности пришелся на начало 60-х годов. С 1970 по 1973 гг. он, например, выпускает сразу шесть романов. Всего же А.Э.Ван Вогт написал порядка пятидесяти произведений.

Трудно найти тему, которую этот классик американской фантастики так или иначе не затронул бы в своем творчестве: иные формы жизни, лабиринты времени, головокружительные приключения в межзвездных далях, “сверхчеловек” и “суперзнание”, бурная жизнь Межгалактической Империи, Бог как герой повествования, интереснейшая трактовка многих проблем мироздания, эволюция общества, тех или иных конкретных наук или систем познания мира. Как художник он отлично владеет технологией писательского мастерства, большими и малыми формами, всегда сосредоточен на действии, а не на описании среды или душевных переживаний действующих лиц. Но для конкретного, логического склада ума его фразы порой недостаточно конкретны, чувствуется недосказанность, создается возможность неодномерного понимания высказанных мыслей. Его личный литературный вкус — волшебные сказки и творчество Томаса Вулфа.

Вот таким он и предстает перед нами, этот неповторимый, всегда немного загадочный, но неодолимо притягательный А.Э.Ван Вогт. И видимо, права одна из антологий 70-х годов: “Ван Вогт остается самым умным и самым компактным американским писателем. Через неоспоримую научную культуру ему удалось выразить не только дерзкие, но и сугубо личные идеи”.

Отметим некоторые из его наиболее примечательных романов: “Путешествие космического “Бигля” (1939–1950 гг.), “Слэш (1940, 1947, 1951 гг.), трилогия “Мир Нуль-А” (1945 г.), “Игроки Нуль-А” (1948–1949 гг.) и “Нуль-А-Три” (1985 г.), дилогия “Оружейные дома Ишера” (1941, 1942, 1949–1951 гг.), “Оружейники” (1943, 1946–1953 гг.), а также “Библия Пта” (1943 г.), “Империя Атома” (1956 г.) и “Колдун Линн” (1968 г.), “Силки” (1964 г.), “Корабль-скиталец” (1965 г.), “Вечный дом” (1967 г.), “Клетка для разума” (1958 г.), “Бесконечная война” (1971 г.), “Сумерки Даймондии” (1971 г.), “Галактический секрет” (1975 г.), “Колосс-анархист” (1977 г.), “Сверхразум” (1977 г.). Стоит упомянуть также: “Война с руллами”, “Зверь”, “Творец Вселенной”, “Крылатые люди”, “Миссия к звездам”, “Дети будущего”, “Последняя земная крепость”, “В поисках будущего” и др. За кадром остается множество повестей и рассказов, часть из которых собрана в таких солидных сборниках, как “Больше, чем сверхчеловек”, “Далеко и вовне”, “Назначение: Вселенная” и др.

Из всего творчества этого выдающегося американского фантаста нашему читателю до недавнего времени были известны лишь менее десятка рассказов (в том числе великолепные “Чудовище” — 1948 г. и “Зачарованная деревня” — 1950 г.). Сейчас положение выправляется, свидетельством чего, в частности, является и эта подборка. Не предвосхищая ее содержание, обратимся лучше к самому автору:

“Вы вступаете в сказочную страну неисчислимых чудес. Справа — обширный и глубокий океан вымысла, зеркало которого испещрено многочисленными островками причудливых наслаждений. Слева — джунгли из столь хитроумно сплетенных заговоров и интриг, что за последние годы никто так и не смог по-настоящему сквозь них продраться. Едва ли стоит самому прокладывать путь через эту чащобу или, подняв паруса, без опытного пилота пускаться в плавание по коварным водам. Отважным людям неплохо заплатили за то, чтобы они раздобыли драгоценные камни, скрытые в пустынях. Наберитесь терпения. Найденные сокровища непременно появятся на книжном рынке, сверкая привлекательной обложкой, и обойдутся вам намного дешевле, чем самому организовывать поход на ними”.

Ю.Семенычев.

РАССКАЗЫ

Звездолет мрака

Одно дело — решиться на что-то, находясь на Земле, другое — осуществить те же планы в межгалактическом пространстве, подумал д’Орман. Прошло уже полгода, как он покинул Солнечную систему, как начал удаляться от гигантского колеса спирали нашей Галактики. Настал момент погружения в пучину Времени.

Чуть подран…”шей рукой он отрегулировал приборы, чтобы совершить прыжок во времени в трехмиллионный год. Он уже дотронулся до нужной клавиши, но вдруг заколебался. По теории Холлея, жесткость законов, регулирующих поток Времени на планетах, значительно ослабевала здесь, в мрачных и пустынных глубинах Космоса, куда не проникали лучи Солнца. Это создавало возможность легко обойти эти законы. Согласно тому же Холлею, в этих целях следовало сначала разогнать звездолет до максимальной скорости, подвергая ткань пространства максимальному натяжению, что и приведет к темпоральному броску.

“Вот он, нужный момент!” — мелькнула мысль у д’Ормана. С него градом катил пот. Он изо всех сил надавил на клавишу. От резкого толчка сердце, казалось, выдавилось к горлу. Нестройно взвыл раздираемый напряжением металл. А затем все перекрыло ощущение нормального полета.

В глазах д’Ормана потемнело. Чтобы освободиться от подступавшей дурноты, он несколько раз потряс головой. Поняв, что эти неприятные ощущения вот-вот пройдут, он вымученно улыбнулся, как человек, рисковавший жизнью и выигравший в этой лотерее.

Ясность зрения разом восстановилась. Он обеспокоенно наклонился над панелью пульта управления машиной времени. И тут же в полной панике выпрямился. Ее не было на месте.

Не веря самому себе, он оглядел свою каюту. Это не отняло у него много времени, так как в сущности его корабль был небольшой монокапсулой со скомпонованными вместе генератором, спальней, кухней и всеми необходимыми резервами. Скрыть что-либо в этом помещении было попросту невозможно. И тем не менее машины времени — как не бывало!

Он вспомнил о скрежете металла в момент старта. Вот оно что! Вперед по времени умчалась только сама машина, а не звездолет. Следовательно, д’Орман потерпел неудачу. Он крепко ругнулся про себя. В этот момент его внимание привлекло какое-то движение сбоку. От неожиданности он так резко повернулся, что болезненно дернулись мышцы. И он увидел в иллюминаторе силуэт черного звездолета.

С одного взгляда д’Орману стало ясно, что пропажа темпоральной машины совсем не означала его фиаско.

Чужой звездолет был совсем рядом. Настолько близко, что в первую минуту д’Орман счел, что видит его столь хорошо потому, что оказался его соседом в результате пространственного перемещения. Однако он тут же вспомнил о нашедшем на него таинственном помрачении. От восхищения д’Орман округлил глаза: ну конечно же, то, что он так прекрасно видел перед собой, было звездолетом из трехмиллионного года!

Но вскоре его вновь начали одолевать сомнения, а первоначальная завороженность зрелищем чужого корабля сменилась чувством ошеломленности. Ненормальным был не только тот факт, что он мог видеть какой-то незнакомый звездолет, но и сам внешний вид последнего.

Тот наверняка прямехонько вынырнул из какого-то кошмара. Его размеры составляли по меньшей мере три километра в длину и полтора в ширину. Корабль был прямо-таки создан для плавания по мрачным просторам Космоса. Ибо по форме это была всего-навсего платформа, дрейфующая в ночи межзвездного вакуума.

И на этой громадной платформе находились люди — мужчины и женщины. Они были совершенно обнаженными. Ничто, абсолютно ничто, никакой, даже самый хрупкий барьер не отделял их тела от космического холода. Они не могли дышать в этом вакууме, лишенном атмосферы. И тем не менее они жили.

И не только жили, но и разгуливали по своей громадной темной палубе. Они поворачивались в сторону д’Ормана и подавали ему знаки присоединиться к ним. Они явно звали его. И это был самый необычный зов из тех, которые когда-либо получал простой смертный. Это не было просто мыслью, а чем-то более глубоким, несравненно более сильным и жгучим. Это напоминало то, что испытывает организм, когда неожиданно осознает, что нуждается в пище или его терзает жажда. Сила призыва все нарастала, он становился неотвязным, как муки наркомана, лишенного очередной дозы.

Д’Орман чувствовал, что ему абсолютно необходимо совершить посадку на платформе, выйти из корабля, смешаться с этими людьми, надо было… Возникла потребность, главенствующая над всеми остальными. Она не поддавалась никакому контролю и ужасала невозможностью избавиться от нее.

Его капсула рванулась к платформе. Опалившее д’Ормана желание, не потеряв своего пугающего и неистового характера, сменило форму и превратилось в неодолимое желание заснуть.

В его мозгу мелькнула лишь одна-единственная, полная отчаяния мысль, молнией сверкнуло предупреждение: сопротивляйся! Уходи! Прочь! Немедленно!

В состоянии всецело поглотившего его страха д’Орман впал в глубокий сон.

Тишина… Он лежал с закрытыми глазами, и мир был так же беззвучен, как…

Д’Орман почему-то не мог подобрать подходящего для сравнения слова. Его просто не существовало. Никогда в своей жизни он не знал ничего, что могло бы сравниться с этой напряженной тишиной, с этим полнейшим отсутствием звуков, что сжимало его, как… И опять он оказался неспособным подыскать соответствующий образ. Нет, никакого давящего ощущения не было. Была только тишина.

“Все это очень странно”, — подумал он. И впервые почувствовал смутное искушение открыть глаза. Но оно тут же куда-то исчезло. Отныне в мозгу д’Ормана безраздельно господствовала убежденность, что кому, как не ему, дано постигнуть полное значение этой тишины — ведь он столько месяцев провел в одиночестве на борту космического корабля.

Но то была тишина другого рода. Тогда ее все время нарушали его приглушенные пришептывания на вдохе и на выдохе. Почмокивания, которые порой срывались с его губ, сжимавших трубку питания, какие-то движения его собственного тела. Сейчас же это было… А что, собственно говоря, было?

Его мозг был неспособен найти этому состоянию какое-либо определение. Д’Орман открыл глаза. Первое ощущение — какие-то едва уловимые колебания. Он лежал наполовину на боку, наполовину на спине. Недалеко от него пятном на фоне звездного неба выделялся торпедообразный силуэт размерами около девяти на три с половиной метра. Ничего, кроме этого, он больше не видел, разве что отдельные звезды да мрак Космоса.

Все казалось ему вполне нормальным. Он не испытывал чувства страха. Было такое впечатление, что разум и весь его духовный мир отдалились куда-то далеко-далеко. А память стала не более чем еще более дальним придатком. Однако через какое-то время в нем пробудилось желание изменить свое физическое положение по отношению к окружавшей его среде, и это подстегнуло его волю.

Постепенно стали возвращаться воспоминания, причем очень отчетливо. Итак, сначала появился черный звездолет. Затем он заснул. А сейчас его окружала звездная ночь с рассыпанными в ней созвездиями. Он, должно быть, все еще сидит в кресле пилота и через иллюминатор наблюдает панораму Космоса.

Но — и д’Орман мысленно поморщился — на самом-то деле не сидит, а лежит на спине и смотрит снизу вверх. Снизу вверх! И что же он видит? Набитое звездами небо и темное пятно, напоминающее формой космический корабль.

С отрешенностью совы разум отказывался верить этим ощущениям. Ведь его корабль был единственным в этом участке Вселенной. Второго звездолета просто не могло быть. Неожиданно он заменил, что стоит. Причем произошло это совершенно неосознанно. Просто в какой-то момент он лежал, вытянувшись во весь свой рост, а через мгновение уже покачивался на нетвердых ногах…

Он находился рядом с кораблем на платформе, которую прекрасно видел, хотя и в какой-то сумрачной дымке. Всюду вокруг него, рядом и вдалеке стояли, сидели и лежали обнаженные мужчины и женщины. Одни стояли, другие сидели, и никто не обращал на него ни малейшего внимания.

В следующий момент он уже вцепился одеревенелыми пальцами во входной люк корабля, пытаясь его открыть. Это сработала его неопределенно долго молчавшая реакция космонавта. Именно она продиктовала эти автоматические и исступленные действия. Постепенно он осознал, что с беспокойством рассматривает входной механизм и неуклюже теребит его, пытаясь открыть. Тогда он отступил на шаг и окинул взглядом весь свой маленький корабль.

Из каких-то скрытых в самой глубине сознания остатков спокойствия возникло желание, которое тут же преобразовалось в действие. Шаг за шагом он обошел корабль и прильнул к его иллюминатору. Его снова на время охватила какая-то шальная паника, как только он увидел, словно в темном колодце, столь знакомые ему приборы и различные металлические предметы. Однако на сей раз он справился с ней достаточно быстро и камнем застыл на месте. Пытаясь изгнать из сознания все посторонние мысли, он целиком сосредоточился только на одной из них, такой простой, но одновременно столь необъятной, что ему понадобилось мобилизовать весь свой интеллектуальный потенциал, чтобы выделить ее, удержать.

Все более и более тягостным становилось осознание того факта, что он очутился на какой-то кочующей в Космосе платформе. Против этого восставал весь его разум, чувства. Его терзали сомнения, страх и неверие. И все же в мыслях он постоянно возвращался в прошлое. Он был вынужден делать это, так как не видел впереди никакого рационального пристанища или убежища. А сам д’Орман был бессилен, обречен на бездействие и на ожидание того, что похитители своим поведением как-то проявят наконец свои намерения в отношении его. Тогда он сел и стал ждать.

Истек час. Беспрецедентный во всей истории человечества час, когда он, человек благословенного 2975 года, наблюдал за тем, что происходило на космическом корабле в году трехмиллионном!

Этот час целиком ушел на то, чтобы окончательно убедиться в том, что смотреть было не на что. Разве что на совершенно невероятную обстановку вокруг. Никто ничего не делал. Никто, кажется, даже смутно не замечал его присутствия. Время от времени кто-то в этом сумрачном мире двигался. И тогда его силуэт отчетливо выделялся на фоне низко расположенных звезд. Впрочем, хорошо просматривались и вся остальная погруженная в темень палуба и скученные на ней нечеловеческие существа.

И никто не проявлял желания хоть как-то удовлетворить его все возраставшую потребность разобраться в том, что происходит вокруг. И тогда, в каком-то потрясении, д’Орман вдруг понял, что первые шаги предстоит сделать ему самому, что именно он должен брать все это дело в свои руки.

Внезапно он осознал, что драгоценные минуты истекают бесцельно. Это потрясло его. В каком же надо было быть шоке, чтобы вот так, полусидя-полулежа, оставаться столько времени в прострации. Впрочем, чему тут удивляться!

Но с этим пора кончать. Приняв столь смелое решение, он резко вскочил на ноги, но тут же заколебался. Его била дрожь. Неужели он действительно намеревался вот так запросто обратиться к одному из членов этого корабля ночи и расспросить его обо всем, причем сделать это с помощью телепатии?

Его пугала странная природа этих существ. Они не были людьми. Три миллиона лет отделяло его от них, и связующая их нить имела не большее значение, чем та, что существовала в прошлом между крупными антропоидными обезьянами и его далекими предками.

Три миллиона лет. И каждую секунду этого трудновообразимого отрезка времени кто-то рождался, кто-то умирал, жизнь шла своим леденящим душу ходом до тех пор, пока по истечении несчетного количества эонов на шкале геологических часов не появился последний человек. Эволюция достигла таких высот, что было покорено само пространство непредсказуемым и поразительным прогрессом биологической адаптации. И этот процесс был настолько удивителен и прост, что всего за один сеанс сна д’Орман, инородное в этом мире существо, чудесным образом преобразовался и находился теперь в таком же, как и они, состоянии.

Поток его мыслей прервался. У него возникло неприятное чувство, острое понимание того, что ему совершенно неизвестно, сколько же времени он проспал. Может быть, несколько веков. Ведь для спящего человека времени не существует.

Ему внезапно подумалось, что самое важное сейчас — это узнать, что же все это значит. Примерно в тридцати метрах он заметил медленно прогуливавшегося пассажира платформы.

Д’Орман направился к нему, но в последний момент испуганно отпрянул. Однако было уже поздно: его вытянутая рука уже коснулась обнаженного незнакомца.

Человек обернулся и посмотрел на д’Ормана. Тот отдернул безвольную руку и весь сжался под взором, опалившим его подобно огненной струе, вырвавшейся из узкой бойницы.

Странно, но нахлынувшие на д’Ормана волны страха были вызваны не демоническим характером этого взгляда, действующего ему на нервы, а самой душой, выплеснувшейся из этих пылающих глаз. В них светился нечеловеческий, чуждый ему дух. Человек смотрел на него с напряженным непониманием.

Затем он повернулся и удалился.

Д’Орман дрожал как осиновый лист. Но вскоре он понял, что ему уже более невмоготу оставаться без ответа на свои вопросы. Не раздумывая, он пошел следом за таинственным незнакомцем и догнал его. Теперь они шли рядом мимо стоявших кучками людей — мужчин и женщин. Только сейчас д’Орман отметил одну деталь, которая до настоящего времени как-то ускользала от него: женщин на платформе было раза в три больше, чем мужчин. По меньшей мере.

Однако он быстро оправился от своего удивления и продолжал свою необычную прогулку, вышагивая рядом с компаньоном. В этот момент они шли по самому краю платформы. С нарочитой небрежностью д’Орман сделал шаг в сторону, и его взгляд уперся в глубочайшую бездну миллиардов световых лет.

Он стал обретать уверенность в себе и принялся ломать голову над тем, каким образом перебросить мостик через интеллектуальную пропасть, отделявшую его от этого мрачного и чуждого ему человека. Он пришел к выводу, что эти существа вынудили его посадить звездолет на их платформу наверняка при помощи телепатии. Таким образом, подумал д’Орман, если он сосредоточится на какой-то одной мысли, то, может быть, ему удастся получить на нее ответ.

Он раздумывал над этим, когда ход его мыслей внезапно прервался. Уже не в первый раз он отмечал, что в отличие от всех пассажиров этой платформы он был одет. Впрочем, теперь он взглянул на эту проблему под другим углом: незнакомцы явно позволили ему остаться одетым. Какими психологическими причинами они руководствовались при этом? Он совершенно ничего не понимал. Просто шел, понурив голову, за незнакомцем и глядел на свои одетые в брюки ноги рядом с передвигавшимися в размеренном темпе обнаженными ногами своего спутника.

Мысль просочилась в его сознание извне так постепенно и незаметно, что д’Орман почти не осознал этого. Что-то имевшее отношение к неминуемо приближавшейся битве… Причем до баталии он должен был представить какие-то доказательства. И тогда он навсегда останется на борту этого корабля. В противном случае его ждало изгнание.

Это приходило постепенно. В какой-то момент посторонняя мысль была расплывчатой и неясной. Затем резкий спазм вывел ее на иной уровень понимания, прояснявший ему ситуацию.

Сделанное ранее предупреждение становилось все более настоятельным. В приступе вновь возникшей паники д’Орман бросился к своему звездолету. Силясь открыть входной шлюз, он вдруг с безнадежностью понял, что корабль никоим образом не помогал ему убежать от этой действительности. Обессилев, он рухнул на палубу. Его ошеломила глубина завладевшего им чувства ужаса. Сомнений насчет причин такого состояния не было. Его о чем-то проинформировали и о чем-то предупредили. И от всего сообщенного повеяло жутким холодом, зловещим настроем, стальной непреклонностью. От д’Ормана требовали, чтобы он разделил образ жизни на корабле прежде, чем его пассажиры вступят в грядущую фантастическую схватку. И лишь доказав свою значимость, он будет жить вечно.

…Вечно! От одной только мысли об этом у д’Ормана на несколько долгих минут голова пошла кругом, но мало-помалу все вошло в норму. Он вдруг подумал, что неправильно истолковал сообщение незнакомца. Неминуемая схватка! Но ведь это абсурд! Что-то доказать этим существам под угрозой вечного изгнания! Но что именно?

Д’Орман еще раз восстановил в памяти доведенную до него информацию, однако иного смысла в ней не нашел. Да, действительно, речь явно шла об изгнании и ссылке. “Может быть, это означало смерть”, — отрешенно подумал он.

Д’Орман лежал на платформе с застывшей на лице гримасой, злясь на самого себя. Он вел себя как последний дурень! Потерять хладнокровие в тот самый момент, когда ему кое-как удалось вступить в контакт!

Ведь в сущности он своего добился: спросил и ему ответили. В этом положении ни в коем случае нельзя было отступать. Следовало ухватиться за эту возможность, сосредоточиться и последовательно задать сотни мучивших его вопросов. Кто эти люди? Куда направляется космический корабль? Какую энергию он использует для движения? Почему женщин на платформе втрое больше, чем мужчин?

Он окончательно запутался в своих мыслях. Внезапно д’Орман резко дернулся, почти сел: менее чем в двух метрах от него лежала женщина.

Д’Орман снова медленно прилег. Глаза у женщины сверкали, и она не мигая смотрела на него. Через минуту он почувствовал себя неловко, перевернулся на спину, напряг мускулы и замер, устремив пристальный взгляд к светлому пятнышку Галактики, которую с позиций нынешнего момента так давно покинул. Световые точки, из которых складывался этот великолепный блистательный вихрь звезд, были сейчас от него дальше, чем когда-либо.

Его жизнь до сих пор — все эти долгие и недолгие странствия к другим планетам, недели, приятно проведенные в самых неведомых уголках Космоса, — казалась ему сейчас каким-то сном. Причем еще более далеким от него в интеллектуальном, нежели в пространственно-временном плане.

Д’Орман сделал над собой усилие, чтобы встряхнуться. Не тот сейчас момент, чтобы упиваться ностальгией. Он должен был четко вбить себе в голову, что столкнулся с критической ситуацией. Ясно, что эта женщина появилась здесь не ради того, чтобы посмотреть на него. Что-то уже пришло в движение, и этому “что-то” надо было противостоять. Он напряг всю свою волю, перевернулся на бок и снова очутился лицом к лицу с этой женщиной. Впервые он внимательно присмотрелся к ней.

Внешне она выглядела вполне симпатично. Лицо с правильными чертами казалось молодым. Черные волосы были растрепаны, редковаты и производили не лучшее впечатление. Ее тело…

Д’Орман от изумления даже приподнялся и сел. До сего момента он как-то не замечал, что эта женщина отличалась от других. И только сейчас до него дошло, что она одета! На ней было длинное темное платье с прилегающим лифом и широкой юбкой, из-под которой нелепо торчали голые ноги.

Она была одета! Не было никаких сомнений в том, что это было сделано ради него, д’Ормана. Так чего же все-таки ждали от него в ответ?

Остановившимся взглядом он в смятении смотрел на нее. Глаза женщины, напоминавшие бездушные сокровища, окунулись в его. “Какие невероятные мысли скрываются за этими двумя сверкающими зеркалами души?” — подумал д’Орман, вздрагивая. Это — закрытые дверцы, за которыми скрывался образ мира, старше его реальности на три миллиона лет!

Его неожиданно пронзила мысль, странно защекотавшая нервы: женщина — это нодальный элемент, мужчина — анодальный, вдруг подумал он. Их взаимодействие дает начало всем видам энергии, причем анодальный элемент может совмещаться с тремя и более нодальными.

Усилием воли д’Орман заставил себя остановиться. Неужели это его мысли? Ничего подобного ему в голову никогда и не приходило!

Он вздрогнул. Снова необычный способ общения — напрямую через нервы, — которым пользовались эти существа, застал его врасплох. Он только что узнал, что одна, две, три и даже четыре женщины могли взаимодействовать с одним мужчиной. Этим, видимо, и объяснялось отмеченное им превосходство женщин на корабле незнакомцев.

Охватившее его было сверхвозбуждение спало. Ну и что из того? Это ведь никак не объясняло, почему эта женщина находилась здесь, совсем рядом с ним. А может быть, речь шла о каком-то фантастическом предложении взять ее в жены?

Он снова всмотрелся в нее, и на ум пришла полная сарказма мысль. Такое произошло с ним впервые за много месяцев. Это надо же было случиться такому: в течение двенадцати лет он успешно противостоял всем попыткам молодых особ, озабоченных поисками мужа, а здесь он наконец-то попадает в западню! Следовало немедленно выяснить, действительно ли эта молодая женщина подошла к нему, руководствуясь сугубо матримониальными мотивами.

Угроза, которая прозвучала в предупреждении того мужчины, была до сверхъестественного ясна: д’Орман знал, что для него отсчет времени уже начался. Он пододвинулся к женщине, обнял ее и поцеловал. “Есть такие критические ситуации, — подумал он, — когда надо не ходить вокруг да около, а действовать напрямую, без всяких там хитростей и условностей”.

Но почти сразу же ему пришлось расстаться со своим столь решительным настроением. Губы женщины были вкусны, но совершенно бесчувственны. Она не сопротивлялась, но, казалось, не понимала смысла поцелуя. Целовать ее было все равно что ласкать ребенка: все время чувствуешь себя перед святой невинностью.

Ее столь близкие теперь к д’Орману глаза выглядели как два подсвеченных изнутри озера, в которых читались покорность и непонимание, а также настолько глубокая пассивность, что она выходила за рамки нормальной. Было более чем очевидно, что молодая женщина и слыхом не слыхивала о таком явлении, как поцелуй. Ее взгляд был по-нечеловечески безучастен.

И завершилось все это в конце концов самым поразительным образом. Подсвеченные изнутри озера ее глаз расширились от нескрываемого удивления. Быстро и изящно она отодвинулась от него, без видимых усилий встала, повернулась и ушла. Она даже не обернулась. И вскоре тень поглотила ее расплывчатый силуэт.

Д’Орман, чувствуя себя крайне неловко, проследил за ней взглядом. Какая-то часть сознания подталкивала его к тому, чтобы воспринять ее бегство и, следовательно, нанесенное ей его стараниями поражение с удовлетворением, сдобренным долей иронии. Но по мере того как протекали секунда за секундой, в нем росла уверенность в том, что на самом деле побежденной стороной оказался он. Ведь это для него шел отсчет времени, а его первая попытка как-то приспособиться к жизни на корабле мрака закончилась полным провалом.

Чувство растерянности несколько ослабело, но полностью не исчезло, но д’Орман не стал ничего предпринимать, чтобы окончательно от него освободиться. Пусть этот урок постоянно напоминает о сделанном ему предупреждении. Из двух — одно: либо это предупреждение имело какой-то смысл, либо не имело его. Исходить из того, что оно не имело его вовсе, было бы чистым безумием.

Он вытянулся на полу и закрыл глаза. Космонавт чувствовал себя прескверно. Перед ним прошел уже целый жизненный цикл ииров, а он никакой гармонии в этой жизни так и не усмотрел.

Что такое? Ведь это же не его мысль!

Д’Орман вздрогнул, открыл глаза и инстинктивно попытался отодвинуться: его окружали мужчины с пылающими взглядами. Пилот даже не успел подумать, как это им удалось так быстро собраться всем вместе.

Мужчины сразу же приступили к действиям. Один из них поднял руку. В ней, возникнув из ничего, засверкал нож. Каждая частица его лезвия пламенела. Тут же все остальные незнакомцы бросились на д’Ормана и прижали его к полу, в то время как нож, такой живой на вид, опустился к его груди.

Он хотел закричать во весь голос. Его рот, лицо, гортань конвульсивно дергались, как если бы он кричал на самом деле, но с его губ не сорвалось ни звука. Лишенная воздуха, всеобъемлющая тьма Космоса насмехалась над охватившим его человеческим ужасом.

Д’Орман дернулся, пытаясь встать, но это было уже движением агонизирующего человека, поскольку нож разодрал грудь. Однако космонавт не почувствовал никакой боли, даже намека не нее. Все происходило, как во сне, когда ты видишь себя при смерти. С той лишь разницей, что его попытки вывернуться из цепких рук и вскочить на ноги были вполне реальными, как и то, что, отчаянно сопротивляясь, он одновременно тупо наблюдал за траекторией ножа.

Они вырвали у него сердце. Под обезумевшим взглядом д’Ормана один из этих демонов взял сердце в руки и стал его рассматривать.

Все происходило как в бреду: на ладони монстра ритмично и медленно билось его собственное сердце.

Д’Орман прекратил бесполезное сопротивление. Подобно птице, загипнотизированной круглым глазом змеи, он наблюдал за вивисекцией над собой.

В каком-то последнем проблеске хладнокровия он увидел, как его потрошители, осмотрев по очереди все его внутренние органы, аккуратно положили их на прежние места. Некоторые из них они изучали дольше, чем другие. В конечном счете было очевидно, что они внесли в организм определенные изменения.

Теперь его тело стало воспринимать информацию незнакомцев. Уже с первых мгновений он смутно понял, что единственным препятствием к абсолютно полному пониманию поступающей информации было то, что он переводил ее в мысли. А эти сведения по своей природе носили исключительно эмоциональный характер. Они трепетно скользили вдоль нервов, приятно возбуждая их утонченными переливами, обещая бесконечное многообразие необычных наслаждений.

Медленно, как переводчик, не знающий ни с какого, ни на какой язык он переводит, д’Орман преобразовывал в мысленные образы этот дивный поток информации. Но в ходе этого процесса преобразования она теряла всю свою многоликость и специфику. Пилот очутился в положении человека, который, раздавив козявку, удивленно рассматривает ее остатки, хотя он сам лишил это существо жизни.

И все же в его голове выстраивались в единую картинку беспощадные и суровые факты. Эти создания называли себя иирами. Платформа была не космическим кораблем, а силовым полем, которое они направляли туда, куда им заблагорассудится. Полное единение с энергией жизни — такова высшая радость бытия, которой сама Природа наделила человека. Для создания поля требовалась нодальная сила женщины, но мужчины — ее анодальный элемент — были единственным источником этой лучезарной энергии.

Мощность этого поля энергии жизни зависела от единства мыслей всех пассажиров корабля. Поскольку предстояло неминуемое сражение с другой аналогичной платформой, наиглавнейшим для ииров делом в настоящий момент было достижение максимально возможной степени единства и полнейшей чистоты и непорочности в соблюдении установленного образа жизни. Это был их единственный шанс мобилизовать все их энергетические резервы, чтобы одержать победу.

Он, д’Орман, являлся фактором дисгармонии в этом ансамбле. Он уже вывел на время из строя одну из женщин как нодальную силу. Ему следовало встроиться в это единство. При этом быстро.

Чудо-нож покинул его тело и исчез в том же небытии, из которого и возник, а люди, точно обнаженные привидения, растаяли в сумеречном свете.

Д’Орман и не пытался последовать за ними. Он обессилел. А хладнокровная агрессия, которой он подвергся, сильно травмировала его.

Каких-либо иллюзий он не питал. В течение нескольких минут его еле мерцающий и подчиненный чужой воле разум так близко приблизился к бездне безумия, что даже сейчас он все еще находился на грани умопомрачения. Еще никогда в жизни он не был настолько деморализован. Это было безошибочным сигналом.

Его потрясенный мозг стал понемногу восстанавливаться. Способность жить в Космосе явилась, без всякого сомнения, результатом радикальной эволюции, потребовавшей исключительно много времени. И все же ииры его приняли, а ведь он не прошел этой эволюционной перестройки. Весьма любопытно…

Но все это не имело значения. Он находился в аду, и было абсолютно бесполезно прослеживать сейчас логику поступков, которые завели его сюда. Нужно было восстановить свое собственное восприятие мира. И немедленно!

Он поднялся. Этот продиктованный отчаянной решимостью шаг привел к тому, что он заметил еще одну деталь, на которую раньше не обратил внимания, — наличие силы тяжести.

Он быстро подсчитал, что она составляла порядка одного “жи”. Ничего необычного в этом в материальном плане не было. Даже в его эпоху искусственная гравитация была рядовым явлением, но сам этот факт, хотя ииры, возможно, и не догадывались об этом, доказывал их земное происхождение. Действительно, зачем нужна сила тяжести существам, обитающим в самых неведомых участках Космоса? Впрочем, если уж идти до конца, зачем им вообще этот корабль?

Д’Орман позволил себе безрадостно улыбнуться: даже спустя три миллиона лет люди оставались алогичными существами! Это мимолетное проявление юмора придало ему силы и уверенности в себе. И он поспешил выкинуть из головы этот парадокс.

Он направился к своему звездолету. Не потому, что тот конкретизировал в его глазах какую-то малейшую надежду на бегство. Просто отныне д’Орман был обязан не пренебрегать ничем, изучать все возможности, а корабль все же являлся одной из тех, которую нельзя было не принимать в расчет.

Но пилота ждало горькое разочарование: сколько он ни тянул, ни стучал, ни толкал механизм, который открывал входной шлюз, тот упорно отказывался повиноваться. Отчаявшись, д’Орман заглянул через иллюминатор вовнутрь, и тут он заметил нечто такое, от чего у него зашевелились на голове волосы. При первой своей исступленной попытке открыть эту же дверь он не взглянул на приборы. Сейчас же он увидел, что они слабо светились. Значит, все они были под током.

Д’Орман с такой силой вцепился в выступы иллюминатора, что был вынужден сделать специальное усилие над собой, чтобы спокойно взвесить все вытекающие из этого факта колоссальные последствия. Итак, вся аппаратура работала. Так или иначе, но, совершая посадку на корабль мрака и движимый, скорее всего, непреодолимым стремлением покинуть звездолет, он не отключил питание. “Но почему же в таком случае звездолет не взлетел?” — подумал он, в высшей степени ошарашенный своим открытием. Ведь тогда он должен был по-прежнему мчаться с сумасшедшей скоростью!

На ум приходило лишь одно-единственное объяснение: сила тяжести на платформе не имела ровно ничего общего с ощущениями самого д’Ормана. Да, для него это было один “жи”. Но одновременно это было и столько “жи”, сколько требуется, чтобы удержать на платформе космический корабль, обладавший громадной тягой.

Это не ииры препятствовали проникнуть ему в свой корабль. По соображениям элементарной безопасности выходные отверстия у подобных небольших звездолетов не открывалась до тех пор, пока не обесточивали контролирующую их аппаратуру. Просто так они были сконструированы. Как только уровень поступавшей энергии упадет ниже определенной отметки, дверь входного шлюза поддастся его самым малейшим усилиям.

Д’Орману оставалось только одно: продержаться до тех пор, пока она снова не откроется, а затем стартовать на максимальной скорости. Платформа наверняка не сможет противостоять взлетной тяге его корабля, когда он задействует атомные реакторы.

Это был магистральный путь надежды, не оставлявший места сомнениям. Д’Орман остро нуждался в том, чтобы укрепить в себе уверенность в возможности побега. Но предварительно надо было отыскать ту молодую женщину, чтобы помириться с ней, а заодно и побольше разузнать об этой универсальной анодальной энергии.

Ему было совершенно необходимо выжить в предстоящем сражении.

А между тем время шло своим чередом. В этом мире сумрака д’Орман бродил по платформе темным, окутанным саваном ночи силуэтом, разыскивая женщину, которую он поцеловал, а под его ногами ослепительная галактика заметно перемещалась по небосводу.

Его угнетала бесплодность усилий. Дважды он пристраивался к группам, состоявшим из одного мужчины и нескольких женщин, надеясь на установление контакта или на то, что ему предложат другую партнершу. Но по специфическому каналу общения ииров к нему не поступало никакой информации. Ни одна женщина даже не удостоила его взглядом.

Д’Орман мог дать только одно объяснение этому абсолютному к себе равнодушию: ииры знали, что отныне он был готов подчиниться их образу жизни. И этого им было достаточно.

Нуждаясь в моральной поддержке, д’Орман возвратился к своему кораблю и вновь попытался открыть входной отсек. Механизм по-прежнему был заблокирован, и тогда пилот улегся на палубу. В этот момент платформа резко изменила курс.

Боли он не почувствовал, но толчок, видимо, был колоссальной силы, так как д’Орман под его воздействием заскользил по палубе. Он сдвинулся сначала на три, затем на десять… тридцать метров. Все вокруг него быстро менялось, сделалось нечетким. Распластавшись на палубе, он силился привести в порядок свои бессвязные мысли, когда увидел второй корабль.

Он тоже выглядел как платформа и был, на первый взгляд, почти тех же размеров. Второй корабль закрыл для д’Ормана весь правый участок неба и снижался по наклонной траектории. Видимо, именно поэтому ииры так резко сменили курс. Маневр был рассчитан так, чтобы битва между противниками проходила в равных для каждого из них условиях.

В голове д’Ормана гудело, как от близко работающего мотора, нервы натянулись как струны. “Это безумие, — подумал он. — Это кошмар. То, что происходит, не может быть на самом деле”. От возбуждения он приподнялся, чтобы лучше наблюдать за предстоящим грандиозным спектаклем.

Платформа пиров снова сменила курс. От легкого толчка д’Орман покачнулся, но удержался на руках и даже сумел подняться, движимый лихорадочным любопытством.

Обе платформы выровнялись в одной плоскости, борт о борт. На палубе второй платформы плотными рядами стояли обнаженные мужчины и женщины, ничем не отличавшиеся от ииров. Д’Орман прекрасно понимал тактический замысел этих начальных маневров.

Ему предстояло стать свидетелем такого же, как в старину, абордажа, пиратского нападения, неслыханного по своей жестокости. “Это — насилие в кристально чистом виде”, — подумал он. И в этих грандиозных событиях, готовых поколебать ни в чем не повинные небеса, он не должен был стать вносящим разлад элементом.

Дрожа от невыразимого волнения, он сел. И это послужило каким-то своеобразным сигналом. Откуда-то из ночи вынырнула та же самая молодая женщина и бросилась к нему. На ней было прежнее платье темного цвета, но она едва замечала, что его складки мешают ее бегу. Она опустилась рядом с пилотом. В ее громадных глазах овальной формы пылал огонь неистового возбуждения и — что потрясло д’Ормана — беспредельного ужаса.

И в тот же миг его нервы скрутило под исходившим от нее эмоциональным, редким по силе и плотности, воздействием. Снова поступило необычное послание о том, что ему предоставлялся еще один шанс. Если теперь он сумеет воспользоваться контактом с ней, чтобы стать анодальным центром, то будет тем самым способствовать победе. И тогда ей не будет грозить изгнание. В прошлый раз женщине понравилось то, как он с ней поступил, но это нарушило требовавшуюся степень чистоты и невинности.

Она передала ему что-то еще, но перенасыщенный разум д’Ормана уже перестал переводить в мысли получаемые от нее эмоции. От удивления космонавт даже привстал. Сначала это сообщение его не поразило, но затем он вспомнил слова одного из мужчин-ииров о том, что однажды он уже на время вывел из строя одну из их женщин в ее роли нодального центра.

И всего-то из-за одного поцелуя!

Таким образом, старые, очень старые проявления близости мужчины и женщины до сих пор не потеряли своего мощного воздействия. Д’Орман с легким озорством представил себе, как он бегает вдоль всей платформы и, словно вор в ночи, срывает с губ всех встреченных им женщин поцелуи, чем полностью дестабилизирует корабль мрака.

Сделав над собой усилие, он отогнал эту мысль. “Дурень! Ну и бестолочь! — обругал он самого себя. — Вынашивать такие мысли в тот самый момент, когда каждая частица твоего тела должна была сосредоточиться на решении высшего смысла задачи — действовать сообща с этими людьми и выжить самому”.

Молодая женщина яростно встряхнула д’Ормана, возвращая его к действительности. Какое-то мгновение он еще сопротивлялся. Но затем сила воли этой женщины заполнила его целиком, диктуя действия: сесть по-турецки, взять ее за руки и заблокировать свое сознание…

Так он и поступил. Он видел, как она опустилась перед ним на колени, охватила его руки своими и опустила веки. Словно молилась.

Повсюду вокруг них ииры разбились на группы, приняв ту же позу: мужчины, сидя скрестив ноги, держали за руки стоявших на коленях женщин. Сначала в полумраке д’Орман с трудом мог вообразить себе, как все происходит в том случае, когда на одного мужчину приходились две и более женщины. Но почти в тот же миг слева от себя он заметил группу такого рода. Все четверо образовали круг, сцепившись руками.

Д’Орман взглянул на другой корабль. Там тоже мужчины и женщины держались за руки.

Все чувства у пилота были предельно обострены. Ему вдруг подумалось, что звезды взирают сейчас на спектакль, ради которого они не рождались, — последние и благоговейные приготовления к битве. С чудовищным и нескрываемым цинизмом он ждал, когда же закончится этот сеанс очищения и наконец-то из него возникнут сверкающие кинжалы, которые жадно схватят истосковавшиеся по делу руки.

И как тут не быть циничным перед столь глубоко деморализующим фактом, что и по истечении трех миллионов лет все еще существует война? Способы ее ведения претерпели коренные изменения, но война от этого не перестала быть таковой!

Именно в этот мрачный момент д’Орман стал анодальным центром.

Что-то похожее на пульсацию возникло в его теле. Это напоминало удар током, но без ощущения терзающего болью ожога. Это было беснующимся пламенем, беспредельно усиливавшимся, перераставшим в ликование, материализовавшимся в калейдоскоп различных форм.

Космос заметно посветлел. Стрельнула лучом Галактика. Звезды, эти еле различимые в беспредельной Вселенной точки, при взгляде на них чудовищно раздувались. Но когда он отворачивался, они снова возвращались в прежнее состояние.

Исчезали расстояния. Свертывалось все пространство, покорно повинуясь его тончайшему восприятию мира. Миллиард галактик, квадрильон планет раскрывали свои неисчислимые секреты его необычайно острому взгляду.

Прежде чем ставшее безмерным сознание выплыло из этого немыслимого погружения в бесконечность, он увидел немало такого, чему просто затруднялся дать определение. Но когда он все же сумел вернуть свои мысли на черный корабль, он с удивительной ясностью понял цель разыгрывавшейся баталии. В ней противостояли друг другу не тела, а интеллектуальные потенциалы. И победит тот корабль, чьи пассажиры сумеют лучше использовать потенциал своего корабля, чтобы раствориться в универсальной энергии.

Самопожертвование было высшей целью каждого экипажа. Составить единое целое с Великим Началом, навсегда погрузить свой дух в вечную энергию, если…

Если ЧТО?

Д’Орман чувствовал, как из самых сокровенных глубин его существа поднялась волна отторжения. И экстаз померк. Сразу же. Мгновенно. Д’Орман молниеносно осознал, что, ужаснувшись той судьбы, которую ииры рассматривали как свою наивысшую победу, он отпустил руки молодой женщины, разорвав тем самым контакт с универсальной энергией. И мрак поглотил его.

Д’Орман закрыл глаза, напряг каждый свой нерв, чтобы помешать возобновлению этого гнусного шока. Что за невероятная и дьявольская судьба! И самое ужасное состояло в том, что он лишь чудом, в самый последний момент, сумел этого избежать.

Так как ииры выиграли, им удалось достичь столь желанного для них состояния конечного растворения в мировой энергии. “Анодальное состояние, — как-то изумленно подумал он, — само по себе вещь неплохая”. Но лично он не был готов стать частью общности великих сил тьмы.

Тьмы? Его мысль замерла. В первый раз он обратил внимание на одно обстоятельство, которое в вихре волновавших его эмоций как-то от него ускользнуло. Он уже не сидел на корабле ииров. И вообще больше не существовало никакой палубы.

Было до жути темно.

Д’Орман скорчил гримасу: он увидел корабль противника. Очень высоко над ним и далеко, страшно далеко. Постепенно тот и вовсе исчез.

Итак, битва закончилась. Ну и каков же итог?

Тьма! Повсеместный мрак! Д’Орман отчетливо понял, что ииры одержали победу. Теперь они с почетом интегрировались в универсальную энергию и слились с ней в экстазе. А их платформа, когда ее пассажиры канули в вечность, вернулась к более фундаментальному энергетическому состоянию — она перестала существовать. Но что стало со звездолетом д’Ормана?

Его захлестнула волна безрассудного страха. Сначала д’Орман безуспешно рыскал взглядом одновременно по всем направлениям, упорно вглядываясь в окружавшую его темень. Все впустую. Но в ходе этих поисков ему открылась истина.

Звездолет, видимо, продолжил свой полет в тот самый момент, когда дематериализовалась платформа. Поскольку оставались включенными все его системы, корабль устремился по курсу со скоростью девяносто девять миллионов миль в секунду.

Д’Орман остался один, плавая в бескрайней межгалактической ночи.

Это и было изгнанием.

Постепенно приступы страха стихли, спрятались слоями где-то глубоко в нем. И порожденные этим ужасом мысли, пройдя гамму всевозможных оттенков, будто устав, опустились в самые далекие закоулки сознания д’Ормана.

Он с испугом подумал, что это всего лишь начало. Пока он не сойдет окончательно с ума, подобные эмоциональные и интеллектуальные всплески будут все время повторяться, но с течением времени их интенсивность спадет. И ему еще не раз вспомнится та молодая женщина.

Внезапно его мысли потекли по другому руслу. Мучимый легким подозрением, он нахмурил брови, повернул голову направо, затем налево. Наконец он увидел силуэт той самой покинутой им женщины, выделявшийся легкой тенью на звездном фоне далекой Галактики.

Взяв себя в руки, он пришел к выводу, что она находится совсем близко от него. Всего в нескольких метрах. Причем их медленно сносило друг к другу, и скоро они, повинуясь законам небесной механики, начнут вращаться друг вокруг друга по очень небольшой орбите.

И даже настолько короткой, что смогут, например, установить нодально-анодальный контакт. И тогда благодаря невероятной энергетической мощи, которая при этом выделится, д’Орман сможет выяснить, где находится сейчас его звездолет, и мигом, практически мгновенно, оказаться в нем.

И это было концом ночи, концом одиночества.

Вернувшись в звездолет, д’Орман сразу же попытался определить свое местоположение. Он остро чувствовал присутствие молодой женщины рядом с собой, но сейчас все его внимание должно было быть сосредоточенным на решении именно этой задачи. В первую очередь, вооружась терпением и прибегнув к методу проб и ошибок, следовало выяснить свои новые галактические координаты, широту и долготу гигантского небесного маяка, каким являлась звезда Антарес. Высчитав их, он легко установил ту позицию, которую занимала блистательная Мира в созвездии Кита в этот благословенный трехмиллионный год новой эры.

Но Миры на вычисленном месте не оказалось.

Пораженный д’Орман встряхнул затекшими пальцами и пожал плечами. Хорошо, тогда в качестве маяка можно использовать звезду Бетельгейзе.

Но и она не помогла. Да, имелся большой красный гигант точно таких же размеров, но на расстоянии ста трех световых лет от того положения, которое он должен был бы занимать по его расчетам. Недоставало ста трех световых лет! Но это же нелепо! Это привело бы к обратному отсчету!

Д’Орман не мог унять внутреннюю дрожь. Он нерешительно начал рассчитывать позицию Солнца, исходя из той возможности, о которой начал смутно догадываться.

Да, он совершил прыжок во времени, но не в будущее, а в прошлое. К тому же и машина времени была плохо настроена, так как, умчавшись сама дальше, она оставила его примерно в 37 000 году до новой эры.

Мысль д’Ормана замерла, как бы готовясь к новому испытанию. А существовали ли вообще люди в эту эпоху?

Он с тягостным ощущением повернулся к молодой женщине, которая сидела, поджав ноги, на полу каюты. Он сделал ей знак встать на колени. Протянул свои руки. Анодальная сила, которая должна будет при этом возникнуть, перенесет их вместе со звездолетом на Землю.

Однако д’Орман с удивлением отметил, что женщина не сделала никаких попыток приблизиться к нему. Ее темные глаза, различимые в рассеянном свете кабины его монокапсулы, смотрели на него равнодушно.

Судя по всему, она ничего не поняла. Д’Орман поднялся, подошел к ней, взял ее за руку и знаком показал, что надо встать на колени.

Она гневно вырвала свою руку. Ошеломленный, он взглянул на нее и сообразил, что женщина решила больше никогда не служить ему нодальным подспорьем. Вместо этого она подошла к нему, обняла и поцеловала его.

Он оттолкнул женщину. Затем, сам пораженный своей грубостью, ласково потрепал ее по плечу. Медленно, очень медленно он подошел к своему креслу пилота, сел в него и начал просчитывать орбиты, отклоняющее воздействие ближайших звезд, количество оставшейся в его реакторах энергии. В итоге д’Орман пришел к выводу, что ему понадобится семь месяцев, чтобы достичь Земли своим ходом. Времени предостаточно, чтобы научить молодую женщину хотя бы основам человеческой речи…

Первым четко произнесенным ею словом было его имя. В ее устах оно звучало как Идорн. Это было искажение достаточно известного ему имени, чтобы направить мысли д’Ормана в правильную колею. Теперь он знал, как следовало окрестить ее.

Когда он посадил звездолет на обширную девственную планету, покрытую зелеными лесами, она уже вполне могла изъясняться, хотя и не без трудностей. Но страстность и усердие, звучавшие в ее голосе, почти целиком скрадывали в ней черты, говорившие о ней как о существе другого мира.

Отныне в ней легко угадывалась Ева, прародительница всего человечества.

Пастораль

Лес отдыхал, купаясь в сиянии лучей далекого светила. Он, конечно, уловил появление космолета, пронзившего легкую дымку верхних слоев атмосферы. Но не покидавшая его ни на минуту настороженность к этому чуждому предмету не сразу переросла в тревогу.

Могучий и обширный, Лес раскинулся на десятки тысяч квадратных километров, опираясь на невообразимое переплетение корней и беззаботно шелестя кронами в ответ на лениво-ласковый ветерок. За его пределами, по горам и холмам, вдоль чуть ли не бесконечного морского берега тянулись другие, столь же внушительные зеленые массивы.

Лес смутно припоминал, что когда-то он спас свои владения от не совсем ему понятной угрозы. Теперь ее характер стал проясняться. Она исходила от кораблей, аналогичных тому, который спускался в эти мгновения. Память четко подсказывала, что тогда ему пришлось выдержать бой, хотя он и позабыл, каким именно образом отстоял себя.

По мере того как Лес все отчетливее осознавал приближение корабля, который уже мчался над ним в серо-красном небе, листья пошептались друг с другом о былых, неизвестно когда состоявшихся и выигранных сражениях. Вдоль сенсорных каналов лениво потекли мысли, а несущие ветви тысяч деревьев едва заметно заколыхались. Вскоре дрожь охватила все деревья. Постепенно возникал глухой шум, появилось чувство напряженности. Сначала почти незаметно, как от шаловливого бриза, прошмыгнувшего вдоль зеленой долины, затем, обретая размах и силу, ворчание переросло в трубный гул. Лес ощетинился, заходил ходуном от охватившей его враждебности, подстерегая этот корабль в небе.

Ждать пришлось недолго.

Корабль, меняя траекторию, увеличился в размерах. Сейчас, вблизи, его скорость и масса оказались значительно большими, чем предполагал первоначально Лес. Незнакомец угрожающе спланировал, затем опустился еще ниже, ничуть не заботясь о вершинах деревьев. Взвихрилась огнем молодая поросль, с хрустом ломались ветви, целые деревья были сметены, словно ничего не значащие, бесплотные и беспомощные существа. Звездолет продолжал свой спуск, продираясь сквозь стонавший и завывавший ему вслед Лес. Наконец он тяжело вдавился в почву в трех километрах от первой задетой им при посадке вершины дерева. В тянувшейся за ним сквозной просеке царил хаос разрушения, покалеченные деревья содрогались, трепеща листвой в лучах солнца. Лес внезапно вспомнил, что все это в точности повторяло уже однажды происходившее.

Он начал отсекать от себя поврежденные участки, оттянул оттуда сок и унял озноб. Позднее Лес запустит в них новые побеги для замены уничтоженного, но пока он смирился с частичной смертью. Его переполнил страх. Но страх вперемешку с гневом. Он стойко терпел этот корабль, развалившийся на порушенных деревьях, прислонившийся к той его части, которая еще не погибла. Лес чувствовал холод и жесткость стальной обшивки корабля, и его испуг, как и гнев, усилились.

По его сенсорным каналам прошелестела мысль. “Послушай, — будоражила она, — ведь я помню то время, когда прибывали чудовища, похожие на это”.

Но память не желала восстанавливаться. В состоянии напряжения и неуверенности Лес изготовился к первой атаке. Он начал обволакивать корабль.

Лес уже давно осознал свою поразительную способность быстро расти. Это случилось еще тогда, когда его размеры были намного меньше нынешних.

В те времена, в один прекрасный день, он вдруг обнаружил, что вот-вот войдет в контакт с другим, во всем подобным ему лесом. Два бурно разраставшихся лесных массива, два колосса на мощных опорах из скрученных в тугой узел корней медленно сблизились. Каждый из них был начеку, но испытывал восторженное удивление, открыв, что все это время могла существовать другая, тождественная ему форма жизни. Оба леса сошлись, коснулись друг друга и… развязали многолетнюю войну.

Во время этой продолжительной баталии жизнь в центральной части Леса практически замерла. Деревья перестали растить ветви. Соответственно уплотнились листья, растянув на более длительное время свой жизненный Цикл. Корни развивались медленно. Все свободные силы Леса были брошены на отработку средств нападения и защиты. За ночь воздвигались целые стены из деревьев. Громадные корни, ввинчиваясь в почву, прогрызали многокилометровые туннели. Продираясь сквозь скалы и залежи металлов, они создавали неприступный для агрессора барьер из живого дерева.

На поверхности растительные заслоны уплотнились до такой степени, что более чем на километр в глубину деревья стояли почти впритык друг к другу.

На этом великая битва завершилась. Оба леса признали неодолимость возведенных ими препятствий.

Позднее Лес вынудил к подобному же статус-кво второй массив, наступавший на него с другой стороны.

Вскоре эти границы стали для него столь же естественными, как и безбрежное море на юге или ледяной холод, круглый год царивший на заснеженных вершинах гор.

Руководствуясь навыками борьбы с соседями, Лес сосредоточил теперь всю свою энергию на корабле.

Деревья прорастали со скоростью одного метра в минуту. Вьющиеся растения карабкались по ним и захлестывали космолет сверху. Поток буйной растительности вскоре обежал металлические стенки и сомкнулся с деревьями на противоположной стороне. Корни глубоко зарылись в землю и закрепились в скалистой породе, более прочной, чем любой из когда-либо создававшихся кораблей. Стволы утолщи-лись, а лианы превратились во внушительные канаты.

С наступлением сумерек этого первого дня корабль оказался погребенным под тысячами тонн настолько густой растительности, что под ней было невозможно ничего различить.

Для Леса настало время переходить к финальной части операции по его уничтожению.

Как только вступила в свои права ночь, микроскопические корешки принялись ощупывать корпус звездолета. В своей начальной стадии их диаметр не превышал и двух дюжин атомов. Посему такие крепкие на вид стенки были для них практически прозрачными. Они без труда проникали даже сквозь самую закаленную сталь.

И в этот момент корабль отреагировал. Его металлический корпус стал разогреваться, постепенно раскалившись докрасна. Большего и не потребовалось. Скорчившись, погибли микроскопические корешки. Медленнее, но все же сгорели по мере продвижения иссушающего жара более толстые корни, вплотную примыкавшие к обшивке.

Вакханалия разыгралась и над землей. Космолет изрыгнул пламя из сотни открывшихся в его броне отверстий. Сначала полыхнули лианы, затем занялись деревья. Это не было неконтролируемой вспышкой или разгулом стихии огня, неотвратимо и неуемно перебрасывавшегося с дерева на дерево. Лес уже давно научился тушить пожары от молний или самовозгорания. Для этого нужно было всего лишь послать к пораженным пожаром участкам побольше соку. Чем зеленее было дерево, чем больше его пропитывал сок, тем труднее было устоять и разгуляться пламени.

Лес не смог сразу вспомнить, что когда-то уже имел дело с такого рода огнем, который мог вот так стремительно прорываться сквозь шеренги деревьев, несмотря на то что те буквально исходили капающим из трещин коры соком. Но извергавшийся огонь был именно таким, необычным. Это было не только пламя, но и поток энергии. Оно поддерживало себя не тем, что пожирало деревья, а питалось таившейся в нем самом силой. В конце концов констатация этого факта восстановила Лесу его память. Обостренно и безошибочно он вспомнил о своих действиях в прошлом, позволивших освободить себя и планету от корабля, подобного этому.

Он начал с того, что отступил от корабля, оставив догорать нагромождение из деревьев и листьев, с помощью которых пытался раздавить эту чужеродную структуру. По мере того как драгоценный сок возвращался в те деревья, которым предстояло стать вторым щитом обороны, огонь в пораженной части бушевал все яростнее, растекаясь все шире и освещая окрестности феерическим светом.

Прошло некоторое время, прежде чем Лес убедился в том, что звездолет больше не выпускал раскаленных струй, а сохранившиеся еще пламя и дым исходят, как при обычном пожаре, только от горящего дерева. Это также соответствовало воспоминанию о происходившем когда-то событии.

Исступленно, хотя и с отвращением, Лес обратился к тому единственному, как он теперь убедился, способу, который позволял выпроводить незваного гостя.

Исступленно потому, что был твердо убежден в способности корабля уничтожить своим пламенем целые леса.

С отвращением из-за того, что используемое при этом средство — он это знал — чревато для него страданиями от энергетических ожогов, лишь немногим уступавших тем, что вызвала эта машина.

Десятки тысяч корней протянулись к тем слоям почвы, которые он так старательно избегал трогать со времени посещения планеты предыдущим кораблем. И хотя была необходимость действовать быстро, сам процесс протекал неспешно.

Микроскопические корни, вздрагивая от нетерпения, побудили себя вплестись в недоступные ранее залежи руды и благодаря сложному осмотическому взаимодействию извлекли из первоначально нечистых минералов крупицы чистого металла. Они были почти столь же микроскопических размеров, что и те корешки, с помощью которых Лес чуть ранее проникал сквозь оболочку корабля. Растительный сок стал разносить эти ничтожные по величине частицы через лабиринт своих корней-крепышей.

Вскоре тысячи, а затем и миллионы крупинок металла плыли по каналам внутри деревьев. И хотя каждая из них была невидима для невооруженного глаза, их скопление в почве на месте назначения вскоре засверкало при свете угасавшего пожарища. С появлением над горизонтом солнца все пространство вокруг корабля на триста метров стало отсвечивать серебристым блеском.

Вскоре после полудня корабль отреагировал вторично Раскрылось с дюжину шлюзов, из которых появились летательные аппараты. Приземлившись, те стали собирать этот беловатого цвета порошок. Специальные насосы безостановочно втягивали вовнутрь тонкую металлическую пленку.

Они работали с величайшими предосторожностями и за час до заката собрали более двенадцати тонн тончайше распыленного урана-235.

К концу дня все двуногие существа скрылись внутри корабля. Задраили шлюзы. Длинное, торпедообразное туловище космолета плавно оторвалось от земли и устремилось ввысь к еще блиставшему в небе светилу.

Лес впервые понял, что в ситуации произошли изменения, тогда, когда глубоко заведенные под корабль корни просигналили уменьшение на них давления. Прошло еще несколько часов, прежде чем он окончательно решил, что вражеский корабль изгнан. Потом истекло еще немало времени, пока Лес не осознал необходимость очистить почву от остатков урановой пыли из-за чрезмерно расходившейся от нее радиации.

Затем по очень простой причине произошла крупная неприятность. Лес первоначально извлекал эти радиоактивные частицы из различных скал, а чтобы избавиться от них, следовало, как он считал, просто вернуть их в ближайшие урановые породы, особенно в того типа скалы, которые поглощали радиацию. Решение вопроса представлялось Лесу предельно ясным.

Однако спустя час после начала осуществления этого плана в небо вздыбился гриб атомного взрыва.

Он поразил большую площадь, настолько обширную, что это выходило за рамки понимания Леса. Он не видел и не слышал этого зловещего силуэта — посланца смерти. Но того, что он почувствовал, было более чем достаточно. Ураган смел с лица земли растительность на много квадратных километров вокруг. Выделившаяся при этом тепловая энергия и поток радиации вызвали пожары, для тушения которых ему понадобились многочасовые усилия.

Страх уже начал спадать, когда Лес неожиданно вспомнил, что и раньше все происходило точно так же.

Но гораздо более отчетливо, чем этот всплеск памяти, перед ним стала вырисовываться картина тех действий, которые он мог бы предпринять, опираясь на то, что произошло. Уместность их не вызывала у него сомнений.

На рассвете следующего утра он начал свое наступление. Жертвой пал лес, который, как он смутно припоминал, когда-то захватил его изначальную территорию.

Вдоль всей границы, разделявшей двух лесных великанов, раздалась серия небольших атомных взрывов. Прежде незыблемая стена из деревьев, служившая соседу передней линией обороны, не устояла перед этими последовательными ударами с использованием столь неотразимой энергии.

Реагируя в обычной для леса манере, противник мобилизовал свои резервы сока. Но когда он целиком втянулся в создание нового защитного барьера, взметнулись новые взрывы. Они полностью уничтожили основную часть его резервов сока. Теперь, когда лес-сосед перестал понимать, что происходит, он был обречен.

В “ничейную зону”, образовавшуюся между ними, Лес выдвинул бесчисленное множество отростков. Всякое проявление сопротивления сметалось силой атома. Вскоре после полудня следующего дня гигантский взрыв уничтожил деревья, составлявшие сенсорный центр противника. Битва закончилась победоносно.

Лесу понадобилось несколько месяцев, чтобы прорасти на территории поверженного противника, расчистив ее от корней и оттеснив отныне беззащитные деревья. Он установил свое полное господство на этих землях.

Выполнив эту задачу, Лес с яростью обрушился на соседа с другого фланга. Он и на этот раз атаковал его атомными взрывами и попытался подавить огненным шквалом.

Но его атака захлебнулась, встретив равный по силе атомный контрудар!

За прошедшее время приобретенные Лесом новые знания успели просочиться через барьер переплетенных между собой корней, отделявший его от соседнего леса.

Оба монстра почти полностью истребили друг друга. Они превратились в искалеченные существа, вынужденные восстанавливать былое могущество медленным приращением своих массивов. С годами эти события постепенно стерлись из памяти. Впрочем, это уже мало что значило. К этому времени зачастили корабли. И даже если бы Лес вспомнил о них, он в любом случае не смог бы производить атомные взрывы в присутствии космолета.

Ведь единственный способ заставить эти корабли покинуть планету состоял в том, чтобы окружить каждый из них тончайшим слоем радиоактивных веществ. Тогда звездолет втягивал в себя распыленный металл и улетал.

Стало так легко одерживать постоянные победы.

Лес зеленый…

— Тут, — повелительно сказал Меренсон.

Острие карандаша уперлось в центр зеленого пятна. Глаза буравили сидевшего напротив астронавта.

— Именно в этом месте будет разбит лагерь, господин Кладжи, — уточнил он.

Тот подался вперед, вглядываясь в указанную точку. Когда он поднял голову, Меренсон почувствовал на себе изучающий взгляд его серо-черных глаз. Неспешно выпрямившись в кресле, Кладжи спокойно спросил:

— Почему именно здесь?

— О! — ответил Меренсон. — Просто мне кажется, что соку тут побольше.

Слово “кажется” взвинтило атмосферу. Кладжи, сглотнув слюну, тем не менее продолжил свойственным ему ровным тоном:

— Этот участок джунглей опасен. — Поднявшись с места, он склонился над картой планеты звезды Мира в созвездии Кита и, несколько повысив голос, произнес: — Например, даже в этом гористом районе работать уже не так просто, но там хоть еще можно эффективно бороться с местной фауной и флорой. Да и климат сносный.

Меренсон отрицательно покачал головой и снова ткнул в зеленое пятно.

— Здесь, — безапелляционно подтвердил он.

Кладжи вернулся в кресло. Немало светил смолили лицо этого худощавого человека. Меренсон физически ощущал жесткость его взгляда. Астронавт весь подобрался, казалось, готовясь к острой словесной перепалке. Но затем вдруг, видимо, решил пока не идти на открытый конфликт с начальством.

— И все же ПОЧЕМУ? — повторил он, выдавая свое замешательство. — Ведь, в конце концов, проблема-то простенькая. Строится громадный космический корабль, и мы так нуждаемся в органическом соке потомства животных с этой планеты.

— Вот именно, — согласился Меренсон. — А посему разобьем лагерь как раз там, где они главным образом и проживают, то есть в лесу.

— А почему бы не предоставить право выбора тем, кто “в поле”… охотникам?

Меренсон медленно положил карандаш на стол. Он привык к спорам с теми, кто выступал против его идей. Считал себя человеком спокойным, но терпение подходило к концу.

Иногда он подробно обосновывал свои решения, порой воздерживался от этого. На сей раз он предпочитал обойтись без комментариев. Да и время поджимало. Взглянув на часы, он отметил, что было уже без десяти минут четыре. Завтра в этот час он будет выходить из своего офиса, чтобы отбыть с Дженет в месячный отпуск. А до этого момента предстояло еще завершить кучу важных дел. Пора было кончать с этим препирательством. Поэтому он официальным тоном заявил:

— Всю ответственность за это решение беру на себя. А теперь, господин Кладжи…

Он спохватился, поняв, что этого говорить не следовало. Неприятные сцены нечасто происходили в этом роскошном, расположенном на сотом этаже кабинете, из окон которого открывался чудесный вид на столицу Галактики. Обычно личность Энсила Меренсона и его зычный голос производили ложное впечатление на астронавтов-дальнепроходцев. Но сейчас, взглянув на Кладжи, он понял, что взялся с этим человеком за дело не с того конца.

Кладжи, пылая гневом, весь подался вперед. И Меренсона поразила бездонная глубина выплеснувшихся эмоций… мгновенный, без каких-либо промежуточных ступеней, переход от любезного тона к абсолютной ярости.

— Так легковесно, — произнес астронавт стальным голосом, — может говорить только законченный бюрократ.

Меренсон моргнул. Он совсем было открыл рот, чтобы достойно ответить, но прикусил язык. Он начал было изображать улыбку, но передумал. За его плечами стояла такая долгая жизнь в Космосе, что он просто не мог вообразить себя членом стаи канцелярских крыс. Меренсон прокашлялся.

— Господин Кладжи, — мягко возразил он, — меня удивляет, что в чисто государственное дело вы привносите личный мотив.

Но Кладжи не сдавался. Он отрезал ледяным голосом:

— Господин Меренсон, а разве это не так, когда человек направляет себе подобных в опасный район сугубо по своей прихоти? Вы принимаете жизненно важное решение, от которого зависит судьба многих тысяч ваших мужественных соотечественников. При этом вы, видимо, не понимаете одного: джунгли на планете Мира 92 — сущий ад. Ничего подобного в известной нам части Вселенной просто не существует, может быть, лишь в секторе Галактики, контролируемой ивдами, найдется что-нибудь схожее. Круглый год они буквально кишат потомством этого лимфатического зверя. Меня лично удивляет только одно: как это я еще не врезал по вашему холеному лицу.

Упоминание об ивдах дало Меренсону желанную возможность поправить положение.

— Если вы не возражаете, — холодно заметил он, — я направлю вас на экспертизу по обнаружению световых иллюзий. По вине этих ивдов у меня дьявольские трудности на линиях снабжения. Есть что-то неестественное в том, что такой человек, как вы, столь энергично противится обеспечению флота лимфатическим соком.

Кладжи в улыбке оскалил зубы.

— Да, — горько отозвался он. — Лучшая защита — это нападение, верно? И вот из меня уже делают ивда, который мастерски владеет искусством световых иллюзий, чтобы внушить людям, что он тоже человек.

Он поднялся. Но прежде чем он смог закончить свою тираду, Меренсон свирепо прорычал:

— Это благо, что за кулисами действуют такие руководители, как я. Добытчики на местах склонны не слишком-то надрываться и ищут пути полегче. Но я отвечаю за снабжение Верфей лимфатическим соком. За регулярные и в достаточном количестве поставки его, ясно вам? И никаких поблажек! И не собираюсь писать объяснительные о том, что, видите ли, охотникам удобнее ходить туда-сюда от леса к горам и обратно. Вопрос для меня стоит так: либо я обеспечиваю поступление сока на заводы, либо я уступаю место более достойному. Господин Кладжи, если я зарабатываю по сто тысяч долларов в год, значит, я умею принимать правильные решения.

— Мы получим его, этот сок, — буркнул Кладжи.

— Да, но пока дальше разговоров дело не идет.

— Мы только-только разворачиваемся. — Он склонился над столом. Его серые глаза отливали стальным блеском. Астронавт тихо произнес: — Мой дружок, душа бумажная, вы укрылись в своей невротического характера норке, полагая, что самое жесткое решение и есть самое правильное. Мне плевать на то, чем вас напичкали, но я вам заявляю следующее: когда я получу ваше распоряжение, на нем должен стоять адрес: “Лагерь в горах”, или же вы узнаете, почем фунт лиха.

— Предпочитаю узнать насчет лиха.

— И это ваше последнее слово?

— Вот именно.

Не говоря больше ни слова, Кладжи развернулся и направился к двери. Она с шумом захлопнулась за ним.

Меренсон после секундного колебания вызвал по видеотелефону жену. Та с присущей ей живостью откликнулась тут же — красивая, пышущая здоровьем тридцатипятилетняя женщина. Она улыбнулась, увидев, кто ее потревожил. Меренсон рассказал о случившемся и добавил:

— Теперь тебе понятно, что я вынужден несколько задержаться, чтобы нейтрализовать противодействие моим планам. Так что, наверное, опоздаю.

— Ничего страшного. До скорого.

Меренсон развил лихорадочную деятельность. В ходе первой, дружеской, части беседы с Кладжи он упоминал о своем намерении выехать в отпуск. Поэтому он соединился с Правительственной транспортной службой и послал туда билеты для подтверждения заказа на звездолет до Райской планеты. В ожидании их возвращения он стал наводить справки о Кладжи.

Согласно полученным сведениям тот зарегистрировался вместе с сыном в Клубе астронавтов. Значит, с сыном? Меренсон прищурился. Если Кладжи проявит строптивость, то наилучшим средством давления на него может оказаться этот мальчишка.

В течение следующего часа он узнал, что у Кладжи имелись солидные связи в правительственных кругах, что на его совести четыре убийства — все в дальнем космосе, за пределами сферы действия существовавших законов — и что за ним тянулась репутация человека, предпочитавшего во всем действовать на свой манер.

К этому моменту вернулись билеты. Он улыбнулся при виде отметки: “Годность подтверждаем”. Теперь, если профсоюз астронавтов вздумает противиться его отъезду, против них можно будет возбудить обвинение сразу по трем статьям.

Итак, первый раунд за ним.

Но улыбка тут же угасла. Жалкая виктория над человеком, четырежды убившим.

“Главное сейчас, — подумал он, — не схлопотать неприятностей до того, как мы с Дженет ступим на борт корабля, чтобы вылететь завтра на Райскую планету. Это даст мне передышку на целый месяц”.

Он заметил, что обильно потеет, и печально покачал головой: “Да, совсем уж не тот, прежний Меренсон, — он взглянул на свое сильное, крупное тело. — Поплыл. Уже не смогу выдержать серьезную драчку даже под гипнотической анестезией. — После подобной самокритики он почувствовал себя как-то лучше. — А теперь посмотрим фактам в лицо”.

Зазвонил видеотелефон. Меренсон от неожиданности вздрогнул, затем взял трубку. Появившийся на экране человек сообщил:

— Господин Кладжи только что покинул Клуб астронавтов. У себя в комнате он пробыл не более четверти часа.

— Вам известно, куда он направляется?

— Сейчас он поднимается на борт воздушного такси. Пункт назначения вот-вот появится на табло. Минуточку… плохо видно… В… Е… Р… Ага, ясно, на Верфи.

Меренсон с угрюмым видом покачал головой. Возвращение Кладжи на Верфи, конечно, могло означать разное. Все это надо было тщательно взвесить как факт, интересный с разных точек зрения.

— Не следует ли устроить ему изрядную взбучку? — осведомился этот человек.

Меренсон пребывал в нерешительности. Десять лет назад он, не задумываясь, ответил бы согласием. Бить первым — таков принцип легкой войны между двумя астронавтами. Но все дело в том, что он-то уже не был больше астронавтом. Он не смог бы все так легко объяснить, но чувствовал, что тут затрагиваются вопросы престижа. Если с Кладжи что-нибудь случится, это станет известно официально. И в этом смысле тот имел над ним явное преимущество. Действительно, если бы Меренсон попался на том, что предпринимает какие-то меры против этого человека, то могущественный профсоюз астронавтов разорил бы его. И наоборот, если бы Кладжи по собственной инициативе стал действовать против него, профсоюз все равно бы выступил в его защиту под предлогом, что идет на это в интересах своих членов.

Наконец Меренсон решился.

— Следите за ним и держите меня в курсе, — распорядился он.

Он допускал, что это всего лишь полумера. Но не стоило же рисковать всей карьерой из-за какого-то частного инцидента. Он запер кабинет и вернулся домой.

Дженет собирала багаж. Она его выслушала с каким-то рассеянным выражением в глазах и в конце концов высказала свое мнение:

— Неужто ты думаешь, что выиграешь подобным образом?

В ее голосе слышалось нечто язвительное. Меренсон поспешил изложить свои доводы, добавив:

— Ты же прекрасно понимаешь, что я не могу так рисковать, как прежде.

— Речь идет не о риске, — уточнила она, — а о моральной стороне дела. — Она нахмурилась. — Мой отец всегда утверждал, что нынче никто не должен позволять себя унижать.

Меренсон смолчал. Ее отец был адмиралом флота и для нее — неоспоримым авторитетом по большинству вопросов. В сложившейся обстановке он скорее был склонен с ней согласиться, если бы не еще одно обстоятельство.

— Самое важное сейчас для нас, — подчеркнул он, — это вылететь завтра вечером на Райскую планету. Если сейчас предпринять что-либо против Кладжи, то я рискую получить повестку в трибунал или даже представитель профсоюза потребует моей явки на заседание комиссии по расследованию… короче, сложилась ситуация неблагоприятная в целом.

— А действительно ли тот способ добычи лимфатического сока, который… ты навязал, наилучший?

Меренсон решительно кивнул:

— Ну конечно же! У нас сохранились архивы чуть больше, чем за триста лет. За это время пять раз приходилось в большом количестве строить космические корабли. И каждый раз охотившиеся за этим соком люди испытывали большие трудности. Какие только методы не перепробовали. Но статистика упрямо свидетельствует, что наилучший из них — порядка на семьдесят пять процентов! — тот, когда люди живут непосредственно в джунглях.

— Ты сказал об этом Кладжи?

— Нет, — озабоченно покачал головой Меренсон.

— Почему?

— Видишь ли, когда-то, два поколения тому назад, один ловкий адвокатишко выиграл процесс против правительства. Верховный суд постановил в то время, что новые методы добычи сока МОГУТ аннулировать весь предыдущий опыт. Пойми хорошенько, что ни тогда, ни до сих пор никаких фундаментально новых способов его получения не изобрели. Но раз это решение состоялось, то люди вообразили, что такие новые методы вроде бы существуют и на самом деле. А раз, утверждали они, новая технология в состоянии положить конец всем прошлым методам, то возвращаться к ним просто не лояльно. Тем более, как они были уверены, правительство — а под ним подразумевали космический флот — представляло в этом разбирательстве наиболее сильную сторону, то есть потенциально всегда способную ущемить интерес простых людей. Поэтому с прошлым надо было кончать, и всякое напоминание о прежнем опыте стало рассматриваться как попытка прибегнуть к недобросовестной тактике. Если сейчас ставить вопрос таким образом, то это автоматически приведет к тому, что флот проиграет процесс.

Меренсон улыбнулся:

— Кладжи, несомненно, ожидал, что я воспользуюсь именно такой аргументацией, чтобы тут же наброситься на меня с тех позиций, о которых я говорил. Хотя не исключено, что я несправедлив по отношению к нему. Он вообще, может быть, ничего не знает о том решении Верховного суда.

— А так ли уж опасны эти лимфатические звери?

Он ответил торжественным тоном:

— Вполне возможно, что по-своему их потомство может рассматриваться как самая опасная из когда-либо созданных природой тварей.

— Как они выглядят?

Меренсон описал их. Выслушав его, Дженет спросила, наморщив лоб:

— Но почему им придают такое значение? Зачем они нам?

На лице Меренсона расплылась улыбка.

— Если бы я ответил на твой вопрос, то вполне вероятно, что после следующего теста на лояльность я бы не только вылетел с работы, но и оказался бы, по меньшей мере, за решеткой до конца своих дней. Меня вообще могут даже приговорить к казни по обвинению в государственной измене. Нет уж, спасибочко, миссис Меренсон!

Воцарилось молчание. Меренсон обратил внимание на то, что после сказанных им слов у него самого по спине пробежал легкий холодок. Засосало под ложечкой. Все же насколько проще сидеть в кабинете, уйти в детали своей работы и напрочь забыть за этим о глубинных причинах существования своей должности.

Ивды появились две сотни лет тому назад из скрытой темной материей зоны центра Галактики. Сначала никто и не подозревал, что они благодаря ячейкам своего тела обладают способностью контролировать световые лучи. Этот феномен обнаружился совершенно случайно, когда полиция подстрелила “человека”, опорожнявшего сейф Исследовательского центра. Только увидев, что тот на глазах превращается в нечто похожее на прямоугольный параллелепипед со множеством ячеистых рук и ног, земляне впервые получили представление о той фантастической опасности, которая им угрожала.

Тогда прибегли к помощи флота, и геликары прочесали все улицы, облучая их радаром для выяснения истинной формы ивдов. Позднее установили, что, владея более тонкими способами контроля энергии, ивды были в состоянии избегать своего выявления этим путем. Казалось, однако, что в своем чванливом пренебрежении к оборонным системам человека они даже не соизволили воспользоваться этим даром. Тогда на Земле и на других заселенных человеком мирах в общей сложности было уничтожено тридцать семь миллионов пришельцев.

С тех пор космические корабли обеих сторон палили друг по другу при одном лишь появлении противника. Война попеременно то разгоралась, то затухала, но несколько лет назад ивды оккупировали группу планет, расположенных близ Солнечной системы. Они ответили отказом на предложение освободить захваченную территорию, и Объединенное Правительство Земли приняло решение построить самый мощный из когда-либо существовавших космических кораблей. И хотя работы были еще в самом разгаре, громадина корабля уже внушительно взмывала на стапелях Верфи ввысь.

Ивды представляли собой форму жизни на углеродно-водородно-кислородно-фторовой основе. Их кожа и мускулы отличались высокой прочностью и не поддавались воздействию химических препаратов и бактерий, губительных для человека. Самой срочной для человечества проблемой стал поиск в известной ему части Галактики организма, который можно было бы использовать в бактериологической войне против ивдов.

Им оказалось потомство лимфатического зверя. БОЛЕЕ ТОГО! Химически выделенный сок лимфы давал значительную часть тяжелой воды.

Стало ясно, что если ивды догадаются, в какой жизненно важной для него степени человек зависит от этих лимфатических животных, то они могут пойти на риск самоубийственного нападения ради уничтожения всей системы Миры. Тяжелую воду можно было получать из многих Других источников, но до сих пор не обнаружили других существ с метаболизмом на базе фтора, которых можно было бы использовать в борьбе с ивдами.

Поэтому получение тяжелой воды служило “прикрытием” для истинного назначения лимфатического сока. Тешили себя надеждой, что если ивды когда-либо заинтересуются этой проблемой, то ограничатся обнаружением только этого его свойства.

Дженет вздохнула и прервала затянувшееся молчание.

— Да, вполне очевидно, что жить стало нелегко! — ограничилась она одной фразой без каких-либо других комментариев. После обеда она уединилась в своей комнате, чтобы собрать в дорогу чемоданы. Когда чуть позже Меренсон заглянул к ней, свет был потушен и молодая супруга уже находилась в кровати. Он тихонько прикрыл за собой дверь.

До десяти вечера нанятый им детектив Джерред так и не позвонил. Меренсон прилег и, видимо, забылся, потому что резко вздрогнул, когда раздался зуммер его видеофона. Быстрый взгляд на настенные часы — уже за полночь, другой взгляд на экран — объявившийся наконец-то инспектор.

— Я нахожусь в клубе, — сообщил тот. — Докладываю о том, что происходило. Прибыв на Верфи, Кладжи сразу же направился в профсоюз астронавтов. Немедленно состоялось заседание комиссии, рассматривавшей его требование об отмене принятого вами решения. Однако после трехчасового обсуждения его просьбу отклонили с мотивацией, что вопрос относится к компетенции высших правительственных структур и никак не затрагивает интересы профсоюза.

Так как Меренсон никак не реагировал, детектив продолжал:

— Кладжи, судя по всему, с этим постановлением смирился. Действительно, он не настаивал на том, чтобы отказ носил официальный характер, что потребовало бы присутствия Меренсона в качестве свидетеля. Напротив, он вернулся в клуб, где поужинал вдвоем с сыном в своей квартире. Затем Кладжи в одиночку сходил на спектакль, откуда и возвратился с полчаса тому назад. Завтра он намеревается позавтракать в клубе, а в одиннадцать утра подняться на борт грузового судна, которое через несколько дней должно доставить его на Миру 92.

В заключение Джерред заявил:

— Скорее всего, он сделал этот демарш перед профсоюзом только затем, чтобы подстраховаться на тот случай, если его работники начнут выражать недовольство вашим приказом. Поэтому, добившись заключения профсоюзов, он успокоился.

Меренсон тоже считал это вполне возможным. Ему уже приходилось иметь дело с аналогичными маневрами, и по большей части они носили чисто формальный характер. Видимо, и этот инцидент относился к той же самой категории.

С учетом оставшегося до отлета на Миру времени Кладжи пришлось бы теперь из кожи лезть вон, решись он продолжать добиваться отмены его указаний.

И все же Меренсон распорядился:

— Пусть за ним наблюдают до самого отлета.

Спал он превосходно, но, видимо, чрезмерно расслабился. Когда он, позавтракав, направился к своему гирокару, стоявшему на крыше дома, то не заметил двух неизвестно откуда вынырнувших молодых людей.

— Господин Меренсон? — уточнил, подойдя, один из них.

Меренсон поднял глаза. Перед ним стояли молодые, хорошо одетые и крепкие на вид парни.

— Да, это я, — ответил он, — в чем…

Ему разрядили газовый пистолет прямо в лицо.

Меренсон очнулся, его душил гнев. Сознание медленно выкарабкивалось из каких-то глубин, в теле клокотало бешенство. В тот самый момент, когда он окончательно пришел в себя, он понял, что за ярость бушевала в нем. Он буквально разрывался от страха.

Меренсон лежал неподвижно, закрыв глаза и стараясь равномерно дышать, как во сне.

У него было ощущение, что под ним — брезент раскладушки. В центре она прогибалась, но в целом лежать ему было достаточно удобно.

Легкий ветерок ласково коснулся щеки. В ноздри ударил прогорклый густой запах. “Джунгли”, — мелькнула мысль. Так пахнут гниющие растения вперемешку с острым ароматом бесчисленной поросли. Заплесневелая пахучесть влажной земли и что-то еще… терпкость в самом воздухе. Какая-то необычная атмосфера, которая раздражающе, словно сера, действовала на органы обоняния.

Да, он явно находился в джунглях, причем не на Земле.

Меренсону вдруг вспомнились те два молодых человека, выскочивших откуда-то с лестницы, когда он уже собрался подняться на борт гирокара. Он проворчал про себя: “Боже! Да в меня прыснули газом. Так просто попасться в примитивную ловушку! Но почему это случилось? НАПРАВЛЕНО ЛИ ЭТО ЛИЧНО ПРОТИВ МЕНЯ… ИЛИ ЖЕ ЭТО ДЕЙСТВУЮТ ИВДЫ?” При мысли о последнем его невольно передернуло. Гнев внутри окончательно растаял, оставив после себя лишь ледяной страх. Он полежал еще какое-то время, симулируя глубокий сон. Понемногу он очнулся окончательно, и его разум снова заработал в полную силу. Меренсон принялся анализировать сложившееся положение. Первое, что пришло на ум, — это проделки Кладжи, но он быстро понял, что полной уверенности в причастности астронавта к случившемуся у него нет. Следовало помнить, что как глава всей службы снабжения строительства корабля он по роду своей службы неоднократно задевал самолюбие многих опасных и бесстрашных людей.

Это было одним из возможных объяснений событий.

Напрашивалось и другое: враги человека ивды как-то используют его в одной из своих комплексных попыток задержать строительство корабля. В таком случае все значительно осложнялось. Ум у хозяев света был весьма извращенным, и они исходили из принципа, что любой простой план быстро раскроют.

Меренсон мало-помалу стал дышать свободнее. Он был жив, руки не связаны, и главный для него сейчас вопрос стоял так: что произойдет, когда он откроет глаза?

И он их открыл.

Сквозь густую листву виднелось небо красноватого оттенка. Оно, казалось, исторгало пламя. Меренсон внезапно осознал, что весь исходит потом. Странное дело: поняв это, он немедленно начал чуть ли не задыхаться от жары. Под воздействием этого ощущения он сначала весь подобрался, но затем распрямился и медленно встал на ноги.

Его действия словно послужили сигналом для поступления информации извне. Справа от него, из-за зарослей кустарника, донесся шум базы, внезапно пробудившейся к жизни.

Меренсон только сейчас заметил, что он с головы до ног одет в легкий костюм-сеточку. Прозрачная ткань покрывала даже обувь. Это вызвало у него шоковое состояние, поскольку подобная одежда являлась тем типом охотничьего снаряжения, которое использовалось на примитивных планетах, кишевших самыми разнообразными формами враждебной человеку жизни.

Так что же это за планета и почему он на ней очутился? В нем снова начала крепнуть уверенность, что все это — фокусы Кладжи и что он находится на знаменитой Мире 92, где обитали лимфатические животные.

Он пошел в сторону раздававшихся шумов.

Меренсон отметил, что толща кустарника, мешавшего ему оглядеться, не превышала шести метров. Как только он его пересек, то убедился, что находится не где-то на обочине, а чуть ли не в самом центре базы. Потом он обнаружил, что красное небо в известной степени было всего лишь иллюзией, поскольку составляло часть возведенного вокруг базы электронного экрана. Этот красноватый оттенок был не чем иным, как реакцией энергетического барьера на необычное солнце Миры, щедро заливавшее его своими лучами.

Теперь Меренсону дышалось легче. Вокруг него суетились люди… сотни людей… стояли и двигались машины. Он успокаивался. Даже целая группа самых хитроумных ивдов не сумела бы создать столь массовую иллюзию. К тому же высочайшее искусство манипулировать светом было присуще каждому ивду индивидуально, а не являлось коллективным творчеством.

Люди прокладывали просеку в густом массиве леса. Все настолько мельтешило перед глазами, что было совершенно невозможно различить действия отдельного работника. За десять лет глаз Меренсона отвык от подобного зрелища, но он все же сумел сориентироваться в обстановке почти мгновенно. Слева от него сооружали пластиковые убежища. Справа готовились к этому. Ясно, что кабинет Кладжи должен был находиться где-то в уже возведенной части.

С мрачным видом Меренсон направился к блоку домиков. Дважды по пути ему попадались рокочущие “землеройки”, закапывавшие в почву ядохимикаты против насекомых. Он пробирался мимо них, соблюдая большую осторожность, так как на первых порах эти яды были столь же опасны для человека, как и для всех других живых существ. На вывороченных комьях нехотя шевелились, отсвечивая черным цветом, длинные черви. Это были знаменитые “красные клопы” Миры, которые парализовали свои жертвы электрическим разрядом. Виднелись и другие, ему неизвестные “штучки”. Дойдя до строений, он прошел вдоль них, пока не натолкнулся на вывеску, гласившую: “ПРОРАБ АЙРИ КЛАДЖИ”.

Внутри помещения, сидя в кресле за конторкой, явно лентяйничал парень пятнадцати-шестнадцати лет. Он поднял на вошедшего вялые, но дерзкие глаза служащего, хозяин которого в отлучке. Затем демонстративно повернулся к нему спиной.

Меренсон толкнул дверцу конторки и схватил парнишку за шиворот. Но тот, видимо, успел уловить его движение, поскольку ловко выскользнул из-под руки и рывком вскочил на ноги. Он обернулся с искаженным от ярости лицом.

Меренсон, сдерживая замешательство и охватившее его бешенство, прорычал:

— Где Кладжи?

— Я выгоню вас за эту выходку с работы! — взвизгнул парень. — Мой отец…

Меренсон оборвал его:

— Послушайте, великий босс. Я Меренсон из Главного управления и не из тех, кого выставляют за дверь. Так что лучше отвечайте, да поживее! Как я понял, Кладжи — ваш отец?

Парень весь напрягся, но затем утвердительно кивнул:

— Где он?

— В джунглях.

— Как долго он будет отсутствовать?

Тот заколебался:

— Он наверняка придет к обеду… господин.

— Ясно.

Меренсон обдумывал полученную информацию. Его удивило, что Кладжи отсутствовал и тем самым оставил базу пусть временно, но под его началом. Это его вполне устраивало. Вырабатывая план предстоящих действий, он неожиданно натолкнулся на другую мысль.

— Когда прибывает следующий корабль? — спросил он.

— Через двадцать дней.

Меренсон наклонил голову. Кажется, он начал понимать, в чем тут дело. Кладжи был в курсе того, что он собирался улететь в отпуск, и решил сорвать его. Он вознамерился заставить его вместо чудесного отдыха на Райской планете прозябать все это время на примитивной и полной опасностей Мире 92. Лишенный других возможностей заблокировать его распоряжение, Кладжи отомстил ему, навязав личный дискомфорт.

Меренсон закусил губу. Он поинтересовался:

— Как вас зовут?

— Питер.

— Вот что, Питер, — сурово произнес Меренсон. — У меня полно работы для вас. Займемся этим сейчас же!

Какое-то время сыпался лишь град вопросов:

— Где это, Питер, где то? Куда подевалась печать для документа?

За час он издал пять распоряжений. Закрепил за собой домик модели “А”. Сам себе разрешил разговоры с Землей по визирадио. Прикрепил себя к столовой, где питался Кладжи. Реквизировал два бластера и геликар вместе с пилотом для служебного пользования.

Пока Питер относил четыре его указания в соответствующие службы, Меренсон написал статью в местную газету. Отослав ее редактору и дождавшись возвращения Питера, он почувствовал себя несравненно лучше. Он сделал все, что мог, в создавшемся положении. Раз уж ему, по-видимому, суждено провести здесь ближайшие двадцать дней, то пусть люди думают, что он прибыл на базу с инспекционными целями. Собственно говоря, статья в газету была написана как раз на эту тему.

Нахмурив брови, хотя и чувствуя частичное удовлетворение от содеянного, Меренсон направился в радиорубку. Никто не оспаривал его требования немедленно переговорить с Землей. Он присел в ожидании установления связи, что оказалось делом сложным и длительным.

За пределами радиорубки люди и машины трудились над тем, чтобы хотя бы временно превратить сугубо враждебный человеку участок джунглей в сносную для него среду обитания. Меренсон, глядя на панель с приборами, обдумывал свои последующие шаги. Доказательств причастности Кладжи к случившемуся у него не было. То, что он вопреки своей воле оказался здесь, — не обязательно дело его рук. Ему надлежало во всем обстоятельно разобраться, пройти по многим застарелым и запутанным следам.

— Земля на связи, — наконец-то сообщил ему оператор. — Кабина номер три.

— Благодарю вас.

Для начала он побеседовал со своим адвокатом. Изложив ситуацию, в которой оказался, он спросил:

— Мне нужен ордер, разрешающий местному юристу допросить Кладжи с помощью детектора лжи с последующей полной амнезией астронавта. Это необходимо, чтобы защититься от его происков на все время пребывания на базе. Возможно ли это сделать?

— Нет проблем, завтра же вы его получите, — заверил адвокат.

Затем он добрался до Джерреда, возглавлявшего его службу безопасности. На лице детектива появилась улыбка, когда он увидел, с кем имеет дело.

— Старина! — воскликнул он. — Куда вы подевались?

Он молча выслушал сообщение Меренсона и покачал головой.

— Нанесение вам оскорбления, — заявил он, — имеет для нас все же и позитивный аспект. Оно ставит нас в лучшее с юридической точки зрения положение. Теперь мы, возможно, узнаем, кто была та женщина, которая звонила домой Кладжи в одиннадцать часов вечера накануне вашего похищения. На звонок, кажется, отвечал его сын, но он, должно быть, передал содержание разговора отцу.

— Что еще за женщина? — удивился Меренсон. Джерред только пожал плечами:

— Неизвестно. Мой человек сообщил об этом факте только на следующее утро. У него не было возможности перехватить разговор.

Меренсон продолжил:

— Постарайтесь пока разузнать, не было ли свидетелей моего похищения. Тем временем поступит ордер на допрос Кладжи, и мы узнаем от него и от сына, кто была эта женщина.

— Можете на нас рассчитывать. Мы сделаем все, что в наших силах, — искренне заверил его детектив.

— Жду результатов, — подытожил Меренсон и прервал связь.

Следующий вызов он сделал домой. Однако экран визифона оставался безжизненным. Лишь спустя некоторое время прошла магнитофонная запись: “Супруги Меренсон вылетели на Райскую планету и будут отсутствовать до 26-го августа. Не желаете ли передать им что-нибудь?”

Заметно потрясенный этим сообщением, Меренсон отключил визирадио и тихо вышел из переговорной кабины.

Охвативший было его страх постепенно уступил место решимости не впадать в панику. Должно было существовать какое-то рациональное объяснение отъезду Дженет. Он не очень хорошо представлял, с какой стороны в это могли бы затесаться ивды.

Но Меренсона раздражало то обстоятельство, что его мозг сразу же, как только поступило это известие, нацелился на подобную возможность.

Минуту спустя он усталым жестом открыл дверь своего домика. Войдя, он снял сапоги и растянулся на кровати. Но отключиться из-за наплыва мыслей так и не сумел. Менее чем через пять минут он уже стоял на ногах, готовый отправиться в контору Кладжи и подождать его там. У него было что сказать Айри Кладжи, и эти слова будут не из самых приятных для него.

Выйдя из помещения, он внезапно приостановился. Возвращаясь к себе после разговора с Землей, он как-то не обратил внимания на открывавшуюся перед ним панораму. Холм, где располагался его домик, возвышался на сотню футов над джунглями и центральной частью базы. С его высоты перед Меренсоном расстилалось бесподобное великолепие блестевшей на солнце зелени, которой не было видно ни конца ни края. Да, Кладжи превосходно выбрал место для базы. Раз уж у него не получилось с горами, простиравшимися на сотни километров к югу, он сумел отыскать среди волнистых просторов джунглей возвышенность, плавно поднимавшуюся примерно на триста метров над уровнем моря. Меренсон находился на ее самой высокой точке, венчавшей длинный, целиком покрытый растительностью склон.

Взгляд Меренсона радовался отблеску протекавших далеко внизу рек, ярким краскам не знакомых ему деревьев. Созерцая эту дивную картину, он почувствовал, как в нем эхом отозвались когда-то переполнявшие его душу впечатления от внеземных планет. Он вскинул голову и вгляделся в это знаменитое, удивительное солнце планеты Миры. Его энтузиазм угас только тогда, когда он вновь обратился к мыслям о своем нынешнем положении и о тех задачах, которые предстояло решить. Твердым шагом он стал спускаться с холма.

Оба Кладжи, отец и сын, находились в конторе, куда спустя несколько минут вошел Меренсон. Астронавт встал при его появлении. Он выглядел скорее удивленным, чем дружески настроенным.

— Питер мне как раз говорил о вас, — вместо приветствия произнес он. — Итак, вы решили лично проверить, как мы тут устроились?

Меренсон проигнорировал эту реплику. Суровым тоном он изложил свое обвинение в адрес Кладжи, закончив его словами:

— Если вы надеетесь, что это сойдет вам с рук, то зря.

Кладжи в замешательстве смотрел на него.

— Что за бред? — удивился он.

— Вы что, отрицаете, что похитили меня?

— Естественно! — возмутился Кладжи. — Памятуя о разрешенном теперь использовании детектора лжи, я не пошел бы на столь идиотский шаг. К тому же это не мой стиль.

Он произнес это так искренне, что Меренсон на мгновение даже смутился. Но он быстро взял себя в руки и заявил:

— Если уж вы столь категоричны в своем отрицании, то ничего другого не остается, как немедленно проследовать со мной к юристу базы и пройти тест на детекторе. Кладжи насупился. Он казался заинтригованным.

— Именно так мы и поступим, — спокойно проговорил он. — Но и вы будьте готовы к точно такой же проверке. В этой истории есть что-то необычное.

— Хорошо, пошли, — согласился Меренсон.

— Питер, побудь здесь до моего возвращения, — бросил Кладжи сыну с порога.

— Конечно, отец.

Шагая рядом с Кладжи, Меренсон подумал, что быстрое согласие этого человека принять брошенный ему вызов говорит само за себя. Это довольно убедительно свидетельствовало в пользу того, что астронавт, видимо, на самом деле согласился с мнением профсоюза. Судя по всему, его участие в этой ссоре закончилось вечером того же дня, когда она вспыхнула.

Кто же тогда воспользовался сложившейся ситуацией? Кто пытался извлечь пользу из инцидента? Ивды? Но ничто на это не указывало. Тогда кто же?

Оба теста заняли не более полутора часов. Кладжи говорил правду. Но и Меренсон не лгал. Убедившись в этом, оба они обменялись изумленными взглядами. Молчание прервал Меренсон:

— А что это за женщина звонила вашему сыну накануне вашего отлета с Земли?

— Какая женщина?

Меренсон сердито проворчал:

— Не хотите ли вы сказать, что ничего об этом не знаете? — Он замолчал, обдумывая положение. — Минуточку. Как же так получилось, что Питер ничего вам об этом не сказал?

В голове у него вдруг мелькнула фантастическая догадка. Понизив голос, он произнес:

— Думаю, что следует немедленно взять в окружение вашу контору.

Но, придя на место, они никого там не обнаружили. Питера вообще не было ни в одном из обычно посещаемых им мест.

Кладжи посерел лицом, поняв, что произошло.

— После моего согласия с проверкой на детекторе лжи он понял, что пора выходить из игры.

— И тем не менее надо докопаться до истоков, — медленно произнес Меренсон. — Теперь ясно, что в какой-то момент ивд подменил собой вашего сына. Он прошел вместе с вами в Солнечный город, избежав тем самым те ловушки, которые мы расставили вокруг Верфей в целях обнаружения разведчиков ивдов. Мне думается, что он все время находился в своей комнате, довольствуясь, видимо, поддержанием связи с другими ивдами посредством визирадио. Женщина, которая звонила ивду в облике вашего сына, — это второй ивд. А третий сейчас играет мою роль…

Он замолчал. Потому что этот третий ивд в настоящее время находился с Дженет. Меренсон в спешке кинулся в радиорубку, бросив Кладжи через плечо:

— Надо немедленно связаться с Землей!

Радиорубка была в неописуемом беспорядке. На полу лежал обезглавленный человек… Меренсон даже не мог с уверенностью утверждать, что это был оператор. С дюжину приборов были забрызганы кровью, а вся установка межзвездной связи обуглилась, нещадно исполосованная перекрестным огнем мощного бластера.

Меренсон поспешил выскочить из радиорубки. Возвратившись в контору Кладжи, он оставался там ровно столько, сколько потребовалось, чтобы услышать от этого обезумевшего от горя человека, что ближайший радиопост находится на холме примерно в полутора тысячах километрах к югу.

Кладжи предложил предоставить в его распоряжение геликар с пилотом. Но Меренсон отрезал:

— В этом нет необходимости. Сегодня утром я подписал распоряжение о реквизиции этой машины в свою пользу.

Через несколько минут он был уже в воздухе.

Скорость понемногу успокоила Меренсона. Мускулы расслабились, а мозг приобрел присущую ему гибкость. Глядя на зеленое море джунглей, он думал:

“ЦЕЛЬ ИВДОВ — ЗАМЕДЛИТЬ СНАБЖЕНИЕ ЛИМФАТИЧЕСКИМ СОКОМ. ЭТО — ГЛАВНЫЙ МОМЕНТ, КОТОРЫЙ Я НЕ ДОЛЖЕН ЗАБЫВАТЬ”.

Первый удар они нанесли там, где этот сок добывали. С этой целью они легко подменили сына Кладжи. Это соответствовало их обычной тактике — внедряться на производственном уровне. Но потом в дело вмешался новый фактор. Они пришли к выводу, что можно реализовать план саботажа в более изощренном варианте с использованием Энсила Меренсона. И тогда два ивда под личиной землян напали на него, применив газовый пистолет, и отправили его тело грузовым кораблем на Миру.

Одновременно другой ивд в облике Меренсона, по-видимому, отправился утром вместо него на работу, а после обеда вместе с Дженет вылетел на Райскую планету.

“НО ПОЧЕМУ ОНИ ОСТАВИЛИ МЕНЯ В ЖИВЫХ? — подумал он. — ПОЧЕМУ ОНИ НЕ ИЗБАВИЛИСЬ ОТ МЕНЯ СРАЗУ ЖЕ?”

Этому нашлось только одно рациональное объяснение. Они все еще нуждались в нем. Ивды рассчитали, что сначала он утвердит свое присутствие на базе и обретет необходимые властные полномочия, а затем — но не раньше! — они намеревались его ликвидировать. И тогда ивд, выступая как Меренсон, приказал бы Кладжи перенести базу в далекие горные районы. Им было бы легко убедить Кладжи в том, что Меренсон, лично разобравшись в обстановке, признал правильность его точки зрения.

Меренсон почувствовал, как кровь отливает от лица… потому что наступал момент развязки. Все, что им требовалось, — это его подпись под соответствующим приказом Кладжи. Не исключено, что им не требовалось даже и этого, если за время этой операции им удалось достать образец его подписи. Но каким способом они попытаются реализовать финальную часть своего плана?

Чувствуя, что ему не по себе, Меренсон выглянул наружу из своего геликара. Он был абсолютно беззащитен. Напрасно он так поспешно покинул базу. Поддавшись порыву поскорее что-то предпринять ради безопасности Дженет, он сам заточил себя в эту крохотную машину, которую так легко было уничтожить. “ЛУЧШЕ ВЕРНУТЬСЯ”, — подумал он.

Меренсон прокричал пилоту:

— Поворачивайте обратно!

Меренсон помахал рукой и показал пальцем в направлении базы. Пилот, казалось, заколебался, но затем… перевернул геликар вверх днищем. Меренсона швырнуло о потолок. Пока он судорожно пытался обрести равновесие, машина опрокинулась еще раз. Меренсон, однако, успел ухватиться за стойку и смягчить силу удара. Он судорожно пытался достать бластер.

Теперь геликар устремился прямо на джунгли, и пилот раскачивал его по осевой. Меренсон угадал его намерения и сообразил, наконец, кем тот был. Его обуял страх. Какую же он совершил глупость, столь безрассудно устремившись в расставленную ему ловушку! Ивд, догадавшись, что он попытается срочно связаться с Землей, судя по всему, убил настоящего пилота… и ему ничего больше не оставалось делать, как ждать, что этот дурень Энсил Меренсон поступит так, как он рассчитал.

Меренсон видел стремительно надвигавшиеся на него деревья. Ему стал ясен план врага. Вынужденная посадка. Слабая человеческая плоть не выдержит. Он потеряет сознание или вообще разобьется. А ивд, имеющий углеродно-водородно-кислородно-фторовую основу, несомненно выживет при аварии.

Мгновение спустя последовал страшный удар, от которого у Меренсона затрещали кости. Ему казалось, что в течение последовавших после этого нескольких секунд он все время находился в сознании. Он даже отдавал себе отчет в том, что ветви крупных деревьев самортизировали падение геликара и, возможно, спасли тем самым ему жизнь. Более смутно он помнил момент, когда с него снимали бластеры. Туман окутал сознание лишь тогда, когда его сбрасывали с машины на поверхность планеты.

Когда вернулось зрение, Меренсон увидел, как на соседнюю полянку садился второй геликар. Из него выпрыгнул ивд в образе сына Кладжи и подошел к сородичу. Оба они уставились на распростертого Меренсона.

Тот собрался с силами. По существу, он был уже мертв, но подняться на ноги его побудило желание встретить смерть в борьбе и лицом к лицу. Однако встать он так и не смог. Его руки были крепко привязаны к ногам.

Обессилев, он снова рухнул. Меренсон не помнил, как его связывали. Значит, он ошибался, когда счел, что не терял сознания. Впрочем, это не имело значения. Он с отвращением посмотрел на тех, кому удалось его пленить.

— Что сталось с настоящим Питером Кладжи? — наконец выдавил он из себя.

Но оба ивда продолжали молча разглядывать его своими ничего не выражавшими глазами. Отвечать не было никакой необходимости. Ясно, что в какой-то момент в ходе проводившейся комбинации сын Кладжи был убит. Было вполне возможно, что эти два ивда вообще об этом ничего не ведали.

Меренсон тогда сменил тему разговора и с наигранной удалью заявил:

— Вижу, что допустил ошибочку. Ну что ж, предлагаю заключить сделку. Вы меня освобождаете, а я вам помогаю покинуть планету без осложнений.

Образы обоих ивдов стали расплываться — признак того, что они разговаривали между собой при помощи световых волн, не воспринимавшихся человеческим взглядом. В конце концов один из них произнес:

— Нам ничего не грозит. Мы покинем эту планету тогда, когда сочтем нужным.

Меренсон коротко хохотнул. Но этот смех прозвучал фальшиво даже для него. Однако сам факт, что они соизволили ответить, обнадеживал. И он снова заговорил суровым тоном:

— Ваша игра проиграна. После переговоров с Землей возникло легкое подозрение, что в этой авантюре замешаны ивды. Тут же были приняты срочные защитные меры. Впрочем, особой нужды в моем сеансе связи с Землей вообще не было, поскольку участие в этом заговоре ивдов уже выяснилось в связи с моей женой.

Это был выстрел наугад, но ему отчаянно хотелось узнать, не пострадала ли Дженет. И вновь контуры двух ивдов в образе человека поплыли, указывая на то, что они обменивались мнениями между собой. Затем тот, кто выступал под личиной Питера Кладжи, заявил:

— Это невозможно. Лицо, сопровождающее вашу жену, получило инструкцию устранить ее при возникновении малейшего подозрения.

Меренсон пожал плечами:

— Лучше уж верьте тому, что говорю я.

Его охватило сильнейшее возбуждение. Сделанный им анализ ситуации целиком подтверждался. Дженет отбыла на отдых в сопровождении существа, которое она принимала за своего мужа. Опять же, это был типичный для ивдов прием: когда они подменяли собой кого-нибудь из людей, то предпочитали находиться в компании с настоящим человеком, что могло оказаться для них очень полезным. В реальной жизни было много такого, что ивды могли делать с большим трудом. Существовало столько мест, где они не отваживались появляться в одиночку. Именно поэтому мнимый Питер Кладжи шел на риск, проживая совместно с отцом подлинного Питера, а ложный Энсил Меренсон отправился с реальной Дженет на Райскую планету.

Пилот-ивд продолжил:

— Нам нечего беспокоиться, когда речь идет о небольшой группе людей. Например, те, кто давно женат, относятся друг к другу довольно прохладно. Проходит много дней, а они даже не поцелуются. Другими словами, тот, кто выступает сейчас в вашей роли, застрахован от разоблачения контактным способом по меньшей мере в течение недели. А к тому времени наш план будет уже успешно реализован.

— Не будьте же идиотами! — возразил Меренсон. — Вам достанет глупости угробить нас всех троих. Печально, что мы здесь погибнем. Никто этим и не обеспокоится. Стоит ли играть в героев? При попытке к бегству вас живьем поджарят бластерами, а я… — Он на миг прервался. — Кстати, а какие у вас планы в отношении меня?

— Сначала мы хотели заставить вас подписать один документ, — сказал ивд в образе младшего Кладжи.

Он замолчал, а Меренсон вздохнул. Все его предположения оказались настолько точными… но слишком поздно пришли ему в голову.

— А если я откажусь? — спросил Меренсон слегка дрогнувшим голосом.

— Ваша подпись всего лишь облегчит нашу задачу. В этой операции мы были вынуждены действовать так быстро, что в настоящее время на этой планете не оказалось ни одного из наших соплеменников, кто бы мог подделать вашу подпись. Это можно было бы поправить в течение нескольких дней, но, к счастью для вас, мы предпочитаем действовать быстрее. Поэтому мы предлагаем вам альтернативу: подписать или нет.

— Превосходно, — сыронизировал Меренсон. — В таком случае я выбираю… не подписывать.

— Если вы подпишете, — неумолимо продолжал ивд, — то мы убьем вас безболезненно.

— А если я откажусь?

— Мы бросим вас здесь.

Меренсон моргнул. Поначалу эта угроза показалась ему лишенной смысла. Потом…

— Вот именно, — удовлетворенно прокомментировал псевдо-Питер. — Мы оставим вас здесь на потребу потомству лимфатического зверья. Насколько я знаю, они любят глодать все, что попадается им на пути… Незавидное приключение, в результате которого легко сбрасывают немало лишних килограммов!

Он рассмеялся. Это был чисто человеческий смех, замечательная его имитация, учитывая, что его производила световая волна, воздействовавшая на резонатор в брюшной полости.

Меренсон ответил не сразу. До этого момента он полагал, что ивды знали о повадках этих исключительно опасных созданий столько же, сколько и люди. Но сейчас ему показалось, что ИХ сведения об этих тварях были неполными, сколь точными они бы ни казались до сего момента, но…

— Само собой разумеется, — уточнил тот, кто скрывался под маской Питера Кладжи, — сами мы уходить отсюда не собираемся. Мы просто поднимемся в кабину геликара и понаблюдаем за этим спектаклем. И когда вам это надоест, мы добьемся от вас этой подписи… Устраивает ли вас это предложение?

Краешком глаза Меренсон уловил какое-то движение в стороне. Это напоминало всего лишь стайку метнувшихся над поверхностью теней, скорее какое-то шевеление гумуса, нежели что-то более основательное. На лбу Меренсона выступили холодные капельки пота. “МРАЧНЫЙ ЛЕС МИРЫ, — подумал он, — КИШАЩИЙ ПОТОМСТВОМ ЛИМФАТИЧЕСКИХ ЗВЕРЕЙ…” Он замер, не глядя ни вправо, ни влево, ни на ивдов, ни на эти шевелившиеся тени.

— Ну ладно, — промолвил псевдопилот. — Мы будем тут поблизости, чтобы увидеть наконец-то этих зверушек, о которых мы столько слышали…

Они уже удалялись, когда говоривший внезапно смолк, так и не закончив фразы… Меренсон не шелохнулся, не рискнул бросить хотя бы взгляд в его сторону. Он почувствовал рядом чье-то резкое движение, затем полыхнула вспышка, осветившая мрачные своды полога джунглей. Даже глаза Меренсона не двигались в орбитах. Он безмолвствовал, как покойник, застыл словно пень. Какая-то мразь вползла ему на грудь, остановилась на полупарализованном теле… потом с шорохом соскользнула.

Вспышки становились все ярче и беспорядочнее. Слышались глухие удары, как если бы массивные тела исступленно метались во все стороны. Меренсону не было нужды поворачиваться, поскольку он прекрасно знал, что оба его врага бились в предсмертной агонии.

Таким мучительным и бесповоротным для себя образом еще два ивда познали на самих себе, что земляне интересовались лимфатическими безмозглыми животными потому, что те действительно были столь же опасны для их хитроумных противников, как и для них самих.

Меренсону было исключительно мучительно оставаться полностью неподвижным. Но он стойко держался до тех пор, пока вспышки света не сделались редкими и слабыми, как пламя угасающей свечи. Когда они прекратились совсем, а установившаяся тишина продержалась более минуты, Меренсон позволил себе исключительную роскошь: чуть-чуть повернул голову.

В поле его зрения попал лишь один из ивдов. Он лежал опрокинувшись — вытянутая, прямоугольная и почти черная форма с множеством ячеистых рук и ног. Без них его вообще можно было принять скорее за искореженный металлический брусок, чем за чью-то плоть. Там и сям на его теле высвечивали стекловидные, черноватого цвета, блестки — неоспоримое свидетельство того, что некоторые контролировавшие свет ячейки все еще продолжали жить.

Меренсону оказалось достаточно одного беглого взгляда, чтобы насчитать семь обесцветившихся рваных ран в видимой ему части тела ивда… Это означало, что по меньшей мере семь особей молодняка лимфатического зверя проникли вовнутрь. Совершенно лишенные мозга, они даже не отдавали себе отчета в том, что кого-то убили и что их жертвы яростно сопротивлялись.

Эти твари жили только для того, чтобы поглощать пищу, и нападали на любой движущийся предмет. Если этот объект замирал до того, как они до него доберутся, то животные немедленно забывали о его существовании. Они без разбора атаковали дрожащие на ветру листочки, покачивающиеся ветки и даже весело бегущие струйки воды. Ежемесячно миллионы этих похожих на змеек тварей гибли, бессмысленно устремляясь на неживые, но по каким-то причинам перемещавшиеся предметы. Лишь очень небольшой процент их достигал возраста больше двух месяцев после появления на свет, чтобы воплотиться в конечную форму.

Создав лимфатического зверя, природа реализовала одно из своих самых фантастических чудес равновесия. В своей завершающей стадии животное напоминало улей со скорлупой, НЕСПОСОБНЫЙ ДВИГАТЬСЯ. Трудно было, углубляясь в джунгли Миры 92, не натолкнуться на одну из этих структур. Они попадались всюду: на поверхности, на деревьях, на склонах холмов и в долинах… В любом месте, где молодого монстра захватывал процесс метаморфозы, он оседал в виде “взрослой” особи. Последняя фаза длилась недолго, но отличалась исключительной плодовитостью. “Улей” жил только за счет тех элементов, которые он накопил за время своей молодости. Поскольку “улей” был двуполым, он проводил всю свою короткую жизнь в экстазе непрерывного воспроизведения потомства. Но нарождавшиеся малыши не отторгались “ульем”. Они проводили свой инкубационный период внутри него, и, как только отмирала внешняя скорлупа, они немедленно доедали все, что оставалось от родителя. Они заглатывали и друг друга. Однако рождались они тысячами и в ускоренном темпе. Поэтому довольно значительная их часть, непрерывно пожирая друг друга, все же успевала выбраться наружу в относительно безопасные для них условия.

В редких случаях внешняя скорлупа не размягчалась достаточно быстро, и тогда молодняк почти полностью, уничтожал самого себя в пароксизме всеобщего взаимопоглощения. В таких случаях, разумеется, потомства значительно поубавлялось.

Внимательно осмотревшись, Меренсон ослабил, как мог, путы, поднялся на ноги и… благоразумно постоял еще некоторое время неподвижно, вторично тщательно осматривая окрестности. Затем, соблюдая крайнюю осторожность, шаг за шагом, он доковылял до второго геликара севшего недалеко от разбившегося. Он неспешно отделался от сковывавших его пут.

Несколько минут спустя он был уже на базе. По его указанию Кладжи объявил всеобщую тревогу. После этого на новом геликаре, пилот которого был предварительно проверен на возможную принадлежность к ивдам, он отправился на дальнюю базу, служившую для отдыха персонала. Там его поджидали новости.

Вся банда ивдов была разгромлена. Дженет быстро заподозрила лже-Меренсона и ловко содействовала его поимке. Полиция тем самым сразу же вышла на надежный след и довольно легко по цепочке прошлась по всем втянутым в это дело лицам.

Меренсону пришлось протомиться еще целый час, пока его соединили с Дженет на Райской планете. Он облегченно вздохнул, увидев ее лицо в визифоне.

— Я весьма забеспокоился, — признался он, — когда ивды сообщили мне, что они рассчитывали на холодок в отношениях между давно женатыми парами. Им, конечно, и в голову не пришло, почему мы предприняли эту поездку.

Дженет проявила нетерпение.

— Завтра на Мире сделает остановку полицейский корабль, — сообщила она. — Загружайся в него и прилетай как можно скорее!

И добавила:

— Я рассчитываю по крайней мере хоть вторую часть своего второго медового месяца провести со своим мужем!

Склеп

Существо еле передвигалось. Оно стонало от страха и боли, испуская противный, тонкий и дребезжащий звук. Без определенной формы и очертаний, оно при каждом конвульсивном движении непрестанно их меняло.

Создание ползло по длинному коридору космического корабля, мучительно сопротивляясь неодолимой тяге своих элементов принять форму окружающих его предметов. Похожая на магму в состоянии распада, серая масса тянулась, вздымалась и опадала, катилась и текла. В каждом ее движении отражалась отчаянная борьба с ненормальным стремлением преобразоваться в стабильную форму.

Неважно в какую! Оно готово было стать отливающей холодным голубоватым блеском стенкой из прочнейшего металла грузового корабля, стремительно летящего к Земле, или плотной резиновой дорожкой на полу. И если противиться притягательной силе пола ей было нетрудно, то совсем иначе обстояло дело с металлом, который влек к себе неудержимо. Было бы так просто навечно застыть в металле.

Но что-то мешало этому. Какое-то встроенное в него самого предназначение. Приказ, воспринятый на уровне электронов, продолжавший звучать в вибрации атомов и похожий своей неизменной напряженностью на особого рода пытку:

“Найти самого выдающегося математика во всей Солнечной системе и доставить его на Марс в склеп из конечного по своей структуре металла. ВЕЛИКИЙ должен быть освобожден! Для этого нужно открыть замок склепа с шифром, ключ к которому — простое число”.

Таково было предписание, будоражившее все его элементы нескончаемым страданием. Таково было предначертание, заложенное в базовом сознании породившими его великими силами зла.

В конце коридора возникло движение. Открылась дверь и раздались шаги. Насвистывая, шел человек. Существо с легким металлическим скрежетом, похожим на полу вздох, расползлось по полу, приняв за какой-то миг вид лужицы ртути. Затем оно побурело и, сливаясь с полом, стало им, легким слоем каучуковой дорожки, тянувшейся вдоль многометрового коридора. Какое неописуемое блаженство вот так запросто раскинуться, превратиться во что-то плоское, принять наконец-то форму, приблизиться тем самым к состоянию, столь близкому к смерти, что отступает любая боль. Вечный покой был так сладок, так безмерно желанен, а жизнь — донельзя невыносимой агонией, кошмаром беспрерывных терзаний. Только бы приближавшаяся форма прошла поскорее. Если она остановится, то эта животная стихия преобразуется в нее — так силен зов жизненной силы, превозмогающий металл и вообще все на свете. Эта жизнь на подходе означала пытку, борьбу, страдание.

Тварь напряглась. Сейчас плоская и гротескная, она была способна трансформироваться в стальные мускулы. Полная ужаса, она ожидала начала смертельной схватки.

Космонавт Парелли, жизнерадостно насвистывая, вышагивал вдоль ярко освещенного коридора в направлении машинного отделения. Он только что получил весточку из дома. Жена родила сына и чувствовала себя превосходно. Восьми фунтов, как уточнялось в радиограмме. Он еле удержался, чтобы не закричать “ура” и не пуститься в пляс. Парень! Хорошая штука жизнь!

Распластавшееся на полу Нечто, охватила боль. Она была примитивной, разъедающей, словно кислота, каждую его частицу. Под ногами Парелли трепетали все атомы коричневого пола. Вспыхнуло нестерпимое болезненное желание рвануться к нему, принять его форму. Существо отчаянно сопротивлялось неодолимому стремлению, боролось с паникой и с этим гадким ужасом. Оно тем сильнее осознавало свое состояние, что уже могло думать через мозг Парелли. Судорожная волна ходуном пробежала по коридору вслед за космонавтом.

Бороться было бесполезно. На какое-то мгновение вспучился шальной бугорок, неумело попытавшийся смоделировать человеческую голову. Серая кошмарная масса демонического вида. Весь свой ужас она исторгла в свистящем металлическом звуке. Содрогаясь, она опала, дергаясь в болезненном спазме. Парелли шел быстро, слишком быстро для скорости ее перемещения ползком.

Слабый, но жуткий свист стих. Нечто растеклось и вновь слилось с полом. Оно успокоилось, хотя и вздрагивало на уровне атомов от неистребимой и неподвластной контролю жажды жизни — вопреки мучениям, глубинному страху и своей примитивной тяге к стабилизации формы. А также ради достижения целей, поставленных перед ним алчными и злонамеренными создателями.

Пройдя с десяток метров, Парелли остановился. Мысли о жене и ребенке мгновенно вылетели у него из головы. Он повернулся и неуверенно оглядел коридор.

— Что за чертовщина? — громко спросил он сам себя.

В его сознании, не умолкая, раздавался какой-то звук, слабый, причудливый, но неоспоримо вызывавший страх. По спине пробежал холодок. Этот дьявольский свист…

На какое-то время он замер — высокий, обнаженный по пояс мужчина с великолепной мускулатурой. С него градом катил пот от жары, исходившей от реактора, который после молниеносного броска с Марса работал теперь в режиме сброса скорости грузового корабля. Вздрагивая, Парелли сжал кулаки и двинулся в обратном направлении по только что пройденному пути.

Тварь трепетала в ритме неодолимого влечения к этому человеку. Рядом с чуждой ей нервной системой она корчилась в муках борьбы, обжигавшей каждую ее частицу до основания. Внезапно она с ужасом осознала всю неотвратимость и ненасытность своей потребности стать формой жизни.

Парелли в нерешительности остановился. Не веря своим глазам, он тем не менее отчетливо видел, как под его ногами вздыбилась безобразная коричневого цвета волна. Она превратилась в куполообразную, непрерывно колыхавшуюся и испускавшую тонкий свист массу. Из нее появилась злобная голова демона на перекрученных получеловеческих плечах. Уродливые кисти безобразных обезьяноподобных рук угрожающе потянулись к его лицу, дергаясь от безрассудной ярости и меняя на ходу свои очертания.

— На помощь! — завопил Парелли.

Цеплявшиеся за него кисти, сами руки обретали все более человеческий вид, темнели, обрастали мускулами. Появилось красное лицо со знакомыми Парелли чертами, обозначился нос, затем кровавого цвета щель рта. Внезапно возникло все его тело, сформировался весь облик, включая брюки, пот и все остальное.

— …помощь! — эхом отозвался лже-Парелли и с невероятной силой ткнул в него своими похожими на щупальца пальцами.

Тяжело дыша, Парелли все же сумел вырваться, а затем с силой, способной свалить быка, врезал кулаком по этой кривлявшейся роже. Существо, агонизируя, испустило дикий, как в кошмарном сне, крик, повернулось и бросилось бежать. Оно таяло на ходу, судорожно пытаясь остановить процесс распада и издавая странные, почти человеческие крики.

Преодолев охвативший его ужас, Парелли бросился за ним. Его ноги подгибались от только что пережитого по трясения и невероятной схватки. Он протянул руку и ухватился за расползавшиеся штаны двойника. В его руках остался кусок какого-то слизистого желе. Холодного и беспрерывно извивавшегося, напоминавшего на ощупь влажную глину.

Это было уже слишком! Парелли затошнило, и он остановился. С другого конца коридора донесся голос пилота:

— Что случилось?

Парелли заметил открытую дверь в складское помещение. Со сдавленным криком он влетел туда и через мгновение с безумным видом выскочил обратно, размахивая атомным пистолетом. Он увидел окаменевшего, без единой кровинки в лице, пилота, уставившегося полными ужаса глазами на один из больших иллюминаторов.

— Там! — закричал он.

В уголке иллюминатора растворялась серая масса, трансформируясь в стекло. Парелли рванулся вперед, наставив атомный пистолет. По стеклу пробежала волна, деформируя и частично затемняя его. Чуть позже оба космонавта увидели, как неведомое существо появилось по ту сторону иллюминатора, в стуже открытого космоса.

Стоявший рядом с Парелли офицер натужно дышал. Они оба видели, как серая бесформенная масса проползла по корпусу корабля и вскоре исчезла из вида.

Первым из ступора вышел Парелли.

— Я оторвал от него кусок, — воскликнул он, — и бросил где-то в помещении склада.

Обнаружил его лейтенант Мортон. Какая-то ничтожная по величине часть паркета вдруг вспучилась, стала необычайно разрастаться, пытаясь раздуться до размеров человека. Парелли с вылезавшими из орбит сумасшедшими глазами поддел эту массу лопатой. Та засвистела и совсем было превратилась в металл совка, но этому помешала близость человека. Беспрерывно меняя форму, она билась в конвульсиях и надрывно свистела, как змея, в адрес Парелли, который нес ее вслед за начальником. При этом космонавт захлебывался истерическим смехом.

— Я коснулся ее, — беспрерывно повторял он, — я до нее дотронулся.

В момент, когда грузовой космический корабль вошел в земную атмосферу, крупный металлический нарост на его корпусе вяло ожил. Металлическая обшивка корабля раскалилась сначала до вишневого цвета, затем до белого. Существо, однако, никак на это не реагировало и продолжало преобразовываться в серую массу. В нем смутно забродили какие-то мысли, появилось ощущение, что настал момент приступить к действиям.

Неожиданно оно оторвалось от корабля и стало медленно падать, планируя в воздухе, как если бы земное притяжение не оказывало на него сколько-нибудь серьезного воздействия. Ничтожное смещение электронов ускорило падение создания, хотя, как это ни странно, внезапно усилило его аллергию к силе тяжести.

Внизу зеленела Земля. В далекой дымке, отсвечивая в лучах заходящего солнца, показался великолепный город с колокольнями и большими зданиями. Нечто уменьшило скорость своего падения и, подобно сухому листу на ветру, опустилось в узкий канал неподалеку от моста, за чертой города.

По мосту быстрым нервным шагом шел человек. Он был бы ошарашен, оглянись назад и увидя, как из воды на дорогу выползла его точная копия, чтобы хорошим аллюром припуститься за ним следом.

“Найти самого… выдающегося математика!”

Прошел час, и страдание, порожденное этой навязчивой мыслью, превратилось в хроническую, сверлящую боль. Существо вышло на улицу, кишевшую людьми. К предыдущим мукам добавились новые. Теперь пришлось бороться с тягой к этой человеческой толпе, закружившей его в безликом водовороте. И тем не менее сейчас, когда оно обрело тело и мозг человека, ему стало значительно легче думать и сохранять форму.

“Найти… математика!”

“Зачем?” — спросил у твари ее человеческий мозг. Все ее тело даже передернуло от столь кощунственного вопроса. Карие глаза существа рыскали по сторонам, словно ожидая внезапного и ужасного краха. В эти краткие мгновения в голове воцарился хаос, и лицо слегка поплыло. Оно то принимало форму крючконосого мужчины, с которым создание только что разминулось, то властные черты рослой дамы, стоявшей у витрины.

Дернувшись еще раз, существо пыталось подавить страх, но после безуспешной борьбы не смогло не смоделировать гладковыбритого лица молодого человека, вышедшего фланирующей походкой из боковой улицы. Тот бегло взглянул на встречного, отвел глаза, но затем, резко остановившись, уставился на него. До твари эхом донеслась его мысль: “Кто это? Где я уже видел этого типа?”

Приближалась группа женщин. Существо посторонилось, пропуская их, но его лицо буквально свело от бешеного желания стать женщиной. На какое-то мгновение был утрачен контроль над внешними атомами, и его коричневый костюм тут же окрасился в нежнейшие голубые тона платья ближайшей к нему женщины. Его голова загудела от трескотни о тряпках и от мыслей типа: “Дорогая, не правда ли, она ужасно выглядела в этой нелепой шляпке”.

Впереди показался компактный блок небоскребов. Нечто остро прореагировало на них и даже замотало головой, так много металла было напичкано в эти здания. Его очеловеченную теперь сущность все сильнее и неудержимее притягивали силы, придававшие металлу прочность. Существо проанализировало причину этого феномена, воспользовавшись интеллектом тщедушного человечка в темном костюме, вышагивавшего недалеко от него. Оказалось, что он простой служащий. В его голове бродили мысли, окрашенные завистью к своему шефу Джиму Брендеру, возглавлявшему одноименную фирму.

От накала дум этого человека все элементы создания завибрировали сильнее. Оно круто развернулось и последовало за бухгалтером Лоуренсом Пирсоном. Прохожие на улицах обычно не обращают ни малейшего внимания на шмыгающих рядом в толпе безликих для них людей Иначе они весьма бы удивились, увидев, как с интервалом шагов в тридцать шествуют друг за другом два абсолютно идентичных Лоуренса Пирсона. Пошарив в мозгл бухгалтера, существо выяснило, что Джим Брендер окончил Гарвардский университет с дипломом математика, а также специалиста в области финансов и политики, чти он замыкал длинный список финансовых гениев, был тридцати лет от роду и руководил исключительно могущественной фирмой “Дж. П.Брендер и K°”. Выяснилось также, что он только что женился на самой очаровательной в мире девушке. Все эти обстоятельства и явились причиной глубокого отвращения Лоуренса Пирсона к жизни.

“Мне тоже тридцать лет, — ворчал служащий, чьи мрачные мысли воспроизводились с точностью эха в нервной системе твари, — но что меня ждет в жизни? Да ничего! Он пользуется всеми благами, а я в это время обречен на прозябание до конца своих дней в этом дряхлом семейном пансионате”.

Когда оба Лоуренса по мосту пересекали реку, на город опустились сумерки. Существо ускорило шаг, попирая мостовую с такой агрессивностью, на которую сам Лоуренс Пирсон во плоти был бы просто неспособен. В этот последний момент черные намерения создания как-то смутно передались его жертве. Служащий обернулся. С его губ успел сорваться слабый квакающий звук, когда стальные мускулистые пальцы схватили его за горло и, словно чудовищные клещи, разом сдавили его.

Когда Лоуренс Пирсон погружался в небытие, мозг существа окутал беспредельный мрак. Задыхаясь, стеная, отчаянно сопротивляясь стремлению расплыться, оно все же сумело в конце концов восстановить контроль над своими элементами. Жестом косца оно подхватило бездыханное тело и перебросило его через цементную ограду. Всплеснулась, затем забулькала в нескольких метрах внизу вода — и все было кончено.

Нечто, ставшее теперь Лоуренсом Пирсоном, поспешно покинуло мост. Вскоре оно замедлило шаг, очутившись перед большим каменным домом. Усомнившись вдруг в своей памяти, оно внимательно вгляделось в номер и только после этого неуверенно открыло дверь.

В темноту вырвался сноп желтого света. Послышались раскаты хохота, слишком резкого для чувствительного слуха существа. Как и раньше, в толпе, в голову ворвался гул бесчисленных мыслей. Оно мобилизовалось, чтобы не дать им вытеснить дух Лоуренса Пирсона. Несколько одурманенное этими усилиями, оно очутилось в ярко освещенном холле, выходившем в комнату, где за обеденным столом сидело с дюжину постояльцев.

— А вот и вы, господин Пирсон, — воскликнула хозяйка дома, восседавшая во главе стола. Это была женщина с Длинным носом и тонкими губами. Существо быстро, но глубоко прозондировало ее мозг, выяснив о ней все. У хозяйки был сын, преподаватель математики в средней школе. Достаточно было одного пронзительного взгляда, чтобы существо ввело всю правду об этой женщине в сложную атомную структуру своего тела. Как она сама, так и ее сын интереса с интеллектуальной точки зрения не представляли.

— Вы пришли как раз вовремя, — сказала хозяйка, не проявляя никакого удивления. — Сара, принесите тарелку господина Пирсона.

— Спасибо, я не голоден, — ответило создание, и его человеческий разум впервые испытал неведомое ему до сих пор чувство внутренней иронической усмешки. — Я лучше пойду немного отдохну.

Существо провело всю ночь, вытянувшись на кровати Лоуренса Пирсона, не сомкнув ни на минуту своих живых блестящих глаз. Оно все больше и больше осознавало себя.

“Я машина, создание, Нечто, — думало оно. — У меня нет собственного интеллекта. Я пользуюсь разумом других, но в то же время мои творцы дали мне возможность быть больше чем простым резонатором идей. Я мобилизую мозг других в целях выполнения своей миссии”.

Оно задумалось о своих создателях, и паническое чувство разлилось по всем уголкам его собственной нервной системы, заглушая разум человека, в которого оно воплотилось. В его физиологической памяти жило смутное воспоминание о невыносимых муках, об ужаснейшей химической коррозии.

Нечто поднялось на рассвете и прогуливалось по улицам до девяти с половиной, после чего направилось к импозантному мраморному входу в фирму “Д.П.Брендер и K°”. Войдя в здание, оно уселось в комфортабельное кресло с инициалами Л.П. и занялось кропотливой работой над бухгалтерскими документами, которые Лоуренс Пирсон подобрал еще накануне вечером.

Ровно в десять в сводчатый холл вошел молодой человек — высокого роста мужчина, одетый в темный костюм, — и легкой походкой прошел вдоль бюро. Созданию не потребовалось дожидаться дружного “Доброе утро, господин Брендер”, чтобы понять, что его жертва прибыла на место.

Грозное в своей пусть медленно, но все же обретенной уверенности в себе, оно легким и изящным движением, на которое был бы неспособен настоящий Лоуренс Пирсон, поднялось из-за стола и быстро направилось в туалет. Некоторое время спустя вылитый Джим Брендер перешагнул порог и с внушающей доверие уверенностью в себе двинулся к личному кабинету, в который всего несколько минут назад вошел подлинный Джим Брендер.

Существо постучало и, оказавшись в помещении, сразу же осознало три момента. Во-первых, перед ним был тот самый могучий интеллект, на поиски которого его направили. Во-вторых, приобретенный им мозг был не в состоянии воспринять тончайшие оттенки мыслей, которыми так непринужденно оперировал этот молодой человек с темно-серыми глазами, наблюдавший с некоторым удивлением за его приближением. В-третьих, на стене висел металлический барельеф.

Непреодолимая тяга, исходившая от последнего, вызвала в организме твари такую бурю, которая едва не ввергла ее в полный хаос. В каком-то озарении она сразу поняла, что это и есть тот конечный по своей структуре металл, который умели изготавливать мудрые мастера древнего Марса. Люди медленно откапывали из-под песка погребенные в течение тридцати-пятидесяти миллионов лет города марсиан, построенные из металла, с их бесценной утварью, предметами искусства и разного вида изделиями.

Конечный по своей структуре металл! Он не нагревался даже от самого сильного пламени, не поддавался никакому резцу. Земляне так и не научились его производить, и для них он оставался такой же загадкой, как и сила “IEIS”, которую марсиане извлекали, казалось, из ниоткуда.

Все эти мысли пронеслись в мозгу создания, пока оно изучало клетки памяти Джима Брендера. Когда молодой человек поднялся навстречу, оно уловило во всей полноте исходивший от него поток флюидов удивления.

— Боже, — произнес Джим Бренд ер. — Вы кто?

— Меня зовут Джим Брендер, — ответило Нечто не без едкой иронии, одновременно заметив про себя, что, испытывая это чувство, оно делает очевидный шаг вперед в своем развитии.

Настоящий Джим Брендер уже оправился от своего изумления.

— Садитесь, садитесь, — сердечно предложил он. — Это самое потрясающее сходство, которое мне когда-либо доводилось видеть.

Он подошел к зеркалу, занимавшему часть правой стены, посмотрел сначала на свое отражение, а затем на собеседника.

— Поразительно! — воскликнул он. — Просто ошеломляюще.

— Господин Брендер, — сказало создание, — увидев ваше фото в газете, я подумал, что наше удивительное сходство побудит вас меня выслушать; без этого мне, несомненно, не удалось бы добиться встречи. Я недавно прибыл с Марса и нахожусь здесь для того, чтобы убедить вас вернуться туда вместе со мной.

— А вот это, — тут же отреагировал Джим Брендер, — невозможно.

— Подождите, — продолжало создание. — Я сейчас изложу вам свои мотивы. Слышали ли вы когда-нибудь о Башне Зверя?

— О Башне Зверя? — медленно протянул Джим Брендер. Он обошел стол и нажал на кнопку.

Из стоявшей на столе шкатулки тонкой работы раздался голос:

— Слушаю вас, господин Брендер.

— Дейв, добудьте мне все сведения о Башне Зверя и о легендарном городе Ли, где, как предполагают, она находится.

— Нечего и искать, — откликнулся собеседник. — В большинстве марсианских учебников по истории упоминается о звере, который свалился с неба в те времена, когда Марс был еще молодой планетой. Этот факт явился неким грозным предзнаменованием. Когда зверя обнаружили, он был в бесчувственном состоянии, в результате, как утверждают, выпадения из подпространства. Марсиане проанализировали мысли зверя и были до такой степени устрашены его намерениями, притаившимися в самой глубине подсознания, что попытались его уничтожить, но так и не сумели этого сделать. Тогда они соорудили громадный склеп, вероятно, соответственно размерам зверя, то есть порядка пятисот метров в диаметре и полутора километров в высоту, и заточили его туда. Было предпринято немало попыток обнаружить местонахождение города Ли, но ни одна из них не увенчалась успехом. Распространено мнение, что это — миф. Вот все, что известно по этому поводу, Джим.

— Спасибо, — Джим Брендер отключил связь и повернулся лицом к собеседнику. — Ну, что вы на это скажете?

— Это не миф. Мне известно, где находится Башня Зверя, и я знаю также, что он все еще жив.

— Послушайте, — добродушно сказал Брендер. — Да, меня интересует ваше сходство со мной, и я хотел бы, чтобы вас увидела моя жена Пэмила. Кстати, не отужинаете ли с нами? Но, ради бога, не надо просить меня поверить в подобные сказки. Зверь, если он вообще существует, упал с неба тогда, когда Марс был еще молодой планетой. Некоторые компетентные источники утверждают, что марсиане вымерли более ста, ну пусть даже двадцати пяти миллионов лет тому назад. От их цивилизации остались только сооружения из конечного по своей структуре металла. К счастью, к концу своего существования они стали использовать этот металл практически для всех своих нужд.

— Позвольте сообщить вам некоторые детали об этой Башне Зверя, — спокойно ответило создание. — Это — гигантское по своим размерам сооружение, но, когда я видел его в последний раз, оно выступало из окружавших песков примерно на тридцать метров. Вся его верхняя часть — это дверь. Она связана с часовым механизмом, который в свою очередь замкнут линией “IEIS” с конечным простым числом.

Джим Брендер округлил глаза. Создание уловило его удивление, первые проявления неуверенности, первую брешь, пробитую в его скептицизме.

— Конечное простое число! — повторил Брендер. — Что вы подразумеваете под этим? — Он уже пришел в себя. — Естественно, мне известно, что простое число — это то, которое делится лишь на само себя и на ЕДИНИЦУ.

С полки небольшой настенной библиотеки близ стола он взял книгу и полистал ее.

— Самое большое из известных простых чисел — это… ага, вот оно: 230 584 300 921 393 951. Автор этой книги приводит еще несколько примеров: 77 843 839 397, 182 521 213 001 и 78 875 943 472 201.

Он нахмурился:

— Из этого следует, что ваше предложение смехотворно. Конечное простое число — это бесконечность. — Эта мысль вызвала у него улыбку. — Если такой зверь существует, если он замурован в склеп из конечного по своей структуре металла, если дверь в этот склеп встроена в линию “IEIS” с конечным простым числом, то тогда зверь погребен там навечно. Ничто на свете не могло бы его вызволить.

— Напротив, — возразило создание, — зверь меня заверил, что решение этой проблемы по силам земным математикам. Но для этого нужен прирожденный математик, дока во всех математических дебрях, которые земная наука способна породить. И вы именно такой человек!

— Так вы, значит, надеетесь, что я освобожу это приносящее несчастье существо… даже если сумею сотворить такое математическое чудо?

— В звере нет ничего пагубного, — прервал его Нечто. — Это величайшая несправедливость, которую совершили марсиане, заточив его в склеп по причине своей нелепой боязни необычного. На самом деле зверь — это ученый из другого пространства, который нечаянно стал жертвой одного из своих собственных экспериментов.

— Вы что, действительно говорили с этим зверем?

— Да, при помощи телепатии.

— Но доказано, что мысли не проходят через конечный по своей структуре металл.

— Что знают земляне о телепатии? Все, что они могут, так это вступать в контакт при некоторых исключительных обстоятельствах, — пренебрежительно процедило создание.

— Да, это так. Но если ваша история — правда, то тогда этот вопрос заинтересует Совет.

— Он интересует двух человек: вас и меня. Неужели вы забыли, что склеп зверя — это центральная башня большого города Ли и что цена его — многие миллиарды долларов с учетом имеющихся там имущества, произведений искусства и разного рода изделий? Зверь требует, чтобы его освободили прежде, чем кому-либо будет позволено воспользоваться этим богатством.

— Позвольте задать вам один вопрос, — обронил Джим Брендер. — Как вас зовут на самом деле?

— П-Пирс Лоуренс, — заикаясь, произнесло Нечто. Застигнутое врасплох, оно не нашло ничего лучшего, как переставить имя и фамилию своей жертвы, чуть изменив второе из них. Мысли в охватившем его смятении стали путаться, в то время как голос Брендера чеканил слова:

— На каком корабле вы прилетели с Марса?

— Бортовой номер Ф-4961, — промямлило создание. Ярость лишь усилила сумбур в его голове. Оно пыталось восстановить хладнокровие, но чувствовало, что пол уходит из-под ног. Внезапно тварь стала воспринимать притяжение со стороны конечного по своей структуие металла, из которого был сделан настенный барельеф. Это был сигнал-предупреждение, что она вот-вот расплывется.

— Наверное, это грузовое судно, — сказал Джим Брендер. Он нажал на кнопку: — Карлтон, постарайтесь выяснить, был ли на борту Ф-4961 пассажир по имени Пирс Лоуренс. Сколько времени вам нужно, чтобы навести справки?

— Не более минуты, шеф.

— Видите ли, — сказал Джим Брендер, откидываясь в своем кресле, — речь идет о простой формальности. Если вы действительно прибыли на борту этого корабля, я буду вынужден отнестись к вашим заявлениям очень серьезно. Вы должны понять, что я не могу броситься в это дело очертя голову…

Раздался легкий звонок.

— Да, — ответил Джим Брендер.

— Вчера после посадки в Ф-4961 находился только его обычный экипаж в составе двух человек. Никакого пассажира по имени Пирс Лоуренс на нем не было.

— Спасибо, — Джим Брендер поднялся. — До свидания, господин Лоуренс, — ледяным тоном произнес он. — Я не понимаю, чего вы хотели добиться, рассказывая мне эту потешную историю. Признаюсь тем не менее, что она меня глубоко заинтриговала, а поставленная вами проблема весьма хитроумна…

Вновь заверещал звонок.

— В чем дело?

— С вами хотел бы увидеться господин Горсон.

— Хорошо. Пусть приходит.

Создание к этому времени уже лучше контролировало свой мозг и прочло в голове Брендера, что Горсон был финансовым магнатом, чья деятельность по размаху соперничала с его фирмой. Оно уловило и кое-что другое, что подсказало ему необходимость быстро ретироваться из личного кабинета Брендера, покинуть само здание и терпеливо дожидаться появления господина Горсона в импозантном холле. Спустя несколько минут по улице в нескольких шагах друг от друга шли уже два Горсона.

Господин Горсон был крепкого сложения мужчиной, которому едва перевалило за пятьдесят. Он вел активный и здоровый образ жизни. В его памяти хранились суровые воспоминания об иных климатах и планетах, где он побывал. Тварь уловила своей сенсорной системой динамизм его натуры и следовала за ним уважительно и настороженно, колеблясь в отношении необходимости немедленных действий.

“Я прошел долгий путь, — размышляло Нечто, — начиная с примитивной формы жизни, не способной стабильно сохранять свои очертания. По замыслу создателей я наделен способностью усваивать новое и развиваться. Сейчас мне уже проще бороться с тягой к саморастворению, легче быть человеком. В отношениях с Горсоном я должен четко помнить, что моя сила неодолима тогда, когда она используется надлежащим образом”.

Оно скрупулезно прозондировало в мозгу своей потенциальной жертвы точный маршрут, которым тот шел к своему офису. Отчетливо просматривался вход в большое здание. Затем — длинный, облицованный мрамором проход к автоматическому лифту. Тот доставляет его на восьмой этаж к сравнительно короткому коридору с двумя дверями. Одна ведет в приемную Горсона и далее в его личный кабинет. Вторая — в кладовку, использовавшуюся привратником. В свое время Горсон не раз заглядывал туда, и поэтому в его памяти, помимо всего прочего, четко проступал образ большого ящика…

Нечто ожидало, когда ничего не подозревавший Горсон подойдет к двери в свой кабинет. Скрипнули петли. Удивленный Горсон обернулся. Он не успел сделать даже малейшего жеста в свою защиту, как огромный стальной кулак буквально размозжил ему череп.

На сей раз создание уже не повторило своей прошлой ошибки и не поддерживало никакой связи с мозгом своей жертвы. Оно на лету подхватило падавшее тело и вынудило свой стальной кулак вернуться в прежнее состояние подобия человеческой плоти. В страшной спешке оно засунуло атлетическое тело Горсона в большой ящик и тщательно закрыло крышку.

Затем существо быстро покинуло кладовку, прошло в личный кабинет господина Горсона и село за тщательно отполированный дубовый стол. Служащий, появившийся после вызова, увидел перед собой Джона Горсона, который распорядился:

— Криспин, я хочу, чтобы вы немедленно начали продавать вот эти акции через обычный наш тайный канал. Продавайте до того момента, пока я не дам знака приостановить операцию, даже если вы считаете ее безрассудной. Сведения, полученные мною из надежного источника, позволяют мне провернуть на бирже крупное дело.

Брови Криспина по мере ознакомления с перечнем подлежащих продаже акций поднимались все выше и выше.

— Боже мой! — воскликнул он наконец с той фамильярностью, которая является привилегией близких советников. — Эти акции на вес золота. Все ваше состояние неспособно выдержать операцию такого размаха.

— Я вам уже сказал, что не один участвую в ней.

— Но это ведь незаконно — вызывать крах рынка, — запротестовал служащий.

— Криспин, избавьте меня от ваших комментариев! Выполняйте указания. И главное, не пытайтесь войти со мной в контакт. Когда будет нужно, я сам свяжусь с вами.

Нечто, которое было теперь Джоном Горсоном, поднялось, не обращая ни малейшего внимания на поток исходивших от Криспина полных смятения мыслей. Оно вышло через ту же дверь, что и вошло. Покидая здание, оно подумало: “Мне достаточно будет физически устранить с полдюжины финансовых гигантов, начать продавать их акции, а затем…”

К часу дня все было кончено. Биржа закрывалась не ранее трех, но уже в час новость прошла по всем телетайпам. В Лондоне, где к этому времени наступала ночь, вышел специальный выпуск газет. В Ханчжоу и Шанхае занималась великолепная заря, а разносчики газет уже стремглав мчались по улицам в тени небоскребов, выкрикивая, что Дж. П.Брендер признал себя банкротом и что с минуты на минуту начнется расследование…

На следующее утро председатель комитета по расследованию банкротства заявил в своей вступительной речи:

— Мы столкнулись с одним из самых потрясающих совпадений в истории. Старая и уважаемая фирма, чьи отделения открыты во всех странах мира, которая имеет интересы в более чем тысяче компаний самого различного характера, объявлена банкротом в результате неожиданного падения курса всех ценных бумаг, находившихся в ее портфеле. Потребуются месяцы, чтобы выявить, кто несет ответственность за эти неуместные продажи акций, которые привели к катастрофе. Тем не менее я не вижу никаких причин, чтобы не удовлетворить требований кредиторов, как бы это ни было прискорбно для интересов всех друзей покойного Дж. П.Брендера и его сына, и не ликвидировать всю движимую и недвижимую собственность этой фирмы путем продажи с молотка или любым другим подходящим и законным образом…

— По правде говоря, я ее не осуждаю, — говорила одна из женщин своей подруге, когда они прохаживались в просторных покоях китайского дворца Брендера. — Я не сомневаюсь, что она действительно любит Джима Брендера. Но никто не имеет права всерьез требовать от нее оставаться теперь его супругой. Она женщина высшего света, и совершенно исключено, чтобы она разделила участь человека, который будет низведен до уровня простого пилота или даже рядового на марсианских линиях.

Появление командира Хьюза из Межпланетной Лиги в кабинете своего работодателя было бурным. Несмотря на небольшой рост, он обладал железной мускулатурой. Нечто, которое к этому времени стало уже Льюисом Дайером, испытующе взглянуло на него, отдавая себе отчет в силе и мощи этого человека.

— Вы получили мой рапорт в отношении Брендера? — начал Хьюз.

Нечто нервно подкрутило усы Льюиса Дайера, затем, взяв в руки досье, громко зачитало:

“По причинам психологического характера опасно… брать Брендера на службу… он потерпел целую серию последовательных неудач. Разорился, утратил положение в обществе… от него ушла жена. Ни один человек в таких обстоятельствах не сумеет сохранить свою уравновешенность. Надо его поддержать… предложить пост… какое-нибудь тепленькое местечко или определить по меньшей мере на административную работу… где требуются большие способности… но ни в коем случае не брать на космический корабль, где необходимо проявление высочайших физических, духовных и моральных сил…”

Хьюз прервал его:

— Я настаивал именно на этих моментах. Я хорошо знал, Льюис, что вы поймете меня.

— Ну конечно же я понимаю вашу мысль, — сказало создание с язвительной улыбкой, поскольку с некоторого времени оно ясно осознавало свое превосходство. — Ваши идеи, мысли, методы так прочно запечатлены в вашем мозгу, и… — оно поспешило добавить: — вы никогда не давали оснований сомневаться в вашей позиции. И все же, несмотря на все это, в данном конкретном случае я вынужден настаивать. Джим Брендер не согласится занять ни одного ординарного поста, который могли бы предложить ему друзья. Смешно требовать от него ходить в подчиненных у людей, по отношению к которым он выше по всем статьям. Он командовал своим личным космическим кораблем. Что касается математических аспектов нашей работы, то он разбирается в этом лучше, чем все мы вместе взятые. Это не значит, что я критикую наших служащих. Он прекрасно знает все трудности, связанные с обеспечением космических полетов, и считает, что сейчас ему нужна именно такая работа. Поэтому я приказываю вам, Питер, впервые за многие годы нашего тесного сотрудничества, определить его на борт космического корабля Ф-4961 вместо рядового Парелли, который впал в нервную депрессию после той забавной встречи с космическим существом… Кстати, вы отыскали… э-э… образец этой твари?

— Нет, господин Дайер, он куда-то исчез в тот самый день, когда вы приходили взглянуть на него. Мы перерыли весь корабль сверху донизу. Я никогда до сих пор не видел столь фантастического проявления материи. Эта дрянь просачивается сквозь стекло столь же легко, как и свет. Такое впечатление, что они имеют общую природу. Я вздрагиваю при одной мысли об этом. Организм, обладающий большей приспособленностью к среде, чем любой другой, открытый до настоящего времени, — и, уверяю вас, этим еще мало что сказано! Однако выслушайте меня… Не так легко вам будет отвлечь мое внимание от Брендера.

— Питер, мне не понятно это поведение. Я впервые вмешиваюсь в вопросы, относящиеся к вашей компетенции, и…

— Тогда я подаю в отставку, — заявил тот, полный горечи.

Нечто с трудом подавило улыбку:

— Питер, коллектив нашей компании создан вами. Это ваше дитя и творение. Вы прекрасно знаете, что не можете вот так разом все бросить…

В этих словах внезапно проскользнула тревога, так как в голове Хьюза впервые явно обозначилась твердая решимость покинуть свой пост. Одно лишь напоминание ему о проделанном пути, история его горячо любимого дела вызвали такой поток воспоминаний, что Хьюз понял, до какой степени эта угроза постороннего вмешательства является для него невыносимым оскорблением… Создание мгновенно сообразило, к чему привела бы отставка этого человека. Недовольство экипажей… Джим Брендер, который сразу оценил бы ситуацию и отказался бы занять его место. Оставался только один выход: сделать так, чтобы Брендер поднялся на борт корабля, не зная о том, что произошло. Если это удастся, то ему достаточно будет слетать на Марс всего лишь один раз, больше и не потребуется.

Нечто терзалось сомнениями, не наступил ли благоприятный момент, чтобы перевоплотиться в Хьюза. Затем оно в отчаянии поняло невозможность реализации этого замысла, поскольку Льюис Дайер и Хьюз должны были быть вместе до последней минуты.

— Но выслушайте меня, Питер, — начало создание.

В его голове царил хаос.

— Черт побери! — вдруг сорвалось оно, показав тем самым, что весьма похоже на человека по складу ума. Его раздражало впечатление, что Хьюз воспринимал увещевания как проявление слабости. Неуверенность темным облаком опустилась на его разум.

— Через несколько минут здесь появится Брендер и я выскажу ему все, что думаю по этому поводу, — резко заявил Хьюз.

Существо поняло, что произошло самое худшее.

— Если вы воспротивитесь этому, я подаю в отставку… Боже мой!.. Что это с вашим лицом?

На создание сразу навалились и замешательство, и чувство страха. Оно поняло, что, осознав угрозу своим планам, не сумело проконтролировать свое лицо, и то поплыло. Нечто боролось, пытаясь сохранить хладнокровие, вскочило на ноги, отдавая себе отчет в возникновении острой опасности. Сразу же по ту сторону перегородки из матового стекла находился обширный офис… На помощь Хьюзу немедленно придет подкрепление, если тот поднимет тревогу.

Почти зарыдав, создание хотело придать своей руке форму металлического кулака, но в комнате не было металла, к которому оно могло бы воззвать. Имелся всего лишь массивный стол из кленового дерева. С диким криком одним прыжком оно перемахнуло через стол и попыталось пронзить горло Хьюза своей смоделированной в виде заостренной палки рукой.

Хьюз выругался от неожиданности и успел с удесятеренной от ужаса силой перехватить палку. В соседнем офисе сразу же возникла шумная толчея, послышались громкие возгласы, беспорядочный топот бегущих людей…

Встреча состоялась совершенно случайно. Машины остановились рядом перед красным светофором. Джим Брендер рассеянно взглянул на соседнее авто.

На заднем сиденье длинного и блестящего лимузина аэродинамичной формы сидели женщина и мужчина. Женщина безуспешно пыталась избежать его взгляда, стараясь при этом изо всех сил скрыть свою уловку. Заметив, что это ей не удалось, она, сверкнув ослепительной улыбкой, высунулась из машины:

— Привет, Джим! Как дела?

— Здравствуй, Пэмила! — пальцы Джима Бренд ера с такой силой сжали баранку, что их костяшки побелели. Однако говорить он пытался уверенно. Он не мог удержаться, чтобы не спросить: — Когда развод станет окончательным?

— Я получу документы завтра, — ответила она, — но думаю, что свои ты получишь не раньше, чем вернешься из первого полета. Ты ведь стартуешь сегодня, не так ли?

— Через четверть часа. — И, поколебавшись, добавил: — А когда свадьба?

Полноватый, белолицый мужчина, который до этого момента в разговор не вступал, наклонился вперед.

— На следующей неделе, — ответил он и властно положил свою ладонь на пальцы Пэмилы. — Я хотел, чтобы церемония состоялась бы уже завтра, но Пэмила на это не согласилась… э-э… до свидания!

Последние слова он произнес в спешке, так как загорелся зеленый свет и машины тронулись с места, чтобы разъехаться на ближайшем перекрестке.

Остаток пути до аэропорта Брендер проехал как в тумане. Он не ожидал, что свадьба последует так скоро за разводом. Как последний идиот он сохранял еще безумную надежду…

Нет, Пэмила ни в чем не виновата. Ее образование, вся ее жизнь практически навязывали ей этот шаг. Но… всего НЕДЕЛЮ спустя! К этому времени корабль пройдет едва лишь четверть пути до Марса…

Он припарковал авто на стоянке, от которой тянулась дорожка прямо к открытой двери Ф-4961. Тот вздымался практически рядом металлической глыбой диаметром в сотню метров. В это время Брендер увидел бежавшего к нему человека и узнал в нем Хьюза.

Нечто, которое превратилось теперь в Хьюза, приближалось, настойчиво пытаясь взять себя в руки. Для него весь этот мир состоял из полей притяжения и был пронизан самыми противоречивыми силами. Оно сжималось при одной только мысли о людях, набившихся в кабинет, откуда ему только что удалось улизнуть. Все произошло не так, как оно планировало, а совсем наоборот. Создание совершенно не собиралось делать то, к чему его сейчас вынуждали обстоятельства. Основную часть полета до Марса оно намеревалось провести в виде металлической бородавки на корпусе корабля. Сделав над собой усилие, оно подавило панику, заглушило страх и восстановило контроль над мозгом.

— Вылетаем немедленно, — бросило существо в образе Хьюза.

Брендер весьма удивился:

— Но это значит, что я должен просчитать новую орбиту в самых трудных усло…

— Именно так, — прервало его создание. — Мне так много рассказывали о вашем исключительном математическом даровании. Настало время проверить слова делом.

Джим Брендер пожал плечами:

— Я не возражаю. Но как получилось, что и вы отправляетесь в полет?

— Я всегда сопровождаю новичков.

Аргумент казался весомым. Брендер поднялся по забортному трапу. За ним шел Хьюз. Тварь, попав под мощное воздействие металла корабля, стала испытывать первые за последние несколько дней настоящие мучения. В течение долгого полетного месяца придется бороться с возрастающей притягательной силой металла, стараться сохранять внешнюю форму Хьюза… и одновременно решать сотни других вопросов.

Эта первая пронзительная боль охватила все элементы и свела на нет уверенность в себе, которую создание успело выработать, выступая в минувшие дни в облике человека. Внезапно, когда оно, следуя за Брендером, входило в корабль, снаружи раздались крики. Оно бросило быстрый взгляд назад. Из многих строений космопорта выскакивали люди и бежали по направлению к кораблю.

К этому времени Брендер уже углубился на несколько шагов в коридор. Издав какой-то шипящий звук, напоминавший всхлипывание, существо вскочило в корабль и тут же опустило рычаг автоматического закрытия основной двери.

Ему попался на глаза запасной коммутатор антигравитационных экранов, и оно тут же врубило и его. Немедленно появилось чувство легкости свободного падения.

Через широкий иллюминатор создание видело, что внизу, у корабля, вся площадка была усеяна людьми. Все задрали головы, махали руками. Затем все это отдалилось, и вскоре корабль вздрогнул от запущенных с ревом реакторов.

— Надеюсь, я действовал в соответствии с вашими пожеланиями, включив двигатели — осведомился Брендер в момент, когда Хьюз входил в контрольную рубку.

— Да, — ответило Нечто, которое на мгновение запаниковало, чувствуя, как его мозг погружается в хаос, а язык начинает заплетаться. — Я целиком полагаюсь на вас в том, что касается математических расчетов.

Оно не осмеливалось стоять вблизи тяжелых металлических машин, несмотря на то что находившееся рядом с ним тело Брендера помогало сохранять человеческую форму. Оно в спешке устремилось обратно в коридор. Наилучшим сейчас местом для него была бы отдельная каюта…

Внезапно создание замедлило свой стремительный бег, а последние шаги вообще пошло на цыпочках. Из только что покинутой им рубки капля за каплей просачивалась мысль, порожденная мозгом Брендера. Существо чуть не растеклось от ужаса, когда убедилось, что пилот отвечал да настойчивый радиовызов с Земли.

Оно ворвалось в контрольную рубку и замерло. Его глаза широко раскрылись от почти человеческого ощущения беды. Брендер, резко развернувшийся, оказался спиной к радио и лицом к Нечто. Его рука сжимала рукоятку револьвера. Создание мгновенно прочитало в его мозгу, что тот интуитивно понял все.

— Вы то самое… существо, которое приходило ко мне с басней о простых числах и склепе зверя! — воскликнул Брендер.

Он сделал шаг в сторону, чтобы прикрыть открытую дверь, ведущую в другой коридор. Тем самым телевизионный экран попал в поле зрения создания. На нем виднелось лицо настоящего Хьюза. Тот тут же заметил своего двойника.

— Брендер, — зарычал он, — это и есть тот самый монстр, которого Парелли и Мортон видели во время полета с Марса. Он не реагирует ни на пламя, ни на химические препараты, но мы не пытались еще пощекотать его пулями. Стреляйте, ну стреляйте же, бестолочь!

Это было уж слишком: чересчур много металла, чрезмерно путались мысли. С плаксивым криком создание стало расплываться. Притяжение металла превращало его в ужасную полуметаллическую массу. Борьба за то, чтобы остаться в человеческом облике, обернулась появлением карикатурной луковицеобразной головы. Один ее глаз наполовину исчез, остались две похожие на змей руки, выраставшие из наполовину металлического туловища.

Инстинктивно оно приблизилось к Бренд еру, взывая к исходившему от него потоку жизни в надежде сделать свой облик более человеческим. Полуметаллическое тело вновь стало обретать телесную оболочку, яростно борясь за восстановление формы человека.

— Послушайте, Брендер! — настойчиво взывал Хьюз. — Топливные баки в машинном отделении сделаны из конечного по своей структуре металла. Один из них пуст. Однажды нам уже удалось прихватить кусок этого монстра, и выяснилось, что он не способен удрать из емкости, сделанной из него. Если бы вы смогли загнать его в этот бак, воспользовавшись моментом, когда он потеряет контроль над собой, что, судя по всему, с ним случается довольно легко…

— Сделаю все, что в моих силах, — срывающимся голосом заверил Брендер.

Ба-бах! Из неопределенных очертаний щели, заменявшей наполовину человеку рот, вырвался плач-мольба. Тварь попятилась, но ее ноги на ходу расползались в сероватого цвета тестообразную массу.

— Ага, больно? — скрипнул зубами Брендер. — А ну, марш! В машинное отделение, нечисть такая! В бак!

— Давай! Давай еще! — неистовствовал с телевизионного экрана Хьюз.

Брендер выстрелил второй раз. Создание издало противный булькающий звук и снова отступило. Но затем вновь стало шириться, приняло более человеческий облик. В одной из его нелепых рук выросло карикатурное подобие револьвера Брендера.

Оно подняло это находившееся еще в стадии материализации оружие. Выстрел Брендера раздался одновременно с новым воплем монстра. Револьвер упал на пол, трансформировавшись в бесформенную магму, которая, бешено извиваясь, поспешила воссоединиться с породившей ее основной массой и закрепилась, похожая на чудовищный шанкр, на правой ноге.

Именно в этот момент могучие и полные зла умы, создавшие это Нечто, попытались взять своего робота под контроль. Взбешенный, но отдающий тем не менее себе отчет в том, что дело надо вести осторожно, Контролер вынудил свое раздавленное ужасом и полностью рухнувшее создание подчиниться своей воле. Крики агонии следовали один за другим, а нестабильным элементам было приказано преобразоваться. Понадобилось всего мгновение, чтобы существо, на сей раз уже в личине Брендера, воздвигнулось во весь рост. Но вместо револьвера из могучей темной руки вырос предмет, похожий на сверкающий карандаш. Отполированный как зеркало, он блестел, словно невероятный драгоценный камень, всеми своими гранями.

Вокруг металлического предмета возник еле заметный светящийся ореол с неземным оттенком. И в том месте, где только что находился телевизор, на экране которого замер Хьюз, образовалась зияющая дыра. Брендер в отчаянии буквально изрешетил выстрелами появившееся перед ним тело, но создание, хоть и вздрагивало под ударами пуль, тем не менее продолжало невозмутимо смотреть на него. Теперь мерцающее оружие было направлено уже на противника.

— Как только закончите ваше небольшое цирковое представление, — сказало Нечто, — мы, возможно, могли бы вступить в переговоры.

Создание так кротко произнесло эти слова, что Брендер, уже напрягшийся, чтобы встретить смерть, опустил от изумления пистолет. Нечто продолжало:

— Успокойтесь. То, что вы видите сейчас перед собой, — всего лишь робот, который мы задумали и создали для того, чтобы войти в контакт с вашим пространственным и числовым миром. Многие из нас участвуют в этом диалоге, поддерживая связь с неимоверными трудностями, посему мне надлежит быть кратким. Мы живем в мире, где время течет несравненно медленнее, чем у вас. С помощью синхронизатора нам удалось увязать некоторые из этих пространств таким образом, чтобы общаться с вами, несмотря на то что всего лишь один наш день равен нескольким миллионам ваших лет. Наша цель заключается в том, чтобы освободить из заточения в склепе на Марсе нашего коллегу Калорна. Он случайно попал во временной разлом, который сам же и вызвал, и поэтому был выброшен на планету, известную вам под названием Марс. Его жители, безосновательно напуганные его огромным ростом, соорудили для него одну из самых дьявольских темниц. Чтобы вызволить его, нам нужны особые знания, присущие вашему — и только ему одному — пространственному и числовому миру.

Голос продолжал звучать темпераментно, но без всякой агрессивности и с дружелюбной настойчивостью. Были принесены соболезнования в отношении людей, убитых роботом. Более подробно была развита теория устройства миров, согласно которой каждое пространство скроено по своей собственной числовой системе. В одних случаях они полностью отрицательные, в других — полностью положительные, а в третьих представляют нечто среднее между ними. В целом же налицо бесконечное разнообразие, причем каждая математическая система плотно встроена в саму структуру пространства, подчиняющегося ее законам.

Ничего таинственного в силе “IEIS”, в сущности, нет. Это просто поток, переливающийся из одного пространства в другое из-за разницы потенциалов. В то же время эта сила является одной из универсальных, и преодолеть ее может лишь одна-единственная, другая сила, которая и была продемонстрирована несколько минут тому назад. Конечный по своей структуре металл конечен НА САМОМ ДЕЛЕ.

В своем пространстве они располагают подобным металлом, но он состоит из отрицательных атомов. Изучение мозга Бренд ера позволило сделать вывод, что марсиане ничего не понимали в простых числах, поэтому вынуждены были создать его на основе обычных атомов. Следовательно, можно было действовать и таким образом, хотя это и более трудный путь. В заключение голос сказал:

— Проблема сводится к следующему: ваши математики должны указать нам, каким образом, применяя нашу универсальную силу, мы могли бы “закоротить”, обойти конечное простое число, то есть сманипулировать им так, чтобы получить возможность открыть дверь в склеп в любой момент. Вы могли бы поставить перед собой такую задачу: а как возможно влиять на простое число, которое делится только на само себя и на ЕДИНИЦУ. В вашей системе эта проблема может быть решена только вашими собственными математиками. Согласны ли вы взяться за это дело?

Брендер вздрогнул, заметив, что все еще держит в руках револьвер. Он бросил его на стол и спокойно ответил:

— Ваше заявление представляется мне разумным и высказано честно. При намерении искать с нами ссоры самым простым для вас было бы послать сюда экспедицию, состоящую из любого числа ваших соотечественников. Считаю, что этот вопрос следует вынести на обсуждение Совета…

— В таком случае дело стало бы для нас безнадежным… Совет не сможет согласиться…

— Так неужели вы ожидаете, что я выполню то, в чем отказала бы самая высокая правительственная инстанция нашей Системы? — воскликнул Брендер.

— По самой своей природе демократия не может позволить себе играть жизнью своих сограждан. У нас точно такое же правительство, и его члены нас уже предупредили, что в схожих обстоятельствах они не согласились бы допустить в общество неизвестный живой организм. Напротив, отдельные личности могут вести игру там, где правительства абсолютно не имеют права рисковать. Вы признали, что наша аргументация вполне логична. Тогда какими правилами руководствуется в своем поведении человек, если он не опирается на логику?

Через своего робота Контролер внимательно следил за ходом мыслей Брендера. Он ясно видел, как в нем борются сомнение и неуверенность с очень человеческим желанием помочь, основанном на логическом выводе о том, что его собеседник не представляет опасности. Глубже вникнув в сокровенные уголки его интеллекта, он быстро сообразил, что в отношениях с людьми неразумно слишком рассчитывать на логику. Поэтому он продолжал убеждать:

— Имея дело с отдельной личностью, мы можем сделать любое предложение. Если вы пожелаете, мы можем практически мгновенно перенести этот корабль на Марс — не за тридцать суток, а в течение тридцати секунд. Мы раскроем вам способ подобного перемещения в пространстве. Оказавшись на Марсе, вы убедитесь в том, что только вам, единственному из ныне живущих людей, будет известно местонахождение древнего города Ли. Склеп является в нем центральной башней. В самом городе находится несметное богатство в виде конечного по своей структуре металла. По самым скромным подсчетам оно составит миллиарды долларов, из которых согласно действующему на Земле законодательству вам по праву будет принадлежать половина. Восстановив состояние, вы сумеете в тот же день вернуться на Землю, возобновить ваш брак и вновь обрести прежнее положение в обществе. Она, бедняжка, по-прежнему вас любит, но железные законы, по которым живет ее мир, и образование, полученное в молодости, не оставили ей другого выхода. Будь она постарше, у нее хватило бы характера бросить вызов этим условностям. Ее спасение от нее самой сейчас в ваших руках. Готовы ли вы к этому?

Бледный как полотно, Брендер непрерывно сжимал и разжимал кулаки. Его собеседник насмешливо наблюдал за вихрем проносившихся в голове Брендера мыслей. Он, в частности, отметил мелькнувшее у того в памяти воспоминание о пухлой ладони, охватившей пальцы Пэмилы. Он следил за реакцией Брендера на слова, которые точно выражали то, о чем всегда думал математик. Брендер поднял на создание полные муки глаза.

— Ладно, — согласился он, — я сделаю все, что смогу.

Тусклая горная гряда уступила место песчаной долине красновато-серого цвета. Слабенькие ветры Марса разбивались песочным туманом о стены здания.

И какого здания! При взгляде с некоторого расстояния оно представлялось просто величавым сооружением, выступавшим на поверхность пустыни на тридцать метров. Но при диаметре в ПЯТЬСОТ МЕТРОВ. К тому же оно должно было уходить в зыбучее море песка по меньшей мере еще на тысячу метров, чтобы обеспечивать то безупречное равновесие форм, изящный полет линий и волшебную красоту, которых давно вымершие марсиане требовали от всех своих сооружений, независимо от их размеров. Перед подобным великолепием Брендер как-то сник, вдруг почувствовав себя маленьким и незначительным существом. Реакторы его космического скафандра несли его на высоте нескольких метров над песками в сторону этого невероятного здания.

Уродливость, присущая любому гигантизму вблизи, чудесно скрадывалась богатством отделки. Колонны и пилястры устраняли монотонность фасада, беспрерывно то собираясь в ансамбли, то распадаясь на отдельные группы. Плоские стены и крыша теряли унылость под покровом щедрых орнаментальных изваяний и резных фризов, которые, в свою очередь, разнообразила изящная игра светотеней.

Робот летел рядом с Брендером. Заговорил его Контролер:

— Я вижу, что вы много думали над поставленной проблемой, но этот робот, видимо, не способен следовать за абстрактными мыслями, поэтому я не располагаю никакими сведениями относительно исходных посылок ваших рассуждений. Тем не менее у меня такое впечатление, что вы удовлетворены.

— Думаю, что нашел решение, — ответил Брендер. — Но сначала я хочу посмотреть на замок с часовым механизмом. Поднимемся повыше!

Они взмыли вверх и вскоре оставили позади гребень здания. Брендер окинул взором раскинувшуюся ровную поверхность и увидел в центре… Он затаил дыхание.

В бледном свете, царившем на Марсе от далекого Солнца, виднелась структура, которая размещалась, судя по всему, точно по центру обширной двери. Устройство возвышалось примерно на пять метров и, казалось, состояло из серии сегментов в четверть круга, имеющих общий стержень в виде вертикально торчащей металлической стрелы.

Наконечник стрелы не был сделан из массивного металла. Скорее он расчленялся на две части, которые вновь изгибались к центру, но не касались друг друга. Между ними было расстояние в тридцать сантиметров, а в этом интервале зеленел тонкий расплывчатый луч силы “IEIS”.

— Замок с часовым механизмом! — покачал головой Брендер. — Я так и думал, что это будет что-то в таком роде, но ожидал увидеть нечто более внушительное и существенное.

— Не обманывайтесь насчет его внешней хрупкости, — ответил Контролер через своего робота. — Теоретически сопротивление конечного по своей структуре металла бесконечно, а сила “IEIS” может быть преодолена лишь универсальной силой, о которой я уже упоминал. Какой точно от всего этого вмешательства будет эффект — предугадать невозможно, поскольку операция предполагает сдвиг по времени всей числовой системы, на основе которой создан этот особый участок пространства. Ну а теперь скажите, что нам следует сделать.

— Очень хорошо, — Брендер опустился на песчаный холм и включил свои антигравитационные экраны. Он растянулся на спине и задумчиво всматривался в иссиня-черное небо. В эти минуты под воздействием силы воли улетучились все его сомнения, беспокойства и опасения.

— Математика Марса, — начал он, — как и математика Евклида и Пифагора, основывалась на бесконечных величинах. Отрицательные числа не были доступны их философии. Тем не менее на Земле с появлением Декарта возник и математический анализ. Ощущаемые величины и размеры были заменены понятием отношения переменных величин между различными пространственными положениями. Для марсиан между единицей и тройкой существовало только одно число. На самом же деле этих чисел бесконечное множество. С введением понятия квадратного корня из минус единицы и комплексных чисел математика окончательно перестала быть наукой величин, которые можно представить графически. Только переход от концепции бесконечно малой величины к самому нижнему пределу любой воображаемой конечной величины позволил постичь существование переменного числа, колеблющегося между сколь угодно близкими пределами, но всегда отличающимся от нуля. Простое число, выражая концепцию чистой величины, математически не является никакой ПОДЛИННОЙ реальностью, но в данном конкретном случае, которым мы занимаемся, оно жестко связано с реальностью силы “IEIS”. Марсиане знали “IEIS” в форме бледно-зеленого луча, длиной примерно в тридцать сантиметров и развивающего, скажем так, тысячу лошадиных сил (чтобы быть точным, 0 метров 304 275 и 1 021,23 лошадиных сил, но эта деталь несущественна). Из года в год — и так в течение десяти тысяч лет — мощность никогда не менялась, длина луча тоже. Марсиане приняли его размер за единицу длины, назвав ее “el”. Мощность луча также стала единицей измерения под названием “rb”. Из неизменности природы этого луча они сделали вывод, что он вечен. С другой стороны, они знали, что ничто не может быть вечным, не будучи простым. Вся их математическая система опиралась на числа, которыми можно было манипулировать, то есть разложить, уменьшить, и числа, которыми нельзя было манипулировать, то есть разложить или разделить их на более мелкие группы. Всякое число, с которым можно было совершать действие, не могло быть бесконечным. И наоборот, бесконечные числа не должны были обязательно быть простыми. Исходя из таких соображений, они создали замок и встроили его соответственно силовой линии “IEIS” таким образом, что механизм начнет действовать только тогда, когда остановится поток луча “IEIS”, а это произойдет, когда время станет конечным, если в промежутке не вмешается какая-то внешняя сила. Чтобы воспрепятствовать этому вмешательству, они запрятали механизм, производящий луч “IEIS”, в массу из конечного по своей структуре металла, который не подвержен коррозии и неуничтожим. Согласно их математическим принципам, искомый результат был найден.

— Но вы знаете решение этой проблемы, — пылко заявил Контролер через робота.

— Вопрос сводится к следующему. Марсиане придали лучу значение в один “rb”. Если вы хоть на самую малость измените его величину, то это будет уже не один “rb”, а нечто меньшее. Луч, являвшийся универсальным, автоматически станет менее универсальным, менее, чем бесконечность. Предположим, что в результате вашего вмешательства он станет БЕСКОНЕЧНОСТЬЮ МИНУС ЕДИНИЦА. Тогда вы получите число, кратное двум. На самом деле это число, как и большинство больших чисел, немедленно разложится на тысячи частей, то есть его можно будет разделить на десять тысяч еще меньших чисел. Если настоящее время случайно окажется где-то вблизи одного из этих дроблений, то дверь немедленно откроется. По крайней мере, если вы устроите таким образом, чтобы ваше воздействие на луч “IEIS” произошло бы с выходом одного из множителей в настоящей момент.

— Все ясно, — удовлетворенно заявил Контролер, и его создание в образе Брендера победоносно улыбнулось. — Мы используем этого робота для получения нашего универсального луча, и Калорн будет вскоре освобожден.

Он громко рассмеялся:

— Бедный робот яростно протестует против нашего намерения его уничтожить. Но в конце концов, речь идет всего лишь о машине и, право же, скорее заурядной. К тому же по его вине ваши мысли доводятся до меня довольно плохо. Послушайте, как он будет орать, когда я начну его уничтожать ради придания ему другой формы!

От холодной жестокости этих слов Брендер вздрогнул и с абстрактных высот, где витали его мысли, спустился к реалиям. Продолжительные и глубокие раздумья над этой проблемой придали его разуму определенную прозорливость, что позволило ему заметить одну деталь, ускользнувшую от него ранее.

— Минуточку, — сказал он. — Каким образом этот робот, перемещенный из вашего мира, живет в том же ритме, что и я, в то время как Калорн продолжает существовать в ритме, свойственном вам?

— Очень дельный вопрос! — На лице робота появилась триумфальная ухмылка, в то время как Контролер продолжил:

— Потому что, мой дорогой Брендер, вы оказались в дураках. Правильно, Калорн живет в нашем темпоральном ритме, но причина этого — в дефекте нашей машины. Созданный Калорном аппарат, хотя и был достаточно большим, чтобы трансформировать его самого, не был, однако, снабжен в должной мере гибким механизмом приспособления к каждому новому пространству, которое ему приходилось пересекать. Результат: он действительно перемещался среди пространств, но совершенно не был способен к ним адаптироваться. Конечно, нам, его ассистентам, оказалось под силу обеспечить это такому малогабаритному изделию, как робот, хотя о конструкции самой машины мы знаем не больше, чем вы. Короче, мы можем использовать все, что осталось от машины, но секрет ее изготовления заключен внутри нашего особого конечного по своей структуре металла и в голове Калорна. Ее изобретение Калорном явилось одной из тех случайностей, которая по теории вероятностей больше не повторится в течение миллионов наших собственных лет. Теперь, когда вы сообщили нам метод, с помощью которого мы вернем Калорна в наш мир, мы сможем построить бесчисленное количество межпространственных машин. Наша цель — установить господство над всеми пространствами, над всеми мирами, в особенности обитаемыми. Мы намерены стать абсолютными хозяевами всей Вселенной.

Ироничный голос смолк. Брендер продолжал лежать, охваченный ужасом. Последний был вызван двумя обстоятельствами: с одной стороны, чудовищным планом Контролера, а с другой — пульсировавшей в его мозгу мыслью. Он даже застонал от горечи, поняв, что эти его мысли отразятся в автоматическом приемном устройстве в голове робота.

— Постойте, — билась его мысль. — К проблеме только что добавился новый фактор — время.

Создание громко закричало под воздействием неодолимой силы, которая побуждала его раствориться. Крик завершился рыданием, затем наступила тишина. На обширной площадке конечного по своей структуре металла, покрытого коричневатым песком, появилась сложная машина из блестящего металла, который начал слабо светиться. Внезапно это устройство взлетело. Оно поднялось на уровень наконечника стрелы и нависло над зеленым пламенем луча “IEIS”.

Брендер мгновенно включил свой антигравитационный экран и вскочил на ноги. От стремительного рывка его подбросило примерно на тридцать метров. Было слышно, как отрывисто заработали реакторы, и он сжал зубы, готовясь противостоять неминуемому ускорению.

Под ним начала раскручиваться большая дверь Башни, все ускоряя и ускоряя свой бег. Она стала похожа на маховик. Во все стороны разлетался мелкими завихрениями песок.

Когда ускорение достигло максимума, Брендер резко отлетел в сторону.

Это было сделано вовремя. Сначала центробежная сила просто сбросила с этого дьявольского колеса машину-робота. Затем вырвалась сама дверь и, продолжая вращаться теперь уже с невероятной скоростью, вертикально взмыла и исчезла в космосе.

Из мрака склепа взвилась кучка черной пыли. Подавляя страх, но даже вспотев от глубокого облегчения, Брендер на полной скорости ринулся к тому месту в песках, куда забросило машину.

Вместо блестящего металла он увидел всего лишь свалку металлолома, потемневшего от времени. Тусклого цвета металл, вяло растекаясь, в конце концов принял почти человеческую форму. Плоть сохраняла серый цвет и была вся в складках, будто готовая вот-вот распасться от дряхлости. Робот попытался выпрямиться на чудовищных узловатых ногах, но в конце концов замер, отказавшись от этой затеи. Его губы, еле-еле двигаясь, выдохнули:

— Я уловил ваше предупреждение, но не передал его. Калорн теперь мертв. Они поняли, в чем дело, но процесс шел уже полным ходом. Время стало конечным…

Робот замолчал, а Брендер подхватил:

— Да, конечность времени наступила тогда, когда луч стал чуть меньше вечности. Это произошло в критический момент несколько минут тому назад.

— Я был… лишь частично… под его влиянием… имею в виду Калорна… Даже если им повезет… пройдет много лет… прежде чем они изобретут новую машину… а один их год соответствует миллиардам… ваших… я им ничего не сказал… я получил ваше предупреждение… но я его сохранил… для себя…

— Но что побудило вас действовать таким образом?

— Потому что я натерпелся от них. Они хотели меня уничтожить. Потому что… облик человека… мне нравился. Я чувствовал, что… что-то значу!

Плоть стала расплываться. Робот медленно таял, образуя лужицы, напоминавшие лаву. Она быстро высохла и раскололась на бесчисленное множество крупных осколков. Брендер дотронулся до одного из них. Тот рассыпался в тонкую серую пыль. Брендер оглядел мрачную пустынную песчаную долину и громко, с сочувствием, сказал:

— Бедный Франкенштейн!

Он направился к стоявшему вдали космическому кораблю. Им всецело завладело желание побыстрее вернуться на Землю.

Когда через несколько минут он спускался по забортному трапу, то первой его встретила Пэмила.

Она бросилась ему на шею.

— О Джим, Джим! — рыдала она. — Насколько же я была глупа. Когда я узнала, что произошло, что ты в опасности, я… О Джим!

Позднее он ей расскажет о вновь обретенном состоянии.

Сезиг

Ужасен семикилометровый каньон в океане в районе Филиппин. Грозен царь морской, владыка этой бездны, Сезиг. Очнувшись от длительной спячки, он подозрительно оглядел свои владения.

“Как самочувствие, Сезиг?” — спросило “второе я”.

Этот органически присущий ему внутренний голос был для него чем-то вроде колючего, стимулирующего жала и в меру своих возможностей — компаньоном.

Сезиг не удостоил его ответом. Во время сна его снесло к вершине ущелья, крутыми стенками уходившего вниз еще на триста метров. Недоверчивым взглядом он обвел края каньона.

…Никаких зрительных впечатлений. Ни один пучок света не проникал сверху в эти вечно угрюмые океанские глубины. Сезиг воспринимал окружавшую его мрачную среду через испускавшиеся им во все стороны высокочастотные излучения. Как ночная птица, заточенная в слишком темное помещение, он анализировал структуру всех предметов в своем подводном царстве, интерпретируя отражавшееся от них эхо. Фиксировать давление, температуру и капризные течения его побуждало сопровождавшее интеллектуальную работу чувство недоверчивости ко всему на свете. Конечного результата своих наблюдений он не знал. Они составляли лишь часть мощнейшего банка данных, опираясь на которые, дистанционные компьютеры просчитывали взаимосвязи различных явлений в океане и атмосфере и удивительно точно предсказывали тем самым условия перемен в них.

Его собственная система восприятия была на грани полного совершенства. Поэтому с точностью, исключавшей всякую ошибку, Сезиг обнаружил чужака еще на дальних подступах к извилистому ущелью. Судно! Стоит на якорях у вершины скалы в самой дальней части каньона.

“Эй, неужели ты позволишь, чтобы кто-то вторгся на твою территорию?” — шепнул внутренний голос, стремившийся задеть его самолюбие.

Сезиг мгновенно рассвирепел. Он привел в действие реактивный механизм, расположенный в выпиравшем книзу чреве его металлического, почти идеального по прочности тела. Атомный реактор немедленно запустил нагревательную установку. Морская вода, проходя через нее, преобразовалась в негодующе свистевшее облако пара. Сезиг, словно ракета, рванулся вперед.

Достигнув судна, Сезиг термоядерным лучом, выпущенным из головы, перерезал ближайший из четырех якорных тросов. Затем развернулся и проделал то же самое со следующим. После чего направился к третьему.

Но встревоженные на вражеском корабле существа уже обнаружили в черных водах шестиметрового монстра.

Кто-то крикнул:

— Проанализировать тип его эха!

Приказ был исполнен немедленно.

— Пропустить эхо через систему с неограниченным диапазоном до получения ответа!

Результат был впечатляющим: Сезиг позабыл о своей миссии. Он впал в дрейф. Внезапно его “второе я” поддело его:

“Очнись! Неужто они так легко отделаются? А?”

Неудача подстегнула Сезига, удвоила его ярость. Восприимчивость во много раз возросла. Он просто стер копии эха.

Взбешенный унижением, он решил атаковать другим способом.

Его система эха, обычно находившаяся под контролем во избежание нанесения ущерба существам, живущим за счет океана, внезапно заработала на форсаже, перейдя в сверхзвуковую вешу. Сезиг решительно двинулся к судну.

Следя за его приближением, враг решил не рисковать.

— Поднять оставшиеся якоря!

Сезиг устремился к ближайшей к нему части судна. От его сверхзвуковых волн ритмично завибрировал прочнейший корпус, теряя понемногу свою жесткость. Металл застонал под напором воды, давление которой на этой глубине достигало тысячи тонн на квадратный сантиметр. Со скрежетом вскоробилась внешняя обшивка, хотя внутренние перегородки еще, видимо, выдерживали натиск.

И тогда испугавшиеся защитники подвергшегося нападению корабля возбудили контрвибрацию, погасив тем самым ритм посылавшихся Сезигом волн. Спасены!

Но их судну был нанесен очень серьезный ущерб, и оно теперь безвольно отдалось вялому течению. До этого момента чужаки воздерживались от применения таких видов энергии, которые можно было бы засечь на поверхности океана. Они прибыли на Землю с задачей основать опорную базу в целях завоевания этой планеты. Они действовали также согласно инструкции, предписывавшей им собирать данные о подводных течениях, достаточных для того, чтобы иметь возможность покинуть морские глубины, приблизиться при необходимости к берегу, нанести ядерный удар и вновь скрыться. Поэтому они были прекрасно вооружены и не собирались без боя погибать в этих черных водах.

— Что можно противопоставить этому демону?

— Взорвать его! — спешно подсказал кто-то.

— Но это опасно, — сказал, колеблясь, командир.

— Большей опасности, чем сейчас, все равно не будет!

— Верно, — ответил командир, — но, откровенно говоря, не понимаю, почему этот монстр вооружен, и я не могу поверить, что у него есть другие средства защиты. Установить систему возвратного действия. Если он применит новое оружие, оно автоматически обернется против него самого. Пойдем хотя бы на этот риск.

Вторично испытав разочарование, Сезиг окончательно взъярился. Он навел на противника пушку с ядерным зарядом и дважды выстрелил. Через какую-то долю секунды вернувшиеся обратно снаряды разворотили ему череп.

“Неужто ты дашь им спуску?” — завопил внутренний голос.

Но хозяин морской бездны в районе Филиппин был мертв, и теперь ничто на свете не могло уже его возбудить.

Немедленно на главную гидрологическую станцию поступило сообщение следующего содержания:

“В компьютерный Центр перестали поступать сведения от Сезига. Кажется, в который уже раз один из наших военных противолодочных роботов гидрологической службы вышел из строя. Как вы помните, эти электронные монстры были запрограммированы на недоверчивость и гневную импульсивность, на одержимость идеей насчет того, что им принадлежит часть океана. По окончании войны мы так и не смогли поднять их на поверхность ввиду исключительной мнительности и подозрительности этих созданий”.

Океанские течения несравненно более могущественные, чем сопоставимые с ними ионосферные потоки на большой высоте, неустанно двигались, менялись, развивались в регулярном и динамичном ритме. Но в сущности эти квадрильоны движения подчинялись лишь одному закону: взаимно подталкивать и увлекать друг друга.

Так в районе филиппинской бездны зародилось одно из подобных мощных течений. Оно понесло корабль захватчиков по восходящей кривой. Прошло, однако, несколько недель, прежде чем он оказался на поверхности океана, а день — два спустя его обнаружили.

К кораблю приблизился морской патруль. Поднявшись на борт, официальные лица констатировали, что все захватчики уже больше месяца как погибли в результате перенесенной встряски. После оценки повреждений выяснилась и картина случившегося.

А в пучине… уже “пробудился” к первому “дню” своего господства новый хозяин бездны. “Внутренний голос” шепнул ему:

“Ну как, Сезиг, какая на сегодня программа?”

Сезиг с царственной подозрительностью гневным взглядом окинул окрестности.

Гримасы прогресса

Очнулся я внезапно и тут же подумал: “А как там Ренфру?”

Должно быть, просыпаясь, я дернулся, так как вновь болезненно впал в забытье. Не было никакой возможности узнать, как долго длилась эта мучительная потеря сознания. Первое, что я ощутил, придя в себя, — тягу двигателей корабля.

На сей раз я выходил из своего состояния медленно. Я сохранял абсолютную неподвижность. На меня давил груз проведенных во сне лет, и я был решительно настроен в точности соблюдать давнюю рутинную инструкцию, разработанную Пелэмом.

Я не хотел еще раз терять сознание.

Вытянувшись на койке, я размышлял. Беспокоиться о Джиме Ренфру было глупо: он должен был выйти из состояния сна только через пятьдесят лет!

Я начал внимательно следить за светящимся циферблатом установленных на потолке часов. Только что они показывали 23 часа 12 минут. Сейчас уже 23 часа 22 минуты. Срок, когда, согласно Пелэму, нельзя было даже шевельнуться, истек, и можно было переходить к активным действиям.

Я осторожно передвинул руку к краю койки. “Щелк!” — это я нажал кнопку. С легким жужжанием автомассажер начал мягко разминать мое обнаженное тело.

Сначала он растер руки, затем — ноги, а уж потом — все остальное. По мере продвижения он накладывал на высохшую кожу тонкую маслянистую пленку.

Не раз я едва удерживался, чтобы не заорать, — так болезненно возвращалась жизнь в мою плоть, но уже через час я смог сесть и зажечь свет.

Я лишь на мгновение задержал взгляд на столь знакомой мне аскетического вида каюте и сразу же поднялся на ноги.

Опять слишком резко: зашатавшись, я ухватился за металлическую стойку койки. Меня вырвало чем-то бесцветным.

Дурнота прошла, но пришлось сделать над собой усилие, чтобы доковылять до двери, открыть ее и втянуться в узкий коридор, который вел в контрольную рубку.

В принципе я должен был задержаться там ненадолго, но неожиданно мерзкий спазм приковал меня к месту. Совершенно обессилев, я оперся о кресло у приборной панели.

Взглянув на хронометр, прочел: 53 года, 7 месяцев, 2 недели, 0 дней, 0 часов, 27 минут.

ПЯТЬДЕСЯТ ТРИ ГОДА! У меня померкло в глазах: там, на Земле, все те, кто были нашими друзьями, товарищами по колледжу, та девушка, что поцеловала меня вечером накануне отлета, — все уже умерли. Или умирают от старости.

Я хорошо помнил ту девушку. Она была красива, полна воодушевления. Мы были совершенно незнакомы друг с другом. Но, протягивая мне свои алые губы, она рассмеялась:

— Этот злюка тоже имеет право на поцелуй.

Сейчас она, видимо, бабушка. Или покоится в могиле.

Набежали слезы. Я смахнул их тыльной стороной руки и начал разогревать банку жидкого концентрата, который составит мой первый завтрак. Понемногу волнение улеглось.

“Пятьдесят три года и семь с половиной месяцев”, — уныло подумал я. Почти на четыре года больше, чем было предусмотрено. Перед принятием следующей дозы эликсира вечности надо будет тщательнее рассчитать дозу. В принципе тринадцати граммов должно было хватить ровно на пятьдесят лет поддержания моей жизни. Ясно, что препарат оказался более сильнодействующим, чем предполагал Пелэм после первых испытаний, проводившихся только на коротких отрезках времени.

Нахмурившись, взвинченный, я раздумывал над этой проблемой. И тут до меня вдруг дошла вся бессмысленность того, чем я занимался. Я громко расхохотался, и этот смех, подобно выстрелу, разорвал тишину, заставив меня вздрогнуть.

Но это облегчило душу. Что за претензии с моей стороны! Ну что значили эти четыре несчастных потерянных года? Какую-то каплю в океане времени.

Я был жив и молод. Покорены время и пространство. Вселенная принадлежала человеку.

Каждую ложку своего “супа” я проглатывал с нарочитой медлительностью. На это ушло полчаса. И только после этого, чувствуя себя взбодренным, я вышел из контрольной рубки.

На этот раз я надолго замер перед экранами обзора. Идентифицировать Солнце большого труда не составило. Оно блистало, как яркая звезда, примерно в центре экрана заднего обзора.

Сложнее оказалось отыскать Альфу Центавра. Но в конце концов нашлась и она — светящаяся точка в усеянном звездами космическом мраке. Я не стал терять времени на подсчет расстояний до Солнца и Альфы. Они, как представлялось, находились там, где им и было положено. За пятьдесят четыре года мы покрыли примерно одну десятую расстояния от Земли до ближайшей к ней звездной системы. А надо четыре и три десятых световых года…

Вполне удовлетворенный ходом полета, я прошел в ту часть корабля, где находились каюты космонавтов. Пройдусь-ка по ним, решил я. Начнем с Пелэма.

Открыв герметическую дверь в его каюту, я почувствовал, как в нос ударил запах разлагавшегося тела. Икнув, я быстро ее захлопнул и застыл в коридоре, вздрагивая всем телом..

Так прошла минута.

Пелэм погиб.

Не помню точно, что я сделал тогда. Знаю лишь, что рванулся вперед, открыл каюты Ренфру, а затем Блейка. Я немного пришел в себя, вдохнув приятный и чистый воздух, заполнявший их помещения, и увидев их вытянувшиеся безмолвные тела.

Меня охватила печаль. Бедняга Пелэм! Славный Пелэм! Изобретатель эликсира вечности, сделавшего возможным этот великий рывок в межзвездное пространство, умер, и его открытие уже бессильно в чем-то ему помочь.

Как это он говорил? “Риск умереть незначителен. Но существует то, что я называю фактором примерно десяти процентов смертности, связанным с приемом первой дозы. Если организм вынесет шок от первой, то он выдержит и остальные дозы”.

Видно, фактор смертности превышал десять процентов. Об этом говорили и четыре лишних года, что я проспал сверх рассчитанного срока.

Полный мрачных мыслей, я направился на склад, надел свой личный скафандр и взял брезент. Это было ужасно, несмотря на все принятые меры предосторожности. Эликсир в определенной степени обеспечил сохранность тела, но, когда я его приподнял, оно все же развалилось на части. В конце концов мне все же удалось дотащить брезент с его содержимым до шлюза и предать их Космосу.

Время уже поджимало. Было важно, чтобы пробуждения не затягивались. В это время мы дышали тем, что называли “кислородом на текущие расходы”, а главные резервы было тратить запрещено. Химические элементы в наших каютах медленно по ходу лет очищали этот “кислород на текущие расходы”, восстанавливая его к следующему пробуждению.

Какой-то своеобразный защитный рефлекс помешал нам в свое время принять в расчет возможность столь серьезного и непредвиденного обстоятельства, как смерть одного из членов экипажа. Снимая скафандр, я заметил, что воздух уже в чем-то не тот.

Я начал с радио. Было просчитано, что предельная граница приема от нас сообщения находилась где-то в районе половины светового года, и сейчас мы к ней приблизились.

Я спешно, но тщательно составил отчет, надиктовал его и включил передатчик, запрограммировав на стократное повторение послания.

Чуть более чем через пять месяцев новость облетит все уголки Земли. Я приколол свой письменный отчет к бортовому журналу и добавил к нему личную записку на имя Ренфру. В ней кратко воздавалось должное памяти Пелэма. Написано это было по велению сердца, но, поступая так, я преследовал и другую цель. Ренфру, гениальный инженер, построивший корабль, и Пелэм, великий химик, чей эликсир вечности позволил людям предпринять этот фантастический полет в безмерную даль, были близкими друзьями.

Мне представлялось, что, пробудившись в свою очередь и очутившись в полной тишине мчавшегося с головокружительной скоростью корабля, Ренфру будет нуждаться в этом послании, где отдавался последний долг его другу и коллеге. Я, любивший их обоих, мог позволить себе такую малость.

Покончив с этим, я быстро проверил состояние искривших двигателей, снял показания с бортовых приборов и отвесил свои тридцать три грамма эликсира. По моим подсчетам, этой дозы вполне должно было хватить на сто пятьдесят лет.

Прежде чем заснуть, я долго думал о Ренфру, об ожидавшем его шоке, который глубоко потрясет этого, уже травмированного к тому моменту резким пробуждением к жизни, человека замечательной и тонкой души.

Подобная перспектива производила безрадостное впечатление. В голове еще сверлило беспокойство, когда ночь обступила меня со всех сторон.

И почти тотчас же я вновь открыл глаза. Эликсир! Он не подействовал.

Но одеревенелость тела подсказала мне правду. Я замер, наблюдая за стрелкой часов. На этот раз восстановительная процедура прошла легче, хотя, как и в прошлый раз, я не удержался от того, чтобы не остановиться перед хронометром в контрольной рубке.

Он показывал: 201 год, 1 месяц, 3 недели, 5 дней, 7 часов, 8 минут.

Я проглотил свою чашку “супа” и лихорадочно открыл бортовой журнал.

Абсолютно невозможно описать то волнение, которое охватило меня при виде знакомого почерка Блейка, а на предшествовавших страницах — Ренфру.

По мере того как я читал доклад последнего, это чувство медленно развеялось. Это был сухой отчет и ничего более: гравитационные данные, точный расчет пройденного пути, подробное описание состояния двигателей, а в конце — оценка колебаний скорости в зависимости от семи совместимых факторов.

Это была замечательная работа математика, первоклассный анализ ученого. И все. Ни слова о Пелэме, никаких комментариев по поводу моей записки и ничего о произошедших событиях.

Да, Ренфру пробудился ото сна, но его отчет с таким же успехом мог написать и робот.

Это мне показалось ненормальным.

Когда я стал читать написанное Блейком, то отметил, что и он испытал точно такую же реакцию.

“Билл, КОГДА ПРОЧТЕШЬ ЭТУ ЗАПИСКУ, УНИЧТОЖЬ ЕЕ! Вот так вот, случилось худшее. Более жестокого пинка от судьбы ожидать было трудно! Не могу никак смириться с мыслью, что Пелэм мертв. Что за прекрасный был человек! А какой друг! Но мы все знали, на какой шли риск, а он — больше любого из нас. Поэтому можно сказать только одно: “Спи спокойно, друг. Мы навсегда сохраним память о тебе”.

Но еще хуже обстоит дело с Ренфру. Вспомни наше беспокойство относительно того, как он выдержит тяжкое испытание первого пробуждения. Но мы и не подозревали тогда, что ему придется испытать еще и сильное потрясение от смерти Пелэма… Я думаю, что тогдашняя наша тревога была оправданной.

Ты и я, мы всегда знали, что Ренфру — баловень судьбы. Разве можно вообразить себе какого-либо другого человека, у которого столь удачно сочетались бы шарм, богатство и ум? Его самый главный недостаток состоял в том, что он никогда не беспокоился о своем будущем. У этой столь блистательной личности, за кем увивались все эти женщины, который всегда был окружен всеми этими льстецами, превозносившими его до небес, времени оставалось лишь на то, чтобы заниматься настоящим моментом.

Реальности жизни проскакивали через него с быстротой молнии. Он смог расстаться со своими тремя бывшими женами — и, если хочешь знать мое мнение, они не оставались таким уж “экс”, — даже не поняв, что это — навсегда.

Одного прощального вечера было достаточно для того, чтобы любой человек почувствовал смятение в душе. А проснуться через сто лет, обнаружить, что любимые увяли, умерли, что их гложут черви… (Я сознательно употребляю именно такие крепкие слова, потому что человеческий разум, независимо от своих внутренних цензоров, все рассматривает под удивительно странными углами зрения.)

Лично я рассчитывал на то, что Пелэм явится своеобразной психологической поддержкой Ренфру, и мы оба знали, до какой степени он действительно влиял на него. Теперь нужно искать замену этому воздействию Билл, попробуй что-нибудь придумать, когда будешь занимать. — ся рутинными делами. Помни, что через пятьсот лет мы очнемся и нам придется с ним жить.

Вырви этот листок. Все остальное носит чисто технический характер. Нед”.

Я сжег эту записку в ликвидаторе мусора. Осмотрев обоих спящих космонавтов — в их неподвижности было что-то мрачное, напоминавшее фигуры надгробных памятников, — я вернулся в контрольную рубку.

На экране обзора я увидел сиявшее, как драгоценность на черном бархате, Солнце. Его блеск был ослепительным.

Альфа Центавра светила максимально интенсивно. Было еще невозможно различить отдельные звезды, входящие в нее и в систему Проксимы, но их комбинированное излучение создавало впечатление величавого могущества.

Я весь дрожал от возбуждения и внезапно осознал всю грандиозность нашего полета. Мы были первыми землянами, направлявшимися к Центавру, первыми, осмелившимися устремиться к звездам.

Даже мелькнувшая мысль о Земле была не в состоянии притупить чувство все возраставшего восхищения. Это была мысль о том, что после нашего отлета на родной планете сменилось уже семь, а может быть, и восемь поколений, а девушка, оставившая во мне сладкое воспоминание о своих алых губках, стала для своих потомков — если они еще помнили ее имя — их прапрапрапрабабушкой.

Во всем этом было что-то такое настолько грандиозное, что подавляло своей мощью всякое эмоциональное восприятие.

Я выполнил все, что полагалось по программе, принял свою третью дозу эликсира и улегся на койку. К моменту погружения во тьму я так и не сумел набросать плана действий в отношении Ренфру.

Когда я проснулся, звучал сигнал тревоги.

Но я даже не двинул пальцем. Другого выхода не было. Если бы я пошевелился, то потерял бы сознание. Хотя даже сама мысль об этом являлась мучительной пыткой, я понимал, что независимо от характера грозившей опасности самый быстрый способ отреагировать на нее состоял в том, чтобы скрупулезно, по секундам, следовать всем предписаниям.

Я так и не знаю, как мне удалось принудить себя к этому. Трезвонило вовсю, но я лежал неподвижно до той самой минуты, когда по инструкции мне надлежало встать. В контрольной рубке звенело невообразимо, но я пересек ее, не останавливаясь, и целых полчаса потратил на то, чтобы похлебать положенный “суп”.

В этой обстановке я вопреки всем законам логики даже подумал, что, если этот звон будет еще продолжаться достаточно долго, Блейк и Ренфру наверняка проснутся.

Наконец я почувствовал себя в состоянии встретить опасность лицом к лицу. Я сел у панели управления, отключил сигнал тревоги и оживил экраны обзора.

Позади корабля я увидел зарево. Колоссальный бело-огненный язык, вытянутый больше в длину, чем в ширину, заслонял почти четвертую часть неба. В голове пронеслась ужасная мысль: наверное, мы очутились в нескольких миллионах километров от чудовищной звезды, неожиданно вспыхнувшей в этом участке Космоса.

Я стал спешно рассчитывать расстояние и какое-то мгновение с испугом и недоверием смотрел на цифры, выскакивавшие с металлическими щелчками в своих гнездах.

Десять километров! Всего десять километров! Забавная все же штука человеческий мозг. Только что, когда я думал, что имею дело с ненормальных размеров солнцем, я видел лишь раскаленную массу. Теперь же я ясно различал четкий материализованный силуэт объекта, и его контуры не оставляли ни малейших сомнений.

Ошарашенный, я вскочил на ноги, потому что…

Это был космический корабль! Громадный звездолет длиной более полутора километров. Или, скорее, — и я упал снова в кресло, подавленный этой катастрофой, свидетелем которой я оказался, и стараясь сделать выводы из всего происходившего, — скорее, это был огненный ад, в котором погибало то, что было звездолетом. Выживших в таком всепожирающем пламени быть не могло. Оставалась только одна надежда на то, что экипажу удалось уйти на аварийном оборудовании в Космос.

Как безумный, я стал шарить глазами по небесам, отыскивая какой-нибудь лучик света или металлический отблеск, которые обозначили бы уцелевших в аварии.

Но были лишь ночь, звезды и этот полыхавший гигантский костер.

Прошло довольно много времени, и я заметил, что обломки звездолета вроде бы удалялись и теряли скорость. Как бы ни были могучи силы, создававшие его тягу и выравнивавшие его скорость с нашей, они были вынуждены отступить перед яростными энергетическими вихрями пожара. Я принялся фотографировать звездолет, посчитав, что характер события давал мне право посягнуть на резервы кислорода.

Исчезая вдали, эта миниатюрная “новая”, которая на самом дела была торпедообразного вида звездолетом, изменила цвет. Уменьшилась его раскаленная белизна. Вскоре он казался всего лишь красноватой блесткой во мраке Космоса. Последнее, что я увидел, было нечто продолговатое, излучавшее тусклое свечение, похожее на вишневого цвета срез туманности или на отблеск пожара, подсвечивающего небо где-то далеко за горизонтом.

В перерыве между наблюдениями я проделал все, что Полагалось по инструкции. Снова включил систему тревоги и нехотя вернулся на свою койку, в то время как множество вопросов проносились один за другим в моей голове.

Я размышлял в ожидании, когда начнет действовать последняя доза эликсира. В громадной системе Центавра, видимо, имелись обитаемые планеты. Если я правильно рассчитал, то мы находились на расстоянии всего в одну и шесть десятых светового года от главной группы звезд Альфы, которая чуть ближе к нам, чем красная Проксима.

Доказательства были налицо: во Вселенной имелась по крайней мере еще одна форма жизни в лице высокоразвитых существ. Нас ожидали чудеса, которые превзойдут самые смелые мечты. От подобной перспективы меня зазнобило.

И только в самый последний миг, когда сон уже утяжелял мои мысли, я вдруг вспомнил, что совсем позабыл о проблеме Ренфру.

Но я не почувствовал никакого беспокойства по этому поводу. Ренфру, несомненно, сам сумеет восстановить свою великолепную форму и воссоздать свою личность, когда столкнется со сложнейшей внеземной цивилизацией.

Наши беды подходили к концу.

Даже погружение в сон еще на сто пятьдесят лет не охладило мой пыл, поскольку, просыпаясь, я уже думал: “Ну вот мы и у цели!” Длиннющая ночь, невероятный полет… все это позади. Сейчас мы все проснемся, встретимся друг с другом и начнем знакомиться со здешней цивилизацией. Увидим великие солнца Центавра!

Во время ожидания, пребывая в состоянии неподвижности и эйфории, я поразился странному феномену: на этот раз я вдруг почувствовал, что времени и на самом деле прошло очень много. И тем не менее… Тем не менее реально-то я бодрствовал всего три раза и только единожды в течение целого дня.

Говоря буквально, я всего не более чем полтора дня назад расстался с Блейком и Ренфру, а также и с Пелэмом. Я находился в состоянии бодрствования всего тридцать пять часов с того момента, когда моих губ так неожиданно коснулись ее губы, одарив меня самым чудесным в моей жизни поцелуем.

Откуда же тогда это ощущение, что мучительно тянулись целые столетия, которые таяли секунда за секундой? Откуда это смущавшее и опустошавшее чувство, что ты бродил в самой жути непроглядной глубины безграничной ночи?

Так ли уж легко обмануть разум человека?

В конечном счете я, как мне показалось, все же нашел ответ: в течение этих пятисот лет я действительно жил. Клетки моего организма, его органы существовали. Нельзя было исключать даже и того, что какая-то часть моего мозга все это невообразимое время оставалась в неусыпном бдении.

К тому же, конечно, нельзя было не учитывать и чисто психологический аспект: я знал, что на самом деле прошло пятьсот лет и что…

Какой-то сигнал в мозгу подсказал мне, что десять минут пассивного ожидания прошли. С большими предосторожностями я включил автомассажер.

Деликатные устройства разминали мое тело примерно с четверть часа, когда открылась дверь. В комнату ворвался свет. Передо мной стоял Блейк.

Я слишком резко повернулся, и голова тут же закружилась. Я закрыл глаза и услышал, как подошел Блейк.

Через минуту я уже мог отчетливо его разглядеть. Увидел, что он держит в руках чашку. Но смотрел он на меня до странности хмуро.

Наконец-то его длинное узкое лицо озарилось слабой улыбкой.

— Привет, Билл! — тут же прошептал он. — Не пытайся говорить. Лежи смирно, пока я тебя покормлю супом. Чем скорее ты сможешь подняться, тем будет лучше.

Снова помрачнев, он добавил:

— Я проснулся тому уже две недели.

Блейк сел на бортик койки и покормил меня с ложечки. Единственный звук в каюте издавал автомассажер. Мое тело восстанавливало свои силы медленно, и чем больше проходило времени, тем я отчетливее осознавал, что Блейк был глубоко опечален.

— Как Ренфру? — удалось мне все же хрипло выдавить из себя. — Он проснулся?

Поколебавшись, Блейк утвердительно кивнул. Он сморщил лоб, выражение его лица стало еще более скорбным, и он просто сказал:

— Ренфру сошел с ума, Билл. Полностью. Мне пришлось его связать и запереть в каюте. Сейчас он несколько успокоился, но вначале лишь что-то бормотал, как бедняга, страдающий расстройством речи.

— Что ты городишь? — выдохнул я. — Ну не до такой же степени он чувствителен! Допускаю, что он мог впасть в депрессию, заболеть. Но осознание того факта, что прошло столько времени и все твои друзья умерли, не могло все же свести его с ума.

Блейк покачал головой:

— Не только это, Билл…

Он на минуту замолчал и заговорил снова:

— Тебе надо подготовиться к большой встряске, такой, какой ты еще никогда в своей жизни не испытывал.

Я смотрел на него во все глаза. Неожиданно меня охватило ощущение какой-то пустоты вокруг.

— Я уверен, что ты сможешь это вынести. Не бойся. Ты и я, Билл, мы оба с тобой толстокожие. Настолько нечувствительные, что могли бы спокойно приземлиться равно как в эпохе миллион лет до Христа, так и миллион лет после. И мы удовольствовались бы тем, что пожали бы друг другу руки и сказали: “До чего же забавно очутиться здесь, старина!”

Я прервал его:

— Ближе к делу, Нед! Что случилось?

Он поднялся.

— Когда я прочитал твой отчет о том горевшем звездолете, а потом ознакомился с фото, у меня мелькнула одна мысль. Две недели тому назад солнца Альфы были уже совсем близко. В шести месяцах полета, учитывая нашу среднюю скорость в восемьсот километров в секунду. Я сказал себе: “А дай-ка я попробую поймать их радиопередачи”. (Он безрадостно улыбнулся.) Ну так вот, за несколько минут я поймал сотни станций! Они буквально кишели на семи диапазонах. Их было слышно так же четко, как перезвон колоколов.

Он замолчал и изучающе посмотрел на меня. Его улыбка была несколько вымученной. Он жалобно простонал:

— Билл, мы короли дурней всей цивилизованной Вселенной. Когда я выложил всю правду Ренфру, он потек, как кусок льда в воде.

Блейк снова на некоторое время замолк. Мои нервы были на пределе. Я был уже не в состоянии вынести и далее это молчание.

— Ради бога, старик… — начал я.

Продолжать я не стал и не сделал ни единого жеста. Я все мгновенно понял. Кровь раскатами грома забилась в моих венах.

— Ты хочешь сказать… — наконец еле слышно прошептал я.

Блейк утвердительно кивнул головой:

— Да! Вот так вот! Они нас уже засекли своим ведущим лучом и энергетическими экранами. Скоро появится встречающий нас корабль. Я надеюсь лишь на то, что они смогут что-то сделать для Джима, — закончил он угасшим тоном.

Час спустя я увидел свечение в космическом мраке. В этот момент я сидел за панелью управления. Сначала сверкнула серебристая вспышка, но уже через какой-то миг она выросла в гигантский звездолет, летевший параллельным курсом на расстоянии одного километра.

Блейк и я, мы переглянулись. Я пролепетал неуверенным голосом:

— Разве они не сообщили нам, что корабль вылетел всего десять минут тому назад?

Блейк подтвердил это кивком:

— На полет от Земли до Центавра им нужно три часа.

Я впервые слышал о подобных вещах. У меня как будто что-то взорвалось в черепной коробке. Я заорал:

— Как? Но нам-то понадобилось пятьсот…

Я не закончил фразу.

— Три часа! — задыхался я. — Как же мы забыли о таком понятий, как человеческий прогресс?

Теперь мы замолчали оба. В подобии скалы, возникшей перед нами, внезапно зазияла черная дыра. Я взял курс на эту пещеру.

Взглянув на экран заднего обзора, я увидел, что отверстие за нами затянулось. Хлынули потоки света, сфокусировавшись на какой-то двери. Пока я совершал маневры, чтобы посадить корабль на металлическую поверхность, на экране видео появилось лицо.

— Это Кэслейхэт, — шепнул мне на ухо Блейк. — Это пока единственный парень, с которым я вошел в контакт.

Кэслейхэт имел вид утонченного преподавателя университета. Он улыбнулся и запросто сказал:

— Можете выходить. Достаточно пройти через эту дверь.

Мы с грехом пополам выползли из нашего корабля. Ступив под своды громаднейшего приемного зала, я почувствовал себя в безграничном вакууме. Я помнил, что так выглядели все космические ангары, но в этом была даже не знаю какая, но странность, которая…

“Это расшалились нервы”, — успокоил я себя.

Но было заметно, что у Блейка сложилось точно такое же впечатление. Мы молча прошли в дверь и очутились в роскошной огромной комнате.

Лишь известная актриса и бровью бы не повела, входя в подобное помещение. Все стены были затянуты роскошными коврами. Во всяком случае, на какое-то мгновение я подумал именно о коврах, но тут же понял, что на самом деле это было что-то другое. Это… Я оказался неспособным дать определение.

Когда-то, в некоторых из многочисленных апартаментов Ренфру, я видел ценную мебель. Но эти диваны, кресла, столы блестели так, как будто были сплетены из разноцветных видов пламени. Нет, не точно, они совсем не блестели, они…

И в этом вопросе я оказался не в состоянии разобраться.

У меня не оказалось времени рассмотреть обстановку более тщательно: сидевший в кресле человек, чья одежда была очень похожа на нашу, встал. Я узнал Кэслейхэта.

Он пошел нам навстречу, широко улыбаясь. Внезапно он замедлил шаг и наморщил нос. Быстро пожав нам руки, он поспешил отскочить на почтительное расстояние с несколько напряженным видом.

Какое потрясающее хамство! И все же я был доволен, что он отошел, так как за то короткое время, что мы пожимали друг другу руки, я почувствовал исходящий от него легкий, несколько неприятный аромат. К тому же мужчина, пользующийся духами…

Я встрепенулся. Неужели за это время человечество превратилось в щеголей? Кэслейхэт подал нам знак садиться. Я так и сделал. Странный, однако, это был прием! Наш хозяин начал со следующих слов:

— Что касается вашего друга, то хочу сразу вас предупредить. Он шизофреник, и пока что наши психиатры могут выправить положение только на время. Полное выздоровление может наступить не скоро, причем потребуется ваше активное и всестороннее участие. Вы должны будете с готовностью подчиняться всем желаниям господина Ренфру, если, конечно, состояние его здоровья не будет развиваться в опасном направлении.

Кэслейхэт бросил улыбку в нашу сторону и продолжал:

— Но позвольте мне все же от имени четырех планет Центавра сказать вам: добро пожаловать! Для меня это великий момент. С самого раннего детства я был воспитан в духе одной цели — быть вашим наставником и гидом. Естественно, я очень рад тому, что наступило время, когда углубленное изучение языка и нравов американского переходного периода, чему я себя посвятил, наконец-то может принести свои плоды.

Но Кэслейхэт, казалось, не испытывал при этом безграничного восторга. Он все время, как я уже заметил, смешно дергал носом, а в целом его лицо выражало скорее раздражение. Но меня, главным образом, задели его слова.

— Что вы подразумеваете, когда говорите, что изучали английский? Разве люди больше не пользуются универсальным языком?

Он улыбнулся:

— Да, конечно. Но он эволюционировал до такой степени, что, откровенно говоря, у вас возникнут определенные трудности в понимании самых простейших слов.

— Ох!

Воцарилось молчание. Блейк покусывал нижнюю губу. Наконец и он разразился вопросом:

— Можете ли вы кое-что уточнить относительно планет Центавра? Во время наших разговоров по радио вы дали понять, что население вернулось к городским структурам.

— Я буду счастлив показать вам любые крупные города, которые вы пожелаете увидеть. Вы наши гости, и каждый из вас располагает счетом в банке на несколько миллионов кредиток, которыми он волен распоряжаться по своему усмотрению.

Блейк присвистнул.

— Тем не менее я должен вас предупредить об одном обстоятельстве, — пояснил Кэслейхэт. — Крайне важно, чтобы вы не разочаровали наших соотечественников. Поэтому мы настойчиво просим вас не разгуливать по улицам и никоим образом не смешиваться с толпой. Все контакты будут иметь место исключительно через кино и по радио. Или же вы будете передвигаться в закрытой машине. Если вы рассчитывали жениться, сразу же откажитесь от такого намерения.

— Я что-то не понимаю, — с удивлением произнес Блейк.

Я бы мог сказать то же самое. Кэслейхэт продолжал твердым тоном:

— Необходимо, чтобы никто не догадался, что от вас исходит дурной запах. Это чревато значительным ухудшением вашего финансового положения. — Он поднялся. — А сейчас я вас покину. Надеюсь, вы не будете возражать, если отныне в вашем присутствии я буду надевать маску. С наилучшими пожеланиями, господа… — Он замолчал, и его взгляд устремился куда-то поверх нас. — Ага! Вот и ваш друг.

Я живо обернулся, увидев, что то же самое проделал и Блейк.

— Привет, ребята! — радостно еще с порога воскликнул Ренфру. — Как все же здорово нас надули! — добавил он с гримасой.

С комком в горле я бросился к нему, схватил за руку и крепко сжал ее. Блейк пытался последовать моему примеру.

Когда наконец наши пылкие излияния чувств завершились, Кэслейхэт уже упорхнул.

И это было к лучшему. Потому что после его последних заявлений мне так хотелось как следует врезать ему!

— Ну что ж, приступим! — сказал Ренфру.

Он по очереди оценивающе оглядел нас, Блейка и меня, улыбнулся, весело потирая руки, и добавил:

— Вот уже неделю, как я обдумываю вопросы, которые следует задать этому болтуну, и…

Он повернулся к Кэслейхэту.

— Почему скорость света — константа? — начал он.

Кэслейхэт ничуть не смутился.

— Скорость света равна кубу кубического корня “gd”, — ответил он, — где “d” — это глубина пространственно-временного континуума, а “g” — тотальная толерантность — вы бы сказали “гравитация” — всей материи, содержащейся в этом континууме.

— Как образуются планеты?

— Необходимо, чтобы звезда нашла равновесие в своем пространстве. Она исторгает из себя материю, как корабль выбрасывает якоря в море. Это сравнение, конечно, лишь приблизительно отражает действительную картину. Я мог бы вам изобразить все это в виде математической формулы, но потребовалось бы ее написать, а я, в конце концов, не ученый. Это просто факты, известные мне с детства, во всяком случае, так мне кажется.

— Минуточку, — сказал, сдвинув брови, Ренфру. — Получается, что звезда выбрасывает материю всего лишь потому что… что ей хочется обрести равновесие?

Кэслейхэт широко открыл глаза:

— Ну конечно же нет! Заверяю вас, что ее вынуждает к этому очень мощное давление. Если она не достигнет этого равновесия, то выпадает за пределы того участка пространства, в котором она находится. Лишь несколько солнц-холостяков приспособились поддерживать свою стабильность, обходясь без планет.

— Несколько чего? — воскликнул Ренфру.

Я видел, что он уже позабыл о тех вопросах, которыми собирался забросать Кэслейхэта, но вскоре и мое внимание целиком сосредоточилось на объяснениях последнего.

— Солнце-холостяк — это очень старая охладившаяся звезда класса М. Самая горячая из известных нам имеет температуру всего восемьдесят восемь градусов по Цельсию, а самая холодная — семь градусов. Холостяк — это в буквальном смысле слова одиночка, которого возраст сделал нелюдимым и брюзгой. Его главная забота — противиться присутствию материи в своем окружении. Он на дух не выносит планет, даже межзвездный газ.

Я воспользовался тем, что Ренфру с задумчивым видом смаковал этот ответ, чтобы перевести разговор в другое русло:

— Вы сказали, что это вам известно, хотя вы и не ученый. Это меня заинтересовало. У нас, к примеру, все мальчишки разбирались в принципе действия атомной ракеты уже при рождении или что-то около этого. В возрасте восьми — десяти лет они разбирали и собирали специальные игрушки. Они думали в терминах атомных ракет, и всякий прогресс в этой области легко и немедленно ими усваивался. Хотелось бы знать ваш эквивалент этому увлечению?

— Это — аделедикническая сила. Я уже пытался объяснить господину Ренфру, что это такое, но его разум, кажется, отказывается принять даже самые простые ее аспекты.

Ренфру оторвался от своих дум и с недовольной гримасой воскликнул:

— Он хочет заставить меня поверить, что электроны думают. Нет уж, тут я пас!

Кэслейхэт покачал головой:

— Нет, они не думают, но обладают психологическим чутьем.

Я воскликнул:

— Электронная психология!

— Речь идет просто об аделедикнической силе. Любой ребенок…

Ренфру прервал его, заворчав:

— Знаю, знаю: любой шестилетний пацан в состоянии мне это объяснить. — Он повернулся к нам: — Вот почему я и подготовил целую серию вопросов. Я подумал, что, постигнув некоторые фундаментальные понятия, мы, возможно, смогли бы наподобие их детишек разобраться в этом вопросе с аделедикнической силой.

Он снова обратился к Кэслейхэту:

— Вопрос следующий: что такое…

Кэслейхэт поглядел на часы и прервал его:

— Сожалею, господин Ренфру, но, если мы хотим успеть на катер, отправляющийся на планету Пелэма, надо трогаться сию минуту. Вы зададите мне ваши вопросы по дороге.

— Что это значит? — полюбопытствовал я.

— Он меня ознакомит с крупными лабораториями, расположенными в Европейских горах на планете Пелэма, — объяснил Ренфру. — Хотите поехать за компанию?

— Только не я.

Блейк пожал плечами:

— У меня нет никакого желания напяливать на себя один из тех комбинезонов, которыми нас снабдил Кэслейхэт, которые останавливают наш запах, но пропускают их. Я останусь с Биллом. Мы поиграем в покер на пять миллионов кредиток, положенных на наш счет в Государственный банк.

Кэслейхэт направился к двери. Маска из чего-то, имитирующего человеческую плоть, заметно нахмурила брови.

— Вы очень вольно обращаетесь с дарами нашего Правительства, — бросил он.

— А вам-то что за дело? — огрызнулся Блейк.

— Итак, мы воняем! — возмутился Блейк.

Прошло уже десять дней, как Ренфру уехал с Кэслейхэтом. За это время мы общались с нашим коллегой всего один раз — на третий день после отъезда, когда тот позвонил по радиотелефону, чтобы сказать, что у него все в порядке.

Блейк стоял перед окном наших апартаментов, выходящим на город Ньюмерика. Я же, лежа на диване, думал понемногу обо всем: о потенциальной нестабильности Ренфру, о том, что я сумел услышать и увидеть в отношении истории последних пятисот лет.

Я вышел из своей задумчивости:

— Перестань думать об этом, Нед. Речь идет об изменении метаболизма человеческого тела, вероятно, в результате смены питания. Их чувство обоняния, несомненно, тоньше нашего. Находиться рядом с нами для Кэслейхэта — настоящая пытка, в то время как мы со своей стороны замечаем только исходящий от него неприятный для нас запах. Ну и чего ты хочешь? Нас трое, а их миллиарды. Откровенно говоря, я плохо себе представляю, как можно быстро решить эту проблему. Поэтому лучше воспринимать вещи такими, как они есть.

Поскольку Блейк не ответил, я вновь погрузился в свои мысли. Первое сообщение, посланное мною после пятидесяти трех лет пребывания в космосе, было получено на Земле. Поэтому когда в 2320 году, то есть меньше чем через сто сорок лет после нашего старта, изобрели двигатель, позволивший приступить к межзвездным полетам, то быстренько сообразили, что произойдет, когда мы прибудем в систему Центавра.

Четыре годные для жизни планеты звезд А и Б Альфы были заселены и названы в нашу честь: Ренфру, Пелэм, Блейк и Эндикотт. С 2320 года, несмотря на эмиграцию к планетам, обращающимся вокруг более далеких светил, население этих миров значительно возросло. В настоящее время на все более суживавшемся пространстве теснилось девятнадцать миллиардов человек.

Звездолет, чью гибель мне пришлось наблюдать в 2511 году, был единственным на линии Земля — Центавр, который исчез без следа. Он мчался с максимальной скоростью, и его экраны, должно быть, среагировали на присутствие нашего корабля. Мгновенно взорвались все его автоматические устройства. Поскольку в это время защитные приборы еще не могли останавливать корабль, достигнувший скорости минус-бесконечность, все это старье на борту, видимо, и рвануло.

В настоящее время ничего подобного случиться уже не могло. Успехи, достигнутые в области аделедикнической энергии, были так велики, что даже самые громадные звездолеты могли мигом останавливаться на полном ходу.

Нас убеждали не считать себя виновными в этой единственной катастрофе, так как ее теоретический анализ дал толчок многим из самых существенных шагов в освоении электронной психологии.

До моего сознания дошло, что Блейк с отвращением рухнул в кресло, откинувшись в нем.

— Да, веселенькая ожидает нас перспектива, — забрюзжал он. — В течение пятидесяти оставшихся нам лет мы можем рассчитывать на жизнь изгоев в обществе, совершенно не понимающих, как функционирует в нем самая простейшая из машин.

Я заерзал, чувствуя, что мне не по себе. Точно такие же мысли приходили в голову и мне. Но я промолчал, в то время как Блейк продолжал:

— Должен признаться, что, узнав, что планеты звезд Центавра заселены, я стал подумывать о том, не приударить ли за какой-нибудь девушкой и жениться на ней.

Независимо от моей воли в памяти всплыли алые губки, тянувшиеся к моим. Я прогнал прочь это воспоминание и сказал просто так:

— Интересно, а как воспринимает наше положение Ренфру? Он…

Меня перебил знакомый голос:

— Ренфру воспринимает его прекрасно, с тех пор как начальный шок уступил место покорности судьбе, а ее, в свою очередь, сменило стремление к действию.

Мы оба повернулись в его сторону раньше, чем он закончил свою фразу. Ренфру приближался не спеша, с улыбкой. Вглядываясь в его черты, я старался угадать, в какой степени он восстановил свое душевное равновесие.

Он выглядел как человек в отличной форме. Его черные, вьющиеся волосы были тщательно причесаны. Из удивительной голубизны глаз лучился свет. Он являл собой образец физического совершенства, а своей непринужденной походкой напоминал одетого с иголочки актера.

— Друзья мои, я купил звездолет. Пришлось потратить все свои деньги и прихватить часть ваших. Но я был уверен, что вы согласитесь со мной. Был ли я прав?

— Ну конечно же, — хором отозвались мы оба.

— А зачем? — добавил Блейк.

— Я знаю зачем, — воскликнул я. — Мы начнем бродить по Вселенной и остаток жизни посвятим изучению новых миров. У тебя, Джим, родилась замечательная идея! Блейк и я, мы как раз собирались договориться о самоубийстве!

— Во всяком случае, какое-то время мы действительно проведем в полете, — улыбнулся Ренфру.

Через два дня при отсутствии каких-либо возражений со стороны Кэслейхэта, а также не выяснив его мнения в отношении состояния здоровья Ренфру, мы вырвались в Космос.

Три последующих месяца были весьма странным периодом в нашей жизни. Во-первых, у меня возникло чувство подавленности от безграничности Космоса. На наших экранах возникали безмолвные планеты, которые, теряясь затем позади, оставляли после себя ностальгию по пустынным равнинам, деревьям, сгибавшимся под напором ветра, безжизненным и бурным морям, безымянным светилам.

Эти впечатления и связанное с ними грустное настроение порождали чувство неизбывного одиночества и действовали, как физическая боль. Постепенно мы осознали, что наш полет не развеет то впечатление нереальности, которое было нашим уделом с момента прибытия на Альфу Центавра.

Не было ничего для души, ничего, что каким-либо удовлетворительным образом заполнило хотя бы год нашей жизни. А ведь впереди их было еще пятьдесят!

Я догадывался, что Блейк приходит к аналогичным выводам, и ожидал проявления таких же симптомов в Ренфру. Но их не было, что уже само по себе казалось мне тревожным моментом. Затем я осознал и другое: Ренфру потихоньку наблюдал за нами. За этим его поведением угадывалось что-то такое, что давало основание предполагать наличие определенного замысла, скрываемой цели.

Моя обеспокоенность росла, и постоянное хорошее расположение духа Ренфру ее не снимало.

К концу третьего месяца, когда я предавался мрачным мыслям, лежа на койке, дверь неожиданно отворилась и на пороге показался Ренфру.

В одной руке он держал парализатор, в другой — веревку.

— Сожалею, Билл, — сказал он, наставляя оружие на меня. — Кэслейхэт советовал мне не рисковать. Поэтому не брыкайся. Сейчас я тебя свяжу.

Я завопил:

— Блейк!

Ренфру ласково покачал головой:

— Зря кричишь! Я начал с него.

Парализатор, наставленный на меня, в его руке не дрожал, а во взгляде Ренфру светилась стальная решимость. Мне не оставалось ничего другого, как напрягать мышцы, когда он меня связывал, и успокаивать себя тем, что я по меньшей мере в два раза сильнее его. Я был напуган происходившим, но все же подумал, что наверняка смогу помешать ему спеленать меня слишком туго.

Наконец он отступил на шаг и повторил:

— Мне весьма жаль, Билл. — Потом заявил: — Досадно, что вынужден тебе говорить такое, но по прибытии на Альфу Блейк и ты были на грани срыва. Психологи, с которыми консультировался Кэслейхэт, посоветовали прибегнуть именно к такому методу лечения. Надо, чтобы вы оба испытали такое же потрясение, как и то, после которого вы потеряли головы.

Сначала я не обратил внимания на то, что он упомянул имя Кэслейхэта. Но вскоре с быстротой молнии промелькнула мысль, прояснившая все. Это было невероятно: они сказали Ренфру, что Блейк и я свихнулись. В течение трех месяцев он сохранял свое душевное равновесие только потому, что чувствовал себя ответственным за нас. Какой прелестный психологический трюк! Однако что это за потрясение нам предписали? В этом был весь вопрос.

Ренфру прервал ход моих мыслей.

— Теперь осталось ждать совсем немного, — сказал он. — Мы уже вошли в зону действия поля солнца-холостяка.

— Звезды-одиночки! — пронзительно откликнулся я. Он ничего не добавил к сказанному. Как только за ним закрылась дверь, я начал вертеться, чтобы ослабить путы.

Так что там говорил нам по этому поводу Кэслейхэт? Что звезды-одиночки находятся в этом участке пространства в состоянии неустойчивого равновесия.

В этом пространстве!

По лицу заструился пот. Я уже представил себе, как нас выбросит в другую плоскость пространственно-временного континуума! Когда я наконец высвободил руки, мне показалось, что корабль с огромной скоростью куда-то проваливается.

Я находился в связанном состоянии не настолько долго, чтобы кровь успела застояться. Посему я тут же ринулся к Блейку, и через пару минут мы оба уже мчались к кабине пилота.

Ренфру был нейтрализован прежде, чем успел осознать наше появление. Одним движением плеча я свалил его на пол, а Блейк в это время завладел парализатором.

Впрочем, он и не пытался сопротивляться. С сарказмом улыбаясь, он бросил в наш адрес:

— Слишком поздно! Мы приближаемся к первой точке нетолерантности, другими словами, нетерпимости, и вам остается лишь подготовиться к предстоящему шоку.

Я слушал его вполуха. Сев за пульт, я включил экраны обзора. Пусто. Меня это на какую-то секунду поразило. И тут я увидел показания приборов. Стрелки судорожно дергались: они указывали на наличие тела БЕСКОНЕЧНЫХ РАЗМЕРОВ.

Голова пошла кругом, и я долго созерцал эти невероятные цифры. В конце концов я дал “полный назад”. Под резким воздействием аделедикнического поля наш звездолет жестко напрягся. Я вдруг представил себе, как сейчас схлестнулись две непреодолимые силы. Прерывисто дыша, я резким ударом вырубил генератор.

Но мы продолжали падать.

— На орбиту! — закричал Блейк. — Выводи нас на орбиту!

Неуверенной рукой я нажимал на клавиши, вводя в компьютер данные о звезде с характеристиками нашего Солнца — по диаметру, гравитации и массе.

Но холостяк никак не реагировал.

Я попробовал вторую, третью, другие орбиты. В отчаянии я запустил в машину данные, которые могли бы вывести нас в полет вокруг самого Антареса, мощнейшей звезды. Но ужасная ситуация сохранялась: корабль продолжал падать.

И по-прежнему ничего не видно на экранах. Никакого намека на реальное вещество. В какой-то момент мне показалось, что я смутно различаю некую более темную зону в космической ночи, но уверенности в этом не было.

В конце концов, не зная, что предпринять еще, я поднялся с кресла и встал на колени перед Ренфру, который так и продолжал, не двигаясь, лежать на полу.

— Зачем ты это сделал, Джим? — спросил я умоляющим тоном. — Что теперь будет?

Он снисходительно улыбнулся:

— Вообрази себе старого закоренелого холостяка. Он еще сохраняет отношения с другими людьми, но держится отчужденно. Точно так же ведет себя звезда-одиночка в своей галактике.

И он добавил:

— В считанные секунды мы войдем в первый период нетолерантности. Он проявляется квантовыми скачками с периодом в четыреста девяносто восемь лет семь месяцев восемь дней и сколько-то там часов.

Для меня это была сплошная тарабарщина.

— Но что все-таки произойдет? — настойчиво допытывался я. — Ответь же, ради бога!

Он смерил меня насмешливым взглядом. Я вдруг с удивлением обнаружил, что имею дело с прежним Джимом Ренфру, психически совершенно нормальным и отвечающим за свои поступки человеком. И этот Джим Ренфру таинственным образом стал даже более совершенным и сильным.

— Ну вот, — мягко сказал он, — холостяк отторгнет нас из своей зоны толерантности и тем самым вернет нас по времени назад в…

Последовал грандиозный удар. Я упал, заскользил по полу. Чья-то рука, как оказалось потом, Ренфру, подхватила меня. И все кончилось.

Я поднялся на ноги, чувствуя, что мы больше никуда не падаем. Бросил взгляд на панель управления. Ровно горели огоньки. Все стрелки стояли на нулях. Я обернулся и по очереди оглядел Ренфру и Блейка, который с мрачным видом вставал с пола.

— Пусти, я займу свое место пилота, — обратился ко мне Ренфру тоном, в котором угадывалось желание убедить меня. — Хочу рассчитать курс нашего возвращения на Землю.

Я долго, целую минуту, вглядывался в него. Потом вышел из-за панели управления. Проведя регулировку и включив ускорение, Ренфру поднял голову:

— Мы достигнем Земли примерно через восемь часов, вернувшись спустя полтора года после старта. Того самого, который состоялся пятьсот лет назад…

Я чувствовал что-то вроде шевеления в своей черепушке и только через несколько секунд сообразил, что это, наверное, вовсю разбушевались мои мысли, внезапно осознавшие удивительную правду.

“Звезда-одиночка, — подумал я, испытывая головокружение… — Изгоняя нас из своего поля толерантности, она просто вышвырнула нас во временной период, находящийся за его пределами. Ренфру сказал… сказал, что холостяк действовал, вызывая скачки в четыреста девяносто восемь лет семь месяцев…

Ну а что же делать со звездолетом? Не изменит ли ход истории вторжение аделедикнической техники двадцать седьмого века в век двадцать второй, который о ней не имел ни малейшего представления?” Я пролепетал это Ренфру.

Он покачал головой:

— А разве мы с вами разбираемся в этой науке? Решимся ли мы тронуть ту безмерную мощь, которой обладают эти двигатели? Конечно же, нет. А что касается звездолета, то мы оставим его себе для наших личных нужд.

— Но…

Он прервал меня:

— Послушай, Билл. Сейчас ситуация выглядит следующим образом. Не думай, что я не заметил, как ты ушел в обвал, словно тонна плохо сложенных кирпичей, от поцелуя той девушки. Так вот: через пятьдесят лет она будет сидеть рядом с тобой, когда Земля услышит твой голос, извещающий, что ты впервые вышел из состояния сна во время первого полета человека к системе Центавра!

И все произошло в точности так, как он сказал.

ДЖЕЙНА

На планете Джейна имелся лишь один, хотя и довольно обширный — порядка четырех тысяч квадратных километров, — континент, а также несколько небольших островков, разбросанных в океане.

С незапамятных времен населявшие ее десятки племен джейнийцев истребляли друг друга в бесчисленных военных конфликтах, прерывавшихся периодами относительного, всегда полного треволнений и беспокойства, затишья.

Именно в такую, далеко не безоблачную, обстановку на Джейну прибыли двое землян — Дэв и его супруга Милисса. Свою штаб-квартиру они разместили в просторном, сверкавшем белизной доме, выстроенном близ реки. Их цивилизационная миссия состояла в том, чтобы добиться самоорганизации воинственных аборигенов сначала в самостоятельные города, которые затем образовали бы единое государство. Возглавить его должен был лидер самого крупного из племен, получавший власть по наследству. Одновременно первопроходцам поручалось создать на месте научную цивилизацию, опирающуюся на модель, никогда ранее не существовавшую при схожем естественном развитии на других обитаемых планетах.

Подобное ускорение социального прогресса стало возможным благодаря использованию Символов. Они были освоены человеком и стали для него привычными в течение столетий первой фазы его становления, затем после сложной переработки они превратились в мощные физические силы мгновенного и эффективного воздействия на общество.

Обычно Символ действовал посредством мотивации. На какой-то короткий промежуток времени миллионы воль и стремлений начинали совпадать в поддержке той или иной простой идеи. В период максимальной интенсивности ее сторонниками оказывалось такое огромное число субъектов, что любая попытка как-то ей воспротивиться превращалась в смертельную угрозу для осмелившихся на этот безрассудный шаг.

Проведенное исследование химической природы этой концентрации воль в пользу одной из идей выявило два общих знаменателя. Для каждого Символа человеческий организм вырабатывал определенную, слегка отличавшуюся по своему составу субстанцию. Разница между ними выражалась при помощи специальных кодов и неодинаковых энергетических зарядов.

Последние и выступали в качестве второго фактора общности: когда их воспроизводили искусственно, а затем усиливали, они проявлялись как устойчивые силовые поля. При этом на лиц, искренне веривших в Символ, эти сгустки энергии оказывали лишь слабое воздействие. Наоборот, оно постепенно возрастало в отношении тех, кто, имея с ними дело, внутренне противился идее их существования. В тех же случаях, когда встречался субъект, настроенный в этом смысле абсолютно скептически, поле становилось настолько интенсивным, что обретало вихревой характер. А это уже была опасная для жизни стадия.

На Джейне уже начал функционировать весьма своеобразный парламент, состоявший из избиравшихся в него депутатов. Случалось, что этот орган достойно проявлял свои замечательные качества, но, как правило, могущество знати — нобилей — сводило все его потуги на нет.

Система выборов отличалась необыкновенной простотой. Электорат подразделялся на группы по сто человек каждая. От них направлялось по одному представителю в так называемые Избирательные Советы. В общей сложности в них попадало около сотни делегатов, которые в свою очередь определяли состав Избирательных Комитетов. На их-то плечи и ложилась конечная обязанность выделить из своей среды депутатов в Высший Совет.

Каждая социальная группа имела свой круг политической ответственности локального или национального масштаба. Однако к моменту, когда начали развертываться описываемые ниже события, в социальной жизни планеты полностью доминировали автоматически действовавшие привилегии нобилей.

1

— И вот так — каждое утро! — разразилась однажды Милисса. — Вновь и вновь тебя охватывает это мерзкое чувство никчемности и суетности существования…

Все ясно: она вознамерилась покинуть его.

— Ни тебе детей, ни будущего, — раздраженно продолжала она. — Дни следуют монотонной чередой друг за другом и ведут в никуда. Солнышко пылает, а я — словно в кромешном мраке…

“Похоже на начало предсмертной песни”, — сумрачно подумал Дэв. Его идеально литые мускулы напряглись. В голубых глазах, обладавших способностью с глубоким пониманием воспринимать действительность на различных уровнях, внезапно вспыхнула обеспокоенность. Тем не менее с его губ, отличавшихся необыкновенной подвижностью и исторгавших когда-то, в глубоко сокрытом прошлом, фразы на сотнях языков, сейчас не слетело ни слова.

Он просто смотрел, как его жена загружала своим скарбом внушительную бумажную тележку, даже не думая сделать какой-либо жест, чтобы остановить ее или прийти ей на помощь. А сборы между тем продолжались в явно нараставшем стремлении поскорее перебраться в восточное крыло здания. При этом чего только не летело на тележку: нижнее белье; драгоценности родом с пары десятков различных планет; специального изготовления подушки и прочие постельные принадлежности; всевозможные предметы мебели, каждый из которых сам по себе был произведением искусства, но прозаически использовался для хранения вещичек Милиссы; ключи — простейшие и электронные — с кнопочным устройством для энергетических реле, а также их миниатюрные модели с набором комбинаций, обеспечивавших доступ к Главному Хранилищу Символов.

Кончилось тем, что она сухо рубанула:

— И куда только подевались ваши хваленые мужественность и вежливость, раз вы столь равнодушно взираете на то, как корячится женщина, занимаясь этой, далеко ей не свойственной, работой?

— С моей стороны было бы просто безумием помогать жене укладываться, чтобы уйти от мужа, — мягко возразил Дэв.

— Так, значит, все эти годы проявления учтивости ко мне были продиктованы всего лишь правилами хорошего тона? Оказывается, вы просто-напросто не уважаете женщин вообще, а меня — в частности.

Она швыряла эти обвинения ему прямо в лицо. Дэв почувствовал холодок, пробежавший вдоль спины. Но эту дрожь вызвали не ее взвинченные слова, а понимание значения той ярости, с которой они произносились, осознание немыслимого автоматизма проявления ее гнева.

Он отчеканил:

— И все же мне не пристало содействовать супруге в ее стремлении бросить меня!

То был стереотипный для подобной ситуации ответ. Теперь ничего другого не оставалось, как только надеяться, что эти предварительные признаки приближавшегося спазма смерти будут все же как-то преодолены.

Его нарочито будничные слова не произвели на Милиссу того впечатления, на которое он рассчитывал. Ее розовые щечки постепенно бледнели, движения утратили живость, глаза стали сумрачными, как в те дни, что тянутся нескончаемо, когда сутки пожирают свои часы словно нехотя, заглатывая их большими партиями. В то же время вся эта гора вещей, предназначавшаяся к отправке в другое, восточное, крыло их огромного дома, пока что никуда не двигалась. Кстати, их оказалось намного больше, чем думал Дэв.

Чуть позже, после обеда, Дэв заметил жене, что принятое ею решение удалиться от него было прекрасно известным науке феноменом внутренних химических процессов, происходящих в женском организме. Говоря это, он стремился побудить ее критически воспринять свое поведение и позволить ввести ей соответствующее снадобье, которое восстановило бы ее нормальную жизнедеятельность.

Но Милисса категорически отвергла всю его аргументацию, разразившись в ответ пылкой тирадой:

— Всегда все ставится в вину женщине. В ней, а не в мужчине вечно выискивают причину происходящего. А то, чем должна довольствоваться я и что мило мне, в расчет не принимается…

Когда-то очень давно, когда она пребывала еще в своем естественном состоянии, то есть до первых инъекций, принесших бессмертие, высказанные ею сейчас обвинения в отношении мужского субъективизма можно было бы оправдать. Но теперь все это давно было погребено в толще времени. После того как ее организм стал получать химическую подпитку, все уравновесилось с помощью гармонизирующих его состояние лекарств.

Дэв, отказавшись от первоначальной мысли скрыть от супруги всю серьезность положения, в котором она очутилась, решил воспользоваться взятой в библиотеке соответствующей книгой. Шагая с Милиссой рядом, он прочитал ей вслух те параграфы, в которых анализировалась эмоциональная болезнь, вызвавшая вероятную гибель человеческой расы. Все высказанные ранее женой мрачные мысли, теперь так целеустремленно проводившиеся ею в жизнь, были описаны там настолько подробно, что он инстинктивно, рывком, склонился и поднес страницу к ее глазам. Более того, провел пальцем по наиболее выразительным фразам.

Милисса резко остановилась. Ее переливчатые серо-зеленые глаза сузились. Она плотно сжала губы, не скрывая своего неприятия того, что он ей сообщил. Потом вкрадчиво произнесла:

— Дайте взглянуть!

И протянула руку.

Дэв неохотно повиновался. За словами супруги угадывалась хитрость, носившая, как ему казалось, еще более автоматический характер, чем предшествовавшая ей ярость. Всего за несколько часов Милисса как человек заметно упростилась, неоспоримо стала более примитивным существом.

Поэтому он не очень удивился, когда она, размахнувшись, забросила книгу как можно дальше, испустив при этом нечленораздельный вопль.

Они приблизились на расстояние в несколько метров к той двери в их доме, что вела на женскую половину. Смирившись, Дэв наклонился, чтобы поднять справочник, подметив в то же время, что Милисса рванулась к двери. Открыв ее, она гибко проскользнула внутрь, шумно хлопнув на прощание створками.

Едва солнце скрылось за западной грядой гор, покрытых застывшей лавой, мир Джейны окрасился в пурпурные цвета сумерек. Потом все окуталось легкой и нежной пеленой ночи, расцвеченной гроздьями звезд. Дэв последовательно проверил все четыре двери, разделявшие два крыла их дома. Ни одна из них не поддалась его усилиям, надежно заблокированная не поддающимися вскрытию запорами.

Наступило следующее утро.

Дэв очнулся от мягкого жужжания вибратора. На какое-то мгновение он с надеждой подумал, что его вызывает Милисса. Но тут же отбросил эту мысль, как только настроился на образ, приводивший в действие ближайший усилитель мысли. Нет, он не ошибся, решив, что и речи не могло быть о Милиссе. Действительно, зуммер вскоре смолк, а на экране потолка высветилось изображение того, кто его разбудил. То был посыльный, стоявший перед входной дверью с продовольственным набором в руках.

Дэв заговорил с ним на языке джейнийцев, одновременно выскакивая из постели.

Он открыл дверь. Перед ним стоял молодой длинноносый парень из местных жителей. Он протянул ему пакет со словами:

— Было распоряжение доставить это сюда, но в другую часть дома. Я что-то не очень понял…

Дэв ответил не сразу, поскольку у него мгновенно промелькнула мысль, что за этими невинными словами скрывалось желание разузнать получше о том, что приключилось в этом доме. На Джейне система шпионажа была вездесущей. Если бы он стал сейчас что-то объяснять этому юнцу, его слова тотчас же были бы доведены до сведения властей. И дело было не в том, что от этих существ надлежало вечно скрывать правду. Просто для них еще не наступило время познать, что такое бессмертие. Как, впрочем, и для расписывания в деталях финальной катастрофы, для сообщения о том, что в течение каких-то нескольких месяцев почти все земное население Галактики вдруг решило, что больше нет смысла продлевать свои жизни, и без колебаний отказалось принимать предназначенные для этих целей препараты. Миллиарды людей попрятались кто где и ушли из жизни, не оставив после себя потомства. Кстати, не проявив по этому поводу никакой озабоченности.

Конечно, уцелевшие люди, которые прошли в ужас от такой перспективы, кое-кого из самоубийц отловили и силой подвергли необходимым медицинским процедурам. Но в конечном счете это решение оказалось крайне неудачным, потому что те, кто помогал в реализации подобных планов, в известной степени сами оказались потом в таком же фатальном психическом состоянии, как и те, кто дошел до этого естественным путем.

В итоге было решено считать единственно по-настоящему выжившими только тех, кто испытывал стойкое презрение в отношении всех, кого не удавалось убедить принять помощь. Эти гордецы снисходили до того, что какое-то время могли, не скрывая своего сарказма, излагать некоторым безумцам свои аргументы. Но принуждать их — ни за что!

Стоя на пороге своего огромного дома, в котором они с Милиссой прожили сотни лет, Дэв вдруг с беспощадной жестокостью осознал, что настал час выбора и для него.

Чтобы выжить самому, он должен был сам себе напомнить о том, что действия Милиссы не вызывают в нем ничего, кроме полного отвращения.

Поэтому, пожав плечами, Дэв решился:

— Знаете, меня покинула жена. Теперь она проживает одна, в другом крыле этого здания. Так что отнесите эту посылку к той двери, что выходит на восток.

Он отдал пакет джейнийцу и взмахом руки отпустил его. Посыльный, приняв заказ, отступил на несколько шагов, даже не пытаясь скрыть своей брезгливости.

— Так от вас, значит, ушла жена? — повторил он, подобно эху.

Дэв подтвердил это кивком. Внутренне, вопреки принятому решению рассказать о случившемся, он немного сожалел о том, что пошел на эти откровения. Дело в том, что для джейнийцев мужского пола проблема поиска женской половины остро вставала уже в довольно раннем возрасте и продолжалась до преклонных лет, а прекращалась, возможно, вообще лишь с наступлением смерти. До сего времени единственная на планете женщина с Земли рассматривалась ими как запретный плод и считалась абсолютно недоступной. Но без всякого сомнения, джейнийцы-самцы, или, проще, джейсамы, с их гипертрофированным культом мужского начала в жизни, всегда испытывали нечто вроде извращенного интереса к Милиссе.

Сделав над собой невероятное усилие, Дэв отогнал эти мысли. Воистину то, что они таили в себе, теперь не имело никакого, даже самого малейшего значения.

В тот же день, но чуть попозже, он заметил Милиссу в саду, по-прежнему стройную, неоспоримо прекрасную и без каких бы то ни было признаков наступавшей деградации. Внешне даже на второй день разразившегося кризиса она по-прежнему выглядела как не ведавшая, что такое смерть, блондинка. Глядя на нее, Дэв передернул плечами, затем отвернулся, настойчиво возвращаясь к мысли, что сейчас Милисса, в сущности, уже перестала быть настоящим человеческим существом.

Она лишилась способности трезво рассуждать.

С наступлением ночи он при помощи набора ключей проверил состояние температур в главном Хранилище Символов, а потом поднялся на холм, чтобы полюбоваться оттуда на их громадный, белевший в темноте неясным пятном дом.

Внешние фонари причудливо освещали сад, эффектно подсвечивая водную гладь протекавшей рядом реки. Глубокая тишина окутывала это столь ему знакомое, насчитывавшее не одно столетие здание.

Непонятно почему, но такой глубокий покой в чем-то стеснял его. У Дэва возникло ощущение, что дом вымер. В самом деле, ни в одном из двух крыльев помещения не светилось ни одного окошка.

Он удивился этому, но тревоги не почувствовал: лично он был в безопасности, да и Милисса какой-либо угрозе из-за своего поступка не подвергалась. Тем не менее Дэв поспешил покинуть холм и направился к дому. Первым делом он попытался открыть дверь в той части строения, где обитала Милисса. Она легко распахнулась.

Внезапно его обдало получившей усиление мыслью. Ментальное послание от Милиссы!

“Дэв, меня арестовал Джайер Дорриш и заточил в военную тюрьму. У меня такое впечатление, что это — махинации клана Дорриша с целью захвата власти и как-то связано с проблемой более чем годичного отсутствия Рокуэла. Это все…”

Поступившее сообщение было сдержанным, столь же безличным, как и его восприятие Дэвом. Милисса просто сообщала ему некоторую сумму фактов, не более. В нем не было никакого призыва, оно не взывало о помощи.

Дэв некоторое время постоял молча. Он вызвал в памяти язвительный образ Джайера Дорриша, затем в несколько более расплывчатом виде — Рокуэла, потомственного главу всех джейнийцев, исчезнувшего бесследно чуть более года тому назад. А год на Джейне по земным меркам равнялся тремстам девяноста двум дням и нескольким часам.

Он всегда с какой-то инстинктивной настороженностью относился к Джайеру, в известном смысле предпочитая, чтобы объявился наконец Рокуэл, с его более гибким умом. Узурпаторы, как известно, всегда являются источниками неприятностей и затруднений. Но если события должны были пойти таким путем, и не иначе, повлиять на них было уже невозможно. Для него как Хранителя Символов джейнийцы, конечно, представляли проблему, но в своем индивидуальном качестве они, по правде говоря, сколько-нибудь серьезного значения не имели. И все же именно Рокуэл, а не Джайер был ему по душе, да к тому же он весьма симпатизировал Нерде, его жене. А может быть, теперь уже и вдове?

2

В момент удара чувства отказали Рокуэлу, и на какое-то мгновение он отключился. Так он и пролежал несколько секунд — неподвижно, растянувшись в затененной траве. Когда же он оказался в состоянии подняться на ноги и выпрямился, то уже занималась заря. В ее неверном свете за стволами деревьев обширного парка, окружавшего дворец со всех сторон, стали проступать смутные контуры этого величественного здания.

Рокуэл постоял с минуту, вольготно закинув назад голову и шумно вдыхая воздух родной планеты. Как долго длился для него этот год отсутствия! Сколько событий произошло за это время! Но ни небо Джейны, ни столь тесно связанные с его детством холмы, казалось, ничуть не изменились. И все равно в течение всех этих мучительных для него дней пребывания в иных местах здесь, на Джейне, время продолжало свою работу скульптора, действуя неспешно и выверенно точно. Легкий ветерок ласково коснулся лица Рокуэла и умчался дальше по своим делам. Он медленно направился к проглядывавшей за первыми рядами деревьев дороге, которая, как он точно знал, должна была вывести его ко дворцу.

Как бы невероятно это ни выглядело, но он преодолел почти все отделявшее его от резиденции расстояние, прежде чем из зарослей кустов вынырнул какой-то джейсам. Рокуэл мгновенно узнал его. Им оказался Джайер Дорриш.

Джайер был сильным, крупным мужчиной, пожалуй, повыше Рокуэла ростом, внешне довольно привлекательным, несмотря на очень смуглое лицо. При виде Рокуэла его глаза прищурились, он весь подобрался, как перед прыжком.

Нагло и вызывающе, словно обращаясь к постороннему, Джайер бросил:

— Эй, чем это вы тут занимаетесь… чужестранец?

Рокуэл продолжал идти решительным шагом, не обращая на Джайера никакого внимания. Его предупредили, что, прежде чем раскрыть новые грани своей личности, он непременно должен был восстановить свое прежнее положение в социальной иерархии Джейны. Такое предупреждение было излишним: достаточно было взглянуть на хитроумные уловки джейнийца, отлично его знавшего, но делавшего вид, что никоим образом с ним не знаком.

А что касается вопроса о том, по какой причине член клана Дорришей оказался в столь ранний час на землях Рокуэла и насколько прочно он здесь обосновался, то всем этим он займется чуть позже. Пока что в качестве крайне примечательного момента Рокуэл отметил про себя лишь сам факт отказа этого типа признать его.

— А вы лучше задумайтесь, Джайер, — резко бросил он на ходу, — стоит ли приобретать во мне врага?

На сей раз Джайер проявил свое понимание ситуации.

— Клянусь Дилитом! — возликовал он. — Кажется, я застал вас безоружным!

Он неспешно, плавным движением вытащил свой меч из ножен и принялся хищно кружить вокруг Рокуэла. Однако, судя по его виду, он не слишком был уверен, что осталось всего ничего — рвануть вперед и как следует рубануть. По глазам было видно, что, продолжая свой боевой танец, он лихорадочно оценивает ситуацию.

Рокуэл отступил и тут же обернулся. Он замер на том месте, где только что был Джайер. Ему понадобилось всего несколько мгновений, чтобы абсолютно точно установить движимый невидимой энергией Тайгэн Символ, который он вызвал сразу же, как только приметил Джайера. Сам он несколько отклонился назад, тщательно ощупывая ногами почву, чтобы избежать притяжения со стороны Символа. Он испытывал неприятное чувство покалывания в ноге, будто “нечто”, отличавшееся чудовищной мощью, вцепилось в него. Но оно оказалось неспособным добраться до него самого и вынуждено было довольствоваться тем, что ухватилось за внешний атрибут Рокуэла — его костюм, хотя и здесь крепкой хватки не получилось. Рокуэл встряхнулся, и со второй попытки ему удалось полностью освободиться от этого “нечто”. И тогда он смог свободно передвигаться по сразу напрягшейся почве, не вызывая при этом реакции. Джайер тем временем рассмеялся и вложил меч обратно в ножны. Великолепный джейнийский самец — гиперджейсам — дерзко осклабился:

— Раз нет угрозы, значит, нет необходимости и щадить кого бы то ни было. Как видите, Рокуэл, я ожидал, что вы появитесь сегодня. Мои люди всю ночь караулили это место, чтобы создать для меня возможность конфронтации с вами. — На его лице промелькнуло выражение триумфа. — И вообще я считаю, что своим возвращением вы всецело обязаны мне. Это произошло потому, что вчера я арестовал эту земную женщину Милиссу! А сегодня утром вы как миленький явились сюда в точном соответствии с тем, что я и предусмотрел. Все эти мысли возникли у меня совершенно неожиданно, как некая интуиция. Придется вам кое-что объяснить… господин.

Джайер не скрывал своей радости. Он махнул рукой кому-то, кто находился позади Рокуэла. Тот насторожился. В результате своих оборонительных маневров он оказался спиной ко дворцу. Рокуэл ухитрился бросить взгляд через плечо и увидел, что к ним приближалась Нерда, его супруга.

Подойдя поближе, она обеспокоенно поинтересовалась:

— Вам ведь не грозила никакая реальная опасность, не так ли? Глядя на вас, этого не скажешь.

— Вы правы, — сухо ответил Рокуэл.

Он подошел к ней, крепко обнял и поцеловал жену. Она не воспротивилась этому, но проявила полнейшую безучастность — холодные, безвольные губы, пассивное, податливое тело.

Рокуэл отшатнулся, нахмурившись. В нем вновь заклокотал давний гнев против этой молодой женщины-ледышки, наполнив его горечью.

— Черт побери! — взорвался он. — Неужели вы не рады встрече после столь долгой разлуки?

Но Нерда вместо ответа лишь холодно окинула его взглядом.

— Ах, до чего же я забывчив! — сыронизировал уязвленный Рокуэл. — И как это я посмел прервать вероятно столь милый вашему сердцу период спокойствия и беззаботности? Да, настоящему мужчине нелегко каждый раз напоминать себе, что женщины с Джейны лишены каких бы то ни было эмоций.

Супруга равнодушно повела плечами.

На сей раз Рокуэл взглянул на нее скорее с любопытством, чем с неприязнью. Нерда, как и все остальные самки на планете, держалась с холодной отчужденностью в отношении джейсамов. Женился он на ней согласно местным обычаям — то есть в один прекрасный день ее отец привел Нерду в дом суженого. От их брака появились затем мальчик и девочка, но, неизменно следуя устоявшимся среди женщин ее мира традициям, супруга по-прежнему воспринимала его как некое постороннее лицо, вторгшееся в ее существование. Для Нерды он был не более чем спутником жизни, которого она обязана терпеть, не слишком, однако, обременяя себя заботой о нем. В Рокуэле внезапно проснулась ревность.

— Интересно, а что это здесь делает Джайер?

В ответ последовало:

— Думаю, что это обстоятельство он прояснит сам. Я бы предпочла не возвращаться к этой теме, а лучше услышать из ваших уст изложение причин столь длительного отсутствия.

Но Рокуэл проигнорировал ее просьбу.

— Пройдемте во дворец, — довольно грубо отозвался он.

Дел было по горло. Известие о его возвращении, несомненно, мгновенно распространится повсюду. И у тех, кто контролирует Совет, не так уж много времени, чтобы определиться по отношению к нему. Разумеется, регенты, генералы и их ближайшие приспешники будут раздосадованы внезапным появлением потомственного главы государства и главнокомандующего. Следовательно, еще до наступления ночи ему любой ценой надлежало добиться повторного признания за собой законного права держать в руках скипетр власти.

Рокуэл ласково взял Нерду под локоть. В том был свой расчет. Он намеревался вступить под своды дворца рука об руку с супругой, чье присутствие рядом в какой-то степени удостоверяло и утверждало его личность государя. Год на Джейне длился долго, а вот память, особенно у мужской части ее населения, была куда более короткой. Так что сейчас подвернулся уникальный случай должным образом подать свое возвращение. Займись он сам предварительной подготовкой этой процедуры — и то едва бы сумел создать столь благоприятную возможность.

Как только они подошли к главному сторожевому посту, грянул набат. А спустя всего несколько минут вся охрана и дворцовая челядь уже чинно выстроились в пять рядов по сотне человек в каждом. Он обратился к ним с приветственным словом, стремясь максимально благоприятно использовать свой берущий за душу бархатный баритон. Рокуэл будил приятные воспоминания у старослужащих, побуждал молодежь воспринимать свое лицо и весь облик, как и прежде, в ассоциации с образом их неоспоримого владыки. Его цель состояла в том, чтобы они сохранили это впечатление при любых обстоятельствах.

Закончив свою патерналистскую беседу с персоналом и распустив его, он почувствовал себя лучше. Правда, ненамного. Разговаривать, как с малыми детьми, было возможно только со слугами и стражей, но никак не с офицерами. Тем более с нобилями.

С ними следовало держать себя совершенно по-другому, показывая свое превосходство, но не переигрывая и ни в коем случае не опускаясь до снисходительного тона. В сущности, они не были столь уж сверхлукавыми и изощренными царедворцами, оставаясь скорее довольно простоватыми в своих реакциях джейнийцами. Рокуэл понимал теперь, почему Дэв и Милисса решились втягивать жителей планеты в цивилизацию такими быстрыми темпами, применяя систему испытаний и ошибок, базировавшуюся на принципе: пытаться воспринимать каждого индивида таким, каким он был на самом деле.

Те, кто стоял в самом низу социальной лестницы, подверглись лишь самым простым формам тестирования. Джейнийцев, проявивших хотя бы минимум сообразительности, быстренько интегрировали в конвейерный процесс, когда они выполняли сначала одну, затем две и более простых производственных операций, но их никогда не перегружали избыточно. В течение последних десятилетий выявилась целая группа работников, хорошо разбиравшихся в технике. Они преодолели следующий социальный рубеж, положив начало новому классу — инженеров.

Совсем другое дело — офицеры и нобили. Эти отличались болезненной обидчивостью и были безнадежно невосприимчивы ко всему новому, за исключением, пожалуй, начальных форм общей грамотности. В целом их удалось убедить в том, что умение читать и писать — это дополнительный признак аристократизма. Но следовало все же признать, что они никогда не были убеждены в этом тезисе до конца. На все попытки покрепче вбить им его в голову они неизменно ухмылялись: если это так, отвечали они, то к чему обучать грамоте нижестоящие классы? Их не знавшее границ упрямство в этом вопросе привело к необходимости создания письменности, отличной от той, которой пользовался простой люд. Последнюю они игнорировали. Но даже и на этих условиях нобили согласились посылать своих чад в школу с большой неохотой, потребовав, чтобы были созданы заведения специального типа и отдельно от общенародных.

В силу этих особенностей высших слоев джейнийского общества Рокуэл решил, что разумней всего будет переговорить о своем возвращении со знатью в ходе “мальчишника” — обеда, который он устроит в обширной палате, примыкавшей к громадному оружейному залу дворца.

В середине дня Дэв счел полезным позвонить Нерде. Ждать пришлось необычно долго. Наконец подошел ее адъютант и весьма церемонно сообщил:

— Королева поручила мне проинформировать вас, что ее супруг и повелитель Рокуэл вернулся. Учитывая, что отныне он олицетворяет всю мощь вооруженных сил, ее разговор с вами может быть в данный момент истолкован превратно. Это все, что она просила передать вам, господин.

Удивленный Дэв повесил трубку. Итак, Великий Рокуэл появился вновь! Где же он пропадал столько времени?

Наследный глава государства всегда выступал в первую очередь как мужчина — джейсам. Каждое его действие, вся его натура отражали спокойную и уверенную в себе силу, являлись символом сверхмощного мужского начала. Похоже, что возвращение этого грозного хозяина Джейны обернется для Милиссы неприятностями в силу совпадения этого события с ее арестом. Он чувствовал, что если нобили схлестнутся сейчас в борьбе за власть, то первой жертвой этой междоусобицы вполне может стать именно она.

Поразмышляв немного на эту тему, Дэв вновь набрал номер дворца и попросил соединить его с Рокуэлом.

Снова томительное ожидание.

И опять к телефону подошел пусть другой, но все же адъютант, заявивший ему:

— Его Превосходительство Генерал — Повелитель Рокуэл поручил мне передать вам, что завтра на заседании Совета будет принят новый закон. Его Превосходительство приглашает вас присутствовать на сессии, которая состоится в обычном месте встреч.

Во время торжественного ужина, устроенного в тот же вечер, Рокуэл испытал настоящий шок. Не то что за время своего отсутствия он позабыл о грубости языка и нравов своих пэров, но за год все это как-то потускнело в его памяти. Уже прибытие первых молодцев ознаменовалось зычными возгласами и плоскими шуточками. Но по мере наплыва гостей стал воцаряться кромешный ад. И только когда подали первые блюда, установилось недолгое затишье, прерываемое лишь перестукиванием ножей и вилок, которыми активно орудовали приглашенные. Но затем все опять захлестнула мужланская удаль — полетели оскорбления в сторону тех знакомых джейсамов, что сидели где-нибудь подальше, посыпались сальные колкости, ставившие под сомнение сексуальные достоинства собеседника. Такого рода остроты неизменно вызывали взрывы хохота одних и возмущенные вопли других и сопровождались подзуживанием того или иного из бранившихся между собой.

В какой-то момент оброненное слово вдруг воспринималось как оскорбление. Мгновенно чем-то уязвленный джейнийский самец оказывался на ногах и с пеной у рта начинал требовать сатисфакции. И тут же оба нобиля, осыпая друг друга отборной руганью, устремлялись в соседний оружейный зал, и звук их скрестившихся клинков органично вписывался в общий перезвон мечей дюжин других дуэлянтов.

Затем непременно раздавался чей-то уязвленный рев, означавший, что пролилась первая кровь. Обычай требовал, чтобы тот из джейсамов, кто первым получил ранение, признал свое поражение перед лицом Рокуэла. Это приравнивалось к отмщению. Однако если побежденный не считал, что отношения с обидчиком были урегулированы, он сохранял право потребовать новой дуэли. И она обязана была состояться, но теперь уже за пределами дворца.

Вот у такой-то полубезумной орды Рокуэл и потребовал по окончании трапезы минуточку внимания. Он с чувством изложил им резоны своего годичного отсутствия, причем так, как ему советовали: удалился-де от этого грешного мира по религиозным соображениям, бродяжничал все это время, толкаясь среди простонародья и испрашивая милостыню, был занят мучительными поисками самого себя и озабочен проблемами подлинного альтруизма, сознательно и временно отойдя от власти. Свою целиком высосанную из пальца историю Рокуэл закончил патетическим возгласом:

— Я познал свой народ в его повседневных заботах. Я жил в самой его гуще и питался его милостью. И теперь я вправе утверждать, что люди Джейны полны достоинства и вызывают заслуженное уважение к себе!

Его разглагольствования были встречены продолжительной овацией. И тем не менее он очутился в весьма щекотливом положении, когда после званого ужина вышел вместе с нобилетом в оружейный зал. Кто-то скрипуче прошелестел над самым его ухом:

— Сир! Защищайтесь!

Отлично понимая, что это вызов на дуэль, Рокуэл все же на какой-то миг опешил. Но врожденный защитный рефлекс заставил его тут же полуразвернуться и выхватить меч. Клинок угрожающе затрепетал в воздухе раньше, чем он осознал, что его спровоцировал не кто иной, как Джайер Дорриш.

Рокуэл принял стойку и ждал, вопросительно вглядываясь в темные и циничные глаза своего противника.

Гомон вокруг них стал постепенно стихать. Из рядов обступивших их вельмож раздался чей-то хорошо поставленный голос:

— Джайер! Вы что, забылись? Если вы претендуете на корону, то обязаны дать тому обоснование. А стоящее оно или нет — решает большинство присутствующих здесь нобилей.

Рокуэл поискал глазами говорившего. Им оказался один из офицеров высокого ранга.

— Причина проста, — вызывающе бросил Джайер. — Это та самая сказочка насчет ухода в народ, которую он нам тут скормил…

Военный отступил несколько назад. Прищурил глаза и суровым голосом задал следующий вопрос:

— Это что, простое недоразумение или же вы, Джайер, не приемлете подобного объяснения?

Теперь установилась уже мертвая тишина. Каждое произнесенное слово гулко отзывалось под сводами просторного оружейного зала. Но столь прямолинейно сформулированный вопрос явно сбил Джайера с толку. Судя по выражению его лица, он понял, что полное отрицание сказанного Рокуэлом означало бы немедленную схватку с последним, где ставкой была бы жизнь.

Поэтому он неожиданно расхохотался и, шумно вложив меч обратно в ножны, заявил:

— Думаю, что мне следовало бы испросить сначала личную аудиенцию и потребовать объяснений. Если Рокуэл расценит то, что я намерен при этом ему сказать, как вызов, то наша дуэль состоится обязательно. Не исключено, что даже завтра. — Подойдя затем к Рокуэлу, он вполголоса, но по-прежнему в наглой форме добавил: — Ваше Превосходительство, совпадение ареста Милиссы с вашим немедленным после этого появлением на Джейне требует объяснения. Если между этими двумя фактами нет никакой связи, уверен, что у вас не возникнет возражений и против моих задумок в отношении этой женщины с Земли.

Рокуэл отреагировал спокойно:

— При условии, что вы не преступите закон…

— Закон — это то, что решает Совет! — нахально выпалил Джайер. — Могу ли я положиться на ваше слово, что вы не вмешаетесь?

— Будет принят новый закон, — торжественно возвестил Рокуэл. — В рамках его положений… я не вмешаюсь.

Он отошел в сторону. Джайер нахмурился. На его плотно сжатых губах застыл невысказанный вопрос относительно этого нововведения. Рокуэл легко угадывал сейчас его мысли: немедленно, сегодня же ночью, заняться земной женщиной, вынудить ее уступить ему до того, как будут вотированы эти пока ему неясные изменения в законодательстве.

И все же Рокуэл не был уверен, что правильно прочитал мысли Джайера, когда тот спустя несколько минут покинул собрание знати Джейны.

Нерда ждала прихода Рокуэла. Тот припозднился, и даже очень. Сразу же после того, как он переступил порог дома и разрешительно кивнул ей головой, Нерда удалилась в туалетный салон и стала готовиться ко сну. Рокуэл взглянул на ее просвечивавший сквозь прозрачную дверь силуэт. Мелькнула мысль, а не следовало бы позволить ей не дожидаться его, а лечь спать? Но он тут же отбросил этот намек на проявление к ней снисхождения. По законам Джейны супруга не имела права облачаться в ночные одежды, пока не получит на то разрешения мужа. Без этого позволения она могла только прилечь, не раздеваясь. Могла даже забыться сном, хотя это и осуждалось. В отсутствие супруга ей разрешалось ложиться раздетой в постель только с его письменного разрешения или же в случае болезни, но обязательно официально заверенной врачом либо соответствующим документом, либо устно, в присутствии свидетелей.

Эти правила поначалу казались чрезмерно суровыми. Но Рокуэл был знаком со старинными документами, в которых приводились результаты исследования поведения джейниек в период, предшествовавший их принятию. И он был абсолютно уверен в том, что не было оснований ставить эти принятые формы поведения под сомнение. Дело в том, что женская половина населения планеты Джейна воссоединялась с мужской только под принуждением. Если же не применять в этих целях силовые методы, то самки просто-напросто разбредались куда угодно, предпочитая жить в одиночестве.

Соответствующие факты приводились не перестававшими удивляться этому феномену историками. При этом назывались конкретные имена и указывались места, где происходили подобные события. Подлинность попыток предоставить в прошлом джейнийкам всю полноту свободы поведения подтверждалась и видными историческими деятелями. В новое время не было никаких особых резонов возобновлять эксперименты подобного рода.

Аномалия объяснялась тем, что женщины Джейны были от природы лишены материнского инстинкта. Более того, они особо люто ненавидели своих сыновей. Было крайне тягостно читать откровения отдельных джейниек, сделанные в период попытки предоставления им свободы.

“Мальчик со временем может превратиться в это ненавистное чудовище — самца-джейнийца джейсама. А те очаровательные черты, которые украшают его как ребенка, — всего лишь иллюзия…”

Одна самочка вообще высказалась даже за предпочтительность угасания рода джейнийцев, поскольку его сохранение предполагало в качестве обязательного условия взращивание джейсамов, против чего она “самым решительным образом возражала”.

В этих условиях самцы планеты поступили именно так, как и следовало.

Но одновременно законодательство было и максимально справедливым к женщинам. Так, они имели право подать жалобу в случае скверного к ним отношения, и суд незамедлительно рассматривал эти дела. Государство не жалело средств, чтобы оградить супругу от мужа-грубияна.

В свою очередь от женщины требовалось неукоснительно выполнять свой супружеский и материнский долг. Учитывая полное отсутствие у нее эмоционального начала как в первом, так и во втором случае, предпочли все стороны семейного быта отрегулировать законодательным путем. Было совершенно очевидно, что при таком положении дел даже потомственный Генерал не имел права хоть в чем-то менять установления закона в семейной области. И когда Нерда легла, Рокуэл сразу же дал ей разрешение заснуть.

Что она и сделала, причем мгновенно.

3

Милисса услышала, как в замке тюремной камеры повернулся ключ. Попав сюда, она так еще и не раздевалась. Присев на край неудобной кушетки, женщина с Земли с любопытством всматривалась в показавшийся в проеме открывшейся двери темный силуэт. Вошедший держал в руках электрический фонарь.

По росту она сразу же определила, что это был джейсам. Но что ее визитером оказался Джайер Дорриш, она разобралась только тогда, когда на того упал луч света. Типичное лицо местного мужчины — слишком вытянутое, явно перегруженное громадным, непропорциональным носом. Ровная и гладкая кожа темно-красного цвета.

Милисса не испытывала отвращения при виде джейнийцев. По крайней мере, утешала она себя, они хоть были типично гуманоидной расой. С пониманием она относилась и к их образу жизни, невзирая даже на ту участь, которую, как она предчувствовала, аборигены уготовили ей. Милиссе даже в голову не пришло, что она могла бы сформулировать мотив, который немедленно привел бы в действие установленный в их с Дэвом доме усилитель мыслей. Она уже решила, что бесполезно ждать помощи от супруга с его заскорузлым, на ее взгляд, мышлением.

Зато у нее возникли собственные соображения, прекрасно отвечавшие той обстановке, в которой она оказалась. Они вызревали в ней в течение целого дня.

Джейсам решительно направился к кушетке. Упреждая его, она поспешно затараторила:

— Я обдумала то, что вы сказали мне прошлой ночью, когда предсказали, что вслед за моим арестом последует возвращение Рокуэла. Вы были правы. Он действительно вернулся.

Джайер вдруг, словно споткнувшись, остановился и ни словом не отреагировал на ее тираду. Милисса едва удержалась, чтобы дрогнувшим голосом не добавить еще пару слов.

Складывавшееся положение пугало ее. У нее была чрезвычайно развита способность по самым незначительным деталям многое угадывать заранее. Так, она отметила, что, когда Джайер Дорриш вломился в камеру и тут же поспешил к ней, его лицо выражало типичное для джейсамов чванливое высокомерие и излучало полнейшую уверенность в том, что он не встретит никакого сопротивления.

А сейчас он неподвижно застыл, и все в нем выражало состояние колебания и растерянности.

— Что-нибудь случилось? — поинтересовалась Милисса.

Молчание. Она чувствовала, как в Джайере бушуют какие-то темные страсти. Это удивляло ее. Джейсамы славились своим отменным хладнокровием, когда насильничали над женщиной. Но если дело шло к этому, обстановке скорее соответствовал бы подготовительный этап, так сказать “подход” в форме потока слов, но никак не молчание.

В течение этой странной паузы даже время, казалось, приостановило свой стремительный бег. Милисса вдруг остро осознала, что сейчас — ночь и что со всех сторон она окружена стенами темницы. Была эпоха, когда никаких тюрем на Джейне не существовало. Просто выделялись какие-нибудь закрытые места, куда в ожидании казни швыряли “врагов”. Тысячелетиями, далеко за пределами ее личной памяти, этот вопрос решался на Джейне чрезвычайно просто: тебя либо терпели, либо лишали головы. Третьего, промежуточного, варианта никогда не возникало. В этом смысле тюрьма, в которой очутилась Милисса, как и все другие аналогичные заведения, являлась материальным воплощением крупной победы, одержанной теми, чей подход к жизни отличался меньшей, чем раньше, суровостью.

Поэтому доносившиеся отовсюду разнообразные звуки приободряли Милиссу. Звякали какие-то металлические предметы, вдали кто-то прокашливался, о чем-то бормотали во сне джейсамы, откуда-то доносились посторонние голоса — одним словом, обычное многоголосье скопления зеков. Ибо тюрьма в Нанбриде считалась крупной и заполняли ее лица, ожидавшие суда, а не, как это бывало раньше, произвола какого-нибудь скорого на расправу нобиля.

Милиссу охватило чувство, возникающее при успешном решении определенной задачи. Да, они с Дэвом несли этому народу мирную цивилизацию.

Джайер в конце концов заговорил.

— Меня только что вновь осенило, — процедил он, — и это озарение продолжается.

В его внешне спокойном тоне угадывалось сдерживаемое волнение, и она сообразила, что ситуация теперь слегка изменилась в ее пользу. Во всяком случае, стала менее опасной, чем была раньше. Этот джейсам был явно чем-то взволнован.

Но что могло вывести его из прежнего решительно-агрессивного состояния?

Милисса решила пустить в ход выношенную ею идею против Джайера.

— Не хотите ли вы что-нибудь добавить к тому, что говорили о совпадении вашего предсказания с возвращением Рокуэла?

— Я постоянно раздумываю над этим, — сурово отрезал тот.

В его голосе снова слышались угрожающие нотки. Поэтому она спешно добавила:

— А вы не задумывались над тем, что интуиции, ни на чем не основанных, быть не может?

В этот напряженный момент, в обстановке непреодолимой отрешенности тюремной камеры от внешнего мира, в условиях темноты, лишь изредка вспарываемой лучиком света, который выхватывал то ее, то тюремные решетки, а временами, на какое-то неуловимое мгновение, и самого Джайера, ей подумалось, что тот вряд ли захочет вести разговор на эту тему. Нобили Джейны, уныло напомнила она себе, еще не достигли уровня ее строгой логики. Поведение Джайера показывало, что свои неожиданные прозрения он воспринимал как данность, совсем не задаваясь вопросом об их происхождении.

Так, молча и неподвижно, джейниец простоял довольно долго. Милисса чутьем угадывала, как в нем нарастает страх. Наконец он тихо произнес:

— Возможно только одно объяснение происшедшему — все это время Рокуэл прятался у вас!

— Ну нет, — запротестовала она. — Вот это уж никак не соответствует действительности. Если вы будете исходить из подобной посылки, то подвергнетесь опасности.

— Это еще что такое?

— В действие приведена некая тайная сила. Не будете с ней считаться — она нанесет удар. Не исключено, что это уже произошло, иначе каким бы тогда образом у вас дважды появлялось озарение?

— Вы пытаетесь устрашить меня? — жестко бросил Джайер. — Но джейсама не так-то легко взять на испуг!

— Однако ничто не мешает ему задуматься над тем, как наилучшим образом выжить, — парировала Милисса. — Во всяком случае, — не удержавшись, добавила она с горечью, — так всегда поступают знакомые мне мужчины.

В камере вновь воцарилась тишина. Огонек фонарика затрепыхал, затем и вовсе погас. В темноте и безмолвии Милисса сформулировала то, что, на ее взгляд, было единственно возможным объяснением происходившего:

— Все случившееся означает, что вас запрограммировали.

— Что-о? Не понимаю вас.

— Немыслимо, чтобы у вас во второй раз возникло предчувствие чего-то очень важного без того, чтобы кто-то предварительно не заложил вам это в голову гипнотически.

— Но это мои мысли, а не какого-то там дяди!

— Совсем необязательно. Это вы так считаете, а на самом деле вами манипулирует какой-нибудь кукловод. — Она запнулась, затем продолжила: — А вы не думаете, что просто быть нобилем Джейны еще недостаточно для того, чтобы предсказать возвращение Рокуэла как следствие моего ареста? Слишком радикальное, чересчур фантастическое для вас предвидение, даже если оно полностью оправдалось. А теперь вы готовы изречь и еще одно? Нет, это невозможно.

И опять Джайер предпочел промолчать. Вновь зажегся фонарик. Его шальной луч нечаянно высветил его лицо — угрожающее, с превратившимися в узкие щелочки глазами, вздернутой кверху губой. Было очевидно, что в этот момент в его голове бродили крайне неприглядные мысли и он просчитывал возможные варианты своих действий.

Внезапно он словно выстрелил:

— Почему вы расстались с Дэвом?

Милисса, слегка поколебавшись, ответила:

— По привычкам и поведению он все больше и больше стал походить на джейсамов и относиться ко мне так же, как они к своим женщинам — простым для них самкам. Мне это не нравилось уже несколько лет, но мы были единственными людьми на этой планете, последними представителями нашей расы в этой части Вселенной. Посему я попыталась терпеливо сносить свои невзгоды по примеру ваших женщин с их многовековым опытом по этой части…

В действительности все обстояло гораздо сложнее. Разумеется, ей не раз думалось, что все эти мучительные приступы отчаяния, связанные с Дэвом, вполне могли быть проявлением той самой тяги к смерти, которая погубила человеческий род. Но она упорно боролась со своим недугом, с постоянно нараставшим чувством горечи вплоть до того, совсем недавнего, дня, когда на нее тоже снизошло озарение.

Мужчины-земляне, подумала она тогда, по своей природе есть и всегда были столь же порочными, как и их коллеги-джейнийцы. Но земные женщины, обладая развитым материнским инстинктом, ради его удовлетворения неизменно, во все времена, шли на компромиссы с этими эгоистами. Именно эта потребность в материнстве и явилась той спасительной для мужчин и для всего человечества оболочкой, которая нейтрализовала осознание женщинами истинной, невыносимой натуры этих животных.

Подумав как-то, что неплохо было бы на некоторое время покинуть Дэва, чтобы основательно поразмышлять над тем, что ей открылось, Милисса в конечном счете утвердилась в этой мысли.

Из задумчивости ее вывел полный угрозы окрик Джайера:

— Послушайте, первый раз интуиция проснулась во мне после того, как я арестовал вас. Второй раз предчувствие появилось в вашем присутствии. Вывод: вы — причина их возникновения. Клянусь Дилитом, женщина…

Милисса поспешила прервать его гневную филиппику в свой адрес:

— А почему бы вам не рассказать мне, что это за мысль посетила вас во второй раз?

Услышав его ответ, она изумленно воскликнула:

— Но это же смехотворно! Мне-то чего хорошего от этого ждать?

Джайер должен был бы согласиться с ее логикой. Но он вновь замолчал, уйдя в себя.

На сей раз пауза была довольно продолжительной. Наконец он тихо промолвил:

— И все же оба просветления в мыслях состоялись в вашем присутствии. Значит, кто-то знает, что я здесь!

Все его поведение говорило о том, что он полон терзаний. Было видно, что его мучило понимание возможности опасных последствий своих поступков. Милисса уверилась окончательно, что обстановка переломилась в ее пользу. Она раздумчиво протянула:

— Как я поняла, бросая меня в тюрьму, вы преследовали сугубо личные цели, а это обстоятельство полностью лишает смысла все ваши подозрения. На деле вы стремились всего лишь овладеть троном, а попутно заполучить и меня в качестве любовницы…

— Молчать, женщина! — взвизгнул Джайер, не сумев скрыть своего беспокойства. — Я никогда не стремился к престолу, это было бы государственной изменой. Видно, мне лучше все же удалиться отсюда, а то чего доброго не удержусь от насилия в отношении вас и подорву тем самым все шансы предать вас законному суду. Не думайте, однако, что вы от меня уже отделались.

Мигнул огонек. Гулко отозвались удалявшиеся шаги. Распахнулась, а затем с металлическим грохотом захлопнулась дверь темницы.

Она слышала, как он проследовал по коридору. И тут она внезапно осознала, что потрясена ничуть не меньше, чем Джайер.

“Но ведь второе его предчувствие, — отчаянно подумала она, — просто бессмысленно…”

Впервые за много лет она мучительно долго не могла заснуть.

Наступило утро следующего дня.

Вскоре после восхода солнца члены совета начали понемногу собираться в назначенном месте — у подножия покрытой застывшей лавой горы, в семи милях к западу от Нанбрида. Все они были на легких мотоциклах. Прибыв на своей новой машине, Рокуэл застал на месте уже поджидавших его Дэва и еще восьмерых высокопоставленных вельмож. Если землянин стоял, прислонившись к своему транспортному средству и заглушив мотор, то нобили, которым было, очевидно, невтерпеж поскорее открыть опасное заседание на скоростях, нещадно газовали, создавая невообразимый шум.

Рокуэла встретили солеными, но выдержанными в благодушной манере шуточками насчет перегруженности его мотоцикла. Тот не остался в долгу, поддевая слишком благоразумных водителей, которые предпочли колеса малого диаметра. В то же время, оценивая опытным взглядом средства передвижения каждого нобиля, он отметил, что за истекший год появилось немало технических усовершенствований.

Как обычно в подобных обстоятельствах, то были мотоциклы, приспособленные для подъема по лавовым скалам — приземистые, прочные и легкие по весу. Но Рокуэл сразу же выделил новинку: три малогабаритных мотора по сто, а возможно и по девяносто — восемьдесят кубиков, в то время как его был объемом в сто семьдесят пять.

Он задал несколько вопросов владельцам этих машин и уже ждал в ответ взрыва неминуемой похвальбы. Но в этот момент Джайер Дорриш и какой-то с плутоватым взглядом офицер-авиатор, кошмарно взревев включенными на полный режим моторами, сорвали с места своих металлических монстров и рванулись вверх по ближайшему склону.

Джайер успел все же выкрикнуть:

— Можно начинать заседание!

Ряд нобилей, истошно завопив, тоже что было мочи газанули и устремились за ними вдогонку.

Тронулся с места и Дэв, пристроившись в конце кавалькады.

Через пяток секунд уже все как сумасшедшие мчались вперед, торжественно открыв тем самым заседание Высшего Совета Джейны.

Когда-то в прошлом, естественно, до введения механических средств передвижения, одному из джейнийских королей взбрело в голову явиться на открытие сессии Совета верхом на одном из местосов — громадном полудиком животном. То были коварные и опасные твари, то и дело норовившие сбросить с себя седока. Но именно поэтому оседлать местоса стало означать некое изысканное удовольствие, к которому стали постоянно стремиться. Местосы, однако, не обладали способностью пробегать большие расстояния, тем более лихо взбираться на эти восхитительные, покрытые лавой горы.

Сменившие их мотоциклы сначала катили довольно ровно, хотя и вразброд, взлетали на пригорки, скатывались с них, подпрыгивали на рытвинах и ухабах или же на большой скорости устремлялись в каньоны с гладкими, словно вырубленными из льда, но твердыми как сталь, стенками. Державшийся сначала где-то позади Рокуэл постепенно выдвинулся вдоль колонны на уровень Джайера и пошел параллельным с его сверкавшей ярко-зеленым цветом машиной курсом.

— Какая у нас сегодня повестка дня? — прокричал он.

В ответ Джайер проорал какую-то фразу, в которой четко слышалось лишь имя Милиссы. Видно, в разъяснение своих слов он поднял руку и резко рубанул ею, будто лезвием меча, зло при этом осклабившись. Затем он все же притормозил с тем, чтобы его слова стали слышны, и добавил:

— Предлагаю казнить эту женщину!

— За что? — осведомился удивленный Рокуэл.

Инициатива Джайера была некорректна хотя бы потому, что в заседании Совета принимал участие Дэв. Но, может быть, он пока еще не заметил его присутствия?

Однако чем дольше длилась эта бешеная гонка, тем яснее становилось, что Джайер игнорировал Дэва не случайно. Нельзя, однако, было исключать, что причиной тому было его особое внимание к Милиссе, а также к новому закону.

Едва ознакомившись с повесткой дня заседания Совета и узнав о существе нового закона, Дэв мгновенно понял, что кризиса сегодня не избежать.

Что касается собственно закона, то какой-либо нужды специально разъяснять Дэву его содержание не было. Дело в том, что идею конституционной монархии предложил Рокуэлу он сам, ровно год тому назад. Тот воспринял ее сдержанно, но буквально на следующий день всемогущий повелитель Джейны исчез, удалившись от дел по так называемым религиозным соображениям.

А теперь, вернувшись, он горячо поддержал эту мысль Дэва.

Землянин ментально активизировал усилитель мысли, который в свою очередь через реле возбудил один из Символов. А именно Символ конституционной монархии.

После этого Дэв в несколько игривом духе подумал о предложении Джайера предать смерти Милиссу. Ему показалось забавным, что тот намеревался предать суду лицо, уже само по себе обреченное на гибель.

Стоило ли ему сообщать об этом?

Но когда Дэв добрался до моторизованной группы, как раз разразился кризис, да так быстро, что он даже не успел поднять этот вопрос.

Члены Совета заглушили моторы на высоте девять тысяч футов перед входом в обширную пещеру. Не покидая своих машин, наиболее выдающиеся нобили планеты набросились на завтрак.

Рокуэл обратил внимание на то, что Джайер издал какой-то странный горловой звук. Повернувшись, он увидел, что к ним подъезжал Дэв, который в этот момент останавливался у основной группы.

В тот же миг Джайер, находившийся рядом с Рокуэлом, яростно замычал, мотор его мотоцикла взревел, и тот в бешеном рывке сорвался с места.

Вернувшись вечером домой, Рокуэл ради любопытства поинтересовался у Нерды:

— Что же, по-вашему, все-таки случилось с Джайером? Ведь вы лучше, чем кто-либо, представляете себе возможности Дэва.

Беседовали они между собой не так уж часто. По закону и обычаям Джейны, Нерда отнюдь не была обязана ублажать мужа разговорами при исполнении своих супружеских обязанностей. Поэтому ее молчание Рокуэл воспринял вполне спокойно. В то же время по задумчивому выражению лица он понял, что она размышляет над поставленной им проблемой и что, вполне вероятно, со временем выскажет свое мнение.

Что и произошло на следующее утро.

— Символ, — произнесла она, — так, как его описал Дэв, представляет собой либо реальность, либо мысль, не являясь в то же время ни тем и ни другим…

Рокуэл заинтересовался, хотя, к своему неудовольствию, понял, что столкнулся с концепцией, слишком уж тонкой для нобиля с Джейны, в том числе даже для него, только что вернувшегося после годичной интеллектуальной обработки.

Нерда между тем продолжала:

— Учитывая, что Символ, соответствующий конституционной монархии, в конечном счете является частно мыслей миллионов джейнийцев, сила, которую он тем самым собой представляет, в нормальных условиях должна была бы поддерживать подобную систему десятилетиями, во всяком случае, вплоть до его замены другим Символом. Последнее, однако, может произойти весьма быстро, поскольку Дэв и Милисса буквально за уши втягивают нас в цивилизацию.

Рокуэл почувствовал себя беспомощным перед ее объяснениями. Похоже, она разбирается в таких вопросах, где он попросту плавает.

“Оказывается, мы, нобили Джейны, очутились за рамками того, что сейчас происходит!”

Он был обескуражен этим обстоятельством, но продолжал упорствовать:

— Я отчетливо видел, — подчеркнул он, — что мотоцикл Джайера внезапно остановился. Не резко, а словно натолкнувшись на невидимую эластичную стену, которая погасила всю энергию натиска, сменила ее вектор и легонько отбросила Джайера назад. Он свалился с сиденья, но как-то мягко и физически ничуть не пострадал.

— Все ясно: он натолкнулся на Символ, — спокойно прокомментировала Нерда. — Символы постепенно стали более агрессивными в своих реакциях. И самый активный из них сегодня — Символ конституционной монархии.

— Вот вы твердите все время: Символ, Символ… Но что за сила проявилась в данном случае?

— Его собственная. — По выражению лица Нерды было видно, что она прекрасно понимает, насколько ее муж растерян и полон недоумения. — Ну разве не понятно? — приободрила она его. — Все эти миллионы джейнийцев, которые в него верят?

Но Рокуэл отчетливо воспринимал сейчас только одно: он допустил серьезную ошибку, спросив ее мнение. Он хотел возразить Нерде, сообщив, что в этот новый закон еще некому было верить, поскольку он будет опубликован лишь к обеду. Однако в этот момент его захлестнуло другое — весьма ужасное — чувство: осознание того, что он уронил свое мужское достоинство в глазах жены. Его сердце замерло как при свободном падении, едва он вспомнил о господствовавшем среди джейсамов убеждении, что если жена хоть раз по-настоящему одержит верх над мужем, то их союз разлетится вдребезги. И никакие усилия со стороны джейсама уже не помогут.

Пытаясь взять себя в руки, Рокуэл покачал головой и сказал:

— Понятно. Вижу, что многочисленные разговоры с Дэвом оказались поучительными и полезными для вас обоих. Поздравляю. Концепция Символа и впрямь штука непростая.

Но по промелькнувшему в ее глазах странному блеску он угадал, что его незамысловатая словесная уловка не провела ее.

А Нерда продолжала четко и ясно излагать свою мысль:

— Нам не следует ожидать, что введение конституционной монархии вызовет какие-то крупные эмоциональные перемены. В сущности это всего лишь более упорядоченная организация общества, чем при абсолютизме. Теперь станет невозможным казнить или миловать обвиняемого в зависимости от каприза нобиля. Наоборот, в рамках нового закона Суд предоставит ему время для организации защиты. Но в конечном счете обвиняемого ожидает то же самое наказание. — Она завершила словами: — Что же касается заданного вами вечером вопроса, то полагаю, что ситуация с Джайером прояснится в зависимости от того, каким образом он собирается организовать процесс над Милиссой.

Рокуэл, все еще пытаясь выправить положение в связи с допущенной им фатальной ошибкой — позволить этой дискуссии состояться, — ответил ей самым будничным тоном:

— Интересно, какого рода обвинения он намерен ей предъявить…

Характер выдвинутых против Милиссы обвинений поразил Дэва еще больше, чем Рокуэла, отлично помнившего все, что ему втолковывали в течение последнего года. В частности, тогда-то он кое-что узнал и о землянах и даже научился контролировать один из Символов, правда, — и он отдавал себе в этом отчет, — так и не разобравшись в его сущности.

То, что инкриминировали Милиссе, выглядело как целый букет: враг джейнийцев; принадлежит к другой расе; незаконно находится на территории их планеты; шпионка на службе иностранной космической силы вторжения; утверждает, что относится к менее развитой расе, хотя на самом деле все обстоит наоборот — ее соплеменники вынашивают планы установления господства, — ив этих целях внедрилась в народ, находящийся на более низкой ступени развития.

Ко всему прочему оказалось, что она якобы питает также намерения уголовного порядка.

Дэв купил газету и, стоя под дождем, пробегал заголовки, не веря своим глазам. Пока землянин, переворачивая страницы, искал передовицу, вокруг него по тротуару сновали в своих разноцветных накидках джейнийцы. Статья была написана на языке, которым пользовалось простонародье.

“Правительство пошло на беспрецедентные шаги, оспаривая нынче право на проживание на нашей планете двух еще сохранившихся представителей архаичной цивилизации. При этом против четы иностранцев выдвинут ряд обвинений почти мелодраматического характера, хотя арестовали только супругу.

Разумеется, Суду решать вопрос о законности этого ареста, но нам позволительно проанализировать это дело в чисто теоретическом ключе.

Не так давно наши путешественники обнаружили на Джейне оторванные от всего мира племена, культура которых не развилась далее каменного века. Выяснилось, что контакт с нашей, высшей по отношению к ним, цивилизацией действует депрессивно на настроения и нравы этих отсталых малых народов, которые, похоже, неспособны органически, в качестве самостоятельной группы, вписаться в контекст нашего общества. До последних мер правительства аналогичное, но с точностью до наоборот, положение существовало применительно к двум землянам, проживающим на Джейне. Они представляют более древнюю культуру, которая, судя по некоторым данным, угасла по так и не проясненным до настоящего времени причинам. Эта упадническая культура при всем том, что в техническом плане она достигла неведомых нам высот, бесспорно угнетающе воздействует сейчас на джейнийцев.

Следовательно, трибуналу надлежит определиться в следующем: представляют ли Дэв и Милисса культуру, которая лишь делает вид, что она находится в упадке? Но если это так, то ни о каком депрессивном воздействии ее на менее развитое общество не может идти и речи. Опять же: если дело обстоит таким образом, отражает ли их пребывание на Джейне наличие заговора чужаков и следует ли рассматривать их намерения как сознательное стремление подготовить вторжение на нашу планету?”

То, что скрывалось между строк, легко угадывалось. Статья неоспоримо свидетельствовала о наличии в Нанбриде и в сотнях других городов профессионального класса интеллектуально высокоразвитых джейнийцев. Стало ясно, что стоявшие на иерархической лестнице на более низкой ступени слои созрели заметно быстрее, чем их наследные властители. В то же время тон передовицы по своему характеру не был ни агрессивным, ни подстрекательским. Даже больше: она была полна уважения к правительству и отражала понимание значения нового закона.

Дэв очнулся от охвативших его мыслей, внезапно осознав, что прохожие внимательно наблюдают за ним. Неожиданно какой-то внушительных габаритов тип резко притормозил около него, смачно и громко выругался и угрожающе поднял руку, будто собираясь влепить ему затрещину.

Дэв инстинктивно отступил. Джейниец, всем своим видом выказывая полное к нему презрение, двинул кулаком в его сторону. Дэв легко уклонился, но выронил при этом газету. Разъяренный амбал джейсам поднял ее с мокрого тротуара и в неистовом порыве злобы разорвал набухшую влагой бумагу на мелкие клочки. Затем прорычал:

— Вы — ничтожество! Последний выродок исчезнувшей расы! Вы даже меньше, чем ноль!

Дэв счел благоразумным удалиться. Он шмыгнул в прилегавшую улицу и направился в темноте и под проливным дождем к себе. Однако, подходя к окраине города, он услышал шум, который нарастал по мере его продвижения вперед. Выйдя к открытому пространству перед своим домом, он очутился перед громадной улюлюкающей толпой, в которой там и сям мелькали зажженные ручные фонарики.

Встревоженный, Дэв попятился. Он скользнул в соседнюю улочку и остановился перед дверью небольшого строения. Отсюда он мог пробраться к себе, в большой дом, незамеченным. В далеком прошлом, когда жизнь на Джейне была устроена еще весьма примитивно, приключалось немало пренеприятных историй, и тогда этот потаенный вход не раз выручал его и Милиссу.

Он беспрепятственно прошел туннелем в резиденцию. Затем, подойдя к оптическому прибору, взглянул на то, что происходило снаружи. Дождь и темнота, словно по мановению волшебной палочки, куда-то исчезли, и толпа предстала перед ним, как при дневном свете. Джейнийцев собралось гораздо больше, чем он предполагал.

Дэв печально покачал головой. То, что он сейчас видел перед собой, живо напоминало ему прошлые времена на Земле. Наверху — потомственная иерархия; далее — спе-ленутый законами средний класс; совсем внизу — бурлящая, не рассуждающая народная стихия.

Верхние слои на пути к психозному состоянию жаждут крови, крайне субъективны в своих оценках. Средний класс еще недостаточно созрел, не ведал, что будущее — за ним. И наконец, полностью одураченный народ.

Дэв с облегчением заметил, что в зоне между домом и бесновавшейся толпой патрулировали несколько сот солдат. Какой-то офицер взывал к собравшимся через мегафон:

— Возвращайтесь домой! Никто еще не отменял законов! Прошу разойтись! Если эти люди действительно шпионы, то их обязательно предадут суду. Прошу вас, разойдитесь!

В конечном счете к полуночи эти регулярные обращения возымели действие. Мелкими группами джейнийцы потянулись к городу, по домам. Но Дэв отправился спать только к двум часам ночи, когда полностью убедился, что стихийный штурм его дому больше не угрожает.

Лежа в постели, он мысленно без труда, пункт за пунктом, опроверг все обвинения, выдвинутые против Милиссы и его самого.

Автор передовицы действительно прав, утверждая, что в прошлом примитивные народы психически и физически серьезно пострадали от шокового столкновения с более развитой культурой. Но ведь вполне по силам разработать систему мер по обеспечению более мягкого и гуманного подхода к решению этой проблемы.

Учителя, несомненно, справились бы с подобной задачей. Иначе просто не могло быть. Нелепо было думать, что Милисса и он оказались бы неподготовленными к адекватному отражению их собственных реальностей.

Сотни лет неведения столь жизненно важных проблем?

Нет, это было абсолютно исключено.

Истина была столь проста и столь очевидна. Почти пять сотен потраченных на эту миссию лет сформировали в его разуме настолько мощный временной пласт, что его не могли пробить никакие слова и обвинения джейнийцев.

И он безмятежно заснул.

4

Все то время, пока распалившаяся, набухшая угрозой толпа осаждала дом Дэва, Рокуэл неотлучно находился в центральном узле связи дворца. Он неоднократно напрямую связывался с офицером, командовавшим на месте силами порядка, интересуясь складывавшейся там ситуацией.

Наконец совершенно измотанный, чувствуя себя несколько виноватым перед Нердой за столь позднее возвращение, он направился домой. Странно, отметил он, подходя к спальне, почему там темно? Его остро кольнуло тревожное предчувствие неладного.

Рокуэл зажег свет и замер, полный смятения. Нерда спокойно лежала в ночной сорочке в постели. С закрытыми глазами. Ровно и спокойно дышала.

Мысли Рокуэла молнией метнулись к их разговору вчерашним утром. Только сейчас он осознал, что бесповоротно утратил в глазах жены свой мужской авторитет. И опять ему назойливо и тревожно вспомнилась собственная неспособность осмыслить идею Символа.

Стоя у изголовья жены, заснувшей без его обязательного в таких случаях предварительного разрешения, Рокуэл мучительно раздумывал о тех скандальных последствиях, которые грозили бы ему в том случае, если до кого-то дойдет известие о ее бунте. Уже одно то, что он отсутствовал целый год, существенно подорвало позиции трона С момента же возвращения прошло слишком мало времени, чтобы он смог поправить это положение и полностью восстановить былую власть. Он уловил недвусмысленную напряженность в среде джейнийской знати и твердо знал, что понадобится определенное время, чтобы эти, склонные к насилию и полные подозрительности, вельможи убедились, что новый закон не представляет для них прямой угрозы.

А если они еще и обнаружат, что у него недостает энергии даже для того, чтобы строго, по-джейнийски, держать собственную жену в узде… Поддавшись мгновенно захлестнувшей его мутной волне впитанных с младенчества догм, он ринулся к безмятежно раскинувшемуся телу Нерды. Заскрипев зубами и сжав пудовые кулаки, он был уже готов одним махом вышвырнуть ее с ложа.

Но в этот момент его пронзило какое-то абсолютно неведомое ему раньше чувство, мелькнула совершенно новая для него мысль. Они сдержали его импульсивный порыв.

Да, верно, он собрался поступить так, как того требовал инстинкт джейсама. Но не был ли оправдан этот поступок Нерды? Справедлива ли была традиционная форма обращения с женщинами на Джейне? Правильно ли он, Рокуэл, проанализировал те причины, которые побудили ее поступить таким образом? Но стоило ему подумать, а не убедил ли ее так поступить какой-то мужчина, как жаркий приступ древней паранойи джейнийского самца омрачил его лицо и смешал мысли.

Кто он, уж не Дэв ли, землянин?

Какая-то часть мозга Рокуэла тут же отбросила это предположение как бессмысленное: если женщин Джейны выдавали замуж насильно, это отнюдь не означало, что они обязательно должны были изменять своим супругам. С другой стороны, зная свойственное Дэву чувство безграничной личной ответственности, он понимал, что тот не мог в корыстных целях воспользоваться годом “вдовства” королевы.

И все же для его лихорадочно возбужденного мозга, в котором в этот момент теснились самые дикие ассоциации, одних этих здравых мыслей было недостаточно. Он нуждался в стопроцентной уверенности.

Рокуэл развернулся и вышел.

Через несколько минут его нещадно трещавший мотоцикл мчался в сопровождении эскорта телохранителей по направлению к военной тюрьме, где была заточена Милисса.

Шаги Рокуэла и его свиты звонко отзывались в мрачных, оголенных бетонных коридорах. Света от лампы, которую нес дежурный офицер, хватало, но он порождал длинные, уродливо кривлявшиеся тени.

В этом неверном свете до сознания Рокуэла дошла вся серая убогость тюремного мирка, и он несколько смягчился душой. Ему вдруг вспомнилось, что Милисса провела в этой клоаке вот уже несколько дней, и он подумал, что допускать этого ни в коем случае не следовало.

Согласно новому закону, Рокуэл не имел возможности прямо воспрепятствовать ее аресту, но в нем поднялась глухая ярость против Джайера.

Однако ее хватило ненадолго. Лишь до порога камеры Милиссы. Вошел он туда один, оставив охрану в коридоре.

Поначалу он чувствовал себя как бы не в своей тарелке. Но искреннее удивление Милиссы, сменившееся радостью, как только она его узнала, мелькнувшие затем в ее глазах недоумение и вопрос, с какой это стати он явился в столь поздний час, — все это вместе позволило Рокуэлу переступить порог нерешительности.

И он в упор выпалил то, что в данный момент волновало его больше всего: почему они с Дэвом расстались?

Вопрос, казалось, удивил Милиссу. Но она объяснила себе это тем, что в прошлом они всегда поддерживали друг с другом тесные дружеские отношения.

Она чуть помолчала, но быстро спохватилась, что с ее стороны было весьма неосторожно затягивать с ответом. И она повторила ему тот диагноз, который поставил Дэв: она достигла стадии неодолимой тяги к смерти, которая погубила человечество. Она сочла, что из всех возможных это было наилучшее для нее объяснение случившегося.

Слова Милиссы, особенно упоминание о смерти, отрезвили Рокуэла. Тем более что она объяснила все очень обстоятельно. Рокуэл уточнил:

— Из сказанного следует, что вы повели себя в какой-то степени однотипно с тем видом эмоций, которые проявляли те, кто на самом деле проходил подобную фазу. Такое впечатление, что вы сделали это нарочно, полагая, что Дэв искренне поверит в наличие болезни.

— Думаю, что так оно и было, — признала Милисса. — Смертный зов — штука субтильная. Можно и самому обмануться.

Рокуэл, однако, упорствовал:

— Но это не значит, что вы и на самом деле умрете?

— Насколько я знаю, нет.

Рокуэл воспринял ее ответ с неподдельным и все возраставшим удивлением. Подумав немного, он в конце концов обронил:

— Но почему вы ничего не предпринимаете, чтобы вырваться из тюрьмы? Вам здесь явно не место.

— А что я могла бы сделать для этого?

— А разве у вас нет на подобный случай особых средств?

— Никаких, — ответила она, — кроме Символов, которые использовались до сего времени. Все, чем мы располагаем, — это некоторые типы легких видов вооружения и ряд мобильных средств, большинство из которых переданы джейнийцам.

— А как насчет тех Символов, что находятся пока в резерве?

— Их время еще не пришло, — пояснила Милисса. — Здесь, на Джейне, они абсолютно бесполезны.

Рокуэл тяжело вздохнул.

“В то же время, — подумал он, — Дэв использовал мощь миллионов существ, которые, даже не догадываясь об этом, верили в конституционную монархию, хотя и не представляли себе, что это такое. Но почему бы не задействовать такую силищу до того, как эти миллионы начнут верить в следующий Символ!”

Но такого вопроса он Милиссе не задал. Постигнуть, что такое Символ, — неважно какой, — он так и не смог, это было выше его понимания. Рокуэл со смирением подумал, что является всего-навсего заштатным нобилем с Джейны, причем достаточно простоватым по своей натуре. В течение года, проведенного на борту военного корабля землян, — об этом он пока никому не говорил ни слова — он по сути выступал в качестве заурядного племенного вождя, которого развлекали — истинно так! — ученые или торговцы, представлявшие цивилизации более высокого уровня. Они были дружелюбно настроены к нему, изо всех сил старались не задеть самолюбия, но, если уж честно признаться самому себе, он для них ничего особенного из себя не представлял, попросту говоря, был ничем. Его положение на Джейне, его титул — все это для них не имело ровно никакого значения. А если и имело, то только в той мере, в какой они использовали местных царьков в рамках выполнения ими свой миссии — нести всюду процветание и благополучие.

И все-таки Рокуэл сделал еще одну попытку определить свой потолок понимания.

По его просьбе Милисса вновь подробно объяснила, что такое сила Символа. Глухо! Он и на этот раз ничего не понял.

— Мы, твердолобые джейсамы…

— Самое смешное во всем этом, — с горечью произнес он после того, как рассказал Милиссе о своей неудаче, — это то, что я сам в состоянии контролировать один из Символов…

Он запнулся. Такого признания он не сделал бы никому, кроме Милиссы. Она вообще была единственным существом, с кем он зачастую чувствовал, что может разговаривать совершенно откровенно.

Смутившись, Рокуэл все же кое-как закончил свою мысль:

— Естественно, его придали мне как своего рода телохранителя.

И он снова замкнулся по причине пристального взгляда Милиссы, которая жадно и немного испуганно буквально вперилась в него, сначала откровенно недоверчиво, а затем несомненно убедившись, что он говорил правду.

Она выдохнула:

— Кто дал вам право контроля над этим Символом?

— Земляне, — просто ответил он.

Ее реакция на его слова была ошеломляюще бурной. Она съежилась в комочек на своей кушетке, ее бил нервный колотун, голова дергалась во все стороны, как у психических больных во время приступа невыносимых болей. Несколько секунд ее корежило и ломало. Постепенно, однако, она сумела взять себя в руки и прошептала:

— Так, значит, интуиция Джайера и его обвинения — все это имеет под собой реальную основу! Где-то неподалеку бродят земляне… — Она словно задохнулась, потом, дрожа от нетерпения, умоляюще обратилась к Рокуэлу: — Расскажите мне, только поточнее, где вы были и что видели…

Рокуэл выложил ей все свои впечатления о годичном пребывании на военном корабле землян. Она переспросила чуть слышно:

— Так, значит, там были и мужчины, и женщины?

— Конечно. Целое сообщество в несколько тысяч человек.

— Вы где-нибудь совершали посадку?

— У меня не сложилось такого впечатления. — Он вздохнул. — Это был корабль невероятных размеров. В некоторые отсеки меня не допускали, но я видел, что там происходит, на экранах мониторов. Своему языку они меня не обучали и общались со мной с помощью машины-переводчика.

Подумав, он добавил:

— В принципе нельзя исключать, что мы совершали посадки на каких-то планетах, но я этого не почувствовал.

— И вас обучал контролировать Символ один из землян?

— Да.

Милисса продолжала допытываться:

— Каким образом, как вам сказали, должен действовать этот Символ? Например, если бы Джайер действительно попытался пронзить вас мечом… что бы с ним произошло?

Рокуэл не смог ответить на этот вопрос. Он лишь промямлил:

— Они рекомендовали мне быть поосторожнее с этим Символом, сказав, что иначе я сам могу оказаться его жертвой. — И добавил: — Когда я напустил его на Джайера, то почувствовал, как Символ уцепился за меня и стал тащить, как… — он запнулся в поисках подходящего слова. — Меня притянуло, словно магнитом.

— Но это Символ чего? — не сдавалась Милисса.

Рокуэл не имел на этот счет ни малейшего понятия. Озадаченная Милисса все же продолжала расспрашивать:

— Наверное, он подпитывается энергией какой-нибудь крупной идеи с другой планеты, раз мы никак его не обнаружили здесь. Но что же все-таки это может быть?

Рокуэл молчал. Милисса уточнила:

— Вы все еще сохраняете контроль за этим Символом?

Он утвердительно кивнул.

— Сказали ли они, что оставят его за вами навсегда?

Рокуэл печально взглянул на нее.

— А вот этого я вспомнить не могу. Что-то об этом говорилось, но каждый раз, когда я, кажется, вот-вот вспомню их слова, они вдруг куда-то проваливаются.

— Это похоже на поверхностное программирование, — покачала головой Милисса. — Как если бы то, к чему все это относится, могло произойти в любую минуту. Значит, мы накануне серьезного кризиса.

Явно размышляя вслух, она заявила далее, что только Символ в состоянии воздействовать то мощно, то едва-едва, невзирая на расстояние. Закончила же она совсем неожиданным для Рокуэла выводом:

— Должно быть, это ваш, сугубо личный, Символ, что само по себе весьма необычно. К примеру, если бы я могла делать то, на что, судя по описанию, способны вы, то я мигом бы вызволила себя из этого застенка.

Вторичное признание Милиссы в собственной беспомощности вернуло мысли Рокуэла к ее тяжелому положению. Тот факт, что своими силами она была не в состоянии уберечь себя, неожиданно приобретал громадное значение. Это возвращало контроль за ситуацией в руки джейнийцев. Следовательно, они вольны принять или отклонить тот или иной дар из арсенала научно-технических достижений землян, то есть действовать согласно принципу самоопределения.

“Мы можем использовать все, что они нам предлагают, но ничто не обязывает нас это делать.”

Рокуэл почувствовал, что в его личности джейсама есть нечто более сильное, чем он до сих пор считал. Те обвинения, которые Джайер выдвинул против Милиссы, содержали в себе для представителей его расы определенную истину. В результате нахождения на Джейне землян, пусть даже количественно совсем незначительного, у всего населения складывалось нечто вроде ощущения подмены их собственной самобытности.

Эти рассуждения привели Рокуэла к осознанию масштаба опасности, которая нависла над Милиссой. Он ужаснулся этому. Если земляне не имели возможности постоять за себя, то положение Милиссы было просто отчаянным.

Рокуэл сделал над собой усилие, чтобы отогнать эти тягостные мысли, и вновь обрел уверенный и солидный вид.

— Предстоят тяжкие испытания, — мягко обратился он к узнице. — Я связан этим новым законом, как и все остальные джейнийцы. Поэтому вернуть вам свободу своим личным распоряжением не могу. Значит, надо думать об адвокате. Есть ли он у вас?

— Еще нет, — ответила Милисса.

— Я позвоню Дэву и скажу ему, что это — абсолютная необходимость. Пусть он немедленно кого-то наймет.

— Он и пальцем не пошевелит. — Она напомнила ему о правиле “зова смерти”: выжившим оказывается только тот, кто отказывается помогать тем, кого она неодолимо тянет к себе. — На это я и рассчитывала, чтобы отдалить его от себя. Так что полагаться на его содействие не приходится.

Рокуэл покачал головой и, улыбнувшись, заявил, что в этом вопросе его позиция посильнее, чем у Дэва.

— Я обязательно позвоню ему, — твердо заверил он. — Дэв сделает это, потому что об этом его попрошу я и не обязательно для того, чтобы оказать вам помощь. — Помолчав, он добавил: — В данном случае действовать может только он. Будет странно выглядеть, если он этого не сделает. Именно поэтому он и примет необходимые меры.

Рокуэл машинально бросил взгляд на часы. И даже вздрогнул: было уже четыре утра.

— Я очень сожалею, — начал он извиняться. — Своим визитом помешал вам выспаться.

Но Милисса небрежно отмахнулась от его слов.

— После этой нашей встречи я почувствовала себя намного лучше. Вы первый, кто принес мне весточку… извне. — При этом она посмотрела на потолок и слегка повела рукой. — И это с тех самых пор, как много-много лет назад Дэв и я оказались здесь. Не все пока мне ясно, трудно сказать, что все это значит. Но в одном я теперь уверена: кроме нас двоих, на свете есть еще немало землян!

На том они и расстались. Рокуэл вернулся во дворец и сразу же отправился спать, растянувшись рядом с Нердой, которая так и не проснулась.

Вот и с женой, подумал он, возникла проблема, немедленного решения которой он не видел.

5

Джейнийский адвокат, к которому направил свои стопы Дэв, важно покачал головой.

— Самым тяжким, — сказал он, — является четвертый пункт обвинения. В отношении остальных пока просто не существует никаких указаний в законе насчет кары. Судья поэтому бессилен. Он даже должен был бы ее освободить. Но вынашивание намерений уголовного характера, как показывает практика, рассматривается в качестве серьезного преступления. Не исключен и смертный приговор.

Дэв присутствовал на процессе в качестве свидетеля. По ходу разбирательства он чувствовал, как с каждой минутой в нем вскипает ярость и негодование, поскольку те дары, которые они бескорыстно преподнесли джейнийцам, теперь подавались в качестве улик против Милиссы. Главный тезис обвинения состоял в том, что более высокая по своему уровню развития культура посредством этих подарков научно-технического характера ловко направляла джейнийцев в обход их естественного русла развития. Тем самым она удерживала их в состоянии интеллектуального рабства, что расценивалось как установление господства одного народа над другим. Дэву самым важным представлялась сейчас даже не судьба Милиссы, больше всего его встревожили такого рода обвинения.

Когда адвокат вызвал его для дачи показаний, Дэв категорически отверг все эти инсинуации.

— Наука, — заявил он, — явление нейтральное. Она — правда Природы. Ученые Джейны в свое время открыли бы абсолютно то же самое. Предоставляя в распоряжение джейнийцев научные достижения древней цивилизации Земли, я выполнил задачу, поставленную передо мной ныне исчезнувшей космической расой. Мне надлежало как можно быстрее передать эстафету знаний в надежде, что, располагая такими великолепными стартовыми возможностями, джейнийцам удалось бы создать цивилизацию, которая будет неуклонно развиваться по восходящей в отличие от всех других, включая и земную, скатившихся к деградации…

Когда после заседания Суда он показался на улице, потребовался взвод охраны — его прислал Рокуэл, — чтобы оградить Дэва от выходок злобствовавшей толпы, выкрикивавшей лозунги:

“НАМ НЕ НУЖНЫ ЗНАНИЯ ЧУЖАКОВ!”, “ОСВОБОДИТЬ ДЖЕЙНУ ОТ ИНОСТРАННОГО ИГА!”, “ДЖЕЙНУ — ДЖЕЙНИЙЦАМ!”, “СМЕРТЬ ЗАХВАТЧИКАМ!”, “ЗЕМЛЯНЕ, УБИРАЙТЕСЬ ВОСВОЯСИ!”

Вакханалия оскорблений и проклятий продолжалась на всем пути до автобусной остановки. Часть охранников была вынуждена сопровождать Дэва до конечной станции. Оттуда и до дома Дэва подстраховывали уже солдаты, патрулировавшие местность вокруг его резиденции.

Милиссу признали виновной по всем пунктам выдвинутых против нее обвинений и приговорили к смертной казни. Три поданных в высшие судебные инстанции апелляции никакого действия не возымели.

Тогда Рокуэл самолично отменил смертный приговор, ссылаясь на незаконность осуждения в силу отсутствия в кодексе инкриминированных Милиссе преступлений.

Премьер-министр Джайер — никто не знал, откуда у него появился этот титул, — предложил в ответ поправки к действующему уголовному законодательству, которые были Проштемпелеваны депутатами. К его крайнему удивлению, Рокуэл не воспользовался своим правом вето.

Не утерпев, Джайер поинтересовался причинами.

— Я же сказал вам, — ответил потомственный Глава, — что не буду вмешиваться. — Он замолчал на мгновение и взглянул на собеседника. — Предположим, что все выдвинутые вами в адрес Милиссы обвинения соответствуют действительности. Если земляне и впрямь существа высшего порядка, то естественно будет предположить, что для спасения своих представителей на Джейне они направят сюда мощный космический флот. И тогда на нашей планете действительно будет установлен оккупационный режим. Даже если он продлится недолго, мы все равно будем обесчещены. Так что же вы выигрываете при таком повороте событий?

Джайер нахмурился.

— Честь Джейны, — парировал он с типичной для джейсамов надменностью, — требует внесения полной ясности в это темное дело. А что касается прибытия грозного флота землян, то мы займемся этим вопросом, когда он возникнет.

— И с каким же оружием? — сыронизировал Рокуэл.

— За человеком Дэвом установлено круглосуточное наблюдение, — не сдавался Джайер. — В нужный момент мы проведем операцию по изъятию всех его научных секретов. Мы раз и навсегда покончим с этой унизительной системой подачек. Они-то как раз и являются невыносимым оскорблением нашего достоинства. Нам нужно все и сразу!

Рокуэл, улыбаясь, сардонически вглядывался в лицо своего собеседника, побагровевшее в пылу спора. Потом скептически произнес:

— Ваш интерес к такого рода незначительным вопросам никак не вяжется с тем представлением, которое сложилось о вас в прошлом. Спрашивается, чего вы добиваетесь на самом деле?

Гиперджейсам окаменел. Затем сухо бросил:

— Вы ставите под сомнение мою лояльность, сир?

В воздухе запахло грозой. Но Рокуэл умело снял напряженность:

— Нет, Джайер. Полагаю, вы согласитесь с новым законом… если он будет вам выгоден. Так что же вы намерены предпринять теперь?

— Вы очень скоро об этом узнаете.

Джайер резко повернулся и вышел.

Чуть позже Рокуэл нанес визит Нерде. Он рассказал ей о стычке с Джайером и спросил, что она думает по этому поводу. Она ответила тут же. Это ничуть не удивило Рокуэла. После памятного бунта, когда жена, не испросив его разрешения, отправилась спать, Нерда не только закрепила это свое завоевание, но и стала более раскрепощенной в своих ответах даже тогда, когда они касались их личных взаимоотношений.

На ее взгляд, подчеркнула Нерда, Джайер очень интересуется женщиной с Земли и, следовательно, истинная его цель — устроить процесс над Дэвом, а не над Милиссой.

— Но… — начал было возражать Рокуэл, но тут же прикусил язык.

“Поосторожнее, — одернул он самого себя. — Ни в коем случае не стоит давать ей еще один повод, чтобы подорвать свой авторитет. Неизвестно, чем все это кончится…”

В то же время он чувствовал, что она права, и понимал собственную беспомощность. Сказанное Нердой лишь открыло ему глаза на ловкость Джайера. Можно было предположить, что шеф клана Дорришей ожидал освобождения Милиссы. И это было понятно, потому что процесс над ней выявил массу прорех в законодательстве, а слабость позиций обвинения и, наоборот, активность адвокатов прекрасно это продемонстрировали.

Следовательно, он займется устранением этих недочетов, после чего Дэва потащат в суд, и тогда уже отвертеться ему от высшей меры ни за что не удастся.

Рокуэл, поддавшись порыву, шагнул к Нерде и обнял ее.

— Блестящая мысль! — воскликнул он. — Воистину моя королева — особа тонкая и незаурядная. Спасибо!

Он поцеловал ее и с удивлением почувствовал, что она откликнулась на его ласку. Но это, видимо, произошло непроизвольно, поскольку Нерда тут же обрела прежнюю пассивность.

Рокуэл ничуть не обиделся. Наоборот, где-то в самых потаенных глубинах мозга у него зародилась одна очень любопытная мыслишка. А что, если женщины-джейнийки не так уж фригидны, как это было принято считать?

Возможно, не лишено будет интереса как-нибудь поэкспериментировать в этой области поглубже.

Пока же его главной заботой оставался Дэв. Его следовало немедленно предупредить о грозящей опасности.

На следующее утро Рокуэл узнал, что Милисса, которую все еще держали в тюрьме как лицо, представлявшее опасность для королевства, вновь предстанет перед судом. На предварительном заседании, состоявшемся после обеда, ее адвокат заявил, что принятый депутатами закон обратной силы не имеет.

Судья, согласившись с ним, тут же освободил Милиссу. Но обвинение, не мешкая, потребовало и добилось выдачи ордера на арест Дэва.

Вечером джейнийцы прочитали в газетах, что посланные выполнить это распоряжение офицеры так и не смогли нигде обнаружить землянина.

Все послеобеденное время Дэв провел в тайном убежище, где было оборудовано Хранилище Символов. Он готовил свой побег.

Пришло время ему исчезнуть, используя тот же самый способ, к которому они с Милиссой иногда уже прибегали в прошлом. Ведь в истории Джейны на их памяти случались уже и другие Джайеры Дорриши, каждый из которых добивался своих безжалостных целей. В те далекие времена свою безопасность они обеспечивали крайне просто: пережидали где-нибудь в укромном местечке, пока очередной их противник не заканчивал свой не столь уж долгий жизненный путь.

С наступлением ночи Дэв покинул свое укрытие и стал пробираться сквозь заросли к заветному месту. Лет семьдесят тому назад он закопал на склоне одного из холмов их скромный по размерам космический корабль.

Раньше уже бывало, что после слишком долгого пребывания в неподобающем месте обнаружить при возникновении необходимости корабль оказывалось делом нелегким. Но Дэв надеялся, что за какие-то там семьдесят лет с его космолетом ничего серьезного произойти просто не могло. Например, над этим местом не прошлись бульдозером и никому не взбрело в голову построить там здания. Он твердо верил, что корабль спокойно дожидается его в своем временном склепе.

Продираясь сквозь особенно густо поросший кустарником участок, Дэв услышал впереди какой-то шум. Он тут же распластался.

Слишком поздно! В темноте кто-то торопливо забегал. Потом из-за ближайшего кустарника сверкнули две пары глаз. Худые и сильные пальцы жадно ухватились за него, прижимая к почве.

На фоне сиявших городских огней проступил характерный для джейсама носище. Показался и женский силуэт, остановившийся на некотором расстоянии.

Густой голос джейсама возбужденно пророкотал:

— Наконец-то он попался! А ну, Перма, подойди и освети это мерзкое… — С его губ уже готово было сорваться грубое ругательство, когда он, бросив взгляд на свою добычу, изумленно воскликнул: — Клянусь Дилитом, это совсем не тот гусь, что ходит вокруг тебя кругами! Направь-ка фонарь на эту рожу, посмотрим, кого это мы сцапали.

В наступившей тишине были слышны лишь шаги медленно приближавшейся женщины.

Дэв лежал не двигаясь, даже не пытаясь оказать сопротивление. При желании он мог бы мгновенно сосредоточить в своей руке громадную энергию, направить ее в любую часть тела. Он мог бы ткнуть своего агрессора никогда еще не подводившими его пальцами в пару жизненно важных центров, да так, что этот суперджейсам отлетел бы, скорчившись от нестерпимой боли. Или еще проще: Дэв мог бы освободиться, вообще не прилагая каких-либо усилий — прямым выбросом мускульной энергии.

Дэв не сделал ни того, ни другого. Но, как это уже бывало в прошлом, способности действовать при необходимости в порядке самообороны он не терял.

Мысли Дэва прервал пучок света, безжалостно вырвавший из темноты его обращенное к нему лицо. Послышался полный отвращения голос женщины:

— Да ты только взгляни на него! Это же землянин! Так вот от какого воздыхателя ты меня оберегаешь! Надо же…

— Заткнись! — рявкнул джейсам. — За его поимку обещано большое вознаграждение. Мы сможем на него отгрохать нашу свадьбу! — Он несколько ослабил хватку. — А ну вставай, осколок прошлого! Пора вам с супружницей копыта отбрасывать! Вы ведь с ней — живые ископаемые!

Именно в этот момент Дэву и надлежало действовать, чтобы вырваться на свободу. Но он остался полностью безучастным и безропотно дал поставить себя на ноги.

С ним произошло что-то удивительное.

Пропала всякая реакция. Мозг сверлила одна мысль:

“Человеческая цивилизация мертва. Так зачем же мне и Милиссе цепляться за ценности потерпевшего крах общества?”

Одновременно те ментальные барьеры, которые он возвел в себе против Милиссы, разом рухнули, и его охватило чувство громадной вины перед ней. Он вдруг понял, насколько негибко вел себя, всецело отдавшись исполнению роли избранника — спасителя новой космической расы.

Оцепенев от охватившего его отчаяния, он на какой-то миг вдруг вспомнил когда-то небрежно брошенную им Милиссе фразу:

“Уверен, что у вас вытягивается нос. И вскоре вы будете походить на джейнийку…”

Теперь он осознал, что все это время жил в каком-то полусне, вроде самонаведенного гипноза, что некий идеал придал временную значимость его существованию, которое на самом деле было его лишено.

Раз они осудили Милиссу, то на этой планете не было ничего, что стоило бы спасать.

И он послушно последовал за полонившим его джейнийцем.

Рокуэл узнал о поимке Дэва рано утром. Он быстро оделся и позвонил Милиссе:

— К вам никто еще не запросился на утренний прием?

— Нет, но думаю, что за этим дело не станет.

— Сейчас буду, — отрывисто бросил он.

Чтобы попасть в резиденцию землян, он воспользовался секретным проходом, о котором знал. Узким, плохо освещенным коридором он добрался до запертой двери.

С той стороны до него донесся шум голосов. Рокуэл осторожно проскользнул в помещение. Он оказался в алькове, примыкавшем к ярко освещенному залу, от которого его отделяла золотисто-зеленая портьера, создававшая мягкий полумрак. Голоса слышались из-за полога. Он тут же узнал спокойный бас Джайера и возмущенное сопрано Милиссы.

— Я поражена! — в сердцах воскликнула она. — Несмотря на то что вы, вероятно, запрограммированы и, вполне возможно, находитесь в большой опасности, вы продолжаете меня преследовать!

Джайер ответил крайне самоуверенным тоном:

— Один раз я малодушно попался на подобные слова. Больше этого не повторится.

— Ваши речи, — сухо заметила Милисса, — свидетельствуют о том, что вы просто лишились рассудка.

— Джейсамы знают, — холодно парировал Джайер, — что важно, а что нет. Самка есть нечто существенное. Мотивации страха нет. — Он прокашлялся и небрежно добавил: — Позвольте мне поразмышлять вслух и проанализировать ситуацию с ваших позиций. Будете мне противиться — угодите опять в тюрьму. Уступите — и я смогу снять обвинения, повисшие тяжким грузом над Дэвом. Затем вы оба могли бы получить множество привилегий, если согласитесь встречаться со мной в будущем время от времени в интимной обстановке.

Рокуэл, застывший за портьерой, покачал головой. Да, интуиция не подвела Нерду. Вся эта возня вокруг обоих землян — не более чем одна из типичных хитроумных комбинаций, в которых так сильны джейсамы, когда речь идет о том, чтобы овладеть самкой.

Нельзя сказать, чтобы он был этим шокирован. Не был он, в сущности, и по-настоящему удивлен.

— Надеюсь, вы не ждете какого-либо визита? — осведомился Джайер.

В этот момент Рокуэл вышел из-за занавеса.

Вернувшись во дворец, он рассказал жене о том, что произошло в доме Милиссы.

— Я заявил ему следующее: Джайер, если я соглашаюсь поступиться частью своих монархических прав, то лишь из-за уверенности в том, что в обмен вы сами и другие вельможи ради расширения вашей политической власти откажетесь от сугубо личных привилегий, позволяющих вам навязывать джейнийцам свои капризы.

— И что же он ответил?

— А ничего. Повернулся, вышел из комнаты, а затем покинул дом.

Нерда не могла скрыть своего отвращения:

— Если ему удастся избавиться от Дэва, то, по его разумению, он сможет надеяться, что рано или поздно Милисса согласится принять его покровительство.

— Так вы полагаете, что он будет теперь упорствовать в своих обвинениях против Дэва?

— Ваши слова никак на него не повлияли, — пожала плечами Нерда. — Собственно говоря, чему тут удивляться: ведь он же самый что ни на есть дремучий джейсам!

В течение всего процесса Дэв оставался совершенно безучастным. Выделенный по указанию Рокуэла адвокат даже не сумел убедить его выступить в свою защиту.

Его признали виновным в шпионаже в пользу чужого мира и приговорили к высшей мере наказания путем усекновения головы.

6

Вертолет Рокуэла совершил посадку в середине громадного тюремного комплекса, на том месте, где традиционно казнили осужденных. Сюда уже съехалась вся джейнийская знать, подняв невообразимый шум и гам, порой прерываемый лишь пронзительным разбойничьим посвистом. Каждый джейсам азартно спорил, заключая пари насчет своих шансов попасть по жребию в число счастливчиков, которым будет поручено привести смертный приговор в исполнение.

Рокуэл пробрался сквозь эту толпу кандидатов в палачи, отмечая, что со всех сторон в его адрес слышались упреки в том, что число смертников в последнее время постоянно снижается. Подойдя к огороженной канатами зоне, где столпились жертвы, он понял причину этих сетований нобилей. В загоне для осужденных находилось менее сотни джейсамов плюс Дэв, а также четыре женщины, в то время как в прошлом там зачастую набивалось до пятисот.

Грубо говоря, на тысячу восемьсот молодых, полных нетерпения приступить к делу джейсамов-нобилей приходилось около сотни голов.

Рокуэлу представили список подлежащих казни. Он просмотрел его, не проронив ни слова. Но его внимание привлекли две фамилии. То были два инженера. Он насупился и повернулся к Джайеру:

— Как получилось, что стоящие джейнийцы, вроде этих двух, попали в этот список?

Джайер в порядке предостережения поднял руку.

— Ваше Величество, — подчеркнуто официально ответил он, — я вынужден обратить ваше внимание на тот прискорбный факт, что вы нарушаете процедуру, установленную новым законом. Согласно его положениям, король отныне не имеет права лично заниматься персональными случаями. В качестве премьер-министра я буду консультироваться с вами и выслушивать ваше мнение. Возможно, что по отдельным делам — но это не будет носить систематического характера — я попрошу вас помиловать того или иного из осужденных. Будьте любезны, передайте мне список.

Почувствовав какое-то опустошение в душе, Рокуэл протянул документ. В его намерение входило спасти Дэва, и он надеялся, что, опираясь на прецеденты прошлого, сумеет это сделать силой своей верховной власти. Краешком глаза он подметил, как ехидно ухмыльнулся Джайер.

— А в отношении заданного вами конкретного вопроса, сир, я отвечу вам следующее, — проговорил слегка насмешливым тоном глава клана Дорришей. — Новые нормы устанавливают, что все жители Джейны равны перед законом, подчиняются ему и несут равную ответственность за его нарушение. Эти двое совершили убийство. Они предстали перед судом. Приговор был предопределен степенью тяжести их преступления.

— Ясно, — буркнул Рокуэл.

Но всего яснее для него было то, что эта буйная толпа была единодушно настроена против Дэва и что у него не было никаких шансов спасти землянина.

— Не желаете ли вы, чтобы я пригласил этих двух инженеров и вы имели бы возможность сами задать им вопросы? — предложил Джайер.

Сказано это было сладко-искушающим тоном. Премьер-министр чувствовал себя полностью хозяином положения и был готов до конца играть в конституционную монархию. Похоже, она целиком отвечала его интересам.

Рокуэл молча кивнул.

Пока отыскивали этих двух джейсамов в толпе осужденных, он внутренне настроил себя на то, чтобы строго придерживаться старого испытанного метода: зараз заниматься не более чем одним делом. Тем самым ему удалось отодвинуть на время свою обеспокоенность судьбой землянина на второй план и всецело сосредоточить внимание на текущих делах.

Сцена, которую он сейчас наблюдал, ярко, хотя почти в карикатурном свете, отражала сегодняшнюю Джейну. Шуршащие одеяния нобилей развевались на ветру подобно непрерывно меняющему свои оттенки океану. Их красноватые головы ровно выстраивались над стеной волнами многоцветного шелка. Тысяча восемьсот похожих друг на друг голов, которые довольно причудливым образом создавали образ красоты в ее чистом виде.

Но то была красота хищного животного, горделивого, дерзкого, могучего и неукротимого. Все дышало природной первозданностью. Примитивные импульсы, толкавшие их в разнузданном порыве ярости на нескончаемые проявления насилия, диктовались не менее примитивными потребностями. И это была их правда, их действительность, никем не оспаривавшаяся на Джейне до того, пока туда не явились Дэв и Милисса и не стали принуждать к самоконтролю всю эту иерархию, жившую по кровавому закону сверхкульта мужского начала.

“Все происходящее в настоящую минуту, — подумалось Рокуэлу, — это финал целой эпохи. В этих тысяча восьмистах головах воплощен сейчас бесповоротный закат эры феодализма”.

Это должно было отмереть, слов нет. Но как?

К Джайеру подвели двух осужденных инженеров, что прервало размышления Рокуэла. Глава клана Дорришей вопросительно взглянул на него, и он подошел к смертникам. Мгновение спустя Рокуэл столкнулся с суровой действительностью.

В течение многих лет к ученым, инженерам и техникам в судах Джейны подходили с особой меркой. Хотя они не признавались, как нобили, стоящими выше законов, тем не менее пользовались привилегированным статусом. Было принято считать, что высококлассный инженер “стоил” столько же, сколько двадцать простолюдинов. Наличие диплома о высшем образовании повышало его вес до пятидесяти ординарных джейнийцев. Самый низкий коэффициент соответствовал десяти. Для техников отсчет начинался с двух и доходил до девяти. Такая градация означала, что если, например, “двадцатибалльный” инженер убивал обычного, без какой-либо профессиональной квалификации, джейнийца, то приговор ему соответственно равнялся двадцатой части положенного для такого случая, то есть сводился обычно к наложению штрафа. Высшую меру он получал только тогда, когда его жертвой становилась равноценная ему “двадцатка”.

Заговорил Джайер:

— Сир, перед вами те самые двое, историей которых вы изволили заинтересоваться. Лично я не вижу, что в новом законодательстве позволило бы нам изменить их участь.

Рокуэл подумал то же самое, но промолчал. Он взглянул на инженеров, которых ему представили как тянувших один на “пятнадцать”, второй — на “десятку”. Когда первому вытащили изо рта кляп, он шумно вознегодовал, что убил всего-навсего какую-то “тройку”, благо тот осмелился вести себя по отношению к нему вызывающе, что, естественно, привело его в бешенство. “Десятка” же вообще убил “единичку”, причем без всякого повода, просто так, в приступе типичной для джейсамов ярости.

Ничто в их поступках не оправдывало бы проявления милосердия. Новый закон был обязан доказать свою беспристрастность. Просто им не повезло, что они оказались первыми, на ком проявлялся этот принцип.

Рокуэл кивнул, и Джайер приказал поставить кляпы на место. Затем громко и отчетливо объявил, что приговор утвержден окончательно.

Почти тотчас же приступили к жеребьевке на предмет выявления тех нобилей, которым надлежало привести его в исполнение. Сквозь сетования неудачников вперед, зубоскаля, протиснулись те двое, кого указал перст судьбы. Выхватив мечи, они синхронно молодецки хрястнули по возложенным на плаху головам.

И промахнулись.

Из глоток нобилей-зрителей единодушно вырвался вопль удивления.

А Рокуэл в это время отчаянно сопротивлялся какой-то неведомой силе, обрушившейся лично на него.

Нечто, похожее на сгусток энергии, ухватило его за бок, потянуло за руку и слегка развернуло. Произошло это как раз в тот момент, когда заголосила публика. Он быстро сообразил, что произошло что-то из ряда вон выходящее.

Движение головы — и он разом охватил всю сцену. Оба нобиля, проводившие экзекуцию, медленно распрямлялись после удара. Извергая сквозь стиснутые зубы поток непристойностей, они уже замахивались для вторичной попытки.

— Минуточку! — гаркнул Рокуэл.

Мечи, слегка повальсировав в воздухе, нехотя опустились.

Нобили-палачи, слегка растерянные и тем сильнее взъярившиеся, вопросительно уставились на своего наследного короля.

— Что произошло? — строго спросил тот.

Объяснения обоих совпали: в момент удара что-то, похожее на порыв ветра, отклонило их мечи от заданной траектории.

В толпе зрителей раздался свист. Рокуэл обеспокоенно осмотрелся вокруг, заметив при этом, что Дэва настойчиво подталкивали к выходу из загона для осужденных. Он обратился к Джайеру:

— Приостановите казнь до тех пор, пока я не вернусь.

Шеф клана Дорришей изумленно взглянул на него, но не проронил ни слова. Рокуэл, не медля, направился по направлению к тому месту, где находился Дэв. Землянин встретил его вопросом:

— Что случилось?

— Это я у вас должен спросить об этом!

И он сообщил Дэву то, что рассказали ему нобили.

— Это весьма похоже на вмешательство Символа, — нахмурившись, заметил Дэв. — Но мне прекрасно известно, что ни один из них не предусмотрен для ситуации такого порядка. Надо полагать, что какой-то процесс на Джейне подошел к своей развязке, иначе это — просто непонятный сбой. Почему бы вам не позволить Джайеру продолжить экзекуцию?

Рокуэл все еще был под впечатлением того ощущения, которое испытал, когда в его правый бок вцепилась неведомая ему сила. Оно, впрочем, напомнило ему то, что он испытал во время противостояния Джайеру в день возвращения на родную планету. Поэтому он не разделял мнения Дэва насчет продолжения казней, но смолчал.

Рокуэл повернулся и возвратился к плахе, распорядившись освободить обоих инженеров. Это соответствовало традиции не повторять однажды неудавшуюся казнь.

— А вы оба лишаетесь впредь права исполнять смертный приговор, — сухо бросил он двум неудачникам-палачам.

Оба джейсама, ругаясь на чем свет стоит, удалились.

Согласно процедуре, следующими на эшафот должны были взойти женщины. Первая из них оказалась несчастной старухой, полностью выжившей из ума. Она искренне полагала, что вся эта толпа собралась сюда с целью приветствовать ее. Рокуэлу и в голову не пришло просить за нее. Сумасшедшим на Джейре места не было. Если они становились обузой для общества, их неукоснительно предавали смерти. А старушка слишком очевидно подходила под эту категорию лиц.

Поворачиваясь к трем остальным осужденным женщинам, Рокуэл перехватил взгляд Джайера. Гиперджейсам отрицательно покачал головой.

— Будьте осторожны, сир! — предостерег он. — Вы вот-вот опять превысите свои полномочия.

Это действительно было так. Рокуэл кивнул.

— Знаете, лорд Джайер, не так-то легко отказываться от власти, — примирительно заметил он. — А посему прошу проявить в отношении меня должную выдержку. Что же касается моих намерений, то они по-прежнему чисты.

В ответ ни одна морщинка не разгладилась на суровом лице предводителя клана Дорришей.

“Каким же замечательным человеком, — подумал Рокуэл, — должен был быть первый из земных монархов, кто согласился — причем у него не было никаких прецедентов! — ограничить свою абсолютную власть рамками конституционной монархии…”

Имени этого короля он, конечно, не помнил, хотя Дэв в свое время и называл его.

Эти исторические параллели возникли в мозгу Рокуэла потому, что даже сейчас он с трудом примирялся с мыслью о том, что уступаемая им доля власти в конечном счете отойдет к Джайеру. И все же он заставил себя внутренне расслабиться и сделал шаг назад.

— Продолжайте, лорд Дорриш.

Он сумел обуздать себя и оценивал все последующие события, не позволяя собственному пребывавшему в смятении “я” каким-либо образом повлиять на них.

Двум из трех оставшихся женщин никто уже помочь был не в силах. Их мужья нобили обвинили супруг в неверности, и Суд признал их виновными. Где-то в глубине души Рокуэл сомневался, что они совершили столь чудовищное по меркам Джейны преступление. Но сейчас оспаривать вердикт Суда было явно не время.

Последнюю из четверых женщин, как оказалось, осудили за то, что она усомнилась в истинности религии. Когда она предстала перед ними, Джайер метнул вопрошающий взгляд на Рокуэла. Сделано это было в основном для проформы, ибо он никак не ожидал, что тот вмешается. Джайер уже отворачивался, когда почувствовал, что Рокуэл тронул его за руку. Он дернулся и взглянул на него с выражением беспредельного терпения на лице. Но уже после первых произнесенных слов стало ясно, что по столь ничтожному вопросу Джайер был готов уступить королю и дать тому возможность воспользоваться своим правом помилования.

— Сир! — ответил он. — Я полагаю, что в этом частном случае вполне можно ограничиться условным осуждением. Но будьте любезны изложить те мотивы, по которым вы считаете возможным отклонить решение Суда.

Что и было сделано.

В своем кратком обращении к собравшимся нобилям Рокуэл, следуя рекомендациям Дэва, сделанным задолго до этого, подчеркнул исключительную важность сохранения за религией ее традиционно гуманистического характера.

Жизнь женщины удалось спасти.

После этого эпизода Рокуэл непроизвольно напрягся, не зная, какого развития событии следовало теперь ожидать. Между тем новая троица определенных жребием нобилей в восторге от выпавшего на их долю шанса проявить себя продвигалась к месту казни. Двое из них, кому поручили отрубить головы прелюбодейкам, шумно выражали свое удовольствие в связи с тем, что они удостоены привилегии привести в исполнение столь важный акт правосудия.

Три меча поднялись и опустились одновременно.

Но женщины, стоявшие на коленях, с головами на плахах, продолжали обреченно ждать. Мгновение спустя они, удивленные задержкой, осмелились поднять глаза, словно желая спросить, в чем дело.

А случилось то, что все три меча палачей отлетели метров на двадцать от их владельцев. У Рокуэла, самым пристальным образом наблюдавшего за происходившим, сложилось впечатление, что во время полета в воздухе все три клинка неестественно поблескивали, но полной уверенности в этом не было. Кроме того, в момент попытки казни что-то могучее как бы схватило его стальными пальцами и немного сдвинуло с места.

Джайер, как успел заметить Рокуэл, распростерся неподалеку от него. Он подошел к нему и помог гиперджейсаму подняться на ноги.

— Что произошло? — не скрывая тревоги, спросил Рокуэл.

— Это явная магия, — прошептал Джайер. — Меня чем-то пребольно стукнуло.

Он, похоже, утратил былую самоуверенность и не стал возражать, когда Рокуэл предложил приостановить казнь и провести расследование.

— И что же это будет за расследование? — все же недоуменно поинтересовался он.

Рокуэл заверил его, что по крайней мере одно лицо должно быть обязательно допрошено.

Поэтому сразу же после того, как освободили женщин и разжаловали новую группу незадачливых палачей, Рокуэл поспешил к Дэву. Оба они покинули зону, предназначавшуюся для заключенных.

— Ну, теперь видели? — набросился Рокуэл на землянина обвинительным тоном.

— Да. Никаких сомнений: в дело вмешался Символ, причем во второй раз он действовал более решительно. Питающая его энергия нарастает очень быстро.

— Но о каком Символе может идти речь? — возразил Рокуэл. — Я-то полагал, что они… — Он поперхнулся, вовремя вспомнив, что понятия не имел, чем на самом деле мог являться Символ. Он кое-как закончил фразу: — Так какие теперь у вас будут предложения?

— При следующей попытке, — хладнокровно уточнил Дэв, — нельзя исключать возвратного действия, в результате чего палачи окажутся ранеными. — Казалось, этот феномен живо заинтересовал землянина. Апатия частично улетучилась, внезапно заблестели глаза. Воспрянув духом, он огляделся:

— Почему бы вам не дать Джайеру возможность обезглавить меня? Это сразу бы разрешило массу проблем.

Рокуэл насупился, затем покачал головой. Он прекрасно понимал, что ранение или даже смерть главаря клана Дорришей чреваты серьезным осложнением отношений с немалой частью населения Джейны, поддерживавшей его.

Между тем в толпе вновь стал раздаваться негодующий свист, послышались выкрики с требованием принять в конце-то концов какое-нибудь решение. Тем не менее нобили, судя по всему, подрастерялись. По тону и характеру их воплей стало ясно, что они были совершенно дезориентированы и не знали, что может случиться в следующую минуту. Для тех, кто находился в непосредственной близости от места экзекуции, все, что произошло, наверняка выглядело темным и нечистым делом. Но надо честно признать, что еще никогда и никому не удавалось что-нибудь объяснить всем нобилям сразу как единой группе…

Тот факт, что не приходилось надеяться на помощь со стороны джейнийской знати, еще более усложнял ситуацию. Взвинченный Рокуэл явно смешался и не представлял себе, что можно сделать в сложившейся ситуации. А нетерпение толпы усиливалось, крики нарастали. И тут Рокуэл догадался о причине возникшего волнения в толпе. Выведя Дэва из отстойника для осужденных, он создал у зрителей впечатление, что именно тот будет следующей жертвой.

И горлопаны сейчас требовали именно этого: предать казни Дэва.

Землянин побледнел, но, перекрывая шум и гвалт толпы, почти что прокричал на ухо Рокуэлу:

— И все-таки почему бы не попробовать? Посмотрим, что из этого получится.

Рокуэл хотел было возразить ему:

“А вдруг Символ, который, как я считаю, находится у меня под началом, станет действовать независимо от моей воли, даже вообще выйдет из-под всякого контроля?”

Но он не смог выразить эту мысль. Он просто не сумел выговорить нужные слова. Его лицо исказилось гримасой от усилий произнести эту фразу.

Заметивший это Дэв забеспокоился:

— Что-то не так, сир?

Рокуэл попробовал еще раз, и опять безрезультатно. Его охватило чувство деградации, собственного уничтожения.

“Ясно: меня запрограммировали. Милиссе я могу рассказать о подчиняющемся мне Символе, а Дэву — нет…”

В сущности, реально ему так и не довелось контролировать свой Символ. Это Рокуэл теперь осознавал вполне отчетливо. Просто каким-то образом тот был связан с его личностью и именно по этой причине проявлял себя сейчас.

— У меня складывается впечатление, — вдруг обрел голос Рокуэл, — что эту публичную казнь не разрешают.

Ага, значит, говорить он все же мог, и вполне нормально, но при условии — не упоминать при этом о своем Символе.

Дэв покачал головой:

— Я чего-то не схватываю. Джейна еще не созрела для того, чтобы отменять на ней смертную казнь. Действительно… — он выглядел напуганным. Сделал какой-то неопределенный жест, как бы охватывая все окружавшее их пространство. — Случись, что в один прекрасный день миллионы параноидальных самцов, населяющих эту планету, обнаружат, что ни за какие свои деяния они больше не рискуют жизнью, — и здесь возникнет обстановочка почище адовой.

В мозгу Рокуэла молниеносно пронеслась вызванная словами землянина картина полного краха Джейны — разгула грабежей, насилия и убийств. По спине пробежал холодок. Он живо вообразил, как джейнийские улицы закипят от наплыва уголовников, как всевозможные банды начнут раздирать и грабить страну. Надо было что-то предпринимать, причем немедленно.

Опять с запозданием он вспомнил о новых функциях главы клана Дорришей, о том, что обязан теперь консультироваться с ним. Он поискал его глазами и обнаружил, что тот держится неподалеку. Гиперджейсам, сощурив глаза, внимательно вглядывался в Дэва.

Впрочем, на большее, чем бросить взгляд в сторону премьера, времени у монарха уже не было: нобили Джейны завопили так, что нормальный разговор стал попросту невозможным. Тогда Рокуэл сделал знак королевским барабанщикам рассыпать громовую дробь, потребовав тем самым от собравшихся тишины и спокойствия.

Минуту спустя он изложил затихнувшей и пораженной его речью толпе то, что знал от Дэва относительно сути Символа и его действия.

Но не успел он закончить свое обращение, как. в толпе кто-то истошно выкрикнул:

— Если покончим с этим типом, то прекратится и вся эта белиберда!

Говоривший принялся решительно проталкиваться сквозь ряды. Толпа заколыхалась. Сначала с десяток, затем уже сотня, а потом и сотни нобилей угрожающе рванулись вперед.

Кто-то прокричал Рокуэлу прямо в ухо:

— Спасайтесь! Речь идет о вашей жизни!

Сказано это было столь императивно, что Рокуэл отмахал метров двадцать, прежде чем сообразил, что предупреждение поступило от Дэва. Он резко остановился и обернулся. Как раз вовремя, чтобы собственными глазами увидеть разразившуюся катастрофу.

Джейсамов подбросило вверх и стремительно завертело, как если бы они попали в воздушный вихрь. Невидимая сила вырвала целый фонтан тел, и тот, вращаясь, подобно лишенному силы притяжения громадному волчку, взлетел на довольно большую высоту.

Боковым зрением Рокуэл подметил, что Дэв пробивался сквозь толпу отхлынувших назад нобилей. Наконец ему удалось добраться до Рокуэла и прокричать:

— Быстро! Если их подкинет еще выше, то, шлепнувшись затем обратно, они разобьются в лепешку или уж во всяком случае серьезно поранятся.

— Что вы имеете в виду? — выдавил потрясенный происходившими событиями Рокуэл. — Что “быстро”?

Прежде пылавшие внутренним огнем глаза Дэва внезапно потускнели. На его лице отразилось замешательство. Он прошептал:

— Что такое? Понятия не имею, почему я выкрикнул эти слова!

Но Рокуэл неожиданно для себя вдруг понял подлинный смысл его реакции. У него мелькнула мысль: “А ведь он запрограммирован тоже…” Рокуэл почувствовал, что ему открылась истина, которая укреплялась с каждой секундой. Она поразила его. Все, что сейчас происходило, было, неоспоримо, проявлением мощи того самого Символа, контроль над которым был предоставлен только ему.

Утешало то, что в критический момент право принять последнее решение было оставлено за ним, потомственным генералом Джейны.

Он быстро вызвал в памяти тот ментальный приказ, который должен был позволить энергии Тайгэн усмирить Символ. При этом непроизвольно подумалось: “Для того чтобы управлять планетой с помощью Символов, нет необходимости широко взаимодействовать с массами. Для этого достаточно опираться на горстку ключевых лиц…”

Самым же уникальным моментом во всей этой истории был тот факт, что двум наставникам — Дэву и Милиссе — не было позволено проявлять собственной инициативы.

После того как утихомирился этот вздыбившийся нежданно-негаданно вихрь, нобили начали один за другим плюхаться с тех высот, куда их закинуло. Некоторых какое-то время не могли привести в чувство. Рокуэл тем временем обратился к Джайеру с предложением продолжить публичную казнь. Гиперджейсам остановил на нем свой лишенный всякого выражения взгляд.

— Ваше Величество, — произнес он с деланным удивлением, — боюсь, что в данную минуту мы не найдем никого, кто пожелал бы выступить в роли палача.

Рокуэл и сам был убежден в этом. Но он мягко напомнил премьеру, что решение о приостановке казни надлежало принимать правительству, а не главе конституционной монархии.

И добавил, глядя прямо в глаза Джайеру:

— У меня лично сложилось также впечатление, что правительство одновременно должно освободить Дэва и снять с него все обвинения.

Этим замечанием он сначала заслужил со стороны главаря клана Дорришей полный черной злобы взгляд. Но затем тот расплылся в улыбке, весьма нетипичной для вечно гримасничавшего лица Джайера.

— Ваше Величество, — степенно произнес он, — меня крайне поразило одно сделанное вами ранее замечание. Сегодня я понял, насколько вы были правы, когда утверждали, что власть оставлять — дело нелегкое. Но одновременно представляется, что в равной степени трудно такому лицу, как я, привыкнуть и к расширению своих властных полномочий. В то же время хотел бы заверить вас в том, что намерен попытаться это сделать. Я рассматриваю роль премьер-министра как нечто целостное и высокоморальное. Посему… — он сделал широкий жест рукой и торжественно возвестил: — Ради того, чтобы наглядно доказать вам свое твердое стремление подняться до этих высот своей функции, я в качестве главы правительства, которому поручено обеспечивать нормальный ход государственных дел до следующих выборов, которые пройдут в соответствии с новым законом, прошу вас помиловать землянина Дэва и снять с него все сформулированные против него в ходе суда обвинения.

— Согласен, — промолвил Рокуэл.

То была крупная победа. Но когда он возвращался во дворец в окружении эскорта телохранителей на мотоциклах, настроение Рокуэла резко упало. Проехав всего сотню метров, он вдруг осознал, что его еще более жестоко, чем раньше, терзает одна мысль:

“Меня запрограммировали, и это меня унижает, умаляет как личность…”

Вернувшись во дворец, он поделился своей душевной тревогой с Нердой. Они проговорили на эту тему все послеобеденное время и часть вечера.

Программирование, высказала она ему свою точку зрения, можно сравнить с добавлением капли красящего вещества, которое может придать большому потоку воды слегка голубоватый оттенок. Но от добавления красителя и появления специфического цвета ничего не изменится в том смысле, что все равно остановить или направить этот поток в другую сторону может только запруда.

Эта аналогия подтолкнула его к одной интересной мысли. Ведь его запрограммировали в форме ускоренного цивилизационного развития параноидального самца, которым он до этого в сущности и являлся. Но, несмотря на это вмешательство, он по-прежнему оставался потомственным Генералом Джейны, мужем Нерды и совершенно не собирался менять ни ранга, ни жены.

В то же время он вполне нормально перенес процесс перераспределения своей абсолютной в прошлом власти, а также согласился с тем, чтобы впредь его контроль над собственной супругой был бы менее жестким и всеобъемлющим, чем раньше.

И самое главное: ни в том, ни в другом случае он не почувствовал себя в чем-то ущербным существом.

Нерда высказала предположение, что в отношении Дэва и Милиссы было осуществлено программирование другого рода. Долговременное и рассчитанное на то, чтобы как-то скрасить жизнь, невыносимо трудную для земной молодой четы, заброшенной на долгие годы на чужую планету. А поскольку именно через них реализовывался поток вечной жизни, их запрограммировали по-разному — как мужчину и как женщину, чтобы максимально обеспечить их выживание в условиях периодических кризисов, сотрясавших Джейну. Тем самым великая цивилизация Иного Мира держала под своим контролем даже своих посланцев.

Из всего нынешнего поколения, продолжала Нерда, возможно, лишь она сама, Рокуэл да еще, пожалуй, в меньшей степени Джайер знали всю правду. Другими словами, потомственный Генерал Джейны, его супруга и столь же потомственный глава основного клана планеты. При этом они ни в коей мере не были деформированы как личности, с их неповторимыми индивидуальными особенностями. Поток джейнийской идентичности продолжал свой бег в них, они были им, но стали теперь более цивилизованными существами, прекрасно осознававшими это.

По выражению лица мужа, на котором отражалось согласие с ней, по спаду напряженности в нем Нерда поняла, что эта тема исчерпана и можно перейти к обсуждению других проблем.

— Вы по-прежнему сохраняете контроль за своим Символом? — полюбопытствовала она.

Уже давно стемнело, и они стояли перед широким окном, выходящим на одетые в лавовые потоки горы.

Рокуэл мысленно представил себе первые три фазы процесса вызова энергии Тайгэн. Тотчас же что-то скользнуло по его ноге. Вновь появилось уже знакомое ощущение, будто нечто пытается вцепиться в него — это происходила материализация энергетического поля, как он догадывался, огромной мощности. Он поспешил отвлечь свои мысли на что-нибудь другое.

— Да, — подтвердил Рокуэл. — Символ на месте.

— Я уверена, — задумчиво произнесла Нерда, — что до тех пор, пока вы будете сохранять над ним свой контроль, никого нельзя будет лишить жизни в вашем присутствии. Сказали ли они вам, в какой момент вы утратите эту способность?

Рокуэл совсем было собрался ответить ей так же, как в свое время Милиссе, но тут понял, что в чем-то он теперь другой. Его память словно отделилась от него непроницаемым барьером.

— Нет, — отозвался он. — Они просто наделили меня им — и все. Это их подарок на всю жизнь. — После этих слов он почувствовал прилив жизненной энергии.

“Никто отныне не может быть убит в моем присутствии…”

Он внезапно осознал, что его Символ — особенный. Он достигал почти невероятных высот понимания и могущества.

В самых глубинах его души что-то безгранично дикое и звериное смягчилось.

Дэв испытывал странное чувство, очутившись на свободе. Он неспешно направился к ближайшему ресторану, вошел туда и устроился за столиком. Он рассеянно поглощал пищу, когда по радио передали сообщение, что его помиловали. Это известие необычайно взволновало Дэва. В нем ожила вся его прежняя сила и жажда жизни.

Он обратил внимание на то, что находившиеся вместе с ним в ресторане джейнийцы поглядывали на него с любопытством. И в их взглядах не было ни малейшей враждебности. Ему совсем не хотелось идти куда-то конкретно поэтому, покинув ресторан, он отправился наугад, бесцельно побродить по улицам. В конце концов его состояние стало вызывать у него недоумение:

“Может быть, в данный момент я решаю какую-то проблему?.. Но если это так, то в чем она заключается?”

Он пребывал в нерешительности. Все представлялось ему каким-то отстраненно-далеким. Дэв четко осознавал, что обязан что-то сделать. Но что именно?

Наступила ночь.

Он помахал рукой проезжавшему мимо автобусу. Позвякивая и сверкая огнями, тот остановился рядом. Никто не сказал ему ни слова, когда Дэв вошел и занял место.

На следующей остановке в автобус сели несколько молодых джейнийцев. Усевшись, они насмешливо посмотрели в его сторону. Но вскоре молодежь сошла, устремившись ко входу в ярко освещенный парк, где сотни подростков-джейнийцев танцевали под звуки глуховато-рыдающей ритмичной музыки.

Дэв вплоть до полуночи нарочно таскался по заполненным самой разношерстной публикой общественным местам. Нигде его появление не вызвало никаких проявлений враждебности со стороны местного населения. В свой большой белый дом он вернулся по дороге, проложенной вдоль реки. Войдя в западное крыло здания, он машинально подумал, что где-то в этой огромной резиденции сейчас должна находиться Милисса, но никаких попыток войти с ней в контакт не предпринял.

Дэв немедленно завалился в постель. Охвативший его тут же особо глубокий сон запустил в нем программу, заложенную много столетий тому назад. Он, продолжая крепко спать, поднялся и, как лунатик, прошел в комнату, обманчиво оборудованную в целях прикрытия стандартным, соответствовавшим уровню технологии Джейны, электронным оборудованием. Нажимая, однако, определенные кнопки и набирая в нужном порядке номера на дисках, Дэв задействовал секретную, надежно скрытую от посторонних глаз систему связи.

И тогда субкосмические радиоволны понесли его послание адресату, находившемуся от Джейны на расстоянии многих световых лет. В нем сообщалось следующее:

“КРИЗИС, СООТВЕТСТВУЮЩИЙ ПОСЛЕДНЕЙ СТАДИИ СОСТОЯНИЯ КОРОЛЕВСТВА, ПРЕОДОЛЕН…”

Сообщение автоматически дополнилось подробностями и было повторено не единожды. Наконец на далекой планете приема сработало нужное реле, и голос — а может быть, мысль? — ответил ему:

“ПОСЛАНИЕ ПРИНЯТО И ЗАФИКСИРОВАНО”.

На панели, перед которой стоял Дэв, мигнул огонек. Он выключил питание и, так и не проснувшись, вернулся в спальню.

Милисса наблюдала за Дэвом сначала в специальное оптическое устройство, а затем, убедившись, что тот находится в сомнамбулическом состоянии, непосредственно следуя за ним. Как только он покинул напичканную электроникой комнату, она в свою очередь подошла к аппаратуре, поколдовала с кнопками и наборными дисками и обратилась к далекому корреспонденту. Создалось впечатление, что ее обращения там уже ждали.

Голос ответил:

— Мы вышли на ту стадию, когда вам, женщине, разрешается узнать частицу правды.

— В чем она заключается? — поспешила Милисса.

Но, не дождавшись ответа, тут же задала второй вопрос:

— На самом деле существовала проблема всеобщей смерти или же эта идея была результатом заложенной изначально программы?

— Во время следующего кризиса, — ответили ей, — вам будет разрешено посетить нас, и тогда вы сами получите ответ. А пока что Дэв, мужчина, не должен ничего об этом знать. Впрочем, вы сами убедитесь, что если попытаетесь поставить его в известность, то не сумеете этого сделать.

— Но почему ничего ему не сообщать?

Выяснилось, что причины этого запрета глубинно связаны с неодолимыми и уникальными качествами его мужской сущности и вытекавшими из них идеалистическими мотивациями.

— Это все, что нам позволено вам сообщить, — подытожил далекий голос.

Когда контакт прервался, Милисса вдруг почувствовала себя намного лучше. На сердце полегчало, как если бы она вновь стала человеческим существом, перестав быть каким-то живым ухищрением, порожденным сгинувшей культурой. Она ощутила в себе необычную нежность в отношении этого бедного запрограммированного суперсущества — ее мужа — и с энтузиазмом взялась за тяжелую работу по переселению в западную часть их огромного дома.

С первыми проблесками зари основная часть принадлежавших ей замечательных вещей уже заняла свои обычные места. А когда Дэв проснулся и повернул голову, он обнаружил стоявшую перед ним и улыбавшуюся очаровательную блондинку, молодую женщину со столь невинными глазками, как если бы все то, что она сделала до сих пор, включая и это возвращение к нему, было логически безупречным.

Белокурое видение проворковало:

— Надеюсь, вы будете счастливы узнать, что жена опять рядом с вами?

На планете, где нет другой женщины с Земли, а эта женщина к тому же столь прелестна, что мог бы ответить на это единственный там земной мужчина?

Дэв, естественно, заявил, что он и в самом деле счастлив, добавив:

— Будьте любезны, подойдите поближе.

СТИМУЛ

Вирджиния Меншен оказалась здесь совершенно случайно. Она выходила из ресторана, как вдруг увидела сразу пять пожарных машин, стоящих на противоположной стороне улицы у здания, из открытой двери которого валили густые клубы дыма.

Вирджиния подошла поближе. Будучи журналистом, она обладала профессионально развитым любопытством и нюхом на сенсации. Правда, стоит сказать, что пожары давным-давно перестали являться темой ее репортажей, но раз уж подвернулся случай, у нее в голове сразу начала слагаться небольшая статейка, начинающаяся примерно так:

“Пожар, причиной которого послужило то-то и то-то, случился этим утром в… Он нанес небольшой материальный ущерб”.

На фасаде здания она прочла длинную вывеску, гласящую: “НАУЧНЫЕ ФУТУРИСТИЧЕСКИЕ ЛАБОРАТОРИИ”, а несколько ниже: “НЕВРОЛОГИЧЕСКИЕ И ОРГАНИКО-ФЕНОМЕНОЛОГИЧЕСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ”.

Она сделала пометку в записной книжке, заодно записав номер дома — 411 на авеню Уайнуэрт. Закончив писать, она увидела, как из дома выходят пожарные, тщательно очищая подошвы ног. Вирджиния тут же вцепилась в их начальника.

— Я из “Геральд”. Здесь оказалась случайно. Что-нибудь серьезное?

Начальник, толстый и грузный человек, нехотя лениво проговорил:

— Не-а… Канцелярское оборудование и мебель, не представляющая ценности. Их шеф отсутствует. Пожар произошел из-за окурка, небрежно брошенного в корзину для бумаг…

На его лице расплылась широченная ухмылка.

— У служащего-приемщика аж рожу перекосило, — добавил он. — В жизни не видел столь нервного и беспокойного типа. Трещал, как сорока, пока я не ушел. А вразумительного ничего сказать не мог!

Он опять засмеялся и хитренько прищурился.

— Там теперь наворочена куча всякого мусора, так что можно представить эту образину, когда заявится патрон. Ну ладно! Пока!

И он направился к одной из машин.

Вирджиния Меншен заколебалась, как ей поступить в дальнейшем; она уже вроде бы получила всю необходимую информацию, которую можно использовать, однако извечное любопытство подталкивало ее разузнать чуточку побольше. Она направилась ко все еще распахнутой входной двери.

Заглянув внутрь, она осмотрела небольшое конторское помещение, обстановку которого составляли три кресла и окошечко в стене сбоку, выкрашенное бело-голубой краской. Точнее сказать, были видны лишь остатки краски, а все остальное обуглилось и закоптилось, да еще и было искорежено безжалостными струями поданной под напором воды. За окошечком виднелось что-то вроде счетной машины.

А перед ней сидел служащий.

Кипучая натура Вирджинии наконец успокоилась: она уже поняла, что все в порядке.

Молодой человек был высок и худ. Одет в слишком короткую и просторную, не по фигуре, одежду. Лицо его было искажено и мокро, подбородок, лоб и шею усыпали прыщи, а адамово яблоко так и ходило вверх-вниз.

Этот странный тип испуганно уставился на нее своими карими глазищами каким-то затравленным взглядом. Рот его раскрылся, и он вдруг забормотал что-то неразборчивое, понес какую-то ахинею.

Хотя его бормотание и могло показаться кому-то тарабарщиной, оно легко расшифровывалось редакторами и берущими интервью журналистами.

Вирджиния Меншен тут же перевела эту абракадабру на нормальный язык и представилась ему.

— Что мне нужно? Я — журналист. А сколько стоит эта мебель?

— Я… ни…не… чего… — продолжал бормотать молодой человек.

— Я ничего не знаю, — перевела Вирджиния. — Хм! Ну и помойка же здесь у вас, все испорчено, кроме этой счетной машинки, что за окошечком. Наверное, мне в статье так и придется написать: “Материальный ущерб был нанесен меблировке помещения”.

Она снова зацарапала в записной книжке, а потом резко ее захлопнула.

— Ну что ж, приветик! — бросила журналистка парню.

Она совсем уже было собралась уходить, когда неожиданно случилось нечто, что заставило ее задержаться там. Сначала раздалось какое-то дребезжание, потом прозвучал глубокий и спокойной мужской голос, исходящий как бы из стены за спиной молодого человека:

— Эдгар Грей, нажмите кнопку семьдесят четыре.

Парень вскочил, как будто его ткнули сзади шилом. Какое-то время за окошечком мелькали только его руки и ноги. Потом он вроде бы успокоился и длинным костлявым пальцем нажал клавишу на табло “счетной машины”.

Неподвижно застыв и даже закрыв глаза, он держал палец на клавише. Когда Вирджиния, войдя, впервые увидела лицо этого типа, оно показалось ей крайне бледным, но сейчас эта бледность еще больше усилилась: он просто стал бел, как штукатурка, даже, точнее, начал отливать зеленым. Наконец по лицу его, нарастая, заскользила какая-то тень, пока не заполнила все целиком. Получилось так, что эта важнейшая часть его существа претерпела серьезные изменения.

Происходящее было каким-то ненормальным. Вирджиния впилась взглядом в эту странную картину, и глаза ее даже округлились от изумления.

Прошла целая минута. Затем этот нескладный малый глубоко вздохнул и оторвал палец от клавиши. Открыл глаза. Заметил Вирджинию, и вдруг его щеки залило краской.

Тут к Вирджинии Меншен вернулся голос:

— Что все это значит, черт побери?

Она захватывала инициативу, пользуясь тем, что Эдгар Грей еще окончательно не пришел в себя и не мог заговорить первым на своем тарабарском языке. Он посмотрел на нее остекленевшим взглядом. Ей даже показалось, что парень сейчас грохнется в обморок. Однако он с каким-то хлюпающим звуком шлепнулся на свое обгорелое кресло и замер там скорчившись, поскуливая, как побитый пес.

— Послушайте, Эдгар, — со всей возможной благожелательностью заговорила Вирджиния. — Пока не заявился ваш патрон, отправляйтесь-ка к себе домой и ложитесь в постель. И вообще, время от времени стоит пожевать что-нибудь. Для здоровья это ой как пользительно!

С этими словами она повернулась и вышла. А вскоре и думать обо всем забыла. Мысли ее переключились на другое.

Прошло минут пять, когда вдруг из стены прозвучал тяжелый, вибрирующий, с жестяным звоном женский голос, который позвал Эдгара.

Молодой человек задрожал. Затем, как бы ожив, поднялся.

— Эдгар, опустите жалюзи, заприте дверь и зажгите свет, — распорядился тот же голос безапелляционным тоном.

Парень повиновался как автомат, но руки его продолжали дрожать. Глаза от страха, казалось, хотели выскочить из орбит. Он запер дверь, которая отделяла помещение от других апартаментов.

В воздухе раздалось что-то вроде свиста, затем появились светящиеся точки. Не открывая дверь, на пороге комнаты появилась женщина. Она прошла сквозь дверь!

Демоническая женщина, расплывчатая и нематериальная. На ней было длинное белое прозрачное платье. Некоторое время дверь еще просвечивала сквозь нее.

Она стояла как какой-то сверхъестественный манекен, ожидающий своего физического воплощения.

Наконец видение уплотнилось, материализовалось и стало реальным человеком. Женщина сделала несколько шагов вперед, подняла руку и с силой ударила Эдгара по лицу.

Он пошатнулся, но устоял, а затем заскулил, плача от боли и обиды.

— Эдгар, вы знаете, что не смели курить.

Она опять угрожающе подняла руку, и снова раздался звук хлесткой пощечины.

— Останетесь здесь, как обычно, и будете исполнять свои обязанности. Ясно? — Женщина холодно посмотрела на него и продолжала: — К счастью, я вовремя прибыла и увидела эту… журналистку. Вам просто повезло. Я уже готова была использовать хлыст.

Она развернулась, направилась к двери, слегка задержавшись, прежде чем пересечь порог, и исчезла.

Стоит только стать свидетелем какого-либо несчастного случая или катастрофы, и ежедневной рутины как не бывало. Так уж устроена человеческая натура. До пожара Вирджиния часто проходила мимо вывески “Научных футуристических лабораторий”, не обращая на нее ни малейшего внимания. Теперь же, минуя здание, она поглядывала на него с некоторым интересом.

Дня через два после пожара они вместе с мужем вышли из того же самого ресторана, где она была прошлый раз, неподалеку от конторы. Она проводила взглядом мужа, пока он шел к университету, и тоже отправилась по своим делам. Поравнявшись с пристанищем “футуристов”, Вирджиния почему-то отчетливо припомнила все детали того дня и остановилась. Потом бросила любопытный взгляд на стеклянную дверь.

— Хм! — хмыкнула она.

В конторе вместо обуглившегося сверкало свежей краской новое окошечко и, конечно, стояли новые кресла. Эдгар Грей сидел там в своей излюбленной позе, читая журнал.

Она снова увидела в профиль его очень юное прыщавое лицо и выпирающее адамово яблоко. Рядом с ним стояла пустая корзинка для завтраков.

Все это показалось Вирджинии настолько рутинным, что она тут же ушла.

Но случилось так, что тем же вечером, в восемь часов, она садилась с мужем в такси возле дома “футуристов”, направляясь в театр, и случайно глянула на дверное стекло.

В нем отражался свет лампы за окошечком. В ее лучах Эдгар все так же продолжал сидеть на том же месте и читать.

— Хорошо устроился и давненько уж сидит, — громко проговорила она.

— Что ты сказала? — переспросил профессор Меншен.

— Да так, ерунда, Норман.

Через неделю, в одиннадцать с четвертью, она снова проезжала мимо дома “футуристов”. Эдгар все сидел и читал при свете лампы.

— Ну и ну! — воскликнула Вирджиния. — Хозяин этой халбуры, как мне кажется, настоящий паук-кровопийца.

Муж насмешливо посмотрел на нее:

— Да-а. Работа журналиста слишком обогатила твой лексикон, дорогая!

И тут Вирджиния рассказала ему о своем коротком знакомстве с заведением “футуристов”. Она увидела, что профессор нахмурился и взгляд его стал задумчивым. Однако кончилось тем, что он просто пожал плечами:

— А что тут удивительного? Может, этот Эдгар дежурит здесь по ночам. После войны многие привыкли не спать дома. Кстати, ты и сама частенько нарушаешь трудовое законодательство. Мы с тобой тоже нередко вынуждены питаться в ресторане, поскольку ты не можешь одновременно работать и заниматься кухней.

Тут он изобразил отвращение, скорчив гримасу.

— Рестораны! Тьфу, гадость!

Вирджиния засмеялась.

— Может быть, у них действительно туго с персоналом, — наконец, став серьезной, сказала она. — Но ведь, в конце концов, речь идет просто о том, что хозяева относятся к своим служащим как к людям второго сорта, мнением которых можно пренебречь.

— Все это так. Боюсь, что ты права. Мне, к слову сказать, часто становится не по себе из-за того, что я не могу помочь тебе по хозяйству. У меня слишком много времени отнимает курс лекций по психологии, который я веду. Да и контакты мои с окружающими в значительной степени ослабли из-за занятости. А знаешь что? Не поговорить ли тебе на эту тему со старым Крайдли? Вы же работаете вместе, а у него в таких делах больше опыта и рассудительности.

Редактор отдела науки Крайдли выслушал Вирджинию, поглаживая бороду.

— Так вы говорите, “Научные футуристические лаборатории”? — наконец вымолвил он. — Нет. Никогда ими не занимался. Сейчас посмотрим…

Он ухватил валявшийся на краю стола коммерческий справочник и начал его листать.

— Да. Вот нашел… Исследования… Хотя это ничего не объясняет. Но, — он поднял глаза от книги, — дело вроде бы законное…

А потом с усмешкой добавил:

— Бьюсь об заклад, что вы ищете в этом деле какую-нибудь хитрушку.

— Знаете, у меня в голове все время крутится какая-то подспудная мысль об этом заведении, вроде бы неплохо сделать о нем статью в газете, — вздохнула Вирджиния.

В этом смысле она, возможно, была права. И старый Крайдли протянул руку к телефону:

— Сейчас я позвоню доктору Блейеру; он, пожалуй, единственный мой знакомый невролог. Полагаю, что он может дать мне кое-какую информацию.

Телефонный разговор, однако, оказался довольно продолжительным, и Вирджиния даже успела выкурить целую сигарету. Наконец старик положил трубку и поднял на нее глаза.

— Знаете, — начал он, — ну и нюх у вас…

— Вы хотите сказать, что дело дохлое?..

— Нет, — улыбнулся он, — напротив, дело стоящее. А уж если говорить о деньгах, то это заведение действительно стоит десять, двадцать, а то и все тридцать биллионов долларов.

— Эта зачуханная конторка? — удивилась Вирджиния.

— Оказывается, филиалы этой “конторки”, как вы изволили выразиться, существуют во всем мире. По крайней мере один на каждую главную улицу каждого города, где насчитывается более двухсот тысяч жителей. Даже на двух самых больших каналах Марса и двух самых крупных островах Венеры.

— И чем же они занимаются?

— Внешне это выглядит как исследовательская деятельность во имя науки, но в действительности речь идет о широко разветвленной организации, которая инспирирует людей вкладывать средства в научные изыскания. Было несколько робких попыток разобраться с их деятельностью, но до сего времени все остается в стадии эмбрионального развития. Основатель предприятия, доктор Дориал Кранстон, был довольно известным ученым в своей области. Но вот уже лет пятнадцать как он демонстрирует огромное сребролюбие. Получается так, что вроде бы возникла некая эффективная организация, поставившая целью откачивать золотишко у простых людей, которые простодушно желают помочь науке. А получаемыми благами пользуется группа мужчин и женщин, которые берут все и даже больше того. Вы знаете подобных типов, так как бывали в их кругах.

— Неужели там так и не было проведено ни одного стоящего исследования?

— По крайней мере, я об этом не знаю.

— Странно, что нам ничего не было известно об их существовании, — насупившись, проговорила она. — Пожалуй, я проведу журналистское расследование на сей счет.

Почти сразу же после пяти пошел дождь. Вирджиния Меншен спряталась под портиком ресторана, печально поглядывая на хмурое небо. Мысль о том, что придется поступиться своим вечером, не только не вдохновляла, а довольно сильно раздражала ее. Но тем не менее не возникало и мысли отказаться от своего расследования. Здравый смысл подсказывал, что стоит сначала проследить, чем занимается Эдгар Грей в обеденное время.

Эдгар был у нее “под колпаком”.

К семи дождь перестал. Вирджиния рискнула выбраться из своего убежища и пройтись по тротуару, исподтишка поглядывая на здание на противоположной стороне улицы. В конторе только что зажглась лампа. И перед глазами журналистки возникла та же самая, что и раньше, картина: в луче света Эдгар Грей читал журнал.

“Ну и кретин, — раздраженно подумала Вирджиния. — Даже не пытается защитить свои права! Он ведь уже отработал утром”.

Тем не менее гнев ее постепенно ослабевал и вскоре совсем испарился. В двадцать два десять она заскочила в ресторан, наскоро проглотила чашку кофе и позвонила мужу.

— Решительно тебе заявляю, — ответил профессор, когда она закончила свой доклад, — что через час ложусь спать. Так что, наверное, увижу тебя только завтра утром.

— Я спешу, — на одном дыхании проговорила Вирджиния. — Боюсь, чтобы он не удрал из конторы, пока я с тобой болтаю.

Однако, когда он вышла и снова заняла свой пост, свет в конторе все еще горел. Эдгар стоически сидел на том же месте. Он читал все тот же свой вечный журнал.

У Вирджинии появилось какое-то сумасшедшее ощущение: ей стало казаться, что этот человек сидит на том же самом месте уже многие годы, неподвижно и в одной и той же позе. Она представила, как этот Эдгар Грей день за днем приходит на работу и остается там до поздней ночи. И никому до него нет дела. И мало того, никто даже вообще не знает о нем. Дальше этого пункта ее мысль не срабатывала. Например, она даже представить не могла, есть ли у Эдгара какая-нибудь своя частная жизнь.

Вирджиния почувствовала вдруг к нему прилив острой жалости, будто речь шла о ней самой. Какое же он влачит жалкое существование! Какая у него невероятно тусклая, нечеловеческая жизнь!

Вдруг Эдгар вскочил и нажал на одну из кнопок “счетной машины”.

Вирджиния Меншен ошеломленно глядела на это. Дело приобретало все более странный оборот. Одиннадцать часов. Время идет. Одиннадцать тридцать. В одиннадцать тридцать две свет неожиданно погас, и через минуту Эдгар вышел.

На другое утро в четверть девятого Вирджиния Меншен пулей взлетела по лестнице к своей квартире.

— Не спрашивай меня ни о чем, — прошептала она мужу. — Я провела всю ночь на ногах. Все расскажу тебе потом, когда высплюсь, а спать буду целый месяц. Будь добр, позвони в редакцию и извинись за мое отсутствие.

Ей пришлось напрячь все силы, чтобы раздеться, облачиться в пижаму и скользнуть под одеяло.

Когда она наконец проснулась, наручные часы показывали полпятого, а у ее туалетного столика сидела незнакомая женщина, одетая в длинное белое платье.

Совершенно ничего не понимая, Вирджиния Меншен только обратила внимание, что у незнакомки голубые глаза и довольно красивое лицо. Красивое? Пожалуй, да. Если бы не высокомерное и холодное выражение. А фигура тоненькая и гибкая, как у самой Вирджинии. Но что это? Женщина держит в руке нож с длинным и тонким лезвием…

Мягкий голос незнакомки нарушил тишину.

— Когда вы затевали расследование, следовало бы учесть последствия. Вы получите сполна за свое усердие. Хорошо, что вы женщина. Нам мало приходится иметь дела с женщинами.

Она смолкла, и на лице ее промелькнула загадочная улыбка, когда она стала внимательно вглядываться в Вирджинию. А та, медленно приподнимаясь на постели, спрашивала себя, где она могла раньше видеть незнакомку.

— Женщины вызывают симпатию, — продолжала та. — Но скажу вам прямо, моя дорогая, вы впутались в дело, которое будете помнить, — голос незнакомки приобрел ласковый тон, — всю оставшуюся жизнь.

Вирджиния наконец обрела способность говорить:

— Как вы сюда попали?

Помимо настойчивой мысли, что она уже где-то видела эту женщину, Вирджиния не была ни в чем уверена. В словах незнакомки таилась какая-то скрытая угроза, и это постепенно проникало в сознание журналистки. Голос ее стал более строгим, когда она повторила:

— Как вы проникли… в мою квартиру?

Блондинка рассмеялась, обнажив все свои зубы.

— Через дверь, конечно, — ответила она.

Сказано это было с неприкрытым сарказмом. Но это-то как раз и вывело Вирджинию из состояния ступора. Она глубоко вздохнула и поняла, что проснулась полностью.

Прищурив глаза и четко осознавая всю нелепость ситуации, она в упор стала разглядывать незнакомку. Тут взгляд ее приковал дьявольский нож, и в душе стал нарастать беспричинный страх.

Она представила, как возвращается Норман и, войдя в спальню, застает ее зарезанной и лежащей в луже крови. Она просто очень отчетливо почувствовала себя трупом, хотя, конечно, была в действительности жива и здорова Затем представила себя в гробу.

Ужас прокатился по всему телу горячей волной. Глаза вспыхнули и сосредоточились на лице гостьи, и тут страх рассеялся.

— Наконец-то вспомнила, — весело воскликнула она. — Я теперь знаю, кто вы. Вы — жена местного воротилы, Фил Паттерсон. Я видела вашу фотографию в разделе светской хроники.

Страха как не бывало. Вирджиния, наверное, не могла бы членораздельно объяснить причину, но психологически была уверена, что люди, которых она знала и к тому же занимающие определенное положение в обществе, не могут совершить убийство. Убийцами, по ее представлениям, были главным образом незнакомцы, типы, в которых было мало человеческого и которых через определенное время полиция извлекала из безликой толпы. Будучи казнены, они навсегда исчезали из памяти людской.

— А, как же, знаю теперь, — уверенным тоном произнесла она, — вы входите в состав руководства “Научных футуристических лабораторий”.

— Да, это так, — подтвердила женщина, весело кивая головой. — Я оттуда. Но сейчас, — она повысила голос, который зазвучал как колокол, — мне некогда терять время на бесполезную болтовню с вами.

— А что вы сделали с Эдгаром Греем? — нейтрально, как бы не слушая эту Паттерсон, спросила Вирджиния. — Он живет как машина, а не человек.

Женщина в свою очередь, казалось, тоже не слушала ее. Она как будто хотела что-то сделать, но колебалась.

— Я должна выяснить, много ли вам известно, — в конце концов загадочно проговорила она. — Слышали ли вы когда-нибудь, например, о Дориале Кранстоне?

Должно быть, что-то в выражении лица Вирджинии подтвердило ее догадку, ибо она продолжала:

— А! Вижу, что слышали. Ну что ж. Очень вам признательна. Теперь мне совершенно ясно, что вы представляете для нас опасность.

Она снова замолчала, затем поднялась.

— Это все, что я хотела узнать, — странно монотонным голосом повторила она. — Глупо, конечно, вести разговоры с тем, о ком заранее известно, что он должен вскоре умереть.

И, прежде чем до Вирджинии дошел угрожающий смысл ее последних слов, женщина подскочила к постели. Нож, о котором журналистка совсем забыла, сверкнул как молния в руке пришелицы и пронзил левую грудь Вирджинии.

Дикая боль и ощущение раздираемого сталью тела пригвоздили ее к постели. Она еще успела увидеть торчащую из своей груди рукоятку смертоносного оружия, и затем все погрузилось во тьму.

Профессор Норман Меншен, весело насвистывая, вошел к себе домой. Стрелки часов показывали семь. Ему хватило пяти минут, чтобы положить шляпу, трость, повесить пальто, побывать в гостиной и на кухне. Еще раздеваясь в прихожей, он обратил внимание на то, что верхняя одежда Вирджинии висит на месте.

Посвистывая, но теперь уже потише, он подошел к двери спальни и постучал. Изнутри не было слышно ни шороха. Он потихоньку вернулся в гостиную, сел и раскрыл номер “Ивнинг геральд”, который купил по дороге домой.

Владея приемами скоростного чтения, он мог прочитывать двенадцать сотен слов в минуту. Профессор прочел все, за исключением светской хроники.

В половине девятого он отбросил газету.

Посидел, нахмурив брови, поскольку был обижен тем, что Вирджиния дрыхнет до сих пор с самого утра. К тому же ему не терпелось удовлетворить свое любопытство относительно результатов расследования, которое она вела прошлой ночью по “Научным футуристическим лабораториям”.

Он снова постучал в дверь спальни. Ни звука. Тогда он открыл дверь и вошел.

Комната была пуста.

Профессор Меншен забеспокоился. С раскаянием он посмотрел на смятую постель и опустил голову. Потом улыбнулся. После двенадцати лет совместной жизни с Вирджинией он прекрасно знал, какую беспорядочную жизнь ведет его жена журналистка.

Однако оставлять беспорядок в комнате было не в привычках Вирджинии… За исключением одного-двух раз, пожалуй, когда он, естественно, прибирал за нее: поправлял постель, пылесосил ковер и паркет. Конечно, это придется сделать и сегодня…

Перестилая постель, он заметил на покрывале пятнышко крови.

— Ну вот еще и это! — недовольно проворчал профессор. — Не стоило выходить на улицу, если пошла носом кровь. Да еще к тому же ушла без пальто!

Он вернулся в гостиную и послушал по радио новую игру, загадка успеха которой у публики занимала его уже пару недель, а смысл игры он напрасно пытался уловить.

Как и ранее, он и этим вечером ничего в радиоигре не понял. Нортон засмеялся, но смех его прозвучал фальшиво. Передача закончилась, он выключил приемник и снова стал независимо насвистывать.

Наконец профессор посмотрел на часы: было уже одиннадцать.

“Может быть, позвонить в “Геральд”, — подумал он. — Нет, не стоит. Там, в редакции, считают, что она приболела, сам же и предупреждал”.

Пришлось полистать полицейский роман, который мусолился им уже почти месяц. В полночь он отложил книгу и опять посмотрел на часы. Тут уж он ощутил, как его охватывает беспокойство, которое и до того шевелилось где-то в подсознании, когда он еще читал. Нет, нужно что-то предпринимать.

Поднялся, выругался, пытаясь подавить злость, которая закипала в нем против Вирджинии. Она просто не должна была уходить, не позвонив ему!

И тут он решил, что пора лечь спать. Проснулся как от какого-то внутреннего толчка. На часах было восемь, и солнце во всю било в окно. С неохотой выскользнув из-под уютного одеяла, он вошел в спальню жены.

Там ничего не изменилось.

“Нужно, — подумал он, — привести себя в порядок и поразмыслить логично. Представим, что я обращусь в полицию, конечно, после того, как проверю, не находится ли Вирджиния у себя в редакции или каком-либо другом известном мне месте. Полиция начнет задавать вопросы. Затребует ее описание. Ну ладно. Скажем так: внешность у нее впечатляющая. Рост — метр шестьдесят пять. Рыжая… Что еще?.. Волосы блестящие…”

Он пытался сосредоточиться на других вещах, хотя, конечно, было не время предаваться романтическим воспоминаниям.

— Рыжая, — уверенно произнес он вслух, — и одета была в…

Меншен замолк, потому что здесь требовалась научная точность. Решительно направился к гардеробу. Минут десять сосредоточенно рылся, перебрав почти четыре дюжины платьев и пытаясь установить, в чем же она ушла. Разволновался, так как обнаружил кучу платьев, которых раньше вроде бы и не замечал.

Через десять минут профессор Меншен, признав свое поражение, вернулся в спальню, как раз в тот момент, когда туда же проник сквозь стену размытый мужской силуэт.

Странное видение на некоторое время застыло, как бы восседая на облаке, как бывает при съемках фантастического эпизода в кино. Затем стало быстро материализовываться и наконец превратилось в мужчину с наглым и насмешливым взглядом, одетого в вечерний костюм, который холодно поклонился и проговорил:

— Не обращайтесь в полицию. Не советую вам совершать безрассудных поступков. Исполняйте свои обязанности и поищите приемлемое объяснение отсутствия вашей жены. Потом наберитесь терпения. Просто ждите.

Он повернулся. Тело его стало меняться, просвечивать. Незнакомец шагнул в сторону и исчез в стене.

Делать было нечего, так что профессор Меншен и не стал ничего делать. Однако во время войны ему приходилось принимать решения, и довольно эффективные. Минутное колебание. Затем он твердым шагом прошел в свою комнату, выдвинул ящик стола и вынул оттуда автоматический “люгер”, который валялся там долгие годы. Это был военный трофей, а поскольку Нормана в свое время наградили почетной медалью, то он имел право на лицензию на ношение оружия.

Сначала со все возрастающим скептицизмом профессор повертел оружие в руках, но в конце концов осознал его символическое значение и, сунув в карман, покинул дом.

Профессор был уже на полпути к университету, когда вспомнил, что сегодня суббота и никаких лекций нет. Он остановился и сухо рассмеялся. Надо же было додуматься убеждать его, чтобы он воспринимал вещи спокойно и ждал!

Застыв, Меншен вдруг осознал истинное положение вещей: человек свободно проходит сквозь толстенные перекрытия! Но что же случилось с Вирджинией?!

Мозг отказывался работать. Меншен вдруг почувствовал странную разбитость и расслабленность, в горле першило, как будто провел день на жаре. Дотронувшись до лба, профессор не почувствовал прикосновения своих пальцев. Было такое ощущение, что они отмерли.

Он тупо посмотрел на руки остекленевшим взглядом и бросился к аптеке на углу улицы.

— Мне нужна плазма крови для инъекций, — проговорил он запинаясь. — Я упал, ударился, и теперь у меня головокружение.

Все это было не совсем ложью. Он действительно был в шоке, и даже, можно сказать, в очень сильном шоке.

— С вас доллар, — сказал фармацевт, протягивая ему пакет.

Меншен заплатил, поблагодарил и вышел широким шагом. Мозг его снова действовал нормально; исчезли вялость и полуобморочное состояние. Теперь самым важным ему казалось оценить ситуацию.

Он начал старательно вспоминать известные ему факты: “Научные футуристические лаборатории”; Эдгар Грей; доктор Дориал Кранстон; странный тип с наглым выражением лица, который проходит сквозь стены.

Тут он остановился. Снова закружилась голова, и профессор прошептал изменившимся от избытка чувств голосом:

— Нет. Это невозможно. Должно быть, я брежу. Человеческое тело, хоть и изменяющаяся структура от примитивного образца к высшему, но тем не менее… Однако…

“Тезис Хайгдена! — вспомнил он. — Согласно ему, человек может проникать через некую субстанцию только в том случае, когда на него воздействует некая поступающая извне энергия. Тезис Хайгдена, гласящий, что современный человек, поступательно двигаясь к вершине развития, становится все более и более разжиженным!”

Из уст Меншена вырвался короткий смешок. Он был зол на самого себя. “Что толку вспоминать об академических спорах и баталиях, когда Вирджиния…”

Он был вне себя. Чувствовал, как внутри все больше нарастает напряжение. Увидел еще одну аптеку, вошел и купил еще дозу плазмы крови.

Некоторое время спустя, восстановив физические силы, но все еще чувствуя себя морально разбитым, он зашел в кафе. И тут совершенно ясно осознал всю безнадежность своего положения. Его охватил дикий страх, но он ничего не мог поделать, кроме как подчиниться совету незнакомца: ждать!

Воскресенье. Одиннадцать часов. Меншен вышел в город и с любопытством посмотрел на стеклянную дверь “Научных футуристических лабораторий”. Эдгар был уже там, длинный и противный, погруженный в чтение своего журнала.

Прошло десять минут. Эдгар даже не шелохнулся, лишь перевернул страницу. Меншен возвратился к себе.

Понедельник. В расписании “окно”. Лекций нет. В аудитории сидят еще три преподавателя. Меншен завел разговор о “Научных футуристических лабораториях”.

Трубридж, преподаватель физики, даже подпрыгнул, услышав это название, потом засмеялся вместе с остальными. Кэсседи, ассистент с кафедры английского языка, прокомментировал это так:

— Смешное название. Говорят, что его придумал новая звезда эстрады, комик Томми Рокет.

Третий преподаватель вообще решил переменить тему разговора.

Вторник. Ни одного свободного часа. В перерыв пополудни Меншен зашел в книжную лавку и попросил там найти труды доктора Дориала Кранстона и что-нибудь о нем.

Ему принесли две книги самого Кранстона и одну брошюру некоего доктора Томаса Торранса.

Первый том Кранстона назывался “Физические свойства человеческой расы”. Удивительно наивная вещь, трактат о пацифизме, приговор убийцам и убийству как таковому в целом, во всем мире, эмоциональный человеческий документ, направленный против войны, в котором автор распинается нудно и долго на тему о том, что все люди братья, а также выступает против любых форм расовой дискриминации.

Он превозносит рукопожатия как символ дружбы; выступает за поцелуи между мужчинами и женщинами разной национальности без всяких сексуальных поползновений; ссылается на обычай эскимосов, которые трутся носами в знак приветствия.

“Враждебно настроенные друг к другу народы, — писал Кранстон, — заряжены энергией с различными полюсами по отношению друг к другу, и только с помощью физических контактов можно разрядиться, снять разницу потенциалов. Например, девушка белой расы, которую целует студент-китаец, на десятый раз почувствует, что это ей нравится и в этом вообще нет ничего отталкивающего. Постепенно китаец станет для нее таким же, как и окружающие ее соплеменники, и она перестанет испытывать к нему чувство человека другой расы. Следующим этапом будет свадьба, и то, что началось как экзотическая страсть, превратится в стабильный, полноценный союз. Вокруг мы видим множество подобных примеров, и даже если сами не проделываем подобных экспериментов, то все равно принимаем их как реальность”.

Основательно ошеломленный пустопорожними рассуждениями, Меншен с трудом понял, что это и есть основной тезис “труда” Кранстона.

Второй трактат по сути не слишком отличался от первого, просто-напросто перепевал его лишь более вычурным языком. Чтобы прочесть, Меншен должен был сделать над собой серьезное усилие.

Затем он полистал брошюру о Кранстоне, написанную неким Торрансом, и, открыв первую страницу, прочел: “Доктор Дориал Кранстон, пацифист, известный невролог, родился в Луисвилле, штат Кентукки, в…”

Меншен с отвращением захлопнул книжку, в которой тоже в основном утверждалось, что физический контакт между людьми творит чудеса в области человеческих отношений. К его крайнему сожалению, брошюра, посвященная Кранстону, не имела ни малейшего отношения к сегодняшней реальности.

Среда. Профессор Трубридж перехватил Меншена, когда тот возвращался к себе.

— Норман, — сказал он, — я хотел бы поговорить с вами относительно вашего упоминания “Научных футуристических лабораторий” прошлый раз. Если эти люди вошли в контакт с вами, то без колебаний выполняйте то, что они попросят.

В какой-то момент у Меншена создалось впечатление, что эти слова произносит не человек, а автомат, запрограммированный на их произнесение. Однако по некотором размышлении он должен был согласиться, что этот совет не лишен здравого смысла. И подавил вопрос, который мог свидетельствовать о его полном невежестве в данной области. Проглотив комок в горле, он молчал, ожидая дальнейших разъяснений, которые не замедлили последовать от Трубриджа.

— Года три тому назад, — начал тот, — пользующий меня врач, доктор Хоксуэлл, предупредил, что мое сердце начнет сдавать месяцев через шесть. И я, не теряя времени, отправился в клинику Майо. Там мне подтвердили диагноз. Через месяц, когда я уже махнул на все рукой, предоставив событиям идти своим чередом, пришла мысль войти в контакт с “Научными футуристическими лабораториями”, о которых шла речь. Там мне сообщили, что могут имплантировать новое сердце, но это будет стоить десять тысяч долларов. Для большей убедительности мне даже показали одно в банке, которое билось, — живое сердце. Мне сказали также, что могут заменить и другие органы, если в том будет нужда, при соответствующей оплате, конечно.

— Но я полагал, что трансплантация органов невозможна, — начал Меншен, — потому что…

Тут он замолчал, признавшись самому себе, что не это сейчас его занимает. Другое сверлило мозг, как бормашина. Голос Трубриджа, который доносился, как сквозь вату, тем не менее ответил:

— Для них это не проблема, поскольку они открыли новый элемент в электричестве органики.

И тут Меншена поразила одна мысль. Глухим голосом, четко выговаривая слова, он спросил:

— А где же они берут живые органы для трансплантаций?

— Ну… — неуверенно начал Трубридж.

Глаза его округлились. На лице появилось несколько растерянное выражение, и он прошептал:

— Я как-то никогда об этом не задумывался…

Направляясь домой, Меншен все старался отогнать эту, возникшую в разговоре, мысль, пытаясь думать о других вещах.

Этим же вечером Меншен нервно шагал из угла в угол гостиной. Он был страшно зол на самого себя. Ждать, ничего не предпринимая, так долго! Однако проблема оставалась та же самая: что делать, что он может сделать в данной ситуации?

Предупредить полицию?

Эта мысль его не особенно привлекала, поскольку еще оставался шанс, что все устроится само собой. К тому же ему рекомендовали не обращаться в полицию, а просто спокойно подождать.

Что же еще?

Ну, он мог направить письмо в свой банк с распоряжением хранить его там в личном сейфе и огласить в случае, если с ним что-нибудь случится… Да, пожалуй, это неплохая идея.

Он написал письмо. Затем, продолжая сидеть за столом, глубоко задумался. После долгих размышлений, хотя ничего дельного ему в голову не пришло, он начал лихорадочно писать, следуя привычке подходить ко всему с научных позиций. Он покрывал лист строчка за строчкой, излагая свое видение событий.

“Вирджиния случайно обнаружила существование “Научных футуристических лабораторий”. Она исчезает. Меня предупреждает человек, который проникает сквозь стену. Я знаю, что:

1. Доктор Дориал Кранстон, основатель “Научных футуристических лабораторий”, является одновременно оголтелым пацифистом и известным неврологом.

2. Так называемые “футуристы” продают в больших объемах необходимые больным людям человеческие органы. (Речь, возможно, идет о коммерческом предприятии. Источник их получения?)

3. Проникновение сквозь стены является для “футуристов” возможностью продемонстрировать свое могущество и власть, которую они ни с кем не хотят делить (однако от меня они этого не скрывают).

4. Редактор отдела науки “Геральд” Крайдли сообщил Вирджинии, что попытки проконтролировать и расследовать деятельность “футуристов” подавляются в зародыше — свидетельство того, что эти люди обладают определенным иммунитетом во влиятельных и правительственных кругах.

5. Представляется, что им нет никакого смысла относиться к Вирджинии как к кому-то особенному, а не как к… источнику… получения живых внутренних органов…”

Меншен написал последнюю строчку и с ужасом посмотрел на свой список: там не было ни малейшей зацепки, которая позволила бы ему отправиться на поиски Вирджинии, ни малейшего следа, по которому можно было бы пойти.

Подумав еще немного, он написал:

“Если я свяжусь с полицией, а она арестует доктора Кранстона и Эдгара Грея, то Кранстон уйдет сквозь стены, а Эдгар…”

Меншен оторвал перо от бумаги и с каким-то болезненным любопытством стал вчитываться в то, что написал. Эдгар! Вот оно. Если соответствует действительности, что филиалы этих “лабораторий” существуют во всех крупнейших городах мира, то сотни таких Эдгаров занимаются вопросами приема посетителей. Да, конечно… Эдгар!

Что же обнаружила Вирджиния?

И тут он задрожал с головы до пят. Взгляд упал на часы, стоящие на каминной полке. Без одной минуты десять. Если поспешить, то он успеет добраться до улицы возле ресторана как раз в то самое время, когда Вирджиния звонила ему в ночь слежки за Эдгаром. Он сможет установить за ним наблюдение, как это сделала она.

Эдгар находился на том же месте. Меншен поставил машину несколько выше по улице, откуда прекрасно мог наблюдать за Эдгаром, высвеченным конусом света.

Эдгар читал журнал. В одиннадцать тридцать он поднялся, надел шляпу, погасил свет и вышел на улицу, заперев за собой дверь.

Не оглядываясь по сторонам, он решительно направился к ресторану, где Меншен частенько обедал с Вирджинией. Профессор вылез из машины и подобрался к ресторанному окну.

Эдгар у стойки поглощал кусок торта с кофе. Окончив жевать, он бросил на прилавок несколько монет. Меншен едва успел повернуться спиной, как объект его наблюдений толкнул дверь и вышел. Он спустился вниз по улице и через пять минут вошел в слабо освещенное фойе небольшого театрика, который работал всю ночь. Меншен снова вылез из машины и через минуту, чуть задохнувшись, последовал за Эдгаром, который устроился в кресле прямо напротив сцены. Меншен занял место в трех рядах от него.

Три часа утра. Эдгар все еще сидит на месте и круглыми блестящими от возбуждения глазами смотрит на сцену. А Меншен между тем засыпал. Проснулся он как от толчка. На часах шесть сорок пять. Эдгар сидел согнувшись, упершись подбородком в колени. Ноги он для удобства поставил на перекладину стоящего впереди стула. Но он не спал. В семь сорок Эдгар Грей резко встал и направился к выходу из зала.

Меншен проводил его до ресторанчика, находящегося метрах в тридцати. Эдгара обслужили за четыре минуты, а за три последующие он покончил с едой. Официантка привычно сняла с полки корзину с завтраком, уже наполненную, и, забрав ее, Эдгар снова вышел на улицу. В одной из лавчонок по дороге он приобрел четыре журнала.

Без одной минуты восемь Эдгар Грей повернул ключ в замочной скважине конторы. Войдя, он тут же устроился в кресле за окошечком, раскрыл журнал и углубился в чтение.

Вероятно, сегодняшний его день, ничем не отличаясь от вчерашнего, покатится по наезженной колее.

“Ну и что же мне теперь делать?” — подумал Меншен.

Вернувшись домой, профессор принял холодный душ, быстренько проглотил завтрак, состоящий из поджаренного хлеба и чашки кофе, а затем отправился в университет. Первая его лекция должна была начаться без двадцати десять, и еще оставалось время поразмыслить о том, что же он в конце концов обнаружил.

Так что же он выяснил? Ничего особенного, если не считать открывшейся ему новой стороны неврологической деятельности доктора Кранстона. Этот человек наверняка был гениален. Меншен задавал себе вопрос: а не упустил ли он чего, читая труды Кранстона и брошюру о нем?

В настоящий момент ему оставалось только дожидаться вечера. А сейчас, пока было свободное время, он вытащил из стола биографию доктора, написанную тоже доктором, правда, философии, Томасом Торрансом.

Открыв ее, он обратил внимание на фронтиспис, на фотографию стоящего на террасе загородного домика или поместья человека.

Меншен даже подпрыгнул от удивления. Он разглядывал фотографию, не веря своим глазам, и не мог оторваться от этого холодного и наглого лица. Под фотографией была подпись:

“Автор книги, доктор Томас Торранс в своем поместье в Нью-Делафилде, штат Массачусетс…”

Никакой ошибки не могло быть, именно Торранса он видел проникающим сквозь стены, и именно Торранс советовал ему не обращаться в полицию!

Меншен никак не мог привести в порядок свои мысли. Недосыпание прошлой ночью, нервное напряжение почти в течение недели — все это тяжело давило на мозг, а ему сейчас требовалась полная ясность ума, чтобы взвешенно проанализировать все аспекты своего открытия. Он вернулся домой и поднял телефонную трубку.

Поскольку Меншен заказал Калифорнию, то ждать пришлось не слишком долго. Минут через пятнадцать прозвенел звонок вызова.

— Вы заказывали, сэр? — спросила телефонистка.

Меншен глубоко вздохнул, затем мягко произнес в трубку: “Алло!”

По линии шел фоновый шум, затем наступила тишина, раздался щелчок и он услышал знакомый голос, который спокойно произнес:

— Что вы задумали, профессор?

Меншен сглотнул комок в горле. Слова были вовсе не те, которые он ожидал услышать, да и спокойный, даже какой-то конфиденциальный тон говорившего смутил его. Он даже почувствовал себя несколько смешным и нелепым.

— Торранс, — тем не менее проговорил он наконец, — поскольку моя жена не вернулась, я начинаю действовать.

Наступила тишина, потом прозвучал приглушенный смех.

— Любопытно узнать, что же вы собираетесь предпринять?

Высокомерие, с которым это было сказано, сквозило в каждом слове. Меншен почувствовал какую-то опустошенность, но продолжал бороться.

— Прежде всего я обращусь в газеты, — глухо сказал он.

— Нет… Ничего у вас не выйдет, — отрубил Торранс, как бы вынося приговор. — Каждый редактор газеты в стране находится под нашей опекой. Могу даже сказать вам, что это же касается и руководителей государства, военного руководства, шефов адвокатских ассоциаций, министров и некоторых других видных лиц.

— Это ложь, — отозвался Меншен, чувствуя, что ему становится холодно. Это же было вопреки всем законам, если люди, о которых говорил Торранс, способны на такое.

Смех Торранса заскрежетал в трубке.

— Смею надеяться, что человеческая жизнь еще зависит от законов природы. Наша оперативная база находится в Северной Америке. Так что, Меншен, мы ничего не боимся, опираясь на людей, занимающих важные посты. Мы их периодически кое-чем снабжаем или отказываем в этом, они клюют с наших рук…

Тем же тоном он продолжал:

— Я не хочу вам детально объяснять, профессор, что, как и почему. Уж поверьте мне на слово. Вы, конечно, могли бы связаться с местной полицией. Иногда она пытается ставить нам палки в колеса, и тогда приходится ее нейтрализовывать. Надеюсь, я ясно все объяснил? А теперь, если вы не против, я…

Дикая ярость охватила Меншена до такой степени, что он чуть было не задохнулся.

— Торранс! — взревел он. — Что вы сделали с моей женой?!

— Друг мой, — голос собеседника стал ледяным, — вас это, может быть, и удивит, но у нас нет вашей жены. До свидания!

Раздался щелчок, и связь прервалась.

Меншен вновь заказал разговор, но на этот раз с маленьким городком, где должен был находиться Кранстон.

— Алло! — крикнул он в трубку, когда связь была установлена. — Это вы, доктор Кранстон?

В трубке раздался приглушенный смех.

— Ну и ну! — проговорил опять не чей иной, как голос Торранса. — А вы упрямы, профессор!

Меншен, не сказав ни слова, повесил трубку. Как же получилось, что он вызывал Нью-Джерси, а попал в Массачусетс? Но самое странное было в том, что его звонок уже ждали.

Он только собрался перейти в гостиную, как вдруг, сквозь стену прихожей просочился туманный облик его жены Вирджинии.

Она была в пижаме и постепенно материализовывалась у него на глазах. Оставаясь неподвижной, она какое-то время смотрела на него безумным взглядом, потом разрыдалась. Слезы ручьями текли по ее щекам. Все лицо было мокрым от них. И тут она бросилась на шею мужа и прижалась к его груди.

— Дорогой мой, дорогой! — беспорядочно говорила она, захлебываясь от рыданий. — Они убили меня! Они меня убили!

С момента, когда Вирджиния пришла в себя, она не переставала стонать и плакать. Ужас происшедшего, особенно нож в груди, увиденный ею, прежде чем она потеряла сознание, запечатлелся в мозгу, как будто выжженный кислотой.

Придя в себя, она увидела, что находится в огромном помещении. Она лежала на жестком столе без подголовника, поначалу ничего не ощущая, и только через несколько минут поняла, что нож из ее груди вынут. Она жива и не испытывает боли.

Жива! Дрожа, она попыталась подняться, но тут-то боль и дала о себе знать. Сначала в пояснице, а потом в левой стороне груди, как будто там еще торчал клинок.

Мало-помалу боль стихла, но то, что она оказалась реальной, пронзило ее ужасом. Она все же некоторое время не шевелилась.

Поскольку боль не возвращалась, Вирджиния решила оглядеться вокруг.

Это была комната около сорока квадратных метров. Вдоль стен стояли стеклянные сосуды, сантиметров шестьдесят в высоту, разделенные на две камеры. Повернув голову, Вирджиния четко различила то, что в них находилось справа и слева. Это было нечто, напоминающее человеческие сердца.

Остолбенев, она смотрела на эту картину помутившимся взором, пока наконец до нее не дошло, что сердца живы и бьются.

Они вздымались и опадали в четком ритме, и, что самое странное, их “тиканье” не было обусловлено никаким посторонним вмешательством. Она так и смотрела на них, окаменев, пока минут через пять к ней не вернулось ее обычное хладнокровие. И тут Вирджиния попыталась оценить свое собственное положение. Она обнаружила деталь, которая до сих пор ускользала от нее: из пижамы был вырезан квадрат материи, а через отверстие виднелась повязка, наложенная на то место, куда вошел нож.

Белизна повязки как-то успокоила. Это свидетельствовало о том, что ее не бросили на произвол судьбы, ею занимаются. И угроза смерти отдалилась.

Будущее сулило кое-какую надежду. Скорее всего, она находилась в клинике неподалеку от своего дома. Наверное, ее туда срочно доставили. Она была жива, и ее смущало только отсутствие врачей и медсестер. Может быть, она очень недолго лежит на столе?

И тут ее охватил праведный гнев. Гнев был столь велик, что прямо-таки затягивал ее сознание темной пеленой. Однако минута текла за минутой, и ей опять пришлось призвать себя к спокойствию. Вообще говоря, если бы она лежала на больничной койке, то смогла бы мыслить разумно и аналитически, но, лежа на столе, ей трудно было успокоиться.

Она подняла голову, осторожно оперлась на правую руку и попыталась сесть. Ничего не случилось. Она не испытывала ни малейшего намека на ту боль, которую ощущала несколько минут тому назад. Следовало только воздержаться от резких движений…

Замерев, Вирджиния посидела на краю стола, поболтала ногами и стала разглядывать это фантастическое количество человеческих сердец, которые ее окружали.

Мало-помалу ее охватывало странное чувство. Чем-то нереальным выглядели ряды бьющихся сердец, каждое в своем отделении и каждое в своем ритме. Но больше всего ее беспокоило отсутствие людей. За исключением кубов с сердцами, в помещении никого и ничего не было. Одно только это могло довести до исступления любого самого крепкого человека.

Вирджиния, дрожа, соскользнула на пол. Снова застыла на несколько секунд, ожидая, что тело ее разнесет на куски от боли, но ничего не случилось.

Двинувшись вдоль рядов сердец, она видела их только боковым зрением, стараясь смотреть прямо перед собой. Это огромное, невообразимое количество кровавой плоти просто подавляюще действовало на нее.

В глубине комнаты виднелась дверь, казавшаяся запертой, но, как ни странно, легко, беззвучно отворившаяся, выводя на лестницу, поднимающуюся к другой двери.

Вирджиния карабкалась вверх, подгоняемая паникой и желанием бежать куда глаза глядят при одном воспоминании о бьющихся в сосудах кроваво-красных комках плоти.

Вторая дверь была металлической, в ее замке торчал ключ, который со скрежетом повернулся. Вирджиния толкнула дверь, вышла за порог и очутилась на тропинке, вьющейся среди зарослей кустарника. Солнце золотило вершины недалеких холмов. С грехом пополам Вирджиния двинулась вперед, куда вела тропинка. Добравшись до вершины холма, она остановилась, как пригвожденная к месту тем, что открылось ее взору…

Вирджиния Меншен замолчала, перестав рассказывать о своих приключениях. Муж заставил ее лечь в постель. Подперев голову рукой, она наблюдала, как он ласково рассматривает ее.

— Но ты же не мертва. Ты здесь, со мной, жива и здорова. Успокойся…

— Ты не понимаешь, дорогой, — безнадежным тоном сказала она. — Ты… не… понимаешь…

— Ну хорошо, продолжай, дорогая, — проговорил профессор Меншен спокойно. — Что же такое необычное ты там увидела?

…Коралловый остров, настоящие тропические джунгли, окруженные голубым морем, которое на горизонте сливалось с небом. А в небе сверкало полуденное солнце. Жара была просто опаляющая. У нее закружилась голова, и она оглянулась, ища взглядом дверь, из которой вышла. Вирджиния ожидала увидеть какой-нибудь дом или хотя бы просто строение, но не обнаружила ничего подобного.

Повсюду, насколько хватало глаз, простиралась зеленая густая растительность. Даже полуоткрытую дверь камуфлировал покров мха.

В воздухе плавал одуряющий аромат цветов, гниющей растительности и еще чего-то терпкого и непонятного.

Она еще раз посмотрела на дверь, чтобы убедиться, что та существует в реальности, затем сделала три шага к ней и услышала какой-то, хотя и не слишком сильный, свист. Он шел откуда-то из-за горизонта справа, потом усилился и стал приближаться.

Через некоторое время она поняла, что это звук турбин реактивного самолета. Самолет был виден, как малюсенькая точка в огромном голубом океане неба. Точка стала на глазах увеличиваться. Она превратилась в некий объект метров шестьдесят длиной, почти бескрылый, за исключением небольших стабилизаторов на хвосте.

Он пронесся как молния, не замечая знаков, которые она подавала, махая руками…

Вирджиния провожала его взглядом до тех пор, пока он не исчез в солнечном сиянии, а с ним исчезла и ее единственная надежда. Восстановившаяся тишина плотно окутала ее. И тут она вспомнила о двери, которая вдруг могла захлопнуться. Вбежала вовнутрь и заперла ее на ключ. Ее охватила свежесть кондиционированного воздуха и обрадовало скрытое, не режущее глаза освещение. Все знакомое, искусственное, механическое. Подземелье было связано со специальными источниками питания.

Вирджиния улеглась на диванчике, который обнаружила в углу, и, немного отдохнув, обратила внимание, что на стеклянных сосудах с сердцами белеют какие-то наклейки.

Подойдя к ближайшему кубу, она прочла вслух:

— “Моррисон, Джон Лоуренс, г. Нью-Йорк, 25, Карригат-стрит”.

На другом отделении, кроме имени, ничего не было. Тогда она пошла вдоль кубов и, добравшись до буквы “Н” поняла, что сердца расположены в алфавитном порядке.

Затем ее привлекла буква “П”, и она тут же поняла, что нашла имя, которое подсознательно искала. У нее даже потемнело в глазах, когда она прочла:

“Паттерсон, Филиппе (Сесилия Доротея), Калифорния, г. Крайст, 2, Мейфайер”.

Она задыхалась, воздух с трудом вырывался из груди. Одним прыжком подскочила к ряду, где должна была находиться фамилия Грей. Но Эдгара там не было. Единственно похожее было “Грай, Персиваль Уинфилд, Англия, Лондон”.

Несколько секунд, чтобы сосредоточиться, Вирджиния наблюдала за сердцем Персиваля, которое четко и ритмично сокращалось. Потом, немного отдохнув и подумав, она постаралась убедить себя, что Эдгар никак не может находиться среди них. Эдгар — раб, робот в человеческом обличье, который с помощью каких-то чар был обречен на вечное обслуживание машины и бессонные ночи.

Рассуждая так сама с собой, она зашла в тупик. Однако постепенно у нее в голове зрела одна мысль, настолько невероятная и безумная, что мозг даже старался отторгнуть ее, отказываясь принять. Но по мере того как она приближалась к букве “М”, эта мысль все больше и больше овладевала ею.

Наконец Вирджиния остановилась перед отделением куба, которое со страхом искала. Сердце, помещенное там, несколько отличалось от других. Оно, конечно, так же, как и другие, расширялось и сокращалось, но на аорте была небольшая наклейка, своего рода повязка, которую Вирджиния видела очень четко. К тому же табличка с ее именем не оставляла никаких сомнений.

Вирджиния Меншен прямо-таки пожирала взглядом эту, принадлежащую ей, вещь, смотрела на нее загипнотизированная, как птичка под холодным взглядом чудовищной рептилии. За ее спиной раздался какой-то шум, но она не обратила на это никакого внимания. Звук повторился, и тогда она насторожилась.

Это был звук вроде того, как будто кто-то, откашливаясь, прочищает горло, а затем прозвучал голос:

— Доктор Дориал Кранстон к вашим услугам, госпожа.

Вирджиния автоматически повернулась; ей было как-то все равно, что она стоит в одной пижаме перед незнакомцем.

Пожилой человек, которого она увидела, никак не соответствовал тому образу, который она мысленно себе создала. Впрочем, даже трудно было сказать, к какому типу людей его отнести, но уж во всяком случае она не ожидала увидеть это доброе лицо не совсем старика, но довольно пожилого человека с голубыми выцветшими глазами, усталого и печального, который учтиво ей поклонился. Потом проговорил самым прозаическим образом:

— Проблема консервации отдельных человеческих органов была решена в ряде стран, где до, а где и после второй мировой войны. Однако больше всего добились в России. Я должен еще раз сказать, что русские в этой области достигли грандиозных успехов. Конечно, в своих работах по консервации органов человеческого тела я использовал достижения русских ученых, как, впрочем, и специалистов других стран. По профессии я невролог. Я…

В этот момент к Вирджинии вернулась способность говорить. Лицо ее постепенно приобрело осмысленное выражение, взгляд перестал быть остекленевшим, хотя голос этого внешне беззащитного человека обезоруживал ее. Но ей хотелось знать в первую очередь о себе, и это желание преобладало над всеми другими.

— Но если это мое сердце, — махнула она рукой в сторону стеклянного куба, — что же теперь у меня в груди?! Что?

Вот тут-то безобидный старичок преобразился, взгляд его стал холодным и враждебным.

— Вас закололи кинжалом, не так ли? Тем не менее вы разговариваете со мной. Но вас ведь и раньше не особенно заботило, что там в груди! Вы просто считали, что там сердце, просто-напросто. Должен сказать, что я не пользуюсь варварскими методами. Подойдите-ка сюда!

И, не обращая больше на нее внимания, он повернулся и решительно двинулся в глубь помещения. Тронул что-то на стене, и там образовалась неширокая щель. Панели бесшумно раздвинулись, открыв вход на лестницу, спускающуюся в подземелье.

Расположенное ниже помещение было столь же обширно, как и то, которое они покинули. Там тоже стояло множество стеклянных сосудов с сердцами, легкими и чем-то, напоминающим печень; там же находились поджелудочные железы и пары почек. Все они казались живыми. Легкие, в частности, были огромными. Они раздувались и опадали с какой-то нечеловеческой мощью.

Старик остановился перед отделением с легкими. Не говоря ни слова, он вглядывался в надписи. Собрав всю силу воли, Вирджиния тоже приблизилась. Воля ей действительно понадобилась, поскольку там было написано ее собственное имя.

Медленно обернувшись к старику, она впилась в него взглядом. Мышление было ясным, а страх исчез. Единственной реальностью во всей этой ситуации оставалось одно: она жива, до сих пор жива. Все остальное было за пределами здравого смысла. Она истерически засмеялась.

— Прошу вас! Перестаньте играть в эту дурацкую игру! Чего вы хотите?

Она постепенно успокаивалась, но в голосе еще проскальзывали истерические нотки. “Эта женщина, — подумала она про себя, — эта ужасная женщина с ножом довела меня до сумасшествия”.

— Доктор Кранстон, — пробормотала она, — вы выглядите честным человеком. Что же это такое? Что происходит?

Старик пожал плечами.

— Боюсь, что не смогу сказать вам больше того, что вы уже сами видели. Это — ваши легкие. Сердце, которое наверху, — тоже ваше сердце. Изъятие органа целиком не наносит серьезного вреда организму, затронуты одна-две ключевые точки, но это легко исправить. — Говоря так, он внимательно посмотрел на нее, затем продолжал: — Я допускаю, что вы выходили наружу. К сожалению, я вынужден был задержаться и не смог прийти вовремя. Это очень прискорбно. Но никак не соберусь починить замки, которые сломал один человек, в то время как я пытался спасти ему жизнь. Это же я пытаюсь сделать и для вас, а вы…

Он замолчал.

— Впрочем, это неважно, — заключил он. — Что же касается ваших внутренних органов, то, поскольку вас убили, мне ничего не оставалось, как извлечь их из вашего тела. Вот здесь, — он махнул рукой в направлении сосуда, — находится ваш мозг. Госпожа Паттерсон слишком разошлась в своем рвении. Заколов вас насмерть кинжалом, она еще и воспользовалась длинной иглой, чтобы проткнуть мозг через ушную раковину, а затем та же участь постигла ваши легкие. Она старалась достичь того, чтобы, будучи реанимированы, вы не смогли ни в коем случае стать такою, какой были раньше. К тому же она, как, впрочем, и другие, думает, что если я позволяю себе возражать, то меня с таким же успехом можно заставить поставлять рекрутов для их делишек. Хотя, впрочем, — тут у него мелькнула жуткая усмешка, — раньше их предположения на мой счет были кое в чем обоснованными.

Он нахмурился, пошарил в карманах и вытащил что-то вроде ошейника или колье с подвеской странной формы. Показав все это Вирджинии, он объяснил:

— А это — радиопередатчик. Если вам понадобится энергия, коснитесь вот этой кнопочки и произнесите в микрофон подвески: “Прошу нажать клавишу двести сорок три”. Это ваш номер. Два — четыре — три. Запомните. Сейчас я произведу вызов для вас, чтобы, подзарядившись, вы смогли вернуться домой.

Кранстон повесил колье ей на шею, нажал крохотную кнопку и приказал в микрофон:

— Нажмите клавишу двести сорок три.

Сначала ничего не происходило, затем Вирджиния почувствовала, что ее охватывает тепло, переходящее в жар. Ощущение было таким мучительным, что она часто и тяжело задышала. Ей стало так нехорошо, что захотелось бежать отсюда без оглядки. Но куда бежать в этом подземном лабиринте? И она сжалась, застыла в этой пронизывающей боли и жаре.

Затем она ощутила, что действительно умерла, а то, что сейчас с ней происходит, — просто сон, калейдоскоп ирреальных образов агонизирующего мозга. Как сквозь густой туман, она видела безмолвно шевелящиеся губы Кранстона, и только через некоторое время к ней вернулся слух.

— …очень болезненно в первый раз. Однако помните, что ваш мозг контролирует этот источник энергии. Когда вы представите себе, что вы нематериальны, то автоматически перейдете в другое состояние. Но как только перестанете думать об этом, то тут же начнется процесс материализации. Энергия, с помощью которой это происходит, через несколько часов ослабевает, и требуется подзарядка. Сейчас я провожу вас до стены вашей квартиры…

Вот так, возвратившись домой, Вирджиния короткими рублеными фразами долго рассказывала мужу все, что с ней произошло, начиная с момента, когда она очнулась после смерти.

В течение недели она должна была оставаться в состоянии комы и помнила лишь о тех часах, которые прошли с момента ощущения себя лежащей на столе.

К полудню муж и жена продолжали еще оставаться дома. Вирджиния говорила и никак не могла остановиться. Дважды Меншен пытался заставить ее поспать, но всякий раз, когда он за чем-нибудь выходил на кухню, она сбрасывала одеяло, вскакивала и шла за ним.

В конце концов, покорившись, он сказал себе, что отныне у него на руках душевнобольная женщина. Но в любом случае ей требовались отдых и время, чтобы успокоиться.

Он попробовал дать снотворного. Но и приняв лекарство, она никак не могла заснуть, продолжала говорить, хотя все более слабеющим сонным голосом, пока он не лег с ней рядом. Только тогда она погрузилась в беспокойный сон.

Вот тут-то у него и появилось время для размышлений о том, как же действовать теперь, когда она вернулась.

Проснувшись, Вирджиния все еще оставалась в крайне возбужденном состоянии, как туго натянутая струна. Ее периодически охватывали приступы ужаса.

— Эта женщина! — каким-то вязким, монотонным голосом воскликнула она. — Она проткнула мой мозг через ухо! Она проколола мои легкие! Она…

— Послушай, — успокаивал ее профессор. — У многих людей проколота барабанная перепонка. Ты ведь не обезображена, осталась такой же красивой, а это главное.

Фраза эта оказала на Вирджинию магическое воздействие, и она повторила ее раз шесть подряд. Даже несколько ожила и немного успокоилась. Странное и диковатое выражение ее лица несколько смягчилось. Потом она стала столь безразличной ко всему, что профессор Меншен даже забеспокоился.

Он внимательно посмотрел на жену. Глаза ее были широко раскрыты, взгляд застыл, зрачки сузились. И тут он медленно заговорил:

— По всей видимости, мы имеем дело с бандой безжалостных убийц, ужасных чудовищ, несущих людям зло и смерть. Банда эта создана благодаря открытию в области неврологии доктора Дориала Кранстона, хотя сам он не является ее членом. Техническая и политическая мощь банды просто невообразима. Число членов велико. Она напоминает огромного спрута, опутавшего своими щупальцами мир. А теперь старый Кранстон, в меру своих возможностей, пытается исправить то огромное зло, которое он породил.

— Норман!

По тону, которым было произнесено его имя, он понял, что она не слышала ничего из того, что он говорил.

— Да, дорогая, — мягко ответил профессор.

— Норман, доктор Кранстон долго не протянет. Он стар. Ты понимаешь важность этого момента?

Он это понимал, но в ее словах крылся еще какой-то другой смысл, помимо простой констатации.

Немного поразмыслив, он, казалось, понял, что она хотела сказать.

— Ты полагаешь, что после его смерти некому будет контролировать этих демонов, так? — спросил он.

Снова, казалось, она не слышала его слов.

— Норман! Если только он один знает местонахождение этого острова, то что же тогда будет с моим сердцем, с сердцами других людей, если он исчезнет? Они же не смогут больше жить без постоянного наблюдения!

Странно, но в какой-то момент Меншен потерял смысловую нить разговора и никак не мог вникнуть в то, что она имела в виду.

Какое-то проклятье довлело над ним, измученным моральными и физическими пытками, которые претерпела жена. Поэтому у него в голове вертелась только одна мысль — как успокоить ее. Он открыл было рот, чтобы произнести успокаивающие слова, но вдруг передумал Замер, буквально окаменев.

“Вот оно что, — сказал он сам себе. — Вот чего она боится! Но ведь они неисправимы! Их ничем не остановишь!”

В его мозгу кружились и отпадали различные гипотезы.

Наступил вечер, а он так и не пришел ни к какому решению. Да и что он мог, в конце концов, решить, а главное, что он мог сделать, борясь против этой преступной разветвленной организации?

Тянулись день за днем, а он все пребывал в прострации, как бы находясь в ущелье среди диких гор, куда не проникает ни один лучик света. Каждый день он убеждал себя: “Сегодня обязательно что-то случится! Они должны начать действовать, чтобы, проявив себя, дать понять, для чего же все это совершалось!”

Вирджиния вернулась к своей работе. Так прошел целый месяц. А еще через неделю, вернувшись после полудня домой, он случайно стал свидетелем трансформации Вирджинии: она прошла сквозь стену квартиры и возникла в прихожей. Была какая-то вся лучистая, буквально светилась. В прошлом тоже бывали моменты, когда она, казалось, сияла по какому-либо поводу. Но никогда до такой степени. Все тело как бы вибрировало, и ее окружала сверхъестественная аура. От лица исходили лучи.

Меншен присутствовал при странном и удивительном феномене. Розовые щеки его жены начали терять свой цвет. Не говоря ни слова, Вирджиния отвернулась от него и направилась в кухню. Это было как раз в тот день недели, когда они обедали дома.

Через два часа у нее восстановился нормальный вид, и Меншен, подняв глаза от газетного листа, сказал:

— Вирджиния!

— Что? — подпрыгнула она от неожиданности.

— Сколько раз уже с тобой случалось такое?

Он почувствовал, что вопрос застал ее врасплох и она заволновалась. Было видно, что она, по каким-то еще не ясным для него причинам, полагала, что муж ничего не заметит или не обратит внимание на происходящее.

Он увидел, как она поджала губы.

— Это… впервые, — наконец негромко произнесла она.

Но лгать она не умела. И ее усилия в этом плане были столь же заметны, как у маленького ребенка. Меншен вдруг почувствовал, что ему неловко и как-то даже стыдно. Чтобы оправдать ее, он сказал себе, что она еще полностью не оправилась от пережитого.

— Но зачем тебе это? — мягко спросил профессор.

Вирджиния, казалось, успокоилась от того, что он якобы поверил ей.

— Я еще раз хотела почувствовать процесс дематериализации, — убежденно сказала она. — Ведь если я натренируюсь, то в любой момент смогу защититься от них. К тому же я с трудом могла вспомнить, как это случилось в первый раз. Тогда я была слишком возбуждена, и к тому же все это было так болезненно…

— А на этот раз? — строго спросил он.

— А теперь было совсем не больно. Я чувствовала себя чудесно, меня охватило какое-то странное вдохновение, окутало мягкое тепло… И лишь только пожелала дематериализоваться, как у меня сразу это получилось. Я смогла пройти сквозь препятствие. Стоило мне пожелать очутиться в аллее за зданием “Геральда”, как я тут же там очутилась. Я не испытывала ни малейшего напряжения. Пространственный переход оказался мгновенным.

Она смотрела на него широко раскрытыми глазами. Все следы страха исчезли с ее лица.

— Норман! Это чудесно! Это божественно!

— Послушай, а почему же ты по желанию не можешь снова очутиться на том острове? Я бы, например, обязательно захотел встретиться с этим доктором Кранстоном.

Вирджиния печально поникла.

— Это невозможно. Не скажу, чтобы я не пыталась. Я неоднократно делала попытки, но ничего де получалось. Сначала нужно установить географическое расположение острова, а затем мысленно воспроизвести его. Совершенно необходимо точно знать, куда ты хочешь отправиться.

— Я понял, — кивнул Меншен.

Он сменил тему разговора, но про себя подумал: “Я знаю, чего ей хочется. Она хочет сохранить свои нынешние возможности. А мне нужно просто осознать, что она теперь наравне со всеми теми”.

Но что же хотят от нее? Начали с того, что убили, хотя она добилась немногого в своем расследовании. Затем, когда Кранстон не захотел лишать ее возможности существовать, они посоветовали мужу жертвы не привлекать внимания полиции. Такое впечатление, что они одним выстрелом хотят убить двух зайцев. А теперь еще явно побуждают Вирджинию поэкспериментировать с энергией, которую они же ей и перекачивают. Остается только дождаться момента, когда они наконец пойдут в этой игре с козырей.

Меншен взглянул на жену. Она сидела в кресле одинокая и беззащитная, полузакрыв глаза и, казалось, вглядываясь в пустоту. Профессор вдруг почувствовал, как его охватывают глубочайшая жалость и печаль.

Было уже десять вечера. У входной двери в квартиру зазвенел пронзительный звонок. Меншен украдкой бросил взгляд на Вирджинию и поднялся.

— Знаешь, в такое время вряд ли можно ожидать друзей, — сказал он. — Мне кажется, что сейчас лучше связаться с Эдгаром и заставить его нажать клавишу двести сорок три. Нам не стоит рисковать.

Он дождался, пока она связалась с помощью передатчика с Эдгаром, передала свою просьбу и получила дополнительную энергию. Тогда, сунув в карман “люгер”, он направился к двери. Но там оказался всего-навсего посыльный, который принес письмо, написанное в таком стиле:

Среда, 23.

Не согласится ли господин профессор Меншен с супругой присутствовать в семь часов вечера в пятницу на приеме в ресторане “Гран Нью-Йорк отель”?

Придя, назовите свои имена метрдотелю.

Сесилия Паттерсон”

Прочитав, Меншен понял: игра наконец началась. Если он хочет расстроить их замыслы, то время подошло и нужно быть готовым.

Почти всю ночь он размышлял. Заснул только на пару часов, но встал свежий, как новорожденный младенец.

В университете, читая лекцию, он как-то отстраненно смотрел на лица слушателей, которые виделись ему смутно, как сквозь туман.

“Ну вот, черт побери, все и началось! Как же я сразу не смог предугадать это, когда Вирджиния вернулась! Какими же слепцами мы были вместе с нею!”

Но на обратном пути, когда он возвращался домой, ему пришла в голову одна довольно мудрая, с его точки зрения, идея. Теперь он знал, как следует начать действовать.

Ложась в постель, Меншен оставил открытым окно в своей спальне. Он дождался, пока светящиеся стрелки часов покажут два ночи, тихонько оделся и подошел к окну. Воспользовавшись шумом мотора автобуса на ближайшей к дому остановке, он повис на руках и спрыгнул на землю в сад. Прыжок болью отозвался в пятках, но, поскольку земля в саду была мягкой, он не слишком ушибся.

В нескольких шагах от их дома был расположен гараж, который работал круглосуточно и где можно было взять машину напрокат.

Через полчаса Меншен вошел в маленький театрик и проскользнул в кресло рядом с Эдгаром Греем.

— Эй, Эдгар, — спокойно начал он. — Вас вызывают. Пошли!

— Глюглю? — боязливо промямлил Эдгар.

— Пошли! — угрожающе приказал Меншен свистящим шепотом.

Эдгар последовал за ним безропотно. Меншен сел за руль и повез его за город. Остановились они на дороге, сворачивающей к ферме, подальше от основного шоссе.

Профессор не выключил мотор и держал ногу на сцеплении на случай, если… Но в общем-то он был уверен в безопасности. Лучшее место вряд ли можно было выбрать.

Мысль использовать Эдгара в своих планах казалась ему с каждой минутой все более и более правильной. Однако случай Эдгара ставил свои собственные проблемы, которые еще предстояло решить. Прежде всего нужно было заставить его говорить понятным, нормальным языком и сделать так, чтобы он никому не рассказал о встрече.

Первая проблема оказалась трудной. Но через полчаса она решилась сама собой. Меншен заметил, что стал понимать тарабарщину Эдгара. Он понимал ее, несмотря на ’булькающие и хрюкающие звуки, издаваемые собеседником. В конце концов, ведь Эдгар говорил по-английски.

Конечно, Меншен не надеялся выудить из него нечто сенсационное, и его пессимизм оказался обоснованным.

Мышление Эдгара было каким-то мутным, нечетким, в нем отсутствовала глубина. Если сравнить мозг человека с книгой, то у Эдгара он напоминал журнальчик с комиксами. Личный опыт у него отсутствовал напрочь.

Будучи сиротой, он провел первые пятнадцать лет жизни за стенами и решетками приюта. В пятнадцать лет его взяли под опеку и посадили за огромную стеклянную дверь “Научных футуристических лабораторий”, и с тех пор его положение не менялось.

— Но, в конце концов, — заорал Меншен, — вы же перестали ощущать потребность во сне! Как это произошло?

— Когда у меня вынули сердце, — забормотал Эдгар, — а также легкие, мозг и другие органы, то сказали, что выпотрошенный я больше не буду нуждаться во сне. Так происходит со всеми, кого они хотят держать под контролем.

Однако Меншен тут же вспомнил, что Вирджиния спит нормально. Видимо, в их системе было несколько вариантов.

— Сначала я очень испугался, — продолжал со всей возможной простотой Эдгар, — но эта женщина (тут его голос аж задрожал от ненависти) несколько раз отлупила меня хлыстом, и после этого я не смел отказываться делать то, что они от меня требовали.

Каждый раз, когда, рассказывая, он упоминал “эту женщину”, в его голосе звучала злоба, что позволило Меншену решить вторую проблему.

— Послушайте, Эдгар, — проговорил он сурово. — Я здесь для того, чтобы помочь навсегда избавиться от “этой женщины”. Если я покончу с ней, то она никогда не будет вас бить хлыстом, и к тому же у вас будет шанс заниматься тем, чем захотите.

“Козырной туз” выглядел достаточно убедительно. Ведь любой молодой человек типа Эдгара, который читал только журнальчики с рассказами о побегах, приключениях и путешествиях, был прямо-таки охвачен стремлением съездить куда-нибудь подальше и заняться каким-либо своим делом.

— А теперь слушайте, — снова заговорил Меншен, — что от вас требуется. Завтра в полночь отсюда отправляется самолет в Лос-Анджелес. В половине второго утра из Лос-Анджелеса вылетает турбореактивный лайнер. Я хочу, чтобы вы пересели на этот рейс, а после посадки вышли на связь со мной.

— Я, в самолете? — взволнованно забулькал Эдгар, брызгая в экстазе слюной.

— Да. У вас останется время, чтобы выйти на работу без опоздания. Так что об этом не беспокойтесь. Вот вам немного денег и записная книжка.

Эдгар, преданно глядя на профессора, сунул первое в бумажник, а второе — во внутренний карман пиджака. Руки его дрожали от возбуждения.

Меншен тоже дрожал, но по другой причине. Его бросало то в жар, то в холод при мысли о записной книжке, которую должен был носить с собой Эдгар весь завтрашний день. Не дай бог, чтоб они ею каким-то образом завладели. В книжке были записаны вопросы и четкие инструкции того, что должен делать Эдгар. А также оставлено несколько чистых листов для ответов.

Вынув дрогнувшей рукой из кармана пистолет, Меншен тем не менее твердо и властно проговорил:

— Эдгар, взгляните на эту штуку. Если вы провалите порученное вам задание, то, по каким бы причинам это ни случилось, я вас пристрелю. Ясно?

В слабом свете, идущем от приборной доски, глаза Эдгара горели пониманием и согласием.

— Глюглю! — сумел он лишь выдавить из себя.

На другое утро, как обычно, Меншен отправился в университет. В обеденный перерыв он позвонил по телефону.

— Скажите своей хозяйке, — коротко приказал он слуге, снявшему трубку, — что с ней хочет говорить профессор Меншен.

Через минуту ему ответил женский голос.

— Госпожа Паттерсон, — сухо произнес Меншен, — я хотел бы изменить время обеда; мы с женой придем к вам в полночь. Я выяснил, что ныне в Нью-Йорке модно давать приемы поздно ночью. Так что мы не слишком опоздаем… Причины? Да никаких особенных причин. Просто я хочу вас уведомить, что, в случае вашего несогласия, ни я, ни моя жена прийти не сможем… Ах, вы согласны… Ну и чудненько…

Он испытывал какое-то гадостное чувство удовлетворения, вешая трубку. То, что он сделал, было довольно рискованным, но зато благодаря этому у Эдгара будут развязаны руки. Теперь оставались лишь три опасных момента: первый — его демарш вообще ни к чему не приведет; второй — они не клюнут на его хитрость; третий… Третьим был этот самый придурок Эдгар.

Их вежливо проводили к столу, за которым восседали четверо мужчин, среди них был и Торранс, и пятеро женщин, в том числе и блондинка, госпожа Паттерсон. Мужчины привстали, когда они вошли. Женщины тоже прервали свою болтовню и с любопытством уставились на них.

На лицах всех присутствующих появились принужденные улыбки. Эти лица, которые излучали огромную энергию, были ему незнакомы, за исключением Торранса. Их стол являлся гвоздем приема. Обедающие за соседними столиками исподтишка бросали на них любопытные взгляды.

Занимая свободный стул, Меншен почувствовал себя несколько скованно, но это было чисто физическое ощущение. Морально же он никогда не был так бодр и готов к любым неожиданностям.

“Убежден, — подумал он, — Вирджиния обязательно даст мне понять, что у нее нет ничего общего с этими существами. А пока займемся сбором информации. И к тому же дадим Эдгару время спокойно проделать свое дальнее путешествие”. Таковы пока были его планы.

Только бы Эдгар не потерял способность давать этим существам те мощные заряды энергии, которые поддерживают их сейчас. Представив себе обратное, он почувствовал такую горечь во рту, что не смог проглотить даже коктейль.

На все вопросы, которые теснились в голове Меншена, дал ответы Торранс, разрешив его сомнения. Так, на осторожно сформулированный вопрос по поводу Эдгара он ответил:

— Нет, “Эдгары” наших центров энергии сами не являются аккумуляторами этой энергии. Они только используются как передатчики ее с пульта. Ключевой термин для них — “отрицательные”. Каждый раз, когда кто-либо посторонний проходит через стеклянную дверь конторы в помещение, где за окошечком сидит Эдгар, происходит слабый отток энергии к нему от посетителя, но сам он эту энергию использовать не может. В тех местах у Эдгара, где когда-то находились внутренние органы — так же, как у меня и у вашей жены, — теперь имплантированы приемники-излучатели, изготовленные из титана. Разница только в одном: Эдгар — “отрицательный”, а ваша жена и другие — “положительные”. Теперь вам ясно?

Все это было для Меншена китайской грамотой. Но появился реальный шанс, что через некоторое время он во всем этом разберется. И тогда он рискнул задать следующий вопрос. Торранс, не задумываясь, ответил ему с ходу:

— Нас двести сорок три, включая вашу жену. Речь идет, конечно, о тех, кто обладает исполнительной властью. Мы располагаем огромным капиталом и содержим у себя на службе десятки тысяч человек, агенты из числа которых, в частности, ведут наблюдение и за вами.

Он засмеялся при этих словах. Однако Меншену было совсем не смешно.

Услышанное явилось для него столь неожиданным, что он с трудом сохранил хладнокровие. Но нервы были на пределе. Успех плана зависел только от собственных сил и возможностей. Меры предосторожности, принятые вчера ночью, позволяли надеяться, что наблюдатели не засекли его действий.

Было очевидно только одно — этот тип играет с ним, как кошка с мышью, а он рискует прийти в замешательство, разоблачить себя. Особенно удручало реальное доказательство той власти, которой, как уверенно считают эти существа, они располагают.

И тут он впервые решил повнимательнее вглядеться в их лица.

Когда он садился за стол, у него вначале создалось впечатление, что четверо мужчин были элегантны и привлекательны, а пятеро женщин прекрасны и грациозны. В общем-то первое впечатление было не столь уж и далеким от истины. Даже теперь, внимательно вглядываясь в них, он признавал, что как мужчины, так и женщины являли собой образчик физического совершенства, что подчеркивала и их строгая элегантная одежда.

Но этим их красота и ограничивалась. Так бывает, когда прямую наезженную дорогу обрывает пролет разбомбленного моста. Прекрасные, с четкими чертами лица этих людей были всего лишь навсего масками. В них читались железобетонная твердость и отсутствие даже малейших следов милосердия и человечности. На них был отпечаток какой-то врожденной жестокости, единообразия и унифицированности, который придает людям смерть. Их голубые, серые и карие глаза обладали каким-то стеклянным блеском. Губы были одинаково тонки и плотно сжаты. На лицах господствовало единое, объединяющее их выражение надменности и превосходства.

Без всяких сомнений, они верили в свою всевластность.

Меншен медленно глотал свой суп, борясь с паникой, постепенно охватывающей его. Он искоса взглянул на Вирджинию, но та сидела, уставившись в тарелку. Он заметил, что она проглотила всего лишь пару ложек супа.

С глухим раздражением и удивлением он констатировал, что, кроме Торранса, никто из сидящих за столом не произнес ни слова.

Он опять взглянул на Торранса, по лицу которого бродила загадочная усмешка. Ощущение того, что с ним затеяли какую-то игру, усилилось. И тем не менее до сего времени, не отступая со своего мысленно занятого им плацдарма, он все же получил некоторую полезную информацию.

Пока все это казалось не таким уж и опасным. И тогда он задал следующий вопрос. Как и до этого, Торранс ответил с той же простотой и деланной откровенностью:

— Вы правы. В своих трудах Кранстон не сказал ничего о своем открытии, главным образом потому, что был только в начале пути. А его биография, написанная мною, являлась просто-напросто средством польстить ему и перетянуть на нашу сторону в то время, когда мы только еще создавали свою организацию.

Он замолчал на некоторое время, затем продолжал:

— Кстати, когда вы задаете вопрос о Кранстоне и его трудах, не забывайте, что это немного спятивший упрямец. Ему, например, важнее всего было как можно шире распространить свою заумную идею о доброй воле человечества, которая возникнет благодаря всеобщим физическим контактам. Но это не имело шансов быть проверено экспериментально. В общем-то, это все было нужно ему для того, чтобы, отталкиваясь от этого утверждения, создать на его основе новую концепцию: искусственно усиленная нервная энергия должна привести к осуществлению его мечты — передаче ее без физического контакта. Никогда еще ни одна научная теория не создавалась на столь зыбкой основе. По мнению доктора Кранстона, у двух близких человеческих существ в течение года полностью происходит обмен нервной энергией. Речь идет о передаче друг другу некой жизненной силы. Если же эту передачу интенсифицировать, то получится тот же эффект, что и при физическом контакте. В конце концов Кранстон нанял первоклассного инженера-электронщика, к слову, это был я, который создал специальный контур, который не только интенсифицировал органическую энергию, как он ее назвал, но еще и по желанию мог перехватывать или, если хотите, улавливать длину волн излучения любого индивидуума. Модифицированный вариант этого контура находится сейчас в теле вашей жены и поддерживает ее контакт с сердцем, легкими и мозгом, хранящимися в секретной лаборатории доктора Кранстона. — Тут он тяжелым взглядом посмотрел на Меншена. — Кранстон никогда не объяснял мне, как могут внутренние органы существовать вне тела; он просто сказал, что передача потока энергии на расстояние является наиболее жизненно важным условием. И тем не менее речь не идет о расстоянии как о таковом. Суть здесь в том, что кровь, нервная энергия, каждый глоток воздуха, которым мы дышим, нагнетаются и очищаются через органы, законсервированные в стеклянных сосудах. Если с ними что-нибудь случится, мы умрем.

Меншен больше не собирался задавать вопросов. Он уже практически услышал все то, что хотел узнать. Все вертелось вокруг одного пункта: жизнь поддерживается с помощью внутренних человеческих органов, хранящихся на острове доктора Кранстона.

Они постоянно были связаны со своими владельцами. Стабильный контакт. Старый фанатик, лукавил ли он или был действительно психом, тем не менее держал в руках судьбу этих макиавеллиевских созданий.

Но почему же Кранстон в таком случае не воспользовался своей властью, чтобы уничтожить эту банду торговцев человеческими органами и сребролюбцев?

Этот вопрос вырвался у Меншена помимо его воли. Торранс, блестя белками глаз на потемневшем лице, ответил сквозь зубы:

— Потому что он не в силах поступиться своими принципами и совершить убийство. Потому что его сдерживает неодолимая ненависть к насилию. Ни один человек до него не был столь помешан на этом пунктике! Подумать только! Все его ужасные открытия зиждятся на сентиментальном желании способствовать распространению доброй воли среди людей во всем мире. И эта его сентиментальность является для нас смертельно опасной. Она заставляет его самообольщаться, предаваться эфемерным, несбыточным мечтам. Конечно, он никогда не решится убить нас. Но ему семьдесят восемь лет, хотя в наше время это и не столь уж древний возраст. Но он уже перевалил через средний человеческий. Так что он может умереть в любую минуту. Однако не хочет считаться с такой возможностью. Не позволяет ни одному из наших врачей осмотреть себя. По каким-то дурацким причинам он внушил себе, что если умрет, а мы до того не обнаружим остров, где хранятся наши законсервированные органы, и тоже умрем, то он не будет нести ответственности, как пацифист, за нашу смерть. Когда мы узнали об этом впервые? Недавно. Могли ли мы ранее подозревать, что этот старый сумасшедший окажется таким хитрым?! Он сам производил все операции, за исключением операции на себе. И по каким-то неясным для нас причинам тем не менее с отвращением и недоверием относится к нам.

Торранса, казалось, все более захватывал собственный рассказ. В его глазах сконцентрировалось столько злобы и ненависти, что они сверкали, как антрацит.

— Меншен, нам любой ценой необходимо найти место расположения лаборатории. Мы должны сами контролировать свои жизненно важные органы. А тут в дело вмешалась ваша жена…

Торранс опять замолчал. Не было никакого сомнения, что он добрался до кульминационной точки своего рассказа.

— Видите ли, профессор, — вдруг мягко заговорил он, — каждый раз, когда кто-то, убитый нами, подвергается операции оживления доктором Кранстоном, мы рассчитываем на его сопротивляемость психологическому шоку и надеемся получить от него данные о месте расположения лаборатории. Странно, но приходится констатировать, что десятки людей, которых мы приводили с улицы, теряли для нас после эксперимента всякую ценность, утратив память. Во всяком случае, мы продолжаем в подходящий момент убивать нужного нам человека и отправлять тело в дом доктора Кранстона. Но здесь тоже необходима определенная осторожность. Старик последнее время сильно устает. А когда он устает, усиливается его раздражительность: он воображает, что всемогущ. Поэтому мы считаем, что ему нельзя поставлять слишком большое количество трупов. В нормальных условиях этот помешанный не может выносить даже вида мертвых людей, поскольку знает, что может оживить их. К тому же он очень чувствителен, — Торранс сделал поклон в сторону Вирджинии, — к женской красоте. И хотя он догадывается о наших намерениях, он уже в такой стадии, что наплевательски к этому относится.

Торранс снова умолк. Посмотрел на Вирджинию, потом на Меншена с какой-то безучастностью.

— Теперь вам все ясно? — в конце концов спросил он.

— Да, — коротко ответил Меншен.

Он почувствовал какую-то дикую, необоримую ненависть к этим людям. И даже не потому, что они совершили множество убийств, хотя это страшно потрясло его; и даже не из-за Вирджинии, хотя мысль о ее физических и моральных муках вызывала в нем чувство боли. Ненависть его к этим людям основывалась на том, что в своих грязных целях они навсегда похоронили чудесную, хотя и по-дурацки идеалистическую мечту старика о всеобщей доброй воле человечества. Это, как ни странно, больше всего возмутило его, и он почувствовал острое желание и решимость покончить с этими выродками, как только ему представится первый же случай.

Он сам удивлялся тому, что ему понадобилось столько времени, чтобы понять действительное положение вещей, и дошел он до этого по чистой случайности. Вирджиния могла установить место расположения острова, в этом не было сомнений. Эти типы тем не менее еще не могли знать о ее возможностях. Нельзя было допустить, чтобы они об этом догадались.

— Когда моя жена очнулась в лаборатории, — твердо проговорил Меншен, — Кранстон при этом присутствовал. Поэтому ей не удалось осмотреть окрестности, ибо он тут же отправил ее домой. И если мы вам больше не нужны, то разрешите нам откланяться.

Он отодвинул стул и вопросительно взглянул на Вирджинию. Наступила тишина, в которой диссонансом прозвучал сухой смешок одной из блондинок, но не госпожи Паттерсон.

— Я вижу, профессор Меншен, что ваша жена даже не шелохнулась, чтобы последовать за вами. Может быть, она вспомнила о чем-то, что заметила на острове?

От этих слов у Меншена перехватило дыхание. И не за себя он испугался, а за нее.

Он медленно собрал всю волю в кулак, посмотрел на Вирджинию и увидел, что она побледнела как простыня, а губы ее дрожат. Заметив, что муж смотрит на нее, она отвернулась.

— Вирджиния! — взревел Меншен.

Она снова посмотрела на него, и на ее глазах появились слезы.

— Вирджиния, ты слышала, что нам рассказывали эти люди? Вопрос о нахождении острова при этом даже не возникал, в частности, — речь не шла о том, знаешь ли ты, где он или нет. Это очень важно! Не принимай поспешных решений. Существуют вещи, которые необходимо делать во что бы то ни стало. И это в твоих силах. Наверное, есть возможность добраться до доктора Кранстона, если проявить настойчивость. Я убежден, что если мы найдем возможность побеседовать с ним, то уговорим уничтожить этих кровопийц. До сего времени он держался на своих пацифистских позициях. Нужно заставить его понять, что дело всей его жизни можно вырвать из лап этих крыс, этих жутких убийц, этих…

Он замолчал и резко повернулся к Торрансу.

— Сколько, — сурово спросил он, — сколько человеческих существ вы убиваете каждый год, чтобы использовать их внутренние органы?!

— Около пяти тысяч, — без колебаний ответил тот. — В основном, скажу вам без утайки, это сироты, бедняки, которые выбиваются из сил, чтобы выжить, люди, не имеющие ни родственников, ни друзей…

— Ну и ну! — вырвалось у Меншена, и он от негодования даже зажмурился.

Профессор вовсе не ждал ответа, поскольку задал чисто риторический вопрос. Но ответ его потряс.

— Пять тысяч! — недоверчиво воскликнул он.

Эта цифра превышала все, что может привидеться только в дурном сне. Мозг его отказывался воспринять ее как реальность. Он чувствовал, что сердце его разрывается и сейчас разлетится на множество осколков. Сделав сверхчеловеческое усилие, он попытался вернуть себе хладнокровие. Он понимал, что здесь уже не может быть ничего, что потрясло бы его еще больше. Цифра сама по себе была чудовищной.

— Что ж, остается только защищаться.

Он бросил взгляд на Вирджинию. Она улыбалась ему сквозь слезы. Это была горькая улыбка, но тем не менее улыбка.

— Бедный ты мой! — с жалостью проговорила она. — Тебе не нужно убеждать меня, приводить какие-то аргументы. Ты все равно не сможешь мне объяснить, что все это значит. Зло, которое здесь царит, не нуждается ни в каких доказательствах. Это — зло в его крайнем воплощении, ведь его используют в коммерческих целях. Посмотри на них!

Она вяло махнула рукой в направлении стола. Но Меншен и так уже некоторое время наблюдал за ними. Перед ним было девять рыл вурдалаков, оборотней, которые собрались, чтобы развлечься!

— Они — ожившие чудовища, воплощение порока, царящего в мире, слишком могущественного, чтобы ему могли противостоять простые смертные. Лишь только сам доктор Франкенштейн смог в конце концов уничтожить созданного им монстра. Нам же, прочим, остается только попытаться спасти своих близких. Норман, разве ты этого не видишь?

— Я-то вижу, — прервал ее Меншен, — вижу, что ты мыслишь так же, как и я.

— Норман, — побледнев, продолжала она, — они же все нам выложили совершенно откровенно. Они нам рассказали все, не заботясь даже о том, знаем ли мы что-нибудь или не знаем. Разве ты не понимаешь, что это все значит?!

— Говоря так, ты имеешь в виду только себя, — проворчал он.

— Неужели? — повернулась она к Торрансу и посмотрела ему в глаза. — Вы тоже так считаете?

— Ваша жена оказалась значительно умнее, чем вы, Меншен, — угрюмо буркнул Торранс. — Как вы изволите видеть, она жива и здорова. Кранстон, конечно, кое о чем позаботился, и ничего плохого не происходит с теми, кто имеет в его глазах хотя бы малейшую ценность. Они будут спасены.

Торранс повернулся к Вирджинии:

— Если в течение двух минут вы скажете, где находится остров, то вы и ваш муж вернетесь к себе, вам никто никогда не будет навязывать свою волю. А когда мы получим контроль над хранящимися внутренними органами, то гарантируем, что ничего плохого с вами не случится. Естественно, мы предпочли бы, чтобы все те, кто может пользоваться энергией, примкнули к нам (тут он бросил взгляд на свои часы), хотя это и не сулит безоблачного существования. Мы не можем обещать легкого пути, ибо не имеем возможности терять время на ложные обещания. Сейчас сорок три минуты первого. У вас лишь две минуты на размышление.

Вирджиния приоткрыла рот, чтобы заговорить, но под взглядом, которым наградил ее муж, закрыла его.

Она смотрела на Меншена, как загипнотизированная птица.

— Неужели ты осмелишься?! — угрожающе проговорил профессор свистящим шепотом. — Во время войны мы научились тому, что в подобного рода делах компромиссы невозможны. Их обещания ничего не стоят. Если у тебя есть хоть малейшая зацепка, мы должны использовать ее, чтобы их уничтожить.

Даже в этой ситуации он пытался повести дело так, чтобы у них не оставалось ни малейшего подозрения, чтобы они не заподозрили истину. Ведь у Вирджинии действительно такая зацепка была! Она многое помнила об острове и лаборатории.

— Две минуты истекли, — решительно провозгласил Торранс, резко обернувшись и посмотрев на Вирджинию. — Вы, идиотка! Своим молчанием вы приговорили своего мужа к смерти. С этого момента, — ледяным тоном продолжил он, — у него остается только год жизни. Можете убираться оба, но учтите, что через минуту у него останется всего пятьдесят одна неделя. А дальше их будет все меньше и меньше. Если же через пятьдесят две минуты вы не заговорите, то мы убьем его, как я вас предупреждал. В любом случае этот человек умрет, он приговорен. Вы одна могли бы позволить ему выиграть целый год жизни. Это мое последнее слово. Так что начинайте говорить, госпожа Меншен!

— Вирджиния, — грубо прервал его профессор, вскочив из-за стола. — Пойдем!

— Сядьте, вы, придурок, — хватая его за рукав, злобно сказал Торранс.

Меншен молниеносно развернулся и ударил его в лицо.

Едва совершив это, он поразился своему бешенству и несдержанности. Но поднявшаяся вокруг суматоха не оставила ему места и времени для самокритики.

Служители ресторана довольно непочтительно выпихнули его за дверь заведения. Тем не менее Норман успел еще раз крикнуть жене:

— Вирджиния! Если ты только позволишь себе!.. — но тут он, вылетев с треском, очутился на тротуаре.

Прошло десять минут, Вирджиния не появлялась. Минута текла за минутой… Дважды Меншен пытался прорваться обратно, но бдительный швейцар не позволил ему сделать этого.

— Не сегодня, парень, не сегодня… — нравоучительно приговаривал он. — Ты слишком уж перебрал…

Вирджинию до входа провожал Торранс. Вид у него был довольный, прямо-таки триумфальный.

— Антилы! — торжествующе воскликнул он. — Какое счастье, что она вышла в тот самый момент, когда там после полудня пролетал один из редких самолетов. Повезло, что она даже смогла на глазок определить время. Эта разница со временем на континенте очень помогла нам. Ну, теперь этот старый каналья у нас в руках! Глупо, что вы не согласились на отсрочку, — холодно проговорил он, бесстрастно глядя на Меншена. — Нам ведь действительно наплевать, будете ли вы живы или мертвы. Единственное, что благодаря вам мы узнали, что офицеры флота и военно-воздушных сил в отставке не слишком-то склонны к сотрудничеству. Так что можете заниматься пока своими делами, но не вздумайте лезть в наши. Ваша жена заговорила по истечении двадцати пяти минут, и то начала говорить правду лишь после того, как мы использовали “детектор лжи”. Вас заколют кинжалом, как минет срок, о котором я вас предупреждал, а затем мы заставим вашу жену присоединиться к нам. Прощайте!

Он повернулся и зашагал в отель. Меншен выхватил из кармана свой “люгер”, подождал, потом безнадежно сунул его обратно в карман.

— Нет, не получится у меня, — горестно вздохнул он. — Ну убью я одного, так ведь этим ничего не изменю. Да еще и отправят в тюрьму на ночь глядя.

— Извини меня, Норман, — печально сказала Вирджиния, стоящая рядом с ним.

— Это ты прости меня, — мягко проговорил он. — Прости за все то, что я там тебе наговорил.

Она еще что-то бормотала, но он не слушал. Над входом в отель висели огромные электрические часы, и на них было без двадцати два. Меншен упорно разглядывал циферблат и быстро что-то подсчитывал в уме.

Реактивный самолет из Лос-Анджелеса в Майами вылетел уже минут десять тому назад. Нужно отбросить тридцать пять минут, пока Эдгар доберется до Майами и приступит к своим наблюдениям.

Между тем Торранс и его сообщники, направив “энергетический поток” на Флориду, будут на пути к острову, на борту первого же попавшегося им самолета.

Он удостоверился, что слежки за ними нет, но на всякий случай трижды поменял такси, прежде чем добраться до аэропорта. Они все же успели вскочить в реактивный самолет, который взял курс на Лос-Анджелес в три тридцать! Меншен, прижатый инерцией при взлете к мягкому сиденью, еще успел подумать, что у них остается шанс на успех. Единственный шанс.

Вирджиния все же была на острове, на поверхности. А Торранс и восемь ветеранов его организации, присутствовавших на приеме, — нет.

Когда он рассказал часть своего плана Вирджинии, она посмотрела на него потемневшими глазами.

— А вдруг, допустим, Эдгар вернется домой на реактивном самолете без четверти три по лос-анджелесскому времени? — спросила она угрюмо.

— Не думаю, — твердо ответил Меншен. — Эдгар из года в год читал и мечтал о приключениях. Он будет там до без четверти пять по местному времени, как я ему и велел. Прождет он, конечно, не слишком долго, поскольку еще не столь бесстрашен, чтобы не бояться опоздать на работу…

И все же они нашли Эдгара в зале ожидания в аэропорту сидящим в углу и читающим очередной журнал.

Он гордо вернул профессору Меншену записную книжечку и объяснил на своем “глюглю”, что в день выполняется четыре самолетных рейса между Майами и Лос-Анджелесом, в обоих направлениях, по существующему расписанию, каждые шесть часов…

Затем он еще указал им на огромную географическую карту Антильских островов, висевшую на стене. Воздушный путь на ней отмечала выпуклая белая полоса. На трассе самолета располагался маленький островок.

В телефонном справочнике Меншен нашел адрес “Научных футуристических лабораторий” на Майами. Туда он и отправился на такси вместе с Вирджинией и Эдгаром. На месте профессор разбил камнем большую стеклянную дверь, ведущую в контору, и осколки дождем с шумом посыпались на тротуар.

— Входите, Эдгар! Вперед! — скомандовал он. — Мы на месте!

Потом подумал и уверенно проговорил:

— Это должно сработать! Итак, Эдгар, жмите на клавишу двести сорок три, а потом во весь опор дуйте в аэропорт.

Через две минуты, когда утреннее солнце пронизывало череду кучевых облаков и золотило крыши домов, профессор вывел жену, получившую новый заряд энергии, наружу. Вирджиния была ею переполнена и излучала всем телом.

— Дорогая! — воскликнул он. — Теперь мы готовы! Они переносили тебя с помощью своего заряда в дом доктора Кранстона, когда ты была трупом, а уж он переправил тебя тоже с помощью заряда энергии в лабораторию на свой остров. Излучатель в твоем теле сейчас, когда ты “заряжена”, создает вокруг энергетическое поле. Если они могли переместить тебя в нужное им место, то ты тоже можешь сделать это со мной.

На лице Вирджинии он увидел странное выражение.

— Не забудь, что ты уже раньше была там, — уверенно продолжал он. — Тебе по крайней мере уже известно направление, по которому следует передвигаться, — ткнул он пальцем на восток. — Остров находится там! Постарайся представить себе холм, на котором стояла в тот день, когда вышла из лаборатории профессора Кранстона, саму лабораторию… Ты это сможешь! Я знаю, что ты это сможешь, уверен!

Он почувствовал, как она вся напряглась, сконцентрировалась.

— Обхвати меня покрепче! — прошептала она.

Он почувствовал, как все ее тело завибрировало.

А через некоторое время неподалеку от них некий ирландец разразился проклятиями, изрыгая грубые ругательства по поводу того, что от ударной волны у него полопались стекла в секторе, который он обходил. Черт их побери!

Они каким-то странным образом даже слышали слова этого человека, которые постепенно затухали, пока не смолкли совсем.

Меншен вдруг почувствовал, что его охватывает мучительно болезненное ощущение, волной катящееся по всему телу, как разряд электрического тока высокого напряжения.

Ощущение исчезло. Переводя дух, он констатировал, что они с женой находятся в огромной комнате, заставленной вдоль стен стеклянными сосудами, вытянутыми в линию, а напротив них стоит старик, угрожающий им топором, который держит в одной руке, и револьвером — в другой.

— У меня выработана своя небольшая защитная система, — спокойно проговорил доктор Кранстон скучным голосом, ибо это был действительно он. — Действует она так: я звоню по телефону Торрансу, а если не могу с ним соединиться, то отправляюсь сюда, ожидая, не замыслил ли он какой-нибудь каверзы.

Кранстон, еще более поскучнев, опустил оружие и продолжал:

— И вот в тот самый момент, когда я, вопреки своим принципам, решил прикончить первого мерзавца, который ворвется сюда, здесь, как на грех, появляются две невинные овечки.

Меншен не колебался ни минуты. Перед ним ведь был человек, который, как он знал, был способен проявлять нерешительность и не брать на себя ответственность за смерть других…

И он воспользовался представившимся ему шансом.

Меншен сделал несколько шагов вперед и забрал револьвер из рук старика, который при этом не оказал никакого сопротивления.

— Я хочу, чтобы вы добровольно отдали мне топор, — проговорил профессор.

Доктор Кранстон устало пожал плечами.

— Что же, мне не остается ничего другого, как подчиниться, — ворчливо сказал он и протянул топор Меншену. А на лице его появилось между тем выражение довольства и благодушия.

— Полагаю, что, как бы я вас ни отговаривал, это не помешало бы вам сделать то, что вы задумали. Так ведь?

— Все, что вы сейчас можете сделать, так это указать мне сосуды, которые, по вашему мнению, следует сохранить. Но только прошу, не вздумайте указать мне слишком большое их количество.

Когда наконец Меншен отбросил в сторону топор, нетронутыми остались только двадцать три отделения кубов.

СИЛКИ

Пролог

1

Жарко, очень жарко в эти полуденные часы на улочках маленького гаитянского городка. Конечно, в саду, под сенью деревьев, прохладнее, но жизненная необходимость увидеть ветхого старца вынудила Марию покинуть спасительную тень и ступить на пышущую жаром, словно раскаленный металл, мостовую. Потому что тот сидел прямо на солнцепеке и гнусно улыбался, оскалив белые вставные зубы.

— Так ты, значит, просишь денег на поднятие затонувшего корабля с сокровищами? Неужели ты думаешь, что я выжил из ума?

Он вновь ощерился, утомленно-похотливо, и подмигнул ей.

— Разве что, — со значением произнес этот замшелый пень, — такая молоденькая, красивая девочка будет добренькой к старому человеку…

Он ждал ответа, жадно, подобно сморщенной жабе, впитывая тепло солнца в свои заплесневелые кости, видно уже неспособные согреться естественным путем. Но и испепеляющее солнце помогало слабо: его непрерывно била дрожь от озноба.

Мария Ледерль взглянула на него с любопытством. Ее воспитал старый морской волк с изощренным чувством юмора, а посему она восприняла слова возможного заимодавца спокойно, лишь чуть-чуть удивившись, что глаза этой сладострастной развалины еще сохранили возможность увлажняться при виде молодой девушки.

Проигнорировав его намеки, она твердо заявила:

— Дело верное. Корабль затонул в войну в открытом море неподалеку от Санта-Юиля. Капитаном на нем был — в последний раз! — мой отец. Когда компания отказалась финансировать экспедицию, он решил сам собрать необходимые средства. А о вас он узнал от одного из своих приятелей.

Это была неправда, поскольку старик стоял последним в длинном списке потенциальных кредиторов. Но Мария продолжала без остановки:

— И, ради бога, не обижайтесь. Ведь любителей риска все еще встречается не так уж мало. Так почему бы такому испытанному игроку, как господин Райхер, не пощекотать себе нервы в последние дни жизни?

Почти безгубый рот растянулся в новой улыбке, вторично продемонстрировав безупречные зубы. На сей раз тон был более благожелательным.

— Я же ответил тебе, дорогуша. Всю свою наличность я решил отдать на исследования в области медицины. Я не перестаю надеяться, что они все же откроют что-нибудь такое… — Он зябко передернул тощими плечами. Лицо исказилось страхом. — Я совсем не расположен сходить в могилу.

На какое-то мгновение Мария даже пожалела эту старую перечницу. Ей подумалось, что придет и ей время превратиться в поминутно дергающуюся старуху. Но эта мысль промелькнула будто легкое облачко на летнем небосклоне. У нее, молодой, были дела поважнее.

— Значит, вы никак в этом не заинтересованы?

— Ни в коей мере.

— Ни капельки?

— Нет, даже на десятую долю процента, — отрезал уже с неприязнью Райхер.

Ничего не оставалось, как удалиться. На прощание она все же бросила:

— Если вдруг передумаете, то наша “Голден Мэри” стоит на четвертом причале.

Мария вернулась в порт, где небольшое суденышко поджаривалось на солнце в нестройном ряду себе подобных. Большинство из них предназначалось для плавания в открытом море. Многие — из тех, что прибыли из Соединенных Штатов, — служили прогулочными яхтами, на борту которых их владельцы и гости играли в бридж, танцевали под звуки, исторгаемые дорогостоящей аппаратурой, и калились на солнышке. Мария не жаловала этих толстосумов за их наглое, избыточное богатство, в то время как люди, подобные ей и отцу, испытывали нужду и находились на пороге отчаяния.

Обжигая руки о деревянные перила, Мария поднялась на палубу. В сердцах пытаясь как-то утихомирить боль от ожога, она похлопала себя по бедрам.

— Это ты, Мария? — раздался откуда-то из чрева судна голос отца.

— Да, Джордж.

— У меня назначена встреча с одним типом. Его зовут Сойер. Там будет и немало солидных деятелей, поговорю-ка я с ними. Все-таки еще одна попытка…

Мария промолчала, только скользнула по нему взглядом, когда отец вышел наверх. Он надел свою самую шикарную капитанскую форму, но неумолимое время уже взяло свое. Перед ней стоял далеко не тот крепкий и бравый красавец-мужчина, которого она знала с детства. Поседели виски, неизгладимыми отметинами бесчисленных зим были испещрены огрубевшие черты лица.

Она подалась к отцу и поцеловала его.

— Знаешь, я особенно рассчитываю на возможность поговорить с одним очень богатым стариком по имени Райхер. Он обещал тоже там быть.

Мария совсем было уже открыла рот, чтобы объяснить, насколько беспочвенны его надежды, но вовремя удержалась. Она вдруг подумала о том, что до сих пор внушительный мундир продолжает производить благоприятное впечатление на людей. Так что нельзя было исключать, что и Райхер при виде зрелого и образованного мужчины поведет себя иначе.

Лишь после ухода отца она сообразила, какого характера должно было быть предстоящее сборище, чтобы вынудить Райхера вылезти из своей берлоги.

Она прекрасно пообедала вытащенными из холодильника фруктами, а затем принялась сочинять стихотворение, где обыгрывалось сравнение безумия солнечного пекла с разгулом неистовой ярости убийцы. Небрежно бросив свое непритязательное творение в ящик стола, где их накопилось уже изрядное количество, она уселась на палубе под тентом и обвела взглядом порт и беспредельную даль моря. Играли блестками ласковые волны, разбиваясь об острые белые носы суденышек и набегая на столь же непорочного цвета стены домов приморского городка. Эта картина все еще продолжала завораживать ее, хотя в теперешней ситуации Мария уже и не знала, радует она ее или вызывает отвращение неизменностью каждодневной безысходности.

“Все это прекрасно и мило, — подумала она, — но насколько же печально и грустно для безденежных отца с дочкой”.

Девушка вздрогнула при мысли о возможных бедах, но потом, с вызовом пожав плечами, решила: “Все равно и в самом безысходном положении что-нибудь да придумаю”.

Но полной уверенности в этом у нее не было.

Мария спустилась вниз, надела купальный костюм и через минуту уже плескалась в парном, покрытом легкой рябью море. И все же до чего это было ужасно: бездарно проходил еще один день в ее жизни, как перед этим пробежали сотни других, бесследно исчезнувших в пучине времени, подобно брошенным в океан камушкам.

Мысленным взором она окинула шлейф тянувшейся позади череды дней, освещенных все тем же великолепием солнца. Каждый из них в отдельности прошел в общем не так уж и плохо, но в сумме они порождали неясную тревогу, поскольку жизнь явно протекала бестолково.

И она — в который уже раз! — собралась было принять какое-нибудь важное решение, которое круто изменило бы ее серое существование, как вдруг заметила появившуюся на палубе стоявшей метрах в тридцати от них яхты Сильвию Хаскинс, которая махала ей рукой.

Мария подплыла к соседнему судну и без особого желания поднялась на борт. Она ненавидела Генри Хаскинса, ее мужа, и поэтому испытала большое облегчение после того, как Сильвия выложила все волнующие ее новости:

— Генри ушел на совещание, посвященное крупному медицинскому открытию. Затем, как он сказал, мы должны будем отплыть на один из близлежащих островов и лично ознакомиться с чем-то или с кем-то, я так и не поняла, на ком оно было успешно применено.

Мария в ответ вежливо изобразила:

— О!

Ее представление о Генри Хаскинсе весьма отличалось от того, которое, как мнилось его жене, она должна была бы иметь. Этот атлетически сложенный мужчина отличался, по его же собственным словам, невозмутимостью и, уверенный в своей неотразимости, неоднократно пытался приставать к Марии. Он отказался от своих недвусмысленных заигрываний только после того, как однажды натолкнулся на острие кинжала, убедительно сверкнувшего в ее ни на секунду не дрогнувшей руке.

В отличие от своего мужа Сильвия была милой, добросердечной, дружелюбной, но несколько нескладной особой. Генри не раз с гордостью расхваливал ее достоинства.

Для Марии сама мысль о том, что кто-то, возможно, нашел способ продлить жизнь Генри, была непереносимой. Но в данный момент слова Сильвии заинтересовали ее с той точки зрения, что Генри участвовал в важном совещании. Учитывая размеры городишка, было очевидно, что он присутствовал на той же самой встрече, что и ее отец. Она сообщила об этом Сильвии.

Та воскликнула:

— Ну, слава Богу, значит, это не выдумки Генри. Я слышала, что туда намеревались пойти также Педди, старикан Грейсон, чета Хейнцов, Джимми Батт и еще по меньшей мере два-три человека.

“И этот старый хрыч Райхер, — подумала про себя Мария. — О боже!”

— А вот и ваш отец, — неожиданно прервала ее раздумья Сильвия.

Капитан Ледерль, увидев свою дочь, остановился. Он с видимым воодушевлением потер руки.

— Мария, — радостно провозгласил он, — быстренько наведи порядок в моей каюте. Сегодня вечером господин Райхер прибудет к нам на борт, а завтра рано утром мы отчаливаем на Эскоу-Айленд.

Она тут же спрыгнула в море и вскоре уже шла по своему судну по направлению к капитанскому кубрику. Обернувшись к идущему вслед за ней отцу, она увидела, что оживленного выражения на его лице как не бывало.

— Все, что я говорил, предназначалось только для ушей Сильвии, — пояснил он. — А так все гораздо проще: нас наняли как перевозчиков.

Она не проронила ни слова, но отец, очевидно, расценил это как упрек в свой адрес, потому что тут же начал оправдываться:

— А что мне оставалось делать, дорогая моя? Не мог же я упустить даже такую, пусть плохонькую, возможность!

— Расскажи мне, что там происходило, — попросила она.

— Какой-то хмырь разливался соловьем, что нашел метод омоложения, и все это старичье воспрянуло духом. Я сделал вид, что и сам не прочь поиметь что-нибудь с этого, и, по правде говоря, верю в это.

В сущности, для него это был хоть какой-то, но все же успех. Из обломков своих планов Джордж спасал сейчас самое ценное — контакты. Что получится из того, что у них в гостях переночует Райхер, пока было совершенно неясно. Но важно, что он будет здесь.

— Снаряжение для подводного плавания возьмем? — самым естественным тоном спросила Мария.

— Само собой, — отозвался отец.

Казалось, она обрадовалась этому.

2

Для океана этот день ничем не отличался от вереницы других. Волны привычно ловко растекались между скалами и рифами затерянного в его просторах островка. Они мягко шелестели по песку и угрожающе рычали на неподдающиеся их напору утесы. Но весь этот шум и гам оставался на поверхности. В его глубинах, вдали от берега, царило величавое спокойствие.

Мария стояла на палубе уже начавшего дряхлеть судна и чувствовала свое нерасторжимое единство с природой — небом, морем и этим островом. Именно туда отправились с утра все мужчины. Она обрадовалась, что никому не пришла в голову глупая идея предложить оставшимся в ожидании их возвращения женщинам перекинуться в бридж. Был полдень, и они, скорее всего, сейчас дремали в своих каютах, тем самым весь необъятный мир океана достался ей одной.

Рассеянно поглядывая на воду, Мария неожиданно уловила в ней какое-то движение. Она наклонилась, чтобы получше рассмотреть, что там происходит, и замерла, пораженная.

Глубоко внизу, где-то, наверное, на глубине метров двенадцати, изящно скользила человеческая фигура.

Сквозь удивительно прозрачную водную гладь хорошо просматривалось песчаное дно. Стайка шаловливых рыб-попугайчиков, порезвившись в этих хрустальных глубинах, стремительно скрылась в сумраке прибрежных скал.

Человек плыл виртуозно. Странным, однако, было то, что делал он это на столь большой глубине без какого-либо специального снаряжения. К тому же, преломляясь в водной толще, его тело казалось ей в чем-то отличным от человеческого. В тот самый момент, когда у нее мелькнула эта мысль, незнакомец, подняв голову, встретился с ней взглядом и невероятной силы гребком рванулся в ее сторону.

Лишь тогда, когда он покинул водную стихию, Мария поняла… Это и в самом деле был не человек.

Точнее, от человека в нем оставались общие контуры. Но кожа лица и тела была неестественно толстой, как если бы ее прослаивали пласты жира и еще чего-то, что предохраняло пловца от холода и воды. Знакомая со многими диковинками моря, Мария сразу же заметила у него под мышками… жабры. На ногах виднелись перепонки, а рост достигал двух метров десяти сантиметров.

Мария уже давно ничего не боялась на этом свете, поэтому лишь слегка отступила от борта и задержала дыхание чуть дольше обычного. И то, что она так спокойно прореагировала на появление этого необычного существа, позволило ей увидеть, как оно… перевоплощалось.

Процесс начался, когда тот еще находился в воде. Продолговатое и крепкое тело укоротилось, толстая кожа утончилась, голова приняла более изящную форму. На глазах ошеломленной Марии под его ставшей необычно гибкой кожей в течение нескольких секунд стремительно скручивались и раскручивались мышцы. Игра света в воде, а также мелкая зыбь мешали проследить за всеми движениями, но в конечном счете то, что еще несколько мгновений назад было более чем двухметровой “рыбиной” превратилось в стройного и совершенно нагого молодого человека.

А в том, что это существо стало человеком во всех отношениях, не было ни малейшего сомнения. Без видимых усилий он перемахнул через борт. Теперь его рост составлял метр восемьдесят. Юноша вел себя самым естественным образом. Низким приятным баритоном он обратился к Марии:

— Весь этот шум поднялся из-за моей персоны. Старина Сойер, подарив мне жизнь, превзошел самого себя. Но, понимаю, вы, должно быть, шокированы моим видом. Посему не могли бы вы достать мне что-то вроде брюк?

Мария не двигалась с места. Его лицо кого-то ей смутно напоминало. Когда-то, как ей представлялось, давным-давно, появился в ее жизни один паренек… Но продержался он только до тех пор, пока она не обнаружила, что была для него всего лишь одной из дюжины девушек, с большинством из которых у него были гораздо более близкие отношения, чем те, которые она иногда могла бы ему позволить. И этот юноша так разительно походил на ее прежнюю симпатию…

— Вы не?.. — вырвалось у нее непроизвольно.

Казалось, он уже знал то, о чем она лишь собиралась его спросить, поскольку отрицательно покачал головой и с улыбкой успокоил ее:

— Нет, я обещаю вам быть верным всегда. — Затем добавил: — Дело в том, что Сойер и я, мы оба нуждаемся в молодой женщине, которая согласилась бы стать матерью моих детей. Полагаем, что закрепить в потомстве мои особые способности вполне возможно, но это надо еще доказать.

— Но то, что вы сделали, было, на мой взгляд, верхом совершенства, — возразила Мария, лишь смутно осознавая, что у нее и мысли не появилось с ходу и полностью отвергнуть его предложение. Скорее, она почувствовала какое-то неясное ей самой внутреннее удовлетворение оттого, что теперь она могла бы совершить в своей жизни нечто такое, что искупало бы все эти бездарно прожитые годы.

— Вы видели только часть того, на что я способен, — продолжал юноша. — Я могу принимать три различные формы. Сойер не ограничился только поисками в прошлом человечества, но попытался заглянуть и в будущее, раскрыв его потенциальные возможности. Человеческое обличье — лишь одна из форм, в которые я могу преобразовываться.

— А какая же третья? — тихо поинтересовалась Мария.

— Можно, я расскажу об этом чуть позже?

— Но ведь это совершенно невероятно! — воскликнула Мария. — КТО же вы на самом деле?

— Я СИЛКИ, — ответил он, — причем ПЕРВЫЙ.

Глава первая

Нэт Семп, силки класса “Си”, очнулся в заданное им самим себе время и тут же, задействовав свои сенсорные каналы, определил, что уже находится совсем рядом с обнаруженным им еще час назад космическим кораблем.

На какое-то время он слегка размягчил внешнюю, твердую как сталь и похожую на хитин оболочку — свою своеобразную кожу. Это позволило ему воспринимать световые волны в доступном человеку диапазоне. Упорядочив затем их через систему линз, он обрел способность дальновидения.

Из-за ослабления герметичности между телом силки и вакуумом заметно повысилось внутреннее давление. Возникло особое ощущение, типичное для ускоренного расходования кислорода, накопленного в хитиновом каркасе. Так происходило всегда при переходе на кислородоемкий зрительный канал восприятия действительности. Потребление драгоценного газа быстро вернулось к норме, как только он, проведя несколько нужных визуальных замеров, восстановил жесткость и непроницаемость своего кокона.

То, что Семп увидел своим телескопическим зрением, весьма взволновало его. Стало ясно, что приближавшийся корабль принадлежал Вариантам.

Семпу было хорошо известно, что в обычных условиях Варианты на взрослого, в полном расцвете своих возможностей силки не нападают. В то же время недавно прошли слухи о непонятных пока изменениях в их поведении. Так, некоторые силки при встречах с Вариантами стали испытывать психологический дискомфорт. Поэтому нельзя было исключать, что, наткнувшись на него, Варианты, сконцентрировав всю энергию своей группы, смогут помешать его полету.

Пока Семп раздумывал, что предпочтительней — уклониться от встречи или, наоборот, смело идти, как обычно делали это силки, им навстречу, — он почувствовал, как корабль, слегка сменив курс, развернулся в его сторону. Итак, решение было принято, причем не им. Варианты сами искали контакта.

Естественно, в том, что касается ориентации в космосе, этот звездолет никак не мог быть ни “выше” и ни “ниже” его. Тем не менее Семп, ощутивший наличие на нем искусственной гравитации, решил считать ее для удобства точкой отсчета. При таком подходе получалось, что чужак подплывал к нему чуть снизу.

Используя другой сенсорный датчик с более высокой частотой восприятия — нечто вроде радара, — Семп внимательно наблюдал за маневрами космолета. Тот сбросил скорость, сделал большой виток и лег на параллельный курс впереди него, двигаясь несколько медленнее Семпа. Получалось, что если он будет продолжать свой путь по прежней траектории, то через несколько минут неизбежно настигнет его.

Семп решил не сворачивать. Постепенно корабль Вариантов наползал на него из мрака космоса, заметно увеличиваясь в размерах. На первый взгляд, они составляли тысячу шестьсот метров в ширину, восемьсот в высоту и пять километров в длину.

Семп не имел дыхательного аппарата, получая весь нужный организму водород за счет внутреннего электролизного обмена. И в общечеловеческом смысле он не мог видеть. Но ситуацию представлял себе достаточно ясно. Поэтому он чувствовал сейчас какую-то обреченность, испытывая печаль от того, что ему так не повезло и что в столь неподходящий для него момент он так нелепо напоролся на эту, судя по всему значительную, группу Вариантов.

Когда он вплотную приблизился к кораблю, тот несколько подался вверх и застыл над ним в нескольких метрах. На окутанном тьмой мостике Семп различил несколько дюжин поджидавших его Вариантов. Они также были без скафандров, находясь в этот момент в состоянии полной адаптации к космическому вакууму. Позади группы виднелся двойной люк, который вел вовнутрь космолета. Его внешняя входная дверь была открыта, а через заднюю прозрачную стену просматривалась заполнявшая весь корабль вода.

Ее вид и обмен предварительными приветствиями неожиданно доставили ему явно преждевременное удовольствие. Он даже слегка вздрогнул, подумав с тревогой: “Неужели я уже так близок к Перевоплощению?”

Силки в стадии “Си” являлись полностью космическими созданиями. Поэтому на палубу корабля Семп сел довольно неуклюже. Специальные костные структуры, которые в ином облике служили бы ему ногами, воспринимали твердые структуры на молекулярном уровне, и, когда он коснулся металла, между ними произошел энергетический обмен, который он тут же почувствовал.

В известном смысле он стоял. Но не путем мускульных усилий, а посредством тонкой калибровки энергополей. Мускулов у него в этом состоянии попросту не было. Закрепившись на поверхности корабля с помощью магнитного поля, он затем внутренним усилием сформировал — один за другим — два прочных, но высокой степени гибкости костных блока.

Это дало ему возможность двигаться, подобно двуногому существу, опираясь на эти эластичные костного характера отростки. Но в целом ходьба для него в нынешнем виде была делом очень трудным. Для этого при каждом шаге ему требовалось давать импульс костной системе размягчаться, чтобы почти тут же восстанавливать ее прежнюю жесткость. И хотя научился он этому искусству давно, все равно скорость передвижения была очень низкой. В открытом космическом пространстве он мог развить ускорение в пятьдесят “жи”. Но сейчас вышагивал со скоростью не более чем полтора километра в час да еще и испытывал удовлетворение от того, что был способен достичь такого показателя в этих условиях.

Так, медленно, но уверенно он приблизился к поджидавшей его группе Вариантов и остановился на небольшом расстоянии от ближайшей к нему коренастой фигуры.

С виду Вариант был тот же силки, но только более низкорослый. Но Семп знал, что на самом деле все эти несчастные создания были лишь неудавшимися моделями подлинных силки, что и объясняло их общее название. Было очень трудно по внешнему облику определить, к какому типу принадлежал тот или иной конкретный Вариант, или попросту “В”, поскольку различия касались внутреннего строения. Поэтому первое, что решил для себя Семп, — это определиться в отношении типа “В” космолета.

Для установления с ними связи он использовал ту функцию своего мозга, которую еще до того, как разобрались в ее сущности, называли просто телепатия.

После его мысленного посыла возникла пауза, но через некоторое время один из стоявших далеко в задних рядах “В” ответил ему тем же способом.

“У нас есть причины, не позволяющие нам себя идентифицировать. Именно поэтому мы и просим вас остаться с нами до того момента, пока вы сами не разберетесь в наших проблемах”.

“Но подобное утаивание незаконно”, — сухо заметил Семп.

Последовал ответ, на удивление не похожий на обычно враждебную реакцию “В”:

“Мы не стремимся создавать ненужных осложнений. Меня зовут Ралден, и нам очень бы хотелось, чтобы вы кое-что увидели на борту”.

“Что именно?”

“Девятилетнего мальчишку. Он сын силки и земной женщины. В последнее время проявил крайние вариантные качества. В этой связи просим разрешения уничтожить его”.

“О!” — только и смог вымолвить Семп. Его на мгновение охватило смятение. Память услужливо, хотя и мельком, напомнила, что и его сыну от первого брачного сезона сейчас должно было быть столько же лет.

И дело тут было не в особых родительских чувствах. Силки было запрещено видеть появившихся от них сыновей. Они были воспитаны в том духе, что к потомству всех силки подходили с одинаковой меркой. Но подлинным кошмаром для хрупкого равновесия, установившегося между обычными жителями Земли, Посредниками и двумя устоявшимися классами силки являлась перспектива гипотетического появления среди нестабильного сообщества Вариантов какого-нибудь высокоодаренного “В”.

На деле эти опасения оказались не очень обоснованными. Когда время от времени силки посещали космолеты “В”, они обнаруживали, что тот или иной подававший надежды парнишка устранялся самими Вариантами. Они не переносили выделения дарований в своей среде, опасаясь, что талантливый ребенок, став взрослым, установит над ними свою власть и лишит нынешней свободы.

Тогда стали требовать, чтобы подобные расправы были обязательно предварительно санкционированы каким-нибудь нормальным силки, что и объясняло первоначально созданную “В” атмосферу таинственности вокруг дела. Конечно, “В” могли уничтожить таких парнишек даже и в том случае, если бы не получили на то разрешения от силки, в надежде, что их корабль так никогда и не выявят в беспредельных просторах космоса.

“Так вот, значит, в чем дело?” — переспросил Семп.

“В” подтвердили это.

Семп заколебался. Его нерешительность объяснялась тем, что уже в течение некоторого времени он отмечал в своем организме определенные признаки того, что он вот-вот начнет Перевоплощение. У него просто не было в запасе одного дня или даже двух, которые ему пришлось бы провести на этом космолете для принятия решения в отношении мальчика.

Но, подумал он, если он не задержится здесь по их просьбе, то тем самым автоматически даст им свое согласие на убийство. А он прекрасно отдавал себе отчет в том, что пойти на это не сможет.

“Ладно, — важно сказал он. — Я пройду в корабль”.

Группа “В” сопроводила его до шлюзовой камеры. Они тесно сгрудились, когда за ними закрылась толстенная стальная дверь люка, изолировавшая их от открытого космоса. В шлюз начала неслышно поступать вода. Семп видел, как, проникая в находившуюся еще в вакуумном режиме камеру, вода в мгновение ока превращалась в газ. Однако по мере заполнения пространства она вновь обретала привычное жидкое состояние и постепенно стала обволакивать сбившихся в кучу “В” и Семпа.

Чувствовать вокруг себя водную стихию доставляло несказанное удовольствие. Костные структуры Семпа сразу же рефлекторно попытались размягчиться, и он был вынужден сделать заметное волевое усилие, чтобы воспрепятствовать этому. Но когда вода накрыла его целиком, Семп почувствовал, что тяга к размягчению нарастает уже во всей внешней оболочке. Возникло исключительно острое ощущение предстоявшего вскоре блаженства Перевоплощения. Ему пришлось мобилизовать всю свою сферу сознательного, чтобы удерживать под контролем начинавшийся процесс адаптации к новой среде. А так хотелось побыстрее и помощнее прогнать через жабры теплую и ласковую струю воды! Но Семп понимал, что подобная несдержанность и спешка выдадут особо опытным “В” его состояние, и неукоснительно придерживался обычной в таких случаях процедуры.

В свою очередь “В” тоже начали постепенно переходить из исключительной для них космической формы в свое нормальное состояние с жабрами. Наконец открылся внутренний люк, и вся группа изящно вплыла вовнутрь корабля. Шлюзовая камера закрылась, и они оказались в первом из громадных блоков-резервуаров, из которых собственно и состоял космолет.

К Семпу в состоянии “рыбы” вернулась нормальная способность видеть мир, и он огляделся, пытаясь разобраться в окружавшем его подводном мире. Но ничего необычного в нем не было — самая обыкновенная трансплантированная в эти особые условия морская фауна и флора. Колыхались под воздействием течений водоросли, но Семп знал, что воду гонят специальные мощные насосы. Он даже чувствовал по еле заметным перепадам напора струй ритм их работы.

Глава вторая

С новой средой обитания у Семпа каких-либо проблем не возникало. Вода для него была естественным элементом, и при переходе из состояния силки в форму рыбы он терял из своих прежних способностей совсем немного. Внутренний богатейший мир ощущений в целом оставался. Нервные центры, по одиночке или в различных друг с другом комбинациях, были связаны с различного рода энергополями. Когда-то в далекие времена все это называлось “чувствами”. Но вместо пяти чувств, которыми в течение многих и многих веков ограничивалось восприятие действительности человеком, силки могли фиксировать впечатления от внешнего мира по ста восьмидесяти четырем различного вида сенсорным каналам широчайшего спектра.

Результатом такого невероятно богатого отражения бытия являлся колоссальный внутренний “шумовой фон” из непрерывного потока поступавших извне информационных сигналов. Поэтому с первых же дней существования силки главным элементом его воспитания и постоянной тренировки являлось умение контролировать всю эту богатейшую палитру разнообразных внешних раздражителей.

Семп, ритмично работая жабрами, величаво проплывал вместе с “В” мимо сказочных подводных пейзажей. Эта водная вселенная чутко реагировала на их вторжение. Кораллы сначала приобрели кремовый оттенок, затем стали оранжевыми, пурпурными, пока не расцветились всем богатством оттенков. Тысячи морских червяков испуганно втянули головы в норки, но тут же повысовывали их им вслед. И то была лишь ничтожно малая часть развертывавшегося перед ними подводного ландшафта.

Между стенками отсека сновали более десятка голубых, зеленых и ярко-красных рыбок. Их нетронутая первозданная красота манила Семпа. Это была старая форма жизни, та, что создавалась самой Природой. Ее не коснулась магическая рука всемогущего знания, которое в конечном счете разрешило столько загадок таинства жизни. Семп протянул соединенные пленкой пальцы к одной из них, что стрелой проносилась мимо, но та вильнула и, взметнувшись, тут же куда-то умчалась. Семп от полноты испытанного удовольствия даже расплылся в широкой улыбке, за что поплатился, немедленно хлебнув теплой воды.

Внутри корабля он стал меньше ростом. Произошло это путем уплотнения его тела. Образовавшиеся мускулы сократились, а ставшая целиком внутренней костная система ужалась с трех метров, как это было в космосе, до чуть более двух.

Семп уже сумел разобраться в своих спутниках. Из тридцати девяти вышедших его встречать Вариантов тридцать один относились к разряду самых обыденных. Естественным состоянием для них была форма рыбы, и в ней они проводили основную часть своей жизни. В то же время на короткий срок они могли принимать человеческий облик, а в образе силки были способны продержаться от нескольких часов до недели и больше. Все тридцать девять “В” обладали, хотя и в ограниченных пределах, энергетическим потенциалом.

Из оставшихся восьми трое располагали значительными энергоресурсами, один мог даже создавать силовой барьер, а четверо были способны дышать воздухом в течение достаточно продолжительного времени.

Каждый из них был по-своему умен. Но Семп, который через тот или иной из своих многочисленных каналов восприятия мог улавливать малейшие запахи тела, определять температуру как в воде, так и вне ее, понимал сложную музыку расположения костей и мускулов в теле, в каждом из этих существ почувствовал мощный эмоциональный заряд недовольства, гнева, наглой дерзости и еще более сильного напластования — ненависти. Это не могло не заинтриговать его. Действуя в своей обычной при контактах с “В” манере, Семп вплотную подплыл к ближайшему из них. Затем, выбрав особо стойкую несущую волну — она сохраняла наложенное на нее послание лишь на расстоянии в несколько метров — в упор спросил соседа:

“У вас какой секрет?”

На какой-то миг “В” опешил. Ответ на этот направленный мощный посыл был настолько побудительно рефлекторным, что Семп получил его на той же волне практически немедленно.

Семп улыбнулся, довольный успехом примененного им маневра. Ответ позволял ему завязать разговор в нужном направлении. Поэтому он спросил вновь:

“Никто ведь не угрожает “В” ни в индивидуальном, ни в коллективном порядке? Непонятно, чем вызвана ваша ненависть”.

“Я ЧУВСТВУЮ себя в опасности!” — нехотя отозвался собеседник.

“Узнав вашу тайну, я понял, что вы женаты. Есть ли у вас дети?”

“Да”.

“Вы работаете?”

“Да”.

“Журналистика, литература, телевидение?”

“Да”.

“Спорт?”

“Только смотрю соревнования. Сам не участвую”.

В этот момент они проплывали сквозь подводные джунгли. Картина, что и говорить, впечатляла: огромные вздрагивавшие в струях течения чаши растений, стремительно тянувшиеся ввысь колонны кораллов, осьминог, настороженно выглядывавший из укрытия, быстро прошмыгнувший угорь, множество разнообразных рыб. Они все еще находились в той части корабля, где в первозданном виде были воспроизведены условия океана в тропических широтах. Для Семпа, который беспрерывно патрулировал в космосе вот уже целый месяц, сама возможность поплавать была и наслаждением, и отличной спортивной разминкой.

Но сейчас его занимали совсем другие мысли, и он опять обратился к своему спутнику:

“Послушайте меня, друг. Здесь все создано на благо всех. Такое спокойное и приятное времяпрепровождение, видно, лучшее, что нам могут предложить в жизни. Если вы завидуете моей службе в качестве полицейского, то, уверяю вас, напрасно! Я тоже привык к исполнению своих обязанностей, но подумайте, например, что из-за них я имею право на брачный период только один раз в девять с половиной лет. Понравилось ли бы вам это?”

Конечно, его заявление ни в коей мере не соответствовало действительности. Но сами силки и их ближайшие земные союзники — Посредники усиленно культивировали подобный миф, убедившись в его психологической необходимости. Дело в том, что от веры в подобную байку обычные земляне испытывали большое удовлетворение, поскольку считали это громадным изъяном в жизни силки, которым они по всем другим статьям откровенно мучительно завидовали.

Обращаясь с подобным утешением к плывущему рядом и почему-то чрезмерно озлобленному “В”, Семп рассчитывал именно на такого рода эффект. Но исходивший от “В” сумрачный эмоциональный настрой лишь усилился и перерос в откровенную враждебность.

“Вы обходитесь со мной, как с ребенком, — мрачно парировал тот. — Но мне кое-что известно о Логике уровней. И мне ваши софизмы ни к чему”.

“Не стоит искать в моих словах какой-то скрытый смысл. Просто реплика и не более того, — мягко уточнил Семп. — Лучше расслабьтесь и не бойтесь: о супружеской неверности я вашей жене не сообщу”.

“Будьте вы прокляты!” — взорвался “В” и рывком отпрянул в сторону.

Семп, ничуть не огорчившись, повторил свою комбинацию с другим “В” из числа сопровождавших его. Тот утаивал от всех профессиональный проступок, когда он дважды засыпал на посту у одной из шлюзовых камер, соединявших корабль с космическим вакуумом.

С аналогичным вопросом он обратился и к третьему Варианту — женщине. Как ни странно, но ее секрет состоял в том, что она считала себя сумасшедшей. Едва осознав, что он проник в ее тайну, женщина “В” впала в истерику. Изящная и привлекательная, она явно была из “воздуходышащих”, то есть “В”, способная сравнительно надолго обретать человеческую форму. Но вот нервы ее никуда не годились.

“Умоляю вас, никому об этом ни слова! — телепатически воскликнула она, полная ужаса. — Иначе они меня уничтожат”.

Прежде чем Семпу удалось установить, почему она так уверовала в свое помешательство, женщина, не скрывая удрученности, вдруг выпалила:

“Они намерены завлечь вас в отсек, заселенный акулами!”

Поняв, какую важную информацию она разгласила, женщина на миг застыла, ее почти земное лицо исказила гримаса.

Реакция Семпа была мгновенной:

“С какой целью?”

“Не знаю. На словах они говорят совсем другое… О! Пожалуйста, не надо больше…” — В определенной степени потеряв контроль за своим физическим состоянием, она стала судорожно дергаться в воде; еще немного, и на нее могли бы обратить внимание остальные “В”.

Семп поспешил успокоить женщину:

“Не волнуйтесь! Даю вам честное слово, что все останется между нами”.

Тем временем он успел выяснить, что ее зовут Менса и что она, по ее словам, становится очень красивой, когда трансформируется в женщину.

Поразмыслив, Семп пришел к выводу, что в будущем эта “В” может ему очень пригодиться и что поэтому он должен не подавать вида о своей осведомленности и позволить увлечь себя в злосчастный резервуар с акулами.

Все произошло как-то очень буднично и незаметно. Один из “В”, умевший генерировать энергию, приблизился к нему. Остальные, как бы вполне естественно, чуть поотстали.

“Сюда”, — показал направление проводник.

Семп последовал за ним. Прошло, однако, какое-то время, прежде чем он заметил, что вместе со своим гидом очутился по одну сторону прозрачной стены, а остальная часть группы — по другую. Он огляделся в поисках своего провожатого, но тот уже успел быстро нырнуть и втиснулся в небольшую пещеру между двумя скалами.

Неожиданно вода вокруг Семпа замутилась. Это не помешало ему увидеть, что все остальные “В” прильнули к прозрачной перегородке с другой стороны. В то же мгновение Семп уловил легкое движение в колыхавшихся водорослях, оттуда метнулись тени, сверкнул злобный пронзительный глаз, всплеснулись блики света на сероватом туловище… Семп тут же переключился на иной уровень восприятия — в условиях глухой темноты — и приготовился к бою.

В форме “рыбы” Семп мог повести борьбу методом электрического суперугря, с той только разницей, что его энергоразряд представлял собой пучок и для поражения противника прямого контакта с ним не требовалось. Он формировал свой залп из серии быстро чередующихся вспышек вне своего тела, стыкуя два потока частиц с противоположным зарядом. По своей мощности удар позволял легко справиться с дюжиной морских монстров.

Но нынешнее его состояние нормальным назвать было нельзя. Он по существу был на грани Перевоплощения. И поэтому любую борьбу с обитателем затерянного в космосе моря следовало вести с позиций логики уровней, а не на энергооснове. Сейчас он не мог позволить себе израсходовать хотя бы малую часть своих энергетических ресурсов.

В тот самый момент, когда Семп принял это решение, из чащобы заходивших ходуном зарослей угрожающе выскользнула акула. С ленцой, по-видимому, нарочитой, она направилась в его сторону, на ходу перевернулась, обнажив чудовищные зубы в мерзкой пасти, и неожиданно резко рванулась к нему.

На волну тут же последовавшего в ее адрес мысленного посыла Семп наложил нужную команду. Она подстегивала тот исключительно примитивный механизм в ее организме, благодаря которому в мозгу животного возникали образы.

Хищник, естественно, был абсолютно беззащитен против подобной сверхстимуляции своего органа воображения. Мгновенно его зубы сомкнулись, реагируя на ярчайшую картину якобы появившейся перед ним жертвы, тело взметнулось в яростной кровавой схватке, затем возликовало в танце роскошного пиршества. После этого, захлестнутая ощущением переполненного желудка, акула возмечтала о возвращении в сумеречный подводный лес, столь искусно воспроизведенный в одном из уголков громадины-корабля, мчавшегося где-то вблизи Юпитера.

Сверхстимуляция продолжалась, но теперь возникавшие образы уже никак не связывались с движением хищника. Поэтому акулу стало медленно сносить течением, пока, совершенного того не осознавая, она не тюкнулась тупо в стенку кораллов. В таком положении она и зависла, хотя все еще представляла себе, что продолжает неудержимо нестись вперед и вперед.

Монстра атаковали с использованием логики, соотнесенной с его структурой, на уровне, который превосходил его мощнейшее боевое оснащение.

Уровни логики. Люди давно уже ею баловались, в том числе и сами с гобой, вскрывая наиболее древние пласты мозга, в которых внушенные образы и звуки были столь же реальны, как и в действительности. В данном случае это был наиболее адекватный обстоятельствам уровень логики, ничего общего не имевший с человеческим. С таким животным, как акула, феномен был примитивен — просто серия машинальных рефлексов. Быстрая стимуляция и молниеносное ее купирование. Все время движение, обеспокоенность, неутолимая потребность в большем количестве кислорода, чем его имелось в этом конкретном месте. Это была логика уровней в ее Механическом цикле.

Погрузившись в мир грез, хищник стал впадать в забытье. Не дожидаясь, пока процесс станет необратимым, Семп холодно обратился к глазевшим на эту сцену зрителям:

“Хотите, чтобы я ее прикончил?”

Существа, скрывавшиеся за прозрачной стенкой, промолчали и жестом показали, где находится выход из блока с акулами.

Тогда Семп вернул монстру контроль над собой. Но он знал, что пройдет не менее двадцати минут, прежде чем тот полностью придет в себя.

Когда через несколько минут Семп выплыл из отсека и присоединился к “В”, то сразу же уловил, что их отношение к нему изменилось. Они не скрывали своего пренебрежения. Это было тем более забавным, что, насколько он знал, все они находились в полнейшей от него зависимости.

Кто-то в этой группе, очевидно, знал об истинном состоянии Семпа и приближавшемся Перевоплощении. Следовательно…

Он отметил, что группа вплыла в резервуар таких громадных размеров, что не было видно даже дна. Небольшие косяки ярко-пестрых рыбешек скользили в зеленоватых глубинах. Вода похолодала, была по-прежнему приятной, но уже не тяготила, что характерно для тропических морей. Семп подгреб к одному из “В”, способных генерировать энергию. Как и прежде, он врасплох подбросил ему:

“Каков ваш секрет?”

Его звали Гелл, а тщательно оберегаемая от всех личная тайна состояла в том, что он применял свои энергетические способности для физического устранения соперников, оспаривавших у него благосклонность той или иной особы женского пола. Выболтав столь компрометировавшие его сведения, которые могли стать достоянием его соотечественников, сосед Семпа пришел в неописуемый ужас. В таком состоянии ничего путного он сообщить уже не мог, разве что имя административного главы космолета — Рибер, а также то, что именно тот послал их встретить Семпа. Но и эта информация представляла интерес.

Семпа сейчас гораздо больше занимало другое: тревожное, на уровне интуиции, предчувствие, что он ввязался в решение задачи, намного трудней той, на которую указывали до сих пор поступавшие к нему сигналы. Он пришел к выводу, что нападение акулы было подстроено ему как испытание. Но ради чего?

Глава третья

Неожиданно прямо перед Семпом открылась панорама города.

Вода стала кристально чистой. Не было ни малейшего намека на загрязнение, которое так омрачает земные океаны, особенно в местах поселения людей. Среди видневшихся городских построек были куполообразные сооружения, аналогичные по виду тем, что распространены в подводном царстве на Земле. Там подобная форма была жестко обусловлена гигантским глубинным давлением. Но здесь, на корабле с его искусственной гравитацией, вода удерживалась стенками космолета и имела тот вес, который пожелают задать ей его хозяева. Поэтому была возможность воздвигнуть в городе строения достаточно высокие, изящных и порой чрезмерно вычурных форм. В целом их можно было считать красивыми, и не только в функциональном смысле.

Семпа привели к зданию с высоким куполом и напоминавшими минареты башенками. В конечном счете он оказался в помещении вместе с двумя “В”, которые умели стабильно принимать форму воздуходышащих. То были Менса и некий Григ.

Уровень воды в комнате стал понижаться. Со свистом ворвался воздух, и вскоре там установилась вполне земная по составу атмосфера. Семп быстро преобразовался в форму человека и вышел в коридор современного, оснащенного кондиционерами здания. Он и двое сопровождавших его “В” были совершенно нагими.

Мужчина распорядился, обращаясь к Менее:

— Отведи его к себе и дай какую-нибудь одежду. Когда позову, доставь его в апартаменты номер один наверху.

Григ был уже на пути к выходу, когда его внезапно остановил Семп:

— Кто дал вам это поручение?

“В” заметно колебался, явно смущенный тем, что имел дело с силки. Выражение его лица вдруг изменилось. Казалось, что он к чему-то прислушивается.

Семп тут же задействовал все сторожевые центры своего богатого набора рецепторов, включая и те, что на какое-то время были приглушены. Разумеется, в образе человека их гамма была намного беднее, чем в обличье силки. Тем не менее полностью они никогда еще его не подводили.

Григ наконец очнулся:

— Это он приказал… немедленно после того, как вы оденетесь…

— Кто это он?

Григ не скрывал своего удивления:

— Мальчик, конечно. — Сказано это было таким тоном, который подразумевал: кто же еще?

Пока Семп обсыхал и надевал одежды, которые ему предложила Менса, он размышлял о том, что могло лежать в основе ее уверенности в собственном помешательстве. Стараясь быть предельно осторожным и деликатным, он обратился к ней:

— Почему все вы, Варианты, столь скверного о себе мнения?

— Потому что существует кое-что получше, чем мы… Это — силки! — Свою тираду она произнесла запальчиво, гневно, в глазах стояли слезы существа, чувствующего собственную ущербность. — Я не могу этого объяснить, — устало продолжила она, — но с самого детства я чувствую себя какой-то надломленной. Вот и сейчас я вся охвачена смутной и лишенной всяких оснований надеждой на то, что вы немедленно наброситесь на меня и овладеете моим телом. Мне так хочется стать вашей рабыней!

Хотя Менса, только что выйдя из воды, была вся мокрая, а ее волосы слиплись, следовало признать, что она не преувеличивала, когда чуть раньше заявляла Семпу, что отлично выглядит в облике земной женщины. Можно было смело утверждать, что со своей молочного цвета кожей и стройной, с изящными формами, фигуркой она действительно выглядела красавицей.

У Семпа в этой ситуации не было альтернативы, поскольку в ближайший час, как он считал, ему, видимо, потребуется ее помощь. Поэтому он спокойно возвестил:

— Хорошо, я принимаю тебя как свою рабыню.

Менса реагировала на его слова исключительно бурно. В каком-то судорожном порыве она бросилась к нему, пытаясь на ходу освободиться от одежды, которая, однако, застряла у нее на бедрах.

— Возьми меня! — пламенно воскликнула она. — Возьми меня как женщину!

Семп, женатый на молоденькой Посреднице, мягко освободился из ее объятий, твердо заявив:

— Рабы требований не выдвигают. Они ждут, когда их хозяева выразят свое пожелание. Мой первый тебе приказ: немедленно открой свой разум!

Женщина, вся дрожа, отпрянула.

— Не могу, — прошептала она. — Мальчик запрещает это делать.

Семп пошел другим путем:

— Что за причина заставляет тебя считать себя ненормальной?

Она покачала головой.

— Что-то такое, что… связано с мальчиком, — выдохнула Менса. — Но я не знаю, что это…

— Тогда ты его рабыня, а не моя. В ее глазах застыла мольба.

— Освободи меня! Сама я не в силах сделать это.

— Где расположены апартаменты номер один?

Она объяснила, добавив:

— Можете пройти туда по лестнице или подняться на лифте.

Семп выбрал первое. Ему требовалось немного, пусть всего несколько минут, для того чтобы оценить сложившееся положение. И он решил сделать следующее. Увидеться с мальчиком! Определить его судьбу. Переговорить с административным распорядителем космолета Рибером. Наказать его! Распорядиться, чтобы корабль сейчас же направился к ближайшей контрольной станции!

С такими намерениями он и поднялся на верхний этаж и нажал на кнопку при входе в указанное ему помещение. Дверь бесшумно открылась. Семп вошел и тут же очутился лицом к лицу с мальчиком.

Ростом метра в полтора, тот выглядел прелестным земным ребенком. Семп должен был признать, что в своей жизни не часто видел детей столь очаровательной наружности. Он сидел перед экраном телевизора, вмонтированного в стену помещения. Когда Семп вошел, мальчик лениво повернулся в его сторону и произнес:

— Мне было так интересно узнать, как вы поступите с этой акулой в вашем нынешнем состоянии.

ИТАК, ОН ЗНАЛ!

Семп, поняв это, откровенно изумился. Молниеносно мелькнула мысль: лучше умереть, чем идти на какую-то сделку и раскрыться, одновременно удвоить осторожность в достижении поставленной цели.

Мальчик невозмутимо заметил:

— Вполне возможно, что теперь-то вы уж ни на что не способны.

Семп уже полностью овладел собой и не испытывал ничего, кроме острого любопытства. Как же так: он настроил свой организм таким образом, что информация о его внутреннем состояний совершенно не просачивалась наружу. Между тем этот мальчик спокойно ее считывал, причем в деталях. Как это ему удавалось?

Мальчик чуть улыбнулся, судя по всему этим его мыслям, потому что отрицательно покачал головой.

Семп произнес:

— Если вы не отважитесь пояснить, как вам это удается, я сделаю вывод, что речь идет не о каком-то новом методе. Тогда придется выяснить, кто вы такой на самом деле, а сделав это, я смогу с вами справиться.

Мальчик расхохотался, презрительно махнув рукой, и поспешил сменить тему разговора.

— Так вы считаете, что меня следует уничтожить?

Семп вгляделся в эти сверкавшие стального цвета глаза, в которых сквозило озорное лукавство, и почувствовал, что с ним сейчас играет некто, считавший себя неуязвимым. Значит, вопрос заключался в том, чтобы выяснить, соответствовала ли эта его уверенность реальному положению дел, или же мальчик просто заблуждался на свой счет.

— Соответствует, соответствует, — заверил его тот.

Но если это так, то обладает ли он изначально присущими ему свойствами, способными ограничить мощный потенциал силки?

— А вот на это я вам не отвечу, — сухо бросил мальчик.

— Ну и прекрасно, — ответил Семп, разворачиваясь и направляясь к выходу. — Если будете упорствовать в вашем решении, то буду считать вас вне закона. Никто не имеет права проживать в пределах Солнечной системы и оставаться вне контроля. Тем не менее даю небольшую отсрочку для того, чтобы вы могли отказаться от ваших нынешних намерений. Лично я советую вам вернуться на стезю законопослушного гражданина.

Семп вышел. Самым важным сейчас для него было то, что ничто не помешало ему сделать это.

Глава четвертая

В коридоре Семпа поджидал Григ. Теперь он почему-то изо всех сил старался угодить ему. Семп попросил отвести его к Риберу и поинтересовался, воздуходышащий ли тот. Оказалось, что нет. Посему Семпу и Григу пришлось снова трансформироваться в подводные существа.

Они приплыли в громадных размеров расщелину, на внутренних краях которой местами красовались чашечки глубинных растений. Именно здесь, в лабиринте из металла и пластика, заполненном водой, и обитал Рибер. Глава администрации корабля был крепким и крупным Вариантом, с несколько выпученными глазами, что являлось характерным признаком для стадии “рыбы”. В ожидании посетителей он плавал рядом с приемником сигналов. Взглянув на Семпа, он включил стоявший рядом аппарат и несколько вызывающе пояснил на использовавшемся при переговорах под водой языке:

— Считаю, что наш разговор следует записать. Не думаю, что силки можно доверять в том, что он объективно доложит о создавшейся ситуации.

Семп не возражал. Рибер начал докладывать, причем, как представлялось, во вполне откровенной манере:

— Космолет и все находящиеся на его борту лица находятся под полным контролем этого необычного мальчишки. Его воздействие на нас не носит постоянного характера, и большую часть времени мы проводим так, как это обычно принято среди Вариантов. Но, к примеру, те “В”, что выходили вас встречать, были бессильны как-то противостоять его приказу. Если вам удастся сокрушить его, то мы, несомненно, освободимся от его тирании. В противном случае мы останемся рабами, хотим мы того или нет.

Семп ответил:

— И тем не менее должен же быть у него какой-то уязвимый уровень. Давайте разберемся: почему вы выполняете его указания?

— Когда он впервые отдал мне распоряжение, — откликнулся Рибер, — я просто-напросто расхохотался ему в лицо. Но спустя несколько часов вдруг понял, что все равно выполнил его волю, оказавшись на необходимое для этого время в бессознательном состоянии. На следующий день я счел предпочтительным лучше делать это сознательно. И такое положение длится по земным меркам уже целый год.

Семп понял, что основным методом наведения бессознательного состояния служило отключение “В” от нормального восприятия ими мира. Он вспомнил, как один из Вариантов признался, что, находясь на вахте у внешнего люка, заснул. Семп попросил вызвать всех “В”, ответственных за входные шлюзовые камеры. Уже испытанным методом он опросил каждого из прибывших:

“Каков твой секрет?”

Выяснилось, что семеро из двадцати впадали в сон при исполнении служебных обязанностей. Таким образом разгадка оказалась до смешного простой: мальчик приближался к внешнему люку, погружал постового в дрему и легко проникал в космолет.

Стало очевидным, что проблема предстала намного более сложной, чем казалась на первых порах. Семп вернулся обратно в квартиру Менсы и переоделся. Та, провожая его до двери, шепнула:

— Только не покидайте корабль, не овладев мною. Мне абсолютно необходимо чувствовать, что я принадлежу вам.

Но Семпу уже было предельно ясно, что происходило с ней. Лично он был здесь ни при чем. Просто Менсу вопреки ее воле патологически и неудержимо влекло к кому-то, кого она не только не желала, но и глубоко презирала. Однако, щадя Менсу, он ласково заверил ее, что действительно тянется к ней. После этого Семп направился в апартаменты номер один.

На сей раз, отметил он, при его появлении на лице мальчика вспыхнуло смущение, а излучавшие раньше внутренний огонь глаза потускнели. Семп мягко обратился к нему:

— Вижу, что потрудились вы на славу. И это значит, что дела с осуществлением ваших планов обстоят далеко не так, как вам хотелось бы. И все же глубинная суть ваших трудностей в том, что Посредники не теряют времени, когда имеют дело с опасными аномалиями.

Мальчик внезапно тяжко вздохнул:

— Мне это известно. Должен раскрыться вам: я — Тем, ваш сын. Уловив, что вы приближаетесь к кораблю, я подумал, что должен обязательно встретиться со своим отцом. Я очень боялся, что мои способности, которые считаются необычными, обнаружатся. Поэтому я так отчаянно старался как-то обеспечить свою личную безопасность здесь, в космосе. Теперь я понимаю, что не обойдусь своими силами и что мои отношения с землянами нужно решительно изменить. Говорю это вполне осознанно и готов пройти соответствующий курс перевоспитания.

Для Семпа подобного заявления было достаточно. Ясно, что он не позволит ликвидировать этого мальчика.

Наскоро — Семп имел к тому основания из-за сроков Перевоплощения — они обсудили положение. Договорились, что по возвращении на Землю Семп доложит обо всем Посредникам, от которых силки не имеют права никогда и ничего утаивать. Сложность была в том, что сразу после этого он, Семп, утратит возможность эффективного контроля за развитием событий. Пройдя Перевоплощение, он вступит в брачный период и на многие месяцы лишится своего энергетического потенциала. А именно тогда мальчик окажется целиком и полностью во власти закона, над которым довлеют предрассудки.

Тем пренебрежительно бросил:

— Обо мне не беспокойтесь. С Вариантами я готов помериться силами. Для вас же сейчас лучший выход — незамедлительно лететь на Землю, но, — не удержался он, — как вы сами убедитесь, я окажусь там раньше вас.

Семп не стал выяснять, каким образом тот сумеет совершить подобное чудо. Ему нельзя было терять ни минуты. Раздеваясь потом в квартире Менсы, он с большой гордостью заявил ей:

— Мальчик — мой сын.

Она испуганно распахнула глаза:

— Ваш сын! Но…

— Что такое?

— Ничего, — как-то машинально ответила она. — Я просто удивилась, и все.

Семп подошел к ней и отечески поцеловал ее в темя.

— Я вижу, что вы втянуты в какую-то любовную связь.

Она отрицательно мотнула головой.

— Сейчас нет. С тех пор… — Она умолкла, явно чем-то ошеломленная.

Но у Семпа не было времени разбираться в любовных перипетиях этой женщины.

Как только он покинул помещение, там тут же появился мальчик. Он резко бросил Менее отнюдь не детским тоном:

— Еще немного, и ты бы меня выдала!

— Но я всего-навсего Вариант, — жалобно простонала Менса.

На ее глазах мальчик начал стремительно преобразовываться и вскоре предстал вполне взрослым и крепким мужчиной. Он немедленно послал в сторону Менсы энергоимпульс. Тот оказал на нее такое мощное воздействие, что Менса, несмотря на выступившее у нее на лице выражение глубокого отвращения, в томлении страсти так и потянулась к нему. Когда между ними оставалось всего несколько сантиметров, мужчина купировал исходивший от него призыв. Женщина тут же резко от него отшатнулась. Он ухмыльнулся. Но и сам отодвинулся от нее, а спустя несколько мгновений вошел в контакт с кем-то на одной из планет далекой звездной системы.

Между ними завязался проходивший в полном молчании разговор.

“Я наконец-то решился ввязаться в схватку с силки, одним из могущественнейших жителей этой системы. В своих действиях он руководствуется идеей, которую называет “логикой уровней”. Я обнаружил, что ее можно применить и к нему в цикле Интереса, в данном случае к своему сыну, которого он никогда в жизни не видел. Я очень осторожно модифицировал в нужном мне направлении его умонастроение. Полагаю, что после этого я вполне могу в полной для себя безопасности опускаться на их главную планету под названием Земля”.

“Но чтобы внести эти коррективы, вам наверняка пришлось создать между вами канал взаимодействия?”

“Естественно, но я все же рискнул пойти на это”.

“А какие каналы использовались еще, Ди-изаринн?”

Мужчина бросил взгляд на Менсу.

“Несколько. Но за одним возможным исключением, все эти существа способны воспротивиться любой попытке силки заглянуть в их мозг и попытаться их обнаружить. Мне попалась весьма строптивая группа так называемых Вариантов. Они никому и ни в чем не доверяют в своей солнечной системе. Допускаю, что они вообще относятся ко всем сугубо враждебно. А исключение, о котором я говорю, это женщина “В”, которая, однако, полностью находится под моим контролем”.

“Почему ты не ликвидируешь ее?”

“Дело в том, что все члены этой группы состоят между собой в какой-то сложной телепатической связи, в которой мне пока не удалось разобраться. Если она погибнет, то все ее сородичи в тот же миг узнают об этом. Поэтому я не могу поступить с ней так, как это принято у нас”.

“А что с силки?”

“Он отправился на Землю, полностью сбитый мною с толку. Для него характерен еще один существенный момент: он накануне периодической глубокой трансформации, во время которой теряет весь свой боевой потенциал, как наступательный, так и оборонительный. Я намерен не мешать этим физиологическим изменениям, дать им возможность нормально развиться, чтобы затем без труда спокойно покончить с ним”.

Глава пятая

Еще на подлете к Земле Семп послал через Пятерку-Р донесение Властям силки на имя своего Посредника Чарли Бэкстера. Прибыв на спутник и приняв человеческую форму, он ознакомился с ответом Чарли на свой рапорт: “Мальчик обнаружен. Власти запрещают вам спускаться на Землю, пока все не прояснится”.

“Другими словами, ждите, пока мы его не уничтожим”, — гневно отреагировал Семп. Итак, возникло препятствие, которого он никак не ожидал.

Командир спутника, обычный, ничем не выделявшийся землянин, проинформировал его:

— Господин Семп, я получил указание не разрешать вам спуск на Землю до получения дополнительных распоряжений. Весьма необычный приказ.

Действительно, никогда и никто до сих пор не ограничивал силки в их передвижениях. Но Семп уже принял решение. Самым естественным тоном он заявил:

— Ну что же, в таком случае я вернусь обратно в космос.

— А разве вам не предстоит в самое ближайшее время Перевоплощение? — с подозрением спросил собеседник. — Впрочем, поступайте как знаете. Но не забывайте, что в космосе нет такси, чтобы выручить вас в случае наступления…

— Перевоплощение — не мгновенный процесс, и мы можем оттянуть его на несколько часов, — отозвался он. Семп не стал добавлять, что Перевоплощение уже подступило вплотную и что он вынужден мобилизовывать все свои силы, чтобы как-то его сдержать.

Прежде чем покинуть спутник, он направил телеграмму жене:

“Дорогая Джоанн! Задерживаюсь из-за одного недоразумения. О времени встречи предупрежу. Но увидимся скоро. Позвони Чарли, и он тебе все расскажет. Любящий тебя Нэт”.

Это послание носило зашифрованный, понятный только им двоим, характер. Оно наверняка взволнует ее. Но Семп не сомневался в том, что Джоанн будет ждать его в заранее оговоренном месте. Она придет обязательно и, как надеялся Семп, не сообщит своим коллегам Посредникам о его намерениях, хотя и сама входит в их число.

Очутившись в космосе, Семп направился к точке, расположенной вертикально над Южным полюсом. Там он вошел в земную атмосферу. При этом он генерировал перед собой магнитное поле, заставив волны светиться. В тот же миг он почувствовал, как по созданной им энергосфере скользнул луч радара, посланный с поверхности Земли. Ясно, что движение его тела и тянувшийся за ним световой хвост будут зафиксированы, но на экране радара они будут, выглядеть в точности как падение метеорита.

На высоте в шестнадцать километров он уменьшил скорость падения и приводнился к северу от Антарктиды, примерно в тысяче шестистах километрах от южной оконечности Южной Америки. Затем он помчался на север со скоростью снаряда на высоте ста пятидесяти метров, иногда опускаясь, чтобы немного охладить нагревавшийся от трения о воздух хитиновый покров. Сорок минут спустя он уже был вблизи места своего проживания, на южной оконечности Флориды.

Недалеко от пляжа Семп опустился в море, превратился в “рыбу” и поплыл. В шестидесяти метрах от берега он принял облик человека. Завидев машину Джоанн на автостраде рядом с дюной, он выскочил на берег вместе с накатившейся волной как раз в том месте, где она поджидала его, сидя на подстилке.

Увидев Семпа, Джоанн встала. Это была элегантно выглядевшая, очень привлекательная блондинка с голубыми глазами. Ее лицо с классическими чертами было необычайно бледным. Семп подхватил протянутое ею полотенце и быстро надел привезенную одежду. Потом, вернувшись к машине, они расцеловались. Но она держалась как-то отчужденно, а ее тело было заметно напряжено.

Наконец она заговорила, причем вслух, не прибегая к телепатической связи.

— Надеюсь, ты понимаешь, что если будешь продолжать упорствовать в задуманном, то окажешься первым в течение более чем двухсот лет силки, которого либо сурово накажут, либо вообще лишат жизни?

И тогда Семп понял, что она все же сообщила о его незаконном возвращении на Землю Властям силки и что тем или иным образом, но при разговоре присутствуют их представители. Он не рассердился за это на Джоанн. Быстро оценив ситуацию, он даже пришел к выводу, что Посредники были обязаны как-то помочь ему в этот критический момент. Возможно, они уже проводят ускоренную проверку Тема, чтобы не затягивать с решением вопроса о его судьбе.

— Что ты намерен предпринять, Нэт? — В тоне жены скорее звучала обеспокоенность, чем гнев. Впервые ее лицо несколько порозовело.

Семп холодно ответил:

— Если они уничтожат этого мальчугана, то в любом случае я буду добиваться объяснения причин такого решения.

Она тихо произнесла:

— Никогда не думала, что силки способен так переживать за своего сына, которого он никогда даже и в глаза не видел. В конце концов, я ведь тоже была вынуждена отказаться от него. Пришлось ради этого пройти целый курс разблокирования устойчивых рефлексов.

— Дело не в личных сантиментах, — раздраженно прервал ее Семп.

— Тогда тем более ты должен понимать сложившуюся обстановку. Ясно, что мальчик владеет методом скрывать свои мысли и одновременно легко проникает во внутренний мир других. Ты же сам об этом сообщал. Даже ты не смог преодолеть воздвигнутый им барьер и не выяснил, что у него на уме. Столкнувшись с таким феноменом, Посредники оказываются не в состоянии осуществлять свою историческую охранительную миссию. А это уже политическая проблема.

— Когда я составлял свой доклад, — возразил Семп, — то предложил в нем пятилетнюю программу изучения и реадаптации мальчика. Так и следует поступить.

Но Джоанн, казалось, не слышала его. Она стала как бы размышлять вслух:

— Силки — это выведенная людьми мутация на основе крупнейших открытий в биологии, сделанных во второй половине двадцатого века. Когда была выделена химическая субстанция Жизни, стало возможным достичь громадного прогресса в создании форм, отличных от тех, что породила Природа.

Все это было Семпу давно известно, но он не перебивал жену.

— Но идти по этому пути надлежало с большой осторожностью. Поэтому было решено, что силки не будут обладать неограниченной способностью к воспроизводству. Поступили следующим образом: их гены наделили громадным количеством каналов восприятия внешнего мира. Тем самым силки стали обладать удивительными свойствами. Но одновременно в те же гены встроили определенные ограничения. В результате этого созданное людьми существо могло по желанию принимать три формы — человека, рыбы и силки. Но раз в девять с половиной лет силки обязательно должен проходить Перевоплощение — становиться на определенный срок человеком в целях воспроизводства. Это не что-то надуманное, а нечто, родившееся вместе с самими силки, и изменить это они не в состоянии.

Семп подумал, что возразить тут нечего, но Джоанн и не ждала никаких возражений.

— Много времени тому назад нашлись силки, попытавшиеся нарушить этот цикл, но их тут же уничтожили за подобный проступок. На время своего обязательного Перевоплощения силки теряет все свои особые качества и становится во всем подобен человеку. Именно таким образом мы, люди, контролируем свои создания. В течение этого периода мы имеем полную возможность наказать вас за все те незаконные действия, которые вы могли совершить в обличье силки. Наше второе оружие — это отсутствие женщин-силки. Если в результате брачного союза силки с женщиной из числа Посредников рождается девочка, то она не обладает особыми способностями силки. Это тоже предусмотрено на уровне генов…

Она перевела дыхание, затем продолжила:

— Посредники — это выявленная при появлении первых силки очень небольшая часть людей, которые оказались наделенными способностью читать мысли силки. Это обстоятельство было использовано для установления административного контроля над тогда еще немногочисленной группой силки и для создания гарантий выживания в целом для рода человеческого перед лицом существ, которые иначе бы в силу своих исключительных качеств быстро и полностью подчинили бы его себе.

Заканчивала свой монолог Джоанн в некотором замешательстве.

— Ты всегда был согласен с необходимостью таких защитных мер, направленных на то, чтобы человечество не угасло. Так неужели теперь ты изменил свое мнение? Почему бы тебе не пойти к Властям силки и не переговорить с Чарли Бэкстером? Достаточно одного такого откровенного разговора, и ты сможешь сделать куда больше, чем в случае открытого неповиновения. Мальчик здесь. Поэтому тебе все равно придется пойти к Властям. Умоляю тебя, Нэт!

Семп не думал, что высказанные ею мысли были прямым приглашением сейчас же пройти в административное здание Властей, но он и не удивился, когда скоростной вертолет сел непосредственно на террасу этого учреждения, а навстречу ему тут же вышел Чарли Бэкстер, высокий, худой мужчина, как всегда приветливый, но на сей раз очень бледный.

Когда они вошли в лифт, Семп сразу же почувствовал, как вокруг него возвели силовое поле, которое отрезало его от всех излучений внешнего мира. В этом не было ничего странного, если не считать необычайной мощности этого поля. По самой первой прикидке его хватало на защиту всего города или даже значительной части планеты.

Семп бросил вопрошающий взгляд на Бэкстера и натолкнулся на пару колючих глаз. Посредник спокойно предложил ему:

— Можете прочесть мои мысли.

Он не замедлил сделать это и с удивлением обнаружил, что его радиограмма о мальчике привела к спешному изучению всех связанных с его сыном документов. В результате специалисты единодушно пришли к мнению, что Тем был абсолютно нормальным подрастающим силки. Значит, произошло что-то необычное и пока неясное с самим Семпом.

— Вашему сыну никогда ничто не угрожало, — пояснил Бэкстер. — Мы предлагаем вам самому взглянуть и указать, кто из предъявленных вам на опознание мальчиков является вашим сыном.

Они вышли из лифта и направились в большой зал. На телеэкране в одной из стен виднелась обыкновенная уличная сцена. К скрытой камере приближалась, ничего не подозревая, группа подростков.

Семп быстро обежал взглядом их лица.

— Никого из них я никогда в жизни не видел.

— Ваш сын — справа от нас, — просто сказал Бэкстер.

В этот момент энергосвязи в мозгу Семпа возобладали над навязанными ему сцепками на уровне нейронов. В мгновенном озарении он понял все. При этом произошел и молниеносный анализ того, каким образом его естественный долг по защите потомства сияки был умело деформирован псевдосыном. Он сразу же распознал проделавший эту операцию энергетический уровень. Семп осознал также, что этот сигнал был следствием разового прямого контакта, который мальчик на корабле установил с ним. Во всех других ситуациях двойник Тема выступал лишь приемником сигналов.

Семп заметил, как внимательно наблюдает за ним своими заблестевшими глазами Бэкстер.

— Думаете, можно что-нибудь предпринять?

Но отвечать на этот вопрос было еще преждевременно. Вместе с тем он почувствовал, насколько благодарен Посредникам за проявленную ими заботу о его безопасности. Стало ясно, что если бы он догадался о подлинном положении дел до того, как пересек защитный барьер, теперь надежно прикрывавший его, то фальшивый Тем, вероятнее всего, попытался бы тут же отделаться от него.

Снова заговорил Бэкстер:

— Садитесь. Посмотрим, что скажет компьютер насчет введенного в вас сигнала.

Машина выдала три структурированных предположения, которые могли бы объяснить комплекс событий, связанных с лже-Темом. Семп и Бэкстер воззрились на эти выводы с изумлением, поскольку их собственные догадки не шли дальше какого-нибудь неожиданного вектора развития нестабильных Вариантов.

Все три гипотезы машины сходились на том, что земляне столкнулись с пришельцем из далеких миров. Экспресс-анализ, тут же проведенный Семпом и Бэкстером, показал, что в двух случаях чужак, располагая очень мощным боевым потенциалом, — а в этом никаких сомнений не было, — не стал бы столь тщательно заботиться о сохранении своих действий в тайне. В третьем же речь шла о возможности совершенно невероятной формы сексуальных отношений, при которой их кульминационным моментом являлось ритуальное убийство одним партнером другого, наподобие того, как это происходит у некоторых видов пауков.

Бэкстер заговорил тоном человека, который отказывается верить собственным глазам:

— Неужели верно заключение компьютера о том, что они нуждаются в большом количестве разнообразных сексуальных партнеров? — И он закончил чуть слышно: — Надо немедленно предупредить всех силки. Мы мобилизуем для отпора все наши силы. Семп, можете ли вы что-либо предпринять прямо сейчас?

Семп, который уже ввел в свою сенсорную систему характеристики всех трех подсказанных электронным мозгом возможных проявлений неземного разума, откровенно занервничал. Чувствовалось, что он напряжен и напуган.

— Я задал себе вопрос, куда бы сейчас направилось это чудовище, и пришел к однозначному ответу: ко мне домой! Думаете, Джоанн уже добралась к себе? Не собиралась ли она сначала заглянуть куда-нибудь?

Бэкстер медленно покачал головой.

В ту же секунду Семп выскочил через дверь на большую веранду, с ходу преобразовался в силки и, частично нейтрализовав гравитацию и силовые линии защитного поля, с невиданной для него ранее поспешностью ринулся в образовавшийся проход к своей резиденции во Флориде.

Глава шестая

Он ворвался к себе в громадный, расположенный на берегу моря особняк уже в человеческом облике, наиболее удобном на последних метрах пути и в передвижениях по коридорам дома. Подстроившись перед этим под сенсорную структуру пришельца, он проник в помещение практически незамеченным.

Нэт застал Джоанн полуобнаженной в главной спальне. Как никогда привлекательная, жена встретила его теплой, сердечной улыбкой. Она призывно раскинулась в розового цвета постели. Все ее тело, казалось, излучало неодолимый зов, и естество Семпа неудержимо устремилось к ней. Долгое время ничего больше в этом мире для него не существовало — только он и она. В безумном любовном таинстве.

Внезапно у Семпа перехватило дыхание: в чем дело? Почему так, в мгновение ока, он полностью потерял контроль над собой и безоглядно отдался всепожирающей страсти? Что стало с настоящей Джоанн? При этой мысли мигом улетучились наведенные чары. Наоборот: неистовым вулканом взорвалась вся его ненависть, злость и ярость беспощадной борьбы с коварным врагом.

В ту же секунду он выбросил в его сторону мощный энергозаряд. Бесполезно! Его нейтрализовал не менее эффективный защитный барьер, тут же возведенный существом. Тогда Семп в бешенстве набросился на него. Они сцепились в мертвой хватке.

Так продолжалось какое-то время — отчаянная рукопашная между совершенно обнаженным Семпом и полуголой женщиной. В конечном счете стальные мускулы противника, раз в десять крепче, чем у него, отшвырнули силки.

Семпу все же удалось приземлиться на ноги. На смену слепой вспышке гнева снова пришла холодная рассудочность. Вернулось понимание всей масштабности возникшей проблемы с точки зрения угрозы со стороны этой твари для Земли в целом.

Тем временем двойник Джоанн спешно менял форму. Вместо женщины перед Семпом возникла сугубо мужская фигура, правда, с остатками дамского туалета на крепком теле. Зло блестели глаза возбужденного до предела самца.

Нэта охватила безысходная тревога за судьбу жены, но ему в этот момент даже в голову не пришло наводить о ней у монстра справки. Он отрывисто бросил:

— Вон отсюда! В контакт вступлю в космосе и только тогда, когда нас будет разделять миллион километров.

Человекоподобное лицо пришельца передернула презрительная улыбка-гримаса:

— Сейчас уйду. Чувствую, что вынашивается план выйти через меня на планету, с которой я родом. Ничего не получится!

— Посмотрим, на что способны две тысячи силки в нашем противостоянии, — отрезал в том же тоне Нэт.

Кожа существа глянцево поблескивала здоровьем, от него исходило ощущение самоуверенности и сжатого в пружину могущества.

— На всякий случай пусть силки зарубят себе на носу, что нам, кибмадинам, полностью подвластны те силы, которыми они овладели лишь частично.

— Любая жесткая система всегда носит в себе гибкий элемент, — парировал Семп.

Чужак отреагировал очень резко, в манере, не оставлявшей сомнений в решительности его настроя:

— Не вздумайте напасть на меня — слишком дорого заплатите за это!

С этими словами кибмадин начал растворяться в воздухе. Что-то непроизвольно екнуло внутри у” Семпа, слабо протестуя против того, чтобы вот так запросто отпускать восвояси космическое создание, не сделав всего возможного для преодоления разделявшей их пропасти. Ведь что там ни говори, но это был первый контакт человечества с внеземным разумом! Несчетное число раз, подумал Семп, люди пытались представить себе, как он произойдет, строили столько надежд… Но это секундное колебание тут же развеялось, как только силки вернулся к безмерно враждебной реальности, воздвигнувшей эту бездонную пропасть между ними.

Пока эти мысли проносились в голове Семпа, пришельца и след простыл.

Семп срочно вызвал Бэкстера и попросил его:

— Надо послать сюда кого-то из других силки, чтобы тот подменил меня. Чувствую, что вот-вот начнется Перевоплощение.

Все было проделано в считанные минуты, и он тут же сконтактировал с неким Джеддом, с которым обо всем договорился. В свою очередь Бэкстер предупредил его:

— Я сам направляюсь к вам. Правительство наделило меня чрезвычайными полномочиями.

Только после принятия всех этих мер предосторожности Семп позволил себе заняться Джоанн. Он обнаружил ее в другой спальне на кровати, полностью одетой и погруженной в сон. Дыхание было ровным и глубоким. Семп не медля прозондировал ее мозг. Ответный рефлекс успокоил его: да, она действительно спала, хотя в клетках еще улавливалось присутствие посторонней, внеземного происхождения, энергии. Семпу удалось считать заложенную в эту чуждую силу информацию, которая объяснила, почему его жена осталась в живых. Оказалось, что кибмадин ограничился тем, что воспользовался ее телом как моделью для создания дубликата, призванного завлечь его, Семпа, в ловушку. На этот раз он решил играть только по-крупному и не желал довольствоваться чем-либо меньшим, чем силки.

Семп не стал будить жену. Вскоре появился и Бэкстер. Они обменялись впечатлениями в телепатическом режиме. Посредник неожиданно спросил:

“Нэт, я чувствую, что вас что-то гложет, не так ли?”

Семп кивнул.

“Чего вы опасаетесь?” — тихо осведомился Бэкстер.

“СМЕРТИ!”

И Семп снова, уже вторично после того, как они встретились с пришельцем, поклялся себе, что не остановится ни перед чем, рискнет, если понадобится, собственной жизнью, но обезвредит противника. Приняв столь бесповоротное решение, он без промедления приступил к делу. Начал с того, что свил в тугой жгут все свои рецепторы, тщательно очистив их от постороннего земного фона. Он отключил все ненужные ему в этот момент сигналы-раздражители — от телевидения, радио, радаров, всех излучавших энергию машин. Он целиком ушел в прощупывание космоса, стремясь во что бы то ни стало выявить кибмадина. На него обрушился оглушительный поток информации из бескрайней Вселенной.

Силки уже давно знали о многоголосье Космоса, о сонме бесчисленных пульсаций во всех его уголках. Час за часом, год за годом они жили в этом непрерывном “шуме”, и существенная часть их базовой подготовки сводилась к оттачиванию умения выделять из этого изобилия сведений нужные им элементы, овладевать механизмом запуска или выключения того или иного органа восприятия.

И сейчас Семп проводил в своем сложнейшем сенсорном аппарате “расконсервацию” отдельных участков, пробуждал те из них, которые по тем или иным причинам были на время приглушены.

Его мозг достиг максимума в своей функции осознания мира. В этом своем состоянии Семп начал воспринимать звучание звезд — дальних, ближних, их групп и могучих галактик. Каждое небесное светило имело свой неповторимый и сложнейший “голос”. Не только не было дублирования, но даже близкого совпадения.

Весь воспринимаемый им Универсум состоял из неоспоримых индивидуальностей. И Семп мог определять расстояние До каждой звезды, выявлять уникальный характер каждого поступавшего сигнала. И насколько радушным представал перед ним этот мир. В нем не было хаоса. Он отчетливо представлял себе собственное место в этой гармонии Пространства-Времени, и это укрепляло в нем веру в фундаментальное совершенство всего сущего.

Глава седьмая

Сознание Семпа постепенно сужало сферу рекогносцировки с дальних рубежей все ближе к Земле и остановилось в конце концов на рубеже примерно в миллион километров от нее. Силки провел тщательное просеивание информации, находящейся в этой сфере.

Не открывая глаз, он сообщил Бэкстеру:

— Не могу его уловить. Видимо, он обогнул Землю и отгородился ее массой от наших поисковых усилий. Нельзя ли задействовать отражательные установки?

Бэкстер переговорил по специальному каналу связи, и Семпу были приданы соответствующие спутники. С их помощью чужака обнаружили достаточно быстро.

Семп обратился к пришельцу:

“Мне нужны разъяснения случившегося”.

Кибмадин живо откликнулся:

“Тогда лучше всего рассказать о моем народе”.

И Семп услышал невероятную историю о вечных жрецах любви, о более чем миллионе существ, которые проводили жизнь в непрерывном кочевье с одной планетной системы на другую. Попадая в новые условия, они уподоблялись по форме населявшим эти небесные тела жителям и, повинуясь могучему зову смысла собственного существования, вступали с ними в сексуальные отношения. При этом для объекта их страсти эта связь оборачивалась страданиями с обязательным последующим уничтожением. Лишь дважды за все время существования этих удивительных любовных похождений они наталкивались на существ, обладавших достаточной мощью, чтобы отвергнуть их притязания. В обоих случаях кибмадины в отместку полностью уничтожили их звездные системы.

“Все. Дополнительной информации не будет”, — лаконично закончил свое повествование Ди-изаринн.

Семп прервал контакт. Потрясенный Бэкстер спросил:

— Неужели все это правда?

Семп убежденно заявил, что верит в то, о чем поведал чужак, и добавил:

— Учитывая смертельную опасность этого существа для всей Солнечной системы, необходимо быстрейшим образом выявить, откуда он прибыл, и ликвидировать монстра.

— Но как? — задумчиво протянул Посредник.

Это был хороший вопрос. Семпу уже довелось схватиться с этим созданием, и он натолкнулся на несокрушимую крепость. Как показывали все имеющиеся на его счет сведения, захватчик обладал способностью с одинаковой легкостью и быстротой принимать бесчисленное множество форм. И тем не менее не было оснований считать, что к его действиям неприменима логика уровней.

Его размышления прервала реплика стоявшего сзади Бэкстера:

— Вы уверены в этом?

Семп ответил громко и убежденно:

— Все всякого сомнения. Но для задействования логики уровней необходимо создать ситуацию максимально близкого контакта силовых полей. Если будет дано выбирать, то сантиметровые расстояния для этих целей предпочтительней дециметровых, а те в свою очередь — метровых. В любом случае операцию следует проводить мне, и, значит, я должен немедленно отправиться туда.

— Куда это — “туда”? — не понял Бэкстер. Он все еще не мог прийти в себя от полученного шока.

— На его космический корабль.

— Вы думаете, он у него есть?

— Это очевидно. Все остальное было бы менее удобным в практическом плане.

Семп рассуждал просто. Когда кто-то в просторах космоса приближался к звезде, он мог использовать ее притяжение для наращивания своей скорости. Но в данный момент кибмадин, судя по всему, как бы “поднимался” по планетам, двигаясь от Солнца. Видимо, он маневрировал гравитацией, нейтрализуя за собой солнечную и используя перед собой планетарную, в первую очередь Юпитера.

Разумеется, ни одному разумному существу даже и в голову не придет, что такой метод можно применить при межзвездных перелетах. Значит, у пришельца обязательно должен был быть звездолет. Непременно. И Семп знал, где тот находится.

Он обратился к Бэкстеру:

— Прикажите выделить в мое распоряжение космический корабль с переносным бассейном, заполненным водой.

— Вы думаете, что Перевоплощение состоится до того, как вы успеете туда добраться?

— Оно может начаться в любой момент.

Бэкстер сегодня не переставал удивляться:

— И вы собираетесь вступить в поединок с самым могущественным из известных нам существ, почти не располагая энергией?

— Придется, — ответил Семп. — Это — единственный способ заставить его приблизиться на сантиметровое расстояние от того источника силового поля, который я намерен расположить в бассейне. Ради всего нашего мира, Бэкстер! Начинайте с того, о чем я вас прошу!

Посредник нехотя направился к аппарату связи.

Глава восьмая

Как Семп и ожидал, Перевоплощение случилось во время его доставки на корабль противника. Он вступил в первую обязательную фазу — состояние рыбы. Пришлось размещать силки в логове кибмадина в специально подготовленном бассейне.

Теперь на срок немногим более чем двух месяцев Нэт перешел в класс силки “Би”.

Когда Ди-изаринн наконец прибыл к своему скромных размеров звездолету, находившемуся на сильно вытянутой орбите за Плутоном, он по состоянию входа шлюза сразу же обнаружил, что в его отсутствие кто-то побывал в его убежище. Более того, он мгновенно уловил и присутствие незваного гостя — Семпа.

За многие тысячелетия своей жизни рефлексы Ди-изаринна несколько ослабли, бдительность притупилась, а самомнение возросло. Поэтому он не очень обеспокоился сложившейся ситуацией, хотя не мог не признать, что налицо все признаки ловушки.

Первой его реакцией была всесторонняя проверка, нет ли на борту какого-то мощного источника энергии, способного нанести ему непоправимый ущерб. Выяснилось, что ничего, даже близко похожего на это, не было. Лишь из переносного бассейна, который он, к своему удивлению, обнаружил на космолете, исходит тонкий энергетический ручеек. Однако его целевого назначения он при всем старании так и не понял.

Кибмадин неожиданно подумал: неужели земляне столь примитивным способом стремятся запугать его, надеясь воспрепятствовать возвращению на свой корабль? Это разъярило его.

Он решительно запустил входные механизмы. Приняв человеческое обличье, Ди-изаринн сразу же направился к бассейну, установленному в его маленькой каюте, и сверху вниз взглянул на Семпа, который в своей форме рыбы распластался на дне. Он вызывающе обратился к силки:

— Если все эти проделки — ваша уловка, то она бессмысленна, поскольку мне все равно, кроме звездолета, деться некуда.

Семп в нынешнем состоянии был способен только воспринимать человеческую речь, но отвечать не мог.

Ди-изаринн не сдавался:

— Весьма любопытно, что единственный силки, чьи мысли в настоящее время я почему-то не могу прочесть, подвергает себя исключительной опасности, заявившись ко мне прямо на борт. Понимаю, что выйти на меня вам помог, видимо, компьютер. И все же я невольно задаюсь вопросом, а не примчались ли вы сюда, горя тем неистовым желанием, которое я пытался разбудить в вас при нашей последней памятной встрече? А может быть, вы руководствовались стремлением снова слиться в экстазе и вами двигала тоска по тому всепоглощающему состоянию, которое я дал вам возможность тогда познать?

Семп прикинул: “Кажется, клюнуло. Он не понимает своей роли в том, что происходит”. Логика уровней начала успешно действовать в новом цикле — Сладострастия.

После высказанных предположений Ди-изаринн успокоился. Он снова почувствовал себя хозяином положения. Ну что же, решил он, в сущности речь идет о том же самом силки, только в новой форме, и на сей раз ему уж не избежать кульминационного финала сексуальной оргии, когда страсть в буквальном смысле этого слова пожирала его через партнера.

И он внезапно почувствовал глубочайший восторг при одной только мысли о блаженстве, которое испытывал в прошлом при поглощении десятков миллионов клеток трепещущего тела любовника. Кибмадин живо представил себе, как это происходило: вначале у его объекта вожделения срабатывал рефлекс неприятия происходившего, возникал дикий ужас и взрывался инстинкт отторжения; затем в какой-то момент это внезапно превращалось в свою противоположность — в неуемное стремление каждой частицы быть полностью поглощенной в томлении взывающей к собственной гибели плоти.

Постепенно безмятежное настроение Ди-изаринна стало сменяться катастрофически быстро нараставшим возбуждением под воздействием проносившихся в его воображении сцен десятка тысяч пиршеств, в ходе которых он смачно пожирал своих напарников. Эти воспоминания об остроте пережитых тогда моментов распаляли его все сильнее и сильнее.

“ДА, Я ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ЛЮБИЛ ИХ ДО КОНЦА, — с тоской подумал он. — Жаль, что они сами не были в состоянии прочувствовать все сладострастие сексуальной вакханалии с такой концовкой”.

Сколько раз, продолжал неуклонно разматываться клубок откуда-то зародившихся в нем мыслей, он говорил десяткам тысяч своих жертв: “Когда-нибудь я повстречаю существо, способное пожрать и меня. И тогда…” При этом всегда заверял, что кто-кто, а уж он-то сумеет насладиться процессом собственного уничтожения.

В сущности это было извращением самой сути жизни, когда стремление к саморазрушению становилось не менее сильным чувством, чем инстинкт самосохранения.

Ди-изаринн продолжал стоять перед бассейном с водой, неотрывно глядя на Семпа, и чувствовал, как его размышления неумолимо перерастают в чудовищный ком поглощавших его эмоций. И тут он вдруг понял, что не заметил, когда переступил ту черту, перед которой в нем оставалось еще достаточно сил для возвращения вспять. Теперь он уже не принадлежал себе, потерял способность ориентироваться в действительности, стал неотделимой частицей этого извержения желания.

Кибмадин отошел от бассейна. Позабыв о Семпе, он принялся лихорадочно преобразовываться в одно столь запомнившееся ему по прежним жгучим ощущениям существо — длинношеее, с нежной шерсткой и грозными челюстями. Он с нежностью подумал именно об этой форме жизни, которая совсем недавно была его партнером по смертельной любви. Нервная система тех созданий Природы обладала какой-то уникальной особенностью взвинчивать в нем удовольствие при пожирании их тел.

Ждать далее было невмоготу. Подстегнутый присущей его роду безжалостностью и свирепостью, Ди-изаринн резко повернул свою голову на длинной шее и изогнутыми острейшими зубами разом отхватил громадный кусок своего бедра.

От нестерпимой боли он взвыл. Но в его мозгу, замороченном процессом, развязанным логикой уровней, этот трубный глас отозвался лишь эхом несчетного числа подобных завываний, которые в былые времена исторгали жертвы под безжалостное пощелкивание его собственных челюстей. Поэтому истошный звук лишь дополнительно стимулировал его к тому, чтобы превозмочь все границы переносимости боли.

Он еще свирепее, еще беспощаднее вгрызся в собственное тело, начал рвать его на куски и, давясь, глотать в каком-то исступлении.

Кибмадин уже почти наполовину уничтожил сам себя, когда откуда-то из глубины своего далекого прошлого в нем, наконец, возникло нечто вроде детского страха перед смертью. Робко и нерешительно, исходя слепой тоской и отчаянием, он судорожно попытался войти в спасительный контакт со своим сородичем на далекой планете, где в этот момент проживали существа его вида. Но тут вмешалась посторонняя сила, которая, пронзив его, повелительно и с непререкаемым превосходством перехватила коммуникационный канал. Это был сведенный воедино энергетический импульс двенадцати силки, настолько мощный, насколько в состоянии была его вынести несущая волна.

Суммарная сила энерговыброса достигала ста сорока тысяч ампер и более восьмидесяти тысяч вольт и была настолько несокрушимой, что прорвала все защитные барьеры застигнутого врасплох соратника Ди-изаринна. Тот мгновенно исчез в пламени и дыму.

Столь поспешно установленная связь столь же молниеносно перестала и существовать. И снова для Вселенной Солнце превратилось, как и раньше, в затерянную в беспредельности Космоса безымянную звездочку.

Подоспевшая вскоре подмога уже занималась решением вопросов транспортировки на Землю бассейна, в котором продолжал плескаться Семп. Очутившись в океане, он погрузился в его пучину. Там на специально сооруженной гигантской платформе вела свою неспешную жизнь в облике рыб колония силки класса “Би”.

К ним и подселился Семп, пробывший в их городах под куполами… положенное по циклу Перевоплощения время.

Глава девятая

Нэт Семп обогнал мужчину и… остановился как вкопанный.

От прохожего исходили неясные флюиды. Несмотря на то что в этот момент Нэт находился в облике человека, они затронули тот участок его нервной системы, где таилась частица его способностей силки.

Семп напряг память. Напрасно. Он был уверен, что никогда ранее подобного сигнала ни от кого не получал.

Семп обернулся и посмотрел через плечо. Заинтересовавший его человек остановился на ближайшем углу. Как только красный свет светофора сменился на зеленый, тот быстро перешел на другую сторону улицы. Ростом незнакомец напоминал Семпа, то есть был чуть выше метра восьмидесяти, и даже весил, видимо, столько же — под восемьдесят килограммов.

Этот человек, как и Семп, был брюнетом и одет в такой же точно темно-серый костюм. Теперь, когда их разделяло несколько сотен футов, Семп уже засомневался, действительно ли этот прохожий, как поначалу показалось, был ему знаком.

И все же, преодолев нерешительность, Семп быстрым шагом устремился вслед, догнал его и вежливо осведомился:

— Можно вас на минутку?

Мужчина остановился. Вблизи их сходство было настолько разительным, что наводило на мысль о кровном родстве. Все было одинаковым: серо-голубые глаза, правильной формы нос, плотно сжатые губы, форма ушей, могучая шея и даже манера держаться.

— Не знаю, как у вас, — сказал Семп, — но у меня сложилось впечатление, что мы похожи друг на друга, словно близнецы-братья.

Лицо его соперника исказил легкий тик, губы растянулись в чуть заметной саркастической улыбке. Он посмотрел на Семпа свысока и таким же, как у него, баритоном ответил:

— Именно этого я и добивался. Если бы вы с первого раза не обратили внимание на наше сходство, я бы возобновил попытку. Меня зовут А-Брем.

Озадаченный Семп промолчал. В тоне прохожего, в его манере держаться он уловил какую-то враждебность. А может быть, презрение?

Если бы незнакомец оказался обычным человеком, каким-то образом распознавшим в нем силки, несмотря на его человеческий облик, Семп воспринял бы это как в общем-то банальный инцидент. Случалось, что люди стремились разыскать тех, о ком было доподлинно известно, что они принадлежат к силки, чтобы просто обругать их. Обычно человека, поступившего столь неподобающим образом, силки избегали, либо обезоруживали его своим добродушием, либо отвечали тем же. Бывало и так, что не оставалось ничего другого, как вступить в драку.

Однако разительное сходство с этим прохожим говорило в пользу того, что встреча носила совсем иной характер.

Пока Семп все еще раздумывал над сложившейся ситуацией, незнакомец впился в него циничным взглядом серо-голубых глаз. Его губы приоткрылись в насмешливой улыбке, сверкнули белые ровные зубы.

— Примерно в это же самое время, — процедил он, — каждый силки, находящийся в пределах Солнечной системы, выслушивает послание от своего “второго я”.

Он немного помолчал, затем продолжил все с той же высокомерной улыбкой:

— Я вижу, как вы подобрались и насторожились…

Это соответствовало действительности. Семп на самом деле внезапно решил, что не упустит своего собеседника независимо от того, скажет ли тот что-либо соответствующее правде или слукавит.

Между тем человек продолжал:

— Вижу, что вы собираетесь с мыслями в надежде меня захватить. Ничего не выйдет, так как я ни в чем вам не уступаю.

— Так вы силки? — осведомился Семп.

— Да, я силки.

Если следовать логике истории силки, то для подобных утверждений никаких оснований не должно было быть. В то же время налицо был факт удивительнейшего и неоспоримого сходства с ним.

Эта мысль никак не повлияла на решение Семпа. Если перед ним был настоящий силки, то Семп обладал над любым своим соотечественником одним, только ему свойственным, преимуществом. Дело в том, что когда в прошлом году ему пришлось вступить в стычку и в прямой контакт с представителем внеземной формы жизни, кибмадином, он научился некоторым методам контроля над своим телом, о которых ранее даже и не подозревал. Власти силки приняли в то время решение о том, чтобы он не делился своими новоприобретенными качествами ни с кем из своих сородичей. Он твердо следовал этой установке.

Сейчас эти дополнительные знания шли ему на пользу, если, конечно, этот человек действительно был силки.

— Ну как, в состоянии выслушать послание? — с вызовом спросил незнакомец.

Семп, готовый к самой важной, может быть, в своей жизни схватке, коротко кивнул.

— Это ультиматум.

— Жду, — жестко ограничился Семп.

— Вам надлежит прекратить все формы связи с людьми. Приказано воссоединиться с народом силки. Для принятия решения дается неделя. По истечении этого срока вы будете рассматриваться как предатель, и с вами поступят так, как поступали с ними во все времена, то есть беспощадно.

Поскольку “народа” силки не существовало, причем никогда, Семп после небольшого раздумья над этим неожиданным ультиматумом решительно отклонил его и тут же нанес удар.

Он по-прежнему не верил, что стоявший перед ним “близнец” был настоящим силки. Поэтому Семп послал лишь минимальный электрический разряд на одной из тех частот, которые он мог задействовать в своем человеческом облике. Соответственно на человека он оказал бы только парализующее действие и не нанес бы ему никаких травм. К великому изумлению Семпа, его энергетический таран был тут же нейтрализован силовым экраном силки, сравнимым по мощности с тем, который он мог бы развить сам. Так, значит, и впрямь он имел дело с одним из силки!

Незнакомец, скрипнув зубами, смерил его грозным взглядом, в котором сверкнула неожиданная злоба.

— Это я вам еще припомню, — прорычал он. — Вы ранили бы меня, не располагай я соответствующей защитой.

Семп заколебался в оценке его слов. В конце концов, никто не обязывал его задерживать этого незнакомца.

— Послушайте, — настойчиво сказал он. — А не пройти ли нам вместе к Властям Силки? Если народ силки действительно существует, то наилучшим тому доказательством явилось бы установление с ним нормальных контактов.

Второй силки явно начал отступной маневр:

— Я только выполнял свой долг, — пробурчал он, — и не имею привычки ввязываться в драку. А вы пытались убить меня.

Второй силки, казалось, был в шоковом состоянии. Его глаза снова изменились, как бы на сей раз потускнев. Предыдущая самоуверенность пропала. Он продолжал отступать.

Семп задумчиво, полный неуверенности, наблюдал за ним. Сам он был настолько хорошо тренированным бойцом, что с трудом мог представить себе, что кто-то из силки слабо владеет искусством единоборства.

— Нам совсем не обязательно затевать потасовку, — примирительно заметил он. — Но не можете же вы всерьез рассчитывать на то, что, предъявив ультиматум, сразу же испаритесь, как будто уже выполнили свою задачу. Вы говорите, что вас зовут А-Брем. Откуда вы?

Произнося эти слова, он отметил, что люди стали останавливаться и приглядываться к этой странной уличной сцене, когда один человек надвигался на другого, а тот медленно, шаг за шагом, отступал.

— Сначала ответьте на один простой вопрос: если народ силки на самом деле существует, то где он — и вы в том числе — скрывался все эти последние годы? — настойчиво расспрашивал Семп.

— Пошли вы к черту! Перестаньте меня мучить. Ультиматум вы получили. Назначен срок — одна неделя. А теперь оставьте меня в покое!

Было ясно, что его “второе я” не задумывался над тем, как будет вести себя после предъявления ультиматума. И эта непродуманность придавала инциденту еще более пикантный оттенок. Но А-Брем опять впал в ярость и снова почувствовал себя храбрым.

Он внезапно атаковал Семпа. Однако зигзагообразная молния, порожденная его силовым полем, тут же, потрескивая, отскочила от мгновенно возведенного Семпом защитного экрана. Она срикошетила в один из домов, проскочила по тротуару и на глазах изумленных людей заземлилась через металлическую решетку сточной канавы.

— В эту игру можно поиграть и вдвоем! — гневно бросил ему А-Брем.

Семп ничего не ответил. Электрический разряд, выпущенный его противником, достигал максимума, возможного для силки в образе человека. Где-то вблизи испуганно закричала женщина. Улица быстро опустела. Люди разбежались в поисках укрытия.

Было самое время положить конец этому безумию, иначе оно могло закончиться смертельным исходом. Семп решил действовать исходя из постулата, что этот силки не был в достаточной степени тренирован и, следовательно, был уязвим в случае применения против него средств, основанных на простой логике уровней и исключающих поражение на смерть.

Не было даже необходимости использовать тайные приемы, которые он перенял у неземного существа в прошлом году.

Приняв решение, он проделал тонкий энергетический маневр. Он изменил специфический комплекс низкоэнергетических силовых линий в своем мозгу и направил их в сторону А-Брема.

Мгновенно сработала эта странная логика, присущая самой структуре и функционированию жизни. Логика уровней! Эта наука появилась в результате применения методов, разработанных земными учеными, к великолепным способностям силки изменять свою форму.

Каждая живая клетка обладает свойственной только ей жесткостью. Каждое сообщество клеток способно на присущее только ему действие. Возбудившись в этом особом нервном комплексе, его “мысль” проходит именно свой цикл, а когда имеются еще соответствующие действие или эмоция… то они проявляются абсолютно в соответствии с этой заданной жесткостью.

Но еще более существенно то обстоятельство, что определенные сообщества клеток могут в своей взаимосвязи образовать новую систему, и группы из этих конгломератов приобретают уже свое специфическое действие.

Такой системой сообществ клеток является участок мозга человека, регулирующий сон.

Примененный Семпом прием не оказал бы никакого воздействия на силки класса “Си”. Даже силки класса “Би” были бы способны успешно противостоять навязыванию сна.

Однако силки в образе человека, повстречавшийся Семпу, зашатался. Его веки внезапно отяжелели, а очевидная неконтролируемость им своего тела показала, что он заснул буквально на ходу.

Когда А-Брем начал падать, Семп быстро подхватил его под руки, чтобы не дать ушибиться об асфальт. Одновременно он осуществил свой второй тонкий маневр.

На другой силовой волне он послал ему команду, которая повлияла на систему сообществ клеток в мозгу А-Брема, ведавшую сознанием. Тем самым он попытался установить над своим “двойником” полный контроль с помощью логики уровней в цикле Сон-Сознание. Навязанный тому сон изолировал мозг от внешних восприятий, а манипулирование механизмом отключения сознания позволило блокировать те накопленные в памяти команды, которые в обычных условиях были бы способны стимулировать бдительность у того, кто действительно не был бы склонен засыпать.

Семп уже поздравил себя с одержанной так удивительно легко победой;’ как неожиданно почувствовал, что тело “двойника” в его руках напряглось. Семп ощутил присутствие третьей силы. Выпустив А-Брема из объятий, он попятился. С величайшим удивлением он увидел, как “двойник” свечой взвился в небо.

Ограниченный в своих возможностях своей человеческой формой, Семп был не в состоянии установить характер той энергии, которая оказалась способной вызвать этот в высшей степени невероятный феномен. Чтобы разобраться в случившемся, ему следовало — и он прекрасно это понимал — преобразоваться в облик силки. Однако существовало правило, запрещавшее делать это на виду у людей.

И все же Семп, мгновенно оценив уникальность ситуации и беспрецедентное стечение обстоятельств, тут же трансформировался в силки и купировал гравитацию.

И с Земли со скоростью ракеты стартовало трехметровое тело, напоминавшее своим силуэтом снаряд. Большая часть его одежды разлетелась в клочья и осталась на тротуаре. Несколько уцелевших кусочков, зацепившихся за тело, были в конечном счете сорваны вихревым потоком, возникшим в результате бурного взлета Семпа.

К сожалению, на переход из одного состояния в другое ушли добрых пять секунд. Еще несколько секунд он потерял на то, чтобы принять решение. В итоге он взлетел тогда, когда А-Брем уже превратился в стремительно удалявшуюся точку.

Семпа особенно поразило то обстоятельство, что даже с присущим ему как силки особым восприятием мира он никак не мог обнаружить на малейшего следа энергии со стороны беглеца — ни вслед за ним, ни вокруг. К тому же, несмотря на все свои усилия, Семп так и не мог сократить разрыв между ними. Поэтому, хотя и не сразу, он понял, что его гонка за А-Бремом бесполезна и что тело последнего вот-вот войдет в разреженные слои атмосферы, непригодные для жизни человека. Ему надлежало действовать очень быстро. Учитывая это, он снял свой контроль над центрами сна и сознания своего “двойника”.

Чуть позже он уловил, что А-Брем трансформировался из человека в силки, что ничуть не удивило, хотя и разочаровало Семпа. Это доказывало, что тот пробудился ото сна и был отныне в состоянии контролировать свои действия.

А-Брем продолжал свой вертикальный полет, но уже в облике взрослого силки. Вскоре стало очевидным, что он рискует пересечь пояса Ван Аллена. Семп не намеревался следовать этому безрассудному шагу.

Поэтому, когда оба силки приблизились к верхней границе атмосферы, Семп наложил свою мысль на энергетический пучок и послал его на спутник, находившийся на стационарной земной орбите. Он сообщил тем самым о происшествии.

Проделав это, Семп развернулся на обратный курс. Он испытывал глубокое смятение от разразившихся событий. К тому же, оказавшись без одежды, он не мог сейчас появиться в обществе в человеческом облике. Поэтому Семп прямиком направился к Властям силки.

Глава десятая

Спускаясь сверху к большому комплексу зданий, где располагалась центральная администрация силки, Семп обратил внимание, что туда же слетались и некоторые другие его сородичи. Он сделал отсюда вывод, что это вызвано теми же, что и у него, причинами.

Поэтому, используя природные особенности силки, он обшарил пространство позади себя и обнаружил большое количество стремительно приближавшихся черных точек. Предвидя неминуемую в этой связи сумятицу, он замедлил скорость, завис в воздухе и направил телепатический вызов Чарли Бэкстеру, своему Посреднику из числа людей, работавшему внутри здания. Семп изложил ему план по предотвращению подобного столкновения.

Бэкстер был в совершенной растерянности от случившегося, но отреагировал очень быстро.

— Это лучшее из поступивших к нам предложений. Вы правы: это могло бы стать опасным.

Последовала пауза. Видимо, Бэкстер сообщал в эти минуты о его плане другим членам группы Посредников, так как вскоре Семп принял по телепатической связи общее распоряжение:

“Всем силки! Внимание! Скопление слишком большого числа силки одновременно в одном и том же месте нежелательно. В этой связи разделитесь на десять групп согласно секретной номерной инструкции Группа, план “Джи”. Пусть к зданию приблизится и совершит посадку только один из вас. Всем остальным рассредоточиться до поступления новых указаний”.

Получив приказ, все силки вблизи Семпа стали описывать круги. Сам Семп в соответствии с названной инструкцией входил в группу номер три. Поэтому он свернул в сторону, достиг плотных слоев атмосферы и устремился к себе домой, примерно в тысяче шестистах километрах отсюда, на самой южной оконечности Флориды.

Во время полета, он вошел в мысленный контакт со своей женой Джоанн. Когда голый, как червяк, он вошел в свой дом, та уже подготовила ему одежду и знала о происшедшем столько же, сколько и он сам.

Одеваясь, Семп отметил, что Джоанн была типично по-женски обеспокоена и взволнована даже больше, чем он. Она сразу же поверила в существование нации силки. Это, по ее мнению, неизбежно означало, что должны быть и силки женского пола. Со слезами на глазах она заявила:

— Признайся, что так оно и есть на самом деле и что ты сам уже думал об этом, не правда ли?

— Я следую логике, — заметил Семп, — поэтому рассмотрел все возможные варианты. Но как разумное существо я хотел бы получить ответы на кое-какие вопросы прежде, чем отвергать все, что мы знаем об истории силки.

В отношениях между силки и людьми обе стороны признавали в качестве установленного факта, что силки появились на свет в результате биологических опытов. В свое время генетики сделали ряд интересных открытий, касавшихся АДН и АРН, и реализовали их, поместив в пробирку сперматозоид и яйцеклетку.

— Что станет с нашим браком? — разволновалась Джоанн.

— Да ничего не изменится.

— Скоро ты будешь считать меня чем-то вроде таитянки эпохи трехсотлетней давности, которая вышла замуж за белого на одном из островов Южных морей в тот момент, когда как раз стали высаживаться белые женщины.

Экстравагантность такого рода рассуждений поразила Семпа.

— Ну что же тут общего? — воскликнул он. — Обещаю до конца жизни оставаться тебе верным и преданным мужем.

— Никто не может ничего обещать, когда речь идет о личных отношениях, — парировала она. Тем не менее через некоторое время слова мужа возымели свое действие, и она успокоилась. Вытерев слезы, она подошла к нему и позволила себя поцеловать.

Чарли Бэкстер позвонил только через час. Он извинился за задержку, сославшись на совещание, состоявшееся в связи с разработкой задания для Семпа.

— На совещании говорили практически только о вас, — сообщил Бэкстер.

Семп терпеливо ждал разъяснений.

Оказалось, что окончательное решение уже было принято. Как и раньше, Семпу предписывалось воздерживаться от разговоров с остальными силки.

— По причинам, которые вам известны — добавил Бэкстер многозначительным тоном.

Семп сделал из этого вывод, что тот намекал на секретные знания, приобретенные им в ходе контакта с внеземным существом. Именно с той поры ему доверяли только специальные миссии, в результате чего он жил обособленно от других силки.

Бэкстер рассказал ему, что “двойники” вступили в контакт лишь с четырьмястами силки.

— Точнее, с тремястами девяносто шестью, — поправился он.

Семп испытывал смешанное чувство облегчения и смутного пренебрежения. Итак, утверждение А-Брема о том, что они обратились ко всем земным силки, было всего лишь пропагандистским трюком. Своим поведением тот убедительно доказал, что был всего лишь глуповатым силки. А эта ложь только добавила лишний чернивший его мазок к общей картине.

— Некоторые из “двойников” были очень грубыми подделками, — продолжал Бэкстер. — Видимо, у них плоховато с искусством имитации других существ.

В то же время — и теперь он должен был это признать — установление пусть даже всего четырехсот контактов убедительно доказывало наличие до сих пор неизвестной группы силки.

— Даже если они совершенно не тренированы, — подчеркнул Бэкстер, — все равно необходимо выяснить, кто они и откуда явились.

— Имеются ли другие признаки существования этой группы? — поинтересовался Семп.

Каких-либо иных сведений, кроме тех, которыми располагал Семп, не было.

— Все ли они успели скрыться? — допытывался изумленный Семп. — Неужели никто не преуспел лучше меня?

— В среднем результаты даже хуже ваших, — ответил Бэкстер.

Выяснилось, что большинство силки даже и не пытались задержать появившихся странных сородичей. Они ограничились сообщением об имевшем место факте и запросили указаний.

— Не стоит их упрекать за это, — сказал Бэкстер и добавил в доверительном тоне: — Могу также сказать, что как сама схватка с этим силки, так и причины, побудившие вступить в нее, дают нам основания считать вас одним из двух дюжин силки, на которых мы можем положиться в этом деле. Посему вам предлагается сделать следующее…

В заключение инструктажа он подчеркнул:

— Можете взять с собой Джоанн, но отправляйтесь сейчас же, не мешкая.

На панно виднелась надпись: “В этом здании звучит только музыка силки”.

Семп, который другой музыки и не слушал, заметил на лице Джоанн легкую гримасу отвращения. Она перехватила его взгляд, все поняла и, как бы в оправдание, заявила:

— Да, это так. Мне все время кажется, что звучит только одна струна. Будто тянут одну и ту же ноту или самое большее несколько близких друг к другу, неустанно повторяя их в различных комбинациях… От этого возникает что-то вроде морской болезни.

Для Семпа, который мог различить в этой музыке гармонии, недоступные человеческому слуху, этот эмоциональный взрыв со стороны Джоанн встраивался во множество других, аналогичных. Являясь мужем этой человеческой “супруги”, он уже давно к ним привык. Жены же силки с трудом адаптировались к особенностям их семейной жизни.

Джоанн не преминула лишний раз подчеркнуть это:

— Вот так все и бывает. В один прекрасный день вы разделяете судьбу с чудесным, физически совершенным мужчиной. Но все время твердите себе: это — не настоящий человек, это — разновидность монстра, который в мгновенье ока может превратиться в нечто вроде рыбы или космического создания… И уж конечно ни за что на свете я не захотела бы с ним расстаться.

Вскоре панно с предупреждением музыкального характера осталось позади, и они вошли в музей. Целью их визита был осмотр лаборатории, где, по официальной версии, якобы произвели на свет первого силки. Лаборатория занимала всю центральную часть здания. В музей она, согласно вывешенной при входе табличке, была переведена сто десять лет тому назад.

Как считал Бэкстер, следовало более основательно разобраться в технических обстоятельствах истории появления силки. Впервые, действительно впервые, вся концепция истории появления и развития силки была поставлена под вопрос.

Именно такого рода задачу сформулировали перед Семпом и Джоанн: еще раз оценить все относящиеся к этой проблеме прежние факты.

Лаборатория была ярко освещена. В помещении находилась всего одна посетительница — женщина, скорее невзрачная на вид, с черными как смоль волосами, но без какой-либо косметики, одетая крайне небрежно. Она стояла у одного из стендов, у двери в противоположном углу.

Уже при входе Семп почувствовал, как его мозга слегка коснулась чья-то возникшая извне мысль. Он повернулся к Джоанн. Как Посредник, та обладала способностью общаться с ним телепатически на расстоянии. Поэтому он подумал, что этот легкий мыслеобраз исходил от нее, и не стал углубляться далее в эту проблему, во всяком случае, в течение нескольких секунд.

И только с небольшим опозданием он осознал, что несущей для этой мысли была магнитная волна, свойственная только силки.

Семп круто развернулся на месте и пристально взглянул на черноволосую женщину. В ответ та несколько принужденно, как отметил Семп, улыбнулась. И тут же он четко и ясно уловил ее послание: “Прошу, не выдавайте меня. Я здесь поставлена специально для того, чтобы развеять сомнения у любого силки”.

Никаких объяснений и не требовалось. Это сообщение как громом поразило Семпа.

Если верить тому, что им говорили до сих пор, силки женского пола никогда не существовали. Все проживавшие на Земле силки являлись мужчинами, женатыми на женщинах, входивших в группу Посредников.

Однако эта брюнетка сельского вида была “женщиной” силки! Одним фактом своего присутствия она подтверждала это. Она могла бы добавить — впрочем, этого теперь и не требовалось — что-то вроде: “Не утруждайте себя копанием в старых и пыльных досье. Я являюсь живым доказательством того, что силки родились вовсе не в какой-то там лаборатории двести тридцать лет назад”.

Внезапно Семп почувствовал, как его мысли расплываются. Это подошла Джоанн. Он понял, что она, видимо, перехватила его раздумья и сама пришла в волнение. Взглянув он увидел, что в ее лице не было ни кровинки.

— Нэт! — донесся до него резкий, как при падении ножа гильотины, голос Джоанн. — Ее надо захватить!

Семп как-то неуверенно двинулся вперед.

В то же время его мысли, несмотря на проявленные колебания, уже подчинялись логике.

Прошло всего несколько часов после его встречи с А-Бремом. Значит, ее поставили здесь несколько раньше. Следовательно, она не вступала еще в контакт ни с кем из своих сородичей. Вывод: она наверняка не знает, что перед таким силки, как Семп, она столь же беспомощна, как гражданский человек перед вооруженным солдатом.

Со своей стороны брюнетка, видимо, почувствовала что-то неладное. Она резко толкнула дверь, перед которой стояла, и исчезла за ней.

— Нэт! — раздался пронзительный голос Джоанн всего в нескольких сантиметрах позади. — Не дашь же ты ей улизнуть!

Семп, замешкавшийся от удивления на несколько секунд, послал вдогонку беглянке:

“Я вовсе не собираюсь вступать с вами в борьбу, но буду тенью следовать по пятам до тех пор, пока не получу нужных нам сведений!”

“Слишком поздно! — отозвалась она на волне, используемой силки в форме человека. — Уже слишком поздно!”

Но Семп придерживался иного мнения. Он быстро подскочил к двери, за которой она скрылась. Его слегка расстроило, что та оказалась запертой. Ему пришлось разнести ее вдребезги разовым силовым зарядом, сверкнувшим извилистой молнией. Он быстро перешагнул через дымившиеся обломки и успел заметить женщину в тот самый момент, когда та убегала через потайную раздвижную дверь в стене.

До нее было не более пятнадцати шагов. Она полуобернулась, бросив взгляд в его направлении. То, что она увидела, явилось для нее полной неожиданностью, так как на ее лице отразилось замешательство.

Она поспешно протянула руку, на что-то нажала, и дверь закрылась. Именно в этот момент Семп, который бросился к ней со всех ног, успел рассмотреть, что далее тянется освещенный коридор. Наличие этого секретного прохода было чревато слишком большими последствиями, чтобы Семп мог позволить себе поразмышлять сейчас над этой проблемой.

Он уже добрался до стены и стал на ощупь отыскивать потайную дверь. После довольно длительных безуспешных попыток это ему удалось. Тогда Семп отошел на шаг и уже сдвоенным энергетическим разрядом, посланным его мыслями и материализовавшимся в виде яркой электрической дуги, сокрушил ее. Это было единственным энергетическим оружием, доступным ему в облике человека, но его хватило с лихвой.

Минуту спустя он перемахнул через дымящееся отверстие в стене и устремился вперед по узкому коридору.

Глава одиннадцатая

Коридор, куда проник Семп, был сделан из цемента и уводил его легким наклоном под землю. Прямой как стрела, он был освещен, хотя и скуповато. Все же это позволило Семпу увидеть убегавшую женщину метрах в пятидесяти от себя.

Она бежала на женский манер, путаясь в платье, то есть не очень быстро. Семп, сорвавшись с места с максимальной скоростью, за минуту сократил расстояние вдвое. Цемента под ногами уже не было. Впереди показался земляной грот, также освещенный, но еще более скудно, так как лампы размещались в нем через большие интервалы.

Добежав до грота, молодая женщина выстрелила в него на магнитной волне силки посыл: “Если вы сейчас же не прекратите преследование, я буду вынуждена прибегнуть к…” — и далее последовало не очень понятное слово, что-то вроде “могучей силы”.

Семп вспомнил о той энергии, которая вознесла в небо А-Брема. Он воспринял эту угрозу всерьез и тут же смодулировал волну, скомандовав отключение сознания.

Все произошло менее болезненно, чем если бы это случилось чуть раньше. Она вырубилась мгновенно, что доказывало эффективное воздействие приказа Семпа на соответствующие участки ее мозга.

Но упала она не на бетон, а на землю. Установка Семпа настигла ее на бегу, поэтому она сначала повалилась на колени, а затем подвернулась правым плечом. Судя по всему, ударилась не слишком сильно. Во всяком случае, так показалось Семпу, когда он приблизился к месту, где лежала незнакомка.

Он перешел на шаг. Оставаясь все время начеку, Семп подошел к распростертому телу, твердо решив не позволить на сей раз никакой посторонней “специальной силе” увести у него добычу.

Он испытывал лишь легкие угрызения совести от того, что применил достаточно сильное средство. Поразмыслив, он пришел к выводу, что не мог позволить себе какое-то более мягкое воздействие на эту женщину. Погружение в сон А-Брема не помешало последнему прибегнуть к тому, что Семп посчитал силовым полем, и благополучно спастись.

А он никак не мог позволить ей сбежать. Оказавшись лицом к лицу с необычной ситуацией, он действовал быстро и решительно. В данный момент женщина оказалась целиком в его власти. В создавшемся положении было слишком много неясного, чтобы продолжать медлить.

Он тут же опустился перед ней на колени. Поскольку она не спала, а была лишь без сознания, ее сенсорная система была открыта для внешних раздражителей.

Напротив, чтобы добиться нужных Семпу ответов, следовало перевести девушку в состояние сна, для того чтобы восстановить внутренние потоки восприятий, действующие в замкнутом цикле.

Так он и поступил: поочередно воздействовал на центр, отключавший сознание, когда задавал вопрос, и на центр сна для получения ответа. Это чем-то напоминало старинный метод работы радиолюбителей, которые по окончании передачи должны были произносить слово “конец!”.

Кроме того, — и это было вполне естественно — ему надо было удостовериться в том, что незнакомка отвечала на вопросы правдиво.

Для этого он задавал вопросы один за другим и каждый раз менял частоту магнитной волны, накладывая на нее команду для комплекса клеток мозга, восприимчивых к гипнотическим средствам.

Получился вполне связный мысленный разговор:

“Ваше имя?”

“Б-Росс”.

“Откуда вы?”

“Из дома”.

“Где ваш дом?”

“В небесах”, — появился мысленный образ небольшого скалистого тела в Космосе. У Семпа создалось впечатление, что речь шла о метеоре диаметром меньше тридцати километров.

“Где он находится?”

“Он облетает Солнце внутри орбиты первой планеты”.

Таким образом, она явилась на Землю заранее, и все эти “двойники” находились вдали от их дома. Они, судя по всему, совершенно не догадывались, что живущие на Земле силки намного превосходят их по своим способностям. Это позволяло Семпу получить сведения решающего значения.

“Какова его орбита?” — мысленно спросил он.

“Простирается до девятой планеты”.

Нептун! Какие поразительные расстояния!

“Его средняя скорость?” — быстро возобновил расспросы Семп.

Она ответила, приняв за меру измерения меркурианский год, что в переводе на земные мерки соответствовало примерно ста десяти годам на один виток.

Семп легонько присвистнул. В его мозгу сейчас же образовалась логическая цепочка. Первый ребенок силки появился на свет “из пробирки” немногим более двухсот двадцати лет тому назад. Так говорилось в официальной истории. А это время соответствовало двойному периоду обращения небольшого планетоида силки. Семп разом оборвал ход своих мыслей, чтобы спросить у Б-Росс, каким образом они находят свой “дом”, который можно было запросто спутать с тысячами подобных ему небесных тел.

Ответ был таков, что только силки могли использовать его как исходную точку для последующих операций. В ее мозгу были собраны все координаты и ориентиры, которые позволяли ей локализовывать метеор.

Семп тщательно запомнил эти данные. Он уже готовился выведать у женщины новые подробности, как почувствовал, что в его теле возник инерционный момент.

Его отшвырнуло назад…

Все произошло так, как если бы он сидел в машине, спиной по ходу движения… машина резко затормозила, а он продолжал двигаться по инерции…

Но в силу того, что у него был выработан устойчивый рефлекс на случай неожиданного падения, Семп был отброшен всего на несколько шагов, успев включить единственно доступное ему в облике человека защитное поле.

Созданный им барьер был не в состоянии мгновенно нейтрализовать силу гравитационного притяжения, но, будучи производным от магнитного поля Земли, он подпитывался силовыми линиями, проходящими в данной точке пространства.

Эти линии, которые Семп модулировал сейчас по своему усмотрению, начали взаимодействовать с гибкими металлическими пластинами, вшитыми в ткань его одежды, и удержали его. В итоге он оказался в подвешенном состоянии в нескольких футах от земли.

С этого наблюдательного пункта было удобно следить за развитием событий.

Он сразу же понял, что имеет дело с поразительным по своей природе феноменом.

В центре появившегося гравитационного поля он обнаружил микроскопическую группу молекул. Фантастическим во всем этом был тот факт, что гравитация — суть постоянная величина, зависящая только от массы и квадрата расстояния.

А Семп уже подсчитал, что это воздействовавшее на него возникшее гравитационное тяготение в три раза превышало земную норму над уровнем моря. То есть… согласно всем физическим законам столь удивительно малый по размерам комок частиц должен был обладать массой, в три раза превышавшей массу Земли!.. Что, естественно, было делом невозможным.

Насколько мог судить Семп, речь не шла о системе крупных молекул, и та не была радиоактивна.

Он уже готовился прекратить изучение этого феномена и заняться своим собственным положением, как заметил, что возникшее гравитационное поле имело еще одно совершенно невероятное свойство.

Его действие распространялось только на органическую материю. Оно совершенно не сказывалось на окружавших его земляных стенах и — что довело его изумление до предела — оно не влияло на тело женщины.

Эта грависила воздействовала лишь на одно органическое тело — его собственное!

Единственный объект, единственное человеческое существо — Нэт Семп — подвергся ее влиянию.

И тогда он вспомнил, что и в случае с А-Бремом его тело не реагировало на тягу, умыкнувшую того с Земли. Он чувствовал в тот момент наличие какого-то поля, но только в той мере, в какой проходившие через его голову силовые линии были затронуты им. Даже тогда, когда он трансформировался в силки и пустился в погоню за своим “вторым я” в атмосферу, феномен строго сохранял все те же характеристики.

Значит, то, что происходило в данный момент, было предназначено исключительно ему самому. Теперь он обладал персональным гравитационным полем и ничтожной группой молекул, которая его “знала”.

В то время как подобные мысли беспокойно метались в его сознании, Семп, повернув голову, взглянул на женщину.

Он ничуть не удивился тому, что увидел.

Поскольку его внимание было вынужденно отвлечено возникшим суперполем, тот контроль, который он осуществлял над ее мозговыми центрами, ослаб. Женщина задвигалась и начала приходить в себя.

Она села, огляделась и увидела его.

Тотчас же по-спортивному легко вскочила на ноги. Было очевидно, что женщина ничего не помнит из того, что произошло за время, пока она находилась в бессознательном состоянии, и ничуть не догадывается о том, что выдала Семпу самые сокровенные секреты. Доказательством этого служила появившаяся на ее лице улыбка.

— Вот видите, — сказала она, — я же вас предупреждала о том, что произойдет. Ну что ж, до свидания!

Видно было, что она находится в отличном настроении. Женщина повернулась, углубилась в грот и вскоре скрылась за левым поворотом.

После ее ухода Семп вновь сосредоточил все свое внимание на необычном гравитационном поле. Он подумал, что оно обязательно вскоре исчезнет или рассеется и что тогда он обретет свободу. Семп был глубоко убежден в том, что в его распоряжении, видимо, всего несколько минут, чтобы изучить этот феномен и раскрыть его природу.

“Если бы только я смог принять форму силки, то решить эту проблему не составило бы труда”, — подумал он с горечью.

Но Семп не решался попробовать сделать это в сложившейся ситуации.

Было невозможно одновременно и трансформироваться, и поддерживать свою безопасность.

Силки имели одну, так сказать, “слабинку”: во время перехода из одной формы в другую они становились крайне уязвимыми.

Учитывая это, он впервые после расставания вступил в телепатический контакт с Джоанн. Он рассказал ей о своем незавидном положении, передал ей все сведения, которые ему удалось выяснить, и закончил разговор словами:

“Думаю, что смогу продержаться весь день и узнать, что же из всего этого выйдет. Тем не менее считаю желательным присутствие рядом другого силки, чтобы противостоять любым неожиданностям”.

“Я попрошу Чарли Бэкстера связаться с тобой”, — пообещала она обеспокоенным тоном.

Глава двенадцатая

Джоанн позвонила Бэкстеру и телепатически передавала содержание состоявшегося разговора мужу.

Бэкстер проявил удивительную заинтересованность в сведениях, полученных Семпом о внеземных силки. Он считал, что гравитационное поле — это какая-то новая форма использования энергии, но проявил сдержанность в отношении того, чтобы выслать ему на помощь кого-нибудь из силки.

— Давайте трезво смотреть на вещи, Джоанн, — сказал он. — В прошлом году ваш муж узнал нечто такое, что в случае, если это станет достоянием других силки, хрупкое равновесие, в котором сейчас удается удерживать совместную с силки цивилизацию, будет поставлено под удар. Нэт прекрасно понимает нашу обеспокоенность на этот счет. Так что сообщите ему, что я вышлю машину, которая обеспечит его защиту на период трансформации в силки.

По мнению Семпа, еще более опасным для будущих отношений людей с силки являлся сам факт появления этих, дотоле никому не известных, силки. Но он поостерегся сообщить об этом Джоанне.

Бэкстер в завершение разговора подчеркнул, что для направления машины понадобится некоторое время, и в этой связи просил Семпа не терять присутствия духа.

Когда Бэкстер положил трубку, Джоанн телепатически выпалила своему мужу:

“Во всей этой авантюре есть один момент, который облегчает мне душу”.

“Что ты подразумеваешь под этим?”

“Если все женщины силки в облике человека в такой же мере лишены очарования, как эта Б-Росс, мне беспокоиться нечего”.

Прошел час, другой, потом… десять.

Снаружи, должно быть, уже наступили сумерки, солнце давно зашло, а звезды, как обычно, сверкали своими тонкими лучиками.

Машина от Чарли Бэкстера прибыла, затем укатила обратно. Семп, чувствуя теперь себя в безопасности в своем обличье силки, не покидал своего поста поблизости от самого замечательного энергополя, которое когда-либо существовало в Солнечной системе. И самым удивительным в нем было то, что оно не проявляло никаких признаков ослабления своей колоссальной гравитационной мощи. Семп надеялся, что благодаря сверхчувствительной сенсорике силки ему удастся обнаружить линии подпитывания поля из внешнего источника.

Но ничего подобного не существовало, не было ни малейших признаков этого. Вся энергия исходила из этой, единственной в своем роде, ничтожно малой группы молекул — и больше ниоткуда.

Минуты шли одна за другой, часы — за часами. Бдение продолжалось, и у него было предостаточно времени, чтобы оценить все значение той проблемы, с которой теперь должен столкнуться каждый земной силки: необходимость принять решение в отношении космических сородичей.

Наступило утро.

Вскоре после восхода солнца снаружи гравиполе проявило склонность к самостоятельности. Оно переместилось вдоль коридора, втягиваясь в глубину грота. Семп плыл в воздухе вслед за ним, сознательно слегка поддаваясь исходящему от того гравитационному притяжению. Но держался настороже, хотя и сгорал от любопытства, надеясь узнать о нем побольше.

Грот внезапно перешел в давно заброшенную глубокую сточную канаву. Цемент в ней потрескался. Стены были исполосованы бесчисленными глубокими щелями. Но этот участок, казалось, был знаком преследуемой Нэтом группе молекул, так как скорость ее возросла. Внезапно под ними появилась вода, причем не стоячая, а вся в завихрениях и покрытая рябью. “Сюда явно доходит прилив”, — сделал вывод Семп.

Вода поднималась все выше, и вскоре они на всем ходу, не уменьшая скорости, нырнули в нее. Постепенно мутная вода светлела. В конце концов они достигли освещенных солнцем вод ущелья в каких-нибудь тридцати метрах от океана.

Когда они чуть позже вынырнули на поверхность, странный комок молекул еще больше увеличил скорость. Подозревая, что сейчас он попытается от него оторваться, Семп мобилизовал все свои способности силки, чтобы снять с него характеристики.

Но он абсолютно ничего не добился. Не поступило ни единого сигнала, не обнаружилось ни малейшего следа возможного источника энергии. На какую-то долю секунды у него создалось четкое впечатление, что атомы, составляющие группу молекул, были в чем-то необычными. Но как только он сосредоточился на соответствующей этому ощущению частоте восприятия, молекулы, должно быть, “осознали” его временное прозрение и “закрылись”. Впрочем, возможно, это была просто игра его воображения.

В то самое мгновение, когда он начал анализировать эту мысль, у него возникло предчувствие, что комплекс молекул вот-вот оторвется от него. Скорость частиц быстро возрастала. В течение нескольких секунд она достигла предела того, что может выдержать мчащийся сквозь атмосферу силки. Хитиновый покров, защищавший тело силки, стал все больше и больше разогреваться.

Не скрывая огорчения, Семп начал перестраивать свою атомную структуру, что окончательно прервало его настрой на чужое гравитационное поле. Группа молекул стремительно неслась на восток, где уже с час как взошло солнце. Разрыв между ней и Семпом все увеличивался. Спустя несколько секунд после отрыва она покинула пределы атмосферы и со скоростью несколько километров в секунду устремилась, казалось, прямо к Солнцу.

Семп достиг границы атмосферы. Прощупывая с помощью особых органов чувств силки безбрежный и темный океан космоса, обступивший его со всех сторон, он вошел в контакт с ближайшим к нему геостационарным спутником и сообщил находившимся на его борту ученым координаты системы молекул. Он выжидал, продолжая все еще надеяться, что те установят ее положение. Наконец поступил ответ:

— Сожалеем, но мы не отметили никакого необычного явления.

Ошеломленный Семп отдался на волю земного притяжения. Затем, умело корректируя воздействие на него силы тяжести и магнитных полей планеты, он взял курс на административное здание, где размещались Власти силки.

Глава тринадцатая

Три часа бесконечных разговоров.

Семп как единственный силки среди присутствовавших на заседании занимал место у торца длинного стола. Он считал эту дискуссию нудной и скучной.

Ему давно уже казалось, что самым разумным решением было бы отправить на этот планетоид его или какого-нибудь другого силки. Тот собрал бы факты, принял меры, способные решить вопрос строго логически, но тем не менее гуманно, а потом вернулся бы и обо всем доложил Властям.

Если по каким-то причинам так называемая “нация или народ силки” не прислушается к голосу разума, тогда стоило бы заново обсудить этот вопрос.

Ожидая, когда три дюжины участников совещания соблаговолят договориться между собой, он не преминул отметить тот иерархический порядок, в котором сидели присутствовавшие.

Посредники, куда входил и Бэкстер, занимали место в конце длинного стола. Далее по обе его стороны размещались обычные люди. После них следовал он, а замыкали протокольный порядок три помощника меньшего ранга и официальный секретарь триумвирата, составлявшего Власти силки.

Такой порядок размещения был не нов для него. Он обсуждал этот вопрос с другими силки, и те говорили ему по этому поводу, что налицо распределение ролей, обратно пропорциональное реальной силе — уникальный случай в истории.

Самые могучие по своим возможностям существа в Солнечной системе, силки всегда занимали посты второстепенного значения.

Он вышел из задумчивости, заметив, что в зале воцарилась тишина. Он увидел, что Чарли Бэкстер, стройный человек с серыми глазами и напряженным выражением на лице, обогнул стол и остановился перед ним.

— Ну вот, Нэт! — сказал он. — Вот так мы видим общую картину случившегося. — Казалось, он испытывал смущение.

С быстротой молнии Семп прогнал автоматически фиксировавшийся в памяти весь ход совещания и констатировал, что в конце концов они пришли к предугаданному им решению.

Он отметил также, что они рассматривали его как чреватое серьезными последствиями. Действительно, предстояло выполнить очень сложное задание. Дело могло кончиться гибелью. Поэтому они воздержатся от критики в случае отказа с его стороны.

— Мне стыдно просить вас об этом, — продолжал Бэкстер. — Но мы находимся почти в состоянии войны.

Семп прекрасно отдавал себе отчет в том, что участники совещания держались не очень уверенно. На Земле войны не было уже сто пятьдесят лет. И теперь никто не мог претендовать на то, чтобы выступать экспертом в этих вопросах.

Он поднялся, испытывая груз озабоченности этих людей, давивший сейчас на него. По очереди оглядел повернутые к нему лица и сказал:

— Успокойтесь, господа. Конечно, я выполню то, что вы от меня ожидаете.

Все, казалось, вздохнули с облегчением. Очень быстро дискуссия перешла на обсуждение деталей: говорилось о трудностях локализации метеора, особенно с учетом столь длительного периода его обращения на орбите.

Было хорошо известно, что существовало примерно полторы тысячи крупных метеоров и планетоидов, а сверх того еще десятки тысяч небесных тел меньших размеров. У всех у них орбиты отличались тем, что, подчиняясь в целом общим законам небесной механики, зачастую выкидывали всякого рода эксцентричности. Некоторые из этих странников, например кометы, периодически подходили довольно близко к Солнцу, чтобы удалиться затем в просторы Вселенной и возвратиться через пятьдесят или сто лет и начать снова раскручивать свою карусель. Скалистых обломков промежуточных размеров было так много, что им даже не присваивали названий, а их траектории вычислялись только тогда, когда в этом возникала особая необходимость. В сущности какой-либо нужды вести наблюдения за этими небесными телами по-настоящему не было.

Семп неоднократно подлетал к этим метеорам-одиночкам, а при случае и высаживался на них. Воспоминания об этих посещениях были одними из самых мрачных, которые он вынес из своих многочисленных вылазок в космос. Абсолютная темень, безжизненная пустота этих бесплодных скал, сенсорный голод. Странно, но чем больше по размерам были эти небесные тела, тем более тягостное впечатление они оставляли.

Как-то раз он обнаружил, что мог испытывать нечто вроде интеллектуального родства с одной из скал диаметром порядка трехсот метров. Тогда он имел дело с одним аморфным телом, которое в конце концов ушло на гиперболическую орбиту. Когда он подсчитал, что оно обречено навечно покинуть Солнечную систему, то, к собственному удивлению, начал образно представлять себе, как долго это небесное тело бороздило космос, какие невообразимые дали оно покрыло за это время, как через некоторое время оно снова затеряется в безмерной бездне Вселенной и будет миллионы лет одиноко мчаться сквозь звезды.

Представитель Правительства — некий Джон Мэтьюз — прервал ход его мыслей.

Семп взглянул на него, наклонив голову.

— Если верить поступившим сообщениям, несколько сотен земных силки уже согласны подчиниться этим космическим сородичам. Вы же, как я полагаю, не считаете, что планетоид является вашей родиной. Почему?

Семп улыбнулся:

— Для начала я не позволил бы выдавать мне черное за белое, как это сделали они.

Немного поколебавшись, он продолжал серьезным тоном:

— Помимо чувства лояльности по отношению к Земле, у меня есть к тому и другие веские причины. Я не считаю, что живым формам жизни пойдет на пользу жесткая привязанность только к своему виду: я — де лев, а ты — медведь, и на этом кончим. Разумная жизнь развивается, или должна развиваться, в направлении общей цивилизации. Я, возможно, похож на мальчишку, который ушел с фермы в большой город, в данном случае — на Землю. Сегодня мои соотечественники требуют, чтобы я вернулся на ферму. Им никогда не понять, почему эта стало для меня невозможным, поэтому я даже не пытаюсь излагать им свои взгляды.

— Но может так случиться, — произнес Мэтьюз, — что в действительности большим городом окажется планетоид, а Земля — фермой. Как быть тогда?

Семп вежливо улыбнулся, но ограничился тем, что отрицательно покачал головой.

— Еще один вопрос, — настаивал Мэтьюз. — На ваш взгляд, как надо относиться к силки?

Семп развел руками:

— Не вижу необходимости каких-либо реформ в этой области.

Он полностью верил в то, о чем говорил. Семп никогда не придавал значения вопросам ранга и старшинства.

В то же время он давно уже знал, что некоторые силки болезненно относились к отведенному им на Земле положению, считая, что оно ставило их в подчинение по отношению к людям. Другие, такие, как он сам, выполняли свой долг, были верны своим земным женам и стремились наилучшим образом использовать те, пусть несколько ограниченные, возможности, которые им предоставляла человеческая цивилизация. Она не позволяла им полностью раскрыть свои способности, поскольку силки обладали таким богатым набором органов чувств, что многие из них оставались на Земле без применения, поскольку не существовало организации, способной стимулировать эти творческие потенции.

Вполне возможно, что подобный порядок вещей мог бы быть и улучшен. Но пока силки оставались тем, чем они были. Семп охотно признавал, что всякие попытки изменить условия бытия силки породили бы страх и волнение среди людей. Так зачем же, считал он, предпринимать подобные действия ради единственной цели — удовлетворить самолюбие группы силки общей численностью менее чем в две тысячи индивидуумов?

Во всяком случае так обстояло дело до сегодняшнего дня. Появление же космических силки намного увеличило бы число его сородичей, недовольных своим положением. Однако, говорил сам себе Семп, этого было бы недостаточно, чтобы существенным образом повлиять на количественное соотношение людей и силки на Земле.

— Насколько я понимаю, — отчеканил он громко, — не существует лучшего решения проблемы силки, чем сейчас.

Чарли Бэкстер счел момент подходящим для того, чтобы положить конец дискуссии.

— Нэт, в выполнении миссии вас будут сопровождать наши лучшие, наши самые лучшие пожелания успеха и полное доверие. До орбиты Меркурия вы полетите на борту космического корабля. Это позволит сэкономить время. Успеха вам!

Глава четырнадцатая

Открывшаяся перед ним картина поистине была фантастической.

Планетоид силки выходил на свой период обращения вокруг Солнца, находясь далеко внутри эксцентрической орбиты Меркурия. Судя по всему, он должен был задеть солнечную корону — эти бескрайние облака раскаленного газа, которые исторгает из себя огненное светило в виде огромных огненных языков, бесформенных рукавов, мостиков…

Семп несколько сомневался, что дело дойдет до столь катастрофического развития событий. Но, периодически подставляя воздействию Солнца свое тело, защищенное прочным как сталь хитиновым покровом, он чувствовал, насколько могуче его притяжение на столь малом расстоянии.

Небо перед ним почти полностью закрывал добела раскаленный диск. Свет был настолько ярок и воспринимался им в столь широком диапазоне волн, что, как только он приоткрывал свою сенсорную систему, та мгновенно перенасыщалась. Тем не менее ему приходилось периодически идти на это, чтобы вносить необходимые коррективы в свой полетный курс.

Вскоре он и планетоид вышли на пересекающиеся орбиты.

Но сам момент встречи должен был произойти еще через несколько часов. Поэтому Семп полностью выключил свою систему восприятия среды. Он мгновенно и глубоко заснул, что силки позволяли себе крайне редко.

Он вышел из сна постепенно, отметив, что правильно рассчитал время. Планетоид уже был “виден” на одном из бесконечно малых нервных экранов на головной части его организма. Изображение на нем напоминало то, что бывает на радарах, и вначале соответствовало размеру с горошинку.

Но менее чем за тридцать минут он заметно приблизился, и его величину уже можно было оценить примерно в восемь километров, что на глазок составляло половину реального диаметра.

В этот момент Семп совершил свой единственно опасный маневр. Он позволил притяжению Солнца втянуть себя внутрь орбиты планетоида. Затем он нейтрализовал звездную тягу и с помощью нескольких энергетических выбросов по краям поля позади себя устремился к поверхности небесного тела со стороны светила.

Он исходил из того, что ни один силки в нормальных условиях не станет размещаться на солнечной стороне астероида. В их интересах было держаться где-нибудь внутри этого крупного скалистого обломка или уж, во всяком случае, на его неосвещенной части.

Вблизи в слепящем свете планетоид был похож на сморщенную головку старого лысого индейца. Он был красновато-серого цвета, весь в шрамах и трещинах и не совсем круглой формы. Эти щели оказались гротами. В один из них Семп и проскользнул, как рыба в свою норку.

Семп погрузился в то, что представилось бы человеческому взору как абсолютная чернота. Однако, находясь в личине силки, он прекрасно видел интерьер в самых различных диапазонах волн.

Вскоре он попал в коридор со стенами из полированного гранита. Его пол под ногами легким наклоном уходил вниз. Минут через двадцать показался поворот. Свернув, он натолкнулся на мерцавший, почти матового цвета, энергетический экран.

Семп сразу же понял, что преодолеть это препятствие для него не проблема. Впрочем, он весьма сомневался, что оно было воздвигнуто в этом месте для того, чтобы кого-то отловить. Мгновенный анализ его природы показал, что речь шла о стене, по прочности примерно равной внешней оболочке космического корабля.

Она была достаточно крепкой, чтобы устоять перед любым бронебойным снарядом.

Преодоление такого экрана входило в подготовку силки в рамках установления контроля над энергией.

Семп начал с того, что возбудил поле, равное по своей мощности защитному, и придал ему колебательное движение. Это вызвало в экране резонанс. Мгновение спустя они стали взаимно проникать друг в друга. При этом, однако, именно защитный заслон поглощался созданным Семпом полем, а не наоборот.

Тем самым за несколько минут силки оказался внутри объединенного поля и совершенно безопасно преодолел его. После этого ему оставалось только снова разделить оба поля, понижая частоту колебаний до тех пор, пока они окончательно не разомкнулись.

При этом раздался звук, напоминавший удар хлыста.

Факт щелчка доказывал, что отныне Семп находился в пространстве, заполненном воздухом. Очень скоро силки установил, что тот не имел ничего общего с земной атмосферой. В нем содержалось тридцать процентов кислорода, двадцать процентов гелия, остальное — сернистые образования. Что касается давления, то оно примерно вдвое превышало земное над уровнем моря.

И все же это был воздух, а его наличие, без сомнений, было чем-то обусловлено.

Со своей точки возле преодоленного барьера Семп различил метрах в тридцати под собой обширное помещение. В струившемся мягком свете оно выглядело как настоящее сокровище.

Стены были инкрустированы драгоценными камнями, покрыты тонкими слоями благородных металлов и разноцветных горных пород. Все это было умело обработано в серию рисунков. Они представляли собой непрерывно бегущую полосу, отражавшую историю существ, похожих на кентавров с гордой поступью. Крупным планом выделялись их лица, имевшие мало общего с человеческими, но сохранявшими определенную привлекательность своей чувственностью.

На полу этого грандиозного зала виднелся макет какой-то планеты, покрытой блестящей субстанцией, оттенявшей изогнутую и гористую поверхность со сверкающими линиями рек, деревьев и других растений в трехмерном изображении, океанов и фосфоресцирующих озер, с тысячами ярких точек, обозначавших расположение городов и поселков.

Бока планеты плавно закруглялись, и у Семпа создалось впечатление, что это шар и что если спуститься вниз, то, видимо, можно было бы рассмотреть и его обратную сторону.

Весь этот комплекс являл собой воплощение абсолютной, совершенной красоты.

Семп предположил, что как увиденные им изображения обыденной жизни, так и планеты в целом являлись точной ретроспективой какого-то вида живых существ и места, с которыми силки были связаны в определенный период их истории.

Семп испытал настоящее интеллектуальное потрясение от высочайшего уровня художественного оформления этого помещения.

Спускаясь по туннелю, Семп обратил внимание на несколько ответвлявшихся от него в соседние залы переходов с широкими арками. Бросая туда на ходу мимолетные взгляды, он видел размещенные в них новехонькие машины, мебель, различного рода предметы. Семп сделал вывод, что все это — промышленная продукция либо народа кентавров, либо других цивилизаций. Но времени на подробный осмотр не было. Его внимание привлекла лестница, ведущая вниз.

Он стал спускаться по ней и опять натолкнулся на защитный экран.

Проникнув через него тем же способом, что и раньше, он очутился в зале, наполненном морской водой.

В сумрачном свете подводной цивилизации на дне покоилась еще одна планета, заточенная в это гигантское хранилище.

И это было только начало. Углубляясь все дальше и дальше, Семп переходил с одного уровня на другой, каждый раз пересекая все новые и новые оборонительные заставы и натыкаясь на столь же художественно оформленные новые палаты.

Все они были отделаны драгоценными камнями и блестевшими на свету металлами. В каждом громадном зале он обнаруживал удивительные сцены, вероятно, из жизни обитаемых планет и далеких звезд, а также новый состав атмосферы.

Когда он проскочил таким образом с дюжину подобных помещений, Семп понял, что в недрах этого планетоида собрано богатство, которому не было равных где бы то ни было во Вселенной. Семп мысленно подсчитал общий объем внутренней части астероида. Получилось что-то около тысячи-тысячи двухсот кубических километров. И тогда он вспомнил слова члена Правительства Мэтьюза, который предположил, что “городом” мог оказаться планетоид, а Земля — “фермой”.

Факты как будто все больше и больше подтверждали эту гипотезу.

Семп все время ожидал, что вот-вот встретит жителя этого небесного тела. Пройдя еще три зала, где в миниатюре были представлены планеты, столь же далекие в пространстве, как и во времени, силки остановился, чтобы обдумать положение.

Он был твердо убежден в том, что, узнав о существовании подобного богатства, получил преимущество, которое ему следовало сохранить любой ценой. Он также пришел к заключению, что внеземные силки живут на стороне астероида, противоположной Солнцу, и что по этой причине они никак не ожидали визита, нанесенного им столь необычным путем.

Поразмыслив, Семп счел свои выводы достаточно обоснованными и без промедления отправился на темную сторону планетоида.

И опять он увидел входные отверстия гротов, а, шагнув туда, уже через несколько десятков шагов обнаружил энергетический барьер. Преодолев его, он констатировал, что воздух и сила притяжения в этих местах соответствовали земным над уровнем моря.

Планируя между полом и потолком, Семп втянулся в помещение, стены которого были сделаны из полированного гранита. В нем размещалась мебель — диваны и столы, вдоль одной из стен тянулась низкая библиотека. Общий вид комнаты, лишенной каких-либо личностных особенностей, говорил о том, что это представительская приемная. В целом она создавала впечатление чего-то нереального.

Сохраняя форму силки, Семп спустился по лестнице и вошел в другую комнату, в которой пол был устлан землей. Росли цветы и кустарники, характерные для умеренных широт Земли. И все тот же показушный вид…

На третьем, нижнем, уровне располагались офисы с компьютерами. Семп был знатоком в этой области и понял их назначение. Вместе с тем он отметил отсутствие пользователей этого специфического источника информации.

Он уже готовился опуститься на следующий уровень, когда исключительно мощный энергетический пучок возвел сверхбыстрый защитный экран, с природой которого он познакомился во время прошлогоднего контакта с пришельцем кибмадином.

От столкновения этого пучка энергии с охранительным полем Семпа вспыхнул ослепительно яркий свет, словно в комнату ворвалось само солнце. Сияние не ослабевало. Это давало основание предположить, что тот, кто направил энерголуч, хотел выявить, как долго продержится экран силки.

Для Семпа речь шла о схватке, развернувшейся с быстротой молнии по всему фронту его линии обороны. Но эта атака в конце концов захлебнулась, натолкнувшись на жесткое ядро второго приема, который он перенял у кибмадина.

И только это помогло сдержать нападение.

Глава пятнадцатая

Прошла целая минута, прежде чем агрессор сообразил, что для поддержания своего защитного барьера Семп использует его же собственный энергопучок. Иными словами, силки пока даже и не прибегал к своим собственным энергоресурсам и мог продержаться столько времени, сколько будет действовать энерголуч противника, повторяя маневр столь часто, сколь это будет необходимо.

Атака прекратилась так же внезапно, как и началась.

Семп растерянно огляделся вокруг. Все помещение превратилось в свалку добела и докрасна раскаленных обломков различных предметов. Обвалились гранитные стены, обнажив скальную основу метеорита, к которой они крепились. С потолка и раздробленных стен в двадцать ручьев стекали расплавившиеся горные породы. Целые куски и блоки продолжали рушиться со всех сторон, нагромождаясь друг на друга.

То, что совсем недавно выглядело современным офисом, за несколько минут превратилось в сплошные руины. В опустошенном зале смешались в кучу почерневшие металлические предметы с остатками скал.

Самым потрясающим открытием для Семпа было то, что его спас только сверхбыстрый защитный барьер кибмадина. Нападение было рассчитано так, чтобы своей мощностью и скоростью подавить всю оборонительную и наступательную систему обыкновенного силки.

Причем с явным намерением убить его.

Никаких тебе переговоров, вопросов друг к другу, попыток достичь согласия.

Эта беспощадная схватка вновь привела его к специальной логике уровней. В нем непроизвольно поднялась волна ненависти.

Затем спустя некоторое время ее сменило другое чувство. “Я выиграл”, — подумал он.

Обретя спокойствие, но по-прежнему кипя от злости, он спустился еще на пять уровней, и неожиданно перед ним возникла обширная панорама открытой местности.

И прямо под ним расстилался город космических силки.

Во всех своих деталях он повторял земной городок. Многоквартирные жилые дома, частные резиденции, улицы, обсаженные деревьями. Семп не мог оправиться от изумления, так как и здесь местные силки, это было очевидно, постаралась воспроизвести подлинно земную обстановку.

Далеко-далеко под собой он различал силуэты на тротуарах. Семп спикировал вниз.

Когда он завис в тридцати метрах над силки, те остановились, подняли головы и стали в него всматриваться. Один из прохожих — это была женщина — довольно резко телепатически спросила: “Вы кто?”

Семп ответил.

Четверо стоявших недалеко от нее людей выразили удивление. Однако они ничуть не испугались и не проявили никакой враждебности.

Небольшая группа из трех мужчин и одной женщины остановилась, поджидая его. Спускаясь, Семп видел, как они знаками подзывают других силки. Вскоре собралась толпа. Большинство были в облике человека, но добрая дюжина в образе силки.

“Не стражи ли это порядка?” — мелькнуло у него. Но они, как и остальные, не проявляли никакой недоброжелательности.

Наоборот, ни один силки не выставил защитного ментального барьера, и — что было самым удивительным — никто из них, кажется, не имел ни малейшего представления о том нападении, которому Семп подвергся в офисе, близ поверхности астероида.

Он решил воспользоваться их неосведомленностью. Сохраняя бдительность и не распространяясь о случившемся, полагал он, возможно, удастся обнаружить тайного недруга.

Семп предполагал, что проявление насилия в отношении него было задумано и осуществлено на административном уровне.

“Я все равно найду этих проходимцев”, — с ожесточением подумал он.

Затем он обратился к собравшейся безобидной аудитории:

— Я послан сюда Правительством Земли с поручением выяснить, на базе каких соглашений мы могли бы установить дружественные отношения между нашими двумя сообществами.

Вмешалась одна из женщин:

— Говорят, что нам невозможно трансформироваться в привлекательную для землян форму. Какие у вас на этот счет предложения?

Ее вопрос был встречен взрывом хохота. Семп был озадачен. Он никак не ожидал проявления столь непринужденной симпатии со стороны толпы.

В то же время это никоим образом не повлияло на его решительное настроение.

— Мне представляется, что и этот вопрос можно было бы обсудить на правительственном уровне, — усмехнулся он, — но не в качестве первого пункта повестки дня.

Видимо, что-то в его мысленном настрое все же отражало недавнее озлобление, поскольку один из стоявших в толпе мужчин язвительно заметил:

— Кажется, не столь уж он и дружелюбен.

Одна из женщин живо откликнулась:

— Послушайте, господин Семп! Но ведь вы вернулись на свою родину.

Семп уже обрел самообладание и ответил ей ровным, спокойным голосом:

— Как аукнется, так и откликнется. В этот момент вы выказываете замечательную доброжелательность. Но силки, которых ваши правители послали на Землю, сыпали кровожадные угрозы.

И все же он не мог избавиться от некоторого замешательства: силки, с которыми он имел дело в данный момент, явно не проявляли враждебных намерений. И этому факту он придавал очень большое значение.

Тем не менее он все же решил логически завершить свою мысль:

— Я прибыл сюда, чтобы раскрыть всю подноготную этой истории. В этой связи, почему бы вам не связать меня с властями?

— Но у нас нет никаких властей! — воскликнула одна из женщин.

— Господин Семп, — заявил мужчина, — мы живем здесь в условиях полной свободы и приглашаем вас и других земных силки присоединиться к нам.

— Кто принял решение послать на Землю эти четыре сотни эмиссаров? — настаивал Семп.

— Так повелевает делать обычай, как только наступает нужный час, — пояснила другая женщина.

— И подкреплять эти визиты угрозами? — упорствовал Семп. — Причем запугивать смертью?

Его слова, казалось, ошарашили женщину. Она повернулась к одному из соотечественников.

— Вот вы были там. Разве вы угрожали прибегнуть к насилию? — требовательно спросила она.

Мужчина замялся:

— Что-то я плохо припоминаю, как все это происходило, — произнес он. — Но думаю, что так оно и было. — Потом добавил: — Так бывает всегда, когда Энергией нас заряжает Е-Лерд. Память вещь ненадежная. По правде говоря, все, что связано с угрозами, у меня вылетело из головы, и только сейчас я вдруг вспомнил об этом.

Вид у него был растерянный:

— Черт побери! Надо поговорить об этом с Е-Лердом и выяснить, почему все так произошло.

Семп телепатически обратился к нему непосредственно:

“Какие у вас остались воспоминания от пребывания на Земле?”

В ответ он услышал:

“Я лишь помню, как сообщил земным силки, что их сородичи в Космосе прибыли и что давно уже пора проинформировать их о том, откуда они взялись на самом деле”.

Он замолчал, а затем, обернувшись к другим силки, вспылил:

— Это и впрямь фантастично! Я потрясен. Необходимо разобраться, какими методами Е-Лерд управляет Энергией. Подумать только! Я кому-то угрожал смертью, находясь на Земле! На меня это совсем не похоже.

То, как искренне он удивлялся случившемуся, свидетельствовало в его пользу больше, чем если бы он начал шумно протестовать.

— Из сказанного вами я делаю вывод, — заявил Семп, — что, вопреки предыдущим заверениям, у вас все же есть глава, имя которому Е-Лерд.

Один из присутствовавших, который был в облике силки, пояснил:

— Нет, это не так. Он не является нашим шефом, но я вижу, каким образом можно объяснить этот вопрос. Мы свободны. Никто не диктует нам, что нужно делать. Но, действительно, часть своих полномочий мы делегируем. Например, поручаем Е-Лерду заниматься Энергией, и мы получаем ее в пользование от него. Хотели бы вы переговорить с ним, господин Семп?

— Еще как! — воскликнул тот с очевидным удовлетворением.

Про себя он подумал: “Энергия! Ну конечно же! Чего еще надо? Только лицо, контролирующее Энергию, могло напасть на меня!”

— Меня зовут О-Ведд, — представился космический силки. — Соблаговолите в таком случае следовать за мной.

Его длинное вытянутое тело отделилось от группы соотечественников и стрелой помчалось над их головами. Семп ринулся за ним. Они остановились перед небольшим входом в облицованный гранитом узкий туннель и проникли в него. Метров через тридцать они оказались над вторым, не менее обширным, открытым пространством. То был второй город силки.

Во всяком случае, таково было его первое впечатление.

Однако, приглядевшись повнимательней, Семп заметил, что строения в этом городе носили другой характер. Не было громадных жилых домов. У Семпа, знакомого с большинством источников получения энергии, каких-либо сомнений не оставалось: некоторые из крупных зданий, которые он видел перед собой, напоминали помещения, где обычно вырабатывается атомная энергия. Другие служили распределительными центрами электричества. Третьи имели весьма своеобразные формы систем преобразования Илема.

Ни в одном из перечисленных объектов, конечно, не было собственно Энергии как совокупности. Но различных ее проявлений здесь было в достатке.

Семп приземлился вслед за О-Веддом во дворе одного из блоков строений, которые он, несмотря на все защитные экраны, без труда определил как источник магнитных излучений.

Космический силки принял форму человека и ждал, когда то же самое сделает силки.

— Нужды нет! — лаконично отказался Семп. — Лучше попросите его выйти сюда.

О-Ведд недоуменно пожал плечами. В своем человеческом обличье он оказался брюнетом небольшого роста. Космический силки прошел в здание.

Вокруг Семпа стояла тишина, которую нарушал лишь выползавший из строений легкий шум. Система сверхчувствительных сигналов обнаружения, которую он постоянно поддерживал вокруг себя, внезапно зарегистрировала легкое касание. Это отмеченное датчиками, похожее на вздох движение воздуха, однако, не вызвало у Семпа мгновенной ответной реакции — выставления защитных экранов.

В конце концов, речь шла о чем-то вроде слабого ветерка, который обычно тянет с моря, и он не программировал свои механизмы обнаружения опасности на столь незначительные раздражители.

Он уже собирался выкинуть из головы этот несущественный факт, чтобы заняться анализом своих впечатлений от встречи с космическими силки и возникшей к ним симпатии, как вдруг в мозгу Семпа шевельнулась мысль: а откуда ЗДЕСЬ мог появиться бриз!

Он мгновенно окутался заградительным полем и ощетинился детекторами.

Семп успел заметить, что это действительно был легкий ветерок, но вызван он был появившимся в окружающем его пространстве участком вакуума.

На глазах Семпа двор подернулся пеленой, а затем и вовсе исчез.

И вообще больше не было никакого планетоида.

Свою восприимчивость к сигналам любого рода Семп поднял до максимума.

Теперь он просто висел в космическом пространстве. Сбоку от него ослепительно белым светом пылал гигантских размеров солнечный диск.

Внезапно всем своим телом он ощутил, что кто-то пытается вытянуть из него энергию. Возникло впечатление, что его экраны силки все больше и больше напрягались, а его организм упорно противился какой-то внешней силе на самых различных уровнях.

“Ясно, что это нападение, — подумал он с тревогой, — опять меня пытаются устранить”.

Независимо от природы новой атаки она носила автоматический характер. Его собственная система восприятия оказалась изолированной от внешнего мира, а сам он очутился во власти агрессора.

И тут Семп почувствовал, как погрузился в глубочайший мрак. Но больше всего его деморализовало осознание того факта, что какие-то внешние силы заблокировали его органы восприятия действительности, что не позволяло ему определить характер предпринятой против него агрессии.

Он увидел, что…

И в этот момент исчезло всякое понятие о расстоянии!

Растянувшись цепочкой на несколько километров, в космосе летели силки. Семп отчетливо различал их. С присущей ему быстротой он сосчитал — двести восемьдесят восемь. Он перехватил их мысли и узнал, что то были силки-ренегаты, покинувшие Землю.

Семп догадался, что им сообщили координаты планетоида и что они возвращались на родину.

Время сжалось.

Буквально, как ему показалось, в одно мгновение всю группу силки перенесли непосредственно к планетоиду. Семп теперь видел астероид на расстоянии максимально километрах в тридцати от себя.

Но самым обескураживающим, а также самым смертельно опасным для него обстоятельством было то, что в тот момент, когда развертывались все эти удивительные события, которые он все-таки как-то воспринимал на одном из своих уровней, на другом он прекрасно отдавал себе отчет в том, что одновременно против него велась мощнейшая атака на уничтожение.

А он почти ничего не видел, не чувствовал, не осознавал.

В какие-то паузы у него возникали расплывчатые ощущения. Его защитные барьеры продолжали действовать. Но все это было далеко от уровня сознания и походило скорее на какой-то земной сон.

Будучи отлично подготовленным силки, Семп обостренно следил за развитием ситуации как внутри, так и вокруг себя. Он вел ни на мгновение не прекращавшуюся борьбу за обретение чувства реальности, фиксировал тысячи поступавших извне сигналов.

Наконец в нем пробудилось какое-то понимание происходившего. Сформировались некоторые первичные мысли о природе физического феномена, превратившего его в игрушку. Он уже приступил к анализу обстановки, как феномен вдруг исчез столь же внезапно, как и возник.

Разыгравшаяся в космосе сцена стала тут же размываться, а затем и вообще куда-то исчезла.

Семп снова находился во дворе, примыкавшем к строениям, в которых размещался комплекс, где вырабатывалась энергия магнитного характера.

Навстречу ему, перешагнув порог главного здания, двигался О-Ведд. Рядом с ним шел человек, который по росту и телосложению походил на Семпа, когда тот принимал форму человека, то есть его рост превышал сто восемьдесят сантиметров при хорошо развитой мускулатуре. Однако черты его лица были более грубыми, а глаза не голубыми, а карими.

Подойдя к Семпу, он представился:

— Меня зовут Е-Лерд. Я готов говорить с вами.

Глава шестнадцатая

— Для начала, — продолжил Е-Лерд, — я хотел бы в нескольких словах рассказать вам об истории силки.

Семп все еще жил недавней безжалостной борьбой, мобилизовавшей все его силы. В нем продолжала происходить перестройка множества энергетических потоков, в природе которых он хотел бы разобраться. Но слова Е-Лерда его взбудоражили.

В этот момент, когда он по-прежнему целиком был во власти негодования и злости, ничто другое, кроме этой темы, не могло бы отвлечь его внимание. Но…

История силки! Для Семпа уже ничего более важного на свете не существовало.

— Около трехсот лет тому назад, — повел свой рассказ Е-Лерд, — планетоид силки попал из дальнего Космоса в Солнечную систему. В нужный момент он был выведен на орбиту Солнце — Нептун. Уже в ходе первого орбитального полета некоторые силки, исследуя внутренние планеты, открыли, что лишь Земля была заселена разумными существами.

Силки обладали способностью менять форму тела по своему усмотрению. Поэтому они изучили вопрос о том, какие биологические структуры могли бы жить в двух земных сферах — в атмосфере и в океане, — а затем разработали соответствующую программу.

К несчастью, вскоре обнаружилось, что какой-то небольшой процент землян мог вступать с силки в телепатические контакты и читать их мысли.

Пришлось отозвать всех участников первого эксперимента и замять все воспоминания о них.

Поскольку продолжали встречаться земляне с необычайными способностями, возникла необходимость создать миф о появлении на Земле силки якобы в результате медицинского эксперимента, так сказать, “в пробирке”. Была разработана необходимая программа, побуждавшая силки вступать в интимные связи с земными женщинами и приводившая к тому, что их сперматозоид и женская яйцеклетка порождали силки, которые вообще ничего не знали об истории своего вида.

Для поддержания запущенного процесса на автоматическом уровне из людей-телепатов создали группу Посредников, которым поручили следить за ходом операции.

После этого все взрослые силки вернулись на свой планетоид, который к тому моменту выходил уже на самую дальнюю точку своей орбиты. Спустя сотню с небольшим лет силки вернулись в околоземное пространство и решили в осторожной форме нанести повторный визит.

Выяснилось, что за это время произошли непредвиденные события.

Земные биологи к тому времени уже приступили к собственным экспериментам. В результате уже на первом этапе появились на свет мутанты с отличавшимися друг от друга характеристиками. Отклонения от нормы передавались по наследству и усиливались по мере увеличения числа их носителей.

В конечном счете это привело к следующим последствиям: сохранился определенный контингент подлинных силки, способных по своему желанию производить тройную трансформацию; появились силки класса “Би”, которые могли совмещать жизнь на суше и в водной стихии, но были неспособны трансформироваться в космических силки; наконец, обнаружились мутанты в самых различных вариантах.

Две последние группы широко распространились в океанах. Поэтому было решено оставить силки “Би” в покое, но особо мутировавшие особи, то есть Варианты, загрузить в гигантские космические корабли, заполненные водой, и запустить их в космос в целях изоляции и во избежание дальнейшего распространения путем неконтролируемых скрещиваний.

Этот план должен был быть уже реализован, когда планетоид, завершив облет Солнца, вновь отправится к Нептуну.

Теперь силки вернулись в третий раз и столкнулись с досадной ситуацией.

Выяснилось, что земная наука, на которую в первые визиты силки не обратили должного внимания, сумела развить систему восприятия силки мира до такого совершенства, что та оказалась близкой к чуду.

Земные силки сплотились между собой, уверенно пользовались своим даром и были связаны с Землей узами непоколебимой лояльности. Но в их распоряжении не было Энергии.

Все эти сведения Семп извлек из мыслей Е-Лерда.

Он был так изумлен узнанным, что в целях воссоздания полной картины задал Е-Лерду вопрос, который, как ему показалось, был самым существенным упущением в переданной ему информации:

— Но откуда прибыл сам планетоид?

Е-Лерд впервые проявил некоторое раздражение.

“Мы слишком далеко и надолго уходим в космос, чтобы кто-то мог вспомнить об истоках, — телепатически ответил он. — Но ясно, что планетоид — порождение другой звездной системы”.

“Вы говорите это серьезно? — спросил смущенный Семп. — Неужели вы ничего не знаете об этом?”

Но Е-Лерд ничего, кроме уже сообщенного ему, добавить не мог, с какой бы стороны не подступался к нему Семп. В то же время мозг Е-Лерда оставался для него в целом закрытым и отзывался только тогда, когда тот контактировал с Семпом телепатически. Мозг О-Ведда, напротив, был для него распахнутой книгой. Но он обнаружил там те же самые сведения о роде силки и то же самое отсутствие информации о происхождении их планетоида.

“Но зачем вы стали воздействовать на биологию человека и смешивать два биологических вида?”

“Мы всегда это делаем. Это наш образ жизни — вступать в контакты с жителями посещаемой нами звездной системы”.

“Но каким образом вы можете знать, что так поступаете всегда? Разве вы только что не сказали, что абсолютно не помните, ни откуда прибыли сейчас, ни о тех местах, где были раньше?”

“Очевидность этого подтверждается теми орудиями производства, которые мы оттуда вывезли”.

Своим поведением Е-Лерд отвергал любые возражения, которые считал не относившимися к теме их разговора. Семп обнаружил у своего собеседника соответствующий умственный настрой, который объяснял такой подход. Для космических силки прошлое не имело никакого значения. Они извечно выполняли определенные действия, потому что были созданы определенным образом — умственно, физически и эмоционально.

Силки не должен был ссылаться на какой-то предыдущий опыт, а действовать только исходя из того, что в нем (или в ней) было врожденным.

Это фундаментально объясняло значительную часть того, что Семп смог подметить. Поэтому-то силки не получали никакого научного образования. Для космического силки не существовало самого понятия “образование”.

“Таким образом, — продолжал расспрашивать, не веря самому себе, Семп, — вы утверждаете, что не имеете ни малейшего понятия о причинах, которые побудили вас покинуть прежнюю звездную систему, где вы поддерживали отношения с местными жителями? А почему бы вам не остаться навсегда в какой-нибудь из облюбованных вами систем?”

“Вероятно, потому, — отрезал Е-Лерд, — что тогда кто-то посторонний сможет в опасной степени приблизиться к секрету Энергии. А допустить этого мы не можем. Именно поэтому, — продолжал Е-Лерд, — Семп и другие земные силки должны вернуться в свое лоно. Их природная сущность силки могла бы помочь им приобщиться к секрету Энергии”.

Вполне естественно, что дальнейший ход дискуссии сосредоточился на этом срочном вопросе.

“А что такое Энергия?” — наступал Семп.

Но Е-Лерд без обиняков ответил, что на эту тему разговаривать строго запрещено.

“В таком случае я буду вынужден прибегнуть к силе, чтобы вырвать у вас этот секрет, — заявил Семп. — Иначе будет невозможно достичь какой-либо договоренности”.

Е-Лерд сурово ответил, что всякое применение силы приведет к необходимости воспользоваться самой Энергией в целях защиты.

Семп потерял терпение.

“Вы уже дважды пытались меня уничтожить, — изрек он с холодной яростью. — Так что даю вам только тридцать секунд…”

Е-Лерд был явно удивлен:

“Я пытался вас уничтожить?”

Но как раз в тот момент, когда Семп сосредоточивался, чтобы пустить в ход уровни логики, произошло вмешательство третьей силы.

Один из рецепторов Семпа, расположенный в глубине его мозга, уловил пульсирование неизвестной низкой частоты. Она оперировала с простыми кратными звуковых частот и непосредственно воздействовала на его систему слуха.

Новым в этом приеме было то, что звуковая волна несла встроенную в нее мысленную нагрузку. В результате этого в его ухе как бы раздался ясный и отчетливый голос.

“Ты выиграл, — сказал он. — Хочу поговорить с тобой лично, без посредников, которые мне служат, не подозревая об этом”.

Глава семнадцатая

Семп понял, что переданная ему мысль означала установление контакта. Соответственно его мозг, запрограммированный на то, чтобы одновременно отвечать на множество сигналов, мгновенно настроился на прием потока импульсов, исходящих от нового излучателя.

…Промелькнул неясный образ, но настолько неустойчивый и мимолетный, что по прошествии нескольких секунд Семп уже затруднялся сказать, был ли он плодом его воображения, или существовал на самом деле.

Где-то в самых глубинах астероида, в полном мраке затаилось нечто безмерное. Из его убежища веяло поистине гигантской мощью. ЭТО держалось как бы в стороне, а для наблюдения за Семпом использовало лишь ничтожную часть своих возможностей. Взятое в целом, ОНО воспринимало Вселенную и могло манипулировать громадными участками пространства и времени.

“Другим обо мне — ни слова”, — возникла в мозгу Сем-па мысль прямого контакта, сформулированная в четких словах.

Растерянность, охватившая Семпа в течение нескольких промелькнувших мгновений, граничила с отчаянием.

Он проник в крепость силки, будучи убежденным в том, что образование, полученное им от людей, в сочетании со знаниями кибмадинов обеспечивало ему временное преимущество над космическими силки и что если он не будет слишком затягивать дело, то сможет быстро добиться такого решения, которое полностью устранило бы опасность, исходившую от этих настоящих силки.

Вместо этого Семп, сам того не подозревая, проник в логово космического титана.

“Это и есть то, что называют Энергией”, — подумал он, потрясенный своим открытием.

Если то, что ему на какой-то миг приоткрылось, соответствовало действительности, то тогда Семп оказался перед лицом до такой степени могущественного существа, что все то, чем он располагал с точки зрения силы и мастерства, по сравнению с этим выглядело просто смехотворным.

И, следовательно, оба нападения на него исходили от этого монстра.

“Ведь правда?” — спросил он на волне, соединявшей его с собеседником.

“Да, признаю это”.

“Но чем они были вызваны?” — тут же ввернул Семп.

“Чтобы не дать себя обнаружить. Меня постоянно терзает страх, что если другие формы жизни узнают о моем существовании, то они тут же начнут искать способ меня уничтожить”.

Посторонняя мысль внезапно сменила тему:

“А теперь слушай меня внимательно и поступай следующим образом…”

И это признание вновь внесло сумятицу в душу Семпа.

Учитывая, что возникшая в нем ненависть была стойкой и в своей основе стимулировалась на уровнях логики (в данном случае это была физическая реакция на попытку его уничтожения), он с трудом сдерживал побочные автоматические последствия.

Но все составные части этой картины-головоломки начали теперь становиться на свои места. Поэтому тотчас же, по просьбе чудовища, он обратился к Е-Лерду и второму силки:

“Подумайте над всем, что было сказано. И когда прибудут покинувшие Землю силки, я с ними переговорю. Тогда мы и продолжим наш разговор”.

Столь неожиданное изменение позиции Семпа поразило обоих его собеседников.

Но, как он заметил, в их глазах этот поворот выглядел проявлением слабости с его стороны, и оба они почувствовали в этой связи облегчение.

“Вернусь через час!” — сообщил Семп телепатически Е-Лерду.

Он повернулся, взлетел и, покинув двор, устремился к отверстию, которое вывело его к извилистому ходу в центр планетоида.

Снова на ультранизкой частоте прозвучал тот же голос, в котором слышалась настойчивость:

“Еще ближе”.

Семп повиновался, руководствуясь принципом неотвратимости: либо он мог себя защитить, либо нет. Он решительно устремился вперед, пересек с дюжину защитных экранов и в конце концов добрался до высеченного в глубине метеорита грота, лишенного каких-либо украшений. Не было даже света.

При входе туда в его мозгу прозвучал прежний голос:

“Вот теперь можно и поговорить”.

Семп лихорадочно обдумывал ситуацию: ему предстояло адаптироваться к столь фантастической опасности, что он был даже не в состоянии оценить ее.

Но ведь чудовище предпочло скорее раскрыть себя ему, чем позволить Е-Лерду заподозрить о своем существовании. Это было одно-единственное очко в пользу Семпа. Но, с другой стороны, он был глубоко убежден в том, что будет обладать этим преимуществом лишь до тех пор, пока находится внутри планетоида.

“Надо извлечь из этого максимум выгоды”, — подумал он.

Затем Семп телепатически обратился к незнакомцу:

“После всех этих наскоков на меня ты должен теперь совершенно откровенно ответить, хочешь ли ты достичь со мной договоренности?”

“Что конкретно тебе надо?”

“Ответь: кто ты? Откуда? Чего добиваешься?”

Существо не знало, кем оно являлось.

“Тем не менее у меня есть имя — Глис, — поправилось оно. — Когда-то давно у меня было много соотечественников. Но я не знаю, что с ними стало”.

“Тогда что ты есть?”

Существо не знало и этого. Что-то вроде энергетической формы жизни неизвестного происхождения. Оно перемещалось из одной звездной системы в другую, задерживалось на одном месте на некоторое время и опять пускалось в путь.

“Почему каждый раз ты срываешься с места, а не останешься где-нибудь?” — сердито спросил Семп.

“Наступает такой момент, когда я чувствую, что уже сделал все от меня зависящее для блага той системы, куда попал”.

…Используя неимоверную энергию чудовище передвигало крупные метеоры, располагавшие водой и воздухом, к планетам, не имевшим атмосферы, и делало их тем самым пригодными для жизни. Оно освобождало космическое пространство от опасных бродячих небесных обломков, преобразовывало токсичные атмосферы в годные для дыхания…

“Я скоро закончу свою миссию и здесь. Думаю, что настал момент опять заняться изучением безграничного Космоса. Короче говоря, я облагораживаю обитаемые миры, а затем вновь пускаюсь в паломничество по Вселенной”.

“А кто такие силки?”

“Это старая форма жизни, развившаяся на метеорах. Я открыл их существование очень давно. Мне были нужны средства, подвижные и способные мыслить. Удалось убедить их поддерживать со мной постоянные отношения”.

Семп даже не стал задумываться над тем, какие использовались методы, чтобы убедить силки. Учитывая, что силки даже не подозревали о существовании этих отношений, методы, надо думать, были особенно изощренные. Тем не менее, насколько он мог сам в том убедиться, это было достигнуто мирным путем. В конечном счете, у Глиса оказались на службе силки, которые действовали в его интересах в мире малых перемещений. Силки же, со своей стороны, по-видимому, получили в свое распоряжение различные предметы и определенные части его материальной формы, запрограммированные на выполнение задач, превышавших их возможности.

“Я хотел бы, — заметил Глис, — заключить подобное соглашение и с вашим правительством на то время, которое мне еще предстоит провести в Солнечной системе. Но все это следует сохранять в самой строжайшей тайне”.

“Почему?”

Ответ пришел не сразу. Но частота волны, на которой поддерживалась связь, осталась задействованной, и по ней пробежал поток информации, отражавшей суть реакции Глиса: уверенность в безграничной мощи, которая подавляла во Вселенной буквально все.

И вновь у Семпа возникла опустошавшая его мысль о своей полной ничтожности перед подобным могуществом.

Тем не менее он сразу же телепатически ответил Глису:

“Но ведь надо, чтобы кто-то еще узнал о твоем существовании. Не могу же я хранить этот секрет только для себя?”

“Я категорически возражаю, и это особенно касается силки”.

Семп воздержался от полемики. Тысячелетиями Глис не раскрывался перед космическими силки, и Семп был абсолютно уверен в том, что монстр, не колеблясь, уничтожит весь планетоид лишь ради того, чтобы сохранить свой секрет.

Семпу повезло. Глис атаковал его на таком уровне, когда пострадало всего-навсего одно помещение астероида. То есть он сознательно ограничил тогда свою мощь.

“Разрешаю посвятить в эту тайну только ведущих членов правительства и Совета силки”, — смирился Глис.

Уступка казалась вполне приемлемой. И все же Семп сильно подозревал, что в течение долгой жизни Глиса всякий, кто узнавал о нем, в конце концов расплачивался за это жизнью.

Поскольку он был убежден в этом, то пойти на компромисс не мог.

“Покажись мне целиком — таким, как ты есть, — попросил он. — То, что мне чуточку приоткрылось ранее, было лишь бледным отображением твоего существа”.

Он чувствовал, что Глис колеблется.

“Обещаю, — настаивал Семп, — что секрет узнают только лица, которых ты укажешь сам. Должны же мы знать, с кем имеем дело!”

Продолжая висеть в своей форме силки между сводом и полом грота, Семп вдруг почувствовал, как изменился энергетический потенциал воздуха и горных пород. И хотя сам он не выставлял никаких дополнительных средств слежения, он явно ощутил понижение уровня собственных энергетических барьеров.

Первое, что он испытал, — это ощущение чего-то совершенно необъятного.

После достаточно длительного изучения он констатировал, что существо, напоминавшее по внешнему виду скалу, имело округлую форму с диаметром около трехсот метров.

Оно жило, но не состояло из плоти и крови.

Оно питалось из какого-то источника энергии, сравнимого с тем, что бушует в недрах Солнца.

И все же Семп отметил странный феномен.

Магнитные импульсы, пронизывавшие существо и воздействовавшие на его чувства, были в чем-то изменены, причем эквивалента подобных различий он ранее не встречал. Все происходило так, как если бы они пронизывали атомы, структура которых отличалась от всего того, что было ему известно до настоящего времени.

Он тут же вспомнил о том необъяснимом впечатлении, которое произвела на него странная группа молекул во время встречи с женщиной силки на Земле. Речь явно шла об одном и том же явлении, но теперь в неизмеримо большем масштабе.

Его особенно тревожил тот факт, что все его блестящие познания в области строения материи не давали ему никакой зацепки, чтобы понять характер представшего перед ним феномена.

“Достаточно?” — осведомилось существо.

“Да”, — как-то неубедительно ответил Семп.

Однако Глис воспринял этот сдержанный ответ как безоговорочное согласие. Тут же образ, простиравшийся через и за пределы стенок грота, померк.

В мозгу Семпа опять прозвучал голос:

“Показав себя, я допустил очень опасную неосторожность. Поэтому я вновь настоятельно прошу не рассказывать о том, что ты только что увидел, другим лицам, кроме тех, о которых мы уже договорились. Только абсолютный секрет на этот счет гарантирует безопасность обеим сторонам, — продолжало существо. — Я считаю, что моя мощь может привести к громадным разрушительным последствиям. Возможно, я и ошибаюсь. Но я был бы весьма удручен, если бы под влиянием внезапного страха уничтожил целую систему”.

В этом заявлении звучала скрытая угроза, носившая апокалиптический характер. Оставаясь в пределах возможного, она далеко превосходила все то, что Семпу доводилось до сих пор слышать в своей жизни.

Поэтому Семп все время колебался. Он был потрясен, но его настойчиво терзало желание узнать как можно больше.

“Сколько лет может жить силки? — спросил он и сразу же пояснил: — У нас в этой области нет никакого опыта, поскольку никто из нас до сих пор естественной смертью не умирал”.

“Примерно тысячу ваших земных лет”, — ответило существо.

“Какие у тебя намерения относительно силки, родившихся на Земле? Почему ты захотел, чтобы мы вернулись на планетоид?”

Снова пауза, и опять ощущение всеподавляющей мощи. Однако вскоре все же последовал сдержанный ответ, состоявший в том, что силки, родившиеся на планетах, оказывались менее тесно связанными с Глисом, чем те, кто совершил вместе с ним последнее странствие.

Поэтому Глис был заинтересован в том, чтобы иметь достаточно времени для подготовки нового поколения силки на смену нынешнему.

“Нам с тобой следует заключить особое соглашение, — завершил беседу Глис. — Возможно, ты смог бы занять место Е-Лерда и служить мне посредником”.

Учитывая, однако, что Е-Лерд и не подозревал о том, что является упомянутым посредником, у Семпа создалось впечатление, что сделанное ему предложение ничего, кроме опасности для него, не представляло.

“Как только я удалюсь, — подумал он, — мне никогда уже не позволят сюда вернуться”.

Впрочем, это не имело никакого значения. Сейчас самым важным было найти способ покинуть планетоид. И как можно скорее.

Глава восемнадцатая

В помещении Властей силки компьютер выдал на его запрос четыре варианта ответа.

Два из них Семп отклонил сразу же. На техническом жаргоне они назывались “пробными шарами”. Машина просто выдавала информацию в виде двух сводных таблиц. Тем самым человек или силки могли изучать проблему в разбитом на элементы виде. Но Семп в такого рода ответе не нуждался, во всяком случае пока.

Из двух оставшихся вариантов один утверждал, что это существо и есть Бог.

Но Семп на собственном опыте убедился, что мощь Глиса уступала Всевышнему, так как дважды он не смог с ним справиться. Правда, нужно было учитывать при этом и то, что если монстру не удалось этого сделать, то, видимо, только из-за нежелания уничтожать весь планетоид. Но всемогущий Бог таких ограничений себе не стал бы ставить.

Значит, Семпу следовало исходить из того, что верным был четвертый ответ, каким бы невероятным он ему ни казался.

Эта наиболее вероятная версия уводила в покрытые мраком глубины времени.

Согласно ей чудовище, затаившееся в астероиде, было старше большинства планетных систем.

“Когда оно появилось на свет, — докладывал компьютер, — конечно, существовали звезды и их системы, но они отличались от нынешних. Законы природы тогда были иными, чем сейчас. С того времени изменились как пространство, так и время. Они постарели, так что вид сегодняшней Вселенной не соответствует тому, который Глис знал при своем рождении. В этом состоит его преимущество, так как ему известны некоторые из начальных форм бытия атомов и молекул, и он может воссоздавать их в этом состоянии. Часть этих комбинаций отражает состояние материи в тот момент, когда она была, если выражаться фигурально, в “молодом возрасте”.

Правительственная группа, которой Семп доложил эту информацию, была потрясена. Как и он, эти люди строили свои планы из расчета достичь компромисса с космическими силки. А тут внезапно появляется третья колоссальная величина, наделенная неведомой мощью.

— Не означают ли ваши слова, — задал вопрос один из министров изменившимся от волнения голосом, — что в определенном смысле силки являются рабами этого существа?

— Е-Лерд, — ответил Семп, — совершенно не ведал, с чем он имеет дело. Он полагал, что это всего лишь разработанный наукой механизм для использования определенной природной силы. Глис отвечал на его манипуляции с этой системой так, как если бы речь действительно шла о новой форме энергии. Но нет сомнения в том, что монстр уж давно контролирует Е-Лерда, соответствующим образом внутренне запрограммировав его.

Но, как подчеркнул Семп, столь гигантская форма жизни не может опускаться до каждодневных забот подчиненных ей субъектов. Ей достаточно получать от них то, что требуется.

— И чего же хочет это существо? — спросил другой министр.

— Он бродит по Вселенной, неся с собой благо, — ответил Семп с насмешливой улыбкой. — Во всяком случае, он хотел, чтобы я в это поверил. Он внушал мне, что был бы готов изменить Солнечную систему так, как мы того пожелаем.

В этот момент вмешался Мэтьюз:

— Господин Семп, — проговорил он, — как все это может повлиять на положение силки?

Семп ответил, что покинувшие Землю силки действовали безответственно и опрометчиво.

— Но, — закончил он, — должен вам заметить, что в целом космические силки произвели на меня очень благоприятное впечатление. И если хотите знать мое мнение, вопрос совсем не в них, так как наша проблема — это и их проблема, и они тоже должны найти ее решение, хотя и под иным углом зрения.

— Нэт, — спросил Чарли Бэкстер, — вы лично доверяете этому монстру?

Семп помедлил с ответом, вспомнив о нападениях, которым он подвергся, и о том, что его спасли лишь защитный экран кибмадина и метод инверсии энергии. Он не забыл и того, что чудовище предпочло раскрыть себя, чем позволить своему противнику, а именно Семпу, вынудить Е-Лерда дать ему возможность телепатического прочтения его знаний, что позволило бы силки узнать природу Энергии.

— Нет, — ответил он наконец.

Семп тут же понял, что столь простое негативное утверждение не может рассматриваться как полноценный ответ. Оно оставляло в стороне вопрос о реальной опасности, надвигавшейся на них из Космоса.

— Я отдаю себе отчет в том, — резюмировал он, тщательно подбирая слова, — что могут возникнуть сомнения относительно побудительных мотивов того, что я сейчас скажу. И все же, поверьте, я так считаю искренне. На мой взгляд, необходимо обучить всех земных силки оборонительной и наступательной системе кибмадина. Надо также объединить их в группы для постоянного наблюдения за Глисом. Следует запретить кому бы то ни было покидать планетоид, за исключением тех, кто решит сдаться.

Воцарилась глубокая тишина. Наконец один из ученых еле слышно спросил:

— Есть ли хоть малейший шанс на успех в случае использования логики уровней?

— Не вижу, каким образом, — ответил Семп.

— Я тоже, — с сожалением поддержал его спрашивавший.

Семп снова обратился к членам правительственной группы:

— Считаю, что мы должны объединить наши усилия, чтобы изгнать этого монстра из пределов Солнечной системы. Мы не будем чувствовать себя в безопасности до тех пор, пока он не покинет ее.

Еще заканчивая эту фразу, он ощутил… столь знакомое ему нарастание энергетического потенциала.

Перед его мысленным взором раскрылись космические дали и безмерность космического времени.

Безграничная мощь!

Именно такое ощущение охватывало его при вторичной агрессии со стороны Глиса… когда все его органы восприятия мира оказались дезорганизованными.

Парализовавший его в этот момент страх был несравним по своей интенсивности с тем, что он когда-либо испытывал ранее. Это был ужас человека, которому внезапно приоткрылась перспектива гибели всех существ его биологического вида на всей планете в целом.

Движимый этим чудовищным страхом, Семп развернулся и бросился, наклонив голову, к находившемуся позади него широкому окну, одновременно разбивая его вдребезги мощным энерголучом. Закрыв глаза, чтобы не поранить их об осколки стекла, он выбросился в пустоту с семидесятого этажа.

Во время падения пространство и время стали рушиться словно карточный домик. Семп трансформировался в силки класса “Си”, что необыкновенно усилило остроту его восприятия. Он смог тут же составить себе представление о природе задействованной колоссальной энергии: речь шла о гравитационном поле такой интенсивности, что в сущности оно свернулось вокруг самого себя. Все органические и неорганические тела, которые попали в это поле, подвергались неодолимому чудовищному сжатию…

Защищаясь, Семп в первую очередь возвел инверсионную систему.

Но он быстро понял, что это было неадекватной реакцией на происходившие события.

Тогда он пустил в ход преобразователь гравитации. Это была система с неограниченной возможностью менять силу гравитации, и она стала низводить атакующее сверхполе до уровня безобидной для него энергии.

Только после этого Семп почувствовал, что сжатие уменьшилось, но не прекратилось совсем. И все же теперь оно не было до такой степени всеохватывающим и всеобволакивающим. Полной свободы действий он тем не менее не обрел.

В этот момент Семп понял природу явления, которое держало его в плену. Он был ориентирован в направлении крупного участка пространственно-временного континуума, который его охватывал. В определенной степени все, что происходило в этом участке, совершалось и в нем, Семпе. И в той же мере он не мог выскользнуть из этой ловушки.

Мир закрыла пелена. Исчезло Солнце.

Семп сделал шаг назад, увидев, что находится внутри помещения. Понял: только автоматически встроенные экраны помешали ему столкнуться с твердыми, сверкавшими стенами.

Он отметил и еще три факта.

Помещение было знакомо ему в том смысле, что внизу под собой он видел один из блестящих образов планеты в миниатюре. Ясно проступали океаны и континенты. То, что Семп мог видеть это со стороны, указывало, что он снова очутился внутри планетоида силки, в одном из его “художественных” помещений.

В то же время имелась и одна существенная разница. Вглядевшись повнимательнее в образ-макет планеты, он узнал знакомые контуры и океаны Земли.

И тогда Семп понял, что испытанное им ощущение безграничной мощи, концентрически сдавливавшей со всех сторон, соответствовало действительности.

Монстр, живший в логове своего планетоида, овладел Землей. Он ужал все, что находилось внутри и вне земного шара, доведя его до диаметра в тридцать метров, и пополнил им свою сказочную коллекцию.

То, что Семп видел внизу, совсем и не было макетом Земли. Это была сама Земля.

Одновременно Семп почувствовал, что возросла скорость планетоида. “Мы покидаем Солнечную систему”, — пришло ему на ум.

За эти несколько минут, что он висел между потолком и полом, неспособный ни во что вмешаться, скорость планетоида достигла сотен, а затем и тысяч километров в секунду.

Через час непрерывного ускорения скорость этого ничтожного по размерам небесного тела, выведенного на гиперболическую и постоянно расширявшуюся орбиту, достигла половины скорости света.

Спустя несколько часов планетоид пересек орбиту Плутона и мчался почти со световой скоростью.

А ускорение все продолжало нарастать…

Глава девятнадцатая

Где-то внутри себя Семп стал накапливать силы. Ярость клокотала в нем, как горный поток на скалистом склоне.

“Исчадие ада!” — телепатически “выстрелил” он в адрес чудовища.

Никакого ответа.

“Ты самое дьявольское создание, которое когда-либо существовало, — продолжил Семп вне себя от негодования. — Но погоди, ты у меня дождешься! Я позабочусь об этом!”

На этот раз ему ответили.

“Я навсегда покидаю Солнечную систему, — откликнулся Глис. — Почему бы тебе не покинуть астероид, пока еще не поздно? Я даю тебе возможность уйти”.

Семп в этом ничуть не сомневался. Он оказался самым опасным для монстра врагом. Его неожиданное появление здесь, то обстоятельство, что ему удалось проскользнуть сквозь ячейки наброшенной им “сети”, — все это являлось горьким сюрпризом для Глиса.

“Нет уж, никуда я отсюда не уйду, — огрызнулся он, — до тех пор, пока ты не вернешь Землю в ее прежнее состояние”.

Последовало молчание.

“Можешь ли ты это сделать и сделаешь ли?” — добивался своего Семп.

“Нет. Это невозможно”, — ответил тот с сожалением.

“Но смог ли бы ты, если бы действительно захотел, вернуть Земле ее истинные размеры?”

“Нет, но сейчас я сожалею, что унес твою планету с собой, — жалостливо протянул Глис. — Я всегда придерживался принципа не вмешиваться в дела обитаемых миров, которые защищены развитыми формами жизни. Я и думать не думал, что какой-то там силки сможет представлять для меня реальную опасность. Но я ошибся”.

Это был не тот тип покаяния, к которому Семп мог бы отнестись с уважением.

“Но почему ты не можешь вернуть ее в прежнее состояние?” — настойчиво допытывался он.

Выяснилось, что Глис был способен создать чудовищное гравитационное поле, но сейчас уже не мог повернуть этот процесс обратно. Для этого потребовалось бы столько же энергии, сколько пришлось затратить на само сжатие.

“Где же взять столько энергии?” — как бы извинился монстр.

Действительно, где? Но Семп не мог так просто отступить.

“Я научу тебя создавать антигравитацию, — предложил он, — на базе того, что я могу делать в собственной системе контроля за энергией”.

Но Глис ответил, что у него уже была возможность изучить эту систему у других силки.

“Не думай, что я не пытался добиться этого сам. Выяснилось, однако, что антигравитация является более поздним проявлением материи и энергии. Я же являюсь ее первоначальной, примитивной формой, о чем известно только тебе”.

Надежды Семпа разом рухнули. Где-то в глубине он рассчитывал на то, что решение проблемы все же существует. Но пока он его не видел.

Впервые его охватило отчаяние, впервые он по-настоящему подумал о неотвратимости гибели Земли.

Глис тем временем продолжал:

“Сейчас я вижу, что мы оба, ты и я, столкнулись с действительно серьезной проблемой. Значит, надо договариваться. Я сделаю тебя главой нации силки. Я буду оказывать на них незаметное воздействие с тем, чтобы все твои желания исполнялись. Женщин — сколько угодно. Власти — сколько пожелаешь. О будущем этого планетоида мы позаботимся вместе”.

Семп даже не снизошел до того, чтобы рассматривать подобный вариант.

“Ты и я, мы думаем в разных плоскостях, — с горечью передал он ему телепатически. — Хорошо представляю себе, что ты сделаешь со мной, как только я рискну принять человеческую форму. — Он на секунду прервался, затем язвительным тоном продолжил: — Я вижу наше соглашение только как ограниченное во времени перемирие, в течение которого каждый из нас будет искать способ сокрушить другого”.

“Ну если у тебя такой настрой, — раздраженно заявил Глис, — то позволь уж изложить и мою позицию. Если ты хоть что-нибудь предпримешь против меня, я начну с уничтожения Земли и народа силки, а потом уж займусь тобой”.

Семп отреагировал ледяным тоном:

“Если ты когда-либо нападешь на существо или на что-то, чему я придаю значение, — включая всех силки и все, что осталось от Земли, — я нападу на тебя, используя все имеющиеся в моем распоряжении средства”.

“А у тебя за душой нет ничего такого, чем ты мог бы нанести мне вред, — пренебрежительно отозвался Глис. — У тебя только и есть эти защитные экраны, которые обращают вспять поток энергии нападения. Именно так тебе и удается использовать против меня мою же собственную силищу. Но я просто не буду больше на тебя нападать. Следовательно, создалось бессрочное патовое состояние”.

“Поживем — увидим”, — уклонился Семп.

“Ты же сам сказал, что твои уровни логики бессильны против меня”.

“Да, это так, но только непосредственно, — отрезал Семп, — но ведь существует немало обходных путей для того, чтобы подобраться к мозгу”.

“Не вижу, каким образом подобная методика может быть использована против меня”, — пробурчал Глис.

Этого пока не знал и Семп.

Глава двадцатая

Семп летел внутри астероида, оставляя позади многие километры подъемов и спусков, извивающихся и прямых как стрела. По пути ему попадались большие помещения, забитые обстановкой и произведениями искусства с других планет.

Он видел на многих стенах замечательные и необычные, игравшие всеми красками барельефы. И все время ему попадались замурованные планеты. Они излучали красоту, но одновременно вызывали в нем острый протест в том смысле, что над каждой из них было совершено чудовищное насилие.

Семп направился к городу силки. Он добирался доиего внутренними коридорами, лишенный возможности использовать внешние пути, так как остерегался покидать планетоид. Глис практически признал, что не сумел предусмотреть, каким образом его смертельный враг смог остаться в живых. И если Семп когда-либо выйдет из гротов астероида, у него не останется ни малейшего шанса влиять на исход борьбы и на цену, которую придется за это заплатить. Участь силки будет решаться без него, поскольку — и в этом не приходилось сомневаться — вернуться ему уже никогда не позволят.

Дело было не в том, что Семп уже разработал какой-то план. Слишком тяжело, слишком трудно он переживал случившееся… Он не сумел ни защитить свой мир, ни добиться чего-то существенного. Он провалил задание, не исполнил своего долга.

Земли больше не существовало.

Семп не выдерживал и нескольких секунд, стоило ему только задуматься о всей полноте случившегося, о всеобъемлющей катастрофе, которая произошло так быстро.

Периодически он оплакивал Джоанн и Чарли Бэкстера, других друзей из числа Посредников и среди людей.

Все больше и больше погружаясь в свои тяжкие мысли, он занял наблюдательный пост на верхушке одного из деревьев, которое возвышалось на главной улице города силки.

И стал ждать, приведя в состояние боевой готовности все свои системы предупреждения. Так и нес Семп свою неутомимую вахту, в то время как вокруг него обыденная жизнь Сообщества силки продолжала идти своим чередом. Тот факт, что силки по-прежнему сохраняли земной облик, показался ему весьма существенным.

“Это сделано специально, — с возмущением подумал он. — Для того, чтобы сохранять их в уязвимом состоянии”.

В этом виде их можно было уничтожить одним выбросом всепожирающего пламени!

Он телепатически обратился к Глису:

“Освободи их от этого принуждения, иначе я расскажу им всю правду о тебе”.

Сразу же последовал чудовищный ответ:

“Только заикнись, и я одним махом смету их всех”.

Семп приказал:

“Перестань принуждать их все время носить личину человека, иначе я немедленно открою боевые действия”.

Подобный ультиматум, видимо, подействовал на монстра, так как он на некоторое время задумался. Наконец он телепатически ответил:

“Ладно, согласен освободить половину из них. Ведь мне нужно поддерживать какую-то власть над тобой”.

Семп обдумал это предложение Глиса и пришел к выводу, что оно достаточно разумно.

“Но пусть освобождение от этой принудиловки находиться в облике людей будет чередоваться: полсуток — для одной половины, полсуток — для другой”.

Глис пошел на этот компромисс, не торгуясь. Он был готов — и это ясно просматривалось во всем — признать равновесие сил с Семпом.

“Куда движется астероид?” — спросил Семп.

“В другую звездную систему”.

Такой краткий ответ Семпа не удовлетворил.

Не мог же Глис питать иллюзии, что ему и теперь позволят продолжать свою чудовищную игру в коллекционирование обитаемых миров.

“Мне кажется, ты что-то затеял”, — спровоцировал он Глиса.

“Не дури и оставь меня в покое”.

Да, сложилась действительно патовая ситуация.

Шли дни, за ними недели. Семп попытался рассчитать расстояние, которое прошел за это время планетоид, и направление, в котором тот двигался.

В среднем метеор мчался со скоростью примерно в один световой год за земной день. Прошло восемьдесят два дня. Внезапно он почувствовал, что астероид тормозит. Так продолжалось примерно два полных дня. Семп не колебался ни минуты. Он не мог позволить этому странному кораблю, ставшему ему прибежищем, достичь конечной цели, о которой он не имел ни малейшего представления.

“Останови метеор!” — крикнул он.

“Ты что, считаешь, что можешь вмешиваться в столь незначительные решения?” — гневно возмутился Глис.

Но поскольку ситуация могла представлять смертельную опасность, Семп продолжал:

“В таком случае открой мне все закоулки твоего интеллекта. Познакомь меня со всем, что тебе известно об этой системе”.

“Я в ней никогда не был”.

“Ну и отлично. Я смогу убедиться в этом, как только ты сделаешь то, о чем прошу тебя”.

“И думать забудь, чтобы я позволил тебе бродить по лабиринту своего мозга. Тогда ты сможешь обнаружить что-нибудь такое, что сделает меня беззащитным перед твоей техникой боя”.

“Тогда смени курс”.

“Нет. Это значило бы, что отныне я не смогу направиться туда, куда захочу, до самой твоей смерти, которая случится не раньше чем через тысячу лет. И я отказываюсь даже рассматривать подобное ограничение моей деятельности”.

Это повторное упоминание о долголетии силки заставило Семпа задуматься. На Земле никто из них не знал, когда умрет, потому что из всех силки, которые на ней родились, ни один еще не скончался естественной смертью. Лично ему было тридцать восемь лет.

“Послушай, — вымолвил он наконец, — если у меня в запасе всего тысяча лет, то почему бы тебе не подождать? Ведь этот срок ничтожен по сравнению с продолжительностью твоей жизни”.

“Что же, так и поступим”, — согласился Глис.

Тем не менее скорость планетоида продолжала уменьшаться.

“Если ты не изменишь курс, — с вызовом бросил Семп, — я приму свои меры”.

“Ну и что ты можешь сделать?” — с презрением отмел его браваду монстр.

Это был хороший вопрос. Действительно, а что он мог предпринять?

“Делаю тебе последнее предупреждение”, — тем не менее упорствовал Семп.

“Я запрещаю тебе лишь раскрывать факт моего существования кому бы то ни было. В остальном ты волен делать все, что тебе заблагорассудится”.

“Если я тебя правильно понял, — настаивал Семп, — ты убедил себя в том, что я для тебя не опасен. Именно так ты ведешь себя в отношении тех, кого считаешь для себя безвредными”.

Глис ответил, что он и в самом деле придерживается такой точки зрения, поскольку, если бы его противник был способен в чем-то нанести ему ущерб, он давно бы уже это сделал.

“Итак, — подвел он итоги, — и я заявляю тебе это без всяких обиняков, отныне я буду поступать так, как мне заблагорассудится. Что касается тебя, то у меня остается лишь одна просьба — не раскрывай мою тайну. А теперь перестань мне досаждать своими обращениями”.

Да, все встало на свои места. Его считали безвредным, поместили в раздел тех, чьи пожелания не стоит принимать в расчет. Восемьдесят дней бездействия оказались Семпу во вред. Он не напал на Глиса за это время, значит, не способен сделать это. Такова была очевидная логика монстра.

Так… Но что же все-таки он мог бы сделать?

Обрушить на чудовище энергетический удар? Но потребовалось бы время на его подготовку, да к тому же по закону возмездия — око за око — вполне вероятно, что тот уничтожил бы нацию силки и Землю.

Способствовать подобной катастрофе Семп ни в коем случае не хотел.

К своему великому смятению, он должен был признать непоколебимость логики рассуждений чудовища. Оставалось лишь закрыть свой интеллект и сохранять секрет монстра — третьего дано не было.

Видимо, стоило бы заявить Глису, что существуют разные виды тайн. Так сказать, их иерархия. Одно дело — хранить секреты о себе самом. Другое — о той звездной системе, к которой сейчас направлялся планетоид. В целом вопрос секрета…

Неожиданно на Семпа нашло озарение.

“И как я об этом не подумал раньше?” — недоумевал он.

И в тот же самый миг, когда он осознал всю свою невнимательность, он понял одновременно и действие того механизма, который ввел его в заблуждение. Стремление Глиса сохранить в тайне факт своего существования показалось Семпу вполне естественным. В какой-то степени именно эта естественность помешала силки проанализировать возможные причины последствия этого требования монстра. Но сейчас…

“Секрет! — подумал он. — Ну конечно — В ЭТОМ-ТО ВСЕ ДЕЛО!”

Поразмышляв еще несколько секунд на эту тему, Семп предпринял первые шаги. Он инверсировал гравитацию по отношению к планетоиду под собой. Легкий, как одуванчик, он поднялся в воздух и покинул вершину дерева, которое так долго служило ему наблюдательным пунктом.

Вскоре Семп уже с большой скоростью мчался вдоль гранитных стен коридоров.

Глава двадцать первая

Он без особых осложнений добрался до помещения, в котором хранилась Земля. Располагая свои экраны таким образом, чтобы полностью прикрыть ими этот столь дорогой ему шарик, Семп позволил себе подняться еще на одну ступеньку по лестнице Надежды.

“Ну конечно же, все дело в секретах!” — снова с воодушевлением подумал он. — В своем естественном проявлении жизнь не нуждается в сохранении каких-то ее секретов.

Ребенок постоянно щебечет, плачет или выражает свои потребности по мере поступления чувственных раздражений. Однако взрослея, он все больше испытывает давление различного рода запретов и наказаний, которые подавляют его естественные побуждения. В течение всей жизни растущий организм стремится с одной стороны свободно выразить свои желания, а с другой — все время подвергается принуждению. Фактически он как бы, всю жизнь пытается освободиться от детства с его непосредственной реализацией желаний. В этом и состоит “программирование” человека жизнью, или выработка условных рефлексов.

Само по себе это не логика уровней. Но между ними существует связь — условные рефлексы стоят на порядок ниже. Они являются своего рода контролирующими органами, то есть вырабатывают определенную жесткость поведения. Но это — центр, который создается воспитанием, путем неоднократного повторения и стимулирования определенных действий. Это происходит автоматически.

Решающий факт состоит в том, что раз уж Глис сам себя “запрограммировал” на сохранение тайны своего существования… то, значит, была возможность и разблокировать этот условный рефлекс, так сказать, “перепрограммировать” чудовище путем соответствующего цикла логики уровней.

Добравшись до этого, предпоследнего, этапа своего анализа, Семп заколебался. В качестве силки он сам был “настроен” скорее на нейтрализацию, чем на убийство, скорее на переговоры, чем на нейтрализацию, на то, чтобы сеять доброе начало.

Даже применительно к Глису вопрос о смерти должен был решаться как нечто стоящее на последнем, а не на первом месте.

Поэтому он телепатически передал ему:

“В течение всего твоего чрезмерно долгого существования тебя преследовал страх, что кто-то узнает способ, которым можно тебя уничтожить. Должен тебе сказать следующее: я — именно тот, кого ты опасался всю жизнь. Поэтому если ты не изволишь взять обратно все свои предыдущие наглые заявления, то должен будешь тоже умереть”.

“Я отпущу тебя на планету Земля, — холодно отреагировал монстр, — поскольку держу в полном подчинении заложников. Я говорю о народе силки!”

“И это твое последнее слово?” — спросил Семп.

“Да, и прекрати свои глупые угрозы! Они начинают меня раздражать”.

И тогда Семп произнес решающие слова:

“Я знаю, откуда ты появился, чем являешься и что стало с тебе подобными существами”.

Конечно, ничего этого он не знал. Но это было элементом разработанной им техники внушения. Этим заявлением общего характера он должен был начать расшатывать те связи мозга Глиса, которые ведали восприятием и памятью, то есть прежде всего знанием истинного положения дел. Затем по примеру всех живых существ у монстра должен был автоматически появиться рефлекс на выдачу информации в ее нынешнем состоянии.

Однако, прежде чем поддастся этому импульсу, он выдвинет вперед самоналоженное принуждение к неразглашению своей тайны. И здесь заработает запущенная им логика уровней в цикле Истина Вопреки Запретам.

Это и составит точную схему воздействия на него, которая явится повторением навязывания точно таких же принуждений, происходивших в течение всей его долгой-долгой жизни. Решение проблемы для Семпа состояло в том, чтобы использовать эту схему путем резкого усиления естественного стимула — стремления к правде, что в конечном счете должно было привести к разрыву наложенных на нее искусственных пут.

Задействовав схему в соответствии с теорией, Семп передал сигнал на активное расшатывание.

Глис откликнулся на его демарш удивленно:

“Что это ты затеял?”

Теперь настала очередь Семпа показать себя существом коварным, уклончивым, интриганом.

“Я должен был привлечь твое внимание к тому факту, что вести дело со мной отвечает твоим интересам”.

Отступать было уже поздно, а маневр в случае удачного исхода мог бы спасти много жизней.

“Хочу тебе заметить, — стал оправдываться Глис, — что до настоящего времени я не нанес вреда ничему, что представляло бы собой ценность”.

Семп воспринял эту ремарку с большим облегчением. Да и не испытывал он ни малейшего сожаления в связи со своими действиями. С таким созданием, как Глис, он не мог тешить себя надеждой, что ему удастся когда-либо повторить попытку, которую он предпринял против монстра. Раз уж процесс начался, надо было идти до конца — либо все, либо ничего.

“Ты только что говорил о необходимости вступить с тобой в переговоры. Повтори-ка еще раз свои слова”, — настойчиво попросил Глис.

Семп сдержал себя, чтобы не поддаться пробуждавшемуся к нему сочувствию.

Глис продолжал:

“Я согласен выдать тебе все мои секреты, если ты скажешь, что ты предпринимаешь против меня. Я чувствую, как во мне возникают какие-то расстройства и волнения, и я не понимаю, по каким это происходит причинам”.

Семп заколебался. Конечно, это было превосходное предложение. Но он понял, что если пообещает, то должен будет сдержать слово.

В мозгу монстра произошло следующее. Как он и надеялся, его последний сигнал привел в движение сообщества клеток, связанные с процессом, благодаря которому формы жизни медленно, годами и тысячелетиями, приспосабливаются к внешним изменениям. Тем самым у монстра оказались стимулированы те контрольные центры, которые обеспечивали последовательность цикла эволюции, механизм роста и изменений в организме.

Силки понимали толк в природе роста. Что касается изменений, то они прекрасно знали, как это происходит, благодаря особенностям собственного тела, которое обладало способностью к трансформациям. Но силки поздно вошли в процесс жизни. С точки сроков эволюции их клетки были так же стары, как скалы и планеты. Вся история жизни была записана в каждой клеточке силки.

Возможно, что у Глиса все было по-другому: монстр появился в предшествующую силки эпоху, и тогда же он остановил течение времени в самом себе. Во всяком случае, он не передавал свои свойства через семя, как это делается при обычной эволюции, развивающейся во времени. В своем лице он сохранил образчик старых примитивных форм жизни. Конечно, это были крупные формы. Но память, заложенная в каждую их клеточку, была ограничена в наборе содержащихся в ней сведений только тем, что произошло до нее.

Поэтому Глис не мог, заблокировав свою эволюцию принуждением к соблюдению секрета, знать, от чего он защищает себя.

“Обещаю, что я не буду входить в систему ниджэнов, — поклялся Глис, — смотри… я меняю курс”.

Семп уже заметил, что планетоид изменил направление полета, но это, видимо, было очень малой уступкой со стороны чудовища, не имевшей большого значения.

Семп ограничился тем, что походя запомнил название звезды, которое произнес Глис. Он сделал вывод, что раз монстр знал название системы, значит, он уже бывал в этом районе. А это в свою очередь говорило о том, что у него были основания направиться именно сюда.

Это уже не имело никакого значения, поскольку они сошли с намеченного курса и никогда в эту систему не попадут. Если в этом месте была ловушка, ставившая под удар его собственную жизнь или существование силки, то теперь она была нейтрализована. Опыт удался хотя бы уже с той точки зрения, что вынудил монстра действовать, не думая о последствиях.

Тенденция к покаянию, которую проявил Глис с момента, когда у него уже не было выбора, доказывала всю низость его натуры. Но это раскаяние пришло слишком поздно. Слишком поздно для многих планет.

“А для скольких точно?” — подумал Семп.

Он находится в таком странном состоянии, когда все мысли и силы сосредоточены на достижении одной, но страстно желаемой цели. Поэтому он и задал вопрос Глису, сделав это совершенно автоматически, как только мысль пришла ему в голову.

“Не считаю, что в моих интересах раскрывать тебе это, — парировал Глис. — Ты мог бы извлечь из этого нечто такое, что повредит мне”.

Но монстр, должно быть, чувствовал непоколебимую решимость Семпа, поскольку быстро уступил.

“Тысяча восемьсот двадцать три”.

Столь большое количество захваченных чудовищем планет не вызвало у Семпа шока. Это сообщение лишь еще больше опечалило его, поскольку среди бесчисленного множества невинных жертв на этих планетах находились также Джоанн и Чарли Бэкстер.

“К чему было так бессмысленно свирепствовать? — спросил Семп. — Зачем понадобилось уничтожить столько планет?”

“Они были так прекрасны!”

Да, это было так. Семпу неожиданно вспомнилось, как выглядит из Космоса Земля со своей атмосферой, в которой проплывают над океанами, горами и равнинами облака. Он не раз любовался этой картиной и никогда не уставал от нее, поскольку по красоте это зрелище превосходило все, что Вселенная могла ему предложить.

Это волнующее ретроспективное воспоминание быстро исчезло, поскольку планета прекрасна только тогда, когда о ней по-отечески заботится Солнце, а не когда она сморщивается до размеров музейного экспоната.

Глис вел себя по отношению к планетам, как жившие когда-то на Земле охотники за головами. Те ловко убивали свои жертвы, очень терпеливо доводили их головы до размеров большого апельсина, чтобы затем любовно положить их в свою коллекцию.

В глазах охотника за головами каждая из этих превосходных миниатюр представляла собой символ его мужественности. А чем были планеты для Глиса?

Семп никак не мог представить себе этого.

Но он уже достаточно долго тянул с ответом. Семп почувствовал, как по каналу его связи с монстром пульсирует волна ярости. Поэтому он поспешил заявить:

“Хорошо, я согласен: как только ты сделаешь то, о чем я тебя прошу, я расскажу тебе все, что ты пожелаешь узнать”.

“Каковы твои условия?”

“В первую очередь выпусти всех силки в Космос”, — потребовал Семп.

“Но ты выполнишь свое обещание?”

“Да”.

“Смотри у меня! — с угрозой проворчал монстр. — Если ты не сдержишь слова, я сотру твою планету в пыль. Ни они, ни ты от меня никуда не денетесь, если ты не скажешь мне то, о чем я тебя попросил”.

“Я дам тебе ответ”.

Глава двадцать вторая

Все произошло следующим образом… Целый конгломерат скал в непосредственной близости от Семпа просто оторвался от планетоида и рванулся вверх. Семп очутился в просторах черного и пустого космоса в свободном парении среди обломков метеора.

“Итак, я выполнил свою часть договора. Очередь за тобой”, — донесся до него голос Глиса.

Едва заговорив, Семп стал внутренне мучиться вопросом, а действительно ли он сам понимает все то, что происходит вокруг.

Ему стало не по себе. Расшатывая процесс цикличной эволюции у монстра, он исходил из того, что Природа сама определит уровень равновесия. По тем или иным причинам в лице монстра до сих пор сохранилась архаичная форма жизни. А сейчас начался процесс молниеносного развития ее телесной оболочки. В течение нескольких минут она проскочила миллионы лет нормальной эволюции. Из того факта, что ни одно из существ этого вида не дожило до настоящего времени, Семп сделал вывод, что остальные его индивиды прошли свой эволюционный путь в далеком прошлом. Но чем он завершился?

Чем все же было это существо? Куколкой бабочки? Яйцом? Превратится ли оно в космическую бабочку? Или в чудовищного червя? А может быть, в колоссальных размеров птицу?

До настоящего времени такие варианты развития событий не приходили Семпу в голову. Он, в сущности, рассчитывал лишь на один вариант: угасание этого вида существ.

Но — и Семп вдруг осознал это очень остро именно в эту минуту — он, в сущности, не слишком серьезно продумал проблему и не ведал, чему могло бы соответствовать это… исчезновение вида… в своем конечном выражении.

По правде говоря, он вообще ни на секунду не задумывался о перспективе конечного продукта эволюции Глиса.

Расстроенному Семпу вспомнилось об одном из выводов компьютера, согласно которому атомная структура этого гигантского существа отражала примитивное состояние материи.

Не может ли случиться так, что в тот момент, когда частицы в его теле начнут перестраивать свои структуры, приводя их в соответствие с нынешним уровнем развития, высвободится такое количество энергии, которому вообще не было до сего дня эквивалента?

“Чем же завершится эта эволюция?” — мучился вопросом растерявшийся Семп.

А под ним стал развиваться титанический процесс. Часть планетоида вспучилась.

Из него медленно выплыл раскаленный докрасна шар размером в полторы тысячи метров. В то время как Семп поспешно рванул в сторону, чтобы этот немыслимый шар не задел его по пути, он отметил, что у него на глазах разворачивался и второй, еще более немыслимый феномен. “Восходящая” скорость этого скалистого шара, который в этот момент уже стал бело-красным, увеличивалась, а его масса стремительно возрастала.

Аэролит уже давно проскочил мимо него и достигал теперь диаметра не менее чем в сто пятьдесят километров. Спустя минуту его размеры уже превзошли восемьсот километров, а процесс расширения беспрерывно продолжался и дальше в головокружительном темпе. Вскоре он превратился в пылающую массу гигантских размеров.

Внезапно она достигла в ширину пятнадцати тысяч километров и, удаляясь, все продолжала раздуваться.

Семп подал сигнал общей тревоги:

— Спасайтесь… Как можно быстрее! Уходите!

В то время как он стремительно уносился прочь, инверсировав гравитацию по отношению к чудовищному небесному телу, удалявшемуся от него, он увидел, что в течение нескольких последних минут начальная масса превратилась в солнце, диаметр которого далеко превышал сто пятьдесят тысяч километров.

На этой стадии оно было превосходного розового цвета до странности красивого оттенка.

Его цвет менялся, стал светло-желтым, а диаметр небесного тела, сиявшего чудесным охряным светом, превысил сто пятьдесят тысяч километров.

Это соответствовало размерам Солнца.

Через несколько минут оно по величине уже сравнялось с голубым гигантом, то есть его диаметр стал в десять раз больше солнечного.

Тотчас оно вторично окрасилось в розовый цвет и увеличилось за десять минут в сто раз.

Оно сияло ярче, чем Чудесница Мира в созвездии Кита, было крупнее, чем славная альфа Рас Альгети из созвездия Геркулес.

Оно было розового, а не красного цвета. Эта розовость оттенялась более отчетливо, чем раньше, но не переходила в красный, хотя и не оставалась неизменной.

Вокруг расстилалась звездная Вселенная, помаргивая неизвестными небесными телами, далекими или близкими. Их насчитывались сотни, и они располагалась наподобие венецианских фонариков.

А внизу была Земля.

Семп залюбовался этой необыкновенной картиной неба. Потом взглянул на ближайшую планету, которая привлекла его внимание знакомыми контурами. Его охватило необычайное волнение.

“Возможно ли, — подумал он, — что все в мире обречено на развитие? Не перестроили ли случившиеся с Глисом перемены полностью этот участок пространства-времени?”

Архаичные формы не смогли удержать свою концентрированную структуру, едва лишь розовый сверхгигант перестал раздуваться, то есть как только разрешился тот процесс развития, который по какому-то случайному стечению обстоятельств вдруг прекратился где-то у истоков времени.

И теперь Глис превратился в солнце в пору его первой молодости и был окружен королевской свитой из тысячи восьмисот двадцати трех планет, рассыпанных, как звездные бриллианты, по всему небосводу.

В какую бы сторону ни посмотрел Семп — вокруг виднелись планеты, настолько близкие друг к другу, что их можно было принять за сестер Луны.

Обеспокоенный, он провел быстрый подсчет и с огромным облегчением отметил, что все планеты, находившиеся в поле его зрения, подпадали под живительные лучи чудовищного солнца, которое сияло наверху на расстоянии в половину светового года.

Когда Семп с ограниченной скоростью, которую могло выдержать его тело силки, пробивал плотные слои атмосферы, окружавшие Землю, ему показалось, что на ней ничего не изменилось — те же континенты, моря, города…

Он облетел автостраду и увидел цепочку автомобилей.

Тогда Семп, ошеломленный до предела, взял курс на здание Властей силки и тут же увидел выбитое окно, через которое так драматически вылетел…

Его даже не успели еще починить!

Когда Семп через несколько мгновений приземлился среди тех же самых людей, которые присутствовали при его бегстве, он понял, что произошел феномен временного спазма, пропорционального размерам случившегося катаклизма.

Для Земли и ее жителей эти восемьдесят дней продолжались всего восемьдесят секунд!

Уже позже он узнает, что люди чувствовали себя в тот момент “не в своей тарелке”, примерно как это происходит во время землетрясений: напряженность в организме, временное отключение от действительности, впечатление погружения в темноту…

Как только Семп вошел в здание, он вновь принял форму человека и громко возвестил:

— Господа, я сообщу вам сейчас самую сенсационную за всю историю Вселенной новость. Это розовое солнце, которое вы видите наверху, — не результат атмосферных искажений. Более того, информирую вас, господа, что на сегодня Земля обрела тысячу восемьсот планет-сестер. И все они обитаемы. Посему давайте готовиться к новому фантастическому будущему!

Несколько позднее, удобно устроившись в своем доме во Флориде, Семп говорил Джоанн:

— В настоящее время мы понимаем, почему проблема силки не имела решения при прежнем состоянии дел. Для Земли присутствие на ней двух тысяч силки составляло фактор перенасыщения. Напротив, в новой Солнечной системе…

Следовательно, больше не возникал вопрос о том, что делать с шестью тысячами представителей народа силки. Проблема заключалась в том, как увеличить эту цифру раз в сто, чтобы решать новые задачи.

И делать это надо было быстро!

Глава двадцать третья

Когда поступило обращение ко всем силки с просьбой о помощи, Нэт Семп занимался изучением новообразования, получившего астрономическое название Минус 1109-93. Земля теперь вращалась вокруг гигантского солнца и тысяча сто девятая по отношению к ней планета пересекала плоскость ее орбиты под углом в девяносто три градуса.

Конечно, все это было только временным каталогированием. Никто и не думал рассматривать Землю в появившемся соцветье небесных тел как какой-то естественный центр. Пока было не до приоритетов: требовалось просто разобраться в составе и структуре возникшей феноменальной космической системы.

Семпу в этой связи было поручено заняться тремя планетами — 1107, 1108 и 1109. Все они, на первый взгляд, были необитаемыми. Вот уже полдня, как он на низкой высоте летал между стройными и необычными на вид зданиями, которые, высоко вздымаясь ввысь, казались тем не менее поникшими — настолько все вокруг было пропитано печалью запустения. Для 1109-й переходный период к возрождению, очевидно, оказался слишком долгим, чтобы на ней могла сохраниться жизнь.

В момент приема этого экстренного оповещения Семп находился в густо застроенной части города, где раньше, по-видимому, располагался его энергетический узел. Но приемник силки был постоянно настроен на ретранслятор, установленный между 1109 и 1110.

Передали следующее:

“Вниманию всех силки и правительственных учреждений. Только что получено… послание от Лэна Джедда”.

Паузу в середине этой фразы заполнял специальный сигнал, означавший, что силки “выстрелил” эту информацию сразу же после своей смерти. В их организме имелся некий пороговый участок, генерировавший самостоятельный нейропучок, который автоматически исторгался из тела по телепатическому каналу в момент прекращения жизненных функций, унося с собой последние мысли силки.

Семп вздрогнул, как от электрического удара: Лэн Джедд был его самым близким другом в рамках того, что в отношениях между двумя силки вообще можно было назвать дружбой. Они вместе принимали решение заняться этими дальними планетами, чтобы потом обстоятельно обменяться мнениями в свете все более усложнявшихся отношений между силки и людьми.

Но более всего Семпа поразило то обстоятельство, что, если не считать того, кто передал это известие, он в настоящее время пространственно был ближе всех к Джедду. Семп незамедлительно ответил:

— Говорит Нэт Семп. Готов вылететь к месту происшествия. Кто вы и где?

— Оу-Дэн! На 1113-86.

Установить, кто это, было довольно сложно. Дело в том, что такое имя было типичным и широко распространенным среди тех силки с планетоида, о которых еще год назад никто и не слыхивал.

Появление этих “коренных” силки в новой, невообразимо более обширной, солнечной системе явилось для обитателей Земли фактором неопределенности, породившим немало до сих пор не решенных проблем. Семп и Лэн Джедд в последнее время часто дискутировали между собой на эту тему.

Ему стало немного не по себе при мысли о том, что этот Оу-Дэн, возможно, “прослушивал” их долгие беседы. Но главное беспокойство у Семпа вызвало то обстоятельство, что как бойцы эти новоиспеченные силки, на его взгляд, стоили немногого. А это означало, что в предстоящие долгие часы ему придется находиться, вероятно, одному лицом к лицу с противником настолько таинственным и наделенным такой мощью, что он сумел уничтожить отнюдь не беззащитного силки.

Продолжая размышлять над возникшим положением, Семп одновременно, не теряя ни минуты, пулей вылетел из здания, где он находился в момент вызова. Несколько мгновений спустя он уже покидал атмосферу этой безжизненной планеты, используя метод гравитационной инверсии.

Несмотря на развитую им в космосе максимально возможную скорость, прошло несколько часов, прежде чем он увидел перед собой застывший корабль черного цвета.

Этот космолет предназначался для сугубо оборонительных целей и был построен в соответствии с чрезвычайной программой мер, принятых сразу же после того, как Земля стала составной частью образовавшейся гигантской солнечной системы. У него отсутствовала внешняя оболочка, а оснащен он был новейшим оружием, действовавшим на принципах, почерпнутых Семпом в ходе его борьбы с Глисом. Он был одним из элементов того комплекса мер безопасности, которые были необходимы для обследования стольких никому неведомых миров.

Взяв командование кораблем на себя, Семп направил его туда, где находился Оу-Дэн, то есть на орбиту пятой от него планеты. Для такого могучего космолета, которым он располагал, это было пустяковой задачей.

При встрече с Оу-Дэном он узнал, что его друга обнаружили на метеорите, представлявшем собой плоскую глыбу, обращавшуюся вокруг планеты 1113-86. Неизмеримо малая песчинка в беспредельности миров, его тело после смерти гораздо более напоминало человека, чем при жизни.

По внешнему виду было невозможно сделать никакого заключения о том, при каких обстоятельствах и от чего погиб Лэн Джедд. Оу-Дэн телепатически передал Семпу, что, по его мнению, туловище силки было как бы ужато под чудовищным давлением, хотя, на первый взгляд, он если и укоротился, то самое большее сантиметров на двадцать.

При взгляде на своего так неожиданно ушедшего из жизни товарища Семп вдруг осознал, что случилось худшее из того, чего можно было опасаться. Взрослый, отлично подготовленный силки с его великолепным набором мощнейших энергетических полей как оборонительного, так и наступательного характера встретил на своем пути чужое и враждебное существо. И потерпел полное поражение.

Оу-Дэн, сам в чем-то напоминавший своей формой продолговатый небесный осколок, поспешил телепатически проинформировать Семпа о некоторых подробностях:

“Это случилось во время нашего с ним разговора. Лэм как раз сообщил, что никого в живых на планетах 1110, 1112 и 1113 он не выявил, а я, продвигаясь по нисходящей, зафиксировал перед этим точно такое же положение на 1115, 1114 и подлетал к 1113. Именно в этот момент контакт был прерван на ноте посмертного сигнала от него”.

Итак, подумалось Семпу, налицо убитый Лэн Джедд и след для раскрутки — последняя, перед тем как его покинула жизнь, “молния” от зрелого и грозного силки, каким был его друг. А передал он в этом послании мысленный образ пирамидальной формы и свою спонтанную реакцию: “Возник ниоткуда, совершенно ниоткуда!”

Семп содрогнулся, представив, насколько фантастические выводы напрашиваются после этого прощального слова друга: нападение произошло на невообразимой скорости… из абсолютно неизвестного места. Очнувшись от своих горьких размышлений, он по-прежнему телепатически предложил Оу-Дэну:

“Почему бы вам не перейти на мой корабль? В случае агрессии мы будем чувствовать себя намного уверенней под его защитой”.

Оу-Дэн согласился и последовал за ним до силового поля, воздвигнутого вокруг комплекса сложнейших машин, собственно и составлявших космолет.

— Я не намерен у вас оставаться, — предупредил он.

Семп почувствовал в этих словах не скрытый антагонизм к ним, земным силки, а скорее отсутствие интереса к столь взволновавшей его самого проблеме.

— Я просто счел необходимым побыть у тела погибшего до тех пор, пока кто-нибудь не откликнется на мое сообщение. Теперь, когда вы прибыли, думаю, что мне уже можно вернуться на Землю.

— Но на корабле безопаснее, — настаивал Семп.

— Встретиться с убийцей в таком необъятном пространстве можно только случайно, — упорно гнул свою линию Оу-Дэн. — Я считаю, что он обнаружил Лэна по задействованной им системе связи со мной. Следовательно, чем ближе вы будете к космолету, тем большей будете подвергаться опасности.

Глава двадцать четвертая

Семп остался в том же участке пространства, приведя в полную готовность системы вооружения корабля, в ожидании кого-то, о ком он не имел ни малейшего представления.

Открытый, без внешнего корпуса, космолет был погружен в полный мрак. На его борту не допускалось использование искусственных источников света. Своим излучением они могли повлиять на тончайшую настройку чувствительнейших инструментов, входивших в систему оснащавших его видов наступательного оружия. Этих наводок-паразитов и без того хватало с той техникой, которая была задействована для обеспечения его личной безопасности.

Томясь ожиданием, Семп взглянул в направлении Земли. Сколько же появилось новых, блиставших каждая своим неповторимым цветом планет! Воистину прекрасная и незабываемая панорама!

Он не раз в течение вахты вступал в контакт с Властями силки и другими учреждениями на родном ему небесном шарике, но ни разу никто не посоветовал ему каких-то мер безопасности, которых он уже не принял бы. Со своей стороны и Земля не верила, что при созданной системе защиты какое-либо живое существо было в состоянии незаметно приблизиться к нему в этих удаленных пограничных регионах. Тем не менее посмертное послание Лэна Джедда недвусмысленно указывало, что все происходит мгновенно, без предварительных настораживающих признаков!

Так оно и было.

На момент нападения Семп находился в режиме полной готовности уже четыре часа восемнадцать минут и сорок две секунды по земному времени.

Существо, которое органы восприятия Семпа уловили буквально лишь на ничтожную долю секунды, имело форму перевернутой пирамиды. Любопытно, что об этой “перевернутости” в сообщении Лэна Джедда не было ни слова. Передававший его ретранслятор-компьютер по своим аналогам выдал значение типичной пирамиды — с широким основанием и остроконечной вершиной.

Здесь же все было наоборот.

Собственно, только это и удалось “рассмотреть” Семпу за тот неуловимо малый промежуток времени, когда противник попался в расставленную для него ловушку.

Несмотря на то что нападавший исчез с немыслимой быстротой, Семп благодаря своим расширенным возможностям силки через комплекс нейронных и энергетических рецепторов в их определенной комбинации смог воспроизвести эту сцену для более тщательного ее изучения. Оно неоспоримо показало, что за время, в течение которого незнакомец находился в западне, он действовал агрессивно и пытался его уничтожить. Семпа спас только дополнительный, специально встроенный защитный блок.

Его так и подмывало бросить все и сосредоточиться на выяснении причин, по которым не сработали его собственные оборонительные барьеры силки, в результате чего он оказался уязвимым для чужака. Но он преодолел в себе импульс нетерпения и решил: “Сначала следует разобраться в том, как и что произошло, а уж потом анализировать сам процесс схватки”.

Ведь любая атака, в сущности, сводилась к тем или иным способам использования силовых полей, а сейчас было жизненно необходимо выяснить: ОТКУДА, из каких неведомых далей, возникло это абсолютно фантастическое нечто?

Еще раз пробегая запечатленные в его сенсорном аппарате образы, Семп с удивлением заметил, что пирамидальная форма на самом деле была не существом, а проекцией пучка энергии, исходившей из дальнего точечного источника. Но как ни старался Нэт, он так и не смог из-за невероятной быстроты нападения разобраться в том, что из себя представлял генератор этого луча. Эти необыкновенные скорости живо напомнили ему недавнюю схватку с Глисом, однако и ее анализ не подсказал чего-либо стоящего.

Такое бессилие серьезно встревожило Семпа, поскольку сомнений в том, что происходило что-то вполне реальное, не было, но что именно, выяснить не удавалось. Поэтому вопрос о природе феномена встал с пугающей остротой.

И все же по одному каналу пришло очень смутное — он уловил его только потому, что прокручивал стычку с пришельцем раз двенадцать — ощущение чего-то достойного внимания, хотя пока ему было совершенно неясно почему. В конце концов у него создалось, так сказать, “впечатление”, что видимое начало этой перевернутой пирамиды имело где-то далеко позади себя другую исходную точку, та — следующую и так далее с уходом в головокружительные по масштабам глубины… Но можно ли было это считать расстоянием? Семп не мог дать однозначного ответа.

Снова и снова всматривался он в запечатленную в его органах чувств смутную и еле различимую картину. И вдруг Семп неожиданно понял, что она ему напоминает: нескончаемо повторяющееся и убегающее куда-то в безмерную даль отражение предмета, находящегося между двумя идеальными, стоящими друг против друга зеркалами.

Но это была лишь приблизительная аналогия, поскольку в данном случае цепочка уходила в бесконечность лишь в одном направлении. То была загадка, найти ключ к которой пока не удавалось. Чтобы немного отвлечься от этой головоломки, он вновь задумался о самом характере столкновения не на жизнь, а на смерть, которое ему пришлось пережить.

Как и все стороны этого моментального контакта, саму стычку следовало рассматривать путем анализа последствий, пусть даже еще не совсем ясных. При таком подходе сразу бросалось в глаза, что выпад последовал в то же самое мгновение, как создание появилось в поле его восприятия. Подготовленная для него ловушка сработала незамедлительно. Она состояла на первой линии обороны из молекулы Глиса с гравитационной мощностью, сопоставимой с планетарной. Та развернулась в сторону противника в тот же миг, потому что это в принципе свойственно гравитации. Практически молекула сразу же “зацепила” чужака и затруднила его действия.

Тем не менее он что-то сумел этому противопоставить — но что? У силки были развернуты буквально все его собственные линии защиты: силовые поля, магнитные методы отталкивания излучений, то, чему он научился в битве с кибмадином — обращать энергию атаки на самого агрессора…

Вывод был очевиден: нападение производилось не на энергетическом уровне. Ни один из силовых экранов Семпа не шелохнулся.

Однако сам он почувствовал, что в теле началась непонятная, но губительная трансформация. Возникло ощущение, что его начали сжимать… Мысли Семпа странным образом исказились. Он оказался не в состоянии дать команду ни одному из своих охранных полей. Нэт чувствовал, как неотвратимо надвигалась смерть…

К счастью, к этому моменту сказалось затруднившее действия чужака влияние молекулы. И он исчез.

Схватка завершилась.

Глава двадцать пятая

Семп срочно установил связь с Землей. Сразу же обрушился град вопросов.

У кого-то, так же как и у него, возникло предположение, что пирамида — это оружие, работающее на принципе зеркала, находящегося на невообразимо далеком расстоянии. Эффект перехода из ничего во что-то с последующим новым уходом в ничто напоминал ситуацию, когда перед зеркалом включают и выключают в нужный момент свет, причем это продолжается ровно столько, сколько нужно для манипулирования рубильником.

— Нет, — возразил Семп. — Я думаю, что это какая-то форма жизни. Интуиция подсказывает.

Мнение главного участника событий положило конец дискуссии. Бэкстер проинформировал его о том, что полученные сведения введены для оценки в компьютер. В заключение он спросил:

— Пока суд да дело, не хотите ли переговорить с супругой?

Из слов Посредника он сделал вывод, что до сих пор ей ничего не говорили о пережитой им смертельной опасности. Семп с облегчением вздохнул. Поэтому он радостно приветствовал Джоанн и спокойно поинтересовался:

— Что у тебя нового?

Но, к его удивлению, Джоанн была вне себя.

— Ты знаешь, — возмущенно заявила она, — я тут столько напереживалась в последнее время. — И она рассказала мужу, что силки-женщины недавно начали активно вступать в контакты с подругами земных силки и требовать, чтобы те развелись с ними. Одна из них на днях обратилась к Джоанн с подобным ультиматумом, выпалив, не долго думая, в качестве главного аргумента тезис о том, что ее муж-силки проживет по крайней мере тысячу лет, а она умрет намного раньше.

Джоанн тут же ответила разлучнице, что сейчас ей всего тридцать лет, что в настоящее время средняя продолжительность жизни достигла ста пятидесяти и что за то время, что у нее осталось, могут быть сделаны открытия, которые существенно удлинят этот срок, а то и вообще приведут людей к бессмертию.

Разумеется, для Семпа данный момент не был наиболее благоприятным для того, чтобы обсуждать проблему будущих взаимоотношений между силки и людьми. Поэтому он, телепатически вложив в свое обращение максимум теплоты, заверил ее:

“Выбрось ты это из головы. Ты же прекрасно знаешь, как я тебя люблю, и из женщин, кроме тебя, у меня никого нет”.

“Самое интересное, что в этом ты абсолютно прав, но тем не менее ты меня не обманешь, — подхватила Джоанн. — Я чувствую, что ты находишься накануне каких-то новых для тебя больших испытаний, но, как всегда, опять все от меня скрываешь.

“Тебе, наверное, лучше всего представлять меня командиром боевого корабля, — отшутился Семп. — В настоящее время судно — это мое тело, а ты неизменно остаешься пылко любимой супругой командира”.

Это неуклюжее сравнение тем не менее понравилось Джоанн. Она улыбнулась ему на расстоянии и мысленно произнесла:

“Мне тут подсказывают, что пора прекращать разговор, но я хочу в свою очередь передать тебе, что продолжаю, несмотря ни на что, крепко тебя любить. До свидания, дорогой мой!”

Вмешался Чарли Бэкстер:

— Компьютер напомнил об одном вашем сообщении, заложенном в него несколько месяцев тому назад. Конкретно, речь идет о словах, сказанных вам Глисом перед смертью.

В тот период, поняв, настолько опасным для него созданием является Семп, Глис направился в дальнюю солнечную систему, заселенную, как он утверждал, давними их врагами. Эти существа сами себя называли Ниджэны, что на их языке имело грозное значение — “Создатели Вселенных”. Если же расшифровать это имя полностью, то получалось так: “Народ, Который Знал о Сущности Вещей и Может по своему желанию Создавать Вселенные”.

Пока обеспокоенный Семп обдумывал, насколько обоснованной была эта гипотеза, Бэкстер продолжал:

— Вспомните, Нэт, тогда Глис на самом деле куда-то направлялся. Вы всполошились и стали ему угрожать. Тот прервал полет и попытался мирно договориться с вами. Поэтому с достаточной долей уверенности можно предположить, что его цель сейчас находится сравнительно недалеко. Астрономам уже удалось установить на новом небосводе положение нашего доброго старого Солнца, и путем несложных расчетов они получили траекторию тогдашнего направления полета Глиса. Выяснилось, — завершил свое сообщение Бэкстер, — что пункт его назначения — звездная система, отстоящая от вас на расстоянии примерно в шесть световых лет.

Не теряя времени, Семп телепатически запросил:

“А нет ли у компьютера каких-нибудь идей насчет того, каким образом ниджэн расправился с Лэном и как мне противостоять ему, если он объявится вновь, но уже с подкреплением?”

Бэкстер в смятении ответил:

“Нэт, я понимаю, что это ужасно — говорить такие вещи тому, кто находится в вашем положении. Но компьютер заявляет, что не в силах выдать даже сколько-нибудь завалящую теорию насчет того, как эта штука выскочила из ничего и что за силу она применила против Лэна и против вас…”

Это было последнее, что Семп услышал от своего Посредника.

В этот момент пробудились датчики восприятия, которыми он охватил район, находившийся за границей появления ниджэна. Поскольку силки находился на связи с Землей, полученный им сигнал опасности был тут же зафиксирован и там.

Почти на том же самом месте, что и в первый раз, в пределах корабля, а еще точнее в тридцати метрах от него, возникло существо.

Чужак был один, без сопровождающих! Это было единственным отрадным моментом в ситуации. Перевернутая пирамида сверкала перемежавшимися вспышками.

Теперь Семп отчетливо различал, что находившееся в ее вершине создание также представляло из себя перевернутую пирамиду, хотя в известной степени условно, поскольку ее основание было намного уже. Кроме того, у него имелись руки и ноги. Ростом в метр восемьдесят, незнакомец был прекрасен, так как его жесткая на вид кожа ослепительно переливалась всеми цветами.

На его появление мгновенно отреагировало поле молекулы Глиса. Но ниджэн был уже готов к этому и лишь слегка покачнулся, после чего вообще перестал обращать на нее внимание.

Семп отметил, что ниджэн внимательно рассматривает его посредством одной — а возможно, и больше — ослепительной точки, находившейся в числе других у него на верхней части тела. Силки попробовал послать в его сторону мыслеобраз на одной из частот электромагнитных волн.

Ответ последовал в том же диапазоне, но был намного мощнее того, к которому привык Семп. Пришелец предложил:

“Поговорим”.

“Сначала вам придется кое-что объяснить, и немало”, — отозвался Семп.

“Нас поразил, — невозмутимо продолжило существо, — ряд недавних событий. Во-первых, всего в нескольких световых годах от нашей системы возникла грандиозная звезда. Проведенное нами обследование показало, что речь идет о внезапном появлении, по-видимому, самого крупного скопления планет в нашей галактике. Сейчас только некоторые из них заселены, но в прошлом многие из них тоже были освоены. Наше изумление достигло предела, когда одна из наших исследовательских единиц натолкнулась во время своего рейда на силки — могущественнейшее создание, которое, по преданиям седой старины является нашим опаснейшим врагом. Естественно, его тут же уничтожили”.

“Мы требуем, чтобы ваш народ подверг смертной казни того, кто так скоропалительно — или, как вы сказали, “естественно” — решил уничтожить силки”.

“Вы должны учитывать, что он действовал, повинуясь древнему инстинкту. Сейчас, как вы видите, положение исправлено. Таким образом, никакого наказания мой коллега не понесет. Это могло случиться с любым из ниджэнов”.

“Не вы ли сами это сделали? Не вы ли являетесь этой — как вы ее назвали? — “исследовательской единицей”?”

“Вам это очень важно знать?”

“Возможно, и нет”.

Ниджэн сразу же сменил тему разговора:

“Какую роль вы играете по отношению к людям?”

“Мы выполняем функции полиции”.

“О! Это интересно”.

“Видите ли, — заметил Семп, — волей случая и по независящим от нас причинам мы в настоящее время оказались космическими соседями. В нашей системе насчитывается тысяча восемьсот возможных к заселению и заселенных планет. Сколько обитаемых миров у вас?”

“Мне трудно ответить на этот вопрос. Дело в том, что мы не мыслим в категориях системы наших планет. Понимаю, что вам трудно это представить, но, чтобы выразиться понятнее, могу сказать, что мы как бы имеем одну планету — ту, на которой мы проживаем”.

“А больше, как я понимаю, вам и не нужно?”

“Нет, в том смысле, как это подразумеваете вы. Все это концептуально достаточно ново для вас. Но должен сказать, что наши предложения носят исключительно мирный характер”.

Семп этому не поверил. Хотя по земным меркам подобное заявление могло оказаться и правдой. Ведь в настоящее время на Земле живут мирно, бок о бок, потомки народов, когда-то смертельно враждовавших друг с другом. Но вся изюминка была в том, что ниджэны не были потомками тех, кто во время оно имел таких врагов. Они, как рассказывал Глис, были существами бессмертными, и, значит, это те же самые ниджэны, которые в далеком прошлом стремились полностью извести силки.

Именно тогда Глис, чтобы спасти силки от полного уничтожения, а заодно и использовать их в качестве своих рабов, предложил им жить в симбиозе. Тогдашние силки пошли на это. Но теперь положение коренным образом изменилось: Глис потерпел поражение и преобразовался, а силки оказались вновь предоставленными самим себе.

Эта мысль вызывала тревогу у Семпа, но он, не колеблясь, продолжил диалог:

“Я не могу поверить тому, что вы утверждаете. Вспомните, когда вы недавно здесь появились, причем, возможно, с уже принятым решением не пускать в ход силу, а лишь разобраться в обстановке, тем не менее попытались напасть на меня”.

“Ну, знаете, это был всего лишь защитный рефлекс. Что-то неожиданно обрушилось на меня. Теперь-то я понимаю, что это был всего-навсего необычный вариант гравитационного воздействия. Поэтому я среагировал двояко: немедленно контратаковал и тут же исчез. Но как только я сообразил, в чем дело, то сразу же явился обратно. И вот я снова здесь. Так что давайте лучше продолжим наш разговор”.

Объяснение было хорошее. Но внутренне Семп продолжал не верить словам своего визави. У него было тревожное предчувствие, что этим разговором ниджэн стремился выиграть время и что поэтому опасность для него увеличивалась с каждой минутой.

Семп стал быстро размышлять: “Зачем ему понадобилось выигрывать время?” Ответ был очевиден: чтобы разобраться в устройстве корабля, понять его структуру и определить, насколько мощным оружием он оснащен.

“Если то, что вы говорите, соответствует действительности, — возразил Семп, — тогда вы должны раскрыть мне свой метод нападения. Каким образом вашему коллеге удалось лишить жизни силки?”

“Было бы нелепо раскрывать свои возможности, — парировал ниджэн, — ничего не зная о ВАШИХ планах”.

В принципе чужак, конечно, был прав. Но имелось еще несколько моментов, которые Семп хотел бы для себя уяснить.

В тот же миг он послал импульс излучения на всех тех волнах, которые, по имеющимся у силки понятиям, должны были вызвать какой-то отклик в теле противника.

В полученной ответной информации не было ни единого элемента, который можно было бы использовать для анализа. Это была полнейшая неудача, и Семп еле сдержался, чтобы как-то не проявить свою досаду. Он резко бросил ниджэну:

“Тогда уходите прочь! Я не намерен вести с вами переговоры до тех пор, пока вы не раскроете, каким образом было совершено это преступление. И хочу вас заверить, что впредь, до прояснения этого вопроса, не стоит надеяться на их возобновление”.

“Разумеется, без соответствующего разрешения никаких сведений на этот счет я раскрыть не могу, — спокойно отозвался ниджэн. — Поэтому почему бы вам не отправиться со мной вместе и не вступить в контакт с…” — и он сформировал мыслеобраз, означавший нечто вроде правительства, но одновременно что-то совсем иное, пока неясное Семпу.

“Но тем самым я полностью отдаюсь на вашу милость?”

“Кто-то же должен вести переговоры. Почему бы именно вам не выступить в этой роли?”

“Каким же образом я смог бы сопровождать вас?” — уступчивым тоном поинтересовался Семп.

“Очень просто: встаньте передо мной в границах моей проекции и настройтесь на…” — И ниджэн указал на длину соответствующей волны.

И снова Семп не мог не почувствовать невольного восхищения хитроумной тактикой этого создания.

“Насколько я понимаю, стоит мне поддаться его уговорам, и он тут же воспользуется этим, чтобы покончить со мной”, — подумал он.

Но Семп не собирался так просто сдавать партию. А для начала он послал команду, чтобы разблокировать механизм ловушки, которой являлась молекула планетарной гравитации. Тем самым он освободил ниджэна от ее воздействия.

Расчет был следующим: до сего момента пришелец был вынужден как-то балансировать чудовищное гравитационное притяжение молекулы и соответственно расходовать на это громадное количество энергии. Внезапное его купирование вынудит его спешно перестраивать свою защиту с учетом неизбежного при этом инерционного момента, равного центростремительной силе целой планеты.

Одновременно Семп предпринял и второй шаг, гораздо более тонкий. Он попытался применить логику уровней к одной подмеченной в поведении этого существа характеристике: у того четко просматривалась тенденция к предательству.

С точки зрения логики уровней, это был не очень значительный шаг с его стороны. Поскольку она принципиально соотносилась с сутью жизненного цикла, а он в отношении ниджэнов был ему пока совершенно неясен, на большее идти сейчас было невозможно. В то же время эта мера могла побудить противника раскрыться более основательно и привести к неожиданным последствиям. Тем более что ничего другого не оставалось.

Итак, Семп ввел в бой сразу три фактора: отключил молекулу, запустил логику уровней в цикл Предательства и… вошел в то силовое поле, которое поддерживалось в большой пирамиде.

Силки охватила гамма ощущений, которых он никогда до этого в жизни не испытывал. К тому же как под ним, так и вокруг него исчезло все, что составляло корабль-западню…

Он осознал, что находится в… Но что это было?.. Место? Тогда совершенно необычное, поскольку тут вообще ничего не было. Но… тогда вставал резонный вопрос, а что же было это ничто?

Глава двадцать шестая

В жестко связанной группе предателем может стать только ее руководитель. Все остальные обязаны подстраиваться, соблюдать установленные правила. Преступна сама мысль о возможности оппозиции.

Шефу необходимо клясться в верности. Надо всемерно поддерживать заданную линию поведения. Идеал — доносить полиции главаря о любых отклонениях от нее как со стороны других, так и если это касается тебя самого.

В любой момент ради благополучия группы — но только по решению лидера — можно предать (или пожертвовать) любым членом этой группы, не утруждая себя объяснениями.

Более того, время от времени того или иного конформиста следует обязательно предать, даже если он и не уклонялся от предписанных установок.

Факт потери к нему доверия вожака самодостаточен, чтобы признать такого человека виновным. И все остальные члены группы обязаны отречься от него без каких бы то ни было колебаний.

Тот постулат, что предать может только шеф, применим к любой группе, включая и те, что состоят из выборных членов, если они его непосредственные сподвижники.

При разрастании группы главарь делегирует свои права на предательство в различной степени достойным этого лицам, действующим от его имени. Если этот процесс затягивается или чрезмерно расширяется, то в некогда жесткой группе появляется разболтанность, поскольку подначальники уже не столь чувствительны к неконформизму, как их лидер.

Но если верховный обладает способностью читать мысли и беспощадными методами использовать в свою пользу цикл предательства, он сможет продержаться в своем качестве… вечно.

И если предательство применять постоянно, то оно побеждает на всех уровнях. А самый из них высокий — это…

Существо, мысли которого воспринимал Семп, отринуло концепцию бескрайности. Наоборот, ему удобнее было чувствовать себя… малостью.

Но вдруг при всем удовлетворении своим бытием в виде простой точки оно подумало О ТОМ, чем могло бы стать при желании. Семп явственно уловил мысль: “Н’Ята была бы довольна, если бы в этот момент я объял почти всю реальность”. Логика уровней начала действовать.

Повинуясь этому неожиданному порыву, существо принялось стремительно рассеивать себя в окружающий мрак. Как тяжко было дробить столь крохотное на еще более мелкое, как отчаянно сопротивлялись отторжению частицы его самого, откликаясь на зов кровного родства. Чудовищно трудно было преодолеть первые метры, мучительно — первые километры, легче — когда пошли световые годы, и уж совсем просто — при межгалактических расстояниях. А дальше и вообще усилий почти не требовалось.

Внезапно его внимание привлекла одна из корпускул золотистого цвета, и он подумал: “Нет, нет, так нельзя!” Но тут же вспомнил, что сам пошел на то, чтобы добиться разбегания этих частиц, включая и эту, руководствуясь определенным интересом. Но вдруг в нем стало крепнуть убеждение, что эта частица интересна сама по себе, что в ней есть что-то привлекательное, независимое от его мнения.

Семп чутко уловил, что сразу же по возникновении этой мысли чистая энергия ниджэна стала убывать. Появилась эмоциональная неустойчивость: он переходил от взрывов радости к… раздражению, затем к всплеску негодования, вылившемуся в самообольщение: “А может быть, я Бог или, по меньшей мере, полубог. И значит, все ДОЛЖНО мне повиноваться!”

И снова возобладал цикл предательства, запущенный логикой уровней.

“Но мне ведь было хорошо, когда это случилось!”

Все это время Семп, пристально наблюдая за развитием событий, вел смертельный для него бой, только смысл его от него ускользал. В сущности, никто в обычном смысле этого слова с ним не боролся. Он барахтался в тенетах какой-то природной силы, которая выходила за рамки имевшегося у него до сего времени опыта. Это что-то было фундаментальным свойством пространства, о котором ни люди, ни силки пока даже не подозревали.

Воспользовавшись ослаблением внешнего воздействия, Семп воздвиг собственные барьеры, подтянул ресурсы корабля-ловушки и компенсировал свои энергопотери. Золотистая точка сразу же исчезла.

Семп снова очутился в громадном зале. Несколько человек, сидевших за пультом огромного комплекса приборов, удивленно уставились на него.

Семп узнал в них высший персонал Властей силки. Посредник Бэкстер в один прыжок преодолел разделявшее их расстояние. Между тем Семп испытывал особую, дотоле ему неизвестную, нестабильность в теле. Это не было неприятным ощущением, нет. Просто какая-то его часть как бы осознавала себя связанной с неким далеким миром. Он встревоженно подумал: “Видно, я все еще частично связан с тем местом, где только что находился. Так что в любую минуту меня могут вытянуть отсюда обратно”.

Самым неприятным моментом было понимание собственной незащищенности. Из всех возможных вариантов обеспечения безопасности в голову приходил только один — поскорее трансформироваться в человека.

Нельзя сказать, что это было тщательно взвешенное решение. Подумалось, что изменение структуры может оборвать эту ниточку… связи с дальними рубежами. Вот и все. И все же он тут же провел перевоплощение и в этой спешке даже чуть не свалился на пол.

Как он в то же мгновение убедился, этот его шаг, кажется, дал положительные результаты. Угнетавшее его чувство спеленутости чем-то далеким отступило. Совсем оно не исчезло, но притаилось тихой тенью, стало еле различимым шепотом, хотя до этого заявляло о себе громким повелительным окриком.

Семп, не давая опомниться Бэкстеру, потребовал:

— Чарли, нужна немедленная консультация с компьютером. Я не имею ни малейшего представления о том, что происходило со мной!

Кто-то услужливо подсунул Семпу плащ, в который он машинально закутал свой обнаженный торс. Бэкстер не удержался:

— Но что все-таки случилось?

— Пока я выиграл некоторое время, — нетерпеливо откликнулся Семп.

На самом деле все было, несомненно, сложнее. Противник не смог уничтожить его мгновенно. Семпу удалось сманеврировать и запутать своего врага. В столкновении с высшим для него существом он сумел проявить свою ловкость и умело использовать способности силки. Но теперь он остро нуждался в помощи.

Взвинченный Бэкстер бросил:

— Сколько у нас времени?

— Думаю, надо действовать максимально быстро. Самое большее… час.

В этой ситуации даже умопомрачительная скорость работы компьютера показалась Семпу черепашьей, и он сидел как на иголках, пока из чрева электронной машины не поступили четыре оценки происшедших событий.

Первая из двух отобранных, под номером “три”, представлялась совершенно необычной:

“Впечатление: случившееся с вами тесно связано с каким-то разумом. Но есть в этом что-то предельное, чего нельзя переступать, нечто сущностное для всех вещей в мире”.

Принять эту гипотезу было трудно. Что такое “предельное”, “сущностное для всего”?

“Мне нечего больше добавить, — продолжал компьютер. — Свободное оперирование пространством, что, судя по всему, доступно ниджэнам, для нас — дело абсолютно темное. Представляется: базовые элементы их систем настолько полно адаптируются к любым условиям, что всегда имеют преимущество перед всеми другими формами жизни. Получается, что они в чем-то господствуют над самой сутью вещей”.

Признание компьютера в собственном бессилии прозвучало для Семпа в крайне неприятный для него момент. Он вдруг почувствовал, что сила, так властно удерживавшая его прежде, когда он выступал в форме силки, теперь настраивалась на его человеческий облик. Возникло ощущение, что его вот-вот изымут из этого мира. Он поспешно проинформировал об этом Бэкстера.

— Наверное, лучше вернуться в состояние силки, — закончил он.

Ответ Бэкстера показал, что тот прекрасно понял, какая опасность нависла над Семпом — возможность оказаться в космосе в обличье человека. И все же он тревожно поинтересовался:

— А разве вы не спешили избавиться от формы силки потому, что чувствовали себя тогда более уязвимым для того, кто так упорно не желает выпустить вас из-под своего влияния?

Все верно. Но где альтернатива? В виде силки он по крайней мере хоть какое-то время будет чувствовать себя уверенно в опасной внешней среде.

Бэкстер настаивал:

— Нэт, почему бы вам не принять какое-нибудь иное состояние?

Семп удивленно воззрился на него:

— Чарли, последствия того, что вы предлагаете, непредсказуемы!

Бэкстер с жаром продолжал развивать свою мысль:

— Нэт, если в данном случае мы будем еще колебаться и в отношении доверия к самим себе, тогда проблема воистину неразрешима.

Ощущение неизбежности насильного внешнего преобразования становилось все острее. Но и то, что предлагал Бэкстер, отпугивало своей неизвестностью не меньше, чем угроза со стороны ниджэна.

Речь шла о том, чтобы принять какую-то новую форму, отличную от тех трех, что были его естественным состоянием. Но какую? Все дополнительно ему известные принадлежали чужакам: кибмадину, тому созданию, в которое тот превращался, и… ниджэну!

— Для перевоплощения в кого-то мне надо иметь его мысленный образ, — объяснил он Бэкстеру. — А я “видел” всего несколько других существ.

— Трансформируйтесь в ниджэна! — буквально выкрикнул Бэкстер.

Семп, полный недоумения, переспросил:

— Вы говорите это серьезно?

В этот момент он почувствовал, что какая-то его часть начинает отдаляться от него. Больше ждать было нельзя, и Семп молниеносно передал в свою систему преобразования образ ниджэна.

Каждая клеточка его тела получила одновременный и одинаковый заряд энергии, послуживший детонатором.

Процесс прошел быстро, потому что высвободившаяся таким образом химическая энергия нуждалась в последующих скоростных реакциях. Теоретически все должно было произойти менее чем за секунду. Практически, из-за скорости притирания друг к другу клеток, понадобилось ровно пять с половиной секунд.

И Семп оказался в странном для себя месте.

Глава двадцать седьмая

Первое ощущение Семпа — он снова читает мысли ниджэна. А тот в этот момент сосредоточился на чем-то, появившемся слева от него. “Присмотревшись”, ниджэн обнаружил, что к нему из своего далека пожаловала сама Н’Ята.

Само по себе подобное посещение было ему приятно и доставляло массу удовольствия, потому что она была по крайней мере на полфазы выше его по развитию. В обычных условиях он высоко оценил бы этот жест как льстящий его самолюбию и даже в известной степени полезный для него. Он не преминул бы использовать эту идеальную возможность для того, чтобы понаблюдать за ней и перенять кое-что из ее совершенств.

Но нынешнее положение ниджэна не было ни нормальным, ни обыденным. Она примчалась в ответ на его зов о помощи, учитывая вызывавшую беспокойство неспособность коллеги справиться с Семпом.

Охватившая в этой связи Н’Яту тревога проявилась в ее движении. Он воспринимал ее как простую золотистую точку величиной с атом. То обстоятельство, что она была такой невообразимо малой величины и расположилась слева от него, позволило ему скрестить свои силовые линии.

Семп все это автоматически фиксировал, но вдруг поразился: “А как получается, что я за всем этим наблюдаю?” Он задействовал свои энергополя (ниджэн это с горечью заметил) и понял, что опять стоит перед необходимостью использовать цикл предательства.

В который уже раз логика уровней с органически присущим ей пониманием природы эмоций оказалась для Семпа единственно возможным методом организации эффективной обороны. Конечно, в своем цикле предательства логика уровней выступала только как тактическое средство, не обеспечивавшее полной победы. Да и претило ему применять крайние его степени к Н’Яте, ниджэну на порядок выше его первого знакомца.

Посему Семп припас для нее эмоциональный вариант. Он тонко подвел ее к более игривой концепции предательства, внушив маневр соблазнения. Обосновал это приоритетом удовольствия над негативными моральными аспектами.

Результаты не замедлили проявиться: золотистая точка переместилась с левого фланга в центр, прямо напротив него.

Семп даже не мог помыслить, сколько Н’Яте при этом пришлось преодолеть световых лет — настолько далеко она находилась от этого участка космоса. Такие немыслимые расстояния не поддавались подсчету мерками даже того только на полфазы менее развитого, чем она, ниджэна-двойника, под личиной которого он сейчас выступал.

“Ну что же, продолжайте свою тактику предательства!” — вдруг послала ему мысленный сигнал золотистая точка. И начала исчезать. В тот же миг резко упал энергетический потенциал Семпа, которого теперь не только не хватало на обеспечение развертывания цикла предательства, но даже для поддержания его собственного эмоционального равновесия. Семп почувствовал, как на него навалились тоска и апатия, появились первые симптомы тяги к самоуничтожению…

Силки понял, что его план в отношении Н’Яты сорвался, что она сама перешла в контрнаступление, но сделала это в достаточно мягкой форме. Видимо, она быстро разобралась, что перед ней не настоящий Г’Тоно — так звали его противника, — пришла в некоторое смятение, но так и не решилась уничтожить другого, пусть даже лжениджэна… Ее поспешное бегство было продиктовано стремлением получше разобраться в возникшей проблеме. Но главное сейчас для Семпа состояло в том, что она оставила ему свободу действий…

Он поспешил вернуться в компьютерный зал. Увидел Бэкстера и телепатически спросил его: “Что происходило?”

Одновременно про себя силки отметил три обстоятельства. Первое представляло относительный интерес: во все время противостояния с Н’Ятой он Бэкстера не воспринимал.

Поэтому он повторил свой вопрос:

“Чарли! Что происходило, пока меня не было?”

Посредник на сей раз обеспокоенно посмотрел на него. Затем преувеличенно громко заявил:

— Нэт, я не улавливаю ваших мыслей. Ваше тело ниджэна излучает энергию выше порога моего восприятия. Вы находитесь в каком-то ином состоянии.

Семп вспомнил, что когда он впервые повстречался с ниджэном и попытался наладить с ним канал общения, то натолкнулся на точно такую же проблему. Поэтому он подстроился под уровень восприятия Бэкстера. Тотчас же на худом лице последнего появилось выражение облегчения.

— Ну наконец-то! Что стряслось?

Семп быстро ввел его в курс дела закончил свое изложение словами:

— Нет сомнения в том, что применение логики уровней при встрече с первым ниджэном Г’Тоно замутило его разум. Мне удалось одержать верх в том смысле, что у него ничего не вышло из задуманного. Во второй раз, став двойником Г’Тоно, я сумел на какое-то время ввести в заблуждение Н’Яту. Но она быстро сориентировалась и скрылась. Вывод: сейчас фактор времени приобрел для нас решающее значение.

— Выдумаете, что…

— Подождите!

Внезапно в памяти всплыло второе из подмеченных им по возвращении обстоятельств: находясь в обличье ниджэна, он отчетливо слышал звуки. Так, голос Бэкстера доходил до него, как и положено тому быть в земной атмосфере на уровне моря.

Исходя из этой посылки, он тут же проверил весь спектр обычных человеческих восприятий. Семп обнаружил, что может передвигаться. Его довольно необычные отростки внизу тела-пирамиды поддерживали его и с успехом выполняли функцию равновесия… Были у него и своеобразные руки — гибкие и извилистые.

Он ничуть не удивился, что процесс осознания действительности протекает у него, как у человека. Ведь он был силки родом с Земли, хотя и в виде ниджэна. Его клетки, родившиеся на этой планете, должны были отличаться от тех, что имелись у подлинного ниджэна.

Было очевидным, что ниджэны обладают той же, что и силки, способностью обитать в космическом пространстве. Причем для этого им в отличие от силки не требовалось менять свою форму. Так, значит, у них другая молекулярная структура.

Времени на выяснение этого не было! Семп восстановил и третье подмеченное им обстоятельство: в туловище ниджэна помимо таких же, как и у силки, центров, управляющих остальным функционированием организма в условиях открытого космоса, в самой плотной части пирамиды имелись какие-то другие органы чувств, назначение которых оставалось неясным. Это были ничем себя не проявлявшие нейронные зоны без признаков насыщения их энергией и не отвечавшие ни на одну из посылавшихся им команд. Какого-то автоматического, независимого от его воли режима деятельности этих участков Семп не фиксировал.

— Подождите… — снова повторил он Бэкстеру.

Семп направил телепатический посыл в штаб-квартиру космических силки, размещенных на Земле. Запрос носил открытый характер, так что не было ничего удивительного в том, что на него сразу же откликнулись трое, в том числе силки женского рода. Все ответы были одинаковыми:

“Мы, космические силки, договорились не обсуждать касающихся нас вопросов в индивидуальном порядке”.

“Но у меня исключительно срочное сообщение. Есть ли среди вас лицо, уполномоченное вести переговоры от имени всех?”

“Да, Ай-Юн. Но для ведения беседы вы должны явиться сюда. Он имеет право обсуждать вопросы только под нашим общим контролем”.

Итак, они мыслили всем коллективом и так же действовали. У Семпа внезапно сработала интуиция. Повернувшись к Бэкстеру, он поинтересовалсч:

— Сколько понадобится времени, чтобы доставить меня в штаб-квартиру космических силки?

— Пятнадцать — двадцать минут, — побледнел тот.

“Я буду у вас через двадцать минут, — вновь послал он телепатический сигнал космическим силки. — Но прошу к моему приходу собрать всю вашу группу!”

Семп, не теряя ни минуты, помчался к лифту и поднялся на крышу, где его уже поджидал скоростной вертолет. Тот взмыл, направляясь к трехэтажному зданию, где временно размещался управленческий центр космических силки.

Во время полета Семп продолжал переговариваться с ними, объяснив, с какого рода противником ему пришлось столкнуться. При этом он добавил:

“На личном опыте я убедился, что против ниджэнов не срабатывает ни одна из моих оборонительных систем. Следовательно, у земной разновидности силки нет защитного рефлекса на эту космическую угрозу. Но у космических силки, как мне представляется, могла сохраниться древняя оборонительная реакция на их извечного врага”.

Последовала продолжительная пауза, после которой в разговор вмешался новый партнер:

“Говорит Ай-Юн. Мы согласны. Временно сняты все запреты и дана установка на полностью раскрепощенное поведение”.

Вклинилась силки-женщина:

“Но ведь сменилось столько поколений… Неужели в^ думаете, что до сих пор у нас в генах может сохраниться память предков?”

“Могу только сказать, что надеюсь на это…” — буркнул в ответ Семп.

Он заколебался. Но в его голове промелькнуло еще более фантастическое предположение. Из разговоров с Глисом он вынес впечатление, что до сих пор жив кое-кто из самых первых силки. Об этом он и сообщил своим сородичам.

“Вы хотите сказать… что им сейчас сто тысяч лет?” — поразился один из тех, кто участвовал в обмене мнениями.

“Может быть, и не так много, — ответил Семп. — По правде говоря, я лично не считаю, что Глис сделал свое предложение силки жить с ними в симбиозе сто тысяч лет тому назад. На мой взгляд, с тех пор прошло где-то пять — десять тысяч лет”.

Снова последовала пауза. Затем другой космический силки скептически заметил:

“Но что в состоянии сделать этот древний силки, если он, конечно, сохранился? Расправиться с ниджэном? Но, насколько мы знаем, в свое время происходило как раз обратное: уничтожали именно силки, и они потерпели полное поражение. К тому же как мы их обнаружим, этих уцелевших реликтов? Ведь Глис стер из нашей памяти все, что относится к истории силки. Да и есть ли у вас какой-нибудь способ стимулировать этот предполагаемый старый защитный рефлекс?”

Да, у Семпа было припасено на этот счет одно превосходное и очень практичное средство. Но он пока не стал его раскрывать, а ограничился тем, что полюбопытствовал, сколько космических силки находятся к этому моменту в зале.

“Около сотни”, — ответил Ай-Юн.

Семп попросил уточнить, все ли они собраны в одном месте.

“Нет, но если понадобится, это не проблема”.

“Так сделайте это, и немедленно! Клянусь вам, что нельзя терять ни мгновения!”

Наконец вертолет прибыл на место. Бегом, все время бегом, Семп устремился с крыши здания в лифт, а выскочив на нужном этаже, с ходу рванулся к большой зеленого цвета двери.

Именно в этот момент Ай-Юн вдруг засомневался:

“Семп, мы сотрудничали с вами больше, чем с кем-либо еще на Земле. Но сейчас хотелось бы предварительно выяснить…”

Не обращая на него никакого внимания, Семп вихрем ворвался в актовый зал.

Он успел лишь заметить, что неотступно следовавший за ним до этого Бэкстер повернул назад под прикрытие силового поля, выставленного на всякий случай против строптивых космических силки. Посредник просто хотел взглянуть на место, где будет проходить встреча Семпа. К тому же он собирался непосредственно следить за ее ходом через оставленный Семпом открытым телепатический канал. Бэкстер полагал, что, в случае возникновения непредвиденной ситуации, его опыт может пригодиться. Во всяком случае, он надеялся на это…

Глава двадцать восьмая

Ниджэн, в облике которого сейчас пребывал Семп, обладал круговым зрением. Поэтому Семп тут же отметил четырех силки, которые “висели” под крышей по обе стороны от двери. “Охранники?” — подумал он. Скорее всего, да.

В общем-то это была нормальная страховочная мера. Но Семп молниеносно насторожил ту систему в своем организме, которая в случае возникновения опасности сама выставит защитный экран.

Нельзя было сказать, что собравшаяся в зале достаточно большая группа космических силки представляла очень уж эстетически приятное для глаз зрелище, поскольку они не столь совершенно владели искусством перевоплощения в облик людей. Но в любом случае вид у них был неоспоримо человеческий.

Они разом взглянули на стремительно влетевшего в зал Семпа — и в то же мгновение послышался треск раздираемых тканей. Большинство присутствовавших в зале тут же автоматически приняли вид силки, естественно, даже не подумав о своих земных одеждах. Лишь с дюжину лиц, в основном женского пола, застыли с раскрытыми от испуга ртами.

Трое, однако, рефлекторно преобразовались в форму ниджэнов и тут же бросились врассыпную.

Семп напряженно выжидал, хотя и не представлял себе, что произойдет дальше. Собственно, ради этого он сюда и явился. Итак, их оказалось трое. Почти невероятно! Трое из ста космических силки при виде неожиданно появившегося ниджэна слепо повиновались дремучему, заложенному в них инстинкту. Неужели лучшее средство борьбы с ниджэнами состояло в том, чтобы… принять их облик?

Это казалось слишком элементарным. Бэкстер, видимо, уловил настроение Семпа, так как направил ему посыл:

“Нэт, ты думаешь, что в прошлом силки погибали один за другим от внезапно выныривавших неизвестно откуда ниджэнов потому, что не успевали достаточно быстро перевоплощаться в них?”

Похоже, что именно так все когда-то и происходило. Ведь для силки самым уязвимым для их жизни моментом был процесс превращения в иную форму. Но простая констатация этого факта мало что давала. Оставался открытым главный вопрос: что могли — и могли ли? — предпринять против ниджэнов преобразовавшиеся в них силки?

Он надеялся, что из тьмы веков, из полузабытья, искусственно созданного Глисом для того, чтобы обеспечивать свое господство с помощью примененной им нехитрой комбинации, выплывет сам по себе и нужный ответ. Ведь он сознательно рисковал жизнью, окажись у его далеких родственников эффективное средство борьбы с ниджэнами… Секунды уходили, но ничего не происходило… Ничего.

Чувствуя нараставшую растерянность Сэмпа, Бэкстер попытался ему помочь:

“Нэт, спросите у них, не возникало ли у них в период перевоплощения в ниджэнов каких-либо ассоциаций, осознания какой-то цели, ради которой эта трансформация обязательно должна была пройти успешно?”

Семп задал этот вопрос всем трем силки. Один из них, подумав, ответил:

“Иными словами, вы хотели бы знать, что я чувствовал буквально по секундам? Так вот, все проходило с вполне нормальной по времени задержкой. Процесс трансформации длился, как я полагаю, семь секунд. Пока я ждал его завершения и сразу после, я чувствовал внутреннее побуждение бежать, причем все равно куда… Но едва сделав несколько шагов, я остановился, поскольку мне вдруг стало совершенно ясно, что вы — не настоящий ниджэн”.

“А у вас не возникало при этом потребности прибегнуть к средствам энергетической защиты или нападения?”

“Нет. Ничего, кроме этого рефлекторного стремления к превращению в ниджэна и могучего позыва немедленно отсюда бежать”.

Из двух других силки лишь один добавил кое-что новое:

“У меня возникло стойкое предчувствие, что один из нас обречен. Я затравленно спрашивал себя, кто им будет на этот раз?”

“А не виделось ли вам в этот момент, КАКИМ ОБРАЗОМ кто-то из вас будет убит? — не сдавался Семп. — Не мелькнуло ли у вас воспоминание о тех методах, к которым прибегает ниджэн, чтобы вот так, внезапно и без каких-либо предварительных признаков, возникать среди вас неизвестно откуда?”

“Ничего!” — единодушно ответили все трое.

“Нэт, не лучше ли вернуться к компьютеру?” — предложил Бэкстер.

Семп согласился. По ходу Бэкстер принял одно важное решение. Он послал мысленный сигнал всеобщей тревоги “всем силки и Посредникам”, то есть более чем шести тысячам лиц… При этом он оповестил всех о той опасности, которую представляли собой ниджэны, и о единственном пока найденном силки средстве противостоять им — немедленно преобразоваться в своих врагов и бежать сломя голову! После этого он предоставил возможность Семпу передать всем силки образ ниджэна.

Спустя некоторое время они уже работали с компьютером. После их беседы он выдал следующее резюме:

“Ваши свежие данные не наводят меня на какие-либо дополнительные соображения относительно характера тех методов, которыми пользуются ниджэны для покорения пространства. Тем не менее стало ясно, каким образом был постепенно и почти полностью уничтожен древний народ силки. Речь идет о сознательном и последовательном истреблении их поодиночке”.

Компьютер также посчитал важным сообщение Семпа о том, что даже Н’Ята, которая по уровню развития стояла на полфазы выше первого ниджэна, не предприняла сколько-нибудь серьезной попытки уничтожить Семпа, когда он оказался в облике ее сородича.

Семпа начинало охватывать отчаяние. Было очевидно, что при контактах с ниджэнами его спасли лишь использование гравитационного поля молекулы Глиса и более чем скромное применение логики уровней в ее цикле предательства. Он все время возвращался к предыдущему заключению компьютера, ломая голову над тем, о КАКОЙ характеристике пространства ни люди, ни силки до сих пор даже не задумывались?..

О той, при которой происходит переход от “ничего” ко “всему” и от “всего” к “ничему”, от которой смертельно, хотя и не намного, ужалось тело Лэна Джедда. Он еще раз обратился с этим вопросом к компьютеру.

“Пространство, — ответил тот, — рассматривается как упорядоченная и нейтральная протяженность, в которой Материя и Энергия могут взаимодействовать согласно большому, но конечному числу правил… Расстояния в Пространстве настолько велики, что у Жизни была возможность спокойно развиться в бесчисленных и определявшихся случаем формах на громадном, но конечном числе планет при возникновении — как полагают, опять же случайно, — благоприятных соответствующих условий”.

Казалось, что все в этом определении отражено правильно. Тем не менее если это так, то как ухитряются ниджэны мгновенно преодолевать, как он сам в этом убедился, невообразимые расстояния? Значит, что-то в этой концепции было не так и требовалось внести в нее коррективы. Во всяком случае, так ему казалось.

Совсем упав духом, Семп все же предпринял еще одну попытку и вновь запросил машину:

— Но нам, видимо, не стоит забывать о том, что, рассуждая о Пространстве, мы имеем дело с сегодняшней, продвинувшейся в своем развитии Вселенной. Нельзя ли предположить, что в начале своего существования Пространство было — как бы это сказать поточнее? — менее нейтральным, что ли… Другими словами, каким было бы неупорядоченное Пространство?

“Мы можем это узнать, если и в данном случае применим логику уровней”, — ответил компьютер.

— Что? — изумился Бэкстер. — Но как можно это сделать?

“Подумайте сами, — продолжала машина. — Приказ о задействовании подчиненных им зон пространства должен поступать из какого-то центра сознания ниджэна. Наша проблема состоит в том, что мы не знаем, что за приказ поступает в таком случае. Но нет никакого сомнения в том, что существует какая-то разновидность мысли, которая его стимулирует. А после подобной стимуляции приказа следует базовое ответное действие. Само собой разумеется, что для того, чтобы привести весь этот цикл в действие, кому-то придется спровоцировать внушительное столкновение с ниджэнами”.

Семп сразу же подхватил эту мысль:

— Значит ли это, что в этом случае мы можем вызвать потрясения намного более грандиозные и фундаментальные, чем те, что произошли при противостоянии с Глисом?

“Несомненно”.

— Но… что может оказаться еще более масштабным, чем то, что произошло с Глисом, когда сравнительно маленький материальный объект превратился в самое большее из солнц в известной нам части Вселенной?

“Это-то и надлежит выяснить, и мне представляется, что именно вы решите эту задачу”.

Семп, который до сих пор не думал в таком ключе, тут же преобразовался в силки. Он надеялся, что в этом состоянии он надежнее уловит воздействие, которое, возможно, пытаются оказать на него издалека ниджэны.

Но никаких признаков подобных попыток он не уловил. Он не чувствовал, как это было совсем недавно, какой-либо привязки к дальнему участку космического пространства. Он не ощущал никакого дискомфорта ни на одном из своих глубинных уровней. Все его телесное существо находилось в гармонии с окружающей средой. Он проинформировал об этом Бэкстера, а затем вернулся в форму человека, приняв тем не менее все возможные в данном случае меры предосторожности. И в этом виде он по-прежнему не ощущал ничего необычного.

Некоторое время спустя компьютер высказал то, что было уже и так очевидно:

“Ниджэны не хотят подвергать себя риску. Они никогда не идут на это, имея дело с силки. Возникла альтернатива: либо вы сами бросите им вызов и пойдете навстречу опасности… либо они, обнаружив, что силки все еще существуют, начнут уничтожать их одного за другим”.

Краешком глаза Семп ухватил странное выражение на лице Бэкстера. Тот как бы ушел в себя, казался чем-то загипнотизированным.

— В чем дело? — воскликнул, ухватив его за руку Семп. — Такое впечатление, что в этот момент вы во что-то вслушиваетесь. Что это за распоряжение?

Бэкстер, вяло попытавшись высвободиться из железной хватки силки, прошептал:

— Поступило абсолютно абсурдное послание. Ничего не понимаю…

Глава двадцать девятая

Мягко и музыкально тренькнул входной звонок. Джоанн оторвалась от своих будничных дел на кухне и подумала: “Ну вот и настал момент откровения. Конец беспамятству”. И она спокойно направилась к двери. Но вдруг остановилась как вкопанная, испытав такой шок, которого она не знала никогда в жизни. Джоанн вдруг осознала одновременно две вещи.

Первое: “Беспамятство!.. Откровение!.. Что за чушь!.. С какой стати такое взбрело на ум?”

Второе: она совершенно не улавливала мыслей того, кто только что позвонил.

Джоанн бросило в дрожь. Методом прямой телепатии она читала мысли других намного лучше, чем муж. Но сейчас тот, кто стоял под дверью, не воспринимался ею вовсе. Он даже звуков не издавал. Выскользнув в коридор, Джоанн прошла в комнату и вооружилась. Конечно, это была слабенькая защита против, как она полагала, вторично заявившейся к ней силки-женщины. Впрочем, то, о чем думала та в первый раз, легко ею угадывалось.

Все равно, решила она, оружие будет большим подспорьем, если посетителем окажется человек, тем более что и открывать она совсем не собиралась. Джоанн включила внутреннюю телекамеру и… никого не увидела.

Ее пронзила новая мысль: “Звонок нажат издалека, с расстояния во многие световые годы, для того чтобы оповестить тебя о неминуемом прибытии гонца. Поступай, следуя велению долга. Дело в том, что теперь будет запущен обратный ход мучительного, проходившего в лабораторных условиях, процесса превращения ниджэнов в людей… К сожалению, выяснилось, что ниджэны оказались не в состоянии естественным путем принимать форму человека. Пришлось прибегать к столь сложному способу трансформации для того, чтобы, обретя человеческое обличье, ты смогла выйти замуж за земного силки. Это было необходимо для того, чтобы ты разобралась в интересах нас, ниджэнов, в сути этих силки. Теперь же, когда выявлены также и остатки космических силки, можно принимать окончательное решение о том, что делать с этим опаснейшим видом жизни во Вселенной. От твоих поступков, как и от действий всех остальных Посредников, зависит их судьба”.

Джоанн нахмурилась, но никак не отреагировала на это послание. Что за глупости!

Но чужая мысль продолжала настойчиво стучать в мозгу:

“Ты, разумеется, воспринимаешь это обращение настороженно или с иронией, но получишь доказательства в самое ближайшее время. А сейчас можешь задавать любые вопросы, какие только заблагорассудится”.

Джоанн уже дала внутреннюю оценку этим “откровениям”: это — ловушка с целью выявить ее местонахождение в случае ответа.

В сущности, даже если бы все сказанное и было правдой, для нее это не имело большого значения. Джоанн была ПОЛНОСТЬЮ привязана к Земле. Ей подумалось: “Скорее всего, это начало финальной схватки между силки и ниджэнами. А этот конкретный эпизод — не более чем плод бредовых идей ниджэнов”.

Она боялась другого — того, что это или аналогичное ему послание получат все четыре тысячи семьсот Посредников. И среди них найдется кто-то, кто клюнет на эту приманку и ответит. Вот это, считала она, было бы катастрофой, потому что все лица, входившие в гильдию Посредников, знали ВСЕ, что относилось к силки.

И как раз в этот момент две женщины и один мужчина из числа Посредников ответили в оскорбленном тоне на эту провокационную вылазку.

“Но почему тогда многие Посредники умерли в течение последних двухсот лет?” — спросил один.

“Другими словами, этот факт говорит о том, что мы не можем быть ниджэнами, которые бессмертны”, — сделал вывод второй.

“Если то, что вы заявляете, соответствует действительности, значит, силки и ниджэны могут мирно сосуществовать”, — добавил третий.

“На этот раз спятившие убийцы зашли дальше, чем им следовало бы”, — не вытерпев, пренебрежительно пробормотал дополнительно вмешавшийся четвертый Посредник.

“Не знаю, чего они добиваются этой ложью, но лично я в нее не верю”, — подхватил еще и пятый телепат.

Этого было достаточно. Как было выяснено позднее, туда, откуда последовали эти ответы — домой, прямо на улицу и в прочие места, — моментально явились ниджэны и изъяли всех пятерых.

В момент похищения только одна из женщин сумела испустить отчаянный мысленный вопль. Остальные четверо молча приняли свою участь.

Между тем события в последнее время со стороны ниджэнов развивались весьма стремительно.

Вскоре после того, как космический силки Оу-Дэн покинул Семпа, оставшегося на корабле возле погибшего Лэна Джедда, он внезапно заметил какое-то едва уловимое движение сбоку от себя. Это было его последние впечатление в этой жизни.

В тот же миг он почувствовал сильнейшее давление изнутри, которому противопоставить что-либо из своего защитного арсенала был не в силах. Его застигли безоружным и врасплох, что в принципе должно было привести его к смерти. Но Г’Тоно, дважды перед этим потерпевший поражение от Нэта Семпа, стремился на сей раз заполучить не труп, а пленника. Поэтому Оу-Дэна в бесчувственном состоянии тут же доставили на планету ниджэна.

Проведенное затем тщательное обследование всех внутренних органов космического силки вызвало разочарование у многочисленных ниджэнов, специально прибывших туда ради этой цели из весьма отдаленных областей. В памяти Оу-Дэна не обнаружили ничего, что хоть как-то объясняло бы феномен успешного противостояния Семпа грозному Г’Тоно.

Однако датчики ниджэнов вскоре показали им, что между космическими и земными силки имелось громадное различие.

Следовательно, Семп был из числа неизвестной им земной вариации силки. Ниджэны пришли к правильному заключению о том, что космические силки не заслуживают внимания как объект изучения, поскольку они даже не пытались перенять у своих земных сородичей что-либо из их специальных знаний.

Изучая Оу-Дэна, ниджэны на какое-то время задержались с расшифровкой одного отчетливо исходившего от него импульса. Оу-Дэн настолько презирал отношения, существовавшие между силки и человечеством, что это породило у него своеобразный эмоциональный барьер. Поэтому ниджэны на определенный, но оказавшийся решающим период времени не смогли разобраться в сути Посредников как особой категории людей.

Именно за этот какой-то час задержки Бэкстер успел проинформировать Посредников о всех полученных на ниджэнов сведениях. Тогда же состоялась встреча Семпа и Бэкстера с космическими силки и их беседа с компьютером. Одним словом, к тому моменту, когда ниджэны пленили пятерых Посредников, Земля уже была готова к любым неожиданностям.

Ниджэны успешно извлекли все нужные им сведения из этих пятерых Посредников, и все, что касалось логики уровней, было без промедления распространено среди множества миллионов миров, где властвовали ниджэны.

Глава тридцатая

На планете, где обитал Г’Тоно, имелась высокая гора, возвышавшаяся на многие сотни метров. На ее вершине красовался его замок. В тронном зале нервно суетилась осьминожная публика, частично в рамках заведенного там порядка, частично из-за пяти плененных людей и одного космического силки Оу-Дэна.

Пятерка Посредников все еще надеялась, что их пощадят. Оу-Дэн, в результате проведенных на нем исследований, получил существенные внутренние травмы и лежал в бессознательном состоянии, покинутый всеми, кроме нескольких стражников.

По другую сторону зала метрах в ста прямо напротив людей сверкал внушительный трон. На нем восседал сам хозяин замка — Г’Тоно, фигура в своем естественном виде еще более впечатляющая, чем все окружавшие его предметы.

Около дюжины осьминожек замерли на мраморном полу перед своим тираном. Для них это была исключительного значения привилегия, и каждые полчаса они с неохотой уступали свое место другой жаждущей этого блага группе.

Г’Тоно не обращал внимания на рабов. Его всецело занимал мысленный разговор с Н’Ята, проходивший на расстоянии в две тысячи четыреста световых лет. Темой оживленного обмена мнениями была судьба пленников.

Г’Тоно полагал, что ни Посредники, ни Оу-Дэн им больше не нужны и согласно принципу предательства их следует умертвить. Н’Ята возражала, что не стоит принимать окончательного решения до того, пока не будет полностью решена проблема земных силки. А это возможно лишь при безусловном и полном уничтожении всех силки вообще.

Она поправила Г’Тона в том, что принцип предательства применяется только к системам, основанным на полном и безраздельном господстве. А о таковом по отношению к людям не могло быть и речи и не будет до тех пор, пока кто-то из ниджэнов не завладеет Землей.

Г’Тоно обуяло чувство активного мужского начала по отношению к Н’Яте. Повинуясь этому импульсу, он твердо заявил, что она, несомненно, демонстрирует очаровательную женскую слабость, но выказывает явно ненужную осторожность в то время, как проблема человечества и силки в сущности уже решена. По его мнению, узнав о концепции логики уровней, ниджэны навсегда избавились от опасности со стороны своих давних врагов.

— Создается впечатление, что вы допускаете возможность совершения нами какой-нибудь ошибки! — возмущенно закончил он.

— Посмотрим, — сухо отозвалась Н’Ята.

Г’Тоно гневно возразил, что способ мышления ниджэнов уже давно и на практике доказал свою эффективность. А раз сам их образ мышления был полностью отработан, то не было необходимости дожидаться результатов применения какой-то одной его логической части.

В подкрепление своих рассуждений он изложил причины, по которым, на его взгляд, силки в практическом плане можно было уже рассматривать как поверженных врагов. Он считал, что впредь все свои нападения ниджэнам следует проводить таким образом, чтобы ни у одного из атакуемых ими силки не появилось бы тех возможностей, которыми так успешно воспользовался в схватке с ним Семп. Кроме того, большинство ниджэнов после того, как техника логики уровней стала их достоянием, к счастью, отказалось от настоящей борьбы.

— Несмотря на наше вполне объяснимое в данном случае раздражение, — пояснил он, — то, что они сделали — точнее будет сказать, отказались сделать, — в сущности, пошло нам на пользу. — Он прервался, чтобы спросить: — Кстати, сколько ниджэнов твердо стоят на наших позициях?

— Почти со всеми вы виделись, — ответила Н’Ята. — Всего их насчитывается около сотни.

Тот факт, что их оказалось так мало, вынудил Г’Тоно чуть запнуться в своих разглагольствованиях. Но он вспомнил, что в реальной жизни два ниджэна редко совпадали в мнениях о чем бы то ни было. Всех их переполняла непомерная гордыня. Каждый был властителем целой планеты и рассматривался как король или королева. Порой какая-нибудь государыня позволяла себе снизойти до разговора с каким-нибудь царьком, как это делала, например, сейчас Н’Ята. Случалось, что и владыка милостиво выслушивал мнение августейшей персоны. Г’Тоно в этой связи с неудовольствием подумал, что вся сотня ниджэнов, откликнувшихся на призыв Н’Яты, состояла из особ мужского пола.

Но, по глубокому убеждению Г’Тоно, все это и предопределяло неуничтожимость ниджэнов. Они были так рассеяны по всей Вселенной, так слабо контактировали друг с другом, что и миллиона лет не хватило бы на то, чтобы истребить их всех. Да и вообще, сыщется ли кто-то, в принципе способный поражать их насмерть? До сих пор таких существ просто-напросто не существовало.

— Ну уж а теперь, когда мы ознакомились с единственным по-настоящему опасным для нас оружием — логикой уровней, которой владеют силки, наши позиции стали абсолютно неуязвимыми, — настойчиво убеждал он собеседницу.

Н’Ята ответила, что все еще продолжает изучать логику уровней и что она обеспокоена не ошибками, которые ниджэны могут сделать в будущем, а тем, сможет ли она вместе с Г’Тоно исправить те из них, которые уже были допущены в прошлом.

Г’Тоно был уязвлен.

— По-настоящему опасной могла бы стать только одна ошибка: если бы я создал для этого Семпа возможность вынудить вас или меня перенести его сюда с помощью нашего механизма господства над пространством. — И он добавил пренебрежительно: — Хотя в этом случае мне первому довелось бы столкнуться с последствиями, я все же не уверен, что он вообще отважится на противостояние со мной! Что может он мне сделать, когда я более могуществен, чем любой силки?

И он уверенно подвел итог их дискуссии:

— Таким образом, единственно через кого он может сейчас дотянуться до нас, так это через пленников. Посему считаю, что их немедленное уничтожение — необходимая мера предосторожности, а может быть, и более того. И не пытайтесь мне в этом помешать!

Он не стал дожидаться ответа Н’Яты, а послал мощный лучевой разряд в направлении двух женщин, трех мужчин и беззащитного Оу-Дэна. Все шестеро растаяли прямо на глазах.

После этого Г’Тоно вернулся к прерванной беседе. Он продолжал развивать полюбившуюся ему тему о благоприятных для ниджэнов моментах в нынешнем положении.

— В конце концов силки, не имея власти над пространством, обречены на прозябание в окрестностях Земли и могут передвигаться в Космосе самыми примитивными способами с ограниченной скоростью. Допускаю, что где-то через три недели по земному исчислению к моей планете причалит их звездный корабль и что я, если меня пригласят, смогу на какое-то время посетить их. Откровенно говоря, что могут они со мной сделать? Что они вообще могут заметить? Ведь ниджэн обладает способностью появляться и исчезать в ничтожнейшую долю секунды…

Внезапно он, явно ошеломленный, смолк.

Н’Ята телепатически поинтересовалась:

“Что случилось?”

“Я…” — порывался выдавить из себя Г’Тоно.

Но на большее его не хватило. Неожиданное головокружение переросло во всепожирающее смятение разума. Он с грохотом свалился с трона на мраморный пол, покатился по нему и наконец в безжизненной позе замер.

Глава тридцать первая

Ниджэны солгали. Это обстоятельство привлекло самое пристальное внимание Семпа.

Спешно проведенная проверка тысяч документов показала, что Посредники ни при каких обстоятельствах не могли быть преобразованными ниджэнами.

Не верилось, что противник мог подставить кого-то из своих под контратаку такого уровня. Но факты были налицо: они допустили этот роковой промах.

Семп доложил свои соображения Чарли Бэкстеру. Тот согласился с ним:

— Вы правы, Нэт. Ложь — это полный крах для того, кто к ней прибегнул в мире, в котором существа наделены подвластными им потоками энергии, как это характерно для силки. Порождая Ложь, создают ситуацию дихотомии[1] при двух исключающих друг друга началах. Поэтому когда в чей-то разум внедрена дихотомия, то создается такое смятение, которое рассудок не выдерживает. В схватке с ниджэнами возникла слишком притягательная возможность, чтобы оставить ее без внимания.

Излагая созревший у него в этой связи план Бэкстеру, Семп заметил:

— Придется послать меня туда на звездолете. Иначе мне не добраться.

— Не кажется ли вам, что метод, который вы собираетесь применить против этого ниджэна, может заставить его вернуться? — засомневался Бэкстер.

— Нет. Но бдительность ослаблять не следует. Меня же наверняка захватят.

— Но у вас уйдет целых три недели на то, чтобы добраться до него на корабле, — упорствовал Посредник.

— В конечном счете неизвестно, — не сдавался Семп, — получится ли у меня что-нибудь или нет. Я пока просто надеюсь добраться до автора этой лжи. Но само по себе это еще не решает проблемы. Надо подготовиться также и к тому, чтобы сурово наказать и того, кто ему помогает. Если удастся развязать нужную реакцию, то она пойдет как цепная и закончится раньше, чем кто-либо сообразит, в чем тут дело.

— Но теперь им известно, что такое логика уровней, — поспешил выдвинуть новый аргумент Бэкстер. — Они смогут пустить ее в ход против вас, как это вы делаете против них. Об этом вы подумали?

Учитывая, что никакой защиты от логики уровней не было, Семп не стал затруднять себя размышлениями на эту тему. Просто не стоило заниматься этим… Он преобразовался в ниджэна и сделал мысленный посыл в адрес Бэкстера.

“Очень прошу вспомнить о том мгновении, когда вам пришло послание насчет того, что Посредники якобы на самом деле являются ниджэнами”.

Таким опытным в своем деле мастерам, как Семп и Бэкстер, понадобилось не более минуты, чтобы определить конфигурацию поступившей тогда волны и разобраться в тонкостях наложения, сделанного ниджэном на телепатическую волну Посредников. Теперь они в свою очередь умело препарировали этот уже готовый канал связи. Они наложили на несущую, модулированную самими ниджэнами, двести семьдесят восемь дихотомий, известных человечеству как наиболее сложные и запутанные со времен появления языка.

“Правильно — неправильно… плохо — хорошо… справедливо — несправедливо…” Если все это безумие живой мозг получит для размышления впервые и разом за несколько секунд, он просто не выдержит и впадет в полное замешательство.

В ключевых местах этой цепочки дихотомии Семп расположил гипнотические приказы, призванные воздействовать на рассудок ниджэна в момент его смятения в двух направлениях. Первое: обеспечить Семпу возможность пользоваться его способностью мгновенного перемещения в пространстве. Второе: настроиться на глубокое восприятие в своем мозгу базисной логики уровней силки.

В соответствии с этими тут же отправленными Г’Тоно гипнотическими приказами Семп моментально оказался на границе приатмосферного слоя планеты ниджэна. Спускаясь свободно на ее поверхность, Семп увидел громадный город, расположенный на берегу вольно раскинувшегося океана.

Он выбрал для посадки пустынный океанский пляж. Грохот накатывавшихся валов и стойкий запах воды на какое-то время словно околдовали его. Стряхнув очарование, Семп направился к городу. В пригороде он смело вошел в одно из причудливых зданий. Внутри находились три существа, сильно смахивавших на осьминогов. Он отчетливо различал их, но сами эти создания воспринимали его как одного из своих сородичей, поскольку Семп соответствующим образом задействовал их галлюцинаторные механизмы. Силки внимательно вчитался в мысли трех осьминожек, затем направился в ближайшую улочку, залез на крышу дома и принялся наблюдать за жителями планеты, проходившими внизу.

Лишь убедившись, что они не представляли для него никакой опасности и, более того, вообще были неспособны отстоять себя, Семп приступил к реализации второй фазы своего плана.

Спустя несколько минут он вступил в контакт с рядом основных членов правительства, заставив их под гипнозом увидеть себя в виде человека, и в упор мысленно задал каждому вопрос:

“Где находится то, что вы можете предать?”

Создания отшатнулись от него, поскольку не поняли значения его вопроса. Они единодушно утверждали, что на планете нет никого, кто был бы способен изменить.

Ответ в известной мере позабавил Семпа. Он означал, что, как он и подозревал, в этом мире существовал только один цикл предательства. И предателем был шеф — ниджэн.

Он мысленно послал им еще один вопрос:

“Всегда ли планета называлась Ниджа?”

Им было известно и другое ее название. Когда-то, много тысяч лет назад, еще до установления единого языка, ее величали “Тела”, что означало “Приют отважных”. Слово “ниджа” переводилось иначе: “Убежище непорочных”.

Было очевидно, что для настоящих ниджэнов название имело другой смысл.

“Все ясно”, — суммировал Семп.

Ему и на самом деле было понятно все. Поэтому он задал последний вопрос:

“Где я могу встретить того, кто требует абсолютной чистоты и непорочности?”

“О! Его можно видеть только с разрешения полиции!”.

“А разве могло быть иначе?” — с иронией подумал Семп.

В любом случае заданное время кончалось и приближался момент, когда Г’Тоно должен был пробудиться от своего мысленного ступора. В связи с этим Семп на телепатической волне Посредников выстрелил посыл:

“Говорит силки, который встречался с вами после того, как был убит его товарищ. Кстати, я по-прежнему уверен, что это преступление совершено вами. Насколько я понимаю, эта планета наглядно иллюстрирует высказанный вами тогда тезис о том, что ниджэны не имеют родины в общепринятом смысле этого слова. ВСЕ планеты, занятые ниджэнами, составляют вашу систему, не так ли?”

Вместе с этим посланием он направил в мозг Г’Тоно приказ о начале развертывания в нем цикла логики уровней. После чего снова обратился к фокусной точке, отстоящей от его месторасположения примерно на пятьсот километров.

“Лучше переговорить со мной сейчас, чем тогда, когда будет слишком поздно”.

Спустя несколько мгновений Семп почувствовал нечто необычное в своей системе трансформации.

“Н’Ята!” — догадался он и тут же вспомнил об опасениях Бэкстера, что ниджэны могут напасть на него самого. Это и происходило в данный момент. Интересно, что на агрессию отреагировал только механизм перевоплощения. Думая обо всем этом, Семп внутренне смирился с возможностью личного провала. Он ведь с самого начала допускал, что может потерпеть поражение.

Ему стало жаль Джоанн. Ей придется научиться жить без него. А то, что теперь случится с ниджэнами… Семп содрогнулся при воспоминании о судьбе Глиса. Он снова повторил про себя поразивший его сакраментальный вопрос: “Что может быть более грандиозным, чем то, что испытал тогда Плис?”

Но это были лишь мимолетные мысли, поскольку ему сразу же стало не до них. Все внимание целиком сосредоточилось на том, что начало разворачиваться в эти мгновения.

Глава тридцать вторая

Все это началось с бешеного мелькания в чудовищном калейдоскопе образов тел и — если верхнюю часть пирамиды позволительно так назвать — лиц ниджэнов. Некоторые из этих существ слали отчаянные мысленные сигналы.

Сам Семп, казалось, парил во вневременном вакууме, поскольку каждый пучок мыслей ниджэнов доходил до него отдельно и очень отчетливо.

“Кто это сделал?

“Что происходит?”

“Почему бы сначала его не прикончить, а затем решать нашу проблему?”

“Все произошло из-за нашей неосведомленности о том, что для нападения использована часть мозга ниджэнов. К тому же у нас нет доказательств, что мы в состоянии расправиться с ним. У этого силки логика уровней, видимо, является феноменом, связанным со Временем. А у нас, как это очевидно, — с Пространством”.

Вся система ниджэнов начала беспорядочно корчиться в немыслимом количестве вариантов реакции на случившееся. Она в этот момент напоминала муравейник, по которому кто-то крепко наподдал. Все ниджэны особенно боялись одного: два тела не могут занимать одно и то же Пространство, а два пространства не могут совмещаться в одним теле, а опасность подобного развития событий, на их взгляд, реально существовала. Это заинтересовало и поразило Семпа.

Откуда-то до него домчалась мысль: “Пространственно-временной континуум, хотя и является самодостаточным механизмом исключительной, но конечной сложности, нуждается в том, чтобы ниджэны выжили. Потому что если какой-нибудь из ниджэнов сверхвозбудится, то пространство может на это отреагировать очень резко”.

Ясно, значит, именно поэтому погиб Лэн Джедд: один из ниджэнов сознательно сверхстимулировал себя и в очень малом, но точно рассчитанном пространстве, занимаемом телом Лэна, вызвал возмущение.

Итак, воздействуя на пространство, можно было нанести ущерб ниджэну. Сверхраздражая кого-нибудь из ниджэнов, можно было ожидать какого-то ответного фундаментального всплеска со стороны пространства или его подстройки к этим действиям.

“Что они хотят этим сказать? — недоумевал ошеломленный Семп. — Что вообще значат эти мысли?”

Вероятно, речь шла об отношениях симбиоза между Вселенной и ниджэнами. Если один из членов этого сообщества становился нестабильным, то выходил из равновесия и другой. А в этот момент ниджэны как раз и входили в состояние неустойчивости.

Когда это наконец дошло до сознания Семпа, то со стороны всех ниджэнов, втянутых в разверзшийся катаклизм, последовала вспышка подтверждения правильности его догадки и жуткой тревоги. Именно тогда-то Н’Ята телепатически обратилась к силки:

“Выслушайте меня на нидже! Мы втянуты цепной реакцией от одного к другому в процесс уничтожения. Можно ли что-либо предпринять ради нашего спасения, например заключить какое-нибудь соглашение?

В нас, — продолжала в полном отчаянии Н’Ята, — не погасло осознание связи Жизни со всеми атомами Вселенной. В те давние дни начала всего сущего мы автоматически выработали метод сохранения этой связи в безопасном для нас виде. Другие формы Жизни ослабили или оторвались от прямого контакта с Пространством и его содержанием. Мы, ниджэны, можем быть уничтожены, если будем вынуждены войти в состояние упорядочения в необходимом для Жизни хаосе. Сейчас это и происходит”.

То, что ментально услышал Семп, показалось ему самым невероятным бредом, когда-либо слышанным в жизни.

“Вы шайка лгунов! — гневно воскликнул он мысленно. — И доказательством тому служит тот факт, что Г’Тоно удалось вывести из строя, насытив его мозг избытком противоположных понятий. А уж если говорить начистоту, — продолжал он, — то я не могу верить ни единому из ваших обещаний”.

Чувствовалось, что Н’Ята была предельно напряжена.

“Удивительно, — откликнулась она, — что именно тот вид, которого мы больше всего опасались, — силки, сумел столь успешно дать нам генеральное сражение. Из-за безудержной спеси бесчисленных ниджэнов мы оказались крайне уязвимыми. Каждый ниджэн, когда вступает в контакт с нами, немедленно заряжается этой логикой уровней, а у нас нет никакой возможности предупредить его вовремя не делать этого”.

Семп считал исключенной возможность сотрудничества между силки и ниджэнами. Даже ценой судьбы Вселенной. Слишком безжалостно ниджэны уничтожали силки. Да и в любом случае он был уже бессилен что-либо предпринять. Начавшую развертываться логику уровней остановить невозможно. Ее цикл непременно завершится в них и в нем, причем по тому руслу, которого требовала сама ЛОГИКА.

Его размышления внезапно были прерваны двумя событиями, произошедшими почти одновременно.

Первое: эмоцией отчаяния и тоски всплеснулся мозг Н’Яты.

“Началось”, — вырвалось у нее.

“Что началось?” — всполошился разум Семпа.

Но если с ее стороны и последовал какой-то ответ, то получить его Семп уже не успел. Потому что в тот же миг в нем возникло странное и в высшей степени острое ощущение.

Это и было вторым изменением в ситуации. Он вдруг оказался на Земле вместе с Джоанн. Они только что поженились, а за окном веселилось родное Солнце.

Затем все внезапно покрылось пеленой.

“Это произошло, видимо, еще раньше, — сообразил он. — За сто лет до моего рождения. Во мне происходят преобразования, связанные со Временем”, — подумал Семп. Логика уровней настигла его, унося в обратном направлении по стреле Времени.

Ночь. Черное небо. С неба бесшумно спускается силки… Семп понял, что это был первый силки, попавший на Землю. Тот самый, в отношении которого потом сочинят небылицу, что он был создан в лаборатории.

Эту сцену тут же сменил вид города силки в недрах планетоида Глиса. Далее последовала картинка открытого Космоса. Вдали сияло бело-голубое светило. Вокруг него во мраке — другие силки. У всех радостный и счастливый вид.

У Семпа создалось впечатление, что теперь он наблюдал жизнь силки в очень давние времена, за двадцать — тридцать тысяч земных лет тому назад, еще до контакта с ниджэнами.

Новая, еще более примитивная панорама. С тех пор прошли миллионы лет. Нечто — несомненно, это был он, но такой на себя непохожий: меньше размерами, глупее, ближе к животному состоянию, — вцепилось в некрупную космическую глыбу. Вокруг полная темень.

Еще один кадр. Миллиарды лет в прошлом. Никакого мрака, наоборот — яркий свет. Где это? Определить было невозможно. Внутри солнца? Вполне вероятно.

Невыносимо пекло. И вдруг — титанический выброс материи выкинул его в далекую черноту.

Еще один скачок во времени. Теперь Семп чувствовал что-то связанное с Г’Тоно и другими ниджэнами, нечто такое, что он, за отсутствием лучшего определения, расценил как ментальный контакт.

По этой тончайшей связующей ниточке между разумами он мог наблюдать за крахом ниджэнов с безопасного для себя расстояния.

И оказался единственным живым существом, свидетелем распада Вселенной, где Галактика, в которую входит Земля, была всего лишь ничтожнейшей космической пылинкой.

Глава тридцать третья

Начало очень походило на то, что случилось с Г’Тоно, когда Семп столкнулся с ним во второй раз и запустил в нем победный для него цикл предательства.

Очень скоро наступил момент, когда все взаимосвязанные тела ниджэнов достигли разделительной черты между Сверхмалым и Сверхбольшим. Но на этот раз жертвы не имели выбора. Речь не шла о победе. Это был цикл логики уровней в ее максимальном выражении, действующей на бесчисленное множество индивидуумов и через них, причем каждый имел потенциал, необходимый для максимальной фазы.

Это был конец для миллионов ниджэнов. В какой-то момент каждый из них был самостоятельной единицей, живым существом, со своей массой и местоположением. Но уже в следующее мгновение тот мозговой центр ниджэнов, который обладал способностью мгновенно перемещать их в пространстве, попытался это сделать одновременно во все пространства сразу. И в этот миг все ниджэны распались на составлявшие их атомы.

Став просто материальными объектами, они рассеялись — один атом сюда, другой — туда, квадриллионы — в третье положение…..

В то самое время, когда все ниджэны стали равновеликими Вселенной, та инверсировалась в свою очередь по отношению к ним, перейдя в естественное для себя состояние идеального упорядочения, изначально присущего точке величиной с одиночный атом.

Это не было феноменом сжатия. Просто мгновенный переход противоположностей друг в друга.

Семп со своей стороны вдруг почувствовал, что его разум, наоборот, начал стремительно рассеиваться по аналогии с тем, как это происходило с ниджэнами, обреченными достичь размеров Вселенной. Столь сугубо ментальным образом он вышел за рамки и Пространства и Времени и, чудовищным усилием преодолев подступавшее безумие, огляделся. В глубоком мраке что-то виднелось… Но он отвлекся и тут же забыл о точке, которая когда-то была Вселенной.

Точка исчезла. Вселенная схлопнулась.

Все это Семп отметил только малой долей своего сознания, поскольку его основная часть целиком сосредоточилась на другом.

Он увидел “ДРЕВО”!

Семп находился где-то далеко-далеко от него, но это великолепное, похожее на игрушку, золоченое “ДРЕВО” различал превосходно.

Но затем он отвлекся и от него.

Ему снова вспомнилось, что Вселенная исчезла. Семп подумал: “А как давно это произошло? Тысяча, миллион, миллиарды лет назад? Или в никакое время? Может быть, когда-нибудь в будущем я смогу установить это?”

Семп все еще продолжал размышлять, когда внезапно появилось ощущение нестабильности. “Сейчас состоится инверсия”, — пришло ему на ум.

Первым признаком того, что он потерял устойчивость, было исчезновение великолепного “ДРЕВА”. Он понял, что в его распоряжении всего несколько мгновений, чтобы встретиться с нужной ему Вселенной. Но как это сделать?

Оказалось, что такой проблемы по существу и не было. Полномасштабный смысл логики уровней опирался на постулат о том, что все формы Жизни в любом своем предшествующем корне знают первопричину всего сущего и самим характером своей структуры уравновешиваются против всех негативных воздействий.

И всегда самое мелкое насекомое, растение, скала или песчинка взаимодействуют между собой. В этом всеобщем процессе участвуют и атомы в центрах далеких звезд.

Проблема не в том, существует ли подобное взаимодействие в принципе, а в том, не следует ли его уменьшить, чтобы объект начал функционировать. Обычно подобное ослабление происходит неосознанно. Поэтому чувствительность ко многим объектам в этой Вселенной в нормальном состоянии сведена к нулю. Представлялось, что только ниджэны через все фазы своей эволюции пронесли на клеточном уровне метод осознания всеобщей связи и покорили тем самым пространство.

Когда Семп вспомнил об этой Вселенной, моментально началось его с ней взаимодействие, при котором он наделял ее всеми известными ему сущностными свойствами. И тогда вдруг вновь появилась золотистая блестящая точка.

В силу происходящего с ней взаимодействия Семп чувствовал, что эта Вселенная начинает сейчас формироваться изнутри в соответствии с его универсальной памятью о том, чем она была прежде. В этой ситуации Семпу пришла в голову замечательная мысль: “Пока она не сформируется точно такой же, как раньше, почему бы ее не усовершенствовать?”

Думать о деталях времени уже не было. Осталось довольствоваться импровизацией по ходу и отдельными яркими озарениями. Вопрос стоял ребром: сейчас или никогда. При этом навсегда.

Ниджэны?

В определенной степени он понимал их стремление обезопасить себя и свой пространственно-временной континуум, истребляя тех, кто был способен бросить вызов их гегемонии. Следовательно, они не были настолько уж виноваты, как он считал прежде. Но, с другой стороны, новая Вселенная не нуждалась в такой форме жизни, которая могла бы ее уничтожить.

И Семп решил вычеркнуть из памяти сам факт их существования, чтобы они не попали в новый мир.

А что делать с человечеством, Посредниками, космическими силки?

Решение созрело мгновенно… В его Вселенной ВСЕ будут земными силки, наделенными способностями принимать любые формы и безграничным желанием осуществлять благотворные функции полиции во всех областях космоса.

И все они овладеют методом ниджэнов господствовать над пространством, но их способность к взаимодействию будет сведена к возможности молниеносного перемещения. Кроме того, никто из силки не будет подвластен логике уровней, а все последствия развернувшегося в нем цикла будут обращены вспять. В конечном счете и чтобы не было на этот счет сомнений, все силки обретут бессмертие, решил он.

Нельзя допускать в образующуюся Вселенную кибмадинов. К столь извращенным существам Семп не чувствовал никакого снисхождения.

И уж конечно, Земля вернется к своему родному Солнцу.

Правильно ли он поступил? Никто и ничего не мог ему посоветовать. Он едва успел подумать об этом. Искать варианты и размышлять у него уже не было времени.

Внезапно бесподобное совершенство единственного лучика во мраке… утратилось и он начал разгораться. Охряного цвета точка подошла к моменту инверсии.

Для Семпа это означало возвращение к Сверхмалому. Какая-то чудовищная сила неодолимо скрутила его, сжала, навалилась…

Когда у Семпа восстановилось нормальное восприятие мира, то первое, что он увидел, — это усеянное звездами небо, раскинувшееся во все стороны вокруг него.

Он понял, что завис где-то в космосе в облике ниджэна. Он знал также, что для этой сверхчувствительной натуры ориентация в пространстве была инстинктивной. Итак, он внутри континуума и где-то здесь была Земля. Семп сманеврировал пространством по методу ниджэнов и вступил во взаимодействие с тем далеким, на расстоянии многих световых лет, участком, бытие которого он так отчетливо ощущал. Он провел инверсию только в малом масштабе. Обратился в точку, затем вернулся в прежнее состояние, опять в точку… во что-то… в ничто… в нечто…

И вот восемьдесят тысяч световых лет позади.

Как и прежде, он находился в помещении Властей силки и говорил Бэкстеру:

— Знаете что, пожалуй, не стоит посылать за звездолетом. Он мне не нужен.

Посредник смотрел на него блестевшими от волнения глазами.

— Нэт! — с облегчением выдохнул он. — Вам удалось добиться своего. Вы победили!

Семп помедлил с ответом. Его мозг терзала одна неотступная мысль: мог ли он участвовать в создании второй модели континуума, если в тот момент, когда Вселенная схлопнулась и возродилась, сам он пережил трансформацию во времени?

А МОЖЕТ БЫТЬ, ЭТО БЫЛА ТА ЖЕ САМАЯ ВСЕЛЕННАЯ?

Он понял, что так никогда и не получит ответа на свой вопрос.

А потом… не было ли все это фантазией, необузданной игрой отражавшего его желания разума все то время, пока он находился в бессознательном состоянии? Не было ли это самым причудливым сном, когда-либо привидившимся землянину?

Справа от него находилось громадное окно, выходившее на террасу, с которой могли взлетать силки. Семп направился туда.

Стояла ночь. В мутном небе проплывала старушка Луна. Небосвод был усеян столь знакомыми ему созвездиями.

Семп встрепенулся, осознав, что его победа была полной и окончательной.

— Пойду повидаюсь с Джоанн, — устало бросил он Чарли Бэкстеру, неотступно следовавшему за ним.

Взлетая в эти милые ему земные просторы, он подумал: “Милая женушка, как много мне надо тебе рассказать”.

ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЙ ЦЕНТР "АЛЬФА"

1

Это произошло у автомата с прохладительными напитками. Распрямляясь, Барбара Эллингтон внезапно почувствовала, как что-то мимолетно коснулось ее правого плеча. Это было похоже на легкий щелчок, но необычно холодивший кожу.

Она живо, несколько неловко, обернулась и в замешательстве взглянула на стоявшего сзади в нескольких шагах от нее элегантного, без единого волоска на голове, мужчину. Судя по всему, он ожидал своей очереди.

— Ах, это вы, Барбара! Добрый день! — сердечно приветствовал он ее.

Барбара, стушевавшись, довольно бессвязно пролепетала:

— Я… я не знала, что за мной кто-то есть. Но я уже кончила, доктор Глоудж!

Прихватив прислоненный к стене кейс, она двинулась вдоль ярко освещенного коридора. Шатенка, высокая, может быть даже слишком, тонкая в талии, с серьезным, атласной кожи лицом, она была не лишена очарования. Но сейчас, пунцовая от смущения, она двигалась скованно, какой-то деревянной и не свойственной ей походкой. Барбара вполне сознавала это и мучилась вопросом, не смотрит ли ей вслед удивленный ее поведением доктор. “И тем не менее что-то меня действительно кольнуло!” — подумала она.

Дойдя до поворота, она искоса, через плечо, посмотрела назад. Доктор Глоудж, утолив жажду, не спеша двигался в противоположном направлении. Никого больше в коридоре не было.

За углом Барбара потрогала то место на плече, куда, как ей показалось, вонзилось тончайшее ледяное жало. Не с доктором ли Глоуджем связано… ну, все то, что произошло? Она раздумывала, насупив брови. Сразу же по поступлении на работу Барбара на две недели попала в его службу. И все это время Генри Глоудж, глава биологической секции Исследовательского центра Альфа, держался неизменно вежливо и даже галантно. Но в то же время он производил впечатление человека холодного, спокойного, замкнутого, целиком ушедшего в науку.

Нет, он решительно был не из тех, кто не прочь позабавиться с какой-то там машинисткой.

И в самом деле, ни о каком розыгрыше речь и не шла.

Еще несколько недель тому назад доктор Генри Глоудж наметил Барбару в качестве одного из двух “подопытных кроликов” для проведения над ними, в тайне от обоих, эксперимента под названием “Стимуляция. Точка Омега”. Доктор тщательно и заранее подготовился к осуществлению своего замысла. Ему удалось, в частности, в отсутствие Барбары установить в ее комнате микрофон, который, по его расчетам, должен был оказаться весьма полезным в ходе эксперимента. Только после этого он приступил к поискам контакта с самой девушкой. Заглянув в этих целях в машбюро, он с огорчением узнал, что к тому времени Барбару перевели в другую службу.

Глоудж не рискнул задавать каких-либо вопросов. Он исходил из того, что в случае неудачи никто не должен был даже догадываться о каких бы то ни было его отношениях с ничем не примечательной машинисткой. Биолог считал, что даже при успешном исходе эксперимента его результаты, видимо, разглашать не стоило.

Накладка с переводом Барбары раздражала Глоуджа. И когда после четырех дней бесплодных попыток он неожиданно встретил ее в пустынном холле пятого этажа, то расценил это как счастливый для него случай, подарок судьбы.

Он видел, как девушка остановилась перед автоматом с прохладительными напитками. Глоудж зашел ей за спину. Быстро осмотревшись, нет ли в коридоре посторонних, он выхватил своеобразный шприц-пистолет, “стрелявший” под большим давлением сывороткой “Омега” в газообразном состоянии. Прицелившись в правое плечо Барбары, доктор нажал на спуск. Не успела еще растаять в воздухе тоненькая дымчатая ниточка от выстрела, как Глоудж уже спрятал свое оружие в специально изготовленный для него кармашек под мышкой и застегнул пиджак.

Тем временем Барбара с кейсом в руках приблизилась к кабинету Джона Хэммонда, специального ассистента директора Исследовательского центра Альфа, расположенного на пятом этаже комплекса лабораторий, который считался самым крупным в мире. Офис Алекса Слоуна, директора Центра, находился на шестом.

Барбара остановилась перед тяжеловесной дверью черного цвета, на которой красовалось имя Джона Хэммонда. Взглядом собственника она посмотрела на табличку с надписью “Служба по связям и научным исследованиям” и, вставив в замочную скважину вытащенный из кейса ключ, повернула его вправо.

Дверь бесшумно открылась, и Барбара вошла в приемную. С легким щелчком язычок замка встал на место.

В помещении никого не было. На столе Хелен Венделл, секретарши Хэммонда, лежало множество бумаг. Из-за приоткрытой двери в тамбур перед личным кабинетом Хэммонда слышался спокойный голос Хелен.

Прошло всего десять дней, как Барбара поступила в распоряжение Хэммонда, а по существу его секретарши. Помимо повышения в зарплате Барбару прельщали в этом изменении ее служебного положения еще два момента. Во-первых, ее заинтриговала загадочная и в чем-то вызывающая беспокойство личность самого Джона Хэммонда. Во-вторых, ей льстило приобщение к секретам Службы, чего — увы! — пока не произошло.

Барбара подошла к столу Хелен Венделл и положила в отдельную корзинку несколько документов из своего кейса. В этот момент ей бросилась в глаза фамилия доктора Глоуджа в сопроводительной записке, приколотой к одной из докладных. Повинуясь порыву — ведь она только что встретила доктора, — Барбара подалась вперед и вчиталась.

Хэммонду напоминалось о том, что у него назначена на сегодня на 15 часов 30 минут встреча с доктором Глоуджем для обсуждения проекта “Омега”. Машинально посмотрев на часы, она отметила, что до нее оставалось тридцать пять минут.

Сама же докладная в отличие от документов, с которыми ей до сих пор приходилось иметь дело, была ей понятна, во всяком случае частично. В ней упоминался какой-то биологический проект “Стимуляция. Точка Омега”, о котором Барбаре во время работы у Глоуджа слышать не приходилось. Впрочем, в этом не было ничего удивительного, так как биологическая секция была одной из самых крупных в Центре Альфа. Оказалось, прочитала она, что этот проект касался “ускорения эволюционных процессов” у различных видов животных. Единственное, что привлекло ее внимание в документе, было упоминание о том, что большое число подопытных погибло.

Неужели великий Джон Хэммонд тратит время на подобную чепуху? Разочарованная Барбара положила докладную обратно в корзинку и прошла в свое собственное бюро.

Пока она отсутствовала, на ее столе выросла целая стопка материалов для печатания с приколотой к ним написанной рукой Хелен запиской: “Барбара, документы появились неожиданно, и их следует отпечатать уже сегодня. Очевидно, потребуется немало часов сверхурочной работы. Если по личным причинам сегодня вечером вы заняты, сообщите мне, чтобы я запросила кого-нибудь из машбюро”.

Барбара была уязвлена. В конце концов, это было ее бюро и ее работа! И она категорически возражала, чтобы кто-то другой выполнял за нее эти обязанности.

К сожалению, именно на сегодняшний вечер у нее было назначено свидание. Но сейчас имело значение лишь одно — не допустить другую машинистку в службу Хэммонда, даже на несколько часов! Решение было принято мгновенно и без колебаний. И все же какое-то время Барбара сидела неподвижно, покусывая губы. В этот момент она была всего лишь женщиной, обдумывающей, каким образом отказаться от встречи с мужчиной, обладающим вспыльчивым характером и полным нетерпения. В конце концов она сняла трубку телефона и набрала номер.

Уже несколько месяцев Барбара связывала свои мечты о будущем с именем Вэнса Стрезера. Он был одним из техников фотолаборатории. Когда тот подошел к телефону, она рассказала ему о сложившемся положении, сокрушенно заявив в конце: “Я думаю, Вэнс, что мой отказ произвел бы плохое впечатление, учитывая, что я совсем недавно работаю в этой службе”.

Она почти физически ощущала, как воспринимает все это Вэнс. Девушка уже давно подметила, что тот пытается установить с ней интимные отношения еще до свадьбы, но именно этого-то она решила ни в коем случае не допустить.

Когда все же Вэнс внял ее доводам, Барбара, с облегчением положив трубку, в порыве нежности к нему подумала: “Я действительно его люблю”.

Через мгновение у нее вдруг закружилась голова.

Ощущение было необычным. Оно ни в какое сравнение не шло с привычными ей мигренями. Сначала — ощущение легкого вихря в ней самой и вокруг нее. Затем — необыкновенная легкость и впечатление, что вот-вот она, совсем невесомая, кружась, воспарит ввысь. И почти одновременно с этим — неистовая эйфория и неведомая ей до сих пор глубина чувства комфортности и переполненности силой. Все это длилось не более двадцати секунд и исчезло так же внезапно, как и появилось.

Смущенная и несколько встревоженная, Барбара тем не менее быстро взяла себя в руки. Подумав, не принять ли таблетку аспирина, она тут же отказалась от этой мысли, так как никаких видимых причин для этого не было. Она прекрасно себя чувствовала: в голове — полная ясность, в теле — неуемная энергия.

Она уже приступила к печатанию, когда краем глаза уловила какое-то движение сбоку. Повернув голову, она увидела Джона Хэммонда, неподвижно стоявшего на пороге ее небольшого кабинета.

Барбара застыла, как это обычно случалось с ней в присутствии Хэммонда. Затем медленно развернулась к нему лицом.

Хэммонд рассматривал ее с задумчивым видом. Это был крупный — под метр восемьдесят, — атлетически сложенный темноволосый мужчина со стальным взглядом серых глаз. Ему было лет под сорок. Но с самого начала работы с ним Барбару поражало не исходившее от него ощущение физической мощи, а сила интеллекта, явственно проступавшая в чертах лица и в глубине глаз. “Вот так, наверное, выглядят настоящие супермены”, — уже не в первый раз подумала она.

— С вами все в порядке? — участливо спросил Хэммонд. — Мне показалось, что вы вот-вот упадете с кресла.

Барбаре стало досадно, что кто-то видел ее легкое недомогание. Она робко пробормотала:

— Извините, я, наверное, замечталась.

Его взгляд еще на некоторое время задержался на ней. Потом, покачав головой, Хэммонд повернулся и вышел.

2

После встречи с Барбарой Глоудж быстро спустился на несколько этажей ниже. Он спрятался за грудой ящиков, скопившихся в проходе перед закрытой дверью в подсобку фотолаборатории. Ровно в пятнадцать часов пятнадцать минут открылась другая дверь. Появился молодой сухопарый, угрюмого вида парень с рыжими волосами. Поверх костюма на нем был надет белый, покрытый пятнами халат. Он катил перед собой груженую тачку, направляясь к подсобке.

Вскоре предстояла пересменка. Как Глоудж выяснил заранее, именно в это время дружок машинистки — Винсент Стрезер — всегда появлялся в кладовке, размещая там материалы фотолаборатории.

Доктор следил за парнем сквозь щели в пирамиде ящиков. Он явно нервничал и волновался — не то что в момент введения сыворотки Барбаре. Если бы у Генри Глоуджа была возможность выбора, он ни за что бы не сделал его в пользу Винсента Стрезера, поскольку этот лаборантишка слыл слишком раздражительным и агрессивным малым. Однако его дружба с Барбарой и их совместное проведение свободного времени были на пользу эксперименту. Так, во всяком случае, рассуждал Глоудж.

Держа в руке под пиджаком свой шприц-пистолет, Глоудж стремительно выскочил вслед Стрезеру…

Еще только нажимая на спуск, доктор понял, какую злую шутку сыграла с ним нервозность.

Кончик иглы оказался слишком далеко — почти на полметра! — от лаборанта. На таком расстоянии даже молниеносный, порядка полутора тысяч километров в час, выброс сыворотки успевал разойтись веером и терял свою скорость. Заряд попал в верхнюю часть лопатки юноши, разорвав кожу и проникнув в мышцы, но укол явно получился болезненным. Подскочив от неожиданности, Стрезер испустил вопль и задрожал всем телом, как при контузии. Глоудж, воспользовавшись его замешательством, все же успел за это время спрятать свое оружие.

На большее времени уже не хватало. Вэнс Стрезер резко обернулся, схватил Глоуджа за грудки и разъяренно уставился на него.

— Вы что, спятили! — зарычал он. — Чем это вы меня ударили? И вообще, кто вы такой, черт побери?

На мгновение Глоудж впал в панику.

— Не понимаю, чего вы тут городите, — наконец выдавил он из себя, прерывисто дыша и пытаясь выскользнуть из могучих объятий Вэнса.

Внезапно он замолчал. Стрезер, глядевший поверх его плеча, почему-то отпустил доктора. Освободившись, Глоудж обернулся и, не веря себе, оцепенел, охваченный ужасом.

На Стрезера и доктора надвигался Джон Хэммонд, устремив на них вопрошающий взгляд. Глоуджу оставалось лишь надеяться, что специальный помощник вошел в помещение после выстрела и посему не заметил его.

— Что здесь происходит, доктор Глоудж? — спросил Хэммонд естественным для него властным тоном.

— Доктор! — изумленно воскликнул Вэнс.

— Этот молодой человек, видимо, полагает, что я его чем-то ударил, — ответил Глоудж, стараясь придать своему голосу оттенок удивления и возмущения. — Разумеется, ничего подобного я не делал. И вообще не понимаю, как подобная мысль могла взбрести ему в голову.

Нахмурившись, он посмотрел на Стрезера. Тот в явном замешательстве переводил взгляд с одного на другого. Присутствие Джона Хэммонда и титул Глоуджа смущали его, но не погасили негодования.

— И все-таки меня чем-то ударили по спине, — насупившись, произнес он. — Во всяком случае, у меня сложилось такое впечатление. А когда я обернулся, то он стоял рядом. Я, понятно, подумал, что это сделал он.

— Именно в этот момент я как раз намеревался вас обойти, — поправил Стрезера доктор Глоудж. — Но остановился, услышав, как вы вскрикнули. — Он передернул плечами и, улыбнувшись, продолжал: — Это все, что я сделал, старина! Ну скажите, с какой стати я буду вас ударять?

— Должно быть, я ошибся, — нехотя буркнул Стрезер.

— В таком случае будем считать происшествие простым недоразумением и кончим на этом, — поспешил добавить Глоудж. Он протянул руку Вэнсу, которую тот пожал без всякого энтузиазма, взглянув при этом на Хэммонда. Поскольку специальный ассистент молчал, то Вэнс с явным облегчением повернулся, поднял один из ящиков, лежавших на тачке, и исчез в подсобке.

— Доктор, я как раз шел к вам, — обратился Хэммонд к Глоуджу, — чтобы обсудить проект “Омега”. Это займет всего несколько минут. Надеюсь, вы направляетесь к себе?

— Конечно, — поспешил заверить его Глоудж, пристраиваясь за ним. Его все время терзала мысль: “Видел ли что-нибудь Хэммонд?” Однако лицо его спутника было непроницаемым.

Через несколько минут Глоудж сидел за своим столом, повернувшись лицом к Хэммонду, и испытывал неприятное волнение, знакомое преступникам, предстающим перед судом. Он никак не мог понять, почему всегда при контакте с этим дьявольским человеком он чувствовал себя мальчишкой.

Начало разговора тем не менее было спокойным.

— Доктор! Наш разговор носит строго доверительный характер, — заметил Хэммонд. — Я пока не представляю ни Алекса Слоуна, ни тем более Совет управляющих. Так что вы вольны пойти на него или нет. В случае вашего согласия мы могли бы поговорить с полной откровенностью.

— Разве поступили жалобы в отношении моих работ? — осведомился Глоудж.

Хэммонд кивнул:

— Вы не можете не знать этого, доктор. Уже трижды в течение двух месяцев вас просили представить доклад относительно проекта “Омега”, причем изложить все подробно и конкретно.

Глоудж с неудовольствием подумал, что придется дать кое-какие уточнения.

— Мое нежелание приводить подробности объясняется строго научными соображениями, — сказал он, стараясь выглядеть искренним. — Эксперименты дали результаты, но их истинное значение я понял совсем недавно.

— Преобладает мнение, что ваш проект терпит крах, — твердо заявил Хэммонд.

— Обвинения, достойные лишь презрения, — сухо возразил Глоудж.

Хэммонд пристально вглядывался в него.

— Против вас лично не было выдвинуто обвинений. Пока не было… Именно поэтому я пришел поговорить с вами неофициально. Вы прекрасно знаете, что вот уже пять месяцев, как от вас не поступило ни одного сообщения об успешном ходе экспериментов.

— Было немало ошибок, господин Хэммонд. В ограниченных рамках нынешней фазы исследований именно этого и следовало ожидать.

— Ограниченных в каком смысле?

— В том, что опыты ведутся только с самыми примитивными и наименее сложными видами животных.

— Но ведь вы сами ввели проект в эти рамки, — вкрадчиво заметил Хэммонд.

— Да, это так, — признал Глоудж. — Выводы, к которым я пришел, работая с низшими видами животных, никакого интереса не представляют. А тот факт, что эксперименты почти неизменно заканчивались негативными результатами, в том смысле, что достигнутые этими подопытными животными эволюционные формы в целом оказались нежизнеспособными, ни о чем не говорит.

— В целом… — подхватил Хэммонд. — Таким образом, вы хотите сказать, что не все особи погибали быстро.

Глоудж прикусил язык. Он абсолютно не собирался признавать это уже в самом начале разговора.

— Значительный процент подопытных перенес первую инъекцию, — нехотя выдавил он из себя.

— А как обстоит дело со второй?

Глоудж заколебался. Однако отступать уже было трудно.

— На этом уровне процент выживших очень резко падает. Точных цифр я не помню.

— А что происходило после третьего ввода сыворотки?

Теперь уже умолчать было совершенно невозможно.

— На сегодняшний день третью инъекцию перенесли три подопытных животных. Все они относятся к одному и тому же виду “КРИПТОБРАНКУС”.

— “МЕНОПОМА” — прошептал Хэммонд. — Хорошо! Но ведь это довольно крупная саламандра. Согласно вашей теории в результате третьей инъекции подопытное животное должно продвинуться в своем эволюционном развитии до того уровня, которого в нормальных условиях оно достигло бы через пятьсот тысяч лет. Не означает ли сказанное вами, что в указанных трех случаях вы добились этого?

— “КРИПТОБРАНКУСЫ” вполне официально считаются видом животных, эволюция которого практически закончилась. Но я бы сказал, что мы добились намного большего.

— И какие же изменения можно было у них заметить?

По мере того как Глоудж, каплю за каплей, раскрывал результаты своих исследований, в нем росла внутренняя напряженность. Он пытался все время определить тот момент, когда можно было бы избежать ответа на дальнейшие расспросы. Именно сейчас он, как ему представлялось, наступил.

— Господин Хэммонд, — обратился он к собеседнику, стараясь придать своим словам максимум искренности: — Я начинаю понимать, что был не прав, не представив вовремя более позитивных отчетов. Не думаю, что мои теперешние поверхностные ответы вас по-настоящему удовлетворят. Поэтому, может быть, лучше резюмировать для вас результаты моих наблюдений?

Прочитать что-либо в серых глазах Хэммонда было невозможно.

— Хорошо, — ровным голосом согласился он.

И Глоудж начал излагать свои выводы. Вкратце они сводились к следующему. В ходе опытов были получены результаты, которые представляли интерес в двух, возможно одинакового значения, плоскостях.

Во-первых, все исследовавшиеся формы жизни имели перед собой широкий спектр возможных путей эволюции. По пока еще неясным причинам сыворотка “Омега” стимулировала только одну из линий потенциального развития. Никакое последующее вмешательство уже не могло изменить этого наметившегося мутационного направления. В большинстве случаев процесс заканчивался угасанием вида.

Во-вторых, шанс на выживание увеличивался по мере того, как изучавшаяся форма жизни находилась на более высокой ступени эволюции.

— Не значит ли это, что когда дело дойдет до работы с млекопитающими, ведущими более активный образ жизни, а возможно и с обезьянами, то вы рассчитываете получить более весомые результаты как с качественной, так и с количественной стороны? — заинтересовался Хэммонд.

Глоудж уверенно заявил:

— У меня на этот счет никаких сомнений нет. В ходе эксперимента выявлен также интересный побочный эффект, — продолжал ученый. — Он состоит в том, что участки мозга, контролирующие торможение простых рефлексов, зачастую давали начало новым нервным образованиям и их сенсорным продолжениям. Судя по всему, сыворотка возбуждала эти активные участки, повышая их гибкость. Однако препятствием явилось то, что одностороннее приращение возможностей слишком часто заканчивалось смертью подопытных. В то же время в случае с “КРИПТОБРАНКУСАМИ” было отмечено появление небольших функциональных жабер в верхней части нёба. Кожный покров утолщался, превращаясь в сегментированный ороговевший панцирь. Развивались небольшие загнутые клыки, связанные с железой, вырабатывающей слабый гемотоксичный яд. Глаза рассасывались, но соответствующий участок кожи приобретал чувствительность к свету. Есть, конечно, и другие изменения, — закончил Глоудж, пожав плечами, — но я рассказал о самых поразительных.

— Да, они действительно выглядят в достаточной степени таковыми. А что стало с двумя животными, которых не вскрывали?

И тут Глоудж понял, что его отвлекающий маневр не удался.

— Они, естественно, получили четвертую инъекцию, — ответил он, смирившись.

— То есть ту, которая должна была побудить их сделать скачок в эволюцию сразу в миллион лет? — спросил Хэммонд.

— Вот именно, довести их до кульминационной точки в наметившейся линии развития. Эквивалент, установленный мною между четырьмя стадиями стимуляции и специфическими периодами нормального эволюционного развития в двадцать, пятьдесят, пятьсот тысяч и в миллион лет, конечно, является гипотетическим обобщением. Тем не менее мои расчеты показывают, что многие известные коренные виды примерно отвечают такому соответствию.

Хэммонд покачал головой:

— Я понимаю, доктор. И все же, что произошло с “КРИПТОБРАНКУСОМ” после четвертой инъекции?

— Я не могу дать точного ответа на этот вопрос, господин Хэммонд. Внешне это выглядело как очень быстрый распад всей совокупности органических структур. За два часа подопытные животные буквально растворились на глазах, — Глоудж говорил об этом с напряжением в голосе.

— Говоря другими словами, — оценил Хэммонд, — стимулятор “Точка Омега” заводит “КРИПТОБРАНКУСОВ” — а по сути и все другие виды животных, в отношении которых он применялся, — в один из многочисленных тупиков эволюции?

— До настоящего времени именно это и наблюдалось, — лаконично отозвался Глоудж.

— Расскажите-ка еще вот о чем, — попросил Хэммонд после непродолжительного молчания. — Мне сказали, что вы хотели бы иметь достаточно квалифицированного в этой области ассистента. Центр, вне всяких сомнений, мог бы добиться того, чтобы сэр Хьюберт Роланд был прикомандирован к столь интересному проекту.

— Я очень уважаю работы сэра Роланда, но тем не менее считаю, что его появление в моей лаборатории было бы нежелательным, — холодно возразил Глоудж. — И я буду препятствовать всем попыткам оказать на меня в этом отношении давление.

— Не будем пока принимать окончательных решений, — примирительно ответил Хэммонд. — Я же сказал, что наш разговор носит абсолютно неофициальный характер. Могли бы вы, доктор, прийти ко мне… скажем, через неделю в десять часов? Я бы хотел поглубже разобраться в этих вопросах, но, к сожалению, все эти дни я буду занят.

Доктор Глоудж с трудом сдерживал ликование. Ведь сегодня была среда. Он выбрал ее как время “X” для своего эксперимента из расчета, что воспользуется уик-эндом, который оба его подопытных проведут вместе, вдали от места работы.

До воскресенья ему, несомненно, удастся сделать вторые инъекции молодой паре. А в будущую среду они получат и третьи, а может быть, и четвертые. К тому времени либо удастся преодолеть наиболее трудно переносимые реакции, либо эксперимент уже завершится.

Скрывая свое удовлетворение, Глоудж ограничился тем, что тихо сказал:

— Как вам будет угодно, господин Хэммонд. — При этом сделал вид, что идет на уступку.

3

В эту ночь перед очередным этапом операции доктор Генри Глоудж спал крайне тревожно. Его раздирал внутренний конфликт между надеждой и страхом. Какими окажутся первые результаты применения стимулятора “Омега” на людях? В случае провала у него не будет выбора в отношении дальнейших шагов. Даже если его действия могли быть расценены как убийство.

Доктор Глоудж рассматривал такой поворот событий как-то отрешенно, не испытывая особенного волнения. В прошлом ему не раз удавалось тайно ставить довольно смелые опыты, постоянно создавая при этом впечатление, что он строго соблюдает научные принципы. Обогащенный знаниями, полученными в ходе этих никому не известных экспериментов, он мог даже позволить себе комбинировать добытые, порой интуитивно, результаты с данными более простых исследований.

Он считал, что по своему научному значению проект “Омега” целиком оправдывает применение подобных тайных методов. Если рассматривать вопрос объективно, рассуждал он, в сопоставлении с намеченной высокой целью, то жизнь двух молодых людей, выбранных им на роль “подопытных кроликов”, ровно ничего не значила. Их физическое устранение в случае неудачи эксперимента было бы столь же естественным делом, как и в случаях с любым другим животным.

Конечно, тот факт, что опыт ставился над людьми, а не над животными, повышал степень личного риска для него, Глоуджа. Именно это волновало его теперь, когда он уже сделал им первую инъекцию. Не раз в ту ночь он выныривал из своего полного кошмаров полусна только для того, чтобы снова оказаться перед лицом этой мучительной реальности, и затем, выбившись из сил, весь в поту, заново погружался в забытье.

И когда пробило четыре часа, он вскочил на ноги почти с облегчением. Для поднятия духа доктор проглотил несколько порошков сильных стимуляторов. В последний раз проверил свое снаряжение. Только после этого Глоудж покинул квартиру, за рулем специально экипированного для его целей фургона черного цвета направляясь к семейному пансионату, где проживала мисс Эллингтон.

К четверти шестого утра он прибыл к месту назначения. Барбара жила на обрамленной деревьями авеню, в старом квартале города, предназначенном для резиденций, в восьмидесяти километрах к западу от комплекса Альфа. Не доезжая двухсот метров до ее дома, доктор припарковал фургон к противоположной стороне улицы и выключил мотор.

Готовясь к этой стадии эксперимента, Глоудж еще на прошлой неделе заложил в тайник под корой одной из смоковниц у дома Барбары миниатюрную записывающую головку, соединенную с микрофоном в ее спальне. При этом выступавшая наружу часть этого устройства была умело закамуфлирована им под ржавый гвоздь. Вынув из перчаточника в кабине своего грузовичка магнитофон, Глоудж вставил в ухо телефончик и включил контакт.

Покрутив с полминуты регулятор громкости, он побледнел. На прошлой неделе ночью он дважды проводил проверку своей закладки. Микрофоны оказались настолько чувствительными, что улавливали даже дыхание и биение сердца любого находившегося в помещении человека. Поэтому сейчас у Глоуджа была абсолютная уверенность в том, что ни одного живого человека в комнате Барбары не было.

Он лихорадочно перемотал пленку магнитофона на запись, сделанную час назад, и с облегчением вздохнул.

В тот момент Барбара Эллингтон была у себя. Отчетливо прослушивались ее спокойное и ровное дыхание, сильные с замедленными интервалами толчки сердца. Доктор Глоудж слишком часто имел дело с аналогичными записями при экспериментах над животными, чтобы ничуть не сомневаться в том, что эта подопытная первую фазу проекта “Стимуляция. Точка Омега” перенесла успешно и без каких-либо осложнений.

Это радостное известие после тягостных ночных кошмаров чрезвычайно разволновало доктора. Чтобы прийти в себя, ему потребовалось несколько минут. После нескольких попыток он сумел, наконец, выделить в записи тот момент, когда Барбара, как это было очевидно, проснулась и принялась ходить по комнате. Глоудж слушал эти звуки, как зачарованный. Временами ему казалось, что он и в самом деле видит девушку, точно знает, что она сейчас делает. Так, он ясно различил, что на несколько секунд она как бы замерла, затем радостно и приглушенно рассмеялась. Это заставило ученого вздрогнуть от восторга. Через минуту громко захлопнулась дверь, и в комнате девушки воцарилась та самая пустая мертвящая тишина, которая так неприятно поразила его в начале прослушивания.

В тот четверг Барбара Эллингтон проснулась с мыслью, которая никогда ранее не приходила ей в голову: “К жизни не следует относиться всерьез”.

Удивленная Барбара все еще продолжала раздумывать над этим неожиданным для нее постулатом, как откуда-то вынырнул еще один абсолютно не типичный для нее вопрос: “Что же это за извращенная сила, которая толкает меня быть рабыней мужчины?”

Эта мысль показалась ей естественной и абсолютно очевидной. Она не означала, что надо вообще порвать с мужчинами, Барбара по-прежнему любила Вэнса, во всяком случае она так считала, но любила его… по-другому.

Вспомнив о Вэнсе, она улыбнулась. Быстро и цепко оглядев комнату, она поняла, что проснулась сегодня на два часа раньше, чем обычно. Лучи солнца пробивались в окна почти горизонтально. До этого утра она считала, что лишать себя хотя бы малой частицы драгоценного сна — это просто ужасно.

А сейчас ей вдруг подумалось: “Почему бы не позвонить Вэнсу? Мы могли бы чудесно прокатиться на машине еще до работы…”

Она уже протянула руку к телефону, но, подумав, отказалась от своего намерения. Пусть, бедняжка, поспит еще немного!

Она оделась быстро, но почему-то более тщательно, чем это делала раньше. Взглянув на себя в зеркало, Барбара отметила, что выглядит привлекательней, чем считала себя до сих пор.

“И даже намного привлекательней”, — поправила она себя через секунду. Заинтересованная и несколько смущенная этим открытием, она вернулась к зеркалу и принялась изучать свое отражение. Да, это было ее, столь знакомое Барбаре, лицо. Но в то же время оно было и каким-то иным, не свойственным ей, лучезарным. И снова в ее голове промелькнула свежая мысль. От нее устремленные на Барбару из глубины зеркала сиявшие глаза, казалось, расширились.

“Но я же выгляжу раза в два жизнерадостнее, чем прежде!”

Это ее поразило… доставило удовольствие… а затем заставило задуматься: “Интересно, с какой это стати?”

Ее изображение в зеркале слегка нахмурилось, но затем беззаботно расхохоталось.

В Барбаре произошли изменения. Чудесные, еще не закончившиеся. В глубине ее существа что-то трепетало от накатывавшихся на окраины сознания могучих и неведомых сил. Пробудилось любопытство — что же все-таки происходит? Но оно оказалось легким и игривым, а не навязчивым и вызывающим беспокойство.

“Когда захочу, тогда и УЗНАЮ”, — сказала она самой себе, и любопытство сразу же улетучилось.

“Ну а теперь…” — девушка еще раз оглядела свою комнатку. Уже больше года она служила ей приютом, пристанищем, убежищем. Но сейчас Барбара в этом не нуждалась. Сегодня ее не удержать в четырех стенах!

Улыбнувшись, она приняла решение: “Пойду разбужу Вэнса”.

Ей пришлось пять раз нажать на кнопку звонка, прежде чем она услышала, как Вэнс задвигался.

— Кто там? — наконец хрипло, еле ворочая языком, спросил он.

Барбара смешливо крикнула:

— Это я!

— Боже мой!

Послышался звук отодвигаемого засова, и дверь открылась. Вэнс уставился на свою гостью заспанными глазами. Поверх пижамы на нем был накинут домашний халат. Его угловатое лицо было багровым, а рыжие волосы торчали в разные стороны.

— И что это ты заявилась в такую рань? — изумился он, впуская Барбару. — Ведь всего лишь половина шестого!

— Какое сегодня чудесное утро! Я не могла позволить себе и дальше валяться в постели. Мне захотелось зайти за тобой, чтобы прогуляться вдвоем до работы.

Вэнс прикрыл дверь и, помаргивая, окинул Барбару недоверчивым взглядом.

— Прогуляться! — повторил он.

— Вэнс! Ты что, плохо себя чувствуешь? Судя по виду, ты температуришь.

Вэнс отрицательно покачал головой:

— Нет, не думаю. Хотя, с другой стороны, я не совсем в форме. Садись. Хочешь кофе?

— Не так чтобы очень. Но если хочешь, мигом приготовлю.

— Не стоит. Меня подташнивает.

Он сел на диван в небольшой гостиной, вытащил сигарету из кармана халата, зажег ее и, затянувшись, скорчил гримасу.

— Фу! Какая мерзость! — Нахмурив лоб, он в упор посмотрел на Барбару. — Ты знаешь, вчера произошла какая-то чертовщина. И я не уверен, что…

Он явно колебался.

— Так в чем же ты не уверен, Вэнс?

— …чувствую себя сегодня развалиной не по причине того, что приключилось вчера. — Он помолчал, снова покачал головой и прошептал: — От всего этого можно спятить. Ты же знаешь этого доктора Глоуджа? Ты работала у него вначале.

В голове у Барбары неожиданно высветился целый участок. Выслушивая историю Вэнса, она наперед знала ее конец, за исключением лишь факта вмешательства Джона Хэммонда.

Этот инцидент вписывался во что-то, носящее гораздо более глобальный характер…

“До чего же смел этот прохвост Глоудж, — подумалось ей. — То, что он делает, это безумие, сенсация, это вызывает ужас!”

Ее охватило сильнейшее возбуждение.

В памяти сразу же всплыл текст документа, лежавшего вчера на столе Хелен Венделл, отчетливо припомнилось каждое слово. Но разве дело было только в словах!

Теперь она все ПОНЯЛА, разгадала их смысл, увидела последствия и те возможности, которые открывались перед… ней и Вэнсом.

Неожиданно возникло другое чувство — острой недоверчивости…

Где-то тут притаилась опасность! Джон Хэммонд… Хелен… Сотни мелких, незаметно откладывавшихся ранее в памяти деталей, внезапно свелись в единую картину. Все стало на место, но одновременно возникла и тревога. “В этом есть что-то сверхъестественное”, — подумала она в замешательстве.

Кто такие вообще Хэммонд и Хелен? Чем они занимаются? По многим параметрам они совершенно не вписывались в рамки такой организации, как Исследовательский центр Альфа. Но, судя по всему, они полностью его контролировали.

И дело было даже не в том, что это имело какое-то значение в ближайшем будущем. Теперь Барбара была твердо уверена в том, что как Хэммонд, так и Хелен выступают против той цели, которую поставил перед собой доктор Глоудж, предпринимая эксперимент “Стимуляция. Точка Омега”. И если это им будет по силам, то оба непременно попытаются сорвать его.

“Нет, они не посмеют сделать этого”, — подумала она про себя.

Глоудж занимался правым делом. Каждая клеточка ее тела звучала победной песней, утверждавшей эту истину. Необходимо было принять меры к тому, чтобы план Глоуджа удался.

Но ей следовало проявлять осторожность и действовать быстро! Как же невероятно не повезло доктору, что Джон Хэммонд появился как раз в тот же момент, когда Глоудж делал Вэнсу первую инъекцию.

— Как ты считаешь, может быть, мне следует сообщить об этом инциденте? — спросил Вэнс.

— А не кажется ли тебе, что ты будешь глупо выглядеть, если окажется, что ты подхватил банальный грипп? — с легкостью отозвалась Барбара.

— Да-а-а, пожалуй… — Вэнс, видимо, колебался.

— Что ты чувствуешь, помимо дурноты?

Он описал ей симптомы, которые не так уж отличались от тех, которые испытывала она сама. Ведь Барбара тоже неважно себя чувствовала вчера перед сном. Просто начальный период реакции на сыворотку у Вэнса оказался более продолжительным и сопровождался более неприятными ощущениями, чем у нее.

Барбаре захотелось его успокоить. Но она посчитала неосторожным сообщить ему то, что ей открылось. Пока он не преодолеет это физическое недомогание, подобная информация может серьезно его разволновать.

— Послушай, Вэнс, — настойчиво обратилась к нему Барбара. — Сегодня до вечера ты не работаешь. Поэтому лучше тебе поспать еще несколько часов. Если дела ухудшатся и ты захочешь, чтобы я отвезла тебя к врачу, позвони мне. Я тут же приеду. В противном случае я позвоню тебе в десять часов.

Вэнс сразу же согласился с этим:

— Да, я действительно здорово выбит из колеи. Именно в этом все дело. Сейчас же лягу, но не в кровать, а на диван.

Чуть позже, покинув Вэнса, Барбара быстро переключилась в своих мыслях на другое. Она уже обдумывала способ увидеть доктора Глоуджа сегодня же.

Глоудж искал место для парковки машины, когда неожиданно заметил Барбару, выходившую из дома Вэнса Стрезера и намеревавшуюся пересечь улицу в сотне метров от него. Он резко затормозил и вклинился между двумя стоявшими вдоль тротуара автомашинами. Он застыл за рулем, прерывисто дыша при мысли о том, что его едва не засекли.

Барбара остановилась, взглянула было в сторону совершавшего маневр фургона, но затем спокойно продолжила свой путь. Наблюдая, как она, гордо выпрямившись, легко и раскованно шагает, Глоудж вспомнил, насколько его поразила вчера напряженная и нескладная походка Барбары. Он почувствовал, что его последние сомнения улетучились.

Именно испытанием на людях докажет свою эффективность проект “Стимуляция. Точка Омега”.

Глоудж сожалел сейчас только об одном: почему он не прибыл десятью минутами раньше. Было очевидно, что Барбара приходила навестить Вэнса и была вместе с ним вплоть до настоящего момента. Если бы доктор застал их вместе, он смог бы провести сравнительное изучение реакции на сыворотку сразу у обоих…

Но эти мысли ни в чем, однако, не умеряли возбуждения, от которого доктора бросало в дрожь. Он проследил, как удалялось коричневого цвета авто Барбары. Когда машина исчезла из виду, доктор завел мотор, припарковал фургон в тупике за домом Вэнса, а затем проник в него. Доктор намеревался тщательно ознакомиться с физическим состоянием Стрезера.

Через несколько минут Глоудж уже наблюдал, как стрелка индикатора в небольшом приборе в его руке продвигается к нулю. Как только она его достигла, доктор снял маску, закрывавшую ему нос и рот, и наклонился над Вэнсом, растянувшимся на диване в гостиной.

Внешне молодой человек выглядел намного хуже, чем он ожидал. Конечно, воспаленное лицо и налитые кровью глаза можно было отнести за счет паралитического газа, который Глоудж запустил в квартиру через полуоткрытую заднюю дверь. Но имелись и другие вызывавшие беспокойство симптомы: высокое давление, расширенные кровеносные сосуды, бледность покровов. По сравнению с бьющей через край энергией Барбары и ее жизнерадостностью Вэнс выглядел удручающе.

И тем не менее он выжил после первой инъекции.

Глоудж выпрямился, в последний раз взглянул на неподвижно лежащего Вэнса и пошел закрывать окно, которое он распахнул через минуту после того, как заполнил комнату газом мгновенного действия. К этому времени тот уже выветрился. Его действие на Вэнса продлится еще примерно с час, и, когда подопытный проснется, ничто не даст ему оснований считать, что после ухода Барбары Эллингтон в комнате что-то происходило.

Завтра Глоудж вернется и сделает Стрезеру вторую инъекцию.

По пути к своему фургончику он пришел к решению о необходимости проследить за действием сыворотки на обоих подопытных вечером этого же дня.

Его переполняла уверенность в себе. По мнению доктора, прежде чем кто-либо заметит, что эксперимент ведется над людьми, тот уже подойдет к своему завершению.

4

Когда раздался сигнал, Хэммонд брился в ванной своей квартиры, расположенной сразу же за его рабочим кабинетом. Он застыл на мгновение, медленно положил бритву и нажал на кнопку скрытого в стене интерфона.

— Слушаю вас, Джон, — раздался голос Хелен.

— Кто сейчас вошел?

— Это… была Барбара, — ответила удивленная Хелен. — Чем вызван ваш вопрос?

— Биоиндикатор только что зафиксировал уровень выше шести.

— В отношении БАРБАРЫ! — с недоверием воскликнула Хелен.

— В отношении кого-то. Попросите прислать кого-нибудь из секции спецтехники проверить состояние аппаратуры. Входил ли в помещение еще кто-нибудь, кроме Барбары?

— Нет.

— Ладно. Пусть посмотрят биоиндикатор. — Хэммонд выключил интерфон и продолжал бриться.

Чуть позже в кабинете Барбары раздался звонок вызова к шефу. Это означало, что ей предстояло стенографировать. Направляясь к Хэммонду с блокнотом в руках, Барбара с любопытством подумала, заметит ли тот перемену в ней. Однако гораздо более важной ей представлялась возможность ближе приглядеться к этому странному и всемогущему человеку.

Когда она вошла в кабинет, Хэммонд указал ей на кресло, приглашая сесть. Но что-то в его поведении насторожило девушку.

— Простите, господин Хэммонд, — сказала Барбара, сделав извиняющийся жест. — Я сейчас вернусь.

Она выскочила из кабинета и ринулась в дамскую комнату, выходившую в холл. Как только за ней захлопнулась дверь, Барбара закрыла глаза и попыталась точно воспроизвести то ощущение, которое охватило ее в момент, когда она почувствовала наличие… какого-то неизвестного ей феномена.

“Это исходило не от Хэммонда”, — пришла она к выводу. Он указал ей на кресло, и именно от последнего исходило нечто вроде мощного потока энергии.

По-прежнему стоя с закрытыми глазами, она подвергла анализу саму себя, стремясь установить, на что в ней подействовало это излучение. Судя по всему, это был вполне определенный участок ее мозга, который реагировал всякий раз одинаково при воспоминании о том, как она готовилась занять место в кресле.

Она не понимала характера этого явления, но твердо сказала себе: “Теперь, когда мне стало об этом известно, я в состоянии ему воспротивиться”.

Успокоившись, она вернулась в кабинет Хэммонда, спокойно уселась в кресло и улыбнулась шефу, который восседал за громадным столом из сверкавшего черного дерева.

— Извините меня, пожалуйста. Я готова.

В течение последующего получаса лишь малая часть ее мозга была занята тем, что она стенографировала. Одновременно шло яростное противостояние остальной части ее разума потокам энергии, которые ритмично, волнами, исходили из кресла. Барбара постепенно все более отчетливо осознавала, что это была настоящая баталия.

Теперь она твердо убедилась в том, что какой-то нервный центр в ее мозгу реагирует на гипнотическое внушение. Поэтому, когда Хэммонд внезапно приказал: “Закройте глаза, Барбара”, она немедленно повиновалась.

— Поднимите правую руку, — скомандовал Хэммонд. Рука машинистки, державшая карандаш, тут же вздернулась в воздух.

Затем Хэммонд распорядился положить руку на колени и в быстрой последовательности подверг девушку испытанию на различные тесты. Барбара поняла, что они-то и были самым важным элементом проверки.

Но гораздо больше ее занимал тот факт, что она могла позволять той части мозга, которая подвергалась воздействию гипноза, выполнять команды Хэммонда, заставляя двигаться по его указанию те или иные части своего тела, сохраняя при этом контроль за собой. Так, когда тот приказал ее руке стать нечувствительной и, внезапно нагнувшись, уколол иголкой, Барбара не испытала никакой боли, то есть была к ней невосприимчива.

Хэммонд, видимо, был удовлетворен. Вернув ей обычную чувствительность, он произнес:

— А теперь я прикажу вам забыть о тех тестах, которые я применял. В то же время вы остаетесь полностью подчиненной моей воле и будете откровенно отвечать на все те вопросы, которые я задам. Понятно?

— Да, господин Хэммонд.

— Отлично. А теперь выбросьте из головы все, о чем мы говорили и что делали с того момента, как я приказал закрыть глаза. Откроете их только тогда, когда ваши воспоминания полностью сотрутся из памяти.

Барбара выждала десять секунд. “Что так скоро вызвало у него подозрения? — терзалась она. — И почему это так его беспокоит?” Она отбросила пришедшую было ей в голову мысль о том, что, сама того не ведая, едва не раскрыла какую-то часть секретной деятельности, нити которой сходились в этом кабинете. До этого она никогда не слышала о гипнотических креслах.

Барбара открыла глаза, притворно покачнулась и сделала вид, что быстро справилась с недомоганием.

— Извините, господин Хэммонд.

В серых глазах Хэммонда застыла обманчивая сердечность.

— Такое впечатление, что сегодня утром у вас возникли какие-то проблемы, Барбара.

— Я чувствую себя превосходно, — возразила она.

Хэммонд продолжал вкрадчивым голосом:

— Если что-нибудь недавно изменилось в вашей жизни, Барбара, я хочу, чтобы вы мне об этом рассказали.

За этой фразой последовал целый букет вопросов, касавшихся всей прошлой жизни Барбары. Девушка непринужденно отвечала. Без сомнения, ей в конце концов удалось убедить Хэммонда, так как вскоре тот вежливо ее поблагодарил и отослал печатать надиктованное.

Устроившись через некоторое время за пишущей машинкой, Барбара через стеклянную дверь заметила, как в кабинет Хэммонда направилась Хелен.

— В течение всего разговора, — сообщил Хэммонд вошедшей Хелен, — биоиндикатор прочно указывал на восемь и четыре. Это выше гипнотического уровня. Но мне она ничего не сказала.

— Интересно, а какой уровень у меня?

Хэммонд посмотрел на прибор в правом от него выдвижном ящике стола.

— Как обычно: одиннадцать и три.

— А ваш индекс?

— Тоже нормальный — двенадцать и семь.

— Может быть, неполадки лишь в той части аппаратуры, которая сориентирована на определение среднего уровня, — заметила Хелен. Затем добавила: — Сотрудник секции спецтехники придет с проверкой после окончания рабочего дня. Это вас устраивает?

Хэммонд явно колебался, но вынужден был согласиться с тем, что у него, в сущности, не было оснований нарушать действующие правила безопасности.

Во время обеденного перерыва Барбара опять на короткое время почувствовала себя неважно, но на сей раз она была настороже. Вместо того, чтобы дожидаться, когда недомогание пройдет само собой, она принялась анализировать все нюансы его проявления.

Она чувствовала, что в ней бушует какое-то внутреннее движение. Между различными частями ее тела происходил обмен частицами энергии. При этом особая область в ее мозгу, видимо, координировала эти перемещения.

Как только внутренние импульсы прекратились — а они исчезли столь же внезапно, как и появились, — Барбара подумала: “Это было не просто какое-то изменение. За эту минуту я определенным образом продвинулась в своей эволюции”.

Застыв над тарелкой, она попыталась разобраться в характере этих перемен. Но безуспешно.

Тем не менее она чувствовала себя удовлетворенной. Сначала у Барбары возникло стремление уже в течение этого дня попытаться разыскать доктора Глоуджа в надежде на вторую инъекцию. Но, подумав, она решила, что пока этого делать не следует, так как было очевидно, что изменения, происходившие в результате первой инъекции, еще полностью не завершились.

И Барбара вновь направилась в свою “Службу по связям и научным исследованиям”.

Когда раздался звонок, извещавший о ее возвращении, Хэммонд наклонился и посмотрел на показания биоиндикатора. Какое-то время он продолжал задумчиво созерцать его, затем вызвал Хелен Венделл.

— Барбара достигла коэффициента девять и две, — спокойно заявил он ей.

— Вы хотите сказать, что он возрос? — Она улыбнулась: — Ну теперь-то уж ясно: дело явно в самом приборе.

— Что дает вам основание так считать? — спросил Хэммонд необычно неуверенным для него голосом.

— При всем моем опыте я никогда не встречалась со случаями возрастания показателя у кого бы то ни было. Наоборот, по мере старения организма коэффициент у людей медленно уменьшается. Но…

Она смолкла. Лицо ее шефа вновь обрело былое спокойствие. После небольшой паузы Хэммонд прошептал:

— И все же риск недопустим. Хочу побыть с ней сегодня вечером. Вы не возражаете?

— Как это ни досадно, но вы совершенно правы!

— Я подвергну ее внушению на уровне двенадцать и выше. Причем она никогда и не узнает, что с ней случилось.

5

С наступлением ночи доктор Генри Глоудж был уже у дома Барбары. Не теряя времени, он включил “шпиончика”, заделанного в дерево, и отрегулировал силу звука.

После того как в течение тридцати секунд аппарат не издал ни единого звука, доктор нахмурился. “Неужто повторится то же самое, что сегодня утром, — проворчал он про себя. — Может быть, она отправилась навестить своего дружка?” Доктор устало вздохнул, завел мотор и повел фургон к улице, где проживал Вэнс.

Остановившись у тротуара напротив дома, он быстро установил, что Вэнс у себя. Но один.

Молодой человек не спал и находился в прескверном настроении. Глоудж слышал, как тот сорвал трубку телефона и набрал номер, несомненно Барбары, поскольку вскоре в сердцах бросил трубку на рычаг и пробормотал:

— Она ведь знает, что я работаю сегодня в ночь! Куда же она запропастилась?

Тот же самый вопрос все сильнее беспокоил и Глоуджа по мере того, как проходило время. Он вернулся в квартал, где в семейном пансионате проживала Барбара. В ее квартире до одиннадцати часов периодически тренькал телефон, что говорило о настойчивости Вэнса.

После того как в течение часа звонки не возобновлялись, Глоудж сделал вывод, что Стрезер отправился на работу. Но это нужно было проверить, и он проделал на машине прежний путь, но в обратном направлении. В комнате рыжеволосого стояла тишина. Успокоившись на его счет, доктор развернулся и снова заступил на дежурство напротив дома Барбары.

Только теперь Глоудж почувствовал, как устал. Он поставил аппарат в режим, при котором после возвращения девушки должен был раздаться предупреждающий его сигнал, проскользнул в заднюю часть фургона и, растянувшись на узкой лавке, медленно забылся глубоким сном.

За несколько часов до этих событий Барбара находилась в своем кабинете.

Незадолго до окончания рабочего дня с ней опять сделалось дурно, и она чуть не упала в обморок.

Разволновавшись, она направилась к Хелен Венделл, чтобы сообщить ей о своем недомогании. При этом она даже не подумала о том, насколько логично было просить помощи у секретарши Хэммонда.

Хелен проявила участие и поспешила провести Барбару к Джону Хэммонду. Девушка, которая к этому времени вновь несколько раз ненадолго “отключалась”, была признательна шефу за то, что тот предложил ей отдохнуть в роскошном салоне, примыкавшем к его кабинету. Он назвал его “комнатой для моих друзей”.

Она разделась, скользнула под простыни и быстро заснула. Хитроумная ловушка захлопнулась.

Весь вечер Хэммонд и Хелен Венделл по очереди сменялись у ее изголовья.

В полночь сотрудник службы спецтехники установил, что биоиндикатор работает исправно. Он прозондировал спящую девушку и сообщил:

— Получился коэффициент девять и две. Кто это? Из вновь прибывших?

Молчание в ответ на его вопрос привело техника в изумление.

— В чем дело? Неужели это жительница Земли? — прошептал он.

— По крайней мере, она не поднялась еще на одну ступень, — заметила Хелен Венделл после того, как сотрудник отдела спецтехники удалился.

— Жаль, что ее коэффициент выше гипнотического уровня, — сказал Хэммонд. — Подвергать ее сейчас простому внушению, в сущности, бесполезно.

— Что будем делать?

Незадолго до наступления утра Хэммонд наконец принял решение.

— Коэффициент девять и две не представляет для нас реальной опасности. Поэтому ограничимся пока самыми рутинными мерами. Не будем, однако, забывать о том, что кто-то, возможно, предпринимает действия, о которых нам ничего не известно. Не исключено, что придется при необходимости применить к ней и некоторые методы сверхчувствительного воздействия.

— Здесь? В Центре Альфа?

Хэммонд задумчиво посмотрел на свою очаровательную секретаршу-помощника. Обычно он доверял реакции Хелен в этой области.

Она, очевидно, догадалась, о чем он подумал, поскольку поспешила добавить:

— В последний раз, когда мы прибегали к сверхчувствительным методам, около тысячи восьмисот землян оказались в одной с нами фазе. Конечно, они посчитали тогда, что у них просто разыгралось воображение, но некоторые обменялись своими наблюдениями. В течение нескольких недель над этим все потешались, но нам едва-едва удалось избежать разглашения исключительно важных сведений.

— Да-а-а… справедливое замечание. В таком случае ограничимся тем, что будем продолжать за ней наблюдение.

— Согласна. Тогда я сейчас разбужу ее.

Вернувшись к себе в кабинет, Барбара тут же позвонила Вэнсу. Никто не отвечал. Ничего удивительного в этом не было, так как если он проработал всю ночь, то должен был спать сейчас, как сурок. Барбара положила трубку и позвонила в фотолабораторию. Когда ей сказали, что Вэнс отметился в списке ночной смены, а сейчас ушел с работы, у нее полегчало на душе.

К Хэммонду и Хелен Венделл она испытывала чувство большой благодарности за проявленную ими доброжелательность. В то же время она в чем-то и винила себя. Она подозревала, что эти нелады с самочувствием также были связаны с инъекцией, сделанной ей Глоуджем.

Беспокоило то, что все это проявлялось столь БУРНО. “Но сейчас-то мне уже совсем хорошо”, — успокаивала она себя, печатая груду бумаг, которые Хелен Венделл набросала в ее корзину. В голове Барбары бродило множество планов и проектов. В десять часов Хелен вызвала ее и, как обычно, вручила кейс, набитый разными документами.

В это время…

Глоудж проснулся чуть позже семи часов. Барбары все еще не было дома. Полный недоумения, он побрился электрической бритвой и позавтракал в соседнем баре. Подкрепившись, доктор поехал к дому Стрезера. Убедившись, что молодой человек у себя, Глоудж зарядил свой шприц-пистолет и пробрался в помещение.

Вэнс, как и в прошлый раз, валялся в пижаме на диване в гостиной. Выражение его лица было еще более угрюмым, чем накануне, если таковое вообще было возможным.

Стоя со шприцем в руках, Глоудж колебался. Этот подопытный его явно беспокоил. Но в том положении, в котором биолог оказался, отступать уже было нельзя. Успокоившись, он привел в действие механизм выброса газообразной сыворотки. На этот раз игла почти коснулась тела молодого человека.

Сколько-нибудь заметной реакции со стороны Вэнса не последовало.

Глоудж вышел на улицу. Направляясь в Исследовательский центр, он думал о Барбаре. Жаль, что она отсутствовала. Он так надеялся сделать инъекцию своим обоим подопытным практически одновременно. Очевидно, этого не получится.

6

Доктор Глоудж находился в своем кабинете всего несколько минут, когда раздался телефонный звонок. Дверь не была закрыта, и он услышал разговор своей секретарши. Та взглянула в его сторону:

— Вас кто-то спрашивает, доктор Глоудж. Это машинистка, которая некоторое время работала у нас… Барбара Эллингтон.

Секретарша, видимо, расценила изумленное выражение на лице Глоуджа как отказ, поскольку тут же торопливо добавила:

— Следует ли ей ответить, что вас нет?

Глоудж весь дрожал от неуверенности.

— Нет, не стоит, — сказал он. Затем, чуть помолчав, добавил: — Соедините меня с ней.

Когда доктор услышал в телефонной трубке ясный, серебристый голос Барбары, он почувствовал, что готов на все.

— Что случилось, Барбара?

— Мне нужно занести вам документы. — Голос буквально звенел от избытка энергии. — Поскольку полагается их вручить лично, я хотела удостовериться, что вы на месте.

Случай предоставлялся сам собой…

Более благоприятного поворота событий Глоуджу было трудно даже желать. Его второй подопытный вот-вот придет, он сможет сделать вторую инъекцию и непосредственно наблюдать за реакцией.

На самом деле никакой реакции ему заметить не удалось. Передав ему документы, Барбара повернулась спиной, и именно в этот момент Глоудж “выстрелил” в нее сывороткой во второй раз. Девушка не подскочила от неожиданности, не зашаталась. Она спокойно продолжила свой путь, открыла дверь и удалилась.

Но в кабинет Хэммонда она не вернулась. Ожидая резкой физической реакции на вторую инъекцию, она предпочла в момент криза находиться в одиночестве, в своей квартире. Ей стоило большого труда сохранить невозмутимость перед Глоуджем.

Поэтому, выждав столько времени, сколько требовали соображения осторожности, она позвонила Хелен Венделл и передала ей, что не очень хорошо себя чувствует.

— Этого и следовало ожидать после столь тяжкой ночи, — любезно ответила ей Хелен.

— У меня начались головокружения, и к тому же подташнивает, — быстро подхватила Барбара. — Я испугалась и помчалась домой.

— Так вы сейчас у себя?

— Да.

— Я предупрежу господина Хэммонда.

Барбара положила трубку. Последняя фраза Хелен ее насторожила. Но она ничем не могла помешать секретарше Хэммонда сообщить тому о ее состоянии. Тем не менее это создавало реальную угрозу потери места работы. Слишком еще рано. Позднее, когда эксперимент подойдет к концу, все это уже не будет иметь значения. Но сейчас…

Может быть, стоило принять кое-какие “страховочные” меры, как это обычно делают служащие. “В конце концов, — подумала она, — ведь должны же быть у меня какие-то симптомы болезненного состояния”. Она позвонила врачу и условилась с ним о консультации на завтра. Кладя трубку, она почувствовала, как ее захлестнула непривычная ей веселость: “Завтра, после этой второй инъекции, наверняка я буду чувствовать себя прескверно”.

Хэммонд появился к концу дня, и Хелен сообщила ему о звонке Барбары. Некоторое время он молчал, погруженный в свои мысли.

— Что-то здесь не так, Хелен, — вымолвил он наконец. — Наверное, я должен был спросить об этом у вас раньше: вы хорошо изучили ее личное дело?

Блондинка самоуверенно улыбнулась:

— Я в состоянии наизусть повторить все, чем оно напичкано. Ведь проверкой на безопасность при поступлении на работу занималась я сама. Что именно вам хотелось бы знать?

— Вы хотите сказать, что в личном деле нет ничего особенного?

— Во всяком случае, ничего необычного я в нем не обнаружила.

Хэммонд больше не колебался. Уже давно Хелен пользовалась его полным доверием.

— Очень хорошо, — неожиданно сказал он, поднимая, как бы сдаваясь, руки вверх. — Пусть она воспользуется этим уик-эндом для того, чтобы подлечиться. Предупредите меня, когда она снова выйдет на работу. Прислали ли уже доклад из Новой Бразилии?

— Я его переслала в наш Центр в Милане.

— Серьезно? Тогда соедините меня с Рамоном. Для этого несомненно есть какая-то причина!

Вскоре новые заботы целиком завладели вниманием Хэммонда.

Барбара спала.

И проснулась, когда часы показывали семь часов двенадцать минут.

В этот утренний час было совсем светло. Но узнала она об этом совершенно необычным способом. Девушка вышла из комнаты, чтобы полюбоваться пейзажем… не покидая постели!

Она одновременно была и в постели, и вне дома.

В одно и то же время…

Машинально она затаила дыхание. Понемногу образ улицы стерся, и она вновь очутилась в комнате.

Пораженная тем, что произошло, Барбара вновь задышала полной грудью. Методом осторожного поиска она выяснила, что порог ее чувствительности достигал примерно сотни метров.

И это было все, что ей удалось узнать.

Что-то в ее мозгу действовало наподобие невидимого зрительного шупальца, способного проникать сквозь стены и передавать оптические изображения предметов в тот участок мозга, который интерпретирует световые ощущения. И эта способность носила вполне устойчивый характер.

Вскоре Барбара заметила черный фургон, припаркованный на углу, и доктора Глоуджа внутри. Она увидела, что тот держал в руках прибор, от которого к его уху тянулся проводок. Казалось, он тайно следит за ней. Вид у доктора был самоуглубленный, маленькие глазки полузакрыты. Она сумела воспринять и степень решимости этого маленького лысого доктора в отношении эксперимента. То, что ей открылось, внезапно испугало ее: Барбара обнаружила беспощадную и безличностную волю, которая никак не совпадала с ее собственным радостным и искренним участием в эксперименте Глоуджа.

Для доктора — остро почувствовала она — все живые формы, над которыми он работал, были всего лишь неодушевленными объектами для опытов.

С общечеловеческой точки зрения, его деятельность, безусловно, носила характер безграничной извращенности.

Барбара увидела, что Глоудж отложил аппарат в сторону, завел мотор и уехал.

“Раз Вэнс работал в ночную смену, — подумала она, — то доктор, скорее всего, направляется к нему”.

Желая удостовериться в этом, Барбара набрала номер телефона Вэнса. Никто не ответил. Тогда она позвонила в лабораторию. Административный помощник сообщил, что сегодня ночью Стрезер на работу не выходил.

Она забеспокоилась, вспомнив, как мучительно реагировал Вэнс на первую инъекцию. Она подозревала, что доктор уже сделал ему и второй укол, и опасалась, что Вэнс отреагировал на него не лучшим, чем в первый раз, образом.

Барбара быстро оделась и отправилась на машине к своему дружку. Приближаясь к дому Вэнса, она разглядела через стену, что тот был дома. Но на ее звонок никто не ответил. Тогда она вошла, воспользовавшись своим ключом. Тот лежал на диване в гостиной и беспокойно метался во сне. Судя по его внешнему виду, у него поднялась температура. Она потрогала лоб: он был сухой и буквально обжигал руку.

Вэнс повернулся и открыл глаза. Его взгляд был затуманен. “А я так хорошо себя чувствую, — печально подумала Барбара. — Почему же он так плох? Что могло произойти?”

— Вэнс, нужно немедленно вызвать врача, — встревоженно сказала она. — Как зовут того доктора, который лечил тебя в прошлом году?

— Ничего, все пройдет, — пробормотал Вэнс. И снова заснул.

Барбара села рядом с ним на диван. Внезапно она принюхалась, и ошеломляющая мысль промелькнула у нее в голове: “Ведь это газ!” Но времени действовать у нее уже не было.

Барбара, должно быть, потеряла сознание сразу, потому что уже в следующее мгновение Глоудж склонился над ней, распростертой на полу.

Ученый был спокоен, действовал уверенно и, казалось, был доволен ходом событий. Она уловила его мысль: “С ней все будет в порядке”.

Глоудж подошел к Вэнсу. На сей раз он проявил обеспокоенность: “Да… по-прежнему ничего хорошего… Посмотрим, может быть, ему будет лучше от транквилизатора”.

Доктор сделал укол. Когда он выпрямился, в голове у Глоуджа она прочитала странную и свирепую мысль: “В понедельник вечером наступит очередь третьей инъекции. Пора решаться”.

Барбара все это воспринимала так отчетливо, как если бы доктор говорил в полный голос. Ей стало ясно, что он намерен умертвить их обоих, если один из двух его экспериментов не пойдет по намеченному им руслу.

Вне себя от ужаса, Барбара старалась тем не менее сохранять полную неподвижность. И в этот момент с ней произошел эволюционный скачок, совершенно отличный от тех, что имели место до сих пор.

Началось с того, что внезапно в ее мозг хлынул поток такой, обычно тщательно скрываемой, информации, который позволил ей увидеть людей в их истинном свете. С одной стороны — глупцы, симулянты, люди-тряпки. С другой — одержимые и развращенные, ловкачи и циники. Барбара видела, что в мире есть и сильные личности, движимые добрыми намерениями. Но в этот момент она была особо восприимчива к лицам разрушительного типа… множеству жуликов и клятвопреступников, которых — и теперь она это отчетливо сознавала — совесть совершенно не мучила. Но она поняла также и то, что они ошибались насчет своего собственного горького жизненного опыта. Потому что они действительно были алчными и чувственными людьми, потому что перестали бояться наказания как в этом, так и в потустороннем мире, потому что считали недопустимым, чтобы кто-то выступал против их мелких капризов, потому что…

Промелькнуло и одно личное воспоминание, которое она уже давно забыла, — о мелком начальничке, который выставил ее за дверь — а ведь это было ее первое место работы! — только за то, что она отказалась пойти к нему домой.

Всю жизнь ее приучали не замечать подобных вещей, и она старалась придерживаться этих советов. Но сейчас Барбара предоставила полную свободу своеобразному компьютеру, действовавшему где-то у нее в подсознании, для накопления всех сведений ТАКОГО ХАРАКТЕРА в обширной кладовой своих знаний ради трезвой оценки действительности.

Этот процесс все еще продолжался в ней и после того, как Глоудж ушел так же бесшумно, как и вошел.

Когда Барбара захотела подняться, то с удивлением обнаружила, что не может даже открыть глаза. Вскоре она изумилась очевидному факту: ее тело по-прежнему оставалось в бессознательном состоянии.

Что за удивительная способность!

Но постепенно это обстоятельство стало ее тревожить. “Я же совсем беззащитна”, — подумала она. И только в первые послеобеденные часы она смогла наконец пошевелиться. Барбара поднялась, подавленная и задумчивая. Подогрела суп для себя и для Вэнса.

Но, съев, по ее настоянию, тарелку супа, Вэнс опять улегся на диван и заснул. Тогда Барбара покинула его квартиру, направившись к врачу, с которым условилась о приеме.

Сидя за рулем, она почувствовала, как внутри у нее все затрепетало. Неужели новые изменения? Она ответила сама себе утвердительно. А до понедельника, возможно, произойдут и другие. В то же время интуиция подсказывала, что ей не справиться со складывавшейся ситуацией, если дело ограничится только теми изменениями, которые вызвали в ней два первых укола.

“Необходимо изыскать возможность сделать третью инъекцию”, — решила она про себя.

7

В понедельник, продиктовав несколько писем машинистке, присланной из машбюро, Хэммонд в полдень покинул свой кабинет.

— Какие новости в отношении девять и две?

Хелен вскинула голову и одарила его ослепительной улыбкой:

— Вы имеете в виду Барбару?

— Конечно.

— Утром по ее просьбе звонил врач. Он осмотрел ее в субботу. У нее несколько повышенная температура, головокружения, различные болячки, в которых обычно не признаются, например расстройство желудка. В то же время, как считает этот врач, и это, естественно, его личное мнение, обнаружилось и кое-что неожиданное. Вас это интересует?

— Еще бы!

— Так вот, у него сложилось впечатление, что с тех пор, как он осматривал девушку в последний раз примерно с год назад, в ее личности произошли серьезные перемены.

Хэммонд кивнул:

— Это лишь подтверждает наши собственные наблюдения. Хорошо… Держите меня в курсе.

Но к шестнадцати часам, когда наконец померкли экраны дальней связи, он вызвал Хелен Венделл.

— Я все время думаю об этой девушке. Это на уровне предчувствия, поэтому не могу им пренебречь. Позвоните-ка Барбаре.

Спустя минуту Хелен сообщила:

— Сожалею, но на звонки никто не отвечает.

— Пришлите ее личное дело. Мы столкнулись с чем-то необычным, и я хочу удостовериться, что ничего не упустил.

Через несколько минут, листая страницы личного дела Барбары, он натолкнулся на фотографию Вэнса Стрезера. От неожиданности он вскрикнул.

— Что такое? — поинтересовалась Хелен.

Хэммонд рассказал ей о перепалке между Глоуджем и Стрезером, свидетелем которой он оказался на прошлой неделе.

— Конечно, — закончил он свой рассказ, — тогда я не усмотрел никакой связи между Барбарой и этим молодым человеком. Но в ее досье есть его фотография. Принесите-ка мне личное дело Глоуджа.

— Судя по всему, — сказала Хелен, — изменения в характере доктора стали проявляться два месяца тому назад, когда умерла его сестра. Это — один из типичных случаев внезапных и опасных перемен, основанных на личной мотивации. — Она мрачно добавила: — Мне следовало бы обратить внимание на этот момент. Ведь нередко потеря близкого человека очень сильно влияет на людей.

Хелен сидела в салоне квартиры, которой располагал Хэммонд в Исследовательском центре Альфа. Дверь, ведущая в кабинет, была закрыта. В зияющем чреве огромного сейфа, вделанного в противоположную стену, виднелись два ряда личных дел сотрудников, расставленных в металлических секциях в строгом порядке. На столе у Хелен лежали два таких досье — на Генри Глоуджа и Барбару Эллингтон. Хэммонд стоял рядом со своей сотрудницей.

— А что вы скажете об этой поездке на восток страны, которую он совершил в начале месяца? — спросил он.

— Доктор провел три дня в имеющемся у него там доме, занимаясь, так сказать, продажей имущества как своей сестры, так и собственного. У них была загородная резиденция — старая заброшенная ферма, переоборудованная под частную лабораторию. Это идеальное место для проведения тайных опытов. Но на ком? Может быть, на приматах? Маловероятно. Не так-то просто достать их нелегально, за исключением мелких гиббонов. Подопытные животные такого рода представляли бы серьезную потенциальную опасность для проекта Глоуджа. Поэтому не остается сомнений в том, что он намеревался работать над людьми.

Хэммонд согласился с ней. На его лице застыло почти страдальческое выражение.

Хелен взглянула на шефа:

— Вы, кажется, обеспокоены. Можно предполагать, что до настоящего времени Барбара и Вэнс получили каждый по две инъекции. Это продвинет их на уровень эволюции, который они достигли бы нормальным путем через пятьдесят тысяч лет. Я не вижу в этом ничего катастрофического.

На лице Хэммонда появилась вымученная улыбка:

— Не забывайте, что мы имеем дело с одним из “осемененных” видов животного мира Земли.

— Конечно, но пока что дело не пошло далее скачка в развитии на пятьдесят тысяч лет!

Хэммонд с симпатией посмотрел на Хелен.

— Мы с вами, — сказал он, — находимся всего лишь на низших ступенях лестницы эволюции, и нам трудно представить эволюционный потенциал генов вида “ХОМО ГАЛАКТИКУС”.

— Мой небольшой коэффициент меня вполне устраивает, — рассмеялась Хелен.

— Хорошо ее запрограммировали, — еле слышно прошептал Хэммонд.

— Но я согласна с вашим анализом. Что вы намереваетесь делать с Глоуджем?

Хэммонд решительно повел плечами:

— Необходимо немедленно остановить эксперименты на людях. Передайте Эмису: пусть он блокирует сотрудниками службы безопасности все выходы. Нельзя допустить, чтобы Глоудж покинул здание. А если Вэнс и Барбара попытаются сюда проникнуть, пусть их задержат. Когда передадите Эмису это распоряжение, отмените все мои встречи на сегодня.

После этих слов Хэммонд ушел в свою комнату и вернулся переодетый для выхода в город.

— Я позвонила Эмису, — сообщила Хелен. — Связалась и с кабинетом Глоуджа. Его секретарша сказала, что с час тому назад тот вышел из здания.

— Объявите общую тревогу, — поспешно распорядился Хэммонд. — И пусть Эмис поставит двух своих людей перед домами, где проживают Вэнс и Барбара.

— Куда вы сейчас направляетесь?

— Сначала к Барбаре, затем к Вэнсу. Лишь бы вовремя мне удалось прийти!

По лицу Хелен, видно, пробежала тень, поскольку он добавил с натянутой улыбкой:

— Судя по вашему выражению, вы считаете, что я чрезмерно втягиваюсь в это дело!

Красавица-блондинка в ответ понимающе улыбнулась:

— Каждый день на этой планете убивают тысячи людей. Грабят сотни тысяч, совершают немыслимое количество актов насилия меньшего значения. Людей избивают, душат, оскорбляют, унижают, надувают… И я могла бы еще долго продолжать в таком духе. Если мы ввяжемся в этот цирк, с нами будет покончено.

— Я симпатизирую Барбаре, — признался Хэммонд.

— Я тоже, — спокойно ответила Хелен. — Но все же, что, по-вашему, происходит?

— Думаю, что Глоудж сумел ввести им первую инъекцию в ту среду, а вторую — в пятницу. Это значит, что третью он должен сделать сегодня. Именно этому я и должен помешать.

И он поспешно вышел.

8

Глоудж начал нервничать. День истекал, и он ни о чем другом, как о своих двух подопытных, уже думать не мог. Его раздражало, что он не может держать их обоих под рукой и наблюдать за действием сыворотки. Понедельник был для него последним днем.

“Смешная, однако, сложилась ситуация! — подумал он про себя. — Идет самый крупный за всю историю человечества эксперимент, а никого нет, кто бы мог с научных позиций наблюдать за результатами второй инъекции, которая имеет решающее значение!”

К этим заботам примешивалось и другое чувство. Глоудж БОЯЛСЯ!

Он не мог забыть молодого человека. У слишком многих подопытных животных он отмечал точно такие же симптомы, чтобы обманываться на счет Стрезера. Негативная реакция на сыворотку, появление расстройства в работе внутренних органов, болезненный вид, борьба, которую развернули клетки тела, — все это было доказательством того, что организм и его химия терпят поражение.

Глоудж должен был признать, что у него есть и дополнительное основание для тревоги. У многих подопытных животных в лаборатории развивалась на этой стадии агрессивность, и было бы разумно подготовиться также и к такому повороту событий.

“Не стоит убаюкивать себя, — разъяренно думал он. — Лучше бросить все дела и пойти посмотреть, что происходит с этой парой”.

Именно тогда он и ушел с работы.

Исходя из постулата, что с Барбарой все в порядке, доктор в первую очередь направился к квартире Вэнса. Прежде чем войти в дом, он провел контрольное прослушивание, чтобы выяснить, находится ли тот в помещении и нет ли у него кого-нибудь еще.

Признаки жизни он засек сразу: прерывистое дыхание, скрип кровати. Эти звуки резали ухо — настолько чувствителен был микрофон. Глоудж уменьшил уровень громкости, чтобы не резало слух.

Настроение доктора упало еще на несколько пунктов, так как услышанное лишь подтвердило его опасения.

И как-то разом все, что до настоящего времени служило ему научным прикрытием, чтобы оправдать свое поведение, столкнулось с грубой действительностью: неудача была явной, и это следовало признать.

В соответствии с разработанной им ранее линией поведения теперь надлежало убрать Вэнса.

Это со всей очевидностью предполагало также и устранение Барбары.

Прошло некоторое время, и первоначально обуявшая Глоуджа паника уступила место строго научному подходу: услышанные им звуки еще не давали достаточной информации для принятия окончательного решения.

Глоудж был глубоко уязвлен в своих надеждах.

Чтобы определиться, нужно было обязательно увидеть Вэнса. Было бы некорректным, считал он, устранить обоих подопытных, без того чтобы переговорить с ними лицом к лицу.

В тот самый момент, когда биолог, выйдя из фургона, направлялся к квартире Вэнса, тот видел сон.

Ему представлялось, что человек — как же его зовут? Кажется, Глоудж, — с которым он поссорился несколько дней тому назад в коридоре Исследовательского центра Альфа, приближается к дому с намерением его убить. Откуда-то из глубин существа Вэнса поднялась темная ярость. Но он так и не проснулся.

Зато сон — продукт странного и хаотического эволюционного процесса, который он переживал, — продолжался.

Он наблюдал с какой-то невидимой ему точки, как Глоудж подходит к служебной двери его квартиры. Вэнс ничуть не удивился тому, что лысый человек выудил из своего кармана ключ. Дрожа от страха, Вэнс наблюдал, как тот осторожно вставил его в замочную скважину, повернул и неслышно открыл дверь.

В этот момент охвативший Вэнса ужас вынудил его тело перейти к действиям. Его нервная система как бы исторгла миллионы мельчайших энерголучей, похожих на сверкающие перламутровые ниточки. Они пронзили стену, отделявшую столовую от кухни, и обрушились на Глоуджа.

Эти энергоединицы большой мощности безошибочно отыскали окончания нервных волокон в организме Глоуджа и через них молниеносно рванулись к нему в мозг.

Их породили не какая-то оформившаяся мысль или трезвый анализ ситуации. Энергия материализовалась в этих частицах лишь под воздействием страха, и сами они несли стимуляционный заряд. Они атаковали Глоуджа на психическом уровне, приказывая ему удалиться, повернуть назад…

Доктор Глоудж пришел в себя лишь в фургоне. Он вспомнил, как со всех ног умчался прочь от дверей. Где-то в сознании смутно забрезжила мысль, что в какой-то момент его охватила всепроникающая паника.

Дрожа всем телом, тяжело дыша, он попытался успокоиться. Никогда еще в жизни он не испытывал такого постыдного испуга.

Но он твердо знал, что должен вернуться к Вэнсу.

Еще дважды спящий молодой человек сумел произвести достаточно мощный выброс энерголучей и вынуждал Глоуджа отступать. Но с каждым разом выделяемая им энергия слабела, и Глоудж соответственно отбегал от двери на все меньшее и меньшее расстояние, чтобы, переведя дух, снова вернуться.

При четвертой попытке агонизирующие механизмы мозга Вэнса смогли высвободить совсем ничтожный заряд. Глоудж почувствовал, как в нем начал зарождаться ужас, но на сей раз он сумел успешно ему воспротивиться.

Доктор неслышно пересек кухню, направляясь к двери, ведущей в гостиную.

Биолог пока еще не осознал, что он только что схватился в смертельной схватке со спящим юношей и что вышел из нее победителем.

Несколько мгновений спустя Глоудж уже стоял у кровати, наклонившись над потерявшим сознание подопытным мужского пола. Тот буквально исходил потом. Он вздрагивал и жалобно стонал. По телу прокатывались судороги.

Да, никаких сомнений: опыт не удался.

Глоудж не стал терять времени. Он принес с собой все, что было необходимо для исполнения задуманного. Из кармана он вынул пару наручников и закрепил их на запястьях молодого человека. Затем связал ему руки и ноги по отдельности и стянул их вместе. Его жертва по-прежнему не приходила в себя.

Как и предполагал Глоудж, труднее оказалось засунуть Вэнсу в рот кляп. Пришлось применить силу, чтобы разжать зубы. Доктор почувствовал, как деревенеет под его руками тело Вэнса. Внезапно молодой человек открыл глаза и вперил в него безумный взгляд.

Конвульсивными движениями Стрезер попытался освободиться от пут как на ногах, так и на руках.

Но Глоудж принял все необходимые меры, и его жертва вскоре отказалась от борьбы. Понимая, что он надежно контролирует ситуацию, доктор вытащил кляп и начал опрос:

— Я хочу знать, что вы ощущаете в данный момент?

Буйный огонь запылал в полных ярости глазах Вэнса, устремленных на Глоуджа. Пронзительным голосом он выдал набор ругательств. Так прошло несколько минут. Затем его, видимо, поразила какая-то мысль.

— Вы… так это вы на прошлой неделе что-то со мной сделали?

Глоудж утвердительно кивнул головой:

— Я дважды ввел вам сыворотку, которая должна была вызвать процесс ускорения эволюции клеток. А сейчас я пришел, чтобы выяснить ваше состояние.

Его серые глаза были абсолютно пусты, а на лысом черепе поигрывали блики от зажженной им лампы. С важным видом он заявил:

— Почему бы подробно не рассказать, что вы испытываете в этот момент?

На этот раз поток ругательств иссяк уже через минуту. Спеленутый путами, Вэнс разглядывал своего победителя. Что-то в бледном и напряженном лице биолога, должно быть, убедило его.

— Я чувствую себя отвратительно, — сказал он с беспокойством.

Глоудж настаивал:

— Поточнее, пожалуйста.

Методично, вопрос за вопросом, он выудил у отчаянно сопротивлявшегося Вэнса признание в том, что тот слаб, доведен до изнеможения и окоченел.

Это и было фатальным комплексом тех симптомов, которые биолог столько раз наблюдал у животных, и Глоудж знал, к чему они ведут.

Не говоря больше ни слова, он наклонился над юношей и стал снова засовывать ему в рот кляп. Молодой человек извивался всем телом, бился, вертел головой, неоднократно пытался укусить ученого, но кляп неуклонно вдавливался все глубже и глубже. В конце концов Глоудж сделал свое дело, а концы закрывавшей рот повязки затянул на затылке у своей жертвы.

После этого он спустился и подогнал фургон в тупик, куда выходила задняя дверь квартиры Вэнса. Он поднялся в помещение, завернул Вэнса в одеяло и хладнокровно отнес его в машину.

Через несколько мгновений он уже сидел за рулем и катил к дому одного из своих сотрудников, который в настоящее время проходил стажировку в лаборатории одного из восточных штатов и дом которого поэтому пустовал.

Если бы Глоудж позволил себе передохнуть, на минутку остановиться или даже сбросить ногу с педали акселератора, он, наверное, сломался бы и заколебался, стоит ли доводить свои зловещие планы до конца. Но он затормозил только тогда, когда прибыл на место. В сущности это являлось продолжением его замысла. Его финальным аккордом.

Доктор с трудом дотащил связанного Вэнса с кляпом во рту до двери и открыл ее. Затем доволок его до края бассейна и с ходу сбросил окоченевшее тело юноши в воду.

После этого чудовищного поступка он какое-то мгновение постоял, выбившись из сил и вглядываясь в цепочку пузырьков воздуха, взбаламутивших темный покой воды в бассейне. Внезапно испугавшись, что кто-то мог увидеть его, Глоудж развернулся и, пошатываясь, пошел к выходу.

Проскользнув в кабину фургона, он почти упал в изнеможении на сиденье. И тут в первый раз за все это время он утратил свою невозмутимость, причем это проявилось скорее в движениях, чем в мыслях: “Боже! Что я наделал!”

Но на этом его реакция на случившееся и кончилась. Своего решения Глоудж менять не стал. Он сидел, корчась от мысли, что всего в нескольких шагах от него тонул человек.

Когда не оставалось больше ни малейшего сомнения в том, что по всем законам жизни подопытный должен был уже перестать дышать, доктор громко вздохнул. Он встряхнулся. Все, пути назад больше нет. Первая из двух намеченных жертв устранена. Дело за второй.

Теперь следовало заняться девушкой.

Из расположенной неподалеку кабины телефона-автомата Глоудж позвонил в пансионат Барбары Эллингтон. Судя по голосу, ему ответила дама в возрасте, заявившая, что Барбара вышла.

Она добавила:

— Что-то частенько ей сегодня звонят.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил неприятно пораженный ее сообщением Глоудж.

— А то, что совсем недавно к ней приходили несколько человек. Естественно, я и им ответила, что ее нет.

Глоудж испуганно вздрогнул:

— Они назвали себя?

— Среди них был некий господин Хэммонд.

Хэммонд! Ученого прошиб холодный пот, он оцепенел.

— Благодарю вас, — сдавленным голосом сказал он и повесил трубку.

Он буквально трясся от страха, когда садился в свой фургон. Возникла мучительная дилемма: что теперь делать? Сначала ему пришло в голову, что следовало бы с наступлением темноты вернуться к бассейну, выловить труп Вэнса, освободить его от пут, а затем уничтожить тело. Но инстинкт подсказывал ему, что лучше сделать это сейчас. В то же время Глоуджу отчаянно хотелось вернуться в Центр и уничтожить остатки сыворотки, хранившейся в сейфе.

Внезапно он решил, что самое главное и наименее рискованное в этот момент — уничтожить сыворотку. Солнце уже скрылось за холмами на западе, но небосвод еще голубел. Было слишком светло для выполнения мрачной и опасной задачи — освободиться от трупа.

9

В девятнадцать часов десять минут доктор Глоудж открыл дверь своего кабинета в секции биологии Исследовательского центра Альфа. Прикрыв ее за собой, он быстро обошел вокруг широкого стола, занимавшего весь центр кабинета, и наклонился, чтобы выдвинуть ящик, в котором лежал ключ от одного из сейфов.

— Добрый день, доктор Глоудж, — произнес чей-то женский голос позади него.

На какую-то долю секунды Глоуджа словно парализовало. Эти слова и интонация произвели на него такой же эффект, как если бы через него пропустили электрический ток, возрождая прежние надежды. В такое везение он просто не мог поверить, а именно в то, что второй человек, от которого он решил избавиться, сам пришел сюда, где доктор наилучшим образом мог бы свести с ним счеты.

Он медленно выпрямился и обернулся.

На пороге примыкавшей к кабинету библиотеки стояла Барбара Эллингтон. Она рассматривала его с серьезным и настороженным выражением на лице.

Но в течение всех последующих минут Глоудж ни на миг НЕ ОСОЗНАВАЛ, что эта женщина была именно Барбарой Эллингтон.

Как только он взглянул на нее, сразу же где-то в глубинах его естества произошли миллионы таинственных упорядочений в нервной системе. И на уровне подсознания он стал воспринимать Барбару как свою недавно умершую сестру. Причем теперь для него она уже не была мертвой. Напротив, в лице Барбары она дышала успокоительной силой жизни.

Доктор и девушка обменялись полными взаимопонимания взглядами. Глоуджу вдруг подумалось, что с научной точки зрения было бы нелогично убивать существо, которое олицетворяло успех его эксперимента. Ему даже казалось, что Барбара всецело на его стороне и готова к сотрудничеству. Он отогнал от себя мелькнувшее было искушение сделать вид, что его не интересует, почему она пришла в его кабинет.

— Как вы вошли сюда? — естественным голосом спросил он.

— Через зал, где выставлены образцы.

— И никто из ночной смены вас не заметил?

Барбара чуть улыбнулась:

— Нет.

Глоудж жадно всматривался в нее. Он отметил манеру Барбары держаться почти не шевелясь, но сохраняя в то же время великолепное равновесие всего тела, что свидетельствовало о сдерживаемой, но готовой в любую минуту выплеснуться энергии. Его поразили ум и живость в глазах девушки.

Мозг Глоуджа пронзила мысль: еще никогда ничего идентичного этому Земля не видела!

— Вы здорово рисковали, работая с нами, — неожиданно бросила Барбара.

— Так было нужно.

Собственные слова удивили доктора Глоуджа.

— Да, я знаю, — безмятежным тоном ответила Барбара. Когда она шагнула к нему, ученый заволновался и по его спине пробежали мурашки. Но она обошла биолога, села в приставленное к стене кресло, положив на подлокотник свою коричневую сумочку. Глоудж молча наблюдал за ней. Она заговорила первой:

— Необходимо, чтобы вы сейчас же сделали мне третью инъекцию. Затем я сама пойду к Вэнсу с вашим прибором и с дозой сыворотки. Он…

Она запнулась, вгляделась в лицо Глоуджа и внезапно в ее глазах зажегся огонек понимания:

— Итак, вы его утопили! — Какое-то время она оставалась в задумчивости, затем заговорила снова: — Но он не погиб. Я чувствую, что он еще жив. Хорошо… Каким инструментом вы пользуетесь для инъекций? Он наверняка должен быть еще при вас.

— Да, — хрипло признался Глоудж. — Но, — живо добавил он, — предпочтительнее дождаться завтрашнего дня для введения сыворотки в третий раз. Это повысит шансы на благоприятное развитие процесса. И вам следует оставаться здесь. Никто не должен вас видеть. Желательно провести ряд тестов… Хотелось бы узнать от вас…

Он замолчал, заметив, что заикается. Барбара не сводила с него глаз. Тот факт, что она узнала об участи Вэнса, никак не взволновал ученого, так как он считал само собой разумеющимся, что она понимала и ценила причины и способы реализации его планов. В выражении лица девушки он находил сейчас что-то такое, что успокаивало его.

— Вы многого не знаете, доктор Глоудж. Я совершенно уверена, что смогу перенести третью инъекцию. Поэтому немедленно сделайте ее и отдайте мне остатки сыворотки.

Барбара Эллингтон встала и подошла к нему. Она ничего не сказала, ее лицо оставалось бесстрастным, но уже в следующее мгновение Глоудж осознал, что сам протягивает ей шприц.

— Осталась всего одна доза.

Барбара, не дотрагиваясь до руки биолога, взяла шприц, внимательно его осмотрела и вернула доктору:

— Где хранятся ваши запасы сыворотки?

Глоудж подбородком кивнул на библиотеку, прилегавшую к рабочему кабинету. Барбара стояла к ней спиной.

— В самом большом из двух сейфов.

Она повернула голову в указанном им направлении. Несколько секунд Барбара стояла неподвижно, с опустошенным взглядом и полуоткрытым ртом, как если бы она внимательно к чему-то прислушивалась. Но в конце концов ее взгляд снова уперся в Глоуджа.

— Быстро сделайте мне инъекцию. Сюда идут люди.

Глоудж поднял шприц, коснулся кончиком иглы плеча Барбары и нажал на спусковой механизм. Девушка прерывисто задышала. Она вырвала из рук доктора шприц, сунула его в сумочку и закрыла ее. Затем повернулась к двери.

— Вслушайтесь! — приказала она.

Глоудж вскоре услышал звук шагов в тесном коридоре, который соединял его кабинет с главной лабораторией. Шаги приближались.

— Кто это? — обеспокоенно спросил он.

— Хэммонд и с ним еще три человека.

Глоудж издал приглушенный жалобный стон.

— Надо бежать! — сказал он в отчаянии. — Они не должны обнаружить ни вас, ни меня. Быстро… Сюда… — Он показал рукой на библиотеку.

Барбара отрицательно покачала головой:

— Они нас окружают. Все выходы контролируются. — Она нахмурилась. — Хэммонд, должно быть, считает, что у него все необходимые улики против вас, но не облегчайте ему задачу. Отрицайте все! Посмотрим, что же я смогу сделать с моим… — Продолжая говорить, она вновь села в кресло, которое недавно покинула. Ее лицо ничего не выражало.

— Мне, возможно, удастся обмануть его, — сказала она уверенным тоном.

Шаги достигли двери. Постучали. Глоудж бросил взгляд на Барбару. В его голове вихрем проносились самые различные мысли. Но Барбара, покачав головой, улыбнулась.

— Входите! — сказал Глоудж. Но он взял неверный тон: слишком громко закричал.

Вошел Хэммонд.

— О! Господин Хэммонд… — воскликнула Барбара. Ее щеки заалели, она казалась смущенной и сконфуженной.

Хэммонд, увидев ее, встал как вкопанный. Он внезапно почувствовал, как кто-то зондирует его мозг, и незамедлительно возвел защитный барьер. Зондаж прекратился.

Хэммонд перехватил взгляд Барбары. В глазах девушки тенью проскользнуло неподдельное изумление. Хэммонд не без иронии улыбнулся, затем отчеканил голосом, в котором звучал металл:

— Оставайтесь на месте, Барбара. С вами я поговорю позже. Войдите, Эмис, — добавил он, повысив голос.

В его интонации сквозило что-то угрожающее. Глоудж вновь умоляюще взглянул на Барбару, которая нерешительно ему улыбнулась. Выражение искренности и бесхитростности на ее лице, с которым она встретила Хэммонда, уступило теперь место смиренности, но одновременно и настороженности.

Хэммонд сделал вид, что не заметил этой перемены.

— Эмис, — обратился он к одному из трех сотрудников, которые прошли через зал с образцами и в котором Глоудж узнал главу безопасности Центра Альфа.

— Эмис, перед вами Барбара Эллингтон. Отберите у нее сумочку. Никого в этот кабинет не пускать. Мисс Эллингтон запрещается выходить отсюда и касаться чего бы то ни было. Я хочу, чтобы она оставалась в этом кресле до тех пор, пока я не вернусь обратно с доктором Глоуджем.

— Слушаюсь, господин Хэммонд. — Эмис сделал знак одному из своих людей, который запер на ключ дверь кабинета. Сам он подошел к Барбаре, которая, не говоря ни слова, вручила ему сумочку.

— Следуйте за мной, доктор Глоудж, — сухо сказал Хэммонд.

Хэммонд прикрыл дверь библиотеки и повелительным тоном спросил у Глоуджа:

— Где Вэнс?

— Вы знаете, господин Хэммонд, я не…

Хэммонд резко шагнул к нему. Ученый, испугавшись, что с ним будут грубо обращаться, отступил. Но Хэммонд ограничился тем, что схватил доктора за руку и прижал к его запястью миниатюрный стальной предмет.

— Так скажите все же, где Вэнс? — повторил он.

Глоудж открыл было рот, чтобы поклясться, что не имеет ни малейшего понятия о судьбе молодого человека, но вместо этого вдруг сразу все выложил. Биолог, понимая, что тем самым он признает свое преступление, отчаянно пытался бороться с самим собой. Он уже понял, что приставленный к его запястью металлический предмет вводил его в состояние, подобное гипнозу, и попытался вырваться из рук Хэммонда.

Безуспешно.

— Когда вы бросили его в воду?

— Примерно час тому назад, — изнемогая, ответил Глоудж.

В этот момент в соседнем кабинете раздались крики. Распахнув дверь, в библиотеку ворвался бледный, как воск, Эмис.

— ГОСПОДИН ХЭММОНД… ОНА ИСЧЕЗЛА!

Хэммонд рванулся в кабинет. Доктор Глоудж, которого бил колотун, поспешил вслед за ним. Пока он добрался до двери, Хэммонд уже выныривал из холла вместе с одним из сотрудников службы безопасности. Ошалевший Эмис и третий сотрудник стояли посреди комнаты.

Хэммонд, закрыв дверь, обратился к Эмису:

— Быстро… Что произошло?

Эмис поднял руки в бессильном гневе:

— Не знаю, господин Хэммонд. За ней неотступно наблюдали. Они тихо сидела здесь, в кресле… а затем внезапно исчезла, вот и все. Он, — Эмис указал на одного из своих подчиненных, — стоял, прислонившись спиной к косяку двери. Когда мы обнаружили, что ее в кресле уже нет, он сидел на полу рядом с дверью! А она была настежь распахнута. Мы бросились в холл, но там никого не было. И тогда я позвал вас.

— Сколько времени вы за ней наблюдали? — сухо осведомился Хэммонд.

— Сколько времени? — взглянул на него оторопевший Эмис. — Я только проводил свою матушку до лифта в холле…

Он вдруг смолк и быстро-быстро заморгал:

— Чего это я вам говорю? Ведь матушка уже восемь лет как померла!

— Так вот что за трюк она применила, — тихо прошептал Хэммонд. — Она проникает в глубину души, туда, где хранятся самые святые воспоминания об усопших. А я — то думал, что она хотела всего лишь прочесть мои мысли!

Хэммонд замолчал, затем четко и ясно приказал:

— Эмис, проснитесь! Все трое, вы на пару минут потеряли сознание. Не ломайте голову над тем, чтобы понять, каким образом мисс Эллингтон удалось это сделать. Сообщите ее приметы охранникам на выходах из здания. Если кто-то из них заметит ее, то пусть держит под прицелом.

Сотрудники службы безопасности выскочили из кабинета, а Хэммонд знаком показал полностью потерявшему над собой контроль доктору Глоуджу, чтобы тот сел. Хэммонд вытащил из кармана похожий на карандаш предмет и, нажав на него, какое-то время выждал.

На пятом этаже здания Центра Хелен Венделл сняла трубку личного телефона, стоявшего у нее на столе.

— Слушаю вас, Джон!

— Выключите все защитные экраны, а также экраны-ловушки, — распорядился Хэммонд. — Глоудж утопил Стрезера, так как опыт над ним не удался. Но вторая особа начеку. Трудно предугадать, что именно она может вытворить, но, возможно, сочтет необходимым побывать у меня в кабинете, чтобы затем быстро исчезнуть.

Хелен нажала на кнопку:

— Ничего делать не надо. Все экраны уже выключены.

10

Снаружи сгущались сумерки.

В двадцать часов восемнадцать минут небольшой телефон на столе секретарши Хэммонда на пятом этаже снова зазвонил. Хелен взглядом проверила, закрыта ли дверь, и сняла трубку.

— Слушаю, Джон.

— Я в бассейне, — сообщил ей шеф. — Его только что выловили из воды. Но он жив, Хелен! Сработал какой-то рефлекс, помешавший ему наглотаться воды. Тем не менее нам нужна кислородная палатка.

Хелен левой рукой взялась за другой телефон.

— Может, выслать “скорую”? — спросила она, набирая номер.

— Конечно. Вы знаете адрес. Пусть та остановится рядом с дверью. Надо действовать быстро.

— Хотите, чтобы были также и люди в военной форме?

— Естественно, но передайте им, чтобы они оставались в машине до тех пор, пока их не позовут. Высокий палисадник нас скрывает, к тому же стемнело. Я вернусь вместе с ними. Удалось ли поймать Барбару?

— Нет.

— Я так и знал. По возвращении я сам расспрошу всех охранников.

Барбара позволила Эмису сопроводить ее до ближайшего лифта, все время внушая ему, что является его матушкой.

Войдя в кабину, она нажала кнопку подъема. Вскоре Барбара очутилась на крыше. Точно в соответствии с тем, что она уже обозрела внутренним взором благодаря своим новым способностям, на крыше стоял приготовившийся к взлету вертолет. Хотя ее не было в списке пассажиров, пилот, искренне уверовав в то, что перед ним его подружка, лично проводил ее на борт. Неожиданное ее появление казалось ему вполне естественным.

Чуть позже Барбара приземлилась на крыше другого здания. И опять пилот счел вполне естественным, что его подружка покинула его. Он поднялся в воздух, и этот эпизод тут же стерся у него из памяти.

Столь поспешное приземление было для Барбары вынужденным, потому что она почувствовала, что начала действовать новая инъекция. Поэтому она зондировала проносившиеся под вертолетом здания до тех пор, пока не нашла небоскреб с незанятыми верхними этажами. “Попробую пробраться в один из пустых кабинетов”, — решила она.

Но дальше крыши она пройти не смогла. Как только она ступила на первую ступеньку лестницы, уходившей в глубины небоскреба, как почувствовала, что ее шатает. Стало ясно, что она уже не властна над своим телом. Слева виднелась дверь, выводившая в помещение, похожее на чердак и служившее кладовкой. Она проникла туда, закрыв за собой дверь на засов. И только тогда она расслабилась, рухнув на пол.

В течение всей ночи она ни разу полностью не теряла сознания: отныне это стало для нее невозможным. Но Барбара отдавала себе отчет в том, что все ее существо беспрерывно менялось, менялось, менялось…

Потоки энергии, пронизывавшие ее тело, приобрели новое значение. Теперь они отделились от нее самой. Вскоре ей удалось взять их под свой контроль, но и сам этот контроль был по своему характеру каким-то другим.

Определенная часть ее существа, как ей показалось, стушевалась, вытесненная новым сознанием, овладевшим ею.

“Я все еще я, — подумало то новое существо, которое лежало теперь на полу кладовки. — Остались тело, чувства, желания…”

Но она уже четко осознавала, что даже в этой начальной фазе скачка на пятьсот тысяч лет вперед ее “Я” уже стало “Я плюс еще что-то”.

Тем не менее ей еще не удавалось четко понять, как это ее существо становилось этим чем-то “Я плюс еще что-то”. Ночь для нее затянулась надолго.

11

Наступил вторник.

Сразу после полудня Хелен Венделл пересекла коридор, связывавший штаб Хэммонда с его основным кабинетом. Хэммонд сидел за столом. При появлении Хелен он поднял на нее глаза.

— Как обстоят дела с нашими пациентами? — спросил он.

— Глоудж превосходно играет свою роль. Я даже позволила ему утром немного поболтать с его ассистентом. Через Телстар он уже дважды беседовал с сэром Хьюбертом относительно своих обязанностей на новом месте работы за рубежом. Я снова погрузила его в сон, но он в нашем полном распоряжении. Вы когда вернулись?

— Только что. А как дела со Стрезером? Хелен похлопала рукой по магнитофону.

— Двадцать минут назад я запросила сведения у медицинской машины. Она представила мне подробный диагноз. Все записано на пленку. Хотите послушать?

— Нет, дайте выжимку.

Хелен поджала губы и начала:

— Машина подтверждает, что воды он не наглотался, что какой-то недавно появившийся в его мозгу механизм заблокировал дыхание и поддерживал его в жизнеспособном состоянии. Вэнс ничего осознанно об этом эксперименте не помнит; следовательно, весь механизм выживания в этих условиях был запущен на уровне подсознания. Медицинская машина сообщает также и о других происходящих в его организме изменениях, которые она расценивает как чудовищные. Пока еще рано говорить, сможет ли Вэнс вынести третью инъекцию или нет… В настоящее время он находится под воздействием транквилизаторов.

Хэммонд, казалось, не был удовлетворен этими сведениями.

— Хорошо, — сказал он после непродолжительного раздумья. — Больше ничего интересного?

— Есть. Очень много сообщений в ваш адрес.

— По поводу доктора Глоуджа?

— Да. Новая Бразилиа и Манила согласны с вами в том, что риск утечки слишком велик в случае, если доктор Глоудж останется в Центре Альфа дольше, чем это абсолютно необходимо.

— Вы только что говорили, что он прекрасно справляется со своей ролью?

Хелен кивнула:

— Пока. Но это очень строптивый тип, и у нас, в Центре, я, конечно, не в состоянии основательно запрограммировать его так полно и окончательно, как это сделают в Париже. Они настаивают, чтобы его отправили в Париж. Этим займется курьер Арнольд. Он вылетает завтра утром рейсом в пять десять.

— Нет! — воскликнул Хэммонд. — Это преждевременно! Глоудж для нас — та приманка, на которую я надеюсь подцепить Барбару. Из опытов Глоуджа следует, что она обретет свободу действия только сегодня вечером. По моим подсчетам, в девять часов создадутся благоприятные условия для того, чтобы выпустить на сцену Глоуджа и выключить экраны защиты.

Хелен, помолчав несколько секунд, заявила:

— Джон, преобладает мнение, что вы преувеличиваете возможность эволюции Барбары Эллингтон в действительно опасном для нас направлении.

Хэммонд слегка улыбнулся:

— Я видел ее. Другие нет. Насколько можно судить, она, возможно, уже погибла или погибает сейчас после третьей инъекции. Но если она будет в силах прийти, то, думаю, обязательно явится. Она в любой момент может начать искать человека, способного дать ей сыворотку.

Но в этот же вторник с личностью Барбары случилось что-то новое.

Она обрела мыслительные механизмы, способные оперировать в космическом масштабе. Они действовали автоматически, за пределами сознания, так что их природа и способ действия были Барбаре совершенно неясны. Но они могли совершать немыслимое…

Пока она лежала на чердаке, один из новых образовавшихся в ее мозгу центров исследовал космическое пространство в диаметре пятисот световых лет. Он вскользь прошел облака нейтрального водорода, пронизал молодые, ярко сверкающие звезды типа О, измерил колебания двойных звезд, учел кометы и ледовые астероиды. Очень далеко, в созвездии Змееносца, гигантская бело-голубая звезда превратилась в “новую”, и необычайный мыслительный механизм Барбары воспринял необузданное извержение потоков лучистого газа. Черный карлик последний раз полыхнул инфракрасными лучами и затаился в сумрачных глубинах погасших звезд.

Разум Барбары охватывал всю эту беспредельность и без всяких усилий мчался все дальше и дальше… до того момента, пока не натолкнулся на специфическое “НЕЧТО”. И тогда он отключился.

“Что же это я встретила?” — молча взывала Барбара в состоянии полнейшего экстаза.

Она знала, что возникший у нее в мозгу новый механизм в соответствии со встроенной в нем самом внутренней программой как раз и должен был разыскать и встретить именно это “НЕЧТО”. В то же время это не выразилось в осознанном понимании случившегося. Она была уверена лишь в одном: новый нервный центр, казалось, был удовлетворен и прекратил дальнейшее зондирование.

Но она чувствовала — и это вызвало в ней невыразимое ликование, — что он помнит об этом “НЕЧТО”, с которым вступил в контакт.

Барбара все еще смаковала эту радость, когда чуть позже отметила, что где-то в самой глубине ее сути происходят новые энергообмены.

И тогда она предоставила телу и разуму самим постепенно воспринять их.

Час за часом город все больше охватывала летняя жара. Солнце поднялось высоко, и его беспощадные лучи обрушились на закрытое помещение, возвышавшееся на крыше многоэтажного здания в пяти километрах от Исследовательского центра Альфа. Барбара, свернувшись калачиком в пыли кладовки, лежала совершенно неподвижно. Время от времени с ее губ слетал жалобный стон. Подскочила температура, градом катился пот. Это длилось долго, очень долго. Потом ее кожа ссохлась, а лицо приняло синеватый оттенок. Стоны прекратились. Если бы кто-нибудь оказался вблизи от Барбары, он не смог бы даже сказать, дышит ли она.

К четырем часам дня зной пошел на убыль, и в комнате с окнами без ставен стало прохладнее. Но истек еще час, прежде чем царившая в помещении адская жара начала спадать. Примерно в шесть часов свернувшаяся человеческая фигура впервые шевельнулась.

Барбара медленно вытянула ноги, затем рывками перевернулась и снова затихла, распластавшись на спине с вытянутыми вдоль тела руками.

Ее правая щека была покрыта грязной коростой из пыли и высохшего пота. Она глубоко вздохнула и опять затихла. Через несколько минут приоткрылись веки. Ее темно-синие лучистые глаза непонятным образом ожили и наполнились внутренним огнем, хотя продолжали смотреть в одну точку.

Вечерело. В городе стали зажигаться огни. Все в каморке дышало тишиной. Тем не менее прошел еще час, прежде чем раскинувшийся на полу силуэт человека снова подал признаки жизни…

На этот раз это были движения другого характера. Барбара внезапно стремительно вскочила на ноги и подошла к ближайшему окну, прислонившись лицом к грязному стеклу.

На западе высилась величественная груда комплекса Альфа в ореоле яркого света. Барбара повернула голову в этом направлении…

Через секунду разум Барбары, обуздывая ее взгляд, стал осваиваться с обстановкой на совершенно ином, безмерно более глубоком уровне восприятия.

Ночью работа Центра мало чем отличалась от дневной. Но Барбара, пробегая своей мыслью по знакомым ей и освещенным как днем коридорам, ведущим в секцию биологии, отметила, что персонала все же было поменьше. Так же мысленно она пересекла Центральную лабораторию, прошла по узкому коридору и остановилась перед дверью кабинета доктора Глоуджа.

Переступив порог, она замерла в темной, заполненной тишиной комнате. Затем прошла в библиотеку. Две — три минуты ее мысль витала над солидным сейфом, стоявшим в углу. Она все поняла.

Сейф был пуст… и представлял собой ловушку.

Барбара мысленно перенеслась на пятый этаж и поплыла к большой черной двери, на которой было написано: “Служба по контактам и научным исследованиям”.

Снова остановилась…

В течение нескольких минут Барбара неспешно и скрупулезно зондировала своей мыслью стены кабинетов и личных апартаментов Джона Хэммонда. Что-то в них было необычным и, как представлялось, таило в себе очень большую опасность. В этой секции Центра всюду между стенками и дверьми, над потолками и под полами пульсировали, извиваясь подобно струе дыма из печной трубы, странные силовые поля.

Преодолеть этот барьер было невозможно.

Но это касалось Барбары во плоти, а ее мысленное воплощение в определенной степени было способно на это…

Нужно было лишь избегать большой двери и потайного лифта, который вел непосредственно в квартиру Хэммонда. Защита этих участков, наиболее привлекательных для любого нежелательного лица, стремящегося проникнуть в секцию, была мощнейшей.

Она отодвинулась от этой массивной двери и застыла в ожидании, достаточно далеко от стены, которая воздвигалась между ней и основным кабинетом. Понемногу стала возникать картинка…

Она очутилась в неизвестной ей доселе комнате, совершенно пустой и не представлявшей никакого интереса, за исключением закрытой двери, параллельной другой двери, выходившей в коридор.

Образ внутренней комнаты в мозгу Барбары внезапно померк. Вместо него она ощутила присутствие какой-то всепоглощающей, грозной, грубо повелевающей силы.

Обескураженная и напуганная, Барбара уже чувствовала воздействие этой силы, ее готовность отбросить девушку назад, к смертоносному барьеру, окружавшему всю секцию. Поисковая мысль Барбары тут же прервала передачу по каналу зрительного восприятия и ради обретения стабильности покорно притихла.

И все же теперь Барбара точно знала, где находилась сыворотка: в большом сейфе квартиры Хэммонда, под мощной и, на первый взгляд, непреодолимой защитой.

Механизм дальнего восприятия стал крайне осторожно восстанавливаться. Выявилась другая часть секции, погруженная в туман враждебных энергополей. В ней находился мужской аналог Барбары. Он был жив.

Но совершенно беспомощен и ничего не осознавал. К тому же был заперт в мрачную клетку с энергетическими решетками, через которые с трудом удалось произвести лишь самую общую идентификацию. И все же Барбара была счастлива, что ему удалось спастись.

Через несколько минут она была абсолютно уверена в том, что в запертых апартаментах Хэммонда никого больше не было. Тогда она сняла поле визуального зондирования этого места и переключила его на главный офис. Появился расплывчатый образ женщины. Это была Хелен Венделл, которая, судя по всему, говорила в аппарат, связанный с лежащим перед ней прибором.

Вступил в действие новый уровень дальнего восприятия. Барбара услышала голоса говоривших.

Отчитывался Гэнин Арнольд, курьер из города Новая Бразилиа. Он находился в городском аэропорту в пятнадцати километрах к югу от Центра Альфа.

— Уже закрывают двери, — говорил курьер в микрофон, замаскированный под один из тех ингаляторов успокоительного действия, которыми в последнее время так часто пользовались многие пассажиры перед взлетом самолета. Если бы кто-нибудь находился сейчас даже в нескольких сантиметрах от курьера, он бы ничего не услышал. Но из прибора на столе Хелен Венделл голос Арнольда звучал громко и отчетливо.

— Взлетаем через… (Арнольд посмотрел на ручные часы) две минуты тридцать секунд. До Парижа посадок не будет. Все пассажиры и члены экипажа, хотя бы по разу, прошли в зоне действия биоиндикатора, который ни разу не показал уровня выше стандартного среднеземного, то есть не достигал шести. Короче, мы оба, биолог и я, абсолютно уверены в том, что ни одна ненормально эволюционированная человеческая форма нас до Парижа не сопровождает. Доктор Глоудж ведет себя превосходно. Транквилизатор уже начал оказывать свое действие, и доктора явно клонит ко сну. Нет сомнений, что до самого Парижа он будет сладко спать.

Арнольд сделал паузу, видимо ожидая комментариев. Поскольку их не последовало, он продолжал:

— Очевидно, что после взлета поддерживать связь этим способом будет невозможно. Посему, учитывая, что в оставшееся время каких-либо неприятностей не предвидится, и если господин Хэммонд не возражает, я свое сообщение заканчиваю.

Мелодичный голос Хелен, исходивший, казалось, откуда-то слева от головы курьера, ответил:

— Господин Хэммонд предпочитает, чтобы вы оставались в режиме приема до самого взлета на тот случай, если нам придется дать вам другие инструкции.

12

В закрытой наглухо каморке последнего этажа здания, в нескольких километрах от Центра, женская фигура у окна внезапно вышла из состояния транса, в котором пребывала, стоя совершенно неподвижно несколько минут. Подняв голову, она обвела взглядом слабо подсвеченное городскими огнями небо. Ее рука поднялась и дотронулась до толстого стекла. Оно расплавилось, как лед под воздействием высокой температуры.

Ворвавшийся в помещение холодный ветер взвихрил пыль.

Барбара немного выждала, потом подошла к провалу, зияющему на месте окна.

Ее взгляд был направлен на запад. Она вслушивалась. Все многоголосье города теперь отчетливо звучало в ней. Каждые тридцать секунд раздавался покрывавший все шумы города грохот. Это вертикально взлетали, набирали скорость и со свистом устремлялись в ночь реактивные самолеты. Барбара быстро повернула голову и проанализировала меняющуюся структуру этого звука. Она медленно развернулась к северу, следя за перемещавшейся вдали точкой. От напряженного внимания ее глаза прищурились.

Между тем в самолете, взявшем несколько минут назад курс на Париж, с доктором Глоуджем происходили странные вещи. Поклевывая носом, он с удовлетворением думал о предстоящей новой работе над парижским проектом, которым руководил Хьюберт Роланд. Неожиданно он почувствовал, что какая-то часть его мозга проснулась.

Внезапно забеспокоившись, он осмотрелся. В первую очередь Глоудж взглянул на сидящего рядом соседа.

Это был дородный, налитый силой мужчина. Он напоминал частного детектива, и Глоудж точно знал, что это был его телохранитель. Но странным было то, что этот человек сидел в своем кресле совершенно безвольно, опустив голову на грудь и закрыв глаза, — все признаки воздействия транквилизатора.

“Чего это он заснул?” — мысленно спросил себя Глоудж, глубоко убежденный в том, что это он, а не его телохранитель должен был находиться в состоянии сна. Доктор отчетливо вспомнил совершенно незнакомый ему прибор, с помощью которого эта Венделл заполнила его голову целым комплектом убедительных иллюзий. Он по доброй воле поднялся на борт лайнера и по настоянию своего ангела-хранителя в достаточной степени надышался успокоительным газом из респиратора, вмонтированного в его кресло, чтобы беспробудно спать до самого Парижа.

И тем не менее спустя всего несколько минут после взлета он уже бодрствовал. Те внушения, которыми его пичкали в течение всего дня, стали рассеиваться.

Эти факты явно противоречили друг другу и должны были иметь какое-то логическое объяснение.

Внезапно Глоудж совсем перестал думать. У него создалось впечатление, что в какой-то миг в голове просто образовался вакуум. Затем его охватил сводящий с ума ужас.

— Да, доктор Глоудж, — произнес кто-то рядом, — действительно всему ЕСТЬ объяснение!

Медленно, нехотя, но совершенно не в силах побороть направляющий его действия импульс, он обернулся.

Кто-то сидел сзади.

Сначала он подумал, что речь идет о совершенно незнакомом ему человеке. Но тут сидевшая за ним женщина открыла глаза. Их взгляды встретились. Даже в приглушенном свете салона лайнера ее взор отсвечивал демоническим огнем.

Женщина заговорила, и он узнал голос Барбары Эллингтон.

— У нас с вами возникла общая проблема, доктор Глоудж. Есть основания полагать, что на этой планете орудует группа космических пришельцев. Мне еще неясны мотивы их присутствия. Поэтому наша ближайшая задача прояснить их.

— Вы ГДЕ находитесь? — сухо осведомилась Хелен Венделл.

Она повернула рычажок, и справа от нее засветился небольшой экран.

— Джон! Быстро!

Находившийся у себя в апартаментах Джон Хэммонд обернулся и бросил взгляд на оживший позади него экран. Спустя пару секунд он уже слушал хриплые, рубленые фразы, раздававшиеся в лежавших слева от Хэммонда наушниках.

— Где он? — спросил Хэммонд у Хелен. Ее лицо на экране было бледным и напряженным.

— На аэродроме в Де Муан! Парижский лайнер сделал вынужденную посадку из-за технических неполадок. Никто толком не знает, что это были за неполадки и почему потребовалось их срочно устранять. Но всех пассажиров высадили и перевели в другой самолет. Арнольд в полном душевном смятении. Послушайте-ка его!

— …с ним была женщина, — раздался невнятный голос курьера. — Я сначала подумал, что это пассажирка, поднявшаяся в самолет перед вылетом. Сейчас я в этом уже не уверен. Но я был не в состоянии даже шевельнуть пальцем и смотрел, как они удалялись вдвоем и покинули аэропорт. Ни на секунду я не подумал ни о том, почему эта женщина оказалась с Глоуджем, ни о том, чтобы их остановить, ни даже о том, чтобы разузнать, куда это они направились…

Хэммонд повернул регулятор, и звук стал тише.

— Когда приземлился лайнер? — спросил он у Хелен Венделл.

— Должно быть, уже более получаса тому назад, как сказал Арнольд! Он заявил, что только сейчас подумал о том, чтобы нас предупредить.

— ЦЕЛЫХ ПОЛЧАСА! — Хэммонд рывком вскочил на ноги. — Хелен, бросайте все дела! Мне нужен наблюдатель на внеземной орбите, и обеспечьте это, если сможете, в течение ближайших минут.

Она посмотрела на него с удавлением:

— Каких действий вы ожидаете?

— Понятия не имею.

Она поколебалась, затем заговорила вновь:

— Охранители…

— Все, что возможно предпринять здесь, я в состоянии сделать сам и ни в ком ради этого не нуждаюсь. Защитные экраны с северной стороны будут отключены ровно на сорок секунд. А теперь уходите… — он отключил связь и повернул один из рычажков под своим столом.

Сидя в основном офисе, Хелен Венделл какое-то время смотрела на погасший экран. Наконец она вскочила, подбежала к двери и устремилась в холл.

Чуть позже Джон Хэммонд вошел в комнату, где в своей энергетической клетке лежал Винсент Стрезер. Хэммонд, подойдя к стене, снизил мощность защитного экрана наполовину.

Тот посветлел и превратился в почти неразличимую дымку. Хэммонд внимательно всмотрелся в силуэт человека, лежавшего на койке.

— Произошли ли другие изменения внутренних органов? — спросил он громким голосом.

— За последние два часа нет, — ответила медицинская машина.

— Эта форма жизнеспособна?

— Да.

— Проснется ли он, если я нейтрализую экран полностью?

— Да, немедленно.

Подумав, Хэммонд задал еще один вопрос:

— Просчитан ли эффект в случае введения четвертой инъекции?

— Да, — ответила скрытая в стене машина.

— Коротко сформулируйте, что именно произойдет.

— Серьезная перестройка пойдет еще быстрее. Направление эволюционного толчка останется прежним, но его амплитуда намного расширится. Окончательная стабилизация формы произойдет через двадцать минут. И она все еще будет жизнеспособна.

Хэммонд передвинул рычажок в положение максимального режима. Энергетический экран затянулся дымкой, потеряв прозрачность.

Было еще слишком рано принимать решение о четвертой инъекции. Может быть, вообще удастся обойтись без этой крайней меры.

13

В десять с половиной часов раздался сигнал с экрана дальней связи. Взглянув на пульт управления, Хэммонд одним движением нажал сразу на кнопки приема и блокировки своего изображения на тот случай, если вызывавший пользовался видеотелефоном.

— Слушаю, — произнес он.

Экран оставался темным, но из приемника раздался вздох облегчения.

— ГОСПОДИН ХЭММОНД! — Голос гнусавил и дребезжал, но, несомненно, принадлежал доктору Глоуджу.

В одном из приборов на столе Хэммонда раздались два металлических щелчка, означавших, что к разговору подключилась Хелен, которая записывала его с борта космического корабля, курсировавшего вдали от Земли.

— Где вы находитесь, доктор Глоудж?

— Господин Хэммонд… это ужасно… эта тварь… Барбара Эллингтон…

— Она заставила вас покинуть самолет. Я знаю. Где вы сейчас?

— Я у себя дома, в Пенсильвании.

— Она вас сопровождала туда?

— Да. И я ничего не мог поделать, чтобы помешать ей.

— Конечно. Она ушла?

— Не знаю, где она сейчас. Я рискую, звоня вам. Было кое-что такое, о чем я совсем позабыл, господин Хэммонд, но она, она была в курсе. Я…

— Имелся ли запас сыворотки “Омега” в лаборатории на вашей ферме?

— Я и думать о нем забыл. Это был один из первых экспериментальных образцов. Сыворотка содержит примеси, которые вызывают опасные и чудовищные отклонения в развитии. Я полагал, что все ее запасы уничтожены. Но эта тварь знала обо всем больше, чем я сам! Она привезла меня сюда и заставила отдать ей всю оставшуюся сыворотку, которой было совсем немного…

— Но достаточно для четвертой дозы?

— Да, да, вполне.

— И она ее себе ввела?

Доктор Глоудж, поколебавшись, ответил:

— Да. Тем не менее есть надежда, что вместо того, чтобы подстегнуть эволюционный процесс у этого существа, которое я теперь рассматриваю как монстра, эта несовершенная сыворотка не позволит ей подняться на следующий уровень развития, а, наоборот, быстро ее уничтожит.

— Вполне возможно. Но с самого или почти с самого начала эксперимента по эволюционному стимулированию Барбара Эллингтон действовала с пониманием тех возможностей, которые перед ней открывались. И я с трудом верю в то, что теперь-то она совершит ошибку.

— Я… — голос Глоуджа сломался. — Господин Хэммонд, я вполне отдаю себе отчет в гнусности того, что я сделал. Если я в той или иной степени могу способствовать предотвращению самых пагубных последствий моих действий, вы можете рассчитывать на полное сотрудничество с моей стороны. Я…

Раздался щелчок, означавший, что разговор прерван. Последовала пауза и после нее шепот Хелен:

— Не считаете ли вы, что Барбара сознательно дала ему возможность позвонить вам, а затем прекратила разговор?

— Это очевидно.

Хелен воздержалась от каких-либо комментариев. Хэммонд тихо произнес:

— Я думаю, она хочет предупредить нас о своем предстоящем визите.

— Полагаю, что она уже пришла, Джон. Всего хорошего.

14

Хэммонд посмотрел на пульт управления. Стрелки приборов безумно метались из стороны в сторону. Он отметил также и еще одно, совершенно непредвиденное обстоятельство: появление поля отрицательной энергии, нейтрализовавшего его защитное энергетическое поле.

— Хелен… Эта женщина частично вне нашей досягаемости. То, что вы сейчас видите, — это наше силовое поле, которое пытается устоять перед антиполем. Я слышал о существовании подобного феномена, но никогда с ним не сталкивался.

Хелен Венделл ничего не ответила, продолжая пристально наблюдать за контрольным пультом управления на далеком космическом корабле, где она в настоящее время находилась. От разбушевавшейся электронной бури взбесились все индикаторы, показывая, что поле, защищавшее кабинет и апартаменты Хэммонда, подвергалось воздействию другого поля с быстро меняющейся частотой. Вскоре потенциал защитного барьера упал до критического уровня.

Противостояние длилось больше минуты. Приборы показывали невероятные нагрузки.

— Джон Хэммонд, — тихо произнес стол. Хэммонд подскочил от неожиданности и отступил.

— Джон Хэммонд, — прошептало соседнее кресло.

— Джон Хэммонд! Джон Хэммонд! Джон Хэммонд! Джон Хэммонд!

Его имя звучало из всех углов комнаты, окружая, обволакивая его. Занимая ответственный пост, он знал, что означает эта вихревая атака, и понимал связанные с нею опасные последствия. Вероятность такого поворота событий никогда не рассматривалась. Тем не менее ОНИ учитывали подобную возможность. И Хэммонд располагал необходимыми средствами, чтобы достойно встретить возникшую новую ситуацию.

Его взгляд лихорадочно метался по кабинету в поисках специального прибора, который он разместил где-то среди “других. Был момент, когда он, не находя его, чуть не запаниковал. Оказалось, однако, что он у него в руке. Большим пальцем он быстро провел по его поверхности, нащупал нужный выступ и привел его в действие. После этого Хэммонд положил прибор на стол.

Возник скрежещущий звук. Это был не только звук, но вибрация, взвинчивающая нервы до предела. Голоса-фантомы тут же сникли до шепота. Далекий и тонкий голос Хелен Венделл вонзился в ухо Хэммонда словно игла.

— Контрольный экран! Она уходит! — с надеждой вскричала Хелен.

— Вы уверены в этом?

— Не совсем, — в голосе Хелен послышалась обеспокоенность. — Что видно на ВАШЕМ экране?

— Пока только субъективные помехи. Но они постепенно исчезают.

— Что все-таки произошло?

— Думаю, что она прозондировала нас и пришла к выводу, что сможет одержать легкую победу. Посему она, должно быть, получила самый большой сюрприз в своей короткой жизни сверхженщины предгалактического уровня. Она не поняла, что мы являемся представителями Великих.

— Она пострадала?

— О! На это я не претендую! Она слишком многое узнала. Но… детали я вам сообщу позднее.

Хэммонд прищурился при взгляде на контрольный экран и бросился к двери в соседнюю комнату.

— Сделать последнюю инъекцию, — приказал он, войдя в это помещение.

— Четвертая и последняя в этой серии инъекция сыворотки “Омега” будет сделана этому существу, — отметила машина.

— Немедленно!

— Немедленно.

Вернувшись в кабинет, Хэммонд вновь услышал голос Хелен:

— Временами поток антиэнергии доходит по напряженности до индекса девяносто шесть. Это всего лишь на четыре пункта ниже теоретического предела. Удалось ли ей сравняться с вашим энергетическим уровнем?

— Почти. Она применила прием с псевдогипнозом высочайшего потенциала, но у нее ничего не вышло. И все же она вернется. У меня в руках находится нечто такое, чего она упорно добивается.

Ожил экран телефона. Включив аппарат, Хэммонд услышал голос доктора Глоуджа.

— Нас недавно прервали, господин Хэммонд. — Биолог говорил спокойно и уверенно.

— Что случилось? — устало спросил Хэммонд.

— Господин Хэммонд! В конце концов я все-таки проанализировал истинную природу эволюции. Получается, что Вселенная — это иерархия различных уровней. И ей нужна свободная энергия на всех ступенях. Поэтому те, кто находятся на более высоких уровнях, прямо не вмешиваются в дела нижестоящих. Но по этой же причине если в распоряжении последних оказываются могущественные силы, то вышестоящие полагают, что это их прямо касается.

— Барбара! — спокойно парировал Хэммонд. — Барбара, если вы мне звоните, чтобы выяснить, впущу ли я вас к себе, то я отвечу утвердительно.

Воцарилось молчание, затем последовал щелчок, означавший конец связи. Буквально в то же мгновение почти незаметно качнулась стрелка одного из приборов.

— Что у вас там происходит? — запросила Хелен сдавленным голосом.

— Сейчас с моего разрешения она пройдет сквозь экраны.

— Не думаете ли вы, что это какая-то уловка с ее стороны?

— В некотором смысле да. Не знаю, по каким причинам, но она не захотела дойти до крайнего теоретического предела на шкале эволюции, установленного Глоуджем, до точки, отстоящей от нас на миллион лет. Возможно, это случится чуть позже.

— И тем не менее вы ее впускаете к себе?

— Конечно.

Хелен замолчала.

Беззвучно протекла минута. Хэммонд немного отошел от пульта управления, встал лицом к двери и стал терпеливо ждать.

В уголке экрана засветился красный огонек. Что-то постороннее вошло в основной кабинет.

Гнетущая тишина длилась еще несколько секунд. Затем в коридоре послышались звонкие шаги.

Хэммонд не смог бы ответить, чего точно он ожидал… но только не банального перестука каблучков-шпилек женских туфелек.

Она возникла в дверном проеме личного кабинета Хэммонда и остановилась, глядя на него. Хэммонд молчал. Внешне эта женщина была Барбарой Эллингтон, которая еще накануне сидела в кресле в кабинете у Глоуджа. В ней ничего не изменилось — ни в поведении, ни в одежде. Даже сумочка, которую она держала в руках, казалась той же самой. Если абстрагироваться от бьющей из нее через край энергии, живости осанки, остроты умных глаз, накладывавших на весь ее облик свой отпечаток, то это была та же самая девушка, худощавая, неуклюжая, неуверенная в себе, которая работала во внешнем бюро менее двух недель тому назад.

“Значит, это фантом, — подумал Хэммонд. — Но пусть она не заблуждается: сейчас я надежно защищен от любых ее попыток манипулировать моими мыслями. И этот защитный экран исчезнет только в том случае, если умру я сам”. Стоящий в дверях человеческий силуэт был реальностью. Это фиксировали приборы. И тем не менее это была всего лишь форма, специально созданная ради этой встречи. Она не была той новой Барбарой, в которую превратилась прежняя.

Хэммонд точно не знал, зачем она приняла этот облик. Может быть, в надежде усыпить его бдительность?

Она шагнула вперед с легкой улыбкой на губах и огляделась вокруг. Вот тогда-то Хэммонд понял, что не ошибся. Вместе с ней в комнату проскользнуло что-то еще… Нечто подавляющее вас, от чего по спине пробегает дрожь. Но одновременно это нечто вызывало чувство теплоты и мощи.

Она взглянула на Хэммонда голубыми глазами, в которых скакал бесенок любопытства, и приветливо улыбнулась.

— Хочу разобраться, почему вы все еще здесь, — беззаботно произнесла она. — Защищайтесь!

Все произошло беззвучно. Но между ними проскочила ослепительно белая паутина огней, обволокла обоих, затем стихла, снова запылала — и опять исчезла. Они стояли неподвижно и следили друг за другом. В комнате ничего не изменилось.

— Прекрасно! — сказала женщина. — Окружающая вас тайна начинает проясняться. В настоящее время я знаю, к какому виду живых существ вы относитесь, Джон Хэммонд. ВАША наука никогда не смогла бы подчинить себе те энергии, которые сейчас оберегают ваши тело и разум. Таким образом, в чрезвычайных ситуациях вам, видимо, разрешено пользоваться средствами, которые изобретены другими, превосходящими вас существами, суть которых вы не можете постигнуть. И где же могут быть размещены подобные средства сейчас?.. Думаю, что здесь.

Она повернулась и в три шага достигла двери соседней комнаты. Остановилась. Тут же перед этой дверью и стеной заклубился розоватый с блестками туман, застелился по полу.

— Да, — возобновила она свой монолог. — Все из одного источника! И здесь…

Она опять повернулась и, широко ступая, подошла к пульту управления на столе, который мгновенно обволок тот же розовый туман.

— Таким образом, вот те три точки, которые вы должны считать жизненно важными! — промолвила она, покачав головой. — Вы сами, существо в соседней комнате и пульт управления секцией. Ради их сохранения вы готовы раскрыть секрет, о котором иначе бы умолчали. Думаю, самое время нам обменяться информацией.

Она двинулась к Хэммонду и остановилась перед ним.

— Я нечаянно обнаружила, что вы, Джон Хэммонд, не являетесь уроженцем Земли. По уровню развития вы выше землян, однако не настолько, чтобы объяснить им, почему вы здесь находитесь. В этом мире у вас действует организация. Весьма, кстати, любопытная. Она вроде бы не имеет своей целью ни завоевать Землю, ни эксплуатировать ее… Но не будем об этом. Не пытайтесь мне объяснять. Это не имеет никакого значения. Вы сейчас освободите существо мужского пола, которое должно получить те же самые инъекции сыворотки, что и я. Затем вы и представители вашего биологического вида быстренько покинете эту планету. Вы нам больше не нужны.

Хэммонд покачал головой.

— Вполне возможно, что мы будем вынуждены эвакуировать отсюда нашу экспедицию, — ответил он. — Но тем самым Земля превратится в большую угрозу. Мы представляем здесь Великих Галактиан, у которых на службе находится немало зависимых видов живых существ, ведущих в их интересах военные операции. Не вижу никакой выгоды для Земли, если кто-нибудь из них оккупирует ее или введет карантин для того, чтобы “посеянный” здесь вид находился под постоянным наблюдением.

— Мне абсолютно безразлично, Джон Хэммонд, пошлют ли Великие Галактиане свои корабли на Землю или явятся сюда сами. В обоих случаях для них это было бы проявлением большой неосторожности. Через несколько часов в нашем распоряжении будет находиться в неограниченном количестве сыворотка “Омега”. Через несколько дней каждый мужчина, каждая женщина, каждый ребенок на Земле пройдет до конца цикл своей эволюции. Неужели вы думаете, что это совершенно новое человечество можно будет поставить под чье-то наблюдение?

— Сыворотка “Омега” никогда больше применяться не будет. И я вам покажу почему…

Хэммонд повернулся и направился к пульту управления. Розовый туман расступился перед ним и снова замкнулся за его спиной. Он исчез совсем, как только Хэммонд опустил один из рычажков. И тогда Хэммонд отступил назад.

— Я выключил энергетические поля, мешавшие вам войти в эту комнату, — заявил он. — Идите и убедитесь сами в справедливости моих слов. Барьера больше не существует.

Лицо Барбары напоминало застывшую маску, на которой полыхал лишь голубой костер ее глаз. Хэммонд подумал, что она уже знает, что сейчас увидит. Тем не менее она шагнула к двери. Хэммонд также подошел, чтобы заглянуть через ее плечо.

Клетка с решетками из энергополей, скрывавшая кровать, исчезла. Лежащая на кровати фигура приподнялась, ошеломленно покачала головой, кувыркнулась и опустилась на четвереньки.

Огромные, полные муки глаза на секунду задержались на лицах Хэммонда и Барбары. Затем существо встало во весь свой рост…

Да, да, во весь свой рост — целых пятьдесят пять сантиметров! Оно покачнулось, еле удерживаясь нетвердыми ногами на своей лежанке, маленькое волосатое существо с несоразмерной шаровидной головой с прорезью большого рта.

Оно моргнуло, что-то смутно припоминая, открыло рот и тонким голоском проблеяло:

— Бар-ба-ра!

15

Женщина резко развернулась, отведя глаза от этого ничтожного и потешного силуэта, но легкая улыбка тронула ее губы, когда она посмотрела на Хэммонда.

— Очень хорошо, — произнесла она. — Тем самым порвалась моя последняя связь с Землей. Принимаю то, что вы мне сказали. Полагаю, что сыворотка “Омега” — единственное в своем роде изобретение, неизвестное в других частях Галактики.

— Это не совсем так, — отозвался Хэммонд. Она указала подбородком на соседнюю комнату.

— Может, вы объясните, почему в этом случае все пошло наперекосяк?

И Хэммонд поведал ей содержание теории Глоуджа, согласно которой ускорение эволюции — это палка о двух концах. На нынешнем этапе эволюции человека перед ним открыто множество векторов его возможного развития. Судя по всему, сыворотка стимулирует только один из них, и в дальнейшем естественные силы доводят до логического конца только одну эту линию.

Излагая эти мысли, он неотступно наблюдал за ней, напряженно думая: “Проблема-то не решена. Как мы освободимся от НЕЕ?”

Он ощущал присутствие почти невероятной мощи, реальной и устойчивой силы, исходящей от нее в виде постоянного потока энергии.

Весь в напряжении, он продолжал:

— Когда Великие Галактиане “осеменяют” жизнью новую планету, они никогда не трогают базовые характеристики различных местных жителей. Они внедряют селекционированные группы своих собственных генов в тысячи мужчин и женщин на всех континентах. По мере того как поколения сменяют друг друга, этот генофонд смешивается в случайном порядке с генофондом местных жителей. Сыворотка “Омега”, вероятно, стимулирует одну из этих генетических смесей и доводит до предела ее эволюционный потенциал. Обычно это заводит в тупик из-за действия “фактора сингулярности”.

— “Фактора сингулярности”… — это было сказано с вопросительной интонацией.

— Человек, — объяснил Хэммонд, — явился результатом слияния двух существ различного пола. Каждый из людей нес в себе лишь частички всего генофонда человечества. Со временем все эти гены перемешивались, вступали между собой в различные комбинации. И вид прогрессирует именно потому, что составлялись эти миллиарды случайных комбинаций. В случае с Вэнсом одна из таких комбинаций была активизирована и доведена в своем развитии до финальной точки в результате повторного воздействия сыворотки “Омега”. Но у этого набора генов, естественно, имелся ограниченный спектр возможностей развития, подобно тому, как это обязательно случилось бы в том случае, когда лицо, так сказать, совокуплялось бы с самим собой. Именно в этом и заключается “фактор сингулярности”. Это и произошло с Вэнсом, а также и с вами. Вы оба оказались результатом эксперимента по самому фантастическому из когда-либо предпринимавшихся опытов одноканальной передачи эстафеты жизни. Это что-то вроде кровосмесительства, ведущего к полной, необычайно увлекательной и чудовищной стерилизации…

— Вы ошибаетесь, — тихо произнесла псевдоженщина. — Я же не монстр. Все, что произошло здесь, еще более невероятно, чем я думала. Во мне оказался стимулированным запас имевшихся у меня галактических генов. Теперь я знаю, кем был этот “НЕКТО”, с которым я вступила в контакт в Космосе. Это был один из Галактиан. Он дал мне возможность добраться до него. Он все сразу же понял… Джон Хэммонд, еще один вопрос. “Омега” — это необычный термин. Что он означает?

— Когда человек растворяется в самом предельном — это и есть Точка Омега.

Произнося эти слова, Хэммонд почувствовал, как она стала удаляться от него. Или же это он удалялся от нее? И не только от нее — от всего. Он плыл, но не в пространственном значении этого слова, а как-то странно, будто отрываясь от действительности самой Вселенной. Он еще успел подумать, что это, должно быть, необычный и вызывающий беспокойство феномен, но эта мысль тут же угасла.

— Сейчас что-то происходит, — прозвучал женский голос. — Эволюционный процесс у существа по ту сторону двери закончился на свой лад. У меня еще нет… состоялся пока не полностью. Но сейчас он подходит к своему концу.

Он был нигде и он был ничем. Внезапно возникли новые словесные и мыслительные впечатления. Словно шуршащий дождь, который целиком поглотил его.

Позднее они обрели конкретную форму. Он почувствовал, что стоит в небольшой, примыкавшей к его кабинету комнате и смотрит на худого рыжего молодого человека, который, сидя на краю кровати и держась руками за голову, раскачивался из стороны в сторону.

Хэммонд спросил:

— Ну как, Вэнс? Вы пришли в себя?

Вэнс Стрезер нерешительно взглянул на него и дотронулся до разорванного рукава пиджака.

— Кажется, да, господин Хэммонд, — прошептал он. — Я… Что со мной произошло?

— Вы поехали прокатиться на машине с некоей Барбарой Эллингтон. Оба выпили лишнего. За рулем была она и вела машину… слишком быстро. Та сорвалась с шоссе и несколько раз перевернулась. Люди, присутствовавшие при этом, сумели вытащить вас из-под обломков буквально перед тем, как машина загорелась. Девушка была мертва, и они даже не пытались спасти ее тело. Когда полиция сообщила мне о происшествии, я попросил доставить вас в Центр Альфа.

Рассказывая эту историю юноше, Хэммонд с удивлением обнаружил, что так было и на самом деле и что каждое его слово было сущей правдой. В тот вечер действительно произошла автомобильная катастрофа и именно так, как он описал ее.

— Неужто… — вздохнул, не закончив фразу, Вэнс. Он дернул головой, потом заметил: — Барбара была странной девушкой. Настоящая фурия! Одно время я к ней сильно привязался, господин Хэммонд, но в последние дни я стремился порвать с ней.

У Хэммонда, однако, было впечатление, что произошло и немало других событий. Машинально он повернул голову в сторону своего кабинета, заслышав стрекотание телефона.

— Извините, — бросил он Вэнсу.

Опустив рычажок, он увидел на засветившемся экране лицо Хелен Венделл. Та коротко улыбнулась ему и поинтересовалась:

— Как поживает Стрезер?

Хэммонд ответил не сразу. Он вгляделся в Хелен, и его волосы встали дыбом. Она была не на космическом корабле, курсирующем вдалеке от Земли, как это должно было бы быть, а преспокойно сидела за своим столом.

— С ним все в полном порядке, — услышал он свой голос как бы со стороны. — Эмоциональный шок был не очень глубоким… А как у вас?

— Смерть Барбары потрясла меня, — призналась Хелен. — Но вам звонит доктор Глоудж и настойчиво просит дать возможность поговорить с вами.

— Хорошо. Переключите его на мою линию.

— Господин Хэммонд, — раздался спустя несколько мгновений голос Глоуджа. — Звоню вам по поводу проекта “Стимуляция. Точка Омега”. Я только что перечитал свои заметки и еще раз просмотрел отчеты о лабораторных испытаниях. И я убедился, что, когда вы отдадите себе отчет в том, какие многочисленные опасные последствия может иметь опубликование результатов моего эксперимента, вы сами согласитесь прекратить работы над этим проектом, а также немедленно уничтожить все касающиеся его документы.

Повесив трубку, Хэммонд на некоторое время замер в молчании.

Итак, и эта часть проблемы была урегулирована! Последние следы существования сыворотки “Омега” вот-вот сотрутся. Вскоре о ней вообще будет помнить он один.

И надолго ли? Несомненно, не более двух-трех часов. Осевшие в его памяти образы уже поблекли и частично стерлись. А то, что осталось, было каким-то смутным и неопределенным… этакая тонюсенькая ниточка мысли, которая колышется на ветру, но непременно вскоре порвется под его порывами.

Хэммонд не возражал против подобного поворота событий. Он лицом к лицу столкнулся с Великим Галактианином, а это не идет на пользу существу, стоящему на более низкой ступени развития.

И все же как тяжело было убедиться в своем полном ничтожестве!

Он, наверное, задремал, так как, очнувшись, вздрогнул. Без видимых на то причин он чувствовал себя слегка дезориентированным.

В кабинет с улыбкой вошла Хелен:

— Не кажется ли вам, что пора уходить домой? Вы опять начали засиживаться на работе.

— Да, вы правы, — ответил Хэммонд.

Он поднялся и прошел в соседнюю комнату сказать Вэнсу, что тот может отправляться к себе домой.

1

Дихотомия — деление объема понятия на два соподчиненных (производных) класса по формуле исключенного третьего (“А” или “не-А”).

Content

Ван Вогт Альфред Элтон Точка "Омега"

Альфред Элтон Ван Вогт Точка “Омега”

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

РАССКАЗЫ

Звездолет мрака

Пастораль

Лес зеленый…

Склеп

Сезиг

Гримасы прогресса

ДЖЕЙНА

1

2

3

4

5

6

СТИМУЛ

СИЛКИ

Пролог

1

2

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЙ ЦЕНТР "АЛЬФА"

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

1