Оксана Панкеева

Путь, выбирающий нас

ГЛАВА 1

Такое частенько случается в первые весенние дни, потому что настроение по утрам, когда пробуждаешься от зимней спячки, бывает очень скверное.

Т. Янссон

Однажды ехидный королевский шут заметил, что две небольшие локальные войны плюс землетрясение примерно равны одному королю в скверном расположении духа. Все придворные и прочие подданные, лично знакомые с его величеством, были полностью согласны с этим утверждением и неоднократно его цитировали. Утром девятнадцатого дня Пестрой луны крылатые слова Жака повторяли во дворце чаще, чем когда бы то ни было, но шепотом, по углам и с оглядкой — а не несут ли демоны его недовольное величество…

Собственно, Шеллар III был рассержен еще со вчерашнего вечера, и причин для того было предостаточно. Проснувшись утром, его величество со свойственным ему педантизмом перебрал в уме события минувшего дня и сделал вывод, что его дурное настроение абсолютно оправдано, полностью объяснимо, и, более того, есть все основания испортить настроение также и подданным.

Посудите сами.

Во-первых, с самого утра захворал любимый наставник, заставив воспитанника изрядно понервничать и оставив без столь необходимой поддержки как раз тогда, когда она была особенно нужна.

Во-вторых, пропали любимая супруга, хорошая приятельница, непутевый юный кузен, подружка кузена и, что казалось совсем уж невероятным, дракон.

В-третьих, его величество получил послание, в котором сообщалось о похищении пропавших подданных (в том числе дракона!) и выдвигались весьма затруднительные для практического исполнения требования. Конечно, о том, чтобы отказать в обещанной помощи другу и союзнику, Шеллар III не мог и помыслить, тем более что надеяться на честность похитителей было бы глупо. Однако он счел возможным отложить начало совместной военной операции и заняться поисками своей пропажи.

В-четвертых, из-за этой задержки союзники понесли огромные потери, и неизвестно теперь, хватит ли у них сил удержать власть, если они все же смогли ее захватить. Что они думают о неторопливом соратнике, лучше и не представлять.

В-пятых, друг и коллега, король Мистралии Орландо II, единственный законный правитель своей страны, лежит при смерти. Если его не смогут спасти, последний шанс навести порядок в Мистралии будет потерян, так как законных наследников у Орландо нет. И все это опять же на совести союзника.

В-шестых, при операции по освобождению заложников потери среди последних составили пятьдесят процентов. К счастью, ими оказался не принц Мафей, а бедная деревенская девушка, имевшая неосторожность полюбить юного эльфа. К несчастью, влюбленный принц, как это свойственно подросткам и эльфам, не смог пережить свою потерю достойно и наворотил глупостей. Он опять, невзирая на уже имеющийся печальный опыт, занялся пространственным поиском на пару уровней выше, чем был способен, и застрял в чуждой классическому магу субреальности.

В-седьмых, единственный человек, который мог бы бестолкового ученика мага разыскать и вернуть к жизни, тайком бежал из дворца, чтобы участвовать в великой битве за свободу родной Мистралии. Где загадочным образом пропал без вести. Учитывая, что битва окончилась несомненной победой повстанцев и никто из убитых и раненых не остался валяться на поле боя, наиболее вероятное объяснение звучало весьма печально. По подсчетам его величества, с вероятностью девяносто процентов отважного мистралийца разнесло на куски, не поддающиеся опознанию.

В-восьмых, за этот день его величество так извелся от переживаний, что к вечеру едва на ногах держался.

В-девятых, цвет ортанской аристократии почему-то выбрал именно этот момент для попытки сместить правителя согласно одной старой традиции. Надеялись, наверное, что раздавленный горем король не сможет толком защищаться. Или всерьез верили, что ему будет нечего возразить. Пришлось в очередной раз вразумлять это собрание бездельников и напоминать кое-какие прописные истины. Довести разбирательство до логического завершения, то есть торжественно арестовать и вывести из зала под конвоем хотя бы графа Монкара, не удалось. Заседание было сорвано безобразнейшим образом, с массовой паникой, повальным бегством и крушением мебели. Впрочем, его величество и без этих наглядных свидетельств не сомневался, что девяносто восемь процентов родовитейших дворян королевства при виде живого дракона бросятся наутек, ничуть не заботясь о собственном достоинстве.

В-десятых, красавец Хрисс приземлялся с очень сильного похмелья, из-за чего не рассчитал тормозного пути и вышиб головой огромное витражное окно в зале заседаний. Во что обойдется ремонт зала, Шеллар не успел подсчитать — слишком уж обрадовался, увидев супругу живой и невредимой.

В-одиннадцатых, выяснилось, что любимая супруга повела себя как избалованный сопляк — нагло пренебрегла запретом мужа, обманула придворных, тайком сбежала из дворца искать приключений на то место, которым на троне сидят, летала на пьяном драконе… Неужели беременность может ТАК сильно изменить дисциплинированного и ответственного офицера гвардии?

В-двенадцатых, бессовестный инспектор Темной Канцелярии подло обманул короля, умыкнув из-под самого носа одного очень полезного господина, с которым его величество страстно желал побеседовать. Нет, никто не спорит, что мэтр Максимильяно нуждался в медицинской помощи, но неужели во дворце не нашлось бы кому о нем позаботиться?

В-тринадцатых… То, как с ним поступили придворные маги, было и вовсе возмутительно! Да, возможно, его величество действительно выглядел бледным и нездоровым — день выдался тяжелый, как еще он должен выглядеть? Сама мэтресса Морриган выглядела не лучше, если уж на то пошло. Да, возможно, его величество несколько нетвердо стоял на ногах и руки у него действительно дрожали… немножко. Ну немного поташнивало, но вот уж этого почтенные мэтры никак не могли знать! И с их стороны было бестактным самоуправством объявлять во всеуслышание, что его величество изволил переутомиться и что у него никотин сейчас из ушей закапает! И усыплять короля без его согласия они не имели права! Хорошо хоть Флавиус вовремя подвернулся, и его величество успел отдать верному министру необходимые указания.

В-четырнадцатых, времени уже девятый час, а он до сих пор в постели, и ни один бездельник не потрудился короля разбудить!

Словом, причин для огорчения было предостаточно, и первым пострадал главный дворецкий, который не смог с ходу назвать сумму, необходимую для ремонта зала. Бедный придворный, которого жестокая судьба занесла не в тот коридор не в то время, тут же узнал, что он презренный бездельник и дармоед, не отрабатывающий свое жалованье. Инцидент в зале заседаний произошел двенадцать часов назад, и за это время можно было не только оценить убытки, но и подготовить смету расходов на восстановление витража и покупку новых кресел. Его величество совершенно не интересовало, на какое время суток пришлись упомянутые двенадцать часов. Такие мелочи его и в хорошем настроении никогда не занимали, а сегодня уж подавно.

Всего через пару минут под руку королю попался казначей, который был тут же огульно обвинен в казнокрадстве и взяточничестве. А также получил личное королевское указание представить полный отчет о выполнении бюджета и о расходах за три недели Пестрой луны в сравнении со средней цифрой за предыдущие луны текущего года. (Как и в случае с ремонтом, его величество бессовестно проигнорировал тот факт, что третья неделя еще не закончилась.) Кроме того, казначею было велено поднять налоговые ведомости семей Монкар, Диннар, Гирранди и Дварри за последние пять лет и тоже представить его величеству. Так, на всякий случай.

Наведавшись в Северную башню, Шеллар немного утешился, узнав, что мэтр Истран с утра чувствовал себя хорошо и уже приступил к работе, а Мафей пришел в сознание еще до полуночи и сейчас тоже в порядке. Придворного мага на месте не было, так как, узнав о вчерашних несчастьях, мэтр первым делом бросился к умирающему ученику, чтобы оказать посильную помощь в его спасении. Мафей же сидел в своей комнате, и король решил навестить хотя бы его. Дабы утешить и заодно отчитать за неосторожность.

Заплаканный, но решительный принц сидел на кровати и с лихорадочным возбуждением на лице изучал какую-то книгу, которую при виде входящего короля тут же закрыл и сунул под одеяло. Разумеется, его величество заинтересовался подпольным чтением юного кузена и чуть ли не силком добыл потрепанный том из укрытия. Заглавие на тисненой обложке тут же испортило весь положительный эффект от последних новостей.

— Что это? — грозно и требовательно вопросил король, поднося к самому носу непутевого принца сочинение мэтра Наргина «Основы практической некромантии. Учебное пособие первой ступени».

— Учебник, — мрачно насупился Мафей.

Шеллар отметил, насколько нахально ему только что продемонстрировали глупость заданного вопроса, и быстро внес поправку:

— Где ты это взял?

Спрашивать о причинах он не стал, чтобы не повторять по два глупых вопроса подряд. И так очевидно, что несчастный мальчишка не смог смириться с потерей любимой девушки и теперь ищет способ возобновить общение. Самый глупейший способ, какой только можно вообразить. Многие молодые маги начинают нелегально изучать некромантию именно в такой ситуации — потеряв близкого человека. Но чтобы Мафей?..

— Украл, — так же хмуро ответствовал кузен.

— Где?

— В библиотеке.

— Мафей, ты не умеешь врать… — начал было король, намереваясь все же выдавить из мальчишки правду о распространителях подпольной литературы. Однако едва он открыл злосчастное учебное пособие, как необходимость в этом отпала. Любимый наставник, известный своей скрупулезностью в мелочах, даже на таком сомнительном издании не преминул поставить экслибрис. — Как не стыдно! Как ты полагаешь, что скажет мэтр Истран, когда узнает?

— Если бы ты не влез не в свое дело, он бы и не узнал! — мрачно шмыгнул носом изобличенный воришка.

Видно было, что он изо всех сил старается не показаться слабаком, не останавливаясь при этом даже перед откровенной дерзостью. Усилия его высочества все же оказались тщетны — непослушная слеза резво скатилась по щеке и бесшумно утонула в складках одеяла.

Король отложил книгу, присел на ближайший стул и принялся набивать трубку. Малец явно нуждается в срочном вправлении мозгов, и, раз уж наставника рядом нет, придется этим заняться лично его величеству. Бранить и таскать за уши убитого горем мальчишку было бы слишком жестоко, хотя именно это королю и хотелось сделать. А вот небольшое нравоучение будет как раз к месту.

— Во-первых, — серьезно и безжалостно сообщил новоявленный воспитатель, — позволь тебе еще раз напомнить, что ты совершенно не умеешь врать и что-либо скрывать. Если тебя застали за неподобающим чтением, шарахаться и прятать книгу под одеяло — самое глупое из возможных действий. Так можно только привлечь к себе внимание, что ты и сделал. Во-вторых, позволь также напомнить, что и я и мэтр Истран неоднократно говорили тебе: пора прекратить болтаться по сеновалам и перенести свои свидания в более подобающее и безопасное место. Кажется, никто не возражал против твоего романа с деревенской ведьмой, и ты мог бы не скрываясь принимать ее у себя. Тебе же хотелось свободы и романтики. Нарушая запреты наставника и мои, ты казался себе неимоверно отважным, независимым и могущественным. Надеюсь, время, проведенное в плену, достаточно наглядно показало тебе истинные пределы твоего могущества, а результаты твоих похождений — истинную цену твоей «независимости». Насколько я вижу, цена эта тебя не устраивает, и теперь ты роняешь в подушку скупую мужскую слезу… в нескольких сотнях экземпляров. В-третьих, я решительно не понимаю, почему горестные переживания могут служить поводом для пребывания в постели. По моим сведениям, физически ты не пострадал и, как бы тебе ни было плохо, все же в состоянии умыться и одеться. В-четвертых, объясни, будь добр, чего ты намеревался достигнуть вот этим? — Король выразительно потряс «Основами практической некромантии». — Вернуть девушку к жизни? Так ведь некромантия, как и любая иная магия, не знает такого способа. Получить в свое распоряжение зомби, чтобы заниматься любовью? Или духа для более возвышенных отношений? Так ведь для этого, насколько мне известно, необходимо тело усопшей, которого у тебя нет. Не говоря уж о том, насколько неэтично так поступать с человеком, тем более с любимым.

— Нет! — запротестовал Мафей, обиженный гнусными подозрениями. — Я искал методики спиритического общения! И хотел только спросить, как… там.

— Да почему ты вообще уверен, что она мертва? Что дало тебе повод думать, будто Оливию сразу же убили? Если Горбатому так важно было увезти ее в свой мир, то наверняка для каких-то иных целей. Убить вас обоих могли и здесь, не занимая столь ценное активное время портала.

— Я знаю… — тихо пояснил принц, не поднимая глаз. — Им нужна была ведьма для какого-то ритуала. И ее убили этой ночью.

— А вот с этого места поподробнее. — Король чуть оживился и отложил учебное пособие. — Что именно ты знаешь, откуда и насколько точно? Ты все-таки нашел ее в Лабиринте, как тогда нашел Кантора?

Мафей замялся:

— Примерно…

— Ты видел сам ритуал?

— Нет. Там же все не так… Я видел убийцу. Он ждал с той стороны тоннеля. Мне еще сказали, что он нежить, потому и пришел с той стороны… А потом… Нет, Шеллар, извини, я не могу тебе рассказать!

— Не думал, что ты так перетрусишь, — поддел его хитрый король.

Юный эльф немедленно поддался на провокацию:

— Вовсе я не струсил! Кантор взял с меня честное слово… — Мафей испуганно замолчал, зажав себе рот ладонью, а его величество обрадованно уцепился за добытый обрывок информации:

— Так ты видел Кантора? Скажи хотя бы, в какую сторону он… направился? В туннель с Оливией или к выходу с тобой?

— Да ведь я обещал вообще молчать о том, что его видел!

— Давай сделаем так, — предложил Шеллар, чувствуя, как его настроение стремительно улучшается. — Ты ничего мне говорить не будешь, чтобы не нарушать обещания. Говорить буду я, а от тебя требуется только кивать, если я прав, или же качать головой, если я ошибаюсь. Если затрудняешься ответить, можешь пожимать плечами. Если нам удастся разобраться, я не скажу мэтру о твоих внезапно появившихся криминальных наклонностях. При условии, разумеется, что ты вернешь книгу на место так же незаметно, как и взял. Договорились?

Мафей обреченно кивнул и утер последнюю слезу.

— Итак, ты встретил в Лабиринте Кантора. Прежде всего, чтобы никого не томить, ответь: он жив? Нет, я понимаю, что после вашей встречи прошло некоторое время и за достоверность ты поручиться не можешь. Но вышли вы вместе? Хвала богам, все-таки он уцелел… Только куда он подевался… Он не говорил тебе, где находится? Нет. Это уже хуже… А упоминал что-то такое, из чего можно было бы сделать выводы о его местонахождении? Так, хорошо… И ты эти выводы сделал? Замечательно. Значит, попробуем угадать, где же наш пропавший товарищ Кантор… Он каким-то образом покинул поле боя? То есть как — нет? Он был там? И был ранен в бою? Так какого же демона его не могут теперь найти среди раненых? Нет-нет, это не вопрос, я и так знаю, что ты ничего не можешь сказать по этому поводу. Продолжим. Кантор был один? Извини, как следует понимать твое затруднение? Ах, догадываюсь. Количество действующих лиц менялось, верно? Но когда вы встретились, он был один? Да. Хорошо… он подобрал тебя, как и в прошлый раз, отматерил в своей традиционной манере и взял с собой. Он шел в сторону тоннеля?

Следующие два часа трудолюбивый король провел, тщательно выковыривая из кузена каждую крупицу бесценных знаний. По истечении этого времени ему удалось почти полностью восстановить картину событий, за исключением разве что точного текста беседы, которую вели между собой многочисленные родственники Кантора. За это время настроение у его величества поправилось настолько значительно, что он не стал продолжать намеченное нравоучение, решив заменить его парой простых и действенных наглядных уроков. Заставив вороватого кузена поклясться, что книгу он вернет сегодня же и больше никогда не возьмет в руки без одобрения наставника, Шеллар предложил, уже поднимаясь, чтобы уйти:

— Хочешь хороший и дельный совет?

Мафей по привычке лишь кивнул, хотя запретная для разговоров тема давно была исчерпана.

— Скорбя о мертвых, не следует забывать, что вокруг тебя остались живые люди. Кто-то тебе просто сочувствует, кто-то за тебя очень беспокоится, а кто-то, возможно, нуждается в твоей помощи. Насколько я помню, мэтр преподавал тебе основы реанимации, и ты вполне профессионально умеешь поддерживать искусственное жизнеобеспечение, или держать, как это называется в просторечии. Сейчас все доступные специалисты в этой области, сменяясь через каждые два часа, пытаются удержать на этом свете твоего друга Орландо. И еще один помощник там ни в коем случае не будет лишним. Подумай, достойно ли валяться в кровати и жалеть себя, когда ты мог бы спасать жизнь друга? Ты ведь не хочешь потерять еще и его?

— А мэтр меня не прогонит? — Похоже, урок подействовал. Мафей резко оживился, приподнялся, в глазах появилось что-то похожее на надежду.

— Скажешь, я приказал. Только не забудь сначала умыться и одеться!

Разобравшись с кузеном, его величество направился в покои королевы, чтобы поговорить с ней, пока еще какая-нибудь неприятность не испортила его только-только наладившееся расположение духа. Что сказать непослушной супруге, король не знал. Вернее, сказать-то ему было что, но его величество не решился бы сказать и показать беременной женщине то, что, по его мнению, следовало бы. Во всяком случае, не посоветовавшись предварительно с мэтром Истраном. Король хотел просто послушать, что скажет сама Кира. И увидеть, как будет смотреть ему в глаза.

Как назло, по пути ему попалась вчерашняя делегация почти в полном составе, за исключением лишь графа Диннара-сына, которого отец благоразумно решил не подставлять лишний раз. Настроение у короля испортилось от одного вида этих господ, и, чтобы не раздражаться лишний раз перед встречей с королевой, он не стал ни с кем общаться, а послал всех ждать в приемную. Причем таким тоном, каким обычно посылают совсем в иные места.

Сразу же за углом под руку его величеству подвернулась старшая смотрительница, командовавшая дворцовыми служанками и уборщицами. Разумеется, она тут же огребла за то, что прогуливается тут, как благородная дама по бульвару, за неприбранный вчера королевский кабинет (в который, кстати, король сам никого не впустил) и в который раз — за небрежность и вечную неуловимость Ольгиной служанки.

У центральной лестницы резвился без присмотра щенок Шарик. Совершенно не осознавая торжественности момента и надвигающейся беды, он прямо на глазах у его величества нагло нашкодил. Задрал лапу на постамент бронзовой скульптуры Вечного Воителя, за что был тут же собственноручно изловлен его королевским величеством и натыкан носом в безобразие. Приняв во внимание чистосердечное раскаяние подсудимого, как то: виноватый преданный взгляд и скоростное виляние хвостом — верховный судья решил отвести животное к Ольге и препоручить ее заботам. Мафей вряд ли в ближайшее время о нем вспомнит, а сердобольный придворный мистик будет слишком занят. И будет голодный щенок носиться по дворцу, шкодить и гадить.

Шеллар III сменил направление и зашагал на третий этаж. Все равно зайти к Ольге он сегодня тоже собирался, вот и повод.

На третьем этаже проверял караулы начальник стражи, которому и досталось за бесконтрольно бегающих по вверенной территории дворян, собак и королев.

Затем его величество заглянул в дамскую гостиную, чтобы проверить, не сидит ли Ольга там, и застал в самом разгаре бурное обсуждение нескольких животрепещущих новостей. «Дура Эльвира опять расплевалась со своим бардом, а теперь узнала, что он на самом деле король, и убивается, да поздно». «Ольгин ненормальный мистралиец наконец прозрел и сбежал от нее, а она заперлась у себя и лишила общество удовольствия полюбоваться на ее физиономию». Также обсуждались вопросы: «Даст ли Ольга Лаврису теперь или по-прежнему будет посылать подальше, и если не даст Лаврису, то кто следующим на нее позарится?» и «Что сделает король с королевой и Ольгой за их последнюю выходку?». Полюбовавшись на притихших дам, король мстительно подбросил в дискуссию провокационный вопрос: «На хрена при дворе нужны четыре бездарные дуры, от которых ровным счетом никакой пользы?» — после чего удалился.

В ответ на стук из Ольгиной комнаты донеслось краткое указание направления, в котором надлежало отправиться стучащим. А также обещание после повторного стука выстрелить в дверь. Сообразив, что придворные дамы уже достали Ольгу попытками любования, король представился. Вопреки ожиданию заполошных взвизгов и бурного раскаяния не последовало.

Тихая и расстроенная девушка впустила его величество в комнату и, уже заперев за ним дверь, негромко пояснила:

— Извините, я не знала, что это вы. Присаживайтесь.

Король занял свободное кресло и выпустил щенка, дабы освободить руки для набивания трубки. Ругать и отчитывать Ольгу было столь же бессмысленно, как и драть за уши Мафея. Любые упреки и нравоучения показались бы ей ничего не значащими мелочами по сравнению с внезапным исчезновением Кантора. Однако от ма-аленького воспитательного замечания Шеллар все же не удержался:

— Ну как покатались?

— Сами знаете, — вздохнула Ольга.

Развернув второе кресло для более удобного общения, она перебросила на кровать свой рюкзак и маленький сундучок для туалетных принадлежностей, переставила поближе пепельницу и шкатулку с куревом и уселась, как обычно, поджав одну ногу.

Король присмотрелся к распахнутому шкафу и куче вещей на кровати и понял, что с первого взгляда неверно определил причины разгрома в комнате. Обычная Ольгина безалаберность здесь вовсе ни при чем. И генеральной уборкой тут не пахнет. Наверняка с той стороны кровати стоит распахнутый сундук, готовый принять в свои объятия разросшийся Ольгин гардероб.

— Ты не поторопилась с упаковкой вещей? — поинтересовался его величество, кивая на улики.

— Не думаю, — с холодным достоинством ответствовала девушка, явно подражая королеве.

— Что же послужило причиной столь поспешного бегства? Желание уйти самостоятельно, прежде чем тебя выгонят? Страх перед насмешками придворных дам? Стремление избежать разговора со мной?

— Сами знаете. — Долго выдерживать прежний тон у Ольги не хватило терпения. Эти слова прозвучали уже грустно, чуть ли не жалобно, и сопровождались непроизвольным шмыганьем носом.

— Ты повторяешься.

— Это вы повторяетесь, задавая ненужные вопросы. Прекрасно ведь знаете, что я с самого начала сюда не хотела и переехала только из-за ваших убедительных доводов, что так нужно. Теперь, слава богу, уже не нужно. И Шарика вы мне притащили напрасно.

— Да с чего вдруг возник этот идиотский слух, будто Кантор тебя бросил? И с какой радости ты поверила нашим придворным дамам?

— А, и вам уже доложили? Он мне письмо написал. И оставил, зараза такая, прямо на столе, даже не запечатав! Утром его нашел какой-то шибко грамотный уборщик. Пока оно дошло до меня, его весь дворец успел прочитать.

— Могу я тоже взглянуть? Согласись, как-то нехорошо получается — весь дворец читал, а король даже не видел.

Ольга осмотрелась и неуверенно предположила:

— А вы на нем не сидите?

— Памятуя о некоторых твоих привычках, я всегда внимательно смотрю, куда сажусь.

— Тогда я не знаю. Найдется, покажу.

— Что в нем хотя бы написано?

— Ничего вразумительного. Три мятых почерканных листа, на которых ни одной законченной фразы. Кабальеро безуспешно пытался обосновать свое бегство, — в голосе девушки прорезалась злая ирония, — однако словарного запаса ему не хватило. Кажется, там шла речь о том, что он опасный спутник, от него у меня одни неприятности и все в таком духе, будто он меня недостоин и я для него слишком хороша. Прием затасканный и доверия не вызывает. Я бы, может, и оценила его добрые намерения, если бы он сказал мне все в глаза, а не оставлял на всеобщее обозрение позорные бумажки.

— Хоть одна незачеркнутая фраза там была? — поинтересовался король, у которого возникло определенное подозрение.

— Не было.

— В таком случае тебе следует считать, что Кантор ушел вообще без объяснений. Я с большой уверенностью предполагаю, что эти мятые бумаги вытащили из мусорной корзины, и он вряд ли будет рад узнать, что их кто-то читал. А сердишься ты на него совершенно напрасно. Он вовсе не собирался тебя оставлять. Дело в том, что Кантор — неисправимый фаталист. Не так давно он узнал, что ему суждено погибнуть в той самой битве, которая состоялась вчера. Любой нормальный человек обрадовался бы возможности изменить свою судьбу, но Кантор отчего-то решил, что обязан ей следовать. По этой причине он сбежал из дворца, тайком пробрался к своим и все-таки поучаствовал в сражении. По той же причине он и пытался написать тебе это глупое письмо, наивно полагая, что так тебе легче будет пережить его смерть. Я очень хотел бы посмотреть на его физиономию, когда он явится и попытается свое поведение объяснить. Хотя, скорее всего, само письмо тебе должны были передать только в случае его смерти, а черновики он просто второпях забыл выбросить.

— Так он жив? Это точно?

— Будь он мертв, его поступки выглядели бы менее глупо. Но, как я уже неоднократно говорил, предсказания нельзя понимать буквально и принимать безоговорочно. Из-за своей доверчивости Кантор оказался в дурацком положении, и, когда он вернется, ему будет очень стыдно и неловко. Кстати, Ольга, я тебя прошу не усугублять его страданий публичными упреками. А то он от огорчения мне половину придворных перестреляет. Всех, кто участвовал в передаче письма.

— Не переживайте, — Ольга невесело усмехнулась, — у меня дома лишних свидетелей не найдется. Но мне все равно кажется, что он не вернется.

— Хочешь, поспорим?

— На щелбаны? Ваше величество, у меня рука не поднимется!

— Что ты, Ольга, у меня тоже не поднимется рука на даму. Давай, например, так: пообещай мне, что не станешь с ним ссориться, если вернется. А что бы ты хотела?

— Сейчас — ничего. Честно. Мне сейчас все на свете не мило и ничегошеньки не хочется. Давайте я потом скажу.

— Нет уж, я и так до сих пор должен тебе неизвестно что за дракона полугодичной давности. Я не люблю копить долги. Если желаешь, я не буду препятствовать твоему уходу из дворца.

— А вы собирались препятствовать? Это низко и недостойно, между прочим! Я все равно уйду, и притом сейчас, а не буду болтаться здесь неопределенное время, ожидая, когда же моя пропажа вернется. Кстати, а сколько именно ждать-то будем? А то знаю я вас, Диего рассказывал, как вы его мороженым кормили.

— Для верности с неделю. Видишь ли, его надо найти сначала. К тому же он может оказаться не в состоянии самостоятельно передвигаться, мало ли что.

— То есть — как найти? А куда он делся? Вы мне голову не морочите случайно, ваше величество?

— Ольга, довольно тебе подозревать меня в низком и недостойном! Я действительно не знаю, куда подевался Кантор. Он точно жив, но никто не знает, где он. Вероятнее всего, наш общий друг все-таки был ранен, и один обкуренный телепортист отправил его не туда, куда намеревался.

— Плакса? А это правда, что…

— Правда. Плакса — король Мистралии. И Эльвира знала об этом давно, если тебе так не терпится проверить гипотезу придворных дам.

— И молчала. Вот молодчина, никому ни слова. Я бы не смогла… О, ваше величество, я придумала! Если Диего не вернется, вы мне скажете, кто он такой на самом деле! Вы же знаете, я уверена. Не может быть, чтобы не знали.

— Извини, но, пока он жив, я тебе этого не скажу. Я ему обещал. Да и зачем тебе? Неужели ты полагаешь, что если узнаешь о нем немного больше, то ваши отношения станут более доверительными? Я заметил, тебя очень огорчает его скрытность, вечные служебные тайны, тщательное умалчивание о прошлом. Твое сердце всегда было открыто для любимого человека, и ты считаешь, что отсутствие ответной откровенности с его стороны делает ваши отношения несколько ущербными. Но видишь ли… даже если я скажу тебе что-либо новое, между вами все останется по-прежнему. Чтобы что-то изменилось, Кантор должен открыться тебе сам.

— Ну тогда… тогда… Я и не знаю прямо! Вроде вы и король, а попросить у вас нечего! Ну вот хотя бы… Если он не вернется, никогда не упоминайте о нем в моем присутствии. И ваших подданных обяжите.

— Договорились. По рукам?

— Да, только… погодите, знаю я ваши штучки! Чур, насильно Диего ко мне не тащить, не обманывать и не уговаривать!

— Сдался он мне, чтоб я его еще уговаривал! — нахмурился король, который рассчитывал в случае чего воспользоваться вторым из упомянутых вариантов. — Свидетель нужен или поверим друг другу на слово?

— Ой, только не надо никого сюда звать! — спохватилась Ольга, оглядев повсеместную свалку. — По рукам. Договорились.

— Замечательно. А теперь продолжим. Я ведь направлялся к тебе вовсе не за тем, чтобы развлекаться детскими спорами.

— А затем, чтобы рассказать, кто мы с Кирой есть на самом деле и каковы последствия нашего непослушания? — Девушка помрачнела и опять потянулась за сигаретой. — Ну валяйте. Хуже все равно не будет, а вы на нас сердитесь за дело… О последствиях мне уже рассказали. Господи, если бы я знала, что все так выйдет!..

— Ты не угадала. — Его величество устроился поудобнее и в очередной раз занялся трубкой. — Давай договоримся так. Мы не будем больше вспоминать об этом инциденте, я ни в чем тебя не упрекну ни сейчас, ни впоследствии. Даже распоряжусь, чтобы тебе помогли перевезти вещи, если ты так уж торопишься оставить двор. Но ты расскажешь мне все, что произошло с вами вчера. Подробно, полностью, ничего не опуская, ни о чем не умалчивая и не обижаясь на дополнительные вопросы. Мне очень нужно это знать. Особенно о том человеке, которого вы привезли с собой и которого столь нагло умыкнул Толик.

Ольга растерянно захлопала ресницами:

— О каком человеке? Кто кого умыкнул? Мы с Кирой были одни…

— Ольга! — начал сердиться его величество. — Позволь уточнить, ты решила меня подразнить или у тебя за ночь загадочным образом отшибло память? Я не допускаю мысли, что ты способна нагло лгать мне в гла…

— Ой! — испуганно подпрыгнула девушка, перебив короля на полуслове. — Так это мне не приснилось?

— А у тебя были сомнения в реальности вашего приключения?

— Нет… ой, погодите, так это что, все было на самом деле? Ой мамочки! Так это я, как дура последняя, выпендривалась тут перед эльфом в одних трусах, думая, что мне все снится…

Неподдельный ужас, прозвучавший в этих бредовых рассуждениях, вызвал у его величества серьезное беспокойство. Либо придворная дама малость тронулась рассудком после нескольких потрясений подряд, либо, что еще хуже, ее память действительно пострадала. Только не «загадочным образом», а самым прозаическим.

— Подождите, это же все можно проверить… — продолжала метаться Ольга, переворачивая и расшвыривая свои дамские пожитки. — Если он мне не приснился, то помада должна была остаться! Куда же я ее дела?!

— Можно помедленнее и по порядку? — попросил Шеллар, уже понимая, что его в очередной раз бессовестно надули. — Какая помада?

— Он мне подарил… — чуть не плача, отозвалась девушка. — Ой… точно… вот…

С горестным матом на устах она достала из-под подушки и предъявила его величеству изящную коробочку из резного нефрита.

— Бирюзовая? — на всякий случай уточнил король, хотя в глубине души считал подобные уточнения лишними.

— А вы откуда знаете? — окончательно растерялась Ольга и застыла посреди комнаты жалобным растрепанным пугалом, не зная, куда теперь девать свое приобретение.

— Пожалуй, только ты могла испытать восторг при виде чудовищной помады господина Раэла, — вздохнул Шеллар. — И сказать об этом вслух с присущей тебе искренностью. Иного повода для подобных подарков я не нахожу.

— Ну примерно так и было… — Ольга скорбно вздохнула и опустилась в ближайшее кресло, смирившись с судьбой. — Только я сама попросила подарить мне такую же… Я-то думала, он мне снится! Мало того что светила тут своими скудными прелестями, так еще и на подарок нагло напросилась.

— Это все мелочи. Эльфы не такие собственники, как мы, они любят делать подарки и легко расстаются с имуществом. А вот то, что он подчистил тебе память, гораздо хуже… Полагаю, если я спрошу свою супругу, она ответит примерно то же самое… За исключением помады, разумеется…

— Получается, я еще и тут сглупила? Не надо было ему позволять? Он подчистил что-то такое, что вам было нужно? Но я подумала, что он ваш друг и хочет как лучше…

— Да в целом ты подумала правильно, только вот понятия о том, как лучше, у нас с ним немного расходятся, — огорченно махнул рукой Шеллар III. — А твое согласие в данном вопросе было всего лишь формальной данью вежливости и ничего не решало. Что ж, раз все, чего тебе не следовало знать, исчезло из твоей памяти, расскажи хотя бы то, что помнишь.

— Прямо сейчас?

— Тебе что-то мешает? У тебя были другие планы? Я имею в виду, кроме упаковки сундука, которую можно безболезненно отложить на полчасика.

На унылом лице Ольги внезапно прорезалась улыбка, словно король сказал что-то очень смешное.

— Ваше величество! Признайтесь честно, как подобает: когда вы вот так всем говорите насчет «полчасика», действительно всякий раз сами в это верите? Что «полчасиком» обойдется?

Шеллар III честно обдумал вопрос и вынужден был признать, что как раз сейчас свободных трех-четырех часов у него не найдется. Поэтому он приглашает Ольгу на ужин, где им с Кирой будет устроена очная ставка. А переехать можно и завтра, один день в данном случае ничего не изменит. Заодно и о собаке позаботиться, так как хозяин Мафей занят, кормилец Чен еще сильнее занят, а самому королю некогда.

— Вот теперь все понятно, — тяжко вздохнула Ольга, выслушав королевские инструкции.

— Что именно?

— Зачем вы на самом деле пришли. Чтобы задержать меня здесь хоть до завтра. А завтра вы еще что-нибудь придумаете. И послезавтра.

Король усмехнулся и выбрался из кресла.

— В своих попытках быть проницательнее меня ты на этот раз перемудрила. Я не собираюсь задерживать тебя здесь ни силой, ни обманом. Но, надеюсь, если мне когда-либо понадобится воспользоваться твоей способностью к видению, ты не откажешь старому другу?

Разумеется, Ольга не могла ответить невежливым отказом на такую убедительную просьбу. Его величество давно заметил у нее поразительную неспособность противостоять доброму слову и вежливому обращению. Вон даже Раэл моментально сориентировался, как с ней правильно себя вести, чтобы спокойно и без насилия почистить память. Кстати, Кантор тоже должен был эту особенность заметить за время их с Ольгой знакомства. Если бестолковый мистралиец правильно и хорошо попросит прощения, девушка его, разумеется, простит. А если он еще и ранен серьезно, то, возможно, обойдется даже без извинений.

Покидая Ольгины покои, король отметил, что его настроение опять закономерно ухудшилось. Отметила это и старшая смотрительница, которую угораздило опять попасться ему на глаза. На этот раз бедная женщина уже не прогуливалась, а носилась как подстреленный гоблин, покрикивая на пару невесть откуда взявшихся подчиненных, тщательно оттирающих пострадавшую статую. Но его величество все равно не преминул напомнить о своем кабинете и о манере некоторых нерадивых слуг читать чужие письма вместо того, чтобы выполнять свои прямые обязанности. Порекомендовав напоследок скорее уволить чересчур просвещенного читателя, пока до него не добрался автор украденного письма, Шеллар III решил повременить с визитом к ее величеству. Пока же он размышлял, стоит ли сейчас общаться с «делегатами» или помариновать их в приемной еще с полчасика, прибыл с докладом принц-бастард Элмар, и вопрос отпал сам собой.

В приемной короля с трепетом ожидали пятеро посрамленных аристократов и Флавиус, чье присутствие оказывало на господ сильнейшее воспитательное действие. Шеллар приостановился, оценил на глаз состояние посетителей и решил, что посидеть еще немного в обществе безмолвного и неподвижного Флавиуса им будет только полезно. Оценивать на глаз самого Флавиуса было глупой тратой времени и усилий, поэтому король кратко спросил:

— Подписано?

— Да, — чуть улыбнулся глава департамента и вновь застыл как изваяние.

— Замечательно. Тогда войдешь вместе с этими господами и доложишь, когда скажу.

Судя по спокойствию и уверенности первого паладина, новости у него были хорошие. Кроме того, он был трезв и занят делом, что не могло не радовать Шеллара.

— Все прошло по плану, — доложил Элмар, располагаясь на диване, пока кузен запирал дверь. — Дворец под контролем, правительство сформировано, в городе относительный порядок. Только вот Кастель Милагро… Извини, Шеллар, я знаю, что ты бы хотел лично там покопаться, но не мог же я пойти на открытый конфликт с союзниками и силой навязать им твое желание. Как только всех заключенных вывели, товарищ Амарго это здание взорвал. Не спрашивай, как именно, я в алхимии не силен. Его соратники полностью согласились, что этот жест символичен и лучше всего выражает отличие новой власти от предыдущих.

— А советник? — помрачнел король, которого неприятная новость опять повергла в расстройство. — Неужели товарищ Амарго отыгрался на нем за все свои злоключения, даже не допросив предварительно?

— Он сбежал. Да многие сбежали, у Горбатого был еще один телепортист кроме него самого. Хин какой-то. Он и успел переправить куда-то большую часть соратников. Наверное, опять в Хине прячутся.

— Кантора так и не нашли?

Герой помолчал и опустил глаза.

— Нет.

— Ну да, теперь тебе стыдно, и ты сидишь, скромно потупившись, как нашкодивший мальчишка, — не преминул заметить Шеллар, настроение которого продолжало стремительно портиться. — А когда ты всеми силами помогал ему найти свою смерть, ты считал, что поступаешь в высшей мере умно и правильно.

— Да, правильно! — Первый паладин резко вскинул голову и смело посмотрел в глаза кузену, демонстративно давая понять, что не сожалеет. — Да, мне жаль потерять хорошего товарища. Но он поступил как должно и умер как герой. А ты, между прочим, и сам достаточно поспособствовал его гибели, чтобы не разбрасываться упреками направо и налево…

— Я понял, — перебил его король, недовольно поморщившись. — Можно было бы поспорить, но мне некогда. Поэтому обрадую тебя сразу, раз уж полюбоваться твоим раскаянием не доведется. Кантор не погиб. Мафей видел его в Лабиринте.

Простодушный восторг на честном лице Элмара очень быстро сменился столь же простодушным недоумением:

— Тогда где он?

— У меня есть версия, что Орландо попытался телепортировать раненого товарища куда-нибудь, где ему могли оказать помощь, или хотя бы подальше от места сражения. И промахнулся. Спросить у него самого пока нет возможности, поэтому…

— Нет, этого не может быть! — уверенно возразил Элмар. — Я расспросил всех, кого мог. Амарго точно помнит, что Орландо и Кантор находились далеко друг от друга. И на тот момент, когда был ранен Орландо, Кантор еще оставался в строю. Куда-то подевался он как раз в тот момент, когда Амарго побежал на помощь королю. Кто-то из очевидцев заметил, что Кантор сражался в группе с гномом Торни и мастером Льямасом. Он работал своей чакрой, а ребята его прикрывали. Еще кто-то видел, что всех троих разбросало одним взрывом. Еще кто-то клялся, что после того видел гнома живым и способным передвигаться, а вот остальных двух уже не видел…

— А где сейчас Великолепная Семерка? — чуть оживился король.

— Они ушли телепортом почти сразу после нашего появления. Как мне сказали, к тому времени все воины были ранены, а Жюстин уже не могла колдовать, поэтому Пьер отправил их всех домой. А потом и сам отправился, так как ничем больше помочь не мог. Боевой магии он не знает, лечить не умеет, а количество ориентиров для телепортации у него весьма ограниченно.

— Элмар, найди их. Я знаю, что это не так просто, что они скрывают свое обиталище, но ты со своей репутацией можешь рассчитывать на доверие. Кто-то же должен знать, как к ним попасть, и тебе уж точно скажут. Найди их и проверь, не прихватили ли они с собой случайно Кантора, который оказался рядом с Льямасом и Торнгримом, когда их ранило. И если он там, забери его сюда. Если вдруг станет отказываться, объясни, каких глупостей он сдуру наделал.

— А каких? — уточнил Элмар.

— Бросил на виду черновики письма, торопясь на геройскую смерть в бою. И теперь его недосказанные откровения стали достоянием всего двора. Даже прислуга шушукается только о том, что Ольгу бросил любовник, а уж как изгаляются придворные дамы, можешь представить сам. И что чувствует при этом Ольга.

— Так мне прямо сейчас этим заняться? — переспросил принц-бастард. — Или пока оставаться в Мистралии?

— Сегодня еще побудь там, заодно порасспросишь подробнее. А завтра оставишь за себя графа Орри и отправишься в Галлант. Господа повстанцы еще не просили вас удалиться? Не готовы управиться без вас?

— Нет пока. Я их предупредил, что мы удалимся по первому их слову, но они пока действительно не справятся сами. Слишком много людей потеряли в Кастель Агвилас. Да еще Борхес ранен. А уж Орландо… Кстати, меня просили привезти отчет о его самочувствии…

— Какое может быть самочувствие, когда человек без сознания! Зайди в клинику и попроси, чтобы целители тебе написали отчет о состоянии здоровья пациента. Только обязательно с позитивным прогнозом, нечего удручать подданных раньше времени.

Когда Элмар удалился выполнять полученные приказания, а его место заняли господа заговорщики, король опять был сердит на весь окружающий мир. Внезапное выпадение из расклада Орландо II рушило все их совместные планы. Например, как раз сегодня новый правитель Мистралии должен был выступить с речью перед подданными, что резко повысило бы доверие населения к новой власти. Сегодня же он должен был явиться на Международный Совет, и Мистралия была бы принята в сообщество цивилизованных государств. И еще несколько шагов, которые он должен был сделать самостоятельно, теперь отложены на неопределенное время. И все это время порядок в Мистралии будут поддерживать иностранные войска. Нехорошая ситуация. Через пару дней остальные партии оппозиции опомнятся и завопят об оккупации, объявят короля Орландо ортанской марионеткой, очередным самозванцем… Скверно, очень скверно. Теперь надо срочно изыскивать способ заранее заткнуть им рты, не прибегая к видимым репрессиям… А Шеллар III, вместо того чтобы думать, вынужден общаться с шайкой перепуганных идиотов и выслушивать их официальные извинения. Да еще этот шустрый товарищ Амарго, демоны б его драли! Символический жест, как же! Зачистка следов иномирского вмешательства, вот как это следовало бы назвать! Элмар, наверное, и не в курсе, но король мог бы поспорить, что хитрый мэтр Альберто стащил в здание Кастель Милагро всю импортированную с Каппы технику, включая боеприпасы, и уничтожил одним махом. Чтобы никаких следов не осталось от вторжения и чтобы не оказало оно никакого влияния на естественное развитие мира. А на праздное любопытство Шеллара III товарищу, разумеется, наплевать. Высшие цели у него, видите ли… Будь его величество в более благоприятном расположении духа, цвет отечественной аристократии отделался бы легким испугом. Но расстроенный новостями король сделался вдруг мстительным и злопамятным и заявил, что извинения принимает только от графа Олси, который может быть свободен. (Он не стал уточнять, что эту старую развалину втянули в авантюру только для солидности и граф вряд ли толком понимал суть происходящего.) Остальным же было предложено подумать, что им следует приложить к своим извинениям. Особенно графу Монкару и графу Диннару… кстати, почему здесь нет его славного отпрыска? Уж не пострадал ли молодой человек вчера от столкновения с драконьей мордой? Не порезался ли о собственный меч? Несчастный отец, поминутно меняя цвет лица и оглядываясь на Флавиуса, объяснил, что мальчик не в себе и его надежно заперли под присмотром нескольких слуг, чтобы не наложил на себя руки от раскаяния и сильнейшего нервного потрясения. Бедняга был просто раздавлен, узнав всю правду о графине Монкар.

— Я попросил графа Диннара присутствовать при обыске поместья, — пояснил Флавиус, не дожидаясь вопроса. — Мы обнаружили следы магических ритуалов в подвале, останки господина Хаббарда, закопанные на заднем дворе, и нашего агента в виде зомби, закопанного рядом. Когда он поднялся, случилась небольшая паника, но зато нам удалось его допросить. Сведения о контактах графини с наместником-демоном подтвердились. Мэтр Элдин тоже дал показания, но его участие ограничивается одним неудачным сеансом призывания. Все дальнейшее графиня проделала самостоятельно.

— Ага. — Король сдержал злорадную ухмылку и серьезно уточнил: — Значит, мои догадки касательно происхождения ссадин на лице графа Монкара верны?

— Абсолютно, — так же серьезно подтвердил глава департамента. — Разрыв помолвки происходил крайне эмоционально.

Оба герцога посмотрели на Монкара так, словно хотели немедленно внести усовершенствования в работу несостоявшегося свата. Очень хорошо. Теперь они надолго запомнят, что ему нельзя доверять.

— Все, кроме графа Монкара, могут удалиться для дальнейшего обдумывания своих извинений, — объявил король, не дожидаясь драки в кабинете. — Кстати, чтобы вам не пришлось повторять попытки по десять раз, сразу объясняю: с глазу на глаз я вас больше и выслушивать не стану. Оскорбляли в присутствии всего дворянского собрания, извольте и извиняться публично.

Избавившись от непосредственной угрозы для своей пострадавшей физиономии, граф Монкар слегка приободрился и выказал готовность договариваться. Подобная самоуверенность лишь усугубила раздражение его величества и вызвала желание пришибить мерзавца на месте, а потом списать инцидент на самооборону. Флавиус не погнушался бы подтвердить. Однако в силу природной сдержанности Шеллар III все же предпочел решить проблему цивилизованными методами.

— Договариваться? — нахмурившись, переспросил он. — О чем? Простите, граф, но в данной ситуации я не вижу, что вы могли бы мне предложить такого, чем я не обладаю и без вас. Алиса собственноручно обеспечила себе топор и плаху, и с таким букетом доказательств ее никакой суд не оправдает. Тем более трибунал, где обычно слушаются дела о государственной измене. А ваша собственная жизнь зависит сейчас только от того, сможете ли вы доказать, что о действиях вашей дочери не знали и даже не догадывались.

— То есть? — На высокомерной породистой физиономии графа отразилось некоторое недоумение. — Вы хотите сказать, что просто так вот, не считаясь с мнением дворянского собрания, позволите себе обойтись с древнейшим родом королевства подобным образом?

— Не просто так, — поправил король. — А за государственную измену. В таких случаях ничьего мнения не спрашивают, да и не было такого случая, чтобы собрание вступалось за изменника.

— Ваши доказательства сфабрикованы, и собрание об этом узнает!

— И поверит, что Флавиус сам прикончил своего агента, поднял в виде зомби и самому себе велел посылать ложные сообщения? Не смешите меня. Сфабриковать показания зомби невозможно, так как эти существа не способны лгать. К тому же с кем-либо пообщаться вы сможете лишь в том случае, если выйдете из этого кабинета не под конвоем. А вы, между прочим, даже не пытаетесь оправдаться. С чего вы вдруг решили, будто я стану с вами считаться? Тогда, весной, я оставил вам жизнь и свободу по одной-единственной причине. Вы дурак. И такого врага иметь удобно. Особые заслуги вашего рода, которыми вы так гордитесь, — плод вашего собственного самовлюбленного воображения. Насколько я знаю, они ограничиваются лишь тем, что мой прадедушка трахал вашу бабушку, а ваш дедушка трусливо закрывал на это глаза. Возможно, Деимар Одиннадцатый считал это заслугой, но лично мне нет дела до вашей блудной бабушки и трусливого дедушки. Семья Монкар не имеет никаких выдающихся заслуг перед короной ни в мое правление, ни в два предыдущих. Напротив, я вижу одни измены и заговоры. Как бы глупо вы их ни проворачивали и как бы легко ни было их раскрывать, всему есть предел. Если я и на этот раз оставлю все как есть, у прочих моих подданных может создаться впечатление полной безнаказанности подобных преступлений. Этого я позволить не могу, как ни приятно мне иметь в противниках такого дурака, как вы, граф. Лишу я вас дворянства, сошлю на дальний запад, а ваш титул пожалую… да той же Ольге, к примеру. У нее хоть заслуги перед короной имеются. Настоящие. Собственными руками заработанные и собственной отвагой. И если вы сейчас вместо оправданий заявите, будто я не посмею, у вас больше не будет шанса оправдаться. Так как я посмею прямо здесь и сейчас.

— Я действительно не знал, — гораздо скромнее и вежливее, чем пять минут назад, признался граф Монкар.

— Чем вы можете это подтвердить?

— Честью клянусь!

— Чем-чем? — переспросил король с таким видом, будто недослышал замечательную шутку.

Граф понял намек и принялся истово клясться жизнью, памятью предков и прочими более реальными понятиями.

— А кроме ваших личных заверений? — перебил его Шеллар. — Кто-то может подтвердить? Ваша кузина? Ее прислуга? Сама Алиса?

— Конечно, конечно! — обрадовался Монкар. — Алиса может подтвердить, что ничего мне не говорила!

— Хорошо, — согласился король. — Мы проверим, запишем ее показания, и можете считать, что должны мне только извинения за вчерашнее безобразие. Флавиус, пометь себе. Чтобы не забыли взять с графини нужные показания, а то спохватитесь, когда ее уже казнят, а поздно будет.

— Как можно, ваше величество! — с достоинством отозвался Флавиус, исправно что-то записывая в свою вечную папку. — Дата казни обязательно будет согласована лично с вами. Вы ведь, наверное, желаете дождаться выздоровления юного графа Диннара, дабы он смог присутствовать…

Радость тут же исчезла с лица Монкара, и его светлость робко поинтересовался, действительно ли его величество всерьез намерен столь безжалостно обрубить последнюю ветвь древнего рода лишь из-за того, что юная, неопытная девица натворила глупостей по собственному недомыслию, не осознавая последствий…

— Вы имеете право просить о помиловании, — честно объяснил юридически подкованный король. — Закон это предусматривает. Но я не вижу никаких оснований для удовлетворения вашей просьбы. Осмелюсь напомнить, что ваша «юная, неопытная девица» уже в третий раз совершает подобное, и всякий раз с одной и той же целью. Однажды я ее помиловал, и она ничуть не раскаялась. Единственный вариант решения вашей проблемы, который я вижу, — это устранить саму цель, если вы понимаете, к чему я веду.

Граф, который действительно не блистал интеллектом, не понимал, к чему ведет его величество. Пришлось объяснять простыми словами:

— Сегодня вечером, на заседании дворянского собрания, когда все будут приносить свои извинения, вы публично попросите меня о помиловании. Как можно убедительнее. И в доказательство искреннего вашего раскаяния так же публично откажетесь от права семьи Монкар на трон Ортана. Это мое условие, которое не подлежит обсуждению. Либо вы его принимаете, либо правосудие пойдет своим чередом. Если уж у вашей дочери столь явно выраженные уголовные наклонности и столь амбициозные стремления, следует навсегда избавить ее от искушения. Если власть, о которой она так мечтает, станет недоступна для нее ни под каким видом, Алиса, возможно, избавится от своей навязчивой идеи, сможет остепениться, выйти замуж и вести достойную и подобающую жизнь. Но предупреждаю: это помилование будет последним. Ступайте. У вас есть время до семнадцати ноль-ноль на обдумывание решения и составление речи. Повторяю, просьба должна быть очень убедительной.

Когда несчастный отец преступницы удалился с подобающими поклонами, каменно-неподвижный Флавиус расслабился и неожиданно широко улыбнулся:

— Я восхищен, ваше величество.

— С каких пор ты научился льстить? — чуть заметно усмехнулся Шеллар. — Разве ты сам не сумел бы придумать такую же простую комбинацию? Алиса все подписала?

— Абсолютно все. В том числе расписку о неразглашении. Ее отец так и останется в уверенности, что именно он купил помилование дочери своим публичным отказом от права наследования и униженными просьбами.

— Замечательно. — Король откинулся на спинку кресла и занялся трубкой, чувствуя, что от утреннего дурного настроения не осталось и следа. — Потрудись замаскировать ее обучение как отдых в провинции или за границей. А как тебе самому кажется, получится из ее светлости приличный агент?

— Если вы имеете в виду способности — о да, она очень способная девушка. А вот за лояльность поручиться не могу. Вы же сами знаете, вербовка под давлением всегда оставляет вероятность…

— Знаю, конечно… Что ж, проверяй ее периодически. Но мне кажется, на Горбатого она и сама имеет зуб. Мужчины, не поддавшиеся на ее чары, вызывают у графини жестокую обиду и жажду мести. И если бывший наместник опять объявится, она сдаст его хотя бы по этой причине. А мы ее, по большому счету, только ради этого и вербовали.

— Не могу не согласиться с вашим величеством, — признал глава департамента, чуть склонив голову. — Если с этим делом покончено, могу я узнать еще об одном…

— Кто сидит в триста восемнадцатой и почему ты ничего о нем не знаешь? — Король хитро усмехнулся. — Извини, Флавиус, этого господина мне сдали под честное слово, так что я тебе не расскажу. Возможно, позже. Всю информацию, что проходит по твоему ведомству, я тебе передал. Кстати, надо бы сходить пообщаться с ним, может, еще что-нибудь интересное припомнит. Докладывай, что у тебя на сегодня, да я вместе с тобой отправлюсь.

После традиционного доклада главы департамента Безопасности его величество действительно отправился вместе с ним. Не оттого, что так уж необходимо было навестить таинственного заключенного из триста восемнадцатой. Чего уж самого себя обманывать. Флавиусу еще можно совать фиалки за уши, но самому себе — бесполезно. Истинная причина, которую догадливый король честно выволок из подсознания и предъявил самому себе, заключалась в том, что он все утро тщательно пытался избежать визита к супруге. Каждый раз, направившись к ней, находил подходящий повод для отсрочки неприятного объяснения и сворачивал в другую сторону. Ибо так и не знал, что сказать королеве.

В коридорах департамента стоял радостный и жизнеутверждающий детский визг. Король с недоумением взглянул на Флавиуса, по каменному лицу которого пробежала легкая рябь беспокойства. Затем на трех счастливых карапузов, со скоростью пикирующего дракона носившихся по коридору за тряпичным мячиком. Раскосые щелки малышей сияли восторгом, а смуглые рожицы были по уши перемазаны чем-то липким и явно сладким.

— Чьи это дети? — поинтересовался король, наблюдая, как обычно бесстрастный взор министра медленно раскаляется до температуры драконьего дыхания.

Ответить Флавиус не успел бы, даже если бы знал ответ. Бойкая девчушка лет трех от роду, не поспевавшая за старшими мальчишками, приостановилась на бегу, наскоро сравнила на глаз двух наличных дядь и безошибочно повисла на штанине главы департамента с радостным воплем, в котором король с трудом опознал хинский эквивалент слова «папа». Его величество, видимо, то ли не вышел рылом для такой почетной должности, то ли расовая принадлежность подвела.

Из-за угла, пыхтя, задыхаясь и причитая, выбежал старший интендант. Увидев лицо начальника, бедняга схватился за сердце, отшатнулся и обессиленно прислонился к стене.

— Что это? — угрожающе вопросил Флавиус, одними глазами указывая на малышку, так и висевшую на его штанине, словно обезьянка на дереве.

Старший интендант закатил глаза и, запинаясь, доложил:

— Ф-финансовый от-тчет агента Ха Танг…

— Господа, успокойтесь, — вмешался король, опасаясь, что разгневанный глава департамента сейчас собственноручно удушит и сестру и бедного интенданта, если последний не скончается раньше от сердечного приступа. — Флавиус, не стоит так пугать подчиненных. Что там у вас стряслось? Разве Ха Танг уже завершила свое задание?

— Ей пришлось срочно эвакуироваться, — чуть осмелев, пояснил старший интендант. — Не знаю, что там у нее случилось, но вот ее отчет о расходе казенных средств… — Он порылся в папке, добыл искомый документ и зачитал: — «Для поддержания легенды куплены на невольничьем рынке в Бэйджине: мальчик шести лет, мальчик четырех лет и девочка приблизительно трех лет»… ну курс хинского ляня к золотому вам не интересен… и вот, в конце: «Дети в количестве трех штук прилагаются». Привела и сдала вместе с костюмом и остатком денег. Я не знаю, что с ними делать, куда девать и как их вообще поймать…

Король почувствовал, что еще немного — и он расхохочется.

— Давайте сделаем так, — предложил он, изо всех сил удерживая улыбку в рамках приличия, — пусть вызовут Ха Танг, а она сама поймает своих детей и отведет их пока к матери. А там что-нибудь придумаете. В конце концов, не могла же она их бросить или перепродать. Ты ее пока не наказывай, вели оставаться дома и ждать приказа. Возможно, у меня будет особое задание для агента Ха Танг. Я ведь верно помню, у нее хорошие актерские способности?..

— Истинный талант! — заверил Флавиус — Вот только не думаю, что матушка обрадуется, когда ей приведут сразу трех таких разрушителей…

— Пусть считает это небольшой компенсацией за все те неудобства, которые тебе доставила.

Судя по едва уловимой тени довольной ухмылки, озарившей лицо главы департамента, хинские традиции мести были ему очень близки.

Король еще раз полюбовался на фиктивное потомство агента Ха Танг и почувствовал, что не испытывает никакого желания спускаться в подвалы и общаться с подонком Жориком. Как раз сейчас, когда его так развеселили эта история с финансовым отчетом и само зрелище маленьких детей, беззаботно гоняющих мячик по коридорам самого зловещего министерства, его величеству меньше всего хотелось бы опять испортить себе настроение. Самым правильным решением было бы отложить запланированный допрос до более удобного случая, а сейчас все-таки навестить королеву, пока кто-нибудь опять не подвернулся под руку и не рассердил.

Поэтому он наскоро извинился перед Флавиусом и заторопился назад, во дворец.

Как ни странно, по пути к покоям ее величества он не встретил ни души. Видимо, все придворные уже знали, что король сегодня раздает направо и налево, и благоразумно попрятались. Только стражники, которым некуда было деваться с постов, преувеличенно четко отдавали честь и вытягивались по стойке «смирно».

Открывая дверь в покои королевы, Шеллар все еще надеялся, что говорить ничего не придется.

Напрасно.

Как он и опасался, и оправдания и превентивные упреки Кира считала равно недостойными воина. Она встретила мужа без единого слова, только испытующий взгляд безмолвно вопрошал: «Что скажешь?»

Король прикрыл за собой дверь и медленно сделал два шага, так и не зная, что сказать. Любимая, несносная, непослушная, отважная, обожаемая жена сидела, скрестив ноги, на убранной кровати. Полностью одетая, несчастная, мрачная и даже, кажется, заплаканная. И молча смотрела, ожидая от него хоть слова.

— Ты плакала? — спросил Шеллар, присаживаясь рядом. И подумал, что из всех возможных способов начать разговор избрал самый глупый.

— Я к Эльвире заходила, — пояснила Кира. То ли это был ответ, то ли попытка перевести разговор на другую тему. — Она не пожелала со мной разговаривать, закатила истерику со слезами, заявила, что это из-за меня Орландо умирает… К Ольге я после этого просто не стала заходить.

— И не заходи. Ольга тебе ничего подобного не скажет, но она сейчас очень расстроена и зла. Любые гости рискуют получить все то, что Ольга не имеет возможности выдать истинным виновникам. Подробно рассказывать не стану, ибо это будет выглядеть как распространение сплетен. Как ты себя чувствуешь?

— Как бы ты себя чувствовал на моем месте? У меня ведь есть совесть, и я все понимаю…

— Что касается совести, то у меня она тоже не блистает чистотой. Но я не о том.

— Ах ты не о том… — Едва наметившаяся нить раз говора разорвалась со звонким треском. — Так надо точнее выражать свои мысли, чтобы тебя понимали правильно! Если ты хотел спросить, как себя чувствует твой ненаглядный, страстно ожидаемый наследник, то так бы и спросил, не приплетая сюда меня!

Король отшатнулся, как от пощечины, и еще с полминуты не мог вымолвить ни слова.

— То, что ты только что сказала… — медленно начал он наконец, собравшись с мыслями и из последних сил заставив себя отбросить эмоции и действовать разумно, — это следует воспринимать как истерику? Или же ты действительно хотела дать мне понять, что ненавидишь собственного ребенка и ревнуешь меня к нему?

— Ты… Психолог недоделанный…

Королева шумно всхлипнула, и венценосный супруг едва успел увернуться от пущенной в него подушки.

— Неправда, психолог я квалифицированный, — зачем-то возразил он, не уточняя, что все его знания бесполезны при общении с беременными воительницами.

— Так ты это нарочно?! — уже сквозь слезы выкрикнула Кира и запустила в короля осветительным шаром, затем подставкой от оного.

Поскольку следующим ближайшим к ней предметом оказался меч, лежавший рядом с шаром, Шеллар придвинулся ближе и поинтересовался:

— Меч ты в меня бросишь вместе с ножнами? Или используешь по назначению?

— И он еще говорит, что у меня истерика! Сам такой же! — Королева утерла прорвавшиеся слезы и передразнила: — Это следует воспринимать как истерику? Или ты действительно боишься, что жена тебя зарежет?

— Дурочка… — вздохнул король и сгреб ее в объятия. — Бестолковая, сопливая, сверх меры храбрая дурочка! Сама ведь знаешь, чего я действительно боюсь больше всего на свете. И ты мне это вчера чуть не устроила. За что?

— Я не хотела… — Ее величество в последний раз виновато всхлипнула и уткнулась лицом в его камзол. — Шеллар, прости, честное слово, если бы я знала, что так получится…

— Кира, разве ты сама не знаешь, что получается, когда начинаешь войну, не посоветовавшись с разведкой? Зачем ты вообще это затеяла?

— Сил моих больше не было так жить! Долго бы ты выдержал, если бы тебя заперли во дворце, запретили работать, на каждом шагу повторяли, чего тебе нельзя? Да еще вышвырнули из супружеской постели…

— Мне тоже очень тебя не хватает, — честно признался король. — И я ужасно скучаю. Но терплю же. Что поделаешь, если нельзя?

— Шеллар, это полнейшая глупость! Я не лондрийская принцесса, я здоровая, сильная женщина. И ничего не сделается ни со мной, ни с моей беременностью, если я буду тренироваться в меру и спать в одной кровати с мужем. Наш придворный маг — старый перестраховщик! Если бы все, что он говорит, было правдой, крестьянство вымерло бы как сословие еще на заре времен! Ты никогда не видел, как живут и трудятся женщины в деревне? Крестьянки всю беременность таскают ведра и подойники, управляются по хозяйству, порой даже рожают прямо в поле. И детей у них получается достаточно.

— Все это звучит вполне логично, но твоего катания на пьяном драконе все же не оправдывает.

— А оно и не входило в мои планы. Ты ведь даже не выслушал нас…

— Любимая, — вздохнул король, — честное слово, я очень хотел вас выслушать, но некоторые несознательные личности возомнили себя вправе судить о моем здоровье и укладывать меня спать вопреки моему желанию. Если ты не возражаешь, я выслушаю вас сегодня вечером. Я пригласил Ольгу на ужин, и вы вместе в спокойной обстановке расскажете мне о своих приключениях.

— Хорошо. — Кира отстранилась и заглянула ему в глаза: — А ты как себя чувствуешь?

Шеллар пожал плечами:

— Да что со мной может случиться?

— Я помню твое лицо в тот день, когда я поехала покататься на колеснице… Вчера с тобой было то же самое?

— Не знаю, Кира, мне было не до изучения себя в зеркале. Давай остановимся на том, что мы оба как-то пережили вчерашний день, он, хвала богам, закончился и больше не повторится. Пообещай мне. Дай слово. И потрудись его сдержать. На этот раз я отделался легким испугом, а также потерей репутации, уважения и доверия. В следующий раз после очередной такой прогулки на тебя может свалиться корона и психически больной муж в придачу.

Король чуть не опрокинулся на спину, когда любимая жена в порыве раскаяния бросилась ему на шею, покрывая лицо поцелуями.

— Честное слово, Шеллар, любимый, никогда больше не буду сбегать тайком! Только не переживай так! И не сердись на меня!

— Не сержусь, — заверил ее король, прижимая к сердцу и втихомолку радуясь, что объяснение прошло тихо, мирно и почти при полном взаимопонимании.

— Точно не сердишься?

— Точно.

— И любишь меня по-прежнему?

— И никогда не переставал.

— Правда?

— Клянусь… Кира… Полегче… еще один такой поцелуй, и я за себя не ручаюсь…

— А и не надо, — тихонько шепнула королева и все-таки опрокинула его на спину.

— Что ты делаешь?! Нельзя же!.. А вдруг…

— А мы осторожно…

— А если мэтр узнает?

— Ты здесь король или хрен собачий?

— А если…

— Шеллар, ты меня точно любишь?

На это возразить было нечего, и король с прискорбием признал, что попал в древнейшую в истории человечества логическую ловушку.

Да и не особенно-то хотелось возражать…

ГЛАВА 2

— Все-таки, пожалуй, это победа, — сказал Бильбо, ощупывая ноющую голову. — И унылая, однако, это вещь.

Дж. Р. Р. Толкин

Питейное заведение Мамы Хаи размещалось в более скромном районе, чем пострадавший от нашествия мамонтов «Золотой источник». И публика здесь собиралась попроще. Но возможностей для сбора информации было даже, пожалуй, больше, чем в чопорных дорогих ресторанах. В кабачке царила особая, уютная и в то же время непринужденная атмосфера, располагающая к задушевным беседам, обмену новостями и приобретению самых неожиданных знакомств. Мама Хая, она же полевой агент Натанзон, жизнерадостная толстуха предпенсионного возраста, стояла за стойкой кабачка уж тридцать шестой год, и все достоинства этого замечательного заведения являлись, несомненно, ее заслугой.

Монументальная пышногрудая фигура хозяйки, возвышавшаяся среди полок и подносов, казалась вечным и незыблемым символом заведения, и многие завсегдатаи были искренне расстроены и даже шокированы, когда в один прекрасный день рядом с Мамой Хаей за стойкой возникла хрупкая болезненная блондинка с лондрийским именем Люси Фаулз. Троюродная племянница, наследница и подрастающая смена.

За несколько лун девушка освоилась в новой обстановке, поднаторела в работе и даже слегка похорошела. Обычная застенчивость новичка сменилась бойкой уверенностью специалиста, настороженность незнакомки — приветливой улыбкой старой приятельницы, и даже от нездорового вида не осталось и следа. Посетители привыкли к белокурой Люси, как к непременному атрибуту заведения, и ее отсутствие рядом с наставницей, случившееся в восемнадцатый день Пестрой луны, вызвало массовое недоумение и всеобщее любопытство. Тем более что и сама хозяйка выглядела очень расстроенной и периодически утирала глаза салфеткой. На вопросы встревоженных знакомых Мама Хая неизменно отвечала, что скончался старый друг семьи, которого Люси очень любила еще с детства, и теперь бедняжка так разнервничалась, что тетушка велела ей денек отдохнуть от работы. Однако никаких подробностей об умершем приятеле приводить не стала, что было в высшей степени странно — обычно в таких случаях люди, напротив, склонны поговорить о дорогом покойнике.

Если бы с утра следующего дня в заведении было чуть больше клиентов, чем обычно бывает в такое время, и будь эти немногочисленные господа чуть меньше заняты собственным похмельем, любопытная общественность узнала бы еще кое-что интересное.

Пожилой воин, посетивший в то утро заведение Мамы Хаи, ничем особенным не выделялся среди собратьев по классу. В глаза могли броситься разве что новенькая куртка, контраст светлых глаз и смуглой кожи, да еще не совсем обычный для этих мест меч — такие были более популярны на севере.

Утренний посетитель присел к стойке, положил монету и негромко что-то сказал. Любой наблюдающий эту сцену человек понял бы, что клиент делает заказ, а что он там себе заказал — никому уже не интересно. На самом же деле слова смуглого воина звучали более чем странно.

— Где Лена? — серьезно и встревоженно произнес он.

Хозяйка едва сдержала потрясенное «ах!» и торопливо схватила с подноса первую попавшуюся кружку.

— Гриша, что за маскарад?

— Тихо. Так надо. Где Лена?

— Скоро подойдет. Я ее сегодня не будила рано, бедная девочка и так вся извелась…

— А что случилось? — с искренним непониманием уточнил дядя Гриша, практически неузнаваемый в новом облике.

Мама Хая скорбно вздохнула и в очередной раз поднесла к глазам салфетку:

— Ты же сам знаешь, на оперативке был… Какие вы, мужчины, черствые создания… Вот Макс как раз таким не был…

— А вы-то с Леной при чем? — подозрительно нахмурилось «черствое создание», мельком оглядывая зал.

Никто из посетителей не обратил на него внимания. Ну перекинулся клиент десятком слов с приветливой хозяйкой, все так делают.

— Ох, Гриша, если я сейчас старая и толстая тетка, так неужели я не была когда-то молодой и красивой и мне совсем нечего вспомнить? Я и так на пять лет моложе Макса, чтоб ты знал.

Дядя Гриша знал Тилю Соломоновну с первого дня работы в агентстве, и, сколько помнил, меньше центнера в ней не было даже в лучшие времена. Впрочем, Макса никогда не останавливали такие мелочи…

— А Лена? Ты еще скажи, что она была влюблена в начальника, который старше ее отца!

Хозяйка отложила салфетку и поставила на стойку перед клиентом наполненную кружку.

— Ты хотел с ней поговорить? Зачем ты ее искал?

— Да, она мне нужна. Нужно поговорить. И не здесь.

— Не мог через кабину явиться?

— Не мог.

— Придется вернуться через общую и смочь. Под каким видом я должна впускать клиента на жилую половину?

— Другой вход есть?

— Есть, да тебя туда не впустят.

— Проводи сама. Встреть и вели пропустить. Пусть думают, что я давняя любовь твоей молодости.

— А про Леночку что подумают?

— Не имеет значения. Она здесь не останется.

— То есть?

— Объясню, но не тут.

— Тогда через полчаса обойдешь здание и постучишь три раза в серую, окованную железом дверь. А пока спокойно допей свое пиво и уходи.

Агент Соколов молча взял кружку и направился к пустому столику в самом дальнем углу. «Спокойно» — это было бы слишком, однако выждать указанное время придется. Коллега, конечно, права, но… хоть бы не случилось ничего за эти полчаса! Может, его уже ищут. Может, под кабиной уже сидит засада. Может, Лену давно отозвали на базу, а то и отправили домой. Интересно, если на него действительно уже охотятся, насколько возможен вариант, что Соломоновна его сдаст? Трудно сказать… Наверное, смотря кто ищет. Если ортанская разведка — ни за что. Если люди Главного — только в том случае, если как следует обманут и к тому же не тронут Леночку. А вот если Макс и Темная Канцелярия начали отлов паршивых овец в родном агентстве…

По-любому, приходить сюда было опасно. Но оставить Лену Григорий Петрович не мог. Чем бы вся эта история ни кончилась, девочка обязательно пострадает. В лучшем случае уволят. Либо под гребенку, вместе со всеми подопечными Главного, либо сам Главный избавится от бесполезного агента, чтобы заменить своим человеком. В худшем же случае — или эти втянут в свои уголовные дела, или те по судам затаскают. О третьем варианте дядя Гриша предпочитал не думать, хотя образ скулящего Жорика в застенках департамента Безопасности преследовал его весь остаток дня и всю ночь.

Вряд ли, конечно, Жорик перечислил любознательному королю всех знакомых агентов поименно, с указанием места жительства. Хотя бы потому, что спрашивали его наверняка не об этом. Одному Богу известно, каким образом дурня изловили, но разрабатывался он, скорее всего, по делу о «господине в шляпе». О том его и спросили Шеллар III со своим глухим палачом. И агент Бранкевич, разумеется, все сказал. Всю сеть, может, и не раскрыл, ибо не требовалось, но подельников своих назвал. Уж об этом-то спросили точно. И в любой момент его величество мог порекомендовать коллеге Пафнутию взять под белы рученьки капитана Полянского и как следует расспросить — а случайно ли он оказался в компании заговорщиков и по какой странной причине вдруг утратила память принцесса Лисавета.

Будучи человеком неглупым, дядя Гриша не стал дожидаться этого знаменательного момента. Но и эвакуироваться тоже не торопился. Обдумал он все возможные варианты, и, куда ни кинь, выходило — либо посадят, либо Ленку уволят, либо вообще случится спонтанный контакт со всеми ужасающими последствиями. Поэтому единственным выходом оставалось — бежать. Не домой, где крайне сложно скрыться, когда тебя интенсивно ищут и служители закона и противоположная сторона. А бежать сюда, в этот мир, ставший за двадцать четыре года милее и привычнее родного. Где человек с мечом легко потеряется среди тысяч себе подобных и так же легко найдет работу. Куда не протянут свои вездесущие лапы ни загадочные «спонсоры» Главного, ни Пятый отдел Интерпола, ни координационная служба «Альфа». И где человек с аллергией на биодобавки может вести полноценную жизнь.

Словом, вопрос о краске, заданный мэтру Харлампию, был далеко не праздным. И краску эту доблестный капитан все-таки купил и употребил по назначению. Сбрил усы, состриг гусарский чуб, переоделся для большой дороги и с легким сердцем бросил все, что связывало его с прежней жизнью. Средства связи, оружие и даже медикаменты, хотя соблазн захватить с собой хоть пару особо ценных лекарств был велик. Взял только меч, да кольчугу местного производства, да кое-какие вещи, какие любой наемник в мешке имеет.

И сейчас пришел за главным. За самым ценным, чего не мог бросить, даже если бы его ждал в засаде лично Шеллар III со своим глухим палачом. За Леночкой.

Соколов с трудом высидел предписанные полчаса, прокручивая в памяти короткий обмен репликами с Матильдой Соломоновной и пытаясь анализировать ее поведение. По всему вроде выходило, что его здесь не ждали, значит, засады можно не бояться. Но все же, постучавшись в указанную дверь, он на всякий случай нащупал два метательных ножа в рукавах.

Засады все-таки не оказалось, и даже Леночка вопреки объяснениям наставницы не выглядела расстроенной или заплаканной. Напротив, девочка пребывала в радостном возбуждении, которое гость самонадеянно отнес на свой счет.

— Деточка, что такого хорошего произошло? — ласково проворковала Мама Хая, запирая за собой две двери. — Ты уже и не плачешь, и даже монитор отключить забыла. Хорошие новости?

— Целых две! — Леночка просто сияла от счастья, и Соколов невольно подумал, как редко ему доводилось видеть ее такой. — Только что пришло письмо от Макса! Он жив! Какое счастье, он все-таки жив! А еще приходил запрос с базы, вчера пропал Жорик Бранкевич.

Судя по всему, вторая новость у Леночки тоже попадала в разряд радостных. Конечно, Жорика все недолюбливали, но не до такой же степени, чтобы радоваться его исчезновению. Неужели этот сукин сын посмел ее доставать еще и с этой стороны?..

— Папа, что это с тобой? — Агент Соколова наконец соизволила заметить, во что превратился бравый поморский капитан. — Тебя что, в Мистралию переводят?

— Нет, — отрицательно мотнул головой Григорий Петрович и добыл из мешка флакончики с краской и еще один мешочек, поменьше.

— Сейчас срочно перекрашивайся в мистралийку, переодевайся, и уходим.

— Почему?

— Лена, тебе инструктора не объясняли насчет лишних вопросов?

— Я не получала приказа. Почему вдруг надо перекрашиваться и куда-то уходить?

— Я объясню по пути. Это серьезно. Нам угрожает опасность.

— Гриша, — подала голос агент Натанзон, которая и не собиралась оставлять их наедине, блюдя репутацию «племянницы», — объясни сейчас. Это как-то связано с тем, что тебя разыскивают еще с вечера, и даже эльф из Темной Канцелярии интересовался?

— Папа, — повторила Леночка, — я никуда не пойду, пока ты не объяснишь, что происходит. Почему все куда-то пропадают, всех ищут, все друг от друга скрываются, везде рыщут Пятый отдел и ребята из «Альфы»…

— Вот именно поэтому нам и надо срочно уходить.

— Ой, Гриша, — сочувственно покачала головой добрейшая Мама Хая, — таки я вижу, ты в полном дерьме? Это все правда, что тут говорили? Что наши же сотрудники организовали себе банду в собственном агентстве и переправляли нелегально сырье и продовольствие? И ты в этом участвовал? Потому и пришел пешком, подозревал, что Т-перемещения отслеживаются?

— А уже отслеживаются?

— Думаю, да, раз тут уже побывал Пятый отдел. Так что, ты и Лену тоже во все это втянул?

— Неправда! — вспыхнула Леночка. — Я ни в чем не виновата! И не надо мне никуда убегать. Папа, а ты разве?..

— Лена, пойми… — Разоблаченный отец опустился на ближайший стул, понимая, что без объяснений все равно не обойдется. — Тебе никто не поверит, что ты не знала! Вся молодежь, все, кого назначали в последнее время, были их людьми. Ты тоже из этой партии, да к тому же ты моя дочь, кто поверит, что ты ни при чем? Я знаю, что это правда, я сам-то во все это влез только ради того, чтобы тебя не трогали. Но даже если я заявлю, что ты ничего не знала, мне тоже никто не поверит, решат, что тебя выгораживаю. Тебя уволят, Лена! Вместе со всеми уволят, и хорошо, если не посадят! Кто подтвердит, что ты не знала?

— Макс подтвердит, — удивленно подняла брови Леночка. — Он еще с месяц назад меня об этом спрашивал, и я ему позволила себя проверить, так что он точно знает — я не лгала. Он подтвердит, если понадобится… Постой, так это… это вы… — ее голос странно дрогнул, — вы его убить хотели? И ты знал? Папа, ты об этом знал?

— Какое это имеет значение?

— Гриша, ты таки дурак, — философски заметила толстуха. — Ты думаешь, как вообще Лена сюда попала?

— Я знаю как, — огрызнулся Соколов. — Ромка устроил. А потом мне условие поставил: или я буду на них работать, или Ленку завербуют, или уволят ее, чтоб не занимала место, для их человека приготовленное. Вот так она сюда попала, и вот поэтому нам теперь надо убираться поскорее, а не душевные откровения разводить.

— Папа, — таким же тихим, дрожащим голосом произнесла Лена, — тебя обманули. Меня устроил сюда Макс. Я с ним еще на Альфе познакомилась. Он не хотел, чтобы ты знал. Думал, ты на него разозлишься, обидишься, вы из-за этого поссоритесь… Папа, никто бы не посмел меня вербовать, все же знали, что Макс мой любовник, и побоялись бы, что я ему все расскажу. Во всяком случае, Жорик точно знал, у них с Максом на этой почве конфликт вышел. И уволить меня Макс никому не позволил бы. Тебе не надо было…

— Мне?! — вскричал прозревший отец, едва удерживаясь от более крепких выражений в присутствии ребенка. — А тебе не надо было хоть иногда с отцом делиться новостями о своей личной жизни? А этому старому хрычу не надо было быть честным со старым приятелем, стесняться он на старости лет удумал, этот молью недоеденный потаскун! Лучше б уж мы поссорились, ей-богу, я бы хоть не сидел теперь в такой заднице!

Он ни минуты не сомневался, что Леночкина версия абсолютно истинна и обманули именно его, а не ее. Во-первых, Макс никогда не делал своим женщинам фальшивых подарков, и, если сказал, что устроил, — несомненно, так оно и было. Во-вторых, если такая скотина, как Жорик, сохранил в тайне от коллеги роман его дочери с начальником, то явно не из благородства. А только ради того, чтобы не разоблачить бессовестную ложь Главного. Эх, позор, позор на ваши седины, дядя Гриша! И это старый разведчик! Окрутили, как маленького!

— Папа, если бы ты не считал меня до сих пор маленькой, не носился, как с грудным ребенком, и не скрывал от меня каждую мелочь, боясь лишний раз травмировать, а рассказал, чего от тебя хотят…

— Ну ша, ребята! — решительно оборвала выяснение отношений Мама Хая. — Разбор полетов запоздал. Давайте что-то решать, пока опять кто-нибудь не нагрянул.

— Я никуда не пойду, — решительно заявила Леночка. — Мне нравится моя работа, мне нечего бояться и не от чего скрываться, и Макса я не брошу.

— Он тебя сам бросит, — сердито вставил обиженный отец.

— А это уже наше с ним личное дело! Я сказала, что никуда не пойду.

— А если тебя уволят, что ты будешь делать? Опять вернешься на Альфу со своей аллергией?

— Если меня даже и уволят, Макс обещал в таком случае отвезти меня на Бету к своим родственникам. Ты иди куда хочешь, я остаюсь. А то, что вы сделали с Максом, пусть останется на твоей совести.

Соколов вздохнул, поднялся и забросил на плечо полегчавший мешок. Влюбленные дуры не поддаются уговорам и обладают абсолютным иммунитетом к здравому смыслу. Одно утешает — если Макс обещал, то действительно и защитит, и прикроет, и уволить не даст, и даже в крайнем случае отвезет на Бету. Он никогда не обещал своим женщинам невыполнимого (например, жениться или быть верным до гроба), но обещанное всегда выполнял.

— Да я-то тут ни при чем… — не удержался он от оправданий. — Этим то ли спасательная служба занималась, то ли техническая.

— Но ты знал! И не предупредил!

— Я все равно не знал когда. А об остальном Макс и сам догадывался. Наверняка догадывался. Иначе бы не остался жив. Где его нашли-то?

— Не знаю. Он не написал. — Леночка несколько раз быстро моргнула и вдруг порывисто обняла непутевого родителя, уткнувшись лицом в плечо, как в детстве. — Пап, тебе, может, что-нибудь нужно?

— Ничего, Леночка. У меня все есть. Только молчите, и все обойдется. Этот мир не опаснее и не страшнее нашего. Я буду заходить иногда, ты только не подавай виду, что узнала.

— Хорошо, — пообещала дочка.

— Ой, Гриша… — укоризненно покачала головой Тиля Соломоновна. — Вот только из сострадания к несчастной девочке да в память о старой дружбе. А по уму надо бы тебя, дурака старого… Эх, ладно, иди уж…

Когда два часа спустя в заведение Мамы Хаи в очередной раз наведались ребята из Пятого отдела, смуглолицый наемник уже шагал с караваном на восток.

Между приказом «пойди и разыщи» и собственно процессом поиска есть большая разница. И зачастую настолько большая, что вызывает желание настучать приказавшему по шее и предложить самому попробовать. К концу второго дня поисков Элмар был уже близок к упомянутой стадии, но какая-то добрая девушка из гостиничной прислуги шепнула, что бегать по городу и расспрашивать о Семерке больше не требуется. Достаточно было посвятить этому один день. Труавиль — городок небольшой, одного дня достаточно, чтобы о тебе узнали все местные жители. Теперь осталось дождаться, когда кто-нибудь из героев явится в город по делам, и любой из горожан ему тут же расскажет о господине, который интересуется и разыскивает. И если господин действительно хороший приятель, как он говорит, герои найдут его сами и сами же к нему подойдут.

Такая перспектива Элмару тоже не особенно нравилась: а если у ребят не окажется никаких дел в городке и они сюда до зимы не явятся? Он так и должен провести здесь остаток жизни?

Принц-бастард хотел было уже уехать, объявив местному населению, что господа герои знают, где он живет, и с тем же успехом могут найти его дома. Но наутро третьего дня, когда он завтракал в трактире и размышлял, будет ли уместно начинать пить в такое время, его неожиданно хлопнули с одной стороны по плечу, а с другой почему-то по заднице. Притом больно. Возмущенный варвар немедленно обернулся вправо, чтобы как можно скорее обнаружить нахала и проучить по мере надобности, но там никого не оказалось. Быстро обернувшись влево, он увидел мэтра Пьера, изо всех сил пытающегося не рассмеяться. Маг сдавленно хихикал в кулак и смотрел при этом куда-то вниз.

— Торни, паршивец! — догадался Элмар и на этот раз посмотрел куда следовало.

— А что делать, если я до твоего плеча не достаю, даже когда ты сидишь! — оглушительно расхохотался гном и, подпрыгнув, ткнул его кулаком в бок.

Паладин одним движением поймал шутника за шиворот еще в прыжке и приподнял над лавкой.

— Хоть бы перчатку снял!

— Поставь, медведь! — возмутился Торнгрим, дрыгая короткими ногами. — Манеры хуже, чем у Гиппократа!

— Ну что ж ты хочешь — варвар! — ухмыльнулся принц-бастард и все же поставил героя на лавку.

— Зачем ты нас искал? — спросил маг, присаживаясь напротив.

Элмар вспомнил зачем, и радость встречи со старыми знакомыми приувяла.

— Ребята, я тут приятеля потерял… — начал он, высматривая в глазах собеседников подтверждение королевской гипотезы.

Закончить ему не дал очередной взрыв оглушительного смеха и грохот кольчужной перчатки по столу.

— Ага! — торжествующе проорал гном, от полноты чувств демонстрируя оппоненту характерный оскорбительный жест. — Проспорил, проспорил!

— Вы что, поспорили, найду ли я Кантора? — поразился Элмар.

— Ну примерно, — сдержанно кивнул Пьер. — А почему, собственно, ты его ищешь?

— То есть как — почему? Потому что он пропал! Если у тебя пропадает знакомый, неужели ты не станешь его искать?

— Он надеялся, что ты не найдешь его здесь, — тихо и серьезно пояснил маг.

— То есть? Кантор нарочно спрятался у вас и не хотел, чтобы его искали?

— Нет, не нарочно. Мы случайно его прихватили, они с Льямасом сцепились кольчугами и попали в один телепорт. Но раз уж так вышло… Кантор не хотел, чтобы его нашли.

— А я сказал, — перебил товарища гном, — что его все равно найдут! Потому что если Шеллар как следует подумает, то…

— Постойте, не кричите! — взмолился Элмар. Он уже вообще ничего не понимал, и от этого ему даже есть расхотелось. — Почему?.. Он обиделся? Или… с ним что-то… не так?

— Ну… в общем… да, — неохотно признался Пьер. — Сам увидишь. Доедай, мы тебя отведем.

А Торнгрим резко притих и проворчал что-то насчет хлипкости и несовершенства людей. Это вполне можно было истолковать как ответ на вопрос, и ответ этот принцу-бастарду очень не понравился. Если бы мистралиец просто обиделся за опоздавшую помощь, можно было бы что-то объяснить, как-то оправдаться… А с хлипкостью человеческого тела ничего не поделаешь. Ни оправдания тут не помогут, ни объяснения, ни битье головой о стену. Достаточно вспомнить собственный печальный опыт, чтобы мгновенно потерять аппетит.

— Тогда пойдемте, — решительно заявил Элмар, без сожалений расставаясь с недоеденным завтраком, который утратил свою значимость. — Я только вещи возьму, чтобы сюда не возвращаться. И коня.

— Ты что, верхом приехал?

— А вы думаете, об этой дыре знают все телепортисты Лютеции? С чего вас вообще занесло в такую глушь?

— Есть причины, — проворчал гном и зачем-то погладил топор. — Много у тебя вещей? Может, помочь?

— Смена белья, зубная щетка, шлем и щит, — отчитался герой. — Меч и кольчуга на мне. Лошадь в конюшне. За пять минут соберусь.

Через пять минут он уже рассматривал нехитрое жилище Великолепной Семерки, скрытое в чаще Вийонского леса, в таких глухих местах, куда не забредали даже разбойники. Добротно срубленная на поморский манер бревенчатая изба наводила на мысль, что процессом постройки руководил Савелий — единственный из группы, кто хоть что-то в этом ремесле соображал. Видно было, что герои устроили свое убежище надежно и основательно — рядом с избой находился небольшой сарайчик, из которого доносилось бодрое кудахтанье, и даже произрастал не особо ухоженный огородик. Посреди огородика сидел на корточках крайне недовольный подросток и вяло пощипывал сорняки, всем своим видом демонстрируя неэффективность принудительного труда.

— Чей-то ученик? — полюбопытствовал Элмар и получил краткий, но исчерпывающий ответ:

— Роберто Льямас.

— Как всякий потомственный воин, считает крестьянский труд ниже своего достоинства, — неодобрительно добавил Торнгрим и толкнул дверь.

Внутри жилище Великолепной Семерки больше походило на образцовый лазарет. Как уже знал Элмар, все члены группы, кроме мага и мистика, пострадали в бою, и только гному хватило четырех дней, чтобы оклематься после контузии. Все пространство большой комнаты было перегорожено самодельными ширмами, дабы хворающие герои не мешали друг другу. Элмар при своем росте мог легко видеть поверх перегородок и сразу заметил, что Гиппократу пришлось хуже всех. Кентавр беспокойно метался во сне, хрипло дыша и иногда срываясь на стон. Человеческая грудь была перебинтована во всех мыслимых направлениях, а конские бока судорожно вздымались и опадали, как у загнанной лошади.

— Гиппократ поправится, — тихо сказали где-то под левым локтем Элмара, и принц-бастард, обернувшись, поспешил поздороваться с главным лицом в этом лечебном заведении. Жюстин слабо улыбнулась в ответ и добавила: — А вот что мне делать с Савелием, когда настанет полнолуние, просто ума не приложу. Кость должна быть зафиксирована неподвижно, а лубки свалятся, как только он обернется. На человека ведь сделаны. И эти два депрессивных мистралийца… я их нарочно положила вместе, чтобы друг за другом присматривали, но все равно боюсь — вдруг сговорятся.

Из-за дальней перегородки донесся не очень внятный, но такой знакомый сердитый голос:

— Левым ухом я все слышу!

Или челюсть сломана, сообразил Элмар, или в лицо ранен… Потому и не хотел, чтобы его видели… Дурень, да что б ни случилось с его лицом, разве Ольга может разлюбить из-за такой ерунды? Она к Шелларовой физиономии за один вечер привыкла, а он ведь был ей тогда совсем чужой…

— Поговори с ним, — шепнула Жюстин и тихонько подтолкнула первого паладина под локоть. — Может, он тебя послушает.

Все еще недоумевая по поводу услышанного, Элмар вошел в закуток, отгороженный для двух мистралийцев, и с одного взгляда понял, что ничего полезного сказать все равно не сможет.

Слишком хорошо он знал, каково быть живым наполовину. Не имеет значения — на верхнюю или на левую…

И, что еще хуже, Кантор знал, что он знает. Даже не соврешь ничего.

Зачем было так напиваться в первую ночь весны? Если бы он тогда промолчал… может, было бы что сказать теперь?

Левый глаз Кантора смотрел на гостя с унылой досадой.

— Как ты догадался искать здесь? — невнятно пробормотал мистралиец, левой рукой придерживая правую половину рта.

— Шеллар велел проверить, — честно ответил принц-бастард, оглянулся, куда бы сесть, и опустился прямо на пол, скрестив ноги по-варварски.

Ответной реплики он не разобрал. Кажется, это было ругательство.

Льямас молчал и честно притворялся спящим.

— Диего, поедем со мной.

Элмар знал, что ему ответят. Знал, что не стоило и предлагать. Но приказ короля следовало выполнить хотя бы формально.

Кантор едва заметно качнул головой, оскалившись одной половиной рта. Кто бы сомневался…

Он знал, что думает сейчас принц-бастард. Что Ольга не бросит любимого и таким.

Элмар тоже знал, что думает сейчас Кантор. Он и сам на его месте не явился бы на глаза любимой девушке в таком виде.

Дело даже не в том, что лицо мистралийца, напоминающее теперь двуликую маску на фасаде Королевского театра драмы в Гелиополисе, выглядит жутковато. Особенно из-за трехдневной щетины на неподвижной правой стороне, делающей контраст еще более ужасающим.

Это не страшно. К этому можно привыкнуть. Дело в другом.

Неразборчиво мямлить одним уголком рта. Перекладывать левой рукой висящую тряпкой правую. Не ходить вообще или едва передвигаться с палкой. Возможно… Да нет, скорее всего, не возможно, а точно… ограничиться только духовной стороной любви. И позволить, чтобы это видели и знали.

— Ты меня не нашел.

Да, он был прав. Тысячу раз прав. Но…

— Не могу. Шеллар взял с меня честное слово, что скажу ему правду и ничего не скрою.

Очередное ругательство прозвучало как предсмертное рычание зверя.

— Если хочешь, я заставлю его поклясться, чтобы никому больше не признавался, — предложил принц-бастард. — Но… что сказать Ольге? Во-первых, ты бросил на виду свое письмо, и над ней теперь весь двор потешается. Во-вторых, король заверил ее, что ты жив, ссылаясь на магов. Сказать теперь, что ты мертв, — может не поверить, найдет специалиста, проверит сама. И вообще, может, ты еще поправишься и захочешь вернуться…

— Нет! — прорычал Кантор.

— Все равно. Даже не знаю… Сказать правду — она в тот же день будет здесь. Сказать, что ты действительно от нее ушел и не хочешь возвращаться, — представляешь, как она обидится и разозлится… Что? Извини, я не понял, что ты сказал?

Кантор опять прижал пальцами обвисший угол рта и повторил:

— Лучше пусть злится.

Элмар подумал, как действительно будет лучше, и вынужден был согласиться. Да, лучше злиться на неверного любовника, чем оплакивать павшего или нянчиться с калекой. Так легче забыть. Так лучше для Ольги. А вот для самого благородного мистралийца… Что он станет делать, если действительно сможет вылечиться и захочет вернуться? Как будет объяснять свое поведение, если его не пожелают даже выслушать?

— Хорошо. Я сделаю, как ты просишь.

Благодарный взгляд, который он получил в ответ, был красноречивее скомканных непослушным языком слов.

— Да, и вот еще…

Принц-бастард достал из кармана завернутую в кожаный лоскут чакру Трех Лун.

— Вот… я ее на поле битвы нашел. Представляешь, опять в стену ушла, как будто не хотела, чтобы ее нашел кто-то другой. Только не надо мне рассказывать, что тебе теперь не пригодится и все такое… Она твоя, значит, должна быть у тебя. Не захочет — сама уйдет.

Он развернул сверток и положил отливающее синевой кольцо на постель. Затем, повинуясь некоему необъяснимому порыву, поднял бесчувственную руку товарища и накрыл его пальцами волшебное оружие.

— Держи ее под рукой, хуже не будет, а мало ли… Шанкар говорил, что в ней заключена сила самих богов… Хоть и утверждают христиане, что чужие боги приносят зло, но я вот не верю. Шанкар говорил, что чужих богов вообще не бывает. Они одни и те же, только называют их все по-своему.

Кантор одарил гостя еще одним благодарным взглядом и ничего не сказал, но вид у него был очень серьезный.

Чтобы не уходить сразу, Элмар рассказал товарищу, как закончилась битва, что сейчас происходит в Мистралии, как здоровье Орландо и что поделывает кузен Шеллар. О похождениях пропавшей королевы он упомянул вскользь и очень кратко, намеренно умолчав о том, что все это время королеву сопровождала Ольга. Ясное дело, в день битвы Кантору никто не сказал, что его девушка пропала, у какого бы болвана язык повернулся. А теперь и вовсе незачем больного человека лишний раз тревожить. Еще разнервничается и окончательно утвердится в мысли, что приносит Ольге одни неприятности, хотя, видят боги, к этой конкретной неприятности Кантор не имеет никакого отношения. Чтобы не останавливаться на приключениях Киры и ненароком не проболтаться, Элмар как можно красочнее, во всю ширь своей поэтической фантазии описал попытку смещения кузена и приземление похмельного дракона с выносом стекол в зале заседаний. Как раз когда он пытался изобразить в лицах удирающих аристократов, за ширму заглянула Жюстин и напомнила, что пациента нельзя утомлять. Так что пришлось вместо рассказов удалиться.

Прощание получилось коротким и почти бессловесным.

Уходя, Элмар все же не удержался и обернулся.

— Диего, — тихо сказал он, останавливаясь, — ты помнишь… тот разговор?..

— Угу, — коротко откликнулся Кантор.

— Очень прошу… Не повторяй моих ошибок.

Ответная ухмылка была весьма красноречивой, но принц-бастард так и не понял, что же она означала — «не дождетесь» или «не лезь не в свое дело».

Он еще перекинулся парой слов с Савелием, внял предупреждениям и не стал тревожить Джеффри, который страшно стеснялся своего «боевого ранения», и отказался от обеда. Не потому, что не хотел есть, а дабы в расстроенных чувствах ненароком не смолотить трехнедельный запас провизии.

Жюстин понимающе улыбнулась и кивнула на дверь.

— Пьер на улице. Пойдем, я тебя провожу. Ты ведь хочешь что-то спросить.

— И ты даже знаешь что, — согласился Элмар, пропуская даму вперед.

— Знаю, — согласилась монахиня. — Тебя интересует прогноз.

— И?

Жюстин аккуратно прикрыла за собой дверь, спустилась с крыльца и только тогда сказала:

— Честно — я не знаю. Еще рано судить. Сразу могу сказать: мне доводилось ставить на ноги таких же полуживых пациентов. И после травмы и после инсульта. Возможно, он будет ходить, возможно, даже стрелять сможет. Но последствия все равно останутся. Тоже не знаю, какие именно. Головные боли, припадки, нарушения в психике, снижение зрения… Может, что-то одно, может, весь букет. На все воля Создателя. Даст ли он мне силы на чудо.

— Пусть твой бог в этот раз будет щедр, — от души пожелал Элмар.

— Спасибо.

— А с Льямасом что?

— То же самое. Только с другой стороны. Ты бы видел, как они смотрятся рядом.

— И что, прогноз… такой же?

— Да, к сожалению. Похоже, мы так и останемся теперь Шестеркой. Может быть, ты все-таки?..

— Нет. Я уже сказал. Не просите. Пусть лучше мальчишку натаскивает.

— Молодой еще.

— Мне было семнадцать, когда я начал.

— Так ему и того нет… Что ж, если вдруг что понадобится — ты знаешь, как нас найти.

— Ну да, — невесело усмехнулся Элмар. — Надо рассказать всему городу, что я вас ищу, и вы тут же сами меня найдете… Кстати, вам ничего не нужно?

— У нас все есть. Не беспокойся. Мы же профессионалы. И такой повальный лазарет у нас — дело привычное.

— Видимо, я здорово от этого отвык…

— Да нет, — рассмеялась Жюстин, — у вас просто команда была слишком маленькая. Захочешь навестить — приезжай.

— Обязательно, — пообещал Элмар. — Попозже. Когда Гиппократ немного поправится, а то без него здесь тихо и скучно.

И отвел глаза, опасаясь, что в них слишком явно читается дикое желание напиться вусмерть, до беспамятства, до полного отупения и потери памяти.

Оказавшись на площади Приветствий родного города, он все же направился во дворец, а не в ближайший кабак. Отчасти из чувства долга, отчасти из опасения сболтнуть лишнее спьяну, как это с ним часто бывало. Надо было срочно доложить Шеллару о результатах своей поездки. Результаты эти кузена вряд ли особо обрадуют, а если первый паладин будет еще и пьян — совсем нехорошо получится. Потом надо будет еще и в Мистралию наведаться, товарища Амарго утешить, а то извелся весь. А этот товарищ абсолютно непьющий и, если явиться к нему выпивши, — мягко говоря, не поймет.

Шеллар III неторопливо выпустил струю дыма под потолок и строго посмотрел на своего шута.

— Жак, позволь поинтересоваться, почему тебя три дня не было на работе?

— Неправда! — тут же возразил неисправимый оболтус — Вчера я был, но оказался вам не нужен, походил-походил да и домой пошел.

— Хорошо, два дня. Я по-прежнему жду твоих объяснений.

— В пятницу мне было плохо, — начал Жак, — потому что в четверг я перенервничал…

— В четверг ты перепил, — безжалостно поправил король. — А похмелье не может длиться до вечера. Однако на работу ты не явился, хотя именно в пятницу был мне нужен.

— Если честно, то я и в пятницу заходил, — признался Жак. — Но мне рассказали, как вы все утро терроризировали придворных, срывая на них гнев, припасенный еще с четверга… Я себе не враг, чтобы попадаться под руку разгневанному вам, тихонько повернулся и пошел домой. И на всякий случай не приходил еще денек. Для верности.

Шеллар вздохнул, выпуская еще струю дыма.

— Сегодня, когда освободишься, сходи в библиотеку и попроси в читальном зале большой толковый словарь. Тома первый и третий. Найдешь там слова «совесть» и «долг», ознакомишься с их значением и выучишь наизусть.

— А спрашивать будете? — полюбопытствовал шут.

Его величество издевательски усмехнулся:

— А демоны меня знают… я же непредсказуем. С меня станется.

— Да бросьте дуться, ваше величество! — засмеялся Жак. — Если бы я так уж был вам нужен, вы бы за мной прислали. И вообще, на мой взгляд, в тот момент, когда я был вам действительно нужен, вы предпочли выставить меня вон и запереться изнутри.

— Тебе не кажется, что мне виднее, кто мне нужен и когда именно? Лучше ответь, навещал ли тебя Толик, навещал ли ты своих приятелей из службы «Дельта», какие у них новости, не произошло ли чего такого, о чем мне следует знать?

— Толик появлялся, — честно отрапортовал шут. — Передавал вам свои извинения и заверения, что так было лучше для всех. Это он о чем?

— О бессовестном похищении регионального координатора Рельмо практически на моих глазах! — сердито пыхнул трубкой король. — А также о том, что его начальник столь же беспардонным образом почистил память Ольге и Кире, не погнушавшись при этом явиться ночью в спальню ее величества. Теперь обе дамы ничегошеньки не помнят. Не только об обстоятельствах знакомства с мэтром Максимильяно, но и о самом его существовании. Им кажется, что они все время были вдвоем и никого не встретили. Толик разве не поведал тебе всего этого?

— Не-а. Сказал только, что вы на него, наверное, жутко сердитесь. Но так было надо. И вообще ничего не рассказал, начал было, потом задумался, махнул рукой и сообщил, что вы мне расскажете сами, а он, дескать, совсем запутался и боится ляпнуть лишнее. И вообще он страшенно занят и ему надо срочно куда-то бежать. Не иначе — пиво где-то простаивает, я не знаю, ради чего бы еще Толик так куда-то торопился. А мой знакомый из «Дельты» передал, чтобы я к нему не ходил, так как его некоторое время не будет в городе. Я и не хожу. Тем более что его действительно нет в городе, а напороться там на кого-то чужого я побаиваюсь. Так что рассказывайте сами, если есть что.

— О геройской битве с демоном и прогулке на пьяном драконе Ольга тебе рассказывала?

— Ага. Кстати, что это за фигня с переездами? Ольга сама от разговора ушла, но мне Камилла подробно поведала. Кантор что, совсем уж последние винтики растерял?

— Похоже на то, — согласился король. — Если судить здраво и беспристрастно, то у него этих самых винтиков изначально был некомплект, но последняя совершенная им глупость полностью выходит за рамки разумного… А Ольга так уж решительно настроена переехать?

— А вы думали, что если пару дней поморочить ей голову, то на третий она сама передумает? Она так и сидит на сундуках и ждет приезда Элмара, чтобы погрузить эти сундуки на его слуг. А Шарика мне сплавила, и теперь я каждый день огребаю от Терезы за всяческие собачьи шалости.

— Ты же знаешь, что у Мафея сейчас нет времени на собаку. Пусть ты сам боишься даже приближаться к некоторым помещениям клиники, но Тереза обязательно каждый вечер подробно рассказывает тебе о здоровье Орландо. И ты должен знать, что Мафей постоянно занят.

— Да знаю… Это вы его так заняли? Чтобы не было времени на переживания?

— Разумеется. Его оставили на четверть часа без присмотра — и он тут же влез носом в зеркало. А на следующее утро я уже застал его за изучением основ некромантии. Какие-то уж слишком деятельные у него переживания. Пусть лучше пользу приносит. Итак, о чем мы говорили?

— Подождите, я ж еще не все спросил! Вы Ольге про Кантора правду сказали или наврали, чтоб она вдруг… того… тоже глупостей не наделала?

— Правду. Не перебивай. Итак, о битве у Оплота Вечности Ольга тебе рассказала. А о своих приключениях на острове?

— Тоже. Интересно, где же они тогда подцепили мэтра Максимильяно, которого, как вы говорите, уволок Толик?

— Если его летательный аппарат действительно потерпел крушение, то это могло произойти только в ненаселенном месте. Насколько я помню, ты сам утверждал, что над континентом ваши тарелки не летают. Следовательно, Ольга с Кирой нашли мэтра Максимильяно на том самом острове и привезли сюда. Я даже успел мельком заметить тело на спине дракона. Но в самый последний момент Толик подхватил его на свои шкодливые ручонки и куда-то телепортировался. И правильно полагает, что я на него очень обиделся.

— Так вы за это обиделись? За то, что Толик унес беднягу и не дал вам задать парочку вопросов? Ваше величество, да имейте же ту самую совесть, которую поручили мне искать в словаре! Ваша несостоявшаяся жертва и так была практически при смерти! И вообще, вы что, таки вознамерились обнародовать контакт? А кто мне тут обещал, что до самого крайнего случая будет помалкивать и все такое? Какая такая катастрофа случилась, что вам вдруг понадобилось пообщаться с региональным координатором?

Как раз на этом очень неудобном для короля вопросе и появился первый паладин, вернувшийся с поисков.

— Да, да, нашел, — раздраженно бросил он в ответ на вопросительный взгляд кузена. — Сейчас все расскажу, только пусть Жак подождет в приемной или в тире.

— Жак, оставь нас, пожалуйста, — немедленно попросил Шеллар, охотно хватаясь за повод прервать разговор.

Элмар выждал, пока закроется дверь, и потребовал:

— А теперь поклянись, что все тобой услышанное останется между нами. Никому. Особенно Ольге.

В течение пяти секунд король изучающее всматривался в глаза первого паладина, пытаясь понять, к чему такая секретность. Затем откинулся на спинку кресла и печально констатировал:

— Кантор покалечился.

— Тханкварра! — ругнулся Элмар и рухнул на ближайший диван. — Я тебе этого не говорил, но все равно пообещай сохранить это в тайне. Тем более что ты все равно пожелаешь узнать подробности. Шеллар, очень тебя прошу, если тебе хоть немного дорого мое доброе имя, дай слово. Диего не переживет, если то, что я узнал, расползется по миру и дойдет до Ольги.

— Ему оторвало крайне важные для мистралийца места, — еще печальнее констатировал король. — Хорошо, Элмар, если ты так печешься о своем добром имени, я обещаю никому не говорить. Но ты сам хоть сообщи Амарго, что его ученик, по крайней мере, жив. Впрочем, я сомневаюсь, что он долго проживет, если я угадал правильно.

— Нет, ты не угадал, — проворчал Элмар и добросовестно изложил истинное положение дел.

— Болван, — вздохнул король.

— Он или я?

— Он. У него ведь есть шанс, разве можно так безответственно отбрасывать варианты лишь потому, что они маловероятны! Если только он вернется, я ему это припомню! Получается, я из-за его упрямства проспорил! И кому — Ольге! Проклятье, опять я попал со своими обещаниями! Если бы не этот спор, я бы приказал приволочь его сюда силком и уж нашел бы подходящих целителей!

— Успокойся, — проворчал Элмар, — Жюстин очень хороший целитель. Именно по части головы и всего такого. Да сам вспомни, ты же ее тоже приглашал, когда меня лечили.

— И очень она тебе помогла?

— А ты сам не заметил? Не обратил внимания, что у меня ни зрение, ни слух, ни психика не пострадали, даже голова потом не болела? И это после такого сотрясения, после удара, которого даже шлем не выдержал! Ну а спина… спина — это не по ее части.

— Касательно психики я бы, может, и возразил… — Шеллар поморщился, — но в остальном звучит убедительно. Что ж, я скажу Ольге, что Кантор отказался возвращаться, и передам его глубочайшие извинения. И, раз уж пообещал, умолчу о том, что это судьбоносное заявление было сделано отнюдь не в здравом уме и твердой памяти, а после сильной контузии, что фатально отразилось на дееспособности. Словом, постараюсь по возможности смягчить это известие, не раскрывая истинного положения дел. Но ты, пожалуйста, сообщи Амарго, что Кантор нашелся, жив, лечится, словом, чтобы не беспокоился. Да, и, кстати, мне очень нужно с этим господином увидеться. Согласовать один весьма деликатный вопрос. Пусть навестит меня под каким-нибудь официальным предлогом. Он получил какую-то должность в новом правительстве?

— Кажется, да, но я не помню, какую именно.

— Не имеет значения, пусть обязательно появится, под любым предлогом. У меня тут проблема, которую я не могу решить без него, просто не знаю, что мне с этим делать и куда девать.

Именно здесь, в этой полутемной комнате, где двенадцать магов поочередно трудились над бездыханным телом важнейшего исторического лица современности, принц Мафей неожиданно для самого себя нашел ответ на вопрос покойного дедушки Байли — почему врачи такие циники. Это оказалось совсем просто, надо было лишь окунуться разок в жестокий, неприветливый мир боли и смерти, подержать в руках чужое сердце и поймать себя на том, что через пару дней уже думаешь о человеке, словно о механической игрушке: как он устроен, как работает да как его чинить в случае поломки.

Войдя сюда в первый раз и увидев нечто, распластанное на широком жестком ложе и напоминающее не то тряпичную куклу с оторванной ногой, не то плохо разделанную тушу, Мафей с трудом заставил себя узнать в этом предмете беззаботного улыбчивого парня, с которым они давно дружили и столько интересного пережили вместе. Разум еще можно было убедить, но сердце решительно отказывалось признавать, что этот изрезанный и перешитый во всех мыслимых местах набор костей и мяса еще два дня назад застенчиво улыбался и пытался растолковать непоседливому приятелю, почему не возьмет его с собой. Уж лучше бы взял! — невольно подумал Мафей, представляя, как бы он сражался рядом с Орландо, присматривал за отчаянным мистралийцем, как в нужный момент придержал бы за руку и спас, а главное — не отправился бы на этот сто раз проклятый сеновал жаловаться Оливии на общую жизненную несправедливость, и никто бы не стал ее похищать без него, и она бы осталась жива…

От этих мыслей в глазах немедленно защипало, недостойные Принца слезы выступили, сбиваясь в тяжелые капли и готовясь перелиться через край, но закапать и очередной раз опозорить его высочество перед старшими коллегами не успели. Кто-то попросил, чтобы его сменили, еще кто-то толкнул Мафея в спину и быстро, деловито скомандовал:

— Становись на сердце!

Кажется, тогда он испугался. Даже убедившись, что его не прогонят, юный ученик все же не рассчитывал, что ему доверят какой-нибудь важный участок. Ну, может быть, периферию, может, почки, на крайний случай — легкие, да и то под присмотром, на них же места живого нет… Но сердце или голову? Самостоятельно? А если он не справится?

Единственный человек, точно знающий пределы способностей его высочества, как раз в этот важный момент в комнате отсутствовал и сказать свое веское слово никак не мог. С перепугу Мафей хотел было сам предупредить старших о своей сомнительной квалификации, но, пока нужные слова пробились сквозь огромный тугой ком в горле, что-либо объяснять было уже поздно. Сердце пациента не будет ждать, пока впечатлительный целитель найдет слова для объяснений да пока почтенные мэтры разберутся, можно ли доверять новичку такой ответственный участок. Предшественник сбросил тебе в руки астральную проекцию, развернулся и пошел отдыхать, даже не взглянув, успел ли ты подхватить, верно ли распределил Силу, не сбился ли ритм сокращений… Хватай, подстраивайся, тут никто не спрашивает, умеешь ли ты, — раз пришел, значит, должен уметь.

Пока Мафей торопливо подхватывал долевые векторы и сливал направляющие, пока подстраивался под ритм и регулировал силу толчка, время, уместное для объяснений, бесповоротно ушло. Теперь, когда в руках пульсировало живое сердце, детский лепет о «первом разе» и «неумении» прозвучал бы как глупое кокетство. Взялся, так делай, а не умеешь — чего брался? Тем более что беспокоился он напрасно, все получилось точно так, как объяснял наставник, а запоздалые признания — кого они интересуют? Сообразив это, Мафей благоразумно промолчал, хотя страшное «а вдруг не сумею?» сменилось не менее пугающим «а вдруг не выдержу долго?».

Через пару часов страх ушел совсем. Ритмичное, монотонное прокачивание Силы отупляло настолько, что Мафей даже забыл о смене и отдыхе. Так бы и не вспомнил, если бы его опять не толкнули в спину и не сказали:

— Кто свободен, встаньте на сердце, третий час человек не меняется.

Чье-то широкое плечо оттеснило его от стола, и чужая Сила приняла из его рук трепыхающийся комок. Кто-то бросил, не оборачиваясь:

— Отдохнуть можно в соседней комнате, поспать — напротив.

Мафей из вежливости поблагодарил и вышел в коридор, чтобы не мешать. Спать ему не хотелось, и особой усталости он не чувствовал, только монотонное бумканье в голове все не унималось, хотя необходимости держать ритм уже не было. Да горькая, безысходная тоска вновь навалилась, едва он остался наедине со своими мыслями.

Юноша с трудом выждал два часа до следующей смены и, едва медлительные стрелки часов доползли до нужного положения, заторопился обратно, туда, где за работой можно было ни о чем не думать и не помнить.

Следующие трое суток пронеслись для Мафея сплошным мутным потоком, в котором сложно было вести счет времени, и оставили после себя чувство, будто все это происходит не на самом деле и не с ним. Смены, отдых, мертвецкий сон на диване, чужие разговоры — все слилось в один сплошной комок, из которого помнились впечатления и почти не помнились факты.

Мэтр Истран подошел сзади, взглянул на работу ученика и коротко, но от души похвалил — вот в какой день это было? В первый или уже во второй? Будучи в разных сменах, они почти не пересекались, всего раз или два, и все как-то недосуг было поговорить, работа, работа…

Тереза и ее старшие коллеги мелькали вокруг пациента постоянно, с одинаковой бесчувственной деловитостью рассматривали бесчисленные швы, тыкали пальцами, крючками и трубочками, живенько обсуждая вид и состав жидкости, истекающей из плевральной полости через несколько дренажей. Мафей еще подумал тогда, что хирургов несправедливо принято сравнивать с мясниками, на самом деле они больше напоминают портных, пытающихся из трех локтей сукна сшить камзол на королевского паладина.

В какой-то из дней — кажется, уже в последний — появился Хоулиан. Такой же деловой и сосредоточенный, как и все в этой комнате, в такой же, как у всех, шапочке, предназначенной для того, чтобы закрывать волосы, а на самом деле замечательно скрывающей нестандартные уши. Ни с кем не здороваясь, молча подошел, протянул руки и с минуту стоял неподвижно, словно вслушиваясь в нечто, не слышное простому смертному. Мафей, который как раз стоял на легких, к простым смертным не относился. Как и другие маги, находящиеся в этот момент в контакте с пациентом, он тоже чувствовал, как то там, то здесь взвиваются крошечные силовые вихри, на ходу формируя направляющие и взмывая вверх, от полуживого тела к вытянутым ладоням целителя. Так же как и все, принц понимал, что идет скоростная диагностика, но мог бы поспорить, что не только он, но и старшие коллеги никогда не видели, чтобы этот процесс происходил так подробно, с такой скоростью и на таком расстоянии. Всего полминуты понадобилось эльфу, чтобы разобраться в ситуации, после чего он что-то невнятно хмыкнул, обежал вокруг стола и непочтительно подвинул коллегу, стоящего у головы.

— Позвольте.

Это было сказано быстро и решительно, не оставляя какой-либо возможности «не позволить». Сила хлынула сразу дюжиной мелких ручейков, быстро оплетая все тело и вырывая из рук «держащих» магов проекции органов, над которыми они трудились. Мафей замер, завороженно следя за каждым движением, чтобы успеть запомнить, как это делается. Никаких сомнений в том, что он сможет это повторить, у него не возникло. Кто-то из коллег ахнул «что за?..», другой изумленно выдохнул, что «так не бывает!»…

Грудь пациента несколько раз судорожно дернулась, восковое лицо исказилось гримасой боли, и хриплый стон на первом вдохе вызвал всеобщий восторг.

— Орландо, слушай внимательно, — быстро заговорил Хоулиан. — У тебя есть пять минут, начинай регенерацию, вот здесь… Чувствуешь? Внутри. Я держу там метку…

— Не могу… — слабо простонал героический король Мистралии. — Не чувствую… Больно… Дышать больно…

Одним быстрым рывком сотворив обезболивающее заклинание, заботливый папа продолжил:

— Так лучше?

— Да…

— Теперь чувствуешь — где?

— Кажется…

— Начинай регенерацию. Скорее.

— Мне плохо…

— Соберись. У тебя пять минут. Дольше я не продержу. Всего пять минут, чтобы спасти свою жизнь. Остальное сейчас неважно.

Орландо, видимо, вспомнил о долге перед народом и державой, так как больше возражений не последовало.

— Здесь?

— Ниже, глубже и правее.

— Здесь?

— Еще чуть правее. Вот здесь.

Чувствовать чужую регенерацию Мафей не умел, но, судя по всему, процесс пошел. Что б мы делали без Хоулиана?! — с надеждой подумал принц. Кто бы еще смог вот так, за полминуты, на чистой Силе вдохнуть жизнь в это тело, пусть даже на пять минут? Пяти минут хватит, регенерацию надо только запустить, а там можно опять валяться без чувств, она будет идти своим чередом. Теперь нам остается только продержать Орландо, пока не восстановятся хотя бы частично основные функции организма, чтобы сам смог дышать, а там уж дело времени…

Прошло явно больше пяти минут, когда эльф чуть дрогнул, пошатнулся и быстро произнес:

— Все, подхватывайте.

Мафей и его коллеги без вопросов и уточнений бросились на свои места, а Хоулиан, не прощаясь, телепортировался прямо от стола. Только через полтора часа, когда принца сменили, он сообразил, что и парой слов не перекинулся со старым приятелем, не спросил, как дела, даже не поздоровался. Да и сам-то приятель хорош — мелькнул летящей ласточкой и испарился, и еще неизвестно, заметил ли Мафея да узнал ли…

На следующее утро высочайший консилиум решил снять искусственное жизнеобеспечение за ненадобностью, оставив при пациенте лишь четверых магов для круглосуточного наблюдения.

Мафей с одобрения наставника остался в числе этих четверых.

«В пятой стихии есть своя прелесть, ее надо только почувствовать» — говорил когда-то мэтр Истран, впервые познакомив юного ученика с этим разделом магии. В те времена мальчишка пропустил это суждение мимо ушей, взявшись за новый предмет с привычным прилежанием и не задаваясь вопросом о его прелестях. Сейчас же он наконец постиг, что наставник, как всегда, был прав. Пятая стихия — это нечто особенное.

ГЛАВА 3

Сегодня к вам зайдет наш сотрудник в черной маске. Напугает всех пистолетом и совершит ограбление.

Э. Успенский

Небывалая честь выиграть пари у Шеллара III ничуть не улучшила Ольгиного угнетенного настроения. Честно говоря, она была бы рада проиграть. А если совсем честно, то и поспорила только ради этого. Слышала, что выиграть у его величества практически невозможно, да понадеялась на королевское везение. Как выяснилось, ее невезучесть забивала даже удачу такого матерого вора, как Шеллар III. А как же могло быть иначе? Неужели ее вечная непруха с противоположным полом отчего-то вдруг должна закончиться? Можно же было давно догадаться и уяснить очередное дополнение к закону подлости: если мужчина, который тебе нравится, оказывается свободен и отвечает взаимностью, и все у вас получается — зашибись, и, кажется, сама судьба создает все условия для дальнейшего счастья, то…

Во-первых, тебе постоянно приходится за любимого мужчину переживать.

Во-вторых, от него действительно, как он и сам признал, масса неприятностей.

В-третьих, этот красавец, умница и вообще супермен во всех отношениях в самый неожиданный момент сбегает, оставив на память мятые исчерканные бумажки вместо прощания.

Иначе и быть не могло. Нечего было и надеяться. Но ведь как обидно! В сто раз обиднее, чем прошлой осенью с Жаком получилось. Тогда все было, по крайней мере, быстро и честно. Когда роман заканчивается, не успев начаться, как-то проще и привычнее. А когда из твоей жизни исчезает человек, успевший стать ее неотъемлемой частью… эх, да что говорить!

Все, что можно сказать плохого о мужчинах, будет не ново и до отвращения банально. И давно уже сказано не одним поколением обманутых женщин…

Король вежливо помалкивал, не вмешиваясь в ход Ольгиных мыслей и давая ей возможность как следует переварить новости, подумать над возможным ответом и подождать, пока голос обретет необходимую твердость. Обычно непроницаемая физиономия его величества излучала сейчас откровенное огорчение. То ли он действительно так сильно переживал проигрыш в споре, то ли намеренно это демонстрировал, надеясь утешить Ольгу хоть чем-нибудь, то ли причиной для огорчения послужило что-то совсем иное.

— Теперь-то я могу убраться из этого серпентария? — сказала наконец Ольга, выбрав наиболее нейтральную тему.

— В любой момент. И не обязательно для этого дожидаться Элмара и нагружать его прислугу. Я распоряжусь. Только сначала найди себе другую квартиру. В другом квартале, где тебя не знают.

— Зачем?

— Затем, что старые соседи будут раздражать тебя так же, как и придворные дамы. А если их мужская половина возобновит свои попытки добиться твоего внимания, дело кончится парой трупов и мне придется тебя отмазывать от суда. Например, жаловать дворянство задним числом, что является подлогом. Я, конечно, не побрезгую, но ведь не подобает королю так поступать. Поэтому лучше тебе не встречаться со старыми соседями, а сразу найти новую квартиру. Я бы рекомендовал тебе Лоскутный квартал. Там живут в основном барды, и, как мне кажется, в этой среде ты будешь чувствовать себя уютнее. Ты ведь знакома с бывшей подружкой Жака, художницей?

Ольга кивнула. Конечно, она помнила веселую художницу Диану, только вот виделись они в последний раз… кажется, в первый день весны… Нет, в двадцать первый. Да, в двадцать первый день Голубой луны, когда победительниц дракона официально чествовали. Несостоявшиеся жертвы тоже тогда приходили, и они даже перекинулись парой слов…

— Вот и попроси ее, пусть что-нибудь порекомендует. Насколько я тебя знаю, так будет лучше. Тебя будут окружать не придворные дамы и не городские обыватели, а люди, чей образ мыслей близок твоему собственному. Никто не будет пялиться на твои экстравагантные наряды. Никого не будет шокировать твоя вольность в речах и поведении. Словом, ты не будешь изгоем в Лоскутном квартале. А со временем освоишься, привыкнешь, найдешь себе занятие, возможно, даже откроешь в себе какой-нибудь талант, о котором до сих пор не подозревала…

Его величество был, как всегда, в своем репертуаре. Неизменно логичен, предусмотрителен и великодушен.

— Спасибо. — Ольга через силу улыбнулась. — Я так и сделаю.

— Я знал, что тебе понравится эта идея, — серьезно кивнул король. И добавил, разгоняя ладонью клубы дыма: — У меня есть еще одна.

— Ну? — поощрила его Ольга, поскольку его величество вдруг замолчал, задумавшись.

— Может, это покажется тебе мелочной глупостью, но меня глубоко уязвил сегодняшний проигрыш. То ли я так уж привык не ошибаться, что разучился достойно проигрывать, то ли мой нюх пытается намекнуть, что игра еще не окончена… Словом, я жажду реванша. Предлагаю новое пари.

— Ну если вас это утешит, а мне не обойдется дорого…

На этот раз Ольга улыбнулась уже искренне. Ей действительно стало смешно.

— Условия те же. Но срок продлим до года.

— Зачем?

— Видишь ли… Я искренне уверен, что наш общий знакомый, о котором теперь не следует упоминать в твоем присутствии, совершил столь бестолковый поступок исключительно по глупости. И также уверен, что он об этом очень скоро пожалеет. Я готов спорить, что рано или поздно он все равно вернется.

— Фигня какая-то… — пожала плечами Ольга. — Но если вы так хотите — пожалуйста. Только не на тех же условиях.

— А на каких?

— Через год мне будет уже все равно, упоминают о нем или нет. Давайте вы лучше найдете для меня моего «мертвого супруга». Сможете?

— Найти — возможно, смогу. Но заставить его явиться пред твои светлые очи — не обещаю. Он может не захотеть, а принуждение в таком деликатном деле недопустимо.

— Хорошо, найдете и мне скажете.

— В целом приемлемо, — поразмыслив, согласился король. — Я, конечно, не могу со стопроцентной вероятностью обещать тебе результат, но даю слово, что искать буду честно и добросовестно. Кстати, а зачем тебе? Да еще через год?

— А так… подумалось… Вдруг проклятие все-таки рабочее? Хоть Диего и продержался целых полгода, исчез он как-то… странно. Вот я и заподозрила: не из-за этого ли? Как тогда сказал дедушка-некромант — мои парни не обязательно должны умирать, но будут куда-то деваться. Вот они и деваются. Если дела будут идти так и дальше, то через год мне и однорукий псих за счастье покажется.

— У тебя есть время проверить, — усмехнулся король. — Что они действительно не умирают, ты уже убедилась. Можешь начать серию экспериментов на исчезание.

— Не хочу, — решительно отозвалась Ольга, которой стало тошно при мысли, что следующие любовные истории будут выглядеть так же, как эта.

— Как пожелаешь. Это была всего лишь шутка. Итак, ты согласна на новое пари? В случае если Кантор не вернется в течение года, я обязуюсь найти для тебя маэстро Эль Драко. Если же вернется — ты не прогонишь его и выслушаешь.

— Выслушаю, — согласилась Ольга. — Но не обещаю, что прощу!

— О, я не настаиваю, — засмеялся король. — Прощение он должен будет добывать самостоятельно. Я не нанимался устраивать личную жизнь этого остолопа, особенно учитывая его вину в моем позорном проигрыше. Значит, мы договорились?

— Договорились.

— Тогда я откланяюсь. Надеюсь, ты все же будешь нас навещать хоть иногда? Кира будет очень скучать. Я, конечно, тоже, но Кире сейчас вдвое труднее, чем мне. И ей будет не хватать тебя больше, чем когда-либо.

— Может, лучше вы ко мне? — начала было Ольга, но его величество укоризненно покачал головой:

— Как ты себе это представляешь? Моя охрана распугает тебе всех новых приятелей. А без охраны я Киру больше никуда не отпущу. Так что удобнее будет тебе приходить к нам в гости. Или, если хочешь, будем встречаться у Жака.

— Ой, чуть не забыла! — спохватилась Ольга. — Я ж хотела спросить, как там бедный Плакса?

— Лучше, — серьезно ответил Шеллар. — Он уже дышит самостоятельно и довольно прочно держится за жизнь. Целители в один голос уверяют, что опасность миновала. Но все же привыкай, что он не Плакса, а его величество Орландо Второй.

— Вот, блин, везет мне на королей… — хихикнула Ольга. — Вот бы так на мужиков везло…

— Будет тебе плакаться, — оборвал ее нытье король. — А то я напомню тебе, как вы с одним господином, имя которого не следует называть в приличном обществе, утешали меня в точно такой же ситуации.

— Намек поняла.

— Замечательно. На досуге поразмысли над ним подробнее.

Ольга, конечно, пообещала. Но, когда король ушел, вовсе не употребила образовавшийся досуг на размышления, а уткнулась в подушку и от души разревелась.

Валяться на больничной койке, когда в мире происходит столько интересного и важного, было не в характере Макса Рельмо. Как ни протестовали доктора, как ни уверяли ребята из «Альфы», что от него ничего не требуется, кроме показаний, как ни возмущался Дэн, высказывая сомнения в умственной полноценности всей ветви Кирин, больше чем на неделю у Макса терпения не хватило. И тринадцатого августа, начхав на глупые человеческие суеверия, связанные с упомянутым числом, неистребимый региональный координатор объявился в своем кабинете. Сидевший в его кресле Толик поперхнулся пивом и почти повторил речь доктора Дэна:

— Охренеть! Морда на распорках, рука на винтах, ноги на штырях, а он работать приперся на одном костыле!

— Работаю я головой! — огрызнулся непослушный пациент, жестом сгоняя нахала с кресла, чтобы сесть самому. — А она как раз уже в порядке.

— Знаешь, ты этого постарайся больше нигде не повторять, — хохотнул Толик, — а то никто не поверит и будут смеяться. С минуты на минуту сюда должен пожаловать Раэл собственной персоной, ты представляешь, он о тебе подумает, если вспомнить эльфийские представления о приличиях?

— Мне наплевать, что подумает Раэл о моей морде на распорках! — еще агрессивнее заругался Рельмо. — Будем считать, что это ответ человечества на его похабную бирюзовую помаду!

— О, такой вариант мне нравится! — тут же сменил мнение инспектор Темной Канцелярии.

Этот безобразник почему-то питал юношеское пристрастие к эпатажу, что редко сохраняется у людей в его возрасте, а эльфам не свойственно вообще. Дразнить окружающих Толик обожал, и доставалось от него и людям и эльфам. Причем, как подозревал Макс, эльфам доставалось больше. Людей уже трудно чем-то пробрать, разве что ориентироваться на самую консервативную их часть. А вот реакция эльфов на некоторые шедевры человеческой культуры сравнима с впечатлениями благородной дамы от портового борделя.

— Поздравляю! — проворчал региональный координатор. — А как тебе вариант, что агентство лишилось в одночасье двух десятков сотрудников, в том числе шести полевых агентов? Ты понимаешь, что у меня оголилось сразу шесть точек, и мне некем их закрыть, потому что последняя группа, которую готовили, тоже… словом, до работы их допускать нельзя. Ладно, в Мистралию можно сунуть Мануэля, он, собственно, и так уже там. А остальные страны остались без присмотра. И ведь все точки, кроме Келси, — центральные! Хоть иди сам на место Мануэля в Ортане…

— Ага, — жизнерадостно хихикнул Толик, — как раз с твоей мордой и прочими переломами.

— Я говорил теоретически, хотя как раз со своими переломами я бы вполне подошел на роль одного из многочисленных пациентов клиники. Стелла меня прикрыла бы.

— Во-первых, Стеллу Мануэль спрятал, как только услышал о твоей кончине, и отпрятывать не торопится. Во-вторых, Шеллар давно уже подумывает, как бы найти старого знакомого, пропавшего без вести…

— Вот потому я и рассуждаю только теоретически, — мрачно согласился Рельмо и на этом этапе беседы все-таки добрался до своей косы. — Как Мануэль?

— Мануэль заперся в Кастель Коронадо и не высунется, пока не будет уверен в собственной безопасности. Все, что хотели бы от него узнать «Альфа» и Пятый отдел, передается через меня. Кстати, знал бы ты, как мне пришлось изгаляться, чтобы попасть в этот дворец и взять ориентиры! Меня туда пускать не хотели! Это меня, героя битвы за Кастель Агвилас!

— Про то, как работают доблестные парни из «Альфы», я вообще молчу! — ругнулся Макс, теребя косу. — Мануэль от них спрятался — это еще ладно. Так ведь они, кроме того, и половину виновных упустили! Саню Сидоренко ищут по всей Восточной Европе, Жорика, Пьетро и Гришу ждут по всем местным кабинам… И фиг они дождутся двух последних! Пьетро теперь вампир и наверняка потащился на Каппу за хозяином, а Гришка — умный, толковый мужик, запросто способный спрятаться в этом мире и благополучно здесь жить.

— Они и Жорика не найдут, — заметил Толик, хитро усмехаясь.

— Жорик силен только языком, а духом слаб. Гришка выживет без благ цивилизации, а Жорик — нет. Он обязательно рано или поздно сунется к ближайшей кабине.

— Хммм… Макс, нас тут точно никто не услышит? А то я хочу тебе кое-что сказать… такое, что, боюсь, ты свой крысиный хвостик и оторвешь от полноты чувств…

— Точно, — проворчал Рельмо, но косу все же отпустил. От греха.

— Жорика изловил Шеллар и по своему обыкновению задал ему пару сотен вопросов.

— И? — ужаснулся региональный координатор.

— Как ты сам заметил, твой подчиненный слаб духом, у него нежная нервная система, испорченная цивилизацией, не вынесла местных методов…

— И он все сказал?

— Все, что у него спросили, и даже более того. Да ты так не переживай. Надо отдать должное Шеллару — он терпелив и умеет помалкивать, когда надо. Контакта не будет. Его величество сам этого не хочет. И в свете всего сказанного желал бы знать, как ему лучше всего поступить с Жориком, чтобы никому не навредить. Он… понимаешь… там нехорошая история получилась. Заловили Жорика в тот момент, когда он, пользуясь новым служебным положением, вербовал Мануэля.

— Где?

— Ну как где — у него в каморке. У Жорика хватило ума опечатать комнату с кабиной для пущего психологического давления на бедного мистралийца, и они сидели в лаборатории. Туда и вломился его величество, размахивая моим жетоном… Да не давал я ему жетон, не давал! Я его потерял, а он нашел! И не надо мне в тридцать первый раз напоминать, как я потерял телефон, я сам отлично помню, и, кроме того, меня за это уже отчитал Раэл. Я о чем… Жорик узнал слишком много лишнего. Если его сдать Пятому отделу, сам понимаешь, что будет. Выгораживая себя, этот гад начнет топить и тебя, и Мануэля, и всю нашу Темную Канцелярию, жаловаться на негуманное обращение, и в результате контакт все-таки случится. Тем более что контакт выгоден его «спонсорам». Я ведь правильно догадываюсь, всех их не переловят, самые главные опять выкрутятся?

— Ну ты же не дурак… — со вздохом согласился Рельмо. — Соловья-Разбойника и его шайку загребут, а компания «Север», с чьей руки эти уголовники кормились, отделается небольшим шумом в прессе. Совет директоров дружно разведет руками и хором заявит, что непременно найдет пригретую на груди змею и очистит свои ряды, да на этом дело и заглохнет. Люди Соловья-Разбойника никого не сдадут, разрешения на ментоскопирование не будет, даже если я своими методами что-то выясню, использовать это в суде не получится. Так все и заглохнет. Некоторое время за компанией будут присматривать, а со временем и это утихнет, другие дела есть. Наши дипломаты перед вашими извинятся, какую-нибудь компенсацию изыщут, и все. А мага-переселенца, кстати, так и не нашли. Значит, было кому позаботиться и спрятать.

— Так что Шеллару передать? — напомнил Толик. — Он уже интересовался у Мануэля, но тот хочет согласовать с тобой. Своя точка зрения у почтенного мэтра тоже имеется — он желал бы лично исследовать анатомию Жориковой глотки своим нестерильным мистралийским ножом. Но без твоего одобрения не торопится с этим гуманным деянием, а то вдруг ты решишь обойтись прочисткой памяти.

Рельмо скрипнул зубами и решительно отбросил косу за спину.

— Передай, что магическая прочистка памяти, мною или классическим магом, не дает стопроцентной гарантии и оставляет возможность для восстановления. Хотя, если честно, я просто брезгую копаться в этой вонючей душонке. Пусть инсценируют ограбление, несчастный случай, ритуальное убийство, на что хватит фантазии, и подбросят труп, чтобы наши люди потом нашли его в морге. А все, что рассказал Жорик, пусть передадут мне любым удобным способом, устно или письменно, но только не через Жака.

— Через Мануэля устроит? — любезно поинтересовался Толик. — А то я все еще стесняюсь показываться на глаза Шеллару после того, как лишил его удовольствия пообщаться с тобой. Кстати, что делать с трупом агента Росси? Неудобно как-то, люди ищут, надрываются, а он себе тихонько валяется в лаборатории метрессы Морриган. Если она его еще на зелья не пустила.

— Его тоже поймал Шеллар? — обреченно уточнил Макс — И замордовал своими вопросами? Или голодный вампир пытался его величеством закусить, да отравился к хренам собачьим?

— Нет, как-то странно получилось… его просто нашли мертвым под кроватью Элмара. Без признаков насилия; больше похоже на то, что нежить упокоили магическим путем. Никакие посторонние мистики и маги с провалами памяти по дому не шлялись, сам Элмар дрых и ничего не видел… В общем, сошлись на версии, что вампир чем-то не угодил хозяину, и тот его лично упокоил.

— Занесите в тот же морг. Я пришлю людей забрать оба тела. И скажи Мануэлю, чтобы, во-первых, вернул на место хотя бы Стеллу, а во-вторых, явился ко мне сам. Он же знает, где жил Пьетро и где стоит его кабина. — Мэтр добрался до косы и, опять начиная ее теребить, негромко добавил: — На труп вампира я еще сам хочу посмотреть. И показать тетушке Фрель. Не нравится мне эта «странная история».

— Угу, — согласился Толик, наблюдая за процессом. — Потрясно, Макс, как ты до сих пор не облысел? Ну что ты кочевряжишься, спроси то, что хотел спросить прежде всего, но постеснялся.

— Спрашиваю, — не глядя на собеседника, проворчал региональный координатор.

— Отвечаю, — с готовностью откликнулся эльф. — Кантор жив. Найти не могли потому, что его случайно прихватили с собой герои из Семерки. В каком он состоянии — не могу тебе сказать. Элмар добрался до убежища Семерки, нашел Кантора, видел его, говорил с ним, но ничего не рассказывает. Может, Мануэль знает. В тот же день, как Элмар вернулся, он закрылся с товарищем наедине, что-то поведал ему под огромным секретом и больше — никому ничего. Поклялся, дескать. Похоже, он был очень расстроен, но не могу понять чем.

— И даже не догадываешься? — расстроился Макс. — Толик, ты же не полный недоумок, сам понимаешь, почему Элмар так расстроился после встречи с Диего, почему ничего не говорит, и кто взял с него слово, и зачем… Отвратительно! Ну для чего, спрашивается, эти бестолковые герои утащили парня в свой чертов лес, где я не могу его даже достать, не говоря уж о какой-то медицинской помощи? Вдруг это еще не безнадежно, вдруг ему можно как-то помочь… И почему этот запойный герой его не забрал оттуда?

— А потому, что твой противный ребенок отказался.

— Еще раз посмеешь так о нем… — со злостью начал несчастный отец, но договорить ему не довелось, так как в кабинет вошел глава Темной Канцелярии. И увидел самоотверженного труженика с переломами лицевых костей.

Реакция Раэла на столь вопиющее безобразие превзошла все ожидания. Утонченный эльф замер, приоткрыв изящный ротик, резко подчеркнутый неизменной бирюзовой помадой. Затем пару раз судорожно сглотнул, подыскивая слова, и наконец овладел собой.

— Рад вас видеть, господин Рельмо, — дипломатически-вежливым тоном произнес он и чуть наклонил голову. — Мои соболезнования.

— Спасибо, — кивнул Макс — Тоже рад вас видеть. Как продвигается расследование?

— С умеренным успехом, — сдержанно высказался Раэл. — Таэль-Глеанн уже ввел вас в курс дела?

— В целом да.

— Меня интересует ваше мнение: можно ли ему уже появиться при дворе Шеллара Третьего, не рискуя навлечь на себя… мм… обоснованное негодование?

— Можно, — не удержался от маленькой мести обиженный отец противного ребенка. — И можно было хоть в тот же день являться. Во-первых, Шеллар злопамятный и свое негодование высказал бы даже через год. А во-вторых, не вспыльчивый и рассудительный, так что его негодование в любом случае выразится лишь в устной форме. Кстати, оказывается, наш инспектор все это время знал о местонахождении агента Бранкевича, но не сказал даже вам, опасаясь утечки информации.

— От меня? — чуть повел тонкой подкрашенной бровью глава Темной Канцелярии.

— Да не от тебя, а от подслушивания! — с досадой перебил Толик. — Ох и язва ты, Макс! Понятно, в кого твой сын такой вредный! Посиди пять минут с нами, пока я начальнику доложу особо секретную информацию.

— А я и не собирался уходить, — злорадно заявил Макс, догадавшись, что эльфы планировали встречу тет-а-тет и что его наглое присутствие хоть немного испортит им жизнь.

Судя по возмущенной физиономии Толика, маленькая месть частично удалась. Что же касается Раэла, то его фарфоровое лицо даже не дрогнуло. Старый дипломат грациозно опустился на край стола и с искренним прискорбием сообщил, что присутствие уважаемого господина Рельмо при их беседе было бы для обоих эльфов не просто честью, а прямо-таки истинным счастьем, но, к сожалению, это невозможно. Господина Рельмо срочно вызывает к себе его шеф, начальник службы «Дельта», который уже наслышан о его присутствии на базе. Оба эльфа искренне огорчены предстоящим расставанием, но все же надеются, что уважаемый региональный координатор почтит их своим присутствием еще хотя бы пять минут…

Уважаемый господин почтил. И все эти пять минут размышлял о том, что бирюзовая помада Раэла — сущая мелочь в сравнении с его изысканным дипломатическим хамством.

Не так раздражает.

— Куда! — заполошно встрепенулся секретарь, видя, что его высочество нагло прошествовал мимо его скромной персоны и всерьез намерен вломиться без доклада к королю. — К его величеству нельзя! У него зарубежные гости! Важная встреча! Чрезвычайно конфиденциально! Извольте подождать!

Мафей неохотно остановился:

— Кто конкретно?

— Первый советник его величества Орландо Второго, временно исполняющий обязанности правителя Мистралии, господин Мануэль Каррера, — официально доложил страж королевских дверей, надеясь, что его высочество проникнется важностью момента.

Нахальный юнец и не подумал трепетать перед высокой дипломатией.

— Ага, заодно поздороваюсь, — небрежно кивнул он и скрылся за дверью прежде, чем бедный придворный успел сообразить, что в таком случае надлежит делать.

В кабинете сизыми причудливыми пластами висел табачный дым, концентрация которого продолжала увеличиваться стараниями высоких договаривающихся сторон.

— …Это вы здорово придумали, подбрасывать порознь. Комиссия долго будет голову ломать, чьих рук дело, — уверенно произнес Амарго, вытирая полотенцем только что вымытые руки. — Ну а за вторым, как договаривались, обратимся официально, якобы от лица родственников покойного…

Он оглянулся и умолк, поняв, что «чрезвычайная конфиденциальность» нарушена. Шеллар поднял глаза. Взгляд его оказался непривычно тяжелым, недобрым, выжидающим. Мафей сразу почувствовал себя неуютно, осознал недопустимость своего поведения и ощутил непреодолимое желание извиниться и закрыть дверь с той стороны.

— Что случилось? — коротко спросил король, и тон, каким это было сказано, не оставлял сомнений: если причиной визита явилось не важное и срочное дело, а праздная блажь безответственного мальчишки, то кому-то сейчас не поздоровится.

— Ничего… — начал Мафей и срочно внес поправку: — То есть случилось, но ничего страшного… Здравствуйте, мэтр Альберто… Понимаешь, Шеллар… Орландо… Нет, с ним все хорошо… но… Он хочет тебя видеть.

Взор его величества резко потеплел, но тут же с явной неловкостью скользнул в сторону мистралийца.

— Именно меня?

Да, неудобно вышло при советнике-то… Надо было все-таки подождать… — запоздало пожалел Мафей.

— Понимаешь, так получилось… я сейчас все объясню.

— Присаживайся, пожалуйста, и объясни.

Мафей привычно присел на подлокотник дивана, краем глаза заметив, как Амарго метко бросил полотенце на сейф, прикрыв лежащий там нож. При этом полотенце развернулось, и на нем стали заметны подозрительно розовые разводы.

— Я, конечно, сам виноват, — честно покаялся Мафей, делая вид, будто ничего не заметил. — Не надо было мне на эти дежурства напрашиваться… Все равно там делать нечего, только сидеть и думать, а от этого… ну сам понимаешь… Сегодня Орландо вдруг очнулся и начал допытываться, что у меня случилось. Я сразу не понял, подумал, что у меня выражение лица слишком унылое, и попробовал соврать, что ничего не случилось. Я же как лучше хотел, чтоб его не расстраивать… А он не поверил! До меня уже потом дошло, он же эмпат, тут не в лице дело, он чувства мои случайно поймал… В общем, он понял, что я говорю неправду, и потребовал, чтобы я привел тебя. Одним высшим силам ведомо, что он там подумал, но точно ничего хорошего. Я уж пытался правду сказать, но он слушать не стал, приведите Шеллара, и все. До крика, до истерики. А ему же волноваться нельзя… Сходи, Шеллар, пожалуйста. Пусть убедится, что ты не застрелился и не рехнулся…

— Что до второго, — проворчал король, выбираясь из кресла, — то сей судьбоносный момент сейчас близок как никогда. Мэтр, вы составите мне компанию? Думаю, вас Орландо тоже будет рад видеть.

— Ага, — Амарго мрачно нахмурился, — и убедиться, что я тоже сохранил жизнь и рассудок после всего этого бардака в Кастель Агвилас. Хоть бы он не потребовал предъявить Кантора!

— Я тоже очень на это надеюсь. Мафей, ты нас проводишь?

Принц критически осмотрел обоих государственных деятелей и вздохнул.

— Так с куревом и отправитесь? Бедняга и без вас еле дышит! Затушите сейчас же. И, пожалуйста, не волнуйте Орландо лишний раз всякими глупостями, достаточно того, что я уже натворил. Если кто не понял, я имею в виду вот что: вы, мэтр, не заводите воспитательных речей, а ты, Шеллар, не начинай выяснять отношения и извиняться.

— Но я должен, — серьезно возразил король, откладывая трубку.

— Только не сейчас. Вы просто не сможете нормально пообщаться, Орландо разговаривает с большим трудом. Только покажись — и все. Его еще не разрешают навещать, даже Эльвиру не пустили.

Судя по недовольной физиономии советника, участь Эльвиры постигла и его, но вслух он об этом не сказал.

Король торжественно пообещал не утомлять больного, и державные мужи дружно ступили в серый туман.

Одного взгляда на просветлевшее лицо Орландо II Мафею хватило, чтобы понять: он правильно сделал, что привел обоих. Такой радости, облегчения и чуть ли не счастья земного он давно не видел на этом изможденном лице, все еще напоминающем бледную маску с темными провалами глаз.

Дорогой вождь и идеолог что-то радостно прохрипел, прокашлялся и по-детски вцепился в протянутую руку, словно намереваясь проверить — не иллюзия ли? Действительно ли он? Достаточно ли живой и теплый?

— Орландо, прошу тебя… — Мафею показалось, что голос Шеллара дрогнул. — Успокойся, ничего не говори. У нас еще будет время все обсудить, во всем разобраться и сказать друг другу все, что хотим. А сейчас просто отдыхай и выздоравливай. Мы с господином советником пробрались к тебе тайком, на минутку, лишь увидеть тебя, и сейчас же уйдем, пока нас никто не застал. Все будет хорошо, и не надо плакать.

Первый советник согласно кивнул.

— Поправляйся. Мы ждем тебя. Вся страна тебя ждет.

Орландо слабо улыбнулся, оглядел посетителей влюбленными глазами и, разумеется, спросил:

— А где Кантор?

Пока господа выкручивались, Мафей не удержался и уж из чистого любопытства тихонько прощупал товарища Амарго на предмет скрытой способности к сглазу и спонтанным прорицаниям. Ничего не обнаружил. Видимо, у алхимиков есть такое особое свойство — прорицать и глазить без всякой магии…

Лоскутный квартал Ольге понравился с первого взгляда. Она в который раз подивилась проницательности его мудрого величества и попеняла себе за то, что до сих пор сама не додумалась переехать в это милейшее местечко.

Квартира, которую ей посоветовала художница, была гораздо просторнее прежней и обычно снималась на двоих. Ольга поселилась там одна. В деньгах она нуждалась не настолько, чтобы экономить на жилплощади, зато крайне нуждалась в уединении.

Соседи в отличие от прежних действительно оказались в кои-то веки нормальными людьми. Почти все. Дом, в котором поселилась Ольга, был не из самых дешевых. Водопровод и канализация и в этом квартале сильно отражались на квартплате, поэтому жильцы относились к преуспевающей части своего класса.

Первый этаж занимала студия скульптора. Этот серьезный бородатый дяденька был, как оказалось, очень популярен, но Ольга, к стыду своему, впервые слышала его знаменитую фамилию. Более того, забыла сразу после знакомства и потом долго здоровалась, не обращаясь к соседу по имени.

На втором этаже кроме Ольги проживали: молодая супружеская пара, оба танцовщики известной балетной труппы, певица из Королевской Оперы и писатель, почти не вылезавший из своей комнаты. Писателя Ольга знала, ибо его бессмертные творения с упоением перечитывала по пять раз Акрилла. У самой Ольги они вызывали зевоту и воспоминания о сериале про рабыню Изауру. В мансарде, куда не доходили водопровод и канализация, обитали ребята попроще. Юный ученик скрипача, непризнанный поэт, начинающий драматург, старенький актер, звезда которого закатилась лет двадцать назад, и две молоденькие девушки, начинающие певицы.

Мужское население дома отреагировало на новую жилицу относительно спокойно. Скульптор, как уже упоминалось, был дяденька серьезный и на всякие глупости время не расходовал. А если и расходовал, то у него в студии постоянно толклись натурщицы, на которых Ольга посматривала с тайной завистью. Писателя девушка встретила всего один раз. Гений любовной прозы внимательно ее оглядел, но без того специфического интереса, которым постоянно светились глаза кавалера Лавриса. Видно было, что писатель мучительно примеривает на новую соседку типажи классического любовного романа и не может подобрать подходящий. В конце концов задумчивый литератор заметил выпирающий под курткой пистолет, слегка просветлел и быстро удалился в свою комнату. Видимо, классифицировал наконец новый образец и помчался вставлять в очередной роман. Поэт некоторое время присматривался, потом решил, что на музу Ольга не тянет, и попытался использовать ее хотя бы в качестве благодарной публики. Публика оказалась неблагодарной. Огорченный стихотворец удалился в свою мансарду и окончательно потерял к Ольге интерес. Скрипач, которому один раз было довольно грубо указано на его сопливый возраст, новых поползновений предпринимать не рискнул. Актер, напротив, уже достиг того возраста, когда девушки могут интересовать только как объект созерцания. У драматурга была подружка, и отношения с этим славным добродушным фантазером у Ольги сложились вполне приятельские. Жизнь в доме, полностью заселенном бардами, никак нельзя было назвать скучной. Хотя бы потому, что здесь никогда не бывало тишины. На первом этаже постоянно стучал молотком скульптор, с мансарды доносились ежедневные уроки скрипача, на которые периодически накладывались распевки оперной дивы. Эти музыкальные упражнения никогда не совпадали по тональности, и эффект получался катастрофический. Драматург смеялся и уверял Ольгу, что ей не доводилось жить на одном этаже с восемью музыкантами, поэтому она не понимает истинной ценности этого тихого местечка. К поэту периодически вваливалась компания таких же непризнанных гениев, и над головой у Ольги всю ночь звенели стаканы, звучали стихи, песни и просто пьяные базары. Но все это безобразие было таким душевным и житейским, что раздражения не вызывало.

Жак забегал каждый день с непостижимой для него пунктуальностью. На третий день Ольга не выдержала и спросила напрямик, не его ли величество поручил своему шуту развлекать скучающую даму. Жак без зазрения совести признался, что так оно и есть. И добавил:

— Ты не скучаешь. Ты грустишь.

— Фигня! — заявила Ольга. — Пройдет. А королю передай, чтоб не перегибал со своей опекой. И приходи, когда хочешь, а не когда тебя посылают.

— Ну знаешь, оно у тебя сначала вроде фигня, а потом как приключится депрессия с последствиями… А король даже такой ничтожный вариант просчитывает.

— Да брось, — устало махнула рукой Ольга. — Пусть не переживает, я научена горьким опытом и второй раз такого позора не вынесу. А на мужиков я решила основательно положить и больше не ввязываться в авантюры.

— А если будут слезно умолять и петь серенады под балконом? — хитро усмехнулся Жак.

— Иди на фиг! — возмутилась Ольга. — Это что, тоже хитрые задумки его величества? И если бы я польстилась на серенады, он бы исправно снаряжал мне под балкон подставных ухажеров?

Жак ржал над ее предположением долго и радостно, подвывая и хрюкая, и чуть не окунул при этом нос в чашку с чаем.

— Класс! — оценил он, насмеявшись вдоволь. — Обязательно королю расскажу. Ему понравится. Ольга, ну с каких пор ты такая подозрительная стала? То вот выиграла у короля спор, он до сих пор никак не успокоится, что ты не дала себя обмануть и потребовала не тащить Кантора насильно… Да, я помню, что король тебе обещал не упоминать. И меня обязал. Только мне начхать на его обязательства, я с тобой не спорил. Ага, теперь вот подозреваешь его величество в попытках тайно управлять твоей жизнью. Ты еще скажи, что весь этот дом он лично подобрал и заселил для твоего удовольствия. Знаешь, как это дело называют умные дяди психиатры?

— Знаю, знаю. — Ольга невольно улыбнулась, подумав, что король подобрал бы жильцов поинтереснее и уж точно избавил бы ее от писателя и поэта. — Кстати, ваши с королем переживания по поводу моих депрессий называются точно так же. Не дергайтесь вы, все совсем не так, как тогда.

— А как? — заинтересовался Жак, вылавливая из чашки пепел, который вечно туда ронял. — Ты хочешь сказать, что тебе по фигу? Не поверю.

— Ну что я, дура — так наивно обманывать вас с королем?! — Ольга задумалась, обняв пальцами теплые гладкие бока чашки. — Нет, мне не все равно, но… это не то. Тогда, зимой, все действительно было глухо, безысходно и даже как бы без причины. А сейчас как-то… примерно так, как с тобой было. Обычная непруха с противоположным полом, к которой я давно привыкла и воспринимаю как должное. Думаешь, впервые я так обламываюсь? Все это мы уже проходили, и не один раз. Только взлетишь, расправишь крылышки, почувствуешь себя вольной птицей, парящей где-то высоко-высоко над грешной землей с ее обыденными проблемами… и тут тебя обязательно ракеткой по морде — хрясь! И сразу вспоминаешь — да какая ж ты птица? Ты размечтавшийся теннисный мячик! В этот раз кавалер слишком долго продержался, вот я и забыла, как оно обычно бывает. А так — все то же самое. Жаль только, что он все-таки не написал мне правды. И не сказал. А я теперь сижу и думаю: почему? Нет, если он решил уйти, это его дело, и бегать за ним, умоляя вернуться, никто не собирается. Но мне уже просто интересно. Вроде так все шло душевно и раззамечательно, и вдруг — здрасте вам! Не может же быть, что ни с того ни с сего. Сбежал, не сказав ни слова. А я теперь сижу и пытаюсь понять. То ли я его чем-то обидела… То ли давно надоела, и он только повода искал… То ли он вообще со мной связался из боязни, что я застрелюсь… Но это же невозможно — так долго изо дня в день притворяться и лгать. Ничего не понимаю. Король сказал, что Диего твердо верил в предсказание, будто его убьют. И потому ушел заранее. Но тогда он вернулся бы. Понял, что предсказание левое, и вернулся бы. А он не захотел. И опять думай: то ли король мне лапшу вешает и вся эта история о предсказании — красивая сказка, то ли Диего не захотел возвращаться, чтобы дураком не выглядеть. Гордость заела. А иногда думаю: вдруг ему ногу оторвало, как Плаксе, или еще чего вроде этого? И потому он не захотел возвращаться? У него же самолюбие патологическое, не дай бог чтобы его кто-то пожалел — удавится от огорчения. Это что, тоже часть мистралийского менталитета?

— Это часть классового менталитета, — серьезно вздохнул Жак. — Ты вспомни Элмара. Как он с маниакальным упорством пытался наложить на себя руки. Тот же случай. Но если бы с Кантором что-то подобное случилось, тебе бы сказали. И король попросил бы тебя отказаться от спора, чтобы он мог с чистой совестью приволочь этого страдальца насильно и прочистить ему мульки. До него бы очень быстро дошло, что без ноги и с тобой намного лучше, чем без ноги и без тебя. А Плакса как раз меньше всего думает о подобных глупостях, ибо совсем не желает умирать, вокруг него щебечет Эльвира, а нога у него все равно новая вырастет.

— Что, серьезно? — поразилась Ольга. До сих пор она искренне верила, что бедный Плакса останется калекой на всю оставшуюся жизнь, и очень ему сочувствовала.

— Так он же полуэльф. Они регенерируют. У него ухо новое вырастет. Вот смеху-то будет! Оно же острое вырастет, как у эльфа! Все у этих мистралийцев не как у людей. В том числе король. Маг-бард с разными ушами. Обхохочешься.

Ольга немедленно представила себе Плаксу в короне, из-под которой бодренько торчит одно эльфийское ухо. Потом воображение двинулось дальше и явило его величество Орландо II задумчиво потягивающим косячок на своем троне в окружении почтительных придворных. Отрешенно взирая при этом на какой-нибудь проект бюджета или отчет казначейства и наблюдая танцы фиолетовых гоблинов между строк…

— Вот-вот, — усмехнулся Жак, примерно угадав воображаемую картину по ее лицу. — А стиль его руководства я еще в момент знакомства представил. Тебе король не рассказывал, как его дорогой коллега во время исторического сражения обдолбался для поднятия боевого духа и усиления магической мощи четырьмя разными зельями одновременно? А самый прикол в том, что придворные маги континента совместно с хранителями школ уже луну напрасно пытаются придумать, кого же направить ко двору его величества Орландо. Все не могут найти достойного. Надо, и чтоб маг был на уровне, и чтоб мистралиец, и желательно мужчина, и чтобы оболтус-король его признавал и слушался. Также непременно требуется повышенная моральная устойчивость, чтобы придворный маг не поддавался дурному влиянию своего короля и не проявлял снисхождения к его глупостям.

— Да, — засмеялась Ольга, — Толик и Этель не подойдут.

— Еще бы! Этель только пусти в Мистралию, она на радостях все свои служебные обязанности похерит и будет круглосуточно проверять, правду ли говорят о мистралийцах. Обстоятельно так, с размахом, чтобы данные для статистики были обильны и обширны… А Толик — раздолбай почище Плаксы.

— Тогда пусть мэтр Наргин тряхнет стариной, — еще веселее предложила Ольга. — Этот дедуля раздолбайства не потерпит.

— Да кто ж пустит на такую должность бывшего некроманта со скандальной известностью! Тем более что старик действительно ушел в теоретики и занят в основном мемуарами.

Больше у Ольги знакомых магов не было, тема исчерпалась, и Жак немедленно этим воспользовался для возвращения к теме неприятной:

— А что ты думаешь дальше делать? Ну в библиотеку ты возвращаться не хочешь, тебе коллектив не нравится. Придворный гадючник с радостью удалила из памяти, как битый файл. А теперь какие планы?

— Ох не знаю… — честно призналась Ольга. — Я еще думаю. И ничего не могу придумать. Стихи у меня что-то перестали писаться, наверное, соответствующая муза посещает только депрессивных. Да и не хочу я превратиться в такого вот непризнанного гения, как мой сосед сверху. Проза меня тоже попустила. Как почитала «лорда Шелдона» и пьесы Юста, так и отшибло. Хрен я когда такое напишу…

— Юст — это парень из мансарды, широкий такой? Он вчера заглядывал? А что, классно пишет?

— Мне понравилось. Только его почему-то не ставят. Ни один театр его пьесы не берет, потому как больно уж нестандартно, по местным понятиям. У меня уж даже шальная мысль закралась, не последовать ли одному дурацкому совету…

— И тебя остановило только то, что этот совет дал Кантор?

— Почему ты так решил?

— А потому, что дурацкие советы у нас раздает в основном он.

— Да не только в этом дело. Ты сам-то в курсе, что он посоветовал?

— Нет, но наверняка показать кому-то два пальца, — хохотнул Жак.

— Вот и нет. Как-то раз Диего мне рассказал, что тот самый бомж, у которого я купила картину, был когда-то знаменитым театральным режиссером, и очень хорошим, на его взгляд. Что-то там у этого бедолаги не срослось в Мистралии, наверное, репрессировали или еще чего, чувак с горя спился и теперь попрошайничает на рынке. Вот с ним мне и посоветовали потолковать. А теперь сам подумай — он же конченый алкаш! Чему умному он научит, и как с ним вообще общаться, если он трезвым не бывает? И, наверное, уже деградировал окончательно, раз подлинники по золотому продает.

— Так надо узнать точнее, может, это лечится. Тут маги кодируют не хуже, чем наши родные медики. В мое время, разумеется, а не в твое. Только тут одна мелочь — человек должен сам прийти, по собственной воле, осознанно. Не потому что жена погнала скалкой, а по велению души. Тогда получится. Послушай, а чем черт не шутит, может, когда этот мистралиец увидит, что в него верят, его помнят, он кому-то нужен, так осознание и придет? Или от шока, что к нему, бомжу, благородная девица пришла в ученики проситься? А что-то подробнее тебе Кантор рассказывал?

Ольга честно изложила хитроумные планы Диего касательно участия в действии «мертвого супруга» и была возмущена немотивированным весельем слушателя.

— Что смешного? У людей несчастье, один умер, другой переживает, я должна, как сволочь последняя, этого несчастного бессовестно обмануть, а тебе смешно! Или тебе всякое вранье добавляет хорошего настроения?

Жак покаялся, заверил, что веселился совсем по другому поводу, вспомнив случайно анекдот, который рассказывать не станет, потому как похабный, а еще ему некогда и пора домой бежать. После чего как-то подозрительно торопливо спохватился, кинулся к двери и уже там вспомнил, что в воскресенье у Терезы день рождения и он чуть не забыл Ольгу пригласить.

Закрыв за оболтусом дверь, Ольга попыталась проанализировать его поведение по-королевски и пришла к неутешительному выводу, что сейчас переполненный вдохновением шут помчится к его величеству и доложит ему новую информацию. Шеллар над этим крепко подумает одну-две трубки и выдаст гениальный план. Не далее как к концу недели бедный мистралиец будет трезв, перепуган и убежден, что видел призрак. И Ольге даже не придется к нему идти и проситься, потому как бедняга прибежит к ней сам предлагать свои услуги.

Надо будет как-то предупредить этих любителей вмешиваться в чужую жизнь, что в таком случае она на них обоих очень сильно обидится. Неужели, намереваясь человеку помочь, нельзя хоть немного обсудить планы помощи с ним самим?

Всякая операция особенно хорошо выглядит в стадии планирования. Когда каждое движение четко расписано по минутам, каждый участник знает свое место и задачи, даже запасные варианты на каждый чих продуманы. Во всяком случае, поначалу кажется, что на каждый. Так все красиво и слаженно — залюбуешься. Даже легенда проработана до мелочей. Но почему-то в реальном исполнении обязательно случаются накладки. Как вот, например, на прошлом задании, когда пришлось срочно сворачиваться из-за неожиданной любвеобильности господина Кроша. Кто мог учесть при планировании, что начальник охраны такой придурок? Что он непонятно с чего вдруг возжелает жениться на дуре уборщице с тремя детьми? Ладно бы еще в любовницы зазывал, это было бы только на пользу делу, да и мужик он вроде справный. Но ведь требовалось непременно выйти за него замуж и бросить работу, ради которой агент Ха Танг и была заслана в Новый Капитолий. Поистине логика гоблина недоступна мыслящим существам…

Когда навязчивое сватовство шефа охраны приобрело угрожающие формы, пришлось срочно эвакуироваться. Ха Танг не особенно сожалела об этом кошмарном периоде своей жизни, после которого еще две недели не могла смотреть на веник и тряпку, а детей и вовсе зареклась заводить. Но судя по тому, какие инструкции агент получила на днях, ее ожидало что-то ничуть не лучшее.

«Любыми возможными методами добиться постоянного контакта с объектом, желательны близкие дружеские отношения и совместное проживание…» А если объекту не будут желательны дружеские отношения — в служанки напрашиваться? Опять тряпка и веник плюс печка, которую объект не способен растопить, утюг, которым объект не умеет пользоваться, и стирка — это при том, что объект знаменит склонностью ронять с ложки в подол. Хвала богам, хоть детей на этот раз нет, хотя, если вдуматься, так и сам объект на особо взрослого не тянет. И перед этим депрессивным недоразумением агент Ха Танг должна будет разыгрывать еще более несчастное и обиженное жизнью существо! Потому что его величество при помощи науки психологии решил, что так будет лучше всего!

Интересно, это всем сотрудникам такие отборные задания достаются, или братец Флавиус ей нарочно по знакомству подсовывает, чтоб служба пряником не казалась?

Ладно уж, работа есть работа, одернула сама себя Ха Танг и посмотрела на часы. Три минуты до начала. Все ж не восемнадцать лет каторги. Да и не такие уж страшные задания. А как в Мистралии ребята работают, каждый день жизнью рискуют? А тот бедолага, которого у Монкаров на заднем дворе откопали? Присмотр за объектом, по крайней мере, дело безопасное.

Операция внедрения, до которой оставалось три минуты, теоретически тоже должна была пройти гладко. Зря, что ли, столько планировали и репетировали, чуть ли не в локтях высчитывая расстояние. Итак, по сигналу Третьего двигаться вдоль улицы до подворотни, где ждут Первый и Второй. Далее разыграть нападение злобных гопников на беззащитную девушку и дать Объекту себя спасти. Чтобы оградить подставных разбойничков от праведного гнева Объекта, которая теоретически может убить или покалечить, ее будет сопровождать Запасной. В случае чего он подтолкнет ее под локоть или затеет лекцию о милосердии, давая ребятам время убежать… В конце улицы послышался условный свист — это Третий просигналил, что Объект в сопровождении Запасного появились в поле зрения. Теперь медленно сосчитать до десяти и спокойным прогулочным шагом двигаться навстречу. Ровно через четыре дома ждут Первый и Второй… а далее по плану.

Эх, как хорошо все было спланировано… вот только упустили господа начальники один маленький вариант. До четвертой подворотни агент Ха Танг не дошла. Только до первой.

— Ух ты, какие цыпочки тут по ночам гуляют!

Ну откуда взялись эти три идиота именно здесь и сейчас! Вот только их не хватало!

— Уйди, дубина, — прошипела сквозь зубы Ха Танг, отпихивая ближайшего и стараясь при этом не производить особого шума. — Гуляют двумя кварталами дальше, а я на деле! Исчезните с глаз, недоумки, если не хотите неприятностей от семьи Шэ!

Подход оказался неправильным. Вместо того чтобы затрепетать, вспомнив грозных дядю Бао и тетю Вонг, рыцари подворотни несказанно возмутились.

— Совсем узкоглазые оборзели! — негодующе возгласил долговязый тип с длинными патлами, мытыми в первый и последний раз при рождении. — Понаехали тут, у честных воров хлеб отбивают!

— Окончательно оборзели! — подтвердил его собрат, громогласно шмыгая носом. — Девку сухоребрую на дело выставили! Это ж, в натуре, оскорбление для всего обчества! Скажи, Тролль?

Третий, судя по всему, соответствовал прозвищу не только размерами и силушкой, но и умственным развитием, так как ничего умнее «ыгы» произнести не сподобился.

Идеальный план летел в задницу демона У, и речь шла уже не о том, чтобы по-тихому спровадить нежданных участников, а о спасении собственной шкуры.

— Уберите лапы, уроды подзаборные! — уже в полный голос заорала Ха Танг, чтобы в четвертой подворотне ее услышали. Прицельным пинком заставила патлатого запрыгать на одной ноге и продолжила: — Сопли вылечи, быдло тупорылое! И не свисти мне про «обчество», таких убогих ни одна приличная банда не примет!

Отчасти это было верно — три урода из подворотни относились к самым презираемым и бесправным низам преступного мира. Уличная рвань, тупые головорезы, с бессмысленной жестокостью убивающие за десяток медяков и сапоги. От таких действительно воротили нос профессиональные воры и солидные, уважаемые в городе банды, ибо в среде первых ценился интеллект, а у вторых — способность понимать и четко выполнять задания.

Попасться в лапы подобным отбросам было равно опасно и честному горожанину, и члену семьи Шэ, ибо в силу природной тупости они не чтили даже воровских законов, не ведали никаких авторитетов, не знали ни страха, ни уважения и не способны были просчитать возможные последствия своего геройства хотя бы на день вперед. А потенциальной жертве согласно легенде не выдали вообще никакого оружия. В рукопашном же бою против трех вооруженных мужиков агент Ха Танг немногого стоила даже с учетом спецподготовки и наполовину усвоенных уроков дяди Бао. Поэтому все свои умения она употребила на то, чтобы вырваться из рук сопливого и рвануть в сторону засады, не дожидаясь, пока три тугодума разберутся — резать ли девку на месте или сперва позабавиться.

Из-за угла показались Объект и Запасной. Ха Танг еще успела бы добежать до четвертой подворотни раньше них, но две банды, напавшие на одну девушку чуть ли не одновременно, выглядели бы уже не как естественное происшествие, а как дешевый фарс. Это во-вторых. А во-первых, всего через десяток шагов ее догнали. Уже без разговоров и рассуждений грубо схватили за шиворот и рванули назад. Ха Танг с размаху треснулась затылком о камни мостовой, едва не лишившись сознания, и почти сразу же ее ударили ногой в лицо. Тяжелый растоптанный башмак наступил на руку, а чьи-то ловкие пальцы шустро зашарили по местам, где обычно хранят деньги дамы, не доверяющие сумочкам. Размышлять, зарежут ли ее сразу или все же соблазнятся на «баловство», было и бессмысленно и некогда. Наплевав на все инструкции, расчеты и честь семьи Шэ, Ха Танг с чувством завопила на всю улицу:

— На помо-о-ощь! Спаси-и-ите! Убива-а-ают!

И с ужасом вспомнила, что Запасному приказано всячески оберегать «разбойников» от агрессивных действий Объекта…

— Тролль, подержи пока девку, — прогундосил сопливый. — Тут еще добыча бежит.

— Сопли вылечи, добытчик хренов! — Голос у Объекта оказался звонкий и злой, как меч дяди Бао. — Три секунды вам, чтоб оставить девчонку и убраться!

— Ой, ребята, не сердите даму, — поддакнул Запасной. — У нее пистолет и месячные, и вообще она не совсем нормальная… Ольга, да не торопись ты стрелять, можно же разойтись по-хорошему. Если от тебя Кантор ушел, это ж еще не причина усеивать улицы трупами незнакомцев только потому, что они мужского пола…

По сценарию на этом месте Первый и Второй должны были дружно закричать «Ой, у нее пистолет!» и рвануть наутек. Эти же отступать не собирались. Краем глаза Ха Танг заметила, что патлатый подбросил на ладони метательный нож и молча занес его для броска. Подняться и вмешаться она не могла, придавленная к мостовой могучим коленом Тролля, но вот ноги патлатого находились в опасной близости от ее собственных, и заметил он это, только получив еще один пинок. Кажется, момент броска она угадала правильно — нож никого не задел. Но вот его владелец от подобного обращения озверел окончательно и заверещал, чтобы этой мерзавке свернули шею, раз не хватает ума за ней присмотреть толком. Вот спасибо братцу Флавиусу за такие задания! Если сейчас до Запасного не дойдет, что «разбойников» не два, а три, и что они вообще не похожи на тех, кого ему показывали… если он не даст Объекту выстрелить… и подпустит их слишком близко… И что делают эти два идиота в своей подворотне?!

Неповоротливый туповатый Тролль сообразил наконец, чего от него хотят, и деловито протянул лапы к шее пленницы. Ха Танг безуспешно попыталась прикрыться освободившейся рукой и заодно попрощалась с жизнью, но, похоже, Объекта не впечатлила проповедь о гуманизме. Раздался выстрел, потом возмущенный крик «Не лезь под руку, придурок!» и глухой стук упавшего тела. И снова оглушительно загрохотало. Краем глаза Ха Танг заметила, как осел мешком патлатый, свалившись чуть ли не на голову несостоявшейся жертве. Потом разжал пальцы Тролль и навалился на нее всем своим немалым весом, заливая кровью дурацкое платьице со шнуровкой. Захлебнулся своими неизлечимыми соплями их третий подельник…

Хорошая штука — «Москито» калибра одна пятидесятая… Убедительная такая… Себе надо приобрести…

Грохот стих, и в наступившей тишине опять зазвенел все тот же злой голос, теперь еще больше похожий на меч дяди Бао.

— Фирменные пилюли из экологически чистого свинца, — с издевкой произнес он, приближаясь. — Радикальное средство от насморка, перхоти и спермотоксикоза…

Первый и Второй так и не высунулись из своей подворотни. Сориентировались по обстановке и сочли свои рожи лишними. Гады.

— Во, блин, задницу отъел! — возмущенно воскликнула вверху Объект, пытаясь спихнуть с несчастной жертвы громоздкое тело налетчика. — Без подъемного крана не сдвинешь! Эй, подруга, ты там жива?

— Жива… — еле выдохнула Ха Танг, выползая из-под неподъемной туши. — Кажется…

— Чудненько. — Объект убрала оружие и оглянулась. — Жак, вставай! Хватит дурака валять! Нет, ну ты видела провожальщика? Что мне его теперь, на себе тащить?

Запасной, который по сценарию как раз сейчас должен был подкинуть Объекту идею позаботиться о спасенной девушке и взять ее с собой, нетвердой рукой держался за стенку, пытаясь не сползти до горизонтального положения.

— О боги! — ахнула Ха Танг. — Он ранен?

— Да нет, — досадливо поморщилась Объект. — Ему плохо. Наверное, покойников испугался. Не мог же он с такого расстояния кровь рассмотреть… Вот уж вызвался провожать на мою голову!

— Благородная госпожа! — с почти искренним восторгом произнесла «несчастная жертва», понимая, что вытягивать ситуацию придется самостоятельно. — Позвольте мне помочь вам! Вы спасли мне жизнь, я у вас в вечном долгу, если только вы позволите, вместе мы без труда доведем вашего друга куда понадобится!

— Да тебе самой к врачу надо, — посочувствовала «госпожа», рассматривая помощницу. — Как они тебе личико расписали… Ты где живешь?

— Да собственно… уже нигде… — грустно потупилась Ха Танг. — Меня с квартиры выкинули… когда деньги кончились…

— Тогда… — Объект огляделась по сторонам, прикидывая расстояние, — тогда пошли ко мне.

Не зря же место операции выбирали с таким расчетом, чтобы до ее дома было ближе всего…

— Бери Жака под левую руку, я под правую, и потащим. Только постарайся его кровью не запачкать, а то до утра не оклемается. Тебя как зовут-то?

— Меня? — Ха Танг остановилась и замерла, обнаружив, что память почему-то начала отказывать. — Ой мамочки… Как же меня зовут?..

ГЛАВА 4

Ваше дело дрянь, но терять надежды не следует, как говорил цыган Янечек в Пльзени, когда в тысяча восемьсот семьдесят девятом году его приговорили к повешению за убийство двух человек с целью грабежа.

Я. Гашек

Золотая луна приближалась к середине. Изнурительная жара, царившая почти две луны, отступила. Удушливые вечерние сумерки милостиво впустили в себя легкий ветерок, а рассветы уже дышали прохладой грядущей осени. Перемена погоды самым благотворным образом сказалась на самочувствии пациентов домашнего лазарета сестры Жюстин. Гиппократ перестал задыхаться, а Льямас с удивлением обнаружил, что голова у него болела, оказывается, от жары… Целительница облекла сие безграмотное утверждение в научную форму, разъяснив скучающим пациентам влияние погоды на кровяное давление, но вряд ли кто-то из слушателей понял больше десятой части сказанного.

Кантор вообще ничего не понял, так как не в состоянии был даже уловить смысл и воспринимал речь как монотонный шумовой фон. У него голова болеть не перестала и как раз во время познавательной лекции буйствовала с особой силой.

На следующий день он почувствовал себя лучше и на радостях не стал задаваться вопросом, почему сегодня, а не вчера. А вот Жюстин почему-то непременно пожелала подвести под это явление теоретическую базу. Кантор, который понял не больше, чем вчера, отвлекся от рассуждений о возрастной патологии сосудов головного мозга и ее отличии от травматической и бездумно уставился в окно. По подоконнику прыгала растерянная донельзя синичка, безуспешно пытаясь найти себе пропитание. Вид у птички был по-человечески озадаченный. Ее крохотных мозгов не хватало, чтобы объяснить причину отсутствия пищи среди лета, а такие вещи, как антикомариный полог, в дикой природе неведомы. Несколько дней назад Пьер забыл обновить защиту от кровопийц, которые в изобилии водились в этих краях, и был зверски искусан. Почему-то комары сочли самым лакомым блюдом именно мага. Джеффри досталось гораздо меньше, а на прочих лесные гурманы даже не поглядели. Разгневанный мэтр Пьер перестарался, восстанавливая полог, отчего вся насекомая живность в радиусе ста локтей вокруг хижины передохла и до сих пор не появилась. Залетавшие в мертвую зону птицы вели себя примерно как эта синичка — изумленно таращились, пугались и в конце концов улетали прочь.

Как бы в подтверждение общего правила птичка вспорхнула и унеслась. Кантор проводил ее взглядом и подумал, что возможность сползти с постели и добраться до окна — великое благо, которое большинство людей не ценит, пока не лишится. Когда два полуживых мистралийца начали ковылять к этому окну наперегонки, товарищи над ними не смеялись только из чувства такта. Они, наверное, действительно выглядели как дети с этими соревнованиями «кто первый» и «у кого лучше получится». Только Жюстин одобрила их мальчишеские забавы и сказала, что это мощный положительный стимул к дальнейшему выздоровлению.

Эх, знать бы точно, как оно будет… К чему готовиться и с чем бороться… И надеяться напрасно не хочется — разочарование будет вдвое горше, и заранее духом падать — тоже не годится… Первые несколько дней Кантор был твердо уверен, что все кончено и лучше бы он погиб в бою, чем так жить. Потом — потом Судьба раздобрилась и подбросила визит Элмара. Тактичный паладин очень мало сказал по сути проблемы, но даже если бы он не сказал вообще ничего, только увидеть его было бы довольно. Все, что можно сказать, принц-бастард изложил еще в первый день весны, и достаточно только вспомнить. Вот забавно… Элмар конечно же горько сожалел о своих нетрезвых откровениях. Но именно они удержали мистралийца от искушения послать ко всем известным матерям такую жизнь. Отрицательный пример тоже бывает действенным.

Уже понятно, что лежать в постели до конца своих дней не придется. Правда, когда Кантор впервые почувствовал под ожившими пальцами холодный металл волшебной чакры, он так бурно обрадовался, что потерял сознание. А потом обнаружил, что неподвижную половину лица еще и перекосило к тому же. Но радости это не испортило. Демоны с ним, с лицом, он не девица на выданье и не шлюха на заработках, и уж меньше всего ему важна внешняя привлекательность. К тому же не обязательно оно таким и останется. Зато у него все-таки будет две руки! И две ноги тоже, это он почувствовал еще через несколько дней, но на этот раз обошлось без потрясений.

Только вот знать бы точно, как далеко это все зайдет! Знать бы, стоит ли верить обещаниям целительницы, или же она лишь старается их утешить и вдохновить? Кантор несколько раз пытался прослушать сестру Жюстин, но, как назло, его способности ни разу не включались за время пребывания в Вийонском лесу. Мелькала даже шальная мысль, что он их совсем потерял, так же как когда-то потерял Огонь.

Меж тем лекция о патологиях сосудистой системы закончилась и незаметно перешла в очередной сеанс лечения.

Во время таких сеансов Кантор всегда ощущал движение Силы, исходившей от рук Жюстин. Понять природу чуждой магии и принцип ее действия он не мог, но врожденная магическая чувствительность позволяла замечать, что где-то внутри его головы суетятся крошечные, невидимые глазу иголочки. Это было неприятно, как всегда при контакте с классической магией, но вполне терпимо. За эти две недели Кантор и вовсе привык, перестал обращать внимание и даже забыл, что не любит, когда над ним колдуют. Не видя больше за окном ничего интересного, он прикрыл глаза и прислушался к привычному покалыванию в голове. Интересно было представлять, как крохотные иголочки сшивают его треснувшие мозги и ставят заплатки на особо крупные дыры. Сам понимал, что воображение у него нездоровое, но все же представлялось именно так.

И вдруг что-то стрельнуло в голове так, словно одна из иголок вдруг выросла до размеров хорошего ножа и вонзилась на всю длину. Короткая вспышка — и опять тихое монотонное шевеление мягких иголочек.

— Ага, — удовлетворенно произнесла Жюстин, прикасаясь пальцами к его щеке. — Почувствовал? Было?

До Кантора не сразу дошло, что прикасается она к правой половине лица. И он действительно это ощущает. И звук как-то изменился.

— Очень хорошо, значит, пробивается, — воодушевилась целительница и, полагая, наверное, что пациент по-прежнему ничего не чувствует, ласково погладила небритую щеку.

Словно невидимая теплая волна окатила лицо, плеснула на грудь и застыла на губах, ощутимая, почти как материальное прикосновение. Тяжелый сладкий комок зашевелился в самом низу живота, то сжимаясь, то растекаясь медленными густыми волнами, как… как будто… о нет…

Кантор замер, не смея пошевелиться и надеясь, что на его перекошенной физиономии не так просто рассмотреть озарение и смущение.

Мать их растак, эти стихийные способности!.. — в панике подумал он, понимая, что это было, и не зная, как на это правильно реагировать. Уж лучше бы я их потерял…

Он так и не узнал, насколько правдива был сестра Жюстин в своих прогнозах, но зато во всей полноте ощутил безумное вожделение, бьющееся о стены обета.

Да что же это, проклятие на нем такое или как? А что же будет дальше? Хорошо, пока полумертвый пациент не представляет угрозы для целомудрия врачевательницы, но если со временем все изменится… ой, не сглазить бы… а впрочем, на кой оно нужно, пусть глазится…

Стоп, не надо так паниковать. Мало ли что больная голова подумает. Товарищ Кантор, ты не кролик и не подросток озабоченный, а взрослый мужчина, и голова у тебя какая-никакая, а имеется, и уж наверняка хватит ума не делать того, что нельзя, даже если захочется. Неужели так трудно будет держать себя в руках, даже если допустить, что это действительно понадобится?

Но все-таки какая гадость — обет целомудрия…

В последнее время Ольге стало казаться, что с ее жизнью происходит нечто странное и труднообъяснимое. Как будто кто-то дергает за ниточки картонных кукол, и эти куклы дружным строем идут знакомиться с никому не известной переселенкой, изыскивая для этого самые несуразные мотивы. Временами Ольга подозревала, что ниточки вполне материальны и дергает за них совершенно реальный человек, большой любитель этого достойного занятия. А временами вспоминалась некая безликая и всемогущая судьба, в которую слепо и бестолково верил один шальной мистралиец…

Сначала появился непризнанный драматург Юст Вессер со своими замечательными пьесами, которые никто не хотел ставить. Это было первое странное совпадение.

Потом прибилась ко двору несостоявшаяся звезда столичной сцены Янь Зинь, и это было второе.

Историю этой невезучей девушки следовало бы записать и внести в учебники для начальных храмовых школ как поучительный пример того, что бывает с амбициозными провинциалками, жаждущими покорить столицу.

Зинь родилась в Келси, в семье хинского эмигранта, мелкого торговца экзотическими безделушками. Зная, что единственным доступным ей будущим является замужество, она все же с детства мечтала о сцене. Когда же судьба в образе свахи неумолимо постучалась в дверь, Зинь тихо собрала вещички, ополовинила без спросу папину заветную шкатулочку и подалась в столицу за цветами и аплодисментами.

Всего за пару лун негостеприимная столица навешала наивной провинциалке таких аплодисментов, что сочувствующие слушатели только головами качали вместо комментариев.

Сразу же по приезде прямо на почтовой станции у нее сперли половину вещей.

В тот же вечер она познакомилась с владельцем несуществующего театра, который ее напоил, затащил в постель и чуть было не продал в бордель, но, к счастью, получилось, что напоил недостаточно. Зинь оказалась девушкой отчаянной и спаслась, выбив окно и бесстрашно сиганув со второго этажа.

Само собой, актерских способностей новоявленной звезды не оценили нигде и не взяли даже в ученицы. Было, правда, несколько вариантов, но там предполагалась оплата натурой, а результат казался сомнительным. В придачу к прочим неприятностям Зинь почему-то оказалась как две капли воды похожа на некую местную воровку, которую разыскивала полиция, из-за чего девушку однажды с большим шумом арестовали. Потом, конечно, разобрались, и даже какой-то очень важный дяденька, чуть ли не сам министр, перед ней извинился. Но до того три дня в участке продержали, пинков навешали, а после того невезучую Зинь регулярно останавливали на улице стражи порядка и залезали за пазуху в поисках особой приметы — татуировки в виде змейки. Не находили, конечно, но, скорее всего, их привлекал сам процесс.

За те три дня, что Зинь провела в участке, ее выселили с квартиры. Стребовать обратно свое имущество удалось только после грандиозного (на три квартала) скандала с домовладельцем, и это была единственная польза, которую удалось извлечь из официальных извинений министра. Как его звать, Зинь так и не запомнила, но даже описание внешности в сочетании с угрозой пожаловаться повергли вороватого хозяина в священный трепет. Правда, взятую вперед плату за всю луну он так и не вернул.

В преддверии финансового кризиса Зинь попыталась устроиться на какую-нибудь работу, но и тут пережила серию обломов. Никакому ремеслу ее не обучали, ибо готовили в пожизненные домохозяйки. Кое-какой опыт ведения примитивной лавочной бухгалтерии у нее имелся, ибо старший брат, папина единственная надежда, не дружил с арифметикой и втайне от родителя сваливал ненавистные книжки-бумажки на более сообразительную сестренку. Однако такие навыки не пользовались спросом, так как любой уважающий себя купец подобные вещи делает самостоятельно. Продавщицы в лавке должны улыбаться посетителям, расхваливать товар и, как оказалось позже, внимательно за этим самым товаром следить. Потому как воруют в столице быстро и абсолютно незаметно, а расплачиваться за недостачу приходится из своего кармана. Кроме того, хозяева почему-то поголовно озабочены прелестями своих молоденьких служащих противоположного пола и бессовестно пользуются подчиненным положением последних…

Словом, работа в торговле принесла больше убытка, чем прибыли. Получить место прислуги в приличном доме можно было только по рекомендации. Попытка стирать на дому закончилась наездом местного общества прачек, после которого пришлось выгрести последние заначки, чтобы оплатить клиентам ущерб. Официантки в любом заведении рассматривались как бесплатная клубничка, а несогласие с таким положением дел обходилось дорого. Успев поработать в трех местах, Зинь так и не получила ни медяка и даже осталась должна, так как в своем кармане, из которого надлежало оплачивать убытки, уже давно было пусто. В одном заведении она задолжала за кружку, разбитую о голову клиента, в другом — за якобы испорченную скатерть, в третьем — за нерасплатившуюся компанию. Причем компанию эту вышибала спокойно выпустил из зала, игнорируя крики материально ответственной официантки, а хозяин сделал вид, что ничего не слышал, и претензии предъявил только при сдаче смены.

Несколько раз Зинь получала заманчивые предложения от столичных сутенеров, но всерьез задумываться о новой профессии начала, только очутившись на улице без медяка в кармане.

Самыми порядочными, на ее взгляд, в столице оказались воры. Предложение поработать вместо той самой девушки, на которую она столь фатально походила, было наиболее честным и деловым из всего, что она слышала за эти две луны. К сожалению, добропорядочная Зинь шарахнулась от предложенной уголовщины, как благонравный христианин от компании подвыпивших жриц Мааль-Бли. А когда спохватилась, было поздно — предлагать дважды никто не собирался…

Словом, Ольга и Жак появились на бесславном пути Янь Зинь как раз в тот момент, когда путь сей близился к закономерному завершению. Оказавшись на улице без жилья, без денег и без работы, незадачливая гостья столицы брела куда глаза глядят, размышляя, податься ли ей на панель, просить ли подаяния или пойти да утопиться в Риссе. Возвращение домой как отдельный вариант не рассматривалось, поскольку утопиться было бы проще и быстрее. Зная нрав своего папеньки, Зинь не сомневалась, что по возвращении блудной дочери будут предложены ритуальные ножи, привезенные почтенным родителем с исторической родины. А если девице, опозорившей семью, не достанет духу воспользоваться ими самостоятельно, папа собственноручно поможет и направит. А мама и пикнуть не посмеет.

Что окончательно убило Ольгу во всей этой истории — после всего пережитого упрямая Зинь так и не оставила свою бредовую мечту о сцене. Она намеревалась в очередной раз найти работу, расплатиться с долгами и продолжать поиски своего великого шанса. Ольга осталась в полном недоумении, следует ли воспринимать это как тупость или же как проявление редкостной силы духа и целеустремленности. Что сказать по поводу услышанного, она не нашла.

Жак благоразумно отмалчивался, притворяясь умирающим лебедем, и потихоньку допивал Ольгины запасы спиртного. Драматург Юст, приглашенный для втаскивания полуобморочного шута на второй этаж, сочувственно кивал и соревновался с Жаком в его достойном занятии. Причем оба паршивца почему-то старательно делали вид, будто пьют чай.

В отместку Ольга поинтересовалась у Жака, не нужна ли ему служанка. Несчастный лебедь сразу же перестал умирать и популярно разъяснил, что у него в доме необходимая прислуга имеется, а вот самой Ольге не помешало бы…

Ольга окрысилась на страдальца так, что перепуганная Зинь присела, а Юст захлебнулся «чаем».

— Хватит с меня этих барских наворотов! Служанок, причесок, придворных дам, шнуровок на заднице и кавалера Лавриса, ноющего под дверью! Давай что-нибудь другое придумаем! Например, Элмару предложим.

Жак предусмотрительно отодвинулся от Ольги подальше и бесстрашно налил себе еще.

— Нет, вот этого не надо. Во-первых, у Элмара и так полный штат прислуги, а во-вторых, если ему рассказать все в подробностях, он пожелает вспомнить свою геройскую юность, защитить обиженных и восстановить справедливость. Даже если он в этот момент окажется трезв, жертвы все равно будут.

— Так, может, он кому-то порекомендует?

— Ага, самый верный способ приманить кавалера Лавриса.

— Ну тогда давай подумаем, — не сдавалась Ольга.

Жак опять прикинулся умирающим лебедем и посоветовал:

— Вот ты и думай, тебе все равно делать нечего. У тебя будет уйма времени на раздумья, пока Зинь поправится. С таким фингалом и разбитой мордашкой девушку не возьмут даже на панель. А я могу оказать посильную помощь в выколачивании долгов из гнусных эксплуататоров, не привлекая Элмара, то есть без жертв и разрушений. Завтра составите список, где сколько жалованья недоплатили, соберем, и на первое время хватит.

— Ты? — не сдержал смеха Юст, до сих пор пребывавший в неведении касательно места работы Ольгиного впечатлительного приятеля. — Пойдешь выколачивать долги? Из трактирщиков? Сам?

— Понятно, не сам, — усмехнулся Жак и хитро подмигнул Зинь. — У меня есть связи где надо.

— И с такой фигней ты попрешься к… — Ольга запнулась, вспомнив, что Жак не хотел распространяться перед безработными бардами об истинных масштабах своих связей, — к своему лучшему другу, у которого и так дел выше крыши?

— Нет, ну что ты, — утешил ее Жак. — Я с другим господином поговорю.

— С Флавиусом, что ли?

— Ой! — обрадованно взвизгнула Зинь. — Вспомнила! Вот как его звали, того министра, который извинялся!

— Именно его Жак и имел в виду, — злорадно подтвердила Ольга.

Жак не остался в долгу:

— Конечно, будь здесь Кантор, мне не пришлось бы тревожить такими мелочами главу департамента… Мы б его запустили по всем адресам…

— И он бы половину убил, другую половину покалечил, а денег бы так и не принес! — возмутилась Ольга. — Как Элмара привлечь, так ты о жертвах и разрушениях мне толкуешь, а этого… этого… Я сколько раз просила — не вспоминать о нем при мне! Я тебя ушибу когда-нибудь!

— Простите, а Кантор — это кто? — полюбопытствовал Юст.

Зинь не решилась расспрашивать такую грозную даму, но ушки на всякий случай навострила.

— А как вы думаете, — ухмыльнулся нахал, уворачиваясь от карающей ложки, — о ком еще женщина может вспоминать с такой злостью, кроме как о бывшем любовнике?

— Скотина! Пошляк! — продолжала разоряться Ольга.

— А можно подробнее по сюжету? — попросил Юст, осторожно от нее отодвигаясь. — Я вижу здесь потрясающую идею для любовной драмы на три акта…

— Можно, — тут же согласился Жак.

— Попробуй только! — попыталась сопротивляться Ольга, уже понимая, что ее возражения ничего не изменят. Бессовестный земляк запросто договорится встретиться с драматургом в ее отсутствие и загонит сюжет по дешевке… Разве что попробовать… — Я тогда такой сюжет подкину о твоих связях и о том, как ты их приобрел!

— Злая ты, — вздохнул Жак, в который раз прикладываясь к чашке. — Ладно, не буду. Извини, Юст, накрылась твоя драма на три акта. Да и не три их там было, если уж быть совсем точным, а каждую ночь по три…

— В подсвечники записался?

На этот раз ложка достигла цели. Жак с удвоенным вдохновением вернулся к образу умирающего лебедя и жалобно простонал:

— С этой женщиной нельзя даже пошутить!

— На работе можешь так шутить! Со своим работодателем!

— Да я мог бы, но там что-то к слову не приходится. А сказал я чистую правду. Из всех наших общих знакомых одна ты так злишься на бедного Кантора и не желаешь о нем вспоминать, и все это именно по той причине, которую я назвал. Даже совет толковый отвергаешь только из-за того, что тебе дал его Кантор. А между прочим, посмотри, какая чудная у вас компашка подбирается. Непризнанный драматург, несостоявшаяся актриса и ты, не знающая, куда себя деть, но не прочь бы попытать свои силы в постановке. Мне кажется, что спившийся гений как раз впишется в ваш уютный кружок. Вот скажи, Юст, ты хотел бы, чтобы твою пьесу поставил сам маэстро Карлос?

— А он что, еще жив? — изумленно вопросил драматург, проявляя профессиональную осведомленность в вопросе. Ему не потребовалось объяснять, кто такой вышеупомянутый маэстро и чем знаменит.

Даже Зинь в своем Южном Келси, оказывается, слышала о маэстро Карлосе. Ольге прямо неловко стало за собственное невежество, так как сама она знала не более того, что когда-то поведал ей Диего в самых общих чертах.

— Представьте себе! — подтвердил Жак и самым предательским образом выложил заинтересованным слушателям все, что знал про бомжа с базара и портрет, который все присутствующие имели честь лицезреть на стене напротив. А также о сложных взаимоотношениях прежних владельцев портрета и о совете, который дал Ольге беглый кабальеро.

Видя, как потихоньку загораются глаза у обоих слушателей, Ольга поспешила напомнить, что обманывать несчастного, обиженного жизнью старика — бесчестно и подло, и она в этом участвовать не будет. А если они посмеют провернуть это низкое мошенничество без ее участия, непременно их разоблачит.

На том идея и заглохла. А Зинь как-то незаметно и ненавязчиво осталась у Ольги жить. Разумнее всего было бы, конечно, спихнуть ее Жаку, в пустующую комнату для переселенцев. Но Жак категорически отказался, мотивируя это возможными недоразумениями с Терезой (видимо, опять где-то проштрафился), и Ольга не стала настаивать. Наверное, желание позаботиться о бедняжке оказалось подсознательной потребностью. Что-то очень родное и знакомое послышалось Ольге в истории скитаний одинокой девушки в чужом городе. То ли вспомнился родной мир и собственные попытки найти оплачиваемую работу без блата и прописки, то ли увидела она в печальной истории Зинь все то, чего благополучно избежала сама благодаря государственной программе адаптации переселенцев. Поистине к пришельцам из чужих миров здесь относились куда радушнее, чем к приезжим из собственных провинций. Ольга даже в чем-то виноватой себя почувствовала. Ей-то хорошо, с первых шагов в новом мире попала под покровительство самых могущественных лиц королевства. Пусть даже пользоваться этим покровительством ей было неловко, в случае серьезных проблем всегда можно было обратиться за помощью. А вот так вот, как Зинь? Одна-одинешенька в чужом городе, где каждый обидеть норовит, и пожаловаться некому, и денег нет, и дома папенька самурайского воспитания… А некоторые избалованные девицы еще изволят страдать о своей душевной неустроенности, сидя среди полного благополучия с книжкой в руках и сигаретой в зубах! Некрасиво как-то получается. Стыдно даже. Зажрались вы, благородная дама, под теплым королевским крылышком. Забыли, как на исторической родине копейки считали…

Конечно, если быть совсем уж справедливой, то причиной депрессивного состояния «дамы» были не столь финансовые проблемы, сколь материи более возвышенные, но признавать это вслух Ольга была не в настроении.

После всех этих размышлений она решила оставить бездомную Зинь у себя. Тем более что неудобств новая подружка не создавала, помогала по хозяйству, живо интересовалась литературой и театром, поговорить с ней было интересно, а квартира все равно рассчитана на двоих.

Ради чистого любопытства через пару дней Ольга зазвала на чай дедушку из мансарды, намереваясь использовать в качестве независимого эксперта. Для обдумывания дальнейших планов ей нужно было хотя бы примерно выяснить: имеет ли смысл мечтательной Зинь и дальше ловить свой шанс или пора смириться с собственной бездарностью и устраиваться как-то иначе?

Старый актер внимательно просмотрел и выслушал все, что ему показали, и сочувственно вздохнул.

— Эх, деточка… Жаль тебя расстраивать, но… Дар у тебя есть. Хоть и немного однобокий, но искусство перевоплощаться тебе самой природой дано и получается легко и непринужденно, как маску сменить. А вот голосок грубоват немного, и не всегда это получается компенсировать интонацией. Касательно Огня надо показаться магу, но мне кажется, что и маг не обнаружит ничего выдающегося. В самом лучшем случае — среднепосредственно. Но самое неприятное, из-за чего тебя, собственно, и не взяли никуда, — типаж слишком характерный.

И наглядно продемонстрировал суть проблемы, чуть растянув кончиками пальцев внешние уголки глаз.

— То есть как?! — возмутилась Ольга, в которой немедленно проснулись пионерское детство, дружба народов, «русский с китайцем братья навек» и прочие отголоски интернационального воспитания. — Несмотря на все таланты, Зинь никуда не приняли только потому, что у нее глазки не того фасона? Так они тут еще и расисты?!!

Маэстро еще раз вздохнул и терпеливо объяснил воинствующей поборнице справедливости разницу между примитивным расизмом и абсолютно оправданным в театральном деле выбором типажей. К превеликому сожалению, если в пьесе идет речь о лондрийской принцессе или ортанской горожанке, то никак не будет смотреться в этой роли актриса с мордашкой хинского происхождения. Ольга немедленно представила себе почему-то Флавиуса в образе принца датского и вынуждена была признать, что определенная доля правды в словах заслуженного пенсионера сцены имеется. Но примириться с подобной несправедливостью было не так просто.

— Но, во-первых, в театре всегда присутствует некоторая условность, — попыталась возразить она. — В старой классике чуть ли не в каждой пьесе есть персонажи-эльфы, и никто не протестует, что их играют люди, очень мало на эльфов похожие. И, во-вторых, есть же грим!

— Да, я вот если накрашусь, как надо, от мистралийки не отличишь, — жалобно добавила Зинь.

— Все возможно, — философски пожал плечами сосед. — Эльфы, конечно, неудачный пример, так как настоящего эльфа сейчас невозможно найти, а девушек с нужным типом лица всегда хватает. Но если, к примеру, хозяин труппы, постановщик или меценат, финансирующий спектакль, пожелает видеть в определенной роли дорогую ему особу, то и рыжая варварка с Ледяных островов сойдет за мистралийскую принцессу.

Когда он ушел, Зинь разревелась. Рыдала она с полчаса, перемежая слезы бессвязными объяснениями, что она не так хотела, а чтобы сама, по-настоящему, своими силами, а не через «это»… нет, ей для великой цели не жалко, но это все неправильно, пошло и далеко от искусства, а она же хотела по-настоящему…

Ольга, которой совершенно нечем было утешить новую подружку, помалкивала. Вертевшуюся на языке идею хирургической коррекции внешности она благоразумно придержала, опасаясь, что целеустремленная Зинь додумается воплотить эту идею в жизнь, да еще без глаза останется, а кто потом будет виноват?

Добряк Юст, не в силах выносить женских рыданий у себя над ухом, сыпал утешительными обещаниями написать пьесу специально под Зинь, лишь бы ее чудные маленькие глазки больше не плакали. Прямо сегодня сядет и напишет, у него даже сюжет подходящий есть. И вообще у него в каждой пьесе будут хинские мотивы и роли для Зинь…

— А какой сюжет? — спросила Ольга, чтобы прервать этот поток обещаний и заставить автора хоть на минутку задуматься над их выполнимостью, пока не поздно.

— А вот, например, давно хотел написать душераздирающую трагедию о любви Эль Драко и Мэйлинь, но все никак не мог собраться с духом. Меня трагедии всегда в депрессию повергают. Но для Зинь обязательно напишу. История довольно известная, хотя авторы почему-то до сих пор ее обходят вниманием.

— А потому, что боятся — публике не понравится, — шмыгнула носом Зинь. — Расклад получается как бы не в нашу пользу. Хинская культура всегда была чуждой прочим народам континента, а традиции вызывают недоумение или насмешки. И если в пьесе потерпевшей стороной будет хинская девушка, а кумир почтеннейшей публики выступит в роли коварного соблазнителя, да еще со смертельным исходом… это все… не понравится, не будет иметь успеха. Потому и не написал никто.

— А вот и неправильно, — убежденно возразил Юст. — Такой подход в корне неверен. Народ у нас какой-то примитивный, понимает все на своем уровне. Мотив коварного соблазнителя и его несчастной жертвы уже настолько затаскан в литературе, что мне это даже неинтересно. Я вижу трагедию в другом. Конфликт культур и менталитетов, роковое недоразумение, которое для всех плохо кончилось.

«И опять я ничегошеньки не знаю об общеизвестных вещах! — расстроилась Ольга, выслушивая литературную концепцию соседа. — Юст знает, и Зинь знает, а я впервые слышу! Плохо быть пришельцем, — все, что нормальные люди узнают на протяжении жизни, надо подхватывать где придется…»

— А о чем речь? — решилась спросить она. — Я эту историю не слышала.

— Да история старая и не особенно приятная, поэтому ее мало кто вспоминает, — охотно объяснил Юст. — Как-то, будучи в Хине в первый и единственный раз, Эль Драко закрутил роман с местной девушкой. Плохо знакомый с культурой и обычаями экзотической страны легкомысленный раздолбай не видел разницы между певичками из веселых кварталов и порядочными девушками из приличных семей. Чем думала сама Мэйлинь — я не знаю. Наверное, как это бывает по молодости, забыла обо всем на свете, так ей любовь голову вскружила. Понятное дело, долго скрывать подпольные свидания не удалось, а папа у подружки был примерно такой же, как у Зинь. Добровольно расстаться с жизнью молодая влюбленная девица не захотела — то ли побоялась, то ли на что-то надеялась. Тогда отец запер бедняжку в комнате, поставил перед ней ларец с ритуальными ножами и дал сроку три дня. А если за это время блудная дочь не наберется смелости, посулил тайно продать ее проезжим работорговцам и похоронить по всем правилам пустой гроб. По другой версии — обещал сам зарезать, но мне что-то непонятно, зачем тогда ждать три дня.

— Потому что такие вещи добровольно надо делать, — Зинь в очередной раз шмыгнула носом, — тогда вроде как честь соблюдена. А если бы он сам ее зарезал, то это был бы практически подлог. Для общественного мнения сойдет, но на совести останется как бесчестный поступок.

— Ага, значит, этот нюанс надо будет объяснить нашей непросвещенной публике в отдельном монологе… Вот, заперли бедную девушку на замок, сидит она там день, другой, а покинутый любовник в недоумении — куда это милая запропала? Начал спрашивать, кто-то ему и объяснил: дескать, родители прознали, такая вот беда. Не подозревая, насколько плохо дело, любвеобильный бард с досадой развел руками и обратил свой взор на других женщин. Ну заперли родители девушку, чтобы не шастала куда не надо, — дело житейское. Жаль, конечно, что так быстро все закончилось, но раз родители такие строгие, лучше их лишний раз не раздражать. Претензий не предъявили, жениться не потребовали — и на том спасибо. В третью, последнюю, ночь Мэйлинь как-то удалось выбраться из заточения (как именно — история умалчивает). Стоит ли объяснять, куда она первым делом бросилась? Конечно, к любимому, к единственному, от кого стоило ждать помощи в такой ситуации. Добралась до дома, где он комнаты снимал, перелезла через забор, подошла к окну заветному — а из окна музыка, веселье, песни с танцами… Заглянула тихонько внутрь — а возлюбленный кутит в компании каких-то сомнительных потаскушек. Заплакала бедная девушка от обиды и даже домой к папиному ларцу возвращаться не стала. Прямо на воротах и повесилась на собственном пояске.

— На воротах? — переспросила Ольга, немедленно вспомнив, при каких обстоятельствах ей доводилось слышать о подобном способе умерщвления.

— Ну да, традиция есть такая, — в который раз объяснила Зинь. — Если самоубийца хочет посмертно обвинить своего обидчика, который его до такого шага довел, то идет и вешается у того на воротах.

— Опять отдельный монолог нужен… — вздохнул Юст. — Не люблю я такие информативные монологи, портят они все…

— Ну а он что? — напомнила Ольга.

— По свидетельствам очевидцев, великий бард был шокирован до глубины души, очень переживал и не мог понять, почему девушку поставили перед таким жестоким выбором, а от него самого не потребовали жениться и вообще не предъявили никаких претензий. По мистралийским понятиям и традициям (как, впрочем, и в других странах), в таких тяжелых случаях любовника дочери или сестры ловят за одно место мужчины пострадавшей семьи и требуют для восстановления чести жениться на потерпевшей. Или тщательно считают ребра в назидание. Или выжимают компенсацию, что особенно популярно в Голдиане и Галланте. Могут и убить, и покалечить, но опять же любовника, а не собственную дочь.

— А по хинским традициям его что, вообще не принято трогать?

— Да не то чтобы… — усмехнулась сквозь высыхающие слезы Зинь. — Обычно в таких случаях виновнику принято мстить. Тонко, по-хински. Но исключительно для собственного удовольствия, так как семейной чести от этого ни холодно ни жарко.

— Это уже не суть важно, так как действие пьесы закончится раньше, — отмахнулся Юст. — Насколько я знаю, после этого случая Эль Драко почти сразу же уехал из Хины и больше там не показывался. Говорят, поклялся никогда не приезжать в эту варварскую страну. Но правда ли так уж поклялся или действительно опасался мести — это уже простор для фантазии. Вот теперь, когда ты знаешь эту историю, скажи: как тебе моя идея?

— Сама идея написать об этом или рассмотрение ситуации как конфликта культур?

— И то и другое.

— С одной стороны, вроде действительно недоразумение. Но с другой стороны — любой зритель поймет, почему девушка не постучала в это злосчастное окно, без всяких разъяснительных монологов, и в этом вопросе никаких культурных недоразумений я не вижу. Я б тоже на ее месте не постучала. И что-то мне кажется, что Зинь все-таки права — народ может не оценить.

— Народ — не знаю, а вот маэстро с рынка наверняка оценил бы… Сходить, что ли, без тебя? А вдруг получится?

— Сначала напиши, — посоветовала Ольга. — И найди под это дело продюсера, потому как в противном случае все твои замыслы закончатся восторженным обсуждением под бутылку.

Это было третьим странным совпадением, после которого Ольга долго не могла уснуть. Едва она закрывала глаза, перед ней вставала набережная Риссы в королевском парке, безобразный скандал вокруг несостоявшейся утопленницы, безрассудный мистралиец, вырывающийся из рук стражников…

И звенел в ушах негодующий крик: «А ты бы уж сразу ее на воротах повесил!»

Прохладная погода конца августа в средней полосе России разительно отличалась от тропического зноя небольшого острова, где располагалась центральная база службы «Дельта» в одноименном мире. Региональному координатору, владеющему тремя разными методиками терморегуляции, простуда не грозила, но пасмурное небо и мелкий, моросящий дождик портили настроение и навевали неприятные мысли.

Избавившись от части медицинской аппаратуры, ответственной за иммобилизацию и ускоренное сращивание переломанных костей, Рельмо поторопился покинуть гостеприимные стены лечебного заведения с утопической мечтой в душе — не видеть эти самые стены хотя бы в ближайшие полгода. На самом деле он прекрасно знал, что через пару месяцев ему предстоит повторный визит к доброму доктору-травматологу, но ведь мечта на то она и мечта, чтобы не признавать объективной реальности.

На улице накрапывал уже упомянутый мелкий дождик, правая нога непонятно отчего вдруг разболелась, и Макс остановился у перекрестка, призадумавшись: стоит ли топать до трамвайной остановки, чтобы навестить Дэна, или ловить такси, или же обойтись как-то без гаданий и отправляться прямиком на базу.

Как всегда, судьба оказалась умнее и выбор сделала за него. Из потока разнообразного транспорта вынырнул старенький громоздкий гравибайк, без зазрения совести пересек проезжую часть поперек, чудом вывернув из-под грузовика и перепрыгнув через такси, и лихо притормозил перед самым носом у Макса.

— Эй! Коллега! Подбросить?

Рыжие кудри агента Кангрема нахально сияли на всю улицу, демонстрируя полное презрение ко всяким там шлемам и прочим защитным приспособлениям. Равно как и к дорожному знаку, запрещающему остановку.

— А ты куда? — уточнил Рельмо, пожимая могучую лапу нежданного подарка судьбы.

— Я к Дэну, но тебя-то уж подброшу, куда тебе надо. Что это ты, гляжу, с костылем?..

— Упал, — кратко пояснил Макс, изо всех сил пытаясь быть благоразумным и убеждая себя, что ездить с Витькой — удел полоумных самоубийц. К сожалению, все запасы благоразумия были давно растрачены на служебные разбирательства. Региональный координатор неуклюже вскарабкался на заднее сиденье и сообщил: — Нам по пути. Я тоже к Дэну.

— Тогда держись…

Отчаянный Витька стартовал с прыжка, непостижимым образом ухитрившись попасть в невидимый для законопослушного водителя свободный промежуток на скоростной полосе, и понесся по горизонтали с такой стремительностью, будто за ним гнался голодный дракон. То ли уважаемый полевой агент в молодости катался с байкерами, то ли на всю жизнь остался пилотом и ездил так, будто вокруг него одно бескрайнее небо, а не плотная стена транспорта. Где-то к середине дороги пассажир всерьез забеспокоился — а не сделал ли он фатальную глупость, когда подсел к этому лихачу, не долечившись хотя бы после предыдущей аварии? Но покидать гостеприимное седло Витькиного монстра было уже поздно, да и не особенно уместно — еще за труса примет. Пришлось дотерпеть.

Дэн его героизма не оценил. Как и подобает уважающему себя доктору, он в красках расписал отважному пациенту все возможные несчастья, которых тот чудесным образом избежал, и только после этого проводил гостей на кухню. Витьке ни единого упрека не перепало — видимо, за столько лет знакомства Дэн давно убедился в полной бесполезности устного вразумления для данного клинического случая.

— Вы просто в гости или по делам? — поинтересовался хозяин, перебирая травы для чая. — А то у меня дети дома, и, если хотите поговорить о важных и секретных вещах, надо это делать очень тихо и желательно еще…

Как бы для наглядного подтверждения сказанного, на кухню заглянула Татьяна. Как всегда серьезная, чем-то ужасно занятая и куда-то непременно спешащая.

— Здравствуйте, дядя Макс, привет, дядя Витя. Папа, что горело?

— Мама пирог пекла, — невозмутимо пояснил Дэн. — Ты куда-то уходишь?

— Никуда я не ухожу, только что пришла, а теперь буду думать, и меня не беспокоить. Мелкой тоже передай, чтоб не стучалась и не включала музыку на полную громкость. И чтоб не смела больше качать с моего компьютера без спросу! У меня там конфиденциальная информация!

— Прячь лучше, — невозмутимо порекомендовал отец.

— А она ломает!

— Вы можете решить ваши проблемы между собой?

— Она меня не слушается!

— Ваську почему-то слушается.

— Васька ее гвоздит не напрягаясь, а я так не умею. У меня и способности не те, и стиль другой. От меня малявка в два счета закрывается. И нагло дразнится. Когда ты ее уже в учение отправишь?!

— Если ее еще возьмут, — понизив голос, напомнил Дэн. — В любом случае общеобразовательную человеческую школу надо сначала закончить.

Макса всегда поражало, как кузен ухитряется управляться с тремя своими ведьмочками и сохранять при этом рассудок и полнейшее спокойствие. Тут с одним не знаешь, что делать, а у него три, да еще девчонки…

— Пирог-то где? — деловито поинтересовалась Татьяна, обводя кухню ищущим взором.

— Большей частью в мусоропроводе, а то, что удалось спасти, Санька уже съела.

— Проглотина, — поставила диагноз госпожа доктор и удалилась.

Очень хорошо, подумал Макс, Татьяна будет занята и нас не побеспокоит. Василиса — девушка разумная, и ее достаточно предупредить. Осталось нейтрализовать мелкую…

— Ага, — согласно кивнул Дэн.

— Что — ага?! — возмутился Витька. — Сорок монет штрафа за каких-то несчастных тараканов — это, по-твоему, справедливо?

— Я сказал Максу, — засмеялся доктор и водрузил на стол дымящийся глиняный сосуд. — А ты как раз думал о своих тараканах?

— Ничего тут смешного нет! Приходила санитарная инспекция, и эта стерва Хаши выписала мне штраф за тараканов. А как их выведешь, если они постоянно продолжают мутировать?! А мне еще отчитываться теперь перед начальством, куда я дел сорок монет! Мне и так за убытки постоянно достается, а тут еще…

— Ты как маленький! Договорись с Толиком. Он такие заклинания знает, что у вас во всем Оазисе тараканы передохнут. А заодно мухи, блохи и прочие насекомые.

Витька безнадежно махнул рукой:

— Пробовал. Опять наползли. Дикари нанесли, наверное.

Дэн неторопливо налил гостям чаю, выставил на стол вазочку с печеньем взамен несостоявшегося пирога и так же неторопливо присел напротив.

— Ну рассказывайте. Как дела, что в мирах делается.

— Полный раскосец… — горестно скривил физиономию агент Кангрем. — Повелитель оборзел окончательно и уже в открытую развернул военные действия. Вчера пал Четырнадцатый Оазис. А на прошлой неделе — Первый. Наши ребята еле успели унести ноги, одну кабину пришлось «энерговеником» зачищать… Грядет Большой Трындец, вот к чему все идет. Авиационный завод еще в начале лета потеряли, вместе с Первым Оазисом накрылись научные лаборатории. Теперь там Повелитель вертолеты клепает и чего-ему-надо исследует. Говорят, в исследовательском центре Первого разрабатывалась какая-то толковая идея, как этого бессмертного чудика нейтрализовать, и все теперь накрылось. Если так и дальше пойдет, я без работы останусь.

— Не в первый раз, — утешил его Дэн.

— Так ведь здесь интересно было! А теперь… Ученых выслали два месяца назад. Миссионеры пакуют вещички потихоньку. Что-то не тянет их на борьбу с нечистой силой. И участь великомучеников не прельщает даже при перспективе канонизации. В нашей лавочке всерьез обсуждается вариант поголовной эвакуации, свертывания работы и, возможно, полной изоляции мира. Проще говоря, разгонят нас. Я вот чего к тебе и пришел, хотел, чтоб ты мне погадал…

— На тебя? — уточнил Дэн. — Или на всю вашу лавочку?

— На все. Как-то мне неспокойно, знаешь…

Дэн мельком взглянул на кузена и серьезно кивнул.

— Хорошо, Макс, и тебе погадаю. Только исходные потом расскажешь. Тебе по службе или за мальчишку беспокоишься?

— Да там все вместе… — Региональный координатор покосился на «коллегу» и поостерегся вдаваться в подробности. — Мальчик забился в такую глушь, что до него не добраться, никого не хочет видеть, и я даже не знаю толком, в каком он состоянии. Мануэль болен, в любой момент может свалиться, ему надо срочно пролечиться… а оставить еще одну точку без агента — это уже будет дальше некуда. И еще мне кажется, что или у нас, или в Пятом отделе кто-то из вредителей остался. Кто-то, кого все прикрыли или никто не знал.

— С чего вдруг?

— Из меня начинают делать главного стрелочника. Пошли намеки, что я недоглядел, прошляпил, допустил и не пресек… И вообще, донимал занятых и ответственных людей бредовыми идеями о каппийском вторжении, вместо того чтобы за собственными подчиненными следить. Кроме того, меня не покидает ощущение, что вся эта история еще не закончилась. То ли видения Ресса виноваты, то ли Тень работает… Единственная утешительная новость — Лену Соколову все-таки оставили. Может, в другой ситуации к моим показаниям не стали бы прислушиваться, перестраховались бы, но так как в регионе и без того катастрофа с кадрами, увольнять еще одного агента не рискнули. Плохо, правда, что она одна осталась, без наставника, опыта еще мало для самостоятельной работы, но в нашем положении перебирать не приходится. Матильду забрали на базу, меня замещать.

— Вот и лечился бы спокойно, раз у тебя все равно есть заместитель.

Макс Рельмо досадливо мотнул косой:

— Ничегошеньки ты не понимаешь. Работа — она и без меня может делаться. А всевозможные интриги, которые вокруг этой истории плетутся, могут мне дорого обойтись, если я не буду в них участвовать. Разве не понятно, что стрелочником станет тот, кто не успеет вовремя подсуетиться и отвести от себя карающий меч правосудия? Тут даже не стоит вопрос, прав ты или виноват. Машина вертится, и теперь главная задача — пристроить под шестерни кого надо, внимательно следя, чтоб тебя самого не толкнули в спину в опасный момент. При таком раскладе беззаботно гуляющий становится первым кандидатом в жертвы.

— Понятно… Вот только что ты будешь делать, если все-таки сляжешь окончательно? Подумай над этим. Пейте пока чай, я схожу за костями.

Дэн легко спрыгнул со стула и исчез за дверью, а оба гостя с некоторой неловкостью уставились друг на друга, неожиданно обнаружив, что между собой им и поговорить-то не о чем. У каждого — свои дела, свой круг знакомых и свои служебные тайны.

— Слышь, Макс… — Смущение на Витькиной массивной физиономии выглядело забавно. — А у вас там правда много вакансий появилось? Вы случайно набор не проводите? Не, я понимаю, что староват и анкета не безупречна, но все-таки у меня опыт есть… Если у вас правда так не хватает людей, может, и я сойду? А то ведь в самом деле идет к тому, что нашу лавочку прикроют…

— Лично я был бы только рад видеть тебя в нашей лавочке, — честно ответил Рельмо, понимая, что его объяснения могут быть восприняты как отговорка, и чувствуя себя от этого так, будто и в самом деле лгал. — Но тут есть два момента… Как у тебя с холодным оружием?

— Никак, — столь же честно признался агент Кангрем. — Стреляю нормально, дерусь хорошо, даже в боях без правил выступал. А у вас же там вроде уже есть огнестрельное оружие?

— Да есть… Но появилось оно всего несколько лет назад, а тебе сколько? Понимаешь, человек твоего возраста должен иметь долгую биографию и немалый жизненный опыт. Ты выглядишь как типичный воин, а фехтовать не умеешь — это в твои-то годы. Будут большие проблемы с легендой. А ты еще и рыжий.

— У вас там что, тоже рыжих нет? Да без проблем, я покрашусь.

— Есть, но это совершенно конкретный этнический тип. Варвары Ледяных островов. А в тех местах у нас вакансий нет. Нужны два мистралийца, два ортанца, эгинец, лондриец и галлантец. Отклонения допускаются только такие, которые можно было бы легко объяснить в легенде. Даже если допустить, что в Лондре нередко попадаются потомки заезжих варваров, ты все равно будешь слишком заметен. А в Лондре, да еще при дворе, местечко скользкое, там король очень уж любознательный… Но это не столь страшно и действительно решаемо при помощи краски. Хуже второе. Обучать тебя все равно придется с нуля, так же как и молодого. Но молодой будет еще работать и работать, а ты — туда-сюда и пенсия, опять учить нового. Так дешевле обойдется молодежи набрать. Я бы за тебя похлопотал, но в моем нынешнем положении, когда самого как бы не попросили на пенсию… боюсь, это мало что даст. Если тебя в самом деле уволят, а меня соответственно нет — дай знать, попробуем.

Витька печально качнул могучей челюстью, и опять воцарилось отвратительное, неудобное молчание. До того неприятное, что возмущенный крик, донесшийся из недр дома, показался дивной музыкой:

— Александр-р-р-ра! Ты опять брала мои кости! Это не игрушка!

Обычно голос у Дэна был негромкий и глуховатый, но в редкие моменты, когда невозмутимый доктор все-таки выходил из себя, откуда-то появлялись и мощь и тембр.

— Мне надо было погадать! — огрызнулась дочурка, точно так же на весь дом.

— Сколько раз повторять: на костях не гадают на суженого!

— На суженого гадает только Васька! А меня Настюха просила на пропавшего! Ей все время чудится, что где-то в сетке покойник ходит, мульки летят у человека, как можно было отказать!

— Людей с летящими мульками надо приводить ко мне на прием! Или к Татьяне! А не гадать на моих костях на бродячих покойников! Что за бред! Ты мне кости испортишь!

— Так научи меня, я себе собственные сделаю!

— Тебе еще рано! Саня, еще раз возьмешь, начну пороть! Все равно ведь толком гадать не умеешь, ничего путного не увидишь, только настройки посбиваешь!

— Все я видела, только логического толкования не получается! Чем ругаться, лучше бы толковать научил!

С тех пор как Дэновы ведьмочки подросли, неприкосновенность папиных костей стала больным вопросом. Если Татьяна к гаданиям была неспособна и никакого интереса к заветному мешочку не проявляла, то младших боги не обделили ни талантом, ни энтузиазмом. Средняя, Василиса, проходила обучение на Бете у дяди Молари и обращаться с костями уже умела, хотя собственного комплекта еще не собрала. А вот младшенькая оказалась стихийным бедствием. Она не знала ни точных правил, ни ограничений, видела через раз, а истолковать увиденное ей удавалось еще реже. Но дар шархийских предков требовал практического применения, Тень, унаследованная от прабабушки-человека, толкала на авантюры, переходный возраст презирал запреты родителей и плевать хотел на папино возмущение. Тем более что Дэн своих ведьмочек никогда не порол, и эфемерность подобной угрозы была очевидна даже гостям. Каждый раз после шкодливых ручонок Александры кости приходилось перемывать, окуривать и заново заговаривать, чтобы не искажали картину гадания. Неудивительно, что Дэн так рассердился.

— Чума, не девчонка, — произнес вдруг Витька, одобрительно ухмыльнувшись. — Ураган.

Макс молча кивнул. Да, чума и ураган. Смерть и разруха. Вылитая тетушка Сибейн в юности. (Поскольку тетушка была всего на пяток лет старше племянника, он отлично помнил те времена.)

Только вот непонятно, что хорошего Витька усмотрел в дурных наклонностях бабушки и внучки.

На кухню ворвался сердитый Дэн, ворча себе под нос какие-то утопические сентенции о ремнях, и чуть ли не на бегу высыпал содержимое кожаного мешочка в глубокую керамическую миску. Затем порылся в холодильнике и добыл небольшую баночку, вызвавшую у Витьки подозрительное отвращение.

— Придется подождать, — прокомментировал Дэн свои действия, хотя и так все было понятно. — Санька опять моими костями гадала, паршивка. Теперь их надо сначала кровью помыть, потом водой, потом высушить, потом окурить травками… в общем, это надолго.

— Так, может, за водкой сбегать? — предложил бесхитростный Витька.

— Я пить не буду, — тут же откликнулся Дэн.

— Я тоже, — отозвался Макс и, не удержавшись, полюбопытствовал: — А ты что, всегда в холодильнике кровушку держишь?

— С тех пор как Санька добралась до моих костей, стал держать. Никогда не угадаешь, в какой момент она их сопрет и когда они понадобятся.

— А кровушка-то чья? — коварно поинтересовался Витька. — С мясокомбината или из пациентов?

— По-моему, лаборантки меня уже подозревают в подпольном вампиризме, — вздохнул Дэн и принялся за работу. — А ты, чем хихикать над чужими семейными проблемами, лучше б майку свою постирал.

— Ты че! — оскорбился Витька. — Да она стерильная! Я ж только с дезинфекции!

— А как она выглядит, ты не обращал внимания?

— Да какая разница? Я знаю, что она чистая. И ты знаешь. И Макс вон тоже знает, сам же через дезинфекцию ходит. А что обо мне думают всякие чистоплюи на улице, мне начхать.

— А ты принципиально не переодеваешься или просто лень? — полюбопытствовал Макс, не в силах понять странной привязанности агента Кангрема к каппийскому костюму.

Сам региональный координатор являлся в мир не переодевшись всего один раз, еще в бытность свою полевым агентом и катастрофически опаздывая на свидание. Он до сих пор помнил, какими взглядами провожали на улице его косу и мантию и как он все-таки опоздал на свидание, потому что каждый встречный блюститель порядка подозревал в нем воинствующего сектанта.

— Это есть проявление знаменитой народной смекалки, — ухмыльнулся Дэн. — Витя таким образом экономит на стирке… Слушай, а тебя санитарная инспекция за эту майку не штрафует?

— А я не торгую готовой пищей, — огрызнулся Витька.

Макс еще долго имел удовольствие слушать шуточки и подначки, которыми обменивались два старых приятеля, и чувствовал себя лишним. А также старым, больным и никому не нужным. Он бы, наверное, ушел. Но на улице лил дождь, накопившиеся вопросы требовали ответа, да еще откуда-то вдруг возникло знакомое ощущение надвигающейся опасности. Либо опять работал нюх, либо региональному координатору просто не следовало кататься с оглашенным Витькой.

Комплект гадательных костей состоял из ста сорока четырех штук, и сушка с окуриванием затянулись до вечера. Но Макс все же дождался.

Сладкий дымок ароматических свечей вскружил голову, язычки пламени лизнули раскрытые ладони, и слова традиционного обращения за знанием и предостережением в который раз прозвучали в этом доме.

— Что ищешь ты?

— Я ищу знание.

— О чем?

— О скрытых помыслах Судьбы.

— Готов ли ты открыть Судьбе свои мысли так же, как и она откроет тебе свои?

— Готов.

— Готов ли ты принять Судьбу не ропща?

— Готов.

— Чиста ли твоя сущность от страха и жадности?

— Чиста.

Дэн произносил древнюю формулу «заказа» очень буднично и деловито, лишая возвышенные слова ненужного пафоса, бесполезного для самого процесса предсказания. Слова являлись общепринятым стандартом, но вряд ли имели какое-то значение, ибо приходили к гадателям и с корыстными интересами, и трясясь от страха, и врали напропалую, скрывая истинные намерения, и в любом случае на результатах это почти не отражалось. Собственно, результат искажался в единственном случае — если заказчик, не желая «открыть Судьбе свои мысли», перевирал исходные.

— Смотри и слушай, и да будет Судьба милостива к тебе, — заключил Дэн и старательно занюхал щепотку «праха веков».

Стимулятор, известный несколько тысячелетий, тоже входил в подготовительный ритуал, и Макс невольно подумал, что именно этот порошок из семнадцати трав был основной причиной, по которой Дэн отказывал младшей дочери в практических уроках. А также, возможно, причиной ее неудач в толкованиях.

— Да, именно поэтому, — торопливо согласился кузен и взял в руки мешочек. — Не отвлекайся, думай о своем вопросе. Кстати, давно хотел тебе сказать. Когда вопросов несколько, не пытайся насильно заставить себя думать в первую очередь о важном. Думай о том, что тебя действительно больше всего беспокоит, а со служебными проблемами потом разберемся.

Спорить было бы глупо. Все равно что спорить с самим собой.

Когда он прикоснулся к мешочку, рука дрожала.

Разве стал бы посвященный четвертого круга дрожать перед какими-то несчастными служебными неприятностями?

Ощущение мягкой кожи под пальцами в момент изъятия из мешочка первой кости, которую клиент обязательно доставал сам и которая становилась основным символом, всегда наталкивало Макса на одну и ту же мысль. Как бы управлялся бедный кузен со своими шаманскими принадлежностями, не будь он врачом? Кровь ему лаборантки наливают, кожу на этот самый мешочек еще студентом наворовал в морге… Остается только догадываться, где брал кость для тридцати шести фишек…

— Хм, это уже интересно… — Дэн чуть наклонился, присматриваясь к резьбе на костяной пластинке. — Так он еще не падал. Давай смотреть дальше…

Шархийское гадание на костях до сих пор оставалось для непосвященных загадкой и парадоксом. Ритуал был общедоступен, вид и значения всех ста сорока четырех костей не единожды подробно описывались в специальных книгах, но результативно пользоваться всем этим могли почему-то только маги-шархи. Да и то не все, а только способные именно к этой сфере магии. Макс, например, гадать не умел. Соблюсти ритуал, раскинуть кости, сверить расклад со справочником толкований — это мог и он, и обычный человек, и даже компьютер. (Находились умельцы, которые пытались составить соответствующую программу.) Но для истинного, правильного толкования требовалось нечто большее, чему невозможно научить, если не дано от природы: особый дар видеть в хаотичном узоре костей слепок реальности, наложенный на личность и обстоятельства.

Дэн Рельмо, как и его родственники, наделенные таким же даром, не перебирал в памяти списки, символы и возможные варианты. Склонившись над россыпью светлых костяшек на черном платке, он просто видел в ней единственно правильную картину, именно ту, ради которой и заглядывал за дверь Судьбы.

— Он очень болен, — негромко вещал гадатель, не отводя взгляда от невидимой для посторонних точки чуть выше уровня стола.

А то я сам не знаю, недовольно подумал Макс и тут же устыдился собственной нетерпеливости. Вряд ли, конечно, Дэн мог ловить чужие мысли в такой момент, но все же…

— Но выздоровеет, — продолжал кузен, сосредоточен но что-то рассматривая. — По здоровью — прогноз относительно благоприятный. Не умрет, инвалидом не станет… ну почти… Опорно-двигательная восстановится, останется сосудистая патология и частые депрессии. По событиям… ничего интересного, мелочь и бытовуха. Дальние путешествия, встречи со старыми знакомыми, какие-то женщины, мелкие конфликты, финансовое приобретение, довольно крупное…

Наследство, мелькнуло в голове у Макса. Как только Диего появится в поле зрения Орландо или Амарго, ему тут же всучат родовой замок…

— По личной жизни — темно и тихо… Макс, уточни исходные, что там с той девушкой, с которой он раньше встречался?

— Он ее бросил, — кратко отчитался региональный координатор.

— Почему? Поссорились, надоела?

— Не знаю. Никто не знает точно. Все говорят разное.

— Ага… А не может быть такого, что это она его выгнала?

— Не думаю. А что?

— Тогда не знаю. Он вообще у тебя странный немного… Он и хочет вернуться, и не хочет, и девушка эта ему нужна, и что-то не дает ему сделать шаг назад… Давай глубже глянем… Светлые сущности, в общем, не говорят ничего нового. Ждут твоего мальчишку долгая борьба и поиск, искать он будет самого себя и свое место в жизни, а найдет ли — не скажу, путь его уходит за грань. И любовь туда же уходит.

— То есть?

— Слишком отдаленный временной отрезок. Не видно.

— Что можно сделать, чтобы он… поскорее нашел?

— Закончим — попробуем внести поправки в исходные. А пока перейдем к темным сущностям… Двуликие боги, сколько ж народу перебил твой ребенок!.. Да с таким черным шлейфом просто невозможно быть счастливым и безмятежным!.. А вот тут, особняком, пристроились несколько покойниц и очень сильно влияют на его мысли и поступки… Знаешь, чтобы сказать точнее, надо не гадать, а прийти ко мне на прием. Точно тебе говорю, тут никакой магии, чистая психиатрия. А это у нас что?..

Дэн неожиданно выпрямился, оторвавшись от созерцания невидимой картинки, и Макс наткнулся на его изумленный и встревоженный взгляд.

— Твоего парня кто-то проклял.

— Давно?

Не может быть! Я же смотрел! Не раз! Ничего не было! Ни традиционных, ни астральных, ни рабочих стихийных…

— Совсем недавно. Макс, тебе придется самому с ним встретиться и посмотреть. Кости ничего подробно не скажут. Рабочее астральное проклятие, от сильного мага, да еще на боли закручено. Оно ему всю жизнь поломает. И все неувязки в гадании — от него же.

— Спасибо, — тяжело вздохнул Макс и опустил взгляд. Расчесать косу завтра будет затруднительно… мочалка мочалкой…

Кто? Кто мог? Горбатый? Его хозяин? Маги Небесных Всадников? Да откуда им знать о самом существовании рядового бойца Кантора, не говоря уж о том, чтобы тратить силы на персональное проклятие? Заочно? Советник присоветовал? Надо на Жака взглянуть, если бы советник принялся жаловаться на врагов, он бы его первым вспомнил… Может, кто-то другой? Наняли?.. Да нет, астральное проклятие надо только лично… Придворные маги Шеллара, которым Диего ухитрился набить морды? Тоже надо проверить… Может, они и не нарочно, сгоряча?.. Или все-таки Горбатый? В бою? Голова кругом…

— Ты, Макс, как ни крутись, а встретиться лично вам придется, — оторвал его от размышлений голос Дэна. — Никто, кроме тебя, не разберется в его проклятии. Сомневаюсь, что у парня есть шанс показаться кому-нибудь из наших просвещенных родственников. И нечего дергаться, даже без коррекции исходных проклятие не влияет на продолжительность жизни, так что время у тебя есть. Ну что, корректировать будем или давай теперь о тебе?

— Не будем пока, — мрачно качнул головой Макс. — Мне сначала надо подумать, что можно поменять. Ничего, если я еще разок зайду?

— Да как скажешь. Давай тяни на себя.

Опять рассыпались косточки по черной ткани, опять склонился шаман, всматриваясь в невидимую картинку чужой жизни.

— Макс, ты… — сказал он вдруг тихо и глухо, — никуда не ходи сегодня. Останься у меня ночевать.

— Да ты что? Что я на работе скажу?

— Напомнишь, что ты как бы лежишь в больнице. Можешь сослаться на меня, я им как врач авторитетно объясню. Но никуда сегодня не ходи. Реши это для себя и скажи это вслух.

— Гм… — До Макса начало доходить. — Это что, замена исходных?

— Да. Ну же?

— Хорошо, я никуда не пойду и останусь у тебя. А утром? Не могу же я сидеть у тебя всю жизнь?

— А утром я тебя подвезу до кабины, — подал голос Витька, сидевший в дальнем углу большой смирной скульптурой.

— Хорошо, давай попробуем так.

Дэн с видимым облегчением смахнул костяшки назад в мешочек и опять протянул «клиенту».

— Тогда тяни заново.

— А можно конкретнее, что там было?

«Что там было» в общих чертах, он и так понял. И даже если бы его не преследовало всю вторую половину дня чувство опасности, все равно понял бы. Не будучи профессиональным гадателем, он тем не менее прекрасно знал, по какой причине коррекции исходных требуют на столь раннем этапе и таким радикальным образом.

Так бывает только в случаях, когда гадать-то, собственно, не на что. Когда отпущенный клиенту срок жизни слишком мал, чтобы содержать какие-то события.

— Ничего. Совсем.

Новый узор сложился на ритуальном платке, и опять замер малыш Дэн, уставившись в неведомое.

— Ну вот, совсем другое дело. Зря ты так беспокоился, события складываются вполне пристойно. Служебные неприятности у тебя будут, какое-нибудь формальное наказание тебе сообразят, но в результате все сложится наилучшим для тебя образом. Ты собирался предпринять какие-то меры насчет этого?

— Да, — признался Макс, ибо как раз планировал договориться с директором насчет своего будущего взыскания и убедить, что временный перевод с понижением в сложившихся обстоятельствах будет лучшим вариантом. И стрелочник как бы наказан, и дыру в штате можно заткнуть.

— Вот и поступай, как собирался. Все получится так, как ты и хочешь. И дальше все будет получаться по-твоему. Ждет тебя, прежде всего, продолжительная болезнь, потом много работы, много новых знакомств, встречи со старыми знакомыми, несколько неприятных разговоров с бывшими любовницами… Гм… Макс, ты что, возвращаешься на оперативную работу?

— Выходит, так, — пожал плечами региональный координатор. — Если меня переведут в полевые агенты, то я точно возьму старую легенду. Иначе не выйдет, обязательно узнают. А как там насчет врагов?

— Враги есть, но они не в силах тебе ничего сделать. Возможная встреча лежит за гранью. Через пару месяцев зайди, если хочешь, повторим.

— Хм… А как там насчет «темноты»?

— Насколько я понял, если ты не выйдешь сегодня на улицу, это благополучно преобразуется в «продолжительную болезнь». Скорее всего, ключевой момент состоит в том, что ночевать в доме врача для тебя куда безопаснее, чем ходить по городу. Сам же знаешь, что лечился кое-как, и я тебя предупреждал, что последствия могут быть самые нехорошие.

— Какие-нибудь советы по поводу остального?

— Один. Не кипятись. Все будет путем. У тебя начинается хороший период в жизни. Все, о чем ты беспокоишься, будет хорошо. Все твои действия ведут к успеху. Даже от наказания ты получишь массу удовольствия.

Дэн о чем-то умалчивал. Очень явно и очень неуверенно. Но докапываться до сути Макс не стал. Если гадатель о чем-то умолчал — значит, считает, что лишнее знание клиенту повредит. Что именно излишняя осведомленность может сломать отработанные исходные и разрушить весь благоприятный прогноз.

— А Мануэль? — напомнил он.

— Я не вижу здесь ничего похожего на смерть близких или потерю друзей. Значит, и с ним все обойдется.

Дэн оказался сегодня удивительно щедрым на добрые слова — у Витьки тоже все оказалось в порядке, расформирование службе «Каппа» не грозило в ближайшие полгода, а возможные неприятности «лежали за гранью». Однако Витьке Дэн тоже не сказал всего. Долго думал, колебался, сосредоточенно кусая губы, но все же смолчал. Только попросил обязательно заходить раз в месяц для контроля. И еще какую-нибудь вещь попросил. Небольшую. Ненужную. Мелочь. Только обязательно, чтобы вещь была Витькина и он ее совсем недавно держал в руках.

Ночью Макс долго не мог уснуть, перебирая в уме возможные источники загадочного проклятия и размышляя, что можно сделать, чтобы сменить исходные и повернуть судьбу несносного мальчишки в лучшую сторону. Когда же вместо сна он провалился сразу в Лабиринт, то ничуть не удивился, только с горечью подумал, что Дэн все-таки был прав и теперь заботливые доктора не выпустят неугомонного пациента из своих цепких лап еще месяц, а то и больше. Как будто у него есть лишний месяц на всякие глупости!

ГЛАВА 5

Винни-Пух был всегда не прочь немного подкрепиться, в особенности часов в одиннадцать утра…

А. Милн

Всю прошедшую неделю его величество Орландо II не уставал удивлять целителей. Почтенные мэтры только ахали в изумлении да заносили в личные дневники необычайный случай в практике. Мэтры еще более почтенные, вроде придворного мага и нескольких его коллег, заставших на своем веку живых эльфов, только усмехались, снисходительно наблюдая за восторгами коллег, да пересказывали друг дружке старые байки о феноменальной регенерации остроухих знакомых.

В том, что король Мистралии тоже относится к этой категории разумных существ, уже никто не сомневался: срезанное осколком ухо, отрастая, принимало совершенно иную форму, мало похожую на зеркальное отражение уха уцелевшего. По этому поводу даже собрался небольшой консилиум при участии мистралийских товарищей, который два часа решал, что теперь делать, дабы восстановить презентабельность его величества. В том, что разные уши не подобают королю, спорщики были единодушны, но вот к какому виду следует их привести и каким способом — на этот счет у каждого имелось свое мнение. Конец прениям положил опоздавший на два часа товарищ Амарго, который с порога предложил соратникам подумать, как они намерены объяснить народу, почему тридцатипятилетний король выглядит лет на пятнадцать моложе. По его, товарища Амарго, убеждению, разные уши будут самым впечатляющим доказательством подлинности Орландо. Кроме того, еще что-то резать и шить на этом перештопанном теле будет явным излишеством, бедняге и так досталось выше крыши. Если же кто-то решительно настаивает, то пусть сам попробует добиться согласия его величества на подобное безобразие. Или попытается воплотить свою идею без его согласия. На предложенный подвиг желательно отправляться в огнеупорной одежде и под парой щитов, только тут главное — с уровнем не ошибиться.

Намек был понят, и обсуждение благополучно усохло. Больше на королевское ухо никто не покушался, но всех без исключения снедало мучительное любопытство: как же это ухо теперь выглядит? Не стал исключением и Жак. Первое, о чем он спросил, получив высочайшее разрешение навестить хворающего приятеля, было:

— А где ж твое знаменитое ухо? Я так хотел на него поглядеть, а ты взял и забинтовал! Знал бы, так и конфет бы тебе не принес!

Орландо засмеялся и отложил газету.

— Жак, я не думаю, что тебе бы понравилось. Знаешь, пол-уха — не самое приятное зрелище. Я тебе потом покажу, когда отрастет полностью. И хотя ты явился не меня навестить, а на ухо попялиться, я все же несказанно рад тебя видеть. Давай сюда конфеты.

— Знаю, — усмехнулся Жак, занимая кресло для посетителей. — И даже знаю, что обрадовался ты не из-за конфет. Меня король об этом еще вчера предупредил. Раз пять напомнил, что я трепло и что ты с надеждой ждешь моего прихода, чтобы этим воспользоваться.

— А как же, — не стал возражать мистралиец, — обязательно воспользуюсь. Ты же не станешь меня обманывать?

— Что за ерунда? — обиделся шут. — Разве тебя кто-то обманывает?

Орландо грустно улыбнулся, меланхолично обдирая ленточку с коробки.

— Мафей пытался.

— Он честно старался не расстраивать тебя грустными новостями. А ты пристал как репей — все тебе скажи в точности да чистую правду! Ну что, легче тебе стало, когда узнал?

— Конечно. Я ведь думал, все еще хуже. Ты бы сам послушал, что с мальчишкой творится…

— Я слушать, как ты, не умею, но и так вижу. Пока Мафей тут реанимацией занимался, вроде все ничего было, а как появилось у него свободное время — так блюдце и полетело. Представляешь, он додумался расспрашивать мэтра Альберто… то есть твоего советника… сколько правды в тех легендах, что про него рассказывают.

— Он что, не в своем уме?! — ужаснулся мистралиец. Даже от конфет отвлекся. — Прямо так и спросил? Амарго мне ничего не говорил…

— Вот так и спросил. Видимо, кто-то ему поведал, что советник Каррера — это ж на самом деле тот самый дель Фуэго, о котором легенды ходят! А легенды-то все знают, вот Мафей и решил, что как раз тут он и найдет самое правильное понимание. Орландо, между нами, он что, правда какого-то урода кислотой полил?

— Неужели ты думаешь, что я, как Мафей, расспрашивал его о таких вещах? Неужели у меня хватило бы ума лезть с вопросами к человеку, дважды потерявшему семью? Про то, как вешали полковника Сан-Барреду, я точно знаю, это уже исторический факт, а вот про тот случай с кислотой вряд ли кто-то знает точно. Может, и правда, а может, легенда. А сам он что сказал?

— Ничего. Посмотрел на придурка сочувственно, по плечу похлопал и заверил, что все пройдет, нужно только время. Мафей ужасно огорчился — из-за того, что не получил ответа, и из-за того, что я отчитал его за бестактность. Теперь он, кажется, собрался у Шеллара спросить, наивно рассчитывая, что раз его величество все на свете знает, то и это обязан знать точно.

— Странно… С чего вдруг его так заинтересовали эти легенды о бурной молодости товарища Амарго?

— А черт его знает. Больше всего похоже, что мальчишке красивые сказки понравились, и он их принялся на себя примерять. Примитивно, по-детски, без всякого понимания. Подростки как-то умудряются даже в самых откровенных гадостях находить романтику. Вот, дескать, великий человек, о нем легенды слагают, а я ведь почти как он, у меня тоже такая же беда. А он вона как знатно отомстил, великий же человек, герой! Так чем я хуже, я тоже отомщу! Представляешь себе, до каких выводов он дошел, вот так рассуждая?

— И кому он собирается… отомстить?

— Ни много ни мало — самому хозяину Горбатого, могущественному магу, который к тому же еще и в другом мире живет. Ну и скажи, здоров ли он после этого на голову?

— А куда же мэтр Истран смотрит? Шеллар? Все прочие? Он же сдуру может что угодно натворить!

— Мэтр уже в курсе, пытается с ним поучительные беседы вести, но не знаю, насколько успешно. Мафей какой-то дерганый стал, агрессивный, даже наставника перестал слушать. Элмар тоже, гений педагогики, заявил, что наконец-то братишка не рыдает, а ведет себя по-мужски. Хорошо хоть Мафей не слышал, а то еще и возгордился бы.

— Может быть… — грустно произнес Орландо, и его красивые тонкие брови задрались домиком, почти исчезнув под бинтами. — Может, это действительно по-мужски. Но я не хочу, чтобы еще один мой друг превратился в бездушного убийцу. С меня хватит Кантора. Кстати, как он там?

— Не знаю, — сочувственно развел руками шут. — Я оценил твою попытку заловить меня врасплох, я б, может, и попался, если бы знал. Но я не знаю. Все, что касается Кантора, почему-то держится в тайне. Якобы он взял с Элмара честное слово, чтобы никому ничего. Все, что о нем известно, — он жив, ранен, сидит в гостях у Эспады где-то в лесу и категорически отказался оттуда вылезать. Элмар на все вопросы молчит и сопит, а Шеллар делает такое лицо, словно с трудом сдерживает мат, и ругает Кантора различными обзывалками интеллектуальной направленности.

— Это как? — не понял мистралиец.

— Глупцом, болваном и далее по возрастающей. Только это меня и утешает. О покойнике король бы так говорить не стал.

— А как же Ольга?

— А как ты думаешь, очень она обрадовалась, узнав, что от нее любимый мужчина сбежал? Она теперь на всех дуется и никому не верит… Блин, если из-за Кантора Ольга превратится в обиженную на весь мир стерву, я ему этого не прощу! Тоже мне, великий знаток женщин, Казанова хренов, Дон Жуан недоделанный!

Орландо потупился и уныло шмыгнул носом:

— Не ругайте Кантора. Это я во всем виноват. Сколько раз зарекался делиться предвидениями и опять на том же попался. Если бы он не знал, ничего бы этого не было…

— А ты что, ему сказал?

— Да нет, я сказал Шеллару, но какая разница? Кантор все равно услышал. Лучше б я действительно промолчал. Пользы для дела от моих откровений все равно никакой не получилось, а Кантор из-за них вляпался по самое никуда.

— Погоди, погоди, — встревожился Жак. — Так это что ж получается, ты предсказываешь людям будущее только сдуру или спьяну, а, по твоим идейным убеждениям, предвидениями не следует ни с кем делиться?

— Ты же видишь, что из этого обычно получается. А помнишь, что вышло у Эльвиры? Вся жизнь пошла куда-то не в ту сторону… Да сам вспомни, когда тебе рассказали сон Мафея о тебе, много ли пользы это принесло? Испорченные нервы и несколько лун постоянных кошмаров. А свадьба Шеллара? Как он ни старался, а все равно…

— Нет уж, в тот раз все-таки обошлось.

— Но вовсе не благодаря моим предсказаниям, а сам знаешь, по какой причине. Нет, Жак, людям действительно вредно знать будущее. Как показывает мой богатый опыт, у них намного лучше получается испортить хорошее, чем избежать плохого.

Жак помолчал, наблюдая, как его величество Орландо II печально уминает конфеты одну за другой, затем осторожно, как подкрадывающийся к добыче охотник, поинтересовался:

— А скажи, пожалуйста, ты этими своими идейками с Мафеем не делился?

— Не помню. А что?

— А то, что у короля возникли подозрения, будто юный кузен по-прежнему регулярно видит вещие сны, но перестал рассказывать. Сам знаешь, для Шеллара информация — это святое, и попытки скрыть ее от неукротимого любопытства своего величества он принимает за личное оскорбление. Давить на Мафея он не хочет, но жаждет как-то проверить свои подозрения. Тебе Мафей случайно ничего не говорил? Вроде того, что ты прав, что он желал бы последовать твоему примеру и вот такой-то сон никому не расскажет?

— Мы не разговаривали на эту тему, — покачал головой вождь и идеолог. — Но если он действительно перестал рассказывать сны, то правильно сделал. А Шеллару пора бы понять, что поспорить с судьбой можно раз, ну, может, два. А постоянно ей перечить — можно и нарваться.

— Уверен, что Шеллар в случае чего найдет способ договориться полюбовно, — невесело усмехнулся Жак. — Кстати, о полюбовном. Что говорят доктора о твоем будущем? Когда тебе можно будет появиться в обществе? Ты не представляешь, сколько замечательных мероприятий уже прозевал! Начиная с празднования победы три недели назад и заканчивая Ольгиным новосельем и днем рождения Терезы…

— Да я знаю! — Орландо огорченно вздохнул. — И что у Киры тоже скоро день рождения, и что Эльвира жаждет появиться со мной в свете в качестве официальной невесты, чтобы внести определенность в наши отношения. Но не могу же я заявиться в бинтах или с половиной уха! И на левитацию пока сил не хватает…

— Да ты, главное, найди в себе силы встать и одеться, а уж мы тебя там на стульчик посадим…

Его величество понимающе усмехнулся:

— Коллеге Шеллару не терпится наглядно показать мировой общественности, что мы с ним не поссорились?

— Шеллару — не знаю, — нахмурился Жак, — а мы просто по тебе соскучились. Я, чтобы к тебе попасть, прошел три степени контроля, а Ольгу и Азиль не пустят вообще.

— Это серьезно? Я и не знал, что меня так усиленно охраняют.

— А ты думал! Знаешь, сколько твоих подданных пережили крушение надежд из-за того, что в стране нашелся король?! И знаешь, как бы им хотелось эту досадную помеху исправить?!

— Значит, война продолжается? — помрачнел Орландо и с горя запихал в рот все оставшиеся конфеты разом, ибо ничем другим помочь своему бедному народу не мог.

— Об этом пусть тебе мистралийские товарищи расскажут, они лучше знают. А я вот лучше расскажу последнюю придворную хохму. Сегодня раненько утром лезет Лаврис из чьего-то окна, чтобы не ходить мимо стражи и не компрометировать даму, а меч и сапоги в зубах держит…

Четвертое странное совпадение произошло всего через день после предыдущего. Как раз накануне вечером Жак принес обещанные «долги», и наутро девушки выбрались в город, дабы с пользой их потратить. Приближалась осень, у Зинь не было ни сапожек, ни теплой одежды, и решено было приобрести все это сейчас, пока денежки никуда не делись. Опять же в доме кончились чернила, сахар и кофе, да и в библиотеку еще на прошлой неделе пора было зайти…

Поход получился глобальным. Сначала подружки зашли за Терезой, которую Жак еще с весны надоумил ходить в библиотеку с Ольгой и извлекать максимум пользы для семейного бюджета из ее бесплатного абонемента. Ольга поначалу стеснялась злоупотреблять королевским доверием, но потом решила, что его величество не станет мелочиться, даже если ему какая-нибудь жадина пожалуется.

По пути обнаружилось, что кроме книг Терезе еще нужны нитки и чай, а Ольга вспомнила, что в доме курить нечего, а Зинь вдруг страстно возжелала купить Ольге что-нибудь приятное, дабы выразить свою безмерную благодарность… Словом, подружки пролазили по городу полдня, ужасно устали, проголодались и остановились у продовольственных лотков, чтобы купить что-нибудь перекусить. Из-за разницы во вкусах они разбрелись по разным концам перекрестка, и, едва Ольга осталась одна, к ней подвалил незнакомый господин в скромном сереньком плащике и плюшевом беретике. Соорудив из своей крысиной мордочки загадочное и торжественное лицо, он сообщил, что с Ольгой желает познакомиться один очень влиятельный деятель шоу-бизнеса, у которого к ней имеется весьма заманчивое предложение. Судя по тону, каким это было сказано, господин полагал, что осчастливил девушку на всю оставшуюся жизнь, но ответная реакция оказалась весьма далека от того, что он ожидал. Уж, наверное, этот деловенный мухомор ни за какие коврижки не подошел бы с такими речами, если бы знал, что в ответ его огреют по голове его же собственной тростью и погонят по улице, продолжая дубасить и вопя на четыре окрестных квартала:

— Зинь, посмотри скорее, это не тот самый гад, что хотел тебя в бордель продать?!

Подруги догнали Ольгу только через сотню метров, когда она запинала свою добычу в тупичок между кондитерской и мясной лавками. Зинь рассмотрела, что все-таки не тот, и Тереза категорически потребовала не убивать, а сдать в полицию, дабы там разобрались.

— За что?! — воскликнул огорошенный таким напором господин, подхватывая беретик, который свалился во время экзекуции.

— А чтобы проверили, не из одной ли вы шайки! — Зинь вцепилась в плащ незнакомца с энтузиазмом маньяка-рыболова и всерьез собралась куда-то тащить.

Тереза внесла разумное предложение не таскать по улице упирающегося мужчину, а просто кликнуть ближайших стражей порядка. Ольге тоже пришла в голову одна логичная мысль, которая должна была бы прийти туда первой, если бы голова работала так же правильно, как у короля.

— Постойте-ка! А не окажется сейчас, что это все шуточки Жака, и не опозоримся ли мы, как дуры последние?

— Такие шуточки отдают примитивной тупостью! — возразила Зинь. — А Жак и сам не дурак, и тебя таковой не считает. Не стал бы он так шутить. Он же знает, как я на этом обожглась и как мы можем отреагировать.

Тереза ее поддержала, заявив, что Жак не стал бы подсылать к Ольге живого человека, зная, что она может с беднягой сделать. Ольга засомневалась. Пока же они решали вопрос о причастности Жака к неподобающим шуточкам, побитый господин выскользнул из плаща и дал деру, оставив на поле боя вышеупомянутый предмет одежды, а также беретик и трость.

В тот же вечер собранные улики предъявили Жаку, но шут клялся и божился, что ни он сам, ни тот, о ком Ольга подумала, не имеют никакого отношения к происшедшему. И как вообще Ольга могла предположить, что они, такие умные и проницательные господа, способны учинить столь недостойную дурость!

Аргумент был железный, и с ним пришлось согласиться. Уж кто-кто, а его величество точно не опустился бы до таких топорных художеств.

К концу недели Ольга выбросила этот случай из головы и уже хотела было отдать Зинь «боевые трофеи». (Предприимчивая подружка нашла какое-то местечко, где их готовы были купить, не спрашивая о происхождении, и каждый день напоминала, что у Ольги в доме и так достаточно ненужного хлама, а собственный музей боевой славы она вряд ли заведет в ближайшее время.) Но тут случился день рождения королевы, о котором Ольга, разумеется, узнала последней — только когда получила приглашение. Она тут же позабыла про все бытовые мелочи и посвятила единственный оставшийся день поискам подарка, наряда и парикмахера, как бы ни были ей противны последние два пункта. К этому же делу подключила и Зинь, велев на время выбросить из головы торговлю трофеями и прочие неважные глупости, а сосредоточить соображалку на срочном и главном.

Что подарить благородной даме, очень знатной и богатой, притом воительнице, да еще и беременной в придачу? При этом принять во внимание, что косметикой именинница почти не пользуется, драгоценности у нее пылятся в ларцах, мечами и доспехами уставлена целая комната, а уж о тряпках можно и вовсе не упоминать.

Изложив все это, Ольга выразительно покосилась на Жака, который принес злосчастное приглашение, и добавила, что некоторые раздолбаи валяют по три дня порученные им бумажки, а людям потом приходится голову ломать.

Жак обиделся и привел свои возражения:

— Во-первых, не три, а два. А во-вторых, я сам все эти два дня ломал голову над тем же самым и с тем же успехом. Так что считай, сколько нервов я тебе сэкономил.

— Может, какую-то историческую редкость подарить? — в отчаянии предположила Ольга, вспомнив о несостоявшейся археологической карьере ее величества. — Какой-нибудь ископаемый папирус… или вроде того? Наша именинница как-то призналась, что в детстве мечтала раскопать забытые храмы семмов…

— Ага, или какой-то экзотический сувенир из хрензнаетоткуда! — Жак слегка оживился и обрадованно провозгласил: — Точно! Я знаю одно подходящее место! Нам надо навестить лавку раритетов дядюшки Цыня! Он мне даже скидку сделает, как оптовому поставщику.

— Это туда ты таскал ненужные экспонаты со склада «бин»? — уточнила Ольга, вспомнив их совместную деятельность по разбору склада. Всевозможные бесполезные для короны вещицы, подлежащие списанию и выкидыванию, шут ежедневно уволакивал домой и куда-то выгодно пристраивал, столь же регулярно отстегивая Ольге ее долю.

Жак почему-то покосился на Зинь и подтвердил, что именно туда. А потом зачем-то добавил, что продавца рекомендовал лично господин Флавиус, а продажа велась с разрешения короля, и казна тоже получала свою долю, каковая значительно превосходила и Ольгину, и его собственную. Непонятно, к чему это вдруг понадобилось — Ольга и так знала, а подружке-то какое дело?

— Я слышала о лавке дядюшки Цыня, — добавила Зинь, истолковав взгляд шута как приглашение высказаться. — Но посоветовала бы выбирать покупку осторожнее, так как раритеты в его лавку поступают не только от магов и расхитителей гробниц, но и от обычных скупщиков краденого.

— Значит, предупредим, чтобы паленого не подсовывали, — ничуть не испугался Жак. — Про королеву мы, конечно, не признаемся, а намекнем, например, что на торжестве высокие полицейские чины будут присутствовать. Дядюшка Цынь сам догадается, что ворованный раритет в таком случае может основательно подпортить ему бизнес.

Зинь помялась и предложила сходить с ними вместе. Ей было очень любопытно посмотреть на ассортимент папиных столичных коллег, а также почему-то казалось, что к предупреждениям на родном языке владелец лавки отнесется более серьезно. Да и о подобных сувенирах она кое-что знала и, возможно, могла бы что-то посоветовать.

Жак отвел страждущих в скромный сарайчик на западной окраине квартала Пляшущих Огней, который внутри оказался куда приметнее, чем снаружи. Цветистое хинское приветствие, которым огласила помещение Зинь, показалось Ольге слишком уж длинным, даже если включить в него обещанное предупреждение. Впрочем, учитывая непомерную церемонность уроженцев Подлунной империи, можно было и не удивляться.

Разумей Ольга хоть немного по-хински, она бы узнала много интересного. Во-первых, Зинь строго-настрого предупредила дядюшку, что она ему не племянница, и зовут ее не так, и вообще он ее впервые видит. Во-вторых, следовало собственно приветствие. А в-третьих, господа пришли выбирать подарок для Очень Знатной Особы, и если дядюшка вздумает толкнуть им фуфло или товар от барыг, то всему его бизнесу приснится задница демона У, а самого дядюшку лично удушит один высокопоставленный племянник, если дядюшка понимает, о ком речь.

Дремлющий продавец, воодушевленный столь пространной речью, распахнул глаза на всю ширину, отмеренную им природой, одарил покупателей радушной улыбкой, от которой щеки расползлись в стороны, как у груженого хомяка, и даже оторвал от лавки свои филейные части.

Первым делом глубокоуважаемым клиентам были предложены «драгоценности из гробниц Белой Пустыни», и они хохотали до истерики над «церемониальной подвеской царицы Хашир», в которой Ольга опознала медаль «Победитель соцсоревнования». Когда дядюшке Цыню разъяснили причину веселья, он очень искренне посетовал на тупость и невежество поставщиков, после чего стремительно начертал для экспоната новый ценник. В новой редакции «Победитель соцсоревнования» называлась «Высочайшей боевой наградой иномирской цивилизации» с припиской «Уникальный экземпляр, единственный в мире». А в цене добавились две лишние руны.

— Достопочтенный господин Цынь, — усмехнулся Жак, полюбовавшись на новый ценник, — нас интересует действительно что-нибудь необычное, а не безделушки, аналогичные тем, которые я вам приносил. Такого-то добра у виновницы торжества и без нас хватает. И кстати, только что вы получили бесплатную экспертную консультацию от специалиста, чьи заслуги признаны при дворе и ценятся необычайно высоко. — Ольга полагала, что Жак имел в виду себя, но конспиратор нахально кивнул на нее. — Так что с вас причитается небольшая скидка.

Засмущавшись от такого бесстыжего комплимента, Ольга даже не заметила, как достопочтенный Цынь бросил вопросительный взгляд на ее подружку, и Зинь серьезным кивком подтвердила правдивость слов шута.

— Можно еще книги посмотреть, — добавил Жак, наблюдая, как исчезает за ширмочкой витрина с «драгоценностями цариц».

— Один момент! — засуетился господин Цынь. — У нас лучший в королевстве выбор всевозможных печатных и рукописных раритетов!

Клиенты с интересом осмотрели витрину, содержавшую непонятные пергаменты, берестяные грамоты, глиняные таблички, ветхое издание эгинских классических пьес с автографом автора, тоненькую книжечку комиксов про человека-паука на польском языке, с десяток хинских стихотворений на тонкой бумаге в бамбуковых рамочках, потрепанный томик Шекспира в оригинале и даже простреленный в двух местах кусок жести с надписью «Achtung! Minen!».

Жака особо вдохновил предпоследний экспонат, и он стал подталкивать Ольгу под локоть и указывать глазами на книгу, хитро подмигивая. Ольга сразу сообразила, куда он клонит, и поспешила объяснить, что даже современный английский знает в объеме средней школы, не говоря уж о том варианте, на котором писал Шекспир. Одновременно она старалась удержать истерический смех и тщательно отводила глаза от таблички с минами, которая значилась в коллекции почтенного Цыня как «подлинный фрагмент знаменитых Рунных доспехов героя Полистарра, пробитый стрелой злокозненного Мункаса». По каким соображениям этот «фрагмент» отнесли к печатным и рукописным раритетам, Ольга так и не смогла постичь.

— Не трусь, — зашептал Жак. — Я худо-бедно вслух прочту, а ты по-русски запишешь, и все будет путем. Главное — скидку стребовать. А представляешь, какая свежая струя в местной драматургии!

— Вот будет веселуха, если я все это услышу по-старославянски! И что ж тут такого свежего? Одни непонятки для неподготовленного зрителя! Чужой мир, идиотские обычаи, причины конфликта непонятны, мотивы поступков персонажей не поддаются здравому смыслу… И, чтоб ты знал, нехорошо дарить человеку что-либо для того, чтобы потом самому пользоваться. А главное — ты на цену посмотри!

— Ах, нет-нет, простите, — засуетился продавец, выдергивая ценник с надписью «Ритуальная книга обрядов, проводимых жрецами культа Восходящего Солнца, никем доселе не расшифрована». — Нижайше умоляю меня извинить, это не продается.

— Чего это он? — шепотом уточнила Ольга, когда дядюшка Цынь с Шекспиром исчез за раздвижной ширмой. Книга-то ей действительно не нужна была, но любопытно стало — чего это он вдруг так резво зашевелил окорочками?

— Краденое, — чуть слышно разъяснил Жак. — А жаль…

— Да и ничуточки не жаль. Ты лучше сосредоточься на подарке.

— Пока я ничего подходящего не заметил.

— А я вот заметила, что цены здесь… Не то чтобы совсем не по карману, но еще пара таких дней рождений, и я разорена. Ты не подскажешь, как человек более опытный, что дарят коронованным особам подданные скромного достатка? Не одни ж мы с тобой при дворе такие бедные, как-то же люди выкручиваются. Вот ты, например, что обычно королю даришь?

— В этот раз точно гроб подарю, — ухмыльнулся шут. — Для коллекции. Прикольный какой-нибудь. Квадратный или с окошечками… А обычно… Во-первых, король — человек неприхотливый, и цена подарка для него не имеет значения. А во-вторых, мы с ним постоянно и тесно общаемся, так что я всегда знаю, что ему может понадобиться или просто показаться интересным.

— Например, гроб, — съязвила Ольга, в основном от зависти, что Жак додумался до столь гениального подарка первым.

— Спорим, его величество обхохочется.

— Да чего спорить, сама знаю, что такой подарочек он заценит. А вот с Кирой что делать?

— Можно еще посмотреть защитные магические артефакты, но они тоже дорогие. А еще есть у дядюшки Цыня один особый сундучок, где хранятся так называемые неопознанные артефакты. Вот такую вещицу можно приобрести по дешевке.

Ольга прыснула и кивнула на табличку «Achtung! Minen!».

— При такой развитой фантазии у дяденьки еще что-то остается неопознанным?

— Э-э нет, ты не поняла. Вот смотри. Например, видит он, что это — просто железка, на которой что-то написано. Или книжка, в которой пропечатано непонятно что, но все же ясно видно, что именно книжка. Или та побрякушка — тоже непонятно, что написано, но вполне можно определить, что это и для чего — украшение, на одежду прицеплять. Сочиняет заковыристое название, и вещь можно продавать. А вот ежели, допустим, дать дядюшке в руки… ну хотя бы твой плеер… Понимаешь? Коробочка и коробочка, снаружи неизвестный материал, внутри загадочные потроха, а для чего предназначена — непонятно. Или, к примеру, консервная банка. Со всех сторон запаянная жестянка, что на ней написано — хрен его знает, а уж что внутри — и вовсе тайна…

— А проколупать? — с искренним недоумением перебила Ольга.

— Ну нет, это у вас с Мафеем первой мыслью было бы «проколупать». А почтеннейший Цынь не из тех, кто сует пальцы в розетки. У него солидные, состоятельные клиенты, и потенциально опасные предметы он им ни в коем случае не продаст. Потому как ежели такой предмет вдруг самовозгорится или бабахнет, прихватив с собой на тот свет всю коллекцию покупателя, а заодно и дом, продавцу не поздоровится. Поэтому дядюшка Цынь выставляет на продажу только те вещички, в которых стопроцентно уверен.

— А откуда он их берет? Понятно, местные раритеты ему расхитители гробниц приносят, а вот Шекспира или эту табличку?

— Так ведь не один Мафей шарит шкодливыми ручонками между мирами. Я же тебе рассказывал. Конечно, делать это целенаправленно додумался только он, и целый склад мог накопиться только у нас при дворе, но каждый ученик мага в определенный период обучения несколько подобных вещиц обязательно подцепит. И потом либо он сам, либо его наставник тащат добычу к дядюшке Цыню. Вещички перспективные он берет подороже, а не поддающиеся опознанию — практически за бесценок. Потому и купить их можно задешево. А если ты ему еще чего-то опознаешь, так можно сторговаться по бартеру.

— Ты всегда здесь так отовариваешься? — хитро усмехнулась Ольга, но Жак с негодованием отверг ее версию:

— Ты что! Я же нормальный королевский подданный, а не переселенец какой! Сам я понятия не имею, что это все такое! Могу только за отдельную плату сносить знакомым переселенцам показать, но без гарантии.

— Пройдоха, — прокомментировала Ольга. — Ладно, давай попросим показать. Только сомневаюсь я, что мы найдем подарок в этом заветном ящичке. Вряд ли его содержимое сильно отличается от того барахла, которое мы с тобой разгребали на складе. Ты вспомни, много ли мы с тобой полезного там видели? Собственно, все, что было толкового, мы вынесли еще перед походом на дракона.

— Ну почему же, — возразил Жак, — я кой-каких деталей насшибал. Ты приобрела чудненькую кофточку, саксофон и духи. Не считая того, что мы вместе съели и выпили. Давно хотел спросить: а на кой тебе саксофон?

— Шоб було! — категорически заявила Ольга, ибо другой разумной причины все равно не было. — В хозяйстве все пригодится.

— Конец света не за горами! — с притворным пафосом провозгласил Жак. — Хозяйственная Ольга — первое знамение. Вторым будет хозяйственный Плакса с положительным балансом в казне. А когда Кантор остепенится, женится и займется сельским хозяйством на землях своих предков, тогда конец света и настанет.

Разгневанная Ольга от души приложила насмешника толстенной конторской книгой с прилавка и едва успела положить хозяйское имущество на место, как вернулся почтенный Цынь, завершив укрывание краденого раритета.

— Что еще показать уважаемым господам? — любезно осведомился он, улыбаясь так истово, что глаза почти исчезли за расплывшимися щеками.

— А покажите-ка нам тот заветный ящичек, где у вас неопознанные предметы, — тут же попросил Жак. — Авось мы что-нибудь там присмотрим.

— Сию минуту. — Продавец слегка скис, чувствуя, что с этих клиентов большой выручки не поимеешь. — Извольте следовать за мной.

Ящичек на деле оказался солидным сундуком, и был он доверху набит всевозможным хламом, поразительно напомнившим Ольге содержимое склада «бин». Больше всего там оказалось уже упомянутых консервных банок, причем почти все — неземного происхождения. С десяток различных приборов, большей частью сломанных. Видеокассета с немецким порнофильмом. Бензиновая зажигалка, то ли сломанная, то ли просто пустая. Помятый и погрызенный мышами шоколадный батончик. Куча флакончиков с жидкостями и коробочек с порошками, большей частью неизвестного назначения, так как этикетки либо пестрели неизвестными письменами, либо вовсе отсутствовали.

Но попадались среди всего этого и такие вещи, при виде которых даже всезнающий Жак только разводил руками, давая понять, что не имеет ни малейшего представления, что бы это могло быть. Например, две изогнутые металлические рогульки, симметрично пристроенные на расстоянии сантиметра друг от дружки и ничем не соединенные. Непонятным образом детали этой конструкции все же держались вместе, и вопреки законам физики она устойчиво стояла на двух точках, а раздвинуть или сдвинуть обе части было невозможно.

Или прозрачный кубик, наполненный мерцающим холодцом, который то переливался радужными цветами, то становился угрюмо-серым, а то и вовсе терял цвет.

Или цельная на вид коробочка, которая никак не могла быть цельной, если судить по весу и звуку, каким она отзывалась на стук.

А еще незнакомая Ольге зверушка, замершая столбиком. Не дохлая, так как, по уверениям хозяина лавки, пролежала в этом ящике уже почти год и не испортилась. И не чучело. И не то чтобы живая — за такое время любой животине полагалось бы сдохнуть.

И еще много чего.

— А маги вот это все смотрели? — поинтересовался наконец Жак, разложив отобранные загадки на откинутой крышке сундука.

— Обязательно, — с готовностью отозвался дядюшка Цынь. — Вот в этой коробочке, по уверению мэтра… э-э… ну это неважно… в ней совершенно точно что-то есть, но как ее открыть — никто не знает. А вот в этом кубике присутствует магия, но никому из моих консультантов она не известна. Та же история с вот этим странным сувениром.

— А они у вас из одного источника? — полюбопытствовала Ольга.

— Представьте себе, нет. Радужный кубик сдал один постоянный поставщик, уверяя, что привез из Белой Пустыни. Вряд ли он обманывал, так как привез тогда целую партию и наверняка из одного места. А сии висящие в воздухе палочки принес маг.

— Гм… а хотите, я придворным магам покажу?

— Так придворный и принес, — охотно поделился продавец.

— Это который? — изумился Жак. — Что-то я не при помню, чтобы кто-то, кроме Мафея, подобными вещами баловался…

— Мэтр Мельди. Как он сам объяснил, хотел взять с полки иголку с нитками, дабы починить мантию, но, будучи в необычайно расстроенных чувствах, допустил ошибку, позволительную лишь ученикам. И как результат — неведомый артефакт неведомо откуда. Прежде чем сдать его мне, мэтр пытался исследовать сей предмет сам, показывал более опытным коллегам, но никто так и не разобрался.

— И что вы за него хотите?

— Сущие мелочи — пятьсот золотых. Но под расписку, что вы покупаете его для исследовательских целей, предупреждены о возможной опасности и обязуетесь не передавать третьим лицам.

— …Кроме как в исследовательских целях! — добавил Жак. — Не буду же я один этим заниматься! У меня тоже на примете консультанты имеются!

— Третьим лицам — только во временное пользование, — тут же добавил дядюшка Цынь, который больше всего переживал, как бы этот недостойный доверия покупатель не подарил-таки потенциально опасный артефакт какому-нибудь высокопоставленному лицу.

— Договорились. Договор действителен до тех пор, пока предмет остается неопознанным.

Ольга заподозрила, что Жак давно опознал загадочные рогульки и теперь только изыскивает способ прикупить их подешевле.

— А за кубик? — продолжал допытываться Жак.

— Четыреста с теми же условиями.

— Еще мы заберем вот эту сломанную зажигалку, пока она вам лавку не подпалила. Вдруг ее можно починить. А если нет, то остается только утопить в море. В любом случае в том состоянии, в каком она у вас лежит, денег она не стоит. А даже напротив, опасна для окружающих. Вот, госпожа подтвердит.

— Точно-точно, — закивала Ольга, соображая, что зажигалка, должно быть, вовсе не сломана, и, если добыть керосину да заправить, может, и на подарок сгодится. Особенно если еще на часок занести к ювелиру… — У нас в городе был случай: один пьяница вот так не ухаживал за своей зажигалкой, не чинил вовремя, бросил неисправную в доме, и потом сгорело три этажа!

Подивившись легкости и живописности собственного вранья, она набралась смелости спросить о цене зверушки и услышала в ответ, что — увы и ах! — это животное тоже не продается…

Тоже краденая, догадалась Ольга.

— Оставь ты эту крысу, — посоветовал Жак. — Это пустынный скалозуб, они ядовитые. Потому почтеннейший Цынь и держит его в этом ящичке. Зверушка наверняка заколдованная, а как именно — он не знает, поэтому, пока нет гарантии, что она вдруг не оживет, клиентам ее не показывают. Да и не будешь же ты дарить подруге такого нехорошего грызуна.

— Да я не ей, я себе хотела. Он симпатичный. А что, маги не знают, как это делается?

Дядюшка Цынь замялся и, поощряемый неотвратимыми «ну?», признался, что к магам сей экспонат не носил. Почему — не смог вразумительно объяснить. Видать, у мага «поставщик» и попятил, и теперь уважаемый торговец раритетами опасался нарваться на прежнего хозяина сувенира. Или на знакомого прежнего хозяина.

— Ну раз не продается, — окончательно обнаглела Ольга, — то подарите. Все равно просто так валяется. А я вам чего-нибудь опознаю.

— Обалдела?! — ужаснулся Жак. — А если оживет и укусит?!

— Я не боюсь мелких грызунов.

— Так и быть, — сдался дядюшка Цынь, — за сто отдам, но только при условии — никому не показывать.

— За сто золотых? Да ну, оно больше десяти не стоит. Тем более что еще и прятать его от людей, хлопоты одни.

Ядовитого грызуна, да еще и краденого, которого никому нельзя показывать, — за сто золотых? Нехай он вам облезет, дядюшка Цынь, и вы с ним за компанию!

— Но ведь он такой милый!

— А толку с того, если его придется держать в сундуке?

— Не отвлекайся! — напомнил Жак. — Ты что-то еще брать будешь?

— Да нет, куда еще, и так на тысячу с лишним набрали.

— На тысячу? Да нет, девятьсот стартовая цена, а минус скидки да минус твоя консультация, больше четырехсот оно все не потянет.

— Да вы меня разорить хотите! — с очень искренним ужасом вскричал хозяин лавки и схватил счеты. — Со скидкой два процента и минус консультация десять золотых, так и быть, для ровного счета — восемьсот семьдесят.

— Два процента? Вы обещали двенадцать! Да знаете ли вы, сколько с меня дерут эти переселенцы?! Особенно Ольга, учитывая ее образование и положение при дворе! Десять за консультацию? Ей? Да она меньше чем за сто пятьдесят и смотреть не станет! А вам уже авансом опознали медаль и зажигалку!

— Оптом — дешевле, — добавила Ольга. — Вот про эти три вещички могу еще рассказать, если вас интересует.

— Оптом — по сто, — тут же подхватил Жак.

— Зажигалка не считается, — возразил почтенный Цынь, опять клацая счетами. — Я ее вам отдаю. Восемьсот, и ни монетой меньше!

— С описанием этих трех предметов — пятьсот!

Торговля затянулась надолго, и Ольге скоро наскучили бесконечные трехзначные числа, рекламные трели продавца и обоюдные жалобы на крайнюю бедность. Последовав примеру Зинь, она побрела по лавке, рассматривая витрины, и совершенно неожиданно наткнулась на полочку с относительно недорогими товарами. Как объяснил прискакавший на зов хозяин, уцененные товары представляли собой магические артефакты с изъянами. То есть возвращенные покупателями из-за различных неисправностей или экспериментальные образцы, толком не доделанные. Ольга изучила ассортимент повнимательнее и решила, что колечко со встроенным телепортом за семьсот золотых — это именно то, что ей надо. Дядюшка Цынь минут десять заливался соловьем, расписывая уникальность и неповторимость единственного в мире телепортирующего артефакта, после чего кратенько добавил, что изобретателю, к сожалению, не удалось довести свое творение до ума и в нем имеются некоторые дефекты. Во-первых, надо каждый раз носить к магу заряжать, а во-вторых, полностью отсутствует настройка. То есть телепорт работает, можно не сомневаться, проверено с гарантией. Но задать точку прибытия невозможно в принципе. Словом, игрушка для рисковых людей.

Ольга рассудила, что Кира как раз из рисковых, а также что в ситуации, подобной недавнему знакомству с Горбатым, сгодился бы и такой вот телепорт куда глаза глядят, и решительно заявила, что возьмет колечко, если ей уступят его по бартеру за консультации. Жак тихо взвыл, и торговля началась сначала. В результате они приобрели колечко, рогульки, кубик и зажигалку за символическую цену в двести золотых. Ольга добросовестно описала все, что нашла знакомого в лавке, включая «фрагмент Рунных доспехов», а перед самым прощанием дядюшка Цынь все-таки расщедрился и добавил к прочим покупкам приглянувшегося покупательнице зверька. «За счет заведения». Знала бы Ольга, во что выльется ее любовь к животным, — десять раз бы подумала, прежде чем тащить домой незнакомого грызуна, да еще ядовитого и у мага краденного…

Всю дорогу Жак ныл, что они продешевили и что можно было еще сотню выторговать, если бы его не торопили, но Ольга напомнила, что ему, бездельнику, некуда время девать, а у нее еще платье и прическа не готовы. Именно этими важнейшими проблемами она и занялась, примчавшись домой и поспешно сунув свое приобретение на полку.

Зверек стоял столбиком и удивленно пялился немигающими глазками-бусинками на новую хозяйку, которая с руганью и стонами рылась в шкафу.

Золотая луна благополучно перевалила за середину. Вся живность Вийонского леса, включая семерку героев, чувствовала приближение осени. Особенно остро чувствовал его юный Роберто Льямас, на которого легли основные заботы по сбору урожая. Гном и маг постоянно пропадали в городе на заработках, лучник — в лесу на охоте, Жюстин была занята своим домашним лазаретом, а все прочие взрослые до сих пор оставались нетрудоспособными. Мальчишка день-деньской копошился в огороде, страшно недовольный тем, что его не берут на охоту, но понимающий, что возражений никто не станет слушать. Две предыдущие недели ему хоть немного, одной рукой, помогал Савелий, но с наступлением полнолуния хромой волк стал передвигаться с большим трудом и на улицу выползал только погреться на солнышке или повыть на луну.

Кантор осени не чувствовал. Его ощущения были заняты более простыми и материальными явлениями.

Жюстин не обманула — чувствительность и подвижность правой стороны постепенно, но неуклонно возвращались.

Он уже мог немного опереться на больную ногу и ежедневно до изнеможения ходил вокруг дома, с нетерпением дожидаясь дня, когда сможет бегать, как привык.

Каждый день пробовал на прочность руку, проверяя, когда она начнет выдерживать вес тела, чтобы можно было хоть раз, хоть символически отжаться от пола и почувствовать себя полноценным человеком.

Как бедная сиротка из сказки, перебирал по зернышку смесь нескольких круп, тренируя глаз и мышцы кисти. Последние несколько дней зернышки не приходилось ловить, как расползающихся тараканов, и Кантор с радостью и азартом ученика готовился к новому, усложненному упражнению — письму и рисованию.

Разговаривал он уже вполне разборчиво, сведенные мышцы лица расслабились и заработали нормально, только иногда еще непроизвольно подергивались.

Ничего похожего на припадки, которых опасалась целительница, пока не случалось. Зато приступы головной боли повторялись через день с непонятным постоянством, несмотря на все ее старания. Кантор не особенно переживал. Успев мысленно себя похоронить и затем вернувшись к жизни, он слишком радовался этому чудесному процессу и посвящал ему все свое время и внимание. А боль… что ж, не в первый раз, бывало и хуже.

Со временем не только тело, но и мысли постепенно приходили в порядок. И как раз во второй половине Золотой луны, когда и целительница и ее пациенты убедились в реальности своих надежд и поняли, что выздоровление — только вопрос времени, Кантор впервые серьезно задумался о вещах более абстрактных, чем ловля шустрых зернышек на блюдце.

Пристальнее понаблюдав за Жюстин, он окончательно убедился, что милая монахиня, принесшая обет целомудрия, влюблена в своего полуживого пациента как девчонка. После случайного приема, невольно открыв тайну сероглазой целительницы, Кантор еще несколько раз замечал ее взгляд, непроизвольные движения пальцев в своих волосах, а один раз даже эмпатически поймал столь откровенное желание, что сам потом полночи не мог уснуть. Пожалуй, «влюблена как девчонка» было бы не совсем удачным определением. Чувства сестры Жюстин более походили на любовь взрослой, зрелой женщины, точно знающей, чего она хочет от мужчины, и совсем не подобали смиренной монахине.

Кантор напрасно уверял себя, что бояться нечего, что глупо было бы ожидать каких-то любовных подвигов от больного, едва способного передвигаться. Страх не уходил.

Кантор напоминал себе, что он полностью в своем уме, способен контролировать свои поступки и даже самая пылкая страсть уже давно не застилает ему разум, как это бывало в бурной юности. Страх не отступал.

Кантор взывал к собственному рассудку и памяти, вспоминал, что хорошенькая ладная монахиня нравилась ему еще в те времена, когда он брал уроки фехтования у мастера Льямаса, но если даже тогда юный оболтус не посягал на чужой обет, то почему вдруг сейчас что-то должно случиться? Страх не слушал никаких доводов.

Неужели это действительно судьба — приносить несчастья женщинам, которые его любят? Ведь меньше луны прошло с тех пор, как он расстался с Ольгой, и вот пожалуйста — новая жертва.

Вот и не верь после этого в судьбу, в проклятия, в сердитых богов и прочие вещи, в которых многие сомневаются…

Много размышлял Кантор и о семейном сборище в Лабиринте, коему оказался свидетелем. С одной стороны, несколько неприятно было сознавать себя сыном самозванца и обманщика (мысль о том, что папа мог оказаться еще и шпионом, Кантор упорно гнал прочь). С другой стороны, настоящие папины родственники, эта развеселая семейка полоумных магов, ему очень приглянулись. Было бы неплохо как-то свести с ними знакомство в реальном мире, а не в Лабиринте. Помимо того что они просто симпатичные и приятные люди, эти могущественные господа могли бы наконец объяснить ему природу странной Силы, которой обладает вся семья, и, может быть, даже чему-то полезному научить. Полноценным магом он вряд ли станет — поздновато начинать в таком возрасте — но любые знания будут полезны.

Никаких практических способов осуществить свою идею Кантор пока не видел. Родственники, скорее всего, обитали на тех самых загадочных островах, о которых рассказывал отец, и добраться до них вряд ли возможно. Такое объяснение казалось ему единственным логичным и непротиворечивым. Юный путешественник Максимильяно (настоящий) действительно добрался до неведомых земель, встретил там людей, остался у них жить… Или не остался, но рассказать о себе и о своей родине успел… Такой же молодой и дерзкий абориген пожелал столь же острых ощущений и совершил обратное путешествие. А почему не вернулся настоящий — мало ли причин может быть… Там понравилось. Пережив кораблекрушение, не смог во второй раз решиться переплыть океан. Заболел. Умер. Влюбился. Как-то не хотелось думать, что на волшебных островах есть свои тайные службы и все, что из этого следует. Даже у Кантора не хватало хладнокровия и цинизма подозревать в шпионаже родного отца.

Единственное, что он смог придумать толкового, это выбраться как-нибудь в Лабиринт и попробовать найти Доктора, то есть двоюродного дядюшку Дэна. Если спросить его напрямик, он не сможет солгать. Либо скажет правду, либо откажется отвечать. А из отказа, как убедительно доказал Шеллар III, тоже можно делать выводы.

Кроме двух уже упомянутых проблем примерно в то же время обнаружилась еще одна. По сравнению с другими она казалась мелкой и неважной, но портила жизнь куда основательнее.

В один прекрасный день пробудился внутренний голос.

Кантор надеялся, что этот паршивец заткнулся навеки, но стоило более-менее восстановить связность мыслей, как голос вернулся и начал со свойственной ему бестактностью задавать вопросы и капать на мозги хуже сварливой жены. Главными вопросами были, конечно, те самые два, которые и так не давали Кантору покоя, хотя он всеми силами старался о них не думать: «Зачем ты, недоумок, бросил такую замечательную девушку?» и «Что ты, бездарь несчастная, будешь теперь делать?» И если на первый он еще мог привести хоть какие-то более-менее вразумительные аргументы, в которые сам уже с трудом верил, то второй беспощадно бил по самому больному месту.

Кантор не знал, что будет делать дальше, и никаких идей на этот счет у него было. До недавнего времени он искренне верил, что умрет, и печальная перспектива остаться не у дел, которой он делился с Саэтой прошлой зимой, его минует. Судьба оказалась бессовестной лживой стервой похуже Патриции. Видит небо, он всегда был с ней честен, никогда не пытался увиливать или избегать, честно ей следовал и принимал все ее выверты, а она подло и низко его обманула.

Внутренний голос ехидно поправлял, что в некоторых вопросах Кантор передергивает и откровенно льстит себе, ибо его уход от Ольги был не чем иным, как попыткой обмануть судьбу, за что дурень и поплатился. Кантор отмахивался и напоминал, что его судьбой было погибнуть в бою, голос начинал срываться на крик, доказывая, что предсказания обкуренного провидца, да еще при сменившихся обстоятельствах, никак нельзя было принимать за судьбу. Коль уж на то пошло, видения о двух детях с тем же успехом можно считать истинными, по крайней мере, Плакса тогда был трезв. А товарищ Кантор сам перепутал все на свете, а теперь плачется на судьбу.

В конце каждой такой беседы Кантор выходил из себя, посылал сволочной голос во все известные места и грозился уехать в свой родовой замок, заняться разведением пчел, овец и кроликов, а также выращиванием роз и сочинением мемуаров. На этом месте голос терял способность к общению по причине истерического смеха. Самому Кантору было ничуть не смешно. Подобные разговоры вгоняли его в тоску и провоцировали очередной приступ головной боли. Он не знал, что будет делать дальше, и, более того, ничего конкретного не хотел.

В солнечное утро семнадцатого дня Желтой луны, успешно поскандалив в очередной раз с внутренним голосом, уныло пялясь в окно и чувствуя, как начинает ломить затылок, Кантор вдруг услышал посторонний голос на улице. Голоса всех обитателей дома он давно изучил, и они стали привычным фоном, почти не привлекающим внимания. Лишний голос на крыльце означал, что Торни и Пьер вернулись из города не одни. С ними гость. Не Элмар. Но и не чужой человек, Кантор с уверенностью мог сказать, что знает этот голос и определит владельца, как только тот войдет в дом или скажет еще что-нибудь…

О небо, только бы демоны не принесли сюда лично его величество Шеллара III! С него ведь станется! Впрочем, нет, это не его голос. По высоте похож, но тембр немного другой, гуще, мощнее…

— Благослови вас Господь, дети мои! — произнес гость, пригибаясь в дверях, и Кантор потрясенно уставился на бывшего товарища, которого меньше всего ожидал здесь увидеть.

Он давно догадывался и даже был уверен, что товарищ Торо был мистиком в прошлой жизни, но не ожидал, что, вернувшись к ней, он настолько изменится! А казалось бы, всего-то — сбрить усы, сменить нормальную мужскую одежду на серую рясу и вернуть классовую прическу…

— И кто тут малодушно подозревал, что Кантор с порога запустит в меня костылем? — широко ухмыльнулся Торо, прислоняя к стене свой неподъемный посох, с которым так и не расстался. — При всем его плачевном состоянии я вижу, что товарищ улыбается!

Кантор только сейчас заметил, что действительно улыбается и, наверное, выглядит при этом глупо и жалко. А еще он заметил в руках гостя подозрительно знакомый футляр, отчего ему сразу же расхотелось улыбаться.

— Костыль слишком далеко, — пояснил он, не в силах удержаться хоть от маленькой шпильки. — Не дотянуться. Как тебя сюда занесло?

Торо водрузил на стол свою ношу, затем удобно уселся на кушетку Гиппократа — самое прочное, что было в доме, и неторопливо пояснил:

— Соскучился по вам, непутевым.

— И решил развлечь нас игрой на гитаре, — добавил Кантор, не сводя глаз с футляра. — Или у тебя там съестные припасы спрятаны?

— А, это… Амарго велел тебе передать. Сказал, руку разрабатывать. И привет передавал.

— Так это он тебя снарядил?

— Это я от него сбежал, — пояснил мистик, принюхиваясь к запаху из кухни. — Я еле отвязался от должности придворного мистика, но товарищ Амарго не успокоился и задался идеей сделать меня если не главой ордена, то настоятелем храма. А мне его идея совсем не нравится. Я практик, а не администратор, к тому же в родном ордене меня не поймут. Поэтому я дал нашему заблудшему командиру время одуматься, а сам пока решил вас навестить.

И заодно попрактиковаться, мысленно добавил Кантор. Разумеется, добряк Торо не мог просто так бросить товарищей, нуждающихся в его помощи. Это ведь его работа — разбираться в чужих проблемах, утешать и давать советы. Кантор и раньше об этом догадывался, а теперь, когда на необъятном пузе святого отца красовался символ ордена, а на бычьей шее болтался медальон, подтверждающий статус, никаких сомнений не оставалось. Мастер Утешения из ордена Духовного Совершенства.

— А письмо с нравоучениями он тебе случайно не передал?

— Хотел, но я отказался.

— А если уж вспомнить, что врать грешно?

— То ли ты издеваешься, — вздохнул святой отец, — то ли успешно скрываешь магические способности… Каюсь, лгать не только грешно, а вообще нехорошо… Выкинул я его.

— Прочтя предварительно? — уточнил Кантор, желая выяснить, насколько простирается честность среди последователей Христа.

— Обязательно, — не моргнув глазом признался Торо. — У меня оставалась слабая надежда, что товарищ Амарго написал там что-то умное. Увы. В письме содержалось то же самое, что было сказано на словах, плюс нравоучения, которые ты все равно не захочешь слушать.

— А что ж ты скажешь этому товарищу? — хохотнул гном, задирая бороду, чтобы лучше видеть высоченного собеседника. — Если опять же вспомнить, что врать грешно и нехорошо?

— Скажу, что Кантор не захотел читать письмо и я его оставил у вас, — все так же невозмутимо усмехнулся Торо. — Это и есть правда, потому что выкинул я его здесь же в огороде, а уточнять, сделал я это до встречи с Кантором или после, не обязательно.

Из кухни выглянула Жюстин, вытирая мокрые руки.

— Я давно заметила, что наши братья по ордену замечательно ухитряются находить компромисс между правдой и ложью, — сказала она. — И чем они выше рангом, тем изощреннее упражняются в словесных играх. Благословите, отче.

— Да на здоровье… — Святой отец благодушно улыбнулся, лениво производя трудноуловимое движение правой рукой. Опознать в этом небрежном взмахе благословение можно было только при очень развитой фантазии. — Однако я чую, что на кухне готовится что-то невообразимо вкусное, а мы тут всякими глупостями занимаемся. А кто-то мне обещал, если переживем бой за Кастель Агвилас, пригласить в гости и познакомить с шедеврами галлантской кухни…

— Приглашаю, — засмеялась девушка и на правах сестры нахально похлопала святого отца по животу. — А в награду вы мне раскроете еще одну профессиональную тайну: как вы ухитряетесь совмещать принятые в ордене посты и вашу страсть к чревоугодию.

— Увы мне, увы. — Торо скромно потупился, изображая раскаяние. — Эти две вещи не совмещаются. Грешен я, ой как грешен… Мои духовные наставники в свое время приходили в отчаяние и пытались бороться за мою бессмертную душу… года два… а потом плюнули и оставили это безнадежное дело.

Кантор, знавший товарища Торо не первый день, подивился наивности и фанатизму наставников. По его скромному мнению, подобные затеи следовало оставить в течение недели-двух.

Кроме передачи для Кантора недобросовестный посланец притащил с собой два огромных ломтя сала с пряностями, небольшой бочонок вельбы, квашенной с перцем, двуквартовую банку маринованных моллюсков, ведро апельсинов и еще кучу всяческой провизии. Видимо, тоже намеревался познакомить сестру с шедеврами мистралийской кухни. В противном случае он бы все это давно съел сам.

Обед получился почти праздничным, несмотря на то что заботливая целительница каждому персонально указала, чего кому нельзя и что будет, если к ее предостережениям не прислушаться. В частности, спиртного она не рекомендовала всем поголовно, но послушались разумного совета только больные на голову (если не считать Савелия, который не пил вообще, даже в человеческом облике). Кантор, может быть, и наплевал бы на все предупреждения из обычной своей вредности и желания неизвестно что всему свету доказать, но насильно заставлять себя пить для этой сомнительной цели — это уж было бы слишком. А ему действительно не хотелось. Более того, при одном взгляде на соблазнительно булькающий бочонок вдруг накатила тошнота и усилилась тупая боль в затылке.

Поэтому Кантор оставил всякие мысли о выпивке, зато добросовестно уничтожил половину апельсинов, наблюдая за преображением товарищей под действием все того же бочонка.

К концу обеда, плавно перетекшего в ужин, он начал понимать Амарго и всех прочих непьющих людей, которых ему довелось встретить. Наблюдать со стороны за попойкой, в оной не участвуя, сначала неловко, потом неприятно, а под конец и вовсе противно. В какой-то момент Кантор просто не выдержал и тихонько смылся из-за стола. Благо ему уже не требовалась посторонняя помощь, чтобы доковылять до дверей и выбраться на свежий воздух.

Бревно у крыльца, служившее героям скамейкой, неторопливо покрывалось мокрыми точками. Несколько прохладных капель упали на лицо и на волосы.

Кантор заколебался — тащиться ли в дом за шляпой, остаться ли под дождем или вовсе отправляться спать? Пока он раздумывал, шляпа пришла сама. Вернее, не сама, а в компании плаща и товарища Торо, чья тень застыла в дверях, оглядываясь по сторонам. При этом святой отец занял своим телом весь дверной проем, рассчитанный на Гиппократа.

— Я здесь, — окликнул Кантор, присаживаясь на бревно. Даже если Торо специально подстерегал его, дабы поговорить по душам наедине, прятаться бессмысленно, да и недостойно.

— Опять голова? — уточнил мистик, пристально всматриваясь в потенциального пациента. — Или ты хотел о чем-то поговорить?

— Послушай, Торо, — не выдержал Кантор, — неужели кто-то и в самом деле приходит к тебе с жалобами добровольно и признается, что у него проблемы и он хочет поговорить?

— Сколько угодно, — ухмыльнулся толстяк, удобно располагаясь рядом и протягивая ему шляпу. — Не все же, подобно тебе, считают недостойным идти к священнику за советом.

— Я ничего не говорил о советах, — упрямо возразил Кантор, набрасывая плащ. — Я говорил о жалобах.

— А делиться своими проблемами можно, и не опускаясь до нытья и жалоб. Но ты не шарахайся, я не собираюсь настаивать. Просто мне кажется, что именно сейчас тебе мог бы понадобиться совет.

— Торо, я обязательно навещу тебя и спрошу совета, — пообещал Кантор, рассматривая вечернее небо, мрачно-сизое, без малейшего намека на солнце или луну (по цвету неба невозможно было определить, которое же светило там сейчас должно быть). — Но не сейчас. Жаль тебя разочаровывать, я вышел всего лишь подышать свежим воздухом, и ничего более. Впрочем, если ты так уж настроен поработать… один вопрос все же есть.

— Внимательно тебя слушаю. Если, конечно, твой вопрос не содержит глупостей вроде «А возьмут ли меня в орден Духовного Совершенства?» или «А где тут ближайший монастырь?».

— Где ближайший монастырь, я и так знаю, — усмехнулся Кантор. — И даже знаю, что он женский. Нет, такие мысли меня даже в худшие минуты жизни не посещали. И вообще, вопрос не обо мне. Меня волнует Жюстин. Ты сам должен был заметить, что она ко мне неравнодушна… Ведь мне не кажется? Это действительно так?

— И почему тебя волнует именно это?

— Боюсь, — честно признался Кантор. — За нее боюсь.

— Ты хочешь сказать, за ее обет? Она тебе тоже нравится?

Кантор кивнул, пряча глаза под широкими полями шляпы.

— Настолько нравится, что ты за себя не ручаешься? Роковая страсть, не поддающаяся рассудку?

— Нет. Просто нравится, не более.

— Тогда чего ты боишься?

— Что она потеряет голову. Позовет. Поманит. И тогда я уже действительно ни за что не поручусь. Если вдруг эмпатический контакт…

— Не того ты боишься, — без тени насмешки отозвался Торо. — Не позовет, и не поманит, и, даже если приставать станешь, не даст. Как бы сильно ей ни хотелось, Жюстин хорошо знает, что почем и что откуда берется. Не этого следует бояться.

— А чего тогда?

Святой отец задумчиво нахмурился и пустился в долгие подробные объяснения:

— Ты, наверное, сам знаешь, что мистики, не наделенные магическими способностями от рождения, получают божий дар при посвящении. Или не получают, это уже каждому по вере его. Нарушение же обета может привести к потере этого дара. Но, с другой стороны, будучи введен в искушение, мистик прилагает определенные душевные усилия для его преодоления. Сила, для этого затраченная, никуда не девается, а прибавляет на какое-то время магической мощи. Ты думаешь, почему Жюстин никогда не дает прогноза заранее, а всегда с оговоркой «сколько силы даст мне Господь»? Потому что знает за собой такую закономерность — стоит ей подвергнуться искушению, и малышка начинает творить чудеса. А поскольку сестра Жюстин влюбчива как кошка и в искушение ее вводит чуть ли не каждый мужчина приятной наружности, то преодолевать греховные желания ей доводится частенько. О ней уж пошла слава великой целительницы, святой чудотворицы. Между нами, Кантор, если бы она не запала на тебя, то демона б рогатого вы с Эспадой сейчас ходили. В лучшем случае через полгода выползли бы вот так же, с палочкой. А без палочки — и вовсе никогда. Да, собственно, зачем о плохом, обошлось же… Я это к тому, что грешное вожделение в глазах сестры Жюстин не должно тебя пугать. Она не маленькая, сама знает, где попустить, где подтянуть. Не этого надо бояться. Сломать обет при таких играх с искушениями практически невозможно, а вот сгореть, хватанув лишку Силы, — это запросто. И как раз этого Жюстин не чувствует. Она абсолютно четко осознает, где лежит предел ее моральной устойчивости и насколько близко к нему можно приблизиться без риска для обета. А вот предельное количество Силы, которой она способна управлять, не может определить даже примерно.

— Я могу как-то помочь с этим? Или лучше сразу попрощаться и не вводить девушку в искушение?

— Попрощаться ты не можешь хотя бы потому, что тебя в таком состоянии никто не отпустит, а сам ты далеко не уйдешь. Просто не поощряй ее, делай вид, будто не замечаешь, как и до сих пор делал. А то ведь, если наша малышка увидит твою заинтересованность, сила искушения возрастет. А до какой степени она может расти безвредно — сие одному Господу известно.

— Все так серьезно? — Кантор был уж не рад, что вообще завел этот разговор. Поощрять сестру Жюстин в ее «греховных вожделениях» он и так не собирался, а лишние познания о пределах личного могущества мистиков вместо утешения только добавили поводов для беспокойства и переживаний.

— Если хочешь знать, — Торо хитро усмехнулся, — на сколько возрастает мощь одного отдельно взятого мистика при борьбе с искушением, могу привести конкретный пример, который ты видел своими глазами. А именно — бесславное изгнание Горбатого. Должен сказать, что экзорцист из меня почти никакой. Очень слабенький. С тех самых пор как некий молодой адепт, едва успев получить сан священника, сломал обет воздержания в пище… Кантор, ну не смейся, это все было серьезно, меня чуть вовсе из ордена не выперли. Так вот, как я уже говорил, сладить с демоном, особенно нечистокровным, у меня не хватило бы сил. Если бы не одна глупая случайность. Как раз перед самым началом битвы соорудил я себе изрядный такой бутерброд с копченым салом и свежей вельбой… Кантор, я же просил, не смейся. Рано еще. Только разинул я рот на эту вкуснятину, как на крепость полетели первые снаряды. И с того момента раненые пошли непрерывным потоком. Весь день у меня не было времени даже отдышаться, не говоря уж о сале. А оно лежало и благоухало на весь лазарет. И, должен заметить, мне действительно приходилось напрягать все свои душевные силы, чтобы бороться с искушением наплевать на все и сесть спокойно поесть. Теперь можешь смеяться над тем, как исход сражения может зависеть от куска сала.

— А сам ты не боишься сгореть таким образом? — заинтересовался Кантор.

— Еще как боюсь. Ты когда-нибудь видел, чтобы я специально выкладывал на видном месте кусок сала и весь день ходил вокруг него голодный?

— Нет, конечно. — Кантор не удержался от смеха, представив себе эту невероятную ситуацию. — Но я думал, причина в другом…

— Отчасти ты прав, мне просто не нужно лишнего могущества, да еще такой ценой. Но и возможные последствия я тоже очень хорошо себе представляю, поэтому никогда не прибегаю к такому способу намеренно. А Жюстин каждый раз рискует. Оно-то понятно, на экзорцистов нынче спрос небольшой, демона в наше время сложнее найти, чем одолеть, а целители всегда при деле. Частенько больные попадаются вроде вас, а больной — это живой человек, его жалко, ему хочется помочь, и, в общем, помогать людям — это правильно. Но все равно рискует сестра. Ты уж постарайся страстными взорами ее не одарять, ручки не целовать и серенад под окном не петь. Притворяйся глухим, слепым и глупым.

Кантор невесело усмехнулся:

— И ни на что не годным. Боюсь, и притворяться не придется.

— Странно, — как о чем-то обыденном и само собой разумеющемся заметил Торо. — Раньше ты не был таким мнительным и не переживал о своих болезнях.

— Это я переживаю? Это я мнительный? Вот только из уважения к твоему сану…

— …ты не дашь мне по физиономии, — добродушно закончил за него собеседник, даже не шелохнувшись. — А теперь давай разберемся, отчего ты мечешься в разные стороны и сам себе противоречишь.

— А давай не будем?

— Хорошо, не будем. Тут, собственно, и разбираться-то нечего. Ты до истерики боишься стать неполноценным физически или душевно, но неумело пытаешься это скрыть. И напрасно боишься, должен заметить. Все будет хорошо. Что ухмыляешься, не веришь?

— Верю, — возразил Кантор. Исключительно для того, чтобы товарищ отстал.

— Сомневаешься. Но в целом все-таки веришь, иначе не прилагал бы таких усилий для лечебных упражнений, а давно бы застрелился. Кроме страха, о котором я уже сказал, тебя гложет неразрешимая проблема — что тебе делать и куда податься, когда ты поправишься окончательно. Убивать тебе давно разонравилось, да и спрос на воинов у нас в Мистралии сейчас упал. В прежнюю жизнь тебе по каким-то причинам возврата нет, достаточно лишь заметить, что ты так и не назвал мне своего настоящего имени. Нового занятия ты себе еще не придумал. Застрял на распутье, как герой из сказки. Болтаешься в неизвестности, как муха в колоколе, и не знаешь, куда идти и что делать.

— Я, кажется, уже говорил, что не хочу публично ковыряться в своих проблемах! Сам разберусь!

— Да никто и не настаивает. Разбирайся на здоровье. Но если все-таки не сумеешь найти себе новое место в жизни, отчаешься и падешь духом, не торопись хвататься за пистолет. Приходи ко мне, в обитель святого Сальвадора Утешителя. Есть у нас там одно чудо Господне, Врата Судьбы называется. Это и в самом деле что-то вроде природного портала, но обладает он необычным свойством. Таких, как ты, ищущих и мающихся, он выбрасывает туда, где вам и надлежит искать свое место в жизни. Вас много сейчас развелось, потерявших себя в бесконечных войнах, не знающих, куда идти. Многие приходят к нам. Целая очередь стоит к тому порталу, и редко кому он отказывает.

— А он еще и отказывает?

— Запросто. Если человек всего лишь дурью мается или с жиру бесится, не срабатывает портал. Впрочем, иногда и срабатывает — весьма назидательно и наглядно. В частности, половина бывших наших бойцов, сунувшихся туда в поисках пути, оказались в своих родных деревнях.

Кантор немедленно вспомнил Лабиринт с его своеобразным чувством юмора, но все же идея показалась ему занятной.

— Приду, — кивнул он.

— Я так и знал, — рассмеялся Торо. — Шагнуть в неведомое для тебя и проще, и интереснее, чем поразмыслить о жизни и своем месте в ней. Вечный Воитель не велит вам задумываться об абстрактных вещах. А Бессмертный Бард, напротив, не дает увязать возвышенные материи с реальной жизнью. И кто бы из них ни покровительствовал тебе сейчас, результат один.

— Уж богов-покровителей бы не трогал! — возмутился Кантор. — Ты же в них не веришь!

— Зато ты веришь. А я для тебя говорю. Доступным тебе языком. И коль уж зашла речь о языческих богах, подозреваю, что светлоликая Мааль-Бли должна быть на тебя в большой обиде.

— И это мне говорит христианин! — еще пуще возмутился Кантор, главным образом оттого, что почувствовал справедливость упрека. — Что б ты понимал в обидах светлоликой, теолог недоделанный! Да с тех пор как ты дал обет целомудрия, она и не смотрела в твою сторону, не говоря уж о консультациях!

— Ну надо ж было что-то делать, когда я первый обет сломал, — ничуть не смутился святой отец. — А целомудрие — это самый ходовой и действенный обет у нас в Мистралии. Хотя лично мне он ничего не убавил и не прибавил. Дар утешения у меня с рождения был, только его не разглядели вовремя. Посмотрели, что парень здоровый, крепкий, крестьянским трудом закаленный, и решили — пойдет в боевые монахи. Проявит интеллект и силу веры своей — пойдет выше, получит сан, а там как Господь даст… Ну, что из этого вышло, я тебе рассказал. Так что обет целомудрия — это у меня что-то вроде пожизненного покаяния. А слушать исповеди и наставлять на путь — природный дар плюс немного образования.

— Пойти, что ли, и мне в священники? — очень серьезно спросил сам у себя Кантор, надеясь поддеть невозмутимого товарища.

Торо не поддался на провокацию. Хитро хмыкнул и посоветовал:

— Попробуй. В нечестивом вертепе, именуемом храмом Мааль-Бли, тебя примут с распростертыми объятиями и даже не спросят, сколько тебе лет и веришь ли ты хоть во что-нибудь. У тебя ведь тоже… природный Дар.

Кантор хотел опять заругаться, но вспомнил дедушку и смолчал.

Торо на этом прекратил свои глупости и перешел на нейтральные темы, зато внутренний голос, почерпнувший вдохновения в насмешливом совете святого отца, издевался над Кантором до глубокой ночи.

ГЛАВА 6

И вот, сделавшись прежним Муми-троллем, он предстал перед ними цел и невредим, во всей своей красе.

Т. Янссон

Цепочка странных совпадений не оборвалась на побитом аферисте. Пятое событие произошло на приеме в честь дня рождения ее величества, на который Ольга в такой панике собиралась.

Платье, выбранное для сего торжественного случая, она благополучно припалила ненавистным утюгом еще вечером. И быть бы бедной Ольге в истерике и депрессии, не окажись рядом сообразительной Зинь. Уж что неудавшаяся звезда умела хорошо, так это находить правильные слова для утешения.

— Послушай, — задумчиво сказала подружка, рассматривая погубленное платье и не обращая внимания на Ольгины всхлипы, — а на кой тебе вообще эти дворянские шмотки? Можно же красиво одеться и во что-то другое. Чтобы тебе самой нравилось. Тебе же не предписано их таскать. Да и то, что предписано, ты все равно не носишь, я сама видела, у тебя единственный чепчик служит для накрывания заварочного чайника.

Ольга тихонько шмыгнула носом:

— Поклянись, что никому не скажешь.

— Чтоб я сдохла!

— Мне пару недель назад дворянство пожаловали. Только ты не говори никому!

— Так тем более! Это же не значит, что ты теперь должна наряжаться именно так, как большинство молодых дворянок. Они-то все это барахло на себя тянут не потому, что так предписано, а чтобы выпендриться посильнее. Чем выше сословие, тем свободнее должен быть человек! И вообще, ты живешь в Лоскутном квартале, значит, ты бард, а класс — это больше чем сословие. Бард может надеть на себя что угодно, и никто не удивится, не скажет, что он неподобающе одет.

— Да какой же я бард! — взвыла Ольга. — Я же ничего не умею!

— Ой не смеши меня! Ты хочешь сказать, что наш вечно пьяный сосед сверху умеет писать стихи? Таким стихам одно применение — в сортире! Тем не менее он считается бардом. Тут, видишь, как… Магу надо знать магию, воину надо иметь соответствующую профессию, а вот бардом достаточно назваться. Уж поверь, столько бездарностей, как в классе бардов, даже среди мистиков нет. Бездарные воины гибнут, бездарные воры моментально ловятся, а барду можно хоть всю жизнь валять дурака и жаловаться на творческий кризис.

— Я так не хочу, — насупилась Ольга.

— А что ты не хочешь больше — валять дурака или носить вот это? — Зинь приподняла двумя пальчиками покойное платье.

Звучало заманчиво.

— А что ж мне тогда надеть?

— Завтра с утра сходим в лавку, и ты присмотришь себе что-нибудь оригинальное. Эх, если бы я была такой же богатой и независимой, как ты, — Зинь мечтательно уставилась куда-то в сторону люстры, — уж как бы я оделась…

Ольга с удивлением отметила, что всего пару лет назад сама высказывалась подобным образом. А теперь, когда у нее действительно есть возможность купить себе что-то нарядное, но стильное и нетрадиционное, сидит и страдает, вместо того чтобы мчаться в лавку.

Как выяснилось, в столице существуют особые магазинчики, где одеваются по своим понятиям барды, воры и дамы определенного рода занятий, и ассортимент там очень сильно отличается от традиционного. Оказалось также, что понятия Зинь о красоте и стиле превосходят самые смелые Ольгины ожидания. Ей с трудом удалось отбрыкаться от дюжины вызывающих нарядов, да и то пришлось доказывать, что в блузочке, больше напоминающей верх от купальника, она может замерзнуть.

Приобретенные штанишки с вышивкой, разрезами и шнуровками, а также блузка нежно-бирюзового оттенка и необходимые дополнения в виде пояса, туфелек и шейного платка, выглядели, по мнению Ольги, очень мило и абсолютно пристойно, а по мнению Зинь — слишком просто и без фантазии. Тем не менее у господина Флавиуса чуть не поменялся разрез глаз, когда он увидел Ольгу, входящую в зал в этом наряде. Секунду спустя глава департамента опомнился и застрочил в своей папке с таким видом, будто намеревался кого-то убить.

Основным достоинством таких огромных приемов обычно является обилие гостей, среди которых очень удобно затеряться и при желании по-тихому смыться. Но Ольге с ее вечным невезением даже затеряться не дали. Первым на нее налетел Жак и заорал на весь зал, какие у нее потрясные покрышки и как она обалденно в них выглядит. И разумеется, все присутствующие тут же обернулись и посмотрели. Убить за такие комплименты!

Поздравляя Киру, Ольга опять самым душевным образом опозорилась. Оказывается, подарок следовало не в руки совать, а на специальную подставочку складывать, но, когда это выяснилось, было уже поздно.

— Не расстраивайся, — тихо шепнул король, подмигивая. — Это бестактность по отношению к гостям, а не к нам. А гостям не повредит немного пренебрежения с твоей стороны. Ты разве не знаешь, почему подарки принято складывать в кучу и не принято открывать?

Ольга, разумеется, не знала, и его величество поспешил ее просветить:

— А потому, что половина этих красивых коробочек содержит только украшенные завитушками бумажки с письменными поздравлениями. Не все подданные могут позволить себе достойный подарок для наших величеств, поэтому и принято не заострять внимания на ценности подарка. Кстати, запомни это на будущее, если не будешь знать, что подарить.

Несмотря на королевские утешения, успокоилась Ольга, только когда увидела, что не одна она такая бестактная. Элмар тоже принес свой подарок безо всяких упаковок, отдал лично в руки, да еще и показал, как его надевать, куда нажимать и откуда выскакивает лезвие.

Обрадовавшись, что ей не грозит перспектива слоняться по залу одной, Ольга не стала далеко отходить от их величеств, чтобы подождать Элмара и Азиль да упасть им на хвост. Потому и услышала, как Шеллар III, поманив к себе господина Флавиуса, тихонечко поинтересовался:

— Как это понимать?

И указал глазами куда-то в зал. Что он имел в виду, было непонятно, но глава департамента непостижимым образом моментально просек, чего от него хотят. Быстро сверившись с какими-то записями, он так же тихонько отчитался:

— Маэстрина прибыла в составе свиты его величества Орландо Второго в качестве его родственницы. Отказать было невозможно.

О, так, значит, и Плакса здесь? Решил выйти в люди ради такого случая? — обрадовалась Ольга и завертела головой в поисках давнего знакомого, по которому уже успела соскучиться. Хорошо, что не отошла от королевского трона, — с возвышения зал было намного лучше видно.

— Я счастлив видеть здесь маэстрину Алламу, — прохладно ответствовал король, — но почему она прохаживается под ручку с Пуришем?

На этот раз Флавиус и сверяться не стал.

— Все члены Совета Магнатов приглашаются обязательно. Исключение было сделано только для семьи Дорс, по известным причинам…

— Ты не понял, Флавиус. — Голос его величества остыл до уровня «около нуля, мокрый снег, ветер северный». — Я отлично знаю, что эти люди имеют право здесь находиться. Но почему они вместе?

Ольга разыскала наконец Плаксу и тут же утратила интерес к вечным интригам короля, задумавшись: подождать Элмара или подойти самой? Чтобы определиться точнее, как долго еще Элмар будет топтаться около Киры и задерживать очередь, она бросила взгляд на него и обнаружила, что принц-бастард уже почти освободился. То есть закончил краткое руководство по эксплуатации своего подарка и теперь стоит, перегнувшись через подставку с коробками и подставив ухо его величеству, который очень тихо что-то в это ухо шепчет. Заметив, что Ольга на него смотрит, жестом попросил не уходить.

Ольга с сожалением проводила взглядом Азиль, которая упорхнула куда-то в толпу, еще раз удостоверилась, что Плакса прочно сидит в кресле и никуда на одной ноге не денется, и послушно стала ждать. Судя по недовольной физиономии Элмара, король либо омрачил ему веселье каким-нибудь секретным заданием государственной важности, либо просто потребовал не пить.

Принц-бастард коротко кивнул и с таким же недовольным видом отошел от центра событий.

— Изумительно выглядишь, — похвалил он, оглядывая Ольгу с головы до ног. — Новый наряд купила и даже, кажется, подстриглась?

— Я давно хотела, — призналась Ольга и подхватила Элмара под руку. — Пойдем с Плаксой… то есть с его величеством Орландо поздороваемся? Я его сто лет не видела…

Первый паладин оглядел зал и вдруг как-то уклончиво сказал:

— Да, подойдем, конечно, только не сейчас. Тут где-то бродит Тереза, и Жак просил меня найти ее и позаботиться, чтобы не скучала. Так что давай сначала Терезу разыщем, потом освободится Жак, и мы все вместе поприветствуем Орландо. Я тоже его давно не видел.

Когда честнейший принц-бастард начинал врать, это у него получалось настолько явно и неумело, что даже Ольга догадывалась. Поэтому, прежде чем отправляться в указанном направлении, она подпрыгнула и тоже поглядела, с кем же это его высочество не желает сталкиваться.

У кресла мистралийского короля стояли двое — плотный господин в голдианском костюме и стройная красавица в ослепительно-алом платье с золотой отделкой. Они болтали с его величеством Плаксой, как со старым приятелем, но Ольга видела эту парочку впервые и, чем они не угодили Элмару, не имела представления.

Дальше пошло еще интереснее. Первый паладин начал выписывать какие-то немыслимые зигзаги по залу, хотя с высоты своего роста мог разглядеть в толпе кого угодно и не тратить время на блуждания. Более того, если бы Ольга не дернула его за рукав, прошел бы мимо Терезы, не заметив. Что забавнее всего, якобы занятый Жак вовсе не был занят, а преспокойно прогуливался со своей девушкой и, похоже, не имел понятия, что просил Элмара ее развлекать. Завидев Ольгу, шут бросился к ней с таким восторгом, будто три дня не видел:

— Слушай, что расскажу, ухохочешься!

Видно было, что его распирает от желания поделиться умопомрачительной хохмой, которую никто больше не способен оценить.

— Ну? — поощрила Ольга, понимая, как тяжело найти благодарного слушателя для некоторых шуток, доступных только переселенцам.

— Помнишь ту липовую подвеску царицы, которую мы видели в лавке Цыня? Только что граф Монкар торжественно преподнес эту жестянку ее величеству! Представляешь, я только вчера подумал, какой же придурок эту блямбу купит, как придурок тут же нашелся!

— А с чего это он так расщедрился? — удивился Элмар, из чего следовало, что лавку толстого хина не обходили вниманием и некоторые герои.

— Понятно с чего, получил по соплям, теперь подлизывается, — охотно прокомментировал шут. — А вы куда направляетесь? Тебе кого-нибудь из знакомых видно? А то мне прыгать лениво, а Тереза стесняется.

— Я уж полчаса пытаюсь сподвигнуть его высочество поздороваться с Плаксой! — напомнила Ольга уже назло смущенному герою.

Элмар еще раз огляделся, согласился и поволок всю компанию чуть ли не в противоположную сторону. Воистину «нормальные герои всегда идут в обход»…

Обогнув по широкой дуге некое опасное место в зале (скорее всего, ту самую парочку, которой Элмар столь тщательно избегал), друзья наконец достигли цели.

Вблизи король Мистралии выглядел так, будто его на полчасика откопали из свежей могилки и даже не потрудились подрумянить. Тем не менее гордая и счастливая Эльвира, стоящая рядом с креслом, взирала на него с материнским умилением.

Ольга отогнала от себя душераздирающую мысль, что некий товарищ, о котором не следует упоминать в приличном обществе, сейчас выглядит так же, если не хуже. Довольно фальшиво заверила себя, что ей нет до этого дела, и, чтобы больше о нем не думать, поспешила вступить в беседу.

— Вы не представляете, как я рад вас видеть. — Плакса просиял так искренне, что на самом деле представить было нетрудно. — Но если еще и вы меня спросите о самочувствии, я, наверное, тихонько лягу и умру. Меня только об этом все и спрашивают. Нет в мире ничего важнее и интереснее моего самочувствия.

— По тебе и так все видно, — сочувственно заметил Элмар.

А Жак добавил:

— Мы тебя не спросим, если ты нам покажешь свое знаменитое ухо!

Тереза возмущенно толкнула бестактного нахала локтем под ребра.

Его величество Орландо слабо улыбнулся и поправил берет, скрывавший требуемое зрелище.

— Я вам покажу, только в другой раз. Оно еще не до конца отросло.

— А от Кантора ничего не слышно? — тут же сменил тему Жак и получил еще один тычок, на этот раз от Ольги.

— Пока нет. Может, какая-то информация будет через пару дней.

— Я ничего не хочу о нем слышать! — возмущенно заявила Ольга и с сожалением отметила, что окружающие поверили в это не более, чем она сама.

— Зато я, например, хочу, — возразил шут и на этот раз успел увернуться.

— Дорогой, — напомнила Эльвира, — ты не забыл о господах, которые просили представить их Ольге?

На честном лице Элмара мгновенно появилось выражение обреченности и покорности судьбе. Так, значит, это не сам он избегал этих господ, а Ольгу от них всячески ограждал? Небось именно это и приказал ему Шеллар?

— Не забыл, — нагло соврал рассеянный бард. — Я как раз собирался сказать. Ольга, с тобой хотела познакомиться Аллама Фуэнтес.

— А кто это? — поспешила уточнить Ольга, опасаясь, что Плаксу сейчас перебьют и она так и не узнает.

— Твоя… э-э… виртуальная свекровь, — подмигнул Жак.

Ольга с трудом сообразила, о чем речь, и не додумалась даже скрыть собственное невежество.

— Я и не знала, что у моего проклятия есть мать!

— Хоть бы вслух не признавалась! — поддел ее вредный шут. — Мы ведь о великих людях говорим!

— А чего это я должна скрывать твои огрехи при адаптации? — не осталась в долгу Ольга. Элмар тут же поспешил восполнить пробелы в ее образовании, не дожидаясь, пока Жак свалит всю ответственность на него.

— А это обязательно? — вздохнула Ольга, выслушав коротенькую справку и проникшись, с какой великой дамой ей предстоит познакомиться. — Мне жутко неловко общаться со свекровью, пусть и виртуальной. Она же обязательно о сыне заговорит, а говорить с родственниками покойных, особенно незнакомых, — одно мучение… Что ей вообще от меня надо?

— Насколько я понял, она просто хотела на тебя посмотреть, — мягко пояснил Орландо, как бы извиняясь за предстоящие «смотрины». — Ее можно понять.

— А может, твой «мертвый супруг» на самом деле жив, и она знает, где он прячется, — предположил Жак. — И познакомит вас наконец.

Плакса посмотрел на него с укоризной, но промолчал. Только попросил Ольгу никуда не уходить.

— Ладно, — согласилась девушка. — Мы только на минуточку с Элмаром в сторонку отойдем…

Она решительно оттащила несчастного героя к ближайшей стенке и потребовала объяснений. Бедняга окончательно пал духом, помянул недобрым словом дорогого кузена с его непонятными интригами и признался:

— Я не знаю, почему Шеллар не хотел, чтобы ты с ними встречалась. Может, дело вовсе не в маэстрине, а в ее спутнике.

— А с ним что не так?

— Тоже не знаю.

— А кто он такой?

— Господин Пуриш, знаменитый голдианский продюсер. В молодости работал у твоего «мертвого супруга», занимался организационными и финансовыми вопросами. Хочешь выяснить точно — пойди да спроси у его величества, пусть ему хоть раз в жизни будет стыдно.

— Так ведь опять обманет, — вздохнула Ольга. — И выкрутится. Да еще расстроится, что его интрига не удалась. Лучше я попробую как-нибудь так выяснить. Посмотрю, что они мне скажут, и прикину, что из сказанного могло не понравиться королю. Я же не думаю, что мне может грозить какая-то опасность.

На самом деле гипотеза у жертвы королевских интриг появилась совсем другая, только делиться с Элмаром она не стала. Скорее всего, его величество отлично знал, где и в каком состоянии находится сейчас маэстро Эль Драко, но не желал поведать это Ольге. Также король знал, что близкие люди маэстро тоже об этом полностью осведомлены, и не хотел, чтобы они поделились информацией с Ольгой. Следовательно, его величество категорически не хотел, чтобы она встретилась со своим проклятием и познакомилась с ним поближе. Почему? Вариант был один. Его величество старался не для себя и не для Ольги, а для некоего товарища, на возвращение которого по-детски надеялся. То ли чего-то пообещал под королевское слово, то ли просто такая вот странная дружба у них завязалась, но король явно и недвусмысленно пытался нейтрализовать потенциального соперника Кантора. Ну-ну, ваше величество! Продолжайте пытаться. Посмотрим, как далеко вы в этом недостойном деле зайдете.

— Ну вот, — печально сообщил Элмар, глядя поверх головы собеседницы, — они идут сюда. Сейчас познакомишься и спросишь все, что хотела. А кузен мне в три тысячи двенадцатый раз вычитает за нерасторопность. И опять скажет, что я пропьянствовал все на свете. Хотя я еще ни капли сегодня не выпил.

— Но ты же не станешь исправлять свою досадную недоработку прямо сейчас? — уточнила Ольга и, получив отрицательный ответ, потащила унылого героя навстречу новым знакомствам.

Вблизи дама в алом выглядела еще прекраснее, чем издали. Теоретически ей должно было быть где-то от сорока семи до пятидесяти, но на деле даже самый придирчивый зритель не дал бы больше тридцати пяти. Она действительно немного походила на знаменитый портрет — ровно настолько, насколько могут быть схожи родственники разного пола. И действительно была несравненна, сногсшибательна и ослепительна. Словно начертанная неумолимо правильными линиями, выверенными десятком поколений художников, маэстрина Аллама не шла, а плыла по воздуху. Каждый шаг, каждое движение были исполнены грациозной легкости, как будто она действительно не касается пола, а левитирует над ним.

При всем этом она несла свою дивную красоту с таким спокойным, неторопливым достоинством, что «первые красавицы королевств» рядом с ней казались расфуфыренными селянками. Может быть, потому, что на ней не было ни капли косметики. Вообще.

Ольга, для которой пребывание в обществе ТАКИХ женщин было сравнимо с пресловутым ударом серпа по мужскому достоинству, потеряла дар речи и только беспомощно пискнула, когда за ее спиной тихонько ахнул Жак:

— Скажи, здорово, а? Я слышал, что она на четверть эльфийка, но чтобы так… так…

Жак подавился впечатлениями и заткнулся. Видимо, кто-то опять утихомирил болтуна при помощи локтя или чего-нибудь похожего. Ольга не удержалась, чтобы не оглянуться, и увидела картину, за которую, не задумываясь, отдала бы несколько лет жизни.

Красавица Эльвира, зеленая от зависти, мрачно пялилась на подошедшую даму точно так же, как когда-то смотрела Ольга на придворных дам, и видно было, что знаменитая жаба начала ее давить еще в момент знакомства и закончит еще не скоро.

Потрясенная и обалдевшая Ольга едва успела вернуться в реальность, чтобы услышать, как Плакса ее представляет, и вовремя протянуть руку для знакомства. А заодно рассмотреть спутника «виртуальной свекрови», которого даже не заметила рядом с великолепной дамой. Знаменитый продюсер оказался невысоким плотным дяденькой с круглым добродушным лицом и был поразительно похож на артиста Карцева. Он окончательно добил Ольгу, галантно поцеловав ей ручку, и, даже не заметив состояния жертвы, вопросительно оглянулся на спутницу.

— Господа, — маэстрина Аллама обворожительно улыбнулась, — надеюсь, вы не будете возражать, если мы с господином Пуришем на время похитим вашу очаровательную подругу? Наш разговор предполагает конфиденциальность…

Ну кто б сомневался, что на восторженных физиономиях господ появится что-то, кроме готовности услужить прекрасной даме любым доступным способом? Да попроси она отдать ей «очаровательную подругу» в вечное рабство, и то бы не возражали…

Покидая друзей, Ольга чувствовала себя козой, влекомой на ярмарку.

Обладай она таким же слухом, как ее беглый возлюбленный, то услышала бы, как Шеллар III, жестом останавливая безутешного Флавиуса, негромко произнес:

— Нет-нет, Флавиус, вмешиваться не надо. Если есть возможность подслушать, снаряди человека. А предотвратить мы уже ничего не в силах. Как бы то ни было, я сделал все возможное, и моя совесть чиста. А во всем остальном — Кантор сам виноват, и поделом ему.

К счастью, тащить новых знакомых к себе домой Ольге не довелось. И вообще куда-то уходить не понадобилось. Хватило тех самых пальм, под которыми его величество всего полгода назад пытался ухаживать за будущей супругой. Правда, это тихое местечко приглянулось не только господину Пуришу. Когда они подошли, там вовсю шел процесс охмурения очередной девицы неисправимым кавалером Лаврисом, но для очистки территории хватило пары слов и одной улыбки несравненной Алламы Фуэнтес. Лаврис уходил, забыв про охмуряемую девицу, поминутно оглядываясь и даже, кажется, временами вспархивая в воздух.

— Я к вашим услугам, господа, — сказала Ольга, постаравшись вложить в эту фразу всю светскость, какую смогла в себе наскрести.

— Минуточку… — Голдианец добыл из кармана нечто похожее на портсигар, раскрыл и поставил на свободное кресло. — Это артефакт, создающий магический полог от подслушивания. Теперь можно говорить свободно.

— Спасибо, — с достоинством кивнула маэстрина и перевела на Ольгу внимательный взгляд темных как ночь глаз. — Милое дитя, будь добра, расскажи мне подробнее о своем проклятии.

Ольга прикрутила собственное любопытство и послушно поведала «виртуальной свекрови» обстоятельства, при которых имела честь с ней породниться. Правда, все же без медицинских подробностей. Зачем лишний раз человека травмировать.

— Вот так все было, — заключила она, изложив комментарии мэтра Наргина в дополнение к самому событию. — А как оно все… на самом деле?

— То есть? — Темные брови прекрасной мистралийки чуть приподнялись. — Что ты имеешь в виду?

— Я имею… хотела сказать… Это правда? Он действительно жив?

Тихая грусть мягко заволокла весь облик маэстрины Алламы.

— Видишь ли… — Она опустила глаза, даже в смущении ухитряясь оставаться грациозно-величественной. — Я точно знаю, что мой сын жив. Иногда получаю от него коротенькие записки без подписи, без обращения и почти без содержания. Но где он сейчас и как он выглядит — мне так и не удалось узнать. Я надеялась, что смогу узнать от тебя что-то новое… В глубине души даже смела мечтать, что именно рядом с тобой он и найдется… Ведь люди, связанные магией, действительно притягиваются.

— Мне очень жаль. — Ольга с искренним огорчением развела руками. — Я тоже надеялась, что он каким-то образом даст о себе знать, но… Может, просто еще не время? Не знаю…

— А скажите, — подал голос господин, о котором она каким-то образом ухитрилась забыть, даже видя его перед собой. — Кто тот человек, который приносил мне на прослушивание ваши кристаллы с музыкой? Тот мистралиец, с которым вы довольно долго встречались? И куда он подевался?

— Какие кристаллы? — не поняла Ольга, и голдианец тут же показал какие, добыв обсуждаемый предмет из кармана и даже напев несколько строк из Гребенщикова.

— Так вы хотите сказать, — встревожился деятель шоу-бизнеса, — что не просили вашего друга заняться распространением и даже не знали об этом? Что он брал ваши вещи без разрешения и договаривался со мной, не поставив вас в известность?

К счастью для Кантора, обвинение в краже и контрафакте его не постигло, так как Ольга совершенно точно помнила — именно эту запись у нее одалживал король, после чего попросил еще и оригинал, так как кристалл пришлось записывать заново. Она тогда долго ломала голову, что ж его величество с ним такое сделал.

— Нет, — честно сказала она. — Я его не просила и не знала. Но этот кристалл у меня брал лично его величество, значит, Диего приходил к вам не по собственной инициативе, а по королевскому поручению. Зачем — это уже не ко мне. У его величества и спрашивайте. Мне не дано постичь суть его замыслов. Но уж точно я не поверю, что король пытался таким образом заработать денег.

— Это верно… — медленно, как бы что-то на ходу соображая, кивнул господин Пуриш. — Его интересовали не деньги. Совсем не деньги. Теперь я, кажется, начинаю понимать…

Ольга запоздало спохватилась, что в стремлении спасти репутацию беглого возлюбленного, кажется, выболтала какой-то королевский секрет, но совесть ее быстро перевернула подушку и опять погрузилась в безмятежный сон. Во-первых, нехорошо все-таки делать из человека вора только за то, что он ушел. А во-вторых, если его величество так уж дорожит своим секретом, пусть бы заранее объяснил, что к чему и кому чего нельзя говорить. А то уже надоели эти игры втемную.

— А все-таки кто он, этот мистралиец? — продолжал допытываться голдианец. — Если это был не маэстро Эль Драко, то кто он тогда?

— Не знаю. Он даже мне этого не сказал.

— А где он сейчас? Могу ли я его увидеть?

— Не знаю, — повторила Ольга и сухо добавила: — Мы расстались, и он уехал. Я не знаю, кто он и где он, и вообще мне неприятно о нем говорить.

— Извините, я не хотел вас расстроить. Я также понимаю, что вас менее всего интересует местонахождение бывшего жениха, но, может быть, вы укажете хоть начальное направление? Мы не успели закончить один очень важный разговор и выяснить некоторые вопросы…

— Знаете что? Спросите лучше у Плаксы… то есть у его величества Орландо. Он видел Диего уже после отъезда. — Язык не повернулся сказать «бегства», хотя это было бы честнее и правильнее. — Он должен лучше знать, куда этот раздолбай подался.

А еще он лучше меня знает, насколько можно доверять всяким незнакомым голдианцам и стоит ли им доверять вообще, подумала она, но вслух не сказала.

— Благодарю вас, — повторил господин Пуриш все так же вежливо, но с заметным разочарованием. — И еще один маленький вопрос. На днях произошло небольшое недоразумение… один мой служащий, которому я поручил войти с вами в контакт… не поймите превратно… видимо, он как-то неправильно повел разговор… Словом, нельзя ли каким-то образом получить обратно его вещи? Он очень любит свою трость и берет…

Какое счастье, что шустрая Зинь не успела пристроить трофеи! Вот бы позорище было — объяснять законному владельцу, куда они делись!

— Можно, — заверила Ольга, с трудом сдерживая смех. — Мы их еще не выбросили, и они спокойно лежат у меня дома. И плащ тоже. Но ваш служащий действительно повел себя глупо.

Маэстрина Аллама тоже улыбнулась:

— Твоего помощника по информации избили и ограбили две девушки?

— Но у него были инструкции — ни в коем случае не проявлять агрессивности или неуважения! — вступился за честь своего служащего почтенный работодатель. — Если вы не возражаете, сударыня, мы проводим вас домой после приема. Мой безутешный служащий будет просто счастлив. Если желаете, я даже пришлю его, чтобы принес свои извинения и выразил благодарность…

— Нет-нет, что вы! — испугалась Ольга. — Не надо! Мне и так перед ним теперь неудобно. Но кто ж знал!..

А сама подумала: какое счастье, что хоть на этот раз в доме чисто и прибрано! Только бы Зинь вела себя прилично и не умерла от радости, увидев в трех шагах от себя великую актрису и знаменитого продюсера…

Даже если бы Зинь и попыталась умереть, ей бы это все равно не удалось. Провожать Ольгу домой кроме уже приглашенных господ увязались еще Жак и Азиль, поручив Элмару ответственное дело — проводить Терезу на работу. Причем Жак изыскал какой-то хитроумный повод для своего присутствия, а нимфа с детской непосредственностью влезла пятой в двухместный экипаж и уселась на руки продюсеру. После того как всего десять минут назад она прилюдно повисела у него на шее и всего обчмокала, восторженно визжа на весь зал: «Пуриш, лапочка, как же я рада тебя видеть!» — бедняга не нашел в себе сил возражать.

Когда же вся эта компания ввалилась в квартиру, там обнаружились Зинь, Юст и пенсионер из мансарды, который давал будущей звезде бесплатные уроки. Частично из человеколюбия, но большей частью, как полагала Ольга, от скуки и недостатка общения.

Ну и что может получиться, если в одной комнате окажутся восемь человек, пришедших сюда с разными целями, и все одновременно попытаются высказаться?

Дурдом, скажете вы. Совершенно верно. Ольга тоже так подумала.

Зинь металась между великой актрисой и знаменитым продюсером в полуобморочном восхищении и несла какой-то косноязычный бред.

Господин Пуриш радовался, узрев на подоконнике искомые вещи своего незадачливого служащего, и пытался выяснить хоть у кого-нибудь, откуда в доме взялся «Танец Огня» кисти Ферро, и точно ли это подлинник, и нельзя ли это полотно посмотреть поближе, пощупать, заглянуть с обратной стороны и снести экспертам…

Юст настойчиво тщился впарить ему свою нетленку хотя бы на прочтение.

Старый актер падал на колено перед маэстриной Алламой и пытался одновременно облобызать ей руки и напомнить, в каком незапамятном году они вместе блистательно исполняли главные роли в любовной драме о непростых отношениях мага и женщины-оборотня.

Маэстрина честно пыталась вспомнить, но все ее мысли и чувства были сосредоточены на злополучном портрете, и говорить она была в состоянии только о нем.

Паршивец Жак с услужливостью продажного журналиста расписывал ей все обстоятельства, связанные с этим портретом прямо или косвенно.

А среди всего этого гвалта порхала Азиль, успевая добавлять свои два слова к каждой реплике.

Чувствуя себя лишней в происходящем безобразии, Ольга тихонько удалилась на кухню варить кофе. Сватать малознакомому человеку своих жутко талантливых соседей она не собиралась, собственных шкурных интересов к нему не имела; воспоминания отставного маэстро относились к временам, когда она еще не родилась, а все, что интересовало «виртуальную свекровь», прекрасно разъяснял Жак. Заодно Ольга прихватила стоявшую на шкафу зверюшку, чтобы убрать ее с глаз и спрятать куда-нибудь подальше. А то ведь правда вдруг оживет да кого-то из гостей укусит. Да и почтенный Цынь просил краденый экспонат не демонстрировать… Пока она суетилась на кухне, к компании присоединился Элмар. Его высочество управился с делами в считанные минуты, нахально воспользовавшись услугами придворного телепортиста, и успел даже заскочить домой и пошарить в своих погребах, ибо счел невежливым являться в гости без гостинца.

Наверное, косвенной причиной некоторых последующих событий стало убеждение Элмара, что гостинцы объемом меньше пятнадцати кварт неприемлемы в приличном обществе. А может, и нет. Теперь уже трудно сказать точно.

Серые стены с красными, синими, белыми прожилками сходились почти вплотную, местами даже слипались, и между ними приходилось с трудом протискиваться. Да и назвать эту дышащую студенистую массу стенами и полом можно было только в приступе нечеловеческой снисходительности.

Или Судьба категорически против моей встречи с Доктором, устало подумал Кантор, в который раз оскальзываясь на мягкой влажной поверхности, или Лабиринт скотина каких поискать.

Красноватый сумрак безмолвствовал, презрительно наблюдая, как полуголый человек в кожаных шортах и спадающих шлепанцах пытается передвигаться и матерится на каждом шагу.

Ровно через три шага тапочка опять уехала вперед, и Кантор с размаху сел на задницу.

Запас ругательств закончился, повторяться не хотелось, изобретать что-то новенькое не было настроения.

Или не надо было тайком от лечащего мистика хлебать болеутоляющее в непомерных дозах, честно изложил он третий вариант в надежде, что правильно названная причина каким-то образом поможет справиться со следствием.

Лабиринту его идеи были до одного места, равно как причины и следствия. Пейзаж не изменился ни на черточку. Мысль о передозировке сама по себе была здравая, хотя и пришла с большим запозданием, как свойственно всем здравым мыслям. Но помочь в передвижении ничем не могла, будь она хоть божественным откровением.

— Доктор! — без особой надежды позвал в пространство Кантор и в который раз принялся подниматься. Может быть, и в самом деле не стоило вместо предписанных десяти капель отхлебывать из пузырька на глаз, но иного способа попасть в Лабиринт он пока не видел.

— Ты что, не запомнил, как меня зовут? — насмешливо отозвался откуда-то с небес знакомый голос.

— Запомнил! — обрадовался Кантор и с третьего раза все-таки встал, осторожно придерживаясь за стены. — Только не привык… Да и странно как-то называть дядюшкой мальчишку.

— Меня зовут Дэн, — уже серьезно сообщил голос — И величать меня дядюшкой вовсе не обязательно. Лучше расскажи, что ты сегодня курил?

— Я уже луну как не курю вообще! — обиделся Кантор.

— Тогда чем ширялся? Обнюхался? Объелся? Тридцать лет я хожу по Лабиринту, но такого еще не видел! Гигантский мозг, по извилинам которого пробирается маленький человечек в резиновых шлепанцах! Да ни один пациент психушки мне такого не выдавал!

— Ни фига себе — болеутоляющее… — Кантор с отвращением огляделся. — Что ж они туда намешали?

— Лучше скажи, сколько терапевтических доз ты заглотал за один раз, — неумолимо продолжал дядюшка. — Что, неужели так болело?

— Да нет, я хотел в Лабиринт попасть.

— Попал? Счастлив? Интересно, это не твой ли собственный мозг, случайно? Я тут несколько пораженных участков наблюдаю…

— Как мне отсюда выбраться, чтобы мы могли сойтись и поговорить? — перебил Кантор, зная, что Доктор может упражняться в остроумии, пока ему не надоест.

— Так же, как забрался, — порекомендовал дядя и добавил: — Шучу. Пройди еще шагов двадцать вперед, потом поверни налево, я буду тебя там ждать и выведу в другое место. Кстати, рекомендую продвигаться по-пластунски, так как в этих шлепанцах ты все равно далеко не уйдешь.

Кантор сбросил к демонам дурацкие тапки, но ползать категорически отказался. До указанного места доковылял традиционным способом и обнаружил старого знакомого, сидящего на самой нижней ступеньке. И, как всегда, паршивец ухитрился остаться чистым!

— Красавчик! — прокомментировал он, усмехаясь. — Это надо ж было так сильно хотеть в Лабиринт! Ты соображаешь, что так можно и отравиться?

— Так — нельзя, — коротко ответил Кантор. — Мало.

— Фармацевт ты наш непризнанный! Пойдем.

— Подожди! — возразил непризнанный фармацевт, спохватываясь. — Мы же так выйдем! А я хотел с тобой поговорить!

— Поговорим, если хочешь. Но не здесь. Давай руку и внимательно смотри направо, когда будешь подниматься. Как только увидишь там что-нибудь, сразу же сворачивай со ступеней, что бы это ни было.

Очень скоро красноватая мгла сменилась розовой, потом молочно-белым туманом, а еще через несколько шагов в тумане замаячила мощеная улочка с рядами лавок и забегаловок. Кантор шагнул со ступеней, как было сказано, и очутился в очень знакомом месте. Что особенно радовало, на этот раз он был нормально одет.

— Так гораздо лучше, — одобрительно заметил Доктор, с любопытством разглядывая вывески. — Ты знаешь это место или это фантазия твоего нездорового разума?

— Ты меня сюда привел, тебе лучше знать. — Голос предательски дрогнул, так как бестрепетно любоваться этой улицей Кантор не смог бы даже в реальности.

— Это — твой сон, — терпеливо разъяснил дядюшка, продолжая изучать вывески. — Потому я и спрашиваю, знакомо ли тебе место, которое ты видишь во сне?

— Да, — хрипло выдохнул Кантор, заставляя себя оглянуться. Высокое стройное здание консерватории вздымалось над сквером, точно как он это помнил.

— Тогда скажи, ради всех богов, что написано на вывеске над вот этой дверью, откуда так вкусно пахнет?

Кантор прокашлялся, чтобы придать голосу необходимую твердость, и пояснил:

— «Три струны». Я любил здесь сиживать в молодости. Отличный кофе там делали.

— Тогда зайдем посидим.

— Постой, а деньги-то у меня есть?..

— Не будь ребенком. Это же сон. Достаточно поверить, что они есть. А если и нет, что страшного? Ты запомнил, как сворачивать в сон? Точно так же можно из сна спуститься в Лабиринт.

— Я понял все, кроме одного. Как можно контролировать собственный сон, когда ты спишь?

— У тебя бывало ощущение, что ты спишь и тебе это все снится?

— Бывало. Часто. Только при попытке проснуться столь же часто оказывалось, что это вовсе не сон…

— Перестань ерничать. Я говорю серьезно. О тех случаях, когда ты действительно спишь и сознаешь это.

— Тоже бывало. У всех бывает, разве нет?

— Нужно поймать это ощущение, запомнить и держаться за него, чтобы не забылось, когда сюжеты сна меняются. Тогда ты сможешь управлять своим сном.

— Что, так просто?

— Если тебе дано, то немного практики — и все получится. Тебе не придется, как сейчас, паниковать, есть ли у тебя деньги, любой кошмар ты сможешь обернуть в хохму и, что тоже очень полезно, сможешь видеться во сне с другими людьми, просто приходя в их сны. Так же, как я вот к тебе зашел.

— Добро пожаловать, — усмехнулся Кантор и толкнул деревянную дверь с пестрым витражом. В глубине зала мелодично звякнул колокольчик. — А твой наряд как-то зависит от меня или ты приходишь в таком виде, в каком хочешь?

— Можешь меня переодеть, — засмеялся Доктор. — Или сделать так, чтобы на меня не обращали внимания. Можешь даже придать мне внешность другого человека. Я ведь тебе снюсь.

— А почему таким же, как в Лабиринте?

— Потому что другим ты меня не видел.

В кафе было пусто, даже неизменный и нестареющий дон Хуан отсутствовал за стойкой. Обстановка осталась прежней, и Кантор уверенно направился к любимому столику на веранде.

Две чашки возникли сами собой, едва посетители уселись. Те самые фирменные чашки заведения — маленькие, пузатые, цвета топленого молока.

— Натуральный, — похвалил дядюшка, принюхавшись. — Люблю.

— А какой он еще бывает? — удивился Кантор.

Нет, он, конечно, слышал, что в Ольгином мире бывает еще какой-то «растворимый», при одном упоминании о котором Жак начинал плеваться. Но при чем тут острова за океаном? Или он все же ошибся, опрометчиво поселив там своих новых родственников?

— Ты прав, — серьезно кивнул дядюшка, задумчиво поглаживая пальцами теплые бока чашки. — Другим он не бывает. Искусственные аналоги — это уже не кофе, и им давно пора придумать какое-то название. Так зачем ты, дорогой племянничек, рвался в Лабиринт? Хотел расширить свои познания о собственном происхождении и уточнить родословную?

О сахаре он даже не заикнулся, в отличие от знакомых Кантору переселенцев. Значит, вроде бы местный…

— Знаешь, не каждый день доводится узнавать, что твой отец — самозванец, и что у тебя, оказывается, куча родственников, и где они обитают — непонятно, и с дедушкой ты знакомишься в тот момент, когда он умирает… Что хоть с отцом-то? Я ведь так и не знаю, где он и как он…

— С ним все в порядке, лежит в больнице и потихоньку лечится. Через пару месяцев будет здоров и трудоспособен. А ты, кстати, мог бы дать о себе знать и раньше. Он тоже за тебя беспокоится.

— Ты его увидишь?

— Конечно. Я каждый день его вижу.

— Ну, скажи, что со мной все в порядке, я тоже исправно лечусь, и все будет хорошо.

— Ага, как ты исправно лечишься — я заметил. По какому поводу обезболивающее через месяц после травмы? Последствия?

— Да так, голова иногда побаливает, ничего страшного. Ты не уходи от темы. Я имею право знать, кто мой отец и где живет моя столь многочисленная родня?

— Да, конечно, — спокойно согласился Доктор. — Только мне кажется, правильнее будет, если Макс расскажет тебе это сам. И для тебя правильнее, и для него тоже. Он сам найдет тебя, когда вы оба поправитесь, и все расскажет. И заодно посмотрит, кто тебя проклял и как именно.

— Так я и знал! — огорчился Кантор.

— Что именно — что тебя прокляли или что я тебе ничего не скажу?

— И то и другое. Но скажи хоть, где вы все обитаете? Я уже луну умираю от любопытства и выдумываю сам себе разные бредовые объяснения, нервничаю, психую, а мне это вредно…

— Мы живем в других мирах.

— В нескольких?

— Да.

— Одна семья?

— Так получилось. Могу еще добавить, чтобы ты не мучился подозрениями: ничего плохого твоему миру Макс не сделал. Даже наоборот.

— Наоборот — это как?

— Его предназначение — оберегать и охранять. И уйми пока свое любопытство. Никуда твой папенька теперь не денется, явится и все объяснит. Только ты уж потрудись ни с кем не делиться своими новыми познаниями. Ни под каким видом. Это слишком серьезно.

— Не маленький.

— Вот и чудесно. Кофе действительно отличный, спасибо.

— А ничего, что без сахара? — не удержался Кантор, чтобы хоть частично не проверить свои подозрения.

— Мне все равно, я и так и так люблю. А теперь мне пора, так что я откланяюсь. А ты спи дальше. Сон хороший, приятный.

— Подожди! — спохватился Кантор. — Ты не рассказал мне, как сниться другим людям!

— А, ничего сложного. Бредешь по своему сну и усиленно думаешь о том человеке, который тебе нужен. В какой-то момент ты пересечешь границы снов и попадешь в чужой. Ты сам почувствуешь, в чужом сне ты не сможешь так легко менять реальность, как в своем. И даже собственный вид не сможешь контролировать. Можешь попрактиковаться, если хочешь, хоть сейчас. А мне в самом деле пора.

На этот раз дядя Дэн не растворился в стене по своему обыкновению, а обычным образом дошел до ближайшего угла и свернул. Слышно было, как он, беззаботно насвистывая, шагает в направлении центра города, где, наверное, как раз и находилась «граница снов».

Кантор выждал немного, чтобы это не выглядело преследованием, и неторопливо направился в ту же сторону, размышляя, на ком бы для начала потренироваться.

Последняя чистая ложечка заняла свое законное место в буфете, полотенце вспорхнуло на подобающий крючочек, и Ольга с облегчением оглядела чистую кухню. Где-то в комнате еще хлюпала половая тряпка под аккомпанемент залихватской разбойничьей песенки — Зинь завершала уборку после ухода гостей. Хорошо все-таки иметь энергичную и напористую подружку. Сама Ольга оставила бы все последствия приема гостей до завтра, если бы возбужденная новыми впечатлениями Зинь не воспылала трудовым энтузиазмом.

Вопреки опасениям хозяйки вечеринка удалась на славу, и все вроде бы остались довольны. Почетная гостья оказалась не из тех дам, которые морщат носик по любому поводу и высокомерно обсуждают каждое подобное мероприятие. Напротив, маэстрина Аллама оказалась своим человеком с правильным пониманием истинных радостей жизни. Прощаясь, она долго и растроганно благодарила всех и повторяла, как давно ей не случалось провести время в такой душевной и приятной атмосфере.

Господин Пуриш скромно улыбался и вздыхал, вспоминая давние времена, когда он был молодым, стройным и бедным, а его общение с бардами проходило непринужденно и неофициально. К счастью, он занимался только музыкантами и певцами, и непризнанный драматург от него быстро отстал, философски смирившись с жестокостью бытия, а Зинь даже не успела подкатиться с корыстными вопросами. Так что Ольге не пришлось краснеть и чувствовать себя сводницей.

Элмар, как ни странно, не напился и вел себя исключительно пристойно. Зато Жак, похоже, перебрал, так как на этот раз превзошел самого себя по части нахальства. То ли ему король поручил, то ли он сам вбил себе в голову, что идея организовать театр непризнанных талантов во главе с Ольгой должна быть непременно реализована, но приставал он с этой идеей ко всем подряд. Нет, сама-то по себе идея была неплохая, но вот одна ее практическая часть Ольгу решительно отталкивала. Не находила она в себе сил пойти к несчастному бомжу и бесстыже наврать ему с три короба, да еще на больную для него тему.

Все, за исключением Жака и Зинь, единодушно признали, что лгать действительно нехорошо, но бедного маэстро надо спасать, и поэтому следует придумать какой-нибудь другой способ, не столь безнравственный. И решили, что каждый должен самостоятельно поразмыслить над проблемой, а потом они встретятся через недельку тем же составом и подробно все обсудят. Ольга даже не сомневалась, кто будет автором дюжины вариантов, которые Жак выложит на следующей встрече и бессовестно выдаст за свои. Оставалось только надеяться, что из всего этого действительно получится что-то стоящее.

Она еще раз оглядела кухню и заметила, что под салфеткой хитро спряталась сахарница, явно не желая быть оторванной от жизни и спрятанной за дверцами буфета. В другой раз Ольга и наплевала бы, но сегодня неприбранная посудина столь вопиюще дисгармонировала с редкостным порядком на кухне, что смотреть на это было даже неприятно.

Запихнув сахарницу в буфет, девушка обнаружила, что дверца отчего-то перестала закрываться. С какой бы это радости? До сих пор вся посуда умещалась внутри, а лишней вроде не приносили… Или Юст опять со своей чашкой приходил?

Ольга раздвинула чашки в поисках приблудной соседской посудины и наткнулась на спрятанного от гостей зверька, о котором уже успела забыть.

— Ой, суслик мой бедненький! — ахнула она с таким искренним раскаянием, будто неподвижная животинка была как минимум одним из гостей. — Я совсем о тебе забыла!

Воображение у Ольги и так не страдало ограниченностью, а после Элмарова гостинца разыгралось с особой силой и живехонько изобразило, как несчастное животное стоит в шкафу, затиснутое между кружками и чайником, и ему там темно, одиноко и страшно.

Пустынный скалозуб трогательно и беспомощно таращил блестящие черные бусины, лежа в руках хозяйки теплой пушистой игрушкой. И так вдруг стало жаль бедняжку, что Ольга чуть не прослезилась. Вот, подумалось, жила себе зверушка в своей пустыне, никого не трогала, и тут пришел злой волшебник, поймал, заколдовал, сделал сувенир… А вдруг она все видит, слышит и чувствует, и лапки у нее болят от стояния в неудобной позе, а ни пошевелиться, ни пожаловаться не может?

— Бедненький, — повторила Ольга, ласково поглаживая серую шерстку. — Я больше никогда не брошу тебя в шкафу!

— Ты его еще поцелуй, — язвительно заметила Зинь, войдя на кухню как раз в этот душещипательный момент.

— Да и запросто! Он такой славный!

— Фу, противная крыса! Да я б его и в руки не взяла, не говоря уж о поцелуях! Даже если б он в принца должен был превратиться!

— Он хорошенький и несчастный! — упрямо возразила Ольга и нарочно, чтобы подразнить подружку, чмокнула пушистика между лопушистыми розовыми ушками.

Что-то глухо загудело, словно за стеной ударил большой гонг, и девушка успела даже подумать: «Когда это у нас поменялись соседи?» и «Вот только барабанщика за стенкой нам не хватало для полного счастья!» В следующий миг ее руки рванула к земле такая неимоверная тяжесть, будто вместо несчастного суслика в них оказалось два мешка картошки. Ольга испуганно разжала пальцы, чувствуя, как на колени валится что-то тяжелое и увеличивающееся на глазах…

С треском подломилась ножка стула, которая давно уже шаталась, и жалостливая девушка обнаружила себя сидящей на полу среди обломков с незнакомым мужчиной на руках.

Не успели подружки ни завизжать, ни сказать «ох ни хрена себе…», как незнакомец резво переместился с Ольгиных колен на собственные и принялся истово благодарить спасительницу, норовя при этом поцеловать ей руки.

Зинь опустила уже занесенную для удара швабру и покачала головой:

— С тобой не соскучишься!

Ольга опомнилась, подхватилась на ноги и попыталась отбежать в сторонку.

— Сударь, перестаньте! Не надо!

Ошалевший от счастья «принц» пополз на коленях за ней, видимо считая, что еще недостаточно адекватно изъявил свою благодарность.

— Встаньте и не позорьтесь! — безуспешно увещала его Ольга, выдирая целуемые конечности из цепких пальцев нежданного подарка судьбы. — Недостойно же! И не подобает!

Неизвестно, сколько бы еще продолжалось это безобразие, если бы не явился сосед.

Непризнанный драматург был пьян, расстроен и подавлен. Безучастно скользнув взглядом по воинственной Зинь, так и не выпустившей из рук швабру, он переместил свое внимание на Ольгу и уныло поинтересовался:

— Что, твой мистралиец вернулся?

— Это не он! — вознегодовала девушка, только теперь разглядев этническую принадлежность бывшего грызуна. — Это… я вообще не знаю, кто это, и в первый раз его вижу!

— А чего он тогда на коленях стоит?

— Вот его и спроси!

— Может, ему в глаз дать? — печально предложил Юст. — Мне так плохо, девочки, вы не представляете… вдруг поможет…

Расколдованный мистралиец наконец опомнился, отпустил Ольгу и поднялся, смущенно отряхивая штаны.

— Извините… но… бить-то за что?

— Да так, чтобы не одному мне было хреново… — вздохнул сосед и опять обратился к девушкам: — Вы представляете, меня бросила Элеонора! Опять то же самое, что и с предыдущими, я уж не помню, в который это раз… Я попытался объяснить ей, почему пришел от вас не совсем трезвым, и меня грубо, в глаза обозвали лжецом. Ничтожеством. Бездарью. Сказали, что я ни на что не способен, у меня никогда нет денег, зато есть мания величия. А также что я уже окончательно пал, раз начал сочинять хвастливые сказки о знакомствах с продюсерами, со звездами сцены и даже с членами королевской семьи. Девочки, это невыносимо! Дайте выпить!

— Так нету ничего. — Ольга сочувственно развела руками. — Все выпили.

— Весь бочонок?

— Да этот бочонок Элмар один может выпить, если под настроение. И вообще, по-моему, тебе хватит. Иди домой, ложись в постель и проспись. А завтра поговорим. Если хочешь, я найду твою недоверчивую подружку и скажу, что ты ее вовсе не обманывал. Может, помиритесь.

— Я не хочу с ней мириться, — махнул рукой расстроенный сосед. — Раз уж речь зашла о том, что у меня нет денег, то это конец всяческих отношений… Так, а что все-таки с этим мистралийцем? Откуда он взялся и почему перед тобой на коленях? Я-то подумал, это прежний вернулся и прощения просит…

— Юст, ты не поверишь! — нервно хихикнула Зинь. — Эта добрая девушка пожалела свою заколдованную крысу и поцеловала в морду!

— И?

— И вот во что эта крыса превратилась!

— Да ты что! — восхитился сосед и посмотрел на незваного гостя уже с более одобрительным интересом. Наверное, примерялся для очередной драмы на три акта. — Тогда понятно, почему бедняга так себя вел. Не знаю, как бы я пережил подобное. Слушай, парень, как тебя зовут?

— Артуро, — неловко отозвался мистралиец, уже начиная отходить от потрясения и осознавать идиотизм своего поведения.

— Мне кажется, тебе просто необходимо что-нибудь выпить.

— Юст, тебе русским… тьфу ты, ортанским языком было сказано: ничего выпить в доме нет! И пить я больше не хочу! И мы с Зинь собираемся спать!

— Ничего, мы ко мне пойдем, — ничуть не смутился страдающий сосед. — Только одолжи нам золотой.

В другой раз Ольга выставила бы нахала, популярно разъяснив ему, как низко и недостойно просить у женщины денег на выпивку. Но на этот раз она рада была и десять золотых дать, лишь бы избавиться от двух страдальцев сразу и спокойно поспать. Можно подумать, у них «потрясения», а у нее так, ежедневная рутина — сначала королевский прием, потом знакомство с великими людьми, а под вечер еще незапланированные превращения… М-да, шестое выдающееся событие оказалось потрясением не только для «бедного суслика». Даже жаль немного — зверек был симпатичный. Благодарный кабальеро, кажется, тоже, но рассмотреть его толком Ольга не успела. Запомнила лишь длинные черные кудри и аккуратную эспаньолку.

Когда за окрыленными мужчинами захлопнулась дверь, Зинь с сомнением поинтересовалась:

— А может, не стоило его так сразу выставлять? Может, лучше было бы отпоить его здесь? А вдруг его благодарность приобрела бы какое-то… мм… более ощутимое выражение? Пусть он и не принц, это, конечно, сказки, но на вид вроде не шибко бедный…

Ольга устало махнула рукой:

— Пусть идет. Я спать хочу. А спиртного у нас в доме действительно нет. И вообще, недостойно требовать с человека какую-то плату за случайное стечение обстоятельств.

Сны в эту ночь посещали ее самые бредовые. Все превращались во что попало, Зинь гонялась со шваброй за покаянным Кантором, который вернулся просить у Ольги прощения, разгневанный король дубасил Жака подставкой от пюпитра за гнусное присвоение чужих идей, придворные дамы пялились в телевизор, а Ольга плевалась и возмущалась, как можно целыми днями смотреть мистралийские сериалы, под ногами постоянно мельтешили пустынные скалозубы, а также суслики, хомячки и тушканчики с монетками в зубах…

А потом из телевизора вылез красавчик Эль Драко, который исполнял в сериале какую-то из главных ролей, и зрительницы с визгом набросились на него, требуя автограф. Бедный маэстро от неожиданности испугался и почему-то стал звать на помощь Ольгу. Какая-то из дам полезла к нему с поцелуями, и с него вдруг облезла часть кожи, отчего красавец превратился в чудовище, точно как это было в сне-проклятии. Дамы с визгом бросились прочь из комнаты, а увечный бард, облегченно вздохнув, присел на диван перед телевизором.

— Ох и сны у тебя, Ольга…

— А откуда вы знаете, как меня зовут? — ляпнула девушка, ибо ничего умнее в голову не пришло.

— А мы не знакомы?

— Ну, знаете, маэстро, мы с вами только пожениться успели, а поговорить как-то нет… А можно, вы превратитесь обратно? Мне так удобнее будет общаться.

В глазах «мертвого супруга» мелькнуло внезапное озарение, тут же опять сменившееся непониманием и тревогой.

— А я что, превращаюсь? В кого? Или во что?

Ольга объяснила.

— Тогда попробуй меня поцеловать, — предложил повеселевший маэстро. — Может, я обратно превращусь. А то от поцелуя графини Монкар можно и в гадюку превратиться. И не надо обращаться ко мне на «вы». Мы вроде не чужие.

— Как сказать… — засомневалась Ольга, не торопясь приближаться. — Ты что, за мной пришел? Как положено в проклятии?

— Нет. Просто поговорить.

— Тогда приходи по-настоящему. Где ты прячешься, что тебя даже мама найти не может? Записочки пишешь, приветы передаешь, а сам не показываешься! Да как бы ты ни выглядел, уж маме-то мог бы признаться! Она же переживает!

— Откуда ты знаешь? — встревожился блудный сын. — Ты что, знакома с моей мамой?

— Сегодня она была у меня в гостях.

«Мертвый супруг» схватился отсутствующей рукой за разорванную щеку и произнес несколько очень знакомых слов. Видимо, желание поговорить у него очень быстро исчезло, так как он вскочил с дивана и заявил, что ему пора.

— Подожди! — спохватилась Ольга, опасаясь, что он сейчас нырнет обратно в телевизор. — Скажи мне наконец точно: ты жив или как?

Эль Драко остановился на половине шага, задумался и пожал плечами.

— Это неважно. Лучше сделай доброе дело — поговори с Карлосом, как тебе советовали. Даже если тебе это не нужно, все равно, жалко же, хороший человек пропадает.

— Откуда ты… — начала Ольга, но бард все-таки шагнул в телевизор и исчез.

На экране еще несколько секунд было видно, как он опять обрастает кожей и одеждой, уходит по людной широкой улице, а потом жилет и татуировка исчезли в толпе.

А толпу перекрыли огромные руны «Конец 48-й серии».

ГЛАВА 7

Малышу надо было чем-то утешиться. Он был очень огорчен, что Карлсон удрал.

А. Линдгрен

Шеллар III задумчиво постучал карандашом по столу, нечаянно сломал его и потянулся за другим. Впервые за много лет (пожалуй, с тех самых пор, как он в последний раз допрашивал потерпевшего) ему было неловко лезть человеку в душу и требовать ответа на крайне неприятный и болезненный вопрос. Но информация была необходима, и никто, кроме этой хрупкой женщины в черном платье, не мог ею поделиться.

Король покосился на своего придворного мага, без которого чувствовал бы себя куда более неловко и неуютно, прокашлялся и наконец выговорил:

— Метресса Морриган, будьте добры, расскажите мне о вашем брате.

Придворный маг Лондры без надобности поправила прическу и серьезно кивнула.

— Я знала, что рано или поздно вы меня об этом спросите.

— Извините, если я лезу в личное, но мне больше не у кого спросить.

— Что именно вы хотите знать, ваше величество?

— Что он был за человек. И почему… почему все случилось так, как случилось. Как ни странно, предания, баллады и труды историков расходятся в суждениях о том, как мэтр Скаррон дошел до жизни такой и чем он конкретно угрожал миру, а мемуары маэстро Хаггса о том умалчивают. Действительно ли Скаррон был безумен и жаждал власти над миром, как утверждают некоторые историки? Или намеревался активировать некий потенциально опасный артефакт, чтобы получить способности, недоступные даже магу? Или слишком о себе возомнил и вступил в открытый конфликт с властями? Или же, как стало модно заявлять в последнее время, просто кому-то нахамил и его банально заказали?

Мэтр Истран возмущенно фыркнул, выражая свое отношение к последней версии. Метресса Морриган невесело усмехнулась.

— Посмотрим, что скажут о вас через триста лет…

— Не сомневаюсь, вы посмотрите, — согласился король. — И искренне желаю вам дожить до этой знаменательной даты. Но все же…

— Мой брат был нервным и впечатлительным мальчиком, — вдруг без всякого вступления заговорила волшебница, даже не дав ему закончить фразу. — И ужасным трусом. Этот неприятный факт уже потерялся в веках, так как Скаррон тщательно скрывал свои слабости и мало кто знал о них. Но в семье потомственных некромантов скрыть нездоровый страх перед смертью было невозможно.

— Именно перед смертью?

— Да. Больше всего на свете мой брат боялся смерти. Он видел ее с раннего детства, так как в те времена некромантия еще не была запрещена законом и в нашей семье практически не было живых слуг. К тому же по семейной традиции детей приобщали именно к этой школе, а с какого возраста принято начинать обучение мага — вы сами, наверное, догадываетесь. Особенно если родители тоже маги и могут разглядеть способности потомка чуть ли не с его рождения. В семье были свои правила, свой уклад, и хладнокровное, деловое отношение к смерти было его неотъемлемой частью. Некромант должен иметь крепкие нервы и забыть страх и брезгливость, чтобы эффективно работать с материалом. Так нас воспитывали родители, прививая нам необходимые свойства характера и навыки. Но Скаррон… он оказался полнейшим выродком в семье. Он был абсолютно непригоден для фамильной школы, и для всех было бы лучше, если бы его отдали в ученики к элементалисту или призывателю. Но мать умерла очень рано, мачехе было наплевать, а отец уперся и задался целью «сделать из этого хлюпика настоящего мага». Так часто бывает — мужчина видит в сыне достойного продолжателя самого себя и ожидает от него большего, чем тот способен дать. А признать, что сын трус и слабак, — жесточайший удар по самолюбию. И тянут такие отцы своих несчастных детей буквально за уши, выжимают из них ожидаемые успехи, не замечая, как калечат душу и разум… Вы спрашиваете, был ли Скаррон безумен? Я не проверяла, но после такого детства — вполне мог бы стать. Он боялся. С самого детства боялся того, чем по семейной традиции должен был заниматься. Бледнел от страха при виде мертвецов, не мог без дрожи входить в лабораторию и постоянно думал о том, что тоже когда-нибудь умрет. Наставники осыпали его упреками, отец ругался, что сын позорит семью, и никто так и не понял, что проще было отдать его в какую-нибудь другую школу, чем научить хладнокровию и презрению к смерти. Магии его все же научили. И медведя можно научить плясать. А сделать труса смелым, каждый день насильно сталкивая с тем, чего он больше всего боится, — это весьма и весьма сомнительная теория. С более крепкими людьми — работает. А слабый в такой обстановке погибнет или сойдет с ума. Слухи о безумии Скаррона возникли не на пустом месте. За годы обучения он научился хорошо скрывать свой страх и обрел заветную мечту, больше похожую на манию. Он всерьез озаботился вопросом бессмертия.

Вы скажете, многие маги в определенный период жизни уделяют этому вопросу некоторое внимание. Но для Скаррона это был вопрос номер один, самое главное, высшая цель, ради которой он был готов на все. Что угодно, только бы не умереть. И вопрос был далеко не теоретическим. Он искал именно практический способ обрести бессмертие, вечную молодость и неуязвимость.

— Нашел? — кратко поинтересовался Шеллар.

— Представьте себе, да. К тому моменту, когда его поиски увенчались успехом, Скаррон успел нажить себе репутацию отпетого злодея, так как на пути к цели не брезговал ничем. Кражи артефактов и опыты на живых людях — это только самые известные из его преступлений.

— Позвольте, — опять вмешался король, — а как же власти? Закон? Куда смотрел король? Другие маги? Конвент Архимагистров был создан позже, но какие-то организации существовали и в то время?

— Существовали школы. Как и сейчас, маги несли ответственность перед главами своих школ. Но, учитывая специфику этой конкретной сферы магии, руководство школы относилось к подобным явлениям весьма снисходительно. Некромантов и тогда недолюбливали, из-за чего они часто подвергались ложным обвинениям. Проверять каждый донос главе школы было недосуг, и подобные обвинения обычно воспринимались как клевета. Ну и конечно же Скаррон сам прилагал все усилия, чтобы ему «не мешали работать». Знакомства, взятки, наемники-уголовники… Как я уже сказала, он ничем не гнушался на пути к великой цели. Отец до сих пор подозревает, что загадочная смерть моей матери произошла не без его участия, хотя поднятый дух не смог привести никаких фактов. Тем не менее, они серьезно поссорились, дошло даже до драки, и сын оказался сильнее. После захвата замка мы нашли отца в одном из подземелий, но так и не разобрались, зачем он был нужен Скаррону живым. Я в то время давно не жила с семьей, не интересовалась их делами, до меня доходили только слухи…

— Вы даже не приехали на похороны матери? — осторожно поинтересовался Шеллар, не в силах поверить в подобное легкомыслие.

Метресса посмотрела на него с недоумением.

— Похороны? У нас в семье это было не принято! Тем более что там нечего было хоронить.

В отличие от брата маленькая Морриган явно была прилежной ученицей и подобающее отношение к смерти усвоила на «отлично».

— Извините, продолжайте.

— Возможно, я бы еще долго не интересовалась темными делишками брата, если бы нас (вернее, нашего мистика) не попросили о помощи какие-то собратья по вере. У них похитили из храма Радужный Камень, старинный, мощный и очень ценный артефакт. В чем заключалась его практическая ценность, толком никто не знал. Мистики, как это у них водится, объявили камень чудотворным просто потому, что его касался Учитель, и выставили для поклонения. Какие-то чудеса вокруг реликвии действительно происходили, но настолько редко, хаотично и непредсказуемо, что никогда невозможно было знать заранее, что снизойдет на присутствующих. Были массовые случаи исцеления и психозов, единичные — прорицаний в трансе, внезапного обретения Силы, превращения не помню во что и тому подобных курьезов. Слухи об удивительном артефакте ходили самые разные, и какими только свойствами не наделяла его молва!.. В том числе и свойством даровать бессмертие.

Не буду вдаваться в подробности поиска, вы их наверняка читали в мемуарах Хаггса. Перейду сразу к тому, чего там не было. В процессе расследования выяснилось, что в последнее время в Оплот Вечности стащили около десятка подобных артефактов. Ребята свели их в один список, Феандилль, как самый старший и просвещенный из всей команды, этот список проанализировал по своим эльфийским понятиям и сделал вывод, что такой набор может понадобиться только для обряда Вступления в Круг. Проще говоря, мой братец свихнулся окончательно и пожелал ни много, ни мало стать богом.

— Это реально? — уточнил Шеллар.

— Не знаю. Не пробовала. Теоретически возможно. Феандилль еще помнил рассказы старых эльфов о том, как в незапамятные времена один дурак попробовал. С тех пор древние города семмов занесли пески Белой Пустыни, а остатки этого народа рассеялись по территории современной Голдианы. По легенде богом смелый экспериментатор действительно стал, лет сто ему поклонялось какое-то захудалое племя верблюжьих пастухов, а потом оно вымерло, и больше о новоявленном божестве никто не слышал. Говорят, боги умирают, когда в них больше некому верить. Не знаю. Но Феандилль с Вельмиром совершенно точно обосновали, что три из десяти собранных артефактов несовместимы друг с другом, и при проведении обряда неизбежно столкновение Сил. Новоиспеченному богу оно, возможно, и не повредило бы, но весь Ортан снесло бы вместе с Эгиной, Северной Мистралией и Южным Талантом. Сначала я пыталась поговорить с братом, объяснить… К сожалению, к тому времени он уже был настолько одержим своей великой целью, что готов был хоть весь континент разнести во имя себя, великого и неповторимого. Разговор окончился тем, что я еле удрала, спасибо ребятам, что подстраховали.

Вот после того все и произошло. Впоследствии мы с Хаггсом еще раз проверили все расчеты и убедились, что Феандилль был прав.

— Насколько мне известно, маэстро Хаггс не был магом? — не удержался от уточнения любопытный король.

Волшебница грустно улыбнулась и одарила его неожиданно теплым, чуть ли не материнским взглядом.

— Не был. Но способности к математике у него были невероятные для барда… хотя и вполне естественные для гнома. Как и у вас, ваше величество. Если желаете пересчитать сами, у меня это все где-то сохранилось. Мэтр Истран поможет вам с магической частью.

— Не желаю, — чуть заметно усмехнулся Шеллар III. — Я вам доверяю. И за намек спасибо, хотя давно уже пора было открыто признать… Да-да, я помню, традиции, Элвис мне говорил, но двести семьдесят пять лет уж прошло, сколько можно стесняться. А скажите, метресса… Если предположить, что мэтр Скаррон действительно переместился, была ли у него возможность повторить свой эксперимент в другом мире или же для этого не нашлось бы необходимых артефактов или их аналогов?

— Мы ведь ничего не знаем о том мире, — с сожалением повела плечиком придворный маг Лондры. — Что там было, чего не было — они уже и сами не знают. Судя по тому, что от мира осталось… Мог и повторить. Но если бы у него получилось то, чего он хотел, мы бы с вами не сидели здесь, обсуждая теоретические вопросы. А если вспомнить описание, которое вы приводили пару недель назад, то, скорее всего, обошлось трансмутацией и наш противник не бог, а некая высшая форма нежити. Возможно, принципиально новая и действительно бессмертная, но не более. Кстати, кто вам так подробно описал Повелителя?

Король повертел карандаш, обдумывая ответ.

— Помните дохлого вампира? У него был живой приятель, с которым он делился своими проблемами, а мне удалось с этим господином близко побеседовать. Кстати, что все-таки с вампиром? Почему он вдруг без всякой видимой причины упокоился? Вы действительно не смогли разобраться или опять что-то от меня скрываете?

Оба мага с поразительным единодушием протяжно и печально вздохнули, обменявшись при этом понимающими взглядами. Затем подал голос мэтр Истран:

— Ваше величество, объясните нам, старым и скудоумным, почему вас не устроила версия об упокоении хозяином?

— Потому что она нелогична.

— Помилуйте, что же в ней нелогичного? Вампир нарушил приказ, не выполнил или неправильно выполнил задание, не вернулся вовремя, прогневил хозяина…

— Мэтр, советник Харган не мог лично упокоить своего вампира. Его поднимал сам Повелитель. Для расправы с нерадивым подчиненным советник должен был сначала связаться с хозяином, а следующий сеанс связи произошел только к вечеру. Причина смерти была иная. И я хотел бы ее знать.

— Мы ее сами не знаем, — призналась метресса Морриган. — Как ни прискорбно это признавать магу с моим опытом и квалификацией. На первый взгляд действительно очень похоже на обычную отмену хозяйского слова, но только похоже. Принцип тот же — уничтожение опорных связок, но вот способ какой-то другой.

— У меня есть версия, — сообщил мэтр Истран. — Только я должен ее проверить.

— Коллега, ты уж извини, но если ты опять пытаешься доказать гипотезу Вельмира, то я не принимаю это за серьезную версию. Над вами обоими уже неоднократно смеялись по этому поводу, и я, как ты знаешь, тоже считаю подобные теории несерьезными.

— Если теория труднодоказуема, это еще не значит, что она ошибочна.

— А о чем идет речь? — заинтересовался любопытный Шеллар.

— Я же сказал — сначала проверю, — ушел от ответа его придворный маг.

А метресса Морриган, недовольно скривив губки, сообщила:

— Вельмир как-то высказал бредовую идею, будто нимфы — это элементали пятой стихии. И коллега Истран почему-то воспринял ее всерьез и везде заявлял, что так оно и есть. Но поскольку ни одному, ни другому этические принципы не позволили ставить опыты на живых нимфах, теория так и осталась без доказательств. По мне, так упомянутых доказательств и вовсе не существует в природе.

По обреченному выражению лица почтенного мэтра легко можно было понять, что только из тех же этических принципов он не удушит сейчас болтливую коллегу и стойко выдержит многочасовые расспросы его величества.

— Лучше всего будет, если мы проверим вместе! — воодушевился Шеллар, делая вид, будто не замечает реакции придворного мага. — Или хотя бы позвольте мне присутствовать. Мне тоже нравится эта оригинальная теория. В ней есть что-то свежее и нестандартное. И если можно, мэтр, расскажите мне о ней подробнее…

Морриган легко игнорировала уже откровенно укоризненный взгляд коллеги и грациозно поднялась.

— В таком случае я попрощаюсь, господа. Мне эти подробности неинтересны, а что я о них думаю, я высказала еще триста лет назад.

Ольга долго думала, следует ли ей считать странный сон седьмым в цепи загадочных событий, и все-таки решилась поделиться сомнениями с Жаком. Причем не в своей квартире, где постоянно обитала Зинь и куда в любой момент мог заявиться кто угодно, а у него в кабинете, в обстановке строжайшей секретности.

Конспиративную обстановку слегка нарушали бутылка вина, печальный Мафей, забредший в гости к приятелю в неурочный момент, и вечно восторженный теленок по имени Шарик, которого все по привычке до сих пор называли щенком.

Хотя прошла уже целая луна после пережитой трагедии, юный принц до сих пор не мог успокоиться. Нет, он больше не плакал, но то, что с ним творилось, было, по мнению Жака, еще хуже. Элмар имел на этот счет противоположное мнение, а король и его придворный маг тщательно избегали всяких высказываний по этому поводу.

Ольга за последнюю луну не видела Мафея ни разу, но, встретив сегодня, с первого взгляда поняла, что полностью разделяет мнение Жака. Мальчишку было не узнать. Трепетный птенец, наивный ребенок, отличник-промокашка, на которого невозможно было смотреть без умиления, тихо и незаметно ушел в небытие. Его место занял агрессивный подросток с настороженным недобрым взглядом. Очень Ольге не понравился этот взгляд. Даже когда Мафей здоровался с ней, с человеком, которому никакого зла не хотел, где-то на самом дне темных эльфийских глаз таилась нехорошая, мстительная одержимость. «Я вам еще покажу! Вы меня еще узнаете!» — говорили эти глаза. Даже когда сам Мафей говорил, как он рад всех видеть.

Мальчишка познал ненависть. Впустил ее в свое сердце, принял и нашел в ней лучшего утешителя. Но как же ему это не шло! Ей-богу, уж лучше бы он плакал…

— Ну вот, и ты тоже! — неожиданно резко вдруг произнес он, сердито уставившись на Ольгу. — Что вы все на меня так смотрите, будто я умер или свихнулся? Скоро шарахаться начнете!

— Сам виноват, — отозвался Жак, прежде чем Ольга сообразила, что на это вообще можно ответить. — Полюбуйся на себя в зеркало и обрати внимание, как ты сам на всех смотришь. Как будто вокруг тебя враги!

Мафей упрямо поджал губы и отвернулся, внезапно воспылав желанием пообщаться с собакой.

— А ты чего такая вся из себя таинственная и загадочная? — Жак оставил безнадежный случай и переключился на Ольгу. — Опять у тебя что-то непостижимое произошло в жизни, и ты усмотрела в этом происки коварного короля с его не менее коварным шутом?

— Да ну тебя на фиг! И так два дня от этих «непостижимых» событий отходила! Тебе уже рассказали, что случилось с тем сусликом, которого мне подарил дядюшка Цынь?

— В нашем королевстве информация распространяется быстрее, чем происходят события! — засмеялся Жак. — Даже сам Цынь уже знает и грозится показать одному поставщику задницы всех известных демонов хинской мифологии. А что, ты об этом хотела мне рассказать под таким секретом или еще что-то случилось?

— Случилось! — Ольга покосилась на Мафея и решила, что если его сейчас прогнать, то бедняга разобидится еще сильнее. Поэтому только напомнила, что дело секретное, и сообщила: — Мне приснился мой «мертвый супруг»!

— И чего он хотел? — заинтересованно подался вперед любопытный шут. — Надеюсь, супружеского долга не требовал?

— Он сказал, чтобы я сходила и поговорила с маэстро Карлосом, как мне советовал Диего. И как я это должна понимать? Откуда настоящий Эль Драко, который видел меня только один раз в момент проклятия, может знать, кто мне чего советовал? Не нравится мне вся эта история, и кажется, что кто-то специально мне такой сон организовал. Чтобы не выпендривалась, что обманывать не хорошо. Чтобы все было как будто правда.

— Я гарантирую, что это не король, — решительно заявил Жак. — Он давно о твоих проблемах и думать забыл, у него своих хватает. И еще раз тебе повторяю, что вмешиваться в твою жизнь и строить ее на свое усмотрение его величество не станет. Зато могу поделиться с тобой одним небольшим подозрением. Мне давно казалось, что Кантор и твой этот виртуальный муж очень хорошо друг друга знают. И общаются. И то, что Кантор тебе посоветовал, он не сам придумал. Ну, сама посуди, какое дело товарищу Кантору до спившегося бомжа и до конфликта двух бардов на почве тонких творческих переживаний? С чего б он так об этом страдал, если они ему чужие? Мне вот лично кажется, что они таки близко знакомы и эту гениальную мысль ему сам Эль Драко и подкинул. Вот такая идея меня как-то посетила.

— А чего ж он раньше не приходил?

— А я что, должен знать? Может, они опять-таки договорились. Раз уж так получилось, что у Кантора — любовь, а барду вся эта история глубоко по фигу, то маэстро и не стал являться и портить приятелю всю малину.

— Хреноватая у него любовь получилась, — не удержалась от колкости Ольга, вспомнив памятное утро и мятые бумажки. — Ну а после того как мы расстались, почему не появился?

— А оно ему надо?

— А если не надо, на кой тогда приснился?

— Ольга, ну ты даешь! Моя теория не имеет никакого отношения к твоим снам, это я так, для общего развития поделился. С чего ты так уверена, что он нарочно тебе приснился? Нашла тоже магистра Чистого Разума! Современная наука, к твоему сведению, утверждает, что сон есть отражение твоих собственных мыслей, неосознанно проявляющихся во время…

— Да знаю я, знаю! — перебила его Ольга. — Так ты хочешь сказать, что мне вся эта фигня приснилась только потому, что я о ней думала?

— Ну, ты же у нас образованная женщина! Сама-то как мыслишь?

— Если рассудить трезво, то выходит, что все так и есть. Но почему-то, когда я проснулась, у меня осталось убеждение, что «мертвый супруг» действительно нарочно приходил в мой сон, чтобы что-то сказать. Эх, и зачем только я ему ляпнула, что с его мамой познакомилась! Он почему-то от этого занервничал и поторопился смыться, хотя сначала намеревался поговорить… А кстати, наука наукой, но что местная магия обо всем этом говорит? О снах и о всяких снящихся товарищах? А? Мафей, ты не в курсе?

Мафей лишь покачал головой, продолжая гладить Шарика и размышлять о чем-то печальном и нехорошем.

— Ой, не знаю я, и вряд ли кто-то знает точно, — махнул рукой Жак и подвинул Ольге стакан. — И ну его все в задницу. Хинскому демону. Угощайся. Это из королевских запасов. Вку-усненько!

— Выцыганил? — улыбнулась Ольга, зная неистребимую страсть шута к экзотическим методам добычи спиртного.

Почему-то просто покупать горячительные напитки у Жака не поднималась рука. Хотя денег у него хватало, шут по непонятной причине предпочитал выменять, выпросить, выиграть, на худой конец изготовить самостоятельно, лишь бы не покупать.

— Почему? Честно выиграл. Вернее, король мне проиграл.

— Серьезно? Во что?

— А тут при дворе народ ставки делал, когда к тестю кавалера Лавриса вернется дар речи, и я угадал.

— Угадчик нашелся! — ухмыльнулась Ольга. — Небось, сам заклинание и ломанул?

— Я что, похож на подлую скотину, которая способна сделать такую пакость ближнему? Пусть даже Лаврису? Ничего я не ломал, аккуратно прощупал и определил, насколько этого заклинания хватит.

— Шеллар знает? — с мрачным сарказмом поинтересовался Мафей.

— А то бы он не знал, если даже Ольга догадалась! Причем он сообразил сразу же, как узнал, что я тоже участвую. Но сдавать назад уже было поздно — ставки сделаны.

— И много народу… поучаствовало?

Жак молча отдернул занавесочку, скрывавшую полки со всяческим хламом. Хлам волшебным образом куда-то исчез, а все шесть полок были уставлены разнообразными бутылками.

Как следует потешиться над доверчивыми придворными Ольга не успела. Звонок в дверь сбил ее с мысли и отвлек всеобщее внимание от занимательной темы.

— Выбирайтесь из кабинета, быстренько! — засуетился Жак. — Вдруг это кто-то чужой! Ольга, открой, а я пока кабинет запру! Мафей, захвати посуду!

— Вот еще… — проворчал Мафей и ленивым небрежным жестом переместил неведомо куда весь стол.

— Иду-иду! — крикнула Ольга, торопливо прыгая по ступенькам, так как колокольчик умолк после первого же звяканья и нерешительный посетитель мог уйти, пока хозяева добегут до двери. — Сейчас открою!

Нет, без всяких сомнений, с миром происходило что-то странное! И поверить в случайность такого количества совпадений мог бы только очень и очень наивный человек!

Восьмое было истинным шедевром и пределом человеческого воображения.

За дверью, робко переминаясь с ноги на ногу и нервно ломая пальцы, стоял тот самый бомж с базара.

Мало того — он был умыт, побрит и причесан, даже, кажется, тряпки свои частично постирал. Если бы он был еще и трезв, тут бы уже можно было говорить о близком конце света, но, похоже, маэстро все же немного хлебнул для храбрости, отправляясь с визитом к столь важной особе.

— Здравствуйте… — тихо и немного испуганно произнес он, безуспешно пытаясь унять дрожь в руках. — Здесь живет господин Жак?

— Маэстро Карлос… — растерянно пробормотала Ольга и отступила, впуская нежданного гостя. — Заходите, пожалуйста… Да, здесь… Вот… А что случилось?.. Я имею в виду… Почему вы…

Подбежавший Жак изумленно ахнул и не нашел ничего умнее, как заявить:

— Если он сейчас скажет, что ему тоже снился Эль Драко, я, наверное, поверю в богов и прочую бредовую мистику…

Судя по всему, Жаку все-таки предстояло пересмотреть свое мировоззрение, так как после его необдуманного заявления гостю срочно понадобилась медицинская помощь.

А впрочем, ничего страшного ведь не случилось. Все обошлось, зато Мафей немного развеялся…

— А знаешь… — Шеллар III задумчиво пыхнул трубкой, продолжая методично перебирать по одной бесчисленные бутылки на полках. — Мне ведь тоже снился Кантор. И тоже в прежнем своем облике. И в ту же ночь, что и Ольге. Странное совпадение, весьма похожее на закономерность.

— Что, тоже… в ободранном виде? — Жак неуютно поежился, словно опасался оказаться следующим в списке визитов обнаглевшего Кантора.

— Нет, в нормальном, — уточнил король, даже не замечая, как утешил своего впечатлительного шута. — Но разве в этом дело? Я говорю о том, что подобная серия ночных визитов не тянет на случайность. Тем более, когда речь идет обо мне. Мне крайне редко снятся сны. И еще реже я помню их содержание. Этот же сон оказался на удивление запоминающимся.

— Если вы сейчас скажете, что Кантор требовал от вас поспособствовать знакомству Ольги с маэстро Карлосом, мне станет плохо, как и ему…

— Жак, не говори глупостей! Маэстро за последние пять лет основательно угробил свое здоровье, и в том, что подобное потрясение закончилось для него сердечным приступом, нет ничего удивительного. Ты же здоровый молодой оболтус, и, чтобы свалить тебя в обморок, надо как минимум ведро крови. Кантор ничего не просил и не требовал. Со свойственной ему наглостью он ввалился на заседание дворянского собрания и заявил, что ему от меня в общем-то ничего не надо, он просто на мне тренируется. Затем задал несколько вопросов об Ольге и куда-то ушел. Что было дальше, я не помню по уже упомянутой причине — не запоминаю сны. И как тебе это нравится?

— Мне это совсем не нравится! Если он мне приснится в таком же виде, как Ольге, я не проснусь на фиг! Или вы о том, что казначей, как всегда, сэкономил на бутылке?

— Нет, я о неописуемой наглости Кантора. Хотя казначей действительно пожлобился, если эта бутылка от него. А ты что, помнишь каждую? Или его взнос оказался единственным настолько дешевым?

— Да я их подписал! — ухмыльнулся шут. — Еще когда ставки делали. А вы что, пересчитать это все добро собрались или выбираете, чем бы мне вас угостить?

— Я ищу одну конкретную бутылку. Я ведь не ошибаюсь, сам кавалер Танта тоже участвовал в организованном тобой безобразии?

— Вторая полка сверху, дальний ряд, четвертая бутылка слева. А на что она вам?

— Ты ведь собирался меня угостить.

— Я думал, вы самогон будете…

— Ну, если я ошибся в своих расчетах и кавалер Танта свою ставку приобрел в обычной лавке, то, возможно, придется действительно обойтись самогоном. Однако я все же рассчитывал, что на радостях он извлек что-нибудь ценное из своих погребов… и я не ошибся! Вот этим вином ты меня и будешь угощать.

— И вы еще изволите говорить, что Кантор — наглый! — притворно возмутился шут.

— Еще какой! — Шеллар извлек искомую бутылку из-за двух рядов аналогичных сосудов и выставил на стол. — Из всего произошедшего я заключаю, что Кантор каким-то образом научился являться знакомым людям в снах. Либо освоил методику, либо получил новый дар после контузии. Я заметил, удары по голове всегда действуют на него неким мистическим образом. И на моем величестве этот нахал решил поупражняться, прежде чем являться на глаза Ольге. Это вместо того, чтобы поделиться какой-нибудь полезной информацией. И кто он после этого?

— Несчастный человек, — с готовностью ответил Жак. — Как и все, кто когда-либо пытался зажать нужные вам сведения.

— Ничего подобного. — Шеллар сунул добычу верному подданному, дабы тот занялся ее откупоркой, и завел небольшую, но довольно нудную лекцию: — Существует две категории людей, не пожелавших делиться со мной информацией. Первая — те, кому это не удалось, и среди них действительно попадаются достойные сочувствия экземпляры. Но это лишь небольшой подвид первой категории. Кроме этих, как ты изволил выразиться, «несчастных» сюда следует отнести добровольно одумавшихся, а также…

— Ваше величество! — взмолился Жак. — А давайте сразу перейдем ко второй!

— Если тебе так уж неинтересны мои рассуждения, то пожалуйста. Ко второй категории относятся люди, которым успешно удалось скрыть от меня то, что я хотел знать.

— Поэтому они считаются наглыми, бессовестными и вообще врагами короны. Понятно. И Кантор у вас злодей, и Толика зашугали так, что он не появляется…

— Толик не появляется, потому что у него закончилась инспекция. Как всякий уважающий себя эльф, он, разумеется, чихал на всевозможные ограничения, но как раз сейчас нарушения были бы особо неуместны. После такого глобального скандала нельзя давать оппоненту повод для ответного выпада. Зато на прощание наш оливковый приятель поведал мне по секрету одну замечательную новость, и я уже который день пребываю в состоянии радостного предвкушения.

— Это про то, что Макса переводят в полевые агенты? Что ж тут хорошего?

— Во-первых, переводят его временно. На полгода или на год, еще точно не решили. Во-вторых, замещать его на прежней должности будет не какая-нибудь подозрительная личность, а порядочная и достойная доверия дама с большим опытом работы, которой как раз через полгода-год пора на пенсию. К тому же, если я правильно догадываюсь, бывшая любовница. Словом, наказание регионального координатора Рельмо обставлено с максимальным комфортом для него лично и для всех, ему сочувствующих. Зато я наконец смогу с ним увидеться…

— И задать ему все вопросы, которые накопились за последние …надцать лет, — подхватил Жак. — Боюсь, если его переведут только на полгода, то вы можете и не успеть… Ладно-ладно, проехали с вашими вопросами. Так вы серьезно думаете, что Кантор всем снился не просто так, а нарочно? А существует вообще такая методика? Или, если это дар, — встречался ли он в истории?

— Тебе виднее. Я слишком мало знаю о шархийской магии. И вообще мне кажется, наши с тобой рассуждения мало чем помогут в прояснении вопроса. Гораздо продуктивнее будет снарядить моего дорогого кузена, чтобы еще раз навестил товарища. Поинтересуется здоровьем и планами на будущее, заодно и расспросит об этих странных снах. Если хочешь, можем поспорить на что угодно. Я уверен, Кантор всем снился намеренно.

— Тогда придется рассказать Элмару, что герой ваших снов и Кантор — один и тот же человек.

— А Элмар до сих пор не знает?

— А кто б ему сказал?

— Действительно, ему нельзя доверять тайны. Напьется и растреплет… Ничего, я письмо напишу. Мой честный кузен и мысли не допустит, чтобы прочесть чужое письмо. Даже если бы он умел незаметно вскрывать печати.

Жак расхохотался и чуть не разлил бесценный напиток из личных погребов кавалера Танта.

— Да уж, вам я бы письмо не доверил. Даже если его запаять или заварить. А вы серьезно думаете, что Кантор напишет вам ответ и подробно отчитается о своих действиях и планах на будущее?

— Да, это ты верно подметил… — чуть помрачнел король. — Вряд ли он в состоянии писать…

— Я вообще-то не о том.

— А что касается твоей версии… Если Кантор способен, по крайней мере, удержать в руках перо, он обязательно что-нибудь напишет. Может, и не подробный отчет, но хотя бы примерные указания, куда мне пойти с моими вопросами. И это будет косвенным доказательством. А что говорит по поводу своих сновидений Ольга? Она ничего не заподозрила?

— Ольга — женщина, — усмехнулся Жак, протягивая его величеству стакан. — Она, как Камилла, определенным местом чует: какая-то лажа, но какая именно — разобраться не может.

Шеллар III нехорошо усмехнулся:

— Когда она все-таки разберется, я не завидую Кантору. Он будет морально уничтожен и бит сковородкой по лицу.

— Разве ж можно так злорадствовать!

— Можно. Кантор это заслужил.

— Ну да, этот низкий негодяй раскусил хитроумные планы вашего величества, не позволил себя обманывать и, самое ужасное, — поступил, как считал нужным, вопреки вашим интригам.

— Можешь, конечно, шутить. Но Ольга все-таки не Камилла и способна не только чуять определенным местом, но и логически мыслить. И стоит ей лишь абстрагироваться от стереотипа однорукого калеки, как она быстро придет к нужному выводу.

— А это будет очень сложно, — вставил Жак. — Потому что этот стереотип ей подкинули вы. А она вам на тот момент верила безоговорочно.

— Ты хочешь сказать, что сейчас она перестала мне доверять? Какими же лицемерными деяниями я заслужил такое к себе отношение?

— Ольга почему-то считает, что вы пытаетесь незаметно управлять ее жизнью, чтобы насильно сделать счастливой. А так ли уж она не права? Как вы думаете, что она скажет, если вдруг раскусит агента Ха Танг?

— Не раскусит. Кроме того, задача Ха Танг состоит не в том, чтобы управлять Ольгиной жизнью, а исключительно в присмотре. Сам ведь знаешь, что эта взбалмошная девица может выкинуть в расстроенных чувствах. Пусть вероятность ничтожна, но я предпочитаю быть уверенным на сто процентов. Кроме того, мне удобнее подсунуть ей подружку из своих людей, чем ждать, пока то же самое сделает чья-нибудь разведка. А что там за история с принцем-сусликом, которая привела в бешенство Флавиуса?

— Флавиуса? В бешенство? Так бывает?

— Чаще, чем ты думаешь. Флавиус выражает свои чувства немного иначе, но это не значит, что у него их нет совсем. Я всегда могу определить его настроение. А подчиненные, хоть раз имевшие несчастье навлечь на себя его гнев, после этого самого раза определяют еще лучше, чем я. Так что там случилось на самом деле? Флавиус отказался разъяснять мне подробности, ссылаясь на то, что информация не проверена и вполне может оказаться дурацкой шуткой агента Ха Танг, какового агента господин министр собственноручно за такие шутки удушит…

— Ох, как не любит глава департамента свою родную сестру!

— Сводную. Но все же?

— Напрасно он так. Чистая правда. Заколдованный грызун, которого мы приобрели в лавке дядюшки Цыня, превратился в человека. Ольга сама рассказывала, что ей стало жалко зверушку и она ее поцеловала… Блин, сказка, честное слово! Целовать пустынного скалозуба — это уже шизофрения…

— А кто-нибудь поинтересовался, что он за человек, как его зовут, откуда он взялся и каким образом попал в столь бедственное положение? — Его величество, как всегда, не отвлекался на эмоциональную сторону вопроса.

— В тот же вечер Юст Вессер с расколдованным страдальцем крепко выпили. Доблестный труженик пера отлично помнит, что они знакомились, глубоко уважали друг друга и задушевно жаловались на несправедливое устройство мира. Похоже, этот мистралиец — такой же бард-неудачник, как и Юст, и они нашли друг друга. Но вот имени собутыльника наш великий драматург припомнить не может по причине глубоких провалов в памяти.

— Бард-мистралиец? Вот и не верь после этого в судьбу! Если он не исчезнет, а вольется в Ольгину новую компанию, она точно примет его за шутку богов.

— Богов нет! — категорично заявил неисправимый шут.

— Что я слышу? А кто не далее как три дня назад пообещал в них уверовать?

— Я погорячился.

— Лучше расскажи мне, как поживает твой приятель из «Дельты», к которому ты ходишь в гости.

— Да не хожу я к нему, — погрустнел Жак. — Уж луну как не хожу. Его на другую точку перевели. Вы же в курсе, у них там сейчас после всех этих разборок не хватает агентов, поэтому оставшихся перетасовали. А новенького, который сейчас за него, я не знаю и соваться не рискую.

— А как же тот вопрос, который я еще три луны назад просил выяснить?

— Это какой?

— Помнишь, ты обещал узнать, что нашли в квартире после твоей смерти?

— Ой, мать моя… порядочная замужняя женщина… Я совсем и забыл! Ведь спрашивал, и давно, а вам рассказать отчего-то забыл… Наверное, из-за того бардака с детонатором. Узнавал Макс об этом деле. Ничего подозрительного в квартире не нашли, за исключением одной странности. Пол был залит средством для чистки унитазов. Похоже, ваша гипотеза таки сбывается!

— Извини, но унитаз здесь при чем?.. Ах, кажется, понимаю! Дезинфекция? После твоего «партнера по обмену» на полу должны были остаться пятна грязи и крови. А ребята торопились откланяться. Поэтому пол мыть не стали и просто полили дезинфицирующим раствором. Я правильно мыслю?

— Абсолютно. Могу еще добавить, что после такого термоядерного средства там не осталось не то что пятен, а даже микроскопических частиц, пригодных для криминалистического исследования. А вот был ли «партнер» жив или мертв — узнать не представляется возможным.

— Полагаю, труп они бы уносить не стали.

— Разумно. Но когда вязали всю эту шайку, мага так и не нашли.

— Насколько я знаю, верхушка всей этой шайки до сих пор на свободе и даже не выявлена. Почему?

— Ох, ваше величество, я всем сердцем верю, что уж вы бы выявили. Но у нас некоторые методы выявления запрещены, поэтому палач и ментоскоп исключаются. А доступными методами добраться до богатых и влиятельных людей очень сложно.

Шеллар усмехнулся и мечтательно посмотрел на свет сквозь бокал, наполненный густым багровым напитком.

— Может, господам помочь? Если мне предоставят все материалы дела и немного дополнительной информации, я убедительно докажу, что для успешного выявления преступников палач вовсе не обязателен.

— Ваше величество, да кто ж их вам предоставит? Это же опять получится контакт!

— А жаль, — ностальгически вздохнул король.

И любой человек, знающий его так же хорошо, как Жак, понял бы без слов, что для его величества не так важен был результат несостоявшегося расследования, как сам процесс.

Жизнь понеслась, как знаменитая гоночная колесница эгинского короля, громыхая и подпрыгивая на ухабах, кренясь на поворотах и стремительно обгоняя медлительных соперников. В клубах пыли и топоте копыт она мчалась, сминая дни и недели, как километры дороги, не оставляя времени оглянуться назад и осознать прожитый день. Все происходило так быстро, что Ольга не успевала удивляться и, махнув рукой на всевозможные чудеса, решила принимать жизнь такой, как есть, и не морочить себе голову лишними сомнениями и размышлениями. Тем более что жизнь, похоже, налаживалась, хотя на такой скорости точно определить было сложно.

Желтую луну Ольга встретила уже ученицей великого барда и формальной совладелицей небольшого здания на углу Трех Кистей и Карнавальной. Здание было известно в народе как Погорелый театр, и причиной такого пессимистического прозвища служил незамысловатый факт, что все предыдущие владельцы благополучно прогорали в течение года. Вторым совладельцем являлся король, что гарантированно должно было положить конец дурной славе ни в чем не повинного помещения. Чтобы ухитриться прогореть при спонсорстве короны, пришлось бы очень постараться.

Его величество воспринял Ольгино убыточное желание как нечто само собой разумеющееся. Особой радости не проявил, хотя совсем недавно напоминал, что не любит оставаться в долгу. Но и на бедность не пожаловался. Пару минут что-то посчитал в уме и сделал вывод, что Ольгин театр и будущая больница для бедных, которую обязательно попросит Тереза, все равно обойдутся казне дешевле, чем дракон. И уж куда дешевле, чем лично его величеству обошлась Этель.

Будущий наставник первым делом выпросил аванс и пропал на пару дней. Вопреки опасениям, что он не удержится от немедленного пропития всей выданной суммы, маэстро вернулся трезвым, чистым и прилично одетым. Видимо, все, что рассказывал Жак о местных методах лечения алкоголизма, было правдой, так как с тех пор главный режиссер Погорелого театра не только сам не прикасался к спиртному, но и всех остальных за это гонял. Ольга без сожаления отдала Жаку проспоренную бутылку, втайне радуясь, что хоть на этот раз ее невезучесть сработала в правильном направлении. Несмотря на то, что первое время на бывшую знаменитость жалко было смотреть, мозги он пропить не успел, и поговорить с ним было одно удовольствие. Если, конечно, не обращать внимания на вечную скорбь в глазах и несколько нервные манеры.

Историю своего падения маэстро поведал ученице во время первого же серьезного разговора, который между ними состоялся. Ничего нового и выдающегося в этой истории не обнаружилось, и единственный вывод, который сделала для себя Ольга, — у бедного наставника была чересчур активная и неистребимая совесть. Если подумать, ничего преступного он и не сделал. Ну, уволил друга и перестал с ним общаться. Причем не по доброй воле, а сверху придавили. Можно подумать, эта роль в мюзикле была единственным источником существования маэстро Эль Драко и он пошел с сумой по миру, ее лишившись. Парень, конечно, имел полное право обижаться, но от высказывания своих обид в столь резкой форме мог бы и воздержаться. Неужели сам не видел, что Карлос и без его упреков тихо догорает со стыда? Запил маэстро резко и внезапно, когда в один и тот же день узнал об аресте бывшего друга и прочел текст новой пьесы, рекомендованной к постановке. Хотя в несчастьях Эль Драко никакой вины Карлоса не было, совесть не желала молчать. А пьеса, состряпанная каким-то полуграмотным, но политически правильным идиотом, весьма наглядно явила бедному барду его дальнейшую судьбу. Ковыряться в этом навозе до конца своих дней.

Словом, «не вынесла душа поэта», как писал классик. Или, как выражались здесь, Огонь утратил свое предназначение и стал сжигать владельца. Сначала маэстро надирался по вечерам, чтобы забыть прожитый день и не думать о том, что у него был выбор. Потом стал похмеляться по утрам и приползать в таком виде на репетиции. Потом опохмел стал переходить в запой, и на репетиции великий бард являлся только в редкие минуты просветления.

Ту роковую пьесу он еще успел поставить. И даже еще одну такую же. А может, и не одну. Сейчас он уже не помнил.

Несмотря на беспробудное пьянство, выгнали Карлоса только через два года, когда на премьере очередного идейно выдержанного шедевра случилось скандальное недоразумение. Сам он в тот момент был мертвецки пьян и ничего не помнил, но актеры потом с удовольствием поведали все подробности. По их словам, посреди второго акта маэстро выбрел, шатаясь на сцену, подивился, отчего в туалет такая очередь, и на глазах у всего зала помочился в оркестровую яму.

После этого ему все-таки довелось побывать за решеткой, но к непотребному поведению в общественных местах мистралийское законодательство относилось куда мягче, чем к делам политическим. Выйдя на свободу всего через несколько лун, Карлос обнаружил, что у него нет ни денег, ни работы, ни даже друзей. Жена ушла от него еще за полгода до того, забрала детей и уехала на север к родственникам. Он был трезв, одинок и никому не нужен. Как ни странно, ощущение собственной ненужности вызвало у маэстро не депрессию, как у всех нормальных людей, а нечеловеческое облегчение. Наконец-то он больше не нужен родному правительству, никто не указывает ему, что и как делать, и никому не интересно его местопребывание. Значит, можно осуществить заветную мечту двух последних лет — уехать к демонам из этой проклятой страны! И ему не станут этого запрещать, не будут искать и даже не заметят его отсутствия! На радостях он даже не пил несколько лун, предвкушая долгожданную свободу.

Он распродал оставшуюся мебель, уложил кое-что из вещей в небольшой сундучок и тихо исчез из города. Этого действительно никто не заметил.

Насколько приятен процесс осуществления мечты, настолько пустым и бессмысленным становится мир, когда мечта перестает быть мечтой. Эту нехитрую истину Карлос неоднократно слышал, но осознал в полной мере только тогда, когда его собственная мечта сбылась. Он уехал, как и хотел, распрощался с немилостивой родиной и окунулся в теплую, спокойную атмосферу мирного Ортана. И только тогда понял, что и здесь-то никому не нужен. Своих бардов хватает. Непьющих и не развлекающих почтеннейшую публику скандальными выходками.

Стоит ли удивляться, что через некоторое время маэстро опять запил и очень скоро оказался там, где и нашла его Ольга. Среди рыночных попрошаек он слыл человеком образованным, благородного воспитания, только малость блаженным. Его обязательно приглашали на все попойки, ибо пьяный бред «образованного человека» сходил в бомжевской компании за культурную программу. Неграмотные товарищи в случае необходимости обращались за консультацией только к нему. В общем, уважали маэстро Карлоса местные бомжи. И не было предела их возмущению и негодованию, когда какой-то шпаненок (не с их территории!) чуть не упер единственное имущество маэстро — портрет покойного друга.

После того случая и стал он бояться: а вдруг и вправду украдут? И решил отдать в хорошие руки. Нет, напрасно подозревали спившегося барда в продаже подлинника Ферро за смешную цену по причине жгучей потребности в ста граммах. Или, как здесь говорили, восьмушке. Не настолько он еще обезумел, да и не настолько бедствовал — уж на самое необходимое всегда можно было настрелять мелочи. Если как следует вспомнить, на момент продажи он уже был нетрезв. Иначе так и не решился бы.

А почему именно Ольге? Да демоны его знают… Пьян был… Показалось, что именно у нее портрету будет хорошо. А вырученный золотой был честно пропит.

Ольга воспылала желанием вернуть имущество владельцу, маэстро ни в какую не соглашался, утверждая, что, наоборот, это он должен вернуть Ольге уплаченный золотой, потому как желает, чтобы сей холст был подарком… Они долго препирались и в конце концов согласились, что самым правильным и справедливым решением будет подарить портрет маэстрине Алламе.

Окончание истории только подтвердило Ольгины догадки. В ту же самую ночь, когда она дивилась бредовости своих снов, маэстро Карлосу приснился Эль Драко. К счастью, в неповрежденном виде, точно таким, как на портрете. Ну да, в этом-то сне его никакая зараза не целовала… Снилось в тот момент бедному пьянчужке, будто опять принесли ему очередное произведение и будто господин министр изящных искусств смотрит на него внушительно так и объясняет, как необходимо народу нравственное воспитание. А маэстро будто бы хочет закричать и отказаться, а не может. Ни сказать ничего, ни даже пошевелиться. И тут входит Эль Драко, весь из себя молодой и наглый, усаживается как дома и говорит: «Карлос, тебе не стыдно?» Маэстро первым делом почему-то подумал, что приятель сбежал с каторги и что министр на него сейчас донесет. От страха совсем соображать перестал, слова выговорить не может, а министр опять о нравственном воспитании и на полуголого барда с татуировкой неодобрительно так поглядывает.

Не успело официальное лицо и пары фраз договорить, как нахальный юнец перебил его на полуслове. Очень уверенно и бесцеремонно, как будто он тут хозяин, приказал убираться сразу в несколько таких мест, что при даме повторять неловко. И так при этом посмотрел, что министр подхватил свои бумажки и послушно убрался. Хотелось бы думать, что именно в указанном направлении.

Когда же они остались одни, Эль Драко стал говорить странные вещи. Что это не простой сон, что он специально пришел навестить давнего приятеля, потому что не может больше видеть, как тот губит свою жизнь. Что стыдно должно быть такому великому человеку побираться и глушить свой разум непотребным пойлом. Что у всех бывают в жизни разнообразные несчастья, и все хоть раз совершают поступки, о которых приходится сожалеть, но это же не причина спиваться. Что он не держит зла и хочет помочь. И еще много хороших и правильных слов все о том же.

А потом категорически потребовал, чтобы маэстро прекратил это скотское существование и немедленно образумился. Бросил пить, умылся и разыскал одну особу, которая хочет попроситься к нему в ученики, но решиться не может.

Где эта особа проживает, Эль Драко не мог точно сказать и дал адрес Жака. И добавил, что речь идет о той самой девушке, которая купила портрет.

На прощание странный гость пообещал присниться еще раз и проверить. Два дня маэстро мучительно раздумывал над непонятным сном и все же решился на всякий случай сходить. При самом худшем раскладе — примут за ненормального и выкинут на улицу. Унизительно, конечно, но если подумать, то он и так каждый день унижается ради медной монетки. А если и в самом деле? Все-таки Эль Драко не простой был парень — отец маг, и дед по матери тоже, да и в нем самом какая-то Сила водилась… Вполне могло оказаться, что он действительно способен приходить в чужие сны. Вот и пришел…

В ответ Ольга честно рассказала все о своем проклятии, об аналогичном сне, а также — скрепя сердце — о совете, который когда-то дал ей Кантор.

Маэстро долго и внимательно смотрел на портрет и наконец задал закономерный вопрос, который долго не решался произнести вслух:

— А это точно был не он?

— Нет, — уверенно заявила Ольга. — У него нос другой. И рот не такой. И вообще, у настоящего руки не было.

Однако подозрение, внезапно возникшее после рассказа о хинских традициях, повторно шевельнулось где-то в глубине души. А откуда она, собственно, знает, что у «мертвого супруга» нет руки? Король сказал? Да его величество и соврет — недорого возьмет. А если и не соврал, как он может гарантировать, что информация достоверная?

— Пусть тебя не шокирует то, что я тебе сейчас скажу…

Повелитель задумчиво прошелся по комнате, остановился у окна и надолго замолчал. Харган терпеливо ждал, не понимая, почему у наставника вызвал такое затруднение простой вопрос «где мы находимся?». На всякий случай демон тихонько проверил наличие и работоспособность собственных конечностей. Вроде все семь были целы… Стоп, но почему? Ведь крыло изодрано на тряпку и переломано в нескольких местах! И хвост должен быть сломан…

— Мы в научном центре Первого Оазиса, — произнес наконец Повелитель. — Пока тебя не было с нами, мы успели неплохо здесь обосноваться.

И, словно в ответ на недоуменный взгляд ученика, добавил:

— Ты оставался без сознания больше цикла. Пси-удар и «объятия мрака» задели тебя лишь краем, но и этого хватило. Обычный человек не выжил бы. Ты, к счастью отделался полутора циклами в коме.

Харган напряг память, но последним, что в ней отпечаталось, было падение и боль.

— Я успел пройти сквозь портал?

— Ты не помнишь?

— Нет. Помню, что упал… помню, что тащил ведьму… помню, что мне прострелили оба крыла… Как думал, что не успею…

— Ты успел. Твой подарок был очень трогателен и приятен, но все же не стоило рисковать жизнью только ради того, чтобы доставить мне удовольствие.

Харган вспомнил о бесславном окончании своей великой миссии и удивился доброжелательному тону наставника. Да за такой грандиозный провал следовало казнить, а не спасать в лучшем медицинском центре Конфедерации… Неужели, несмотря на его отсутствие, там все-таки что-то получилось?

— А что сейчас происходит в Мистралии? — поспешил выяснить он.

— Не знаю, — без всякого выражения прокомментировал Повелитель. — Мы остались без портала. Не подпрыгивай так, твоей вины в этом нет. Местоположение портала определяется магически, и успешность его выявления не зависит от видимой активности вокруг него.

— Так, значит, — огорченно выдохнул несостоявшийся наместник, — все пропало? Ничего не вышло? А как же новый мир, который вы обещали изменникам конфедератам?

— Подождут, — ничуть не смутился наставник. — Портал найдем другой. Не вышло так — выйдет по-другому. Наверное, я кое-чего не учел, когда строил свои планы. За годы, проведенные здесь, я привык, что моя Сила и бессмертие делают меня всемогущим, и забыл, что все это применимо не везде. Это здесь мы с тобой чуть ли не единственные маги на весь мир и можем успешно пользоваться своими преимуществами. А стоило тебе появиться там — и всего через несколько циклов чуть ли не десяток магов ждет тебя в засаде, чтобы разделаться раз и навсегда. И не слабых магов, должен заметить. Если бы Морриган не промахнулась, я потерял бы своего лучшего ученика… и посланника. Постарайся больше не рисковать столь безрассудно, Харган. Если ты погибнешь, мне понадобится еще лет тридцать, чтобы создать и обучить тебе замену.

— Простите, учитель… А как же… что же теперь?

— А теперь мы будем искать новый портал, дорабатывать проект «Вакуум» и корректировать твое обучение применительно к новым задачам.

— Что за проект? — заинтересовался любопытный юноша и тут же получил честный прямой ответ.

— Помнишь, я тебе рассказывал, что в Первом Оазисе разрабатывалось секретное оружие против меня? Проект почти окончен, и я намереваюсь его доработать и использовать в своих целях. Раз в моем родном мире развелось столько магов и они нам мешают, мы их нейтрализуем, прежде чем туда соваться. А что еще, кроме магии, может противопоставить промышленно неразвитый мир силе нашего оружия?

— Значит, там мне тоже придется обходиться без магии? — Харган постарался скрыть жестокое разочарование, овладевшее им, едва он осознал столь безрадостную перспективу.

— Возможно. Если нам не удастся отыскать какой-нибудь нейтрализатор для тебя лично — придется. Будь ты способен менять форму, как моя сестра, то мог бы освоить одну особую школу, доступную только демонам. Но и в этом случае я неважный наставник. Так что остается надеяться на великую силу науки.

Ну вот… Мало того, что при визитах в этот бестолковый мир приходится прятать крылья, которые Повелитель почему-то не учел в легенде, — а они, между прочим, мнутся и затекают! — теперь еще и отказаться от Силы! Неужели этот великий стратег не может строить свои гениальные планы как-нибудь так, чтобы ученику не приходилось каждый раз расплачиваться за ошибки наставника?

Время наглядно показало, что новоиспеченная маэстрина Ольга ни хрена не смыслит в жизни, в искусстве и в себе самой.

Вступая в новую жизнь, она наивно полагала, что теперь-то все будет иначе. В работе и учебе «начнется новая сказка», а бестолковые, неверные и эгоистичные представители сильного пола могут идти курить, поскольку им в новой жизни места нет! Ибо не фиг! Маэстрина Ольга — женщина самостоятельная и независимая, ей от этих гадов ничего не нужно, а кому чего нужно от нее — все в сад!

Обучение у великого мастера началось довольно символично. С весьма красноречивого жеста, каким наставник схватился за голову, узнав, что новая ученица не отличает занавес от кулисы. Но при всей тонкости своей душевной организации маэстро Карлос был мистралиец и жаловаться на трудности не посмел, а отважно взялся за их преодоление.

Раньше Ольга считала, что учеба — это лекции, семинары, учебники и опросы. Насмотревшись на Мафея и Терезу, решила, что учеба — это та же работа, только над тобой стоит наставник и показывает пальчиком.

Как выяснилось, оба ее представления были ошибочны. Учеба — это когда наставник работает и попутно объясняет тебе, что именно и зачем он делает. А ты смотришь и слушаешь. И не дай тебе бог чего-то не запомнить! Стыда потом не оберешься!

Творчество гениального соседа наставник оценил положительно, даже отобрал пару пьес и разъяснил, что в них надо поправить, дабы эти творения были пригодны к постановке. Идею увековечить трагическую историю о любви Эль Драко и Мэйлинь отверг решительно и непререкаемо, чем несказанно расстроил бедняжку Зинь. По его собственному признанию, маэстро Карлос предпочел бы увековечить память о друге и благодетеле каким-нибудь менее сомнительным способом.

Актерские способности Зинь он оценил как посредственные и в утешение предложил ей должность бухгалтера. Когда Ольга с подружкой отошли от шока и поинтересовались основанием для такого странного предложения, маэстро без малейшего сострадания разъяснил ход своих рассуждений. Во-первых, у девушки с такой внешностью почти нет перспектив на успешную карьеру. У нее всегда будет мало работы, как бы талантлива она ни была. Во-вторых, никаких признаков гениальности он за ней не заметил. В-третьих, несравненная нимфа, которая давеча заходила взглянуть на их новый театр, сказала, что у Зинь довольно посредственный Огонь, зато Тень такая, что смотреть темно. В-четвертых, неужели она никогда не помогала отцу в лавке и не знает, как вести денежные дела? И, в-пятых, каждый должен делать то, к чему природа наделила его способностями, так как именно это у него должно получаться наиболее успешно.

Зинь немножко поплакала и согласилась.

Жаль, что Ольга не видела, с каким лицом господин Флавиус докладывал об этом королю…

Что же касается личной жизни, то «самостоятельная и независимая женщина» продержалась где-то недели с две, периодически отшивая упорного Лавриса, игнорируя актеров свеженабранной труппы и любуясь собственной неприступностью.

А потом пришел он.

В первый момент, увидев перед собой огромный букет роз, Ольга хотела было тут же хлопнуть дверью и высказать все, что думала о мистралийцах, о воинах и о мужчинах в целом. Но, к счастью, гость догадался вовремя высунуться из-за цветов. А то бы очень неудобно получилось…

— Приветствую благородную госпожу и молю простить за столь неподобающую задержку, — с национальной страстью в голосе произнес он, падая на одно колено и протягивая обалдевшей госпоже букет. — Я должен был поблагодарить вас раньше, но не мог же я заявиться с пустыми руками и в том виде, в каком я пребывал…

— Ой… — только и смогла сказать Ольга, все еще не в силах разобраться, обрадована она или разочарована. Это был совсем не тот мистралиец, которого она ждала… Нет! Не ждала! И не собирается ждать! И пусть только явится!.. И вообще, очень хорошо, что это не он! И этот даже лучше! — Простите, я вас не узнала… Вы несколько… э-э… преобразились…

Бывший «бедный суслик» действительно приоделся, расчесал свои кудри и, главное, пришел во вменяемое состояние. То есть больше не ползал по полу, не вопил от радости и не пытался целовать руки. И требование встать на этот раз исполнил быстро и без возражений.

Неудивительно, что, не видя лица за букетом, Ольга перепутала его с совсем другим мистралийцем. Дон Артуро был примерно такого же роста и телосложения, как и дон Диего, носил такие же узкие штаны с широким поясом, и даже руки, державшие цветы, очень походили на те самые руки, которые когда-то… Нет, прочь всякие приятные воспоминания, она не желает видеть этого паразита и даже слышать о нем!

На этом сходство и заканчивалось. Можно, конечно, сказать, что этот дон тоже был хорош собой и пробуждал воспоминания о романтических героях, беспокоивших нежную девичью душу в старших классах средней школы, но при всем том два мистралийца были ничуть не похожи. Если товарищ Кантор непроизвольно напоминал о завоевании Нового Света, то мушкетерские кудри и восторженные глаза Артуро — совсем о другой эпохе…

Словом, Ольга не отказалась сходить куда-нибудь поужинать со столь занятным кавалером. Как она впоследствии уверяла всех знакомых (и себя в том числе) — исключительно из любопытства. Ей действительно до смерти хотелось узнать, как беднягу угораздило превратиться в грызуна, но сказать, что это была единственная причина, было бы не совсем честно.

Ну что поделать, нравились ей в свое время благородные мушкетеры!

При более близком знакомстве дон Артуро произвел еще более приятное впечатление. Он был вежлив и галантен, но без навязчивости, неглуп, но без цинизма, остроумен, но без пошлости. В нем не было ни капли той высокомерной самоуверенности, которой Ольга терпеть не могла в мужчинах. И самое главное, у него не было от нее никаких тайн. В первый же вечер знакомства Артуро охотно поведал девушке все, что она хотела о нем знать.

Ему тридцать, хотя выглядел он немного моложе. Он музыкант и с удовольствием сыграл бы для дамы хоть сейчас, но не осмелился предлагать, не зная, как она к этому отнесется.

Когда-то он был даже известен, но, как и у всех мистралийцев, которых Ольге довелось встречать, у бедняги тоже случился глобальный перекос в жизни из-за политических перипетий. Нет, сам он никогда не совался в политику, и в его творчестве не присутствовало ничего такого. Но его покойный папа был какой-то важной шишкой при очередном правительстве, и после очередного же переворота папу повесили, а семье пришлось спешно эмигрировать. В чужом краю беглец столкнулся примерно с той же проблемой, что и маэстро Карлос, — он оказался никому не нужен, ибо своих бардов хватает. Да еще и настрадался от папиных бывших политических противников, покинувших страну одним переворотом раньше. Хотя лично Артуро им ничего не сделал, все почему-то так и норовили облить его грязью в память о покойном родителе.

К счастью, парень удержался, не опустился, не запил. Так потихоньку и существовал, зарабатывая на жизнь где придется и с грустью вспоминая дни былой славы.

А что до грызуна… Как бы скромно ни жил молодой мистралиец, укротить врожденный темперамент мало кому дано. Да и не мистик же он прозябать в пожизненном целомудрии… Влюбился. Завел роман. И слишком поздно узнал о том, что его возлюбленная, во-первых, замужем, а во-вторых, за очень ревнивым магом… Хорошо хоть мэтр попался не слишком злобный — не убил на месте, а оставил призрачный шанс когда-нибудь вернуться к жизни. Очень маловероятный, ведь только совершенно особенная девушка способна искренне пожалеть и поцеловать пустынного скалозуба. И за это ей огромное, просто нечеловеческое спасибо, ведь ее доброта и любовь к животным в самом прямом смысле спасла незадачливого барда от участи куда худшей, чем смерть.

Когда маэстро предложил как-нибудь встретиться еще раз, чтобы он мог сыграть и спеть для удивительной девушки, подобных которой он еще не встречал в своей жизни, Ольга даже не подумала отказываться. Как она потом утверждала, надо же было проверить, правда ли он так хорошо поет, как говорит.

Артуро действительно прекрасно играл на гитаре и замечательно пел.

И еще смотрел такими влюбленными глазами, что отказаться от следующей встречи у Ольги не повернулся язык.

А где-то после третьего или четвертого свидания она немножко подумала и начала выяснять у подруг, где можно найти хорошую квалифицированную ведьму, чтобы записаться в постоянные клиенты на предохранительные заклинания. А то ведь мало ли что может получиться дальше…

ГЛАВА 8

Добро пожаловать в наш дерьмовый мир обратно!

Масяня

Безымянный бог сестры Жюстин оказался действительно щедр, милосерден и по-божески великодушен. К концу Красной луны оба контуженых пациента твердо стояли на ногах и даже бегали, а при необходимости и сплясать бы могли. Два меча в руках мастера Льямаса исполняли свой ежедневный танец с той же легкостью и точностью, что и прежде, а метательные ножи и дротики, выпархивая из рук Кантора, так же легко и точно находили цель. Пальцы уверенно перебирали струны гитары, давно забыв о том, как всего пару лун назад безуспешно охотились за шустрыми горошинами на тарелке.

А вот с головой творилось что-то непонятное. Она стала чутко реагировать на каждую мелочь, будь то лишний круг во время пробежки, скандал с внутренним голосом или обычное изменение погоды. Но если подобные недомогания можно было объяснить последствиями травмы, то беспричинные приступы, регулярно происходившие через день, объяснениям не поддавались. За две луны Кантор уже научился их различать и условно поделил на очередные и внеочередные.

Внеочередные всегда имели причину, начинались с ломоты в затылке, легко диагностировались целительницей как сосудистая патология и лечились обычными зельями, каких в любой аптеке полно. Очередные начинались без всякой видимой причины с острой боли в одной и той же точке над правой бровью. Иногда это ощущалось как монотонное сверление, иногда — как резкий удар. Очень быстро боль расползалась по всему черепу, превращая следующие несколько часов в нестерпимые мучения. «Несколько» могло варьироваться от часа до восьми. Избавиться от очередного приступа можно было только убойной дозой сильнодействующего обезболивающего или соответствующим заклинанием. И то и другое отнюдь не добавляло здоровья. Кантор это прекрасно понимал и старался прибегать к подобным лекарствам как можно реже.

Сестра Жюстин воспринимала загадочную неизлечимость очередных приступов как вызов своему профессиональному мастерству и упорно повторяла ежедневные попытки довести свое благородное дело исцеления до конца. Поначалу Кантор надеялся, что это у нее получится. Почему бы нет — ведь отнявшиеся конечности и перекошенную физиономию вылечила. Но, к сожалению, на этом щедрость доброго бога закончилась, и отваливать чудеса с барского плеча он перестал. Красная луна подходила к концу, а никаких изменений в интенсивности и регулярности приступов не происходило. Со временем Кантор окончательно убедился, что надежды его напрасны и упрямая целительница только бесполезно рискует. Он хорошо помнил наставления Торо и всерьез опасался, что в один прекрасный день Жюстин увлечется и переступит границы своих возможностей. Кантор уже пытался отказаться от дальнейших попыток, но так как причины вразумительно не объяснил, то его никто не послушал. Дескать, ты, товарищ больной, в тонких медицинских вопросах ни хрена не понимаешь, так и не высовывайся со своим дилетантским мнением. Специалисту виднее, когда хватит, а когда нет.

Через недельку, набравшись мужества для более откровенного разговора и выбрав подходящий момент, Кантор повторил свою попытку. На этот раз он все-таки решился сказать прямо, чего опасается, но к его мнению опять отнеслись без должного уважения. «Выбрось из головы эти глупости, я сама знаю, что можно, а что нельзя, а отпускать пациента недолеченным не в моих правилах. Пока я не разберусь, в чем причина твоих приступов, даже не думай о том, чтобы уехать». Кантор заикнулся о своих подозрениях насчет проклятия, но сестра уверенно отбросила его версию. Если бы там было проклятие или порча, она бы давно разглядела.

Кантор подумал еще недельку и решил попробовать с другой стороны. Собственно, собрать узелок и уйти без всяких позволений ему мешало единственное обстоятельство. Он не знал дороги и даже не был уверен, что проходимый пеший путь в эту глушь вообще существует. Единственным способом выбраться в населенный мир оставался телепорт. Следовательно, вопрос надо решать с телепортистом. Возможно, мэтр Пьер окажется разумнее, правильно поймет неприятную ситуацию и поможет найти из нее выход. Гиппократ как-то говорил, что Пьер — старший брат Жюстин, значит, должен знать об источниках ее чудесных целительских успехов и о возможных последствиях.

Маг действительно понял все с полуслова и согласился, что это безобразие пора заканчивать. Да, сестра часто так делает, как ее ни отговаривай. Да, в этом конкретном случае она уперлась и отказывается понимать очевидное. Да, он тоже за нее опасается, но лезть не в свое дело до сих пор считал неэтичным. А раз уж Кантор сам все понимает и не желает, чтобы ради него целительница рисковала жизнью, мэтр с радостью вмешается. Завтра же они вместе объяснят сестре, как она была не права, и он лично доставит мистралийца в любое место, куда тот пожелает.

Объяснение получилось несуразным, косноязычным и перегруженным этическими проблемами. Но магическая поддержка определила исход сражения, и Кантор был отпущен с миром под честное слово, что обязательно будет принимать лекарства, проконсультируется с другими целителями и навестит отца Себастьяна.

На следующее утро мистралиец закинул на плечо дорожный мешок с кольчугой и пирожками, подхватил футляр с гитарой и тепло попрощался с гостеприимными героями. Поскольку отплатить им за помощь было нечем (да если бы и было чем, то они нипочем бы не взяли), Кантор прибегнул к самой простой и распространенной форме благодарности — предложил обращаться в любое время, если от него что-то понадобится.

Насчет «любого места, куда пожелает» мэтр Пьер, конечно, загнул. Как всякий маг с посредственными способностями к телепортации, он знал не так много ориентиров, и выбор оказался весьма ограничен. Поразмыслив, Кантор выбрал Лютецию. База в Зеленых горах давно стояла пустой, в Даэн-Рисс являться — только позориться, в Арборино Пьер никогда не бывал, А из Лютеции можно было отправиться действительно в любое место. Одна беда — Кантор так и не знал, куда ему теперь податься.

Для начала он наведался в банк, дабы обрести подобающую платежеспособность для дальнейшего путешествия. Затем купил патронов, новые метательные ножи, кое-что из одежды и на всякий случай лошадь. Долго и мучительно думал: явиться на глаза матери или все же ограничиться посещением спектакля и букетом с запиской, как прежде? Судьба решила вопрос за него — мадам еще не вернулась с гастролей. Больше в Лютеции делать было нечего, и Кантор поплелся на станцию, надеясь по пути придумать, куда же ему податься. Ничего толкового не придумывалось, и он решил опять положиться на судьбу. Куда угодно. Что первое предложат.

Трудно сказать, что определило его дальнейший путь — то ли судьба, то ли собственный внешний вид, но едва он вышел за ворота, как сразу с нескольких площадок донеслось:

— В Мистралию! Недорого! Кому в Мистралию?! Подходите!

Что ж, в конце концов, он действительно собирался навестить товарища Торо и его «Господне чудо». Да и Пассионарио хотелось бы повидать, как он там поживает…

Родной город встретил Кантора отчужденно и равнодушно. Даже таможенный чиновник, жаждавший взглянуть на паспорт или хоть на какой-нибудь документ, подтверждающий личность прибывшего, и то проявил больше внимания. Никаких документов у Кантора, разумеется, не было, и он уж приготовился заявить, что поселится прямо здесь, на площади, но, к его удивлению, процедура паспортного контроля оказалась очень условной. Кантора записали в толстую книгу, выдали новенькую бумажку и отпустили восвояси. Стиль правления его величества Орландо был заметен буквально с первых шагов — всеобщая безалаберность и полная беззаботность. Увидел бы Шеллар, как происходит паспортный контроль в столице, — всем ответственным лицам еще неделю бы икалось.

Возвращаясь после долгого отсутствия в места, где прошли детство и юность, любой человек испытывает ностальгический трепет и подсознательно ожидает чуда. Мнится ему, будто стоит увидеть те дорогие сердцу места, где прошли самые беззаботные и радостные дни его жизни, и дни те вернутся сами по себе, и станет все так же, как было… Увы, реальность редко бывает милостива к подобным мечтаниям. Только если у человека очень живое воображение и он способен сам себе придумать все, что ему хочется.

Кантор пока на скудость воображения не жаловался, но вот верить в подобные плоды собственной фантазии отучился давно. Поэтому видел он совсем не то, что ему бы хотелось и чего он, как и все, в глубине души ожидал.

Город был другим. Чужим, неприветливым и безразличным. Так бывает, когда ждешь встречи со старым другом, радуешься предстоящему событию от всей души, с трепетом переступаешь порог и обнаруживаешь, что тебя никто не ждал, не рад тебя видеть и вообще не помнит, кто ты такой.

Город его юности не ждал маэстро Эль Драко, в каком бы виде и под каким бы именем он ни явился.

Пошлявшись с полчаса по улицам, Кантор пережил массу разочарований.

Дом, где когда-то жили они с мамой, перестроили, перекрасили, и теперь там располагался недорогой постоялый двор. На месте кондитерской, где когда-то подавали восхитительно волшебные пирожные и его любимое мороженое с абрикосовым сиропом и цукатами, помещалась галантерейная лавка. Сад, где он мальчишкой воровал апельсины, вырубили еще после четвертой революции, дом владельца сожгли тогда же. Некоторое время там был пустырь, потом сквер с памятником, сейчас же сквер был вытоптан, а от памятника остался один постамент. Тонкими стрелами вонзавшиеся в небо белоснежные башни королевского дворца, который Кантор так и привык называть «папина служба», теперь были обшарпаны, местами покрыты копотью и унизаны строительными лесами.

На грязной, заплеванной набережной, утыканной дешевыми кабаками с кричащими безвкусными вывесками, уважаемого гостя столицы попытались ограбить. Средь бела дня, в двух шагах от центра города два убогих дебила предъявили короткий меч, явно не боевой топор и непомерные претензии. Расстроенный Кантор удивленно уставился на храбрецов, не зная, злиться ему или смеяться, и поинтересовался, не могли бы придурки изыскать более традиционный способ самоубийства, а то ему лень и противно. Его самым прискорбным образом не поняли.

— Слышь, ты, бард, — ухмыльнулся владелец топора, обнажая ужасающий некомплект зубов. — За такие шутки можно и схлопотать. Положь гитару и раздевайся.

— Я не бард, — безразлично отозвался Кантор, расстегивая куртку.

В другой раз он, может быть, посмеялся бы, подрался в свое удовольствие, отметелил бы этих уродов и погнал пинками. А может быть, разозлился бы и порезал с особой жестокостью. Сейчас же ему было тошно и грустно. Поскольку идиоты так и не отстали, продолжали тянуть лапы и потрясать тупым оружием, да еще и начали насмехаться, Кантор неохотно и с отвращением пристрелил оба эти недоразумения. А потом еще четверых таких же уродов, высыпавших из ближайшего кабака на звуки выстрелов и пытавшихся продолжить дело павших товарищей. Что действительно оставалось в Мистралии незыблемым — это шпана. Что по наглости, что по тупости, что по кратковременности боевого запала.

Перезарядив и спрятав оружие, Кантор подхватил футляр с гитарой, послуживший причиной взаимного непонимания, и побрел прочь с набережной. На душе было противно и гадко, ничего похожего на «высокое вдохновение битвы» и близко не пролетало.

Для очистки совести он навестил еще одно памятное место, но и там не нашел утешения. Консерватория, к счастью, стояла все на том же месте и по-прежнему оставалась собой. Даже старое кафе «Три струны» на противоположной стороне улицы, где традиционно паслись студенты, все еще работало, и там до сих пор готовили хороший кофе. Все осталось прежним, но здесь обитали теперь другие люди. Такие же молодые, живые и вдохновенные, каким он сам когда-то был. Веселые, наивные и совершенно чужие. Они шли мимо, тащили в руках гитары и флейты, говорили о творчестве Гальярдо и грядущей контрольной по сольфеджио, на ходу скидывались на пирожки и назначали свидания… Теперь это был их мир, и Кантору не было в нем места.

Он долго сидел под пестрым навесом «Трех струн», смотрел на стайки юных сорванцов с папками нот и молча слушал, как плачет внутренний голос. Впервые с момента знакомства Кантор его понимал, признавал его несомненное право и не смел мешать.

Взъерошенный парень за угловым столиком, тот самый, что рассуждал о Гальярдо, все это время негромко наигрывал «Ностальгию», периодически жалуясь, что ничего не выходит. Тоненькая большеглазая девушка, чем-то похожая на Саэту в юности, сочувственно кивала и каждый раз соглашалась, что в исполнении напрочь отсутствует чувство, потому и не получается. Ее хорошенькая кудрявая подружка в вызывающе открытом платье с умилением любовалась на музыканта и уверяла, что ей и так нравится. Парень, занятый поиском недостающего чувства, не замечал ее красноречивых взглядов, и девушка судорожно изыскивала способ обратить на себя внимание.

— Ой, посмотрите! — таинственно понизив голос, заговорила она. — Вон там, за третьим столиком у перил… Как вы думаете, это случайно не наш новый ректор?

Кантор вдруг вспомнил, как бедняга Торо отмахивался от должности придворного мистика, и всерьез испугался, что Амарго и в самом деле додумается запихать его на подобный ответственный пост. Затем и гитару прислал, чтоб будущий ректор ноты вспомнил…

— Да какая разница… — досадливо отмахнулся юноша, поглощенный творческим процессом.

— А кто бы это мог быть? Я его раньше не видела. А может, он у нас преподавать будет? Ну, посмотрите же!

Большеглазая девушка мельком взглянула на Кантора, чтобы отвязаться, и вдруг дернула парня за рукав:

— Вот посмотри! Внимательно! Сидит человек. Не молодой, усталый, очень грустный. С дорожным мешком и гитарой. Только что приехал, из Галланта, судя по одежде… Представь себе, о чем он думает. Напряги фантазию. Когда-то он жил здесь, может, учился в этой же консерватории, мечтал о будущем, был счастлив… А потом что-то случилось, и ему пришлось бежать, чтобы спасти свою жизнь. Потерять дом, работу, любовь, жить в чужой стране, помнить о прошлом и сожалеть об искалеченной судьбе… Нет, не хватает у меня слов, чтобы толком объяснить, ты в глаза ему посмотри, и если не поймешь, то ты вообще не бард.

Кантор поспешно опустил глаза, ибо если бы юноша сейчас действительно в них заглянул, то понял бы, что предмет их разговора все слышал. Первым порывом было встать и поскорее уйти из этого места, где его жалеют молоденькие девушки. Но что-то удержало. Наверное, опасение, что этот хороший, правильный мальчишка так и не поймает тот недостающий образ, которого ему не хватает. И никогда не сыграет «Ностальгию» как следует. По крайней мере, в ближайшие десять-пятнадцать лет.

А может быть, эти мысли Кантора не имели ничего общего с его последующим поступком. Может, это внутренний голос потихоньку вмешался, пока он думал. Как бы то ни было, Кантор сам удивился, когда щелкнули замки футляра и у него в руках оказалась старая гитара. Но раз уж достал — не прятать же теперь. Под музыку обязательно пойдет, должно пойти… пусть послушают.

Кантор снял амулет и закрыл глаза, чтобы не отвлекаться.

Что говорить, в семнадцать лет он и сам бы не сыграл это по-настоящему. Даже в первые годы эмиграции подобные чувства были чужды энергичному жизнелюбивому юнцу, слишком уж насыщенной и интересной была его жизнь. Сейчас же, достигнув зрелости мыслей и познав то, что дается лишь с опытом, он самым позорным образом разучился играть. Что делать, ничего в жизни не дается вовремя. Не стоило бы срамиться перед молодежью, но никто ведь не знает, кем был раньше этот «немолодой усталый человек» (надо будет срочно волосы покрасить, пока дедушкой не обозвали). А для любителя его слабая техника исполнения вполне естественна, так даже лучше — сомнений не вызовет. Да и не затем он взял в руки гитару, чтобы технику демонстрировать.

Послушайте, мальчики и девочки. Может, действительно услышите то, чего вам не будет дано еще лет двадцать, а то и вовсе никогда. Гальярдо написал свой шедевр не под заказ и не ради славы, и вообще такое нельзя написать ДЛЯ. Только ОТ. От боли, от тоски, от безысходности. В этом весь поздний Гальярдо — безысходность, помноженная на мудрость. Осознание необратимости, невозможности — и философское смирение, приятие своего пути… Послушайте, ведь вы нигде больше этого не услышите, барды-эмпаты — большая редкость, чаще всего эта способность дается магам.

Интересно, услышит ли кто-нибудь, как плачет у пустого очага мертвый бард, обреченный никогда больше не стать собой?..

Когда Кантор открыл глаза, хорошенькая девушка откровенно всхлипывала, а парень что-то беззвучно шептал, взирая на ее подругу помраченным взглядом человека, отсутствующего в этом мире. Кантор не умел читать по губам и речей юноши понять не мог, но большеглазая девушка внимала им серьезно и сосредоточенно. Затем бросила быстрый взгляд на непрошеного наставника, напряженно подумала и решительно подхватилась с места, на ходу открывая сумочку.

Через несколько секунд она стояла перед Кантором с открытой тетрадкой и чернильницей.

— Простите, маэстро. — В голосе слышались волнение и некоторая неловкость, но не до такой степени, чтобы смущаться и терять дар речи. — Можно автограф?

Кантор пожалел, что не сбежал, как только услышал их разговор.

— А вы меня точно ни с кем не путаете? — осторожно поинтересовался он, недоумевая, с чего бы вдруг столь умная и рассудительная девушка лезла с тетрадкой к незнакомому человеку в кафе, пусть даже он замечательно сыграл «Ностальгию». Да если уж честно, то сыграл из рук вон плохо, Плакса и то меньше лажал при исполнении… Но действительно, почему она вдруг?.. Такие девушки не имеют привычки визжать и прыгать при виде кумира и ломиться за кулисы, чтобы урвать хоть один высочайший взор или доброе слово.

— Важно не имя, — чуть нахмурилась благодарная слушательница, став от этого еще больше похожа на Саэту. — Важно мастерство.

— Разве вы не заметили, — усмехнулся маэстро, — что мастерством там и не пахнет и техника исполнения на уровне непроходного абитуриента?

— Не знаю. Я не критик. Я просто слушатель.

Кантор присмотрелся и сообразил, что девчушка-то даже не бард и действительно не имеет представления… Ведьма-алхимик, нехилое сочетание, надо отметить…

Он еще раз искоса взглянул на парня и заметил, что тот пялится на предприимчивую подругу с откровенной надеждой и даже азартом. Ведьма-алхимик… Ну конечно, можно же было сразу догадаться! Алхимик Шеллар догадался бы с первых слов!

— Ну, раз имя не важно, — тщательно скрывая злорадство, предложил Кантор, — то я его и упоминать не буду, а подпись поставлю очень неразборчивую. Что вам написать?

— Почему? — Ведьмочка слегка растерялась, еще не понимая, что ее гениальную идею вычислить личность маэстро столь незамысловатым способом только что разгадали.

— А потому, что не люблю чересчур хитроумных господ, которые пытаются пудрить мне мозги. Если вы хотели познакомиться, можно было спросить, как меня зовут, без подобных заумных комбинаций. И я бы честно ответил, что имя мое вам ничего не скажет, так как я вовсе не великий бард инкогнито, а обычный любитель и играю в основном вот на этом инструменте… — Он выразительно похлопал себя по боку, где под курткой заметно выпирал барабан пистолета.

— Не прошло так не прошло, — невозмутимо согласилась девушка, пряча тетрадку. — А настоящий бард обязательно поддался бы. Странно, ведь Огонь отчетливо виден, почему же…

Высказать свое недоумение Кантор не успел. Из-за угла выбежали десятка полтора вооруженных людей и совершенно неуместная в подобной компании вульгарно раскрашенная зареванная девица. Увидев Кантора, девица указала на него, спряталась за ближайшего мужчину и завизжала:

— Это он! Это он!

— Судя по тому, что за вами гоняется городская стража, на этом инструменте вы сегодня тоже уже поиграли? — поинтересовалась ведьмочка, с любопытством взирая на служителей закона, приближавшихся к «Трем струнам».

Кантор быстро спрятал гитару в футляр и уточнил:

— А это действительно стража?

— Конечно. У них пока нет единой формы, но черно-красные повязки на рукавах носят королевские службы.

— Спасибо, что предупредили. А то могла бы случиться небольшая заварушка.

— То есть за вами не только стража гоняется? Мне показалось, что вы совсем недавно приехали в город.

— Да, пару часов назад.

— И уже успели нажить неприятности?

Кантор улыбнулся и развел руками.

— Вам лучше вернуться за свой столик, юная сеньорита, так как на меня нацелено восемь арбалетов, и я сомневаюсь, что хоть один из этих стрелков способен попасть в дракона с трех шагов. А вы стоите рядом со мной и так неосмотрительно подставляетесь.

— Вы же не собираетесь оказывать сопротивление? — уточнила нахалка, даже не думая уходить. — А что вы натворили, если не секрет?

— Самым наглым образом не дал себя ограбить, — охотно поделился Кантор, нарочно громко, чтобы его слышали и стражники.

Единственная шляпа среди разномастных шлемов приподнялась — ее владелец встал на цыпочки и, заслонившись от солнца, присмотрелся к «преступнику».

— Кантор?! — громко крикнул он, и несостоявшийся раздавальщик автографов немедленно опознал по голосу командора Фортунато. — Это ты?! У какого дурака хватило ума тебя грабить?!

— Раз вас видеть, командор, — приветливо отозвался Кантор, поднимаясь из-за стола. Похоже, сегодня ему везло, несмотря на все пережитые разочарования. — Безумно счастлив увидеть знакомое лицо в этом чужом недоброжелательном городе. Надеюсь, вы меня грабить не будете?

— Да разберемся, ты не стреляй только! — крикнул командор и чуть тише добавил: — Можно было сразу догадаться. Кто бы еще средь бела дня в центре города положил шесть человек шестью выстрелами, а потом спокойно развернулся и пошел пить кофе!

— Ну да, конечно, — не удержался Кантор. — А грабить на набережной среди бела дня — это у нас нормальное течение жизни и полное торжество законности. А можно, чтобы ребята в меня не целились? Я вроде не собираюсь их обижать, чем я заслужил такое обхождение?

— Не обращай внимания, у ребят служба такая. — Командор махнул рукой, приказывая опустить оружие, и продолжил: — Пойдем прогуляемся до участка, запишем твои показания и закроем это дело как самооборону. Ты откуда в таком виде? Тебя легко принять за барда, вернувшегося из Галланта, неудивительно, что тебя ограбить хотели.

— Оттуда и вернулся, — не стал таиться Кантор. — Когда после штурма Кастель Агвилас эвакуировали раненых, неразбериха вышла знатная, нас с Эспадой занесло аж в Галлант.

— Эспада тоже вернулся? — осторожно поинтересовался командор, пытаясь ненавязчиво выяснить, не ждет ли его сегодня еще одна кучка незадачливых грабителей, фигурно накрошенных на гуляш.

Свидетельница между тем потихоньку, мелкими шажками стала отступать в направлении ближайшего угла.

— Нет, он в команду вернулся. А я вот… — Кантор пожал плечами, так как своих дальнейших планов и сам не знал.

— Кантор, — принялся уговаривать командор, — а давай к нам, а? Нам в полиции нужны такие ребята, умные, смелые, бывалые, такие, чтоб знали, с какой стороны у ножа лезвие. Может, наведем на этой набережной порядок, а то я прямо не знаю, с какой стороны подступиться, вечно мне самая пакость достается…

О том, что прозвище свое командор получил за беспросветную невезучесть, Кантор знал давно, и в том, что бедняге, как всегда, достался самый тяжелый участок, не сомневался. Но служить в полиции у него не было никакого желания.

— Да что вы, командор, — возразил он, — разве вы меня не знаете? У меня же от слов «дисциплина» и «субординация» начинаются припадки неконтролируемой агрессии и нервные подергивания конечностей.

Товарищ Фортунато понимающе вздохнул и махнул рукой, приглашая следовать за собой. Кантор подхватил свои пожитки и послушно последовал, сопровождаемый почетным эскортом бравых ребят с повязками.

— А что ты собираешься делать в таком случае? — продолжал допытываться доблестный страж порядка. — Уйти в разбойники, как Кайман с приятелями? Или в консерваторию решил поступить?

— Шутите, — ухмыльнулся Кантор. — Я ее окончил с отличием.

Как он и предполагал, это сошло за особо остроумную шутку.

— Ага, — ухмыльнулся в ответ командор. — И гитара все эти годы была зарыта в огороде. Или у тебя там разобранная винтовка?

— Нет, там действительно гитара. Я встретил в Галланте давних знакомых товарища Пассионарио, которые еще помнят времена его бардовского прошлого. Это его гитара, и меня попросили ему передать.

— Кантор, ты шутишь? Товарищ Пассионарио теперь король! Как ты намерен к нему попасть?

— Думаю, когда он узнает, что я здесь, он сам захочет меня видеть. А что поделывает Амарго?

— Да, как и прежде, непонятно что. Он теперь какой-то особый советник его величества… Ты его тоже хочешь видеть?

— Не особенно, но если к королю можно попасть только через него — придется потерпеть. Вы случайно не можете это устроить?

— Не знаю… Может быть, через Сура… — Командор подумал, поколебался, словно хотел задать не очень уместный вопрос и опасался, не примут ли его за идиота, но все-таки решился. Вопрос оказался действительно идиотским. — Э-э… Кантор, ты можешь не отвечать, если что не так, но уж больно интересно… Тут одни говорят, что вы с его величеством сводные братья, а другие — что Амарго твой отец. Что из этого правда?

Кантор оглянулся на эскорт, наклонился к уху доверчивого командора и таинственным шепотом сообщил:

— Брехня это все. На самом деле Амарго мой внук, а Пассионарио — племянник. А мне полторы сотни лет, я маг и чистокровный эльф, только скрывал это из соображений конспирации. Даже уши пришлось хирургическим путем закруглить, чтобы никто не догадался.

— Здоров же ты врать… — вздохнул Фортунато и больше глупых вопросов не задавал.

Однако по честному лицу бедняги еще долго было видно, какие чудовищные сомнения его гложут.

Он здорово изменился со дня их последней встречи. И без того миниатюрный, еще сильнее исхудал, глаза на осунувшемся лице казались несоразмерно огромными, и отросшая челка больше не падала на них, а была аккуратно зачесана назад. Голову охватывал тонкий золотой обруч — то ли заменитель короны «на каждый день», то ли просто украшение. Новая прическа придавала старому приятелю вид благородный и элегантный, но оставляла на виду уши, весь этот вид портившие. Ибо одно было обычное человеческое, а второе нахально вспарывало острым кончиком гладкую волну волос, вырываясь на волю, и как будто дразнилось: «Что, хотели короля настоящего, приличного, как у людей? А фиг вам, раздолбаям, приличного! Берите что есть. И не смотрите, что плакса, лентяй и уши у него разные, — зато настоящий!»

Король был чем-то обижен, возмущен и крайне недоволен, но Кантор все равно рад был его видеть. Одно это ухо стоило затраченных усилий и двадцати минут в роли публичного посмешища.

Добиться аудиенции у его величества Орландо II могло показаться сложной задачей только злодею с нечистой совестью или человеку, полностью лишенному фантазии. Кантор никогда не страдал косностью мышления и почтением к условностям. Кроме того, он прекрасно сознавал истинную мощь своего голоса и не сомневался, что, если достаточно долго поорать под окнами дворца, вполне реально будет увидеться с Плаксой без длительных согласований аудиенции.

Неодобрение, откровенный упрек и подозрения в умственной неполноценности, без труда различимые во взглядах стражников, которые сопровождали его в королевские покои, волновали Кантора меньше всего. Если человек добивается цели, значит, способ действенный, а как это выглядит со стороны — значения не имеет.

Любимый вождь и идеолог, как и его подданные, почему-то отнесся к оригинальному методу Кантора без должного чувства юмора. Едва охрана покинула помещение, повинуясь трижды повторенному приказу охраняемого величества, гость был приветствован весьма своеобразным образом:

— Кантор, ну ты и скотина, ну и хамло, мозги у тебя и раньше были как хижина гоблина, перекошенные и продуваемые всеми ветрами, а после контузии вообще отказали!

Орландо II изволил гневаться. Его царственные очи грозно сверкали, тонкие эльфийские брови сурово хмурились, рожицу перекосило, и даже острый кончик непарного уха нервно подергивался, как у кошки.

— Мозги у меня есть, — убежденно ответствовал Кантор, весьма далекий от священного трепета перед королевским гневом. — У меня совести нету. А еще времени на обивание порогов.

— Вот уж врать-то не надо! — возмущенно фыркнул король Мистралии, попутно запихивая в рот конфету для успокоения растрепанных нервов. — Куда это ты так торопишься, что у тебя времени нет? Времени у тебя три телеги и еще маленькая корзинка, так как ты все равно еще не знаешь, куда податься и чем заняться. Садись, зараза бесстыжая…

Кантор послушно опустился на резной стул и объяснил:

— Времени у меня нет оттого, что Амарго в любой момент может узнать о моем появлении. А как только узнает, тут же возжелает прочесть мне воспитательную лекцию и заняться обустройством моей непутевой жизни в свете собственных представлений о том, что для меня лучше. А я не хочу.

— Ага, — с обидой в голосе добавил Орландо, — и в свете своих представлений о том, что лучше для тебя, ты без зазрения совести роняешь ниже плинтуса мой королевский авторитет, по которому и так только самые ленивые еще не потоптались…

— Неправда, — не смог смолчать Кантор. — Тебя все любят, и никто о тебе плохо не отзывается. Я сегодня по городу потолкался, послушал, что народ говорит.

— Что говорит народ, я и сам знаю, — огорченно махнул рукой Плакса. — Слышал в обоих смыслах. А вот ты бы послушал, что говорят люди более грамотные…

— Равняться на Шеллара — верный способ заработать упадок сил и духа плюс длительную депрессию. Плюнь. Мозги нормального короля — его советники, министры, придворный маг и тому подобное.

Третья по счету конфета оказала наконец необходимый целебный эффект, и уже почти успокоившийся король Мистралии вспомнил, что правила гостеприимства относятся даже к такому нахалу, как Кантор.

— Ужинать будешь?

— Если с тобой за компанию, то да, а если один — то не надо. Я не так уж голоден и не есть сюда пришел, а тебя повидать. Расспросить, как ты, что у тебя тут, как все… что о ком слышно… соскучился, одним словом.

— Тогда пойдем в столовую, хоть кофе попьем. Как жаль, что я не могу с тобой выпить по-человечески! А так хочется…

— Мне тоже, — печально поддакнул Кантор. — Но я теперь вроде как ты… Выпить иногда хочется, но как подумаешь, что из этого выйдет, так дешевле получается воздержаться. А зачем обязательно в столовую? И тут бы сошло.

Орландо вздохнул, и это у него получилось почти жалобно.

— Придворный этикет, мать его… Не положено…

— Да ты здесь король или хрен собачий, как изволит выражаться твой ортанский коллега? Он, между прочим, где желает, там и пьет, и коньяк у него в сейфе среди государственных бумаг хранится.

— Ну что касается сейфа, то я траву именно там и храню. А вот с этикетом тут другое дело… получается, я должен даже в этом подавать пример подданным и символизировать незыблемость старых традиций… Убей не помню, действительно ли дядюшка каждый раз перся в столовую, чтобы выпить кофе, но советники и придворный маг уверяют, что так надо…

— А кто у тебя придворный маг?

— Пока никого не нашли, временно уговорили… угадай кого?

У Кантора тихонько екнуло под ребрами.

— Неужели… ты хочешь сказать… он вернулся?

— Да нет. — Грусть и сочувствие в нечеловеческих глазах короля Орландо были столь же искренни, как и недавнее возмущение. — Твой отец не возвращался. Я другого товарища имею в виду. Ты его тоже очень хорошо знаешь. Помнится, даже обещал по шее настучать за художества в «Лунном драконе».

— Казак? — потрясенно переспросил Кантор. — При дворе? Да какой чудотворец сумел его сюда заманить?

— Представляешь, оказывается, он мэтру Истрану не то услугу задолжал, не то желание проспорил… а тот и воспользовался. Теперь каждый день мой придворный маг то меня строит, то с министрами цапается.

— А с ними-то из-за чего?

— Из-за народа, из-за чего же еще. Из-за любимого своего бесценного простого народа. Ты ж знаешь Казака, вечно ему кажется, что этот самый народ все обижают, обманывают и обдирают.

— Хм… Тебе, конечно, виднее, ты десять лет изучал жизнь «простого народа» изнутри, так сказать… но мне кажется, что Казак прав. Тебя там, как и прочий народ, обижали, обманывали и обдирали.

— Это верно, — печально кивнул скиталец, поправляя золотой обруч на лбу. — Но сам народ в «обижании» участвовал на равных правах с прочими сословиями. Поэтому я не склонен его идеализировать. А мой придворный маг склонен, причем сильно, потому как его не обижали. Обидишь такого, как же. Подойди ближе, телепортом пойдем.

Кантор хотел было проехаться насчет обленившихся королей, которые пешком ходить разучились, но, к счастью, не успел. К превеликому счастью, иначе стыда бы набрался на годы вперед. Но кто ж знал?! Тактичные товарищи, которые навещали Кантора в Вийонском лесу, ни словом не обмолвились о недостаче королевских конечностей.

Орландо выбрался из кресла, опираясь одной рукой о стол, а другой — на инкрустированную трость, и встряхнул обрубком ноги, расправляя смявшуюся штанину.

— Одни неудобства с этой ногой, — пожаловался он. — Ухо отросло за луну, а она еще луны четыре расти будет. И как нормальные люди без ног живут?

Кантор пожал плечами:

— Если не ждать, когда она вырастет, то можно привыкнуть. Если так уж интересно, спроси Бандану. Где он сейчас?

— Понятия не имею, где он, но точно знаю, что ногу ему не отрезали.

Серый туман телепорта окутал собеседников, застелив королевский кабинет. Когда же туман рассеялся, Кантор не удержался от смеха. Они находились на давно обжитой скале вождя и идеолога, а рядом стоял письменный стол, случайно попавший в телепорт.

— Незыблемость традиций налицо. Телепортироваться ты так и не научился.

— Да ну тебя, — ничуть не огорчился товарищ Пассионарио, беззаботно махнув рукой. — Сам и виноват, между прочим. Я промахиваюсь, только когда волнуюсь, а разволновался именно от радости, что тебя увидел. Тут даже удобнее. Кофе, конечно, сюда не подадут, но зато никто не побеспокоит. Садись вот на стол, а я на свой любимый камушек пристроюсь, так по нему соскучился… — Он пристроился на упомянутом камушке, воровато огляделся и полушепотом неуверенно предложил: — А может… того… по косячку? За встречу?

— Я на тебя хотел посмотреть, — не поддался на провокацию Кантор, — а не на фиолетовых гоблинов или вертолеты. Рассказывай, что тут в мире делалось, пока я в лесу куковал.

— Да собственно… я сам всего луну как переехал… Хреново быть королем, вот что я тебе скажу.

— А ты что, раньше не знал? Или ты на Шеллара не насмотрелся?

— У него это как-то все легко и быстро выходит… Правда, чего ты скалишься, я сам видел! Он эти все бумажки поганые наискосок прочитывает и лихо так чирк-чирк…

— Балда! Он их прочитывает внимательно и точно знает, что черкает! Просто у него это выходит лихо, потому что он читает быстро и считает в уме быстрее, чем его казначей на счетах! Лучше б ты за Александром понаблюдал, честное слово… Только не на колеснице, а вот так же, с бумажками.

— Ну не довелось. А королем быть действительно нудно и тошно. Я теперь знаю, откуда берутся тираны. От такой работы запросто можно озвереть. И зачем я согласился? Думаешь, оттого, что в Мистралии реставрировали монархию, жить стало лучше? Как бы не так. Две партии до сих пор воюют, потому как им начхать, кто у власти: по их разумению, там должны быть только они. Еще две согласились на монархию, но их не устраивает моя персона. Меня уже и самозванцем объявляли, и ортанской марионеткой, и вопили, что я не имею права наследования как внебрачный племянник… Откопали даже где-то древний закон, гласящий, что калека не может быть королем.

Кантор ухмыльнулся:

— Бедняги не знали, что по юридическим вопросам тебя консультирует Шеллар?

— По вопросам наследования действительно консультировал. А мудрецов, обозвавших мое величество калекой, взяли в оборот ребята Сура. За оскорбление королевского достоинства. Оппозицию надо периодически пороть, чтобы не наглела.

— Плакса, — сказал вдруг Кантор неожиданно даже для самого себя. Опять внутренний голос влез? Или слова вперед мыслей поспели? — Если ты в силу каких-то государственных соображений придешь к выводу, что стране необходим Кастель Милагро в рабочем состоянии… Я убью тебя сам.

— Подобная пакость существует в любом государстве и действительно необходима, если ты не знал. Но Кастель Милагро сгорел дотла и восстановлению не подлежит, так что можешь быть спокоен.

— Уважаю, — коротко кивнул Кантор.

— Да я-то что, я в больнице валялся, это Амарго тут все разнес.

— Я о нем и говорю. Он когда-то поклялся уничтожить эту лавочку, чтобы и следа не осталось. Приятно, когда люди держат слово. Хотя, может, и следовало сделать там музей.

Орландо II отвернулся и мечтательно уставился в небеса.

— Зачем оставлять потомкам искушение?

— Ну, потомкам, может, и не надо, а я вот хотел туда сходить.

— Кантор, я знал, что ты больной на голову, но не думал, что в число твоих недугов входит еще и мазохизм.

— Это другое, — резко возразил Кантор, не зная, как объяснить.

— Что именно?

— А разве тебе никогда не хотелось чего-нибудь подобного? Когда ты вернулся в свой родной дворец, разве не посещало тебя желание, например, сбегать на угловую башню и еще раз прыгнуть с нее, вспорхнуть птицей, раскинув руки, и медленно парить над тем местом, о которое ты шмякнулся семнадцать лет назад? Или навестить тот каменный мешок, откуда тебя достали за пару лун до памятного полета с башни?

— …И увидеть, что это не так страшно, как запомнилось? Да нет, ты знаешь, пример немного неудачный. Много всякого со мной случалось, но все это благополучно осталось в прошлом и никогда не преследовало меня по ночам. У эльфов психика немного иначе устроена. Подобные переживания не заползают в подсознание и не таятся там годами, как у людей. Все плохое стекает, как весенняя вода по склонам, уходит в землю, и исчезает, и никогда не возвращается. Мне не нужна оригинальная психотерапия, которую ты так наглядно описал. Но в целом я понял, что ты имел в виду. Если для тебя это так важно, сходи, по руинам пошастай.

— Может быть, — уклончиво отозвался Кантор, уже сожалея, что не додумался промолчать. Теперь получается, Плакса крут и несокрушим, а он — слабак и нытик с тонкой душевной организацией. Лучше всего было бы перевести разговор на другую тему, но вопрос вертелся на языке, и Кантор опять не удержался: — А у Мафея оно тоже, как и у тебя, получается?

Пассионарио помрачнел:

— Вот как раз Мафей, к сожалению, эту полезную черту не унаследовал. Он все переживает эмоционально, как эльф, и долго, как человек. Три луны прошло, а он до сих пор не успокоился, то себя винит, то отомстить рвется…

— А ты бы забыл?

— Можешь считать меня гадом последним, но действительно забыл бы. То есть помнил бы, конечно, но страдать бы скоро перестал и уж за три луны точно бы успел влюбиться заново. Да ты себя вспомни. Вроде и человек по всем статьям, а сколько времени прошло между похоронами Мэйлинь и твоей следующей любовью?

Кантор скрипнул зубами:

— Это у вас, королей, особая манера такая — бить по больному?

— Извини, я не хотел тебя обидеть. Просто для наглядности.

— Спасибо, все было очень наглядно и доступно. Правда, некоторые умудряются при этом еще и тактично, но королям, видимо, не подобает…

— Кантор, перестань, я же извинился! Хотя, возможно, и не следовало бы. За то, как ты поступил с Ольгой, тебе по шее надо надавать, а не извиняться. Даже не спросил, как у нее дела!

— Я и так знаю. У нее все в порядке. С Карлосом они душевно сработались, театр ей корона финансирует, и еще у нее новый парень. Говорит, хороший и ей нравится. Ты мне лучше скажи, как вышло, что она познакомилась с моей мамой?

— Маэстрина Аллама сама так пожелала. До нее дошли слухи об Ольге и ее проклятии…

— Каким образом они могли дойти? Признайся, ты растрепал?

— Не я. Наверное, Пуриш. Он явился в компании твоей матушки, и они вместе желали повидать Ольгу, так что, скорее всего, он. Кстати, Ольга говорила, что он о тебе расспрашивал.

Вот так свяжешься с его величеством Шелларом, потом неприятностей не оберешься, недовольно подумал Кантор, вспомнив причину, по которой господин Пуриш заинтересовался его персоной.

— И как много он узнал?

— Немного. Ольга ничего ему не сказала, отослала ко мне. А я тоже дурака повалял и отмазался. Посоветовал у Шеллара узнавать.

— Молодец, так им обоим и надо.

— Злой ты. О чем мы говорили, когда ты меня перебил с этим Кастель Милагро?

— Об оппозиции, — ворчливо подсказал Кантор, — которую нужно пороть. Ты сам до этого додумался или Шеллар подсказал?

— Ты бы знал, насколько он был прав! Я даже не думал, что наши «борцы за свободу» настолько лживы, лицемерны и корыстны! Что они не удовлетворятся даже самым законным на свете королем, если он не их человек! Когда я должен был в первый раз публично выступать, мы чуть не поругались с Шелларом. Он мне такие меры безопасности предписал, что просто перед людьми стыдно. Я-то, романтик бестолковый, думал, он перестраховывается. Так и не послушался бы, но его поддержали мои верные министры и все придворные маги. Сделали, как он советовал: за кафедрой поставили фантом, а сам я сидел неподалеку невидимый и говорил свою речь. Так что ты думаешь, в этот бедный фантом стреляли раза четыре!

— Все-таки Шеллар — голова! — не удержался от восхищения Кантор. — Готов спорить на щелбаны, что инцидент использовали по полной программе как повод для расправы с оппозицией?

— Ну да, разумеется, потому и партий только шесть осталось, и две из них в подполье ушли. Но знаешь, по мне, так те две, что работают «цивилизованными методами», доставляют больше неприятностей, чем воюющие. Тех мы все равно рано или поздно истребим, а эти останутся и будут мне кровь портить еще долго. Да, кстати, ты бы поговорил с Гаэтано, а? Он до сих пор уверен, что народ в его лице обманули, облапошили и в морду плюнули. Он так и полагает, что принцем был ты и ты погиб в Кастель Агвилас. Меня же, по его мнению, либо подсунули в последний момент, чтобы как-то спасти ситуацию, либо с самого начала планировали посадить на твое место, устранив тебя предварительно. Почтенный граф разругался со всеми, с кем только мог — со мной, с Амарго, с Суром и Борхесом, — и гордо ушел, оскорбленный в лучших чувствах. Теперь к нему каждый день ходят с заманчивыми предложениями представители всех партий оппозиции, обещая чуть ли не мое место. Он пока что вышвыривает пинками всех этих агитаторов, так как считает их предложения бесчестными и недостойными дворянина. Но когда-нибудь или его все-таки уговорят, или же он создаст собственную партию, в любом случае получается нехорошо.

— А я тут чем могу помочь? Если старик из ума выжил, так он и мне не поверит. Пусть бы с ним Шеллар поговорил, короля бы Гаэтано послушал.

— Да тоже как-то не в тему, я же тебе говорил уже об «ортанских марионетках» и «вмешательстве во внутренние дела»… И еще та история с опоздавшей подмогой… Сур воспринял это как само собой разумеющееся, а вот Гаэтано и Борхес до сих пор считают, что Шеллар поступил недостойно короля, навеки потерял их уважение и собственную честь… Хоть публично не высказываются, и на том спасибо, но… ты же понимаешь, Шеллар для Гаэтано теперь не авторитет.

— Ну, пусть Казак подтвердит, он же при дворе служил, тебя до первого переворота лично знал, и репутация у него самая та. Все же знают, что этого человека нельзя ни подкупить, ни обмануть, ни запугать.

— Да ты что! — горестно вскинулся замученный проблемами король. — Они друг друга терпеть не могут! Гаэтано, повернутый на своей родовитости, и Казак с его пылкой любовью к народу! Представляешь, что будет, если их свести?

Кантор подумал и сделал вывод:

— Как раз то, что тебе и нужно. Гаэтано навсегда прекратит создавать тебе проблемы, потому что если они сцепятся…

— Да ну тебя!.. Вы что, с Шелларом сговорились? Он мне то же самое советовал! Не хочу я так! Рука не поднимается! Пять лет верой и правдой… Он даже сейчас остался честным! Понимая, чего это может ему стоить, сказал все, что думал, в глаза! Не могу я после этого убийц к нему послать! Жалко дурака старого!

— И я, значит, должен его переубедить. Меня тебе не жалко.

— Ага, как орать под окнами хамски и непочтительно, так мы приятели, а как помочь — так тебе уже и трудно!

— Ну, хорошо, хорошо, поговорю. Но ничего не обещаю.

— Спасибо! — искренне поблагодарил товарищ его величество и вдруг спохватился: — Кстати, о титулах и прочем… хорошо, что я вспомнил… Что с твоим имуществом делать? Поедешь или как?..

— С каким имуществом?

— Ну, как, замок, земли… Там, наверное, бумажки какие-то надо написать и подписать, все такое…

— Послушай, оставь ты этот замок родственникам. Мне он не особенно нужен, да и под каким видом я туда явлюсь?

— Кантор, — осторожно, как не совсем нормальному, напомнил Орландо, — война закончилась. Мы больше не бегаем от тайной полиции, и нам не надо прятаться и скрывать свои персоны. Ты можешь спокойно, ничего не опасаясь, называться собственным именем и владеть своим замком. Тем более что родственников твоих по отцовской линии не осталось, всех война прибрала. Последняя тетушка скончалась год назад, и после того замок Муэрреске президент кому-то из своих пожаловал. А теперь он вроде как ничей получается.

Новоиспеченный владелец замка досадливо сплюнул:

— Плакса, ты дурак или все-таки травки пыхнул, когда я не смотрел? По-твоему, я теперь должен открыться, назваться и всем объяснить, что со мной случилось? А потом еще доказывать, что я не самозванец? Ты еще помнишь, почему я отказался от имени?

Разумеется, он помнил. Смутился, нахмурился, поджал губы и с минуту молча рассматривал высохшую травинку под ногами. Потом так же молча закурил и, не поднимая глаз, произнес:

— Нет проблем. Я могу просто пожаловать тебе замок и земли, как жалуют все короли своим верным вассалам. Разве ты не заслужил?

— Не знаю, заслужил или нет, но не представляю, что я со всем этим буду делать?

— Да то же, что и прочие несведущие в хозяйстве дворяне. Посадишь управляющего и распорядишься, сколько денег он тебе должен будет присылать, а сам делай что хочешь. Кстати, а что именно ты хочешь делать? Какие у тебя планы? И вообще, почему я тут все рассказываю, а ты, хитрая морда, помалкиваешь? Хоть бы объяснил толком, что с тобой стряслось и как твое здоровье!

— Да никак, — поморщился Кантор. — Сам же видишь. Руки-ноги в порядке, а голова — хоть отруби… Не хочу я об этом. Надоело. Достало. Три луны каждый день докладывать о своем самочувствии — оно кого хочешь достанет.

— Ты еще жалуешься? — Товарищ король скорбно закатил глаза. — А если бы ежедневные сводки о твоем самочувствии расклеивали по столице и оглашали на площадях?

— Сочувствую. Но, тем не менее, эти разговоры о моем здоровье вызывают внеочередной приступ головной боли. Давай о чем-нибудь другом. Или о своем здоровье поведай.

— Да мне-то что, у меня же все восстанавливается. Самое смешное, нас, как всегда, угораздило одновременно. Амарго окончательно уверился, что мы все-таки братья, и любые попытки переубедить отметает с таким же тупым упорством, как и Гаэтано.

— Так, может, они братья? — мрачно ухмыльнулся Кантор.

— Блестящая мысль. Я передам Амарго. А что имеется в виду под внеочередным приступом? Они у тебя что, по очереди как-то строятся? В одно и то же время?

— Нет, в разное. Но строго через день. У тебя знакомого некроманта нет? Хочу на проклятие провериться.

— Могу коллег поспрашивать. Действительно странно, у нормальных больных так не должно быть… А что Жюстин сказала?

— То же самое. Что так не должно быть. Да я и сам чувствую. Оно по-разному болит, и лекарства нужны разные… Тьфу, да ну его, нашли о чем поговорить!

— Хорошо, давай о другом. Я, помнится, интересовался, какие у тебя планы на будущее.

— Никаких.

— Что, совсем?

— Совсем. Просто хожу, смотрю, думаю, чем заняться…

— Ох, Кантор… — Орландо сочувственно покивал. — Чем же ты сможешь заняться с больной головой? Может, все-таки поедешь в свой родовой замок? Отдохнешь, подлечишься?

— И тихо сдохну со скуки. Не хочу я ехать в глушь на природу. Я только что оттуда. Три луны в лесу просидел.

— Торо передал тебе гитару?

— Да.

— Играл?

— Тебе-то что?

— Одну мысль хочу проверить. Пожалуйста, скажи честно. Только не выдумывай отговорок, что это не игра, а безобразие или что ты играть разучился. Можешь даже не говорить, играл или нет, но скажи честно: хотелось?

— Какая может быть музыка, когда рука плохо действует, да еще после стольких лет перерыва? Так, технику гонял, гаммы, арпеджио, упражнения для начинающих, всякую ерунду. Но если честно, то хотелось. Что-то сыграть, напеть из старого. И новые образы иногда возникали. Урывками, вспышками, сами собой. Только ни разу не удалось их поймать и закрепить.

— Вот. Это я и хотел узнать. Кантор, пожалуйста, никуда не девай свою гитару и не расставайся с ней, а если захочется что-то сыграть — ни в коем случае не одергивай себя, не вспоминай, что разучился. Как сможешь, так и играй. А то ведь…

— Что — а то? — раздраженно перебил Кантор, очень не любивший слушать поучения.

— Да сгоришь к едреным демонам, — просто и обыденно пояснил бывший ученик и вдруг хитро усмехнулся при виде замешательства собеседника: — А ты сам не чувствовал? Я так и знал, если тебе не сказать — не почувствуешь. Слишком уж ты привык к своей новой шкуре, вжился, прирос… А Огонь пока маленький, тихий, еле теплится, со стороны видно, а почувствовать, наверное, сложно. Особенно если намертво себя убедил, что это невозможно.

Кантор не стал делиться с товарищем давними подозрениями, рассказывать о неожиданных вспышках одиноких аккордов в начале лета и описывать вчерашнюю сцену в «Трех струнах». Пусть думает, что он один такой умный и, кроме него, никто и не догадывается.

Только кивнул коротко и уточнил:

— Давно?

— Что именно?

— Давно это у меня? Или прорезалось, когда в очередной раз по башке получил?

— Давно. Не могу сказать точно, потому что все шло очень медленно и постепенно. Сначала искры вспыхивали, потом тлеть начало… И каждый раз, только соберусь сказать — а оно уже погасло.

— А сейчас?

— Сейчас — не гаснет. Аккуратно горит, ровно, как спичка. Слушай, Кантор, а давай вместе, а? В две гитары, как раньше? Ну, хоть немного? Я так скучаю по тем временам…

— Да я гитару в камере оставил.

— В какой камере?

— В тринадцатом участке. Гостиницы в нашей благословенной столице отчего-то переполнены, одноместных номеров вообще нет, шум, гвалт, девки проходу не дают, а я хотел спокойно отдохнуть, чтобы меня никто не беспокоил. Добрейший командор Фортунато мне по дружбе сдал пустую камеру недорого на пару ночей. А потом я, может, переберусь в обитель святого Сальвадора Утешителя, если товарищ Торо мне также по старой дружбе угол выделит.

— Вот чудак, да неужели у меня во дворце для тебя свободного угла не найдется?

— А с чего ты решил, что я буду его там искать? Вашими дворцами я уже сыт по горло, хватит с меня. Ни войти, ни выйти, а шумно и суетно, как в гостинице.

— Ой, золотые слова! — с чувством произнес у него за плечом полузабытый голос. — Правильные. От этих дворцов одни неприятности. Ну не сукин ли ты сын, ваше величество? Что ж ты делаешь, трясця тебе в печенку?

— Вот об этом я и говорил… — тоскливо вздохнул Орландо, сморщившись, словно зеленый апельсин раскусил. — Вот так со мной обращается мой придворный маг…

— А уважение, между прочим, сначала заслужить надо! — продолжал разоряться бедный Казак, вкладывая в воспитательный процесс все свое отношение к принудительной работе. — Если хочешь, чтобы тебя люди уважали, надо и людей тоже уважать! А ты ни охрану свою не уважаешь, ни коллег…

— Ой, я же совсем забыл! — испуганно охнул король Мистралии и резво вскочил с камня, зависнув над столом. — У меня же встреча с Александром, Элвисом и Пафнутием! Мы ж собирались подписывать соглашение о борьбе с пиратством…

— Ты его хоть прочитал, бездельник? — Видимо, придворный маг успел изучить своего монарха и отлично знал, чего от него можно ожидать.

Кантор так и не нашел в себе сил обернуться, не будучи уверен, сможет ли остаться не узнанным, но отчетливо услышал, как Казак шумно принюхался. Хм, правильно сделал, что отказался от королевского предложения насчет «по косячку»… иначе сейчас его величество Плакса еще и за это получил бы…

— Ну, почти… — замялся Орландо. — Я не успел… Ну не ругайся при подданных, неудобно же…

— А международное мероприятие срывать, значит, удобно? А охрану вот так подставлять — удобно? К тебе привели неизвестно кого, орущего под окнами, а потом ты пропадаешь из кабинета! Представь себе, что сейчас делается во дворце!

— Как это неизвестно кого? Дон Аквилио его знает! И половина охраны знает! И чего было переполох поднимать?

— Значит, с ним общалась не та половина! И ты должен был обратить внимание! Ты ж король, хай тебе сто чертей в… Нет! Нет! Только не реви! Ты что?! Смеяться будут! Быстро утрись и назад во дворец! И попутно подумай, что ты будешь объяснять иноземным делегациям.

— Да правду скажу, — шмыгнул носом обиженный король. — Александр этого товарища тоже хорошо знает, он поймет. Пафнутий все равно промолчит. А что подумает зануда Элвис, мне наплевать!

Казак наконец обошел стол, загораживающий обозрение, и получил возможность пристально и подробно обозреть «неизвестно кого, орущего под окнами». Судя по тому, как расширились от изумления его вечно прищуренные глаза, худшие опасения Кантора были не напрасны. Кто б сомневался… Конечно, узнал…

— Здравствуй, Казак… — негромко произнес разоблаченный гость, честно пытаясь изобразить улыбку. — Что, не ожидал?

— От зараза! — Подневольный придворный маг быстро оправился от удивления и явно вознамерился предъявить вновь обретенному приятелю какие-то претензии. — Я ему, значит, цветочки принес на развалины Кастель Милагро, за упокой души его грешной помолился, а он, паскудник, сидит тут живехонек и короля от державных дел отвлекает! От же ж, надавать бы тебе подзатыльников, чтоб знал!

— Не надо ему подзатыльников! — испуганно вмешался Орландо. — Он и так контуженый!

Казак пристально всмотрелся в Кантора и с сожалением согласился:

— Это точно, ни подзатыльников теперь отвесить, ни горилкой угостить… Совсем хлопец расхворался. Да еще и проклял кто-то.

— А снять как-то можно?

— Ты что, до сих пор здесь? А ну немедленно во дворец! Тебя люди ждут!

— А вас тут оставить?

— Потом за нами вернешься.

— Ты что! — спохватился Кантор. — Он же забудет!

— Это верно, — согласился Казак. — Тогда придется отправляться всем вместе, и меня обязательно затащат потрепаться с прочими придворными магами. Ты подождешь?

— Подожду, — кивнул Кантор, втайне надеясь, что хоть этот переселенец своими нетрадиционными методами сумеет обнаружить неуловимое проклятие.

Ждать все же не пришлось. Придворные маги морских держав, которым этикет предписывал оставлять своих королей наедине во время подобных мероприятий почему-то выказали единодушное желание поздороваться с Кантором и спросить, как дела. Кантор едва успел шепотом предупредить Казака о своем нежелании раскрывать инкогнито. О том, как ему неприятно толковать о своем изрядно потрепанном здоровье, он предупредить не успел.

Первым делом все четверо по очереди перелапали многострадальную голову товарища Кантора и высказали четыре разных версии диагноза. После чего Силантий засомневался и признал, что он может ошибаться, так как пятая стихия — не его специальность, а Казак принялся высмеивать Морриган, обвиняя в некомпетентности. Метресса не осталась в долгу, и взаимные комплименты продолжались, пока не вмешался Хирон. Так же как это произошло когда-то с Кантором и Джоаной, кентавр поставил между ссорящимися коллегами свой самый мощный щит и посулил повесить «завесу безмолвия». Видимо, этот метод у него был универсальным на все случаи жизни. Затем обстоятельно аргументировал свою гипотезу и еще с четверть часа препирался с Казаком, который нашел в ней с полдюжины слабых мест. В результате ученые мэтры остались каждый при своем диагнозе, но все четверо сошлись на перечне показаний и противопоказаний. Перечень в точности повторял то, что рекомендовала Жюстин, так что ничего нового Кантор из него не почерпнул.

Затем господа магистры принялись искать возможное проклятие. Морриган авторитетно заявила, что никакого проклятия нет, и Казак опять начал над ней насмехаться…

Тут уж Кантор не выдержал и невежливо перебил обоих.

— Действительно, коллеги, — поддержал его Хирон, — не будьте детьми. Если вам уж так необходимо ссориться при каждой встрече, то хотя бы не делайте этого при посторонних. Казак, мы тебя внимательно слушаем.

Как и подозревал Кантор, его необъяснимая головная боль действительно была следствием проклятия. И наложил его некто, кому товарищ, в свою очередь, причинил такую же боль. А чтобы избавиться от этой мороки, надо…

Тут Казак расхохотался, коллеги начали его стыдить, а Кантор почувствовал желание огреть благодетеля чем-нибудь увесистым, чтобы не издевался.

— Ой, господа, если б вы знали то, что знаю я, вы б тоже смеялись, — выговорил наконец придворный маг Мистралии и, продолжая хихикать, сообщил: — А чтобы проклятие снять, тебе, хлопец, придется жениться!

Морриган тихонько прыснула в кулак, наглядно продемонстрировав бедному проклятому Кантору, что напрасно он надеялся остаться не узнанным. Зато простодушный Силантий невинно поинтересовался, что здесь такого смешного. Все когда-нибудь женятся.

— Все равно на ком? — уточнил Кантор, еще надеясь, что ситуацию можно как-нибудь исправить с минимальными потерями.

— В том-то и дело, что не все равно, — перестал смеяться Казак. — Тебе надо найти именно ту девушку, которая незадолго до тебя, в тот же день, точно таким же способом обидела проклинавшего.

— А кто он?

— А я откуда знаю, кто он и он ли это вообще? Может быть, и она. Вспоминай, кому ты мог сделать больно, и выясняй, кто из этих людей тебе зла пожелал. Может, оно тебя простит да само скажет, где невесту искать.

— Это не я! — категорически заявила Морриган.

Кантор отогнал шальную мысль, что прокляла его Ольга, и в невесты ему суждена какая-то из придворных дам, у которой хватило ума доставать расстроенную переселенку злорадными комментариями.

— И все? — уточнил он затем.

— А что ты еще хотел?

— Других проклятий нет?

— А сколько их тебе требуется, чтобы почувствовать себя достаточно несчастным? — продолжал зубоскалить Казак.

— Там точно нет ничего о женщинах?

— Это в каком смысле? — подозрительно прищурился специалист.

— Например, что я приношу им несчастье или вроде того.

Казак немного подумал, пристально всматриваясь в глаза Кантора, и недоуменно пожал плечами:

— Какой дурень тебе эту ерунду сказал?

— Не я! — опять высказалась Морриган.

Если бы гостей не позвали в этот момент их короли, окончившие свои государственные дела, Морриган с Казаком опять поцапались бы. Странный он все-таки, чем ему не понравилась красавица демонесса, что он ее святой водой вздумал облить?

Когда все официальные гости распрощались и удалились, Плакса со своим придворным магом все-таки затащили Кантора на ужин, который постепенно превратился в вечер воспоминаний.

Хотя все трое оставались безобразно трезвыми, ибо Казак не пожелал пить в одиночестве, атмосфера за столом царила такая, будто они подвыпили. Во всяком случае, Кантор именно так себя чувствовал и даже снизошел до того, чтобы поведать старому приятелю свою историю. Пусть даже вся она уместилась в десяток фраз, подобная откровенность раньше не была свойственна скрытному товарищу Кантору.

Казак отчего-то жутко расстроился, долго материл каких-то безликих злодеев и столь же долго доставал своего бога вопросом: видел ли он все это и куда он вообще смотрел, старый хрыч?

Орландо поспешил разрядить обстановку и принялся вспоминать веселые, беззаботные времена своего ученичества. Его придворный маг с энтузиазмом подключился. Так как с Кантором они дружили в разное время, каждый говорил о своем, оба одновременно дергали его за рукава, и вскоре разговор слился в бесконечное «а помнишь?..».

Что отвратительнее всего, Кантор действительно помнил. И от этих воспоминаний стало ему до того грустно, что он даже обрадовался, когда идиллическую встречу друзей прервали известием, что к его величеству опять принесло какое-то официальное лицо. Когда же придворный уточнил, какое именно лицо, Кантор категорически потребовал, чтобы его срочно телепортировали отсюда куда угодно. Или хотя бы вывели из дворца так, чтобы это лицо его не видело. А еще он будет очень признателен, если его величество Орландо не станет делиться новостями с коллегой Шелларом.

— Ты тоже обиделся на Шеллара? — помрачнел добросердечный Плакса. — Настолько, что даже видеть его не хочешь?

— Нет. Но представь себе, что он сделает, когда узнает, что я здесь.

— Что ты как маленький?! — рассердился Орландо. — Можно подумать, он твой враг! Что он тебе может сделать?

— Он захочет поговорить! — воскликнул Кантор, и это «поговорить» прозвучало в его устах как предчувствие конца света.

Казак ухмыльнулся:

— И ты это заметил? Да уж, коли пан судья хочет поговорить, то это и вправду конец света. Ну, пойдем, я тебя выведу. А то наше величество, не дай бог, опять промахнется.

— А почему ты его так зовешь? — полюбопытствовал Кантор, когда они выскользнули из столовой и свернули на узенькую винтовую лестницу.

— По привычке, — охотно пояснил придворный маг, шустро топоча по стертым ступеням. — Он меня судил когда-то. Два раза.

— За что?

— А за убийство.

— И что?

— Да что, казнили меня.

— Два раза? — поддел Кантор, полагая, что собеседник шутит, и чувствуя необходимость поддержать его игру.

— Нет, один, — усмехнулся Казак. — Ты что, подумал, я шуткую? Это правда. Могу даже рассказать.

— Только отойдем подальше от дворца! Чует мое сердце, что не сумеет Плакса скрыть мой визит от Шеллара. Либо сам проболтается, либо Шеллар как-то иначе вычислит.

— Если хочешь, я провожу тебя до тринадцатого участка. А хочешь — могу и до обители проводить. По дороге и поговорим. А не хочешь — зайдем куда-нибудь да хоть кофию выпьем, раз уж из тебя собутыльник никакой…

Кантор подумал, что в этом городе его ничто больше не держит и можно отправляться дальше, но вовремя вспомнил, что обещал навестить Гаэтано. А еще надо бы действительно оформить бумаги на владение папиным замком, все же какой-то стабильный доход…

— А у тебя есть время? — уточнил он.

— А то ты Шеллара не знаешь! Во-первых, нашего непутевого недоросля можно смело оставлять в его обществе, ничему плохому не научит. А во-вторых, если пан судья затеял разговор, то это надолго. Так что время у меня есть.

Казак сдвинул набок свою неизменную экзотическую шапку, почесал бритый затылок и добавил:

— Эх, горилки хочется, как перед смертью, а должность не позволяет! Вот за что всегда не любил эти панские должности…

— Тогда пойдем действительно выпьем кофе. В обитель я отправлюсь, наверное, завтра, у меня еще кое какие дела остались. А слишком часто мелькать в участке тоже не хочется, вдруг какое-то начальство забредет, у Фортунато будут неприятности.

— А вот нечего казенные камеры сдавать кому ни попадя, как свои собственные! — хохотнул Казак и уверенно повлек приятеля в сторону ближайшей кофейни.

ГЛАВА 9

С тех пор как попал я в Муми-семейку, так ничего хорошего и не вижу, кругом беспорядки да опасности!

Т. Янссон

Произошла эта история еще в то время, когда будущий товарищ Кантор исправно посещал консерваторию и даже, кажется, имел счастье общаться с папой. И с чего она началась, Казак уже и не помнил. Из-за чего он завелся с тем чванливым господином, как дошло дело до оружия — все это потерялось в памяти, хотя и времени вроде не сто лет прошло. То ли обидел кого, то ли о штанах переселенца высказался насмешливо, то ли просто искал, над кем бы потешиться, и ошибся с объектом… Не столь важно, с чего началось, в любом случае потерпевший вел себя свински, хамски и оскорбительно для оппонента, не понимая, похоже, что незнакомый простолюдин с саблей — это не то же самое, что знакомый и без сабли. Обычно в таких случаях до кровопролития дело не доходило, ибо язык у бессмертного воина был подвешен подобающим образом и остротой превосходил любое холодное оружие. Но в тот раз не повезло — особо наглый и самоуверенный попался господин, и глупый к тому же, не понял, с кем дело имеет. Нравоучений не послушал, изъяснялся высокомерно, высечь посулил, да еще и высказался в том духе, что он, дескать, волен хоть насмерть зашибить низкородного нахала, денег на компенсацию у него хватит. А вот ежели презренный хам его хоть пальцем тронет, болтаться ему на виселице…

Стал бы Казак о такое пальцы марать, когда сабля под рукой?

Конечно, после разделки благородного оппонента он мог бы просто исчезнуть с места происшествия, показав набежавшим стражам порядка две дули на прощание, но отчего-то настроение такое случилось — повыпендриваться. Наверное, во всем следует винить того исполнительного офицера, который не позволил безутешным родственникам потерпевшего расправиться с убийцей на месте и потребовал законного суда. Мысль о суде показалась Казаку стоящей. Суд — это такое место, где можно выступить и высказаться. Даже если твоих речей никто не примет всерьез, остается хорошая возможность хотя бы как следует позабавиться. А исчезнуть и из-под виселицы можно. Или прямо из зала. Где больше народу окажется, там и веселее получится.

Поэтому он с самым торжественным видом вручил себя в шустрые руки ортанского правосудия и еще несколько дней, пока дело оформлялось, от души развлекался в своей камере. Самым веселым, по его мнению было исчезнуть на глазах тюремщиков, а потом вернуться, объяснить, что бегал за выпивкой, и перепуганных мужиков угостить.

Когда его ввели в зал суда, Казак еще секунд десять не мог определиться, следует ему воспринимать этого судью как издевательство или как повод повеселиться.

— Пан судья, можно вопрос? — наконец поинтересовался он, дабы все-таки уточнить этот важный момент.

— Заседание еще не открыто, — невозмутимо сообщил сопливый пацан, восседавший за столом как карикатура на правосудие.

— А мне не по делу, у меня личный вопрос.

— Семнадцать, — произнес судья, так и не поднимая головы от каких-то бумаг.

— Чего семнадцать?

— Вас ведь интересовал мой возраст, — с непробиваемой уверенностью пояснил сопляк и тряхнул колокольчиком. — Прошу тишины в зале. Слушается дело…

Казак, ожидавший, что это недоразумение хотя бы совершеннолетнее, тихонько потянулся и дернул за полу конвоира.

— Это что еще за цирк? — шепотом полюбопытствовал он. — Кто этому недорослю судить дозволил? Или он какая-то особо важная шишка?

— У него практика, — так же шепотом пояснил охранник. — Это какой-то из младших принцев. Говорят, умный аж жуть какой!

Подсудимый недоверчиво хмыкнул. Последние лет четыреста он плохо себе представлял, как можно быть умным в семнадцать.

Судья сделал небольшую паузу и строго посмотрел на разговорчивого стражника, который немедленно замолк и вытянулся по струнке. А подсудимый впервые за те самые четыреста лет усомнился в правильности своих представлений.

Прозрачные как лед глаза малолетнего судьи смотрели на мир с холодным равнодушием умудренного жизнью старца, познавшего всему цену и убедившегося в тщете всего сущего. Не бывает такого, решил Казак и попытался заглянуть глубже. Не могут семнадцатилетние мальчишки так смотреть, это маска, притворство, старый маг в личине, что угодно, только не то, что ему сказали!

Все же это был настоящий молодой парнишка, и его равнодушие действительно оказалось не совсем искренним. Хотя ни враждебности, ни сочувствия к судящимся сторонам даже не мелькало в судейском сердце, под маской полного безразличия пряталось неукротимое детское любопытство. Как раз такое, как и положено мальчишкам его возраста.

Казак приложил максимум усилий, чтобы превратить слушание дела в помесь политического митинга с ярмарочным балаганом. От адвоката он отказался, заявив, что будет защищать себя сам, и теперь об этом весьма сожалел. С адвокатом вышло бы еще веселее. Зато и прокурору, и потерпевшим, и всей судебной системе довелось прочувствовать всю остроту языка подсудимого.

По-прежнему бесстрастный мальчик-судья постоянно тряс несчастным колокольчиком, требуя порядка в зале. Похоже, он был единственным, кто относился к этому цирку серьезно и хотел, чтобы все происходило как подобает. Только вот его представления о подобающем резко расходились с мнением подсудимого.

Казак уже из спортивного интереса попытался втянуть жутко умного принца в дискуссию, но тот оказался редкостным занудой и на каждую реплику выдавал долгое и обстоятельное разъяснение неправоты оппонента. Когда же он заявил, что закон беспристрастен и за убийство следует отвечать независимо от политических убеждений, подсудимый не выдержал:

— И как надо понимать такой закон, который для каждого сословия разный? Который одним людям дает привилегии, а других лишает прав? И позволяет решать вопросы жизни и смерти сопляку, который, поди, и девок-то еще не трахал, да и вряд ли со своего кресла достает ногами до пола, но зато, видите ли, королевских кровей!

Вот тут он попал. Впервые за три часа заседания непробиваемая броня судейского равнодушия дала трещину. На краткий миг, почти неуловимый обычным человеческим глазом, дрогнуло это каменное изваяние. Дернулись губы, сжимаясь в ровную тонкую линию, мелькнула в глазах детская обида на вредного дядьку, и тут же все исчезло, будто рябь по озеру пробежала.

А потом малолетний паршивец, не говоря ни слова, одним движением свел на нет весь эффект от выступления оппонента.

Он встал.

Черта лысого кто-то в зале заметил это полусекундное замешательство, и вряд ли кто-то знает точно, как там у его высочества с девками, зато все воочию увидели, что уж до пола-то он точно достает. И что языкастый подсудимый глупость спорол. Кто ж знал, что этот долговязый юнец настолько сильно сутулится, когда сидит…

— За оскорбление суда подсудимый удаляется из зала и лишается последнего слова, — невозмутимо объявил судья, как будто вставал только для этого. — Конвой, уведите подсудимого.

— А как же вы меня без меня судить будете? — уже откровенно насмехаясь, поинтересовался Казак.

— У меня больше нет к вам вопросов. Последнего слова вы лишены. Ваше присутствие в зале больше не требуется. А приговор вам зачитают в камере. Я даже сделаю это лично.

— И не побоишься? — съехидничал неисправимый нарушитель порядка.

— Я не умею бояться. Всего хорошего.

По дороге в камеру конвоиры посмеялись над попытками Казака переспорить занудного судью и подтвердили, что парень действительно не умеет бояться. И можно не сомневаться, что придет, как обещал. Даже охрану с собой не возьмет.

— А то я сомневался, — ухмыльнулся в ответ Казак — Он не первый. И не последний.

Как он и ожидал, судья пришел один. Добросовестно зачитал приговор, изложил права осужденного, великодушно разрешил обжаловать в высшей инстанции и честно добавил:

— Но это вам ничего не даст. Верховный судья будет еще более пристрастен, чем прокурор.

— А ты, значит, нет? — не удержался от колкости осужденный.

— Абсолютно. И раз уж мы вернулись к нашей неоконченной дискуссии, которая, помнится, оборвалась после вашего вульгарного перехода на личности, то позвольте мне ее продолжить.

— Ответ придумал? — насмешливо прищурился Казак.

— Если я не ответил на ваши оскорбительные высказывания, то не оттого, что мне нечего было сказать, а для того, чтобы не привлекать внимание публики к тому, чего она не заметила.

— Что, парень, таки не любят тебя девки? И так сильно, что ты об этом даже говорить не хочешь?

Судья усмехнулся. На этот раз он был готов к удару, и броня даже не дрогнула.

— Мне всего семнадцать. И у меня все впереди. Рано или поздно кто-то да полюбит. И мы будем жить долго и счастливо, вместе состаримся и вместе умрем. А это несравненно лучше, чем по полвека оплакивать каждую возлюбленную.

— И сволочь же ты, пан судья… — только и смог сказать бессмертный воин, задетый за живое.

— Вам тоже не нравится, когда бьют по больному? Или вы привыкли не получать сдачи?

— Свернуть тебе башку, что ли? — задумчиво проронил Казак. — Чтоб не был таким наглым.

— Во-первых, вы не допрыгнете, — без тени страха усмехнулся юный принц. — Во-вторых, вам это ничего не даст. Даже морального удовлетворения. А в-третьих, вы этого не хотите.

— Ты вообще зачем сюда пришел? Издеваться? Зачитал свою бумажку — и уходи. А хотел что-то спросить — спрашивай и не зли меня. А то не отвечу.

— Хотел, — не стал отпираться судья. Уселся на нары напротив, как будто нацелился на долгий разговор, и, уже не скрывая любопытства, спросил. Совсем не то, чего от него ожидали. — Скажите, что чувствует человек, когда умирает?

— Сам бы попробовал! — съязвил Казак, не любивший долгих вступлений и виляний вокруг главного.

— Я бы попробовал, если бы у меня была возможность воскреснуть и обработать результаты, — серьезно сообщил умник. — Но, к сожалению, это невозможно. Потому я и спрашиваю у вас.

— Ну и напрасно. Я умираю не так, как все люди.

— Наш придворный маг говорил, что вы — вечный переселенец. Что вы движетесь по кругу и возвращаетесь в миры, где уже умирали, вопреки законам равновесия.

— Вопреки законам равновесия ничего не бывает. Если я возвращаюсь, значит, для равновесия так и надо. А ты что, хотел уточнить, не получится ли вместо казни такой же цирк, как на суде?

— Нет, я полагаю, казни не будет вообще, так как вы удерете.

— Это тебе тоже ваш придворный маг сказал?

— Нет. Просто это наиболее вероятный вариант. До сих пор вы не сбежали только затем, чтобы высказаться на суде.

— А вот назло тебе не сбегу.

— Назло мне? Да мне-то какая разница? Вас же будут вешать, не меня. Или вы еще и там высказаться хотите?

— Я хочу, чтобы ты пришел на казнь. И посмотрел мне в глаза, когда меня будут вешать. И тебе таки придется прийти, потому что это мое последнее желание.

— Хорошо, если хотите, — пожал плечами судья. — А зачем?

— А затем, чтобы ты не думал, что раз я бессмертный, то твоя совесть чиста.

— Она была бы чиста, даже если бы вы были обычным смертным.

— Ну, ты таки сволочь. По-твоему, я был не прав?

— Конечно. Убивать — противозаконно. Я охотно верю, что потерпевший был негодяем, но это не повод нарушать закон. Существует масса эффективных легальных способов борьбы с подобными людьми.

— Например, штраф, — съязвил Казак.

— Если человек безнравственен, то это, как правило, проявляется во всех сферах жизни. И если его хамство и презрение к низшим сословиям преступлением не является, то в чем-нибудь другом он обязательно должен быть замаран. Не может быть, чтобы негодяя не за что было прижать. Надо только подумать головой и действовать законными методами.

— Ты еще и зануда к тому же. Иди отсюда и не морочь мне голову. Или ты хотел еще что-то спросить? Так телись быстрей, не ходи вокруг да около. А то и слушать не стану.

— «Что-то еще» — это зачем к вам приходили предыдущие шесть посетителей? — чуть усмехаясь, уточнил судья.

— Да ты что, следил за мной, что ли?

— Делать мне больше нечего, самому следить. Доложили. За прошедшие три дня к вам приходили искать бессмертия три высокопоставленных чиновника нашего департамента, дядюшкина нынешняя фаворитка, один бестолковый стражник и, что противнее всего, якобы безутешный отец потерпевшего. Одного не могу понять: что они могли вам предложить взамен?

— Они не такие умные, как ты, и не знали, что я могу исчезнуть из этой камеры в любой момент. Разное предлагали. Дело замять, выпустить, побег устроить, денег еще предлагали. Много.

— Так, — сам себе заметил судья, — этих четверых надо уволить.

— А ты что предложишь? — хитро усмехнулся Казак. Ему действительно было интересно, что же додумается предложить этот действительно неглупый и сообразительный юноша.

Судья опять пожал плечами:

— Ничего. Разве я спрашивал вас о секрете бессмертия, которого на самом деле не существует?

— А ты откуда знаешь, что не существует? А вдруг существует?

— Не думаю. Возможно, вы не раскрываете его из-за того, что связаны обетом, но мне кажется более реальным другой вариант. Секрета нет вообще. Это врожденный дар, который нельзя передать другому человеку. Иначе вы хотя бы раз в жизни это сделали бы. Не за деньги, не по просьбе, а по своей воле. Для друга, для любимой женщины, для кого-то, кто вам дорог. Но этого не происходило ни разу. Значит, невозможно. Логично?

— Ты сам до этого додумался или тоже придворный маг сказал?

— Сам. Это же просто.

— Просто? До большинства людей это не доходит, даже если сказать им прямо! Они не верят и долго уговаривают всевозможными способами…

— Я часто замечал, — судья вздохнул, — многие люди не способны мыслить трезво и беспристрастно. Каким-то образом у них получается обманывать самих себя, если им чего-то очень хочется. Так, значит, моя гипотеза верна?

И ведь он не врал. Его действительно интересовала правильность гипотезы, а не секрет бессмертия. И он искренне считал, что секрета не существует.

— Это на него похоже, — улыбнулся Кантор. Улыбка получилась не совсем искренней, так как именно в этот момент он вспомнил, как сам приставал к бессмертному приятелю с глупым вопросом о несуществующем секрете, и вспоминать об этом было стыдно. — И что, тебя повесили?

— Разумеется, — беззаботно кивнул рассказчик, будто речь шла о чем-то обыденном.

— А Шеллар пришел?

— Пришел, конечно. В точности как я просил. Только не заметил я, чтобы в нем хоть вот такусенькая капелька совести зашевелилась. Зато потом, когда я вернулся, Истран меня отчитал, как маленького, что порчу ему воспитанников и калечу им психику.

— Ага, Шеллару, пожалуй, покалечишь психику, как же.

— А вот Истран считал, что слоняться по казням и заглядывать в глаза умирающим — первый шаг начинающего маньяка. Шеллар ведь и так был не совсем нормальный. Когда я узнал, что он королем стал, поначалу перепугался за его бедных подданных. Но оказалось — ничего, нормальный король. Не дурак, по крайней мере.

— А второй раз?

— Что — второй?

— Ты говорил, он тебя два раза судил?

— А, второй раз был еще веселее. Когда я вернулся, где-то через пару лун, меня встретили в городе опять все те же родственники потерпевшего. И, как это ни смешно, поблизости опять оказался тот самый законопослушный офицер стражи, и меня опять честно арестовали…

— И ты опять не сбежал.

— Да ты что! Да ни за какие коврижки! На этот раз должно было получиться еще смешнее, чем в прошлый. А для полного веселья я потребовал, чтобы меня опять судил тот же судья. Уж очень хотел посмотреть, как он будет ломать голову над беспрецедентным юридическим казусом.

— Что-то мне подсказывает, — криво ухмыльнулся Кантор, — что принц Шеллар испортил тебе все веселье.

— Испортил-таки, поганец! Все разбирательство заняло у него пять минут. «Такого-то числа подсудимого уже судили по такому-то обвинению? Судили. Приговорили? Приговорили. Казнили? Казнили. Какие еще претензии? Правосудие свершилось, виновный наказан. А что он опять жив — это уже чьи-то личные проблемы. Закон один для всех, ему без разницы, смертен человек или нет». Я уж почти разочаровался, но, когда истцы начали во всеуслышание обвинять суд в продажности, мне удалось хоть немного развлечься. Эти идиоты заявили, что я купил судью, открыв ему секрет бессмертия. Как я смеялся! Правда, потом пришлось опять от Истрана выслушать, на этот раз уж совершенно ни за что. Он, видите ли, опасался, что слух расползется и его шибко умного воспитанника начнут на каждом углу проверять на бессмертие. А чем я виноват, что люди такие дурни бывают?

— А сейчас вы с ним как?

— Да никак. Здороваемся. А вообще я стараюсь, как и ты, поменьше попадаться ему на глаза, а то у него вечно найдется чего у меня спросить… Ты завтра еще зайдешь?

— Зайду. А ты напомни его величеству, что он мне обещал кой-какие бумаги там подготовить, а то ведь наверняка уже забыл.

Обычно на нечетные дни Кантор старался ничего не планировать, так как приступ мог начаться в любое время. И по закону подлости, время выбиралось такое, чтобы все планы на день перегадить. Но в этот раз Кантор решил все-таки сделать исключение и попытаться за этот день закончить все свои дела в городе, чтобы завтра с чистой совестью отправиться навстречу новой жизни. Можно было, конечно, никуда не торопиться и отложить отъезд, но Кантор прикинул, что после визита во дворец о его присутствии узнают все кому надо и кому не надо. И в любой ближайший день его могут отыскать некоторые «кто не надо», жаждущие поговорить и надавать дурацких советов.

Первым делом он решил все-таки навестить графа Гаэтано, чтобы разделаться с неприятным поручением как можно раньше и желательно до начала приступа. Никаких особых надежд на успех этой бестолковой затеи он не питал, но обещания следует выполнять. Хоть и больной на голову, он все же кабальеро, а не засранец какой.

Происходящее в доме безобразие Кантор услышал еще с улицы. Кому-то громогласно и многословно рекомендовалось убираться вон и никогда более не оскорблять благородного дворянина подобными предложениями. Видимо, графа в очередной раз посетили представители цивилизованной оппозиции, о которых упоминал его величество. Возможно, стоило подождать, пока посетитель уйдет, а хозяин успокоится, но Кантор спешил. Уж очень не хотелось, чтобы приступ застиг его посреди разговора. Не хватало только сочувствий от Гаэтано и возведения в мученики. Поэтому Кантор не стал ждать окончания разборок, а смело взялся за цепочку дверного звонка, надеясь, что его приход ускорит окончание скандала.

Похоже, ему в последние дни везло на знакомых. Слуга, который открыл дверь, всего несколько лун тому назад стоял в трех шагах от Кантора на стенах Кастель Агвилас, и, хотя Кантор не помнил, как парня зовут, все же приятно было видеть его живым. Судя по восторженному изумлению, озарившему лицо бывшего товарища, он, во-первых, тоже узнал Кантора, а во-вторых, был полностью в курсе политических воззрений хозяина.

— Добрый день, — приветливо улыбнулся Кантор, силясь припомнить, как же этого товарища все-таки зовут. — Могу ли я видеть его светлость?

Вопрос, дома ли эта светлость, он счел излишним — и так слышно.

— Пожалуйста, проходи… те… — Парень явно не знал, как себя вести, и немного терялся. — Я сию минуту доложу его светлости…

Кантор переступил порог и снял шляпу. Слуга торопливо схватил ее и так, со шляпой в руках, и помчался докладывать. То ли на радостях забыл, что с ней делать, то ли намеревался предъявить как доказательство.

Гвалт в гостиной резко оборвался, и после непродолжительного бормотания командирский голос графа властно приказал немедленно проводить Кантора в кабинет, а этих господ выставить за дверь и более не впускать. Как бедняга будет делать это одновременно, да еще и со шляпой в руках, стоило посмотреть.

В прихожую выскочили двое разгневанных господ, благоразумно решив не дожидаться, пока их вышвырнут пинками. Пробегая мимо Кантора, оба по очереди пристально на него посмотрели, с интересом и неприязненной опаской. За ними выскочил пылающий от смущения слуга. Торопливо повесил шляпу, запер дверь и попросил следовать за ним. Кантор, который с удовольствием полюбовался бы на процесс выдворения гостей, а может быть, даже и помог бы, успешно скрыл разочарование и потопал за провожатым.

Что он скажет упрямому графу, так толком и не придумалось. Много разного приходило в голову, но ни один вариант так и не показался достаточно убедительным. Оставалось уповать на свои способности к импровизации и на то, что Гаэтано не рехнулся в клиническом смысле. Первое слово Кантор решил оставить хозяину, поэтому ограничился только приветствием и поклоном, строго соответствующим этикету.

Граф Гаэтано побледнел и даже позабыл ответить на приветствие. Знаток и ценитель подобных тонкостей, он моментально понял намек. Именно так должен приветствовать высокородного графа признанный бастард дворянского рода с более низким титулом.

— Только не говорите мне, — мучительно выдохнул он наконец, и в дрогнувшем голосе Кантору почудилась мольба, — не говорите мне, что я ошибся!

— Вы ошиблись, — ответил Кантор, стараясь, чтобы это прозвучало с достаточным сожалением, но без оскорбительного сочувствия. — Мне очень жаль вас разочаровывать, но вы действительно ошиблись.

— Не может быть… — прошептал Гаэтано и медленно опустился в кресло.

— Может, — как можно убедительнее заверил его Кантор. — Все могут ошибаться, и это никоим образом не зависит от возраста и степени знатности. Не стоит так беззаветно верить в каждую мысль, которая приходит вам в голову. Ведь не было никаких оснований считать ваше предположение единственно правильным. Равно как и нет оснований обращаться ко мне на «вы». Пусть я больше не ваш подчиненный, но я все же намного моложе вас.

Убедить этого упрямого мула оказалось не так просто. У него немедленно нашлось с полдюжины других объяснений, и Кантору пришлось долго и вдохновенно клясться чем попало, чтобы их опровергнуть. Нет, он не отказался от трона ради денег, хвала небу, своих хватает. Нет, его никто не запугивал, и вообще, даже графу Гаэтано следовало бы хорошенько подумать, прежде чем обвинять Кантора в трусости. Извинения принимаются, спасибо. Нет, он не уступил трон по доброй воле из благородства и дружеских чувств, хотя Орландо действительно его друг. И не сговаривался с Шелларом. И не было никакого совещания в узком кругу, на котором без ведома Гаэтано якобы решили в интересах партии заменить вздорного скандального Кантора на более харизматичного лидера. Демона рогатого он бы с таким решением согласился, будь он действительно истинным наследником. Все намного проще, только надо немного подумать и перестать верить в сказки. Король настоящий, как бы ни относился к нему уважаемый оппонент. Да, он раздолбай, лентяй и растяпа, наполовину эльф и бард в придачу, но он настоящий, законный наследник трона, поэтому с его недостатками придется как-то мириться. Зато его величество добр и великодушен, а это в наше время сами знаете какая редкость.

— Он ведь даже извинений от вас не требует, — уже на последнем издыхании добавил Кантор, отчаявшись достучаться до дремлющего разума собеседника. — Только перестаньте будоражить общественность! Хочется вам оказаться причиной новой гражданской войны? А вот таких посетителей, как сегодняшние, вам выпроваживать еще не надоело?

— Я подумаю, — неожиданно перебил его упертый граф. — И довольно об этом. Где ты остановился?

— Меня любезно приютил командор Фортунато, — честно признался Кантор, отмечая, что его хотя бы перестали величать чужим титулом. — А завтра я уезжаю.

— Далеко?

— В обитель святого Сальвадора Утешителя.

— И ты тоже… — грустно прокомментировал Гаэтано. Видимо, уже знал, зачем туда отправляются бывшие соратники. — Зачем? Неужели все так плохо, что вы все готовы ринуться в неизвестность, лишь бы не оставаться здесь? Теперь, когда мы победили и, казалось бы, все должно наладиться и вернуться на круги своя?

— Не знаю, как остальные, — пожал плечами Кантор, — но я не могу вернуться. Надо искать новый путь. А я его не вижу. Стоит ли так огорчаться? Если мое место действительно здесь, то здесь я и окажусь.

— Но ты хотя бы отобедаешь со мной?

Отказаться — значило бы обидеть, и Кантор не рискнул.

На аудиенцию к его величеству он явился не совсем трезвым (опять не посмел обидеть хозяина отказом) и с разваливающейся на части головой. Не глядя подписал все, что товарищ король счел нужным ему сунуть, отчитался о своей дипломатической миссии и на всякий случай основательно попрощался.

По дороге в участок его почти успешно попытались похитить. Сама мысль о чем-то подобном выглядела полным идиотизмом, но все же если человеку набрасывают мешок на голову, вместо того чтобы спокойно выстрелить в спину, речь все-таки идет о похищении. К счастью, один из похитителей ухитрился порезаться о висящую на поясе чакру, из-за чего упустил момент и не успел зафиксировать руку со своей стороны. Пока он сообразил, в чем дело, Кантор успел добраться до пистолета, а уж коли добрался — никакой мешок на голове не помешал ему найти цель на слух. Потом он долго и вдохновенно матерился, рассматривая простреленную куртку и пытаясь сообразить, кому и на кой понадобилась его скромная персона. Голова соображать отказывалась, и всяческие интеллектуальные задачи пришлось отложить до завтра.

Завтра порадовало еще парой неприятных сюрпризов, даром что день выпал четный.

Ранним утром, за полчаса до рассвета, когда Кантор, попрощавшись с гостеприимными полицейскими, направлялся в платные конюшни за своей лошадью, его куртка опять подверглась насилию и увечьям.

Убийца, похоже, был куда толковее вчерашних похитителей, да и подготовился получше. Кантору даже любопытно стало: откуда у коллеги такие обширные познания о будущей жертве?

Он поджидал чуть ли не в самом стойле — значит, знал, где Кантор оставил лошадь и когда за ней придет. Тонкий трехгранный клинок, легко проходящий между звеньев обычных кольчуг, тоже намекал на хорошую осведомленность — убийца предусмотрел, что жертва может носить кольчугу. И наконец, главное — он знал, подлец, даже о необыкновенном слухе Кантора и сумел затаиться так, что Кантор услышал его только одновременно с ударом в спину.

Наверное, действительно очень хороший был профессионал. Только одного он не мог узнать ни от кого: насколько мелкого плетения волшебная кольчуга. Кантор до сих пор прятал подарок товарища Амарго от посторонних глаз, так что никто не мог предупредить незадачливого мастера ножей о том, что даже самый тонкий стилет не проскользнет между звеньями, мелкими, словно петли шелковых дамских чулок.

Додумавшись до всего этого, Кантор запоздало пожалел, что убил талантливого коллегу сразу, не поспрашивав прежде об источниках информации. Впрочем, сожалел он недолго. Кому бы ни понадобилось охотиться на товарища Кантора, вряд ли этот загадочный некто найдет свою желанную добычу там, куда ее забросит мистический портал Судьбы.

Вот только сквозь дырявую куртку стало сквозить с удвоенной силой…

Хотя Амарго не впервые видел собственными глазами родной мир своих коллег, он не уставал удивляться, сколько сил прилагают соседи сначала для того, чтобы обеспечить себе максимум свободного времени, а потом — для того чтобы его же занять.

Как раз сейчас по комнате ползал автоматический пылесос, расправляясь с залежами пыли, скопившейся за время отсутствия хозяина, в ванной трудилась стиральная машина, на кухне что-то самостоятельно готовилось, а шеф в это время занимался единственным делом, которое нельзя поручить домашней технике: примерял у зеркала новые костюмы, специально сшитые для грядущего перевода с понижением.

— Похожу-ка я в мантии, — решил он, оглядев себя со всех сторон и не найдя в новой одежде никаких изъянов. — Отвык уже, неуютно себя чувствую, ноги в подоле путаются… Надо поносить, заново привыкнуть.

— Угу, — согласился Амарго, хотя мысли его в этот момент были заняты совсем другим. — Мантия вообще неудобная вещь…

Макс немедленно почувствовал, что собеседник нервничает. Как-то он всегда умудрялся это определять, не будучи ни эмпатом, ни телепатом.

— Не переживай, — серьезно произнес шеф, сумев удержаться от явного сочувствия. — Все будет хорошо. Тебе, может, кажется, что пересадка органов — это что-то выдающееся, а на самом деле обычная операция, какие делают ежедневно. Через пару лун вернешься как новенький. И вовсе не обязательно было приставать к обоим знакомым королям с требованиями позаботиться о твоей семье, как будто ты умирать собрался.

— Откуда вы знаете? — нахмурился Амарго.

— Толик настучал, — охотно поделился шеф, укладывая в реквизитный сундук казенные костюмчики. Кого-то другого он бы, может, не сдал, но только не Толика.

— А ему кто сказал?

— Оба, — так же легко выдал источники информации агент Рельмо. — Ты же обоих знаешь. Орландо перепугался и тут же поделился своими переживаниями, а Шеллар пожелал точно выяснить, что происходит, какая опасность тебе угрожает и с какой процентной вероятностью, а также что лично он может сделать для максимального уменьшения этой самой вероятности.

— А о том, что Кантор вернулся, Толик тебе сказал?

Шеф застыл, только что сложенный плащ медленно пополз из его рук, расправляясь в падении.

— Не сказал, паршивец! Неужели забыл?

— Не знаю. Если Орландо так перепугался, мог и он забыть передать. Кантор вернулся. Живой, целый и почти здоровый, если не считать частой головной боли. Сам я с ним не виделся, но и Орландо и Казак утверждают, что руки-ноги на месте, мозги работают исправно — во всяком случае, не хуже, чем до контузии. Сейчас он в столице, если вы прибудете завтра, то еще, наверное, застанете.

— Даже если он уедет в Ортан, я его там найду, — воодушевился Макс, резво подхватил упавший плащ и запихал в сундук.

— Вроде он не туда собирался. Орландо не смог толком объяснить, зачем ему понадобилась эта обитель — то ли просто повидать Торо, то ли ему взбрело в голову удалиться от мира и уйти в монастырь, с него станется…

— Ничего-ничего, — счастливо рассмеялся Рельмо, еще более воодушевляясь, — мне бы его только найти, а я уж его из этого монастыря выдерну! Двуликие боги, как давно я не слышал таких приятных новостей!

— Почему же, — невесело усмехнулся мистралиец, — всего пару лун назад вы, помнится, были очень довольны, что хоть некоторые негодяи получили по заслугам.

— Какой же ты кровожадный! Это ты был доволен, а не я. Небось действительно упросил Шеллара, чтобы он доверил тебе лично ножом побаловаться?

— Ну если вам так уж интересно — да, вот такой я кровожадный. А что, вы хотите сказать, что лично вас расстроило исполнение вашего собственного приказа? Тогда вы мастер притворяться. По вашему просветленному лицу трудно было предположить…

— Да нет, — перебил шеф, — я отлично помню, что сам посоветовал. Не понравилось мне только твое личное участие, но это уж твое дело. Зато очень порадовал способ, каким вы с Шелларом все обставили. Сам-то я свой вариант придумал на ходу, экспромтом, в нем действительно было много натяжек. Вот и обрадовался, что кто-то придумал лучше. Затащить труп в его собственную контору и оставить там на страх бедным слугам — это была идея что надо. Как и предполагал Шеллар, в лавочке до сих пор спорят — Дорс отомстил за обманутые ожидания или гномы за наезды и убиенного собрата? Кстати, признайся, кровожадный ты мой: шляпу гвоздиком тоже ты прибивал?

— Нет, — коротко ответил Амарго, не вдаваясь в подробности.

Он действительно не знал, кто занимался транспортировкой тела, чья была идея с этим гвоздиком и задумывалось ли это вообще. Вполне могло статься, что всего лишь ненормальная шляпа на голове не держалась и сотрудники Флавиуса таким образом решили проблему.

— Опять ты о плохом задумался, — напомнил Макс, у которого от радостных новостей резко улучшилось настроение и возникла потребность поднять собеседника до того же уровня. — Да все будет хорошо, что тебя так беспокоит?

— Кто будет заменять меня в Ортане? — Амарго не хотел поднимать этот вопрос, но все же решился. Шеф так и не расстался с подозрениями, будто отсталый абориген боится предстоящей операции, а какой мистралиец стерпит подозрение в трусости?

— Тенгиз. Не беспокойся, твою кабину он не засветит. Все продумано, очередной родственник мэтра Альберто будет тихо сидеть в твоей каморке, писать свои исторические труды и лишь иногда выбираться в лавку за продуктами. На костылях.

— Так ведь он уже нормально ходит, разве я ошибаюсь?

— Ему бутафорский гипс сделают. Во-первых, для достоверности легенды, а во-вторых, чтобы не был таким шустрым. Один раз он уже получил кучу неприятностей за свое геройство, а если что-то подобное повторится, его уволят. Я не хочу его менять, мне этот парень нравится. Не трус, не дурак и, самое главное, не стукач. Он ведь знал, что плазменных винтовок в крепости было две, а не одна, якобы украденная Кантором у Шеллара, как ты написал в рапорте. Знал, но никому не сказал.

— Но он не знает о многих других моих секретах. Если Жак или Шеллар опять припрутся в эту каморку с какими-то проблемами…

— Не говори глупостей, Шеллара предупредили, и Жака тоже предупредят, они оба не дураки, так тебя подставлять.

— А Кантор не натворит каких-нибудь несуразностей, явившись ко мне и обнаружив, что Бандана вдруг оказался моим родственником и бодро хромает в гипсе, вместо того чтобы осваивать деревянный протез?

— Во-первых, Кантор может и не поехать в Ортан. Во-вторых, не пойдет к тебе, зная, что тебя там нет. В-третьих, я его тоже предупрежу. В-четвертых, даже если они встретятся, Кантор ничего не заподозрит, а спишет все на мастерство Стеллы. И даже если…

Утешительную речь Макса прервал неожиданный сигнал домофона. Хотя, судя по реакции хозяина, для него появившийся гость был тоже нежданным, Амарго все же не удержался от невинного вопроса:

— Ждете даму?

— Нет, — ответил Макс, мановением руки включая монитор. — Разве что какая-то из старых знакомых решила навестить…

Возникшая на экране физиономия начисто опровергла полушутливую гипотезу Амарго. На даму этот варвар с Ледяных островов походил примерно так же, как тролль на эльфа.

— Виктор? — Похоже, шеф был удивлен не меньше.

— Привет, Макс. — Рыжий варвар слегка оживился, застав хозяина дома, но вид у него был по-прежнему немного встревоженный. — К тебе можно? Извини, что не позвонил, у меня телефон как-то ненароком помялся…

— Заходи, конечно… — Рельмо дотянулся до пульта и отключил входной замок.

— Я не помешаю? — на всякий случай поинтересовался Амарго. — Вернее, ничего, что твой гость меня увидит?

— Он же не знает, откуда ты родом, — усмехнулся шеф. — А помешать ты нам не помешаешь, в случае чего мы поговорим на кухне. Странно, что такого могло случиться, что Витька примчался ко мне домой, а не зазвал к Дэну, как обычно?

Вблизи Виктор выглядел еще более встревоженным, чем на экране, и еще более походил на варвара в своем неподобающем рванье. Быстро стрельнув глазами на Амарго, он немного замялся — видимо, не ожидал, что Макс не один.

— Это Мануэль, мой коллега, — представил хозяин. — А это Виктор, тоже наш коллега, только из другой лавочки. Витя, я вижу, ты хотел посекретничать?

— Ну… в общем, да… Дело такое… не для прессы короче говоря.

— Нет проблем, коллега понимает, что такое режим секретности. Он посмотрит что-нибудь по монитору, а мы посидим на кухне.

Уходя, рыжий варвар косился на непредвиденного свидетеля с величайшим подозрением и недоверием.

— А ничего, что он меня видел и знает, что мы с тобой общаемся? — нетерпеливо выпалил Витька свой мучительный вопрос, едва дверь кухни плотно закрылась за ними.

— Абсолютно, — успокоил его Рельмо. — Это мой человек, я ему доверяю, и он отлично знает, что можно помнить, а что не следует. Об этом не беспокойся. Что у тебя стряслось?

— Да это не у меня, если совсем точно… Но… — Витька неловко втиснулся на узкое сиденье между столом и холодильником и взъерошил без того лохматые волосы. — В общем, нужна консультация.

— Ну-ну, — подбодрил Макс, не понимая, в чем загвоздка. Мнется, словно денег просить пришел.

— До меня дошли слухи… только не спрашивай откуда, понятно, что через координационный центр, но без фамилий, ладно?.. Говорят, будто в вашей лавочке недавно был такой случай: местные некроманты из вашего агента вампира сделали. Правда или нет? Только честно, вопрос серьезный.

— Это тебе лично нужно или для дела?

— Мне лично, — честно признался Витька, даже не задумываясь, какой ответ собеседнику больше понравится.

— Это правда.

Витька обрадовался так, словно поспорил об этом факте на годовое жалованье.

— Макс, а как вы эту ситуацию решали?

Вот тут пришла очередь встревожиться агенту Рельмо.

— А ну-ка покажи зубы, — быстро потребовал он, холодея от собственной догадки.

Не менее догадливый Витька насмешливо оскалился, несказанно утешив собеседника, и добавил:

— Нет, это не со мной.

— С кем?

— Приятель у меня есть… или был… Черт знает, как теперь правильно сказать… Он работал в Первом Оазисе, в научном центре. Убежать сразу не успел, слишком быстро там все получилось, а потом уже смысла не было бежать. Никого из ученых не убили, кто не сопротивлялся, всех оставили работать, кто где работал. Наши долбодятлы, узнав, что такое дело, не стали его эвакуировать, решили воспользоваться случаем изучить Повелителя поближе. Поработал он так несколько месяцев, а потом хлоп — инфаркт. Мужик-то немолодой, моих лет где-то, да и работа нервная…

— А чем он был так дорог Повелителю, что тот его осчастливил бессмертием? — уточнил Макс, уже понимая, что сейчас ему предстоит жестоко разочаровать агента Кангрема.

— Он какой-то очень важной разработкой занимался. Той самой, где против Повелителя супероружие делали. И он из всего проекта один остался. Второго ассистента ненароком в заварухе аппаратурой пришибло в лепешку, поднять нечего, а руководитель у них был идейный, покончил с собой каким-то хитрым способом. У них там на Каппе уже разбираются, что можно сделать, чтобы тебя потом не подняли.

— Понятно, — вздохнул Макс. — И этому ценному кадру Повелитель не позволил мирно скончаться. А бедняга в шоке не нашел ничего лучше, как прийти к тебе поделиться проблемой.

— Макс, ты бы его видел!

— Да что я, других не видел… Я понимаю. Но помочь ничем не могу. В нашей лавочке эту проблему никак не решали, если ты это хотел узнать. Парень до последнего скрывал свое превращение, и обнаружили мы, только когда увидели труп. Кончилось все закономерно для любого вампира: местные застукали за кровопитием и упокоили.

— У нас такого не случится, Повелитель своих вампиров кормит, и на сторону они не летают… А если бы того парня не убили, чтобы бы вы делали?

Макс вздохнул:

— Не знаю, что сказало бы по этому поводу наше начальство. Но мое личное мнение… Вить, человек умер. И делать с ним нужно то же, что с любым нормальным покойником. Оплакать и похоронить. То, что приходит к тебе пообщаться, — это уже не твой приятель. Это существо Повелителя. Если сейчас он еще в шоке от своего состояния и помнит себя прежнего, то со временем остынет. Привыкнет пить кровь и служить хозяину, отрешится от прежних привязанностей, а в один прекрасный день, возможно, сдаст Повелителю всю вашу лавочку.

— Возможно? — До чего же люди любят хвататься за призрак надежды… — Не точно? А это как-то можно определить или скорректировать? От чего это может зависеть?

— Степень свободы воли, которую сохраняет вампир, зависит от множества факторов. Например, твой приятель крещеный?

— Да он индус…

— Индуист, мусульманин или буддист? Впрочем, я не очень разбираюсь в вампирах и их отношениях с восточными религиями, так что это вряд ли поможет. Сделай проще. Во-первых, попроси его рассказать тебе о секретном проекте Повелителя и увидишь, насколько он предан хозяину. Во-вторых, посоветуй как-то вырваться домой, сходить к духовным наставникам и спросить совета у них. Только пусть поест перед поездкой! А на всякий случай… смотайся на своем байке в ближайший лес и вырежи крепкий кол из хорошей осины. Рано или поздно он тебе понадобится.

— А никак нельзя… отыграть обратно? Дэн сказал, в шархийской магии такого способа нет. Может, ваши дельтовские некроманты как-то умеют исправлять свои действия?

— Витя, — вздохнул Макс, — не надо путать сказки о чудесах с реальной магией. Никакая магия не способна оживлять мертвых. Еще раз тебе повторяю: человек умер. Ты разговаривал с трупом. Все, что можно с этим трупом сделать, это перевести в естественное состояние, то бишь упокоить, и тут уже не имеет значения — магией или осиной. Если тебе претит кидаться на бывшего друга с колом, я могу достать тебе соответствующий одноразовый артефакт, но результат будет тот же. И это лучшее, что ты можешь для человека сделать. Знаешь, бессмертие, конечно, штука соблазнительная, но ТАКОЕ бессмертие… Честно, я бы не согласился. А ты?

Витька невесело усмехнулся:

— Дэн то же самое сказал. Жалко.

— Сожалеть об ушедших друзьях свойственно всем нам. Лишь бы это естественное человеческое чувство не довело тебя до беды. Ни ты, ни я, никакой другой маг не в силах предсказать, когда твой друг-вампир избавится от всего человеческого и что он сделает раньше — выдаст хозяину вашу лавочку или решит подзакусить лично тобой. Как ни цинично это звучит, самым правильным было бы упокоить его при первой же встрече.

— Я понял. — Витька печально кивнул, но следовать полезному совету явно не собирался и, чтобы Макс не принялся настаивать и уговаривать, с некоторой торопливостью выбрался из-за стола. — Спасибо за совет, я побегу.

— А в лес поедешь?

— Обязательно. И колышек запасу. Но в дело его пускать пока не стану. Понаблюдаю сначала. Кстати, что это на тебе надето?

— Как и на тебе, — пояснил Макс. — Рабочий костюм. Я на днях к работе приступаю, надо вспомнить, как мантию носят.

— Это у вас маги такое приталенное носят? Все? И мужики тоже?

— Мантия — стандартная одежда мага любого пола, — чуть заметно усмехнулся агент Рельмо. — Но приталенные, конечно, носят не все.

— А в чем разница?

Макс улыбнулся шире:

— В наличии или отсутствии талии.

Он хотел еще добавить, что эти мантии принято регулярно стирать, но придержал язык. Не время сейчас провоцировать коллегу и ссориться с ним. Витька и его индус-вампир могут еще ой как пригодиться.

Товарищ Торо встретил Кантора так, будто все эти две луны только его ждал. Усмехнулся, хлопнул по плечу, пощупал дыры на куртке и поинтересовался, когда это Кантор успел подраться и как его здоровье.

— Вопреки всему, — ухмыльнулся в ответ Кантор. — Не знаю, кому я успел насолить всего за пару дней, но вчера меня хотели похитить, а сегодня — зарезать. Так что если тебе не нужен бесхозный труп и скандал в обители, дешевле выйдет поскорее меня отсюда спровадить.

— Ой напугал, — скептически хмыкнул святой отец. — Прежде всего надо как следует покушать. Потом — посидеть в одиночестве и подумать над своей непутевой жизнью. Потом — исповедаться. Это необходимо, чтобы портал сработал правильно, нужно определенным образом настроиться, войти с ним в эмоциональный контакт. Да и очередь, как я тебе уже говорил, на луну вперед.

— Покушать — это тоже обязательно для настройки? — поддел товарища Кантор. — А очередь у вас совсем ничем непоколебима, или для паломников, которые хорошо жертвуют на храм, делаются исключения?

— Делаются, — серьезно кивнул Торо. — Если у тебя есть что пожертвовать, этот вопрос можно решить. А вот исповедь — это обязательно.

Похоже, зря Кантор считал утреннее недоразумение в конюшне главной неприятностью на сегодня…

— Для всех? Послушай, я ведь посторонний человек для вашей религии, и ваши обряды мне чужды, и копаться в своей прошлой жизни мне очень неприятно, не говоря уж о том, чтобы кому-то это вслух рассказывать.

— Не кому-то, а мне. Что тебя смущает? Все, что говорится на исповеди, остается между тобой и священником. Если тебе есть что скрывать, это все останется в тайне так же верно, как если бы ты говорил с каменным изваянием.

Кантор многозначительно хмыкнул, давая понять, как относится к подобным заверениям. Святой отец хитро прищурился:

— А ты думал, за что я в свое время в лагеря попал?

— Думал, ваш орден чего-то с правящим не поделил, — честно признался Кантор.

— Да нет, за это самое. За тайну исповеди.

Кантор давно знал, что Торо тоже сидел, но никогда не мог совместить в своем воображении этого обжору и лагерные харчи. А уж о том, чтобы товарищ сознательно согласился на голодное существование из идейных соображений, и вовсе не мог помыслить. Но какое бы уважение ни вызывал у него морально устойчивый священник, перспектива выворачивать перед кем-то свою потрепанную душу была Кантору отвратительна. О чем он тут же честно сообщил.

— Знаешь что, — невозмутимо ответствовал Торо, выслушав это в высшей мере разумное объяснение, — не морочь мне голову всякой фигней. Сначала пойдем покушаем, а потом сам разберешься — то ли ты хочешь войти в портал, то ли желаешь остаться при своих тайнах, за которые ты так боишься и которые никому, кроме тебя, не нужны.

Намек был более чем ясен и третьего варианта не оставлял.

Весь остаток дня Кантор думал.

И всю ночь думал.

И весь следующий день.

И следующую ночь думал бы, да спать уж слишком хотелось.

А наутро все-таки решился. В конце концов, если Торо обещал молчать, он будет молчать. А исповедаться действительно можно, не опускаясь до нытья и жалоб. А отказаться от своих намерений — значит признать поражение. Да и куда тогда деваться? Забиться в папин замок и тихо дохнуть со скуки? Или шататься по свету, разыскивая существо неведомого пола, которое наградило его проклятием? А если это был подстреленный Горбатый, которого давно и след простыл, да и неизвестно, остался ли он жив после встречи с метрессой Морриган? А если это был вовсе кто-то незнакомый? Можно подумать, Кантор помнит всех, до кого добрался в том историческом сражении! Да он и не видел толком, кого убил или ранил…

Вопреки его ожиданиям заветное место находилось вовсе не в саду и не на открытом месте, а внутри небольшой часовни. Скорее всего, часовню выстроили вокруг «Господнего чуда», чтобы придать ему эстетическое оформление, да чтобы не забрел туда кто не надо. Точное местонахождение «чуда» указывал выложенный белой мозаичной плиткой круг на полу, а у стен стояли разнообразные стулья, кресла, кушетки, диванчики, небольшая закрытая кабинка, что-то вроде шкафа и даже зачем-то гроб.

— Это для зрителей? — поинтересовался Кантор, кивая на коллекцию мебели. — Вы тут и развлекательные мероприятия устраиваете? За особую плату?

— Здесь происходит исповедь, — пояснил Торо, плотно закрывая за собой дверь. — А поскольку люди разные бывают, просто сидеть на стуле не у всех получается. Некоторые могут преодолеть смущение и робость, только отгородившись ширмой или дверью. Кому-то надо лечь и закрыть глаза, чтобы расслабиться.

— Что?! Какие еще смущение и робость, к такой-то матери?! Я тебе не девица в первую брачную ночь!

— Девиц мы сюда не пускаем, монастырь-то мужской, — мимоходом заметил Торо и продолжил свою мысль, как будто и не заметил возмущения собеседника: — А некоторым, напротив, нужно непременно видеть глаза слушателя.

— А также периодически чокаться и спрашивать, уважают ли их, — опять не удержался от комментария Кантор, так и не успокоившись насчет смущения и робости.

— А вот это не разрешается. Так что и думать забудь.

— Я и не думал! Я вообще спиртного не пью!

— Вот и нечего язвить. Выбирай сам, как тебе будет удобнее, располагайся, настраивайся…

— Погоди… а гроб здесь зачем?

— А вот для таких особо изысканных господ, как ты… Шучу, шучу. Попадаются оригинальные клиенты, которые желают представить, будто они уже умерли или вот-вот умрут. Тогда им легче поведать то, чего они при жизни никому бы не рассказали. Если тебе нравится гроб, можешь смело укладываться. Там удобно, мягко, покрывало регулярно стирают…

— В гроб я как-то пока не тороплюсь, — проворчал Кантор и еще раз прошелся вдоль мебельной выставки.

Если раньше у него и мелькала мысль бросить эту затею и уехать куда-нибудь по-людски, на лошади, то теперь она исчезла окончательно. После рассуждений о смущении и робости любой шаг назад наглядно подтвердил бы, что товарищ Кантор — трус, слабак и застенчивый хлюпик с нежной душой. И еще гнусный лицемер, совершающий поступки, о которых потом стыдится поведать.

— Если сейчас войти в круг, портал не сработает? — уточнил он, останавливаясь у белой мозаичной линии.

— Даже не пробуй. Не сработает.

— Пока я не буду готов?

— Да.

— Тогда я сяду здесь, — решительно заявил Кантор и уселся прямо на пол в центре круга. — И отсюда буду исповедоваться, пока не сработает.

— Тогда проверь, ничего ли ты не забыл.

— Ничего. Лошадь я и не собирался тащить через портал, а все остальное при мне.

— Может, тебе стоит что-нибудь потеплее надеть? Вдруг ты окажешься где-нибудь в Поморье? Давай я попрошу кого-то из послушников принести тебе теплый свитер.

— Ага, и шерстяные носки, и меховую шапку, и заодно зонтик от солнца, купальные трусы, а еще халат и тапочки…

— Хорошо, как хочешь. Начинай.

— Что я должен говорить? Я слышал, на исповеди нужно в чем-то громко каяться? Вспоминать, что сделал плохого, что могло не понравиться богам?

— Не обязательно. Расскажи о том, что тебя самого беспокоит. Вызывает сожаление, осознание собственной неправоты, сомнения в правильности своего поступка. То, о чем говорит твоя совесть. И обязательно честно. Лгать Богу — все равно что самому себе. Даже хуже, так как сами себя люди часто успешно обманывают. Можешь задавать вопросы.

— Тебе или Богу?

— В кого веришь, тому и задавай.

— А с чего начинать? С самого детства? Или как?

— Начинай лучше с конца, — посоветовал Торо. — С последних дней. Так будет легче вспомнить. Или с того, что больше всего тебя беспокоит.

Спустя два с половиной часа святой отец покинул опустевшую часовню, мысленно помахав на прощание исчезнувшему товарищу и представляя себе, как тот сейчас матерится, обнаружив, где оказался. Если только падре Себастьян хоть что-то понимает в людях и Господних чудесах, Кантор сейчас должен беситься еще хуже, чем те товарищи, которые мечтали о подвигах и славе, а оказались в родных деревнях…

— Отец Себастьян!

Торо отвлекся от размышлений и полюбовался, как бестолковый брат Ансельмо бежит через двор, спотыкаясь и путаясь в рясе.

— Отец Себастьян! Во имя Господа, подойдите к воротам! Ваш товарищ там кричит, скандалит и нарушает сосредоточение всей обители… Только вы сможете его утихомирить.

— Этого не может быть, — терпеливо объяснил Торо, отгоняя бредовую мысль, что Кантор каким-то образом переместился не только в пространстве, но и во времени. Нет, скорее всего, брат Ансельмо не только бестолков, но и подслеповат… — Он только что вошел во Врата Судьбы и никак не может скандалить у ворот.

— Все равно подойдите. Он вас хочет видеть.

Нет, портал, конечно, иногда мог подшутить над клиентом, но не до такой же степени он обнаглел, чтобы выкидывать человека прямо у ворот!

Торо поправил сползший пояс, который никакими усилиями невозможно было удержать на положенном месте, и быстрым, по его мнению, шагом затопал к воротам. Даже если это действительно Кантор, драться в обители он все равно не будет. Особенно если его в обитель не впустить.

Выглянув в окошечко, отец Себастьян отметил, что брату Ансельмо надо будет справить очки. Господин который ломился в ворота, был очень похож на Кантора, но спутать двух людей столь разного возраста мог или болван, или близорукий. А спутать воина и мага — это уж вовсе верх бездарности, и за это надо будет брата примерно наказать. Чтобы учился смотреть, думать и не паниковать при виде скандального посетителя. Дабы постиг, что служение не допускает суетности и опрометчивости в суждениях.

— Я отец Себастьян, — сообщил Торо, уже зная, что у него сейчас спросят. — Что вам угодно?

— Кантор у вас? — торопливо выдохнул пожилой маг, нервно тиская в кулаке переброшенную на грудь косу. — Я должен его увидеть! Срочно! Пока он ничего не натворил!

— Простите, — сочувственно развел руками святой отец, — но его здесь уже нет. Кантор вошел во Врата Судьбы и покинул нашу обитель.

Выражение лица почтенного мэтра было еще красноречивее, чем несколько коротких слов, брошенных в сердцах. Торо не удержался и все-таки открыл калитку.

— Вы можете войти, отдохнуть, переночевать, если необходимо… А это еще что такое?

Невысокий придворный маг из окошка был не виден, но теперь возник из-за плеча спутника, как по волшебству.

— Что здесь делает придворный маг?

— А черта вам лысого! — радостно выкрикнул Казак и подпрыгнул на месте от полноты чувств. — Я больше не придворный! Я свободен! Наконец-то я свободен! Теперь пусть мэтр Максимильяно с этим недотепой нянчится!

— Спасибо, — угрюмо ухмыльнулся новый придворный маг и смело шагнул в раскрытую калитку. — Обидно. Мне так был нужен Кантор… Я должен был с ним увидеться, кое-что ему сказать… И разминулся всего на несколько минут!

— Если желаете, мы можем об этом поговорить, — немедленно предложил Торо, от души сочувствуя расстроенному посетителю.

Тот неожиданно понимающе усмехнулся:

— Я буду весьма признателен, если вы уделите мне немного времени для разговора. Только не в том смысле, в котором вы подумали.

— В каком вам будет угодно, — рассмеялся священник, отмечая про себя, насколько похожи отец и сын дель Кастельмарра не только внешне, но и в повадках. — И не переживайте вы так. Если человек вошел во Врат Судьбы, это не значит, что он пропал неведомо куда.

— Это можно как-то отследить? — вскинулся несчастный отец, весь подавшись вперед в безумной надежде.

— Отследить — нельзя. Но догадаться — можно. У меня есть несколько вариантов, и самый вероятный… М-да, представляю, как материт сейчас Кантор меня, портал, судьбу и в первую очередь себя…

ГЛАВА 10

В подобную ночь мое любимое слово — налей!

Б. Гребенщиков

Кантор поставил на пол футляр с гитарой и огляделся. Огромное неосвещенное помещение, в котором он оказался, походило на зрительный зал, не видевший публики по меньшей мере год.

Кресла партера были сдвинуты и свалены с правой стороны, левая же носила следы малярно-штукатурных работ. С дюжину кресел стояли полукругом ближе к сцене, и пыль с них кто-то заботливо стер. Сама сцена, на которой и находился Кантор, тоже не выглядела заброшенной — на ней много и регулярно топтались, а под свежими следами просматривались разводы от половой тряпки.

И что же хотела сказать уважаемая судьба, помещая клиента в это сомнительное заведение?

Что он должен вернуться на прежний путь? С одновременным намеком на то, что путь барда для него отныне не цветы и аплодисменты, а пустые обшарпанные залы?

Поскольку сей глубоко теоретический вопрос пока не поддавался разрешению, мысли несчастной жертвы судьбы постепенно переключились на более практические вопросы. Прежде всего Кантор попытался определить, где он находится и который час. Если о втором ему охотно сообщили часы (ничего себе, половина пятого, это значит, он почти три часа трепался?), то ничего, указывающего на первое, вокруг не обнаружилось. Кантор хотел было поискать выход в надежде, что на улице определиться будет проще, но в глубине зала послышались шаги и голоса. Кто-то споткнулся, от души помянул чью-то маму и спросил, почему под ногами мусор, а осветительного шара опять нет на месте.

«Я в Мистралии…» — успел подумать Кантор, но в следующую секунду бессовестная судьба беспощадно скорректировала его умозаключения.

— Маэстро, вы его в прошлый раз оставили около сцены, — напомнил другой голос. — Осторожно, здесь ведро… Это рабочие, наверное, побросали всякий хлам…

Вот на этом месте Кантор действительно готов был сделать то, что предполагал догадливый товарищ Торо, так как этот голос он узнал бы в любых обстоятельствах. Но сказать вслух все, что он думает о судьбе и «Господних чудесах», не рискнул.

Нет, только не сейчас. Даже если вынести позор возвращения все равно придется, надо же к этому как-то морально подготовиться… Но не объявляться сейчас, когда он в растерянности и чуть ли не в истерике, когда ему не то что сказать, а даже подумать ничего умного не удается!

Кантор подхватил гитару и бесшумно отступил на несколько шагов, укрывшись за обветшалой декорацией, которая при жизни изображала не то гномью кузницу, не то комнату с камином. Глупо, но искать выход в темноте, грохоча и опрокидывая всевозможный хлам за кулисами, было бы еще глупее.

Маэстро и его ученица добрались наконец до искомого шара, и в зале стало немного светлее.

— Вроде ничего получилось, — прокомментировал Ольга. — Не Королевская Опера, но миленько и со вкусом. Когда весь зал отремонтируют, будет вообще прелесть.

— Мне тоже нравится. Вот только беспорядок здесь развели такой, что глянуть страшно. Надо будет завтра сказать Зинь, пусть обяжет рабочих убирать за собой ведра и инструменты. Заодно пусть уборщицу сменит. Я вчера обратил внимание, как скверно вымыта сцена. Я уже говорил, что глупость это — набирать обслуживающий персонал из девиц, мечтающих о сцене. Уборщица должна прибирать, а не вертеться среди актеров в надежде, что ее сказочным образом оценят и наделят главной ролью.

— А бухгалтер? — хитро напомнила Ольга.

— Зинь со своими обязанностями справляется. И, насколько я заметил, ей интересно. Обрати внимание: пока она носилась со своей великой мечтой, с ней постоянно приключались всяческие несчастья. А как только человек занялся настоящим делом, разом исчезли все проблемы. Все у нее получается, никто ее не обманывает, и вообще, такое впечатление, что она не из провинции приехала, а всю жизнь в столице прожила.

Заскрипели и зашуршали передвигаемые кресла. Светящийся шар, который до сих пор перемещался по залу, замер на месте. Видимо, господа решили присесть.

— Маэстро, а помните, я вас спрашивала насчет мюзикла? — не очень уверенно, словно ей самой было неприятно напоминать, произнесла Ольга.

Кантор не выдержал и все-таки выглянул в огромную рваную дыру, которая украшала расписанный холст и находилась как раз на уровне глаз. Уж очень хотелось взглянуть на обоих. А его в этой дыре вряд ли заметят, свет на нее не падает.

Ольга так и не изменила своей манере экстравагантно одеваться, однако лица рассмотреть было невозможно, поскольку она сидела спиной. А Карлос, напротив, изменился разительно. Даже сейчас, отмытый от грязи и прилично одетый, он все равно не стал тем, прежним. Состарился так, словно не пять лет прошло, а все двадцать. Седой, великое небо, совершенно седой, почти как Амарго, весь какой-то согнутый, придавленный, говорит тихо, как бы через силу… и заглянуть в него почему-то не получается. Вот если бы товарищ Кантор водки выпил, вместо того чтобы священнику исповедоваться, может, тогда бы получилось…

— Попытаюсь тебе доступно объяснить, — как раз говорил маэстро, глядя куда-то мимо Ольги и бессильно свесив руку с сигаретой, которая, казалось, сейчас выпадет из его пальцев. — Я тебе уже объяснял, если ты помнишь, что отношения внутри труппы, так же как и отношения ученика и наставника, не должны по возможности выходить за рамки товарищеских, особенно если дело касается актера и режиссера, или же руководителя и подчиненного…

«Не может быть! — ужаснулся Кантор, чувствуя неприятную вспышку внутри. Неужели она… его… с ним… Он же старше ее почти вдвое, он ее наставник, он только-только бросил пить… Неужели все было настолько плохо? Или это она из жалости? Пойми этих женщин…»

— В данном случае дело тоже заключается в этом, — продолжал между тем маэстро Карлос. — Твой Артуро может быть тысячу раз талантлив и достоин ведущих ролей, но в том театре, где ты работаешь, тем более лично участвуешь в подборе актеров… Он здесь даже мелькать не должен, чтобы не давать поводов для сплетен, которые опошляют саму идею искусства. Если человек талантлив, он может иметь успех или не иметь его, но талант у него никто не отнимет. Но если бард достигает успеха благодаря протекции, особенно протекции любовницы, никого уже не интересует, талантлив он или нет. Класс бардов, то бишь среда людей искусства особо сильно напоминает клубок змей, и в стремлении ужалить конкурента они превосходят даже воров… об этом я тебе тоже, кажется, говорил. Общественное мнение будет предвзятым и неприглядным: человек бездарен и достиг успеха только благодаря… э-э… если позволишь, я не буду вдаваться в интимные подробности, ты и так поняла.

Кантор тоже понял. Во-первых, что ошибался, подозревая Ольгу в домогательствах к наставнику. А во-вторых, что его место в Ольгиной жизни действительно занял другой мужчина. И визит товарища Кантора будет вдвойне неуместен, что бы ни думала по этому поводу бесстыжая судьба.

— А мне казалось, — возразила Ольга, — что он вам просто не нравится. Вы его за что-то не любите и не желаете иметь с ним дела.

— Если ты хочешь услышать честный ответ… Я считаю, что он вообще не годится для театра. Он певец, вот и пусть поет, желательно где-нибудь в другом месте. Драматический актер из него не получится, да он, как мне кажется, не особо и стремится к этому. Он хочет получить роль в мюзикле, предполагая, что как профессиональный певец будет иметь преимущество перед другими актерами. А я не возьму его в свою постановку.

— Почему не возьмете? Вы его действительно за что-то не любите?

— Скажем так, он не соответствует тому образу главного героя, который я намерен воплотить. Я не хочу сейчас вдаваться в долгие объяснения. Когда начнем репетиции, поговорим об этом подробнее, а пока просто поверь мне на слово, как наставнику. Кстати, о том, что при подборе актеров не следует руководствоваться только личными симпатиями, я тебе тоже говорил.

— Ну а если не обязательно именно в этот спектакль и на главную роль? Ну пусть пока где-нибудь «кушать подано» сыграет, а потом посмотрим, выйдет ли из него актер. У него такие проблемы, маэстро, вы не представляете…

— Представляю, — возразил Карлос, которого трудно было купить на такой туфте.

Еще бы он не знал, что такое проблемы и какие они бывают, с горечью подумал Кантор. Но все же приятно видеть, что он, хотя и кажется полностью сломленным жизнью и этими самыми проблемами, во всем, что касается работы, остался прежним. Искусство превыше всего, и испортить постановку из сострадания к чьим-то проблемам — это не в его стиле. Однако маэстро по-прежнему терпеть не может открытых конфликтов и всячески старается их избегать, никак не может сказать Ольге прямо, что он думает о ее протеже, а она его к этому настойчиво подталкивает. Никакого почтения к наставнику! «Неужели так уж ей дорог этот… как его там…»

— И должен заметить, — продолжал между тем Карлос, — что Артуро Сан-Барреда — парень с амбициями, и твое «кушать подано» его не устроит. Он до сих пор не может забыть, что когда-то был звездой первой величины у себя на родине и вдруг оказался в чужих краях без публики, без денег и без своего папы, который ему все это обеспечивал. Он снова хочет быть первым, лучшим… говоря проще, он хочет славы и успеха. Не меньше.

Кантор чуть не свалил декорацию. Говоря честно, он не бросился напролом к Ольге со своим мнением только потому, что с ним внезапно приключилось что-то вроде истерического паралича. Услышав знакомое имя, он сначала подумал было, что ему послышалось. Что последствия тяжелой контузии все-таки повредили его пресловутый слух, несмотря на старания сестры Жюстин. Этого не могло быть, этого не должно было случиться, не имело права попросту! Ольга — и Артуро Сан-Барреда?! Да как она могла… да как он посмел!.. Да что она, не видела, какая он гнида?!

— Вы его действительно не любите, — сделала вывод Ольга. — Но почему? Что он вам сделал?

— Да ничего, — пожал плечами маэстро. — Я даже не был с ним знаком. Слышал о нем несколько очень неприятных высказываний, это правда, но лично мы ни разу не сталкивались. Так что основной причиной является все же мой художественный замысел, которому он никоим образом не соответствует.

— А второстепенной? — не унималась Ольга. — Если не вешать мне лапшу насчет отношений внутри труппы?

— Не вешать лапшу? — Карлос выпрямился и рывком бросил окурок прямо на пол, чего раньше за ним не водилось. Его пришибленная вялость моментально исчезла, он словно слегка ожил, рассердившись. — Я говорил совершенно серьезно. Но если тебе недостаточно уже названных двух причин, прилипчивая ты упрямица, то я не побоюсь назвать и третью. Эль Драко перевернется в гробу, когда Артуро получит эту роль. А я не люблю оскорблять мертвых. Особенно… его.

— А если он жив?

— Тогда еще проще, — вздохнул Карлос, снова расслабившись и опустив плечи. — Тогда он твоего Артуро все-таки убьет. Как только узнает. И все решат, что проклятие сбывается.

Хорошо бы, невольно подумал Кантор. Интересно, знает ли Артуро о проклятии? Неужели не боится? Как бы то ни было, спасибо, Карлос, за добрую память…

— Кто кого убьет? — донесся из-за кулис слегка пьяный жизнерадостный голос, и на сцену вывалились до неприличия веселые братья Бандерасы, собственными одинаковыми персонами.

Они-то откуда взялись? Столько лет о них не было слышно, а тут вдруг как по волшебству в одном месте собираются все старые знакомые… И с ними уже упомянутый Артуро Сан-Барреда! Они что, совсем совесть потеряли — пить с этим мерзавцем?

За их спинами светилась спасительная дверь, в которую было бы очень удобно шмыгнуть. Не стоять же, в самом деле, за этим камином или кузницей до вечера! Вот пусть только сойдут со сцены… может, если все заговорят, будет достаточно шумно, и никто не заметит постороннего человека, убегающего из театра…

— Да это мы по ходу пьесы, — невесело отозвалась Ольга. — Маэстро объясняет мне некоторые принципы подбора актеров… Ребята, вы хоть когда-нибудь трезвыми бываете?

— Бываем, — с готовностью отозвался Хуан. Вообще-то братьев Бандерасов, как и всех близнецов на свете, постоянно путали, но Кантор с первого дня знакомства научился их различать по интонациям голоса и сейчас был абсолютно уверен, что это сказал именно Хуан. — Да ты сама видела, разве не помнишь? Это ты тогда была пьяная, а мы вовсе нет.

— Луис, это просто неприлично! — возмутился Сан-Барреда. — И недостойно, упоминать…

— Я Луис, — флегматично перебил его второй Бандерас. — А он — Хуан. А ты — ханжа. Подумаешь, девушка немного выпила и какому-то болвану салатницу на голову надела! А не надо было к девушке приставать! Да и салата в посудине оставалось на донышке… Маэстро, Ольга все еще как бы на занятиях или мы уже можем пригласить ее в заведение напротив?

— Можете, — вздохнул наставник, недовольно взирая на братьев. — Хотя Ольга прекрасно знает, что я не одобряю ее хождений по подобным заведениям.

— Это просто недостаток молодости, — заверил его Хуан. — Оно с возрастом пройдет. Когда Ольге будет шестьдесят, она бросит курить, перестанет пить, перейдет на исключительно платонические отношения с противоположным полом и научится рассуждать о безнравственности современной молодежи…

— Шестьдесят? Да она сопьется к тридцати, — проворчал Карлос. — В последний раз предупреждаю, паршивцы: не спаивайте мне ученицу. И если дирижер мне пожалуется, что вы явились на репетицию подвыпивши, уволю без разговоров. А ты… — Он сделал продолжительную паузу, внимательно изучая Артуро, словно видел впервые в жизни, затем продолжил: — Приходи в следующий понедельник трезвым, я тебя послушаю… и, возможно, возьму на подпевки.

«Карлос, я тебя люблю!» — растроганно подумал Кантор, наблюдая, как перекосило от этих слов красавчика Артуро. На подпевки! Ха! Как же, непревзойденный Артуро Сан-Барреда, лучший из лучших, первый из первых, краса и гордость родной Мистралии, и вдруг — на подпевки, да еще «возможно»! Так его, Карлос, так его, гада! Главную роль ему, подлецу! Сейчас! Мало того что эта скотина украла одну из лучших моих песен и охмурила мою девушку, он еще протянул свои лапы к моей любимой роли!

— Спасибо, — с демонстративной горечью в голосе ответил Артуро, заломив красивые тонкие брови.

— Если тебя что-то не устраивает, можешь не приходить, я не обижусь. А если ты рассчитывал на большее…

— Я слышал, — печально сообщил Артуро. — Насчет переворотов в гробу, и все такое. Я не навязываюсь, просто подумал, что вас заинтересует моя кандидатура, только и всего. Если нет — я не настаиваю. И упрашивать не буду. Только знаете, что я вам хочу сказать? Не поставите вы «Юность волшебника». Я понял, чего вы хотите, и у вас это не получится. Вы уперлись в вашего незабвенного Эль Драко и не видите никого другого на его месте, поэтому пытаетесь найти точно такого же. А одинаковых людей не бывает, и уж тем более вы не найдете второго Эль Драко в этом собрании неудачников, коим является ваш театр. Я говорю так, не боясь кого-то обидеть, поскольку и сам сознаю себя неудачником и ничуть не удивлен, что мне предлагают подпевки…

— Уж не переживай, — усмехнулся Карлос. — Я знаю, что мне нужно, и у меня даже есть на примете пара кандидатур, более достойных, чем твоя. А что касается Эль Драко… не трепи его имя попусту, а то не ровен час вспомнит он о своей посмертной женитьбе, заинтересуется, как там поживает его супруга, и увидит, кто ему наставляет рога…

Нет, судьба все-таки задалась целью как следует позабавиться над бедным товарищем Кантором! В дополнение ко всему, что он только что услышал, как раз на последних словах Карлоса Хуан Бандерас с какой-то радости решил взглянуть на сцену. Спрятаться Кантор не успел.

— Дайте свет! — испуганно вскрикнул барабанщик, не отводя глаз и делая судорожные хватательные движения. — Кто это?! Не показалось же мне, не так много я выпил, чтобы призраков видеть!

Донаблюдался, горестно подумал Кантор, поспешно приседая. В дыре, служившей ему окном в мир искусства, была видна только верхняя часть лица, и впечатление, которое сложилось у Хуана, получилось вполне логичным…

Вот так и рождаются нездоровые истории о призраках, продолжил свою мысль Кантор. После чего поспешно прикрылся плащом, подхватил гитару и бросился прочь, в светящийся прямоугольник двери, которую нетрезвые барды позабыли или поленились закрыть. Два шага — и он исчез из поля зрения сидящих в зале, утешая себя только тем, что подлец Артуро, наверное, полные штаны успел накласть, если тоже увидел. Может, испугается да и сбежит от Ольги? Хотя ерунда все это. Ольга — дремучий скептик, и множество свежих следов на пыльном полу без сомнений убедит ее в том, что в зале присутствовал нормальный живой человек, а все, что показалось пьяному Хуану Бандерасу, есть следствие злоупотребления алкоголем и желания поиздеваться над Артуро. Все это она немедленно скажет вслух, после чего пожалеет паразита, приголубит и напомнит о самоуверенных рассуждениях товарища Кантора насчет того, что ее любовникам ничто не грозит… Твою мать да когда же закончится этот коридор?!. И где же здесь выход на улицу?.. Ну, товарищ Торо, доберусь я до тебя и твоего «Господнего чуда»…

Вырвавшись на свободу, Кантор промчался для верности пару кварталов, хотя за ним никто не гнался. Пожалуй, из всей компании только у Ольги достаточно смелости, чтобы погнаться за неизвестным нахалом. У остальных четверых бардов не хватило бы отваги на подобный подвиг, но остановить бесстрашную девушку они наверняка способны. Хотя бы для того, чтобы их не позорила. Вчетвером должны были справиться.

Остановившись, чтобы перевести дух, Кантор наконец ощутил холодный осенний ветер. Тот самый, который ему надоел еще в Вийонском лесу и от которого он успел отвыкнуть за несколько дней в Мистралии. Ветер немедленно распахнул полы плаща, просочился под куртку через свежие дыры и продул насквозь рубашку. Кантор надвинул поплотнее шляпу, чтобы ее не сдуло и не пришлось, как идиоту, гоняться за ней по улице, и пожалел, что не взял тот шерстяной свитер, который любезно предлагал Торо. Придурок, покаялся он, ну чего было и не взять? Шляпу так не забыл, причем не потому, что холодно, а так просто — как же, кабальеро и без шляпы!.. А между прочим, теплая одежда пригодилась бы намного больше. Нет, болваном ты был, товарищ Кантор, болваном и помрешь. Остается только уточнить, от холода или от рокового удара сковородкой по физиономии, которым тебя наградит любимая женщина, как только разберется, кто прятался за декорациями и подслушивал чужие разговоры…

Кантор завернулся в плащ, чтобы не светить дырами на всю улицу, и зашагал прочь. Пусть гоняться за ним и не стали, с минуты на минуту вся компания вывалится из театра и направится в то самое заведение, столь любимое непутевыми близнецами. И вот будет замечательно, если по пути они наткнутся на знакомую шляпу!

Он бесцельно торопился неведомо куда, и на душе было так же серо и пасмурно, как в вечернем осеннем небе. Как, ну как такое могло случиться? Ольга — и вдруг Артуро Сан-Барреда! Как она ухитрилась из всех возможных мужчин выбрать именно эту лживую скотину? Или все же прав был внутренний голос, утверждая, что бегство товарища Кантора противоречило расчетам судьбы? И мстительная судьба нарочно потрудилась, чтобы сделать последствия максимально неприятными для упрямого мистралийца? Если к этим последствиям присмотреться внимательно, получается, что все действительно сложилось одно к одному. По голове получил, проклятие схлопотал, путь потерял, так еще и девушка, которой он желал только лучшего, связалась с давним и ненавистным врагом! Ну, как ее угораздило?!

А тебя как? — перебил внутренний голос. Твое желание непременно повоевать я еще понимаю, любой мужчина поймет. Но девушку бросать зачем было? Что стоило просто попрощаться и пообещать вернуться? Ведь ждала бы, до сих пор бы ждала, в окошке высматривала и сейчас бы, вот прямо сейчас, может, через пару минут, с радостным визгом повисла бы у тебя на шее, осыпая поцелуями… Нет же, придурок, умирать собрался. Наслушался идиотских предсказаний, хотя никто не гарантировал, что они сбудутся. И ладно бы по-тихому собрался, а то еще и торжественно объявил об этом на каждом углу! Как еще не додумался гроб заказать, сейчас бы, как король, имел начало для коллекции.

Словно в довершение к прочим несчастьям начал накрапывать противный мелкий дождик. Как будто судьба основательно задалась целью испортить Кантору жизнь всеми возможными способами.

Я ведь хотел как лучше! — попытался возразить он, хотя на этот раз голос был прав и даже почти не язвил. Сам же знаешь! Сколько раз об этом говорили!

Ну и как, получилось «как лучше»? — не унимался внутренний голос. И никто ведь не додумался встряхнуть болвана за шиворот и объяснить, сколь глупо ты будешь выглядеть, если все обернется не так, как ты рассчитывал! Хорошо получилось, ничего не скажешь! Распрощался с жизнью по всем правилам, и на тебе — вернулся!

Я не собирался возвращаться! — напомнил Кантор.

Однако вышло так, что вернулся. Жив и почти здоров. И выглядишь теперь как полный идиот.

Возразить на этот раз было нечего, поскольку и сам он чувствовал себя именно так. Полным идиотом.

Дождь усиливался и минут через пять уже хлынул в полную силу. Кантор забеспокоился, не отсыреет ли гитара, на всякий случай снял плащ и укутал футляр, оставшись в одной рубашке под дырявой курткой. Надо было все-таки определиться, куда идти, да поскорее убираться с неуютной улицы. Конечно, не к Ольге и не во дворец, а вот, например, к Элмару. Он единственный человек, который все поймет правильно и не станет задавать глупых вопросов. И еще у него можно легко и без особых усилий выспросить все, что нужно. А впрочем… наверное, лучше все-таки к Жаку. Во-первых, Элмар на радостях обязательно возжелает как следует выпить, а это не к добру. Хотя и хочется, впервые за последние три луны, зверски хочется напиться до беспамятства и забыть обо всем… Во-вторых, что еще хуже, у Элмара в доме имеется толпа слуг, для которых личная жизнь господ — интереснейшее развлечение, сродни телесериалам, которые существуют в Ольгином мире. И известие о внезапном приезде пропавшего мистралийца же разнесется по городу, обрастая слухами и домыслами… Ну нет!

Кантор резко встряхнулся, отгоняя от себя неприятные мысли о том, как подробности его несчастной любви будут смаковать городские сплетники, и решительно зашагал к дому Жака.

Идти было неблизко, и по дороге он успел основательно вымокнуть и замерзнуть. Где-то ближе к центру Кантора окатила водой из лужи проезжавшая мимо карета с гербами на дверцах, отчего он расстроился окончательно и даже перестал обращать внимание на дождь. Погруженный в свои невеселые думы, он еще несколько раз поскользнулся на мокрой брусчатке и один раз даже плюхнулся в лужу, не успев удержать равновесие, но хуже ему уже не стало. Хуже было некуда, а мокрый он был и без того.

Словом, жизнь сегодня казалась особенно отвратительной и паскудной, и, стуча в дверь, окоченевший и павший духом Кантор ничего больше не хотел, разве что лечь в ближайшую лужу и утопиться. А в особенности не хотел он никого видеть и уже сожалел, что пришел. Ну, на кой он тут сдался, у Жака своя жизнь и свои планы на вечер, может, они как раз с Терезой затеяли романтический ужин, а тут его принесло на ночь глядя… И зачем его вообще забросило в этот город? Что он тут забыл? Кому он тут нужен?

— Кто там? — послышался из-за двери испуганный голос Жака.

До сих пор от всего шарахается, трус несчастный… чего сам выполз дверь открывать, если так боишься, завел бы привратника размером с Элмара…

— Это я, — ответил Кантор, все больше сожалея, что пришел. — Диего.

За дверью невнятно ахнули, заскрежетали замки и совы — штук пять, наверное! — и внезапно осмелевший хозяин выскочил на крыльцо.

— Диего! — с непонятным восторгом вскричал он, и его сияющие искренней радостью глаза красноречивее всяких слов дали понять Кантору, что он, возможно, несколько ошибался насчет собственной ненужности. — Господи, Диего, это правда ты! Откуда, какими судьбами?! Заходи же скорей, мыша ты мокрая, дождь ведь на дворе!

— Ну, куда, куда… — проворчал Кантор, пресекая попытки обниматься. — Я же мокрый… Возьми лучше вот гитару, отнеси наверх, чтобы возле огня не стояла… Только футляр открой…

— Отнесу, открою, не переживай, заходи скорее. Сейчас мы тебя обсушим, согреем, — продолжал тарахтеть Жак, буквально втаскивая его в дом. — Раздевайся прямо здесь, скидывай свои мокрые шмотки вон туда, а я тебе найду во что переодеться… Ты же простудишься, дурила, ты что, вот так и шлялся под дождем в одной рубашке? Что за мазохизм такой непонятный? Ну, давай, давай шевелись, как разденешься, заходи в гостиную, там выпить есть чего, камин горит, погрейся, а я сейчас сбегаю наверх, найду тебе каких-нибудь покрышек…

На этом он, наконец, сделал паузу, и Кантор, который послушно начал раздеваться и как раз приступил к штанам, услышал в комнате подозрительные шорохи.

Ну, так и знал, там Тереза, и сейчас начнутся сочувствия, утешения и проповеди заодно… Жак тоже хорош, сказать не мог, вот было бы весело, если бы он сейчас в одних трусах ввалился…

— Кто у тебя там? — спросил он, и Жак беззаботно махнул рукой:

— Не беспокойся, не дама, можешь и трусы снимать, спорим на три щелбана, что они у тебя тоже мокрые?

— Мокрые, — ворчливо согласился Кантор, и переполненный радостью Жак наконец умчался, а сам он продолжил раздевание, гадая, кто же это восседает в гостиной королевского шута в такой час. Мафей, что ли? Или Элмар зашел якобы выпить, а на самом деле нажраться вусмерть? Хоть бы не король… Или у Жака есть еще какие-то друзья, о которых ему пока неизвестно? Одно отрадно — это точно не Артуро Сан-Барреда…

Снимать трусы Кантор все же не стал, хотя они действительно были мокрыми. Свалив одежду грудой в углу прихожей и забрав с собой только оружие, он вошел в гостиную с максимально независимым видом, на какой был способен, и тут же с величайшей досадой понял, что на сегодня судьба еще не исчерпала список издевательств, припасенных для бедного товарища Кантора. В кресле у камина восседал именно король, печально уставившись на кубок, который грел в ладонях.

— Добрый вечер, — сказал Кантор, хотя ничего доброго в этом вечере не наблюдалось.

— Добрый вечер… — невесело усмехнулся его величество, подняв взор от сосуда и оглядев полуголого гостя. Затем как-то непривычно тепло и радушно пригласил: — Присаживайся поближе к огню, пропажа. Я знал, что ты вернешься рано или поздно. И я рад тебя видеть, наглая ты морда. И снял бы ты действительно свои мокрые трусы, неужели меня стесняешься?

А какого демона, в самом деле, подумал Кантор и все-таки снял, после чего придвинул кресло поближе, как ему было рекомендовано, и сел, протянув занемевшие от холода конечности почти вплотную к огню.

— Повезло же тебе с погодой, — посочувствовал король и, не поднимаясь с кресла, набросил на него плед с собственного королевского плеча.

Затем, точно так же, не поднимаясь, потянулся к столу и налил в свободный стакан темно-коричневой жидкости из стоящей здесь же бутылки. Иногда удобно быть таким длинным, мимоходом подумал Кантор, пытаясь понять, что не так с его величеством. Что-то действительно было не так — и с речью и с движениями…

— На, выпей, скорее согреешься. Трясешься весь… Жаков самогон тебе будет в самый раз.

Можно было и отказаться, честно объяснив причину. Шеллар бы понял, не стал бы прикидываться обиженным или как-то иначе принуждать собутыльника к питию. Но отказываться отчего-то не хотелось.

Не умру я от одного стакана, решил Кантор. А голова будет болеть — так что мне, привыкать?.. Все равно завтра приступ. А если и умру, то по крайней мере не придется позориться перед Ольгой…

— Спасибо, — кивнул он и полюбопытствовал, заметив, что на столе присутствует еще и рюмка: — А зачем здесь третий стакан? Вы кого-то ждали?

— Да нет, — все так же невесело засмеялся король. — Просто Жак сначала достал этот стакан, а я решил, что он мне будет маловат, и попросил кубок. А стакан Жаку лень было убирать, так он на столе и остался. Жак еще сказал — раз лишний стакан, значит, придет кто-то, примета такая. Я отнесся к этому предположению без должного внимания, так как приметы у переселенцев одна другой глупее, а ты все-таки пришел… Ты пей, пей, не держи, это я пью для собственного удовольствия, а тебе надо в лечебных целях, иначе к утру сляжешь. Но если тебе скучно пить одному, могу составить компанию. Твое здоровье.

Кантор последовал толковому совету его величества, после чего с трудом отдышался и поплотнее завернулся в колючий шерстяной плед, прислушиваясь, как тепло постепенно расползается от желудка по всему телу. Голова пока никак не отзывалась.

Король между тем снова потянулся к столу, чтобы наполнить свой опустевший кубок, однако на этот раз промахнулся и опрокинул бутылку. Правда, она была почти пуста, так что ничего страшного не случилось. Зато Кантор наконец понял, что его так смущало в речи и движениях его величества. Король был пьян. В стельку. Вусмерть. До зеленых чертиков. Бывший телохранитель никогда не видел благопристойного Шеллара III всерьез пьяным, потому и не догадался сразу. Да и не особенно заплетается язык у нетрезвого короля, и соображает он вполне разумно, несмотря на количество пустых бутылок на столе. Пока он не продемонстрировал полное отсутствие координации, трудно было определить, что его величество изволили самым неподобающим образом нажраться…

С чего бы вдруг? С какого такого горя? Судя по его печальной физиономии, все-таки с горя, на радостях пьют иначе… Неужели с королевой что-то не так? Или с ребенком? Да нет, если бы что-то такое, не помчался бы он к Жаку пьянствовать, всю ночь стоял бы на коленях у постели любимой супруги, держал бы за руку и шептал слова утешения… Так что же такого приключилось, ваше величество? Только не говорите, что Кира спуталась с Артуро Сан-Барреда, а то я умру на месте…

— Ну вот, — пожаловался король, — самогон кончился. Жак! Где ты, бездельник?! У тебя тут гости умирают от недостатка выпивки, причем один из них твой король, а второй крайне нуждается в горячей спиртовой ванне изнутри, а тебя где-то демоны носят! Кстати, Кантор, может, тебе действительно не помешает горячая ванна?

Предложение было соблазнительным, но Кантор все же отказался, высказав опасения, что в этой самой ванне и уснет. На самом же деле ему просто не хотелось вылезать из кресла, а хотелось еще выпить и понаблюдать за пьяным королем. Это было безумно интересно, увидеть, что веселенького отколет его величество, когда выпьет еще столько же. Эх, его бы в «Лунный дракон» на тот памятный вечерок, сколько нового узнали бы бедные подданные!

— Я вижу, ты в полном унынии, — констатировал король, внимательно изучая Кантора своим цепким пронзительным взглядом, от которого у того всегда появлялось ощущение, будто его сканируют. — Видел Ольгу? И она тебе что-то неприятное сказала?

— Я с ней не общался, — возразил Кантор. — И ничего она мне не сказала.

— Настолько ничего, что ты в расстроенных чувствах слонялся по городу под дождем, не желая никого видеть? — с абсолютной точностью определил король. — В смысле, не стала даже разговаривать?

— Нет, — упрямо возразил Кантор. — Она меня просто не видела. Вот вы настырный! Я ее видел случайно, издали, но она была не одна, поэтому подходить я не стал. С ней был Карлос, а я все еще боюсь, что он меня узнает. А расстроился из-за того, что пришлось вернуться, хотя я этого совсем не хотел, и теперь со всех сторон дурак получаюсь… Демоны б драли этого добрейшего падре с его «Господними чудесами»! Только не спрашивайте меня, ради всех высших сил, я еще слишком трезв, чтобы об этом говорить!

— Да? — удивился король. — Я полагал, ты огорчился оттого, что Ольга недолго по тебе страдала и быстро утешилась с другим мужчиной… Впрочем, все они хороши, так что не стоит из-за этого так расстраиваться. Давай выпьем… Ах, у нас нечего… Жак, ты вообще слышал, как я тебя звал?

— Сейчас иду! — отозвался откуда-то из глубины дома нерадивый придворный. — Несу, подождите минутку! Что за спешка, можно подумать, у вас остались последние пять минут, чтобы напиться до розовых слонов, и если не успеете, то мир перевернется! Я одежду ищу подлиннее…

— А что у вас случилось, что вы сами в таком же унынии? — спросил Кантор, отчасти чтобы отвлечь его величество от вопросов и занять размышлением над ответами, отчасти из маленькой мести и отчасти из любопытства.

— Да так, бывает, — неопределенно пробормотал король, и Кантор предположил, исходя из его замечания насчет того, что «все они хороши»:

— Вы что, с королевой поссорились?

— Это она со мной поссорилась, — хмуро бросил Шеллар. — Кантор, давай оставим эту тему. Я понял твой намек и спрашивать больше не буду. Лучше расскажи, как ты сюда попал? Тебя не было так долго, что мы уже начали гадать, не случилось ли с тобой чего.

— Да что со мной могло случиться? — недовольно передернул плечами Кантор.

— Что угодно. Версий было много. Самая дурацкая гласила, что ты умер, несмотря на лечение. Еще предполагалось, что ты оглох и с горя наложил на себя руки. Элмар считал, что ты так и остался перекошенным на одну сторону и стесняешься показываться в обществе. А я, как всегда, был прав. Ты пытался совладать с собой и не возвращаться просто из гордости, потому, что обещал не возвращаться. А любовь оказалась сильнее гордости. И я знал, что ты вернешься.

— Я не возвращался! — срываясь на крик от негодования, возразил Кантор. — Если бы я знал, куда забросит меня этот сволочной портал, хрен бы меня кто затащил в этот монастырь!

— Ты расскажешь мне подробнее? — заинтересовался Шеллар III. — Не сейчас, а когда успокоишься и достаточно выпьешь, чтобы об этом говорить. А то ты изъясняешься загадками, а это всегда действует на меня определенным образом… Жак, ты невыносим! Где самогон? Ты хочешь уморить своих гостей!

— Ваше величество, — возмущенно изрек шут, спускаясь по лестнице с охапкой какой-то одежды, — если бы я знал, что лишняя рюмка превращает вас в такого тирана, я бы вам в жизни не налил!

— Лишний кубок, — поправил Кантор. — Спасибо, Жак, я сам разберусь, а ты действительно принеси еще, если есть.

— Да нате, упейтесь, алкаши несчастные! — Жак сердито выставил на стол еще две солидные бутылки и свалил одежду кучей на колени Кантору. — Одевайся скорее, нечего там разбираться, оно все тебе будет коротко… Ну что ты лыбишься, трусов не видел? Я понимаю, Ольга смеялась, ей местная мода была в диковинку, ну а ты? У самого точно такие же!

— Но не такой же расцветки! — возразил Кантор, натягивая прежде всего шерстяные носки.

— Гляди, расцветка ему не нравится! А у самого? Бедная девушка чуть со смеху не сдохла в свою первую ночь с тобой, раздолбаем!

— Это особо утонченный метод убийства, — вставил король, снова потянулся за бутылкой и снова ее опрокинул. К счастью, она была еще закупорена. — Уморить жертву смехом посредством особо веселой расцветки трусов…

— Ну, если бы у меня было что-то вроде этого, возможно, так бы и получилось, — проворчал Кантор, однако трусы все же натянул, невзирая на расцветку.

Штаны Жака, как и предполагалось, были ему коротки, но такие мелочи, как собственный внешний вид, мало волновали Кантора в данный момент. Он натянул сразу две пары, затем облачился в рубашку, вязаный свитер, шерстяной камзол, меховой жилет и едва удержался, чтобы не накинуть сверху еще и плащ, который Жак прихватил на всякий случай.

— Варежки принести? — с издевательским сочувствием поинтересовался королевский шут. — А еще у меня есть шапка, шарфик… Да шучу, шучу. Ты ужинал? Впрочем, вопрос дурацкий, конечно нет. Сформулируем точнее: тебя устроит колбаса и сыр или ты бы хотел чего-нибудь горячего?

— А есть? — не удержался Кантор, с трудом подавив ностальгический вздох при воспоминании о фасолевом супе, который чудно готовила Жюстин.

— Ну, как тебе сказать… почти есть. Я тут как раз затеял пельмени, когда неожиданно явился его величество, и закончить я не успел. Но тесто готово, и фарш тоже, осталось только слепить и сварить. Если хочешь, быстренько налеплю и поужинаем.

— Отличная мысль, — одобрил король, откупоривая принесенную бутылку. — Я тоже не против что-то съесть. Только сначала надо немного выпить…

— Вот и чудненько, вы пейте, а я пойду на кухне пошуршу.

— Давай я тебе помогу, — предложил Кантор, которого привела в ужас перспектива остаться наедине с королем и его вопросами. — Помнится, Торо как-то говорил, что процесс приготовления пищи способствует восстановлению душевного равновесия в такой же мере, как и поглощение оной… Только действительно сначала выпьем…

— Ваше величество! — запротестовал Жак, отнимая у своего повелителя бутылку. — Дайте я сам налью. Вы опять промахнетесь. Вот так, вы пейте, а я пойду. Во-первых, ты, товарищ Кантор, не умеешь лепить пельмени, а во-вторых, его величеству будет скучно одному.

Король молча, без тостов и прочих комментариев, цапнул со стола налитый кубок, выхлестал, как воду, и, уже заметно сбиваясь на длинных словах, изрек:

— Я не намерен скучать в одиночестве. Я тоже пойду лепить пельмени. Мне интересно экспериментальным путем проверить гипотезу касательно душевного равновесия.

— Пропало дело… — встревожился Жак. — Ваше величество, сфокусируйте корытца! Королям не положено стряпать, к тому же вы этого не умеете еще сильнее, чем Кантор.

— Чушь! Там нечего уметь. Теоретически знаю, значит, должно получиться. Почему это ты пойдешь, а мы должны тут сидеть и скучать, тем более что наше с Кантором душевное равновесие крайне нуждается в восстановлении? Мы пойдем на кухню все вместе и дружным коллективом быстро налепим много пельменей… И бутылки с собой возьмем. И песни будем петь.

Кантор представил себе вокальные упражнения пьяного короля и всерьез испугался.

— Только песен не надо! Лучше вы мне расскажете, что здесь интересного происходило, пока меня не было.

— Ни в коем случае! — возразил король, раскладываясь и поднимаясь с кресла. — Я пьян, как студент, и могу нечаянно растрепать парочку государственных тайн. Пусть лучше Жак расскажет, если мое пение оскорбляет твой профессиональный слух. Кстати, ты ведь никогда не слышал, как я пою, зачем заранее пугаться?

— Пойдемте, — печально вздохнул Жак, пресекая на корню возможную дискуссию об исполнительских талантах короля. — Я вам покажу, и будем лепить. Кантор, проникнись торжественностью момента. Не думаю, что для тебя когда-нибудь лепили пельмени коронованные особы.

— Вряд ли, — согласился Кантор. — Но одна особа королевской крови когда-то чистила мне концертные костюмы.

— И хорошо чистила? — поинтересовался Шеллар, не в силах оставить без уточнения даже такую мелочь.

— Примерно так же, как сейчас правит.

— Ты виделся с ним?

— Вот еще скажите, что он каким-то образом сумел сохранить это в тайне от вас и вы действительно не знали!

— А что тут уметь… — пожал плечами король. — Если бы я его спросил, возможно, он бы и не сумел. Но я не спрашивал.

Они перебрались на кухню, где действительно находился здоровенный шмат теста и не менее здоровенная миска с рубленым мясом, и разместились вокруг усыпанного мукой стола. Жак принялся раскатывать тесто, а его величество в ожидании торжественного момента созидания облокотился на стол, подперев подбородок кулаком, и поинтересовался:

— Жак, объясни мне, будь добр, что собой представляют те корытца, которые мне надлежит сфокусировать?

— Ой, я допился… — Жак скорчил виноватую рожицу и покосился на Кантора. — Я имел в виду…

— Я понял, что ты имел в виду, мне интересно именно точное значение слова.

— Ну ладно… Корытца — это внутренняя сторона виртуальных очков.

— Они имеют… э-э… корытоподобную форму?

Жак истерически захохотал и чуть не выронил скалку.

— Я сказал что-то особо глупое? — уточнил король.

— Нет, все верно, — простонал Жак. — Но слово-то, слово-то какое получилось! Корытоподобная! Кантор, неужели тебе не нравится?

— Я не люблю таких слов, — заявил Кантор с явно излишней откровенностью. — Они звучат претенциозно, псевдонаучно и идиотски. И еще к ним затрахаешься подбирать рифму.

— Почему? — возразил король. — Сколько угодно. Злобная. Удобная.

Кантор с мрачным видом срифмовал еще несколько вариантов, все с непечатными корнями, и ворчливо добавил:

— Я не об этом конкретном слове, а вообще о словах такого типа.

— Кончайте дискуссию, филологи непризнанные! — оборвал его Жак. — Хотели лепить — так лепите!

Спустя минут десять перемазанный тестом король торжественно возгласил, что Торо был прав насчет душевного равновесия. И еще — что ему нравится лепить пельмени.

— Раз вы так считаете, — послушно согласился Жак. — Только есть вы их будете сами. Те, что налепили.

— С удовольствием, — не отступил король. — А на что это ты намекаешь? На то, что я их плохо слепил? Может, не так хорошо, как ты, но все же лучше, чем Кантор.

— Врете, — возразил Кантор, хотя на самом деле особой разницы между своими и королевскими изделиями не видел. — Чем это мои хуже ваших? Намного лучше. Они ровные и круглые, а у вас на жаб похожи.

— Боже, — Жак возвел глаза к потолку, — за что ты мне послал этих двух пьяных кулинаров?

— Грешен, наверное, — поддел его король. — Ни за что Бог не наказывает даже таких шалопаев, как ты. Вот придет Тереза, мы у нее спросим, она знает за что. Кстати, ты когда женишься, негодник?

— Ваше величество! — обиделся Жак. — Мстить низко и неблагородно!

— Слышишь, Кантор, — пропустив мимо ушей последнее замечание, развил тему король. — Мы с тобой не просто два пьяных оболтуса, мы — кара Божья! Ты осознаешь торжественность момента?

— Интересно, — проворчал Кантор, на полном серьезе вдумываясь в суть греха и божьей кары. — Артуро Сан-Барреда — тоже Божья кара?

— Это кто? — приостановился король. — Что-то знакомое…

— Во допились! — негодующе воскликнул Жак. — Память начала отказывать! Это Ольгин новый хахаль, который почему-то очень понравился Элмару и столь же сильно не понравился Азиль. Я, кстати, не могу понять почему.

— Потому, что Элмар — доверчивый! — пояснил Кантор.

— Да я не то, в общем-то, имел в виду… — растерялся Жак. — Мне он тоже показался вполне нормальным парнем, и я как раз не мог понять, что в нем категорически отталкивает Азиль, а сама она, как всегда, объяснить не может.

— Да он сволочь! — взревел Кантор, забыв о благих намерениях помалкивать о своих неприятных переживаниях. Ну, пьяный, что еще сказать… — Он падла! Он ворюга и мерзавец!

— Вспомнил! — поднял палец король, останавливая поток ругательств, которых у Кантора хватало всегда, особенно для Артуро. — Во времена правления Лиги Закона и Порядка в Мистралии был такой полковник Сан-Барреда, кажется, он руководил тайной полицией или был особо доверенным помощником Блая… После переворота Мануэль дель Фуэго лично повесил его на фасаде управления полиции, если я не ошибаюсь.

— Ну да, — подхватил Кантор. — Артуро — его сын. И такая же сволочь, как папаша!

— Ольга в курсе? — поинтересовался король, обратив расфокусированный взор на своего шута.

— А я почем знаю? У нее и спросите, — отозвался тот. — Но, скорее всего, знает. Артуро ей неоднократно жаловался на свою тяжкую судьбу, наверное, и о том, как осиротел, тоже поплакался. Мне кажется, за то она его и прилюбила. Любит она страдальцев, я заметил.

— Неправильно, — возразил король. — Она не страдальцев любит, а всегда всерьез принимает чужие откровения. Ей кажется, что если человек раскрывает перед ней душу, то он выказывает ей особое доверие, на которое надлежит как-то отвечать. И с тобой, товарищ Кантор ей этого очень не хватало. Нет у тебя привычки плакаться на судьбу и жаловаться на жизнь, не любитель ты развозить сопли. А если бы ты хоть раз поведал ей о том, что тебе довелось пережить, Артуро со своими страданиями стал бы мелок и жалок. Какая-то странная ирония в этом присутствует, вам не кажется, господа?

— Не дождетесь, — ощетинился Кантор, — чтобы я сражался за даму с придурком Артуро, доказывая, что я несчастнее, чем он!

В том, что он действительно несчастнее, даже сомнений не возникало. Как раз в процессе лепки пельменей голова наконец обнаружила избыток спирта в организме и высказала свое к этому отношение.

— Да кто тебя заставляет, — пожал плечами король, откладывая очередной корявый пельмень. — Это было исключительно теоретическое рассуждение. Хотя твое положение, на мой взгляд, не безнадежно. Ну, связалась твоя девушка по глупости с каким-то страдальцем, пока тебя не было, это еще ничего не значит. Может, она его тут же бросит, как только тебя увидит. Все-таки не забывай, что вы с ней повязаны проклятием и никакой Артуро не заменит ей тебя. Вопрос времени. И, если честно, я тебе опять завидую.

— Ну, перестаньте, — вмешался Жак. — Что бы вам там ни ляпнула разгневанная королева, не стоит обижаться на беременную женщину. Они вообще нервные и плачут от любой ерунды. А уж к тому, что Кире каждый день чего-нибудь веселенькое в голову шибает, вы должны были уже привыкнуть. Ну, посидит, подумает, поймет, что спорола глупость, и помиритесь. Кстати, вы так и не сказали, что у вас с ней случилось.

— Ты пельмени давай вари, — нагло ушел от ответа король. — Мы уже налепили пятьдесят четыре штуки.

— Вы думаете, это много? Я один штук сорок съем.

— Но в кастрюлю больше трех десятков не влезет, так что первую партию уже пора варить. Занимайся. А мы еще налепим… вот, пятьдесят пять…

— Ваше величество, — начал Жак, — давайте вы не будете портить продукты, а лучше сходите наверх и принесете воды.

— А почему наверх? У тебя что, в кухне воды нет?

— Вообще есть, но сейчас я как раз кран разобрал… Хотел кое-какие усовершенствования внести… А собрать не успел. Так что вода в ванной. Только не упадите на лестнице, государство этого не переживет.

— По-твоему, я настолько пьян, чтобы упасть? — обиделся король и тут же ухватился за ведро. — Да я практически трезвый. Признайся, ты что, самогон разбавил, чтобы я напиться не мог? Вредитель! Сейчас пойду и сам найду покрепче…

Жак проследил, как он плетется к двери, изрядно шатаясь и жалуясь, что никакой самогон его почему-то не берет, и неодобрительно покачал головой.

— Что это с ним? — негромко спросил Кантор, когда король исчез за дверью.

— Сам не видишь? — проворчал Жак. — Или тебя тоже не берет?

— Да нет, я не о том. Что случилось, что он так нажрался? Правда, с королевой поссорился?

— Он же так и не сказал. Пришел весь взъерошенный, расстроенный, в глазах конец света, и, по-моему, он уже тогда пошатывался, хотя вроде был трезвый. Что такое? — спрашиваю, говорит — устал. Как ты думаешь, что надо было такое делать нашему двужильному королю, чтобы вот так «устать»? Вчера он поехал с официальным визитом к гномам, и такое впечатление, что он там у них из чистого любопытства отстоял смену в забое. А по приезде, видимо, тут же поимел неприятную беседу с королевой, и, наверное, она ему что-то такое ляпнула, что он жестоко разобиделся, удрал из дворца — ты представь, пешком, без охраны! — и пришел ко мне с целью именно нажраться до розовых слонов. А что она такого могла сказать, я и сам не знаю. Вот он еще кварту-другую оприходует, попробую еще раз спросить.

— Здоров же пить ваш король, — поразился Кантор, безуспешно пытаясь вспомнить, можно ли после трети кварты самогона принимать болеутоляющее зелье, погребенное на дне дорожного мешка. И если нельзя, то почему именно, и что конкретно будет, если все-таки принять… — Сколько же ему надо?

— Ой, много… Если бы не с устатку, да с закуской, он бы еще и ходил ровно. Хоть бы он не упал на лестнице в самом деле… Чем я думал, когда его за водой послал? Пусть бы лучше лепил свои корявые пельмени…

— Может, пойти ему помочь? — предложил Кантор.

— Чтобы вы упали вместе? Сиди уж. Сам схожу гляну… Ты в отличие от его величества уже готов.

Оставшись один, Кантор тут же ощутил недостаток общества понимающих людей и со скуки допил все, что оставалось в бутылке. После чего у него мелькнула мысль, что вот теперь он действительно готов. Это была последняя разумная мысль, посетившая его ненормальную голову, которая и трезвая-то мыслила странно. А потом она отказалась мыслить окончательно, и товарищ Кантор бросил вожжи. Сначала он все-таки сходил к своему мешку и принял лекарство, наплевав на возможные побочные эффекты. Когда возвращался, встретил в гостиной короля и его шута, которые истерически хохотали у стола и долго не могли объяснить причины.

Слегка успокоившись и вернувшись на кухню, господа все-таки объяснили Кантору, что вопреки опасениям Жака король на лестнице не упал. Но зато забыл ведро с водой в ванной, чего никак нельзя было предположить, зная о педантичности и феноменальной памяти его величества. Стоит ли упоминать, что общее веселье самым радикальным образом отразилось на качестве пельменей, которые господа все это время продолжали лепить, пока те умещались на столе. Когда же готовая продукция умещаться перестала, опять встал вопрос, кому идти за водой, и Жак решительно заявил, что короля больше не пустит. Попрепиравшись некоторое время и придя к единодушному выводу, что нести ведро по лестнице никто из них уже не способен, господа задумались. Потом король, не утративший еще способности логически мыслить, предложил воспользоваться посудой поменьше, и обрадованные собутыльники решили, что для такой цели как нельзя более подойдут пустые бутылки. Его величество развил свою идею дальше, заявив, что в бутылку влезает мало и с ней придется бегать туда-сюда много раз, а тащить сразу несколько — это все равно что тащить ведро. Поэтому за водой они поперлись все втроем, каждый со своей бутылкой. Чтобы наполнить кастрюлю, пришлось сделать три ходки, затем еще одну в кабинет за выпивкой, поскольку после похода за водой все очень утомились и ощутили необходимость отдохнуть. Пока варились пельмени, они сначала выпили, а потом долго уговаривали короля, что на дворе дождь и ни к каким блудницам они не пойдут, а пьяный король требовал отправляться туда немедленно, дабы ему не было обидно. На вопрос, что же тут такого обидного, он объяснил, что упреки королевы были вопиюще несправедливы, и теперь он желает и в самом деле податься по бабам, раз уж все это выслушал. Его с трудом удержали, уговорив сначала съесть те пельмени, которые он сам налепил, а Кантор наконец понял, что у Шеллара все-таки случилось. То, что со всеми супружескими парами рано или поздно случается, — любимая жена закатила его величеству сцену ревности.

Еще пару бутылок спустя веселье сменилось депрессией, король опять загоревал и, видимо дойдя до нужной кондиции, поведал толком, как было дело. Правда, Жак этого момента не дождался, свалился мордашкой в тарелку и отключился, зато Кантор выслушал рассказ его величества с живейшим сочувствием и пониманием.

Как оказалось, высокая дипломатия иногда выходит боком, особенно когда дело касается гномов. И проблема даже не в том, что их кротовые норы не рассчитаны на человеческий рост и его безразмерному величеству всякий раз приходится передвигаться скрючившись в три погибели. Все гораздо хуже. В этих норах, оказывается, бывают потопы!

Вчера вечером, уже по завершении всех дипломатических формальностей, предводитель клана Сигмар достопочтенный Рутгер Шварц XVIII перебрал на торжественном пиру знаменитого гномьего пива. Ничем иным логично мыслящий Шеллар не смог объяснить внезапное желание коллеги срочно поклониться праху дорогого папеньки и заодно показать гостям новое кладбище. Совсем новое, всего сто лет назад там еще добывали серебро, а сейчас бывшая шахта превратилась в шикарный зал с такими высокими потолками, что даже дорогой гость, встав на цыпочки, до них не дотянется.

Дорогому гостю давно пора было домой и меньше всего хотелось замерять гномьи потолки, но послать достопочтенного хозяина подальше не позволял дипломатический этикет, а вежливый отказ на пьяных гномов не действует. Пришлось тащиться на внеплановую экскурсию в дальнюю похоронную пещеру, и надо ж было такому случиться — аккурат как только они туда вошли, подземные воды выбрали время залить проход, едва не пополнив список высокопоставленных покойников нового кладбища.

К счастью, потолки оказались действительно высокими, и экскурсия не утопла в полном составе в первые же минуты, но все же оказалась отрезанной от мира часов на двенадцать, пока трудолюбивые гномы латали прорыв и откачивали воду.

Сначала они просто стояли — гномы по грудь в воде, Шеллар по колено.

Потом, когда вода поднялась королю по пояс, низкорослых хозяев пришлось высадить на крышку ближайшей гробницы.

Потом — залезть туда же самому, а гномов взять на руки. Кстати, их было шестеро, каждый почему-то весил, как полноразмерный человек, а плавать, разумеется, не умел ни один.

Словом, если бы не выдающийся рост его величества, прогулочная инициатива Рутгера Шварца XVIII закончилась бы печально. На тот момент, когда вода наконец начала спадать, Шеллар уже стоял на цыпочках на крышке все той же гробницы, задирая подбородок, чтобы не нахлебаться воды, а у него на плечах и на голове разместились все шесть гномов. В общем, окончилось все благополучно, если не считать того, что бедного короля вытащили с этой экскурсии в полуобморочном состоянии на почве перенапряжения и недостатка воздуха. Едва оклемавшись, он вспомнил, что должен был вернуться еще вчера, испугался, что королева волнуется, спешно попрощался с гномами, пообещав непременно навестить их еще, чтобы достойно отпраздновать чудесное спасение, и рванул домой. А дома его ожидал традиционный вопрос «где ты был?», на который он ответил уклончиво и невнятно, опасаясь расстроить беременную супругу. После чего его величеству было высказано, что он слоняется невесть где, что супруга переживает, а ему начхать, что он ее больше не любит, что он всю ночь шлялся по бабам… Обиженный на такую несправедливость король молча развернулся и ушел. И вот теперь напился, как студент, и горько оплакивает свою рухнувшую семейную жизнь. В переносном смысле, конечно, оплакивает, но все же…

Кантор искренне попытался утешить короля, так же как Жак, доказывая, что Кира это просто не подумавши сказала, что не стоит воспринимать всерьез истерику беременной женщины, что завтра они помирятся и все будет хорошо. И что королевские проблемы мелки и ничтожны по сравнению с его собственными. Затем он, кажется, некоторое время жаловался на собственную горькую судьбу и проклинал свою бестолковость, непризнанных пророков и в особенности Артуро Сан-Барреду, коварного соперника. А потом у него окончательно сорвало крышу. Или же он просто напился до тех самых чертиков, которых вечно поминала Ольга. Только не зеленых, а черных, и не маленьких, а в натуральную величину.

Бредовое последствие пьянства вошло в гостиную как положено обычным людям, через дверь. Полюбовалось на разгром и пьяных гостей и восхищенно ахнуло:

— Умеют же веселиться люди в этом благословенном краю, не знавшем сухого закона!

Это похожее на демона существо вело себя как нормальный здравомыслящий человек. И выглядело примерно как человек средних лет, без всяких рожек и хвостиков. И одето было в самый заурядный серый камзол и белую рубашку. Но лицо, на котором виднелись только белки глаз, было черно, как хорошо начищенный сапог.

Унылый король никак не отреагировал на вошедшего. Кантор так и не понял — то ли это кто-то знакомый и его появление ожидалось, то ли это и есть пресловутый «чертик», которого никто больше не видит, и гость из солнечной Мистралии действительно допился.

Боясь показаться полным дураком, Кантор осторожно указал глазами на новое лицо и спросил, тут действительно демоны расхаживают или же кое-кому пора прекращать пить.

— Где? — заинтересовался король и только тут заметил. — Ах, маэстро Гарри! Как вам понравился концерт?

— Концерт — понравился. А сам факт выхода на улицу… как обычно, — вздохнул «чертик», слегка погрустнев. — Дождь — это еще мелочи. Хуже всего то, что, куда бы я ни пошел, вокруг меня собирается толпа. Все обязательно пялятся на меня примерно так же, как этот нетрезвый латинос. — Он кивнул на обалдевшего Кантора. — Получил заманчивое предложение работы в шоу-бизнесе. В цирке уродов. Какой-то маг предлагал сто золотых за кусок моей черной шкуры. Для опытов. А ближе к дому за мной увязался помешанный монах и пытался изгнать назад в преисподнюю при помощи серебряной бляхи и имени Господнего. Ну что это за жизнь, а?

— Сочувствую, — кивнул Шеллар и жестом пригласил гостя к столу: — Присаживайтесь. У нас еще остались пельмени… И выпить, кажется, тоже… но не уверен.

— Хоть один нормальный человек во всем этом сказочном королевстве! — растроганно воскликнул чернолицый пришелец и мигом воспользовался приглашением. — Мы случайно не собратья по несчастью? Ты хоть и белый, но, судя по твоей замечательной физиономии, тоже хорошо знаешь, каково это, когда от тебя люди шарахаются…

— Кантор, налей маэстро выпить, — скомандовал король. Сам он, судя по всему, опасался промахнуться мимо посуды. — И не смотри на него так, ты же видишь, человек обижается. Я понимаю, что ты никогда не видел чернокожих людей, но Ольга обязательно должна была рассказать тебе об их существовании.

— Так это переселенец! — догадался Кантор. — Ольга мне говорила, но я не представлял себе… и не очень-то верил… А что, Мафей опять начал баловаться?

Его величество только махнул рукой:

— Еще хуже… Мафей решил обучить полезному навыку перемещения предметов своего друга Орландо. Перед тобой результат его упражнений. Маэстро Гарри, музыкант. Погиб, судя по всему, от случайной пули, когда в ресторане, где он выступал, произошла перестрелка между двумя преступными шайками. Лет за тридцать-сорок до Ольги.

Действительно, в цирке уродов такой экземпляр оторвали бы с руками… — подумал Кантор, силясь попасть горлышком бутылки на край стакана.

— Ой, давайте я лучше сам налью, — вмешался Гарри и отнял у него бутылку. — Ну вы даете, господа! Это надо же так нажраться! Только белые так могут, ей-богу!

— И то не все! — наставительно добавил король. — А только особо несчастные.

— А что у вас за несчастье? — поинтересовался переселенец, когда они отставили пустые сосуды и вернулись к пельменям.

— У нас с Кантором катастрофически не сложилась личная жизнь, — пожаловался его величество. — Но рассказывать по второму разу нам неинтересно, так что ты просто пей…

— А у Жака что за беда, что он мордой в пельменях спит? Придет Тереза, будет ему на орехи…

— У Жака самая ужасная беда. К нему пришли мы. А Терезе я сам все объясню. Надеюсь, мне она простит. В конце концов, мы что, не в состоянии сами убрать за собой тарелки? Да я вот из принципа даже помою их сам!

— Ваше величество! — ужаснулся Кантор, представив последствия этого подвига. — Не надо! Грязные тарелки Тереза еще как-то переживет, но разбитые…

— Ты что же, хочешь сказать, что я не в состоянии…

Возмущенную речь короля внезапно оборвали некие судорожные звуки — это маэстро Гарри подавился пельменем.

— Вот видишь, что ты наделал! — укоризненно заметил Шеллар III и от всей души хлопнул беднягу по спине. — Кто тебя за язык тянул?

— А что я такого сказал?

Гарри немного откашлялся и, задыхаясь на каждом слове, потребовал:

— Повтори, как ты его назвал?

— Ну да, он король… — Кантор сообразил, что потрясло несчастного барда, но начинать врать теперь было поздно. — Я думал, ты знаешь. Ваше величество, вы сами виноваты! Вы вели себя так, будто давно знакомы! Надо было меня предупредить!

Испуганный музыкант принялся объяснять, что ничего плохого не имел в виду, когда упоминал о физиономии его величества, а напротив, она ему очень понравилась. Кантор пытался втолковать, что король не любит, когда ему льстят. Король возглашал, что Кантор сам должен был догадаться без всяких предупреждений, и, раз не догадался, значит, он просто пьян. И все это одновременно.

Утешившись тем, что местный король немного отличается от персонажей отечественных сказок и непочтительные речи не будут иметь фатальных последствий, Гарри на всякий случай, чтобы еще раз не напороться, спросил, кто такой Кантор. Тот не нашелся, что ответить, зато нашелся король. Бедный Гарри начал припоминать, не сказал ли он и этому опасному господину чего-нибудь непочтительного. Кантор заявил, что теперь его очередь обижаться, ибо король нарочно сказал неправду, чтобы переселенца напугать. Сам ведь знает, что кабальеро еще год назад завязал с ремеслом убийцы, а теперь он и вовсе нетрудоспособный инвалид…

Чем все кончилось, Кантор не помнил. Кажется, они все-таки договорились, что глубоко друг друга уважают и будут уважать, невзирая на титулы, профессию и цвет кожи. А еще с некоторым трудом припоминалось вокальное безобразие, до которого они в конце концов докатились. Гарри оказался действительно бардом и, хотя под рукой не оказалось рояля, порадовал публику парой замечательных песен. А пьяный Кантор, кажется, подумал, что если это действительно должно исполняться таким образом, то и его непотребный голос сойдет, и тоже присоединился. А потом и за гитарой сбегал. Как выглядело его исполнение, он не помнил абсолютно, только врезалось в память изумленное восклицание черного маэстро Гарри: «Так не бывает! Да что у вас за мир такой?! Волшебники ходят по улицам, драконы летают над городом, короли пьют с первым попавшимся негром, а какой-то мексиканский киллер с первого раза снимает блюз без единой фальшивой ноты! Сумасшедший какой-то мир!»

ГЛАВА 11

Это и есть та проблема, Пятачок, решению которой я просила Пуха посвятить свои Умственные Способности.

А. Милн

Сознание вернулось резко и внезапно от жгучего холода и ощущения, будто его макнули головой в ледяную воду. На поверку ощущение оказалось полностью реальным. Как только Кантор немного отфыркался и открыл рот, чтобы возмутиться, чья-то могучая длань, державшая его за загривок, повторила воспитательное действие, и он чуть не захлебнулся.

— Что ты делаешь?! — послышался испуганный вскрик Жака. — Они же потонут!

— Не потонут! — гневно прогремел прямо над ухом голос Элмара. Кантора рывком приподняли, позволив выплюнуть воду и вдохнуть воздуха, и он с ужасом увидел, как в бадью, из которой его только что извлекли, беспардонно и непочтительно макнули короля. — И скажи спасибо, что у меня только две руки, а то и ты был бы там же!

Элмар вынул из бадьи тщетно сопротивляющегося кузена, и не успел Кантор ничего возразить, как опять оказался в воде с головой.

— Он же простудится! — снова вскричал Жак.

— Кто? — раздраженно поинтересовался Элмар. — Этот? Или этот?

Кантора снова извлекли из ледяной купели, и вакантное место снова занял его величество.

— Хватит! — поспешно выдохнул Кантор, не дожидаясь, пока процедура повторится.

— Ах, хватит?! А вчера эта мысль никоим образом не посетила ваши утонченные мозги? — продолжал разоряться Элмар.

Король отчаянно трепыхался, пытаясь вырваться из его железной хватки, но с таким же успехом он мог пытаться вынуть голову из ошейника.

— Кантор простудится! — пояснил Жак. — Он вчера промок под дождем, и мы его весь вечер отпаивали, чтоб согреть. А ты его в холодную воду!

— Мне кажется, вы его перегрели, — проворчал Элмар и извлек из воды взлохмаченную мокрую голову кузена.

— Довольно! — тут же закричал тот. — Я уже проснулся!

— Надо чтоб ты еще и протрезвел! — прорычал Элмар и, оставив в покое Кантора, снова окунул короля головой в бадью.

Кантор отдышался, протер глаза и вспомнил, что этот сосуд он вчера видел наверху, в ванной. Следовательно, его геройское высочество наполнил бадью там и приволок на кухню… М-да, вырвешься от такого!

Элмар между тем вытащил короля и презрительно изрек, разглядывая его с нескрываемым отвращением:

— И этот человек мне толковал день и ночь, будто я много пью!

— Отпусти немедленно! — сердито огрызнулся мокрый король. — Тоже мне, трезвенник нашелся! Отпусти, а то поменяю список наследников и опять поставлю тебя первым!

— Ах, ты еще грозиться? А вот так тебе!

Возмущенный король в последний раз окунулся в воду, после чего все-таки был отпущен на свободу.

— Кто бы еще говорил! — тут же негодующе воскликнул он. — Еще раз так сделаешь, я буду приходить к тебе лично и макать вот так каждый раз, как напьешься, то есть ежедневно! Не поленюсь! А отомстить у тебя не будет возможности! Лицемер задрипанный, ему, значит, можно, а мне нельзя!

— Мне можно! — не унимался Элмар. — Я не король, и у меня не рыдает дома жена, причитая на каждом слове и представляя себе всякие страсти!

— Например, что я опять пошел по бабам? — Видимо, королевское похмелье сопровождалось повышенной раздражительностью и язвительностью, поскольку обычно король не ехидничал так зло и упорно.

— А ты что, туда уже ходил? — слегка растерялся Элмар.

— Нет, но ей почему-то показалось, что ходил, из-за чего она вчера закатила мне истерику.

— И ты пошел с горя нажрался? И тебе, конечно, трудно догадаться, что минуту спустя она испугалась и бросилась тебя искать, а искать тебя на ночь глядя ее никто не пустил, а мэтр опять слинял к коллегам на посиделки, и Мафей, как назло, обкурился до неподобающего состояния… Пока меня нашли, да пока она объяснила мне, в чем дело, да пока я нашел тебя… А ты тут валяешься, пьяный, как свинья…

— Свиньи не пьют! — упрямо возразил король.

— Молчи, а то опять макну! Ты тут водку хлещешь, а бедная Кира там с ума сходит и причитает, что она тебя незаслуженно обидела и ты, наверное, пошел утопился!

— Поздравляю, — проворчал король уже скорее по инерции, чем со злости. — Ты сделал все, чтобы она не разочаровалась.

— Шутки шутками, а Хрисс воспринял это совершенно серьезно и уже с полчаса бороздит воды Риссы, надеясь найти твое бренное тело.

— В Риссе? Он что, не совсем здоров? Где там топиться? Он бы еще в фонтане поискал!

— В фонтане тебя тоже искали. И в прудах дворцового парка тоже.

— Сброд идиотов, — проворчал король. — Неужели сложно было логически поразмыслить и прийти к естественному выводу, что в таком отвратном настроении я мог пойти только к Жаку?

— Не знаю, — проворчал Элмар. — Я сразу об этом подумал и нашел тебя… О, вот видишь, и мэтр тоже нашел…

Серое облачко телепорта действительно явило присутствующим мэтра Истрана, который с крайним неодобрением полюбовался сценой у бадьи и изрек:

— Что же это такое, ваше величество? Мне следует присматривать за вами, как за грудными младенцами, и не отлучаться из дворца ни на шаг?

— Извините, — кратко отозвался король. — Пойдемте домой. Там поговорим.

— Боюсь, если вы покажетесь на глаза королеве в таком виде, будет еще один скандал. Пойдемте лучше домой к его высочеству, там я приведу вас в порядок, а уж затем… — Тут взор почтенного мэтра наткнулся на Кантора, и мэтр, прервав свою речь на полуслове, но не выразив особого удивления, произнес: — О, дон Диего все-таки вернулся, как мы и предполагали. Рад видеть вас в добром здравии.

— Спасибо, — ответил Кантор исключительно из вежливости, поскольку о «добром здравии» в данный момент и речи быть не могло.

Да еще противный внутренний голос, видимо желая поиздеваться, напомнил, что Жюстин раз десять его предупредила: не пить ни в коем случае! Скотина, не мог вчера напомнить! Хорошо, если это просто похмелье или очередной приступ, а если в самом деле от спиртного может случиться рецидив? И опять отнимутся конечности и перекосит физиономию? Чем только вчера думал…

— Кантор, — обратился к нему король, поднимаясь и протирая глаза. — Никуда не уходи, посиди у Жака до вечера, отдохни, приведи мысли в порядок, а вечером приходи ко мне. Нам надо поговорить.

— Хорошо, — коротко кивнул Кантор.

— И, повторяю, никуда не ходи и ни с кем не встречайся, а то натворишь каких-нибудь глупостей.

— Дурак я, что ли… — проворчал Кантор.

— Знаем мы вас, горячих мистралийских парней. Стукнет тебе в голову вчерашний самогон, пойдешь покалечишь сгоряча своего соперника и все испортишь. Приходи вечером, мы все обсудим спокойно и не торопясь и что-нибудь придумаем. Я пришлю кого-нибудь сюда за тобой. Жак, предупреди своего переселенца, чтобы держал язык за зубами.

— Насчет чего? — уточнил Жак. — Насчет Кантора или…

— Не прикидывайся дурачком, — раздраженно оборвал его король. — Насчет всего. Что он видел Кантора и они тут пели дуэтом, что он пил в компании моего величества и видел меня… в неподобающем состоянии, и вообще насчет всего, что он вчера видел. Пугай его, как хочешь, рассказывай, что Кантор припадочный, что я лицемерный тиран и казню потом своих собутыльников, говори все, что тебе в голову взбредет, но чтобы он не трепался.

— Ага… — послушно кивнул Жак. Затем окинул взором кухню и напомнил: — А его высочество не желает ли случайно затащить назад в ванную эту бадью? Мы же ее сами не затащим, даже втроем.

Элмар неохотно посмотрел на разруху, наведенную им на кухне, и проворчал:

— Я тебе слуг пришлю.

Кантору очень хотелось остановить придворного мага и стрясти бесплатную медицинскую консультацию, а то и небольшое лечение, но он все же промолчал. Стыдно было признаваться, что вчера, малодушно преисполнившись жалости к самому себе, бессовестно нарушил предписания целителя и набрался, как скотина последняя… Лучше уж просто отыскать свое лекарство, да еще глоточек добавить…

— Блин, я шизею с этими особами королевской крови! — горестно возгласил Жак, когда упомянутые особы исчезли в телепорте. — Два часа ночи, состояние «перепил-недоспал», по гостиной словно орда прошла, кухня вся в тесте и еще бадья с водой посреди всего этого… Что я утром Терезе скажу? Кантор, ну хоть ты подтвердишь, что тут действительно был король и это он во всем виноват?

— Если доживу до ее прихода… — тихо простонал Кантор.

На этот раз их помирившиеся величества принимали гостя в лаборатории своего придворного мага. Наверное, для того чтобы исключить любой намек на официальность. Или же его величеству зачем-то требовалось присутствие мэтра Истрана.

Шеллар III был настроен по-деловому и все подобающие церемонии пресек на втором слове, чем невольно пробудил ощущение стабильности и незыблемости мироздания. Все было так привычно, так знакомо, что Кантору на мгновение показалось, будто он никуда и не уходил. Будто не было трех последних лун. Не было разлуки, не было войны, не было призрачного города в Лабиринте и долгих недель отчаяния. Будто только вчера они с королевской четой и их придворным магом вот так же сидели в этой самой лаборатории, а всего этажом выше ждала его в своей комнате замечательная девушка…

— Я вот о чем с тобой хотел поговорить, — без долгих вступлений начал король, едва Кантор успел опуститься в кресло. — О том, что тебе делать и как жить дальше. Я не собираюсь ни в коем случае утомлять тебя наставлениями и советами, но мне кажется, что сам ты не имеешь никаких идей на этот счет и тебе полезно было бы обсудить планы на будущее хоть с кем-нибудь.

Это было совершенно справедливо. Кантор действительно так и не знал, что делать, и его фантазия почему-то не простиралась дальше разбития физиономии Артуро Сан-Барреды, что было бы полнейшей глупостью и ничего полезного не принесло бы. Однако прямо сейчас говорить на эту тему он был не готов, поэтому спросил:

— А где Мафей?

— Ты хотел видеть Мафея? — уточнил Шеллар. — Или просто не хочешь ни с кем обсуждать свою жизнь?

— Я всего лишь хотел узнать, как он поживает, как у него дела. И вообще, ваше величество, вы всегда так сразу и резко начинаете о деле, что я не успеваю даже понять, хочу ли говорить на предложенную вами тему.

— Что ж, если тебе хочется подойти к вопросу издалека, давай отвлечемся. О том, что случилось с Оливией, ты, наверное, уже знаешь?

Кантор кивнул:

— Потому и спрашиваю.

— Как Мафей это пережил, тоже можешь представить. Мне кажется, он до сих пор не успокоился. Хотя плакать мой младший кузен уже давно перестал, он обозлился и воспылал жаждой мести. К сожалению, Мафей не унаследовал от своих эльфийских предков способности легко отвлекаться и быстро переключаться. Со своей бредовой идеей сразить обидчика в честном бою он носится до сих пор. Мэтр попытался по возможности придать его стремлениям более конструктивное направление и хоть немного соотнести их с реальностью. Кажется, в последнее время Мафей немного образумился, верно, мэтр?

— Отчасти, — вздохнул мэтр Истран. — Мне удалось его убедить, что для успешного выполнения той задачи, которую он перед собой поставил, надо сначала хотя бы сдать на магистра и получить какие-то практические навыки боевой магии. Мы даже составили примерный план, который растянется лет на десять. Сначала Мафей получит степень бакалавра, потом мы начнем изучать собственно боевые заклинания, а затем будем готовиться к экзаменам на магистра. Должен заметить, мне очень помог преподобный Чен. Его лекция о хинской философии и в частности о традициях изысканной мести произвела на его высочество весьма благоприятное впечатление. Не уверен, что он понял и принял все основные положения трактата мудрейшего Пу Сы, но, по крайней мере, согласился, что мчаться неведомо куда без обдуманного плана действий есть глупость, гарантирующая неуспех. И уже на этой почве мы договорились об отсрочке великого деяния принца Мафея. А за десять лет мало ли что полезного может случиться… Даже если у его высочества хватит упорства не забыть о своей великой цели, все же остаются варианты… например, сбудется проклятие, которым одарил таинственного негодяя мэтр Максимильяно. Или же злодея отыщет кто-то более опытный и квалифицированный, чем Мафей. Или какой-нибудь разгневанный мистик искупает мерзавца в святой воде. Или ватага веселых варваров разложит под ним костер и весело попляшет вокруг…

— Помнится, до сих пор я не замечал за вами такой кровожадности, — заметил король. — Кстати, уважаемый мэтр, вы сами случайно не намереваетесь влезть в это дело лично и испортить ученику всю затею?

— Я бы с радостью, — признался мэтр Истран, — но даже мне туда не дотянуться. Кроме того, есть вероятность, что объект наших поисков бессмертен, но Мафею я об этом не сказал.

— Я так и знал, что Мафей разболтает все, что видел в Лабиринте! — вставил и свои пять медяков огорченный Кантор. — А ведь он мне слово дал!

— Неправда, мне он ничего не говорил! — тут же отозвался король.

А придворный маг добавил:

— Если вы о проклятии, то мне поведал об этом сам мэтр Максимильяно не далее как вчера. Между прочим, дон Диего, он очень хотел вас видеть и ужасно расстроился, когда опоздал к вратам обители…

— Он… вернулся? — только и смог сказать Кантор, чувствуя, как от волнения застучала кровь в висках и привычно заломило затылок.

— Успокойтесь, ничего страшного, что вы разминулись. Раз уж вы не пропали неведомо куда, а почтили своим присутствием именно наш город, то теперь вы сможете видеться, когда и сколько вам будет угодно. Однако должен заметить, войдя во Врата Судьбы, вы получили четкие указания и взяли на себя определенные обязательства, коим теперь должны следовать. Куда-то опять уезжать и неизвестно что искать вам теперь противопоказано. Возможно, с судьбой можно спорить, но делать это следует вежливо и аргументированно, а нагло отвергать и пренебрегать — не стоит.

— Да, кстати, — вдруг заговорила королева. — Я тоже вчера видела мэтра Максимильяно и обратила внимание на ваше поразительное сходство. Сегодня стала спрашивать — Шеллар и мэтр Истран как-то уклончиво пожимают плечами и ничего мне не говорят, а я от этого чувствую себя полной дурой. Вы действительно родственники?

— Да, — честно признался Кантор, не находя в себе сил огорчать ее величество очередным отказом. — Он мой отец. Только Ольге не говорите.

— Да стоит Ольге его увидеть, она сама догадается. Я же догадывалась. Но если ты так хочешь, не скажу.

— Может, она его не увидит… — понадеялся Кантор. — Она часто бывает во дворце?

— Очень редко. Но не исключено, что они могут встретиться, — прокомментировал король.

— А почему она ушла отсюда?

— Ты же помнишь, она и не хотела жить во дворце, — напомнила Кира. — Когда ушел ты, ушла и она. Всего через неделю после того памятного дня, когда ты удрал на войну, а нас с ней чуть не похитили.

— Ольга была с тобой?

— Кантор, мне непонятен ужас в твоем голосе, — подал голос Шеллар. — Ты не знал?

— Мне никто не сказал!

— И правильно, — уверенно заявила Кира. — У какого дурака хватит ума сказать воину в день битвы, что с его девушкой случилась беда? Кому нужно, чтобы воин переживал и терзался мрачными мыслями, вместо того чтобы сражаться?

— Но мне и потом не сказали!

— Тяжелобольным подобных вещей тоже не говорят, — добавил мэтр Истран. — Это может фатально сказаться на их состоянии.

— А потом, когда я уже выздоровел?

— А потом, наверное, просто забыли, — предположил Шеллар. — Действительно, Ольга была с Кирой и, можно сказать, спасла ее величество от похищения. Более того, чуть не прихлопнула самого наместника Харгана. Не будь у него прочных доспехов и естественной хитиновой брони на груди, у нас было бы намного меньше проблем. Но крыло она ему все-таки прострелила… Кантор, что с тобой? Если это очередной приступ, не стесняйся сказать, мэтру нетрудно…

— Нет, приступ был утром… — отмахнулся мистралиец, так как причиной изменений в выражении его лица была вовсе не усиливающаяся боль в затылке. Великое небо, вот это ты попал, товарищ Кантор… Вот это вляпался… Вот уж действительно проклятие что надо… Не зря о Горбатом подумал… Если это действительно он… То думай теперь, дорогой товарищ, как жениться на девушке, которая незадолго до тебя, в тот же день и таким же способом обидела проклинавшего! И которую ты сам в тот же день обидел несколько другим способом. — Нет, правда, не обращайте внимания. Я какой-то нервный стал в последнее время.

— Ну если медицинская помощь вам не требуется, я отвлекусь на несколько минут. — Мэтр Истран пересел поближе к зеркалу и сбросил покрывало. — Раз уж вы мне так удачно напомнили о Мафее, взгляну одним глазком, чем его высочество занимается. А то он хоть и успокоился, но иногда на него находит… То он пытался еще одного наставника подпольно нанять, то стимуляторами отравился, пытаясь улучшить память, то «пудры» нанюхался в момент депрессии… Так что присматривать надо обязательно. Заодно и вы посмотрите.

Зеркало прояснилось и явило взорам присутствующих печального принца, восседавшего на спинке дивана. По дивану весело прыгали два одинаковых крошечных карапуза, восторженно хохоча и пытаясь достигнуть заветных ушей.

— Ну вы, мелюзга! — с претензией на внушительность произнес басовитый мужской голос. — Не троньте дядины уши! Ведите себя подобающе!

Монолог сурового воспитателя не возымел особого действия — малыши были еще не в том возрасте, чтобы понимать подобные речи.

— У них наследственность тяжелая, — с печальным сарказмом заметил Мафей. — К ушам неравнодушны, как и папенька.

— А чьи это дети? — полюбопытствовал Кантор, наблюдая за визжащими крохами с умилением, которого отродясь за собой не замечал.

— Как ты мог заключить из услышанного, племянники Мафея, — пояснил Шеллар. — Принц-бастард Макар и принц-бастард Назар, результаты арифметической несостоятельности принца Кондратия. Мафей часто навещает кузена и любит играть с его детьми.

Королева вдруг неожиданно шмыгнула носом и поспешно потянула из-за манжета платочек.

— Кира, ну что ты… — тут же засуетился его величество. — Ничего же не случилось…

— Сама знаю! — сквозь слезы огрызнулась Кира, утирая глаза платочком. — Я вообще ни при чем! Оно само! Не смотрите на меня, сейчас все пройдет!

Мэтр Истран легким движением ладони погасил зеркало и посоветовал:

— Ваше величество, я бы рекомендовал вам отдохнуть и успокоиться. Как мне кажется, разговор сегодня пойдет о вещах печальных, а вам не следует переживать и расстраиваться. Если вам будет угодно, дон Диего навестит вас лично, и вы сможете поговорить на любую приятную вам тему.

Королева сердито поджала губы и рывком поднялась.

— Я ненадолго. Минут через пять вернусь.

— Конечно, дорогая, — ласково согласился супруг. — Возвращайся.

Он проводил ее долгим печальным взглядом, а когда дверь закрылась и стихли шаги, жалобно вопросил:

— Мэтр, вы уверены, что все это после родов пройдет? Это точно?

— Ваше величество, будьте логичны. Если «это» началось в период беременности, значит, является ее следствием. И по окончании прекратится.

— Ненадежная какая-то у вас логика… — ничуть не утешился король. — Что ж, остается только надеяться… Кантор, теперь-то ты готов к серьезному разговору?

— Может, не стоит? — попробовал возражать Кантор, опять застигнутый врасплох энтузиазмом его величества. — Может, я как-нибудь сам? Мне не хочется об этом вообще говорить. Я понимаю, почему вам хочется, мы с вами вчера так славно жаловались друг другу на свою личную жизнь, и вдруг хлоп — и у вас, оказывается, все в порядке. Вам теперь неловко и хочется срочно сделать так, чтобы и у меня все оказалось в порядке. Возможно, вы даже уже придумали как. Но, может, все же не надо?

— Нет, я еще не придумал, — возразил король. Это было единственное возражение, так что по всем остальным пунктам Кантор, видимо, был прав. — Чтобы что-то придумать, мне надо точно знать, что именно требуется придумать, а я пока не знаю. Потому и хотел с тобой поговорить.

— А с Ольгой вы уже говорили? — поинтересовался Кантор. — Или поручите это Кире? Или… — он чуть заметно усмехнулся, припомнив давние жалобы королевского шута, — свалите этот щекотливый разговор на Жака, как вы обычно делаете?

— Нет, говорить с Ольгой я буду сам, если это вообще понадобится. Но прежде мне нужно выработать линию разговора, а для этого надо сначала определиться с тобой. На Ольгу мы лучше просто посмотрим, если ты не против и если мэтр окажет нам такую любезность…

— Пожалуйста, ваше величество, пожалуйста, — вздохнул придворный маг и проделал знакомую манипуляцию с зеркалом.

Кантор увидел незнакомую комнату, полную народу, — видимо, молодежь собралась у кого-то дома… а впрочем, нет, даже Ольга никогда не доводила свой дом до такого состояния. Больше похоже на мастерскую… Да, действительно, вот и холст на подрамнике, вокруг которого все собрались. А вот и автор неведомого шедевра, то ли ей удалось свое творение продать, то ли она его просто закончила, и теперь по этому поводу праздник. А вот и Ольга… Сейчас ее хорошо видно со всех сторон, и можно наконец рассмотреть в нормальном освещении ее новую прическу… О небо, что она сделала с волосами?! Как у нее рука поднялась обрезать четверть локтя чистого золота?!

— Изменилась, верно? — словно угадал его мысли король. — Я тоже заметил. Не только похорошела, но и поумнела.

— Остричь такие прекрасные волосы и подцепить самого ничтожного и гнусного из всех возможных мужчин — это признак поумнения?

— Тебе не нравится ее новая прическа? По мне, так замечательно. Мою гипотезу о причинах ее расположения к упомянутому тобой мужчине я излагал вчера. А вот совать Ольге фиалки за уши стало вдвое труднее, чем прежде. Даже мне. Она стала осторожно и очень критично воспринимать все, что вокруг нее происходит, научилась худо-бедно анализировать и делать выводы. Три луны назад мне не удалось подставить ее в споре, как тебя с мороженым. А к твоей великой тайне она, похоже, уже подобралась вплотную.

Кантор слушал рассудительные королевские речи вполуха, не сводя глаз с восхитительно неправильной девушки, которую по-глупому уступил злейшему врагу. И теперь паскудник Артуро сидит с ней рядом, обнимает за талию, что-то шепчет на ушко… Братья Бандерасы, бессовестные предатели, общаются с ним, как с приятелем… Даже чернокожий переселенец Гарри здесь! Понятно, они с Ольгой земляки, вполне закономерно, что они подружились.

— Ребята, вы бы знали, как мне нравится ваш мир! — вдохновенно вещал черный бард, размахивая копченым хвостиком плюта. Кантор еще вчера заметил, что этот парень по темпераменту почти мистралиец. — Хоть меня и приглашали в шоу уродов, обещая сделать звездой программы, и на улицах все еще шарахаются, но все же до чего у вас тут интересно! Вчера — вот вам крест святой, не вру! — вчера я пил с королем! Я, простой бедный музыкант… ну то, что я негр, можно не считать…

— Я Жаку голову оторву! — прокомментировал Шеллар. — Я же ему приказал! Забыл, оболтус!

— Ну и что? — ничуть не удивилась Ольга. — Король со всеми переселенцами обязательно знакомится. А с некоторыми и пьет. Я вот тоже с ним пила, когда знакомилась. А что, он от тебя не скрыл, что он король? Он обычно не признается.

— Дело было так, — принялся объяснять маэстро Гарри, поскольку остальные гости зашумели, требуя подробностей. — Вчера прихожу я домой и вижу — у Жака сидят два каких-то гостя, пьяные до такой степени, что человек вообще столько не выпьет, а сам Жак спит мордой в пельменях. Эти господа пригласили меня выпить. Я вообще-то не любитель таких пьянок, когда двое уже зеленых кроликов видят, а третий только пришел, да еще если они белые… Ольга, не перебивай, я давно усвоил, что здесь других нет, а привыкнуть все равно не могу. Так вот, хоть и не люблю я таких компаний, но отказаться не смог. Чуть ли не впервые за тот месяц, что я здесь провел, мне попался человек такой редкой породы. Даже бровью не повел, увидев мою черную физиономию, да еще и собутыльника пристыдил. Я еще подумал, наверное, ему тоже по улицам ходить, как и мне, одно расстройство. Этакая жердь, футов семь, наверное, и морда — с первого взгляда испугаешься. Ну я по простоте душевной что подумал, то и сказал. И тут этот пьяный латинос вдруг к нему: ваше величество! Как я там не помер на месте, сам не знаю, но уж дураком себя выставил с таким блеском…

Король с тяжким вздохом обхватил ладонью подбородок и попросил:

— Мэтр, выключите это безобразие.

— Нет, ваше величество, — категорически отказался старик. — Смотрите, и пусть вам будет стыдно.

— Да чего ты, — утешила приятеля Ольга. — Король никогда не обижается, если только его не хотят обидеть специально. Он классный мужик, ты вот с ним еще с трезвым познакомишься… И, к твоему сведению, в этом мире еще не открыли Америку, так что латиносов тут быть никак не может. Не обзывай людей как попало, вот и не будешь попадать в дурацкое положение. Если это был мистралиец, то так и надо сказать. Хотя, собственно, с каким это мистралийцем король мог пить у Жака? Ты хоть имя запомнил?

— Ой, честно говоря, я не запомнил, как его зовут… У него еще имя испанское, вот он мне так и запомнился как «мексиканский киллер»…

— Нет, Жак стопроцентно заслужил хорошую взбучку! — рассердился король. — Ведь Ольга сейчас догадается!

У Ольги действительно что-то словно щелкнуло в мозгах при упоминании экзотической профессии второго собутыльника Гарри, и она быстро спросила, перебив того на полуслове:

— Он просто так выглядел или тебе сказали о его профессии?

— Король сказал. А сам этот… мистралиец, так правильно?.. обиделся и стал уверять, что он уж год как завязал…

— Его зовут Диего? — продолжала допытываться взволнованная девушка. — У него вот такой хвостик, сережка в ухе, небольшой шрам вот здесь, над бровью…

— Ну да, — согласился Гарри. — А откуда у тебя такие знакомства в уголовном мире?

— Я же вам говорила! — победно воскликнула Ольга. — Никакой тут мистики нет, это он вчера был в зале! А вы — призраки, покойники… Пить меньше надо!

Кантор слегка утешился, увидев, как на глазах побелел Артуро Сан-Барреда и как затряслись у него губы. Ага, засранец, испугался! А ты что думал, всю жизнь будешь у меня безнаказанно тырить все, что понравится? И близнецы как-то неуютно заерзали, небось тоже к Ольге клинья подбивали и вспомнили теперь…

— Он же… — еле выговорил Артуро, — он же меня убьет.

— Пусть только попробует! — негодующе воскликнула Ольга. — Не бойся, не посмеет он тебя убивать, я с ним поговорю…

— В самом деле, — поддержал ее Гарри, — он нормальный мужик. Меня же не убил. И тебя не убьет, пока кто-то не закажет. Да и сказал же он, что завязал. И вообще сказал, что он теперь нетрудоспособный инвалид, потому как ему на войне крепко по голове перепало…

— Я это сказал?! — ужаснулся Кантор, и король безжалостным кивком подтвердил очередное позорище, постигшее невезучего мистралийца.

— Я рад видеть, дон Диего, что вам тоже стыдно за вчерашнее безобразие, — наставительно заметил почтенный мэтр. — Ибо мне крайне редко доводилось видеть в ваших глазах это чувство, столь полезное для нравственного совершенствования.

— Но это не самое главное, — продолжал Гарри, — а вот что меня действительно потрясло… мы там потом небольшой домашний концертик сообразили, и что вы думаете? Какой-то отставной вояка берет в руки гитару и с первого раза на слух снимает блюз! Довольно сложный, между прочим! И говорит при этом, что он не профессиональный музыкант, а так, когда-то в молодости баловался!

— Я не Артуро, а Жака убью, — простонал Кантор.

— Сам виноват, — возразил король. — Напился, выдал себя с потрохами, а теперь виновных ищешь.

— Мой знакомый вообще не играет, — неуверенно возразила Ольга. — И не поет никогда. Говорит, что у него голоса нет… Может, это все-таки был какой-то другой мистралиец? А может, это Жак с королем специально тебе кого-то подставили, чтобы меня разыграть?

— Это уж я не знаю, тебе лучше у Жака спросить. А голос у парня нормальный. Не оперный, но блюз звучал здорово. А слух просто идеальный, хватает мелодию в момент, хоть и пьяный…

— Проклятье… — снова не удержался Кантор.

Король успокаивающе махнул рукой:

— Не переживай так, все можно исправить. Почему бы воину и не обладать врожденными способностями к музыке? Надо только обосновать, почему ты до сих пор не признавался. Твои заявления об отсутствии голоса и отказ от пения даже в пьяной компании, к которым Ольга успела привыкнуть, всегда выглядели подозрительно, и сейчас она вполне может об этом задуматься. Ты не обращал внимания, что люди, никогда не обладавшие выдающимся голосом, не циклятся на его отсутствии? Они просто поют, если им хочется петь, и не задумываются о качестве исполнения. Ты же принял за критерий допустимого свой прежний голос и сам себе внушил, что при отсутствии такового петь вообще не следует. Это глупо, Кантор. Таких голосов — единицы на сотни тысяч, а поют все. Ведь можно делать это не для публики за деньги, а для себя и ради собственного удовольствия.

Кантор нахмурился:

— Я не хотел петь. И не получал от этого удовольствия.

— А сейчас?

— Трудно сказать. Я был пьян. Хорошо, обосновать все можно просто. Скажем, в молодости я хотел учиться музыке, и мне сообщили об отсутствии голоса в такой форме, что на долгие годы отбили желание позориться.

— Логично. Это как раз в твоем духе. Что мы еще почерпнули из нашего полезного наблюдения? Мы знаем, что Ольгу уже уведомили о твоем прибытии. Она не ругалась и не обещала вытолкать тебя взашей, а, напротив, намерена с тобой поговорить. Следовательно, вам можно пообщаться и поговорить по душам. Мы сейчас придумаем, как построить первый разговор, чтобы подготовить почву для будущих отношений…

— Ваше величество, — не выдержал Кантор, — когда вы обхаживали Киру, вы тоже обдумывали и логически выстраивали план каждого предстоящего разговора?

— По возможности, — пожал плечами король. — Но мне это не особенно удавалось. Когда речь идет о любимом человеке, очень сложно что-либо рассчитать хладнокровно. Это еще одна причина, по которой я имел смелость предложить тебе помощь. Мне, как человеку постороннему, легче сделать это для тебя, чем тебе самому. Итак, для начала давай определимся: что ты собираешься делать? Кроме возвращения Ольги, разумеется, это и так понятно. Помимо личной жизни ты ведь будешь что-то делать, как-то жить… Даже если тебе не надо напрягаться, изыскивая средства к существованию, ты все равно будешь чем-то заниматься, хотя бы для того, чтобы не свихнуться со скуки. И в данном случае ты сам можешь выбрать свой путь, так что тебе остается только решить, чего ты хочешь.

— Чего я хочу… — медленно повторил Кантор, продолжая смотреть в мутнеющее зеркало, где таяло изображение веселой вечеринки и затихало нестройное, но вдохновенное пение. — Не задавайте мне таких вопросов, ваше величество, ибо я, как всегда, хочу невозможного.

— А конкретнее? Попробуй как-то адаптировать свои невозможные желания к действительности.

Кантор помолчал, прислушиваясь к стихийной суматохе чувств, бушевавших в нем, и пытаясь определить, чего он хочет на самом деле. Не придумать подходящий ответ, а честно понять свои неосознанные желания и облечь их в словесную форму.

— Я хочу… туда, — сказал он наконец и кивнул на погасшее уже зеркало.

И это была правда. Может, завтра он одумается и оставит эту безумную идею, но сейчас ему хотелось именно этого. Вернуться туда. В тот мир, из которого он ушел шесть лет назад и к которому его теперь вдруг потянуло, как тянет домой усталого странника.

— Правильно, — сказал мэтр Истран, снова переставляя кресло. — Абсолютно правильно, молодой человек. Именно этого вы хотите, и это действительно вам нужно. И смею вас уверить, это вовсе не настолько трудно, как вам кажется, даже если вы хотите попасть именно в этот конкретный театр. Поговорите с Азиль, если не хотите просить об одолжении Ольгу. Она представит вас хореографу, а ее мнение считается веским. Или познакомьтесь ближе с маэстро Гарри. Судя по тому, насколько его покорили ваши музыкальные способности, он тоже может составить вам протекцию.

— Да, — улыбнулся король. — Получится изящно и как бы случайно. Вы будете вращаться в одном коллективе, постоянно встречаться, и она каждый день будет видеть, что ты намного лучше ее нынешнего избранника. Ей будут говорить об этом коллеги, подруги, опять же я… Человеческие взгляды имеют свойство поддаваться влиянию, пусть не сразу, но постепенно, шаг за шагом… Да кроме того, лично мне кажется, что она все это время в глубине души хотела, чтобы ты вернулся. Только заставить ее признать это будет очень сложно. Проще все-таки действовать по схеме раскаяния и прощения. А теперь давай подумаем, как тебе вести себя с ней. Поговорить вам надо обязательно, и она не откажется от общения с тобой хотя бы для того, чтобы выяснить, не собираешься ли ты и в самом деле убить счастливого соперника. Кстати, должен заметить, он трус похлеще Жака, и на этом можно сыграть. Он до дрожи тебя боится и не скрывает этого, значит, тебе следует обращаться с ним вежливо и доброжелательно, постоянно давая понять ему в присутствии окружающих, что ты на него не в обиде и причинять ему зла не собираешься. Но в то же время иногда, когда никто не видит, посматривать на него так, чтобы он не перестал тебя бояться. В результате дон Артуро будет весьма глупо выглядеть со своими страхами и наверняка уронит себя в Ольгиных глазах. Помимо всего этого, общаясь с ним, попытайся как-то определить, что нужно ему. Действительно ли ему так нравится Ольга, или ему нужно что-то иное. Деньги, раскрутка, информация, мало ли что может понадобиться господину такого сорта. Я сегодня поднапряг Флавиуса собрать все, что известно о последних десяти годах жизни Артуро Сан-Барреды, и обнаружил прелюбопытнейшие факты. Все эти десять лет он упорно пытался добиться двух вещей: снова выбиться в звезды и разбогатеть, причем в средствах не стеснялся, как и во времена молодости. Я потом дам тебе доклад Флавиуса, почитаешь, тебе понравится. Кстати, в этом деле имеется один любопытный юридический казус. Артуро Сан-Барреда вроде как женат.

— Не вроде как, — проворчал Кантор, — он просто женат. Был, во всяком случае.

— В том-то и дело, что был. А впоследствии жена от него сбежала и вышла замуж вторично, не разводясь и скрыв от нового супруга факт первого замужества. Артуро некоторое время мелькал в тех краях, но, к сожалению, выяснить что-либо точно не удалось. Единственное, что доложил наш человек, — развод нигде документально не фиксировался: ни открыто, ни тайно, ни задним числом. Напрашивается вывод о возможном шантаже, но доказательств, увы, нет.

— Если бы я мог рассказать Ольге все, что я о нем знаю… — Кантор скрипнул зубами. — Но получится, будто я специально обливаю его дерьмом, чтобы очернить в ее глазах. Да и как мне объяснить, откуда я это знаю?

— А и не надо прямым текстом излагать все, что ты о нем знаешь, тем более что такая осведомленность действительно может вызвать подозрения. Достаточно просто намекнуть… К примеру, так: «Я слышал о нем много плохого, но при личной встрече он производит впечатление человека порядочного…» Или вроде того.

— И от кого же я это слышал? — мрачно поинтересовался Кантор. — Просто ходил, собирал сплетни по улице? Или доклад Флавиуса с собой прихватить? Или предъявить дневники Эль Драко, собственноручно сфальсифицированные?

— А у тебя почерк не изменился? — заинтересовался король.

— Да бросьте! Вы что, серьезно?

— При всей своей бредовости идея реально осуществима. Ты пишешь, что считаешь нужным, немного состарить бумагу, чтобы она выглядела на пять-десять лет старше, можно магически, а подсунуть Ольге не откажется твоя матушка.

— Оставьте эту идею, ваше величество! Почерк у меня не изменился, но зато здорово изменились образ мыслей и стиль изложения. Ольга сразу же поймет, что это я писал, что вы там ни делайте с бумагой.

Король помолчал, пуская дым в потолок, и вдруг рассмеялся:

— Есть еще одна идея. Ну-ка скажи, ты на самом деле снился мне по своей воле?

— Нет, сниться Ольге я больше не буду! В чужом сне я никогда не знаю заранее, как буду выглядеть. А если я вдруг приснюсь ей как Кантор, а не как Эль Драко?

— А ты решительно не желаешь признаться даже ей?

— Нет, — категорически отрезал Кантор.

— Тогда еще проще. Раз уж покойный маэстро взялся всем сниться, почему бы ему не навестить и тебя? Очень просто и в то же время потрясающе изящно. Получается, лично товарищ Кантор против маэстро Артуро ничего не имеет, а вот Ольгин «мертвый супруг» ненавидит его всей своей тонкой и ранимой душой… Да после такого твой соперник сам сбежит!

— Неправда! Это у вашего шута душа тонкая и ранимая, а у Эль Драко была широкая и развеселая.

— Не придирайся к мелочам, которые можно поправить по ходу.

— Ее величество возвращается, — вдруг подал голос мэтр Истран. — Смею заметить, что она вряд ли одобрит ваш заговор, поэтому…

— Поэтому завершаем обсуждение, — согласился король. — Так как мэтр абсолютно прав. Лучше поведай мне, что случилось с твоей курткой.

Ее величество вошла без стука, словно нарочно намеревалась заловить мужчин на неподобающих разговорах.

— Что вы притихли? — поинтересовалась она, присаживаясь. — Небось, пока меня не было, договаривались, как организовать возвращение Ольги законному владельцу? Тонко и как бы случайно, как это принято у моего дорогого супруга?

— Вовсе нет, — бессовестно соврал дорогой супруг. — С Ольгой Кантор будет разбираться сам. Я в это дело не полезу. Как верно заметил однажды мой шут, вмешиваться в чужие личные отношения — занятие неблагодарное. В особенности это касается миротворческой деятельности, ибо в большинстве случаев непрошеный доброжелатель получает от обеих сторон. Как раз перед твоим приходом я поинтересовался происхождением дыр на куртке нашего гостя, но он, видимо, не пожелал отвечать, потому и случилась небольшая пауза в беседе.

— Да оно вам надо? — Кантор сердито передернул плечами. — Завтра новую куплю.

— Насколько я могу определить на глаз, дыры прострелены с очень близкого расстояния. Поскольку в тебе аналогичных дыр не наблюдается…

— О небо, какой же вы дотошный, ваше величество! Да, я стрелял сквозь куртку. На меня напали.

— Здесь?

— Нет, еще в Мистралии. Ума не приложу, кому я мог понадобиться.

— И ты так оставил этот вопрос, даже не попытавшись выяснить, кому ты понадобился? А не мог бы ты рассказать об этом подробнее? Возможно, я смогу разобраться.

Кантор хотел взвыть и отказаться, но вовремя спохватился. Подробный допрос об обстоятельствах неудачного похищения, конечно, займет часа полтора и будет стоить огромных душевных усилий, но, если отказаться от этой темы, еще неизвестно, что его величество придумает взамен. А вдруг пожелает покопаться в прошлом или о папе расспросить? Нет, уж лучше выбрать меньшее зло и немного потерпеть. В конце концов, принимая приглашение в гости к Шеллару III, следовало знать, на что идешь…

От мастерской Дианы в Лоскутном квартале до дома Жака Ольга почти бежала. Хотя и глупо было бы думать, что Диего прямо вот так с ходу, не осмотревшись, помчится убивать соперника, объясниться следовало как можно скорее. И вовсе неправда, будто она по нему соскучилась и хочет его увидеть, а уж его самочувствие меньше всего кого-то волнует! Она действительно за Артуро беспокоится! До сих пор Диего не имел привычки бросаться с ножом на соперников, но мало ли как могла на нем сказаться очередная травма головы… А вдруг он теперь контуженый-припадочный?

Увидев ее в дверях, печальный Жак резко изменился в лице и превратился в испуганного Пятачка.

— Кантор здесь? — быстро и в лоб спросила Ольга, не давая хитрому шуту времени на маневры.

Лицо Жака обрело предобморочное выражение.

— Тебе Гарри сказал или сама догадалась? — вопросил он с такой мольбой, будто от этого зависела его жизнь.

— Гарри сказал, — смилостивилась Ольга. — Не заговаривай мне зубы. Где Кантор?

— Он у короля… — простонал Жак, отступая на шаг. — Я все-таки забыл! Забыл предупредить Гарри! Король меня четвертует!

— Вы что, собрались скрыть от меня Кантора, который уже зарисовался в театре? — сердито фыркнула Ольга. — Опять его величество какую-то интригу затеял?

— Да не в Канторе дело! — чуть не плача, пояснил шут, запирая за Ольгой пять замков и задвижку. — Ты не кричи громко, Тереза спит… Дело в том, что король вчера у меня в гостях нажрался, и Гарри это видел, а королю теперь неудобно за свое неподобающее поведение… Вот он и велел предупредить, чтобы на него компромат по столице не разносили… А я забыл!

— Поздно, — проворчала Ольга, — компромат уже пошел. А что это ты весь такой несчастный?

— Ты еще спрашиваешь…

— Да нет, ты уже был такой, когда открывал.

— А по-твоему, у меня есть повод для радости? Ты бы видела, во что эти паразиты превратили дом и какое лицо сделалось у Терезы, когда она увидела… Если хочешь чаю или кофе, вари сама, я не в состоянии.

— Ну тогда пойдем на кухню, — сжалилась Ольга. — Я и тебе, несчастному, сварю. Кантор надолго к королю?

— А то ты короля не знаешь?

— Я имею в виду, давно он ушел?

— Давно. Ты собираешься ждать до упора?

— Да.

— Я так и думал… Вари, плита там пыхтит помаленьку. Мне до сих пор дурно после вчерашней королевской депрессии и сегодняшнего продолжения банкета. Да нет, не в смысле опохмела… представь себе, в два часа ночи вваливается Элмар, будит всех пинками и маканием в холодную воду, после чего забирает короля и сматывается, оставив посреди кухни полную бадью воды. Ту, что в ванной стоит. В которой литров двести, наверное. Как будто кухня, в которой лепил пельмени пьяный король, и без того не была загажена до потолка!

— Вот уж не ври! — Ольга залила кофейник и раздраженно бухнула его на плиту. — Король — человек аккуратный, и даже пьяный не измазал бы тебе кухню до такой степени. Сам небось тут тесто на воротах развесил, а теперь король, видите ли, виноват!

— Да если б он ко мне не приперся и не потребовал срочно выпить, ничего бы и не было! Я б спокойно и трезво налепил их сам! А так — два часа ночи, мне плохо, Гарри спит сном праведника в своей комнате, Кантор стонет над ухом…

— Вот опять не ври, он в таких случаях обычно страдает молча.

Жак помялся, словно размышляя, не выдаст ли он сейчас какую-нибудь государственную тайну.

Потом приглушенно, будто боялся, что его подслушают, пояснил:

— Это был не тот случай. Он… Только ж не проболтайся, что я тебе сказал! Я ему обещал молчать!

— Да когда это я выбалтывала чужие тайны! Говори уже! — поторопила его Ольга, изо всех сил стараясь удержать на лице равнодушно-неодобрительное выражение. Неуправляемое воображение уже рисовало увечного Овода и припадочного Макара Нагульнова в одном лице.

— Он… очень болен, — еще тише признался Жак, озираясь на каждом слове. — У него после контузии что-то такое с головой приключилось, что она теперь постоянно болит. А он еще выпил вчера, хоть ему и нельзя. Я думал, он мне тут же, в гостиной, и в ящик сыграет. Жуткое зрелище…

— Тебе все жуткое… — проворчала Ольга и отвернулась к плите. — А как же он дальше жить собирается? Может, оно как-то лечится?

— Да может, и лечится, у него с собой целая батарея всяких пузырьков… Одно утешает — когда утром пришла Тереза и увидела Кантора, ей стало так его жалко, что заодно и я отделался легким испугом.

— Чего ты оглядываешься все время?!

— А вдруг он услышит! Его же телепортом вернут! Он уже один раз подслушал наш разговор, и помнишь, как потом было неудобно.

— Я тебя уверяю, как только он меня увидит, неудобно будет ему! Он вам не объяснил, за каким хреном прокрался в театр и подглядывал за мной? А то ведь я обязательно потребую, чтобы объяснил!

— Как я понял, он туда и не прокрадывался. Его как-то там из портала выкинуло… Давай не будем о нем, а? Ведь вернется не вовремя и услышит! Спросишь потом его самого, он лучше объяснит.

— А вот мне кажется, что ты просто боишься ляпнуть что-то не то, потому как вы не успели договориться, что будете вешать мне на уши.

— Ну какая ж ты злая! Вы с Кантором как будто местами поменялись. Ты стала противная и ехидная, а он, как по голове получил, сделался добрый и покладистый. Вас там по второму разу никто не проклял? Кстати, Кантор интересовался, не проклинала ли его ты.

— Я? Да с чего он так решил?

— Да вот кто-то проклял нашего товарища, он теперь пытается разобраться, кто именно. Ему это надо, чтобы проклятие снять.

— Да я же не умею.

— А тут не обязательно уметь, можно сгоряча сказать, и сбудется.

— Да не могла я вслух сказать, разве что подумать…

— А может, подумала? Попробуй вспомнить, что ты плохого о нем думала, когда он сбежал.

Ольга честно задумалась, хотя и не особенно верила в подобные предположения. В первые дни она много раз мысленно рассказывала беглецу, кто он есть на самом деле. Представляла себе, сколько «добрых» слов ему скажет, если доведется встретиться. До умопомрачения размышляла над истинной причиной странного поведения возлюбленного. Неоднократно думала, что все мужики гады и что больше она с ними ни за какие коврижки не свяжется. Но чтобы желать зла? Да не было такого!

— Кофейник! — напомнил Жак, все это время почтительно молчавший.

— Я вижу! — бессовестно соврала Ольга, так как, занятая тяжким интеллектуальным трудом, про кофейник успела забыть. — Насчет проклятия — ничего подобного не припоминаю. Ну думала, что гад он растакой, что на порог не пущу, если явится, но чтоб проклинать — даже в голову не приходило.

Жак хитро прищурился:

— И что, правда не пустишь?

— А занято! — мстительно огрызнулась Ольга и добавила: — Да он и не попросится, с его-то самолюбием… Ты же не хуже меня знаешь.

— А если все-таки попросится? Вдруг у него на почве больной головы самолюбие отключилось?

— Ага, то-то ты боишься, как бы он не услышал, что ты о его болячках треплешься.

— Так я же теоретически!

— А теоретически лучше подумай, правильно ли делает Артуро, что так его боится.

Жак умолк и сделал вид, что задумался. На самом же деле он, скорее всего, воспользовался поводом прекратить разговор на скользкие темы, боясь и вправду ляпнуть что-то не то. Ольге очень хотелось расспросить его подробнее, но как-то некрасиво получалось. Совсем недавно на каждом углу вещала, что не хочет о противном мистралийце даже слышать, а теперь вдруг расспрашивать вздумала…

Великий теоретик размышлял над вопросом неприлично долго, и Ольга уж хотела было напомнить, что ответа все-таки ждет, но, когда она уже открыла рот, из гостиной донеслись шорохи.

— О! — обрадованно вскинулся Жак. — Вот и Кантор вернулся! Ну я пойду в кабинете посижу, вы же, наверное, наедине хотели поговорить…

Шорохи в гостиной прекратились. Услышал, наверное. Сейчас войдет. И она скажет… Ой, а что же она собиралась сказать? Всю дорогу сочиняла — и в момент из головы вылетело! А предатель Жак, который мог бы хоть как-то поддержать разговор, вылетел из кухни пулей прежде, чем Ольга успела что-то возразить…

— Что, опять?! — испуганно ахнул шут уже из комнаты.

И знакомый, родной, незабываемый голос тихонько ответил:

— Да нет, все в порядке. Там что, Ольга?

— Ага.

И все. Больше ни слова. Только несколько шаркающих неторопливых шагов — и вот он, стоит на пороге, словно и не уходил никуда… Да что же это с ней такое, да неужели после того грандиозного позорища, что он ей устроил, ей все еще хочется броситься ему на шею расцеловать?! Хотя бы за то, что жив… Ольга набрала побольше воздуха и решительно выпалила:

— Здравствуй. Нам надо поговорить.

— Здравствуй, — негромко ответил Диего, едва заметно кивнул и присел напротив.

Надо было продолжать, он ждал обещанного «поговорить», а у Ольги словно язык отнялся, как тогда, зимой, под действием Закона об отборе…

Блудный возлюбленный выглядел ужасно. Хуже, чем после голдианского приключения, хотя на этот раз и лицо было цело, и руки-ноги на месте. Но тогда было видно, что даже в таком плачевном состоянии он не сдался и готов бороться до конца. До любого. Сейчас же в угасших угольках глаз дона Диего можно было видеть лишь усталость и грусть. Как будто сломалось в нем что-то. Хотя и с трудом верилось, что существует в мире сила, способная сломать упрямца Кантора.

Он молча дотянулся до полки с чистой посудой, налил себе кофе и опять замер, чуть ссутулившись над столом и обняв ладонями чашку.

— Говори, не стесняйся. Ты, наверное, много чего хотела мне сказать. Три луны сочиняла.

— Да нет, это ты мне скажи! — нашла наконец нужные слова растерянная девушка. — Объясни мне пару вещей, которые для меня так и остались загадкой. Какого черта ты прокрался в театр и подслушивал чужие разговоры? Это у тебя что, дворцовая привычка осталась? Или ты считаешь, так поступать порядочно?

— Я не нарочно.

— И это все? Не нарочно — и все? Это Плаксе, может быть, сходят такие объяснения, а тебя я до сих пор считала взрослым!

Он не возмутился, не огрызнулся, не потребовал сменить тон. Даже возражать не стал. Только нащупал пальцами серьгу и принялся неторопливо пощипывать, что означало — дон Диего начинает нервничать.

— Если тебе нужны подробные объяснения… Я действительно не нарочно залез на сцену и подслушал ваш разговор. Меня забросило в твой театр из Врат Судьбы. Понимаешь, я не знал, что делать и куда податься. Сердцем хотел вернуться, разумом понимал, что не должен… Я так и не сумел выбрать свой путь и решил шагнуть наудачу, чтобы судьба сама подсказала его мне… Торо уверял, что портал волшебный и выносит туда, где человеку самое место. Получается, или мне и вправду самое место в вашем обтрепанном театре, или я поймаю этого святого обманщика и порастрясу с него сало.

— У тебя еще хватает наглости напрашиваться! — вознегодовала Ольга, начиная потихоньку припоминать все то, что действительно сочиняла три луны.

— Я не напрашиваюсь. Это лишнее. Если уж судьбе было угодно так меня унизить, то пусть и дальше выкручивается сама.

— Тебя послушать, так все вокруг виноваты! Портал, Торо, судьба — все виноваты, только ты один чист и непорочен!

Серебряная сережка затрепыхалась как пойманная рыбка.

— Ольга, я понимаю, что обидел тебя своим неожиданным уходом, но я не хотел этого… Так получилось, я не успел объяснить, не успел даже дописать письмо… У тебя есть причины на меня сердиться, и упреки твои справедливы, и оправдаться мне нечем, но все же… попробуй меня простить.

— Знаешь, дорогой, — не удержалась от колкости Ольга, — если ты полагал, что я буду гоняться за тобой по городу со скалкой, чтобы отомстить по-мистралийски, то ты ошибаешься. Но ты еще сильнее ошибаешься, если думаешь, будто в моей жизни осталось для тебя место. Все, можешь об этом забыть. У меня другая жизнь, я люблю другого мужчину и, может быть, даже замуж выйду. Если захочу. И посмей только хоть пальцем его тронуть!

На этом гневную тираду пришлось приостановить, так как Ольга вдруг сообразила, что, если Диего сейчас ухмыльнется и спросит: «А если посмею, что тогда?» — ответить будет нечего. Не придумала еще, что делать в таком случае.

Он не спросил. Улыбнулся грустно и нежно, даже серьгу отпустил с миром.

— Отважный маленький воробышек, я верю, что в случае необходимости ты закроешь возлюбленного собственной грудью и выцарапаешь глаза любому обидчику, будь он хоть тролль, хоть дракон, хоть я. Но с чего ты вдруг решила, будто я собираюсь кого-то трогать?

— Знаю я вас, горячих мистралийских парней! Чуть что — и за ножи! А я хочу решать свою судьбу сама и не желаю, чтобы ее решали за меня два ненормальных самца в кругу на ножах!

Вот тут он действительно ухмыльнулся, на какой-то миг превратившись в старого доброго Кантора, от вредности которого страдал даже король.

— Ты всерьез веришь, что этот трус выйдет в круг, даже если его вызвать по всем правилам?

— Почему это ты решил, что он трус?!

— Потому что говорить со мной пришла ты. А твой мужчина, если его можно так назвать, побоялся. Может быть, он считает меня каким-то кровожадным маньяком, который все вопросы решает только ножом? Но почему в таком случае он не побоялся снарядить на встречу с этим чудовищем тебя?

— Потому что я так сказала!

Диего ухмыльнулся еще шире:

— Значит, я верно догадывался, у кого в семье яйца.

— А это не твое дело! Чтоб ты знал, для меня не главное в мужчине, сколько морд он может набить за один раз и насколько он хорош в кругу с ножом! Даже тебя я любила вовсе не за это!

— Я знаю, — просто ответил он, уже не ухмыляясь. — Я даже знаю, что до меня тебе безумно нравился Жак, и могу сообразить, что ты действительно ценишь в мужчинах. А ты, неужели ты за полгода так и не разобралась во мне хоть немного? Ну скажи, ты действительно считала, будто я приду, объявлю тебя своей собственностью, убью всех остальных претендентов и даже не поинтересуюсь твоим мнением? Разве я когда-либо давал повод так о себе думать?

Ольге стало стыдно, и собственная агрессивность вдруг показалась неуместной до оскомины. Она ожидала скандала, взаимных упреков, геройской битвы не на жизнь, а на смерть — и наткнулась на белый флаг и поднятые руки. Бесстрашный, отчаянный, непримиримый Кантор безропотно признавал поражение и даже не пытался сопротивляться. И добивать его не поднималась рука.

— Извини, — смягчилась Ольга. — Я знаю, что ты не такой. Но я слышала, что бывает с людьми после травмы головы. Изменения в характере, припадки агрессии, психические отклонения… Мне надо было только проверить.

— Да разве ты не знала, что я и раньше был не совсем здоров на голову? — Диего вдруг тихо засмеялся, и в его глазах опять мелькнула искорка того, прежнего Кантора. — Ольга, оставь свои страхи. Все будет хорошо. Твоему трусу ничто не угрожает, пусть живет спокойно. У тебя другая жизнь и другой мужчина — что ж, я не стану тебе мешать и лезть со своими претензиями. У меня тоже будет своя жизнь и, может быть, другая женщина. Но все те недоразумения, что произошли между нами, — это же не повод становиться врагами?

— Нет, конечно нет, — торопливо согласилась Ольга. — Я даже рада, что мы договорились без скандалов и нервотрепки, как нормальные люди. Диего, а ты уже решил, что будешь делать дальше? Война вроде бы закончилась… Король не звал тебя обратно в дворцовую охрану?

Он улыбнулся, горько и устало:

— Нет. Король умен и понимает, что я не соглашусь. И зачем ты задаешь глупые вопросы? По перепуганной рожице Жака с одного взгляда понятно, что он доложил тебе все о моем потрепанном здоровье. Потому ты и посматриваешь на меня так сочувственно, потому и ругаться особенно не стала. Но спрашиваешь о дворцовой охране, как будто искренне веришь, что такой охранник кому-то понадобится.

— Может, тебе стоит к доктору сходить? Дело не в том, что мне сказал Жак. Ты очень плохо выглядишь.

— Я просто устал. Не слушай Жака, он вечно все преувеличивает. Ничего смертельного со мной не случилось, но вот путь воина придется оставить. Может быть, подамся в барды. Может, в маги. Пусть школа нетрадиционная и очень редкая, но не может же такого быть, чтобы я был единственным обладателем этой странной Силы. Если поискать, должен найтись еще хоть один. Может, из меня и мистик получится, если правильно выбрать храм. А может, судьба сама подбросит мне подсказку. Не зря же, в конце концов, я опять оказался в этом городе.

— Гарри сказал, что у тебя идеальный слух.

— Гарри был пьян, вот ему и показалось, что идеальный. Нормальный у меня слух. Хотя если он столь высокого мнения о моих музыкальных способностях, то, может быть, стоит напроситься к нему в ученики?

— Не знаю… — Ольга вдруг вспомнила, что единственная гостевая комната в доме Жака — это комната для переселенцев и сейчас она занята. — Диего, а где ты собираешься жить? У Жака ведь негде…

— Да не волнуйся, неужели в городе проблема с квартирами? Где-нибудь поселюсь, не пропаду.

— Послушай… — Она схватила сумочку, безуспешно попыталась найти в ней старые ключи, затем в порыве энтузиазма вывалила содержимое горой на стол. — Я тут подумала… Моя старая квартира стоит пустая, я ее сдуру оплатила до конца года, а сама в ней не живу… ну чего она будет зря пустовать? Ага, вот они! Я же помню, что где-то в сумочке валялись! Вот, возьми. Хозяин тебя помнит и возникать не посмеет. Квартиру ты еще неизвестно когда найдешь, а у Жака на диване в гостиной жить — одно неудобство.

— Спасибо. — Диего благодарно улыбнулся и оглядел кучу всевозможного хлама, рассыпанного по столу. — Твоя сумочка по-прежнему напоминает лавку старьевщика. В ней можно найти что угодно, от сломанного карандаша до золотых часов. Если хорошенько поискать, то там, наверное, найдется и дюжина пропавших артефактов древности.

Ольга вспомнила о часах, заглянула в них и спохватилась, что Артуро, наверное, уже беспокоится и представляет себе кровавую сцену из «Дона Тенорио».

— Ой, мне пора бежать… — Она торопливо сгребла в сумочку свое имущество и вскочила. — Не скучай, я как-нибудь забегу.

— Давай я тебя провожу.

— Не надо, ты и так устал. Отдыхай, я уже привыкла бегать без провожатых.

— То есть как? Твой приятель даже не провожает тебя?

— Да провожает, только он у меня недавно, а привыкнуть я успела еще до его появления. Нет, Диего, действительно не надо.

— Тогда до свидания. — Он поднялся и сделал шаг к ней.

Ольга поспешно помахала рукой, сделав вид, будто не заметила, и вышмыгнула из кухни. Может, Диего ничего такого и не хотел, может, просто руку собирался пожать. Но она совершенно точно чувствовала, что стоит им только соприкоснуться, пусть даже в самом обычном рукопожатии, и она уже не сможет уйти. Что возникшая между ними стена отчуждения слишком хрупка, чтобы пробовать ее на прочность. Любой, самый легкий толчок — и развалится эта хилая преграда, и что тогда?

Нет, оказаться в роли прославленного барашка меж двух стожков Ольге совсем не хотелось.

ГЛАВА 12

И что вы хотите делать в шоу-бизнесе с такой жо… э-э… фигурой?

Масяня

С некоторых пор по четным дням жизнь Кантора стала особо насыщенной и динамичной, временами доходя до полной суматохи. Кое-как приспособившись жить с новеньким проклятием, Кантор старался как можно меньше дел оставлять на следующий, нечетный, день, так как уже знал по опыту, что в день приступа ничего толком сделать не сможет.

Нынешний четверг, как и большинство четных дней, прошел очень продуктивно. С утра Кантор перетащил свои вещи в Ольгину старую квартиру и совершил великий поход по рынку и городским лавкам. Прикупил кое-какой домашней утвари и продуктов на первое время. Приобрел новую куртку, чтобы не светить дырами в приличном обществе и не вызывать вопросов, что с ним случилось. (После подробного обсуждения дырявой куртки с королем Кантор был готов прибить следующего, кто его об этом спросит.) Обновил запас лекарств, поболтал с симпатичной аптекаршей и между делом наслушался полезных советов. Навестил Элмара и договорился с Азиль насчет рекомендации. Прямо оттуда сходил вместе с нимфой к хореографу, показал, что умеет, и получил приглашение приходить завтра на репетицию. Вот тут хорошее настроение Кантора здорово испортилось. Он рассчитывал, что начнет новую жизнь с понедельника, но судьба в который раз по-свински скорректировала его планы. Первый день на новом пути получался нечетным, и оставалось только надеяться, что очередной приступ погодит хотя бы до обеда и не испортит первую же репетицию.

Когда же голодный и уставший Кантор добрался до дому, надеясь быстро перекусить и уделить хоть пару часиков музыкальным упражнениям, в квартире обнаружились гости. На столе пристроился серьезный и сосредоточенный Мафей, занятый изучением очередного тома из библиотеки наставника. А в кресле у камина…

Кантор остановился в дверях, не веря своим глазам. Полузабытое видение детства робко трепыхнулось где-то на дальней окраине памяти — узкая черная мантия с разрезами по бокам, отороченная красной тесьмой, широкий пояс, белый воротничок… Вечно растрепанная коса, хитрые добрые глаза, на самом дне которых затаилась Сила островных колдунов… И обязательно что-нибудь интересное в кармане — занятная игрушка, книжка с картинками или просто горсть конфет, свистнутых с королевского стола… Почему-то маленькому Диего было особенно важно, чтобы сласти происходили именно с королевского стола и чтобы папа их непременно спер каким-нибудь замысловато-магическим способом…

— Папа… — растерянно выдохнул Кантор, понимая, что вопрос «а что ты мне принес?» уже четверть века неактуален, а ничего умнее в голову не приходит. — Здравствуй…

— Здравствуй, сынок. — Папа обрадовался так, будто не чаял увидеть блудного сына живым. — Мы уже часа два здесь дожидаемся, я уж начал опасаться, что ты и ночевать не придешь.

— Это я могу… — невольно улыбнулся Кантор. — Но не в первый же день! Папа, как здорово, что ты вернулся!

— Может быть, — согласился отец. — Но еще более здорово будет, когда вернешься и ты.

— Нет. Не сейчас.

— Но хоть матери ты мог бы показаться? Ведь был в Лютеции!

— Я покажусь. Только надо сначала как-то предупредить ее, подготовить… Чтобы она меня Ольге не выдала.

Папа досадливо мотнул косой:

— Садись, не стой на пороге. Не понимаю, зачем тебе так уж нужно скрываться, все было бы проще, если бы…

— Нет, — повторил Кантор. — И не надо об этом вообще заводить разговор. Ты обещал мне кое-что рассказать, вот с этого и начнем.

— Обязательно расскажу, но не сегодня. В другой раз, наедине. О нашей встрече в Лабиринте Мафей уже доложил своему кузену…

— Неправда! — вмешался принц, отрываясь от книги. — Я ничего ему не говорил! Он сам обо всем догадался!

— Притом в подробностях, — с язвительной иронией добавил мэтр Максимильяно. — Уж не оправдывайся, я ведь могу и проверить.

— Я не особенно и надеялся, что он сумеет промолчать, — вздохнул Кантор. — Хочешь кофе?

— Спасибо, но у меня мало времени. Я не рассчитывал так долго здесь сидеть, и мне скоро пора возвращаться. Ты же знаешь нашего короля не хуже меня, его нельзя надолго оставлять без присмотра. Поэтому кофе и долгие беседы отложим до другого раза, а сейчас я хотел бы заняться более важным делом. Посмотреть на твое проклятие.

— А, если хочешь… — Кантор присел в свободное кресло и доложил: — Казак уже смотрел и сказал мне, в чем суть.

— Я знаю. Но я скажу точнее, и самое главное — смогу выяснить, кто именно тебя проклял, и воспроизвести точный текст. Возможно, даже разберусь, на ком же ты все-таки должен жениться.

— Кажется, я уже и сам догадался. Но ты все-таки посмотри. Я что-то должен делать или ты так увидишь?

— Нет, ты сиди, я все сделаю сам. Мафей, можешь сесть поближе и смотреть, если хочешь. Но сразу предупреждаю: у тебя так не получится.

Инструментом для проникновения в суть проклятий в папиной школе служили три тонких шнурка, сплетенных, насколько мог судить Кантор, из человеческих волос.

— Только свои и только черные, — между делом пояснил папа в ответ на безмолвное любопытство Мафея.

— А как же?.. — не утерпел юный принц.

— А блондины к этой магии не способны, равно как и эльфы.

Два шнурка отец повязал какими-то специальными узлами на шею себе и Кантору, третий взял за концы и замер, вытянув руки перед собой. Около минуты все сидели в тишине. Мэтр сосредоточенно что-то высматривал, а зрители боялись шелохнуться и помешать магическому действу. Затем натянутый шнурок вдруг взвился, захлестнув петлей нечто невидимое, и отец заговорил на незнакомом языке, глядя прямо перед собой, как будто в трансе. Кантор не понял ни слова, но на какое-то мгновение ему показалось, будто между ними стоит темная бесформенная тень, пойманная волшебной петлей. Видение исчезло, стоило только моргнуть, но едва различимый потусторонний голос, говорящий на том же незнакомом языке, слышался еще долго. До того самого момента, когда черный шнурок в последний раз взлетел, распрямляясь и отпуская пойманную тень.

Отец что-то произнес, сопроводив непонятную фразу красноречивым взмахом руки, и принялся сматывать инвентарь.

— Что-что? — переспросил Кантор.

— А, извини, увлекся… Я сказал, снимай. Так я и предполагал.

— Горбатый? Верно?

— А чем ты думал, когда в него стрелял? Надо было или уж бить наповал, или вообще за это не браться.

— Я как раз и бил наповал, — обиделся Кантор. — Сам бы попробовал с такого расстояния!

— Вот и надо было соображать, какой будет разброс на таком расстоянии из такой допотопной винтовки! И подумать, что может сделать недобитый маг, страдающий от головной боли, со стрелком, который ему это удовольствие устроил. Ему для этого даже видеть тебя не нужно было. Твое счастье, что в качестве ограничивающего условия ему взбрело в голову тебя женить, а не чего похуже. И благодари судьбу, что Горбатый даже не подозревал о вашем с Ольгой знакомстве.

— Значит, я угадал… — обреченно вздохнул Кантор.

— А что тебя так расстроило? Ты, можно сказать, легко отделался. Тебе поставлено очень простое и легко выполнимое условие, тебе не нужно носиться по миру, разыскивая некую незнакомую особу, остается всего лишь связать себя узами законного брака с девушкой, которую ты любишь.

— Только сначала надо как-то добиться ее согласия, — уныло уточнил Кантор. — При условии что она как раз собралась замуж за другого. А мне не далее как вчера заявила, что в ее жизни для меня не осталось места.

Мэтр Максимильяно неожиданно широко улыбнулся:

— Поверь мне на слово, сынок, никуда она от тебя не денется. И пары лун не пройдет, как пошлет своего нового жениха куда подальше и опять вернется к тебе.

— Почему ты так уверен?

— А потому, что я это сказал. А раз я это сказал, можешь считать, что твоего соперника я уже благополучно сглазил. В конце концов, если тебе так уж невмоготу ждать, попробуй договориться насчет фиктивного брака. Ольга — девушка добрая и отзывчивая, если рассказать ей всю правду — обязательно согласится. А там видно будет.

— Ну-ну… — невесело ухмыльнулся Кантор. — Вот и посмотрим, так ли уж страшен твой дурной глаз, как утверждает метресса Морриган…

— Можешь не сомневаться, — усмехнулся в ответ отец, и Кантору на мгновение показалось, будто он смотрит в зеркало. — А если вдруг не сработает, я сам тряхну стариной и отобью эту милейшую девушку у ее жениха.

— Попробуй только!

— Да ты что, ревнуешь?

— Я сказал — только попробуй!

— Действительно ревнуешь. Балбес ты, сынок. Где была твоя пылкая мистралийская ревность, когда ты удирал на войну? Отчего ж ты не ревновал, когда тебя посетила идиотская мысль расстаться с подарком Судьбы? — Он бросил взгляд на часы и заторопился. — Извини, мне уже пора. Надо возвращаться, пока его величество Орландо не натворил чего-нибудь занятного, но совершенно не подобающего коронованным особам. В следующий раз встретимся в бывшей лаборатории Амарго. Точное время тебе передадут.

— Только в четный день! — спохватился Кантор.

— А какая разница?

— По нечетным у меня проклятие работает.

— Почему?

— Откуда я знаю — почему? Может, потому, что в нечетный прокляли. Или наоборот.

— Да нет, по тексту оно должно работать каждый день. Это что же, получается, условие наполовину выполнено? Как, скажи на милость, можно быть частично женатым?

— Можно. Я тебе потом расскажу.

— Да я и так знаю! — фыркнул Мафей.

— А вот папа не знает. И не узнает, пока не объяснит мне толком все, что обещал.

— Всего-то? — насмешливо прищурился вредный родитель. — Да я у кого угодно спросить могу. Все, что знает Мафей, — информация общедоступная. Да, чуть не забыл… Вот, держи. Одна таблетка три раза в день, и чтобы никто не видел.

— А что это?

— Что, что… злостная контрабанда. Для укрепления сосудов и нормализации мозгового кровообращения… Кстати, Дэн привет передавал.

— Спасибо. Ему тоже… привет.

— И чтоб завтра же зашел к матери!

— Завтра я не могу. Она на гастролях. Как вернется, обязательно зайду.

— Мафей, проследишь за оболтусом, — попросил заботливый папа с таким серьезным видом, будто Мафей действительно был особо ответственным товарищем. — Ну, до скорого. Не унывай.

Когда гости растворились в сером облачке, Кантор поспешил на кухню, надеясь наконец спокойно поужинать, но едва только в плите разгорелся огонь, как в дверь осторожно и негромко постучали.

Кого это принесли демоны на ночь глядя?! — сердито ругнулся про себя Кантор и направился в прихожую, полный решимости сказать нежданному гостю пару добрых слов, если окажется, что это кто-то, кого он не рад видеть.

За дверью обнаружился знакомый серый камзол с темным пятном вместо лица.

— Тьфу ты! — облегченно выдохнул Кантор, со второго взгляда узнав маэстро Гарри и порадовавшись, что не успел подобающим образом отреагировать на воображаемую опасность. — Ты в следующий раз представляйся поскорее, а то люди разные бывают…

— Я уже заметил… — огорченно отозвался гость. — Ты чего это с ножом?

— Ужинать собрался, — честно пояснил Кантор. — Колбасу будешь?

— Ты б ее еще мечом нарубил. — Гарри неодобрительно покосился на широкий тяжелый нож, одинаково подходящий и для стряпни, и для серьезного мужского разговора.

— Если ты такой извращенец, сходи к Элмару, — в тон ему посоветовал гостеприимный хозяин. — Чего это ты вдруг на ночь глядя? Случилось чего? Или просто Жаку понадобилось уединение?

— Да нет, Ольга попросила зайти посмотреть, как ты тут, — честно пояснил маэстро, проходя на кухню, где уже благоухала свежая колбаса с чесноком и тимьяном. — Она, понимаешь, почему-то боится, что ты застрелишься, если не присмотреть, а сама зайти стесняется, потому как ее бойфренд ревнует.

— Что? — Кантор остановился на полушаге, и рука с ножом непроизвольно дернулась. — Это убогое недоразумение еще и ревнует? И Ольга это терпит? Да насколько я ее знаю, любой мужчина вылетел бы из ее дома с грандиозным треском после первого же наезда на эту тему!

— Э-э, так в том-то и дело, что Артуро не наезжает. Я уж сам понял, что если на эту тихую белую девочку попереть с позиции силы, то она быстро растолкует, что на всякую силу найдется принц-бастард Элмар. А ее бойфренд должен знать это еще лучше меня. Он никогда на нее не давит. Если ему что-то надо, всегда горестно заламывает бровки и начинает жаловаться. Вот и вчера он ей устроил совершенно бабскую сцену насчет того, что она его больше не любит, хочет его бросить и вернуться к тебе, а он этого не переживет… Ольга его битый час утешала и уговаривала, и теперь боится лишний раз расстроить. А за тебя все равно переживает, вот и попросила меня зайти.

— Вот урод! — с чувством произнес Кантор и вонзил нож в колбасу с такой злостью, словно это была не колбаса, а ненавистный соперник. — Ну не скотство ли — так бессовестно пользоваться чужой добротой!

— Сам так никогда не поступал? — с беспощадностью мудрого наставника уточнил черный музыкант.

— Я не имею привычки устраивать бабские сцены! — огрызнулся мистралиец, продолжая кромсать колбасу с тем же кровожадным усердием. — И, кстати, чтобы застрелиться, мне нужна более веская причина, чем общая жизненная неустроенность. Хотя, конечно, я всегда рад видеть у себя в гостях тебя или Ольгу.

— Но ничуть не рад видеть ее нового парня, — так же мудро добавил Гарри, заставив собеседника в очередной раз почувствовать разделяющую их разницу в возрасте.

Кантор со вздохом подавил желание рассказать в подробностях, кто есть на самом деле Артуро Сан-Барреда, и аккуратно обошел острый угол.

— Может, конечно, я отношусь к нему предвзято. Я ведь тоже живой человек, и, если я не закатываю истерик, это еще не значит, что мне не ведома ревность. Но вот не нравится мне этот парень, и все тут. Чем-то неприятен, хотя никаких объективных причин его не любить у меня нет.

— Это действительно ревность и больше ничего. Все остальные знакомые относятся к нему нормально. И девушкам он нравится.

— Может, со временем как-то все утрясется, — с не очень искренней надеждой предположил Кантор и от вернулся к плите. — Расскажи лучше, как у тебя дела? Какие планы на будущее?

— Ой, неохота и вспоминать, как у меня дела. А что до планов… Вот думаю, где найти такое жилье, чтобы и не очень дорого и можно было поставить в комнате инструмент. И на какие шиши его купить опять же… А ты что думаешь делать?

— Попытаюсь найти себя в мире искусства, — невесело ухмыльнулся Кантор, вылавливая из корзинки яйца. — Когда обзаведешься инструментом, ты случайно не собираешься давать уроки? Я бы хотел с тобой позаниматься. Поставить голос, если им можно петь что-то, кроме разбойничьих песен. Попробовать твой стиль на гитаре. Поэкспериментировать…

— Уроки? — Гарри озадаченно приподнял брови. — Вот об этом я как-то не думал…

— Подумай. Сам ведь понимаешь, что с концертной деятельностью у тебя будут большие проблемы. Хотя, возможно, есть способ их как-то решить, но надо как следует напрячь мозги.

— Вот тут как раз особых проблем нет. Это дома я перебивался игрой по кабакам, а здесь появилась возможность выбиться чуть ли не в звезды. Мне уже предложили совместную программу, обещали помочь с инструментом, найти продюсера под это дело…

Кантор накрыл сковороду и повернулся к наивному собеседнику, чтобы взглянуть в глаза.

— Гарри, неужели ты не понимаешь, что проблема вовсе не в этом? Да кто бы сомневался, что охочих сделать с тобой совместную программу будет хоть отбавляй! И вы будете иметь бешеный успех, и публика будет драться за места на ваших концертах, и денежки потекут рекой. Вопрос только в том, хочешь ли ты такого успеха. Ведь мало кто оценит и поймет твою удивительную музыку. Почтеннейшая публика сбежится полюбоваться на единственного в мире человека с черной кожей, и получится из твоей «совместной программы» тот самый цирк уродов, который так тебе неприятен. А твой напарник на этом хорошо заработает, не говоря уж о продюсере. Разве ты сам этого не понимаешь?

— Об этом я почему-то не подумал… — честно признался изрядно приунывший Гарри. — Сам не могу понять почему. Вроде должен был сразу сообразить, но почему-то воспринял все именно так, как было сказано. То ли Артуро так вдохновенно говорит, что ему хочется верить, то ли он сам по себе такой обаятельный, даром что белый…

— Так это он тебе предлагал? — как можно равнодушнее уточнил Кантор, стараясь не выказать злорадства.

Мог бы и сам догадаться! — хмыкнул внутренний голос.

Переселенец печально кивнул:

— Вот теперь и я начинаю разделять твою неприязнь к Ольгиному бойфренду, и ревность тут вовсе ни при чем. А еще я понял, что имел в виду Жак. Он сказал, что ты в целом парень хороший, но тебя многие не любят за твой язык. Совершенно точно. Любишь людям правду в глаза говорить, а это мало кто ценит. Вот, разбил вдребезги мою розовую мечту…

Кантор молча поставил на стол сковороду и протянул Гарри вилку.

— Утешайся. Я даже не знаю, чем тебе помочь. Можно попробовать краску, но не уверен, что твоя чернота не будет просвечивать. Можно еще попробовать сменить имя и носить маску. Публика любит все таинственное и долго будет гадать, кто скрывается за маской. На крайний случай можно еще поставить рояль так, чтобы сидеть к публике спиной.

— Краску — это как? Ты имеешь в виду грим?

Кантор, который едва успел сунуть в рот первый кусок, с огорчением подумал, что поесть ему сегодня так и не удастся.

— Грим тоже можно, но его потребуется очень много, и ты в нем будешь выглядеть как клоун из ярмарочного балагана. Я говорил о настоящей краске. Она дорого стоит и очень редкая, но, если хорошо поискать по магическим лавкам, можно найти. Наносится на кожу, и никаких проблем. Водой не смывается, от времени не выцветает, для здоровья безвредна. Вот только я не уверен, возьмет ли она твой природный цвет. Надо пробовать.

— А у вас бывает такая краска? — поразился Гарри. — И я могу просто купить, выкраситься и стать… белым?

— Белым — вряд ли, а вот смуглым, как я, — может, и получится. Белая, скорее всего, просвечивать будет. Говорю же, надо попробовать и проверить. Если хочешь, послезавтра походим по лавкам, я тебе покажу, где эту краску можно купить и как она выглядит. А еще попроси Жака, пусть расскажет о твоей проблеме его величеству. Может, он еще что-нибудь придумает, чего я не сообразил.

— Спасибо за совет, — вздохнул несчастный бард. — Я подумаю. У меня до сих пор еще голова кругом от всего этого… А ты серьезно хочешь учиться музыке?

— Почему нет?

— А вот скажи честно, ты раньше уже пробовал учиться? Какие бы ни были у тебя блестящие способности, не может человек ни с того ни с сего вдруг взять инструмент и с первого раза на слух безошибочно воспроизвести только что услышанное. Да и не может быть, чтобы такой самородок никто не заметил за столько лет.

— Я вижу, что ты человек неглупый, — Кантор нахмурился, надеясь скрыть досаду, — но не говори никому о своих гениальных догадках.

— Да мне-то нетрудно, — все так же грустно согласился Гарри. — Только я ведь не единственный, кто может это заметить. Значит, раньше ты все-таки учился. Где, когда, как долго?

— Тебе обязательно это знать? Я не люблю копаться в своем темном прошлом.

— Вот те раз! Ты же сам напросился! Если ты собираешься брать у меня уроки, я должен хотя бы знать, откуда начинать? Может, тебя и учить-то нечему, а может, ты учился на слух и не знаешь нот… И мне придется объяснять тебе для начала, что их семь…

— Я знаком с нотной грамотой, — Кантор начал сердиться и сожалеть, что напросился, — и нечего со мной по-дурацки шутить. А то я сам не знаю, что нот двенадцать!

Будущий наставник долго и подозрительно выспрашивал, откуда такие сведения, не в силах определить, разыгрывают его или же судьба свела его с воинствующим невеждой. Когда же выяснилось, что причиной недоразумения стали вопиющие различия в нотной грамоте разных миров, бедняга окончательно скис.

— Ну вот… — горестно развел руками переселенец. — А ты говоришь — давать уроки! Какие уроки, когда я, оказывается, нот не знаю!

— Это мелочи, — заверил его Кантор. — Теорию всегда можно подогнать. Я тебе помогу. Но только держи язык за зубами! Пусть все думают, что я твой ученик, и не более! И не болтай на каждом углу о моих якобы сказочных талантах!

А что он еще мог сделать? Не убивать же… Оставалось только надеяться, что этот чернокожий музыкант не такое трепло, как Жак…

Путь барда труден и тернист. Это Кантор знал всегда и никогда не роптал по этому поводу. Но сейчас его просто коробило от унижения и обиды. Нет, он, конечно, не ожидал от судьбы подарков и не замахивался на главные роли, но это превосходило все мыслимые границы. Третий ряд кордебалета! Небо, за что?

Молчи, проворчал внутренний голос, и радуйся, что вообще взяли.

Я и молчу, огрызнулся Кантор и немедленно сбился с такта.

— Стоп! — зазвенел голосок хореографа. — Так есть совсем нехорошо! Монсир слева третий ряд, о чем ви думать? Ви иметь уши? Ви слышалль счет? Начать опять! И внимательно весьма! И не деллать резкий движений, будто ви рубить враг ваш меч! Плавно и медленно!

Позорище! Мало того, что его поставили в третий ряд, так он и тут, оказывается, не блистает…

И эта пушистая старушка совершенно справедливо делает ему замечания и срамит перед всем кордебалетом. Не на что обижаться, маэстро, совершенно не на что. Прошли те времена, когда тебя носили на руках и забрасывали цветами и золотом. Начинать сначала всегда непросто, к тому же танцы — не самая сильная твоя сторона… Как бы ни хвалили тебя на балах, истинную цену себе узнаешь, только попав в руки профессионала. И истинная цена тебе как танцору — посредственность. И место твое — в третьем ряду. Так что не ной, не страдай и не майся дурью, а делай, что сказано, и утешайся тем, что сказала тебе это сама непревзойденная мадам Бежар, кто бы мог подумать, что она до сих пор жива… Слушай счет, двигайся медленно и плавно и представляй что-нибудь приятное, а не избиение Артуро Сан-Барреды… А то еще и отсюда выгонят. Сказал же король, что дело будет долгим и потребует от тебя прежде всего терпения и смирения, фу, как противно звучит… И, как обычно, оказался прав. Третий ряд кордебалета! Чтобы это пережить, действительно требуется бездна смирения, а это ценное качество в нем всегда отсутствовало начисто. Даже лагерь не научил.

Может, все-таки не стоило связываться с танцами? Но, с другой стороны, хвалиться своими музыкальными достижениями было бы еще неуместнее, ибо хвалиться особенно нечем. Научился не промахиваться мимо струн, вот и все достижения. О голосе и говорить не стоит. Конечно, интересно будет поработать с Гарри, похрипеть задушевные негритянские песни, но еще неизвестно, что из этого выйдет и выйдет ли вообще что-нибудь. В актерский состав соваться боязно — всех прослушивает Карлос, а перед ним светиться нежелательно… Так что будем плясать, пока не выгнали. А выгонят — тогда уже придется думать дальше. А может, и получится. Ведь так вроде быстро и удачно все начиналось…

Но ни терпение, ни смирение не помогли. Видимо, танцевальная карьера товарища Кантора каким-то образом противоречила непостижимым помыслам судьбы. Иного объяснения он не нашел.

Что, спрашивается, забыли на репетиции кордебалета главный режиссер и его ученица? За каким еще хреном они могли припереться, кроме как по велению все той же злобной судьбы? Какая цель могла у них быть, кроме как заставить Кантора отвлечься, занервничать, в который раз сбиться со счета и шагнуть не в ту сторону?

— Стоп! Стоп! Что это есть такое? Ви понимать, что есть право и лево? Даже глюпий тролль понимать, право есть рука, которая держать дубина! Только совсем глюпий гоблин не понимать, что есть право и лево!

Хихиканье коллег вызывало настойчивое желание развернуться, дать всем в глаз, после чего пойти и действительно застрелиться.

— Вот это он. — Ольга сказала это негромко, но Кантор услышал. — Тот самый, который сбился.

— Похож, — так же негромко прокомментировал Карлос. — Но не он. Действительно не он.

Еще веселее! Маэстро пришел специально на него посмотреть и сличить со светлым обликом пропавшего приятеля! Пусть не узнал, но раз он пришел специально — значит, заподозрил! А если заподозрил, значит, у него были на то какие-то основания! Значит, Ольга рассказала наставнику что-то, что могло натолкнуть его на подобную мысль. И, что хуже всего, он мог поделиться своими подозрениями…

Разумеется, мучимый сомнениями и догадками Кантор не мог сосредоточиться на работе, получил еще три замечания и, по всей видимости, окончательно упал в глазах престарелой балерины. У него еще оставалась надежда, что отсев негодящих кадров происходит не так быстро и шанс реабилитироваться представится на следующей репетиции, но судьба была неумолима, как ей и положено.

Приступ начался резко, словно выстрелили в голову. Если бы Кантор в этот момент хотя бы твердо стоял на двух ногах, возможно, он бы успел овладеть собой и продержаться до конца репетиции. Сбился бы, конечно, выслушал бы еще пару «лестных» слов, но как-то дотерпел бы. Однако прыжок на правой ноге с высоко вскинутым левым коленом никак не способствовал удержанию равновесия в столь ответственный момент. Стоило Кантору на какой-то миг пошатнуться, и в следующий момент его многострадальная голова на хорошей скорости встретилась с очень твердыми и жесткими досками пола…

По всей видимости, без сознания он оставался не более десяти минут, но злорадной судьбе хватило и этой малости, чтобы похоронить планы и надежды товарища Кантора.

— Как это быть возможно?! Мадемуазель Ольга, я все понимать, но этот монсир не танцевать мой ансамбль! Никогда! Он есть хромой один нога и совсем больной голова! Больной человек должен лежать постель, а не виступать театр! Один прекрасный день он здесь умереть посреди репетиция, и что тогда? Тогда я тоже умереть от ужас и огорчений! Если этот милый юнош совсем нечего кушать и очень нужна работа, пусть будет сторожить зданий или откривать дверь, но танец есть тяжелый труд, и этот труд не для больной человек!

— Да он ведь не ради денег… — тихо и безнадежно произнесла Ольга. — Ладно, что тут поделаешь… Вы, конечно, правы, мадам Бежар… Извините, что отвлекли вас…

Когда за хореографом хлопнула дверь, подал голос маэстро Карлос:

— Объясни, будь добра, как он сюда вообще попал?

— Его привела Азиль.

— Ты можешь растолковать своей доброй подруге, что здесь не богадельня? А куда смотрела мадам Бежар, когда брала его на испытательный срок?

— Она же не знала, что он болен! И Азиль, наверное, не знала! Признался бы он, как же! А так, если не считать этих регулярных приступов, он действительно хорошо танцует. И вовсе он не хромой… Что мне с ним теперь делать?

— Если в ближайшие четверть часа не придет в себя, обратиться к врачу.

Кантор представил, что после всего пережитого сегодня позора ему придется еще и встретиться с доктором Кинг (а ведь ни на что другое у Ольги фантазии не хватит!), и не смог более молчать.

— Не надо! — И торопливо добавил: — Объяснять тоже ничего не надо, я сейчас уйду.

— Так с закрытыми глазами и пойдешь? — очень грустно поинтересовалась Ольга. — Давно слушаешь?

— Про богадельню слышал.

— Извините. — В голосе Карлоса прорезалась некоторая неловкость. — Но вам следовало трезво оценить свои возможности, прежде чем искать работу.

— Я оценил, — проворчал Кантор и совершил сразу два подвига. Открыл глаза и поднялся. — Трезво. И не пошел ни в армию, ни в полицию, ни в королевскую охрану. Ольга, где мои вещи?

— Сейчас принесу. Полежи пока, не торопись. Сначала я заберу твои вещи, потом выскочу на улицу, поймаю извозчика, а потом отвезу тебя домой.

— Я сам дойду, не выдумывай.

— Спятил? Да ты свалишься по дороге!

— Не свалюсь!

— Ольга, не слушай его, — вмешался наставник. — Иди. Сама знаешь, нет глупее занятия, чем спорить с больным мистралийцем.

— Надеюсь, вы за это время не подеретесь?

— Не вижу повода.

Когда за девушкой закрылась дверь, Карлос отодвинул один из стульев, на которых лежал потерпевший, и присел напротив.

— Скажите мне честно, молодой человек, что привело вас сюда? Именно в этот театр? У вас что, действительно серьезные материальные затруднения? Или, потеряв путь, вы ищете способ самореализоваться каким-то иным способом? Или же вам все-таки нужна Ольга?

— Никаких материальных проблем у меня нет. — Кантор опять закрыл глаза и прислонил голову к стене, но помогло это мало. — И дело не в самореализации. На днях один знакомый маг порадовал меня новостью, что у меня на старости лет вдруг прорезался Огонь. Я решил попробовать себя в том, что у меня лучше всего получалось. Не рассчитал немного, бывает. Но главное, из-за чего я так хотел попасть именно в этот театр, — мне действительно нужна Ольга.

— Часто у вас… вот такое?

— По нечетным дням.

— Так точно?

— Это не болезнь, это проклятие.

Карлос помолчал, озадаченно переваривая информацию. Затем негромко, словно боясь посторонних ушей, предложил:

— Приходите в понедельник. Поговорим, когда вы будете в более вменяемом состоянии. На всякий случай выучите наизусть несколько стихотворений и пару отрывков в прозе. Возможно, мне понадобится вас послушать.

Кантор изумленно открыл глаза:

— Вы… серьезно?

— У вас очень выразительное лицо, — спокойно пояснил маэстро. — Хорошая пластика. Невероятно интересный голос. Надо на всякий случай проверить, возможно, и способности обнаружатся. Но если даже вы полностью бездарны, я все равно вас как-нибудь пристрою в массовку.

— Но почему?

— Я хочу вам помочь вернуть вашу девушку.

— Опять же — почему?

— Потому, что Артуро Сан-Барреда мне глубоко противен, и я не желаю, чтобы моя ученица общалась с этим лживым подонком.

— Вы ведь меня совсем не знаете… — Кантор слабо улыбнулся. — А вдруг я ничуть не лучше?

— Напрасно вы так думаете. Я расспросил о вас маэстро Гарри, Жака, Азиль и успел составить свое мнение еще до личного знакомства.

— Что ж, спасибо за доверие. Я приду.

— Пока не за что. Да, чуть не забыл самое главное. Если что-то не заладится, не пытайтесь искать утешения в бутылке. Из собственного опыта заверяю — его там нет.

— Не волнуйтесь, — успокоил советчика Кантор. — Я уже один раз попробовал, и мои поиски утешения закончились примерно так же, как сегодняшние танцы. Насовсем.

В коридоре что-то затопотало, и он безошибочно узнал знакомые шаги:

— Ольга возвращается. Больше ни слова.

Карлос грустно улыбнулся:

— Вы узнаете ее по шагам?

— Конечно. Только она способна при мышином весе создавать такой шум.

Кантор с сожалением отлепился от стенки и принялся за третий подвиг — встать на ноги. К тому моменту, как в комнату ворвалась Ольга, ему это как раз удалось.

— Вот твой плащ, куртка, пояс, пистолет, шляпа… — затараторила девушка, выкладывая названные предметы на стол. — Давай я тебе помогу, так быстрее будет. Извозчик на улице ждет.

— Я сам! — уперся Кантор, с трудом попадая в рукава. — Подождет. — Он сунул за спину пистолет, с третьей попытки набросил плащ и, наконец, нахлобучил шляпу. — Пойдем.

— Шляпа задом наперед, — сочувственно вздохнула Ольга. — Маэстро, я провожу Диего до дому и сразу же вернусь.

— Нет-нет, — возразил добрый наставник. — Не надо возвращаться. Побудь с ним, присмотри, помоги по дому, если нужно. И подай парню руку, ты же видишь, как его мотает из стороны в сторону при ходьбе.

Кантор хотел отказаться, но вовремя сообразил, что маэстро настаивает на столь тщательном уходе вовсе не из сострадания. Еще тогда, на кухне у Жака, когда Ольга шарахнулась от протянутой руки, было видно, что она опасается прямого физического контакта. Даже вспомнилось, что это ее обычная манера отстраняться от бывшей любви. Когда-то она уже говорила, что именно по этой причине держится на расстоянии от Жака, хотя без проблем может обнять короля и тормошить Элмара, как плюшевого медведя. Теперь и товарищ Кантор попал в ту же категорию, что и Жак, и максимальная близость, на какую он может рассчитывать, — это удар ложкой по лбу. Прикасаться руками к нему теперь стесняются, дабы не пробудить чего неподобающего. А маэстро Карлос нарочно толкает Ольгу на нарушение установленной дистанции. Видать, действительно не желает терпеть присутствия Артуро и стремится от него избавиться…

Не дожидаясь, пока Ольга наберется смелости возразить, Кантор нахально положил руку ей на плечо и действительно обрел некоторую опору. Девушка вздрогнула, отозвавшись на прикосновение всем телом. Не зря же она старательно этого избегала!

Интересно, если я ее поцелую, что будет? — промелькнуло в больной голове Кантора. Но воплотить в жизнь столь блестящую идею он не рискнул, так как результатом, скорее всего, была бы оплеуха.

На улице беззаботно светило солнце. Торопились по своим делам благопристойные горожане, беззаботно чирикали воробьи, бежали из школы дети, тщательно измеряя по пути глубину всех встречных луж. Крепкая приземистая лошадка резво цокала подковами по камням мостовой, с каждым шагом приближая несчастного Кантора к дому и кровати. Боль постепенно отступала, сменяясь привычным муторным отупением и сонливостью.

— Диего, — сказала вдруг Ольга, — о чем вы говорили с маэстро Карлосом?

— Он предостерегал меня от искушения… как это он выразился?.. искать утешения в бутылке. Я не возражал. Его совет уж точно стоит доверия, ибо проверен на собственном опыте. Ты молодец, что все-таки решилась с ним познакомиться.

— А еще о чем? — продолжила Ольга, полностью проигнорировав комплимент.

— А еще он велел мне прийти в понедельник и выучить наизусть какой-нибудь стих.

— Это после того, как он читал мне лекции о недопустимости раздачи ролей по блату и заявлял, что театр не богадельня! С чего бы вдруг?

— Откуда я знаю. Он же не обещал меня взять, обещал только послушать. Может, ему неловко было за эту богадельню, хрен его знает. В понедельник посмотрим.

— Не нравится мне все это, — не унималась Ольга. — Особенно то, что маэстро практически насильно навязал мне твое общество на полдня.

— Я его об этом не просил. И вовсе не нужно торчать у меня полдня, я все равно лягу спать. Можешь с чистой совестью идти домой.

— В том-то и дело, что не могу! Если маэстро отправляет меня с каким-то поручением вместо занятий, то и спросит потом соответственно. Мне кажется, он сделал это нарочно! Он почему-то ужасно не любит Артуро.

— Не знаю, нарочно там или нет… — устало откликнулся Кантор. — Но, скорее всего, Артуро он действительно не любит. В свое время Карлос был очень дружен с Эль Драко, а твой «мертвый супруг» ненавидел Артуро Сан-Барреду настолько, насколько вообще способен ненавидеть в целом добродушный и покладистый человек.

— За что?

— За украденную песню. Кстати, Артуро знает о твоем проклятии?

— Знает.

— И не боится?

— Но ты же сам говорил, что бояться нечего!

— Обычным посторонним людям действительно нечего. Но когда речь идет о смертельном враге — тут я не могу утверждать. В этом случае все будет зависеть только от того, насколько действенным получилось проклятие и есть ли у «мертвого супруга» возможность чем-то реально навредить твоему приятелю. В том, что у него будет такое желание, можно даже не сомневаться. Живой или мертвый, он захочет поквитаться.

— Почему ты так уверен? Может, он давно его простил! Вот Карлосу он сам сказал…

— Как — сказал?

— Он ему снился.

— И ему тоже?

— Почему тоже? Тебе что, рассказали, как я познакомилась с наставником? Или ты хочешь сказать, что Эль Драко снился и тебе?

— Причем несколько раз.

— Когда?

— Давно, еще в лесу. Луны полторы или две тому назад. Точно не помню, я там потерял счет дням. Он приходил в мой сон, ругал меня за то, что я тебя бросил, трусом обзывал, мы даже поссорились сначала. Но два человека Лабиринта всегда найдут общий язык. Он рассказал мне о своей жизни, я ему тоже кое-что рассказал…

— А он сказал, где он сейчас? — заинтересованно подпрыгнула Ольга.

— Нет. Вся его история заканчивается на том месте, о котором и так всем известно. У меня сложилось впечатление, что продолжения он сам не знает. То ли действительно умер, то ли сошел с ума, словом, каким-то образом выпал из жизни.

— Неправда! Он не умер и не сошел с ума, он матери письма пишет!

— Значит, просто не захотел мне говорить. Но возвращаясь к прежней теме… По тону, каким Эль Драко говорил об Артуро Сан-Барреда, не похоже, чтобы он его простил.

— Но ведь простил же он Карлоса! Он сам сказал!

— Сравнила! Карлос обидел его не по своей воле и потом всю жизнь этого стыдился. А Сан-Барреда поступил сознательно, нагло и беззастенчиво. Впоследствии же не то что не раскаялся, а имел нахальство утверждать, что его оклеветали из зависти.

— А тебе не приходило в голову, что его утверждения могли быть правдой? Бардовская тусовка — это же сущий серпентарий, они друг друга загрызть готовы за любую мелочь! А уж облить помоями врага — это у них первейшее дело.

Нечеловеческим усилием Кантор сдержал слова, которые так и рвались с языка, и неохотно махнул рукой.

— Нет у меня никакого желания разбираться, кто из них прав, и копаться в их грязном белье, тем более когда у меня болит голова. Меня их проблемы все равно не касаются.

От неприятной беседы их отвлек истошный крик откуда-то с противоположной стороны улицы.

— Ольга! Остановись! Подожди! Подвези!

Через дорогу неслись братья Бандерасы, таща за собой за обе руки некоего господина, не видящего пути по причине надетого на голову горшка. Серый камзол, по которому густыми медлительными потеками расползалась сметана, показался Кантору подозрительно знакомым. В следующий момент мистралиец услышал весьма красноречивый шум, доносившийся из того самого переулка, откуда выскочили близнецы, и окликнул извозчика:

— Останови. Подберем ребят.

Из переулка, потрясая разнообразными тяжелыми предметами и суля непоправимые увечья чьим-то ребрам, лицам и прочим ценным частям тела, выбежали человек двадцать добропорядочных горожан, обляпанных синей краской, белой сметаной, свежими яйцами и не менее свежим навозом. Вдохновленные столь живописными обещаниями, братья поддали ходу, впихнули в экипаж своего спутника, вскочили на обе подножки и хором завопили:

— А теперь гони!

— И поскорее, — добавил Кантор.

Ольга, заметив сомнение в глазах извозчика, поспешила разъяснить:

— Это не воры. Я их знаю. Барды, жертвы неблагодарной публики. Гони скорей, золотой сверху.

Невзрачная лошадка рванула похлеще призового рысака, и вскоре разгневанная погоня скрылась из виду. Кантор постучал по горшку и поинтересовался:

— Гарри, это ты?

— Он, кто же еще, — живо откликнулся Хуан.

— Может, пора уж снять этот горшок? Если он не снимается, я могу разбить…

— Нет! — хором воскликнули близнецы с таким ужасом, что Кантор начал догадываться о причинах скандала.

— Хорошо, дома снимем. А за что вас бить хотели? Опять физиономия Гарри кому-то не понравилась?

— Ну вроде того… — протянул флегматичный Луис, переглянувшись с братом. — А куда мы едем?

— Ко мне, — кратко пояснил Кантор. — Уже почти приехали. Можете зайти, снять горшок, умыться… Не кататься же по городу с горшком на голове.

— Боюсь, отныне я именно так и буду передвигаться по вашему ненормальному городу… — уныло прогудело из-под злосчастной посудины.

Две почтенные соседки, встретившиеся им на лестнице, надолго потеряли дар речи, но в обморок все же не упали. Ольгу здесь еще помнили, и появление в компании господина с горшком на голове вполне согласовывалось с ее репутацией.

Предоставив добровольным спасателям продолжить свое благое дело самостоятельно, Кантор стащил сапоги и поплелся в комнату, на ходу роняя за собой шляпу, плащ и куртку. Пояс с оружием он все-таки бросил на ближайший стул, после чего рухнул на застеленную кровать. Ольга молча собрала его одежду, повесила на вешалку и поинтересовалась:

— Как ты себя чувствуешь?

— Уже лучше.

— Если хочешь спать, я уведу этих оболтусов куда-нибудь в другое место.

— Да подожди, мне же интересно, что там случилось.

Из ванной послышалось душевное ржание и предположение, что этот горшок можно было снять еще на улице, все равно под сметаной ничего не видно.

— Тогда, может быть, кофе сварить? — предложила Ольга. — Чтобы я могла отчитаться перед наставником, что его поручение выполнено и по хозяйству я тебе помогла.

— Если тебе не трудно. Кофе на кухне, там же, где всегда.

Пока гости суетились с мойкой, стиркой и приготовлением напитков, Кантор успел немного вздремнуть, окончательно избавившись от последствий приступа. Когда же суета закончилась и Ольга принесла ему кофе в постель, легко и без усилий проснулся. Гости перебрались в комнату, чтобы хозяину не пришлось покидать кровать, и наконец поведали, в чем было дело.

Умытый Гарри выглядел совершенно убитым, и рассказ его поминутно прерывался горестными охами, что не мешало жизнерадостным близнецам поминутно ржать, вспоминая веселое, по их мнению, приключение.

А началось все с того, что бедный переселенец, как и всякий нормальный человек, решил проехаться в общественном транспорте. Извозчик косился на экзотического пассажира с суеверным ужасом, но отказать в услуге не рискнул — клиент есть клиент, как бы он ни выглядел, а все же источник заработка. Все было бы хорошо, если бы в какой-то момент лошади не пришло в ее бестолковую лошадиную башку оглянуться. Когда бедная животина увидела, что сидит на месте пассажира, с ней приключился тяжелый культурный шок. Она издала нелошадиный вопль ужаса, встала на дыбы, задрала хвост и понесла. На беду по пути попался небольшой торговый перекресток, и обезумевшая лошадь не останавливаясь снесла несколько прилавков и тележек, оборвала упряжь и ускакала в неизвестном направлении.

Судя по тому, с каким выражением лица разгневанная молочница надела на голову виновника последний уцелевший горшок, живым он бы оттуда не ушел. Но, на его счастье, поблизости оказались близнецы, которые в момент погрома как раз собирались купить себе чего-то поесть. Видя, что дело принимает скверный оборот, они подхватили невезучего коллегу за руки и поволокли прочь из опасного места.

— Ребята, ну что вы все время ржете? — укоризненно заметила Ольга, когда Гарри умолк, огорченно щупая свои мокрые кудри. — У человека такая беда, а вам вот лишь бы поприкалываться!

— Ты не видела рожу торговца, когда сотня дюжин яиц взлетела в воздух! — простонал Хуан.

— Хорошо, что мы не успели подойти ближе! — добавил Луис. — Мы как раз их и хотели купить…

— Кому что, а лысому бантик! Вы лучше подумайте, что теперь делать бедному Гарри? Вчера добрая девушка Зинь его обрадовала своими подсчетами, сколько за него дадут на хинском невольничьем рынке, сегодня выяснилось, что от него лошади шарахаются…

— Я искал краску, — вставил Гарри, обращаясь персонально к Кантору. — Нигде не нашел.

— Какую краску? — заинтересовалась девушка, и чернокожий музыкант честно объяснил. После этого Ольга с таким подозрительным интересом покосилась на Кантора, что тот пожалел о своих благотворительных советах.

— Завтра сходим вместе, — пообещал он и, чтобы увести разговор от опасной темы, спросил: — Ольга, а где вы с наставником откопали такого хореографа?

— Этель порекомендовала, — охотно объяснила Ольга. — Она как-то заглянула в гости, спросила, как у меня дела, и, узнав, чем я занимаюсь, сосватала свою подружку. Расписала, какая она вся из себя замечательная и заслуженная, какой у нее опыт и талант… Забыла только уточнить, что дружат они с этой дамой с детства и лет ей столько же, сколько Этель.

— А сколько лет Этель? — хором встрепенулись близнецы и переглянулись с тревогой и даже некоторым подобием смущения.

— Восемьдесят один, кажется. Но Этель-то магичка, а мадам Бежар — нет. Я как представила себе, что маэстро Карлос в очередной раз изречет свое «театр — не богадельня»… Но с этим обошлось. Оказывается, она очень знаменитая балерина, и маэстро ее знает.

— Да ее все знают, — заметил Хуан, все еще пытаясь совместить только что открывшийся возраст Этель с ее обликом.

То, что братья побывали в объятиях любвеобильной волшебницы, ясно читалось на их озадаченных физиономиях.

— Кроме переселенцев, — добавил Луис.

— А зато переселенцы знают много всякого, чего не знаем мы, — тут же прокомментировал его брат. — И втихомолку над нами насмехаются! Диего, вот ты давно знаешь Ольгу. Может, объяснишь, что смешного она находит в нашей фамилии? И почему она зовет меня Гонсалесом, а Луиса — Родригесом?

— А когда зовет обоих или не может разобрать, кто из нас кто, то почему-то Антонио, — добавил Луис. — А почему — не говорит!

— И сейчас не скажу! — злорадно хихикнула Ольга. — А Диего тоже не знает!

— Ой, что это?! — вдруг вскинулся Гарри, указывая на серое облачко у стола.

— Телепорт, — наставительно пояснила Ольга. — Давно пора привыкнуть и не шарахаться.

— Ой мамочки! — по-детски взвизгнул впечатлительный Хуан. — Живой эльф!

— Ну и что? — пожал плечами его невозмутимый брат.

— Да я не шучу! Действительно живой эльф!

— Блин, как мне это надоело! — сердито огрызнулся Мафей, едва успев проявиться. — Как в зверинце, честное слово! Пора начинать деньги брать за просмотр! Уши тебе не дать пощупать?

— А можно? — радостно подпрыгнул на месте барабанщик.

— Сто золотых, — мстительно оскалился Мафей.

— У меня нету столько! — искренне огорчился Хуан. Судя по всему, он действительно готов был заплатить за удовольствие пощупать уши живого эльфа. — А чего так дорого?

— А у меня элитный зверинец, — язвительно пояснил принц и обратился к Кантору: — Диего, тебя хотел видеть господин Флавиус. По делу.

— Надолго? — спросил Кантор, неохотно сползая с кровати. — Ребятам стоит ждать моего возвращения или это до вечера?

— Не знаю, — недовольно отозвался Мафей. — Он изловил меня в коридоре и послал за тобой. Как будто дежурного телепортиста не существует, а мне делать больше нечего.

— Да мы уже уходим, — сказал Луис, бросив взгляд на часы. — Нам на репетицию.

— Тогда и я пойду, — решила Ольга, — раз моя помощь больше не требуется. А вот Гарри… Мафей, ты не мог бы отправить его к Жаку телепортом? Его на улицу вообще нельзя выпускать. Сегодня какая-то шальная кобыла испугалась нашего приятеля и разнесла базарчик на перекрестке Каштановой и Меховой, а Гарри за это чуть не побили.

Мафей повеселел и занялся телепортом, а Кантор пошел провожать гостей, уходящих пешком.

У двери близнецы потоптались, переглядываясь и перемигиваясь, потом более общительный Хуан заявил:

— Диего, мы тут видим, ты хороший парень, и все такое… В общем, приходи завтра в «Лунный дракон». У нас день рождения, будет небольшая вечеринка.

— Насчет подарка не суетись, — добавил Луис. — У нас такая традиция — гости сами за себя платят, но не приносят подарков.

— Вечеринка сама по себе и есть подарок, — объяснил Хуан.

— Занятная концепция, — улыбнулся Кантор. — Спасибо. Я обязательно приду. А еще кто-то из знакомых будет?

Как близнецы празднуют свой день рождения, он знал давно, но надо же было как-то продемонстрировать, будто он впервые об этом слышит.

— Гарри будет, Ольга тоже… Ну и ее красавчик, куда же его денешь… Луис, ты не помнишь, мы Жака пригласили? Или опять забыли?

— Ты приглашал, а я помнить должен?

Ольга решительным толчком переместила их за порог и опять, как в прошлый раз, помахала ручкой на прощание.

А ты заметил, что она до сих пор тебя хочет? — вкрадчиво шепнул внутренний голос.

Без сопливых разберусь! — огрызнулся Кантор и принялся одеваться.

В департаменте Безопасности, куда переместил его Мафей, Кантору предъявили около двух дюжин рисованных портретов разнообразного стиля и качества и предложили поискать изображения господ, встреченных в прихожей графа Гаэтано.

Кантор, который предпочел бы опознавать по голосу, долго рассматривал творения штатных рисовальщиков и наконец выбрал одно, которое, на его взгляд, наиболее походило на оригинал. Господин Флавиус, присутствовавший при опознании, внимательно изучил результат и сообщил, что для верности надо будет свозить Кантора в Мистралию и показать объект живьем. Ибо дело получается серьезное, и ошибиться в таком деле нельзя.

— А кто это? — полюбопытствовал Кантор, которого перспектива опять ввязаться в какие-то королевские игры обрадовала не больше, чем маэстро Гарри — обсуждение его цены на невольничьем рынке.

Флавиус аккуратно убрал в папку опознанный портрет и очень буднично сообщил:

— Лауренсио да Коста-младший.

— Потомок того самого? — удивленно переспросил Кантор, не понимая, как в таком случае Амарго до сих пор терпит этого господина в живых.

Глава департамента понимающе улыбнулся:

— Кабальеро да Коста такой же интриган, как и его покойный папенька, и его «мирная оппозиция» доставляет короне немало проблем. Однако никаких личных причин с ним связываться советник Каррера не имеет, ибо во времена их конфликта со старшим да Коста младший был еще ребенком.

«Советник… — грустно подумал Кантор. — Даже Амарго вернул себе прежнее имя и, наверное, нашел место в новой жизни. Один я болтаюсь, как разбойник на виселице…»

— На всякий случай будьте осторожнее, — невозмутимо продолжал Флавиус. — Сегодня в городе был замечен Одноглазый Астуриас, эмиссар по особым поручениям Союза Прогрессивных Сил. С кем встречался и что при этом обсуждалось, установить не удалось, но есть версия, что да Косту могла заинтересовать ваша персона. Пока неизвестно, что ему нужно — устранить вас или получить в свое распоряжение, но в любом случае вам лучше не подставляться.

— Удружил мне Гаэтано, ничего не скажешь… — проворчал Кантор.

— Пока это только предположение, и заранее огорчаться не стоит. Возможно, все происходящее есть лишь цепь совпадений. Но осторожность не помешает. Не смею более вас задерживать, дон Диего. О предстоящем визите в Мистралию вас предупредят за день-два, а сейчас позвольте откланяться.

Господин Флавиус шустро вышмыгнул из кабинета, и спустя всего пару секунд за Кантором явился штатный телепортист департамента.

ГЛАВА 13

И они послушно отправились к Шести Соснам, и стали кидать друг в друга шишками, и за этим приятным занятием забыли, зачем они пришли в лес.

А. Милн

Яркое, слишком яркое для последних дней осени солнце дразнилось, разбрасывая по стенам зайчики, и весьма откровенно намекало, что пора бы уже и просыпаться.

Кантор лениво потянулся и приоткрыл глаза, пытаясь вспомнить, какой сегодня день и не должен ли он срочно вскочить и куда-то бежать. И отчего у него такое ощущение, словно он не дома…

Ну ни хрена себе я погулял… — растерянно подумал он в следующий момент, проморгавшись и рассмотрев, что действительно находится в незнакомой комнате и обилие света объясняется размерами окон и отсутствием на них штор. Постель, в которой он в данный момент валялся, тоже была чужой, и более того — правая ладонь покоилась на упругом девичьем бедре, а из-под одеяла рядом выбивались чьи-то светлые пушистые волосы. Как ни странно, никаких признаков похмелья Кантор не чувствовал, но спросонок не мог сообразить, как здесь оказался.

Нет, в этом «Лунном драконе» явно что-то нечисто, была его следующая мысль. В прошлом году я туда сходил примерно так же…

В этом году ты не пил, хихикая, подсказал внутренний голос.

Кантор вспомнил, что действительно не пил ничего крепче апельсинового сока, и, чтобы восстановить в памяти вчерашний вечер, достаточно разогнать остатки дремоты и протереть глаза.

Что он и сделал.

Впрочем, он и так уже видел, что девушка рядом с ним — не Ольга, что само по себе навевало нехорошие мысли.

Пробудившаяся ото сна память вспомнила о своих обязанностях и с готовностью хорошо вышколенного слуги предоставила полную информацию о вчерашнем вечере.

…Зал «Лунного дракона», несказанно похорошевший после ремонта. На стенах новенькие росписи в приятных небесных тонах, столики покрыты новенькими скатертями, а вот уголок для азартных игр исчез вовсе. Либо перенесли в другое помещение, либо прикрыли от греха. Счастливые именинники сдвигают столы, силясь подсчитать количество гостей, и постоянно сбиваются, так как гости все время прибавляются. Прочие посетители косятся на хохочущую компанию, кто с интересом, кто с неодобрением. Музыканты лучатся радостью, понимая, что сегодня у них почти что выходной. Во-первых, коллеги обязательно пригласят выпить, а во-вторых, музыки тут хватит и без них.

Среди всего этого веселья слоняется грустный товарищ Кантор с огромной кружкой, напоминая Ольге некоего господина Мозеса, которого никогда не имел чести знать. Судя по тому, что она не стала объяснять, сославшись на недостаток времени, этот господин относился к славному сообществу загадочных Родригесов и Гонсалесов.

Артуро Сан-Барреда ревниво следит за каждым Ольгиным движением, когда она приближается к Кантору, чтобы поздороваться. Как не воспользоваться слабостью противника, когда он так бестолково всем ее демонстрирует! Разумеется, Кантор нарочно обнял Ольгу за плечо, прошептал на ушко, как ему нравится ее новая блузка, и поинтересовался, видели ли придворные дамы эту бирюзовую помаду. Пусть дурак ревнует. Чем откровеннее, тем лучше. Обязательно пусть закатит сцену и обвинит в неверности. Должна же Ольга увидеть своими глазами, какое ничтожество ей досталось!

Азиль врывается в зал подобно весеннему ветру, быстрая и невесомая. Как всегда, в чем-то ослепительно-ярком, и, как всегда, ей ужасно мешают туфельки. Элмар подойдет позже, он сегодня еще в одно место приглашен. Жаль. С ним было бы как-то проще. Не так одиноко.

— Извините, вы из этой компании?

Незнакомая женщина грациозным кивком указывает на сдвинутые столы. Она хороша. Притягательна. Волнующа. Могла бы понравиться, если бы не представляла собой стандартный образец «мечты озабоченного мистралийца».

— А что?

— Ничего, просто любопытно. Такая веселая компания, а вы скучаете и чем-то опечалены.

Странно, на шлюху вроде не похожа, а набивается на знакомство примерно так же беспардонно.

— Человек думающий часто производит такое впечатление, — уклончиво отвечает Кантор, так как еще не решил — стоит ли заводить знакомство с этой изумительной блондинкой или ну ее к едреным демонам…

— И о чем же вы думаете?

Похоже, дама не отличается выдающимся умом. Могла бы и пооригинальнее что-то изобрести.

— Да вот думаю — почему столь очаровательная молодая женщина оставляет компанию трех достойных кавалеров и заводит знакомство с потрепанным скучающим типом, невзирая на его мрачную физиономию и мистралийское происхождение.

Блондинка присаживается рядом, давая понять, что настроена на долгий разговор.

— С ними скучно. — Мимолетный пренебрежительный взгляд в сторону своего столика. — И они пьяны. Человек думающий гораздо интереснее в общении. — Довольно откровенная поощрительная улыбка. — К тому же мне нравятся мистралийцы. Они всегда искренне выражают свои чувства и намерения.

Если они есть, эти намерения, мысленно ухмыляется Кантор, который как раз заглянул в нежданный подарок судьбы и, надо заметить, здорово разочаровался. Интересно, что могло от меня понадобиться красавице-воровке? Неужто по моему виду можно предположить, будто у меня есть чем поживиться? Впрочем, легкий флирт ни к чему не обязывает и все ж какое-никакое, а развлечение…

Жак с домочадцами опаздывает на полчаса, с гордостью заявляя на вопросы, где он был, кто это с ним и что у них с руками:

— Вы что, не видите? Мы покрасили Гарри!

Чернокожий переселенец действительно превратился в очень-очень смуглого мистралийца, правда, довольно уродливого. Если вдуматься, это не так страшно — всякие бывают люди, и ничего, живут. Возможно, девушки будут шарахаться, но это мелочи по сравнению с шарахающимися лошадьми. Дамы, подходящие Гарри по возрасту, шарахаться не станут, у них уже другие критерии мужских достоинств и недостатков.

Добровольные красильщики выглядят не лучше. То ли у них ума не хватило воспользоваться кисточкой, то ли просто так неаккуратно работали, но у обоих руки перемазаны несмывающейся волшебной краской. Надо будет посоветовать, чтобы купили в той же лавке специальный раствор для смывания, а то так и проходят всю жизнь в пятнышках.

Кантору невыразимо приятно наблюдать, как огорченно вытягивается физиономия Артуро, расстающегося с очередной мечтой о всемирной славе.

Обстановка еще пристойная, оркестр еще трезв, танцы только начинаются и девушки пока немного робеют, а кавалеры только присматриваются. Все та же обворожительная блондинка дефилирует мимо Кантора уже в третий или четвертый раз, ожидая, когда же он проявит интерес. Сама больше не подходит. Действительно не шлюха — уровень не тот. Но хороша, ослепительно хороша. Половина наличных мужчин провожают ее жаждущими взорами, некоторые, уже окончательно ослепшие, подходят, пытаясь завязать знакомство. Дама прихотливо и переборчиво сортирует ухажеров, только самые презентабельные удостаиваются чести с ней потанцевать. Однако ни один не получает тех потаенных знаков внимания, которые щедро сыплются на безразличного мистралийца.

— Диего, познакомься с моими подругами…

Ольга всегда была доброй и совестливой девушкой, кто бы спорил. Понятно, что ей неловко наслаждаться обществом своего бесценного Артуро, когда несчастный «бывший» тоскует в одиночестве. Конечно, надо бедного покинутого Диего чем-то утешить. Но зачем же ради этой благой цели вешать на него сразу всех своих безмужних подруг?

— Это Диана, это Тела, это Санья, это Лаваэль, а вот это — Зинь…

И что должен делать товарищ Кантор со всеми пятью? Открыть… гм… заведение? А впрочем, почему бы не развлечь одиноких девушек парой пристойных анекдотов и романтических историй, да заодно понаблюдать, как отреагирует на такую бешеную конкуренцию настойчивая блондинка… Как же ее… Нита? Нина? Низа? Вот, мать твою, забыл… Главное теперь, не забыть, кто из этих пяти Диана, а кто Санья, и кто певица, а кто художница. Пока что Кантор мог безошибочно выделить из всей группы только Зинь. Из-за этнической принадлежности, а также оттого, что из всех она одна не была бардом, а ведала театральными финансами. Что-то везет ему сегодня на воровок…

По мере того как уменьшается уровень жидкости в бутылках, коими уставлены столы, повышается уровень шума, веселья и всеобщей непринужденности. Вот уже появились откуда-то гитары, вот раскрасневшийся Хуан силком усадил за стол барабанщика и занял его место на сцене, а осмелевший солист из кордебалета тащит танцевать ту самую блондинку, как же ее… Кажется, все-таки Нита… Или Ния?.. А она почему-то скорбно взирает на товарища Кантора, как бы прося о помощи, хотя всего в нескольких шагах сидят три ее приятеля, которые были бы гораздо эффективнее в этом отношении.

Это становится более чем интересно, и Кантор уж подумывает — не вознаградить ли даму за целеустремленность? Не пригласить ли потанцевать, не угостить ли бокалом вина, не завлечь ли в свое нехитрое жилище? А уж там приставить нож к горлу и поинтересоваться истинными намерениями…

Белокурая красотка словно подслушала его мысли. Едва закончив танец, метнулась к своему столику, парой коротких слов подняла якобы пьяных приятелей… Разумеется, больше никто не рискнул лезть с приглашениями и ухаживаниями. Пусть рожи этих ребят и не производили впечатления пьяных, благонравия они тоже не излучали. Кантор даже отставил кружку, инстинктивно прикидывая, с кого начинать, если попробуют бить, но затевать драку господа не стали. Быстро расплатились и двинулись к выходу, довольно профессионально окружив с трех сторон свое сокровище.

Рассыпается первая дробь под стремительными палочками барабанщика, человеческим голосом вскрикивает гитара, знойный ритм фламмо всколыхивает зал… И отчего-то хочется забыть все земное, наплевать на проблемы, обнять первую попавшуюся талию и броситься в волны музыки, как в море, вниз головой… Пока Кантор окидывает взглядом пятерых девушек, пытаясь вспомнить, которую из них ему представляли как танцовщицу, рядом мгновенно и бесшумно возникает Азиль:

— Ты потанцуешь со мной?

И все.

Кружатся в стремительном вихре яркие юбки, сливаются в сияющие кольца осветительные шары, и сердце бьется в ритме фламмо, и ничего больше не нужно, и жизнь прекрасна…

…И неслышно, незаметно падают в бездну брошенные вожжи…

Да, он действительно ничего не пил. Даже свою кружку с соком где-то потерял. Сунул кому-то подержать, да и забыл. Не до нее как-то было. Все понеслось, завертелось, как бывало в далекие времена юности. То ощущение полета, безумия, надрывного счастья, когда все можно и все только в радость, оказывается, может приходить и в совершенно трезвую голову. Была бы атмосфера подходящая, да настроение, да музыка, да пять… нет, шесть хорошеньких девушек… ой нет, их уже почему-то восемь…

Боги, что этот крашеный переселенец выделывает с роялем! Да, зависть низкое и недостойное чувство, но что поделаешь, когда это чувство сильнее тебя! И какая к демонам разница, семь нот или двенадцать! Эх, слышала бы это Саэта…

Что? Я — плачу? Ты хорошо подумал, что сказал? Девица я тебе, что ли? Накурили тут, хуже чем у короля в кабинете, а потом удивляются, что у некурящих товарищей глаза слезятся… Да ты, может, хотел сказать, что я слабак? Да может, мы выйдем на минутку и выясним, кто тут из нас… М-да?.. Ну смотри, еще раз так ошибешься…

Какой блюз? Какой «тот самый»? А, который тогда у Жака, когда король подпевал? Да помню, конечно, с чего бы я такое забыл! Думаешь, стоит дуэтом? Ну тебе виднее…

Ох, кажется, опять перепутал… Санья — это певица, а Лаваэль — танцовщица… а художница тогда кто? Ольга, ты сама виновата, зачем ты их привела сразу столько? Нет, Зинь — бухгалтер, это я помню… Нет, с ней — вряд ли. Хорошенькая, бойкая, славная девушка, и я очень люблю хинеянок, но… тссс… Ольга, наклонись, только на ушко и по секрету… Ты видела, как сильно твоя подружка похожа на господина Флавиуса? Не хватало, чтобы он мне потом во сне привиделся… Да клянусь панталонами Мааль-Бли, я не шучу! Повернулся б у меня язык шутить с грозным именем господина Флавиуса… Не суетись ты так, я сам разберусь. И не задавай дурацких вопросов, кто мне нравится, сама будто не знаешь… А кроме тебя — все равно кто. Послушай, а твой Артуро тебя только ко мне ревнует или к королю тоже? Неправда, я не пьян! Честное слово! А если он тебя обидит, я ему… Ну вот, хоть бы дослушала…

Нет, столько девушек — это слишком… Я начинаю понимать короля… в некоторых вопросах…

— А давайте споем дуэтом…

— А давайте еще потанцуем?

— Ты осторожнее с Дианой, она знаешь чего делает? Сначала завлекает мужчин к себе, а потом заставляет позировать.

— А я видела, это Зинь твою кружку сперла!

— Да не ври! Она, может, и сперла, но уже после того, как ты туда чего-то насыпала.

— Сама не ври! Это вон та фифа с фиалочкой в декольте, а не я!

— И ты тоже!

— Еще одно слово, и ты всю оставшуюся жизнь будешь ходить в парике!

О небо, да кто же из них все-таки танцовщица, а кто скрипачка?.. И если Диана — певица, то зачем ей позировать?.. И кого же из них я пять минут назад поцеловал?

Гарри, отстань, ты пьян! Я не умею играть на рояле! Да на кой тебе сдалось, сам сыграй! Ах, вы с Ольгой хотите показать народу, как танцуют танго… Но я-то тут при чем? Я не умею! Да ты что, думаешь — ты мне покажешь, и я тебе сразу сыграю? Не было такого, тебе показалось! Нет, не надо давать мне гитару! Я же фальшивить буду! У меня же правая рука после контузии отнялась! А впрочем… раз Артуро так вцепился в свою гитару и не хочет мне отдавать… заберите у него и давайте мне! Да не ной ты, трус несчастный, не поломаю!..

Кто лажает?! У кого там дракон по ушам потоптался?! На три тона ниже! Дайте кто-нибудь трубачу по ушам, чтобы прочистились! Или не наливайте ему больше!..

Имейте совесть! Смените меня кто-нибудь! Меня пять девушек ждут! Семь… Двенадцать… четырнадцать… да что ж они так мелькают…

А куда действительно девалась кружка? Неужели бухгалтер Зинь в самом деле стащила ее на память?

— Тебе нравится дракон?

— Который? — Небо, кто бы вот напомнил, это Диана или Лаваэль?

— Вот этот, на стене.

— Реалистично. — А что еще сказать, можно подумать, товарищ Кантор такой уж специалист в живописи… — Даже на Хрисса чем-то похож.

— Сам Хрисс и позировал! — с гордостью объявляет девушка, поправляя золотисто-рыжеватый локон. — Ольга его попросила, он согласился.

— А рисовал кто?

— Я!

— Дракона? С натуры? Ты смелая девушка!

— Дракон не страшный. А вот идти одна домой я как-то побаиваюсь.

— А что, уже…

Кантор оглядывается по сторонам и видит, что действительно пора. Ибо Гарри спит под роялем, близнецы привычно переругиваются и вяло пуляют друг в дружку вишневыми косточками, милашка Зинь, пошатываясь, нежно прижимает к сердцу какую-то плотно закупоренную бутылочку темного стекла и возглашает:

— Ольга, ты представляешь, твой бухгалтер пьян как скотина…

А рядом Артуро Сан-Барреда подает Ольге плащ, заботливо подхватывает под руку и ведет прочь… домой… И там он будет ее трахать, чтоб ему на фиг все отпало!

Наверное, от обиды и из чувства протеста Кантор и потащился провожать отважную художницу. Все-таки она была славная и к тому же не крала его кружку, ничего в нее не сыпала и никому не грозилась выдергать волосы. Правда, предупреждения заботливых соперниц оказались правдивыми.

Когда провожальщик зашел на чашку чаю и начал раздеваться для предстоящего чаепития, его как-то угораздило на миг повернуться к даме спиной. Услышав сдавленное «ах!» и вспомнив, как выглядит его спина стараниями трудолюбивого Тедди, Кантор поспешно обернулся и… увидел в глазах девушки не страх и не сочувствие, а сумасшедший, неописуемый восторг.

— Потрясающе! — восхищенно выдохнула художница, ухитряясь как-то одновременно совместить объятия с ощупыванием заинтересовавших ее достопримечательностей. — Какие изумительные шрамы! Диего, я тебя умоляю, ты просто обязан пять минут посидеть спокойно, чтобы я могла хотя бы набросать… Твоя спина стоит того, чтобы ее увековечить!

— Но не сейчас же… — только и смог ответить Кантор. Как-то неуместно было бы сейчас прерывать начатое ради сеанса живописи…

— Но завтра ты посидишь? Пожалуйста! Пообещай!

Эх, чего только не пообещает мужчина в такой ситуации… Теперь никуда не денешься, придется держать слово и сидеть, как болван, не двигаясь, пока художница не увековечит труды голдианского палача. Причем сидеть полуголым в нетопленой мастерской.

Впрочем, Кантор ничуть не сожалел о прошедшей ночи. Хотя внутренний голос, который вчера, как ни странно, помалкивал, ехидно заметил, что товарищ как потерял невинность, так и пошел по рукам.

«Заткнись, придурок! — огрызнулся Кантор. — Лучше посоветуй, под каким предлогом перенести предстоящее безобразие на четный день. Вот будет весело, если у меня посреди сеанса приступ начнется…»

К превеликому его сожалению, приступ начался прежде, чем они с голосом успели что-то придумать. И отчего-то именно сегодня оказался особо болезненным, а ничего из лекарств Кантор с собой не захватил, так как рассчитывал ночевать дома. Стоило ему пошевелиться, как проснулась Диана и, само собой, никуда его в таком состоянии не отпустила, велев оставаться в постели, пока не полегчает. В результате Кантор никуда не ушел, а художница вместо спины получила в свое распоряжение его перекошенное от боли лицо, которое, по ее мнению, тоже надлежало непременно запечатлеть. Видимо, сегодня был некий особенный день, когда художникам везет, а всем прочим — нет.

Примерно в это же время та самая блондинка, которую вчера так некрасиво обошел своим вниманием некий товарищ, с легким раздражением излагала двум господам сомнительной наружности свои соображения по поводу проваленного задания.

— В следующий раз, когда вам придет в голову меня нанимать, потрудитесь собрать хоть какие-то сведения о клиенте, — сурово вещала она, подбрасывая на ладони несколько монет. — Это был совершенно не мой клиент, и узнала я об этом слишком поздно и только путем собственных наблюдений. Но ими я с вами делиться не стану, так как вы неаккуратны в делах и не отличаетесь особой щедростью.

— Платить за невыполненную работу вам никто не собирается, — с холодным недовольством отозвался один из слушателей.

— А я не собираюсь работать ни с этим клиентом, ни с нанимателями, которые подсовывают неклассического мага и даже не предупреждают об этом, а потом отказываются платить за то, что я рисковала жизнью. Однако за половину моего обычного гонорара я могла бы предоставить вам некоторые полезные сведения и рекомендации к дальнейшим действиям.

— Наши дальнейшие действия можно определить без всяких дорогостоящих рекомендаций, — с издевательской иронией отозвался второй господин. — Мы наймем другого специалиста.

— И вы уже разобрались, какого рода специалист вам нужен? — в тон ему поинтересовалась блондинка.

— Ни медяка больше! — по-прежнему холодно и категорично заявил первый.

Блондинка обворожительно улыбнулась и ссыпала свой скудный гонорар в сумочку.

— Как пожелаете, господа.

Если господам жалко отдавать деньги за информацию, пусть и дальше остаются в неведении. Интересно, кого они наймут в следующий раз? Уйдет ли бедняжка живой от такого клиента? И сколько им придется выложить, прежде чем они пожалеют о своей жадности?

— Серьезно? И это все в одной кружке? — Обычно сдержанный Шеллар III не смог удержаться от смеха, читая результаты экспертизы, предоставленные департаментом Безопасности. — Приворотные зелья трех сортов, фанга, коньяк, возбуждающий эликсир, снотворное, отворотное… Бедный Кантор! Ты представляешь, если бы он все это выпил?

— Да, — серьезно кивнул господин Флавиус. — Особенно эликсир с коньяком.

Король сделал вид, что его это никоим образом не касается, и продолжил комментировать как ни в чем не бывало, хотя упоминание об эликсире с коньяком вызвало у него очень неприятные воспоминания.

— Интересно, у кого хватило ума так идиотски пошутить? Завистники?

— Список лиц, замеченных в непосредственной близости от кружки, — объявил глава департамента, протягивая означенный список. — Обратите внимание на пункт восемь.

— Ничего себе…

— И я о том же.

— Ха Танг не могла ошибиться?

— Она хорошо знает Ниту Галл в лицо.

— Так. Есть возможность выяснить, кто ее нанял?

— Если к восьми она не успела встретиться и отчитаться, мои сотрудники проследят.

— Выясняй. На крайний случай можешь арестовать. — Король еще раз просмотрел список и задумчиво хмыкнул. — А отворотное, скорее всего, дело рук номера пять. Во всяком случае, это в его интересах.

— Странно, что он не подсыпал яду, — невозмутимо прокомментировал Флавиус — Однако поскольку яд в напитке не обнаружен, вынужден с вами согласиться.

— Сейчас творчество Дональда Уильямса считается классикой и его пьесы обязательно входят в репертуар любого театра, — голосом записной отличницы изрекла Ольга, завершив на этом свой ответ по истории драматургии. После чего добавила: — А я вот слышала, что в Мистралии над его трагедиями ухохатываются. Это правда?

— И где ты это слышала? — поинтересовался наставник.

— Диего как-то говорил. Он высказывался в том смысле, что маэстро сидел себе в своей Северной Лондре и предавался собственным фантазиям. А чтобы как-то оправдать натянутые конфликты и прочие неестественные поступки персонажей, помещал действие в Мистралию и списывал все на «южные страсти» и некие несуществующие обычаи.

— Ты сама Уильямса читала?

— Читала. Но я же никогда не была в Мистралии и не могу оценить…

— Маэстро Дональд тоже никогда не был в Мистралии, — чуть заметно усмехнулся Карлос. — Только не правда, будто над его трагедиями ухохатываются. В Мистралии его просто не ставят. Зато весь остальной континент воспринимает эти, как ты выразилась, фантазии с восторгом.

— Так это у него действительно развесистая клюква? То есть я хотела сказать…

— К вам можно? — В дверь просунулся крошечный носик управляющего финансами. — Подписать.

— Опять? — Ольга скорбно вздохнула.

Когда Зинь приносила ей на подпись какие-нибудь счета или ведомости, ее одолевало гнетущее чувство беспомощности. Всякий раз, как почтенная владелица половины театра ставила свою подпись на очередной бумажке, перед ее мысленным взором возникала недовольная физиономия его величества, объясняющего доверчивому кузену, что он только что натворил одним росчерком пера.

— Да чего ты каждый раз так переживаешь, их же после тебя второй совладелец подписывает! — пожала плечиками Зинь. — Будь там что-то не так, он бы давно заметил.

— Да оттого и переживаю, — проворчала Ольга, просматривая длинный список расходов. — Неудобно грузить его еще и этой ерундой, у него и без меня дел хватает…

— Ты что, всерьез думаешь, что я что-то украду?

— Например, кружку, — злорадно уличила подружку Ольга. — Ты зачем ее вчера утащила? И куда?

— В отхожее место, куда ж еще, — хихикнула Зинь. — Твой несчастный отвергнутый кабальеро мне за это будет хорошенько должен, между прочим. Пока он танцами развлекался, дуры девки в эту кружку наперебой приворотные зелья сыпали. Какой-то шутник стакан коньяка влил. А что туда добавил счастливый соперник, я даже догадываться боюсь. Поэтому я ее и вылила, а то еще отпил бы сдуру да отравился.

— Да оставь ты в покое Артуро! Неужели он опустился бы до такой мелочности! Признайся, ты это сама только что выдумала, чтобы смешнее было!

— Ничего я не выдумала, — нахмурилась подружка, складывая подписанные листы. — Я видела. И должна тебе сказать, что твои мистралийцы, когда оказываются в одной компании, ни в какое сравнение не идут. Прежний — это мечта, а нынешний — суровая действительность. Жалко только, что Диана эту мечту увела у меня из-под носа.

— Диана не виновата, — вступилась Ольга. — По-моему, Диего просто уцепил первую попавшуюся девушку, не глядя. То ли надеялся, что я ревновать стану, то ли хотел показать, что и без меня не пропадет, то ли в отрыв пошел. Нехорошо так делать, между прочим. А вдруг Диана всерьез…

— Я тебя умоляю! — фыркнула Зинь. — Могу поспорить на внеочередную премию, что твой бедный Диего уже торчит в ее мастерской в какой-нибудь очень неудобной позе и проклинает тот час, когда связался! Ты же знаешь Диану! А там, между прочим, без нее было достаточно желающих попасться под руку! Мне и самой интересно было бы…

— Можешь расстаться с этой мыслью, — мстительно ввернула Ольга. — Он сказал, что ты похожа на господина Флавиуса.

— А разве похожа?

— Да, — решительно вставил маэстро, намереваясь, по всей видимости, прекратить глупую болтовню и занять ученицу делом. — Зинь, у тебя все? Ступай, не отвлекай Ольгу. Косточки любовникам перемоете в свободное время.

Наводить вокруг себя дисциплину и порядок наставник умел не хуже короля, и Ольга частенько ловила себя на низменной зависти. Карлоса слушались беспрекословно, а вот что будет делать она сама, когда закончит обучение и попытается чем-то руководить без посторонней помощи, ей и думать было боязно.

— Маэстро, — все-таки не удержалась Ольга, когда за управляющим закрылась дверь, — разве Зинь действительно похожа на господина Флавиуса?

— Не знаю, — небрежно отмахнулся наставник, — я этого господина никогда не видел. Лучше ты мне поведай, о чем шла речь? Близнецы опять устроили вечеринку?

— У них был день рождения! — вступилась Ольга.

— И у них хватило ума пригласить в одну компанию тебя и двух твоих мужчин? Бездна такта и понимания! Кроме того, разумеется, все перепились и на репетицию явятся с похмелья.

— Не все! — возразила Ольга. — Артуро всегда пьет очень мало, а Диего и вовсе не пьет теперь.

— И это от большой трезвости он, как ты выразилась, пошел в отрыв?

— Он может. Я заметила, иногда его начинает нести, и совершенно независимо от количества выпитого. Но вчера он превзошел самого себя. В один вечер вдруг научился играть на гитаре, врун несчастный, полгода мне лапшу вешал… Песни пел, выплясывал что-то невероятное, собрал вокруг себя толпу девушек…

— И хорошо играл? — как бы мимоходом поинтересовался Карлос, но даже Ольге было заметно, как он насторожился.

— Артуро сказал, что отвратительно, непрофессионально и фальшиво. Но всем понравилось. Да и мне понравилось, а если где и фальшиво — так я этих мелочей не слышу.

— Нашла кого спросить! Если Артуро так любит соперника, что даже в кружку ему что-то подсыпал, то заранее можно было ожидать, что он скажет о его музыкальных способностях.

— Да не подсыпал он ничего! Что вы все на него накинулись! Что он вам сделал? Я могу еще понять Диего — он ревнует, и ему для собственного душевного спокойствия удобнее думать о сопернике плохо. Утешать себя мыслью, что я променяла его на ничтожество и когда-нибудь это пойму, ему легче, чем признать поражение. Но вам-то какая разница, с кем я встречаюсь?

Сбить маэстро с толку оказалось не проще, чем короля. Он неторопливо закурил и с традиционно-печальной миной завел очередное нравоучение:

— Во-первых, ты моя ученица, и мне не все равно, кто оказывает на тебя влияние и какое именно. Во-вторых, ваши отношения меня не касаются, но только до тех пор, пока они остаются личными. Когда же ты начинаешь переносить их на работу, они перестают быть личными, и тут уж мне действительно приходится принимать в них участие. Если бы ты не делила со мной хлопоты о трудоустройстве маэстро Артуро, мне и не приходилось бы высказывать о нем свое мнение. Ему что, есть нечего? У него работы нет?

— У него есть работа. Но там мало платят. Ему-то хватает, но разве вы не понимаете, как должен чувствовать себя мужчина, когда между ним и его девушкой такая разница в уровне благосостояния? Ему это неприятно, он стремится как-то изменить ситуацию. Ищет другую работу, старается чего-то добиться в жизни…

— И почему-то делает это через тебя, — так же грустно и как бы мимоходом заметил наставник.

— А через кого? Разве у него есть еще кто-то, на чью помощь и поддержку он мог бы рассчитывать?

— Странно. Ты не задумывалась почему?

— Что — почему?

— Почему человеку, прожившему десять лет в этих краях, не к кому обратиться за помощью в трудный момент? Почему он за это время так и не приобрел ни друзей, ни определенного статуса в обществе?

— Да разве вы сами не понимаете? Его друзья — такие же простые бедные люди, как и он сам, чем они могут ему помочь? И разве вы забыли, как он провел последние три года? Много ли друзей останется у человека, если он на несколько лет исчезнет из жизни?

Карлос безнадежно вздохнул и затушил сигарету.

— Возможно. Но… об Эль Драко не слышно уже шесть лет. И все же если бы он вдруг объявился, у него сразу же нашлись бы старые друзья. И если бы ему понадобилась помощь, лично я сделал бы для него все, что в моих силах. То же самое сделали бы и близнецы Бандерасы, и несравненная Азиль, и твоя подружка Этель. Даже господин Пуриш без сожалений вывернул бы кошелек. А маэстро Артуро почему-то оказался в безвыходном положении. И знаешь почему?

— Потому, что стал жертвой клеветы и злобных сплетен!

— Нет. Потому, что он слишком много плевал вниз, когда находился наверху.

— Да когда это было! Он давно не такой! Десять лет прошло, человек мог сто раз все понять и пересмотреть свое отношение к жизни! Мне всего-то двадцать два, и то — вспоминаю, какой дурой была в шестнадцать, самой стыдно.

— Что ж, твое мнение — это твое мнение, лезть в твою личную жизнь я не стану. Но когда нас с тобой приглашают на какие-либо салонные мероприятия, не таскай за собой Артуро.

— Я его не таскаю, его тоже приглашают.

— Ты попросила?

— Да, я. Когда мы ходим с вами вдвоем, это будоражит нездоровую фантазию светской тусовки, и моментально начинают ползти слухи о нашей с вами любовной связи.

— Это тебе Артуро сказал?

— Да. Но это же правда! Я и сама слышала!

— Хорошо. Давай подумаем вместе. Слухи всегда были и будут. Например, слухи о твоей связи с его величеством ходят до сих пор. Однако они не заставляют тебя отказаться от общения с королевской семьей. Точно так же слухи о твоей связи с принцем-бастардом Элмаром ничуть не препятствуют вашим с ним периодическим посиделкам. Но когда дело доходит до меня, тебя вдруг начинает волновать мнение каких-то сплетников. Извини, но у меня одно объяснение. Артуро желает завести знакомства. В этом вся причина твоего внимания к дурацким слухам.

— Но что плохого в том, что он хочет завести знакомства? Вы сами говорили, что это необходимая часть жизни любого барда и что нам придется болтаться по этим салонам, хочу я того или нет.

— Ты так и не поняла… — Маэстро недовольно поморщился и махнул рукой. — Хорошо, когда его приглашают, пусть. Но больше не приставай ни к кому с просьбами. Это неподобающе выглядит. Если ты будешь и дальше интенсивно хлопотать за Артуро, пойдут слухи, что он тобой пользуется, что он у тебя на содержании и тому подобные измышления, неприятные как тебе, так и ему. — Маэстро взглянул на часы и поспешил закончить неприятный разговор: — А сейчас нам пора заняться практикой. Репетиция начинается через две минуты, нехорошо заставлять актеров ждать.

— На этот раз, Нита, ты вляпалась. И можешь не смотреть на меня так, сама знаешь, это ничего не даст. На меня не действует ни твой природный дар, ни «пыльца бабочки», ни «аромат нимфы», который на самом деле ничего общего с нимфами не имеет. Даже напои ты меня приворотным зельем, результат был бы тот же. Так что прекращай строить глазки и задумайся о деле. Ты понимаешь, какой важности оно должно быть, если с тобой разговариваю лично я?

Брось, неужели ты думаешь, во всем департаменте Безопасности не найдется больше ни одного мужчины, равнодушного к твоим чарам? Да-да, ты не ослышалась. Я говорю именно о департаменте Безопасности. Не Порядка, нет. Уголовная сторона твоей деятельности мне сейчас неинтересна. Правильно, Нита, ты влезла в политику, причем двумя ногами и в самую вонючую навозную кучу. Так что в твоих интересах не усугублять своего положения глупым воровским романтизмом вроде фантастического кодекса чести, который не позволяет сдавать заказчиков. Мне нужен твой заказчик, именно поэтому ты здесь.

Не говори глупостей. Какая такая совесть, откуда она у тебя? Знаешь, мой шут умеет высказываться смешнее, не пытайся его превзойти. Какие моральные обязательства у тебя могут быть перед заказчиком, который тебя так подставил? Ты ведь уже поняла, что тебя подставили, иначе не сбежала бы из «Лунного дракона» в такой спешке. Рассмотрела клиента? Разобралась, что он за фрукт? Испугалась, а, Нита? Удрала, побоялась связываться? Правильно ты испугалась, только недостаточно. Что твои заказчики рассказали о клиенте? Ну не мнись, я все равно знаю больше и даже готов восполнить некоторые пробелы в твоей информации. Хм… для начала половина из всего этого — вранье, пустые сплетни и непроверенные предположения. А главного они тебе, разумеется, не сказали. Того, что касается именно твоей деятельности и было бы для тебя важно. Ты знала Арану? Но хотя бы слышала, кто это? Разумеется, в вашей среде такие личности не только известны, но и обрастают легендами. Так вот, милая, Арана вовсе не ушла на покой, заработав себе состояние. Она гниет где-то в поморском лесу, потому что в один прекрасный день ее золотая паутина оказалась бессильна. Клиент, которого тебе подбросили добрые заказчики, — тот самый человек, который зарезал Арану. Не в спину из-за угла, а после долгого и тесного общения, после золотой паутины и бурного секса. Вот так вот не любит этот господин насилия над своим разумом и чувствами. А ты к нему со своими «пыльцами» да «ароматами». Можешь представить, что было бы, если б ты не сбежала, а все-таки напросилась к нему домой? И ты с такой преданностью прикрываешь заказчиков, которые фактически послали тебя на смерть? Они тебе хоть заплатили?

Ну-ка посмотри сюда. Узнаешь кого-нибудь? Ах, это были не мистралийцы? А кто? Нет, так не пойдет. Напоминаю еще раз: ты влезла в политику. Здесь департамент Безопасности, здесь никого не интересует, нарушила ли ты уголовное законодательство и насколько сильно. Ты общалась с мистралийскими шпионами и скрываешь от короны полученную информацию. Неужели сама не понимаешь, как это глупо? Если мне нужно что-то знать, ты это все равно скажешь, не здесь, так двумя этажами ниже. Только после общения там тебе придется сменить работу. Думаю, с твоими способностями лучше всего получится просить подаяние.

Хорошо, допустим, ты действительно не знаешь их имен. Но это ведь не единственное, что ты можешь сказать о людях, с которыми общалась? Ты ведь разносторонне одаренная девушка и умеешь не только привлекать мужчин. В число твоих способностей входит и распознание тайных желаний, и невероятное психологическое чутье. Ты можешь за несколько минут разговора сложить полное представление о человеке и определить, что с ним делать, ведь верно? Может быть, я слегка преувеличиваю, но уверен, тебе есть что сказать об этих господах. А еще лучше будет изложить все в письменной форме, чтобы не привлекать к делу посторонних людей для записи твоих показаний. За свою репутацию можешь не беспокоиться, все останется между нами, и работать по твоим заказчикам будут предельно аккуратно, тебя не заподозрят. Это я тебе обещаю, а моим обещаниям можно верить, как ты уже знаешь из личного опыта.

Вот тебе перо и бумага. Пиши, Нита. Подробно и внимательно. Это единственный для тебя способ выбраться из той самой кучи, в которую ты столь неосмотрительно вступила.

Понедельник не самый лучший день на неделе. Пусть даже на этот раз он получился четным.

Направляясь на прослушивание, Кантор почему-то был уверен, что маэстро намерен уделить четверть часа своего бесценного времени лично ему. Старая память, наверное, зло подшутила, не иначе. Забыл товарищ Кантор о терпении и смирении, не подумал, что он не единственный, кто желал бы пристроиться в новый, но весьма перспективный столичный театр. Вот и оказался в самом конце длинной очереди соискателей, заполнивших коридор в надежде на лучшее будущее.

На сегодняшний день в театре еще оставалось некоторое количество вакансий, ибо маэстро выбирал актеров придирчиво и дотошно, добиваясь полного соответствия своему видению каждого, даже самого малозначительного персонажа. Еще в те времена, когда Кантор имел честь сотрудничать с великим режиссером, он обратил внимание на странную закономерность. Маэстро постоянно привлекал то одного, то другого актера со стороны для одной-единственной роли, в то время как основной состав труппы мог быть не загружен и наполовину. Собственно, сам Эль Драко тоже попал в театр Карлоса как пришелец со стороны, и роль юного волшебника в музыкальном спектакле ему досталась только из-за голоса. Может быть, косвенной причиной было еще и то, что музыку к спектаклю написал он сам. Эх, молодой был, летел на крыльях вдохновения и не подумал тогда, что партию главного героя будут петь и после него… Под себя написал, под свой голос, которых действительно не так много на свете. У него даже дублеров не было, и, когда от его услуг отказались, спектакль пришлось закрыть. Как ни противно признавать, прав Артуро: Карлосу трудно будет найти исполнителя на эту роль. Уж небо с ним, с тембром, но диапазон… Да еще и мастерство требуется немалое, партия сложная даже для профессионала. Поющий актер тут не справится, надо искать действительно певца с хоть какими-то актерскими данными. Скверно. Все идет к тому, что Карлосу придется смириться и все-таки взять Артуро. Этот еще, может быть, справится, если несколько мест подогнать под диапазон…

А может, и нет. Может, Карлос специально пригласит кого-то из великих, лишь бы с Артуро не связываться. Похоже, он не отказался от старых привычек. Лучше нанять актера на время для одной конкретной роли, чем держать постоянный состав и распределять роли по принципу примерного соответствия. Уж чего-чего, а примерного соответствия Карлос не признавал. Если он видел персонаж и никто из основной труппы не подходил под это видение, то приходилось мириться с присутствием посторонних приблуд из других театров, а то и просто с улицы.

На это-то и надеялись две дюжины безработных неудачников, толпящихся сейчас под дверью придирчивого маэстро. Если предположить, что на каждого Карлос потратит хотя бы четверть часа, можно смело считать, что день пропал. Вот ведь незадача! Они хоть знают, ради чего стоят, а для Кантора это прослушивание, скорее всего, не более чем формальность. Ведь маэстро пообещал пристроить в массовку, значит, пристроит в любом случае. Не такой же возвышенный мечтатель товарищ Кантор, чтобы рассчитывать на главную роль в «Юности волшебника» со своим хриплым карканьем… Какой-нибудь четвертый разбойник с левого края или двенадцатый варвар в толпе — вот самые вероятные варианты, которые его ожидают. А ежели гнусный маленький червячок гордыни поднимает головку и шепчет, что ты достоин лучшего, то не забывай, дорогой товарищ, третий ряд кордебалета…

Очередь косилась на Кантора с настороженным, боязливым любопытством. Мистралийцы, которых среди соискателей было больше половины, прикидывали на глаз, к какой волне эмиграции отнести этого странного господина, больше похожего на воина, чем на барда. Местные недовольно дулись, опасаясь, что маэстро Карлос при прочих равных отдаст предпочтение соотечественникам. Кантор чувствовал себя крайне неуютно и надеялся, что никто хотя бы не додумается подходить к нему с разговорами. Сейчас прослушивание еще не началось, очередь существует не более получаса, и все пока посматривают друг на друга, как на соперников.

Когда постоят еще столько же, начнутся осторожные разговоры, знакомства, взаимное прощупывание, потом появится чувство солидарности, найдутся общие темы для бесед… Как во всяком вынужденном сообществе. В камере, например, или в боевом отряде.

Маэстро Карлос появился в сопровождении ученицы, за которой хвостом тащился Артуро Сан-Барреда. Какого демона он тут забыл? Укротил свои непомерные амбиции да решил все-таки попробовать? Сейчас еще и без очереди влезет, нахал.

Ольга увидела Кантора и приветливо кивнула, но заговаривать не стала. Он так же молча приподнял шляпу, отвечая на приветствие. Артуро даже не поздоровался.

Маэстро остановился и окинул очередь быстрым беглым взглядом. На секунду задержался на персоне товарища Кантора, без особого, впрочем, выражения, просто отметил присутствие.

— Приветствую вас, господа, — так же быстро и отрывисто произнес он. — Женщины могут быть свободны. Кажется, объявлялось, что требуются актеры только на мужские роли.

— А скрипки?.. — несмело пискнуло миниатюрное создание из самого дальнего уголка.

— В объявлении было ясно написано, что по понедельникам маэстро Карлос слушает актеров! — пояснила Ольга. — А музыкантов слушает маэстро Вольф по средам!

Маэстро еще раз оглядел поредевшую очередь и удовлетворенно кивнул.

— Проходите в зал. Кто первый?

Высокий блондин, оказавшийся первым после бесславного изгнания прекрасного пола, решительно шагнул вперед.

— Я.

— Вы — сразу на сцену. — Карлос распахнул дверь и, оглянувшись на растерянного Артуро, который все еще держался за спиной Ольги, добавил: — А ты не стесняйся, занимай очередь, я обязательно прослушаю всех.

На раздосадованного соперника было приятно смотреть. И еще приятнее было сознавать, что с таким же затаенным злорадством на него смотрит вся очередь.

— Кто последний? — с напускным равнодушием поинтересовался Артуро, как будто ничего особенного не случилось и вовсе он не собирался пролезть без очереди на хвосте у девушки.

— За мной будешь, — отозвался Кантор, также делая вид, что ему это совершенно безразлично.

Рассевшись по свободным стульям, соискатели молча, с ревнивым оценивающим интересом уставились на сцену, где белокурый красавец с надрывным подвыванием декламировал монолог умирающего короля из пьесы «Отвага против коварства».

Первые минуты прошли в тягостном молчании. Затем, убедившись, что этот конкретный маэстро серьезной конкуренции не представляет, ибо непоправимо переигрывает, очередь начала потихоньку шевелиться и перешептываться. На господ, стоящих последними, посматривали с некоторой враждебной завистью и заговаривать с ними не желали. Дескать, они не такие, как все, они по знакомству, у них шансов больше, и вообще так нечестно. Дети малые, честное слово.

Кантора это молчаливое игнорирование ничуть не трогало. Он давно забыл, что от недостатка общения нормальному человеку положено страдать, и отучился скучать в одиночестве. Человеку всегда есть о чем подумать. В крайнем случае, можно поговорить с внутренним голосом. Но испытывать какие-то неудобства всего лишь от того, что не с кем пообщаться, — это удел неисправимых болтунов, патологически любопытных или профессиональных страдальцев.

Артуро, по всей видимости, относился к последним. Он ерзал, вертелся, нервничал, изо всех сил старался не ронять достоинство, заговорив первым, но надолго его не хватило.

— А ты тоже на прослушивание? — как можно небрежнее, чтобы не показывать истинной степени своего интереса, полюбопытствовал он.

— Нет, я на турнир, — съязвил Кантор. Нечего дурацкие вопросы задавать.

— Из кордебалета выгнали, так ты теперь другой вход ищешь? — Задетый соперник немедленно взялся мелочно мстить.

Тихий русоволосый юноша, сидевший по другую руку от Кантора, смущенно заерзал. Остальная очередь, занятая своими проблемами, ничего не слышала.

— А ты? — Кантор старался оставаться невозмутимым, но ехидство лезло из него, как солома из драного тюфяка. — Все-таки пришел на подпевки пробоваться?

— У меня хоть голос есть. А ты на что рассчитываешь?

— Уж не на Ольгину протекцию, это точно.

— А что, прелестная нимфа решилась похлопотать за тебя вторично? После того как ты в прошлый раз опозорился?

Кантор презрительно фыркнул:

— Человек, ворующий чужие песни, говорит мне что-то о позоре?

— Когда в ответ на прямой вопрос вспоминают сплетни и наветы десятилетней давности — значит, по сути вопроса ответить нечего.

— Ага. А когда вспоминают твои давние грешки, проще простого объявить их наветами в надежде, что за десять лет об этом забыли. И совать девушке фиалки, прикидываясь невинной жертвой клеветы.

— Разумеется, пугать девушку выдумками о приходящих во сне покойниках — это и порядочнее, и требует больших интеллектуальных усилий. Плохо же ты знаешь Ольгу, если думаешь, что она поверила.

— Плохо ее знаешь ты, если думаешь, что ее доверие к твоим жалостливым сказочкам продлится долго.

— Куда уж мне, глупому и бездарному! Кто ж меня научит так красиво шататься и падать в обморок, чтобы девушки мне кофе в постель подавали!

— Да я б тебя хоть сейчас научил, — обозлился Кантор. — Дело нехитрое, один удар по черепушке — и тебе не только кофе, но и судно будут подавать в постель. Только боюсь, загордишься.

— Не бойся, изображать из себя героя войны не стану.

— Да уж, сочувствую. Какая жалость, что все знают, где ты на самом деле провел последние три года! И не соврешь ничего стоящего! А как бы красиво смотрелось! Сколько всего интересного можно придумать!

— Мне и так есть чем гордиться и за что себя уважать. А хвастаться кучей трупов за своей спиной — удел недоразвитых отморозков.

— Ах, мы тонкие гуманисты, и подобные грубые вопросы предпочитаем сваливать на папеньку! Где же он теперь? Что ж он не велит своим верным орлам набить мне морду и запереть в кутузку за то, что птенчика обижаю?

Ага, сволочь, вот оно, твое больное место, злорадно подумал Кантор, наблюдая, как оппонент меняется в лице и судорожно переводит дух. Зря ты ввязался в эту перебранку. Я о тебе знаю куда больше, чем ты обо мне, а фантазия у нас примерно одинаковая.

Единственный невольный свидетель их ссоры, тот самый тихий парнишка, отодвинулся как можно дальше, отвернувшись и зависнув на краешке стула, но по пылающим ушам было видно, что он все слышит.

— А тебе там так понравилось? — процедил Артуро, найдя наконец, что сказать. — Назад тянет? Не можешь забыть большой и чистой любви с соседом по камере?

Тело каким-то образом разминулось с разумом, и следующая мысль пришла в голову Кантора, когда он уже стоял над стенающим противником, потирая отбитые костяшки пальцев.

А это твое больное место, грустно заметил внутренний голос. И об этом даже знать не обязательно… Так кто из вас зря ввязался?..

«На кой я это сделал? — сам себя спросил Кантор, игнорируя поднявшийся в зале шум и пытаясь понять, как это получилось, что Артуро и его стул полетели в разные стороны. — Надо же было не так… Он же нарочно… нарочно меня провоцировал! А я поддался! Его слов никто не слышал, от них всегда можно отказаться, а я, как дурак… Ох и выскажет мне Шеллар… А Ольга что подумает…»

Кантора невежливо отпихнули в сторону, и он тут же услышал, что думает по поводу происшедшего Ольга.

— Вас на пять минут нельзя оставить вместе! — негодующе вскрикнула она, бережно поднимая с пола свое сокровище, которое стенало так, будто у него кишки выпадают, и норовило опять свалиться. — Диего, как тебе не стыдно?! Ты же мне обещал! Ты обещал, что не будешь его трогать!

«Как же, помню… — подумал Кантор. — Ты не переносишь, когда твои друзья ссорятся между собой… Сочувствую. Но друзей надо выбирать получше».

— Но я не обещал молча выслушивать от него оскорбления! — резко ответил он. — И мы еще не закончили! Сейчас эта несчастная жертва или извинится, или докажет свое право распускать язык! А ты отойди!

— Я уже говорила тебе, что не позволю делить меня, как вещь! — Ольга начала заводиться, глаза угрожающе засверкали, даже челка встала дыбом, как гребешок у испуганного плюта. — И ты обещал, что не станешь этого делать!

— По-твоему, на свете не существует других поводов для драки, кроме тебя? А как насчет чести? Отойди и не лезь! Тебя это не касается!

— Кгм… — негромко подал голос маэстро Карлос. — Попрошу всех вернуться на свои места.

— Маэстро, тут же сейчас будет смертоубийство, если их не растащить!

— Уверяю тебя, никакого смертоубийства не будет. Как только ты отойдешь, Артуро перестанет изображать жертву, извинится, и инцидент будет исчерпан. Ты же не думаешь, что он примет вызов на дуэль?

— А если он и вызов не примет, и извиняться не захочет?

— Тогда я выведу его в коридор и буду бить дальше! — прорычал Кантор. — Пока не извинится!

— Вот видите! Артуро, почему ты молчишь? Что ты ему сказал?

— Лучше спроси, что он мне сказал… — простонал Артуро. — Нас ведь никто не слышал…

— Точно никто? — Быстрый взгляд Карлоса пробежался по лицам актеров и безошибочно остановился на застенчивом соседе, все еще пунцовом от смущения. — Маэстро Тарьен, вы сидели рядом. Что произошло?

— Они поссорились, — неловко выдавил юноша.

— Кто начал ссору?

— Она началась сама собой. Постепенно. Знаете, слово за слово…

— А последние слова, за которые Диего ударил Артуро, вы слышали?

Парнишка покраснел еще сильнее, хотя это и казалось невозможным.

— Простите, я не могу это повторить при даме… Но… лично я бы не рискнул сказать нечто подобное в глаза мистралийцу.

Мать твою так! Лучше бы промолчал! Или вовсе не слышал! Ведь Ольга сразу же все поняла!

Быстро стрельнув глазами на разгневанного Кантора, она так же категорически потребовала:

— Артуро, немедленно извинись. Сейчас, при мне извинись перед ним, чтобы я видела, что это безобразие закончилось, и могла спокойно вас оставить.

Кто-то в очереди насмешливо фыркнул, выражая сомнение по поводу «спокойно оставить».

Лишенный моральной поддержки даже со стороны добросердечной Ольги, Артуро добросовестно изложил, как он был не прав и как сожалеет о сказанном. Очередь одобрительно внимала.

Кантор столь же добросовестно сообщил, что удовлетворен и принимает извинения, хотя на самом деле удовлетворенным себя не чувствовал. Более того, подозревал, что сейчас справедливая девушка потребует взаимных извинений от него. Видимо, это подозревал и Карлос, так как очень вовремя указал на дверь и велел побитому маэстро привести себя в порядок. А затем, прежде чем Ольга успела что-либо возразить, повелительно кивнул на сцену:

— Маэстро Диего, прошу.

— А я? — растерянно отозвался забытый блондин, предсмертный монолог которого так грубо прервали.

— Вы можете быть свободны, — вынес вердикт маэстро Карлос, после чего обратился к остальным соискателям: — Прошу простить меня, господа, но поймите правильно. Этих двоих лучше не сводить вместе, иначе они опять подерутся.

Застигнутый врасплох Кантор поплелся на сцену, судорожно пытаясь вспомнить хоть строчку из подготовленного текста. О каком-то там вхождении в образ уже и речь не шла. Для начала успокоиться бы, унять все еще кипящую злость… Да и зелье от головной боли не помешало бы, опять затылок заломило…

Нет, так нельзя… Собраться, быстро взять себя в руки, сосредоточиться, вспомнить хотя бы первую строчку… Не хватало еще и здесь опозориться… В конце концов, это же только формальность. В массовку его все равно возьмут. А главную роль все равно никто не даст. Незачем так нервничать. Не корову проигрывает. Без паники, спокойно, отработать свой выход…

— Начинайте! — скомандовал Карлос, вернувшись в свое кресло.

Кантор глубоко вдохнул и едва удержался, чтобы не закрыть глаза. Торчать на возвышении, в центре внимания зала, он давно отвык, публика его нервировала, вдохновение напуганной мышью боязливо жалось где-то в дальнем углу.

— Баллада о третьей стреле… — срывающимся голосом объявил Кантор, уже понимая, что это провал.

Пусть даже он и вспомнил текст в последний момент, все шло не так, неправильно, не в ту сторону… Не этого ли добивался Артуро, когда нарочно его злил? Не только выставить перед Ольгой злобным грубияном, но и выбить из равновесия, чтобы ненавистный соперник опозорился на прослушивании? Нет, не будет так! Надо собраться! Вспомнить! Выступить подобающе!..

— Достаточно, — оборвал его маэстро Карлос.

Стыд-то какой, даже умирающего блондина он слушал дольше…

— Пройдитесь.

«Это еще не все? — раздраженно подумал Кантор. — Он что, лошадь покупает? Может, мне еще и в зубы заглянут?»

Он послушно прошелся по сцене.

— Повернитесь. Присядьте. Попрыгайте. Возьмите в левом углу бутафорский посох и попробуйте изобразить сражение. Хорошо. Издайте злобное рычание.

Он что, издевается?

— А теперь я хочу послушать, как вы поете.

Кантор похолодел. До него начало доходить. Маэстро вовсе не издевается и совсем не для того затеял это прослушивание, чтобы искать некие скрытые таланты подозрительного товарища. Вовсе нет. Его выставили на сцену лишь для того, чтобы как можно точнее и подробнее сличить с персоной Эль Драко, ибо после первой встречи у Карлоса остались сомнения.

Ольга молча наблюдала за процессом и, похоже, ничего не понимала. Пока.

— Что вам спеть? — хрипло выдохнул Кантор, заранее зная, что от него потребуют.

— Вам известен мюзикл «Юность волшебника»?

Кто бы сомневался… Пропал, дорогой товарищ, пропал с потрохами… Не надо было приходить, не надо было и затевать все это, даже показываться здесь не надо было, на кой ему сдался этот кордебалет…

— Я… да, видел… но я… не знаю текста. Наизусть текста не знаю… — нервно, невпопад принялся объяснять Кантор в последней надежде отвертеться от опознания.

— Слева, на стуле, около которого стоит посох, лежат тексты, — безжалостно разбил его надежды маэстро и вполголоса обратился к ученице: — Ты видишь?

— Да, он красиво двигается, у него своеобразный тембр голоса, — шепотом начала отчитываться Ольга. — Извините, маэстро, мне трудно его оценивать из-за… ну вы же сами говорили… Теперь я поняла, почему нельзя… ничегошеньки не могу оценить объективно, совсем другое в голову лезет…

— Значит, не видишь, — безучастно отметил наставник, пока Кантор перебирал толстые прошитые кипы бумаги. — Попробуй все же понять, куда его пробую.

— А вы его всерьез пробуете?

— Уже всерьез. Я его увидел. Ты тоже должна увидеть.

— Ой поздно… — виновато вздохнула Ольга. — Я уже так догадалась… По рычанию и посоху… Но все равно не вижу…

— Плохо. Когда надо представить себе конкретное лицо в конкретном гриме, у тебя сразу отказывает вся твоя неудержимая фантазия. Учись. Думай. Маэстро Диего!

— Да! — торопливо откликнулся Кантор, стоя посреди сцены как дурак, с прижатым к груди текстом. — Нашел. Что именно вам… спеть?

— На странице шестьдесят восемь. Сольная ария шамана Зарби «Кто не пробовал кровь на вкус…» Мелодию помните?

«Конкретное лицо в конкретном гриме?.. — обалдело подумал Кантор, невпопад листая страницы. — Значит, все-таки не опознание, а действительно пробы? Но какая ирония… Шесть лет спустя в том же спектакле спеть совершенно противоположного персонажа…»

Первые слова дались с трудом, словно их пришлось вышвыривать изо рта пинками. На пятом такте они благополучно слились с мелодией, попали в ритм. Голос, который Кантор за последние несколько дней почти поставил самостоятельно, окреп и набрал силу. Сами собой качнулись плечи в такт невидимым барабанам…

Исчез обшарпанный зал, исчезли взыскательные слушатели, пропал мятущийся товарищ Кантор. В широкой степи, на ветру, плясал у костра яростный орк наедине со своей ненавистью и взывал к своим орочьим духам, швыряя в огонь еще теплое сердце жертвенного барана, и просил помощи в святом деле — отомстить ничтожному, бледнокожему, голозадому человечишке…

— Теперь — видишь? — негромко произнес Карлос, когда текст вдруг закончился и маэстро Диего застыл посреди сцены, не зная, что делать дальше.

— Теперь — да, — восхищенно кивнула Ольга. — Маэстро, вы гений!

— Я знаю, — серьезно сообщил наставник и поднял голову. — Маэстро Диего, освободите сцену. Сейчас подойдите к бухгалтеру, подпишите контракт и получите экземпляр текста. Послезавтра в десять репетиция, прошу не опаздывать.

— Так вы… — ошеломленно выговорил Кантор, с трудом возвращаясь в реальность, — в самом деле меня берете?

— Да.

— С таким голосом?

Карлос неожиданно ухмыльнулся и, хитро прищурившись, как в старые добрые времена, совершенно невозмутимо ответил:

— Ты же орк.

И этот внезапный переход на «ты» доходчивее всяких подписей давал понять, что его действительно берут. Что с этого момента он не посторонний соискатель с улицы, а подданный маэстро Карлоса, который к своим актерам обращался только на «ты» и никак иначе.

Content

Оксана Панкеева
Путь, выбирающий нас

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13