Лью Уоллес

Бен-Гур

«Научись у философов всегда отыскивать причины всех, даже самых необыкновенных явлений, а если ты их найти не в силах, приписывай их богу.»

Граф де Габоли

Посвящается жене, подруге моей юности.

КНИГА ПЕРВАЯ

Смотри, как издали, с высоты востока, путеводная звезда спешит пролить на мир свой лучезарный свет.

* * *

И миром дышала ночь, в которую царь света явился на землю для царства мира. И ветерок, дивясь чуду, нежно лобызал воды, передававшие эту новую радостную весть тихим водам океана, ныне вполне забывшим эти грезы, когда мирные птицы колышутся на их чарующих гребнях.

Мильтон. Гимн «Рождение Христа»

ГЛАВА I

В пустыне

Джебель эс Зублех — горная гряда длиною более пятидесяти миль и такая узкая, что ее изображение на карте напоминает гусеницу, ползущую с юга на север. Стоя на ее белых и красных утесах и глядя в лучах восходящего солнца, можно увидеть только Аравийскую пустыню, где от начала времен обитают восточные ветры, столь ненавистные виноградарям Иерихона. Подножия гор укрыты песками, принесенными с Евфрата, чтобы лечь здесь навек, ибо гряда представляет собой стену, ограждающую с запада пастбища Моава и Аммона — земли, которые, в противном случае, были бы частью пустыни. Арабы дали названия на своем языке всему, что лежит к югу и востоку от Иудеи; и на их языке старый Джебель — отец бесчисленных вади[1], пересекающих римскую дорогу — ныне о ней напоминает только пыльная тропа сирийских паломников в Мекку — и углубляющихся по мере продвижения вперед, чтобы в дождливые сезоны пропустить потоки, бегущие в Иордан и дальше — в Мертвое море. Из одного вади — а точнее, самого северного — выехал путник, направляющийся в пустыню. Именно к нему мы и обращаем прежде всего внимание читателя. Судя по внешности, ему было лет сорок пять. Некогда иссиня-черная борода, широко струящаяся на грудь, сверкала нитями седины. Коричневое, как жареный кофе, лицо в значительной части скрыто куфи (так дети пустыни называют головной платок). Время от времени он поднимал глаза, большие и темные. На нем была обычная для всего Востока просторная одежда, но о стиле ее мы не можем ничего сказать, ибо путник ехал на огромном белом дромадере, сидя под миниатюрным тентом. Вряд ли западный человек сможет когда-нибудь забыть свое первое впечатление от верблюда, снаряженного и нагруженного для путешествия по пустыне. Привычка, столь жестокая ко всему другому, мало что может сделать с этим чувством. После долгих путешествий с караванами, после многих лет, проведенных среди бедуинов, сыны Запада останавливаются и молча смотрят, пока мимо них шествует этот величественный зверь. Его очарование кроется не в фигуре, которую даже любовь не назвала бы прекрасной, не в движении, будь это бесшумный шаг или раскачивающийся бег. Пустыня служит своему созданию так же, как море — кораблю. Она одевает его своими тайнами, так что, глядя на него, мы думаем о них — в этом все чудо. Животное, показавшееся из вади, могло бы с полным правом получить обычную дань. Его окраска, рост, ширина шага, выпуклое тело — не толстое, но покрытое мощными мускулами, длинная, по-лебединому изогнутая шея, голова, широкая у глазниц и сужающаяся к носу так, что ее едва ли не обхватил бы дамский браслет, бесшумные пружинистые движения — все говорило о сирийской крови, старой, как времена Кира, и совершенно бесценной. Обычная упряжь покрывала лоб алой бахромой и украшала шею многочисленными бронзовыми цепочками, каждая из которых кончалась серебряным колокольцем, но не было ни поводьев, ни веревки для погонщика. На спине покоилось сооружение, которое прославило бы своего изобретателя, принадлежи он любому народу, кроме восточного. Оно состояло из двух деревянных ящиков футов четырех длиной, по одному на каждом боку. Устланное ковром пространство между ними позволяло наезднику удобно сидеть и даже полулежать там; сверху был натянут зеленый тент. Все это удерживалось широкими ремнями, завязанными множеством узлов на груди и спине животного. Таким образом хитроумные сыны Куша умудрились сделать удобными свои дороги по сожженным солнцем пустыням, где протекает большая часть их жизни. Путешественник пересек границу Эль Белка, древнего Аммона. Было утро. Впереди в дымке поднималось солнце и расстилалась пустыня — не море сыпучих барханов, которое ждало еще впереди, но область, где растительность начинает исчезать, где из поверхности равнины выступают обнажения гранита, серые и коричневые валуны и укрывающиеся за ними хилые акации, а земля покрыта верблюжьей колючкой. Дуб, куманика и земляничное дерево остановились, будто дойдя до запретной черты, и скорчились от ужаса перед открывшимся видом. Здесь кончались все дороги. И здесь более, чем прежде, создавалось впечатление, что верблюдом управляет какая-то невидимая сила: шаг его сделался шире и быстрее, голова устремилась к горизонту, широкие ноздри вдыхали ветер. Беседка раскачивалась, как на волнах.

Сухие листья шуршали под широкими копытами. Временами воздух наполнялся ароматом полыни. Жаворонки и скальные ласточки вспархивали из-под ног, белые куропатки, посвистывая, разбегались в стороны. Изредка лиса или гиена ускоряли бег, чтобы разглядеть пришельцев с безопасного расстояния. Справа поднимались склоны Джебеля, жемчужносерое покрывало которых превращалось в пурпурное под лучами солнца. Над высочайшими пиками широко кружил стервятник. Но ничего этого не видел обитатель подвижной беседки — по крайней мере, глаза его оставались неподвижными и сонными. Его, как и животное, казалось, вела какая-то сила. Два часа дромадер ровным шагом двигался на восток. За все это время путешественник не изменил позы и не бросил взгляда по сторонам.

В пустыне расстояние измеряется не милями или лагами, а саатом, или часом, и манзилом, или перегоном: три с половиной лиги составляют первый, от пятнадцати до двадцати пяти — второй; но это для обычного верблюда. Настоящий сириец пробегает три лиги, не замечая. На полной скорости он обгоняет ветер. Как свидетельство быстрого продвижения, ландшафт вокруг изменился. Джебель голубой лентой виднелся на западном горизонте. Равнина взбугрилась дюнами из глины и сцементированного песка. Местами вздымали свои круглые черепа базальтовые валуны — форпосты гор на равнине; все остальное пространство было покрыто песком, то гладким, как морской пляж, то покрытым рябью, то лежащим длинными грядами. Изменился и воздух. Высоко поднявшееся солнце выпило из него всю влагу и согрело ветер, залетавший к путешественнику под тент; повсюду этот ветер покрывал почву молочно-белым налетом и наполнял мерцанием небо.

Еще два часа прошло без отдыха или смены курса. Растительность исчезла полностью. Песок, настолько сухой, что разбегался ручейками при каждом шаге, запечатлел бесконечную, идеально прямую и равномерную вереницу следов. Джебель исчез из виду, и не осталось никаких ориентиров. Тень, которая прежде следовала за путником, теперь указывала на север и бежала вместе с отбрасывающими ее; не было никаких признаков, указывающих на близость остановки, и такое поведение путешественника становилось все более странным. Следует помнить, что пустыня — не то место, где ищут удовольствий. Дороги по ней обозначены костями погибших, и эти дороги ведут от колодца к колодцу, от пастбища к пастбищу. Сердце самого многоопытного шейха бьется быстрее, когда он оказывается один в желтых просторах. Значит, наш путник не искал удовольствий. Не был он и беглецом: он ни разу не оглянулся и ничем не выказывал страха или любопытства. В одиночестве люди дорожат любым обществом, собака становится им товарищем, лошадь — другом, и они не стыдятся уделять животным множество ласк и нежных слов. Ничего этого не получал верблюд: ни слова, ни прикосновения. Ровно в полдень дромадер остановился по собственной воле и издал невыразимо жалобный крик, которым его род обычно протестует против слишком тяжелой поклажи, а иногда просит отдыха или внимания. Хозяин встрепенулся, просыпаясь. Он забросил наверх полог, взглянул на солнце и внимательно осмотрел местность, как будто определяя место назначенной встречи. Удовлетворенный увиденным, глубоко вздохнул и кивнул, словно говоря: «Наконец-то!». Мгновение спустя, скрестив ладони на груди и склонив голову, он молчаливо молился. Когда благочестивый долг был исполнен, путник приготовился к спуску. Его горло издало тот самый звук, который слышали любимые верблюды Иова: Икх! Икх! — знак опуститься на колени. Животное медленно повиновалось. Всадник поставил одну ногу на изогнутую шею, а другой шагнул ни песок.

ГЛАВА II

Встреча мудрецов

Человек, как стало теперь видно, обладал идеальными пропорциями, будучи не столь высоким, сколь сильным. Ослабив шелковый шнур, который удерживал на голове куфи, он убрал складки назад, так что открылось темное, почти как у негра, лицо, но широкий низкий лоб, орлиный нос и чуть приподнятые внешние углы глаз, а также жесткие прямые с металлическим блеском волосы, падающие на плечи множеством косиц, не оставляли сомнений в происхождении: так выглядели фараоны и последние Птолемеи, так выглядел Мизраим, отец египетской расы. На нем был камис — белая бумажная рубаха с узкими рукавами, открытая впереди и достигающая лодыжек внизу, расшитая по подолу и вороту. Сверху был наброшен коричневый шерстяной плащ, называемый сейчас, как, вероятно, и в те времена, аба. На ногах его были сандалии с ремнями из мягкой кожи. Но что наиболее примечательно для пустыни, где охотятся леопарды, львы и столь же хищные люди, — у него не было никакого оружия, даже палки с крючком, какой погоняют верблюдов; отсюда мы можем, по крайней мере, заключить, что цель его была мирной и что он либо безрассудно смел, либо находится под необычайной защитой.

Руки и ноги путника затекли, и он разминал их, обходя своего верного слугу, прикрывшего глаза и жующего жвачку. То и дело при новом круге он останавливался и, приложив руку козырьком к глазам, изучал пустынные дали, а всякий раз, когда осмотр был закончен, лицо выражало недоумение, легкое, но достаточное для проницательного наблюдателя, чтобы догадаться об ожидающемся обществе. Что должно было еще увеличить желание узнать, какое дело могло потребовать встречи в столь глухом месте.

Однако незнакомец, если судить по его действиям, не сомневался в том, что общество прибудет. Прежде всего он промыл водой из маленького меха глаза, морду и ноздри верблюда, затем достал круглый кусок полосатой материи, связку прутьев и толстый стебель тростника, оказавшийся хитроумным приспособлением из вложенных один в другой меньших стеблей, которые превратились в центральную стойку шатра. Когда шест был установлен и окружен прутьями, он натянул на них ткань и оказался буквально у себя дома — дом этот был гораздо меньше, чем у эмира или шейха, но во всех прочих отношениях являлся точной их копией. Затем был извлечен небольшой квадратный ковер и расстелен в шатре со стороны солнца. Сделав все это, незнакомец достал и бросил в мешок под мордой верблюда горсть бобов, убедился, что добрый слуга занялся пищей, и снова осмотрел мир песка.

— Они придут, — сказал он спокойно. — Их ведет тот же, кто привел меня. Я закончу приготовления.

Из ящиков появились сплетенные из пальмовых листьев блюда, вино в маленьких бурдюках, сушеная и копченая баранина, шами, или сирийские гранаты без косточек, финики из Эль Шелеби, сыр, как Давидовы «ломти молока», и дрожжевой хлеб из городской пекарни — все это было расставлено на ковре. Завершили сервировку три шелковых салфетки, которыми хорошие хозяева на Востоке укрывают колени гостей за трапезой — последнее обстоятельство позволяло определить ожидающееся число персон на преполагаемый обед.

Все было готово. Он вышел из шатра — вот оно! На востоке возникло темное пятнышко. Египтянин врос ногами в песок, и по коже его пробежала дрожь, как от прикосновения чего-то сверхъестественного. Пятнышко росло, стало величиной с руку, приобрело форму. Вскоре уже можно было разглядеть точную копию белого дромадера, несущего худах — индостанскую беседку для путешествий.

— Велик Бог! — воскликнул египтянин с глазами полными слез и объятой священным ужасом душой.

Путник приблизился и остановился. Он тоже, казалось, очнулся от сна. Увидев лежащего верблюда, шатер и человека в молитвенной позе у дверей, он скрестил руки, наклонил голову и молча помолился, после чего спустился на песок и пошел к египтянину. Мгновение они смотрели друг на друга, затем обнялись, то есть каждый положил правую руку на плечо, а левую — на пояс другого и коснулся подбородком сначала левой, потом правой стороны его груди.

— Мир тебе, слуга истинного Бога! — сказал незнакомец.

— И тебе, брат в истинной вере! Мир и добрый прием, — с трепетом ответил египтянин.

Прибывший был высок и худ, с сухим, цвета среднего между корицей и бронзой, лицом, глубоко запавшими глазами, белыми волосами и бородой. Он, как и первый, был безоружен. Костюм его был индостанский: поверх маленькой шапочки обвита в виде тюрбана большая шаль, более короткая, чем у египтянина, аба открывал просторные шаровары, а ноги обуты в остроносые шлепанцы красной кожи. За исключением обуви, вся одежда была из белого льна. Вид этого человека выражал суровое достоинство. Вишвамитра, величайший из аскетических героев восточной Илиады, нашел бы себе в нем превосходную иллюстрацию. Он олицетворял собою Жизнь, проникнутую мудростью Брахмы — воплощенное подвижничество. Только глаза указывали на человеческую природу — когда индус поднял лицо с груди египтянина, они блестели от слез.

— Велик Бог! — воскликнул он, завершив приветствие.

— И благословенны служащие ему! — ответил египтянин, удивляясь точному повторению своего восклицания. — Но подождем, — добавил он, — подождем, ибо смотри, к нам движется еще один!

Они обратили взгляды на север, где уже можно было разглядеть третьего верблюда. Они ждали, стоя бок о бок, пока прибывший не спешился и не подошел к ним.

— Мир тебе, брат мой! — сказал он, обнимая индуса.

И индус отвечал:

— Да свершится воля Божья!

Пришедший последним совершенно не походил на своих друзей. Он был уже в кости, белокож, масса вьющихся светлых волос служила великолепной короной для его маленькой, но дивной формы головы, теплота синих глаз свидетельствовала о тонкой, доброй и смелой душе. Он был простоволос и безоружен. Под складками тирского одеяла, которое он носил с бессознательной грацией, виднелась туника. На ногах — сандалии. Пятьдесят, — может быть, больше — лет миновали его, отразившись только в степенности манер и значительности речи. Физические силы и ясность души остались нетронутыми. Нужно ли говорить, какой род дал эту поросль? Если сам он не родился в Афинах, то предки его — несомненно.

Когда руки грека оторвались от египтянина, последний сказал дрожащим голосом:

— Дух привел меня первым, а значит, я избран служить моим братьям. Шатер поставлен, и хлеб готов.

Взяв братьев за руки, он ввел их внутрь, разул и омыл их ноги, полил воду на руки, а затем вытер их.

Омыв собственные руки, он сказал:

— Поедим, чтобы набраться сил на остаток дня. За едой мы узнаем, откуда пришел каждый и кто он.

Три головы одновременно склонились, руки скрестились на груди, и они произнесли хором простую молитву:

— Отец сущего, Бог! Тобою дано нам это, прими нашу благодарность и благослови свершить волю Твою.

С последним словом они подняли глаза и с удивлением смотрели друг на друга. Каждый говорил на языке, доселе неведомом другим, однако все прекрасно понимали сказанное. Души их трепетали в приливе божественного чувства, ибо в этом чуде они узнали Божественное Присутствие.

ГЛАВА III

Говорит афинянин — вера

По летоисчислению того времени, описанная встреча состоялась в семьсот сорок седьмом году от основания Рима. Месяц был декабрь, и зима царствовала всюду к востоку от Средиземноморья. Путешествующего по пустыне в такое время скоро догоняет прекрасный аппетит, и собравшаяся в маленьком шатре компания не была исключением из правила. Они были голодны, поели от души и, выпив вина, заговорили.

— Для путника в чужой земле нет ничего слаще, чем услышать свое имя из уст друга, — сказал египтянин. — Впереди у нас долгий путь. Пора познакомиться. Потому, если все согласны со мной, пусть пришедший последним говорит первым.

Медленно поначалу, как будто проверяя себя, грек начал:

— То, что я должен рассказать, братья, странно. Я до сих пор не сознаю себя. В чем я более всего уверен — что выполняю волю Господа, и служение это есть непрекращающаяся радость.

Праведник замолчал, не в силах продолжать, а остальные, уважая его чувства, опустили глаза.

— Далеко на западе, — начал он снова, — есть страна, которая никогда не будет забыта, хотя бы потому, что мир слишком многим обязан ей, и обязан тем, что приносит человеку чистейшее удовольствие. Я не говорю об искусствах, философии, риторике, поэзии и войне — слава ее, братья, вечно будет сиять совершенными буквами, которыми Тот, кого мы должны найти и провозгласить, станет известен на земле. Страна, о которой я говорю, — Греция. Я — Гаспар, сын Клеанта-афинянина.

— Мой народ, — продолжал он, — привержен знанию, и я унаследовал ту же страсть. Так случилось, что два наших величайших философа учили: один — доктрине о Душе, обитающей в каждом человеке, и ее Бессмертии, а другой — доктрине Единого Бога, который есть Совершенная Истина. Из множества предметов, о которых спорили школы, я выбрал эти, как единственно стоящие труда на разрешение, ибо полагал, что существует неизвестная еще связь между Богом и душой. Однако здесь, как непреодолимая стена, возникает вопрос о смерти, и единственное, что остается человеку, это остановиться перед ней и взывать о помощи. Так я и поступил, но никакой голос не ответил мне из-за стены. В отчаянии я покинул города и школы.

При этих словах улыбка одобрения осветила изможденное лицо индуса.

— В северной части моей страны, в Фессалии, — продолжал грек, — есть гора, известная как обиталище богов. Ее имя — Олимп. Я нашел там пещеру и превратил каждое свое дыхание в мольбу об откровении. Веря в Бога, верховного и незримого, я верил, что можно так устремить к Нему свою душу, что он смилостивится и даст ответ.

— И это так! Так! — воскликнул индус, воздев руки.

— Слушайте, братья, — говорил грек. — Выход моей пещеры обращен к морю. Однажды я увидел, что какой-то человек прыгнул с борта проходящего мимо судна и поплыл к берегу. Я подобрал его и привел к себе. Это был еврей, сведущий в истории и законах своего народа; и от него я узнал, что Бог моих молитв многие века был законодателем, правителем и царем евреев. Что это, если не Откровение, о котором я мечтал? Моя вера оказалась небесплодной — Бог ответил мне!

— Как и каждому, кто обращается к Нему с такой верой, — сказал индус.

— Но увы! — добавил египтянин, — как мало мудрых, способных понять, что Он отвечает им!

— Это было не все, — продолжал грек. — Ниспосланный мне человек сказал, что пророки, которые многие века, последовавшие за первым откровением, говорили от имени Бога, открыли, что Он явится снова. Он называл мне имена пророков и приводил точные их слова, как они записаны в священных книгах. Сказал также, что второе пришествие близко, в Иерусалиме его ждут каждое мгновение.

Грек замолчал, и свет на его лице угас.

— Правда, — сказал он, погодя, — правда, человек говорил, что как первое пришествие Бога было только для евреев, так будет и со вторым. Грядущий явится Царем Иудейским. «И ему нечего будет сказать остальному миру?» — спросил я. «Нет, — был гордый ответ. — Нет! Мы — его избранный народ». Но ответ этот не сокрушил мою надежду. Как может такой Бог отдать свою любовь одной земле и одному роду? Я не отступался, пока не добился признания, что евреи были только избранными слугами, хранителями Истины, узнав которую, может спастись весь мир. Когда еврей ушел, и я снова остался один, моя душа очищалась новой молитвой — молитвой о том, чтобы мне было позволено увидеть Царя, когда Он придет, и преклониться перед Ним. Однажды ночью я сидел у входа в пещеру, пытаясь приблизиться к постижению тайны своего существования, понимая, что это значит — приблизиться к Богу, как вдруг в море, а точнее в скрывающей его тьме, увидел загоревшуюся звезду; она медленно поднялась и встала над пещерой. Я упал и погрузился в сон, слыша во сне голос, говоривший:

«О Гаспар! Твоя вера победила! Будь благословен! С двумя другими, пришедшими из отдаленных частей земли, ты увидишь Его и будешь свидетелем Его. Утром встань и иди им навстречу, и верь в Дух, который поведет тебя».

Утром я встал с Духом, который был во мне, как свет ярче солнечного, снял отшельническое одеяние и оделся по-прежнему. Я достал из тайника принесенное из города сокровище. Мимо проходил корабль. Я позвал, был принят на борт и высажен в Антиохе. Там я купил верблюда и снаряжение. Через сады Оронто я направился в Емесу, Дамаск, Бостру и Филадельфию, а затем — сюда. И вот, братья, вся моя история. Теперь я слушаю вас.

ГЛАВА IV

Говорит индус — любовь

Египтянин и индус взглянули друг на друга, первый поднял руку, второй поклонился и начал:

— Имя мое Мельхиор. Я говорю с вами на языке, который если и не был первым на земле, то, во всяком случае, первый получил буквы — это индийский санскрит. Мой народ первым отправился в долины знания, первый разделил их и первый украсил. Что бы ни случилось в будущем, четыре Веды останутся жить, ибо это первые источники религии и полезных знаний. Упоминаю об этом не из гордости, как вы поймете, когда я скажу, что Шастры учат о Верховном Боге, именуемом Брахм, а также о том, что Пураны или священные поэмы упанг рассказывают о Добродетели и Праведных Трудах, и о Душе. Стало быть, если брат мой позволит сказать это, — говорящий почтительно поклонился греку, — за века до того, как стал известен его народ, две великие идеи: Бог и Душа — привлекли к себе все силы индийского ума. В этих священных книгах Брахм представлялся триадой: Брахма, Вишну и Шива. Из них Брахма был создателем нашей расы, которая при сотворении была разделена. Он подготовил землю для духов, а затем из его рта произошла каста брахманов, ближайшая к нему и более всех ему подобная, самая высокая и благородная, единственные учителя Вед, которые вышли из его губ готовыми и наполненными всяческой мудростью. Из его рук появились кшатрии, или воины, из груди — вместилища жизни — вайшьи, или производители: пастухи, земледельцы, купцы; из ног же его произошли шудры, или рабы, обреченные служить остальным кастам: слуги, работники и ремесленники. Заметьте также, что вместе с ними родился закон, запрещающий человеку одной касты становиться членом другой; брахман не может спуститься в низший класс — если он нарушает законы своей касты, то становится отверженным, потерянным для всех, кроме таких же отверженных.

Грек немедленно представил все последствия для отверженного и воскликнул:

— В таком состоянии, братья, сколь необходим любящий Бог!

— Да, — добавил египтянин, — любящий Бог, такой, как наш.

Брови индуса болезненно сдвинулись, и лишь когда охватившее его чувство прошло, он продолжал тише:

— Я был рожден брахманом. Часть жизни брахмана, называемая его первым классом, это студенческая жизнь. Когда я был готов вступить во второй класс, то есть жениться и стать хозяином дома, я подверг вопросам все, даже Брахма и — стал еретиком. Разглядев из глубины колодца свет наверху, я захотел выбраться, и увидеть, что он освещает. Наконец — скольких лет труда это потребовало! — я нашел принцип жизни, первооснову религии, связь между душой и Богом — Любовь!

Счастье любви в деянии, и я не мог предаваться покою. Я сжимал челюсти, чтобы не дать ей говорить, ибо единственное слово против Брахма, Триады или Шастр решило бы мою судьбу; одно движение милосердия к отверженным брахманам, которые плелись мимо, чтобы умереть в раскаленных песках — ободряющее слово или чашка воды — и я стану одним из них, потерянным для семьи, страны, касты. Любовь победила! Я заговорил, и во всей Индии не стало места, где я мог бы чувствовать себя в безопасности — даже среди отверженных, ибо при всем своем падении они все-таки верили в Брахма. Я стал искать одиночества, чтобы укрыться от всего, кроме Бога. Я поднялся к истокам Ганга высоко в Гималаях. На Гурдваре, где река течет в своей первозданной чистоте, я молился за свою расу, считая себя потерянным для нее навсегда. Пробираясь по скалам и ледникам мимо вершин, достигающих звезд, я направлял свой путь к Ланг Цо, невыразимо прекрасному озеру, спящему у подножий Тайз Гангри, Гурлы и Кайлас Парбот, гигантов, вечно вздымающих к солнцу свои снежные короны. Там, в центре земли, откуда растекаются своими путями Инд, Ганг и Брахмапутра, где человечество зародилось, а потом разделилось, чтобы населить мир, оставив вечным свидетелем Балк, мать городов; куда Природа, остающаяся в первобытном состоянии, влечет мудреца и отшельника, обещая безопасность одному и одиночество другому, — там я поселился наедине с Богом, молясь, постясь и ожидая смерти.

Снова упал голос, и сжались костлявые руки.

— Однажды ночью я бродил по берегу озера и говорил с тишиной. «Когда Бог придет и объявит Себя? Неужели не будет спасения?» Вдруг из воды появился мерцающий свет, звезда взошла, двинулась ко мне и встала над головой. Сияние ее ослепило меня. Я упал на землю и услышал бесконечно благий голос, говоривший: «Твоя любовь победила! Будь благословен, сын Индии! Спасение близко. С двумя другими из отдаленных частей земли ты увидишь Спасителя и будешь свидетелем его прихода. Утром встань и иди им навстречу, и положись на Дух, который поведет тебя».

И с того времени свет пребывает во мне, и я знаю, что это присутствие Духа. Утром я отправился к миру тем путем, каким уходил от него. В расселине скалы я нашел камень огромной ценности и продал его в Гурдваре. Через Лахор, Кабул, Джезд я прибыл в Исфаган. Там купил верблюда и был ведом в Багдад, не ожидая караванов. Я путешествовал один, но не знал страха, ибо Дух был со мной, как он со мной сейчас. Какая слава ждет нас, братья! Нам суждено увидеть Спасителя, поклониться Ему! Я закончил!

ГЛАВА V

Говорит египтянин — праведные труды

Темпераментный грек рассыпался в выражениях удовольствия, после чего египтянин с характерной для него серьезностью сказал:

— Приветствую тебя, брат мой. Ты много страдал, и я радуюсь твоему триумфу. Если вам обоим угодно слушать меня, я расскажу теперь о себе и о том, как был призван. Подождите немного.

Он вышел и, позаботившись о верблюдах, вернулся на свое место.

— Ваши слова, братья, были о Духе, и Дух дал мне понять их. Каждый из вас говорил о своей стране, и в этом есть цель, которую я объясню, но чтобы толкование было полным, позвольте также сначала рассказать о себе и своем народе. Я Балтазар, египтянин.

Последние слова были произнесены тихо, но с таким достоинством, что оба слушателя поклонились говорящему.

— Моя раса может гордиться многим, но я отмечу только одно. История началась с нас. Мы были первыми, кто начал увековечивать события в записях. Поэтому у нас нет легенд и вместо поэзии мы предлагаем точность. На фасадах дворцов и храмов, на обелисках, на внутренних стенах гробниц мы писали имена наших царей и их деяния; тонкому папирусу мы доверили мудрость философов и секреты нашей религии — все кроме одного, о котором я сейчас буду говорить. Старше, чем Веды Брахма или упанги Вьясы, о Мельхиор; старше, чем песни Гомера или метафизика Платона, о Гаспар; старше, чем священные книги царей Китая или книги Сиддхартхи, сына прекрасной Майи, старше, чем Книга Бытия еврея Моисея — старше всех человеческих записей писания Менеса, нашего первого царя. — Замолчав на мгновение, он остановил ласковый взгляд своих больших глаз на греке и сказал: — В юности Эллады, кто, о Гаспар, был учителями ее учителей?

Грек поклонился, улыбаясь.

— Из этих записей мы знаем, что когда отцы наши пришли с востока, из области, где рождаются три священные реки, из центра земли — древнего Ирана, о котором говорил ты, о Мельхиор — принесли они историю мира до потопа и самого потопа, как она была дана арийцам сынами Ноя; они учили Богу-Творцу, Началу и Душе, бессмертной, как Бог. Когда обязанность, призвавшая нас, будет благополучно выполнена, вы можете, если пожелаете, отправиться со мной, и я покажу вам священную библиотеку наших жрецов; среди прочих там есть Книга Мертвых, в которой описан ритуал, который должна выполнить после смерти душа, отправляясь в путешествие, чтобы предстать перед судом. Эти идеи — Бог и Бессмертная Душа — были перенесены Мизраиму в пустыню, а им — на берега Нила. Они были тогда в своей чистоте просты для понимания, как все, что создает Бог для нашего счастья; таким же было и первое поклонение — песня и молитва, естественные для радующейся души, надеющейся и любящей своего Творца.

Грек воздел руки и воскликнул:

— Свет растет во мне!

— И во мне! — воскликнул индус с таким же жаром.

Египтянин благожелательно выслушал их слова и продолжал:

— Религия — это просто закон, который связывает человека с Творцом, и в чистоте своей она содержит только такие элементы: Бог, Душа и их Взаимное познание; из них происходят Поклонение, Любовь и Награда. Этот закон, как и все, имеющие божественное происхождение, — как тот, например, что связывает Землю и Солнце, — был с самого начала создан совершенным. Такой, братья мои, была религия первой семьи, такой была религия нашего отца Мизраима, который не мог быть слеп к формуле творения, нигде не бывшей столь явственной, как в первой вере и самом раннем ритуале. Совершенство есть Бог, простота есть совершенство. Проклятие из проклятий в том, что люди не могут оставить в чистоте такие истины.

Он остановился, будто обдумывая, как продолжать.

— Многие народы любили сладкие воды Нила, — сказал он затем, — эфиопы, пали-путра, евреи, ассирийцы, персы, македонцы, римляне — которым все они, за исключением евреев, в свое время владели. Такое множество сменившихся народов извратило старую Мизраимову веру. Долина Пальм стала Долиной Богов. Верховная Сущность была разделена на восемь, каждая из которых олицетворяла один из творческих принципов природы, и во главе встал Аммон-Ра. Затем были изобретелы Исида, Осирис и их круг, представляющий воду, огонь, воздух и другие силы. Но умножение продолжалось, появился другой класс, описывающий человеческие качества, такие, как сила, знание, любовь и тому подобные.

— И во всем этом — старая глупость, — импульсивно воскликнул грек. — Лишь то, до чего мы не можем добраться, остается таким, каким было дано нам.

Египтянин кивнул и продолжал.

— Еще немного, братья, еще немного, прежде чем я обращусь к собственной истории. То, что мы идем увидеть, будет выглядеть еще возвышеннее в сравнении с тем, что есть и что было. Записи показывают, что Мизраим нашел Нил во владении эфиопов, пришедших туда из африканской пустыни, людей богатого и фантастического гения, всецело преданного поклонению природе. Поэтический перс боготворил солнце как совершеннейший образ Ормузда, своего бога; дети Дальнего Востока вырезали своих богов из дерева и слоновой кости; но эфиопы без письменности, книг, без каких-либо механических искусств, успокаивали свою душу, поклоняясь животным, птицам и насекомым, посвящая кошку — Ра, быка — Исиде, жука — Птаху. Долгая борьба с их грубой верой закончилась ее принятием как религии новой империи. Тогда выросли могучие монументы, толпящиеся на берегу реки и в пустыне: обелиски, лабиринты, пирамиды и гробницы царей, перемежающиеся с гробницами крокодилов. Так низко пали сыны арийцев, братья!

Здесь впервые спокойствие изменило египтянину, и хотя лицо его оставалось бесстрастным, голос выдавал возбуждение.

— Но не презирайте слишком сильно моих соотечественников, — начал он снова. — Не все они забыли Бога. Быть может, вы помните, я говорил, что мы доверили папирусу все секреты нашей религии, кроме одного; о нем я и расскажу сейчас. Однажды нашим царем был фараон, увлекавшийся всяческими новшествами. Чтобы установить новую систему, он постарался окончательно изгнать из памяти старую. В те времена евреи были нашими рабами. Они были привержены своему Богу, и, когда преследования стали невыносимыми, Бог освободил их таким способом, который никогда не будет забыт. Я обращаюсь к записям. Моисей пришел во дворец и потребовал разрешения для рабов, которых были тогда миллионы, оставить страну. Потребовал именем Господа Бога Израиля. Фараон отказался. Слушайте, что последовало за этим. Сначала все воды в озерах и реках, а равно в колодцах и сосудах, превратились в кровь. Монарх отказался. Тогда пришли жабы и покрыли всю землю. Он был тверд. Тогда Моисей бросил пепел в воздух, и чума пала на египтян. Затем все стада, кроме тех, что принадлежали евреям, вымерли. Саранча пожрала всю зелень в долинах. В полдень пала тьма столь непроницаемая, что светильники не могли гореть. Наконец, ночью умерли все первенцы египетские, не исключая и дома фараонова. Тогда он сдался. Но когда евреи ушли, он послал армию в погоню за ними. В последний момент море разделилось, так что беглецы прошли посуху. Когда же преследователи ринулись вслед, волны вернулись и потопили всех: лошадей, пеших, колесницы и царя. Ты говорил об откровении, Гаспар…

Голубые глаза грека сверкнули.

— Я слышал эту историю от еврея, воскликнул он. — Ты подтверждаешь ее, Балтазар!

— Да, но моими устами говорит Египет, а не Моисей. Я перевожу записи на мраморе. Жрецы того времени записали своим способом все, что произошло, и откровение осталось жить. Теперь я подхожу к незаписанной тайне. От дней несчастного фараона в моей стране, братья, было две религии: одна — тайная, другая — явная; одна со многими богами, которой учили народ, другая — с единым Богом, известная только жрецам. Возрадуйтесь же со мной, братья! Все наслоения множества народов, все опустошения царей, все уловки врагов, все перемены времен оказались тщетны. Как семя под горой ждет своего часа, так сияющая Истина жила, и теперь — теперь пришел ее день!

Широкая грудь индуса затрепетала от восторга, а грек воскликнул:

— Мне кажется, поет сама пустыня.

Египтянин отпил воды из меха и продолжал:

— Я родился в Александрии, князем и жрецом, и получил образование, обычное для моего класса. Но очень рано зародилось во мне недовольство. Частью моей веры было то, что после смерти и разрушения моего тела душа снова начнет развитие от низших форм до человека — высшей и последней формы своего существования, и смертная жизнь не оказывает никакого влияния на этот путь. Когда я услышал о персидском Царстве Света — рае за мостом Чиневат, по коему могут пройти только праведные, — эта мысль стала преследовать меня так, что днем и ночью я трудился, сравнивая идеи Вечного Переселения Душ и Вечной Жизни на Небе. Если, как учили меня, Бог справедлив, то почему нет различия между дурным и праведным? Наконец, мне стал ясен естественный вывод из закона, к которому я свел чистую религию: смерть — только точка разделения, в которой порочные оставляются, а благочестивые возвышаются до верховной жизни. Не нирвана Будды или негативный покой Брахмы, о Мельхиор; не лучшие условия ада, что только и позволяет олимпийская вера, о Гаспар; но жизнь — жизнь активная, радостная, бесконечная — ЖИЗНЬ С БОГОМ! Открытие повлекло за собой новые вопросы. Почему Истина должна храниться в тайне от всех, кроме жрецов? Причины для этого исчезли. Философия наконец принесла нам терпимость. В Египте царствует не Рамзее, а Рим. Однажды я вышел в лучший и многолюднейший квартал Александрии и начал проповедовать. Меня слушали люди Запада и Востока. Ученые, направлявшиеся в библиотеку, жрецы из Серапеума, досужие посетители Музея, завсегдатаи скачек, жители загородного Ракотиса — множество народа останавливалось послушать меня. Я проповедовал о Боге, Душе, Добре и Зле, о Небе как награде за праведную жизнь. Тебя, о Мельхиор, побили камнями, мои же слушатели сначала заинтересовались, потом начали смеяться. Я попытался снова — они высмеивали меня в эпиграммах, поднимали на смех Бога и омрачали мое Небо своими издевательствами. Не вдаваясь в подробности, скажу, что моя попытка провалилась.

Индус глубоко вздохнул и сказал:

— Враг человека — человек, брат мой.

Балтазар погрузился в молчание.

— Много раздумий посвятил я причинам своей неудачи и наконец понял, — сказал он. — Вверх по реке, в дне пути от города, расположена деревня пастухов и садовников. Я взял лодку и отправился туда. Вечером я созвал людей, мужчин и женщин, беднейших из бедных. Я проповедовал им точно так же, как проповедовал в Александрии. Они не смеялись. На следующий вечер я говорил снова, они поверили и возрадовались, и понесли весть о новом учении. На третий вечер была образована община для молитв. Тогда я вернулся в город.

Плывя по реке под звездами, которые никогда не казались такими яркими и близкими, я сделал вывод из первого урока: чтобы изменить жизнь, иди не к великимим и богатым, а к тем, чья чаша счастья пуста, — к бедным и смиренным. И тогда был составлен план, которому я решил посвятить свою жизнь. Прежде всего я поместил свою огромную собственность таким образом, чтобы она приносила надежный доход, который всегда можно будет использовать для облегчения страданий. С этого дня, братья, я путешествовал вверх и вниз по Нилу, по деревням и племенам, проповедуя Единого Бога, праведную жизнь и награду на Небесах. Я делал добро, и не мне судить, много ли сделал. Знаю также, что сейчас мы идем искать часть мира, готовую для принятия Его.

Худые щеки говорящего окрасились румянцем, но он справился с чувствами и продолжал:

— Так прошли годы, братья, и их омрачала только одна мысль: когда я уйду, что будет с начатым делом? Неужели оно закончится вместе со мной? Много раз я мечтал об организации, создание которой достойно увенчало бы мои труды. Не буду скрывать от вас, что пытался создать ее и потерпел неудачу. Братья, мир находится сейчас в таком состоянии, что для восстановления древней Мизраимовой веры реформатор должен иметь более, чем человеческое произволение, он должен не просто прийти с именем Господним — он должен быть способен доказать слова Его, он должен явить все говоримое, даже Бога. Рассудок человеческий столь отягощен мифами и системами, столько ложных божеств толпится повсюду: на земле, в воздухе, в небе; настолько пронизали они все вокруг, что возвращение к первой религии может быть достигнуто только кровавыми тропами, через поля мучений. Говоря другими словами, новообращенные должны быть готовы не только воспеть, но и умереть за свою веру. А кто в наше время может воздвигнуть веру людей на такую высоту, если не Сам Бог? Чтобы спасти расу — я не хочу сказать: уничтожить ее — чтобы спасти расу, Он должен еще раз провозгласить Себя: ОН ДОЛЖЕН ПРИЙТИ НА ЗЕМЛЮ.

Сильное чувство охватило всех троих.

— Но разве не для того идем мы, чтобы найти Его? — воскликнул грек.

— Вы понимаете, почему мне не удалось создать организацию, — говорил египтянин, когда чувства улеглись. — Со мной не было Божьего соизволения. Сознание того, что труды мои должны будут исчезнуть, делало меня несчастным. Я верил в молитву, и чтобы сделать свои просьбы чистыми и убедительными, ушел с больших дорог — я пошел туда, где не было людей, где обитал только Бог. За пятый порог, за слияние рек в Сеннаре, за Бахр эль Абиад направил я свой путь в неизведанную Африку. Там по утрам синие, как небо, горы бросают прохладные тени на западные пустыни и таянием снегов питают большое озеро у своего восточного подножия. Озеро это — мать великой реки. Больше года гора давала мне приют. Плоды пальм питали мое тело, а молитва — мой дух. Однажды ночью я гулял по роще на берегу маленького моря. «Мир гибнет. Когда Ты придешь? Почему мне не дано увидеть спасения, Боже?» Так я молился. Прозрачная, как стекло, вода сверкала звездами. Одна из них вдруг покинула свое место, поднялась к поверхности и засияла невыносимо для глаз. Затем она двинулась ко мне и остановилась над головой так низко, что я мог бы дотянуться до нее руками. Я упал и спрятал лицо. Неземной голос сказал: «Твои праведные труды победили. Будь благословен, сын Мизраима! Спасение грядет. С двумя другими из отдаленных частей мира ты увидишь Спасителя и засвидетельствуешь Его. Утром встань и иди навстречу им. И когда все вы придете в святой город Иерусалим, спрашивайте у людей: «Где рожденный Царь Иудейский? Ибо мы видели Его звезду на Востоке и присланы поклониться Ему». Доверься Духу, который поведет тебя».

И свет вошел в меня, чтобы не было во мне сомнений, и оставался во мне, как проводник и советчик. Он привел меня вниз по реке к Мемфису, где я приготовился к путешествию по пустыне. Я купил верблюда и пришел сюда, не зная отдыха, миновав Суэц и Куфилех и земли Моава и Аммона. С нами Бог, братья!

Он замолчал, и все, повинуясь невидимой силе, встали, глядя друг на друга.

— Я говорил, что есть цель в том, что мы описываем свои народы и их историю, — продолжал египтянин. — Тот, кого мы ищем, зовется «Царь Иудейский», таким именем мы будем спрашивать о нем. Но по тому, что мы встретились, и по тому, что услышали друг от друга, можно судить, что он будет Спасителем не только для евреев, но для всех народов земли. У патриарха, пережившего потоп, было три сына с семьями, от которых заново населился мир. Из древнего Ариана-Ваехо, славной Страны Радости в сердце Азии, они разделились. Индия и Дальний Восток получили детей первого; потомки младшего через северные земли устремились в Европу, а второго — через пустыни вокруг Красного моря прошли в Африку, и хотя большинство последних до сих пор обитает в кочевых шатрах, некоторые из них стали строителями на берегах Нила.

Повинуясь общему импульсу, трое соединили руки.

— Не явилась ли в том Божья воля? — продолжал Балтазар. — Когда мы найдем Господа, братья и все поколения их потомков в нашем лице преклонят колена перед Ним. И когда мы разлучимся, чтобы идти своими путями, мир получит новый урок: Небо можно завоевать не мечом и не мудростью человеческой, но Верой, Любовью и Праведными Трудами.

Была тишина, прерываемая вздохами и освященная слезами, ибо радость, наполнявшая мудрецов, была неземной. Невыразимая радость душ на берегах Реки Жизни в присутствии Бога.

Наконец руки упали, и они вышли из шатра. Пустыня лежала тихая, как небо. Солнце быстро садилось. Верблюды спали.

Вскоре шатер был убран и, вместе с остатками трапезы, запакован, друзья сели на верблюдов и короткой цепочкой двинулись за египтянином. Путь их лежал на запад через холодную ночь. Верблюды ровно бежали вперед, так точно выдерживая направление и интервалы, что казалось, они шагают след в след. Всадники не проронили ни слова.

Взошла луна. Три высоких фигуры, бесшумно несущиеся в призрачном свете, казались духами, бегущими из проклятой тени. Вдруг в воздухе перед ними, невысоко над вершинами холмов, загорелось сияние. Когда они подняли взгляды, оно собралось в ослепительную точку. Сердца забились быстрее, души затрепетали, и они вскричали в один голос: «Звезда! Звезда! С нами Бог!»

ГЛАВА VI

Иоффские ворота

В проеме западной стены Иерусалима висят дубовые створки, называемые Вифлеемскими или Иоффскими воротами. Пространство пред ними — одно из примечательных мест в городе. Задолго до того, как Давид возжелал Сион, здесь была цитадель. Когда, наконец, сын Ессы изгнал джебузитов и начал строительство, место прежней цитадели стало северо-западным углом новых стен, защищенным башней, гораздо более внушительной, чем старая. Расположение ворот, однако, не было изменено, вероятнее всего потому, что дороги, встречающиеся перед ними и входящие в них, не могли быть перенесены, а пространство снаружи было знаменитой рыночной площадью. В дни Соломона здесь велась большая торговля, находившаяся преимущественно в руках египетских купцов и богатых коммерсантов из Тира и Сидона. Прошло больше трех тысяч лет, а торговля все продолжается. Пилигриму, желающему приобрести булавку или пистолет, огурец или верблюда, дом или лошадь, ссуду или чечевицу, финик или драгомана, дыню или человека, голубку или осла, стоит только спросить у Иоффских ворот. Иногда здесь разворачиваются весьма живые сцены, и тогда можно представить себе, чем был старый рынок во времена Ирода Строителя. В те времена и на тот рынок мы сейчас переносимся.

По иудейскому исчислению встреча мудрецов, описанная в предыдущих главах, произошла в двадцать пятый день третьего месяца года, то есть, двадцать пятого декабря. Год был второй от сто девяносто третьей Олимпиады или семьсот сорок седьмой от основания Рима, шестьдесят седьмой год Ирода Великого и тридцать пятый год его правления, четвертый до начала Христианской эры. Часы по еврейскому обычаю считались от восхода солнца, и в первый час дня торговля у Иоффских ворот была очень оживленной. Массивные ворота стояли открытыми с рассвета. Бизнес, всегда агрессивный, проник сквозь них в узкий проход и во двор, который под стенами большой башни входил в город.

Поскольку хотя бы беглое знакомство с народом Святого Города, как чужестранцами, так и его постоянными обитателями, необходимо для понимания некоторых из последующих страниц, не помешает нам задержаться здесь и понаблюдать за разворачивающимися сценами.

Если описать происходящее здесь одним словом, мы скажем: смешение — смешение действий, звуков, цветов и вещей. Что в особенности относится ко двору и проходу. Они вымощены широкими необтесанными плитами, от которых отражается каждый звук, вливаясь в звенящее попурри торгового утра. Однако стоит немного потолкаться в толпе, немного присмотреться к заключающимся сделкам, и можно будет найти смысл в кажущемся хаосе.

Вот стоит осел, груженный корзинами с чечевицей, бобами, луком и огурцами, только что привезенными из садов и с террас Галилеи. Хозяин его, если не имеет постоянных клиентов, громко расхваливает свой товар. Ничего не может быть проще, чем костюм галилеянина: сандалии и небеленое, некрашеное одеяло, перекинутое через плечо и подпоясанное в талии. Рядом опустился на колени верблюд, груженный коробками и корзинами, замысловато притороченными к громадному седлу. Владелец его — египтянин, маленький, вертлявый, с лицом, цвет которого многим обязан пыли дорог и пескам пустыни. На нем линялая феска и просторный неподпоясанный балахон без рукавов. Ноги босы. Уставший под ношей верблюд стонет и временами показывает зубы, но человек равнодушно прохаживается вокруг и непрерывно расхваливает свежие фрукты из Кедрона: виноград, финики, фиги, яблоки и гранаты.

В углу, где проход соединяется с двором, сидят несколько женщин, прислонившихся спинами к камням стены. Судя по платью, они принадлежат к беднейшему населению страны: полотняные рубахи до пят, слабо подпоясанные в талии, и покрывала, достаточно широкие, чтобы, скрыв голову, завернуть и плечи. Их товар находится в глиняных кувшинах, таких же, в каких до сих пор носят воду на Востоке, и кожаных бутылках. Между кувшинов и бутылок на каменных плитах кувыркается, не обращая внимания на холод и толпу, полдюжины полуголых ребятишек, чьи коричневые тела, агатовые глаза и жесткие черные волосы говорят о крови Израиля. Временами матери выглядывают из-под покрывал и на местном диалекте скромно зовут покупателей: в бутылках — «мед виноградников», в кувшинах — «крепкое питье». Призывы их обычно теряются в общем шуме, и женщины не выдерживают конкуренции смуглых босоногих малых в грязных туниках и с длинными бородами, бродящих повсюду с бутылками на спинах, крича: «Мед, а не вино! Виноградники Ен-Геди!» Когда покупатель останавливает кого-нибудь из них, бутылка появляется из-за спины, вытаскивается пробка, и в подставленную чашу льется темно-красная кровь солнечных ягод.

В толчее торговцев драгоценностями — остроглазых мужчин, одетых в алое и голубое, с огромными белыми тюрбанами на головах, хорошо знающих, какая сила заключена в сиянии ожерелья из алмазов и блеске золота, откованного в браслет или серьгу, — продавцов домашней утвари, одежды, благовонных умащиваний, всяческих мелочей, столь же замысловатых, сколь полезных, здесь и там вкраплены животные: ослы, лошади, телята, овцы, блеющие козы и неуклюжие верблюды; животные всех родов за исключением запрещенных законом свиней. Все это во множестве, и не в одном месте, а повсюду.

Рассмотрев продавцов и их товар, читателю следует обратить внимание на покупателей.

ГЛАВА VII

Типы у Иоффских ворот

Давайте встанем у ворот и дадим работу своим глазам и ушам.

И вовремя! Вот идут двое, представляющие наиболее примечательное сословье.

— Боги! Как же холодно! — говорит один из них, мощный воин в доспехах; на голове его бронзовый шлем, на теле — сверкающая нагрудная пластина и юбка из металлических чешуи. — Как же холодно! Помнишь, Кай, ту пещеру у нас дома, в Комитиуме, где, говорят, вход в нижний мир? Клянусь Плутоном, я готов отправиться туда, чтобы согреться!

Тот, к кому обращаются, сбрасывает капюшон военного плаща, открывая голову, и отвечает с иронической улыбкой:

— Шлемы легиона, который победил Марка Антония, были полны галльского снега, но ты, мой бедный друг, ты только что из Египта, и в твоей крови еще его лето.

С последними словами они исчезают в проходе. Даже если бы они молчали, доспехи и тяжелый шаг позволили бы узнать римских солдат.

За ними из толпы показывается еврей, узкокостный, с круглыми плечами, одетый в грубый коричневый бурнус; на глаза, лицо и спину спускаются сбитые, как войлок, волосы. Встречающие его смеются, если не делают чего похуже, ибо это назарей, член презираемой секты, которая не признает книг Моисея, подвергающей себя ужасным обетам и расхаживающей нестриженной, пока они не будут исполнены.

Пока мы следим за его удалением, толпа внезапно раздается с пронзительными криками. А вот и причина: человек, еврей по лицу и одежде. На голове его платок из снежно-белого льна, удерживаемый шелковым шнуром, халат богато расшит, красный кушак с золотой бахромой несколько раз обвивает стан. Повадка его спокойна, он даже посмеивается над теми, кто с такой поспешностью освобождает дорогу. Прокаженный? Нет, просто самаритянин. Толпа, будь спрошена, назвала бы его выродком, ассирийцем, прикосновение к которому — даже к краю одежды — оскверняет. На самом деле вражда обязана не вопросу чистоты крови. Когда Давид, поддерживаемый только Иудой, поставил свой трон на горе Сион, десять племен отправились в Сегем, город, гораздо более старый и в те времена гораздо более богатый священными воспоминаниями. Окончательный союз племен не разрешил этого спора. Самаритяне привержены своему святилищу в Геризиме и, утверждая его высшую святость, смеются над гневом книжников Иерусалима. Для иудеев общение с самаритянами запрещено навсегда.

Когда самаритянин входит под арку ворот, показываются три человека, невольно привлекающих наш взгляд. У них необычная осанка, и люди эти, очевидно, обладают огромной силой; глаза у них голубые, а кожа настолько белая, что под ней видны, будто нарисованные карандашом, вены. Светлые волосы коротко подстрижены, небольшие круглые головы покоятся на мощных, как стволы деревьев, шеях. На них открытые на груди шерстяные туники, оставляющие голыми руки и ноги, так развитые, что сразу приходит в голову мысль об арене; а если добавить до оскорбительности непринужденные манеры, мы перестанем удивляться тому, с какой готовностью уступают им дорогу, провожая потом взглядами. Это гладиаторы — борцы, бегуны, боксеры, бойцы на мечах; профессионалы, неведомые Иудее до прихода римлян, привозимые, по традиции, из галльских провинций или славянских племен Дануба.

— Клянусь Бахусом! — говорит один из них, играя бицепсом, — черепа у них не прочнее яичной скорлупы.

Хищный взгляд, сопровождающий жест, настолько отвратителен, что мы рады отвлечься чем-нибудь более приятным.

Напротив нас торговец фруктами. Он лыс, с длинным лицом и похожим на орлиный клюв носом. Сидит он на ковре, расстеленном прямо в пыли, за спиной у него стена, над головой — скудный полог, а вокруг на низеньких скамеечках расставлены плетеные лотки, полные миндаля, винограда, фиг и гранатов. К нему сейчас подходит человек, столь же властно привлекающий наш взгляд, как гладиаторы, но совсем по другой причине: он по-настоящему прекрасен, каким может быть только грек. Его вьющиеся волосы схвачены миртовым венком с бледными цветами и полузрелыми ягодами. Алая туника тончайшей шерсти подпоясана кожаным поясом с невероятной золотой пряжкой, а подол расшит тем же царским металлом; шерстяной шарф из белых и желтых нитей, обвив горло, падает на спину, обнаженные руки и ноги белы, как слоновая кость, и кажутся как она отполированными, что говорит о душистых ваннах, масле, щетках и щипцах.

Торговец кланяется.

— Что у тебя сегодня, о сын Пафоса? — говорит молодой грек, глядя более на лотки, нежели на киприота. — Я голоден. Что у тебя найдется для завтрака?

— Фрукты с Педия, какими завтракают певцы Антиохии, чтобы восстановить свои голоса, — гнусаво отвечает торговец.

— Твои фиги не помогут певцам Антиохии! — говорит грек. — Ты поклоняешься Афродите — я тоже, что доказывает этот мирт, а потому скажу тебе, что в их голосах холод каспийских ветров. Видишь этот пояс? — подарок могущественной Саломеи…

— Сестры царя! — восклицает киприот, снова кланяясь.

— И это говорит о царственном вкусе и священном суде. Почему бы нет? Она больше гречанка, чем царь. Но — мой завтрак! Дай мне винограду и…

— Быть может, фиников?

— Нет, я не араб.

— Фиги?

— Тогда я был бы евреем. Нет, только виноград. Вода с водой не смешивается лучше, чем кровь грека с кровью гроздьев.

Не так просто отвести взгляд от певца, но за ним следует человек, привлекающий наше внимание. Он идет медленно, опустив голову, временами останавливается, скрещивает руки на груди, вытягивает лицо, обращает глаза к небу, как будто погружаясь в молитву. Нигде кроме Иерусалима не встретишь такой тип. На лбу его под лентой, удерживающей платок, — кожаная коробочка квадратной формы, такая же коробочка привязана к левой руке, края одежды украшены бахромой. По этим признакам: филактериям, бахроме и по духу святости, окружающему его, — мы узнаем фарисея, члена организации (религиозной секты и политической партии), чьи могущество и фанатизм вскоре принесут в мир великую скорбь.

Гуще всего толпа на дороге, ведущей к Иоффе. После фарисея мы обращаем внимание на новый предмет изучения: несколько групп, старающихся держаться в стороне от сутолоки. Среди них заметен человек благородной наружности: чистая, здоровая кожа, яркие черные глаза, длинная, щедро умащенная борода, хорошо сидящая, дорогая и соответствующая сезону одежда. В руках у него посох, а на шее висит золотая печать. Несколько слуг сопровождают его, у некоторых на поясах короткие мечи; в обращении слуг заметна крайняя почтительность. Кроме них в группе два араба, настоящих сына пустыни, худых, с бронзовой кожей, впалыми щеками и почти зловещим блеском глаз; на головах красные фески, поверх аба они завернуты в коричневые шерстяные хайки, оставляющие свободными правые руки. Слышен громкий хрип, потому что арабы ведут лошадей и пытаются продать их, крича высокими, пронзительными голосами. Почтенный господин преимущественно предоставляет разговоры слугам, лишь иногда отвечая на вопросы. Увидев киприота, он останавливается и покупает несколько фиг. Когда группа скроется в воротах вслед за фарисеем, торговец фруктами, низко поклонившись, ответит нам, если мы обратимся с вопросом, что незнакомец — еврей из князей Иерусалима, который, много попутешествовав, хорошо знает разницу между плодами Сирии и Кипра.

И так до полудня, а то и позже, не прекращается поток людей у Иоффских ворот, неся разнообразие типов всех племен Израиля, всех сект, на которые разделилась древняя вера, всех религиозных и социальных слоев, все народы, когда-либо покоренные цезарями или их предшественниками, особенно же жителей Средиземноморья.

Другими словами, Иерусалим превратился в копию Рима, центр нечестивых развлечений, вместилище языческой власти. Некогда еврейский царь, облачившись в священническое одеяние, вошел в Святая Святых первого храма, чтобы воскурить фимиам, а вышел оттуда прокаженным; но в описываемые времена Помпей вошел в храм Ирода и ту же Святая Святых, и вышел невредимый, найдя только пустую комнату, в которой ничего не говорило о Боге.

ГЛАВА VIII

Иосиф и Мария на пути в Вифлеем

Атеперь мы просим читателя вернуться во двор, который был описан как часть рынка у Иоффских ворот. Третий час дня, и многие уже ушли, но сутолока не уменьшилась. Среди новопришедших — группа из мужчины, женщины и осла, которая требует особенного внимания.

Мужчина стоит у головы животного, держа повод и опираясь на палку. На нем обычное еврейское платье, отличающееся лишь новизной. Вероятно, оно надевалось только в Синагогу по Субботним дням. Судя по лицу, ему лет пятьдесят, — предположение, подтверждаемое блестящей в черной бороде сединой. Он оглядывается с полулюбопытным, полурастерянным видом чужестранца или провинциала.

Осел неспешно жует охапку зеленой травы, которая на рынке в изобилии. Сонное животное совершенно равнодушно к шуму вокруг и не более того озабочено сидящей на мягком седле женщиной, завернутой в одеяло и с белым покрывалом на голове. Временами женщина, любопытствуя происходящим вокруг, приподнимает покрывало, но так слабо, что лица разглядеть не удается.

Наконец к человеку обращаются:

— Не Иосиф ли ты из Назарета?

— Да, это я, — отвечает Иосиф, оборачиваясь. — А ты — о, мир тебе, друг мой, — равви Самуил!

— То же и тебе. — Равви помолчал, глядя на женщину, потом добавил. — Тебе, дому твоему, и всем твоим мир.

С последними словами он приложил одну руку к груди и наклонил голову в сторону женщины, которая, разглядывая его, раздвинула покрывало настолько, что открылось лицо, еще недавно бывшее девичьим. Знакомцы соединили правые руки, будто желая поднести их к губам, однако в последний момент ладони разжались, и каждый поцеловал свою руку, приложив ее затем ко лбу.

— На твоей одежде так мало пыли, — сказал равви, — ты, вероятно, ночевал в городе наших отцов.

— Нет, — ответил Иосиф, — к ночи мы добрались только до Виффании и переночевали в караван-сарае, а с рассвета снова в пути.

— Значит, вас ожидает долгое путешествие. Не в Иоффу, надеюсь.

— Только в Вифлеем.

Лицо равви помрачнело, а из горла вырвался стон.

— Понимаю, — сказал он. — Ты родился в Вифлееме и теперь идешь туда со своей дочерью, чтобы быть переписанным для налогообложения по приказу цезаря. Дети Иакова ныне, как племена в Египте, только нет у них теперь ни Моисея, ни Иисуса. Какое падение!

Иосиф отвечал, не меняя позы или выражения лица:

— Эта женщина — не дочь моя.

Но равви, захваченный политическими идеями, не заметил поправки.

— Что делают зелоты в Галилее?

— Я плотник, а Назарет всего лишь село, — сказал Иосиф осторожно. — Улица, на которой стоит моя мастерская, не ведет ни в какой город. Работа не оставляет мне времени для политических споров.

— Но ты иудей, — серьезно говорил равви. — Ты еврей и происходишь от Давида. Я не могу представить, чтобы ты с радостью платил какой-либо налог, кроме шекеля, по древнему обычаю отдаваемого Иегове.

Иосиф оставался спокоен.

— Я не жалуюсь, — продолжал его друг, — на величину налога, динарий — это пустяк. Нет! Оскорбителен сам налог. И что значит его уплата, если не подчинение тирании. Скажи, правда ли, что Иуда называет себя мессией? Ты живешь среди его последователей.

— Я слышал, что последователи называют его мессией, — ответил Иосиф.

В это мгновение покрывало поднялось, и равви успел заметить лицо редкой красоты, оживленное выражением живого интереса, но тут щеки и лоб женщины вспыхнули, и покрывало вернулось на место.

Политик забыл свою тему.

— Твоя дочь хороша, — сказал он тише.

— Это не дочь моя, — ответил Иосиф.

Любопытство равви возросло, видя это, назаретянин поспешил продолжить:

— Она дочь Иоахима и Анны из Вифлеема, о которых ты должен был слышать, ибо они известны как…

— Да, — отозвался равви почтительно, — я слышал о них. Они происходят от Давида. Я хорошо их знаю.

— Они оба умерли, — продолжал назаретянин. — Умерли в Назарете. Иоахим не был богат, однако оставил дом и сад, которые должно было быть разделить между его дочерями: Марианной и Марией. Это одна из них; чтобы унаследовать свою часть имущества, она, по закону, должна была выйти замуж за родственника. Теперь она моя жена.

— А ты был…

— Ее дядей.

— Да, да! А так как оба вы родились в Вифлееме, римляне заставили вас отправиться туда, чтобы быть переписанными.

Равви сжал руки и возмущенно взглянул на небо, восклицая:

— Бог Израиля жив! Месть за ним!

После чего повернулся и удалился. Стоявший рядом незнакомец, видя удивление Иосифа, тихо произнес:

— Равви Самуил — зелот. Сам Иуда не более ревностен.

Иосиф, не желая вступать в разговор, поспешил собрать разбросанную ослом траву и снова оперся на посох.

Через час они прошли через ворота и повернули налево, направляясь в Вифлеем. Назаретянин медленно брел возле женщины, держа повод в руке. Неспешно миновали они нижнее озеро Гихон, от которого бежала уменьшающаяся тень Святой горы, медленно шли мимо акведука от озера Соломона, пока не приблизились к загородному дому, расположенному на месте, называемом теперь Гора Злого Совета, откуда начали подниматься на Рефаимское плоскогорье. Солнце лило свои лучи на каменистое лицо знаменитой местности, и Мария, дочь Иоахима, сбросила покрывало, обнажив голову. Иосиф рассказывал историю о филистимлянах, на чей стоявший здесь лагерь, напал Давид. Он был скучным рассказчиком, и жена не всегда слушала его.

Лицо и фигура евреев известны всюду. Физический тип расы никогда не менялся, но были в ней всегда и индивидуальные отличия. «У него были светлые волосы и приятное лицо». Таким был сын Иессея, когда пришел к Самуилу. Таким он и остался в памяти людей. Поэтическое свидетельство переносит черты предка на его знаменитых потомков — на всех изображениях у Соломона светлая кожа и волосы, каштановые в тени и золотистые на солнце. Такими же, как принято считать, были локоны Авессалома. И не имея точных свидетельств, предание не менее благосклонно к той, вслед за которой мы сейчас спускаемся от родного города златокудрого царя.

Ей не исполнилось еще шестнадцати лет. Формы, голос и манеры были такими, какие свойственны периоду превращения девушки в женщину. Лицо представляло совершенный овал, кожа скорее бледная, чем светлая. Безупречный нос, полные и свежие, чуть раскрытые губы, придающие линии рта теплоту и нежность; большие голубые глаза в тени длинных ресниц и поток золотых волос, свободно падавший, как позволялось еврейским новобрачным, до самого седла. Иногда открывалась нежная, как у голубки, шея, которая поставила бы в тупик художника, не знающего, объясняется ли ее миловидность цветом или формой. К очарованию черт прибавлялось другое, труднее определимое: ощущение чистоты, которое дает только душа, и рассеянности, естественной для того, кто много думает об отвлеченных предметах. Часто она возводила глаза к небесам, таким же синим, часто складывала руки на груди, будто в восхищении и молитве, часто поднимала голову, как будто прислушиваясь к зовущему голосу. Время от времени Иосиф, прерывая свое медленное повествование, взглядывал на нее, замечал освещающее лицо выражение, забывал о своей теме и шел молча, со склоненной головой.

Так они пересекли великую равнину и достигли, наконец, возвышенности Мар Элиас, от которой был виден Вифлеем, древний Дом Хлеба с его белыми стенами, венчающими гору и сияющими среди коричневых опавших садов. Они остановились, и Иосиф показал места, связанные со священными событиями, затем начали спускаться к колодцу, видевшему некогда одну из славных битв Давидовых богатырей. Узкая дорога была запружена людьми и животными. Иосиф начал беспокоиться, не слишком ли переполнен город, и найдется ли в нем приют для нежной Марии. Не медля более, он поспешил мимо каменной колонны над могилой Рахили, по усаженному садами склону, не приветствуя никого из множества встречающихся людей, пока не остановился у входа в караван-сарай, который тогда находился за воротами у перекрестка дорог.

ГЛАВА IX

Пещера в Вифлееме

Чтобы вполне понять происшедшее с назаретянином в караван-сарае, читателю следует знать, как восточные постоялые дворы отличались от постоялых дворов западного мира. Они назывались персидским словом караван-сараи и в самой простой своей форме представляли собой огороженное пространство без какого-либо крова, часто даже без ворот. Места для них выбирались из соображений тени, защиты или воды. Таковы были постоялые дворы, дававшие приют Иакову, когда он отправился искать жену в Падан-Арам. Подобия их до сих пор можно встретить в пустыне. С другой стороны, некоторые из них, особенно на дорогах между большими городами, как Иерусалим и Александрия, содержались князьями, знаменуя милосердие построивших их. Однако чаще они были домом или собственностью шейха, откуда, как из штаб-квартиры, тот правил своим племенем. Размещение путешественников было последним из их предназначений: они служили рынками, факториями, фортами; местами сбора и резиденциями торговцев и ремесленников так же, как приютом для странников.

Но более всего западный ум должен поразить способ управления этими гостиницами. В них не было ни хозяина или хозяйки, ни администратора, ни повара, ни кухни; распорядитель у ворот был единственным, кто управлял всем имуществом. Чужестранцы останавливались здесь, не внося никакой платы. Вследствие такой системы постоялец должен был приносить с собой или же покупать у местных торговцев и пищу, и все необходимое для ее приготовления. То же относилось к его кровати и постели, а также корму для скота. Вода, отдых, укрытие и защита — вот все, что ожидалось от владельца, и они гарантировались. Мир синагог иногда нарушался участниками религиозных споров, но мир караван-сараев — никогда. Эти места были священны не менее, чем колодцы.

Караван-сарай в Вифлееме, у которого остановились Иосиф и его жена, представлял хороший образчик своего рода — не самый примитивный, но и не слишком роскошный. Строение было чисто восточным, то есть одноэтажный квадратный блок из грубого камня с плоской крышей, без окон и с одним входом, служившим в то же время восточными воротами. Дорога проходила так близко от дверей, что пыль покрывала их косяк до половины. Изгородь из плоских обломков скал, начинаясь у северо-восточного угла дома, простиралась на многие ярды вниз по склону, пока не упиралась в известковый утес, образуя то, что совершенно необходимо для респектабельного караван-сарая — загон для скота.

В небольшом селении, как Вифлеем, где жил только один шейх, не могло быть более одного караван-сарая, а назаретянин, хоть он и родился здесь, из-за долгого своего отсутствия не мог рассчитывать на гостеприимство в городе. К тому же перепись, ради которой он пришел, могла занять недели и даже месяцы — медлительность римских чиновников в провинциях вошла в пословицу — и о том, чтобы поселиться с женой у родичей или знакомых на столь неопределенный срок, не могло быть и речи. Поэтому, пока Иосиф, подгоняя осла, карабкался по склону, опасение не найти места в караван-сарае превратилось в сильное беспокойство, ибо дорога оказалась запруженной мужчинами и мальчиками, гнавшими лошадей, верблюдов и прочий скот в долину и из нее — к воде или близлежащим пещерам. Когда же он подошел ближе, тревога не уменьшилась от открытия, что ворота осаждает целая толпа, а огражденное место, при всей своей обширности, выглядит заполненным до предела.

— Нам не добраться до дверей, — сказал Иосиф в своей обычной медлительной манере. — Остановимся здесь и разберемся, если удастся, что тут произошло.

Жена, не отвечая, сняла покрывало. Печать усталости на ее лице сменилась любопытством. Она оказалась посреди сборища людей, которое не могло не вызвать ее интереса, хотя и являлось обычным для караван-сараев на любой из больших караванных дорог. Здесь были пешие, снующие во всех направлениях и перекрикивающиеся на всех языках Сирии, всадники на лошадях, орущие что-то всадникам на верблюдах, мужчины, пытающиеся справиться с мычащими коровами и перепуганными овцами; продавцы хлеба и вина и среди всего этого стайка ребятишек, гоняющихся за сворой собак. Все и все двигались одновременно. И, вероятно, нежная наблюдательница скоро устала от этого зрелища, вздохнула, устроилась поудобнее в седле и стала смотреть на юг поверх утесов Райской горы, порозовевшей в лучах заходящего солнца.

В это время у осла остановился человек, пробиравшийся через толпу. Назаретянин заговорил с ним.

— Я, как, наверное, и ты — сын Иуды; могу ли я спросить у тебя о причине такого сборища?

Незнакомец резко обернулся, но, увидев почтенную внешность Иосифа, гармонирующую с его глубоким голосом и медленной речью, поднял руку в приветствии и ответил:

— Мир тебе, равви! Я сын Иуды и отвечу тебе. Я живу в Бес-Дагоне, который, как ты знаешь, находится там, где была земля колена Данова.

— По дороге из Модина в Иоффу, — сказал Иосиф.

— О, ты бывал в Бес-Дагоне, — заметил собеседник, светлея лицом. — Какие же бродяги все мы, иудеи! Я жил там многие годы. Когда вышел указ, требующий всем евреям переписаться в местах своего рождения… Поэтому я здесь, равви.

Лицо Иосифа оставалось неподвижным, как маска, когда он говорил.

— Для того же пришли и я, и моя жена.

Незнакомец взглянул на Марию и промолчал. Она смотрела поверх голой вершины Гедора. Солнце коснулось поднятого лица и наполнило синью глубину глаз, на губах дрожало неземное стремление. В этот момент из прелести ее лица, казалось, исчезло все смертное: она была именно такой, какими мы представляем сидящих у райских врат. Человек из Бес-Дагона смотрел на оригинал, столетия спустя вдохновивший видения божественного гения Санчо, который сделал этот образ бессмертным.

— О чем я говорил? Ах да, вспомнил. Я собирался сказать, что, услышав приказ прибыть сюда, я рассердился. Потом вспомнил о древних холмах, о виноградниках и садах, о полях пшеницы, родящих со дней Вооза и Руфи; о знакомых горах, которые в детстве были границами моего мира, — и простил тирана, и пришел — я, Рахиль, моя жена, и Дебора с Михой, наши розы Шарона.

Человек снова замолчал, взглянув на Марию, которая теперь слушала его. Потом сказал:

— Равви, не лучше ли будет твоей жене подойти к моим? Вон они, у оливы. Могу тебе сказать, — он повернулся к Иосифу и заговорил уверенно, — могу тебе сказать, что караван-сарай полон. Бесполезно идти к воротам.

Решения Иосифа были медленны, как его ум, он поколебался, но в конце концов ответил:

— Хорошее предложение. Найдется место в доме или нет, мы подойдем к твоим. А сейчас я сам поговорю с привратником. Я скоро вернусь.

И передав незнакомцу повод, он стал проталкиваться через толпу.

Смотритель сидел на кедровом бревне перед воротами. За ним к стене был прислонен дротик. Под боком, свернувшись клубком, лежала собака.

— Да будет с тобой мир Иеговы, — сказал Иосиф, добравшись, наконец, до смотрителя.

— Да вернется к тебе умноженным то, что ты даешь, — серьезно отвечал на приветствие смотритель, не двигаясь, однако, с места.

— Я из Вифлеема, — сказал Иосиф. — Не найдется ли места для…

— Места нет.

— Ты мог слышать обо мне — Иосиф из Назарета. Это дом моих отцов. Я происхожу от Давида.

Последние слова оправдали надежды назаретянина. Не помоги они, дальнейшие просьбы были бы бессмысленны, даже подкрепленные многими шекелями. Одно дело быть сыном Иуды — немалое для племенного сознания, — но принадлежать к дому Давида — совсем другое; ничем иным не мог более гордиться еврей. Более тысячи лет прошло с тех пор, как мальчик-пастух стал наследником Саула и основал царский дом. Войны, смуты, другие цари и бесконечное, все смывающее течение времени опустили его наследников до уровня обычных евреев; хлеб, который они ели, добывался самыми смиренными трудами, однако за ними была свято хранимая история, в которой генеалогия стояла первой главой и последней; неизвестность им не грозила; в каком бы конце Израиля они не оказались, к ним относились с почтением.

Если так было в Иерусалиме и других местах, то уж конечно потомок священного рода мог положиться на свою репутацию у дверей вифлеемского караван-сарая. Сказать, как сказал Иосиф: «Это дом моих отцов», значило сказать правду в самом буквальном ее смысле, ибо это был тот самый дом, которым управляла Руфь как жена Вооза, тот самый дом, в котором родились Иессей и десять[2] его сыновей, младший из которых — Давид; тот самый дом, в который пришел Самуил в поисках царя и где нашел его; тот самый дом, который Давид передал сыну Верзеллия Галаадитянина; тот самый дом, в котором Иеремия спасал остатки своей расы, бегущие от вавилонян.

Упоминание подействовало. Смотритель вскочил с бревна и, приложив руку к бороде, почтительно произнес:

— Равви, я не могу сказать тебе, когда эти двери первый раз открылись перед путешественником, но не раньше тысячи лет назад; и за все это время не случалось, чтобы добрый человек не был принят ими, если только находилось место, где дать ему приют. Если так было с чужестранцами, то какие же нужны причины, чтобы отказать потомку Давида. А потому я приветствую тебя еще раз и, если тебе угодно будет пройти со мной, покажу, что в доме не осталось свободной пяди: ни в комнатах, ни в галереях, ни во дворе, ни даже на крыше. Могу ли я спросить, когда ты пришел?

— Только что.

Смотритель улыбнулся.

— «Пришлец, поселившийся у вас, да будет для вас то же, что туземец ваш; люби его, как себя». Не так ли говорит закон, равви?

Иосиф молчал.

— Если таков закон, могу ли я сказать пришедшим уже давно: «Идите своей дорогой; пришел другой, кто займет ваше место»?

Иосиф по-прежнему не отвечал.

— А если я скажу так, кому будет принадлежать освободившееся место? Смотри, сколько их, ждущих. Многие пришли сюда еще до полудня.

— Кто все эти люди? — спросил Иосиф, оборачиваясь к толпе. — И почему все они собрались здесь?

— Та же причина, что, наверное, и тебя, равви, — декрет цезаря, — смотритель бросил вопросительный взгляд на назаретянина и продолжал, — привела большинство из тех, кто остановился в доме. А вчера пришел караван из Дамаска в Аравию и Нижний Египет.

Но Иосиф настаивал.

— Двор велик, — сказал он.

— Да, но завален грузом: рулоны шелка, тюки пряностей и всевозможные товары.

На мгновение лицо просителя утратило свою твердость, и глаза его опустились. С неожиданной теплотой в голосе он сказал:

— Я беспокоюсь не о себе. Со мной жена, а ночь будет холодной — холоднее, чем в Назарете. Ей нельзя оставаться под открытым небом. Не найдется ли свободной комнаты в городе?

— Эти люди, — смотритель махнул рукой в сторону толпы, уже побывали в городе и говорят, что там все занято.

Снова Иосиф изучал землю под ногами, как будто говоря самому себе: «Она так молода! Если я сделаю постель на склоне, мороз убьет ее».

Снова он обратился к смотрителю.

— Может быть, ты знаешь ее родителей, Иоахима и Анну, они из Вифлеема и, как и я, происходят от Давида.

— Да, я знаю их. Это были хорошие люди. Я был тогда еще мальчиком.

На этот раз смотритель опустил глаза, задумавшись о чем-то. Вдруг он поднял голову.

— Комнаты у меня нет, — сказал он, — но и отказать тебе я не могу. Равви, я сделаю все, что в моих силах. Сколько вас?

Иосиф, подумав, ответил:

— Моя жена и друг с семьей из Бес-Дагона — это небольшой город близ Иоффы; всего нас шестеро.

— Хорошо. Вы не будете ночевать под открытым небом. Скорее веди своих, ибо когда солнце скроется за горой, ночь, как ты знаешь, наступит очень быстро.

— Да пребудет с тобой благословение бездомного странника.

С этими словами повеселевший назаретянин отправился к Марии и человеку из Бес-Дагона. Вскоре последний привел свою семью — женщин на ослах. Жена его выглядела настоящей хозяйкой очага, а дочери были воплощением юности; смотритель же сразу определил в них представителей самого смиренного класса.

— Вот та, о которой я говорил, — сказал назаретянин, — а это — наши друзья.

Покрывало Марии было поднято.

— Синие глаза и золотые волосы, — пробормотал смотритель, — так выглядел молодой царь, когда пришел петь перед Саулом.

Затем он взял повод из рук Иосифа и сказал Марии:

— Мир тебе, о дочь Давида! — а затем остальным: — Мир вам всем! — и Иосифу: — Иди за мной, равви!

Они проследовали по широкому мощеному камнем проходу и оказались во дворе караван-сарая. Пробрались между горами поклажи, а затем через проход, подобный первому, в загон для скота, наполненный стреноженными верблюдами, лошадьми и ослами, а также усталыми погонщиками, спящими или молча охраняющими своих подопечных. Прибывшие продвигались по склону медленно, ибо бессловесные твари, на которых ехали женщины, имели собственное представление о нужной скорости. Наконец они свернули к серому известковому утесу.

— Мы идем к пещере, — лаконически заметил Иосиф.

Проводник молча подождал, пока Мария не поравнялась с ним.

— Пещера, к которой мы идем, — сказал он только для нее, — та самая, что давала убежище твоему предку Давиду. Из долины под нами и от колодца в конце долины он пригонял сюда на ночь свое стадо, а после, когда стал царем, возвращался в старый дом, чтобы отдохнуть и набраться сил, приводя огромные стада. Здесь те же ясли, что были в его дни. Лучше устроить постель на полу, где спал он, чем во дворе или у дороги. А вот и дом перед пещерой!

Не следует принимать эту речь за извинения скромности приюта. Извинения не требовались. Гости были простыми людьми, привыкшими к скромной жизни, а для еврея тех времен пещера была привычным жилищем и по собственному его опыту, и по тому, что он слышал по субботам в синагогах. Какая большая часть еврейской истории, сколько волнующих событий произошло в пещерах! Более того, эти люди были евреями Вифлеема, которым идея такого жилища особенно близка, ибо местность изобиловала большими и малыми пещерами, многие из которых давали приют своим обитателям со времен Эмима и Хорит. Не могло показаться оскорбительным и то, что в предлагаемой пещере размещалось стойло. Они были потомками расы пастухов, а по закону Авраама шатер бедуина до сих пор равно делят его лошади и дети. Поэтому гости с радостью последовали за смотрителем, и чувство, с которым они смотрели на дом, было только естественным любопытством. Их интересовало все, что связано с историей Давида.

Низкое и узкое строение чуть выдавалось из скалы; окон не было. Дверь висела на огромных петлях и была густо забрызгана охряной глиной. Пока вынимался засов, женщинам помогли спуститься с седел.

Открыв дверь, смотритель сказал:

— Входите!

Гости вошли и огляделись. Дом оказался лишь маской, закрывающей вход в естественную пещеру футов сорока в длину и двенадцати-пятнадцати в ширину. Проникающий через дверь свет ложился на неровный пол, груды зерна и сена, глиняную посуду и всяческую домашнюю утварь в центре помещения. У стен располагались низкие каменные ясли для овец. Пыль и полова окрашивали желтым пол, заполняли все щели и густой бахромой покрывали паутину, свисавшую с потолка; в остальном место было чистым и не менее удобным, чем любое другое помещение караван-сарая. По сути дела, пещера послужила исходной моделью всех остальных его помещений.

— Входите! — сказал проводник. — Эти груды на полу предназначены для путешественников, как вы. Берите, что понадобится.

Затем он обратился к Марии.

— Сможешь ли ты расположиться здесь?

— Здесь вполне можно жить, — с благодарностью ответила она.

— Тогда я оставляю тебя. Мир всем вам!

Когда он ушел, все занялись приведением пещеры в состояние, пригодное для жизни.

ГЛАВА X

Свет с неба

Вечером шум и движение людей в караван-сарае и вокруг затихли. В этот час каждый израильтянин поднимался на ноги, если он не стоял уже, принимал молитвенное выражение лица и обращал его к Иерусалиму, скрещивал руки на груди и молился, ибо это был священный девятый час, когда в храме Мории совершались жертвоприношения, и Бог, как верили, присутствовал там. Когда руки молящихся опустились, общее движение возобновилось, каждый спешил поужинать или приготовить постель. Чуть позже погасли все огни, воцарились тишина и сон.

* * *

Около полуночи с крыши закричали:

— Что это за свет на небе? Вставайте, братья, вставайте и смотрите!

Полусонные люди садились и смотрели, и быстро просыпались, изумленные увиденным. Оживление распространилось во двор и помещения, и скоро все обитатели караван-сарая смотрели в небо.

И вот что они видели. Луч света, начинавшийся в бесконечных высотах, падал на землю, расширяясь конусом с крошечной точкой наверху и основанием шириной во многие фарлонги[3]; границы его мягко смешивались с темнотой ночи, а ядро светилось удивительным розоватым сиянием. Основание покоилось где-то в ближайших горах к юго-востоку от селения, создавая бледное свечение над их силуэтом. Светло стало и в караван-сарае, так что стоящие на крыше видели удивленные лица друг друга.

Луч не исчезал, и постепенно удивление сменилось священным ужасом; робкие затрепетали, а самые смелые говорили шепотом.

— Видел ты когда-нибудь подобное? — спрашивал один.

— Похоже, это где-то в тех горах. Но я не знаю, что это, и никогда такого не видел, — был ответ.

— Может быть, звезда упала? — спрашивал кто-то неверным голосом.

— Звезда падает быстро.

— Я знаю, — закричал уверенный голос. — Пастухи увидели льва и разложили костер, чтобы отогнать его от стад.

Люди вокруг вздохнули с облегчением, и заговорили разом:

— Конечно! Вчера в долину собирались стада.

Но кто-то рассудительный снова нарушил спокойствие:

— Всего дерева в долинах Иуды не достанет, чтобы получить свет такой высокий и ровный.

После этого тишина на крыше была нарушена только один раз.

— Братья! — воскликнул еврей почтенного вида, — это лестница праотца нашего Иакова, которую он видел во сне. Благословен будь Господь Бог наших отцов!

ГЛАВА XI

Христос родился

В полутора-двух милях к юго-востоку от Вифлеема находится равнина, отделенная горным отрогом. Она не только хорошо защищена от северных ветров, но и покрыта сикаморами, карликовыми дубами и соснами, а в ближних теснинах растут оливы и тутовые деревья, которые в это время года могут прокормить овец, коз и коров кочующих стад.

В дальнем от селения конце долины стоит под утесом просторный мара, или древняя овчарня. В незапамятные времена здание было лишено крыши и полуразрушено. Однако загон сохранился, а он для пастухов важнее, чем само здание. Вокруг участка стояли каменные стены высотой в человеческий рост, что, впрочем, не помешало бы льву или пантере перепрыгнуть внутрь, не будь на внутренней стороне стены выращена живая изгородь крушины, изобретение очень удачное, ибо даже воробей не смог бы пробраться сквозь ее переплетенные ветви, вооруженные острыми и крепкими шипами.

В день описываемых в предыдущих главах событий несколько пастухов в поисках новых пастбищ для своих стад привели их в долину, и с самого утра заросли звенели от криков, стука топоров, блеяния овец и коз, колокольцев, мычания коров и лая собак. С заходом солнца все укрылись в мара, и долина успокоилась, а пастухи развели у ворот костер, скромно поужинали и, выставив часовых, повели беседу у огня.

Пастухов было шестеро, не считая часового; некоторые из них сидели, другие лежали на земле. Всегда открытые солнцу волосы торчали выгоревшими прядями; на грудь падали свалявшиеся бороды; перепоясанные широкими ремнями мохнатые плащи из шкур козлят и ягнят спускались до колен, оставляя руки открытыми; сандалии были самого грубого рода, а на плечах висели котомки с едой и камнями для пращей; на земле перед каждым лежал изогнутый посох, символ профессии и оружие в случае опасности.

Таковы были пастухи Иудеи. На вид грубые и дикие, как огромные собаки, сидящие рядом с ними у огня, на самом деле эти люди обладали чистыми душами и добрыми сердцами — результат простой жизни, а особенно — постоянной заботы о существах беззащитных и нежных.

Они отдыхали за разговорами, и разговоры их были посвящены исключительно стадам — тема, скучная для всего мира, но составлявшая весь мир для них. Рассказы были долгими и подробными, и даже если говорящий уделял самое пристальное внимание перипетиям поисков заблудившейся овцы или заболевшего козленка, это можно было понять, учитывая отношения между людьми и их животными: с момента рождения последние были окружены заботами пастухов, становились их товарищами, делили их странствия, и, защищая животное от льва или грабителя, человек готов был пойти на смерть.

Великие события, уничтожавшие народы и менявшие управление миром, мало что значили для них, если вообще становились известны. Случайно они могли услышать, что Ирод строит дворцы и гимнасии или предается запрещенным занятиям. Рим, как это было у него в обычае в те времена, не ждал, пока люди заинтересуются им, а приходил сам. В горах, где паслись стада, нередко слышались звуки труб, и проходила когорта, а то и легион, и пастух задумывался о значении орлов или позолоченных булав солдат, об их жизни, столь непохожей на его собственную.

Однако в этих людях, как ни грубы и просты они были, жила своя мудрость. По субботам они ходили в синагоги и сидели на самых дальних скамьях. Когда обносили Торой, никто не целовал ее с большим трепетом; когда читали текст, никто не слушал толкователя с такой абсолютной верой, и ни на кого не оказывали такого действия древние обряды, никто не уделял им стольких размышлений потом. В стихах Шемы они находили все знание и все законы своей простой жизни: их Бог — единственный Бог, они должны любить Его всеми своими душами. И они любили Его, и такова была их мудрость, превосходящая мудрость царей.

За разговором, и еще прежде, чем кончилась первая стража, то один, то другой из пастухов засыпал, ложась там же, где сидел.

Большинство зимних ночей в этой горной стране ясны, холодны и полны звезд. Казалось, однако, воздух никогда не еще был таким чистым, и никогда не стояли такие тишина и покой — божественный покой, когда небеса склоняются сообщить некую добрую весть внимающей им земле.

У ворот, завернувшись в плащ, расхаживал часовой; временами он останавливался, привлеченный движением среди спящих стад или криком шакала в горах. Полночь шла к нему долго, но наконец настала. Долг был выполнен, и теперь сон без сновидений — обычная награда для детей труда — ожидал его. Он двинулся было к костру, но остановился: вокруг разлился свет, мягкий и белый, как лунный. Пастух ждал, затаив дыхание. Свет становился ярче, освещая все, что прежде было невидимо, дрожь ужаса пронизала человека. Он взглянул наверх; звезды исчезли, и свет падал как будто из открывшегося в небе окна; свет превратился в сияние, и человек в страхе закричал:

— Вставайте! Вставайте!

С воем ринулись прочь собаки.

Стадо в страхе сбилось в кучу.

Люди вскочили на ноги с оружием в руках.

— Что случилось? — спрашивали они в один голос.

— Смотрите! — кричал часовой. — Небо горит.

Свет стал вдруг невыносимо ярким, и все, закрыв глаза, упали на колени, а потом, с объятыми страхом душами, — ниц, ослепшие и едва не лишившиеся чувств; они умерли бы, не прозвучи голос, говоривший им:

— Не бойтесь!

Они внимали.

— Не бойтесь: я возвещаю вам великую радость, которая будет всем людям.

Сладкий и успокаивающий голос превыше человеческого был тих и ясен, пронизывая все их существо и наполняя уверенностью. Они поднялись на колени и в молитвенных позах взирали на фигуру в центре сияния, фигуру, облаченную в белые одежды; над ее плечами поднимались верхушки сияющих крыльев, а над головой светилась звезда, яркая, как Геспериды; руки были простерты, благословляя; лицо торжественно и божественно прекрасно.

Они часто слышали и на свой простой манер нередко беседовали об ангелах; теперь они более не сомневались, но говорили в своих сердцах: «Божья слава с нами, и это тот, кто в прежние времена являлся пророку у реки Ула».

Ангел продолжал:

— Ибо ныне родился вам в городе Давидовом Спаситель, Который есть Христос Господь!

И снова пауза, пока слова входили в их сознание.

— И вот вам знак, — продолжал вестник, — вы найдете Младенца в пеленах, лежащего в яслях.

Глашатай не говорил более; его благая весть была сообщена, но он оставался в небе над ними. Вдруг свет, центром которого он казался, порозовел и затрепетал, затем в едва различимой высоте начался плеск белых крыльев, летали сияющие формы, и множество голосов пело в унисон:

— Слава в вышних Богу, и на земле мир, в человеках благоволение!

Не один раз прозвучало это славословие, но много раз.

Тогда глашатай поднял глаза, будто ища одобрения свыше, крылья его встрепенулись и распахнулись широко и величественно, белые, как снег, наверху и мерцающие многими цветами, подобно перламутру, в тени; легко поднявшись, ангел уплыл в высь, унося с собой свет. Долгое время после того, как он исчез, летел с неба рефрен, ослабленный расстоянием:

— Слава в вышних Богу, и на земле мир, в человеках благоволение!

Когда пастухи совершенно пришли в себя, они бессмысленно смотрели друг на друга, пока один не сказал:

— Это был Гавриил, Божий глашатай людям.

Никто не ответил.

— Христос Господь родился, не так ли он сказал?

Тогда другой обрел голос и отвечал:

— Так он сказал.

— И не сказал ли он: «в городе Давидовом», а это — наш Вифлеем. И что мы должны найти Его ребенком в пеленах?

— Лежащим в яслях.

Первый говоривший задумчиво уставился в огонь; прошло немало времени, прежде чем он сказал, как осененный внезапным решением:

— Только в одном месте Вифлеема есть ясли — в пещере возле старого караван-сарая. Братья, пойдем и увидим то, что явилось там. Первосвященники и книжники долго искали Христа. Вот Он родился, и Господь дал нам знак, как узнать Его. Пойдем и поклонимся Ему.

— Но стада!

— Господь позаботится о них. Поспешим.

Все они встали и оставили мара.

Вокруг горы и через город прошли они и приблизились к воротам караван-сарая, где их встретил часовой.

— Что вы хотите, — спросил он.

— Мы видели и слышали чудесное этой ночью, — ответили они.

— Мы тоже видели чудесное, но не слышали ничего. Что слышали вы?

— Позволь нам пройти к пещере за изгородью и убедиться, тогда мы расскажем все. Пойдем, и увидишь сам.

— Что за дурацкие выдумки!

— Нет, Христос родился.

— Христос! Откуда вы знаете?

— Позволь нам сначала пройти и увидеть.

Человек обидно засмеялся.

— Вот еще, Христос! Как же вы узнаете Его?

— Он родился этой ночью и лежит в яслях — так нам было сказано; а в Вифлееме есть только одни ясли.

— В пещере?

— Да. Пойдем с нами.

Они прошли через двор незамеченными, хотя некоторые до сих пор не спали, обсуждая чудесный свет. Дверь в пещеру была открыта. Внутри горел светильник, и они бесцеремонно вошли.

— Мир вам, — сказал часовой Иосифу и человеку из Бес-Дагона. — Вот эти люди ищут ребенка, рожденного нынче ночью, которого узнают по тому, что Он, завернутый в пеленах, лежит в яслях.

На мгновение лицо назаретянина дрогнуло, и он сказал, отвернувшись:

— Ребенок здесь.

Их провели в ясли, и там был ребенок. Фонарь светил ярко, и пастухи сгрудились вокруг младенца. Малыш был таким же, как любой новорожденный.

— Где его мать? — спросил часовой.

Одна из женщин взяла младенца, подошла к Марии, лежащей рядом, и положила ребенка в ее руки. Все окружили их.

— Это Христос! — сказал, наконец, пастух.

— Христос! — повторили они все, падая на колени. Один из них повторил несколько раз:

— Это Господь, и слава Его превыше земли и неба.

И простые люди, ни минуты не сомневаясь, поцеловали край платья матери и удалились с радостными лицами. В караван-сарае немедленно окружившим их постояльцам пастухи рассказали свою историю; через город и всю дорогу до мара они пели услышанное от ангелов: «Слава в вышних Богу, и на земле мир, в человеках благоволение!»

Рассказ распространился по всему городу, подтвержденный виденным всеми светом, и на следующий день, и многие дни потом в пещеру заходили толпы любопытных, некоторые из которых верили, но большинство смеялось и издевалось.

ГЛАВА XII

Мудрецы прибывают в Иерусалим

На одиннадцатый день после рождения младенца, перед наступлением вечера, три мудреца приближались к Иерусалиму по дороге из Сихема. После того, как дорога пересекла Кедрон, они встречали многих людей, и каждый останавливался, чтобы рассмотреть их.

Иудея по необходимости была тогда международным перекрестком; через ее узкую возвышенность, сжатую пустыней с востока и морем с запада, проходил торговый путь между востоком и югом, на чем и было основано благосостояние страны. Другими словами, богатства Иерусалима создавались и пополнялись торговыми пошлинами. Соответственно, ни в каком другом городе, кроме, может быть, Рима, чужестранец не привлекал меньшего внимания, чем в стенах и окрестностях Иерусалима. И тем не менее этих троих .замечали все встречные.

Ребенок на руках у одной из женщин, сидевших близ дороги напротив Гробницы Царей, увидев приближающихся, захлопал в ладоши и закричал: «Смотрите, смотрите! Какие колокольчики! Какие большие верблюды!»

Колокольцы были серебряными, а верблюды, как мы видели, — необычайных размеров и белизны; движения их были величественны, а снаряжение говорило об огромных пустынных просторах, а также и об огромном богатстве владельцев. Но не колокольчики, не верблюды, не их снаряжение и не внешность чужестранцев вызывали наибольшее удивление, а вопрос, задаваемый человеком, который ехал первым.

С севера к Иерусалиму ведет дорога по долине, доходящей до Дамаскских ворот; по обеим ее сторонам простирались в прежние времена плодородные поля и красивые оливковые рощи, которые должны были особенно радовать глаз тех, кто только что покинул безводные пустыни. На этой дороге мудрецы и остановились перед группой людей, направляющихся к Гробницам.

— Добрые люди, — сказал Балтазар, поглаживая свою заплетенную бороду и нагибаясь из седла, — не Иерусалим ли там?

— Да, — отвечала женщина, на чьих руках свернулся калачиком ребенок. — Будь те деревья пониже, ты бы видел отсюда башни на Рыночной площади.

Балтазар взглянул на грека и индуса, затем спросил:

— Где родившийся Царь Иудейский?

Женщины молча переглянулись.

— Вы не слышали о нем?

— Нет.

— Тогда скажите всем, что мы видели звезду Его на востоке и пришли поклониться Ему.

После этого друзья поехали дальше. Другим они задавали тот же вопрос, и с тем же результатом. Повстречавшаяся им толпа была так изумлена загадкой, что прервала свой путь к пещере Иеремии и, повернув, последовала за путешественниками обратно к городу.

Трое были настолько заняты мыслями о своей миссии, что не обращали внимания на разворачивавшиеся перед ними чудесные виды: ни на селения, ни на стену с сорока мощными башнями, число которых объяснялось отчасти требованиями обороны, а отчасти требовательным вкусом царя-строителя; ни на Сион — высочайшую из близлежащих гор, увенчанную мраморным дворцом; ни на сверкающие террасы храма на Мории, признанного одним из чудес света; ни на величественные горы, обрамляющие священный город.

Наконец они приблизились к высокой башне, в которой находились ворота на месте нынешних Дамаскских и перед которой сливались три дороги: из Сихема, Иерихона и Гаваона. Вход охранял римский стражник. К этому времени народ, следующий за верблюдами, образовал процессию, достаточную, чтобы немедленно привлечь к себе зевак у ворот, так что, когда. Балтазар нагнулся к часовому, мудрецы оказались в центре тесного кольца желающих услышать его слова.

— Мир тебе, — ясным голосом сказал египтянин.

Часовой не ответил.

— Мы прошли огромные расстояния в поисках родившегося Царя Иудейского. Можешь ли ты сказать нам, где Он?

Солдат поднял забрало шлема и громко позвал. Из помещения справа от прохода показался офицер.

— Дорогу, — крикнул он толпе, и поскольку та не спешила выполнять приказ, двинулся вперед, яростно расталкивая людей своим дротиком.

— Что тебе, — спросил он Балтазара на городском жаргоне.

Балтазар ответил все тем же:

— Где родившийся Царь Иудейский?

— Ирод? — спросил офицер в замешательстве.

— Царство Ирода от Цезаря; не Ирод.

— Нет другого царя иудейского.

— Но мы видели звезду Того, кого ищем, и пришли поклониться Ему.

Римлянин задумался.

— Проезжайте, — сказал он наконец. — Проезжайте. Я не еврей. Спросите у книжников в Храме или же у Анны, первосвященника, а еще лучше у самого Ирода. Если есть другой царь иудейский, он найдет его.

Он пропустил чужестранцев, и те проехали в ворота. Но прежде, чем углубиться в узкие улочки, Балтазар помедлил, чтобы сказать своим друзьям:

— Мы достаточно известили о себе. К полуночи весь город будет знать о нас и нашей миссии. Направимся же теперь в караван-сарай.

ГЛАВА XIII

Свидетельство перед Иродом

Вечером того же дня, перед закатом, несколько женщин стирали белье на верхних ступеньках лестницы, ведущей к Силоамскому пруду. Они стояли на коленях каждая перед своей глиняной лоханью, а снизу им приносила воду в кувшине весело распевающая девочка. Временами прачки садились на пятки и обводили взглядом склон Офела и вершины, называемые теперь гора Соблазна, освещенные садящимся солнцем.

К стирающим приблизились две женщины с пустыми кувшинами на плечах.

— Мир вам, — сказала одна из новопришедших.

Работающие отряхнули воду с рук и ответили на приветствие.

— Скоро ночь — пора кончать.

— У работы нет конца, — был ответ.

— Но пришло время отдохнуть и…

— Послушать новости, — вставила другая.

— Что же вы слышали интересного?

— Так вы не знаете?

— Нет.

— Говорят, Христос родился.

Лица работниц осветились интересом, что, однако, не помешало наполниться кувшинам.

— Христос! — воскликнула одна из слушательниц.

— Так говорят.

— Кто?

— Все. Все говорят об этом.

— А верит кто-нибудь?

— Сегодня по дороге из Сихема приехали три человека на белоснежных верблюдах, таких больших, каких еще не видели в Иерусалиме.

Глаза и рты слушательниц широко раскрылись.

— Чтобы вы могли представить, насколько богаты эти люди, — продолжала рассказчица, — скажу вам, что они сидели под шелковыми балдахинами, пряжки на их седлах золотые, и такая же бахрома на уздечках, а колокольцы серебряные и играют настоящую музыку. Никто их не знает, а выглядят они так, будто приехали с края земли. Говорит только один из них, и у всех, кого встречает, даже у женщин и детей, спрашивает: «Где родившийся Царь Иудейский». Ответить никто не мог — никто не понимал, о чем он спрашивает, и они проезжали, говоря: «Ибо мы видели звезду Его на востоке и пришли поклониться Ему». То же они спросили у римлянина в воротах, и он оказался не умнее, чем простые люди на дороге. Он послал их к Ироду.

— Где они теперь?

— В караван-сарае. Уже сотни приходили, чтобы посмотреть на них, и сотни еще идут.

— Кто они?

— Никто не знает. Говорят, персы — мудрецы, беседующие со звездами, может быть, пророки, как Илия и Иеремия.

— Кого они называют Царем Иудейским?

— Христа, который родился.

Одна из женщин рассмеялась и вернулась к работе, сказав:

— Не поверю, пока не увижу его.

Другая последовала ее примеру:

— А я — только когда увижу, что он оживляет мертвых.

Третья сказала тихо:

— Он давно обещан нам. Мне будет достаточно увидеть, как Он исцелит прокаженного.

И женщины обсуждали новость до ночи, когда холодный воздух разогнал их по домам.

* * *

Позже вечером, в начале первой стражи, во дворце на горе Сион собралось человек пятьдесят, которые могли встретиться все вместе только по приказу Ирода, и только когда ему требовалось узнать о какой-то из глубочайших загадок еврейской истории и закона. Короче говоря, это было собрание учителей духовных общин, священников и книжников, наиболее знаменитых своими знаниями; законодателей общественного мнения, исповедующих разные кредо, князей саддукеев, фарисейских толкователей; спокойных, всегда говорящих тихо ессенских философов-стоиков.

Помещение, в котором происходило собрание, было выдержано в римском стиле. Пол из мраморных блоков, желтые стены без окон покрыты фресками, в центре комнаты — диван в форме буквы U, открытой в сторону дверей, и в арке его — большой бронзовый треножник, причудливо инкрустированный золотом и серебром, над которым висит люстра с семью ветвями и зажженным светильником на каждой. Диван и люстра — чисто еврейские.

Общество, расположившееся на диване, одето на восточный манер и совершенно одинаково, если не считать цветов тканей. Это преимущественно мужчины преклонных лет; большие бороды, большие носы и большие темные глаза под густыми бровями придают лицам вид серьезный и торжественный, каковы и манеры этих патриархов. Короче говоря, здесь собрался Синедрион.

Сидящий перед треножником, на месте, которое можно назвать главой дивана, поскольку все остальные находятся справа и слева, но в то же время и перед ним, очевидно, председательствует на этом собрании, и он немедленно привлекает к себе внимание наблюдателя. Этот человек был некогда скроен по большой мерке, но теперь усох почти до невесомости: его белый балахон падает с плеч складками, не дающими намека на что-либо помимо угловатого скелета. Руки, наполовину скрытые шелковыми рукавами, лежат, сцепленные, на коленях. Говоря, он, временами, поднимает дрожащий указательный палец, что кажется единственным доступным старику жестом. Однако голова его великолепна. Скудные остатки волос белее начищенного серебра обрамляют идеально сферический череп, туго обтянутый кожей; виски — глубокие впадины, из которых выступает морщинистый утес лба; выцветшие глаза, тонкий нос; вся нижняя половина лица скрыта почтенной, как у Аарона, бородой. Таков Гилель-Вавилонянин! Линия пророков, давно угасшая в Израиле, ныне сменилась линией книжников, из коих этот — первый по учености — пророк во всем, кроме божественного вдохновения! В возрасте ста шести лет он по-прежнему ректор Высшей Школы.

На столе перед ним развернут свиток пергамента, покрытого еврейскими письменами; за ним стоит в ожидании богато одетый паж.

Здесь происходила дискуссия, но в данный момент все пришли к соглашению и отдыхали; Гилель, не шевелясь, позвал пажа. Юноша почтительно приблизился.

— Иди и скажи царю, что мы готовы дать ответ.

Мальчик поспешил выполнять поручение.

Некоторое время спустя вошли два офицера и остановились по сторонам дверей; за ними медленно проследовал весьма примечательный персонаж: старик, одетый в пурпурную мантию с алым подбоем и подпоясанный золотым кушаком такой тонкой работы, что гнулся, как кожа; застежки туфель сверкали драгоценными камнями; небольшая филигранной работы корона была надета на феску из тончайшего малинового плюша. Вместо печати за пояс его был засунут кинжал. Он шел, останавливаясь при каждом шаге и тяжело опираясь на посох. Лишь приблизившись к дивану, он поднял глаза и, как будто только заметив присутствующих, обвел их надменным взглядом. Казалось, он неожиданно увидел перед собой врага, так темен, подозрителен и угрожающ был этот взгляд. Таков был Ирод Великий — тело, разбитое недугами, и совесть, обожженная преступлениями, могучий ум и душа, склонная к братству с цезарями. Сейчас ему семьдесят шесть лет, но никогда прежде он не охранял трон с такой отчаяной ревностью, такой деспотической властью и такой неотвратимой жестокостью.

Собравшиеся пришли в движение: наиболее старые склонились в поклоне, наиболее учтивые встали, а затем опустились на колени, приложив руки к бороде или груди.

Рассмотрев всех, Ирод прошел дальше и остановился у треножника, где почтенный Гилель встретил его холодный взгляд кивком и легким поднятием рук.

— Ответ! — сказал царь с властной простотой, обращаясь к Гилелю и обеими руками упираясь в посох. — Ответ!

Глаза патриарха мягко блеснули, он поднял голову и, глядя прямо в лицо вопрошающего, отвечал при самом пристальном внимании своих товарищей:

— Да пребудет с тобой, о царь, мир Бога, Авраама и Иакова!

Затем, другим тоном, продолжал:

— Ты потребовал от нас ответа, где должен родиться Христос.

Царь кивнул, не отводя злых глаз от мудреца.

— Я спрашивал об этом.

— Ныне, о царь, говоря от себя и всех моих братьев, собравшихся здесь, я отвечаю: в Вифлееме Иудейском.

Гилель взглянул на пергамент и, указывая дрожащим пальцем, продолжал:

— В Вифлееме Иудейском, ибо так написано пророком: «И ты, Вифлеем, земля Иудина, ничем не меньше воеводств Иудиных; ибо из тебя произойдет Вождь, Который спасет народ мой Израиля».

Лицо Ирода приняло обеспокоенное выражение, и глаза опустились в задумчивости. Глядящие на него затаили дыхание, они не издавали ни звука, молчал и он. Наконец царь повернулся и вышел.

— Братья, — сказал Гилель, — мы свободны.

Все встали и, разбившись на группы, покинули комнату.

— Симон, — позвал Гилель.

Пятидесятилетний человек в расцвете жизненных сил подошел к нему.

— Возьми священный пергамент, сын мой, сверни его бережно.

Приказание было выполнено.

— А теперь дай мне твою руку, я пойду к носилкам.

Сильный склонился и подал руку старому, который, воспользовавшись помощью, встал и неверными шагами пошел к двери.

Так ушли знаменитый ректор и Симон, его сын, который должен был унаследовать и мудрость, и ученость, и должность.

* * *

Еще позже вечером мудрецы без сна лежали под галереей караван-сарая. Камни, служившие подушками, поднимали их головы так, что можно было видеть бездонное небо через открытую арку; и они смотрели на мерцающие звезды и думали о будущем откровении. Как оно будет явлено? Что будет в нем? Они, наконец, в Иерусалиме, они спросили у ворот о Том, Кого искали, они принесли свидетельство о Его рождении и сделали все это, доверясь Духу. Люди, слушающие голос Бога или ждущие знака Небес, не могут спать.

Под арку вошел человек, заслонивший слабый свет.

— Проснитесь! — сказал он. — Я принес вам поручение, которое не терпит отлагательств.

Мудрецы сели.

— От кого? — спросил египтянин.

— От царя Ирода.

Каждый почувствовал, как затрепетал его дух.

— Не распорядитель ли ты караван-сарая? — спросил Балтазар.

— Да, это я.

— Что хочет от нас царь?

— Его гонец ждет снаружи, он ответит.

— Скажи, чтобы подождал, пока мы выйдем.

Они встали, надели сандалии, подпоясались и вышли.

— Приветствую вас и прошу простить, но мой господин, царь, послал пригласить вас во дворец, где он будет говорить с вами.

Так изложил свое поручение гонец.

При свете висевшей в проходе лампы они взглянули друг на друга и поняли, что Дух с ними. Тогда египтянин отошел к распорядителю и сказал так, чтобы не слышали остальные:

— Ты знаешь, где наша поклажа и где отдыхают верблюды. Пока нас не будет, приготовь все для отъезда, если он понадобится.

— Положитесь на меня и будьте спокойны, — ответил распорядитель.

— Воля царя — наша воля, — сказал Балтазар гонцу. — Мы следуем за тобой.

Как и сейчас, улицы Святого Города были тогда узкими, но отнюдь не такими грубыми и грязными, ибо великий строитель, не ограничиваясь красотой, позаботился о чистоте и удобстве. Идя за проводником, братья молча двигались в слабом свете звезд, еще более ослабленном тесно сдвинутыми стенами, а временами совсем закрываемом перекинутым между домами мостом; и так они поднялись на холм. Наконец, дорогу загородил величественный портал. Огни, горевшие в жаровнях, осветили дворец и стоявших опершись на оружие часовых. Мудрецов пропустили, ни о чем не спрашивая. Они долго шли по коридорам и сводчатым залам, через внутренние дворы и колоннады, не всегда освещенные, по длинным лестницам, мимо бесчисленных комнат и поднялись на высокую башню. Внезапно проводник остановился и, указывая на открытую дверь, сказал:

— Входите. Там царь.

Воздух в помещении был тяжелым от благовония сандала, и все ее убранство было необычайно богатым. На полу простирался ковер с бахромой, а на нем стоял трон. Гости едва успели бегло осмотреть резные позолоченные диваны, опахала и кувшины, музыкальные инструменты, золотые канделябры, мерцающие в свете собственных свечей, стены, расписанные в таком чувственном греческом стиле, что один взгляд на эти картины поверг бы фарисея в священный ужас. Ирод, сидящий на троне, привлек их взгляды и мысли.

У края ковра, .к которому они приблизились, не дождавшись приглашения, мудрецы простерлись ниц. Царь прикоснулся к колокольчику. Вошел придворный и поставил перед троном три табурета.

— Садитесь, — милостиво сказал монарх.

— От Северных ворот, — продолжал он, когда они сели, — я получил сегодня сообщение о прибытии трех чужестранцев, приехавших на странных животных и, по-видимому, из дальних краев. Вы ли эти люди?

Египтянин, получив знаки от грека и индуса, ответил с почтительнейшим поклоном:

— Не будь мы теми, кем являемся, могущественный Ирод, чья слава заполнила весь мир, не послал бы за нами. Мы несомненно чужестранцы.

Ирод поднял руку.

— Кто вы? Откуда приехали? — спросил он, добавив значительно. — Пусть каждый говорит за себя.

В ответ они просто назвали города своего рождения и пути, которыми приехали в Иерусалим. Несколько обескураженный, Ирод спросил прямо:

— Какой вопрос вы задали офицеру у ворот?

— Мы спросили его, где родившийся Царь Иудейский.

— Теперь я понимаю, почему так удивились люди. Меня вы удивили не меньше. Разве есть другой Царь Иудейский?

Египтянин не дрогнул лицом.

— Есть, и он только родился.

Судорога боли исказила мрачное лицо монарха, как будто пораженного ужасными воспоминаниями.

— Не я, не я? — воскликнул он.

Вероятно, перед ним возникли обвиняющие образы убитых детей; однако он справился со своими чувствами и снова спросил:

— Где же новый Царь?

— Об этом, о царь, мы и хотели спросить.

— Вы задали мне загадку, превосходящую Соломоновы. Видите, я нахожусь в той поре жизни, когда любопытство столь же необозримо, как в детстве, и не снизойти к нему — жестоко. Дайте ответ, и я воздам вам почести, какие цари воздают царям. Расскажите все, что знаете о младенце, и я присоединюсь к вашим поискам, а когда мы найдем его, сделаю все, что вы пожелаете. Я привезу его в Иерусалим и подготовлю к царствованию, я использую благоволение ко мне цезаря ради возвеличения его. Клянусь, что не будет ревности между ним и мною. Но скажите сначала, как вы, отделенные столькими морями и пустынями, услышали о нем?

— Я отвечу тебе правдиво, о царь.

— Говори, — сказал Ирод.

Балтазар выпрямился и торжественно произнес:

— Есть Всемогущий Бог.

Ирод был явно изумлен.

— Он повелел нам прийти сюда, пообещав, что мы найдем Спасителя Мира, чтобы увидеть Его и поклониться Ему, и понести свидетельство о Его приходе, а знаком было то, что каждому из нас дано было увидеть звезду. Дух Его с нами. О царь, Дух Его с нами сейчас!

Всевластное чувство овладело тремя. Грек с трудом сдержал восклицание. Взгляд Ирода быстро перебегал с одного на другого — он был еще более подозрителен и недоволен, чем прежде.

— Вы смеетесь надо мной, — сказал он. — Если нет, скажите больше. Что последует за приходом нового царя?

— Спасение людей.

— От чего?

— От их пороков.

— Как?

— Посредством трех божественных путей: Веры, Любви и Праведных Трудов.

— Значит, — Ирод помолчал, и по его виду никто не смог бы заключить, с каким чувством он продолжил, — вы — провозвестники Христа. Это все?

Балтазар низко поклонился.

— Мы слуги твои, о царь.

Монарх прикоснулся к колокольчику, и появился придворный.

— Принеси дары, — сказал господин.

Придворный вышел, но вскоре вернулся и, опустившись на колени перед гостями, подал каждому из них ало-голубую мантию и золотой пояс. Они поблагодарили за честь с восточной церемонностью.

— Еще одно слово, — сказал Ирод, когда процедура была закончена. — Офицеру у ворот и мне сейчас вы говорили о звезде, увиденной на востоке.

— Да, — отвечал Балтазар, — Его звезде, звезде только что родившегося.

— Когда она появилась?

— Когда нам велено было прийти сюда.

Ирод встал, давая понять, что аудиенция закончена. Шагнув к ним, он сказал самым милостивым тоном:

— Если, как я верю, о удивительные люди, вы воистину провозвестники родившегося Христа, знайте, что сегодня вечером я советовался с мудрейшими из евреев, и они в один голос сказали, что Он должен родиться в Вифлееме Иудейском. Говорю вам, идите туда, идите и ищите прилежно, а когда найдете его, пришлите мне весть, чтобы и я мог прийти и поклониться ему. В путешествии вам не будет никаких препятствий. Мир вам!

И, запахнув мантию, он вышел.

Тут же явился проводник и провел их обратно на улицу, а потом и в караван-сарай, у входа в который грек порывисто сказал:

— В Вифлеем, братья, как советовал нам царь.

— Да, — воскликнул индус. — Дух пылает во мне.

— Да будет так, — сказал Балтазар с тем же жаром. — Верблюды готовы.

Они одарили распорядителя, сели в седла, узнали дорогу до Иоффских ворот и отправились. Стоило им приблизиться, как тяжелые створки распахнулись, и путники выехали на дорогу, по которой так недавно шел Иосиф с Марией. Выехав из Хинном на равнину Рефаим, они увидели свет, сначала слабый и ровный. Сердца их забились быстрее. Свет становился все ярче, они закрыли глаза, не выдерживая сияния, а когда смогли взглянуть снова, звезда, как те, что освещают небеса, но гораздо более близкая, медленно двигалась перед ними. Они воздели руки и закричали, ликуя:

— С нами Бог! С нами Бог!

Они повторяли эти слова всю дорогу, пока звезда, поднявшись над долиной за Мар Елиас, не встала над домом на склоне холма близ города.

КНИГА ВТОРАЯ

… Огнем души, чьи крылья ввысь манят,

Ее презренья к нормам закоснелым,

К поставленным природою пределам,

Раз возгорясь, горит всю жизнь она,

Гоня покой, живя великим делом,

Неистребимым пламенем полна,

Для смертных роковым в любые времена.

Джордж Гордон Байрон. Чайльд-Гаролъд, кн. 3, 42.

ГЛАВА I

Иерусалим под римлянами

Теперь мы переносим читателя на двадцать один год вперед, к началу управления Валерия Гратуса, четвертого имперского прокуратора Иудеи, — период, который останется в истории как предшествующий политическим волнениям в Иерусалиме, если не как само начало последнего этапа борьбы между евреями и римлянами.

В это время Иудея подверглась изменениям во многих отношениях, но более всего в политическом статусе. Ирод Великий умер в течение года, последовавшего за рождением Младенца, — при таких прискорбных обстоятельствах, что у христианского мира есть все причины видеть в этом Божью кару. Как все великие правители, отдавшие жизнь совершенствованию созданной ими власти, он мечтал о передаче трона и короны, об основании династии. По его завещанию, страна делилась между тремя сыновьями: Антипусом, Филиппом и Архелаем, последний из которых должен был унаследовать титул. Император Август признал завещание за одним только исключением: он отложил передачу титула Архелаю до тех пор, пока тот не подтвердит свои способности и лояльность, а тем временем назначал его этнархом и в этом качестве позволил править девять лет, после чего за неспособность подавить политические волнения сослал в Галлию.

Цезарь не удовлетворился удалением Архелая, но сумел самым чувствительным образом уязвить гордость народа и надменность обитателей Храма. Он понизил Иудею до римской провинции и присоединил к сирийской префектуре. Таким образом, от царя город перешел в руки второстепенного чиновника — прокуратора, который мог обращаться к римскому двору только через легата Сирии, чья резиденция находилась в Антиохе. Чтобы сделать удар еще более чувствительным, прокуратору не было позволено жить в Иерусалиме — местом его правления стала Цезария. Однако самым унизительным, самым изощренным ходом было то, что более всего на свете презираемую Самарию присоединили к Иудее как часть той же провинции! Сколь жалки были фанатики-сепаратисты или фарисеи, когда их толкали локтями и насмехались над ними при прокураторе последователи Геризима!

Под этим дождем несчастий одно, только одно утешение оставалось униженному народу: первосвященник жил во дворце Ирода на площади Рынка и держал там подобие двора. Нетрудно оценить, к чему на самом деле сводилась его власть. Решение вопросов жизни и смерти подданных было передано прокуратору. Правосудие осуществлялось именем и в согласии с декреталиями Рима. Но еще более знаменательно то, что часть царского дворца была отведена для размещения имперского сборщика налогов, его помощников, регистраторов, мытарей, информаторов и шпионов. Мечтателям о будущей свободе оставалось только успокаивать себя тем, что главным владельцем дворца был все-таки еврей. Само его присутствие напоминало о заветах и обещаниях пророков, о временах, когда Иегова правил племенами через сынов Аарона; это помогало им терпеливо ждать, когда придет сын Иуды, который станет править Израилем.

Иудея была римской провинцией более восьмидесяти лет — время более чем достаточное для изучения цезарями идиосинкразий этого народа — достаточное, по крайней мере, для осознания, что евреями, при всей их гордости, можно спокойно управлять, если уважать их религию. Но Гратус избрал иной курс: чуть ли не первым его официальным актом было смещение Анны с поста первосвященника и назначение Шмуеля, сына Фабуса.

Анна, идол своей партии, честно пользовался властью в интересах римского патрона. Римский гарнизон размещался в Башне Антония, римские караулы охраняли ворота дворца, римские судьи осуществляли правосудие, гражданское и уголовное, римская система налогообложения, проводимая самым безжалостным образом, равно разоряла город и деревню; каждый день, каждый час, тысячами способов уязвлялся народ, постигая разницу между независимостью и чужой властью; и тем не менее Анне удавалось поддерживать относительное спокойствие. У Рима не было более искреннего друга, потеря его почувствовалась немедленно. Передав свое облачение Шмуелю, он направился из дворца в Храм, на совет сепаратистов, и стал главой объединения вефуситов и сефитов.

Таким образом, прокуратор Гратус увидел, как разгорается тлевший годами огонь. Через месяц после вступления Шмуеля в должность римлянин счел необходимым навестить его в Иерусалиме. Когда осыпаемый со стен ругательствами прокуратор вошел в город, евреи поняли настоящую цель визита: к прежнему гарнизону добавилась целая когорта, что позволяло теперь безнаказанно затягивать ярмо на их шее. Что ж, если прокуратору угодно подать пример, то горе начавшему.

ГЛАВА II

Бен-Гур и Мессала

Вооруженный приведенными пояснениями, читатель приглашается в один из садов дворца на горе Сион. Время — полдень середины июля, пик летнего зноя.

Сад с двух сторон ограничен зданиями, местами двухэтажными, с верандами, затеняющими двери и окна первого этажа, и галереями, украшающими второй. То здесь, то там сплошные стены прерываются низкими колоннадами, впускающими случайные ветерки и открывающими взгляду другие части дома, что позволяет лучше оценить его красоту и роскошь. Не менее приятна для глаза земля. По ней проложены дорожки, обсаженные травой и кустами, растет несколько больших деревьев, среди них — редкие экземпляры пальм, окруженных рожковыми деревьями, абрикосами и орехами. В высшей точке сада расположен глубокий мраморный бассейн с несколькими шлюзами, через которые вода может быть направлена в бегущие вдоль дорожек канавки — хитроумное изобретение, спасающее растительность от столь частых здесь засух.

Недалеко от бассейна — крошечный пруд, питающий клумбу канн и олеандров. Между клумбой и прудом, не обращая внимания на солнце, обрушивающее свои лучи в неподвижном воздухе, сидят два юноши; одному из них лет девятнадцать, другому — семнадцать.

Оба красивы и с первого взгляда могут быть приняты за братьев. У обоих черные волосы и глаза, загорелые лица, и сейчас, когда они сидят, кажется, что разница в росте точно соответствует разнице в возрасте.

Голова старшего обнажена. Свободная туника, спадающая до колен, составляет всю его одежду, если не считать сандалий и голубого плаща, брошенного на скамью; обнаженные руки и ноги так же загорелы, как лицо, однако определенное изящество манер, изысканность черт и культура речи позволяют определить происхождение. Туника из тончайшей серой шерсти, подбитая красным по вороту, рукавам и подолу, подпоясана витым шелковым шнуром — одежда римлянина. И если взгляды, бросаемые на товарища ее владельцем, выражают надменность, а в речи слышится превосходство, это почти можно извинить, поскольку он принадлежит к фамилии, считающейся благородной даже в самом Риме — обстоятельство, которое в те времена оправдывало все, что угодно. В ужасных войнах первого Цезаря с его великими противниками Мессала был другом Брута. После он, не жертвуя честью, примирился с победителем, однако позже, когда Октаван высказал претензии на престол, Мессала поддержал его. Став императором Августом, Октавий вспомнил службу и осыпал род почестями. Среди прочего он послал распорядителем налогов в пониженную до провинции Иудею сына своего старого клиента; на каковой службе тот и пребывал сейчас, деля дворец с первосвященником. Только что описанный юноша был его сыном, ни на минуту не забывающим об отношениях своего деда с великими римлянами прежних дней.

Товарищ Мессалы обладал более легким сложением, а одежда его — одежда обитателя Иерусалима — была сшита из тонкого белого полотна; голову покрывал перехваченный желтым шнуром платок. Сведущий в национальных признаках наблюдатель, уделив больше внимания его лицу, нежели костюму, скоро определил бы еврейское происхождение. Лоб римлянина высок и узок, нос тонок и крючковат, губы тонки и прямы, а глаза холодны и близко посажены. У израильтянина, напротив, лоб широк и низок, нос длинный, с широкими ноздрями, верхняя губа чуть нависает над нижней, короткой и изогнутой, как купидонов лук; черты, эти в соединении с крепкой шеей, большими глазами и пухлыми щеками, покрытыми румянцем, придают лицу нежность, силу и миловидность, свойственные этой расе. Красота римлянина сурова и аскетична, еврея же — богата и чувственна.

— Ты, кажется, говорил, что новый прокуратор должен прибыть завтра?

Вопрос младшего из друзей был задан по-гречески, на языке, преобладавшем в те времена среди высших классов Иудеи, перейдя из дворца в школу, оттуда — неизвестно, когда и как, — в сам Храм, и затем распространившись повсюду.

— Да, завтра, — ответил Мессала.

— Кто тебе сказал?

— Я слышал от Шмуеля, нового хозяина дворца. Новость заслуживала бы большего доверия, — уверяю тебя — будь она получена от египтянина, чья раса забыла, что такое правда, или даже идумеянина, чей народ никогда ее не знал, но я уточнил, сходив в Крепость к центуриону, который сказал, что идут приготовления к приему: оружейники чистят шлемы и щиты, обновляют позолоту на орлах и жезлах, а кроме того чистятся и проветриваются помещения, давно стоявшие пустыми, как будто ожидается увеличение гарнизона — за счет телохранителей прокуратора, по-видимому.

Перо не может передать настоящего впечатления от этого ответа. Читателю следует вспомнить, что в те времена почтительность как черта римского сознания если не исчезала, то быстро выходила из моды. Старая религия едва ли не перестала быть верой, оставаясь лишь привычкой мысли и выражения, поддерживаемой преимущественно жрецами, которые находили свою службу в храмах достаточно выгодной, и поэтами, которые в своих стихах не могли обойтись без знакомых божеств. Поскольку философия занимала место религии, сатира быстро вытесняла почтительность и преуспела уже настолько, что латинянин считал ее для любой речи тем же, что соль для еды и аромат для вина. Юный Мессала, только вернувшийся из Рима, где получал образование, вполне воспринял новые привычки, манеру легкого прищура глаз и подрагивания ноздрей, а также ленивую речь, что наилучшим образом выражало пренебрежительное отношение ко всему на свете. Такая вот остановка и последовала за аллюзией о египтянах и идумеянах. Цвет щек еврея стал гуще, и неизвестно, слышал ли он конец реплики, ибо молчал, с отсутствующим видом глядя в глубину пруда.

— Мы прощались в этом же саду. «Да пребудет с тобой мир Господа!» — были твои последние слова. «Да хранят тебя боги!»

— сказал я. Ты помнишь? Сколько лет прошло?

— Пять, — ответил еврей, продолжая глядеть в воду.

— Ну, тебе есть за что благодарить… кого только? Богов? Не важно. Ты стал красив, грек назвал бы тебя прекрасным. Если бы Юпитеру показалось мало одного Ганимеда, ты послужил бы ему прекрасным виночерпием. Но скажи, Иуда, почему тебя так интересует прибытие прокуратора?

Иуда перевел свои большие глаза на спрашивающего — серьезный и задумчивый взгляд встретился со взглядом римлянина.

— Да, пять лет. Я помню наше расставание. Ты уезжал в Рим, я смотрел, как ты удаляешься и плакал, потому что любил тебя. Годы прошли, ты вернулся настоящим мужчиной аристократом — я не шучу — и все же… все же я жалею, о Мессале, который уехал тогда.

Тонкие ноздри сатирика вздрогнули, и он ответил, растягивая слова:

— При звуке этого серьезного голоса пифия склонится перед тобой. В самом деле, друг мой, чем же я не тот Мессала, который уезжал? Мне пришлось как-то слушать величайшего логика в мире. Его темой было ведение спора. Одно высказывание я запомнил очень хорошо: «Пойми своего противника прежде, чем начнешь отвечать». Дай же мне понять тебя.

Парнишка покраснел под направленным на него циничным взглядом, но отвечал твердо:

— Я вижу, что ты воспользовался всеми предоставившимися тебе возможностями, ты приобрел у своих учителей много знаний и множество достоинств. Ты говоришь с легкостью мастера, однако речь твоя язвит. У моего Мессалы, когда он уезжал, не было яда, и за все сокровища мира он не стал бы оскорблять чувства друга.

Римлянин улыбнулся, будто от комплимента, и чуть выше поднял патрицианскую голову.

— О мой торжественный Иуда, мы не у Dodona или Pytho. Оставь свой оракульский тон и говори просто. Чем я тебя обидел?

Собеседник глубоко вздохнул и сказал, теребя шнур на поясе:

— За пять лет я тоже кое-чему научился. Гиллель, может быть, не сравнится с логиком, которого ты слушал, а Симон и Шаммай, без сомнений, ниже твоего закаленного на Форуме мастера. Их знание не ходит запрещенными тропами; те, кто сидит у их ног, получают только знание о Боге, законе и Израиле, что порождает в них почтение ко всему, относящемуся к этим предметам. Я узнал там, что Иудея сейчас не та, какой была прежде. Я знаю, какая разница между независимым царством и мелкой провинцией. Я был бы подлее и порочнее самаритянина, если бы не признал падения моей страны. Шмуель — не законный первосвященник и не может быть таковым, пока жив благородный Анна, и все же он — левит, один из тех, кто тысячи лет служит Господу Богу наших отцов. Его…

Мессала разразился отрывистым смехом.

— А, теперь я понимаю. Шмуель, говоришь ты, — узурпатор, и тем не менее верить идумеянину больше, чем Шмуелю, значит жалить, как гадюка. Клянусь пьяным сыном Семелы, что такое быть евреем! Все люди, все вещи, даже земля и небо меняются, но еврей — никогда. Для него нет «вперед» и «назад», он таков же, каким был его первый предок. Смотри, я рисую круг на песке — вот! Теперь скажи мне, чем отличается от него жизнь еврея? Все в пределах круга: здесь Авраам, там Исаак и Иаков, Бог посередине. И круг этот — клянусь хозяином громов! — круг этот еще слишком велик. Я нарисую его снова…

Он упер большой палец в песок и обвел круг остальными.

— Смотри, точка от большого пальца — Храм, а кольцо — Иудея. Неужели за пределами этот кружка нет ничего достойного внимания? Искусства? Ирод был строителем, и вы прокляли его. Живопись, скульптура! Взглянуть на них — грех. Поэзия обращает вас в бегство к своим алтарям. Кто из вас пробовал упражняться в элоквенции за пределами синагоги? На войне все, что завоевано за шесть дней, вы теряете в седьмой. Такова ваша жизнь, и таковы ее пределы; кто скажет, что я неправ, смеясь над вами? Что ваш Бог, удовлетворяющийся поклонением такого народа, по сравнению с нашим римским Юпитером, который дал нам своих орлов, чтобы мы объяли весь мир? Гиллель, Симон, Шаммай, Абталион — кто они по сравнению с мастерами, которые учат, что все, достойное познания, может быть познано?

Еврей вскочил с пылающим лицом.

— Нет, нет, сиди, Иуда, сиди, — воскликнул Мессала, протягивая руку.

— Ты издеваешься надо мной.

— Послушай еще немного. Вот уже, — римлянин презрительно улыбнулся, — вот уже Юпитер со всей своей семьей, греческой и римской, идут ко мне, как это у них водится, чтобы положить конец серьезным разговорам. Я ценю добрые чувства, приведшие тебя из дома отцов, чтобы поздравить меня с возвращением и возобновить любовь нашего детства, — если это возможно. «Иди, — сказал мне учитель на последнем уроке, — иди и, чтобы твоя жизнь была великой, помни, что Марс правит, а Эрос обрел глаза». Он хотел сказать, что любовь ничто, а война — все. Таков теперь Рим. Женитьба — первый шаг к разводу. Добродетель — гиря торговца. Клеопатра, умирая, завещала свое искусство, и теперь она отомщена: ее наследница в каждом римском доме. Весь мир идет тем же путем, и значит долой Эроса, да здравствует Марс! Я должен стать солдатом, а ты, мой Иуда, мне жаль тебя, кем ты можешь быть?

Еврей подвинулся ближе к пруду, Мессала еще старательнее растягивал слова.

— Да, мне жаль тебя, мой славный Иуда. Из школы в синагогу, потом в Храм, потом — о венец славы! — место в синедрионе. Жизнь, лишенная возможностей, да помогут тебе боги. Я же…

Иуда взглянул как раз вовремя, чтобы заметить румянец гордости на надменном лице.

— Я же — о, еще не весь мир завоеван. В море — неведомые острова. На севере — невиданные народы. Слава завершения Александрова похода на Дальнем Востоке ждет своего завоевателя. Видишь, какие возможности лежат перед римлянином?

В следующее мгновение он вспомнил, что слова надо растягивать.

— Кампания в Африке, другая в Скифии и — легион. Большинство карьер на этом заканчиваются, но не моя. Я — клянусь Юпитером! — я сменю легион на префектуру. Подумай о жизни в Риме при деньгах: деньги, вино, женщины, игры; поэты на банкетах, интриги при дворе и кости круглый год. Такой может быть жизнь, когда имеешь жирную префектуру, а я буду ее иметь. О мой Иуда, вот она, Сирия! Иудея богата, Антиох — столица богов. Я сменю Кирена, и ты разделишь мою судьбу.

Избранная Мессалой манера превосходства с самого начала была оскорбительной, затем она начала раздражать и наконец — больно ранить Иуду. Каждый из нас на своем опыте знает, что за этой чертой лежит гнев. Для еврея времен Ирода патриотизм был неугасающей страстью и настолько тесно связывался с его историей, религией и Богом, что едва ли не прямо происходил от них. Поэтому мы не преувеличим, сказав, что вся речь Мессалы вплоть до последней паузы была для слушателя непрекращаюoейся пыткой, и теперь gоследний сказал, принужденно улыбаясь:

— Немногие, как я слышал, осмеливаются шутить со своим будущим, и ты, Мессала, дал мне случай убедиться, что я не принадлежу к ним.

Римлянин, вглядевшись, ответил:

— Почему в шутке не может быть такой же правды, как в притче? Как-то Фульвия пошла удить рыбу и поймала больше, чем все, кто рыбачил рядом. Говорят, так получилось потому, что кончик ее крючка был позолочен.

— Значит, ты не шутишь?

— Мой Иуда, похоже, я предложил тебе недостаточно, — быстро ответил римлянин, блеснув глазами. — Став префектом, я сделаю тебя первосвященником.

Еврей, встал с сердитым видом.

— Не оставляй меня, — сказал Мессала.

Тот остановился в нерешительности.

— Боги, Иуда, как же палит солнце! — воскликнул патриций, видя замешательство юноши. — Давай уйдем в тень.

Иуда отвечал холодно:

— Лучше нам расстаться. Лучше бы я и не приходил. Я думал встретить друга, а увидел…

— Римлянина, — быстро закончил Мессала.

Руки еврея сжались, но, снова овладев собой, он двинулся прочь. Мессала поднялся, накинул на плечо плащ, а затем догнал своего гостя и пошел рядом, обняв его одной рукой.

— Вот так, моя рука на твоем плече, мы бродили, когда были детьми. Давай же сохраним это обыкновение хотя бы до ворот.

Мессала явно старался быть серьезным и добрым, хотя и не мог согнать с лица обычного иронического выражения. Иуда стерпел фамильярность.

— Ты мальчик, а я — мужчина, позволь мне говорить по-мужски.

В просьбе римлянина слышалось превосходство. Ментор, преподносящий урок юному Телемаку, не мог бы чувствовать себя более непринужденно.

— Ты веришь в парок? Ах да, я забыл, что ты саддукей и близок к Эссенцам; они верят. Я тоже. Как же неизменно становятся эти три сестрички на пути наших удовольствий! Я строю планы. Я открываю новые пути. ~Регро1! Едва я протягиваю руку, чтобы ухватить весь мир, за спиной раздается лязганье ножниц. Я оглядываюсь, и вот она, проклятая Атропос! Но, мой Иуда, почему ты выходишь из себя, стоит мне заговорить о наследовании Кирену? Ты думаешь, я собираюсь обогатиться, грабя твою Иудею? Допустим так, но какой-нибудь римлянин все равно сделает это. Почему же не я?

Иуда замедлил шаг.

— Чужестранцы владели Иудеей и до римлян, — сказал он, поднимая руку. — Где они, Мессала? Она пережила их всех. Как было, так и будет.

Мессала снова начал тянуть.

— В парок верят не только эссенцы. Поздравляю, Иуда, поздравляю тебя с этой верой.

— Нет, Мессала, не причисляй меня к ним. Моя вера покоится на скале, которая была основанием веры моих отцов задолго до Авраама, — на завете Господа Бога с Израилем.

— Слишком много чувства, Иуда. Как удивился бы мой учитель, позволь я себе такой жар в его присутствии! Я должен был сказать тебе еще многое, но теперь боюсь.

Они прошли несколько ярдов, и римлянин заговорил снова.

— Думаю, сейчас ты сможешь слушать хотя бы потому, что это касается тебя. Я хотел бы помочь тебе, о прекрасный, как Ганимед; помочь, по-настоящему желая добра. Я люблю тебя. Я говорил, что собираюсь стать солдатом. Почему тебе не заняться тем же? Почему не выйти за пределы круга?

Они были уже у ворот. Иуда остановился и мягко снял руку со своего плеча, в глазах его дрожали слезы.

— Я понимаю тебя, потому что ты — римлянин, а ты не понимаешь меня, потому что я израильтянин. Ты причинил мне боль сегодня, показав, что мы не можем быть друзьями, какими были раньше — никогда! Теперь мы расстаемся. Да пребудет с тобой мир Бога моих отцов!

Мессала протянул руку, еврей вышел из ворот. Когда он скрылся, римлянин помолчал, затем тоже прошел в ворота, говоря самому себе:

— Да будет так! Эрос мертв, Марс на царстве!

И он вскинул голову.

ГЛАВА III

Иудейский дом

Вскоре после того, как юный еврей расстался с римлянином у дворца на площади Рынка, он остановился перед воротами двухэтажного здания крепостного типа и постучал. В створке открылась небольшая дверь. Он торопливо вошел, не обратив внимания на почтительный поклон привратника.

Принявший его проход имел вид узкого тоннеля с облицованными стенами и неровным потолком. По обеим его сторонам находились отполированные долгим употреблением каменные скамьи. Пройдя двенадцать-пятнадцать шагов, наш знакомый очутился в вытянутом с севера на юг внутреннем дворике, с трех сторон ограниченном фасадами двухэтажных домов. Слуги, снующие по террасам второго этажа, звук мельничных жерновов, белье на веревках, цыплята и голуби на земле, козы, коровы, ослы и лошади в открытых стойлах, массивная колода с водой — все говорило о том, что это — хозяйственный двор. На востоке он упирался в стену с проходом, абсолютно идентичным описанному выше.

Второй проход привел молодого человека в просторный, квадратный двор, усаженный кустами и виноградом, свежими, благодаря воде из поднятого на уровень второго этажа бассейна. Между рядами высоких колонн, поддерживающих террасу висели полосатые, красно-белые пологи. На террасу вела лестница в южной части двора, другая лестница поднималась с террасы на крышу, край которой по всему периметру ограждал лепной карниз и облицованный шестигранной черепицей парапет. Повсюду здесь в глаза бросалась самая скрупулезная аккуратность, не допускающая ни пыли в углах, ни даже желтого листка в кустарнике, что, не менее прочего, вносило вклад в прекрасный общий эффект, и стоило гостю вдохнуть здешний чистый воздух, как он, еще не будучи представлен хозяевам, знал уже, что семья принадлежит к самым изысканным.

Парнишка поднялся на террасу, прошел под натянутым над ней тентом к дверному проему на северной стороне и шагнул в комнату, которая, когда за ним закрылся полог, снова погрузилась в темноту. Он, однако, уверенно направился к дивану и бросился лицом вниз, положив лоб на скрещенные руки.

Ближе к ночи к дверям подошла женщина и окликнула его. Иуда отозвался, и она вошла.

— Ужин закончился, и уже ночь. Мой сын не голоден? — спросила она.

— Нет.

— Ты болен?

— Я хочу спать.

— Мать спрашивала о тебе.

— Где она?

— В летнем доме на крыше.

Он встрепенулся и сел.

— Ладно. Принеси мне поесть.

— Чего ты хочешь?

— На твое усмотрение, Амра. Я не болен, но мне все безразлично. Жизнь не кажется такой приятной, какой была с утра. Вот такая новая хворь, моя Амра, а ты так хорошо меня знаешь, что сумеешь придумать что-нибудь, что послужит не только едой, но и лекарством.

Вопросы Амры и голос, которым они были заданы, — тихий, сочувствующий и встревоженный — свидетельствовали о близких отношениях Она положила руку на лоб мальчика и, удовлетворенная, вышла, сказав:

— Посмотрю что-нибудь.

Вскоре она вернулась, неся на деревянном подносе кувшин молока, несколько тонких лепешек белого хлеба, паштет из толченой пшеницы, жареную птицу, мед и соль. На одном конце подноса стоял кубок с вином, на другом — зажженный бронзовый светильник.

Теперь мы можем разглядеть женщину. Подвинув к дивану табурет, она поставила на него поднос и опустилась на колени, готовая прислуживать. Пятидесятилетнее лицо, темнокожее и темноглазое, в эту минугу смягчалось выражением почти материнской нежности. Белый тюрбан оставлял открытыми мочки ушей и навсегда запечатленный в них знак ее положения: дыры пробитые толстым шилом. Она была рабыней египетского происхождения, для которой даже священный пятидесятый год не принесет свободу, которую, впрочем, она бы и не приняла, потому что мальчик стал частью ее жизни. Она нянчила его младенцем, баловала ребенком и не могла прервать службу. Для ее любви он никогда не станет взрослым.

За едой он прервал молчание только однажды.

— Ты помнишь, моя Амра, Мессалу, который гащивал здесь по нескольку дней.

— Помню.

— Он уезжал в Рим несколько лет назад, а теперь вернулся. Я был у него сегодня.

Судорога отвращения пробежала по лицу парнишки.

— Я знала: что-то случилось, — сказала она, глубоко заинтересованная. — Мессала мне никогда не нравился. Расскажи все.

Но он впал в задумчивость и на повторный вопрос ответил только:

— Он очень изменился, и мне больше нет до него дела.

Когда Амра унесла поднос, он тоже вышел и поднялся с террасы на крышу.

Читатель, наверное, имеет некоторое представление о том, как используются крыши на Востоке. В вопросе обычаев климат — универсальный законодатель. Сирийский летний день загоняет искателей комфорта под террасы, ночь же зовет их оттуда, и тени, сгущающиеся на склонах гор, кажутся покрывалами певцов Цирцеи; но горы далеко, а крыша близко, открытая ветеркам и приподнятая к звездам, по крайней мере настолько, чтобы их сияние казалось ярче. Крыша становится местом отдыха: площадкой для игр, спальней, будуаром, местом сбора семьи, местом музыки, танцев, разговоров, ленивой дремы и молитв.

Те же мотивы, которые заставляют обитателей более холодного климата любой ценой украшать внутренние помещения, побуждают людей Востока роскошно обставлять свои крыши. Парапет Моисея стал триумфом гончаров, позже над ним поднялись башни, простые или фантастические, еще позже цари и князья увенчали свои крыши летними домами из мрамора и золота. Когда вавилонянин поднял в воздух сады, предел экстравагантности был достигнут.

Парнишка, за которым мы следуем, медленно пересек крышу и подошел к башенке на ее северо-западном углу. Будь он здесь впервые, его взгляд обвел бы сооружение и, насколько позволяла темнота, различил темную массу, низкую, решетчатую, поддерживаемую колоннами и завершающуюся куполом. Он вошел. Внутри не было никакого освещения за исключением звездного света, проникающего через четыре дверных проема, в одном из которых, облокотившись на диванные подушки, лежала женщина, едва видимая, несмотря даже на белые одежды. При звуке шагов ее опахало остановилось, мерцая там, где лучи звезд падали на украшавшие его рукоятку драгоценные камни. Женщина села и окликнула:

— Иуда, сын мой!

— Это я, матушка, — ответил он, ускоряя шаг.

Подойдя, он опустился на колени, мать обняла Иуду и, целуя, прижала к груди.

ГЛАВА IV

Странные вопросы Бен-Гура

Мать снова откинулась на подушки, а сын лег на диван, положив голову ей на колени.

— Амра говорит, с тобой что-то случилось, — сказала она, гладя его щеку. — Когда мой Иуда был ребенком, я позволяла ему огорчаться из-за пустяков, но теперь он мужчина. Он помнит, — голос ее был очень нежен, — что однажды должен стать моим героем.

Она говорила на языке, почти забытом в этой стране, но хранимом немногими — все они были столь же знатны, сколь и богаты — в чистоте, чтобы тем вернее отличаться от язычников — на том языке, которым влюбленные Ревекка и Рахиль пели Вениамину.

Он взял ласкавшую руку и сказал:

— Сегодня, матушка, мне пришлось задуматься о многих вещах, которые прежде не приходили в голову. Но скажи сначала, кем я должен быть?

— Разве я только что не сказала? Ты должен стать моим героем.

Он не видел лица, но знал, что она играет, и стал еще серьезнее.

— Ты очень добра, мама, никто не будет любить меня, как ты.

Он покрыл руку поцелуями.

— Думаю, я понимаю, почему ты не хочешь отвечать. До сих пор моя жизнь принадлежала тебе. Как нежен, как сладок был твой контроль! Я хотел бы, чтобы он продолжался вечно. Но это невозможно. Господня воля требует, чтобы однажды я стал хозяином своей жизни, — это будет день нашего разделения — ужасный день для тебя. Будем же смелы и серьезны. Я буду твоим героем, но укажи мне путь. Ты знаешь закон: каждый сын Израиля должен выбрать себе занятие. Я не исключение, и теперь спрашиваю, должен ли я пасти стада, пахать землю, работать на мельнице, быть чиновником или законником? Кем я должен стать? Милая, добрая мама, помоги мне найти ответ.

— Гамалиель читал сегодня, — промолвила она в задумчивости.

— Может быть. Я не был там.

— Значит, ты бродил с Симоном, который, как говорят, унаследовал гений своей семьи.

— Нет, я не видел его. Я был на площади Рынка, а не в Храме. Я ходил в гости к молодому Мессале.

Легкое изменение голоса привлекло внимание матери. Предчувствие заставило ее сердце биться быстрее, а опахало снова замерло.

— Этот Мессала! — сказала она. — Что он сказал такого, что так встревожило тебя?

— Он очень изменился.

— Ты хочешь сказать, он вернулся римлянином?

— Да.

— Римлянин! — продолжала она, как будто про себя. — Для всего мира это слово значит «хозяин». Сколько его не было?

— Пять лет.

Она подняла голову и стала смотреть вверх, в ночное небо.

Сын заговорил первым.

— То, что говорил Мессала, было неприятно само по себе, но если учесть его манеру, кое-что из сказанного становилось просто невыносимым.

— Думаю, я понимаю тебя. Рим, его поэты, ораторы, сенаторы, придворные помешались на том, что они называют сатирой.

— Наверное, все великие народы тщеславны, — продолжал он, едва ли заметив, что был перебит, — но гордыня этих людей не похожа ни на что; в последнее время она выросла настолько, что щадит только богов.

— Богов? — быстро сказала мать. — А сколько римлян принимало божественные почести?

— Что ж, Мессала никогда не был свободен от этого недостатка. Я видел, как он еще ребенком издевался над чужестранцами, до почтительности с которыми снисходил даже Ирод, однако раньше он щадил Иудею. В сегодняшнем разговоре он впервые смеялся над нашими обычаями и Богом. В конце концов я расстался с ним, но теперь хочу знать, есть ли какие-то основания для римского самомнения. Почему — пусть даже в присутствии цезаря — я должен дрожать, как раб? А главное, скажи мне, почему, если такова моя склонность и таков выбор, я не могу искать славы в любой области? Почему я не могу взять меч и утолить свою страсть к войне? А есл и стану поэтом, почему не все темы открыты для меня? Я могу работать с металлами, пасти стада, быть купцом, но почему не художником, как грек? Скажи мне, мама, — и в этом основа моего беспокойства — почему сын Израиля не может делать все, что открыто римлянину?

Мать села и голосом быстрым и высоким, как у сына, ответила:

— Я понимаю, понимаю. Живя здесь, Мессала в детстве был почти евреем. Останься в Иерусалиме, он мог бы даже принять нашу веру — так сильно влияет окружение; однако годы в Риме сделали свое дело. Меня не удивляет перемена, но, — голос ее упал, — он мог пощадить хотя бы тебя. Только жестокая натура способна еще в юности забывать о своих первых привязанностях.

Ее рука легко опустилась на лоб Иуды, и пальцы нежно теребили волосы, но глаза были направлены высоко к звездам. Ее самолюбие заговорило вслед за его, и не эхом, а в унисон. Она хотела ответить, но ни за что на свете не простила бы себе ошибки. Если согласиться с превосходством римлян, это может ослабить его волю к жизни. Она колебалась, неуверенная в собственных силах.

— Твои вопросы, Иуда, нужно обсуждать не с женщинами. Позволь мне отложить ответ до завтра, когда мудрый Симон…

— Не отсылай меня к ректору, — перебил он.

— Я приглашу его к нам.

— Нет. Мне нужна не только информация, которой у него больше. Ты, мама, можешь дать мне куда большее: решимость, а это — душа души человека.

Она обвела небо быстрым взглядом, стараясь охватить весь смысл его вопросов.

— Требуя справедливости для себя, мудрый не отказывает в ней другим. Умалять достоинства побежденного врага значит принижать собственную победу; если же враг оказался настолько силен, что устоял перед нами и даже победил, — она поколебалась, — самоуважение требует от нас иных тому объяснений, нежели его недостатки.

И говоря скорее с собой, чем с ним, она начала:

— Слушай, сын мой. Мессала происходит из высокого рода, его семья была знаменита на протяжении многих поколений. В дни республиканского Рима они прославились на гражданском и военном поприщах. Я не помню ни одного консула, носящего это имя, — они были сенаторами, и их патронажа всегда искали, потому что они всегда были богаты. Но если сегодня твой друг хвастал происхождением, ты можешь посрамить его, обратясь к своему. Основание Рима была их началом, и лучшие из римлян не смогут проследить свой происхождение дальше — некоторые пробуют, но подтверждением их притязаний могут служить только легенды. Что же мы можем сказать о себе?

Новая мысль смягчила ее голос.

— Твой отец, Иуда, упокоился со своими отцами, однако я помню, будто это было нынче вечером, как мы с ним и многими друзьями шли в Храм, чтобы представить тебя Господу. Мы принесли в жертву голубок, и я назвала священнику твое имя, которое он записал в моем присутствии: «Иуда, сын Ифамара из дома Гуров». Это имя занесли в книгу.

Не могу сказать, когда начался обычай таких записей. Мы знаем, что он существовал еще до бегства из Египта. Я слышала, как Гилель говорил, что записи начал Авраам, открыв их своим именем и именами своих сыновей, когда Господь обещал отделить его и их от других рас, сделать их высшими и благороднейшими, избраннейшими на земле. Потом мудрые, предвидя необходимость справедливого раздела земли обетованной, дабы знать, кому надлежит получить свою долю, начали Книгу Поколений. Но не только для этого. Обещанное через патриарха благословение для всей земли направлено в далекое будущее. Лишь одно имя было названо в связи с благословением — благодетель может быть смиреннейшим из избранного рода, ибо Господь Бог наш не знает различения в знатности и богатстве. А потому, чтобы подтвердить право принесшего его для поколения, которое будет свидетелем, нужно было содержать записи в абсолютной точности. Выполнено ли это?

Она долго молчала, занятая опахалом, пока сын в нетерпении не повторил вопрос:

— Вполне ли достоверны записи?

— Гилель утверждает так, а никто из живущих не сведущ здесь более, чем он. Наш народ временами нарушал многие заповеди, но эту — никогда. Славный ректор сам проследил Книги Поколений на протяжении трех периодов: от завета до основания Храма; оттуда до пленения и от пленения до наших Дней. Лишь однажды записи были нарушены, и это случилось в конце второго периода, но когда народ вернулся из долгого изгнания, как первый долг перед Богом Израиля, Зераббабель восстановил Книги, позволив нам снова проследить линии еврейского происхождения на протяжении двух тысяч лет. И вот…

Она помолчала, будто позволяя слушателю измерить время, о котором говорила.

— И вот, — продолжала она, — что сказать о хвастовстве римской кровью, обогащенной веками? Если считать так, сыны Израиля, пасущие стада на старом Рефаиме, благороднее благороднейших из Марциев.

— А я, мама, кто я по книгам?

— Ты происходишь от Гура, который был с Иашувом. Если происхождение освящается временем, не благородно ли твое? Ты хочешь проследить дальше? Возьми Тору и прочитай Книгу Чисел, тогда в семьдесят втором поколении от Адама найдешь основателя своего дома.

Некоторое время в комнате стояла полная тишина.

— Благодарю тебя, мама, — сказал затем Иуда, сжимая ее руку. — Благодарю от всего сердца. Я был прав, не обращаясь к славному ректору, — он не дал бы мне больше, чем ты. И все же, достаточно ли только времени, чтобы сделать род по-настоящему высоким?

— Ты забываешь, что наше утверждение основывается не просто на времени — наша слава в избрании Божием.

— Ты говоришь о расе, а я, мама, о семье — нашей семье. Чего достигли мои предки за годы, прошедшие от времен Авраама? Что они совершили? Какие подвиги поднимают их над собратьями?

Она колебалась, думая, что могла все это время заблуждаться относительно цели его вопросов. Быть может, он не просто желал удовлетворить уязвленное тщеславие. Юноша — это пестрая раковина, в которой растет чудесная вещь — дух мужчины, ожидающий момента своего восхода, который у одних бывает раньше, чем у других. Когда мальчик спрашивает: «Кто я? Кем я должен быть?», нужно быть очень осторожным.

Каждое слово ответа может оказаться для его жизни тем же, что прикосновение пальцев художника к хрупкой глиняной модели.

— Я чувствую, мой Иуда, — сказала она, похлопывая его по щеке, — что сражаюсь не с воображаемым противником. Если мой враг — Мессала, не заставляй же сражаться в темноте. Расскажи, что он говорил.

ГЛАВА V

Рим и Израиль — сравнение

Юный израильтянин повторил свой разговор с Мессалой, подробно останавливаясь на презрительных словах о евреях, их обычаях и ограниченном круге жизни.

Боясь проронить звук, мать слушала, просто запоминая сказанное. Иуда ушел во дворец на площади Рынка, ведомый любовью к товарищу детских игр, которого думал найти точно таким же, каким тот уезжал годы назад, а встретил мужчину; вместо смеха и воспоминаний о былых забавах мужчина был полон будущим, говорил о славе, которую предстоит завоевать, богатстве и власти. Сам того не сознавая, гость унес пробудившуюся и уязвленную гордость, а думал, что задето только его самолюбие; она же, мать, видела все и, не зная, какой оборот могут принять его чувства, была тут же объята еврейским страхом: что, если он отойдет от веры отцов? В ее распоряжении имелся только один способ избежать этого, и она взялась за дело, причем все способности ее натуры оказались настолько возбуждены, что речь приобрела мужскую силу, а временами поднималась даже до поэтического жара.

— Не было народа, — начала она, — который не считал бы себя по крайней мере равным другим; и ни одной великой нации, которая не полагала бы, что она выше всех. Когда римлянин смеется, глядя на Израиль свысока, он просто повторяет глупость египтянина, ассирийца и македонца, а так как смех этот не угоден Богу, результат будет тем же.

Голос ее окреп.

— Нет закона, который позволил бы определить превосходство нации, — отсюда тщета претензий и бесплодность споров. Народ поднимается, проходит свой путь и погибает либо сам собой, либо от рук другого, который наследует власть и место на земле — такова история. Если бы мне предложили избрать символы для Бога и человека в самой простой возможной форме, я нарисовала бы прямую линию и круг, о линии сказала бы: «Это Бог, ибо он один вечно движется вперед», а о круге: «Это человек, и таково его движение». Я не говорю, что нет разницы между путями наций — среди них нет двух одинаковых. Разница, однако, относится не к размерам окружности, как думают некоторые, но к сфере движения, высочайшая из которых ближе всего к Богу. Есть знаки, позволяющие измерить высоту круга, проходимого каждой нацией. Сравним по этим знакам евреев и римлян.

Простейший из всех — это обычная жизнь народа. Я могу сказать о нем только то, что Израиль иногда забывал Бога, Рим же не знал его никогда; значит, сравнивать тут нечего.

Твой друг — или твой бывший друг — сказал, если я правильно поняла тебя, что у нас нет поэтов, художников и воинов, вероятно, желая доказать, что у нас нет великих людей, — а это второй из важнейших признаков. Но чтобы разобраться, сын мой, нужно точно определить предмет. Великий человек — тот, чья жизнь показывает, что он отмечен, если не вдохновлен, Богом. Не забывай этого определения, слушая меня.

Думают, что война — самое благородное занятие для мужчины и что высочайшая слава растет на полях брани. Не впадай же в заблуждение из-за того, что мир принял эту идею. Человек всегда поклонялся чему-то, и это закон, который будет существовать до тех пор, пока остается что-то вне нашего понимания. Молитва варвара — это плач страха перед Силой, единственным божественным качеством, открытым ему, поэтому он верит в героев. Что есть Юпитер, если не римский герой? Величайшая же слава греков в том, что они поставили Разум превыше Силы. В Афинах оратор и философ почитаются более, нежели воин. Победители в гонках колесниц или лучшие бегуны остаются идолами арены, однако иммортели хранят для сладчайшего певца. За право называться родиной одного поэта спорили семь городов. Но была ли Эллада первой, отказавшейся от старой варварской веры? Нет. Эта слава, сын мой, наша; против примитивной грубости наши отцы воздвигли Бога, в нашем богослужении место плача страха заняли осанна и псалом. Так еврей и грек повели человечество вперед и вверх. Но увы, мир не может жить без войны, и поэтому выше Разума и превыше Бога римляне поставили трон Цезаря, собравшего всю возможную власть и воспретившего любую другую славу.

Господство греков было временем расцвета их гения. Каких мыслителей создал освобожденный Разум! Слава и совершенство их были таковы, что во всем, кроме войны, даже римляне подражают им. Грек — образец для ораторов нынешнего Форума; послушай любую римскую песню, и ты узнаешь греческие ритмы; если римлянин открывает рот, собираясь говорить о морали, абстракциях, чудесах природы, он либо плагиатор, либо ученик одной из школ, основанных греками. Ни в чем, кроме войны, повторяю я, Рим не может претендовать на оригинальность. Его игры и зрелища — греческие изобретения, сдобренные кровью, чтобы удовлетворить жестокость его черни; его религия — если можно называть ее так — создана из верований других народов, причем наиболее почитаемые боги пришли с Олимпа — даже Марс и Юпитер. И получается, сын мой, что во всем мире только Израиль может оспаривать превосходство греков и состязаться с ними за венок оригинального гения.

Наша история — это история Бога, который писал руками наших праотцов, говорил их языками и пребывал во всем лучшем, что они творили. О сын мой, может ли быть, чтобы те, с кем пребывал Иегова, не взяли от него ничего, чтобы их гений, даже через века, не сохранил в себе крупицу неба?

Некоторое время в комнате слышался только шелест опахала.

— Если ограничивать искусство только скульптурой и живописью — правда, — снова заговорила она, — в Израиле нет художников.

Признание было сделано с сожалением, потому что она была саддукейкой, чья вера, в отличие от фарисейской, позволяла любить прекрасное в любой форме и независимо от происхождения.

— Однако желающий быть справедливым не должен забывать, что наши руки связаны запретом: «Не сотвори себе кумира и никакого изображения», который Соферим прискорбно распространил за пределы цели и времени. Не следует забывать и о том, что задолго до того, как Дедал появился в Аттике и своими деревянными статуями преобразовал скульптуру, сделав возможными школы Коринфа и Эгины с их высочайшими достижениями и Капитолием, так вот задолго до времен Дедала, говорю я, два израильтянина, Веселиил и Аголиав, создатели первого святилища, о которых сказано, что они владели «всяким искусством», изваяли херувимов над крышкой ковчега. Чеканного золота были эти херувимы, и формы этих статуй были одновременно человеческими и божественными. Кто скажет, что они не были прекрасны? Или что это не были первые статуи?

— О, теперь я вижу, почему греки обошли нас, — сказал Иуда, живо заинтересованный. — А ковчег, да будут прокляты вавилоняне, разрушившие его?

— Нет, Иуда, верь. Он не разрушен, а лишь потерян, спрятан слишком далеко в горных пещерах. Однажды — Гиллель и Шамай утверждают это в один голос — однажды, когда будет на то воля Божья, его найдут, и Израиль спляшет перед ним, распевая, как в былые времена. И те, кто увидит лица херувимов, даже если они видели лицо Минервы из слоновой кости, готовы будут целовать руки еврея ради его гения, спавшего тысячи лет.

Мать в своем воодушевлении говорила быстро и страстно, как оратор, но теперь, чтобы овладеть собой или восстановить ход мысли, замолчала.

— Ты несравненна, мама, — благодарно произнес Иуда, — и я никогда не устану повторять это. Шаммай не смог бы сказать лучше, и даже сам Гиллель. Теперь я снова подлинный сын Израиля.

— Льстец, — отозвалась она. — Ты не знаешь, что я только повторяю услышанное от Гиллеля, когда он спорил с римским софистом.

— Но страстность слов — твоя.

К ней вернулась серьезность.

— Где я остановилась? Да, я утверждала, что наши отцы создали первые статуи. Скульптура, Иуда, — это не все искусство, как в искусстве не все величие. Я никогда не могу забыть о великих людях, шествующих сквозь века группами, связанными национальностью: индийцы, египтяне, ассирийцы; над ними звучит музыка фанфар и развеваются стяги, а справа и слева от них, как почтительные зрители, стоят бесчисленные поколения от начала времен. Когда они проходят, я думаю о греке, говорящем: «Вот Эллада прокладывает свой путь». Потом римлянин отвечает: «Молчать! Твое место занято мной, я оставлю тебя позади, как пыль, поднятую шагами». Но во все времена над этим шествием струится свет, о котором спорщики могут знать только то, что он ведет их — свет Откровения! Кто несет этот свет? О древняя иудейская кровь! Как играет она при этой мысли! По свету мы узнаем их. Трижды благословенные наши отцы, слуги Бога, хранители его заветов! Мы — вожди людей, живых и умерших. Первый ряд принадлежит тебе, и даже если бы каждый римлянин был Цезарем, ты не утратил бы своего места!

Обратимся к лучшим из них. Против Моисея поставь Цезаря, а Тарквиния против Давида; Суллу против Маккавеев, лучших консулов против наших судей; Августа против Соломона — здесь сравнение заканчивается. Но вспомни о наших пророках, величайших из великих.

Она горько рассмеялась.

— Прости. Я вспомнила о прорицателе, предупреждавшем Гая Юлия о мартовских идах и показывавшем ему дурные предзнаменования на внутренностях цыпленка. Обратись от этой картины к Илие, сидящему на вершине горы по дороге в Самарию среди дымящихся тел предводителей полусотен, предупреждающего сына Ахава о гневе Господнем. Наконец, мой Иуда, — если такие слова не будут богохульством — как судить Иегову и Юпитера, если не по свершенному во имя их? Что же до того, что должен делать ты…

Последние слова были произнесены медленно, дрожащим голосом.

— Что же до того, что должен делать ты, мальчик мой, — служи Господу, Господу Богу Израиля, а не Риму. Для сына Авраама нет славы кроме той, что лежит на путях Господних, а на них много славы.

— Значит, я могу быть солдатом? — спросил Иуда.

— Почему же нет? Разве Моисей не называл Бога воином? В комнате наступило долгое молчание.

— Я даю тебе свое позволение, — сказала она наконец, — если только ты будешь служить Господу, а не цезарю.

Он был согласен с условием и незаметно для себя заснул. Тогда она поднялась и положила подушку под его голову, накрыла его шалью, нежно поцеловала и вышла.

ГЛАВА VI

Несчастье с Гратусом

Когда Иуда проснулся, солнце уже поднялось над горами, голуби стаями летали в небе, наполняя воздух сиянием своих белых крыльев, а на юго-востоке ему был виден Храм, золотое чудо в голубом небе. Все это, однако, было знакомо и удостоено лишь взглядом; у края дивана, совсем рядом с ним, едва достигшая своего пятнадцатилетия девочка пела под аккомпанемент небеля, лежавшего на ее коленях. Он прислушался, и вот что она пела:

Любимый, внемля, спи!

Твой дух, плывущий в нежном сне,

Прошу тебя, склони ко мне.

Любимый, внемля, спи!

Дар Сна, блаженного царя,

Я принесла, тебе даря.

Любимый, внемля, спи!

На этот раз из мира снов

Ты можешь выбрать дар богов —

Так выбирай и спи!

А впредь не волен будь во сне,

Лишь разве — сон твой обо мне.

Она положила инструмент и ждала, пока он заговорит. И поскольку необходимо сказать о ней несколько слов, мы воспользуемся случае, и продолжим описание семьи, в чью жизнь вторглись.

Милости Ирода невероятно обогатили некоторых переживших его любимцев. Если же такая удача соединялась с несомненным происхождением от знаменитейших сынов одного из колен, особенно Иудиного, счастливец становился князем иерусалимским — отличие, приносившее ему почтение менее удачливых соотечественников и по меньшей мере уважение гоев, с которыми ему приходилось иметь деловые или политические связи. Из этого класса никто не достигал такого успеха, как отец юноши, за которым мы следим. Никогда не забывая о своей национальности, он честно служил царю и дома, и за границей. Некоторые поручения требовали его присутствия в Риме, где сам Август обратил внимание на этого человека и всячески старался завоевать его дружбу. Соответственно в его доме осталось много даров, льстящих тщеславию царей: пурпурные тоги, кресла из слоновой кости, золотые патеры, ценные более всего тем, что были подарены императорской рукой. Такой человек не мог не быть богатым, но богатство его не превосходило бы богатства царственных покровителей. Он же, с удовольствием следуя закону, требующему избрать какое-либо занятие, вместо одного отдавался многим. Многие из пастухов, смотрящих за стадами на долинах и горных склонах до самого Ливана, называли его своим хозяином; в приморских и внутренних городах он основал торговые дома; его суда привозили серебро из Испании, чьи рудники были тогда богатейшими из известных, а его караваны дважды в год приходили с Востока с пряностями и шелком. По вере он был иудеем, скрупулезно соблюдавшим закон, его место в синагоге и Храме не забывало своего хозяина, он превосходно знал Писание, находил удовольствие в обществе учителей из Синедриона, а его почтение к Гиллелю граничило с поклонением. Однако он ни в коем случае не был сепаратистом, его гостеприимство распространялось на чужестранцев из любых земель, давая повод фарисеям утверждать, что за его столом не раз сидели самаритяне. Будь он гоем и будь он жив, мир мог бы услышать о нем как о сопернике Иродов Аттических, но он погиб в море за несколько лет до второго периода нашей истории, оплаканный по всей Иудее. Мы уже знакомы с двумя членами его семьи — вдовой и сыном; осталось познакомиться с последним — дочерью — той, что пела своему брату.

Звали ее Тирза, и, когда эти двое сидели рядом, сходство их было разительно. Черты ее лица были столь же правильными, как у него, и принадлежали к тому же еврейскому типу, а кроме того несли очарование детской невинности. Жизнь в пределах домашних стен и наполнявшая ее доверчивая любовь позволяли ей легкое одеяние. Застегнутая на правом плече рубашка едва наполовину закрывала верхнюю часть тела, оставляя руки обнаженными. Кушак собирал ее складки и обозначал начало юбки. На голове сидела шелковая шапочка, обвитая полосатым шарфом, подчеркивающим, не увеличивая, форму черепа. Кольца, и серьги, браслеты на запястьях и лодыжках — все было из золота, на шее висело причудливое ожерелье из тонких золотых цепочек с жемчужинами. Края век и кончики пальцев были подкрашены. Волосы двумя длинными косами падали на спину, оставляя по завитому локону перед ушами.

— Очаровательна, моя Тирза, очаровательна, — сказал Иуда..

— Песня? — спросила она.

— Да, и певица тоже. Она похожа на греческую. Откуда она у тебя?

— Помнишь грека, который пел в театре месяц назад? Говорят, раньше он был придворным певцом у Ирода и его сестры Саломеи. Он вышел сразу после состязания борцов, когда еще не улегся шум. Но стоило ему запеть, сразу же стало так тихо, что я слышала каждое слово. Эта песня от него.

— Но он пел по-гречески.

— А я — по-еврейски.

— Я горжусь своей сестричкой. А еще знаешь?

— Очень много. Но отложим песни. Амра прислала меня сказать, что принесет завтрак и что ты можешь не спускаться. Она думает, что ты болен — вчера случилось что-то ужасное. О чем это она? Расскажи, и я помогу Амре вылечить тебя. Египтяне всегда были плохими докторами; у меня же много рецептов от арабов, которые…

— Еще хуже египтян, — сказал он, тряхнув головой.

— Ты думаешь? Ладно, — ответила она почти без паузы, поднося руку к левому уху. — Мы не будем иметь дела ни с теми, ни с другими. У меня здесь средство лучше и надежнее — амулет, который попал к кому-то из наших предков — не знаю когда, но это было очень давно — от персидского мага. Смотри, надпись почти стерлась.

Она подала серьгу, он рассмотрел и вернул, смеясь.

— Даже при смерти, Тирза, я не стал бы пользоваться чародейством. Это языческий амулет, запрещенный верующим сыновьям и дочерям Авраама. Возьми ее, но не носи больше.

— Запрещенный! А вот и нет, — ответила она. — Мать нашего отца носила его уж не знаю сколько Суббот в своей жизни. Он вылечил не знаю сколько людей — во всяком случае, больше, чем трех. Он разрешен — смотри, вот значок раввина.

— Я не верю в амулеты.

Она в изумлении подняла глаза.

— Что скажет Амра?

— Мать и отец Амры крутили водоподъемное колесо в нильском саду.

— Но Гамалиель!

— Он говорит, что это безбожные изобретения неверующих.

Тирза с сомнением смотрела на сережку.

— Что же мне с ней делать?

— Носи ее, сестренка. Она тебе идет, хотя для меня ты хороша сама по себе.

Удовлетворенная, она вернула амулет на место как раз в тот момент, когда в летний дом вошла Амра, неся поднос с водой для умывания и салфетками.

Не будучи фарисеем, Иуда совершил омовение быстро, после чего служанка ушла, оставив Тирзу заниматься его прической. Когда последний локон лег так, что удовлетворил ее, девочка сняла с кушака зеркальце, висевшее там по тогдашнему обычаю, и подала брату, чтобы он смог убедиться в ее успехе. Все это время они продолжали болтать.

— Что ты скажешь, Тирза? Я ведь уезжаю.

Изумленная, она уронила руки.

— Уезжаешь! Когда? Куда? Зачем?

Он рассмеялся.

— Три вопроса на одном дыхании! Это же надо! — Затем он стал серьезен. — Ты знаешь, что закон требует от меня избрания профессии. Отец оставил хороший пример. Даже ты презирала бы меня, если бы я праздно тратил плоды его трудов и знаний. Я еду в Рим.

— Я поеду с тобой.

— Ты должна остаться с мамой. Если уедем мы оба, она умрет.

Ее лицо погасло.

— Да, да! Но разве тебе обязательно нужно ехать? Здесь, в Иерусалиме ты можешь научиться всему, что нужно для купца — если ты думаешь об этом.

— Но я думаю не об этом. Закон не требует, чтобы сын был тем же, что отец.

— Кем же еще ты можешь быть?

— Солдатом, — ответил он с гордостью.

Тирза залилась слезами.

— Тебя убьют.

— Если будет на то Божья воля. Но, Тирза, не всех солдат убивают.

Она обвила руками его шею, как будто стараясь удержать.

— Мы так счастливы! Оставайся дома, брат.

— Дом не может всегда оставаться тем же. Ты сама скоро уйдешь отсюда.

— Никогда!

Он улыбнулся серьезности восклицания.

— Иудейский князь или кто-нибудь другой скоро придет, заявит права на мою Тирзу и уведет ее светить другому дому. Что тогда будет со мной?

Она только всхлипывала в ответ.

— Война — это ремесло, — продолжал он более торжественно. — Чтобы изучить его в совершенстве, нужно идти в школу, и нет лучшей школы, чем римский лагерь.

— Ты же не будешь сражаться за Рим? — спросила она и затаила дыхание.

— И ты, даже ты ненавидишь его. Весь мир его ненавидит. В этом, Тирза, смысл ответа, который я тебе дам: да, я буду воевать за него, а взамен он научит меня тому, как однажды начать войну против него.

— Когда ты едешь?

Послышались шаги возвращающейся Амры.

— Чш-ш! — сказал он. — Ей не надо знать об этом.

Верная рабыня принесла завтрак и поставила поднос на табурет перед ними, сама же с белой салфеткой на локте встала рядом. Они ополаскивали в воде кончики пальцев, когда раздался шум, привлекший их внимание. Это были звуки военной музыки, приближавшейся к дому с севера.

— Солдаты из Претории! Я должен видеть их, — воскликнул Иуда, вскакивая с дивана.

Мгновение спустя он смотрел, перегнувшись через черепичный парапет в северном углу крыши, и был настолько поглощен, что не заметил , как подошла Тирза и положила руку на его плечо.

Поскольку дом был выше всех других в округе, с него открывался вид до самой Башни Антония на востоке — огромного неправильного сооружения, в котором, как уже говорилось, размещался римский гарнизон. Улица шириной не более десяти футов во многих местах пересекалась мостиками, на которых, как и на окружающих крышах, начинали собираться мужчины, женщины и дети, привлеченные музыкой. Вряд ли это слово вполне подходит к реву труб, столь приятному для солдатских ушей.

Вскоре перед домом Гуров появился строй. Впереди — легко вооруженный авангард, преимущественно пращников и лучников, чьи шеренги и колонны разделялись большими интервалами; за ними шла тяжелая пехота с большими щитами и копьями, точно такими же, какими сражались под Илионом; затем музыканты, а потом скачущий в одиночестве офицер, за которым следовала конная охрана; за ними снова колонна тяжелой пехоты, чей плотный строй занимал всю улицу от стены до стены и, казалось, не имел конца.

Загорелые руки и ноги, ритмичное покачивание щитов, блеск начищенных доспехов, плюмажи над шлемами, значки и копья с железными наконечниками, наглый, уверенный шаг, точно выверенный по длине и ритму, торжественное, но настороженное выражение лиц, машиноподобное согласие всей движущейся массы — все это производило впечатление на Иуду, но даже не видом своим, а неким ощущением. Два объекта задержали его внимание: орел перед легионом — позолоченное изображение на высоком древке, поднявшее и соединившее над головой свои крылья (он знал, что эта птица, когда она выносилась из Башни, получала божественные почести) — и скачущий в колонне офицер. Голова его была обнажена — за этим исключением он был в полном вооружении. У левого бедра висел короткий меч, но в руке римлянин держал жезл, похожий на свиток белой бумаги. Под ним вместо седла была пурпурная попона, так же, как шелковые поводья, украшенная длинной бахромой.

Прежде чем человек приблизился, Иуда заметил, что его присутствие приводило зрителей в яростное возбуждение. Они потрясали кулаками, сопровождали его громкими выкриками, плевали, когда он проезжал под мостиками, женщины даже швыряли свои сандалии и иногда так метко, что попадали в него. Когда он подъехал ближе, можно было разобрать выкрики: «Злодей, тиран, римская собака! Убирайся вместе со Шмуелем! Верни нам Анну!»

Когда человек в венке подъехал, Иуда Бен-Гур увидел, что он не разделяет равнодушия, столь превосходно демонстрируемого легионерами; лицо его было мрачно, а во взглядах, которые он изредка метал на своих недоброжелателей, было столько угрозы, что робкие отшатывались.

Парнишка слыхал о традиции, происходившей от обыкновения первого Цезаря, согласно которой старшие командиры появлялись на людях в лавровом венке. Поэтому знаку он догадался, что офицер — ВАЛЕРИЙ ГРАТУС, НОВЫЙ ПРОКУРАТОР ИУДЕИ!

По правде говоря, попавший в переплет римлянин вызывал сочувствие молодого еврея, и когда прокуратор доехал до угла, Иуда перегнулся еще дальше, чтобы рассмотреть его, и положил руку на черепицу, которая давно уже треснула и едва держалась на своем месте. Веса руки оказалось достаточно, чтобы внешний кусок отломился и начал падать. Ужас пронзил мальчика. Он попытался схватить обломок. Со стороны это выглядело, как бросок. Попытка не удалась — нет, благодаря ей снаряд отлетел еще дальше от стены. Иуда закричал изо всех сил. Солдаты охраны посмотрели вверх, то же сделал и вельможа, в этот момент обломок ударил его, и он замертво упал с коня.

Когорта остановилась; караул, спрыгнув с коней, прикрыл щитами своего командира. В это время люди на крышах, не сомневаясь, что удар нанесен намеренно, приветствовали юношу, остававшегося в прежней позе у парапета на виду у всех, пораженного увиденным и предчувствующего последствия.

Мгновенно все крыши наполнились боевым духом. Люди отламывали черепицу и куски необожженной глины со своих парапетов и в слепой ярости осыпали ими легионеров. Завязался бой. Преимущество, конечно, было на стороне дисциплины. Борьба, убийства, искусство одной стороны и отчаяние другой — все это мы опускаем. Посмотрим лучше, что происходило с несчастным инициатором.

Он выпрямился с побелевшим лицом.

— О Тирза, Тирза! Что будет с нами?

Она не видела, что происходит внизу, но слышала крики и видела безумную деятельность на крышах. Творилось что-то ужасное, но что, и в чем причина, и кто из ее близких в опасности — этого девочка не знала.

— Что случилось? Что все это значит? — встревожась, спросила она.

— Я убил римского правителя. На него упала черепица.

Казалось, невидимая рука посыпала пеплом ее лицо. Она приникла к брату и в отчаянии смотрела в его глаза. Его страх передался ей, и увидев это, Иуда мужественно собрался с силами.

— Я сделал это не нарочно, Тирза, это несчастный случай, — сказал он более спокойно.

— Что они сделают?

Он обвел глазами сражение, развернувшееся на крышах и вспомнил угрожающее выражение лица Гратуса. Если он не убит, на кого падет его месть? А если убит, что остановит ярость подвергшихся нападению легионеров? Он снова перегнулся через парапет — как раз вовремя, чтобы увидеть, как караул помогает Гратусу сесть на коня.

— Он жив, Тирза, жив! Благословен будь Господь Бог наших отцов!

С этим восклицанием и просветлевшим лицом, он обернулся к Тирзе и ответил на ее вопрос.

— Не бойся, Тирза. Я объясню, что случилось, они вспомнят, как служил им наш отец и не причинят нам вреда.

Он вел девочку в летний дом, когда крыша задрожала у них под ногами, снизу донесся треск ломаемого дерева, а вслед за этим крик удивления и страха. Он остановился и прислушался. Крик повторился; послышался стук многих сандалий по камням двора и яростные голоса, смешавшиеся с голосами жалобными; а потом — женский вопль. Солдаты проломили северные ворота и захватили дом. Ужасное чувство преследуемой дичи охватило Иуду.

Первым побуждением было бежать; но куда? Для этого нужны крылья. Тирза с полными ужаса глазами вцепилась в его руку.

— Иуда, что это значит?

Там избивали слуг — и мать! Не ее ли голос он слышал?

Собрав остатки воли, он сказал:

— Жди меня здесь, Тирза. Я спущусь, узнаю в чем дело и вернусь к тебе.

Голос прозвучал не так уверенно, как хотелось. Сестра прижалась теснее.

Яснее, пронзительней, не оставляя места сомнению прозвучал крик матери. Он не колебался более.

— Тогда идем вместе.

Галерея у подножия лестницы была забита солдатами. Другие солдаты с обнаженными мечами носились по помещениям. В одном месте несколько женщин, сбившись в кучу, на коленях молили о пощаде. В стороне другая женщина в изорванной одежде и с упавшими на лицо длинными волосами вырывалась из рук легионера, который прилагал все силы, чтобы удержать ее. Крики этой жертвы были самыми пронзительными, сквозь весь шум внизу они долетели до крыши. К ней бросился Иуда, и прыжки его были подобны полету. «Мама, мама!», — кричал он. Мать протянула руки, и он почти коснулся их, когда был схвачен и оттащен в сторону. Кто-то громко произнес:

— Это он!

Иуда обернулся и увидел — Мессалу.

— Этот? — удивился высокий легионер в великолепных доспехах. — Да ведь он — мальчишка.

— Боги! — ответил Мессала, не забывая тянуть слова. — Новая философия! Что сказал бы Сенека на предположение, что лишь состарившись, можно научиться смертельной ненависти? Ты получил его, мать и сестру — это вся семья.

Любовь к ним заставила Иуду забыть о ссоре.

— Помоги им, о мой Мессала! Вспомни наше детство, и помоги им. Я, Иуда, молю тебя.

Мессала сделал вид, что не слышит.

— Больше я здесь не нужен, — сказал он офицеру. — На улице сейчас интереснее. Эрос мертв, Марс на царстве!

С этими словами он исчез. Иуда понял и со всей горечью души взмолился:

— В час мести твоей, Господи, да будет моей рука, которая ляжет на него!

Невероятным усилием ему удалось приблизиться к офицеру.

— Господин, женщина, которую ты слышишь, моя мать. Пощади ее, пощади мою сестру. Бог справедлив, он отплатит милосердием за твое милосердие.

Казалось, человек был тронут.

— Женщин в Крепость! — крикнул он. — Вреда не причинять — я проверю, — потом к державшим Иуду, — связать руки и на улицу. Он не уйдет от наказания.

Мать увели. Маленькая Тирза, в домашней одежде, отупевшая от страха, безвольно шла за солдатами. Иуда проводил их последним взглядом и закрыл лицо руками, будто навеки запечатлевая в памяти эту сцену. Быть может, он плакал, но никто не увидел слез.

В эти минуты с ним происходило то, что с полным правом может быть названо чудом жизни. Проницательный читатель уже понял, что молодой еврей был чувствителен почти до женственности — обычный результат жизни в любящем и любимом окружении. Если в его натуре и были более грубые элементы, до сих пор ничто не пробуждало их. Временами его тревожили уколы тщеславия, но это были только мимолетные мечты ребенка, гуляющего по морскому берегу и увидевшего красавец-корабль. Теперь же, чтобы понять происходящее в душе Бен-Гура, нужно представить привыкшего к почитанию идола, сброшенного с пьедестала и лежащего среди обломков своего прекрасного мирка. Однако ничто не указывало на перемену, когда он поднял голову и протянул руки, давая связать их; лишь купидонов изгиб покинул его губы. В это мгновение он расстался с детством и стал мужчиной.

Во дворе пропела труба. Галереи немедленно очистились от солдат, многие из которых, не решаясь стать в строй с награбленным, бросали на пол свою добычу.

Мать, дочь и всю челядь вывели из северных ворот, обломки которых загромождали проход. Когда вывели и лошадей вместе с прочим домашним скотом, Иуда начал понимать масштаб мести прокуратора. Ничто живое не должно было оставаться в обреченном доме. Если в Иудее найдется еще отчаянная душа, чтобы покуситься на римского правителя, кара, обрушившаяся на княжескую фамилию Гуров, послужит ей предостережением, и пустой дом должен напоминать об этой каре.

Офицер ждал, пока установят временные ворота.

Бой на улице почти прекратился, и только облака пыли над крышами указывали, где еще продолжается сопротивление. Почти вся когорта стояла, отдыхая; вид ее не стал менее блестящим.

Не думая уже о себе, Иуда был равнодушен ко всему, за исключением арестованных, среди которых тщетно искал мать и Тирзу.

Вдруг с земли поднялась женщина и бросилась к воротам.

Охранники попытались схватить ее, но безуспешно. Беглянка подбежала к Иуде и, упав, обхватила его колени. Грубые, покрытые пылью волосы упали ей на лицо.

— О Амра, добрая Амра, — сказал он. — Да поможет тебе Бог, а я не могу.

Она молчала.

Он нагнулся и прошептал:

— Живи, Амра. Ради Тирзы и моей матери. Они вернутся и…

Солдат оттащил рабыню, но она вырвалась и помчалась через ворота во двор.

— Не трогайте ее, — крикнул офицер. — Мы запечатаем ворота, и она умрет от голода.

Легионеры продолжили работу, а когда она была закончена, перешли к западным воротам. Они тоже были запечатаны.

Когорта промаршировала в Крепость, где прокуратор намеревался пробыть, пока не заживет рана и не будет вынесен приговор над арестованными.

ГЛАВА VII

Галерный раб

На следующий день к опустевшему жилищу прибыл отряд легионеров, которые навсегда закрыли двери, запечатали их воском и прибили объявления на латыни:

Собственность

ИМПЕРАТОРА.

По мнению надменных римлян, такое сообщение делало дом неприкосновенным — впрочем так оно и было на самом деле.

Еще день спустя некий декурион со своими десятью всадниками приближался со стороны Иерусалима к Назарету.

Назарет представлял собой нищую деревеньку, карабкающуюся по склону холма, столь незначительную, что ее единственной улицей была вытоптанная стадами и отарами тропа. С юга подступала великая Саронская равнина, а с вершины на западе можно было увидеть берега Средиземного моря, область за Иорданом и Ермон. Долина внизу и вся местность вокруг нее были заняты под сады, огороды, винорадники и пастбища. Пальмовые рощицы придавали пейзажу восточный характер. Неправильно расположенные дома имели вид крайне бедный: квадратные, одноэтажные, до плоских крыш увитые виноградом. Засуха, покрывшая трещинами сожженную землю Иудеи, остановилась у границ Галилеи.

Звук трубы, когда кавалькада приблизилась к деревне, произвел магическое действие на обитателей. Из каждой двери появилась группа, стремящаяся первой выяснить смысл столь необычного визита.

Здесь следует вспомнить, что Назарет не только стоял в стороне от больших дорог, но и находился в сфере влияния Иуды из Гамалы, из чего нетрудно заключить, с какими чувствами встречали легионеров. Но когда отряд одолел подъем и поехал по улице, страх и ненависть уступили место любопытству, повинуясь которому, люди оставили свои пороги и направились вслед за римлянами к общественному колодцу.

Объектом любопытства был арестованный, которого сопровождали легионеры. Он шел пешком, простоволосый, полуголый, с руками, связанными за спиной. Веревка, стянувшая его запястья, кончалась петлей на шее одной из лошадей. Поднятая копытами пыль скрывала его желтой пеленой, иногда превращавшейся в плотное облако, однако назаретянам удалось рассмотреть, что он хромает на обе израненные ноги и что он молод.

У колодца декурион остановился и — вместе с большинством своих людей — спешился. Арестованный упал в придорожную пыль — видно было, что он едва сознает себя от усталости. Приблизившись, назаретяне разглядели, что перед ними — мальчик, но не решались помочь в страхе перед римлянами.

Посреди этого замешательства, когда кувшины обходили солдат, на дороге из Сефориса показался человек, при виде которого одна из женщин воскликнула:

— Смотрите! Плотник идет. Сейчас мы что-нибудь узнаем.

Тот, о ком шла речь, имел весьма почтенную внешность. Из-под его тюрбана падали тонкие белые локоны, на грубый серый балахон струилась белая борода. Шел он медленно, ибо, помимо груза лет, нес на плечах некоторые орудия своего ремесла: топор, пилу и долото — все очень грубое и тяжелое; а также, очевидно, прошел без остановки немалый путь.

Подойдя к толпе, он остановился.

— Добрый рабби Иосиф! — воскликнула, подбежав к нему, женщина. — Сюда привели арестованного, спроси у солдат, кто он, что совершил против закона и что с ним собираются делать.

Лицо рабби оставалось невозмутимым, однако он взглянул на арестованного и направился к офицеру.

— Да пребудет с тобой мир Господа! — сказал он с достоинством.

— И мир богов — с тобой, — отвечал декурион.

— Вы из Иерусалима?

— Да.

— Арестованный молод.

— Годами — да.

— Могу ли я спросить, что он совершил?

Сельчане в изумлении повторяли последние слова, но рабби Иосиф продолжал расспросы.

— Он сын Израиля?

— Он еврей, — сухо ответил римлянин.

Поколебленное сочувствие окружающих вернулось к мальчику.

— Я не разбираюсь в ваших племенах, — продолжал декурион. — Но ты мог слышать об иерусалимском князе по имени Гур — Бен-Гур, как его называли. Он жил во времена Ирода.

— Я видел его, — сказал Иосиф.

— Ну вот, это его сын.

Все вокруг разразились криками, и декурион поспешил умерить возбуждение:

— Позавчера на улице Иерусалима он покушался на благородного Гратуса, сбросив на голову прокуратора кусок черепицы с крыши дворца — отцовского, как я понимаю.

В разговоре возникла пауза, во время которой назаретяне с опаской рассматривали Бен-Гура.

— Убил? — спросил рабби.

— Нет.

— Осужден?

— Да: пожизненно на галеры.

— Да поможет ему Господь! — сказал Иосиф, впервые утрачивая невозмутимость.

В это время юноша, пришедший вместе с Иосифом, но до сих пор остававшийся незамеченным, положил свой топор, приблизился к большому камню у колодца и взял кувшин воды. Настолько тихи и спокойны были все движения, что, прежде чем охрана успела помешать — если у нее было такое намерение, — он уже склонился над арестованным, предлагая ему попить.

Рука, ласково положенная на плечо, пробудила несчастного Иуду, он поднял глаза и увидел лицо, которое не смог забыть никогда: лицо мальчика примерно его возраста, затененное светло-каштановыми локонами; лицо, освещенное синими глазами, такими мягкими, такими просящими, столь полными любви и святости, что просьбе их невозможно было отказать. Дух еврея, хотя и ожесточенный днями и ночами страданий, отягощенный мечтами о мести, смягчился под взглядом незнакомца и снова стал подобным детскому. Иуда припал губами к кувшину и сделал длинный глоток. Ни слова не было сказано ему, и он не сказал ни слова.

Когда страдалец напился, рука, лежавшая на его плече, коснулась лба и оставалась на пропыленных волосах столько времени, сколько потребовали бы слова благословения; затем незнакомец вернул кувшин на место и снова встал за спиной рабби Иосифа. Все глаза следили за ним, и глаза декуриона вместе с прочими.

Так закончилась сцена у колодца. Когда люди напились и напоили лошадей, путь был продолжен. Однако настроение декуриона изменилось; он сам помог арестованному подняться, а затем вскарабкаться на лошадь за спину одного из солдат. Назаретяне и рабби Иосиф со своим учеником разошлись по домам.

Таковы были первая встреча и первое расставание Бен-Гура и сына Марии.

КНИГА ТРЕТЬЯ

Клеопатра: Должна быть соразмерна скорбь моя ее причине.

Входит Диомед.

Говори, он умер?

Диомед: Он жив еще, но смерть над ним витает.

Шекспир. Антоний и Клеопатра.(акт IV, сцена 13) пер. М.Донского.

ГЛАВА I

Квинт Аррий уходит в море

Город Мизен дал ими скалистому мысу, который высится и нескольких милях на юго-запад от Неаполя. Сейчас от него осталась только груда руин, но в году от рождества Христова двадцать четвертом — в который мы хотим перенести теперь читателя — это место было одним и важнейших на западном побережье Италии.[4]

В названном году путешественник, пришедший на мыс и желающий в полной мере насладиться открывающимся видом поднялся бы на городскую стену и, повернувшись спиной к городу, увидел бы Неаполитанскую бухту, столь же чарующую тогда, как и ныне, несравненный берег, дымящийся конус вулкана, небо и волны безмятежной сини, Ишию и Капри; его взгляд скользил бы в блистающем воздухе, пока, усталый — ибо красота может утомить глаз, как сладость — небо, — не взглянул бы на то, чего не может увидеть современный турист: половину морского резерва Рима, движущегося и стоящего на якорях.

В те времена в городской стене был проем, минуя который улица превращалась в широкий мол, на многие стадии уходящий в волны.

Одним холодным сентябрьским утром часовой на стене был потревожен шумным разговором спускающейся по улице компании. Он бросил один лишь взгляд и снова погрузился в Дрему.

В компании было человек двадцать-тридцать, большинство из которых — рабы с факелами, дающими больше дыма, чем огня и оставляющими в воздухе аромат индийского нарда. Хозяева шли впереди, держась за руки. Один из них, на вид лет пятидесяти, начинающий лысеть и несущий на скудных локонах лавровый венок, судя по уделяемому ему вниманию, был центральным объектом некоей прочувствованной церемонии. Все они были одеты в просторные тоги с широким пурпурным подбоем. Часовому хватило одного взгляда. Он понял, что эти люди принадлежат к высшему классу, а сейчас, после ночи празднества, провожают на корабль своего друга. Дальнейшие объяснения мы получим, прислушавшись к их беседе.

— Нет, мой Квинт, — говорил один, обращаясь к человеку в венке, — зла Фортуна, забирающая тебя от нас так скоро. Ты ведь только вчера вернулся из морей за Столбами. Да у тебя ноги еще не привыкли к твердой земле.

— Клянусь Кастором, если мужчине позволена женская клятва, — сказал другой, на которого вино оказало большее действие. — Не будем жаловаться. Наш Квинт идет вернуть потерянное этой ночью. Кости на качающейся палубе — не то, что кости на берегу — а, Квинт?

— Не попрекайте Фортуну! — воскликнул третий. — Она не слепа и не переменчива. При Анцине, где наш Аррий испытывал ее, кивнула утвердительно, и в море она не покидает его, держа руку на кормиле. Она забирает его, но разве не возвращает всегда с победами?

— Его забирают греки, — вмешался еще один. — Будем же винить их, а не богов. Научившись торговать, они разучились сражаться.

С этими словами компания вышла из города и зашагала по молу навстречу прекрасной в утреннем свете бухте. Для морского волка плеск волн звучал приветствием. Он глубоко вздохнул, как будто запах соленой воды был слаще нарда, и воздел руки.

— Я принес дары в Пренесте, а не в Анции, и смотрите! Ветер с запада. Благодарю тебя, мать моя Фортуна! — произнес он серьезно.

Друзья повторили восклицание, а рабы качнули факелами.

— Вон она идет! — продолжал Аррий, указывая на приближающуюся к молу галеру. — Какая еще хозяйка нужна моряку? Разве твоя Лукреция более грациозна, Кай?

Он всматривался в приближающееся судно. Белый парус надулся на невысокой мачте, весла поднимались, на мгновение замирали и снова погружались, взмахивая, как крылья, через идеально размеренные интервалы.

— Да не будем гневить богов, — сказал он серьезно, не отводя глаз от корабля. — Они шлют возможности. Наша вина, если мы не умеем воспользоваться. Что же до греков, то не забывай, мой Лентул, что пираты, с которыми я должен расправиться, — греки. Одна победа над ними стоит больше, чем сотня — над африканцами.

— Значит, ты направляешься в Эгейское море?

Глаза моряка все впивались в корабль.

— Какая грация, какая свобода! Птица не могла бы легче скользить над волнами. Посмотрите! — сказал он, но почти сразу же добавил: — Прости, мой Лентул. Я направляюсь в Эгейское море, и поскольку отправление так близко, могу открыть причину, но не распространяйте ее слишком широко. Просто мне не хотелось бы, чтобы вы упрекали дуумвира при встрече. Он мой друг. Торговля между Грецией и Александрией, как вы, вероятно, знаете, едва ли уступает римско-александрийской. Люди в этой части света забыли праздновать Цереалии, и Триптолем платит им урожаем, который не стоит и собирать. Однако торговля там выросла настолько, что не терпит и одного дня перерыва. Вы могли также слышать о херсонесских пиратах понта Эвксинского; клянусь Бахусом, на свете не сыщешь более наглых! Вчера из Рима пришло сообщение, что их флот спустился по Босфору, потопил галеры Византии и Халцедона, вымел пролив и, не удовлетворившись этим, ворвался в Эгейское море. Торговцы пшеницей, чьи корабли сейчас в восточном Средиземноморье, перепуганы. Они добились аудиенции у самого императора, и из Равенны сегодня вышло сто галер, да из Мизена, — он выдержал паузу, дразня любопытство друзей, и закончил с нажимом: — одна.

— Счастливый Квинт! Поздравляем тебя!

— Предпочтение ведет к продвижению. Поздравляем с дуумвиром, не меньше.

— Квинт Аррий, дуумвир звучит лучше, чем Квинт Аррий, трибун.

В таком стиле они выражали свои поздравления.

— Я рад, как все, — говорил пьяный друг, — очень рад, но не могу оставить практического взгляда на вещи, мой дуумвир; и до тех пор, пока не увижу, что продвижение прибавило тебе знаний о тессерах, не стану судить, благосклонны или злы к тебе боги — дело есть дело.

— Спасибо, большое спасибо, — отвечал Аррий, обращаясь ко всем сразу. — Будь у вас фонари, — я назвал бы вас авгурами. Клянус Поллуксом! Я пойду дальше и покажу, какие вы мастера по части пророчеств! Читайте.

Из складок тоги он достал свиток бумаги и передал им со словами:

— Получено этой ночью, когда мы сидели за столом — от Силана.

Это имя было уже известным в римском мире, но не печально известным, каким стало позже.

— Силан! — воскликнули они в один голос, сгрудившись, чтобы прочитать послание министра.

Рим, XIX. Кал. Сел.

Цезарь получил хорошие отзывы о Квинте Аррии, трибуне. В частности, ему стало известно о храбрости, проявленной трибуном в западных морях; ввиду этого цезарь повелел немедленно перевести Квинта на восток.

Кроме того, цезарь повелевает тебе снарядить сто трирем первого класса и немедленно отправить их против появившихся в Эгейском море пиратов, а Квинта послать командовать этим флотом.

Детали определи сам, мой Сесилий.

Дело весьма спешное, как ты поймешь из прилагаемых докладов, предназначенных для твоего чтения и ознакомления упомянутого Квинта.

СИЛАН.

Аррий едва ли слышал читаемое. Чем ближе подходил корабль, тем больше привлекал его внимание. Моряк смотрел на корабль взглядом энтузиаста. Чуть погодя, он взмахнул свободным концом тоги, отвечая поднятому на aplustre, или веерообразном сооружении на корме судна, алому флагу, в то время, как на фальшборте появилось несколько матросов, тут же начавших карабкаться по снастям на рею, и убирать парус. Нос триремы повернулся и весла стали работать наполовину быстрее, так что судно, как на гонках, помчалось прямо на Аррия и его друзей. Он наблюдал за маневрами, с блеском в глазах. То, как мгновенно корабль подчинялся рулю и как ровно держал курс, были достоинства, на которые можно будет положиться в деле.

— Клянусь нимфой, — сказал один из друзей, возвращая свиток, — мы не можем более говорить, что наш друг будет велик, ибо он уже велик. Ты дал нашей любви славную пищу. Неужели есть что-то еще?

— Более ничего, — ответил Аррий. — То, что вы узнали, — для Рима уже старые новости; по крайней мере, для дворца и сената. Дуумвир скрытен; что я должен делать и где найду свой флот, мне будет сообщено только на корабле, где меня ждет запечатанный пакет. Впрочем, если сегодня у вас найдется жертва для какого-нибудь алтаря, то попросите за друга, на веслах и под парусом держащего путь куда-то в сторону Сицилии. Однако, она подходит, — сказал он снова о триреме. — Меня интересует экипаж — ведь с ними плавать и сражаться. Причалить здесь — непростая задача, посмотрим же, каковы их опыт и искусство.

— Что, ты не знаком с судном?

— Вижу его первый раз, и до сих пор не знаю, найду ли на нем хоть одного знакомого.

— Хорошо ли это?

— Это имеет значение, но небольшое. Мы, люди моря, быстро узнаем друг друга; наши любовь и ненависть рождаются в общих опасностях.

Судно принадлежало к классу, называемому naves liburniscae — длинное, узкое, низко сидящее в воде, сконструированное для скорости и быстрого маневра. Грациозно изогнутый нос, весь в брызгах разрезаемых волн, поднимался над палубой на два человеческих роста. По обеим его сторонам трубили в раковины деревянные тритоны. Ниже, прикрепленный к килю, выступал вперед ниже ватерлинии ростр, или клюв из крепкого дерева, окованного железом, который в бою служил тараном. От носа и по всей длине судна ажурный фальшборт был защищен массивными кранцами, ниже которых в три ряда располагались прикрытые щитами из бычьих шкур порты для весел — по шестьдесят с каждого борта. Помимо тритонов, высокий нос был украшен кадуцеями. Два толстых каната указывали на число якорей.

Простота верхнего снаряжения свидетельствовала о том, что главной заботой команды были весла. Закрепленные в кольцах на внутренней стороне фальшборта растяжки удерживали мачту, снабженную такелажем, необходимым для управления одним квадратным парусом и несущей его реей.

Помимо берущих рифы матросов на палубе был виден только один человек. Он стоял у носа в шлеме и со щитом в руках.

Сто двадцать ореховых лопастей, белых от пемзы и воды, поднимались и падали, будто движимые одной рукой, неся галеру вперед так быстро, что она могла бы посоперничать с современным пароходом.

Она двигалась так быстро и, казалось, так безрассудно, что приятели трибуна на молу встревожились. Вдруг человек у носа поднял руку, весла взлетели, на мгновение замерев в воздухе, а затем упали перпендикулярно вниз. Вода закипела, галера задрожала каждой своей частью и мгновенно остановилась, как испуганное животное. Снова жест рукой, весла снова взлетают, замирают и опускаются, но на этот раз правые гребут к корме, а левые — к носу. Трижды ударили в противоположных направлениях весла, судно повернулось вокруг собственной оси и, подхваченное ветром, прижалось к молу.

При повороте взглядам предстала корма со всем ее снаряжением: тритоны, как на носу, название корабля, рулевое весло сбоку, платформа, на которой сидел человек в полном вооружении с рукой на кормиле, и апюстра, высокая, позолоченная, покрытая резьбой, склонившаяся над кормщиком, как огромный лист с загнутыми зубцами.

Пока выполнялся поворот, коротко и пронзительно пропела труба, и из люков высыпали воины в превосходном вооружении. Они бросились по своим местам, будто готовясь к бою, матросы забрались на рею и выстроились на ней, офицеры и музыканты встали на свои посты. Все это выполнялось без криков и лишнего шума. Едва весла коснулись мола, были сброшены сходни. Тогда трибун обернулся к компании и сказал с новой серьезностью:

— Теперь — долг, друзья.

Он снял с головы венец и протянул игроку в кости.

— Возьми, любимец тессер! Если вернусь, постараюсь вернуть свои сестерции, а если не буду победителем, то не вернусь. Повесь мой венок в атриуме.

Затем он распахнул объятия, и друзья один за другим попрощались с ним.

— Боги пойдут с тобой, Квинт! — сказали они.

— Прощайте, — ответил он. Рабам, размахивающим факелами, он помахал рукой, повернулся к ожидающему судну, еще более прекрасному, когда его покрыли стройные ряды гребней на шлемах, щитов и дротиков. Едва трибун шагнул на сходни зазвучали трубы и на апюстре поднялся vexillum purpureum, или штандарт командующего флотом.

ГЛАВА II

У весла

Трибун, стоя на палубе кормщика с открытым приказом дуумвира в руке, говорил с начальником над гребцами.

— Чем ты располагаешь?

— Гребцов двести пятьдесят два, десять запасных.

— Вахты по…

— Восемьдесят четыре.

— Какой у тебя распорядок?

— Я сменял их через каждые два часа.

Трибун на минуту задумался.

— Это неудобно, я введу другой порядок, но не сейчас. Весла не должны отдыхать ни днем, ни ночью.

Затем — парусному мастеру:

— Ветер попутный. Пусть парус поможет веслам.

Когда получившие распоряжения ушли, он обратился к старшему штурману.

— Сколько ты плаваешь?

— Тридцать два года.

— В каких морях больше приходилось плавать?

— Между Римом и Востоком.

— Ты — тот человек, которого бы я выбрал сам.

Трибун вернуся к распоряжениям.

— За мысом курс будет на Мессину. Иди вдоль калабрийского берега, пока Мелито не окажется слева, затем… ты знаешь звезды, по которым ориентируются в Ионийском море?

— Знаю хорошо.

— Тогда от Мелито держи на Киферу. Если будет на то воля богов, я стану на якорь перед Антемонской бухтой. Задача важная. Я полагаюсь на тебя.

Воистину, Аррий был предусмотрительным человеком; обогащая своими дарами алтари в Пренесте и Анции, он придерживался мнения, что благоволение слепой богини зависит больше от усердия и ума просителя, нежели от его жертвоприношений и молитв. Всю ночь он провел во главе праздничного стола за вином и костями, однако запах моря снова сделал его моряком, и он не собирался отдыхать, пока не изучит корабль. Знание не оставляет места для случая. Начав с начальника над гребцами, парусного мастера и штурмана, вместе с остальными офицерами — командиром воинов, хранителем корабельного имущества, мастером боевых машин, ответственным за кухню и огни — он обошел все корабельные помещения. Ничто не избежало внимательного взгляда. Когда осмотр был закончен, из всего общества, собравшегося в тесных стенах, он один в совершенстве знал все, что относилось к материальной подготовке экспедиции; и поскольку все оказалось в наличии, оставалось только одно: досконально изучить экипаж. Это была наиболее деликатная и трудная часть задачи, требующая более всего времени; он взялся за ее выполнение на свой собственный манер.

В полдень галера бороздила море за Пестумом. Ветер по-прежнему дул с запада, туго надувая парус к удовольствию парусного мастера. На фордеке установили алтарь, посыпали его солью и ячменем, и трибун вознес торжественные молитвы Юпитеру, Нептуну и всем океанидам, а затем вылил вина и воскурил фимиам. После этого, чтобы узнать экипаж, он устроился d большой каюте.

Следует уточнить, что каюта была центральным помещением корабля, размерами шестьдесят пять на тридцать футов. Свет проникал через три широких люка. Из конца в конец проходил ряд пиллерсов, поддерживающих палубу, а в центре видно было основание мачты, все блестящее от боевых топоров, копий и дротиков. К каждому люку вела двойная лестница, поднимающаяся справа и слева, наверху же находилось устройство, позволяющее поднять оба трапа к потолку, а поскольку как раз сейчас они были подняты, каюта имела вид просторного зала с дневным освещением.

Читатель понимает, что это было сердце корабля, дом для всех, кто жил на борту, — столовая, спальня, место для упражнений, место отдыха для свободных от вахт — употребления, возможные благодаря законам, которыми жизнь здесь была расписана по минутам, и распорядку вахт, неодолимому, как смерть.

В дальнем конце каюты находилась приподнятая на несколько ступенек платформа. На ней сидел хортатор и деревянным молотком отбивал по столу ритм для гребцов, справа были водяные часы, отмеряющие время вахт. Выше находилась еще одна платформа, огороженная позолоченными поручнями, где и расположился трибун, ибо с этого места видно было все, а небольшое ложе, стол и кафедра, или стул с мягким сиденьем, подлокотниками и высокой спинкой, придавали ему даже элегантный вид — максимально дозволенная императором элегантность.

Так, удобно расположившись в кресле, в военном плаще, наполовину скрывшем тунику, с мечом на поясе, Аррий не спускал бдительных глаз со своей команды и сам был на виду. Он критически осматривал все, что находилось в поле зрения, но наибольшее внимание уделял гребцам. Читатель, несомненно, последует его примеру, но будет смотреть с большим сочувствием, тогда как Аррий, по обыкновению рабовладельцев, интересовался только результатами.

Зрелище само по себе было весьма простым. Вдоль обоих бортов тянулось, на первый взгляд, три ряда скамей; но присмотревшись внимательнее, наблюдатель узнавал в них ряд банок, у которых вторая и третья скамьи находились позади и выше предыдущих. Чтобы разместить в ограниченном пространстве шестьдесят гребцов с одной стороны, было сделано девятнадцать банок друг за другом с интервалом в один ярд, двадцатая же располагалась так, что ее верхнее сиденье находилось точно над нижним сиденьем первой. Такая система предоставляла каждому гребцу достаточно места, если он точно соразмерял свои движения с движениями остальных, как солдат, шагающий в плотном строю.

Что касается гребцов, то находившиеся на первой и второй скамьях сидели, гребцу же третьей, работающему самым длинным веслом, приходилось стоять. Рукоятки весел были залиты свинцом и около центра тяжести фиксировались в эластичных уключинах, что позволяло при необходимости едва касаться лопастями воды — этот прием назывался «перо», — но в то же время повышало требования к искусству гребцов, поскольку эксцентричная волна грозила в любой момент вышибить неосторожного со скамьи. Каждый проем был для сидящего у него раба источником воздуха. Свет струился сквозь решетку, которая служила полом в проходе между палубой и фальшбортом. Так что в некоторых отношениях условия могли быть гораздо худшими. Однако не следует думать, что жизнь рабов была приятной. Общение между ними запрещалось. День за днем они молча занимали свои места, в часы работы не могли видеть лиц друг друга, короткий отдых отдавался сну и поглощению пищи. Они никогда не смеялись, никто не слышал, чтобы они пели. Какая польза от языка, если вздох или стон может выразить все, что чувствуют эти люди, а думать они вынуждены молча? Существование несчастных походило на подземный ручей, медленно и трудно струящийся к устью, где бы оно ни находилось.

О сын Марии! Сейчас у меча есть сердце, и в этом твоя слава! Сейчас, но в дни, о которых мы пишем, изнурительный труд пленников на стенах, дорогах, в рудниках и на галерах, торговых и военных, был невыносимым. Когда Друнлиус одержал для своей страны первую морскую победу, на веслах работали римляне, и гребцы разделили славу с моряками. Скамьи, которые пытаемся описать мы, изменились с завоеваниями, они говорят и о политике, и о военном искусстве Рима. Едва ли не все народы имели здесь своих сыновей, большей частью военнопленных, отобранных по признаку силы и выносливости. Вот сидит британец, перед ним — ливиец, а сзади крымчанин. Повсюду увидишь скифов, галлов и себастийцев. Римский каторжник разделил судьбу гота и лангобарда, еврея и эфиопа, варваров с берегов Меотиса. Здесь афинянин, там рыжеволосый дикарь-ирландец, вон голубоглазые гиганты кимбирлийцы.

В труде гребцов недостаточно искусства, чтобы дать пищу их грубым мозгам. Нагнуться, на себя; перо, лопасть, глубже — вот и все, что от них требовалось; чем больше автоматизма в движениях, тем лучше. Даже внимание к морю за бортом со временем становилось инстинктивным. И вот после долгой службы несчастные превращались в животных — терпеливых, бессмысленных, покорных — в создания с мощной мускулатурой и уснувшим разумом, живущие скудными, но дорогими воспоминаниями; и в конце концов приходили в полубессознательное состояние, в котором ничтожество делалось привычкой, а душа смирялась с беспросветным существованием.

Справа налево, час за часом раскачивался в своем удобном кресле трибун и думал о чем угодно, только не о печальной участи рабов на скамьях. Их движения, абсолютно одинаковые по всей длине галеры, со временем надоели своей монотонностью, и тогда он начал развлекаться, изучая каждого гребца. Своим стилом он отмечал недостатки, думая, что при благоприятном исходе выберет из пиратов замены на некоторые места.

Не было нужды знать имена рабов, попавших на галеру, как в могилу; для удобства они заменялись номерами на скамьях. Острый взгляд трибуна перемещался с одного сиденья на другое, пока не дошел до скамьи номер шестьдесят, которая, как указывалось выше, принадлежала последней банке слева, но для экономии места размещалась над первой скамьей первой банки. Там взгляд задержался.

Скамья номер шестьдесят находилась чуть выше уровня платформы и всего в нескольких футах от нее. Свет, падавший сквозь решетку, позволял трибуну досконально разглядеть гребца: напряженного и, как все его товарищи, голого, за исключением набедренной повязки. Кое-чем, однако, он выгодно отличался от прочих. Он был очень молод — не старше двадцати лет. Далее, — Аррий любил не только кости, но был ценителем физической красоты человеческого тела и, бывая на берегу, не упускал случая посетить гимнасии, чтобы полюбоваться знаменитыми атлетами. У какого-то, вероятно, тренера, он почерпнул мысль, что сила зависит столько же от качества, сколько и от количества мускулов, а победа в состязаниях — столько же от ума, сколько от силы. Приняв доктрину, он постоянно искал ей подтверждений.

Читатель может поверить нам, что в поисках совершенства, как ни часто он им предавался, трибун редко находил желаемое — фактически никогда он не видел такого тела, как это.

В начале каждого движения весла тело и лицо гребца были обращены в профиль к платформе, в конце же тело оказывалось повернутым вполоборота. Грация и легкость движений поначалу вызвали сомнения в добросовестности, скоро, впрочем, отвергнутые: то, как твердо держали руки весло, занося его, и как сгибалось оно на рабочем ходе, было достаточным доказательством прилагаемых усилий и искусства гребца, что обратило мысли критика в кресле к поискам комбинации ума и силы, подтверждающей теорию.

В ходе изучения Аррий отметил молодость объекта наблюдения — не предаваясь сантиментам по этому поводу, — хороший рост, а также совершенство верхних и нижних конечностей. Может быть, руки длинноваты, но этот недостаток хорошо скрывала масса мускулов, которые при некоторых движениях бугрились, как узловатые канаты. На теле просматривалось каждое ребро, но худоба была здоровым избавлением от лишнего жира, чего так добивались на палестрах. А главное, в действиях гребца была гармония, напоминавшая о теории трибуна и усиливавшая его интерес.

Скоро он поймал себя на том, что ждет возможности увидеть лицо анфас. Голова была хорошей формы и сидела на шее, широкой у основания, но гибкой и грациозной. Черты лица в профиль казались восточными, а тонкость их выражения говорила о хорошей крови и живом духе. Новые наблюдения углубили интерес трибуна.

— Клянусь богами, — говорил он себе, — парень произвел на меня впечатление! Он многое обещает. Я узнаю о нем побольше.

В это мгновение гребец повернулся и взглянул на него.

— Еврей! И совсем мальчик!

Под пристальным взглядом большие глаза раба еще увеличились, кровь бросилась в лицо, и весло чуть помедлило. Однако в следующее мгновение сердито ударил молоток хортатора. Гребец опомнился, отвернулся от исследователя и, будто упрекнули именно его, сделал «перо». Когда он снова взглянул на трибуна, — сказать, что он был изумлен, совершенно недостаточно — на него смотрели с доброй улыбкой.

Тем временем галера подошла к Мессинскому проливу и, миновав город с тем же именем, вскоре повернула на восток, оставив за кормой темное облако Этны.

Всякий раз, возвращаясь на свою платформу в каюте, Аррий возобновлял изучение гребца, повторяя про себя:

— У парня есть дух. Евреи не варвары. Я узнаю о нем побольше.

ГЛАВА III

Аррий и Бен-Гур на палубе

Четвертый день «Астрея» — так называлась галера — летела по Ионийскому морю. Небо было чистым, и ветер будто нес добрую волю богов.

Поскольку была возможность встретить флот до острова Кифера, где назначалась встреча, Аррий проводил много времени на палубе. Он досконально изучил корабль и, в основном, остался доволен. Когда же оказывался в каюте, мысли неизменно возвращались к гребцу номер шестьдесят.

— Знаешь ли ты человека, который встал с той скамьи? — спросил он наконец хортатора.

В это время происходила смена вахт.

— Номер шестьдесят?

— Да.

Начальник присмотрелся к гребцу.

— Как ты знаешь, — ответил он, — корабль только вышел из рук мастеров, и люди так же новы для меня, как судно.

— Он еврей, — в задумчивости произнес Аррий.

— Благородный Квинт проницателен.

— Он очень молод, — продолжал Аррий.

— Но это наш лучший гребец, — был ответ. — Я видел, как гнется его весло.

— Каков его характер?

— Послушен, больше сказать не могу. Однажды он обратился ко мне с просьбой.

— О чем?

— Просил сажать поочередно на правую и левую сторону.

— Объяснил, зачем?

— Он заметил, что у гребцов, сидящих постоянно на одной стороне, деформируется тело. Сказал еще, что во время шторма или боя, может понадобиться пересадить его, а он не справится.

— Клянусь Поллуксом! Это идея. Что еще ты заметил за ним?

— Он чистоплотнее других.

— Римская черта, — одобрил Аррий. — Слышал что-нибудь о его истории?

— Ни слова.

Трибун на минуту задумался и направился к креслу.

— Если я окажусь на палубе, когда он будет меняться, — сказал Аррий, задержавшись, — пришли. Пусть придет один.

Два часа спустя Аррий стоял под аплюстрой. Он плыл навстречу важному событию, а пока делать было нечего. В таком настроении ничто не бывает так полезно уравновешенному человеку, как философия. Кормщик сидел держа руку на веревке, управлявшей рулевыми веслами. В тени паруса спало несколько матросов, а на рее сидел впередсмотрящий. Подняв глаза от солнечных часов, установленных под аплюстрой для контроля курса, Аррий увидел приближающегося гребца.

— Начальник приказал мне найти тебя, благородный Аррий. Я пришел.

Аррий осмотрел фигуру, высокую, жилистую, блестящую на солнце — осмотрел с восхищением и мыслью об арене; однако и манеры не ускользнули от его внимания: голос свидетельствовал о жизни, по крайней мере часть которой прошла под изысканным влиянием; глаза были чисты и открыты. Проницательный взгляд не нашел в лице никаких свидетельств преступных наклонностей, но лишь следы глубокой и долгой скорби, легших на него, как патина на старые картины. Под впечатлением своих наблюдений римлянин заговорил, как пожилой человек с юношей, а не хозяин с рабом.

— Хортатор сказал, что ты его лучший гребец.

— Хортатор добр, — ответил гребец.

— Давно в море?

— Около трех лет.

— У весла?

— Я не помню дня, когда был бы свободен от него.

— Этот труд тяжел; немногие выдерживают год, а ты — мальчик.

— Благородный Аррий забывает, что выносливость зависит от духа. Благодаря ему слабый иногда переживает сильного.

— Судя по речи, ты еврей.

— Мои предки были евреями задолго до появления первого римлянина.

— Ты не потерял упрямую гордость своей расы, — сказал Аррий, заметив, как вспыхнуло лицо юноши.

— Гордость громче в цепях.

— И в чем же основание твоей гордости?

— В том что я — иудей.

Аррий улыбнулся.

— Я не бывал в Иерусалиме, но слышал о его князьях. Даже знал одного. Он был купцом и плавал по морям. Этот человек мог быть царем. Кто ты?

— Я отвечаю с галерной скамьи. Я раб. Мой отец был князем иерусалимским и как купец плавал по морям. Его знали и ценили в приемных великого Августа.

— Его имя?

— Ифанар из дома Гура.

Трибун удивленно поднял руку.

— Сын Гура? Ты?

Помолчав, он спросил:

— Что привело тебя сюда.

Иуда опустил голову, и грудь его заходила. Справившись с чувствами, он прямо взглянул на трибуна и ответил:

— Я был обвинен в покушении на прокуратора Валерия Гратуса.

— Ты? — воскликнул Аррий, еще более пораженный, отступая на шаг. — Это был ты? Об этой истории говорил весь Рим. Я узнал о ней, когда мой корабль шел по реке мимо Лодинума.

Они молча смотрели друг на друга.

— Я думал, что семья Гура исчезла с лица земли, — заговорил Аррий.

Поток воспоминаний заставил юношу забыть о гордости, на щеках заблестели слезы.

— Мать, мать! И маленькая Тирза! Где они? О трибун, благородный трибун, если ты знаешь что-то о них, — он сцепил руки в мольбе, — скажи мне. Скажи, живы ли они, и где, если живы? Что с ними? Молю, скажи!

Он подошел к Аррию так близко, что руки его касались тоги хозяина.

— Три года прошло с того ужасного дня, о трибун, и каждый их час стоил целой жизни мучений — жизни в бездонном колодце, на дне которого — смерть; и единственное облегчение — труд; и за все это время ни слова, ни шепота. О, если бы, будучи забыты, мы могли забывать! Если бы я мог спрятаться от этой сцены: сестра, оторванная от меня, последний взгляд матери! Я знаю дыхание чумы и столкновение кораблей в бою; я слышал, как ревет шторм, и смеялся, когда другие молились: смерть была бы убежищем. Я гну весло? Да, пытаясь напряжением заслонить воспоминания о том дне. Скажи хотя бы, что они мертвы, ибо они не могут быть счастливы, потеряв меня. Я слышал, как они зовут по ночам, видел, как идут по воде. О, не было ничего более истинного, чем любовь моей матери! А Тирза — ее дыхание было дыханием белых лилий. Она была юным ростком пальмы — такой свежей, нежной, грациозной и прекрасной! Весь мой день она превращала в утро. Она приходила и уходила с песней. И эта моя рука, обрушила на них несчастье! Я…

— Ты признаешь вину? — сурово спросил Аррий.

С Бен-Гуром произошла удивительная перемена. Голос стал резче, руки сжались в кулаки, глаза сверкали.

— Ты слышал о Боге моих праотцов, — сказал он, — о бесконечном Иегове. Его истиной и могуществом, любовью его к Израилю клянусь: я невиновен!

Трибун был тронут.

— О благородный римлянин! — продолжал Бен-Гур, — подари мне немного доверия и направь во тьму, которая становится темнее с каждым днем, лучик света!

Аррий прошелся по палубе.

— Тебя судили?-спросил он, вдруг остановившись.

— Нет!

Римлянин удивленно поднял голову.

— Без суда нет свидетелей! Кто осуществлял правосудие?

Нужно вспомнить, что никогда римляне не были так привержены закону и его форме, как в годы упадка.

— Меня связали и бросили в камеру Крепости. Я никого не видел. Никто не говорил со мной. На следующий день солдаты доставили меня к морю. С тех пор я галерный раб.

— Чем ты можешь доказать свою невиновность?

— Я был мальчиком, слишком юным для заговора. Гратуса я видел впервые. Если бы я собирался убить его, то не среди дня, когда он ехал во главе легиона, — я не мог бы бежать. Я принадлежал к классу наиболее дружественному римлянам. Моего отца отличали за службу императору. У меня не было причин для преступления, тогда как все: состояние, семья, жизнь, совесть, Закон — который для сына Израиля превыше всего — должно было остановить мою руку, как бы твердо ни было намерение. Я не был безумен. Смерть лучше позора, я верю в это до сих пор.

— Кто был с тобой, когда был нанесен удар?

— Я был на крыше — на крыше отцовского дома. Со мной была Тирза. Мы перегнулись через парапет, чтобы посмотреть на проходящий легион. Кусок черепицы обломился под моей рукой и упал на Гратуса. Я думал, что убил его. Какой ужас я тогда почувствовал!

— Где была твоя мать?

— В комнате внизу.

— Что стало с ней?

Бен-Гур сцепил руки, и вздох его был подобен стону.

— Я не знаю. Я видел, как ее тащили прочь — вот и все. Они выгнали из дома все живое — даже скот — и запечатали ворота. Значит, она не должна была вернуться. Я прошу о ней. Одно слово! Она-то ни в чем не виновна. Я могу простить… но извини, благородный трибун! Раб не может говорить о прощении и мести. Я прикован к веслу пожизненно.

Аррий слушал внимательно. Он призвал на помощь все свои знания о рабах. Если продемонстрированные чувства не искренни, то перед ним великий актер; если же подлинны, в невиновности еврея нет сомнений; а если он невиновен, с какой слепой яростью была использована власть! Погубить целую семью из-за несчастного случая! Мысль потрясла его.

Ни в чем провидение не было столь мудро, как в том, что наши занятия, как бы грубы и кровавы они ни были, не лишают нас морали; что такие качества, как справедливость и милосердие, если мы обладали ими на самом деле, остаются жить, как цветы под снегом. Трибун умел быть безжалостным, иначе он не подходил бы для своей должности, но мог быть и справедливым; видя дурное, он немедленно старался исправить его. Команды кораблей, на которых он служил, вскоре начинали говорить о нем как о хорошем трибуне. Проницательному читателю не нужно лучшего описания характера.

В данном случае многие обстоятельства сложились на пользу молодому человеку, причем о некоторых из них можно только догадываться. Возможно, Аррий знал, но не любил Валерия Гратуса. Возможно, он был знаком со старшим Гуром.

На мгновение трибун заколебался. Власть его огромна. Он самодержец на своем корабле. Вся его природа требовала милосердия. Вера его была завоевана. Однако, говорил он себе, спешить некуда — точнее, нужно спешить к Кифере и нельзя лишаться лучшего гребца. Он подождет, он узнает больше, по крайней мере, убедится, что это действительно князь Гур и что у него добрые намерения. Обычно рабы лгут.

— Довольно, — сказал он вслух. — Иди.

Бен-Гур поклонился, еще раз взглянул в лицо хозяина, но не нашел там надежды. Он медленно повернулся, оглянулся и сказал:

— Если ты еще подумаешь обо мне, помни, что я просил только слова о матери и сестре.

Он двинулся прочь.

Аррий провожал его восхищенным взглядом.

«Клянусь Поллуксом! — думал он. — Если его обучить, какой человек для арены! Какой бегун! Боги, какая рука для меча или цестуса!»

— Стой! — сказал он вслух.

Бен-Гур остановился, и трибун подошел к нему.

— Если бы ты оказался на свободе, что бы ты стал делать?

— Благородный Аррий шутит! — губы Иуды задрожали.

— Нет, клянусь богами, нет.

— Тогда отвечу с радостью. Я посвятил бы себя первому долгу. Я не знал бы иного. Я не знал бы покоя, пока не вернул домой мать и Тирзу. Я отдал бы каждый день и час их счастью. Я был бы им вечным рабом. Они потеряли много, но, клянусь Богом праотцов, я вернул бы им больше!

Ответ был неожиданным для римлянина. На мгновение он растерялся.

— Я говорил о твоих наклонностях, — сказал он, собравшись с мыслями. — Если твои мать и сестра умерли или не могут быть найдены, что бы ты делал?

Бледность покрыла лицо Бен-Гура, и он посмотрел на море. Победив какое-то сильное чувство, повернулся к трибуну.

— Чем бы я занялся?

— Да.

— Трибун, я отвечу честно. В ночь перед тем самым днем я получил разрешение стать солдатом. Намерение мое не переменилось, а поскольку на земле есть только одна школа войны, туда бы я и пошел.

— На палестру! — воскликнул Аррий.

— Нет, в римский лагерь.

— Но прежде ты должен научиться владеть оружием.

Хозяин не должен давать такие советы рабу. Не переводя дыхания, Аррий заговорил холоднее.

— Теперь иди, — сказал он, — и не строй напрасных планов. Быть может, я играл с тобой. Или, — он отвел глаза, — или, если будешь думать, выбирай между славой гладиатора и солдатской службой. Первая может принести благоволение императора, а вторая не принесет тебе ничего — ты не римлянин. Иди!

Скоро Бен-Гур снова был на своей скамье.

Труд легок, когда на сердце легко. Надежда влетела в грудь Иуды, как певчая птичка. Предупреждение трибуна: «Быть может, я играл с тобой», было отметено. Важный римлянин вызвал его, спросил о его истории — это был хлеб для изголодавшегося духа. Конечно, это добрый знак. На скамью пролился свет надежды и он молился:

— Господи! Я истинный сын Израиля, которого ты так любил! Помоги мне, молю!

ГЛАВА IV

«N 60»

В Антемонской бухте, к северу от острова Кифера, собралось сто галер. Трибун делал смотр своего флота. Он пришел к Наксосу, самому большому острову Киклад, брошенному на полпути между Грецией и Азией, как огромный камень на проезжей дороге. Здесь никто не мог бы проскользнуть незамеченным римлянами, а кроме того, в любой момент можно было устремиться в погоню за пиратами, будь они в Эгейском море или Средиземном.

Когда флот выстроился под гористым берегом острова, доложили о приближающейся с севера галере. Аррий вышел навстречу. Это оказался транспорт из Византии, и от капитана трибун получил самые необходимые сведения.

Пираты собрались со всех дальних берегов Понта Эвксинского. Среди них был даже представлен Танаис. Все приготовления совершились тайно. Первое известие было получено только после того, как они вышли из Фракийского Босфора и потопили встреченный флот. Оттуда и до Геллеспонта, все, бороздившее море, становилось их добычей. В пиратской эскадре насчитывалось до шестидесяти галер, хорошо снаряженных и укомплектованных экипажем. Из них лишь несколько были биремами, все же остальные — триремы. Командовал грек, и большинство штурманов, хорошо знакомых, как говорили, со всеми восточными морями, — тоже греки. Попавшая в их руки добыча не поддавалась исчеслению. Не меньшей оказалась посеянная ими паника — она охватила не только море: города стояли с запертыми воротами и выставляли ночные дозоры на стенах. Морское движение почти прекратилось.

Где же пираты теперь? И на этот, наиболее интересовавший его вопрос Аррий получил ответ.

Разграбив Гефестию на острове Лемнос, противник направился к Фессалийской группе и, по последним сообщениям, исчез где-то между Эвбеей и Элладой.

Таковы были новости. Вскоре жители острова, собравшиеся на вершинах гор, чтобы понаблюдать за редким зрелищем ста кораблей, маневрирующих одной эскадрой, увидели, как авангард внезапно повернул на север, а остальные последовали за ним, подобно кавалерийской колонне. Вести о пиратах достигли острова, и теперь, проследив за белыми парусами, пока они не растворились на горизонте, островитяне исполнились покоя и благодарности. То, на что Рим налагал свою сильную руку, он всегда защищал: взамен налогов он давал безопасность.

Трибун был более чем удовлетворен действиями противника, за которые, несомненно, следовало благодарить Фортуну. Она вовремя доставила весть и привела врага именно в те воды, где его полное уничтожение оказывалось неизбежным. Аррий знал, какой кавардак может устроить в Средиземном море одна ускользнувшая галера, как трудно бывает найти и догнать ее; знал он также и то, насколько большую славу получит уничтоживший всех пиратов в одном сражении.

Если читатель возьмет карту Греции и Эгейского моря, он заметит остров Эвбея, вытянувшийся вдоль берега, как бастион против Азии, отделенный от континента каналом сто двадцати миль длиной и едва восьми шириной. Некогда в этот канал вошел с севера флот Ксеркса, а теперь — наглый эвксинский рейд. На берегах Пеласгского и Мелиакского заливов стоят богатые города, обещающие хорошую поживу. Взвесив все, Аррий пришел к выводу, что разбойников следует искать где-то под Фермопилами. Он благословил свою удачу и приказал закрыть пролив с юга и с севера, не теряя ни часа, не задерживаясь даже ради фруктов, вина и женщин Наксоса. Поэтому он плыл без остановок и задержек до самого заката, когда на темнеющем небе вырисовался силуэт горы, и штурман доложил о приближении эвбейского берега. Флот поднял весла, а когда движение было возобновлено, пятьдесят галер отправились к нижнему входу в канал, пятьдесят же других повернули носы к морской стороне острова, получив приказ как можно быстрее достичь верхнего входа и спускаться навстречу первому отряду, прочесывая акваторию.

Нужно отметить, что каждый из отрядов был слабее пиратского, но зато они обладали рядом преимуществ, не последнее из которых — дисциплина, невозможная в беззаконных ордах, как бы смелы они ни были. И даже если — в этом заключалась мудрая предусмотрительность трибуна — если по несчастью один из отрядов потерпит поражение, другой захватит ослабленного победой противника врасплох.

Тем временем Бен-Гур сменялся на своей скамье каждые шесть часов. Отдых в Антемонской бухте освежил его, весло не утомляло, и начальник на платформе не имел к гребцу никаких претензий.

Люди, как правило, не сознают, какое благо знать, куда они идут. Но если заблудившийся бывает потрясен своим положением, то насколько тяжелее чувствовать, что тебя влекут в неизвестность. Привычка лишь относительно ослабила это чувство в Бен-Гуре. Час за часом налегая на весло, он никогда не мог избавиться от желания узнать, где находится и куда плывет; сейчас же это желание подхлестывалось надеждой на новую жизнь, поселившейся в груди после разговора с трибуном. Чем уже проходимое кораблем место, тем сильнее качка — качка была сильной. Казалось, он слышит каждый звук на корабле, и он вслушивался в эти звуки так, будто каждый из них нес ему какую-то весть; он смотрел в решетку над головой, а через нее — на свет, столь малая часть которого принадлежала гребцу, и ожидал, сам не зная чего; не раз он ловил себя на том, что готов обратиться с вопросом к начальнику на платформе, что, несомненно, удивило бы достойного римлянина больше, чем любая перипетия морского сражения.

За свою долгую службу Бен-Гур научился по углу солнечных лучей, падающих в трюм, примерно определять направление, в котором движется судно. Это, разумеется, относилось только к ясным дням, как тот, который добрая Фортуна слала теперь Аррию. Опыт не подвел его в пути от Китиры. Думая, что галера движется к древней Иудее, он чутко реагировал на малейшее изменение курса. Болью отдался в нем упомянутый поворот на север, предпринятый близ Наксоса, о причине которого гребец, разумеется, не мог и предполагать, ибо — как следует помнить — он, подобно своим товарищам-рабам, не имел ни малейшего представления об экспедиции и никак не был заинтересован в ее целях. Его место было у весла — всегда, шло ли судно под парусом или стояло на якоре. Лишь раз за все три года он смог взглянуть на море с палубы. Мы присутствовали при этом.

Когда садящееся солнце увело из трюма последний луч, галера продолжала двигаться на север. Упала ночь, но Бен-Гур по-прежнему не замечал изменений курса. К этому времени с палубы начал доноситься запах благовоний.

— Трибун у алтаря, — подумал он. — Не в бой ли мы спешим? Он начал присматриваться и прислушиваться к происходящему вокруг.

Он побывал уже во многих битвах, не увидев ни одной. Сидя на скамье, гребец слышал шум боя над головой и за бортом, пока не узнал все его оттенки почти так же хорошо, как певец выучивает ноты песни. Не менее досконально изучил он все приготовления к схватке, из которых самым непременным была жертва богам. Обряд — тот же, что в начале путешествия, — всегда служил Бен-Гуру надежным знаком.

Сражение, заметим, значило для него и его товарищей — рабов совсем не то, что для обитателей палубы, — не связанные с ним опасности занимали их мысли, но то, что поражение означает перемену судьбы: может быть, свободу, а по меньшей мере — смену хозяев, что могло оказаться к лучшему.

В положенное время зажглись фонари у лестниц, и трибун спустился с палубы. По его слову воины надели доспехи. Еще слово, и осматриваются боевые машины, на пол складываются копья, дротики, стрелы в больших колчанах, ставятся чаны с зажигательным маслом и корзины с шарами из распушенного хлопка. Когда же трибун облачился в доспехи, сомнений в смысле происходящего не осталось, и Бен-Гур приготовился к последнему бесчестию своей службы.

К каждой из скамей крепились тяжелые ножные кандалы. Хортатор двинулся вдоль рядов, приковывая гребцов, что не оставляло им другого выбора, кроме повиновения, а в случае неудачи — никакой надежды на бегство.

Каждый из сидящих на скамье ощущал позор, и Бен-Гур более остро, чем другие. Вскоре звон железа сказал ему, что начальник завершает круг и скоро подойдет; не вмешается ли трибун?

По желанию читателя мысль может быть объяснена эгоизма или тщеславием, которые в эти минуты, несомненно, владели евреем. Если, идя в бой, трибун вспомнит о Бен-Гуре, значит решение принято, и он отличен от товарищей по несчастью — а это подтверждало бы надежду.

Бен-Гур напряженно ждал. Секунды казались веками. При каждом взмахе веслом он взглядывал на трибуна, который, завершив несложные приготовления, безмятежно отдыхал на своем ложе; номер шестьдесят мрачно посмеялся над своей самонадеянностью и решил больше не смотреть в ту сторону.

Хортатор приближался. Вот он уже у номера первого — как ужасно звучит лязг цепей! Наконец номер шестьдесят. С равнодушием отчаяния Бен-Гур уравновесил весло и протянул ногу. В это мгновение трибун оживился… сел… подозвал начальника.

Когда еврей опустил весло в воду, казалось, весь борт галеры окрасился розовым. Он не слышал, что сказал хортатору трибун, но довольно того, что цепь по прежнему валялась на полу, а начальник вернулся к своей платформе и взялся за молоток. Никогда еще эти удары не казались Бен-Гуру музыкой. Припадая грудью к залитой свинцом рукоятке, он греб изо всех сил, греб так, что весло гнулось, готовое переломиться.

Начальник подошел к трибуну и, улыбаясь, указал на номер шестьдесят.

— Какая сила! — сказал он. — И какой дух! — ответил трибун. — Клянус Поллуксом! Без цепи от него больше толку. Не приковывай больше.

Сказав это, Аррий снова растянулся на своем ложе. Корабль час за часом бежал на веслах по легкой зыби. Свободные от вахт спали, спал Аррий на ложе и воины на полу.

Один, два раза сменяется Бен-Гур, но спать он не может. Три года ночи, и наконец во тьме прорезался луч! Затерянный в бескрайнем море увидел землю! Такая долгая смерть, и вот — дрожь возрождения. Сон не для такого часа. Надежда обращается к будущему, настоящее же и прошедшее — всего лишь ее служанки, готовые доставить импульс или нужные обстоятельства. Пробужденная трибуном надежда вела в безграничные дали. Чудо не в том, что воображаемые плоды надежды могут делать нас такими счастливыми, а в том, что мы способны воспринимать их, как реальность. Подобно зернам пурпурного мака, они усыпляют наш рассудок. Скорбь утихает, дом возрождается, мать и сестра снова в его объятиях — вот образы, делавшие Бен-Гура в те мгновения счастливее, чем когда-либо прежде. То, что «Астрея» несет его навстречу ужасному бою, не имеет сейчас значения. Образы не были мечтой — они были. И потому счастье его было столь велико, столь полно, что в готовом разорваться сердце не осталось места для мести. Мессала, Гратус, Рим и все горькие воспоминания, связанные с ними, подобно миазмам прошедшей эпидемии остались внизу, а он летел по воздуху, далекий и недостижимый, внимающий пению звезд.

На воду легла густая предрассветная тьма, когда спустившийся с палубы человек быстро подошел к платформе и разбудил трибуна. Аррий встал, надел шлем, взял меч и щит и направился вслед за командиром моряков.

— Пираты близко. Вставайте и будьте готовы, — сказал он, поднялся по лестнице, вышел к звездам — спокойный, уверенный в себе настолько, что можно было подумать, глядя на него: «Вот счастливый эпикуреец, идущий на свою пирушку!»

ГЛАВА V

Морское сражение

Каждая душа на борту, и даже сам корабль проснулись. Офицеры разошлись по местам. Воины разобрали оружие и, став во всем похожими на легионеров, были расставлены для боя. Колчаны со стрелами и охапки дротиков лежали на верхней палубе. У центральной лестницы стояли наготове чаны с маслом и корзины зажигательных шаров. Горели дополнительные фонари. Свободные от вахты гребцы стояли под охраной перед своим начальником. Провидению было угодно, чтобы Бен-Гур находился в числе последних. Сверху до него доносились приглушенные звуки окончательных приготовлений: матросы сворачивали парус, натягивали сети, изготавливали для боя машины, развешивали по бортам щиты из бычьих шкур. Но вот снова наступила тишина, полная смутных страхов и ожиданий, которые и расшифровывают слово «готовы».

По сигналу с палубы, переданному хортатору младшим офицером, все весла замерли.

Что это? Из ста двадцати рабов, прикованных к скамьям, никто даже не задал себе этот вопрос. Ничто не побуждало их к бою. Патриотизм, любовь или честь, долг — все это не имело Для них никакого отношения к происходящему. Единственное, что они ощущали, — страх человека, беспомощно и слепо влекомого навстречу опасности. Возможно, даже самые неразвитые из них, балансируя веслом, думали о том, что может произойти, но не обещали себе ничего, ибо победа стянет их цепи еще туже, а в поражении они разделят судьбу корабля, сгорев или пойдя на дно вместе с ним.

Они не могли спросить о происходящем снаружи. Кто был противником? Что, если друзья, братья, соотечественники? Задумавшись об этом, читатель поймет, какая необходимость двигала римлянином, приковывающим несчастных к скамьям.

Впрочем, времени для таких размышлений у них было немного. Звук строящихся за кормой галер привлек внимание Бен-Гура, и «Астрея» закачалась на мелких волнах. Он понял, что сзади находится целый флот, маневрирующий и строящийся, возможно, для атаки.

Новый сигнал с палубы. Весла опустились, и галера едва ощутимо двинулась вперед. Ни звука снаружи, ни звука внутри, но каждый инстинктивно пошире расставил ноги, приготовившись к удару, и само судно, казалось, прониклось этим чувством, затаило дыхание и кралось, как тигр.

В таких ситуациях теряется представление о времени, и Бен-Гур не мог оценить, сколько они прошли. Наконец, трубы на палубе громко пропели длинную, чистую ноту. Доска хортатора зазвенела. Гребцы до предела занесли весла, полностью погрузили их и разом рванули изо всех сил. Галера, дрожа каждой доской, ответила прыжком. Прозвучали новые трубы — только сзади, ни одной впереди, откуда доносился лишь усиливавшийся гомон голосов.

Мощный удар. Гребцы перед платформой начальника качнулись, некоторые упали со скамей; судно осело на корму, затем выпрямилось и пошло вперед еще более неудержимо, чем прежде. Пронзительные крики ужаса перекрыли звуки труб и ломающегося дерева, Бен-Гур чувствовал, как киль под ногами крошит и топит что-то. Люди вокруг в страхе глядели друг на друга. С палубы донесся вопль восторга: римский клюв победил! Но кто были те, кого приняло море? На каком языке они говорили, с какой земли пришли?

Ни остановки, ни промедления! «Астрея» рвалась вперед. Матросы, сбегая по лестнице, окунали хлопковые шары в чан с маслом и бросали их своим товарищам наверху. К ужасам сражения добавлялся огонь.

Галера накренилась так, что верхние гребцы едва удержались на скамьях. И снова радостные крики римлян мешались с криками отчаяния. Вражеское судно, подхваченное рычагом на носу «Астреи», было поднято в воздух, чтобы затем быть сброшенным и утонуть.

Крики нарастали справа, слева, впереди и сзади, превращались в неописуемый гам. Время от времени треск дерева и крики ужаса говорили, что еще одно судно разбито и идет ко дну, а команда его тонет в водоворотах.

Однако потери несли обе стороны. То и дело через люк спускали римлянина в доспехах и клали его, истекающего кровью, иногда умирающего, на пол.

Временами в каюту врывались клубы дыма, смешанного с паром, воняющего горелой человеческой плотью, и тогда тусклый свет превращался в желтую муть. Задерживая дыхание в такие минуты, Бен-Гур понимал, что они проходят мимо корабля, горящего вместе с прикованными к скамьям гребцами.

Все это время «Астрея» пребывала в движении. Но вдруг она остановилась. Передние весла были выбиты из рук гребцов, а гребцы — со своих скамей. На палубе поднялась бешеная беготня, о бока со скрежетом терлись чужие борта. Впервые за время боя стук молотка затерялся в шуме. Люди в страхе бросались на пол или в страхе огладывались, ища, где спрятаться. В разгар этой паники какое-то тело свалилось или было сброшено в люк, и упало подле Бен-Гура. Он увидел полуобнаженную грудь, массу упавших на лицо волос, плетеный щит, обтянутый бычьей кожей, — белокожий варвар с севера, лишенный смертью добычи или мести. Как он попал сюда? Железная рука подцепила его с палубы противника — нет, «Астрею» взяли на абордаж! Римляне дерутся на своей палубе.

Холодная дрожь пронизала молодого еврея: Аррий в опасности, может быть, борется за жизнь. Если его убьют!.. Бог Авраама, не допусти этого! Надежды и мечты, пришедшие так поздно, неужели это только надежды и мечты? Мать и сестра, дом, родной очаг, Святая Земля — неужели он не увидит их? Он огляделся; все смешалось в каюте: гребцы, парализованные страхом, сидели на скамьях, люди слепо метались, не разбирая направления, и только начальник, невозмутимый как всегда, напрасно бил своим молотком и ожидал приказов трибуна, демонстрируя в красном полумраке несравненную дисциплину, победившую весь мир.

Пример оказал благоприятное действие на Бен-Гура. Он овладел собой настолько, чтобы осмыслить происходящее. Честь и долг приковывали римлянина к платформе, но от него требовали совсем иного. Если он умрет рабом, кому пойдет на пользу эта жертва? Для него делом долга, если не чести, было остаться в живых. Жизнь его принадлежала семье. Реальные, как никогда, встали перед ним родные образы: он видел простертые руки, слышал зовущие на помощь голоса. Он идет к ним. Он рванулся… и остановился. Увы! Римское правосудие свершилось, и пока приговор в силе, бегство бессмысленно. Во всем огромном мире нет места, где он почувствует себя вне досягаемости имперской власти — ни на суше, ни в море. Пока свобода не будет дана законом, он не сможет жить в Иудее и выполнять сыновний долг, которому решил посвятить себя; жизнь же в другом месте не имела для него цены. Боже правый! Как ждал он, как молился об освобождении! Как долго оно откладывалось! И вот, наконец, трибун подает ему надежду, — как иначе можно истолковать сказанное — и теперь спаситель должен умереть? Мертвые не приходят на помощь живым. Этого не должно быть — Аррий не умрет. По крайней мере, лучше погибнуть вместе с ним, чем жить галерным рабом.

Бен-Гур огляделся еще раз. Бой наверху продолжался; вражеские корабли продолжали крушить борта. Рабы на скамьях изо всех сил пытались разорвать цепи и, убедившись в тщетности усилий, начинали выть, как безумные; охрана бежала наверх; дисциплина бежала вместе с ней, уступив место панике. Нет, начальник не покинул своего места, не утратил обычной невозмутимости — безоружный, если не считать деревянного молотка, стуком которого наполнял каюту. Бен-Гур бросил на него последний взгляд и метнулся прочь — не бежать — искать трибуна.

Одним прыжком преодолел он расстояние до лестницы, вторым — половину ступеней и уже видел кусок багрового от огней неба, кусок моря, покрытого кораблями и их обломками, кусок боя, у штурманской палубы, где множество нападающих теснило горстку защитников, — и в это мгновение ноги утратили опору и он был брошен назад. Пол, на который он упал, вставал дыбом и разваливался на куски, потом вся задняя часть корпуса отделилась, море, шипя и пенясь, рванулось внутрь, тьма и вода поглотили Бен-Гура.

Нельзя сказать, что юный еврей спасся. Помимо обычных, природа хранит неизмеримые силы, проявляющиеся в крайней опасности, но тьма и ревущая, бешено крутящаяся вода лишили его сознания, и даже дыхание он задержал инстинктивно.

Хлынувшая вода бросила его обратно в каюту, где ждала смерть, но уже уйдя на многие сажени вниз, он был выброшен из полого объема вместе с обломками галеры и, еще не достигнув поверхности, ухватился за один из них. Мгновения тьмы показались годами, но они закончились, он наполнил свежим воздухом легкие, стряхнул воду с волос и глаз, забрался повыше на обломок доски и осмотрелся.

Смерть едва не настигла его под волнами, но и здесь она была повсюду — повсюду и во всевозможных формах.

Сквозь густой дым светились ядра пламени, в которых нетрудно было определить горящие суда. Бой продолжался, и еще нельзя было назвать победителя. По воде скользили тени проходящих галер, из-за завесь бурого дыма доносился треск сталкивающихся бортов, но опасность была ближе. Когда «Астрея» пошла под воду, на ее корме, как мы помним, находились римский экипаж и команды двух атаковавших пиратских судов — все они оказались в море. Многие противники вместе вынырнули на поверхность и, цепляясь за одну доску, продолжали схватку, начатую, быть может, еще под водой. Душа друг друга, нанося удары мечами и дротиками, они превратили в арену сражения исполосованные мраком и отблесками света волны. Ему не было дела до их борьбы — все это были враги, каждый из которых, не задумываясь, лишил бы его жизни ради спасительного обломка дерева. Бен-Гур поспешил отгрести в сторону.

В это время донесся плеск весел, и он увидел приближающуюся галеру. Высокий нос казался вдвое выше, блики, как клубки змей, сновали по резьбе на бортах. Вода под килем пенилась.

Он изо всех сил забил ногами, толкая тяжелую, неповоротливую доску. Секунды были драгоценны — половина любой из них могла стоить ему жизни или смерти. И тут из моря на расстоянии вытянутой руки блеснул золотом шлем. Потом показались руки с растопыренными пальцами — большие и сильные руки — раз ухватившись, они не дали бы сбросить себя. Бен-Гур рванулся прочь. Над водой поднялась голова, несущая шлем, руки судорожно забили, голова повернулась, и свет упал на лицо. Рот распахнут, невидящие глаза широко раскрыты, бескровная бледность утопленника — можно ли представить более жуткое зрелище? Но его встретил крик радости, и, не успев снова скрыться под волной, тонущий был схвачен за цепь шлема под подбородком и втащен на доску.

Это был Аррий, трибун.

Прилагая невероятные усилия, Бен-Гур одновременно толкал доску, цеплялся за нее и старался удерживать голову римлянина над водой. Галера прошла, едва не задев их веслами. Прошла прямо по головам со шлемами и без, а за ней осталась только освещенная огнями вода. Раздался приглушенный треск, за которыми последовали человеческие крики, заставившие пловца оглянуться, и жестокое удовольствие коснулось его сердца — «Астрея» отомщена.

После этого ход сражения переменился: оборона превратилась в бегство. Но кто же — победитель? Бен-Гур понимал, как сильно зависят от ответа его свобода и жизнь трибуна. Он подталкивал доску под тело последнего, пока оно не поднялось над водой, после чего прилагал все силы, чтобы удержать спасенного в таком положении. Медленно светало. Он ждал прихода утра с надеждой и страхом. Приведет оно римлян или пиратов? Если пиратов, его подопечный погиб.

Наконец утро настало, заполнив светом неподвижный воздух. Слева виднелась земля — слишком далеко, чтобы плыть туда. Повсюду плавали, подобно ему, спасшиеся на обломках. Кое-где чернели обугленные, порой еще дымящиеся остатки судов. В отдалении стояла галера со свернутым парусом и неподвижными веслами. Еще дальше можно было различить движущиеся точки, которые могли быть кораблями беглецов или преследователей, а могли — птицами.

Так прошел час. Нетерпение еврея росло. Если спасение не придет быстро, Аррий умрет. Порой он казался уже мертвым, так неподвижно лежал. Бен-Гур снял с него шлем, потом — с огромными усилиями — нагрудную пластину. Сердце билось. Это вселяло надежду, но он мог только ждать и, по обычаю своего народа, молиться.

ГЛАВА VI

Аррий усыновляет Бен-Гура

Возвращаясь к жизни, захлебнувшийся испытывает большие муки, чем тонущий. Аррий прошел через все и, наконец, к великой радости Бен-Гура смог говорить.

Постепенно от бессвязных вопросов: «Где я?» и «Кто ты?» он обратился к сражению. Сомнения в победе заставили его чувства вернуться быстрее — чему в немалой степени помог длительный отдых, какой только можно было получить на их утлом плоту. По прошествии времени он стал разговорчив.

— Наше спасение зависит от исхода боя. Однако я понимаю, что ты сделал для меня. Говоря прямо, ты спас мою жизнь, рискуя собственной. Об этом станет известно… но, что бы ни произошло, прими мою благодарность. Если же Фортуна окажется ко мне благосклонной, я отблагодарю тебя так, как подобает римлянину, имеющему власть и возможность доказать свою признательность. Однако, если ты оказал свое благодеяние с действительно добрыми намерениями, а точнее, обращаясь к твоей доброй воле… — он поколебался. — Я прошу у тебя обещания сослужить мне, в определенных условиях, величайшую службу мужчины мужчине. Обещай же сейчас!

— Если дело это не запретно, я выполню его, — ответил Бен-Гур.

Аррий снова опустил голову.

— Ты в самом деле сын еврея Гура? — спросил он чуть погодя.

— Как я и говорил.

— Я знал твоего отца…

Иуда придвинулся ближе — голос трибуна был слаб — и превратился во внимание, ибо ожидал, наконец, услышать весть о доме.

— Я знал его и любил, — продолжал Аррий.

Еще одна пауза, во время которой что — то отвлекло мысли говорившего.

— Не может быть, чТобы ты, его сын, не слышал о Катоне и Бру те. Они были великими, но наибольшее величие принесла им смерть. Умирая, они оставили закон: римлянин не переживает свою удачу. Ты слушаешь?

— Я слышу.

— По обычаю, каждый благородный римлянин носит кольцо. Вот оно, на моей руке. Возьми его теперь.

Он протянул Иуде руку, и тот выполнил просьбу.

— Надень его на свою руку.

Бен-Гур сделал и это.

— Безделушка может оказаться полезной, — говорил далее Аррий. — Я владею имуществом и деньгами. Даже в Риме я считаюсь бога тым. Семьи у меня нет. Покажи кольцо вольноотпущеннику, который управляет имуществом в мое отсутствие, — ты найдешь его на вилле у Мизена. Скажи, как оно к тебе попало, и проси, чего захочешь, или даже всего, — он не откажет. Если останусь в живых, я сделаю для тебя большее: я сделаю тебя свободным и верну в твой дом, к твоей семье, или же ты сможешь заняться тем, чем пожелаешь. Ты слышишь?

— У меня нет выбора, слышать или нет.

— Тогда поклянись. Богами…

— Нет, добрый трибун, я еврей.

— Тогда твоим Богом, или в самой священной форме, какую предполагает твоя вера, клянись выполнить то, о чем я сейчас скажу. Я жду, мне нужно твое обещание.

— Благородный Аррий, судя по твоему тону, меня ждет что-то очень важное. Сначала скажи свое желание.

— И тогда ты пообещаешь?

— Это значило бы уже обещать, а… Славен будь Бог моих отцов! К нам идет корабль!

— Откуда?

— С севера.

— Ты можешь определить национальность по его виду?

— Нет, я сидел на веслах.

— Он несет флаг?

— Нет, не вижу.

Аррий помолчал, по-видимому, глубоко задумавшись.

— Корабль все еще идет к нам? — спросил он наконец. — Да.

— А сейчас ты видишь флаг?

— Он идет без флага.

— И никакого знака?

— Он идет под парусом, у него три ряда весел, движется быстро — вот и все, что я могу сказать.

— Римлянин-победитель нес бы много флагов. Это враг. Теперь слушай, — Сказал Аррий, мрачнея. — слушай, пока я могу говорить. Если галера окажется пиратской, твоя жизнь в безопасности — может быть, они не отпустят тебя на свободу, могут снова по садить на весла, но не убьют. Я же…

Трибун запнулся.

— Клянусь Поллуксом! — продолжал он решительно. — Я слишком стар, что бы пережить бесчестие. Пусть в Риме думают, что Квинт Аррий, как и полагается римскому трибуну, пошел на дно со своим кораблем в разгаре схватки. Вот что ты должен сделать для меня. Если галера окажется пиратской, столкни меня с доски и утопи. Ты слышишь? Поклянись, что сделаешь это.

— Я не буду клясться, — твердо сказал Бен-Гур, — и не сделаю этого. Закон, который превыше всего для меня, о трибун, назвал бы меня убийцей. Забери свое кольцо, — он снял с пальца печать, — забери его вместе со всеми обещаниями на случай избавления.

Правосудие, пославшее меня на галеры до конца жизни, сделало Бен-Гура рабом, но я не раб и не твой вольноотпущенник. Я сын Израиля и — по крайней мере, в эти минуты — сам решаю за себя. Забери кольцо.

Аррий не шевельнулся.

— Не хочешь? Тогда, без злобы и отчаяния, но чтобы освободить себя от ненавистных обязательств, я отдаю твой подарок морю. Смотри, трибун!

Он отшвырнул кольцо. Аррий услышал всплеск, но не поднял глаз.

— Ты сделал глупость, — сказал он, — глупость для человека в твоем положении. Я не завишу от тебя в своей смерти. Жизнь — это нить, которую я смогу перерубить и без твоей помощи, но если я это сделаю, что будет с тобой? Обреченные на смерть предпочитают принять ее из чужих рук по той причине, что душа, которой наделяет нас Платон, восстает против мысли о саморазрушении — вот и все. Если корабль окажется пиратским, я расстанусь с миром. Воля моя тверда. Я — римлянин. Успех и слава превыше всего. Однако, я мог бы помочь тебе — ты не пожелал. Кольцо было единственным свидетелем моей воли. Теперь погибли мы оба. Я умру, жалея о победе и славе, покинувших меня; ты останешься жить, чтобы умереть немного позже, скорбя о священном долге, не выплаченном из-за твоей глупости. Мне жаль тебя.

Теперь Бен-Гуру яснее представились последствия его поступка, но он не поколебался.

— За три года рабства, о трибун, ты был первым, кто обратил ко мне добрый взгляд. Нет, нет! Был другой. — Голос прервался, глаза подернулись дымкой, и он увидел склоненное над собой лицо мальчика, подавшего воды в Назарете. — По крайней мере, — продолжал он, — ты был первым, кто спросил, кто я; протягивая руку за тобой, уже не видящим, последний раз скрывающимся под водой, я, безусловно, думал, сколь многим можешь ты быть полезен мне в моем несчастье, однако мной двигал не только эгоизм — поверь. Более того, Божьей волей познав теперь, что желанный мною исход достижим только чистыми средствами, я скорее умру вместе с тобой, чем стану твоим убийцей. Воля моя так же тверда, как твоя, и ты не изменил бы ее, предложив весь Рим. Распоряжайся наградой по своему усмотрению, трибун, — я не убью тебя. Твои Катон и Брут — младенцы по сравнению с Евреем, оставившим нам Закон.

— Но моя просьба. Разве…

— Приказ весил бы больше, но и его не хватило бы. Я сказал.

Оба ждали в молчании. Бен-Гур часто бросал взгляды на приближающееся судно. Аррий лежал безразличный, с закрытыми глазами.

— Ты уверен, что это враг? — спросил Бен-Гур.

— Полагаю — да, — был ответ.

— Она останавливается и спускает лодку.

— Ты видишь флаг?

— Нет ли другого знака, по которому можно узнать римлян?

— Если галера римская, на верхушке мачты должен быть шлем.

— Так радуйся же! Я вижу шлем.

Однако Аррий не был убежден.

— Люди в лодке подбирают спасшихся. Пираты не столь гуманны.

— Они могут нуждаться в гребцах, — ответил Аррий, вспоминая, быть может, собственный опыт.

Бен-Гур не спускал глаз с неизвестных.

— Корабль удаляется.

— Куда?

— Направо, где стоит брошенная, как мне кажется, галера. Они движутся к ней. Пристали. Послали людей на борт.

Аррий открыл глаза.

— Благодари своего Бога, — сказал он Бен-Гуру, присмотревшись к галерам, — благодари своего Бога, как я благодарю своих. Пираты потопили бы это судно, а не спасали его. По этому и по шлему на мачте я узнаю римлянина. Победа за мной. Фортуна не покинула меня. Мы спасены. Маши, кричи им, зови их скорее. Я буду дуумвиром, а ты!.. Я знал твоего отца и любил его. Он был настоящим князем. От него я узнал, что евреи не варвары. Я возьму тебя с собой. Я сделаю тебя своим сыном. Возноси хвалы своему Богу и кричи матросам. Скорее! Нужно продолжать погоню. Ни один разбойник не должен уйти. Торопи их!

Иуда приподнялся на доске, замахал рукой и закричал изо всех сил; наконец, ему удалось привлечь внимание матросов на лодке, и их подобрали.

Аррия встретили на галере со всеми почестями, полагающимися герою и любимцу Фортуны. Заняв установленное на палубе ложе, он выслушал подробности последней части сражения. Когда все спасшиеся были подняты на борт, а захваченное судно положено в дрейф, он поднял флаг командующего эскадрой и поспешил на север, чтобы присоединиться к флоту и завершить победу. В должное время пятьдесят кораблей, спускавшихся по каналу, перехватили бегущих пиратов и уничтожили, либо взяли в плен всех, до последнего человека. Венчали славу трибуна двадцать захваченных кораблей врага.

По возвращении из экспедиции Аррия ждала теплая встреча на молу в Мизене. Внимание друзей сразу привлек сопровождавший его молодой человек, и, отвечая на вопросы, трибун прочувствованно рассказал историю своего спасения, представив таким образом незнакомца. При этом он тщательно избегал упоминать об истории самого юноши. В конце рассказа он подозвал Бен-Гура и сказал, положив руку на его плечо:

— Добрые друзья, перед вами мой сын и наследник, и, поскольку ему предстоит получить всю мою собственность, если богам будет угодно, чтобы я оставил ее, я называю его вам своим именем и прошу любить, как любите меня.

Как только представилась возможность, усыновление было оформлено законным образом. Так храбрый римлянин сдержал слово, данное Бен-Гуру, и ввел его в мир империи. Через месяц после возвращения Аррия armilustrium был со всей пышностью отпразднован в театре Скаурус. Целая сторона сооружения была занята военными трофеями, среди которых наибольшее восхищение вызывали двадцать корабельных носов, к которым были добавлены aplustra, срубленные с тех же галер, а над ними на обозрение восьмидесяти тысячам зрителей был выставлена надпись:

ЗАХВАЧЕНО У ПИРАТОВ В ЗАЛИВЕ EURIPUS КВИНТОМ АРРИЕМ ДУУМВИРОМ

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ

АЛЬБА. — Если бы король оказался несправедливым и теперь…

КОРОЛЕВА. — Тогда оставалось бы мне ждать, пока придет сама справедливость. Как счастливы те, чья совесть спокойна и кто может ожидать своего суда.

Шиллер, Дон Карлос, акт IV, сцена ХV

ГЛАВА I

Бен-Гур возвращается на Восток

Месяц, в который мы теперь переносимся, — июль; год от рождества Господня двадцать третий; место — Антиохия, царица Востока, город, уступающий в силе только Риму и едва ли не самый населенный в мире.

Существует мнение, что экстравагантность и распущенность тех времен проистекали из Рима, распространяясь оттуда по всей империи, что великие города только отражали нравы своего тибрского хозяина. В этом можно усомниться. На завоевателе сказалось влияние завоеванных. В Греции он нашел источник разложения и снова нашел его в Египте; исследователь, исчерпавший предмет, закроет книги, убежденный в том, что река разврата текла с Востока на Запад и что в Антиохии, древнейшем обиталище ассирийской власти и великолепия, был первый источник смертоносного потока.

Транспортная галера вошла в устье реки Оронт из голубых морских вод. Время близилось к полудню, но несмотря на великую жару, все, кто обладал такой привилегией, собрались на палубе — Бен-Гур среди прочих.

Пять лет привели юного еврея к расцвету мужественности. Хотя одеяние из белого льна отчасти скрывало формы, внешность его была чрезвычайно привлекательной. Более часа провел он на стуле в тени паруса, и за это время несколько пассажиров его национальности безуспешно пытались завязать беседу. Он отвечал на вопросы учтиво, но кратко и на латыни. Чистота речи, изысканные манеры и замкнутость только увеличивали любопытство окружающих. Те, кто присмотрелся к нему поближе, заметили некоторое несоответствие между поведением, отмеченным непринужденной грацией патриция, и некоторыми особенностями внешности. Так руки его были непропорционально длинными, а когда он брался за что-нибудь во время качки, размер ладоней и их очевидная сила завершали наблюдение, в результате чего желание узнать, кто он, смешивалось с интересом к истории его жизни. Другими словами, впечатление, им производимое, лучше всего характеризуется выражением: этому человеку есть что порассказать.

Галера останавливалась по дороге в одном из портов Кипра, где взяла на борт еврея почтенной наружности, спокойного, невозмутимого, патриархального вида. Бен-Гур задал ему несколько вопросов, ответы завоевали его доверие, и привели к пространной беседе.

Случилось также, что, когда галера входила в бухту Оронта, два других судна, замеченные еще в море, обогнали ее и одновременно вошли в реку, при этом оба незнакомца подняли небольшие ярко-желтые флаги. Относительно этих сигналов было сделано множество предположений. Наконец какой-то пассажир обратился за информацией к почтенному еврею.

— Да, я знаю значение этих флагов, — ответил тот, — они говорят не о национальности, а о личности собственника.

— И много ли у него кораблей?

— Много.

— Ты знаешь его?

— Я вел с ним дела.

Взгляды пассажиров просили говорящего продолжать. Бен-Гур прислушивался с интересом.

— Он живет в Антиохии, — продолжал еврей в своей спокойной манере. — Огромное богатство привлекло к нему всеобщее внимание, и мнения, высказываемые о нем, не всегда доброжелательны. Был некогда в Иерусалиме князь из очень древнего рода Гуров.

Иуда всеми силами старался сохранять невозмутимость, но сердце его забилось быстрее.

— Князь вел торговлю, проявляя большие способности к делу. Он положил начало многим предприятиям на Востоке и Западе. Его конторы стояли в крупнейших городах. Антиохийской управлял человек, о котором многие говорили, что он — домашний раб по имени Симонид, еврей с греческим именем. Хозяин утонул в море. Однако дело его продолжалось, и едва ли с меньшим успехом. Некоторое время спустя, семью постигло несчастье. Единственный сын князя, подросток, пытался убить прокуратора Гратуса на одной из иерусалимских улиц. Попытка провалилась, и с тех пор о нем никто не слышал. Ярость римлянина обрушилась на весь дом, и в живых не осталось никого, носящего это имя. Опечатанный дворец стал пристанищем диких голубей, имение было конфисковано; конфисковано было все имущество Гуров, какое удалось обнаружить. Прокуратор лечил свою рану золотыми примочками.

Пассажиры рассмеялись.

— Ты хочешь сказать, что он присвоил имущество погубленного рода?

— Так говорят, — отвечал еврей, — а я передаю историю в том виде, в каком услышал. Симонид же, который был агентом князя в Антиохии, вскоре открыл свое собственное дело и в необычайно короткое время стал главнейшим купцом города. Подражая своему хозяину, он отправлял караваны в Индию, а его корабли могли бы посоперничать с любым Царским флотом. Говорят, ему всюду сопутствует удача. Его верблюды умирают только от старости, его корабли не тонут, если он швыряет в реку медяк, тот возвращается золотым.

— Как долго он ведет свое дело?

— Меньше десяти лет.

— Должно быть, было с чем начать.

— Да, говорят, прокуратор завладел только имуществом князя: лошадями, скотом, домами, землей, судами, товарами. Деньги найти не удалось, хотя ожидались огромные суммы. Что с ними стало, остается неразрешенной загадкой.

— Не для меня, — ухмыльнулся один из пассажиров.

— Я понимаю тебя, — ответил еврей. — Многие полагают, что эти деньги помогли начать Симониду. Прокуратор тоже придерживается этого мнения — или придерживался, — ибо дважды за пять лет он захватывал купца и подвергал его пыткам.

Иуда сжал канат своей стальной ладонью.

— Говорят, — продолжал рассказчик, — что в нем не осталось ни одной здоровой кости. Когда я видел его в последний раз, это был бесформенный студень, растекшийся по подушкам кресла.

— Такие пытки! — в один голос воскликнули несколько слушателей.

— Вряд ли это была болезнь. Однако страдания не сломили его. Все, чем он владеет, принадлежит ему по закону, и он дает своей собственности законное применение — вот все, что удалось услышать римлянину. Так или иначе, теперь он избавился от преследований. Его лицензия на торговлю подписана самим Тиберием.

— Думаю, обошлось в круглую сумму.

— Эти корабли принадлежат ему, — продолжал еврей, пропустив замечание. — Среди его моряков существует обычай приветствовать друг друга желтыми флагами, которые означают: «Путешествие было удачным».

На этом рассказ закончился. Когда транспорт входил в реку, Иуда обратился к еврею:

— Как звали хозяина купца?

— Бен-Гур, иерусалимский князь.

— Что сталось с семьей князя?

— Мальчика послали на галеры. Я уверен, что его давно нет в живых, потому что никто не выдерживает там больше года. О вдове и дочери никто не слышал; те, кто знают, что с ними случилось, не станут говорить. Несомненно, они умерли в темнице одной из крепостей, каких много у дорог Иудеи.

Иуда прошел на штурманскую палубу. Столь занят он был своими мыслями, что едва ли замечал покрытые великолепными садами речные берега и соперничающие с неаполитанскими виллы, вокруг которых зрели все виды сирийских фруктов и винограда. Не больше внимания уделил он бесконечной веренице кораблей, пению и крикам моряков. Все небо было залито солнечным светом, равно ложащимся на воду и землю, лишь его жизнь омрачалась тенью.

Только однажды он проявил минутный интерес, когда кто-то указал на рощу Дафны в излучине реки.

ГЛАВА II

На Оронте

Когда показался город, все пассажиры собрались на деке, стремясь не пропустить ни одной детали открывающегося вида. Пояснения давал уже представленный читателю почтенный еврей.

— Река здесь течет на запад, — говорил он. — Я помню времена, когда она омывала городскую стену, но поскольку, будучи римскими подданными, мы давно живем в мире, то, как часто бывает в такие времена, условия стала диктовать торговля, и теперь весь берег занят верфями и доками. Там, — говорящий указал на юг, — гора Касия, или, как предпочитают называть ее здесь, гора Оронта, обращенная на севере к своей сестре Амнус, а между ними лежит долина Антиоха. За ней — Черные Горы, откуда Царские Акведуки несут чистейшую воду, чтобы утолить жажду людей и улиц, что не мешает лесам Черногорья оставаться в первобытной дикости и изобиловать зверем и птицей.

— А где озеро? — спросил кто-то из слушателей.

— На севере. Туда можно отправиться на лошади, а еще лучше в лодке, потому что оно соединяется с рекой.

— Роща Дафны! — говорил он третьему. — Она не поддается описанию. Ее создал сам Аполлон от начала до конца. Он предпочитал ее Олимпу. Люди идут туда ради одного взгляда, только одного и уже никогда не возвращаются. У них есть пословица, которая все объясняет: «Лучше быть червем на тутовнике Дафны, чем царским гостем».

— Так ты советуешь держаться подальше от нее?

— Только не я! Иди, если хочешь. Туда идут все: философ-киник, зрелый мужчина, мальчик, женщина, жрец. Я настолько уверен в твоих действиях, что осмелюсь посоветовать: не нанимай жилье в городе — напрасная трата времени, — а отправляйся сразу в селение у рощи. Дорога ведет через сад, орошаемый струями фонтанов. Поклонники бога и его возлюбленной-пенеиды построили город, в портиках, на тропах и в тысячах убежищ которого ты найдешь обычаи и услады, каких не встретишь нигде более… Но посмотри! Вот городская стена, творение Ксерея, мастера крепостей.

Все глаза последовали за указующим пальцем.

— Эта часть была возведена по велению первого из Селевкидов. Три сотни лет превратили ее в одно целое со скалой.

Крепость была достойна похвал. Высокая, мощная стена со многими остроугольными выступами скрывалась из виду далеко на юге.

— Стену венчают четыреста, башен, в каждой из которых — резервуар с водой, — продолжал еврей. — Поглядите! Как ни высока стена, над ней возвышаются две далеких горы, которые могут быть известны вам как перевалы Сульпия. Сооружение на дальней — это крепость, в которой круглый год стоит римский легион. Напротив нее, ближе к нам, — храм Юпитера, а у его подножия, рядом с резиденцией легата — дворец, набитый римскими чиновниками, который, в то же время, может послужить крепостью и отразить натиск толпы.

В этот момент матросы начали убирать парус, и еврей воскликнул:

— Смотрите вы, ненавидящие море и поклоняющиеся ему, готовьте свои молитвы или проклятия: вон тот мост, по которому проходит дорога Селевкидов, означает конец навигации. Отсюда груз, привезенный кораблями, понесут на своих спинах верблюды. За мостом начинается остров, на котором Калиник построил новый город, подведя к нему пять виадуков, таких мощных, что ни наводнения, ни землетрясения, ни само время не смогли их одолеть. Что же до главного города, друзья мои, я скажу только одно: вы станете счастливее, увидев его.

Когда он закончил, корабль развернулся и медленно подходил к своему причалу. Вот брошены на берег концы, закреплены весла, и путешествие закончилось. Бен-Гур обратился к почтенному еврею:

— Позволь задержать тебя еще ненадолго, прежде чем мы попрощаемся.

Ответом был поклон.

— Твой рассказ о купце вызвал у меня желание увидеть этого человека. Ты назвал его Симонидом?

— Да. Он еврей, но имя греческое.

— Где его можно найти? Рассказчик метнул проницательный взгляд.

— Быть может, я сберегу твои силы: он не ссужает.

— А я не занимаю, — улыбнулся догадке Бен-Гур. Собеседник поднял голову и задумался на мгновение.

— Можно предположить, — ответил он наконец, — что богатейший купец Антиоха ведет дела в доме, отвечающем его состоянию, однако если захочешь найти его, отправляйся по реке до того моста. Там он и живет в доме, похожем на выступ стены. Перед дверью расположена огромная пристань, всегда покрытая прибывшим и отправляемым грузом. Флот, который ты там увидишь, принадлежит ему. Не найти его там невозможно.

— Прими мою благодарность.

— Мир наших отцов да пребудет с тобой.

— И с тобой.

С этим они расстались. Два уличных носильщика, взвалив на плечи багаж Бен-Гура, выслушали его приказ:

— В цитадель, — сказал он, и направление указывало на официальную цель путешествия.

Две главных улицы, пересекавшихся под прямым углом, делили город на четыре части. Огромное и замысловатое сооружение, называемое Нимфеум, начинало одну из этих улиц, протянувшуюся с севера на юг. Когда носильщики повернули здесь на юг, новоприбывший, хотя и приехал из Рима, поразился открывшемуся великолепию. Справа и слева стояли дворцы, а между ними протянулись бесконечные мраморные колоннады, разделяющие потоки пешеходов, вьючных животных и колесниц — все в тени, все освежаемое неиссякающими фонтанами.

Однако Бен-Гур был не в настроении восхищаться зрелищами. Его преследовала история о Симониде. Достигнув Омфалуса — монумента из четырех арок, каждая шириной с улицу, спроектированного и воздвигнутого в собственную честь Епифанием, восьмым из Селевкидов, — он внезапно изменил свои намерения.

— Я не пойду в цитадель сегодня, — сказал он носильщикам. — В ближайший к дороге на Селевкию караван-сарай.

Маленький отряд развернулся, и вскоре путешественник оказался в примитивном, но просторном строении на расстоянии броска камня от моста, под которым находилась квартира старого Симонида. Всю ночь он провел на крыше, повторяя про себя: «Скоро, скоро я услышу о доме… о матери… о милой маленькой Тирзе. Если они на земле, я найду их.».

ГЛАВА III

Бен-Гур требует ответа у Симонида

Рано утром следующего дня Бен-Гур, не интересуясь городом, отправился искать дом Симонида. Через укрепленные ворота он прошел к непрерывной веренице верфей, и вдоль них — к Мосту Селевкидов, под которым остановился, чтобы осмотреться.

Прямо под мостом располагался дом купца — масса серого дикого камня, не претендующая на какой бы то ни было стиль и более всего напоминающая определение путешественника — утолщение стены, к которой примыкало здание. Две огромных двери в фасаде обеспечивали связь с верфью. Несколько отверстий выше дверей, забранные толстыми решетками, служили окнами. Растущие из трещин сорняки да, местами, черный мох — вот и все, что разнообразило голый камень.

Двери были открыты. В одну из них вносились товары, из другой — выносились; все это в непрекращающейся спешке.

На пристани лежали груды добра во всевозможных упаковках, между ними сновали группы полуобнаженных рабов.

Ниже моста стоял флот галер, нагружаемых и разгружаемых. Над каждой из них вился желтый флаг. Между флотом и пристанью, и от корабля к кораблю текли вереницы грузчиков.

Над мостом, на другой стороне реки, возвышались от самой воды стены имперского дворца, до последнего фута занимавшего остров. Однако, вопреки предсказанию почтенного попутчика, Бен-Гур едва заметил это удивительное сооружение. Сейчас он услышит, наконец, о своих родных — если, конечно, Симонид действительно был рабом его отца. Но признает ли этот человек такое? Ведь это значило бы расстаться с богатством и несравненной торговлей, о которой с такой очевидностью свидетельствовали пристань и река. И — что еще существеннее для купца — это значило бы пресечь свою карьеру в пике невероятной удачи и добровольно вернуться на положение раба. Сама мысль о таком требовании выглядела чудовищной наглостью. Если опустить дипломатические иносказания, это значило сказать: «Ты мой раб, отдай мне все, что имеешь, и себя самого».

И все же Бен-Гур находил силы для разговора в сознании своей правоты и в надежде, которая заполняла все его сердце. Если услышанная на корабле история верна — а он склонен был верить ей, — то Симонид принадлежал ему со всем своим имуществом, но Бен-Гур не думал о богатствах. Стоя у дверей, он говорил себе: «Пусть расскажет о матери и Тирзе, и я не посягну ни на его свободу, ни на деньги».

Он решительно вошел в дом.

Помещение было огромным складом, где в идеальном порядке возвышались на отведенных местах кучи и штабеля товаров. Хотя свет здесь был тускл, а воздух — душен, люди двигались с большой живостью, кое-где видны были работники с пилами и молотками, делающие ящики для погрузки на корабли. Он шел по проходу между штабелями, поражаясь тому, что человек, чей гений находил здесь такое очевидное подтверждение, мог быть рабом. Если это правда, то к какому классу он принадлежал? Если он еврей, то сын ли раба? Или должник, или сын должника? А может быть, продан в рабство по приговору суда как преступник? Однако все эти мысли ни в коей мере не умаляли уважения к купцу, растущего, как он замечал, с каждым шагом. Удивительным свойством нашего восхищения кем-то является то, что оно всегда ищет обстоятельств, его подтверждающих.

Наконец подошел человек и обратился со словами:

— Что тебе угодно?

— Я хотел бы увидеть купца Симонида.

— Иди за мной.

Миновав лабиринт проходов между уложенными товарами, они пробрались к лестнице, поднявшись по которой, Бен-Гур очутился на крыше склада, перед строением, которое нельзя было определить точнее, чем меньший каменный дом, построенный на большом и невидимый снизу. Огражденная низкой каменной стенкой крыша была похожа на террасу, покрытую, к удивлению пришельца, яркими цветами, из великолепия которых поднималось приземистое строение без окон и с одной дверью. К нему вела чисто выметенная дорожка, обсаженная кустами персидских роз в цвету. Вдыхая благоухания висячего сада, Бен-Гур пошел за своим провожатым.

Они миновали полутемный коридор и остановились перед приоткрытой портьерой. Приведший Бен-Гура громко произнес:

— Незнакомец желает увидеть хозяина.

Чистый голос ответил из комнаты:

— Во имя Бога, пусть войдет.

Римлянин мог бы назвать помещение, в которое вошел гость, атриумом. Стены были покрыты панелями, каждая панель походила на стеллаж в современном офисе, а каждая секция стеллажей была заполнена фолиантами, пожелтевшими от времени и долгого использования. Сверху и с боков панели обрамлялись белым и кремовым деревом, покрытым изумительной резьбой. Над карнизом из позолоченных шаров поднимался потолок павильонного стиля, переходящий в плоский купол из сотен пластинок фиолетовой слюды, пропускавших внутрь потоки смягченного света. Пол укрывали серые ковры, с таким длинным ворсом, что ноги вошедшего бесшумно утопали в нем.

В полумраке комнаты были два человека: мужчина, покоящийся на мягких подушках в кресле с высокой спинкой и широкими подлокотниками; и, слева от него, девочка, вступающая в пору женственности. При виде их Бен-Гур почувствовал, что краснеет, и низко поклонился столько же из почтения, сколько чтобы получить время овладеть собой, и это помешало ему заметить, как, вздрогнув, воздел руки сидящий, и какие чувства отразились на его бесстрастном лице — отразились так же быстро, как исчезли. Когда гость поднял глаза, хозяева находились в том же положении, лишь рука девушки легла на плечо старика; оба внимательно смотрели на пришедшего.

— Если ты Симонид, купец и еврей, — Бен-Гур запнулся, — то да пребудет мир Бога и праотца нашего Авраама на тебе и — твоих.

Последнее было адресовано девушке.

— Я Симонид, о ком ты говоришь, еврей по праву рождения, — ясным голосом ответил сидящий. — Я Симонид и еврей, и приветствуя тебя, прошу сказать, кто обращается ко мне.

Бен-Гур рассматривал говорящего и там, где должны были круглиться члены здорового человека, находил только бесформенную массу, утонувшую в подушках под стеганым халатом темного шелка. Над грудой бессильной плоти возвышалась царственных пропорций голова — идеальная голова государственного мужа и завоевателя — голова с широким затылком и куполом лба, какие Микеланджело избрал бы моделью для портрета Цезаря. Тонкие седые локоны падали на белые брови, под которыми темным огнем сияли глаза. Лицо было бескровное, вздутое складками, с двойным подбородком. Одним словом, это были голова и лицо человека, который скорее изменит мир, чем позволит миру изменить себя, человека, которого можно две дюжины раз обращать в массу бесформенной плоти, не исторгнув не только признания, но даже стона, человека, который скорее расстанется с жизнью, чем с поставленной целью, человека, рожденного закованным в доспехи и уязвимого только для любви. К этому человеку Бен-Гур простер руки с раскрытыми ладонями, как будто предлагая и прося мира.

— Я Иуда, сын Ифамара, последний глава дома Гуров и князь иерусалимский.

Рукав халата открывал правую ладонь купца, длинную и тонкую ладонь, обезображенную пытками. Она сжалась в кулак, и это было единственной реакцией — ни тревоги, ни. удивления не отразило лицо, и совершенно бесстрастным был ответ.

— Князья иерусалимские — дорогие гости в моем доме, я рад видеть тебя. Дай молодому человеку стул, Эсфирь.

Девушка взяла оттоманку и поставила возле Бен-Гура. Когда она подняла голову, их глаза встретились.

— Мир Господа нашего да пребудет с тобой, — сказала она. — Сядь и отдохни.

Снова заняв свое место у кресла, она еще не угадывала цели его прихода. Женская проницательность, когда дело не касается таких чувств, как жалость, милосердие, соболезнование, уступает мужской; в этом разница между женщиной и мужчиной, который многое может вынести, пока женщина не утрачивает своих способностей. Она знала только, что жизнь нанесла гостю тяжелые и еще не залеченные раны.

Бен-Гур, не садясь, почтительно произнес:

— Умоляю доброго господина Симонида не счесть мой приход вторжением. Прибыв вчера по реке, я услышал, что он знал моего отца.

— Я знал князя Гура. Мы были компаньонами в некоторых предприятиях в странах за морями и пустынями. Но садись, прошу тебя, и, Эсфирь, вина молодому человеку. Неемия говорит о сыне Гура, который некогда правил половиной Иерусалима, старый дом, очень старый, клянусь нашей верой! В дни Моисея и Иисуса Навина некоторые его сыны были отмечены Господом и делили славу с великими сими. Трудно поверить, что их потомок, придя к нам, откажется от чаши вина из винограда, созревшего на южных склонах Хеврона.

Когда речь его была закончена, Эсфирь уже стояла перед Бен-Гуром с серебряной чашей. Она протянула вино, опустив глаза. Он мягко коснулся ее руки, отводя, и глаза их снова встретились; только теперь он заметил, что девушка мала ростом — едва до плеча ему, — но очень стройна, что лицо ее миловидно, а черные глаза излучают нежность. Она добра и красива, подумал он, и похожа на Тирзу, если та жива. Бедная Тирза! Вслух он произнес:

— Нет, твой отец… если это твой отец, — он помедлил.

— Я Эсфйрь, дочь Симонида, — с достоинством ответила она.

— Эсфирь, дочь Симонида, когда твой отец услышит то, что я собираюсь сказать, он не осудит, если я не сразу приму предложенное им славное вино, и ты, надеюсь, тоже не осудишь меня. Прошу, задержись здесь ненадолго.

Теперь они оба, будто связанные обшей целью, смотрели на купца.

— Симонид! — сказал Бен-Гур твердо. — Когда умер мой отец, у него оставался верный слуга, носивший твое имя, и мне сказали, что это ты!

— Эсфирь! — сурово окликнул старик. — Здесь, а не там, если ты дочь своей матери, здесь, а не там твое место!

Девушка взглянула на отца, на гостя, затем поставила чашу на стол и послушно вернулась к креслу. На ее бесхитростном лице отразились удивление и тревога.

Симонид вложил левую руку в опустившуюся на его плечо руку дочери и сухо произнес:

— Я состарился, имея дела с людьми, состарился задолго до своего возраста. Если тот, на чьи слова ты ссылаешься, был другом, знающим мою историю, он не мог не сказать тебе, что жизнь отучила меня доверять себе подобным. Да поможет Бог Израиля тому, кто к концу своих дней узнает столько, сколько знаю я! Немного есть людей, которых я люблю, но они есть.

Одна из них та, — он поднес к губам руку, в которую была вложена его ладонь, — кто до сих пор была самоотверженно предана мне, и чьей преданностью я дорожу так, что умер бы, лишась ее.

Эсфирь склонила голову и коснулась щекой его волос.

— Вторая моя любовь это только воспоминание, о котором могу сказать, что оно вмещает целую семью, ради которой… — голос его ослабел и задрожал, — … если бы я только знал, где они.

Бен-Гур, вспыхнув, шагнул вперед и воскликнул:

— Мои мать и сестра! О них ты говоришь!

Эсфирь, как будто обращались к ней, вскинула голову, но Симонид овладел собой и ответил холодно:

— Дослушай. Поскольку я таков, каков есть, и ради тех, кого я люблю; прежде чем выяснять мои отношения к князю Гуру, представь то, что по праву должно быть первым — докажи, что ты тот, кем называешь себя. Есть ли у тебя письменное свидетельство? Или человек, который может подтвердить твои слова?

Требование было простым и справедливым. Снова залившись краской, Бен-Гур отвернулся в растерянности.

— Доказательства, доказательства, говорю я! Представь их, дай их мне!

Бен-Гуру нечего было ответить. Он не предвидел такого требования и теперь, когда оно было предъявлено, перед ним как никогда ясно встал тот факт, что три года на галерах полностью лишили его возможности доказать подлинность своего имени. Мать и сестра исчезли, и сам он исчез в памяти людской. Его знали многие, но что из того? Будь Квинт Аррий жив, что мог бы сказать он, помимо того, где нашел своего приемного сына, словам которого поверил? Но и отважный римлянин мертв. Иуда и раньше был знаком с одиночеством, но теперь оно проникло в самые глубины его существа. Он стоял со сцепленными руками и отвернутым лицом. Симонид молчал, уважая его страдание.

— Господин Симонид, — сказал он наконец. — Я могу только рассказать свою историю, но сделаю это лишь в том случае, если ты готов судить справедливо и желаешь выслушать меня.

— Говори, — произнес Симонид, который теперь был полным хозяином положения, — и я буду слушать с тем большим желанием, что не утверждал, будто ты выдаешь себя за другого.

Тогда Бен-Гур рассказал о своей жизни кратко, но с чувством, которое всегда бывает отцом красноречия. Поскольку нам эта история известна до момента прибытия в Мизен с Аррием — эгейским победителем, то отсюда мы и начнем передавать ее.

— Император любил моего благодетеля и награда была велика. К ней прибавились дары благодарных купцов Востока, Аррий стал вдвое богаче любого из римских богачей. Может ли еврей забыть свою религию? Или свою родину, если родился на Святой Земле наших отцов? Славный моряк усыновил меня по закону, и я старался быть благодарным сыном: ни один ребенок не был более почтителен к своему отцу, чем я к нему. Он хотел сделать меня ученым человеком, готов был нанять самых знаменитых учителей искусств, философии, риторики, ораторского искусства. Я отказался, ибо я еврей и не мог забыть Господа Бога, славу его пророков и города, построенного на холмах Давидом и Соломоном. Ты спросишь, почему же я принимал благодеяния римлянина? Я любил его, а кроме того надеялся с его помощью приобрести влияние, которое помогло бы узнать о судьбе матери и сестры. Была и еще одна причина, о которой я не стану говорить, упомянув только, что она побудила меня посвятить жизнь овладению оружием и всеми знаниями и искусствами, связанными с войной. Я не жалел сил ни на палестре, ни в цирке, ни в военном лагере. Во всех этих местах прославилось мое имя, но не имя моих отцов. Венцы, коих немало висит над воротами виллы в Мизене, присуждены сыну дуумвира Аррия. Только так я известен римлянам… Упорно преследуя свою тайную цель, я оставил Рим и направился в Антиох, намереваясь сопутствовать консулу Максентию в кампании против парфян. Я овладел всеми видами оружия и хочу теперь узнать более высокое искусство управления легионами на поле сражения. Консул принял меня в свою боевую семью. Но вчера, когда мой корабль входил в устье Оронта, два других судна, встретившись рядом с ним, подняли желтые флаги. Наш соотечественник с Кипра объяснил, что суда принадлежат Симониду, богатейшему купцу Антиоха, рассказал нам, кто этот купец, о его чудесных успехах в коммерции, о его флоте и караванах и, не зная, что среди слушателей есть тот, для кого это тема имеет особое значение, сообщил, что Симонид еврей и был некогда слугой князя Гура; не забыл он также о вероломной жестокости Гратуса и о его домогательствах.

При этом упоминании Симонид низко склонил голову, а дочь, движимая состраданием и желанием поддержать отца, спрятала свое лицо на его затылке. Мгновение спустя, он поднял глаза и спокойно произнес:

— Я слушаю.

— Добрый Симонид! — Бен-Гур приблизился на шаг и вложил всю душу в свои слова. — Вижу, ты не убежден, и я все еще нахожусь в тени твоего недоверия.

Лицо купца оставалось неподвижным, как мрамор. Язык его безмолвствовал.

— Я прекрасно вижу все трудности своего положения, — продолжал Бен-Гур. — Римские связи доказать нетрудно, достаточно обратиться к консулу, который сейчас гостит у правителя этого города, но невозможно доказать то, что требуешь ты. Я не могу доказать, что являюсь сыном своего отца. Те, кто помог бы мне — увы! все они мертвы или потеряны.

Он закрыл лицо руками, и тогда Эсфирь выпрямилась, поднесла чашу, от которой он отказывался, и сказала:

— Это вино страны, которую все мы любим. Выпей, прошу тебя!

Голос был сладок, как у Ревекки, когда она предлагала воду У колодца близ Нахора, он видел слезы нее глазах и выпил, сказав:

— Дочь Симонида, твое сердце полно доброты, и ты столь милосердна, что позволила чужому разделить ее с твоим отцом. Да благословит тебя Бог. Благодарю тебя.

Затем он снова обратился к купцу.

Поскольку я не могу доказать, что являюсь сыном своего отца, я ухожу, чтобы никогда больше не потревожить тебя, Симонид; позволь лишь сказать, что я не намеревался посягать на твою свободу или требовать отчета о твоем состоянии; как бы ни сложились обстоятельства, я сказал бы то, что говорю сейчас: все, что создано твоим трудом и гением, принадлежит тебе, владей им себе на счастье. Я не нуждаюсь в твоих богатствах. Квинт Аррий, мой второй отец, отправляясь в путешествие, которое оказалось для него последним, оставил меня наследником, и теперь я по-княжески богат. А потому, если ты вспомнишь обо мне когда-нибудь, то пусть это будет воспоминание о вопросе, что был — клянусь пророками и Иеговой — единственной целью моего прихода: «Что ты знаешь — что ты можешь сказать мне — о моей матери и Тирзе, моей сестре, которая красотой и грацией могла бы сравниться с той, что составляет свет твоей жизни, если не саму жизнь? Что ты можешь сказать мне о них?»

Слезы побежали по щекам Эсфири, но старик владел собой и отвечал ясным голосом:

— Я сказал, что знал князя Гура. Помню рассказы о несчастье, обрушившемся на его семью. Помню горечь, с какой слушал эти рассказы. Это несчастье пришло из рук того же человека, который — с той же целью — преследовал меня. Скажу более, я предпринимал усилия, чтобы узнать о твоей семье, но — мне нечего сообщить. Они исчезли.

Бен-Гур издал стон, подобный рычанию.

— Значит… Значит последняя надежда разбита! — сказал он, борясь с чувствами. — Но я привык к ударам. Прости за вторжение и, если я вызвал твое неудовольствие, прости и это ради моего горя. Для меня же в жизни не осталось теперь ничего кроме мести. Прощай.

У выхода он остановился и сказал просто:

— Спасибо вам обоим.

— Да пребудешь ты в мире, — ответил купец.

Эсфирь не могла говорить из-за слез.

Так он ушел.

ГЛАВА IV

Симонид и Эсфирь

Не успел Бен-Гур выйти, Симонид будто проснулся: лицо его оживилось, и мрачный свет глаз сменился ясным; он весело приказал:

— Эсфирь, звони, скорее!

Она подошла к столу и звякнула колокольчиком.

Одна из панелей стены повернулась, открывая проход, из которого появился человек, подошедший к купцу и приветствовавший его коротким поклоном.

— Малух, сюда — ближе — к креслу, — властно произнес хозяин. — Для тебя есть дело, с которым ты должен справиться, даже если солнце не справится со своим. Слушай! На склад сейчас спускается молодой человек. Приятной наружности, в израильской одежде. Следуй за ним вернее тени и каждый вечер присылай мне доклад о том, где он, что делает, с кем общается; если сможешь незаметно подслушать его разговоры, передавай их слово в слово вместе со всем, что поможет узнать его, его привычки, жизненные цели. Понимаешь? Иди скорее! Стой, Малух. Если он покинет город, следуй за ним. И помни, Малух, ты должен быть ему другом. Если он заговорит с тобой, действуй по обстоятельствам, не открывая только, что служишь мне — об этом не упоминай ни слова. А теперь — спеши.

Человек попрощался прежним поклоном и вышел.

Тогда Симонид потер изуродованные руки и рассмеялся.

— Какой сегодня день, дочь? — спросил он. — Какой сегодня день? Я хочу запомнить его за принесенное счастье. Радуйся, вспоминая, и отвечай смеясь.

Веселье показалось ей противоестественным, и будто желая прогнать его, девушка отвечала печально:

— Увы мне, отец, если я когда-нибудь забуду этот день.

Руки его мгновенно упали, и опустившийся на грудь подбородок утонул в складках шеи.

— Правда, ты права, дочь моя, — сказал он, не поднимая глаз. — Двенадцатый день четвертого месяца. Пять лет назад в этот день моя Рахиль, твоя мать, упала и умерла. Меня принесли домой изломанным, каким ты видишь меня сейчас, и мы нашли ее умершей от горя. О, для меня она была янтарной гроздью с виноградников Енгеди! Мои мирро и ладан были собраны. Мои хлеб и мед съедены. Мы положили ее в уединенном месте в гробу, высеченом из скалы, где никого не было рядом с ней. Однако во тьме остался от нее огонек, который, разгораясь год от года, превратился в утренний свет. — Он поднял руку и положил на голову дочери. — Господи, благодарю тебя, что теперь в моей Эсфири моя Рахиль живет снова!

Он тут же поднял голову и спросил, будто посещенный неожиданной мыслью:

— Не ясная ли погода сегодня?

— День был ясным, когда входил молодой человек.

— Тогда пусть Авимелех вывезет меня в сад, откуда видны река и корабли. Там я раскажу тебе, Эсфирь, почему мой рот только что был полон смехом, язык пел, а дух уподобился малой птахе или юному сердечку перед грудой сладостей.

В ответ на колокольчик появился слуга и, по указанию девушки, покатил кресло, установленное для этого на колесики, на крышу нижнего дома, которую старик называл своим садом. Меж розовых кустов, прямо по грядкам цветов не столь царственных, обычно радующих прилежного хозяина, но сейчас забытых, купец был доставлен в такую точку, откуда видны были крыши дворца на острове, мост и полная судов река под мостом. Там слуга оставил хозяина наедине с Эсфирью.

Крики грузчиков, их топот и стук не отвлекали Симонида, будучи привычными для уха в той же степени, что и вид для глаза, а потому лишь отмечаемыми, как обещание новых доходов.

Эсфирь села на ручку кресла, баюкая руку отца и ожидая, когда он заговорит.

— Пока молодой человек говорил, Эсфирь, — начал он, наконец, спокойно и сосредоточенно, — я наблюдал за тобой и подумал, что он покорил тебя.

Она опустила глаза, отвечая.

— Ты говоришь о доверии, отец? Я поверила ему.

— Значит, по-твоему, он — потерянный сын князя Гура?

— Если это не так… — она колебалась.

— Если это не так, что тогда, Эсфирь?

— Я была твоей помощницей, отец, с тех пор, как мама ответила на призыв Господа; стоя рядом с тобой, я слышала и видела, как мудро ты вел дела со всевозможными людьми, ищущими прибыли, честной и бесчестной; и вот я говорю: если молодой человек не князь, которым он себя называет, значит никогда еще ложь не играла передо мной так искусно роль истинной правды.

— Клянусь славой Соломона, дочь, ты говоришь серьезно. Веришь ли ты, что твой отец был рабом его отца?

— Я поняла так, что он спрашивал всего лишь об услышанном от кого-то.

Некоторое время взгляд Симонида неподвижно стоял между судов, хотя последним не находилось места в его мыслях.

— Что ж, ты славное дитя, Эсфирь, с настоящим еврейским умом и достаточно взрослая и сильная, чтобы выслушать печальную повесть. Потому слушай, и я расскажу о себе, твоей матери и о многих вещах, относящихся к прошлому, слишком далекому от твоей памяти и твоих мыслей; вещах, скрытых от алчных римлян ради надежды, и от тебя — чтобы ты росла и тянулась к Господу, прямо, как росток к солнцу… Я родился в долине Енном, к югу от Сиона. Мои отец и мать были евреями в долговом рабстве, растили фиговые и оливковые деревья и виноградники в Царских Садах близ Силоама; в детстве я помогал им. Они были пожизненными рабами. Меня продали князю Гуру, тогда богатейшему человеку в Иерусалиме после царя Ирода. Он перевел меня из сада на свой склад в Александрии Египетской, где я и достиг совершеннолетия. Я служил ему шесть лет, а на седьмой, по закону Моисея, вышел на свободу.

Эсфирь тихонько хлопнула в ладоши.

— Так значит, ты не раб его отца?

— Не спеши, дочь, слушай. В те годы было много законников в кельях Храма, кто яростно спорил, доказывая, что дети пожизненных рабов воспринимают состояние своих родителей, но князь Гур был человеком праведным во всем и толковал закон в духе самой строгой секты, хотя и не принадлежал к ней. Он сказал, что я был купленным рабом-евреем; и по истинному смыслу законодателя и согласно скрепленной печатью записи, которую храню до сих пор, я был отпущен на свободу.

— А мама? — спросила Эсфирь.

— Ты услышишь все, Эсфирь, будь терпелива. Прежде, чем закончится рассказ, ты увидишь, что проще мне было забыть себя, чем твою мать… В конце службы я приехал на пасху в Иерусалим. Господин принял меня, как гостя. Я уже любил его и просил продолжать службу. Он согласился, и еще семь лет я служил ему как нанятый сын Израиля. На этой службе я предпринимал путешествия на кораблях и путешествия с караванами в Сузу и Персеполис, и в шелковые страны за ними. Это были опасные дороги, дочь моя, но Господь благословлял все, за что я брался. Я привез князю огромную прибыль, но еще дороже были знания, которые я приобрел для себя и без которых не справился бы позже с изменившимися обстоятельствами… Однажды я был его гостем в Иерусалиме. Вошла рабыня с ломтями хлеба на подносе. Так я увидел твою мать, и полюбил ее, и унес с собой в глубине сердца. Потом пришло время, когда я просил князя отдать ее мне в жены. Он сказал, что эта женщина — пожизненная рабыня, но если она пожелает, князь отпустит ее на свободу ради меня. Она ответила любовью на любовь, но была довольна своим состоянием и не желала свободы. Я просил ее снова и снова, уходя надолго и возвращаясь. Всякий раз она отвечала, что согласна стать моей женой только если я стану тем же, кто она. Праотец наш Иаков служил еще семь лет за свою Рахиль. Разве не сделал бы я того же? Но твоя мать сказала, что я должен стать, как она, пожизненным рабом. Я ушел и вернулся. Смотри, Эсфирь, смотри сюда.

Он поднял локон от левого уха.

— Видишь след шила?

— Я вижу, — сказала она, — и я вижу, как ты любил мою мать!

— Любил ее, Эсфирь! Она была для меня большим, чем Суламифь для поющего царя, прекраснее и безупречнее; фонтан садов, колодец, дающий жизнь, ручей из Ливана. Господин, выполняя мою просьбу, отвел меня к судьям, а потом к своей двери, и шилом прибил к ней мое ухо, и я стал его рабом навсегда. Так я получил свою Рахиль. И была ли еще любовь, как моя?

Эсфирь нагнулась и поцеловала его, и они помолчали, думая об умершей.

— Мой господин утонул в море — первое обрушившееся на меня горе, — продолжал купец. — Скорбь была в его доме и в моем, в Антиохе, где я уже жил в то время. Теперь слушай, Эсфирь! Когда добрый князь погиб, я был уже его главным управляющим и распоряжался всем имуществом. Суди же, как он любил меня и как доверял! Я поспешил в Иерусалим, чтобы представить отчет вдове. Она утвердила меня в должности, и я взялся за дело с еще большим рвением. Дело мое процветало и росло год от года. Прошло десять лет до удара, о котором рассказывал молодой человек — несчастного случая, как говорил он, с прокуратором Гратусом. Римлянин счел это покушением и под таким предлогом, получив санкцию Рима, конфисковал в свою пользу огромное состояние вдовы и детей. Но не остановился на этом. Чтобы приговор не мог быть обжалован, он избавился от заинтересованных сторон. С того ужасного дня и до этого никто не слышал о семье Гура. Сын, которого я видел ребенком, был отправлен на галеры. Вдова и дочь, вероятно, погребены в одной из башен Иудеи, которые, приняв узников, закрываются и запечатываются, как склепы. Они ушли из памяти людей, будто поглощенные морем. Мы не узнаем, как они умерли — не узнаем даже, умерли они или живы.

Глаза Эсфири блестели слезами.

— У тебя хорошее сердце, Эсфирь, хорошее, как было у твоей матери, и я молю Бога, чтобы оно избежало участи большинства хороших сердец — быть растоптанным безжалостным слепцом. Но слушай. Я отправился в Иерусалим на помощь своей благодетельнице, был схвачен у городских ворот и брошен в подземную темницу Крепости Антония. Причина стала известна, только когда сам Гратус пришел и потребовал от меня деньги дома Гуров, которые, как он знал, по нашему еврейскому обычаю векселей могли быть получены за моей подписью на разных рынках мира. Он требовал подписи. Я отказал. Он получил дома, земли, товары, корабли и движимость тех, кому я служил, но не получил их денег. Я понимал, что если буду честен в глазах Господа, то смогу восстановить разрушенное состояние. Я ответил отказом на требования тирана. Он подверг меня пыткам, но воля моя выстояла, и он освободил меня, ничего не добившись. Я вернулся домой и начал с начала под именем Симонида из Антиоха прежнее дело князя Гура из Иерусалима. Ты знаешь, Эсфирь, как я преуспел; как чудесно выросли в моих руках миллионы князя; ты знаешь, как по истечении трех лет, по дороге в Цезарию, я был схвачен Гратусом и второй раз подвергнут пыткам. Он хотел признания, что мои товары и деньги подлежат конфискации согласно его ордеру, и снова не получил его. С изломанным телом я вернулся домой и нашел мою Рахиль умершей от страха и скорби по мне. Господь Бог наш позволил мне выжить. У самого императора я купил иммунитет и право торговли по всему миру. Сегодня — славен будь Тот, кто делает облака своей колесницей и шагает по ветрам! — сегодня, Эсфирь, доверенное моему управлению умножилось в таланты, способные обогатить цезаря.

Он гордо поднял голову, глаза их встретились, и каждый прочитал мысли другого.

— Что я должен сделать с этими сокровищами, Эсфирь? — спросил он, не опуская глаз.

— Отец мой, — тихо отвечала она, — разве законный хозяин не приходил за ними сегодня?

Он все не опускал глаз.

— А ты, дитя мое, должен ли я оставить тебя нищей?

— Нет, отец, разве я, твоя дочь, не его пожизненная рабыня? И о ком это написано: «Крепость и красота — одежда ее, и весело смотрит она на будущее»?[5]

Невыразимая любовь осветила лицо старика, когда он говорил:

— Господь дал мне много даров, ноты, Эсфирь, драгоценнейший из них.

Он привлек ее к груди и осыпал поцелуями.

— Слушай же, — сказал он ясным голосом, — слушай, почему я смеялся. Молодой человек показался мне своим отцом, вернувшимся во цвете юности. Дух мой рвался приветствовать его. Я чувствовал, что дни моих испытаний подходят к концу, и труды мои завершаются. С трудом удалось мне сдержать крик радости. Я хотел взять его за руку, показать итог заработанного и сказать: «Смотри, все это твое, и я — твой раб, ждущий отдыха». И я сделал бы это, Эсфирь, я сделал бы это, если бы три мысли не остановили меня. Я должен быть уверен, что это сын моего господина, — такова была первая мысль; если это сын моего господина, я должен узнать его характер. Из тех, кто рожден для богатства, подумай, Эсфирь, скольким из них богатство становится проклятием, — он помолчал, сжав руки, а когда заговорил снова, голос звенел чувством. — Эсфирь, вспомни муки, перенесенные мною от римских рук, — не только Гратус, безжалостные палачи, выполнявшие его приказ в первый раз и во второй, были римлянами, и они смеялись, слушая мои крики. Вспомни мое изломанное тело и годы, проведенные без движения; вспомни свою мать, там, в одинокой могиле, сокрушенную духом, как я — телом; вспомни несчастия семьи моего господина и ужас их кончины, если они мертвы; вспомни все это и перед глазами небесной любви ответь мне, дочь, не должен ли упасть волос или красная капля во искупление? Не говори мне, как иные проповедники, не говори мне, что отмщение — Господу. Разве его карающая воля, равно как и воля любви, не исполняется земными руками? Разве его воины не многочисленнее его пророков? Не его ли закон: «Глаз за глаз, руку за руку, ногу за ногу»? О, все эти годы я мечтал о мести, молил о ней и готовился к ней, копя богатства и думая о дне, кода они купят кару виновным. И когда этот юноша говорил, что не откроет цель, ради которой учился владеть оружием, я знал ее — месть! И это, Эсфирь, была третья мысль, которая заставила меня молчать, пока он просил, и смеяться, когда ушел.

Эсфирь погладила изуродованные руки и сказала, будто ее мысль опережала произнесенное:

— Он ушел. Он вернется?

— Верный Малух идет за ним, и приведет, когда я буду готов.

— Когда это будет, отец?

— Скоро, очень скоро. Он думает, все свидетели мертвы. Но остался один, который обязательно узнает его, если это сын моего хозяина.

— Его мать?

— Нет, дитя, я поставлю перед ним этого свидетеля, а до тех пор предоставим все Господу. Я устал. Позови Авимелеха.

Эсфирь позвала слугу, и они вернулись в дом.

ГЛАВА V

Роща Дафны

Выбираясь со склада, Бен-Гур чувствовал, как мысль о новой неудаче в поисках родных заволакивает его непроницаемой пеленой абсолютного одиночества, которое, как ничто другое, умеет изгнать из души последний интерес к жизни.

Тенистая и холодная речная глубина под пристанью поманила его желанным прибежищем. Ленивое течение, казалось, совсем замерло, ожидая. Оставалось сделать последний шаг, но в этот момент в памяти промелькнули слова попутчика: «Лучше быть червем на тутовнике Дафны, чем царским гостем». Он повернулся и быстро зашагал вдоль пристани к караван-сараю.

— Дорога к Дафне? — повторил распорядитель, удивленный вопросом. — Неужели ты еще не был там? Ну так считай, что сегодня счастливейший день в твоей жизни. А ошибиться дорогой невозможно. Следующая улица, если повернуть налево, ведет через гору Сульпия с алтарем Юпитера и Амфитеатром; иди до третьего перекрестка, где она пересекается Колоннадой Ирода, там поверни направо и иди по старому городу Селевкидов до бронзовых ворот Епифания. Оттуда начинается дорога к Дафне — и да хранят тебя боги!

Оставив несколько указаний относительно своего багажа, Бен-Гур отправился в путь.

Найти Колоннаду Ирода оказалось нетрудно; а оттуда он шел к бронзовым воротам под непрерывными мраморными портиками среди толп народа, смешавших в себе все торговые нации земли.

Было около четырех часов дня, когда он вышел из ворот и оказался в одной из кажущихся нескончаемыми процессий к знаменитой Роще. Дорога делилась на полосы для пешеходов, всадников и колесниц, а те, в свою очередь, на половины для направляющихся в Рощу и из нее. Разделительными линиями служили низкие балюстрады, прерываемые массивными пьедесталами мраморных скульптур. Справа и слева от дороги простирались ухоженные газоны, которые разнообразились купами дубов и сикамор, а также заплетенными виноградом летними домиками для отдыха уставших путников, каких на обратном пути оказывалось множество. Дорожки для пешеходов были вымощены красным камнем, а для всадников — посыпаны песком, укатанным, но не настолько, чтобы звенеть под копытами и колесами. Количество и разнообразие фонтанов поражало — все подарки царственных визитеров, носившие их имена. От ворот до Рощи дорога тянулась мили на четыре с небольшим.

Пребывающий в упадке чувств Бен-Гур едва замечал царственную непринужденность, с которой была построена дорога. Не большее внимание, поначалу, привлекала и толпа на ней. По правде говоря, помимо самососредоточенного настроения, в этом проявлялось отчасти и пренебрежение провинциальными церемониями, свойственное римлянину, только расставшемуся с бесконечным празднеством вокруг золотого столба, установленного Августом в центре вселенной. Провинции просто неспособны были предложить что-либо новое и более интересное. Он только старался воспользоваться каждой возможностью, чтобы протолкаться вперед между идущими слишком медленно для его нетерпения спутниками. Однако добравшись до Гераклии, пригородной деревушки на полпути к Роще, он успел несколько подустать и приобрел способность замечать происходящее вокруг. Сначала его внимание привлекла пара коз, сопровождаемых прекрасной женщиной, украшенной, как и животные, яркими лентами и цветами. Потом — могучий белоснежный бык, оплетенный свежесрезанными виноградными лозами, на спине которого сидел в корзине изображающий юного Бахуса ребенок, цедящий в чашу сок спелых ягод и пьющий его с застольными речами. И далее Бен-Гур уже примечал, чьи алтари собирают больше даров.

Мимо проскакала лошадь с подстриженной по моде того времени гривой и великолепно одетым всадником. Он улыбнулся, отметив, что человек и лошадь явно и равно гордились своими аксессуарами. После этого он уже часто поворачивал голову на шорох колес или глухой стук копыт, неосознанно начиная интересоваться стилями колесниц и седоков, обгоняющих его и движущихся навстречу. Прошло немного времени, и он уже рассматривал людей вокруг. Там были мужчины и женщины всех возрастов и состояний, все в праздничных одеждах. Некоторые группы несли флаги, другие — курящиеся кадильницы; одни шли медленно, распевая гимны, другие останавливались, услышав музыку флейт и бубнов. Если такое шествие направлялось в Рощу Дафны каждый день года, то какой же должна быть сама привлекавшая процессии роща!

Наконец раздалось хлопание множества ладоней и радостные крики; он проследил за направлением вытянутых пальцев и увидел у подножия холма ворота с небольшим храмом над ними — вход в священную Рощу. Гимны зазвучали громче, темп музыки ускорился; подхваченный течением толпы, разделяя ее нетерпение, он устремился к воротам и — сказывался романизированный вкус — присоединился к общему поклонению пред божественной местностью.

За сооружением, украшавшим проход, — чисто греческий стиль — он остановился на широкой эспланаде, мощеной полированным камнем; вокруг сновала шумная толпа в пестрых одеяниях, чьи цвета преломлялись в кристальных струях фонтанов; впереди уходил на юго-запад веер тропинок, ведущих в сад и далее в лес, над которым стояла голубоватая дымка. Бен-Гур медлил, не зная, какую тропу выбрать. И тут женский голос воскликнул:

— Какая красота! Но куда же идти?

Ее спутник в лавровом венке ответил, смеясь:

— Вперед, очаровательная варварка! В твоем вопросе звучит земной страх, но разве не решились мы оставить его на рыжей земле Антиоха? Здешние ветры — дуновения богов, так отдадимся же их воле.

— А если мы заблудимся?

— О робкая! Никому еще не удалось заблудиться в Роще Дафны за исключением тех, за кем эти ворота закрылись навсегда.

— О ком ты говоришь, — спросила она, все еще не избавившись от страха.

— О поддавшихся здешним чарам и решивших жить и умереть здесь. Подожди немного, я покажу тебе их, не сходя с места.

По мраморной мостовой засеменили ноги в сандалиях, толпа расступилась, говорящего и его миловидную спутницу окружила группа девушек, поющих и пляшущих под звуки своих бубнов. Женщина в испуге прижалась к мужчине, а тот обнял ее одной рукой, помахивая другою над головой в такт музыке. Волосы танцовщиц летели по ветру, их члены просвечивали сквозь тонкие одеяния. Слова не могут описать всей чувственности танца, совершив быстрый круг которого, шалуньи упорхнули сквозь толпу так же легко, как появились.

— Ну, что ты скажешь теперь? — кричит мужчина женщине.

— Кто они? — спрашивает она.

— Девадаси — жрицы храма Аполлона. Здесь их целая армия. Из них составляется хор на празднествах. Это их дом. Иногда они наведываются в города, но все, что зарабатывают там, обогащает храм бога-музыканта. Идем?

В следующее мгновение пара скрылась. Бен-Гур удовлетворился заверением, что никто еще не заблудился у Дафны, и двинулся вперед наугад.

Вскоре его внимание привлекла скульптура на великолепном пьедестале. Это была статуя кентавра. Надпись сообщала несведущему гостю, что перед ним точное изображение Хирона, любимца Аполлона и Дианы, обученного ими чудесным искусствам охоты, медицины, музыки и ясновидения. Надпись также советовала чужестранцу взглянуть в определенную часть ночного неба в определенный час, чтобы увидеть покойного живым среди звезд, куда перенес доброго гения Юпитер.

Тем не менее мудрейший из кентавров продолжал служить людям. В руке он держал свиток, где было выгравировано по-гречески:

О Путник! Ты чужестранец?

I. Слушай пение ручьев и не бойся струй фонтанов — тогда наяды полюбят тебя.

II. Зефир и Нот — избранные ветры Дафны, нежные носители жизни, они соберут для тебя все ее сладости; если дует Эвр, значит Диана вышла на охоту; когда же обрушивается Борей — прячься, Аполлон гневен.

III. Сень рощи принадлежит тебе весь день, но ночью она переходит к Пану и его Дриадам — не беспокой их.

IV. Будь осторожен, вкушая лотос у обочин, если не хочешь избавиться от воспоминаний о прошлом и навсегда стать сыном Дафны.

V. Обходи ткущего паука — это Арахна трудится для Минервы.

VI. Если увидишь слезы Дафны, сорвешь хоть почку с лавровой ветви — умрешь.

Будь осторожен!

И будешь счастлив в этой Роще.

Бен-Гур предоставил другим, быстро окружившим его, толковать мистические письмена, сам же оглянулся как раз вовремя, чтобы увидеть проходившего рядом белого быка. За мальчиком в корзине следовала процессия, за ней — женщина с козами, потом танцовщицы с флейтами и бубнами и новая процессия, несущая дары божествам.

— Куда они? — спросил кто-то рядом.

Другой ответил:

— Бык для Отца-Юпитера, а коза…

— Не пас ли однажды Аполлон коз Адмета? Точно, коза — Аполлону!

Мы позволим себе еще раз воспользоваться доброжелательностью читателя, чтобы изложить некоторые поясняющие соображения. Определенная веротерпимость обычно бывает результатом долгого общения с представителями разных вер; постепенно мы усваиваем ту истину, что каждое вероисповедание находит себе приверженцев, достойных нашего уважения, а уважать их, не уважая их кредо, невозможно. Именно таковы были к описываемому моменту взгляды Бен-Гура. Ни годы в Риме, ни годы на галерах не поколебали его собственной веры — он по-прежнему оставался иудеем; тем не менее ему не казалось грехом осмотреть красоты Рощи.

Впрочем, самые сильные угрызения совести заслонила бы сейчас горящая в нем ярость. Не злость, какую может вызвать пустяковое недоразумение, не бешенство глупца, черпаемое из бездонного колодца пустоты и способное излить себя в жалобах и ругательствах; но гнев страстной натуры, разбуженный рухнувшей надеждой — мечтой, если угодно, — обещавшей несказанное счастье. Такая страсть не может быть удовлетворена частью — это спор с самим Роком.

Проследуем немного далее путем философии и заметим, сколь облегчились бы такие споры, будь Рок чем-то, с чем можно обменяться взглядами или ударами, или обладай даром речи, чтобы к нему можно было обратить слова; тогда несчастный смертный не обрекался бы в конце концов казнить самого себя.

В обычном настроении Бен-Гур не отправился бы в Рощу один, а если бы и отправился, то не преминул воспользоваться преимуществами, какие давала принадлежность к дому консула, и не бродил наугад, ничего не зная и никому не известный.

Он заранее знал бы обо всем, достойном внимания, и посетил каждую из достопримечательностей в сопровождении знающего проводника, как если бы это был деловой визит; или, будь у него намерение провести несколько праздных дней в этом оазисе чудес, он имел бы при себе рекомендательное письмо к владельцу их всех, кем бы тот ни оказался. Он восхищался бы здешними зрелищами, как это делала шумная толпа вокруг, тогда как теперь не чувствовал ни почтения к божествам Рощи, ни любопытства; ослепший от горького разочарования, он плыл по течению, не ожидая, когда Рок настигнет его, но посылая Року отчаянный вызов.

Всякому знакомо это состояние, хотя, вероятно, не всякому — в такой степени; всякий знает, что в таком состоянии легко совершаются отчаянные поступки; и всякий, читая эти строки, пожелает Бен-Гуру, чтобы охватившее его безумие оказалось добродушным арлекином со свистком, а не Неистовством с острой и безжалостной сталью.

ГЛАВА VI

Тутовник Дафны

Бен-Гур следовал за процессией, не интересуясь, куда она направляется. Догадываясь, впрочем, что к храмам, сосредоточивающим притягательную силу Рощи.

Стоило умчаться певуньям, как он начал повторять про себя: «Лучше быть червем на тутовнике Дафны, чем царским гостем» Постепенно эти слова проникли в сознание и превратились в требующую разрешения загадку. Неужели жизнь в Роще настолько сладка? В чем ее чары? В некоей сложной и глубокой философии? Или в чем-то реальном, различимом обычными чувствами? Каждый год тысячи людей, прокляв мир, посвящают себя служению этому месту. Познают ли они его чары? И неужели эти чары достаточны, чтобы забыть прошлое, и столь глубоки, чтобы отказаться от бесконечного разнообразия жизни? ее сладости и горечи? надежд на близкое будущее и скорбей далекого прошлого? И если Роща так хороша для них, то не может ли она быть хорошей и для него? Он иудей; возможно ли, что здешнее совершенство предназначено для всего мира, кроме детей Авраама? Он напряг все свои способности для разрешения загадки, не обращая внимания на пение несущих дары и шутки их спутников.

Вот из зарослей справа ветер принес волну благоуханий.

— Там, должно быть, сад, — сказал он вслух.

— Скорее, какая-то религиозная церемония — что-нибудь посвященное Диане, Пану или другому божеству лесов.

Ответ прозвучал на его родном языке. Бен-Гур бросил на говорящего удивленный взгляд.

— Еврей?

Человек улыбнулся.

— Я родился среди камней Рыночной площади в Иерусалиме.

Бен-Гур хотел продолжить разговор, но толпа, подавшись вперед, отбросила его к одной обочине, а незнакомца — к другой. Осталось лишь воспоминание об израильском одеянии, посохе, желтом шнуре, перехватившем коричневый головной платок, и характерном иудейском лице.

Он свернул в заросли, казавшиеся с дороги диким обиталищем птиц. Однако первые же шаги развеяли заблуждение — и здесь видна была искусная рука. Каждый кустарник усыпали цветы или соблазнительные плоды, земля стелилась сплошным цветущим ковром, над которым склонялись тонкие ветви жасмина. Сирень и розы, лилии и тюльпаны, олеандры и земляничное дерево — старые друзья из долин у города Давида — наполняли воздух своими запахами; а слух ласкал нежным журчанием извилистый ручеек.

Из зарослей раздавалось воркование голубей и горлиц, соловей бесстрашно сидел на расстоянии вытянутой руки от проходившего, перепелка, пересвистываясь со своим выводком, перебежала так близко, что пришлось остановиться, давая ей дорогу; и в это мгновение из усыпанных соцветиями кустов показалась согнутая фигура. Ошеломленный Бен-Гур готов был поверить, что удостоился чести видеть сатира в его собственном доме, но фигура блеснула в улыбке зубами, сжимающими кривой садовый нож, пришелец улыбнулся своему страху — и тут тайна чар раскрылась ему. Мир без страха, мир как всеобщее состояние — вот чем покоряло это место!

Он опустился на землю близ цитронового деревца, вытянувшего серые корни за своей долей влаги из ручейка. Гнездо синицы свисало над самой водой, и крошечная обитательница глядела оттуда прямо в глаза ему. «Птаха растолковывает, — подумалось Бен-Гуру. — «Я не боюсь тебя, потому что закон этого счастливого уголка — Любовь.».

Дух его просветлел, и он решил присоединиться к затерявшимся у Дафны. В заботах о цветах и кустарниках, наблюдая рост безмолвной красоты вокруг, разве не может он, подобно человеку с садовым ножом, закончить здесь свою беспокойную жизнь спокойными годами забывшего и забытого.

Однако постепенно еврейская натура просыпалась в нем.

Быть может, чары действуют не на всех. Тогда на кого?

Любовь — наслаждение, а сменяя несчастья, какие довелось узнать ему, она становится истинной благодатью. Но заполнит ли она всю жизнь? Всю!

Есть разница между ним и теми, кто нашел здесь счастливое успокоение. У них нет обязанностей, нет и не может быть; он же…

— Бог Израиля, — крикнул он, вскакивая на ноги и пылая щеками. — Мать! Тирза! Проклят будь миг, проклято будь место, где я захотел счастья без вас!

Он бросился прочь сквозь заросли и вскоре оказался у небольшой речки в берегах из каменной кладки, прерываемых шлюзами для выпуска воды в каналы. Выйдя на мост, он остановился и увидел множество других мостиков, ни один из которых не походил на другой. Под ним вода разливалась недвижным и прозрачным озерком, немного ниже она с шумом падала на пороге, потом снова озерко и снова каскад, и так далее сколько хватало глаз, и все эти мостики, озерки и каскады говорили без слов, но с той ясностью, которой обладают лишенные речи вещи, что речка бежала с позволения мастера и именно таким образом, как пожелал мастер, послушная, как подобает служанке богов.

За мостом он видел долину и холмы с рощами и озерами, с причудливыми домиками, связанными белыми тропами и сверкающими ручьями. Внизу расстилались многие такие долины; они лежали зелеными коврами с узорами цветов и белоснежными пятнами овечьих стад. Напоминая о священном предназначении места всюду стояли под открытым небом алтари с фигурой в белом у каждого, белые процессии медленно шествовали от одного к другому, и дым алтарей, поднявшись в воздух, сливался в белые облачка.

Внезапно пришло озарение: на самом деле вся Роща была храмом — бескрайним, лишенным стен храмом!

Архитектор не остановился, сконструировав колонны и портики, пропорции и интерьеры, — он заставил служить себе Природу — предел, какого может достичь искусство.

Бен-Гур сошел с моста и углубился в ближайшую долину.

Он приблизился к стаду овец. Юная пастушка позвала его:

— Подойди!

Дальше тропа делилась алтарем — пьедесталом из черного гнейса, несущим мраморную плиту с причудливым узором из листьев, на которой, в медной жаровне, поддерживался огонь. Женщина у алтаря, увидев его, окликнула: «Постой!» В ее улыбке было искушение юной страсти.

Еще дальше встретилась процессия; во главе ее шли девочки, обнаженные, если не считать цветочных гирлянд, складывающие свои тонкие голоски в песню; за ними — мальчики, тоже обнаженные, с загорелыми телами, танцующие под звуки песни; за ними — процессия женщин с корзинами сладостей для алтарей — женщин, одетых в простые рубахи, не заботящихся об украшениях. Они протягивали к нему руки и говорили: «Постой, пойдем с нами». Одна из них, гречанка, пропела из Анакреонта:

Ныне брать или дарить,

Ныне жить и ныне пить,

Занимать или одалживать;

Нам неведом молчащий день завтрашний.

Но он продолжал идти, не обращая внимания на призывы, и приблизился к великолепной роще, поднявшейся в сердце долины. Она соблазняла своей тенью, сквозь листву сверкала белизной прекрасная статуя, и он, свернув, вошел под прохладную сень.

Трава там была свежей и чистой. Деревья, не тесня друг друга, представляли все породы, знакомые Востоку, смешанные с чужестранцами из отдаленных областей земли.

Статуя оказалась невыразимой красоты Дафной. Но он едва успел уделить ей беглый взгляд, потому что на тигровой шкуре у пьедестала спали в нежных объятиях девушка и юноша рядом с брошенными на охапку увядших роз топором, серпом и корзиной.

Зрелище заставило его остолбенеть. Прежде, в благоухающей чаще ему показалось, что законом этого рая был мир, и он готов был поверить такому выводу; теперь же этот сон среди сияния дня, сон у ног Дафны, открыл следующую главу. Законом здесь была Любовь, но Любовь без Закона.

Вот, что означал сладкий мир Дафны!

Вот жизнь ее служителей!

Вот чему приносили свои дары цари и князья!

Вот какому священнослужению покорилась природа — ее птицы, ручьи и лилии, река; труд многих рук, святость алтарей, животворящая сила солнца! Бен-Гур готов был пожалеть обитателей огромного храма. Как они пришли к своему состоянию, больше не было тайной: причины, воздействия, соблазны лежали перед ним. Некоторых прельстило обещание вечного мира в священном обиталище, красоте которого, даже не имея денег, они могли служить собственным трудом; этот класс предполагал наличие интеллекта, вмещающего надежду и страх; но это — лишь часть уверовавших. Сети Аполлона широки, а ячейки их малы, и трудно судить обо всем, что вытаскивают на берег его рыбари: тем более, что улов не только не может, но и не желает быть описанным. Довольно сказать, что здесь собрались все сибариты мира, и более всего среди них самых откровенных поклонников чувственности, которой предается почти весь Восток. Не поклонения поющему богу и его несчастной возлюбленной, не философии, требующей уединения, не религиозного служения, не любви в высшем ее смысле желали они. Благосклонный читатель, отчего нам не написать здесь правду? Отчего не признать, что в то время на земле было лишь два народа, способных на упомянутые экзальтации: тот, что жил по закону Моисея, и тот, что жил по закону Брахмы. Только они могли бы воскликнуть: «Лучше закон без любви, чем любовь без закона!»

Не нужно забывать, что сочувствие в значительной степени зависит от состояния духа: гнев несовместим с ним. (И наоборот, ничто так ему не способствует, как состояние самоудовлетворения.) Бен-Гур шагал быстрее, высоко держа голову; и хотя способность наслаждаться красотами не уменьшилась, он делал это спокойнее, лишь иногда кривил губы, вспоминая, как близок был к тому, чтобы поддаться соблазну.

ГЛАВА VII

Стадион в роще

Перед Бен-Гуром стоял кипарисовый лес. Войдя, он услышал трубу, а мгновение спустя увидел лежащего на траве соотечественника, с которым встретился на дороге. Человек встал и подошел.

— Приветствую тебя еще раз, — учтиво произнес он.

— Благодарю, — ответил Бен-Гур и спросил: — Нам по пути?

— Я иду на стадион, а ты?

— Стадион?

— Да, труба, которую ты сейчас слышал, звала участников гонок.

— Добрый друг, — сказал Бен-Гур, — я ничего не знаю о Роще и буду рад, если позволишь следовать за тобой.

— Мне будет очень приятно. Слышишь? Стучат колеса. Колесницы выезжают на дорожку.

Бен-Гур прислушался, потом взял человека за локоть и сказал:

— Я сын Аррия, дуумвира, а ты?

— Я Малух, антиохский купец.

— Что ж, Малух, труба, стук колес и обещание гонок возбуждают меня. Я сам имею опыт гонок, и на римской палестре знают мое имя. Идем!

Малух задержался, чтобы быстро произнести:

— Дуумвир был римлянином, а я вижу на его сыне еврейскую одежду.

— Благородный Аррий был моим приемным отцом, — ответил Бен-Гур.

— Понимаю и прошу извинить меня.

Пройдя через полосу леса, они вышли на поле, по которому была проложена дорожка, точно такая же, как на стадионе. Ее гладкая, укатанная земля была смочена, границы обозначались веревками, свободно висящими на дротиках. Для удобства зрителей имелось несколько трибун под тентами. На одной из них и нашли себе места новопришедшие.

Бен-Гур сосчитал колесницы — девять.

— Рекомендую тебе этих людей, — сказал он добродушно.

— Здесь, на Востоке, никому бы не пришло в голову запрягать больше двух, но тщеславие требует царственных четверок. Посмотрим, что они умеют.

Восемь четверок проехали шагом или рысью, девятая сорвалась в галоп. Бен-Гур разразился восклицаниями:

— Я бывал в императорских конюшнях, но клянусь праотцом Авраамом, да святится его память, не видел таких скакунов!

Как раз напротив них великолепная четверка смешалась. Кто-то на трибуне пронзительно вскрикнул. Бен-Гур обернулся и увидел старика, привставшего, воздевшего руки, сверкавшего глазами; длинная белая борода трепетала. Среди зрителей раздался смех.

— Они могли бы, по крайней мере, уважать его седины. Кто он? — спросил Бен-Гур.

— Могущественный человек из пустыни откуда-то за Моавом. Владелец верблюжьих стад и лошадей, происходящих, как говорят, от скакунов первого фараона. Шейх Ильде-рим.

Таков был ответ Мал уха.

Тем временем возничий безуспешно пытался успокоить четверку. Каждая неудачная попытка еще более возбуждала шейха.

— Абаддон побери его! — визжал патриарх. — Бегите, летите! Вы слышите, дети мои? — вопрос был обращен к спутникам и, очевидно, соплеменникам. — Вы слышите? Они рождены пустыней, как и вы. К ним — скорее!

Кони брыкались все сильнее.

— Проклятый римлянин! — шейх погрозил возничему кулаком. — Не клялся ли он, что сможет править ими — клялся всей шайкой своих ублюдочных богов? Руки прочь — прочь от меня! Клялся, что они полетят, как соколы, и будут смиренны, как ягнята. Будь он проклят! Будь проклят отец лгунов, называющий его своим сыном! Посмотрите на них, бесценных! Если он коснется хоть одного из них бичом… — остаток фразы заглушил яростный скрежет зубов. — Скорее к ним, заговорите с ними — довольно одного слова из песни, которую пели вам в шатрах матери. О дурак, дурак! Как мог я довериться римлянину!

Бен-Гур сочувствовал шейху, полагая, что понимает его чувства. Дело было не только в гордости собственника или азарте игрока — обычаи и образ мысли араба допускали страстную любовь к благородным животным.

Это были светлые жеребцы, идеально подобранные и столь пропорционально сложенные, что казались меньше, чем на самом деле. Изящные уши, точеные головы с широко посаженными глазами, раздувающиеся ноздри будто дышали пламенем, изогнутые шеи с длинными гривами, челки, вуалью падавшие на глаза; ноги от колен до бабок были плоскими, как раскрытая ладонь, но выше колен круглились могучими мускулами; копыта были подобны агатовым чашам; длинные хвосты мели землю. Шейх называл своих коней бесценными, и это было верное определение.

Внимательнее присмотревшись к лошадям, Бен-Гур прочитал историю, их отношений с хозяином. Они выросли на глазах шейха — предмет его дневных забот и ночных видений — жили в одном шатре с его семьей, любимые, как дети. Старик привез их в город, чтобы посрамить надменных и ненавистных римлян, не сомневаясь, что его кони победят, если только удастся найти подходящего возничего, обладающего не только достаточным искусством, но и духом, который будет признан ими. В отличие от хладнокровных сынов Запада, он не мог просто отказать неудачливому претенденту, но должен был взорваться и наполнить воздух проклятиями.

Прежде, чем патриарх замолчал, дюжина рук схватила коней за удила и успокоила их. В это же время на дорожке показалась новая колесница, и, в отличие от других, повозка, возничий и кони выглядели точно так же, как явятся они в цирке в день состязаний. По причине, которая очень скоро станет понятной, мы должны описать ее подробно.

Представление классической колесницы не составляет труда. Нужно только нарисовать в воображении широкую платформу, на которой установлен открытый сзади кузов. Такова исходная модель. Художественный гений превратил ее со временем в произведение искусства, подобное тому, на котором выезжала перед рассветом Аврора.

Жокеи древности, не менее изобретательные и тщеславные, чем их современные наследники, называли простейший выезд двойкой, а наилучший — четверкой, последние состязались на олимпиадах и подражавших им играх.

Лошади запрягались плечом к плечу, двое в центре назывались коренниками, а крайние — пристяжными. Считалось, что чем больше свободы предоставляется животным, тем большую скорость они развивают; поэтому упряжь делалась предельно простой, сводясь к хомуту и постромкам. У дальнего конца оглобли крепилась поперечина, через кольца которой пропускались ремни, пристегнутые к хомутам. Постромки коренников крепились к оси, а пристяжных — к верхней части рамы. Оставалось только разобраться с вожжами, которые, на современный взгляд, были устроены весьма примечательно. На дальнем конце оглобли имелось кольцо, через которое пропускался весь пучок, чтобы потом разделиться, проходя через кольца на кузове перед возницей.

Таково общее описание, детали же прояснятся по ходу предстоящей сцены.

Все колесницы встречались молчанием, но последняя была более счастливой. Ее продвижение к трибуне, с которой мы наблюдаем, сопровождалось громкими приветствиями, привлекшими общее внимание. Коренники ее были вороными, а пристяжные — снежно-белыми. По римской моде у всех лошадей были коротко подстрижены хвосты, а гривы разделены на множество косичек, заплетенных яркими красными и желтыми лентами.

Когда колесница приблизилась, оказалось, что сам ее вид оправдывает энтузиазм публики. Мощные бронзовые полосы схватывали ступицы, спицы представляли собой части слоновых бивней, вставленных естественным изгибом наружу; ободья из черного дерева также были окованы бронзой. На концах оси скалили зубы медные тигры, а плетеный кузов был позолочен.

Прекрасные кони и роскошная колесница заставили Бен-Гура внимательнее взглянуть на возничего.

Кто он?

Задаваясь этим вопросом, Бен-Гур еще не видел лица, но осанка показалась странно знакомой и уколола воспоминанием о далеком прошлом.

Кто это мог быть?

Лошади перешли на рысь. Судя по грому приветствий, это был либо официальный фаворит, либо знаменитый принц. Участие в скачках не могло унизить аристократа, ибо и цари нередко состязались за венок победителя. Можно вспомнить, что Нерон и Коммодус были без ума от колесниц. Бен-Гур встал и протолкался вниз, к ограждению. Лицо его было серьезно.

И в этот момент представилась возможность рассмотреть возничего. С ним ехал помощник, называвшийся миртилом, что позволялось знатным гонщикам. Бен-Гур, однако, видел только возничего, стоявшего с обмотанными вокруг талии вожжами — статная фигура, в легкой красной тунике; в правой руке бич, в левой — вожжи. Поза живая и грациозная. Приветствия принимаются с величественным равнодушием. Бен-Гур стоял в оцепенении — инстинкт и память не подвели его — возничим был Мессала!

Выбор лошадей, великолепие колесницы, осанка и более всего выражение холодных, резких орлиных черт лица, выработанное в его соотечественниках многими поколениями власти над миром, говорили Бен-Гуру, что Мессала не изменился: по-прежнему надменный, самоуверенный и наглый; те же амбиции, цинизм и презрительное пренебрежение.

ГЛАВА VIII

Кастальский ключ

Когда Бен-Гур спускался по ступеням трибуны, поднялся на ноги араб и выкрикнул:

— Мужчины Востока и Запада, слушайте! Славный шейх Ильдерим приветствует вас. Он привел четырех скакунов, происходящих от любимцев Соломона Премудрого. Нужен человек, который сумеет править ими. Того, кто справится с этой задачей к удовольствию шейха, он обещает обогатить до конца дней. Здесь, в городе, в цирке, всюду, где собираются сильные мужчины, передайте это предложение. Так сказал мой господин, шейх Ильдерим Щедрый.

Объявление вызвало живую реакцию под тентом. К вечеру его будут повторять и обсуждать по всему Антиоху. Бен-Гур, услышав, остановился и, колеблясь, переводил взгляд с глашатая на шейха. Малух решил было, что он готов принять вызов, и испытал облегчение, когда Бен-Гур вернулся и спросил:

— Куда теперь, добрый Малух?

Рассмеявшись, он ответил:

— Если желаешь уподобиться всем, впервые посещающим Рощу, иди и узнай свою судьбу.

— Мою судьбу, говоришь? Хоть это и попахивает нечестием — пойдем к богине.

— Нет, сын Аррия, здешние аполлониты придумали лучший фокус. Вместо разговора с пифией или сивиллой они продадут тебе едва высохший лист папируса его. Опустишь в определенный источник, выступят стихи, в которых можно прочитать свое будущее.

Выражение интереса покинуло лицо Бен-Гура.

— Есть люди, которым нечего узнавать о будущем, — сказал он мрачно.

— Значит, ты предпочитаешь храмы?

— Храмы греческие?

— Говорят, да.

— Эллины достигли совершенства в архитектуре, но заплатили за него разнообразием. Все их храмы похожи один на другой. Как называется источник?

— Кастальский.

— О! Да он известен во всем мире. Идем туда.

По дороге Малух наблюдал за своим спутником и отметил, что, по крайней мере на время, настроение у него испортилось. Он не обращал внимания на встречных, ни звука не исторгли из него придорожные чудеса, он шагал молча, даже мрачно.

Мысли Бен-Гура занимал Мессала. Будто и часу не прошло с тех пор, как жестокие руки оторвали его от матери; и часу не прошло с тех пор, как римляне запечатали ворота отцовского дома. Он возвращался к лишенному надежды прозябанию на галерах, когда помимо бесконечного труда у него было только одно — мечты о мести, в каждой из которых занимал свое немалое место Мессала. Ее может избегнуть — не раз говорил он себе — Гратус, но Мессала — никогда! И, чтобы сделать нерушимым свой приговор, он снова и снова повторял тогда: «Кто указал на нас карателям? А когда я просил его о помощи — не для себя — кто издевался надо мной и ушел, смеясь?» И всегда мечты завершались молитвой: «В день, когда я встречу его, помоги мне, Бог моего народа! — помоги найти ему достойную казнь!»

И вот встреча стала реальностью.

Быть может, окажись Мессала больным бедняком, чувства Бен-Гура были бы иными; но было не так. Он нашел врага более чем преуспевающим в свете солнца и блеске золота.

Вот так то, что Малух счел упадком духа было напряженным обдумыванием, когда должна произойти встреча и как сделать ее наиболее запоминающейся.

Через некоторое время они свернули на дубовую аллею, где сновали в обоих направлениях группы людей, пеших, конных, женщины в паланкинах и, изредка, грохочущие колесницы.

В конце аллеи дорога плавно спускалась в низину, где с одной стороны поднимались серые отвесные скалы, а с другой — лежал свежий зеленый луг. Тут им открылся знаменитый Кастальский ключ.

Пробравшись сквозь толпу, Бен-Гур увидел струю воды, бьющую из каменного гребня в середине бассейна из черного мрамора, в котором она, покипев, исчезала, как в воронке.

У бассейна, в вырубленном в скале портике, сидел жрец, старый, бородатый, морщинистый, в просторном плаще с капюшоном — настоящий отшельник. Невозможно сказать, что более поражало пришедших сюда людей: вечно неиссякающий ключ или вечно неотлучный жрец. Он видел, слышал, его видели все, но он никогда не говорил. Время от времени паломник протягивал ему руку с монетой. Хитро мигнув глазами, тот забирал монету и давал в обмен лист папируса.

Получивший спешил сунуть папирус в бассейн, после чего, держа на солнце мокрый листок, получал в награду проявившуюся стихотворную надпись, и слава фонтана редко страдала от скудных достоинств поэзии. Не успел Бен-Гур воспользоваться услугами оракула, как на лугу показались новые гости, привлекшие внимание толпы у бассейна, и Бен-Гур не был исключением.

Сначала он увидел верблюда — очень высокого и очень белого, которого вел поводырь верхом на лошади. Беседка на верблюде поражала не только необычайным размером, но и окраской — она была малиновой с золотом. За верблюдом следовали еще два всадника на лошадях с копьями в руках.

— Чудесный верблюд, — сказал кто-то в толпе.

— Князь приехал издалека, — предположил другой.

— Скорее — царь.

— Будь под ним слон, я так и сказал бы — царь.

У третьего было совершенно особое мнение.

— Верблюд, да еще белый! — заявил он авторитетно. — Клянусь Аполлоном, друзья, там едут — вы же видите, что на верблюде двое — не цари и не князья; это женщины!

В разгар диспута незнакомцы прибыли к своей цели.

Вблизи верблюд выглядел не хуже, чем издалека. Более высокого и статного зверя этой породы не видел никто из собравшихся, хотя там были путешественники из дальних стран. Какие огромные черные глаза! Какая тонкая и белая шерсть! Как он подбирает ногу, как бесшумно ставит ее, и какое тогда у него широкое копыто! — никто не видел верблюда, равного этому! И как идет ему все это шелковое и золотое убранство! Серебряный звон колокольца плывет перед ним, а сам он шагает, будто не замечая ноши.

Но кто же мужчина и женщина в беседке?

Все глаза вопросительно обратились к ним.

Если первый был князем или царем, философы толпы должны были бы признать индифферентность времени. Видя изможденное лицо под огромным тюрбаном, кожу мумии, не позволявшую определить национальность, они с удовлетворением отметили бы, что срок жизни великих такой же, как и у малых. Если чему и можно было позавидовать, глядя на эту фигуру, то разве что шали, ее покрывавшей.

Женщина сидела по восточному обычаю среди шалей и кисеи превосходного качества. На ее руках выше локтя были надеты браслеты в виде кусающих собственный хвост змеек, скрепленные золотыми цепочками с браслетами на запястьях. Если не считать этих украшений, руки были обнажены, открывая взглядам свою естественную грацию. Одна из маленьких, как у ребенка, ладоней лежала на бортике беседки; пальцы блистали золотом колец и перламутром ногтей. На волосах ее была сетка, украшенная коралловыми бусинами и золотыми монетами, нити которых спускались на лоб и на спину, теряясь в массе прямых иссиня-черных волос, настолько прекрасных, что покрывало не могло ничего добавить к их красоте, а служило разве что защитой от солнца и пыли. Со своего высокого сидения она взирала на людей, столь занятая изучением их, что, казалось, не замечала интереса, который вызывала сама; и что было самым необычным — нет, вопиюще противоречащим обычаям знатных женщин, показывающихся на людях, — она смотрела, не закрывая лица.

Это было миловидное лицо, юное, овальное по форме, цвет же его не белый, как у гречанок, не смуглый, как у римлянок, не светлый, как у галлов, но с тем оттенком солнца, который дарит только Верхний Нил, и подарен он был коже столь прозрачной, что кровь просвечивала сквозь нее, как лампа сквозь абажур. Огромные глаза были тронуты по векам черной краской, какой с незапамятных времен пользовался Восток. Губы чуть приоткрыты, и в их алом озере блестели снежной белизной зубы. Ко всей этой красоте внешности читатель должен, наконец, добавить впечатление от гордой посадки маленькой классической головки на длинной и стройной шее — это была царственная женщина.

Как будто удовлетворенное людьми и местом чудесное создание обратилось к обнаженному до пояса богатырю-эфиопу, который вел верблюда, и животное опустилось на колени у бассейна, после чего женщина подала поводырю чашу, которую тот поспешил наполнить. В это мгновение раздался стук колес и копыт, нарушивший тишину, которая установилась с появлением красавицы, а затем стоявшие рядом с криками бросились в разные стороны.

— Этот римлянин собирается задавить нас. Смотри! — крикнул Бен-Гуру Малух и тут же подал пример к бегству.

Тот оглянулся на звук и увидел Мессалу, направляющего свою четверку прямо на толпу. На этот раз предоставлялась возможность рассмотреть его с более чем близкого расстояния.

На пути колесницы оставался только верблюд, который, возможно, был подвижнее своих собратьев, но в данный момент копыта покоились под мощным крупом, глаза были закрыты, и животное жевало свою бесконечную жвачку, беспечное, каким может быть только многолетний любимец своего хозяина. Эфиоп в ужасе заламывал руки. Старик в беседке сделал было движение чтобы бежать, но был остановлен как тяжестью лет, так и грузом достоинства, которого не согласился бы лишиться даже под страхом смерти, ибо оно стало частью его натуры. Да и женщине уже поздно было бежать. Бен-Гур, стоявший ближе всего к ним, закричал Мессале:

— Держи! Смотри, куда едешь! Назад, Назад!

Патриций хохотал, пребывая в прекрасном расположении духа, и видя только один путь к спасению, Бен-Гур сделал шаг вперед и быстро ухватил под уздцы левых пристяжную и коренника.

— Римская собака! Так-то ты ценишь жизнь? — крикнул он, налегая изо всех сил. Две лошади попятились, заставив остальных бежать по кругу, колесница накренилась так, что Мессала едва избежал падения, а его миртил, как сноп, повалился на землю. Видя, что опасность миновала, толпа облегченно расхохоталась.

Несравненная наглость не изменила римлянину. Он освободился от обернутых вокруг талии вожжей, отбросил их, спрыгнул с колесницы, взглянул на Бен-Гура и обратился к старику и женщине.

— Прошу вас простить меня — вас обоих. Я Мессала и клянусь Матерью земли, что не видел ни вас, ни вашего верблюда. Что же до этих людей — кажется, я переоценил свое искусство. Хотел посмеяться, а смеются они. Тем лучше для них.

Слова эти сопровождали беспечный взгляд и жест в сторону толпы, примолкшей, слушая. Уверенный в победе над массой обиженных, он сделал помощнику знак отвести колесницу в безопасное место и обратился прямо к женщине.

— Ты связана с этим почтенным человеком, чьего прощения, если оно еще не получено, я всеми силами постараюсь заслужить. Его дочь?

Она молчала.

— Клянусь Палладой, ты прекрасна! Берегись, чтобы Аполлон не принял тебя за свою утраченную любовь. Хотелось бы знать, какая страна может похвастать такой дочерью. Не отворачивайся! Мир! Мир! В твоих глазах солнце Индии, а в изгибе губ оставил знак своей любви Египет. Клянусь Поллуксом! Не отворачивайся к другому рабу, не подарив милости этому. Скажи, что я прощен.

Тут она прервала его.

— Можешь ли ты подойти ко мне? — улыбнувшись, спросила она Бен-Гура. — Прошу тебя, наполни эту чашу. Мой отец хочет пить.

— Я твой самый преданный слуга!

Бен-Гур повернулся, чтобы выполнить просьбу, и оказался лицом к лицу с Мессалой. Взгляды встретились, и в глазах еврея сверкал вызов, а римский искрился юмором.

— О незнакомка, равно жестокая и прекрасная, — сказал Мессала, помахав рукой. — Если Аполлон не похитит тебя, мы еще увидимся. Не ведая твоей страны, я знаю бога, чьим заботам тебя следует поручить, во имя всех богов я поручаю тебя… себе!

Видя, что миртил управился с лошадьми, он вернулся к колеснице. Женщина следила за его удалением, и во взгляде ее было что угодно, кроме неудовольствия. Но вот и вода. Она дала напиться отцу, потом приблизила чашу к своим губам, а затем, склонившись, передала ее Бен-Гуру, и никто еще не видел жеста более грациозного и благосклонного.

— Прошу, оставь ее себе. Она полна благословений, и все они — твои.

Тут же верблюд был поднят на ноги и уже готов был тронуться в путь, когда раздался голос старика:

— Подойди ко мне.

Бен-Гур почтительно приблизился.

— Ты был добр к страннику. Бог един, и именем его я благодарю тебя. Я — Балтазар, египтянин. В Великом Пальмовом Саду за селением Дафны, в тени пальм, стоят шатры шейха Ильдерима Щедрого. Мы его гости. Найди нас там. Там тебя будет ждать благодарность.

Бен-Гур, пораженный ясным голосом и учтивыми манерами старца, не отводя глаз смотрел за удалением верблюда, но заметит и то, что Мессала уехал с таким же беспечным весельем и издевательским смехом, с какими появился.

ГЛАВА IX

Обсуждаются гонки колесниц

Обычно никто не вызывает такой неприязни, как тот, кто повел себя хорошо, когда мы сплоховали. К счастью, Малух оказался исключением из правила. Событие, которому он был свидетелем, подняло Бен-Гура в его глазах, поскольку он не мог отказать молодому человеку в смелости и решительности; если бы еще удалось заглянуть в прошлое Бен-Гура, можно было бы сказать, что день прошел не без пользы для Симонида.

До сих пор удалось выяснить только два ценных факта: юноша был евреем и приемным сыном знаменитого римлянина. Кроме того, в проницательном уме эмиссара формировалось еще одно важное заключение — между Мессалой и сыном дуумвира существовала некая связь. Но что это за связь? Как это выяснить точно? При всей своей сообразительности он не мог придумать подходящего способа. Но тут сам Бен-Гур прервал напряженную работу его мысли, придя на помощь. Взяв Малуха под руку, он вывел спутника из толпы, снова обратившей свой интерес к старому жрецу у фонтана.

— Добрый Малух, — сказал он, останавливаясь, — может ли человек забыть свою мать?

Вопрос был неожиданным, не имел видимой связи с предыдущими событиями и принадлежал к тому роду, который повергает вопрошаемого в замешательство. Малух взглянул на Бен-Гура, надеясь прочитать в лице намек на значение вопроса, но увидел только ярко-красные пятна на щеках и следы подавленных слез в глазах; и он отвечал машинально:

— Нет! — добавив с жаром, — никогда, — и мгновение спустя, начиная собираться с мыслями: — Никогда, если он израилит! — И наконец, вполне овладев собой: — Моим первым уроком в синагоге была Шема, а вторым — слова сына Сирахова: «Всем сердцем почитай отца своего и не забывай родильных болезней матери твоей.»

Красные пятна на щеках Бен-Гура стали гуще.

— Твои слова возвращают меня в детство; и, Малух, они доказывают, что ты настоящий иудей. Кажется, я могу довериться тебе.

Бен-Гур отпустил руку собеседника, схватился за складки своего одеяния на груди и прижал их, будто пытаясь умерить боль или чувство, острое, как боль.

— Мой отец, — сказал он, — носил хорошее имя и не был обойден почестями в Иерусалиме, где жил. Ко времени его смерти моя мать была в расцвете женской красоты, и мало было бы сказать, что она праведна и красива: языком ее говорил закон доброты, ее руками держался в благополучии весь дом, и она встречала улыбкой каждый новый день. У меня была младшая сестра, мы составляли семью и были так счастливы, что я не видел изъяна в словах старого равви: «Бог не может быть повсюду — поэтому он создал матерей». Однажды произошел несчастный случай с сановным римлянином, когда он, во главе когорты, проезжал мимо нашего дома; легионеры проломили ворота, ворвались в дом и схватили нас. С тех пор я не видел ни мать, ни сестру. Не могу даже сказать, живы они или умерли. Не знаю, что с ними сталось. Но, Малух, человек, приезжавший на колеснице, присутствовал, когда нас разлучали; он указал на нас солдатам; он слышал мольбы моей матери и смеялся, когда ее тащили прочь от детей. Трудно сказать, что глубже запечатлевается в памяти, любовь или ненависть. Сегодня я узнал его сразу же, с самого первого взгляда и, Малух…

Он снова схватил слушателя за руку.

— Малух, он знает, он носит с собой тайну, за которую я готов отдать свою жизнь. Он мог бы сказать, жива ли она, где она и что с ней; если она — нет, они — скорбь превратила двух в одну — если они мертвы, он мог бы сказать, где они умерли, от чего, и где ждут меня их кости.

— Но не скажет?

— Нет.

— Почему?

— Я еврей, а он римлянин.

— Но и у римлян есть языки, а евреи, как их ни презирают, умеют находить путь к этим языкам.

— К таким, как этот? Нет. И кроме того, это государственная тайна. Все имущество моего отца было конфисковано и поделено.

Малух медленно кивнул, соглашаясь с доводом, затем спросил:

— Он не узнал тебя?

— Не мог. Я был обречен на смерть и давно считаюсь мертвым.

— Не могу понять, как ты не ударил его, — сказал Малух, поддаваясь чувству.

— Тогда он уже не смог бы послужить мне никогда. Я убил бы его, а Смерть, как ты знаешь, хранит тайны даже лучше, чем преступный римлянин.

Человек, носящий в себе такую страшную месть и способный отказаться от первой возможности, должен либо знать свое будущее, либо иметь в голове лучший план. С приходом этой мысли характер интереса Малуха к Бен-Гуру изменился — это уже не был служебный интерес эмиссара. Бен-Гур приобрел друга. Теперь Малух готов был помогать ему искренне и с восхищением.

После короткой паузы Бен-Гур продолжал:

— Я не могу отнять у него жизнь, пока он носит тайну, но могу наказать его и сделаю это, если получу твою помощь.

— Он римлянин, — сказал Малух, не колеблясь, — а я из колена Иудина. Я помогу тебе. Если хочешь, возьми с меня клятву — самую страшную клятву.

— Дай руку — этого довольно.

После рукопожатия, Бен-Гур сказал, просветлев:

— Просьба моя не затруднит тебя, друг мой, и не отяготит твою совесть. Но идем.

Они пошли по дороге через луг, и Бен-Гур первым прервал молчание.

— Ты знаешь шейха Ильдерима Щедрого?

— Да.

— Где его Пальмовый Сад? А точнее, Малух, как далеко он от Рощи Дафны?

Сомнение коснулось сердца Малуха. Он вспомнил о благоволении женщины у фонтана и спросил себя, может ли носящий в груди скорбь по матери, забыть о ней ради приманок любви. Однако он отвечал:

— До Пальмового Сада два часа езды на лошади или час на резвом верблюде.

— Благодарю тебя. И снова обращаюсь к твоим познаниям. Широко ли объявлены игры, о которых ты говорил? И когда они должны проводиться?

Эти вопросы, если не вернули доверие Малуха, то, по крайней мере, снова возбудили его любопытство.

— О да, это будут очень пышные игры. Префект богат и мог бы отказаться от своего поста, но успех увеличивает аппетит, и хотя бы только для того, чтобы завоевать друга при дворе, он постарается окружить помпой прибытие консула Максентия, который приезжает для завершения приготовлений к парфянской кампании. Жители Антиохии знают по опыту, какие деньги сулят эти приготовления, и они исхлопотали разрешение присоединиться к префекту в организации встречи. Месяц назад во все стороны отправились глашатаи с вестью об открытии цирка для празднества. Востоку хватило бы одного имени префекта, чтобы не сомневаться в богатстве игр, но если присоединяется Антиохия, все острова, все приморские города поймут, что ожидается нечто необычайное и либо придут сами, либо пришлют своих лучших атлетов. Это будет царское зрелище.

— А цирк? Я слышал, он второй после цирка Максима.

— Ты имеешь в виду римский? В нашем умещается двести тысяч зрителей; в вашем — на семьдесят пять тысяч больше; ваш построен из мрамора — наш тоже. По устройству они совершенно одинаковы.

— А правила те же?

Малух улыбнулся.

— Если б Антиохия могла позволить себе оригинальность, сын Аррия, Рим не был бы ее хозяином. Здесь действуют все законы цирка Максима за единственным исключением: там может стартовать не более четырех колесниц, а здесь — все сразу независимо от числа.

— Это греческое правило, — сказал Бен-Гур.

— Да, Антиохия более греческая, чем римская.

— Значит, Малух, я могу сам выбирать себе колесницу?

— И колесницу, и лошадей. Тут нет никаких ограничений.

Отвечая, Малух увидел, как озабоченность сменилась удовлетворением на лице Бен-Гура.

— И еще одно, Малух. Когда состоится празднество?

— О, прости… Завтра, послезавтра… — вслух считал Малух, — и, если говорить на римский манер, коли будет на то воля морских богов, прибудет консул. Да, на шестой день, считая от сегодняшнего начнутся игры.

— Времени немного, Малух, но достаточно, — последние слова были произнесены решительно. — Клянусь пророками нашего древнего Израиля! Я снова возьмусь за вожжи. Постой, но есть ли уверенность, что Мессала будет в числе участников?

Теперь Малух понял план и мгновенно оценил открывающиеся возможности для унижения римлянина, но он не был бы настоящим сыном Иакова, если бы не поинтересовался шансами. Дрожащим от возбуждения голосом он спросил:

— У тебя есть опыт?

— Не беспокойся, друг мой. Последние три года победители в цирке Максима получали свои венки только по моей милости. Спроси их, спроси лучших из них, и они скажут тебе то же. На последних больших играх сам император предлагал мне патронаж, если я возьму его лошадей и буду состязаться против представителей всего мира.

— Но ты отказался?

— Я… Я иудей, — казалось, Бен-Гур как-то уменьшился в размерах при этих словах, — хоть на мне и было римское платье, я не осмеливался делать профессионально то, что легло бы тенью на имя моего отца в кельях Храма. Что дозволено изучать на палестре, было бы недостойнным на арене цирка. И если теперь я решаюсь выйти на дорожку, то клянусь, Малух, не за призом или наградой.

— Будь осторожней с клятвами! — воскликнул Малух. — Награда — десять тысяч сестерциев — этого хватит на всю жизнь!

— Не мою — пусть префект увеличивает награду хоть в пятьдесят раз. Дороже этого, дороже все имперских доходов с первого года правления первого Цезаря для меня возможность унизить врага. Закон разрешает месть.

Малух улыбнулся и кивнул, говоря:

— Верно, верно. Не сомневайся, я понимаю тебя, как еврей еврея.

— Мессала будет состязаться, — продолжал он. — Он столько раз провозглашал это на улицах, в банях и театрах, что менять решение поздно. К тому же его имя вписано в таблички каждого юного мота в Антиохии.

— Ты имеешь в виду пари, Малух?

— Да, ставки. И каждый день он демонстративно выезжает на тренировки, как сегодня.

— Так это были те самые колесница и кони, на которых он намерен состязаться? Благодарю, благодарю тебя, Малух! Ты уже помог мне. Я доволен. Теперь будь моим проводником в Пальмовый Сад и представь шейху Ильдериму Щедрому.

— Когда?

— Сегодня. Лошадей можно просить уже сегодня.

— Так они тебе понравились?

Бен-Гур отвечал с воодушевлением:

— Я видел их всего мгновение, потому что потом появился Мессала, и я уже не мог думать ни о чем другом; однако я узнал в них кровь, составляющую чудо и славу пустыни. Таких скакунов я видел только однажды в конюшнях цезаря, но увидев их раз, узнаешь всегда. Встретив тебя завтра, Малух, я узнаю, даже если ты не поприветствуешь меня; узнаю по лицу, фигуре, манерам; по тем же признаком я узнаю их и с той же уверенностью. Если все, сказанное о них, правда, и если мне удастся овладеть их духом, тогда я смогу…

— Выиграть сестерции! — смеясь, закончил Малух.

— Нет, — быстро ответил Бен-Гур. — Я сделаю то, что более приличествует наследнику Иакова — унижу врага самым публичным способом. Но, — добавил он нетерпеливо, — мы теряем время. Как быстрее добраться до шатров шейха?

Малух задумался на минуту.

— Лучше всего отправиться прямо в селение, которое, к счастью, недалеко. Если там найдется два резвых верблюда, то дороги едва на час.

— Так в путь!

Селение оказалось ансамблем дворцов и прекрасных садов, меж которых стояли караван-сараи княжеского типа. Дромадеры нашлись, и путешествие в Пальмовый Сад началось.

ГЛАВА X

Бен-Гур узнает о Христе

За селением открылась волнистая возделанная равнина — сады Антиохии. Каждый клочок земли здесь использовался; крутые склоны гор были покрыты террасами, и даже гребни их освежала зелень виноградников, обещавших, помимо благодатной тени, скорое вино и пурпурные спелые грозди. За бахчами, посадками абрикосовых и фиговых деревьев, апельсиновыми и лимонными рощами виднелись белые хижины поселян, и всюду Достаток — счастливый сын Мира свидетельствовал о своем присутствии тысячами столь очевидных признаков, что благодушный путешественник не мог не отдать должное Риму.

Дорога привела друзей к Оронту, извивам которого она следовала, то взбираясь на голые утесы, то сбегая в густонаселенные долины ; и если земля зеленела листвой дубов, сикамор, мирта, лавра и земляничного дерева, то вода сияла отражением солнечного света, который уснул бы, коснувшись ее, если бы не бесконечная вереница кораблей, говорящих о море, далеких народах, знаменитых странах и ценных диковинах. Ничто так не будит воображение, как белый парус, наполненный дующим в открытое море ветром, — ничто, кроме паруса, бегущего к берегу после счастливого путешествия. Друзья ехали вдоль реки, пока не приблизились к озеру, питаемому ее водами. Над прозрачной глубиной склонились пальмы, и, свернув к ним, Малух хлопнул в ладоши.

— Вот он — Пальмовый Сад!

Того, что увидел Бен-Гур, не найдешь нигде, кроме оазисов Аравии или берегов Нила. Под ногами лежат ковер свежей травы — столь же редкое для сирийской земли, сколь и прекрасное ее творение; над головой сквозь кроны величественных финиковых пальм сквозило бледно-голубое небо. Мощная колоннада стволов, изумрудный от зелени травы воздух, кристальная чистота озера — все это могло соперничать с самой Рощей Дафны.

— Смотри, — сказал Малух, указывая на ствол одного из гигантов. — Каждое кольцо означает год жизни. Сосчитай их от корней до кроны и, если шейх скажет, что эта роща была посажена до того, как Антиохия узнала Селевкидов, не сомневайся в его словах.

Невозможно смотреть на совершенство пальмы, не ощущая собственную мизерность, она узурпирует действительное бытие, превращая нас в созерцателей и поэтов. Этим объясняются восславления, получаемые ею от художников, начиная со времен первых царей, когда не было найдено на земле иного образца колонн для дворцов и храмов; и этим же были вызваны слова Бен-Гура:

— Сегодня на трибуне, добрый Малух, шейх Ильдерим показался мне очень заурядным человеком. Боюсь, иерусалимские рабби смотрели бы на него с презрением, как на сына эдомских собак. Как он стал владельцем Сада? И как удалось отстоять это сокровище от алчности римских правителей?

— Если благородство крови даруется временем, сын Аррия, то старый Ильдерим — человек, хотя и необрезанный эдомит, — с теплотой в голосе произнес Малух. — Все его предки были шейхами. Один из них — не берусь сказать, как Давно он жил и творил добрые дела, — однажды спас от охоты мечей некоего царя. Предание говорит, что он одолжил беглецу тысячу всадников, знавших тропы и убежища пустыни, как пастухи знают скудные склоны своих пастбищ; отряд уводил царя от преследователей, пока не представился удобный случая насадить их на копья, и тогда вернул ему трон. И царь, говорят, не забыл услуги — он привел шейха на это место и позволил ему разбить здесь шатры и привести свой род и свои стада, потому что озеро, и деревья, и вся земля до самых гор принадлежит ему и его потомкам навечно. С тех пор никто не посягал на это владение. Последующие правители находили благоразумным поддерживать хорошие отношения с племенем, которому Господь ниспослал умножение людей, лошадей, верблюдов и богатств и сделал их хозяевами дорог в пустыне, так что в любое время они могли сказать торговле: «Иди с миром» или «Остановись!», и как они скажут, так и будет. Сам префект в своей господствующей над Антиохией цитадели считает добрыми дни, когда Ильдерим, названный Щедрым за благие дела, которые совершал всеми доступными человеку путями, со своими женами и детьми, верблюдами и лошадьми и всем, что есть у шейха, кочуя, подобно нашим праотцам Аврааму и Иакову, решает сменить ненадолго свои горькие колодцы на благодать, которую ты видишь вокруг.

— Тогда непонятно другое, — сказал Бен-Гур, слушавший так внимательно, будто возлежал на удобном ложе, а не ехал на дромадере. — Я видел, как шейх рвал бороду, проклиная себя за то, что доверился римлянину. Цезарь, если узнает об этих словах, может сказать: «Мне не угоден такой друг; уберите его».

— Это было бы проницательное суждение, — улыбнулся Малух. — Ильдерим не друг Рима; он хранит обиду. Три года назад парфяне перерезали дорогу из Бозры в Дамаск и захватили караван, везущий, помимо прочего, налоги с тамошним провинций. Они перебили всех пленников — что не было бы сочтено грехом в Риме, получи он обратно свое добро. Сборщики налогов, на которых лежала ответственность за сокровища, пожаловались Цезарю, Цезарь призвал к ответу Ирода, а тот захватил собственность Ильдерима, которого обвинил в преступном небрежении обязанностями. Шейх обратился к Цезарю, но с равным успехом можно было ждать ответа от сфинкса. Старик уязвлен в самое сердце и с тех пор лелеет гнев, растущий день ото дня.

— Но он не может ничего сделать, Малух.

— Верно, — ответил Малух, — но это требует дальнейших разъяснений, которые я дам, если наша беседа будет продолжена. Однако смотри, как рано начинается гостеприимство шейха — дети обращаются к тебе.

Дромадеры остановились, и Бен-Гур взглянул на девочек в бедной сирийской одежде, предлагавших ему корзины фиников. Невозможно было отказаться от свежесобранных плодов, он принял их, и человек на дереве, у которого остановились гости, крикнул:

— Мир вам — и добро пожаловать!

Поблагодарив детей, друзья двинулись вперед, предоставив выбор хода своим верблюдам.

— Должен сказать, — продолжал Малух, время от времени прерываясь, чтобы отведать финик, — что купец Симонид дарит меня своим доверием и иногда оказывает честь, спрашивая совета в делах; а поскольку я часто бываю в его доме, то знаком со многими друзьями Симонида, которые, зная о моих отношениях с хозяином, свободно говорят при мне. Таким образом мне стали известны некоторые секреты шейха Ильдерима.

На миг внимание Бен-Гура отвлеклось. Перед его мысленным взором предстал чистый, нежный и привлекательный образ Эсфири, дочери купца. Ее темные глаза, светившиеся еврейским огнем, скромно встретили его взгляд, он слышал шаги девушки, несущей ему вино, и голос, предлагающий чашу; и так сладок был голос, что слова казались излишними. Милое видение рассеялось, когда он снова взглянул на Малуха.

— Несколько недель назад, — говорил Малух, — старый араб навестил Симонида и застал там меня. Я заметил, что он чем-то взволнован, и из почтения хотел удалиться, но был остановлен. «Израилиту, — сказал он, — будет интересна странная история, которую я собираюсь рассказать». Ударение на слове израилит возбудило мое любопытство. Я остался, и вот вкратце суть рассказанного — я буду очень краток, потому что мы уже подъезжаем к шатру, где ты сможешь услышать детали от самого хозяина. Много лет назад в шатер Ильдерима в пустыне вошли три человека. Все они были чужестранцами — индус, грек и египтянин; и приехали на верблюдах, самых больших из когда-либо виденных шейхом и безупречно белых. Он принял гостей и оставил на ночлег. Утром они молились, обращаясь — никогда прежде он не слышал такой молитвы — к Богу и Сыну его, и много другого таинственного было в этой молитве. После утренней трапезы египтянин рассказал, кто они и откуда приехали. Каждый из них видел звезду, из которой звучал голос, велевший идти в Иерусалим и спросить: «Где рожденный Царь Иудейский?» Они повиновались. Из Иерусалима звезда привела в Вифлеем, где, в пещере, они нашли новорожденного младенца, перед которым преклонились, а преклонившись, принеся дары и признав сущность младенца, немедленно сели на верблюдов и бежали к шейху, ибо Ирод — имелся в виду Ирод, названный Великим, — убил бы их, если бы смог захватить. Верный своему обычаю шейх позаботился о них и укрывал у себя год, после чего они, оставив богатые дары, уехали каждый своим путем.

— В самом деле чудесная история, — воскликнул Бен-Гур. — Как, ты говоришь, они спрашивали в Иерусалиме?

— Они должны были спросить: «Где рожденный Царь Иудейский?»

— И все?

— Было еще что-то, но я не могу вспомнить.

— И они нашли дитя?

— Да, и поклонились ему.

— Это чудо, Малух.

— Ильдерим — почтенный человек, хотя и вспыльчивый, как все арабы. Его язык не знает лжи.

В голосе Малуха звучала уверенность. Тем временем забытые дромадеры сами забыли о своих седоках и свернули с дороги пощипать траву.

— Слышал ли с тех пор Ильдерим об этих троих? — спросил Бен-Гур. — Что с ними стало потом?

— Именно потому он и пришел к Симониду в день, о котором я рассказываю. В предыдущую ночь у него снова появился египтянин.

— Где?

— Здесь, в шатре, к которому мы едем.

— Как он узнал этого человека?

— Так же, как ты — лошадей сегодня. По лицу и манере держаться.

— Только по этому?

— Он приехал на том же огромном белом верблюде и назвал то же имя — Балтазар.

— О чудо Господне! — в возбуждении воскликнул Бен-Гур.

— Отчего же, — удивился Малух.

— Ты сказал Балтазар?

— Да, Балтазар, египтянин.

— Это имя человека, которого мы видели сегодня у ключа, — египтянин Балтазар.

Теперь настал черед прийти в возбуждение Малуху.

— Верно, — сказал он, — и верблюд был тот же… и ты спас этому человеку жизнь.

— А женщина, — произнес Бен-Гур, думая вслух, — женщина была его дочерью.

Он задумался, и читатель несомненно скажет, что мысли были о женщине, и что образ ее оказался более привлекательным, чем образ Эсфири, хотя бы уже потому, что дольше оставался с нашим героем; но нет…

— Повтори еще раз, — сказал он. — Так ли должен был звучать вопрос: «Где тот, кто должен стать Царем Иудейским?»

— Не совсем так. Там было: «рожден Царем Иудейским». Эти слова шейх услышал в пустыне, и с тех пор он ждет прихода царя, и никто не мог поколебать его в вере, что царь придет.

— Как царь?

— Да. И как несущий Риму его рок — так говорит шейх.

Бен-Гур помолчал, размышляя и пытаясь умерить свои чувства.

— Старик — один из многих миллионов, — медленно произнес он, — многих миллионов тех, чья обида ждет отмщения; и странная вера — хлеб и вино его надежды, ибо кто; кроме Ирода, может быть царем иудейским, пока существует Рим? Но вернемся к рассказу. Слышал ли ты ответ Симонида?

— Если Ильдерим — почтенный человек, то Симонид — мудрый, — ответил Малух. — Я слышал, как он сказал… Но послушай! Кто-то едет нам навстречу.

Шум усиливался, пока они не разобрали тарахтение колес, смешанное со стуком лошадиных копыт, а мгновение спустя появился верхом на лошади шейх Ильдерим собственной персоной, сопровождаемый кавалькадой, в составе которой была и колесница, запряженная четырьмя рыжими арабами. Подбородок шейха, утонувший в длинной белой бороде, был опущен на грудь. Друзья прервали его путь, но, увидев их, он поднял голову и сказал радушно:

— Мир вам!.. О, мой друг Малух! Добро пожаловать! И скорее скажи, что ты не уезжаешь, а только прибыл с вестями от доброго Симонида — да продлит Бог его отцов дни жизни этого человека! Ну же, берите поводья, вы оба, и поезжайте за мной. У меня найдутся хлеб и лебен[6] или, если это вам больше по вкусу, арак и мясо козленка. Едем.

Они последовали до входа в шатер, где, когда гости спешились, хозяин уже встречал их, держа в руках поднос с тремя чашами густого напитка, только что налитого из закопченной кожаной бутылки, которая висела на центральном столбе.

— Пейте, — сказал шейх, — пейте, ибо это — сама доблесть кочевников.

Каждый взял по чаше и выпил, оставив только пену на дне.

— А теперь входите во имя Бога.

Войдя в шатер, Малух отвел шейха в сторону и тихо переговорил с ним, после чего подошел к Бен-Гуру и извинился.

— Я рассказал шейху о тебе, и он намерен дать лошадей на испытание завтра утром. Он твой друг. Я сделал все, что мог, остальное — за тобой; мне же позволь вернуться в Антиохию. У меня там назначена встреча нынче вечером. Мне непременно нужно быть там. Вернусь завтра, готовый, если за ночь не случится ничего непредвиденного, оставаться с тобой до конца игр.

Обменявшись добрыми пожеланиями, Малух отправился в обратный путь.

ГЛАВА XI

Мудрый раб и его дочь

Когда нижний рог молодой луны касается остроконечных пиков горы Сульфия и две трети населения Антиохии выходит на крыши своих домов, наслаждаясь ночным бризом, если он есть, или обмахивается веерами, когда ветер утихает, Симонид сидит в кресле, ставшем частью его самого, и смотрит с террасы на реку и свои покачивающиеся у пристани суда. Стена за его спиной бросает тень до противоположного берега. Над ним — неиссякаемая сутолока моста. Эсфирь держит поднос с его скудным ужином: несколько лепешек, тонких, как облатки, немного меда и кувшин молока.

— Малух запаздывает, — говорит он, обнаруживая ход своих мыслей.

— Ты уверен, что он придет? — спрашивает Эсфирь.

— Если только ему не пришлось отправиться в море или пустыню.

В голосе Симонида звучала спокойная уверенность.

— Он может написать.

— Нет, Эсфирь. Он отправил бы письмо сразу, как только понял, что не сможет вернуться; поскольку письма не было, я знаю, что он может прийти сам и придет.

— Надеюсь, ты прав, — тихо ответила девушка.

Что-то в тоне сказанного привлекло его внимание; это могла быть интонация, могло быть желание. Крошечная птичка не может взлететь с ветви дерева-гиганта, не заставив вздрогнуть каждую его клетку; так всякий ум бывает временами чувствителен к самым незначительным словам.

— Ты надеешься, что он придет, Эсфирь?

— Да, — ответила она, поднимая глаза.

— Почему? Ты можешь сказать? — настаивал он.

— Потому что… — она колебалась, — потому что молодой человек… — она не стала продолжать.

— Наш господин. Ты это хотела сказать?

— Да.

— И ты по-прежнему думаешь, что мне не следовало отпускать его, не сказав, что он может прийти, если захочет, и владеть нами — и всем, что у нас есть — всем, Эсфирь: товарами, шекелями, судами, рабами и огромным кредитом, который для меня — тканная золотом и серебром мантия величайшего из ангелов — Успеха.

Она ничего не ответила.

— Это тебя совершенно не трогает? Нет? — сказал он с едва заметной горечью. — Ну-ну, я уже знаю, Эсфирь, что самая страшная действительность не бывает невыносимой, когда приходит из-за туч, сквозь которые мы давно смутно различали ее — не бывает — даже если это смертная мука. Думаю, так будет и со смертью. И следуя этой философии, рабство, которое нас ждет, со временем станет сладким. Уже сейчас мне приятно подумать, какой счастливый человек наш господин. Богатство не стоило ему ничего — ни рвения, ни капли пота, ни даже мысли о нем; оно сваливается нежданно в расцвете его молодости. И, Эсфирь, прости мне немного тщеславия, он получает то, что не мог бы купить на рынке за все свое состояние — тебя, дитя мое, моя дорогая; тебя — росток из могилы моей утраченной Рахили.

Он привлек ее к себе и поцеловал — один раз от себя и второй — от ее матери.

— Не говори так, — сказала она, когда отец разжал объятия. — Давай думать о нем лучше; он знает, что такое скорбь, и отпустит нас на свободу.

— У тебя тонкие чувства, Эсфирь, и ты знаешь, что я полагаюсь на них в трудных случаях, когда надо составить хорошее или дурное мнение о человеке, стоящем перед тобой, как стоял он нынче утром. Но… но, — голос его отвердел, — эти члены, которые более не служат мне, это изуродованное тело, утратившее человеческий облик — не все, что я приношу ему с собой. О нет! Я приношу ему душу, одержавшую верх над пытками и римским презрением, которое страшнее пыток, я приношу ему ум, способный видеть золото на расстоянии большем, чем проходили корабли Соломона, и могущий доставить это золото в свои руки — в эти ладони, Эсфирь, в пальцы, которые умеют схватить и удержать, даже если у золота вырастут крылья, другими словами — ум, способный строить хорошие планы, — он остановился и рассмеялся. — Что там, Эсфирь, прежде, чем эта луна, приход которой празднуют сейчас во дворах Храма на Святой Горе, перейдет в следующую фазу, я могу охватить весь мир, поразив самого Цезаря, ибо знай, дитя, что я обладаю способностью, которая ценнее любого из пяти чувств, дороже совершенного тела, важнее, чем отвага и воля, полезнее, чем опыт — лучшее, что приносит обычно долгая жизнь — способность, наиболее приближающая человека к Богу, но которую, — он остановился и снова засмеялся, не горько, а по-настоящему весело, — но которую даже великие не умеют достаточно ценить, толпа же полагает несуществующей — способность подвигать людей служить моим целям и служить верно, благодаря чему я умножаю себя в сотни и тысячи раз. Так мои капитаны бороздят моря и честно привозят мне прибыль; так Малух следует за юношей, нашим хозяином, и непременно… — тут раздался звук шагов. — Ну, Эсфирь, не говорил ли я? Вот он, он несет добрые вести. Ради тебя, моя едва распускающаяся лилия, молю Господа Бога, не забывающего заблудших овец Израиля, чтобы вести были добрыми и успокоительными. Сейчас мы узнаем, отпустит ли он тебя с твоей красотой и меня с моими способностями.

Малух подошел к креслу.

— Мир тебе, добрый господин, — сказал он с глубоким почтением, — и тебе, Эсфирь, совершеннейшая из дочерей.

Он стоял смиренно; манеры и приветствие делали трудным вопрос о его отношениях с Симонидом и Эсфирью: одни принадлежали слуге, другое — близкому другу. Симонид же, что было его обыкновением в делах, ответив на приветствие, перешел сразу к главному.

— Что молодой человек, Малух?

Все события дня были изложены спокойно и в самых простых словах, которые не перебивались до конца не только звуком, но даже движением сидящего в кресле слушателя; если бы не широко раскрытые горящие глаза и, изредка, долгий вздох, его можно было бы счесть изваянием.

— Благодарю тебя, Малух, — сердечно сказал он, когда рассказ был завершен. — Ты хорошо справился с задачей — никто не смог бы сделать это лучше. Но что ты скажешь о национальности молодого человека?

— Он израилит, добрый господин, и из колена Иудина.

— Ты уверен?

— Вполне.

— Кажется, он немного рассказал тебе о своей жизни.

— Он успел научиться быть осторожным. Я мог бы даже назвать его недоверчивым. Он отвергал все мои попытки вызвать на откровенность, пока мы не покинули Кастальский ключ, направляясь к селению Дафны.

— Мерзкое место! Почему он ходил туда?

— Я бы сказал, из любопытства — первый мотив, движущий всеми, кто там бывает, но вот странная вещь: он не проявлял интереса к тамошним чудесам. Что касается храмов — только спросил, греческие ли они. Добрый господин, у молодого человека есть горе, занимающее все его мысли, горе, пытаясь бежать от которого, он пошел в Рощу, как мы идем к гробницам с нашими усопшими — он ходил туда хоронить свое горе.

— Хорошо бы, если так, — тихо произнес Симонид, затем сказал громче: — Мотовство — веяние нашего времени. Бедняки расточают последнее, гонясь за богатыми, а просто богатые корчат из себя князей. Видел ли ты признаки этой слабости в юноше? Показывал ли он деньги — монеты Рима или Израиля?

— Ни одной, ни одной, добрый господин.

— Несомненно, Малух, в месте, где столько соблазнов для глупости — я имею в виду, столько еды и питья — несомненно, он проявил свою щедрость тем или иным образом. Уже сам его возраст оправдывает это.

— Он не ел и не пил при мне.

— В том, что он делал или говорил, мог ли ты как-то заметить, что у него на уме? Ты-то знаешь, что такие вещи просачиваются в щелки, куда и ветер не проскользнет.

— Объясни, что ты имеешь в виду, — неуверенно попросил Малух.

— Ну, ты же понимаешь, что наши слова, поступки, тем более, важные вопросы, которые мы себе ставим, основываются на каком-то главном мотиве. Что ты можешь сказать о нем в этом отношении?

— Что до этого, господин Симонид, я могу ответить с полной уверенностью. Он весь занят поисками матери и сестры, это — прежде всего. Затем, он озлоблен на Рим, и поскольку Мессала, которого я упоминал, как-то связан с причиненной ему несправедливостью, главная его цель в данный момент — унизить этого человека. Встреча у фонтана предоставляла такую возможность, но он отказался от нее, поскольку унижение было бы недостаточно публичным.

— Мессала влиятелен, — задумчиво отметил Симонид.

— Да. Но следующая встреча произойдет в цирке.

— Допустим. И тогда?

— Сын Аррия победит.

— Почему ты так думаешь?

— Я сужу по его словам, — улыбнулся Малух.

— И только?

— Нет, гораздо важнее — его дух.

— Пусть так; но, Малух, его идея мести — сводится ли она в такие рамки? Ограничивается ли он несколькими людьми, лично виновными в его горе, или же распространяет свою месть на многих? И еще: его чувство — это обида восприимчивого мальчика, или оно созрело в сердце познавшего страдания мужчины? Ты же знаешь, Малух, что мысли о мести, коренящиеся в рассудке — это только мечты, и притом самые непрочные, готовые рассеяться в любой ясный день, тогда как месть, ставшая страстью — недуг, который заползает в мозг из сердца и питает себя ими обоими.

Задавая этот вопрос, Симонид впервые утратил бесстрастность; он говорил быстро и с нажимом, руки его судорожно сжались — он сам демонстрировал признаки недуга, который описывал.

— Добрый господин, — отвечал Малух, — одна из причин, заставивших меня сразу поверить в то, что молодой человек — еврей — накал его ненависти. Он постоянно контролирует себя, что неудивительно для человека, так долго прожившего в атмосфере римской подозрительности; однако я видел, как она прорывалась: однажды, когда он хотел узнать о чувствах Ильдерима к Риму, и еще раз, когда я рассказал историю о шейхе и мудрецах и передал вопрос: «Где рожденный Царь Иудейский?»

Симонид быстро подался вперед.

— Ну же, Малух, его слова — что он сказал? Я хочу понять, какое действие оказала на него весть о чуде.

— Он хотел услышать точные слова. Сказано ли было дол жен стать или рожден! Похоже, его поразила разница в значении двух фраз.

Симонид снова принял позу внимательного судьи.

— Потом, — сказал Малух, — я передал ему мнение Ильдерима о чуде: что царь принесет Риму его рок. Кровь прилила к лицу юноши, и он сказал серьезно: «Кто, кроме Ирода, может быть царем, пока существует Рим?»

— Что он имел в виду?

— Что нужно разрушить империю, чтобы появилась другая власть.

Некоторое время Симонид неотрывно смотрел на корабли и их тени, согласно покачивавшиеся на поверхности реки; а когда поднял взгляд, это означало конец беседы.

— Довольно, Малух, — сказал он. — Иди поешь и готовься вернуться в Пальмовый Сад; ты должен помочь молодому человеку в предстоящем испытании. Зайди ко мне утром. Я передам письмо для Ильдерима. — Затем полушепотом, будто про себя, добавил: — Быть может, я и сам буду в цирке.

Когда Малух высказал и получил обычные благословения, Симонид сделал большой глоток молока. Он выглядел бодрым и успокоенным.

— Убери поднос, Эсфирь, — сказал он, — ужин закончен.

Она повиновалась.

— Теперь иди сюда.

Она вернулась на свое место рядом с ним.

— Бог добр ко мне, очень добр, — сказал он с жаром. — Обычно он держит свой промысел втайне, но иногда позволяет нам думать, что мы понимаем его. Я стар, моя дорогая, и должен уйти, но вот, в мой одиннадцатый час, он присылает этого человека, несущего надежду, и я снова бодр. Я вижу путь, на котором может переродиться весь мир. И я вижу, ради чего должен отдать свое огромное богатство, и для какой цели оно было предназначено. Воистину, дитя, я снова начинаю дорожить жизнью.

Эсфирь устроилась поближе к нему будто для того, чтобы вернуть его мысли из их дальнего полета.

— Царь родился, — продолжал он, думая, что все еще говорит для дочери, — и должен быть близок к середине обычной человеческой жизни. Балтазар говорит, что он был младенцем на руках матери, когда мудрецы увидели его, принесли дары и поклонились ему; а Ильдерим насчитал в прошлом декабре двадцать семь лет с того дня, когда Балтазар со своими товарищами пришел к его шатру, прося убежища от Ирода. Значит, пришествие не может быть отложено надолго. Нынче ночью, завтра. Святые праотцы Израиля, какое счастье несет эта мысль! Кажется, я слышу грохот падения старых стен и гул вселенских перемен; я вижу радость людей, когда земля разверзается, чтобы поглотить Рим, а они возводят глаза к небу и поют: «Его уже нет, а мы еще живы!» — он посмеялся над собой. — Что, Эсфирь, слыхала ты когда-нибудь такое? В самом деле, я несу в себе страсть псалмопевца, жар крови и трепет Марии и Давида. В моих мыслях, где должны быть только цифры и факты, смешались грохот бубнов, пение арф и голоса стоящих у нового трона. Я отложу пока эти мысли, но, дорогая моя, когда царь придет, ему понадобятся деньги, ибо если он рожден женщиной, то должен быть человеком, связанным человеческими путями, как ты и я. Ему нужны будут те, кто дает и хранит деньги, и те, кто поведет людей. Вот! Видишь ли ты широкую дорогу, по которой пойду я и побежит юноша, наш господин? И в конце ее — славу и отмщение для нас обоих? И… И… — он замолчал, осознав эгоизм схемы, в которой не было места для нее, потом добавил, целуя дочь: — И счастье для ребенка твоей матери.

Она неподвижно сидела на ручке кресла, не говоря ни слова в ответ. Тогда он вспомнил о разнице человеческих натур и о законе, согласно которому мы не можем всегда радоваться одному и тому же, или равно бояться одних вещей. Он вспомнил, что она еще только девочка.

— О чем ты думаешь, Эсфирь, — спросил он другим, домашним тоном. — Если это желание, то назови его, малышка, пока в моей власти выполнять желания. Ведь власть — капризная штука, у нее есть крылышки, чтобы вспорхнуть и улететь.

Она ответила просто, почти по-детски:

— Пошли за ним, отец. Пошли сегодня же и запрети ему идти в цирк.

— А-а, — протянул он; и снова его глаза вперились в реку, где тени сгустились, потому что луна успела опуститься за Сульфий, оставив городу лишь скудный свет звезд. Сказать ли, читатель? Его уколола ревность. Что, если она по-настоящему любит молодого господина? Нет! Не может быть — она еще слишком молода. Но мысль эта заставила его похолодеть. Ей шестнадцать лет. Разве он не помнил об этом? В прошлый день рождения они завтракали на верфи, окруженные галерами, на каждой из которых развевался желтый флаг с именем «Эсфирь». И однако этот факт поразил его теперь, как неожиданная весть. Бывают болезненные осознания — чаще всего, когда мы понимаем что-то важное о себе, — что мы стареем, например, или что должны умереть. Такие мысли упали на его сердце, как черная тень, исторгнув вздох, более похожий на стон. Мало того, что она должна будет вступить в первую пору женственности рабыней, нужно еще отдать господину ее чувства, искренность и нежность, которые прежде нераздельно принадлежали отцу. Дьявол, приставленный мучить нас страхами и горькими мыслями, редко делает свою работу наполовину. Мужественный старик мгновенно забыл о своем плане и таинственном царе, которому этот план посвящен. Однако ему удалось, хоть это и потребовало напряжения всех сил, спросить спокойно:

— Не идти в цирк, Эсфирь? Почему же, дитя?

— Это не место для сына Израиля, отец.

— Раввинские штучки, Эсфирь. Это все?

Вопрос проник в самое ее сердце, заставив его биться громче — так громко, что она не смогла ответить. Она почувствовала какое-то новое и странно приятное смущение.

— Молодой человек должен получить свое состояние, — говорил он, смягчив тон и взяв ее за руку, — корабли и шекели — все, Эсфирь, все. И все же я не чувствовал себя обедневшим, потому что мне оставались ты и твоя любовь, так напоминающая любовь покойной Рахили. Скажи, он получит и это?

Она склонилась и прижалась щекой к его голове.

— Говори, Эсфирь. Я буду сильнее, зная все. Предупрежденный — сильнее.

Она выпрямилась и заговорила так, как говорила бы сама Правда, принявшая человеческий облик.

— Успокойся, отец. Я никогда не оставлю тебя; даже если он получит мою любовь, я останусь служить тебе, как сейчас.

Она прервала речь, чтобы поцеловать его.

— И еще. Он приятен моему взгляду, и его голос привлекает меня, и я дрожу от мысли, что его ждет опасность. И все же безответная любовь не может быть совершенной, а потому я буду ждать своего времени, помня, что я — твоя дочь и дочь своей матери.

— Само благословение Божье ты, Эсфирь! Благословение, которое оставит меня богатым, даже если все остальное будет утрачено. Именем Бога и вечной жизнью клянусь, что ты не будешь страдать!

Чуть позже на его зов явился слуга и укатил кресло в комнату, где он некоторое время размышлял о пришествии царя, а она ушла, легла и уснула сном невинности.

ГЛАВА XII

Римская оргия

Строение на другом берегу реки, почти напротив дома Симонида, было, как уже говорилось, построено Епифаном и представляло собой именно то, что предполагают такие сведения; заметим только, что вкус строителя требовал более размеров, нежели классических, как мы называем их теперь, форм — другими словами, он следовал не греческим, а персидским образцам.

Стена, опоясывающая весь остров, поднимаясь от самой воды, служила двум целям: защите от разливов реки и от толпы; однако такая конструкция делала дворец настолько неприспособленным для постоянного обитания, что легаты покинули его и перебрались в другую резиденцию, воздвигнутую для них на западном склоне горы Сульфия, близ Храма Юпитера. Впрочем, мнение о недостатках древнего строения разделяли далеко не все. Многие утверждали — и не без проницательности, — что причиной переезда легатов был не более здоровый климат новой резиденции, а уверенность, сообщаемая расположенными подле нее огромными казармами, называемыми в старом стиле цитаделью. Мнение выглядело вполне правдоподобным. Помимо прочего, было замечено, что старый дворец поддерживается в постоянной готовности к приему обитателей, и когда в Антиохию прибывал какой-нибудь консул, командующий армией, царь или любой другой вельможа, для него тут же выделялись квартиры на острове.

Поскольку мы будем иметь дело лишь с одним помещением огромного здания, остальные предоставляются фантазии читателя, который может бродить по садам, баням, залам и лабиринтам комнат, обставленным как подобает знаменитому дворцу милтоновского «пышного Востока».

В наше время упомянутое помещение назвали бы салоном. Оно было просторным, вымощенным полированными мраморными плитами, и освещалось дневным светом, подкрашенным служившей вместо оконного стекла слюдой. Вдоль стен стояли мраморные атланты — среди них не было двух похожих, — поддерживающие покрытый резными арабесками карниз, еще более элегантный благодаря сочетанию голубой и зеленой красок, тирского пурпура и позолоты. Весь периметр комнаты занимал диван, обитый индийским шелком и кашмирской шерстью. Прочая мебель состояла из столов и табуретов в египетском стиле, покрытых обильной резьбой. Мы оставили Симонида в его кресле совершенствовать план помощи таинственному царю. Эсфирь спит. Перейдем же по мосту на другую сторону реки и, миновав охраняемые львами ворота и череду вавилонских залов и внутренних двориков, войдем в золоченый салон.

С потолка свисают на бронзовых цепях пять массивных канделябров — по одному в каждом углу и один в центре — колоссальные пирамиды зажженных ламп, освещающих даже демонические лица атлантов и сложный узор карниза. У столов, сидя, стоя или снуя от одного к другому, находится около сотни человек, которым необходимо уделить хоть минуту внимания.

Все они молоды, некоторые почти мальчики. Разумеется, все итальянцы и большей частью римляне. Все говорят на безупречной латыни и демонстрируют домашние одеяния, принятые в столице на Тибре, — короткие туники, вполне подходящие для климата Антиохии и особенно удобные в интимной атмосфере салона. На диванах лежат небрежно сброшенные тоги и лацерны, некоторые из них подбиты пурпуром. Там же непринужденно развалились спящие; у нас нет времени разбираться, что свалило их — жаркий день или Бахус.

Громкий гомон не иссякает. Временами раздаются взрывы хохота или яростных ругательств, но в основном — это таинственный для непосвященного треск. Достаточно, впрочем, подойти к любому из столов, чтобы загадка немедленно разрешилась. Общество предается своим любимым играм: шашкам и костям.

Что же это за общество?

— Добрый Флавий, — говорит игрок с поднятым стаканчиком в руке, — видишь ту лацерну на диване? Она только куплена у торговца и на ней золотая пряжка величиной с ладонь.

— Да, — отвечает увлеченный игрой Флавий. — Я встречал такие и могу сказать, что твоя, может быть, еще не старая, но клянусь поясом Венеры, она и не вполне новая. Так что лацерна?

— Ничего, просто я отдал бы ее, чтобы найти человека, который знает все.

— Ха-ха! Я найду тебе здесь дюжину за меньшую награду. Но — играй.

— Изволь — гляди!

— Клянусь Юпитером! Ну что? Еще?

— Идет.

— Ставка?

— Сестерций.

Каждый взял табличку, стило и сделал заметку; тем временем Флавий вернулся к предыдущему замечанию своего друга.

— Человек, который знает все! Клянусь всеми богами! Оракулы бы издохли. Что ты будешь делать с таким монстром?

— Ответь мне на один вопрос, мой Флавий, и тогда — клянусь Поллуксом! я перережу ему глотку.

— Что за вопрос?

— Я попросил бы его назвать час… Я сказал час? Нет, минуту, когда прибудет Максентий.

— Славный, славный ход! Теперь моя взяла! Зачем же тебе эта минута?

— Тебе приходилось стоять с непокрытой головой под сирийским солнцем у причала, где нам придется ждать его? Огни Весты не так горячи, а я — клянусь отцом нашим, Ромулом! — уж если умирать, то предпочел бы умереть в Риме. Ха! Клянусь Венерой, ты и вправду меня сделал. О Фортуна!

— Еще?

— Должен же я вернуть свой сестерций!

— Идет.

Они играли снова и снова; и когда день, проникая сквозь фонари в потолке, сделал бледным свет ламп, они все еще продолжали игру. Как и большинство присутствующих, они принадлежали к военной свите консула, развлекающейся в ожидании его прибытия.

Во время этого разговора в комнату вошла новая компания и, незамеченная сначала, приблизилась к центральному столу. Похоже было на то, что прибывшие только что оставили трапезу. Некоторые с трудом передвигали ноги. Венок на голове предводителя указывал на главу стола, если не хозяина. Вино не оказало на него действия, разве что подчеркнуло мужественную римскую красоту; он шел с высоко поднятой головой; губы и щеки его были румяны, глаза блестели, и только манера, с которой он шествовал в своей безупречно белой тоге, была слишком величественной для трезвого и не цезаря. Продвигаясь к столу, он бесцеремонно расчищал место для себя и своих спутников, не снисходя до извинений; когда же, наконец, остановился и оглядел играющих, те повернулись к нему и разразились приветственными криками.

— Мессала! Мессала! — кричали они.

Имя было услышано и подхвачено в отдаленных концах зала. Немедленно группы распались, игра прервалась, и все ринулись к центру.

Мессала равнодушно воспринял демонстрацию любви.

— Будь здоров. Друз, друг мой, — обратился он к игроку справа. — Желаю тебе здоровья и прошу на минуту твои таблички.

Он поглядел навощенные дощечки и тут же отшвырнул их.

— Динарии, одни динарии — монеты возчиков и лавочников! — презрительно рассмеялся он. — Клянусь пьяной Семелой! Куда идет Рим, если цезарь целую ночь соблазняет Фортуну ради нищенского динария!

Друз покраснел до корней волос, остальные же придвинулись ближе к столу, крича: «Мессала! Мессала!»

— Мужчины Тибра, — продолжал Мессала, вырвав стаканчик с костями из чьей-то руки, — чьи боги счастливее всех? Римские. Кто устанавливает законы народам? Римлянин. Кто он, ставший по праву меча хозяином мира?

Компанию нетрудно было взбудоражить, а предложенная мысль была той самой, для которой они явились на свет; в мгновение ока зазвучал ответ:

— Римлянин! Римлянин!

— Однако… Однако… — он не спешил расставаться с вниманием, — однако есть лучший, чем лучшие в Риме.

Он тряхнул своей патрицианской головой и помолчал, хлестнув их усмешкой.

— Слышите? — спросил он. — Есть лучший, чем лучшие в Риме.

— Да — Геркулес! — крикнули в ответ.

— Бахус! — возразил какой-то шутник.

— Юпитер! Юпитер! — загрохотала толпа.

— Нет, — ответил Мессала, — среди людей.

— Назови его, назови! — требовали они.

— Я назову, — сказал он, дождавшись затишья. — Тот, кто к совершенству Рима прибавил восточное совершенство; кто, кроме руки завоевателя, рожденной Западом, обладает восточным искусством наслаждаться завоеванным.

— Смотрите-ка! Его лучший все-таки римлянин, — крикнул кто-то, и все расхохотались, признавая правоту Мессалы.

— На Востоке, — продолжал он, — у нас нет других богов, кроме Вина, Женщин и Удачи, и величайшая из них — Удача; а потому наш девиз: «Кто осмелится на то, что я смею?» — это годится для сената, годится для битвы, и более всего годится тому, кто, ища самого лучшего, бросает вызов наихудшему.

Голос понизился до непринужденного тона, не теряя завоеванного превосходства.

— В большом сундуке там, в цитадели, хранится пять моих талантов в монете, имеющей хождение на рынках, и вот расписки на них.

Он достал из складок туники свиток бумаги и бросил на стол. Все молчали, затаив дыхание. Каждый взгляд был обращен к Мессале, каждое ухо ловило его слова.

— Сумма, лежащая там — мера того, что я смею. Кто из вас осмелится на столько же? Вы молчите? Слишком много? Я сбрасываю талант. Что? Все еще молчите? Ладно, кто бросит кости на три таланта — только три? На два? Один, наконец! Один талант ради чести реки, на которой вы родились — Римский Восток против Римского Запада! Оронт варварский против Тигра священного!

Он тарахтел костями над головой, ожидая.

— Оронт против Тибра! — повторил он с презрением.

Никто не шевельнулся; он стукнул стаканчиком об стол и, смеясь, забрал расписки.

— Ха-ха-ха! Клянусь Юпитером Олимпийцем, теперь я вижу, что ваши состояния следует еще создать или заштопать — за этим вы и прибыли в Антиохию. Эй, Сесилий!

— Я здесь, Мессала, — отозвался голос за его спиной, — вот он я, затерявшийся в толпе и просящий драхму, чтобы заплатить паромщику. Но Плутон меня возьми! У этих новых не найдется и обола.

Проделка вызвала громовой смех, несколько раз сотрясавший салон. Только Мессала сохранял серьезность.

— Сходи в зал трапезы, — сказал он Сесилию, — и вели рабам принести сюда амфоры, чаши и кубки. Если наши соотечественники, пришедшие сюда за удачей, не располагают кошельками, клянусь сирийским Бахусом, я проверю, не лучше ли у них обстоит дело с желудками! Поторопись!

Затем он обернулся к Друзу со смехом, разнесшимся по всему салону.

— Ха-ха, друг мой! Не сердись, что я унизил Цезаря в тебе до динария. Теперь ты видишь, что я лишь воспользовался именем, желая испытать этих славных орлят старого Рима. Давай, Друз, давай! — он снова взял стаканчик и весело встряхнул кости. — Сам назначь сумму, и давай померяемся удачей.

Это было сказано в искренней, сердечной и обезоруживающей манере. Друз мгновенно растаял.

— Клянусь нифами, я готов! — сказал он, смеясь. — Я сыграю с тобой, Мессала, — на динарий.

Через стол за ними наблюдал выглядящий совсем мальчиком римлянин. Внезапно Мессала обратился к нему:

— Кто ты?

Парнишка отпрянул.

— Нет, клянусь Кастором вместе с его братцем! Я не хотел обидеть тебя. Между людьми принято в делах посерьезнее, чем кости, держать записи под рукой. Послужишь мне писцом?

Юноша с готовностью достал свои таблички; манера Мессалы действительно была обезоруживающей.

— Постой, Мессала, постой! — кричал Друз. — Может быть, дурной знак — перебивать вопросом поднятые кости; но мне так не терпится, что я все же спрошу, пусть сама Венера хлестнет меня за это своим поясом.

— Нет, мой Друз, когда Венера снимает пояс, она занимается любовью. Что же до твоего вопроса, то я сделаю ход и придержу его, чтобы уберечься от дурных примет. Вот так.

Он опрокинул стаканчик на стол и оставил на костях. Друз же спросил:

— Видел ты когда-нибудь Квинта Аррия?

— Дуумвира?

— Нет, его сына.

— Я не знал, что у него есть сын.

— Неважно, — отмахнулся Друз, — а только, мой Мессала, Поллукс не так похож на Кастора, как Аррий на тебя.

Замечание послужило сигналом — двадцать голосов подхватили его.

— Верно, верно! Глаза, лицо! — кричали они.

— Что? — возразил кто-то с отвращением. — Мессала римлянин, а Аррий — еврей.

— Ты прав, — воскликнул третий. — Он еврей, если только Мом не подсунул его матери чужую маску.

Назревал спор, и, видя это, Мессала вмешался:

— Вино еще не принесено, мой Друз, и, как видишь, я держу веснушчатых пифий, как собак на сворке. Что же до Аррия, я приму к сведению твое мнение о нем, и тебе придется рассказать об этом человеке.

— Что ж, будь он еврей или римлянин — и клянусь великим богом Паном, я говорю это не для того, чтобы оскорбить твои чувства, мой Мессала! — этот Аррий красив, храбр и умен. Император предложил ему покровительство, которое не было принято. Его появление таинственно, и он держится особняком, будто считает себя лучше или знает за собой что-то, делающее хуже всех нас. На палестре он не знал себе равных; он играл с голубоглазыми гигантами Рейна и безрогими быками Сарматии, как с ивовыми прутьями. Дуумвир оставил ему огромные богатства. Он помешан на оружии и не думает ни о чем, кроме войны. Максентий принял его в свою свиту, и он должен был плыть вместе с нами, но потерялся в Равенне. Тем не менее, благополучно прибыл сюда. Мы слышали о нем этим утром. Клянусь богами! Вместо того, чтобы явиться во дворец или цитадель, он бросил багаж в караван-сарае и снова исчез.

В начале рассказа Мессала слушал с вежливым безразличием, в середине — заинтересовался, а в конце снял руку со стаканчика и окликнул:

— Ты слышишь, Кай?

Юноша, стоящий у его локтя — его миртил, или товарищ по тренировкам на колеснице — ответил, довольный вниманием.

— Я не был бы твоим другом, Мессала, если бы не слышал.

— Помнишь человека, из-за которого ты упал сегодня?

— Клянусь шашнями Бахуса, разве не ушиб я плечо, чтобы закрепить воспоминание? — и он подтвердил слова таким пожатием плечами, что уши утонули в ключицах.

— Ну так благодари Рок — я нашел твоего врага. Слушай внимательно.

Мессала снова обернулся к Друзу.

— Расскажи о нем побольше — о человеке, который одновременно еврей и римлянин — клянусь Фебом, комбинация, по сравнению с которой кентавр выглядит симпатичным! Какую одежду он носит, мой Друз?

— Еврейскую.

— Слышишь, Кай? — вставил Мессала. — Парень совсем молод — раз; лицом похож на римлянина — два; любит еврейскую одежду — три; и на палестре известен как человек, способный, при случае, сшибить лошадь или перевернуть колесницу — четыре. Друз, помоги еще раз моему другу. Несомненно, этот Аррий наловчился в языках, если может быть сегодня евреем, а завтра — римлянином; но как насчет афинского красноречия — так же хорошо?

— Настолько чисто, Мессала, что мог бы состязаться в нем.

— Ты слушаешь, Кай? — сказал Мессала. — Парень способен поприветствовать женщину на греческом не хуже самого Аристомаха; если я не сбился со счета, то будет — пять. Что скажешь?

— Ты нашел его, Мессала, — ответил Кай, — или я — не я.

— Прошу прощения, Друз, равно как и у всех остальных, за то, что говорю загадками, — сказал Мессала в своей знаменитой манере. — Клянусь всеми богами, я не буду злоупотреблять вашей учтивостью, но помогите мне еще. Смотрите, — он снова положил руку на стаканчик с костями, — как крепко я держу пифий с их секретом! Ты, кажется, говорил о тайне, связанной с появлением сына Аррия. Расскажи о ней.

— Пустое, Мессала, пустое, — отвечал Друз — детские сказки. Когда Аррий-отец, отправлялся вдогонку за пиратами, у него не было семьи, а вернулся с парнем, о котором мы говорим, и на следующий день усыновил.

— Усыновил? — повторил Мессала. — Клянусь богами, Друз.

ГЛАВА XIII

Возничий для ильдеримовых арабов

Шейх Ильдерим был слишком важной персоной, чтобы путешествовать налегке. Нужно было поддерживать в собственном племени репутацию князя и патриарха одного из величайших родов во всех пустынях восточной Сирии; для города у него была другая репутация — одного из богатейших, за исключением царей, людей на всем Востоке; и будучи действительно богатым — деньгами равно как рабами, верблюдами, лошадьми и стадами всяческого скота, — он пользовался преимуществами положения, которое удовлетворяло не только соблюдению достоинства перед чужаками, но и собственным самолюбию и вкусу к удобствам. Поэтому читателю не следует обманываться, когда мы говорим о шатре в Пальмовом Саду. Там был респектабельный «довар», то есть три больших шатра: для самого шейха, для гостей и для любимой жены с ее женщинами; и три меньших, занятых рабами и соплеменниками, избранными в качестве телохранителей — воинами испытанной храбрости, искусно владеющими луком, копьем и конем.

Чтобы обеспечить безопасность, а также по обычаю, соблюдаемому в городе не меньше, чем в пустыне, и, наконец, потому, что никогда не следует ослаблять повод дисциплины, внутренняя часть довара была отдана коровам, верблюдам, козам и подобному имуществу, на которое могли покуситься львы или воры.

Отдавая справедливость, нужно сказать, что Ильдерим равно соблюдал все обычаи своего народа, не пренебрегая и самым малым; в результате чего жизнь в Саду была продолжением жизни в пустыне; а это, в свою очередь, означало, что она прекрасно воспроизводила древние патриархальные каноны — пасторальную жизнь первобытного Израиля.

Перенесемся в то утро, когда караван прибыл в Пальмовый Сад.

* * *

— Здесь. Ставьте его здесь, — сказал шейх, останавливая коня и втыкая в землю копье. — Дверью на юг, к озеру; и рядом с этими верными детьми пустыни, чтобы сидеть под ними на закате.

С последними словами он приблизился к трем огромным пальмам и похлопал по стволу одной из них, будто это была шея его скакуна или щека любимого ребенка.

Кто кроме шейха мог приказать каравану остановиться, а шатру подняться? Копье было извлечено из земли, дерн на его месте взрезан, и вкопан первый столб, указывающий середину входа в шатер. Затем установили еще восемь стоек — всего три ряда по три столба в ряд. Затем настал черед женщин и детей распаковать и развернуть полотнища. Кто кроме женщин мог заниматься этим? Разве не они остригли коричневых коз? ссучили пряжу? соткали из нитей полотнища? и сшили их вместе, получив великолепную кровлю, темно-коричневую, но кажущуюся издали черной, как шатры Кедара? И наконец, с какими шутками и смехом полотнища были натянуты между столбами и укреплены растяжками! А когда были установлены стены из тростниковых матов — завершающий штрих в строительстве жилища пустыни — с каким нетерпеливым волнением ожидали суждения шейха! Он вошел в свой дом и снова вышел, проверяя расположение относительно солнца, отмеченных деревьев и озера, а затем сказал, удовлетворенно потирая руки:

— Молодцы! Теперь разбейте довар, и вечером мы сдобрим свой хлеб араком, молоко — медом, и на каждом очаге будет жариться козленок. Бог с нами! Здесь не будет недостатка в хорошей воде, ибо озеро послужит нам колодцем; не будут голодать и стада, ибо здесь вдоволь зеленого корма. Бог с нами, дети мои! За работу.

И все шумно занялись установкой собственных жилищ, оставив только несколько человек для внутреннего обустройства шейха; мужчины-рабы повесили полог на центральный ряд столбов, образовав два помещения: правое для самого шейха и другое — для лошадей — его главного сокровища, — которых ввели и, поцеловав, предоставили собственной воле. На центральном столбе устроили арсенал шейха — богатый набор дротиков и копий, луков, стрел и щитов; отдельно висел меч вождя, изогнутый, как молодой месяц, и клинок соперничал блеском со сверканием камней рукояти. На одном конце висели попоны, некоторые из которых походили богатством на ливреи царских слуг; на другом — гардероб хозяина: халаты шерстяные и полотняные, штаны и разноцветные головные платки. Работа не останавливалась, пока не была одобрена хозяином.

Тем временем женщины распаковали и установили диван, столь же непременный атрибут шейха, как Ааронова белая борода. Рамы были соединены в форме трех сторон квадрата, открытого ко входу в шатер, устланы подушками и покрыты полотнищем, на которое легли подушечки в полосатых желтокоричневых чехлах, а по углам разместились большие подушки, обтянутые голубым и розовым; затем все пространство вокруг дивана застелили коврами, и когда последний из них протянулся от дивана ко входу, работа была закончена. Осталось только внести большие кувшины, наполнить их водой и подвесить кожаные бутылки с араком — лебен будет готов завтра. Любому арабу понятно, почему Ильдерим не мог не быть счастливым и щедрым в своем шатре у озера с чистой водой, под деревьями Пальмового Сада.

Таков был шатер, в котором мы оставили ненадолго Бен-Гура.

* * *

Рабы уже ждали приказаний господина. Один из них снял сандалии Ильдерима, другой распутал ремни римской обуви Бен-Гура, после чего гость и хозяин сменили свои пыльные одежды на свежие полотняные.

— Входи — во имя Бога входи и отдохни с дороги, — радушно сказал хозяин на диалекте Рыночной площади в Иерусалиме, после чего провел гостя к дивану.

— Я буду сидеть здесь, — сказал он, указывая служанке, — а здесь — чужестранец.

Женщина взбила горы подушек для их спин, они сели и дали рабам омыть и насухо вытереть ноги.

— У нас в пустыне говорят, — начал Ильдерим, собирая бороду в кулак и пропуская между пальцев, — что хороший аппетит обещает едоку долгую жизнь. Не жалуешься ли ты на свой?

— Если дело за этим, добрый шейх, жить мне сто лет — я голоден как волк, — отвечал Бен-Гур.

— Но тебя не прогонят, как волка. Я угощу тебя лучшим, что дают мои.

Ильдерим хлопнул в ладоши. — Пойди к чужестранцу в гостевом шатре и скажи, что я, Ильдерим, молю Бога, дабы мир проливался на него нескончаемо, как воды реки.

Раб поклонился, ожидая продолжения.

— И скажи еще, что я вернулся преломить хлеб с другим гостем, и если Балтазар пожелает разделить его с нами, то здесь хватит на троих, и это не уменьшит долю птиц.

Посланный ушел.

— Теперь давай отдохнем.

Сказав это, Ильдерим опустился на диван и сел точно так же, как сидели в тот день купцы на Дамаскских базарах; устроившись удобно, он перестал расчесывать бороду и степенно произнес:

— Поскольку ты мой гость, пил мой лебен и скоро отведаешь моей соли, я почитаю себя в праве спросить, кто ты и из какого рода.

— Шейх Ильдерим, — сказал Бен-Гур, спокойно выдерживая взгляд, — прошу тебя не счесть мои слова за пренебрежение вопросом, но скажи, бывало ли в твоей жизни, что ответить на такой вопрос значило совершить преступление перед самим собой?

— Клянусь славой Соломоновой, да! — ответил Ильдерим. — Предать себя иногда не меньший грех, чем предать свое племя.

— Благодарю, благодарю тебя, добрый шейх! — воскликнул Бен-Гур. — Иной ответ не мог прозвучать из твоих уст. Теперь я знаю, что ты хочешь лишь найти подтверждение доверию, за которым я пришел к тебе, и подтверждение это для тебя интереснее, чем события моей недолгой несчастной жизни.

Шейх кивнул, и Бен-Гур поспешил продолжить.

— Значит, тебе приятно будет услышать, что я не римлянин, как предполагает названное тебе имя.

Ильдерим зажал бороду в кулак, глаза его мерцали под сдвинутыми бровями.

— Далее, — продолжал Бен-Гур, — я израилит из колена Иудина.

Шейх чуть приподнял брови.

— Но и это не все. Шейх, я еврей, претерпевший от Рима такую обиду, по сравнению с которой твоя — лишь детская шалость.

Старик нервно расчесывал бороду, и брови опустились так низко, что скрыли блеск глаз.

— И еще: клянусь тебе, шейх Ильдерим, клянусь заветом Господа с моими отцами, что если ты дашь мне возможность отомстить, деньги и слава победы будут твоими.

Лоб Ильдерима разгладился, голова поднялась, лицо осветилось и, кажется, видно было, как довольство возвращается к нему.

— Довольно! — сказал он. — Если даже у корней твоего языка свернулась ложь, то сам Соломон был бы перед ней бессилен. В то, что ты не римлянин, что как еврей ты хранишь обиду на Рим, и тобою движет месть — в это я верю, и довольно об этом. Но каково твое искусство? Каков твой опыт в гонках на колесницах? И лошади — можешь ли ты превратить их в творения своей воли? Чтобы они узнавали тебя, шли на твой зов? Чтобы по твоему слову бежали из последних сил и дыхания? И можешь ли в решающий момент влить в них силы для могучего рывка? Это, сын мой, даровано не каждому. О, клянусь Богом, я знал царя, который правил миллионами и был несравненным властелином, но не мог завоевать уважения лошади. Заметь, я говорю не о тупых животных, выродившихся телом и кровью, с умершим духом; но о таких, как мои — цари своего племени, чей род восходит к табунам первого фараона, моих друзьях и помощниках, которые, живя в моих шатрах, стали равными мне; которые к своим инстинктам прибавили наш разум, а к своим чувствам — нашу душу, так что теперь знают все о тщеславии, любви, ненависти и презрении; на войне они — герои; тому, кому дарят свое доверие, верны, как женщины. Эй, сюда!

Подошел раб.

— Пусть войдут мои арабы.

Слуга быстро отодвинул полог, открывая взглядам несколько коней, медлящих, будто желая убедиться, что их приглашают войти.

— Входите, — сказал им Ильдерим. — Почему вы медлите? Разве все мое не ваше? Входите, говорю вам!

Они приблизились.

— Сын Израиля! — сказал хозяин, — твой Моисей был великим человеком, но — ха-ха-ха! — я не могу удержать смех, когда думаю, что он позволил твоим отцам держать медлительных волов и тупых ослов, но запретил разводить лошадей. Ха-ха-ха! Думаешь, он поступил бы так, увидев этого… и этого… и того?

Он дотянулся до морды первого коня и похлопал ее с бесконечной гордостью и нежностью.

— Заблуждение, шейх, заблуждение, — мягко возразил Бен-Гур. — Моисей был воином, равно как и законодателем; а разве может воин не любить творений войны, как эти?

Изысканная голова — большие, кроткие, как у оленя, глаза, полускрытые густой челкой, маленькие, остроконечные, подавшиеся вперед уши — приблизилась к его груди. Ноздри ее были расширены, а верхняя губа шевелилась, будто произнося: «Кто ты?»; и вопрос этот не был менее ясным оттого, что не прозвучал вслух. Бен-Гур узнал одного из четырех виденных на стадионе скакунов и протянул прекрасному животному раскрытую ладонь.

— Они скажут тебе, эти святотатцы — да укоротятся их дни и уменьшится их род! — шейх говорил с чувством человека, перенесшего личное оскорбление, — что лучшие наши скакуны происходят с несейских пастбищ Персии. Бог дал первому арабу бескрайние пески, несколько безлесных гор да редкие колодцы с горькой водой и сказал: «Вот твое владение!» А когда несчастный пожаловался, Всемогущий сжалился над ним и сказал еще: «Возрадуйся! ибо будешь дважды благословен среди людей». Араб услышал и вознес благодарность, и с верой в душе отправился на поиски благословений. Сначала он обошел свою землю вокруг, но не нашел ничего; тогда он направил свой путь в глубь пустыни, шел долго и в самом сердце песков нашел островок зелени, приятный взгляду, а в сердце этого острова — стадо верблюдов и табун лошадей! Он взял их и заботился о них во все дни свои, потому что они — лучшие дары Господа. И из этого зеленого острова происходят все лошади земли; они дошли до пастбищ Несеи и на север до ужасных долин, терпящих бесконечные удары с Моря Холодных Ветров. Не сомневайся в этом сказании, ибо если усомнишься, никакой амулет не даст тебе власти над арабом. Нет, я докажу.

Шейх хлопнул в ладоши.

— Принеси записи племени, — сказал он подбежавшему рабу.

В ожидании шейх играл с лошадьми, похлопывая их по шеям, расчесывая пальцами челки, оказывая знаки внимания каждому из коней. Но вот появились шесть мужчин с кедровыми сундуками, окованными медью.

— Нет, — сказал Ильдерим, когда ноша была поставлена у дивана, — я имел в виду не все, а только записи о лошадях — этот. Откройте его, а остальные унесите.

Сундук был открыт, и в нем оказались пластинки слоновой кости, нанизанные на большие кольца из серебряной проволоки, атак как каждая пластинка была не толще облатки, то на кольце умещалось несколько сотен их.

— Я знаю, — сказал Ильдерим, беря несколько колец, — я знаю, с каким тщанием ведутся записи о каждом новорожденном в Храме Святого Города, чтобы каждый сын Израиля мог проследить свой род до его начала, даже если оно было прежде патриархов. Мои отцы — да будет жить вечно память о них! — не сочли грехом позаимствовать идею и приложить ее к своим бессловесным рабам. Посмотри на эти таблички!

Бен-Гур взял кольца и, разделив пластины, увидел, что они покрыты грубыми письменами на арабском, выжженными раскаленным острием.

— Можешь ли ты читать их, сын Израиля?

— Нет, тебе придется объяснить их значение.

— Так знай же, что каждая табличка содержит имя одного из жеребят чистой крови, родившихся у моих отцов на протяжении многих сотен лет; а также имена жеребца и кобылы. Возьми их и обрати внимание на возраст табличек, чтобы мои слова имели больше веры.

Некоторые таблички совершенно истончились, и все пожелтели от времени.

— В этом сундуке хранится безупречная история; безупречная, поскольку подтверждена, как редко бывает с историей. Она рассказывает, от какой ветви произошел тот конь и этот. Ха-ха-ха! Я могу рассказать тебе о чудесах, свершенных их предками. Быть может, я и сделаю это в более подходящее время, пока же довольно сказать, что никогда их не настигала погоня; и никто — клянусь мечом Соломона! — не уходил от их преследования! Это, заметь, в песках и под седлом; но сейчас — я не знаю — я боюсь, ибо они впервые узнают хомут, а успех требует очень многих условий. Они горды, быстроноги и выносливы. Если я найду того, кто справится с ними, они победят. Сын Израиля, если этот человек — ты, клянусь, ты назовешь счастливейшим в своей жизни день, когда подошел к моему шатру. Теперь говори.

— Теперь я знаю, — сказал Бен-Гур, — почему в любви араба конь следует сразу за сыном, и знаю, почему арабские скакуны — лучшие в мире; но, добрый шейх, я не хотел бы, чтобы ты судил обо мне только по словам; ибо ты прекрасно знаешь, что лучшие обещания людей не всегда удается сдержать. Испытай меня на любой ровной площадке, а уж тогда доверь четверку.

Лицо Ильдерима снова осветилось, и он хотел отвечать.

— Мгновение, добрый шейх, одно мгновение! — перебил Бен-Гур. — Позволь мне закончить. Я получил много уроков у римских учителей, не подозревая, что смогу применить в подобных обстоятельствах. И я говорю тебе, что эти сыны пустыни, каждый из которых в отдельности быстр, как орел, и вынослив, как лев, проиграют, если не научатся бежать в упряжке. Ибо согласись, шейх, что в каждой четверке всегда есть самый быстроногий и самый слабый; и поскольку скорость определяется по слабейшему, то главные хлопоты всегда доставляет лучший. Так было сегодня, когда возница не смог заставить лучшего бежать в лад со слабейшим. Мое испытание может дать тот же результат; но если так, я скажу тебе об этом сразу — клянусь. Если же я сумею добиться, чтобы они бежали вместе, послушные моей воле, то ты получишь свои сестерции и венец, а я буду отомщен. Что скажешь ты?

Ильдерим слушал, расчесывая бороду, когда же речь была закончена, сказал, усмехнувшись:

— В пустыне говорят: «Если собираешься варить обед из слов, обещаю тебе океан масла». Завтра утром ты получишь лошадей.

В эту минуту послышался шум у входа в шатер.

— Ужин готов, и пришел мой друг Балтазар, с которым тебе следует познакомиться. У него есть рассказ, который не покажется скучным ни одному сыну Израиля.

И добавил, обращаясь к рабам:

— Унесите записи, и отведите моих драгоценных в их покой.

Что и было исполнено.

ГЛАВА XIV

Довар в пальмовом саду

Если читатель вспомнит трапезу мудрецов в пустыне, ему понятны будут приготовления к ужину в шатре Ильдерима. Различия определялись только большими возможностями, предоставляемыми последним случаем.

Три коврика были расстелены поверх ковра на пространстве, ограниченном диваном; туда принесли и накрыли скатертью столик высотой не более фута. Сбоку от дивана была установлена переносная глиняная печь, в обязанности хозяйки которой входило снабжать сотрапезников горячим хлебом, а точнее — лепешками из муки, производимой ручными мельницами, чей шум непрерывно доносился из соседнего шатра.

Тем временем к дивану подвели Балтазара, встреченного стоя Ильдеримом и Бен-Гуром. Одетый в черный балахон старик передвигался неуверенными шагами, тяжело опираясь на посох и руку раба.

— Мир тебе, друг мой, — почтительно произнес Ильдерим. — Войди с миром.

Египтянин поднял голову и ответил: — И тебе, добрый шейх, тебе и всем твоим мир и благословение Единого Бога — Бога истинного и любящего.

Мягкий и возвышенный тон вызвал в Бен-Гуре священный трепет; когда же произносилась часть приветствия, обращенная и к нему, и глаза древнего гостя, впалые, но лучащие свет, остановились на его лице, взгляд их породил новое и загадочное чувство, столь сильное, что потом, на всем протяжении трапезы, он снова и снова изучал морщинистый, бескровный лик, неизменно находя там ласковое, спокойное и искреннее выражение, как на лице невинного ребенка.

— Вот, Балтазар, — сказал шейх, кладя ладонь на руку Бен-Гура, — тот, кто преломит с нами хлеб нынче вечером.

Египтянин вглядывался в молодого человека, не зная верить ли глазам; заметив это, шейх добавил:

— Завтра он испытает моих лошадей и, если все пройдет удачно, будет править ими в цирке.

Балтазар не отводил взгляда.

— Он пришел с хорошими рекомендациями, — продолжал озадаченный шейх. — Можешь называть его сыном Аррия, благородного римлянина, хотя, — шейх чуть помедлил, затем продолжал со смехом, — хотя он называет себя израилитом из колена Иудина, и — клянусь славой Божией — я верю его словам!

Балтазар не мог более откладывать объяснения.

— Сегодня, о щедрейший шейх, моя жизнь была в опасности, и я расстался бы с ней, если бы юноша, двойник этого, если не этот самый, не вмешался, когда другие бежали, и не спас меня. — Затем он обратился непосредственно к Бен-Гуру. — Не ты ли это был?

— Могу сказать только, — скромно и почтительно отвечал Бен-Гур, — что я остановил лошадей наглого римлянина, когда они мчались на твоего верблюда у Кастальского ключа. Твоя дочь оставила мне чашу.

Он достал подарок из складок туники и подал его Балтазару.

Луч света прошел по старческому лицу египтянина.

— Господь послал мне тебя у фонтана сегодня, — сказал он дрожащим голосом, протягивая руку к Бен-Гуру, — и он же послал тебя снова. Я благодарю его — восславь и ты, ибо по его милости я могу достойно вознаградить тебя и сделаю это. Чаша же твоя, возьми ее.

Бен-Гур забрал вторично данный подарок, а Балтазар, видя вопрос на лице Ильдерима, рассказал о происшествии у Ключа.

— Что? — воскликнул шейх Ильдерим, — и ты не сказал мне об этом, хотя лучшей рекомендации не дал бы тебе никто? Разве я не араб и не шейх племени из десяти тысяч шатров? И разве спасенный тобою не гость мой? И разве законы гостеприимства не превращают добро и зло моему гостю — в добро и зло мне? Куда, если не ко мне, должен был ты прийти за наградой?

К концу этой речи голос его стал режуще пронзительным.

— Добрый шейх, пощади. Я пришел не за наградой — боль шой или малой; и, чтобы освободить себя от подозрений в такой мысли, скажу, что помощь, оказанную этому достойнейшему человеку, получил бы и последний из твоих слуг.

— Но он мой друг, мой гость, а не слуга, и разве не видишь ты в этом отличии благоволение Фортуны? — тут шейх перебил себя, обращаясь к Балтазару. — О, клянусь славой Господней! Ведь он — напоминаю тебе — не римлянин.

С этими словами он обернулся к слугам, чьи приготовления к ужину подходили к концу.

Читатель, помнящий историю Балтазара, рассказанную им самим при встрече в пустыне, поймет, какое действие оказало на него безразличие Бен-Гура к объекту благодеяния. Ведь его любовь к людям издавна не знала различий, а спасение, которого он ждал, должно было явиться всеобщим спасением. Следовательно, для него слова Бен-Гура звучали отражением собственных мыслей. Он сделал шаг вперед и заговорил с детской простотой:

— Как тебя звать? Шейх, кажется, назвал римское имя.

— Аррий, сын Аррия.

— Однако ты не римлянин?

— Все мои родные были евреями.

— Ты говоришь, были? Их нет уже на земле?

Вопрос был задан с равной мягкостью и простотой, и все же Ильдерим избавил Бен-Гура от необходимости ответа.

— Пойдемте, — обратился он к обоим, — еда готова.

Бен-Гур подал руку Балтазару, провел его к столу, и вскоре каждый сидел на своем коврике, как требует того восточный обычай. Они умыли руки принесенной водой, затем, по знаку шейха, слуги замерли, и зазвучал дрожащий от священного чувства голос египтянина:

— Отец сущего, Бог! Все, что есть у нас, принадлежит тебе; прими же нашу благодарность и благослови далее выполнять волю твою.

Это было то самое приветствие, которое праведник произносил одновременно со своими братьями: греком Гаспаром и индусом Мельхиором, каждый на своем языке — одном из тех, на которых прозвучала весть о Божественном явлении, — перед трапезой в пустыне много лет назад.

Стол, к которому они обратились после благодарственной молитвы, был, как нетрудно догадаться, богат любимейшими на Востоке кушаньями и деликатесами: горячими лепешками, овощами, мясными блюдами и блюдами из мяса и овощей, козьим молоком, медом и маслом; и все это елось — напомним — без помощи современных приборов: ни ножей, ни вилок, ни ложек, ни даже тарелок не было на столе. В этой части трапезы говорили немного, ибо все были голодны. Когда же подошел черед десерта, когда были снова омыты руки, заново накрыт стол и сменены салфетки на коленях, сотрапезники готовы были говорить и слушать.

В такой компании: араб, еврей и египтянин — все верующие в единого Бога — и в те времена возможна была только одна тема для беседы; и кто из троих мог вести беседу, если не тот, кому было явлено Божие чудо, кто видел явление в звезде, слышал указующий голос, был препровожден столь далеко и столь чудесно Духом Божиим? И о чем он мог говорить, если не о том, что призван был испытать?

ГЛАВА XV

Впечатление, произведенное Балтазаром на Бен-Гура

Тени, упавшие с гор на Пальмовый Сад, не оставили синеющему небу и дремлющей земле сладкого промежутка меж днем и ночью. Последняя наступила рано и быстро, и против ее мрака молчаливыми рабами были воздвигнуты на четырех углах стола медные четырехрукие светильники с серебряными масляными лампами. При их свете продолжалась беседа, которая велась на сирийском диалекте, известном всем народам этой части мира.

Египтянин рассказал историю встречи троих в пустыне и согласился с шейхом, что именно в декабре двадцать семь лет назад они попросили убежища от Ирода. Повествование было выслушано с пристрастным интересом — даже рабы старались не пропустить ни слова.

По ходу рассказа впечатление, производимое Балтазаром на Бен-Гура усиливалось, а к концу стало слишком глубоким, чтобы допускать сомнения в истинности; он желал только одного: узнать, если это возможно, что предвещает удивительное событие.

Для шейха Ильдерима история была не нова. Он слышал ее от троих мудрецов при обстоятельствах, не оставлявших места сомнению, и отнесся к ней тогда со всей серьезностью, поскольку укрывать беглецов от гнева первого Ирода было опасно. Теперь один из троих снова сидел за его столом как желанный гость и почитаемый друг. Несомненно, шейх верил в подлинность истории, однако по самой природе вещей центральное ее событие не могло воздействовать на него с такой всепоглощающей силой, как на Бен-Гура. Араб интересовался лишь последствиями чуда; взгляд же Бен-Гура был чисто еврейским.

Вспомним, что он с колыбели слышал о Мессии, кто был одновременно надеждой, страхом и гордостью избранного народа; пророки — с первого до последнего — предрекали его пришествие, бывшее и остававшееся темой бесчисленных толкований раввинов в синагогах, школах и Храме, на людях и в тесных беседах, так что в конце концов он вошел в надежду сынов Авраама, где бы они ни обитали, и стал тем мерилом, по которому и строилась их жизнь.

Долгие рассуждения позволены проповеднику, писатель же должен рассказывать и не имеет права оставлять своих персонажей, а потому лишь замечает изумительное единодушие избранного народа относительно Мессии: он должен быть, когда придет, ЦАРЕМ ИУДЕЙСКИМ — их Цезарем. Он должен мечом завоевать землю, а потом, ради их выгоды, именем Божьим удерживать ее довеку. На этой вере, дорогой читатель, фарисеи, или сепаратисты (последнее название — чисто политический термин), построили громадный дворец надежды, превышавший мечты македонца. Тот претендовал на землю, а они желали и неба; бескрайняя фантазия святотатственных эгоистов намерена была прибить ухо Всемогущего Бога к своей двери в знак вечного рабства.

Возвращаясь непосредственно к Бен-Гуру, вспомним, что было два обстоятельства, относительно освободивших его от влияния заносчивой веры соотечественников-сепаратистов.

Во-первых, его отец был последователем саддукеев, либералов своего времени. Они строго придерживались Закона, данного в книгах Моисеевых, но презрительно отметали большую часть раввинских добавлений. Их религия была скорее философией, чем кредо; они не отказывали себе в радостях жизни и признавали, что гойская часть человечества создала много достойного восхищения. В политике они составляли активную оппозицию сепаратистам. При нормальном положении вещей сын унаследовал бы партийную принадлежность, равно как и отцовское состояние; как мы видели, он двигался именно этим путем, когда произошло роковое событие.

Чтобы лучше оценить влияние жизни в Риме, нужно вспомнить, что великий город был тогда местом встречи народов — местом политики и торговли, а равно всевозможных и безоглядных удовольствий. Присутствуя, как сын Аррия, на приемах цезаря, Бен-Гур не мог не заметить царей, князей и послов всех известных стран, смиренно ожидающих римского «да» или «нет», что означало для них жизнь или смерть. Сидя в цирке Максима среди трехсот пятидесяти тысяч зрителей, он не мог не подумать, что, возможно, и среди необрезанной части рода людского есть некоторые ветви, достойные Божьего внимания — за их муки и за то, что хуже мук — безнадежность.

То, что у него появилась такая мысль, было вполне естественно, но, появившись и заставив его задуматься, она послужила причиной дальнейших наблюдений. Несчастия людей и их безнадежность не имели отношения к религиям; их мольбы и стоны были не жалобами на своих богов или просьбами новых. В дубовых лесах Британии друиды сохраняли своих последователей; Один и Фрейя установили свои культы в Галлии, Германии и среди гипербореев; Египет был доволен своими крокодилами и Анубисом; персы по-прежнему поклонялись Ормузду и Ариману, воздавая им равные почести; в надежде на Нирвану индусы, как всегда невозмутимо, шли лишенными света путями Брахмы; прекрасный греческий разум в паузах между философствованиями все воспевал Гомеровых богов; что же касается Рима, то не было там ничего столь расхожего, как боги. Следуя прихоти, хозяева мира хладнокровно переносили свои поклонения и дары с алтаря на алтарь, наслаждаясь устроенным пандемониумом. Их неудовольствие, если они бывали недовольны, относилось только к количеству богов, ибо заимствовав у земли все ее божества, они принялись обожествлять своих цезарей, посвящая им алтари и священнослужения. Нет, причинами несчастий были не религии, а дурное правление. И потому всюду: в Лодинуме, Александрии, Афинах, Иерусалиме — молили о царе, который поведет к завоеваниям, а не о Боге, которому поклониться.

Изучая ситуацию две тысячи лет спустя, мы видим, что в религиозном отношении не было другого выхода из всемирной мешанины богов, кроме Бога, который бы доказал свои истинность и могущество и потому смог бы спасти мир; современники же, включая лучших из них, думали только о сокрушении Рима, об этом они молились, ради этого составляли заговоры, восставали, сражались и погибали, поливая землю сегодня кровью, завтра — слезами, но всегда с неизменным результатом.

Пять лет жизни в столице дали Бен-Гуру представление о страданиях покоренного мира, и, будучи совершенно уверен, что недуги имеют политическую природу, а лечить их следует мечом, он упорно готовился к выполнению своей роли в день героической операции. Он уже стал превосходным солдатом; но война имеет высшие сферы, и тот, кто желает действовать в них, должен владеть большим, чем умение отбить удар щитом или нанести копьем. В этих сферах находят свои задачи военачальники, и величайшая из задач — превратить многих в одно и слить это целое с собой; настоящий командир — это боец, вооруженный армией. Такая концепция вошла в его жизненные планы, где месть за личные обиды гораздо скорее могла найти себе место в войне, нежели в мирной жизни.

Теперь нетрудно понять чувства, с которыми он слушал Балтазара. Рассказ затронул обе чувствительных точки. Сердце забилось быстрее, а потом еще быстрее, когда, задумавшись, он не нашел в себе сомнения ни в правдивости рассказа, ни в том, что Дитя, столь чудесным образом найденное, был Мессия.

Странно лишь то, что Израиль лежит в мертвом покое, не ведая о близком спасении, и что сам он никогда прежде не слышал о Младенце. Все, что он хотел теперь узнать, сконцентрировалось в двух вопросах:

Где сейчас Дитя?

В чем его миссия?

Извинившись, он перебил Балтазара и попросил его высказать свое мнение.

ГЛАВА XVI

Христос грядет — Балтазар

— Если бы я мог ответить, — сказал Балтазар с обычной простотой и серьезностью, — о, если бы я знал, где он сейчас, как бы я мчался к нему! Ни моря не остановили бы меня, ни горы.

— Так ты пытался искать его? — спросил Бен-Гур.

По лицу египтянина пробежала улыбка.

— Первое, чем я занялся, покинув убежище, данное мне в пустыне, — Балтазар бросил благодарный взгляд на Ильдерима, — были попытки выяснить, что с Младенцем. Однако прошел год, а я все не решался вернуться в Иудею, поскольку Ирод сидел на троне, и кровожадность его не уменьшалась. В Египте, после моего возвращения, нашлось несколько друзей, возрадовавшихся вместе со мной рождению Спасителя и не устававших слушать о нем. Некоторые из них и отправились вместо меня на поиски Младенца. Сначала они поехали в Вифлеем, нашли там караван-сарай и пещеру, но распорядитель, что сидел у ворот в ночь, когда мы пришли за звездой, исчез. Его увели к царю, и с тех пор этого человека никто не видел.

— Но они несомненно нашли какие-то доказательства, — горячо вмешался Бен-Гур.

— Да, доказательства, написанные кровью — скорбящее селение, матерей, оплакивающих своих чад. Когда Ирод услышал о нашем бегстве, он приказал убить всех новорожденных в Вифлееме. Никто не спасся. Вера моих посланников утвердилась, но они вернулись сказать, что Младенец мертв, убитый вместе с другими невинными.

— Мертв! — в ужасе воскликнул Бен-Гур. — Ты сказал мертв?

— Нет, сын мой, я сказал, что мои посланники принесли такую весть. Я же не поверил тогда, не верю и сейчас.

— Понимаю — у тебя есть особое знание.

— Нет, — сказал Балтазар, опуская взгляд. — Дух должен был привести нас только к Младенцу. Выйдя из пещеры, где оставили дары, мы первым делом обратили глаза к звезде, но ее не было, и мы поняли, что предоставлены теперь самим себе. Последним наитием, ниспосланным Высшей Святостью, — последним, что я могу вспомнить, — было направление нас к Ильдериму.

— Да, — подтвердил шейх, нервно расчесывая пальцами бороду, — вы сказали мне, что посланы Духом, — я помню это.

— У меня нет особого знания, — продолжал Балтазар, видя уныние Бен-Гура, — но, сын мой, я очень много думал об этом предмете, думал годы напролет, вдохновляемый верой, которая так же тверда во мне сегодня, как в час, когда Дух призвал меня на берегу озера. Если ты желаешь выслушать, я объясню, почему считаю, что Младенец жив.

И Ильдерим, и Бен-Гур, казалось, напрягли все свои способности, чтобы не упустить ни звука, ни смысла. Интерес не обошел и слуг, которые подвинулись ближе к дивану и замерли. В шатре установилась совершеннейшая тишина.

— Все мы трое верим в Бога.

Говоря, Балтазар склонил голову.

— И в то, что он есть Истина. Слово его есть Бог. Горы могут обратиться в пыль, а моря быть выпиты южными ветрами, но слово его пребудет нерушимо, потому что оно есть Истина.

Все это говорилось с необычайной торжественностью.

— Голос, который был от него, говоря со мной на берегу озера, сказал: «Благословен будь, сын Мизраима! Спасение грядет. С двумя другими из отдаленнейших частей земли ты увидишь Спасителя». Я увидел Спасителя — будь благословенно его имя! — но Спасение, вторая часть обещания, еще не пришло. Теперь вы понимаете? Если Младенец мертв, значит некому принести Спасение, и мир остается в пороке, и Бог… нет, я не смею!..

Он воздел руки в ужасе.

— Спасение — труд, ради которого был рожден Младенец; сама смерть не может разлучить его с его трудом, пока обещанное не выполнено или, по крайней мере, не близко к исполнению. Примите это как первое основание моей убежденности.

Праведник помолчал.

— Не попробуешь ли вина. Посмотри, оно рядом с тобой, — почтительно предложит Ильдерим.

Балтазар выпил, это, по-видимому, подкрепило его, и он продолжил:

— Спаситель, как я видел, рожден женщиной, природа его та же, что у нас, он подвержен всем нашим болезням и даже смерти. Запомним это. А теперь подумаем о труде, предназначенном ему. Разве не требует этот труд мужа мудрого, сильного и осторожного — мужа, а не младенца? Чтобы стать таким, он должен вырасти, как росли мы. Подумайте же, каким опасностям подвержены его детство и юность. Все существующие власти — враги его; Ирод — его враг, и что уж говорить о Риме! Что до Израиля — для того и совершалось убийство, чтобы Израиль не воспринял его. Теперь вы понимаете? Что могло защитить его на время роста, если не безвестность? Потому я говорю себе и своей вере: он не погиб, но затерялся; и поскольку труд его не совершен, он должен прийти снова. Теперь вы знаете причины моей убежденности. Не достаточны ли они?

В маленьких арабских глазках Ильдерима светилось понимание, а Бен-Гур, воспрянув духом, пылко отвечал:

— По крайней мере, я не вижу, как можно возразить тебе. Но говори же, молю тебя!

— Разве этого не довольно, сын мой? Что ж, — начал он более спокойным тоном, — видя, что доводы основательны — а вернее видя, что это по Божьей воле Младенец не может быть обнаружен, — я укрепил верой терпение и принялся ждать, — он поднял глаза, полные святой убежденности, и продолжал. — Я и сейчас жду. Он живет, сохраняя свою великую тайну. Что с того, что я не могу пойти к нему или назвать ту гору или долину, в которой он проводит свои дни? Он живет. Быть может, как налившийся плод, а может быть, как плод, лишь вступивший в пору созревания, но он живет.

Трепет пронизал Бен-Гура — трепет, бывший умиранием полуоформленного сомнения.

— Где же он, по-твоему, — спросил он тихо и нерешительно, будто уста его сковывало священное безмолвие.

Балтазар ласково посмотрел на него и отвечал, не вполне вернувшись из высей, в которых пребывал его разум.

— В своем доме на Ниле, стоящем так близко к реке, что проплывающие на лодках видят и дом, и его отражение, я думал над этим несколько недель назад. Человек, достигший тридцатилетия, должен вспахать и засеять свое поле, ибо затем наступает лето его жизни, когда оставшегося времени хватает только на созревание. Младенцу, сказал я себе, сейчас двадцать семь лет — время посева близко. Я спросил себя, как спрашиваешь ты, сын мой, и ответом был мой приезд сюда, ибо здесь хорошее место, чтобы ждать и быть готовым близ земли, полученной твоими отцами от Бога. Где еще может он появиться, если не в Иудее? В каком городе начнет свой великий труд, если не в Иерусалиме? Кто должен первым принять благословение, если не дети Авраама, Исаака и Иакова, дети Бога, по крайней мере, в любви его? Если бы мне было дозволено искать его, я обошел бы деревни и села на склонах гор Иудеи и Галилеи, спускаясь в долины к востоку от Иордана. Он там сейчас. Нынче вечером, стоя у своих дверей или на вершине горы, он видел, как садится солнце, завершая еще один день, приблизивший его к тому, когда он станет светочем мира.

Балтазар замолчал с поднятой рукой и пальцем, указывающим в сторону Иудеи. Все слушатели — даже безмолвные слуги — прониклись его энтузиазмом и ощутили высшее присутствие в шатре. Это чувство прошло не сразу: за столом долго стояло задумчивое молчание, прерванное, наконец, Бен-Гуром:

— Я вижу, добрый Балтазар, — сказал он, — что дар твой богат и загадочен. Я вижу также, что ты воистину мудрый человек. Не в моих силах выразить всю благодарность за сказанное тобой. Теперь я знаю, что грядут великие дела, и приобщился к твоей вере. Но прошу тебя, пойди еще далее и скажи нам, какова миссия того, кого ты ждешь, и кого отныне буду ждать я, как подобает сыну Иуды. Он будет Спасителем, сказал ты; но не будет ли он также Царем Иудейским?

— Сын мой, — говорил Балтазар благосклонно, — миссия его в не открытой еще Божьей воле. Все, что я думаю о ней, черпается из слов Голоса, а также их связи с молитвой, ответом на которую прозвучал Голос. Обратимся ли мы к ним снова?

— Ты — мой учитель.

— Меня лишило покоя, — тихо начал Балтазар, сделало проповедником в Александрии и в селениях на Ниле, а в конце концов привело к отшельничеству, в котором нашел меня Дух, падение людей, а причина его, как я верил, — недостаток знания о Боге. Я скорбел о скорбях человеческих — не одного сословия, но всего человечества. Мне казалось, оно пало так низко, что не может быть Спасения, если сам Бог не совершит этот труд; и я молил его прийти и позволить мне увидеть это. «Твои праведные труды победили. Спасение грядет; ты увидишь Спасителя,» — так сказал Голос; и, возрадовавшись этому ответу, я отправился в Иерусалим. Так кому же Спасение? Всему миру. И как оно придет? Укрепи свою веру, сын мой! Говорят, что не будет счастья, пока Рим стоит на своих холмах. То есть болезни времени происходят не от незнания Бога, как думаю я, а от дурных правителей. Нужно ли говорить, что власть человеческая никогда не служит религии? Сколько вы знали царей, которые были лучше своих подданных? Нет! Спасение не может свершиться ради того только, чтобы свергнуть правителей, освободив места для других. Если бы это было все, мудрость Господня не была бы превыше человеческой. Говорю вам, хоть это всего лишь слепой говорит со слепыми: грядущий будет Спасителем душ, и Спасение означает, что Бог еще раз сойдет на землю и очистит ее от греха, чтобы не мерзко ему было пребывать здесь.

На лице Бен-Гура ясно отразилось недоумение; голова его упала на грудь; он не был убежден, но не находил в себе силы для спора с египтянином. В отличие от Ильдерима.

— Клянусь славой Господней! — вскричал тот, — твое суждение расходится со всеми обычаями. Пути мира установлены, и изменить их невозможно. Должен быть вождь облеченный властью, а иначе ничего нельзя изменить.

Балтазар серьезно отнесся к этой вспышке.

— Твоя мудрость, шейх, от мира, а ты забываешь, что это от мирских путей мы должны быть спасены. Человек как подданный нужен царю; душа же человека, дабы спасти ее, желанна Богу.

Ильдерим замолчал, но тряс головой, не желая соглашаться. Вместо него вступил в спор Бен-Гур.

— Отец — называю тебя так с твоего позволения — о ком ты должен был спросить у ворот Иерусалима?

Шейх бросил на него благодарный взгляд.

— Я должен был спрашивать людей, — спокойно говорил Балтазар, — «Где рожденный Царь Иудейский?»

— И ты видел его в вифлеемской пещере?

— Мы видели и поклонились ему, и принесли ему дары: Мельхиор — золото; Гаспар — ладан; и я — мирро.

— Когда ты говоришь о свершившемся, отец, слушать тебя значит верить, — сказал Бен-Гур, — когда же высказываешь свое мнение, я не могу понять, что за царя ты хочешь сделать из Младенца. Я не могу отделить правителя от его власти и долга.

— Сын, — говорил Балтазар, — мы привыкли тщательно изучать то, что случай кладет к нашим ногам, уделяя лишь взгляд вещам более важным, но отдаленным. Ты видишь титул Царь Иудейский, но стоит поднять глаза к стоящему за ним чуду, и камень преткновения исчезнет. Сначала о титуле. Израиль знал лучшие дни — дни, когда Бог называл твой народ своим и общался с ним через пророков. Так вот, если в те дни он обещал твоему народу Спасителя как Царя Иудейского, то явление должно соответствовать обещанному, хотя бы ради произнесенного слова. Теперь ты понимаешь мой вопрос у ворот? Да, и я больше не буду об этом. Но может быть, ты заботишься о достоинстве Младенца? Если так, подумай, что значит быть наследником Ирода? Что это значит по земной мере чести? Не может ли Бог дать большего своему возлюбленному? Если ты можешь представить Отца Всемогущего, помышляющим о титуле и снисходящим до заимствования человеческих изобретений, то почему же мне не было велено спрашивать о цезаре? О, ради природы того, о чем мы говорим, прошу тебя, смотри выше! Спроси, царем чего должен быть тот, кого мы ждем; ибо говорю тебе, сын мой, что в этом ключ к тайне, которую ни один человек не сможет разгадать без ключа.

Балтазар молитвенно поднял глаза.

— Есть царство на земле, но не земное — царство шире, чем земля, шире, чем море и земля, даже если скатать их вместе, как лист золота, и расплющить молотами. Его существование реально, как реальны наши сердца, и мы путешествуем по нему от рождения до смерти, не видя его; и не увидит его ни один человек, пока не узнает о существовании собственной души, ибо царство это не для него, а для его души. И в этом доминионе есть слава, не умещающаяся в нашем воображении — небывалая, несравненная и такая, что превысить ее невозможно.

— То, что ты говоришь, звучит загадкой, — сказал Бен-Гур. — Я никогда не слышал о таком царстве.

— Я тоже, — добавил Ильдерим.

— А я не могу сказать о нем больше, — произнес Балтазар, смиренно опуская глаза. — Каково оно, зачем оно, как в него попасть, не может знать никто, пока Младенец не придет, чтобы вступить в правление им. Он несет ключи к невидимым вратам, которые откроет для возлюбленных, среди коих будут все, кто любит его, ибо для иных невозможно спасение.

Наступило долгое молчание, понятое Балтазаром как конец беседы.

— Добрый шейх, сказал он в своей обычной манере, — завтра или послезавтра я на время отправлюсь в город. Моя дочь хочет видеть приготовления к играм. Мы поговорим еще перед отъездом. И, сын мой, я еще увижусь с тобой. Мир вам обоим и доброй ночи.

Все встали из-за стола. Шейх и Бен-Гур не отводили глаз от египтянина, пока его не довели до гостевого шатра.

— Шейх Ильдерим, — сказал тогда Бен-Гур, — сегодня я услышал странные вещи. Прошу, позволь оставить тебя и побродить у озера, чтобы обдумать услышанное.

— Иди, я приду туда позже.

Они снова омыли руки, после чего, по знаку господина, слуги принесли Бен-Гуру его обувь, и он немедленно ушел.

ГЛАВА XVII

Царство — духовное или земное?

Чуть выше довара стояла группа пальм, бросавших свои тени на землю и на озеро. Соловей пел приветственную песнь в их ветвях. Бен-Гур остановился, чтобы послушать. В другое время птичья песня прогнала бы все его мысли, но рассказ египтянина был удивительной ношей, и, как другие труженики, он не способен был воспринимать прелесть сладчайшей музыки, пока душа и тело не получат отдыха.

Ночь была тихой. Все древние звезды древнего Востока заняли свои места, повсюду: на земле, воде и в небе было лето.

Воображение Бен-Гура разгорелось, чувства восстали, воля была в смятении.

Пальмы, небо, воздух казались ему теми, под которые привела Балтазара скорбь о людях; недвижное озеро преобразилось в мать Нила, у которой молился праведник, когда ему было даровано сияющее явление Духа. Не перенеслось ли сюда все, что сопровождало чудо? Или сам Бен-Гур перенесен туда? И что, если чудо повторится — для него? Он боялся, но желал и даже ждал явления. Когда, наконец, его лихорадочное настроение несколько улеглось, он задумался.

Нам уже известен план, которому он собирался посвятить жизнь. Однако до сих пор в этом плане был пробел столь широкий, что он с трудом видел находящееся по другую сторону. Когда он станет таким же хорошим командиром, как солдатом, куда направить свои усилия? Безусловно, это будет восстание, но у восстания свои законы, и чтобы поднять на него людей, необходимы причина, и конечная цель. Обычно хорошо сражаются те, по отношению к кому совершена несправедливость, но несравненно лучше — те, для кого несправедливость только шпора, подгоняющая к великой цели, в которой различаются будущие повязки для ран, награда за труды и благодарная память после смерти.

Чтобы верно определить причину и цель, нужно было определить сподвижников, которых он будет искать, когда все будет готово для действий. Естественно, это должны быть соотечественники. Раны Израиля — раны всех его сынов, и каждая из них являла собой причину святую и зовущую в бой.

Да, причина есть, но цель?

Невозможно сосчитать часы и дни, посвященные размышлениям над этой частью плана, но они не дали ничего, кроме смутной идеи национальной свободы. Довольно ли этого? Он не мог сказать «нет», ибо это убило бы надежду, но не решался сказать «да», потому что рассудок требовал большего. Он не мог убедить себя даже в том, что Израиль способен в одиночку вести победоносную войну с Римом. Он знал, какими ресурсами располагал враг, знал и о его искусстве, еще большем, чем ресурсы. Необходим был всемирный союз, но увы, он невозможен, если только — сколько размышлений было посвящено этому «если» — если только одна из страдающих наций не даст героя, военная слава которого облетит весь мир. Каким благом для Иудеи было бы превзойти Македонию, породив нового Александра! И снова увы! Раввины могли воспитать доблесть, но не дисциплину. И потому справедлива насмешка Мессалы в саду Ирода: «Все, завоеванное за шесть дней, вы теряете на седьмой».

И так он всегда отступал перед своей пропастью, полагаясь лишь на счастливый случай в будущем. Герой мог появиться при его жизни, но мог и не появиться. Одному Богу ведомо это. При таком состоянии ума, эффект от краткого пересказа Малухом истории Балтазара мог быть только одним. Он слушал с неистовой радостью, чувством, что проблема решена, герой найден, и это — сын Львиного племени, Царь Иудейский. Герой, за которым с оружием в руках пойдет весь мир.

Царь предполагал царство; он должен быть воином, славным, как Давид; правителем, мудрым, как Соломон, царство же должно быть таким, чтобы Рим рассыпался в прах. Должна быть колоссальная война, агония рождения и смерти, после которой — вечный мир, означавший, несомненно вечное владычество Иудеи.

Сердце Бен-Гура билось так, будто он видел Иерусалим — столицу мира и Сион — подножие трона Вселенского Владыки.

Ему казалось редкой удачей, что человек, видевший царя, живет в шатре, куда он направляется. Он сможет видеть и слышать свидетеля, узнать все, что тот знает о грядущих переменах, а главное — о том, когда их ждать. Если время близко, то нужно, оставив Максентия, ехать в Израиль, чтобы вооружать и организовывать племена, готовить страну к приходу царя.

И вот Бен-Гур услышал чудесную историю Балтазара из уст праведника. Доволен ли он?

На него легла тень, более густая, чем тень от пальм — тень сомнения, которое — заметь читатель! — относится более к царству, чем к царю.

— Что это за царство? Каким оно должно быть? — мысленно спрашивал себя Бен-Гур.

Так родился вопрос, который будет следовать за Младенцем до смерти, и переживет его на земле — непостижимый в дни его жизни, обсуждаемый поныне, загадка для всех, кто не понимает или не может понять, что всякий человек есть два в одном — нетленная Душа и смертное Тело.

— Каким оно должно быть? — спрашивал Бен-Гур.

Нам, читатель, ответил сам Младенец; но у Бен-Гура были только слова Балтазара: «На земле, но не земное — не для людей, а для их душ — держава невообразимой славы».

Стоит ли удивляться, что несчастный юноша видел в этих фразах лишь неразрешимую загадку?

— Рукам человеческим нет дела в нем, — говорил он в отчаянии. — Царю такого царства не нужны люди — ни работники, ни советники, ни солдаты. Земля должна умереть или быть создана заново, а для управления должны быть изобретены новые принципы, не требующие оружия, несущие нечто вместо Силы. Но что?

И снова, читатель!

То, что мы не увидим при своей жизни, не могло явиться ему. Власть Любви, не познал еще ни один человек, как же мог наш герой постичь, что для правления и его целей — мира и порядка — Любовь располагает большими возможностями, чем Сила?

Рука, положенная на плечо, вернула его на землю.

— Я должен сказать тебе одно слово, сын Аррия, — произнес Ильдерим. — Только одно, а затем уйду, ибо уже ночь.

— Рад видеть тебя, шейх.

— Что до услышанного тобой сегодня, — почти без паузы говорил Ильдерим, — бери на веру все, за исключением образа царства, которое должен установить Младенец; хотя бы для того, чтобы с непредвзятым рассудком выслушать купца Симонида, которому я расскажу о тебе. Египтянин поведал свои мечты, слишком праведные, чтобы воплотиться на земле; Симонид мудрее, он приведет слова ваших пророков, указывая книгу и страницу, и ты не сможешь опровергнуть, что Младенец будет Царем Иудейским на земле — клянусь Славой Господней! — таким же, как Ирод, но гораздо более славным и великим. И тогда мы вкусим сладость мести. Я сказал. Мир тебе.

— Постой, шейх!

Слышал Ильдерим или нет — он не остановился.

— Снова Симонид! — горько произнес Бен-Гур. — Симонид здесь, Симонид там; то один говорит о нем, то другой! Всюду меня обошел отцовский раб, который, по крайней мере, хорошо знает, как удержать за собой принадлежащее мне, а потому богаче, если, в самом деле, не мудрее египтянина. Клянусь заветом, не идут к неверному укреплять свою веру — и я не пойду. Но что это? Пение… голос женский… или ангельский! Приближается.

Мелодичный, как флейта, голос, летел над замершей водой, становясь громче с каждой минутой. Скоро послышались медленные всплески весел, чуть позже стали различимы слова — на чистейшем греческом, лучше, чем все существовавшие тогда языки, способном выразить страстную печаль.

ЖАЛОБА

Вздыхая, пою о земле веков

За морем синим вдали.

Где сладкие ветры мускусных песков

Дыханием были моим.

Их шепот баюкал пальмовый лес —

Мне больше не знать тех нег.

Не видеть мне Нила подлунный блеск

И грустного Мемфиса брег.

О Нил! божество моей бедной души!

Во сны ты приходишь мои;

Где лотосов чаши играют больших,

И песни поются твои.

И слышу я издали Мемнона род

И милой Симбелы зов;

И горькая складка мой кривит рот:

«Прощай во веки веков!»

Завершив песню, певица была уже у берега. Слова прощания донесли до Бен-Гура всю тяжесть разлуки. Лодка скользнула подобно тени, чуть более темной, чем ночной мрак.

Бен-Гур вздохнул.

— Я узнаю ее по песне — дочь Балтазара. Как прекрасна ее песня! И как прекрасна она сама!

Он вспомнил большие глаза под приспущенными веками, овал щек, цветом спорящий с лепестками розы, полные губы и всю грацию высокой, гибкой фигуры.

— Как она прекрасна! — повторил он.

И почти в то же мгновение другое лицо, моложе, но столь же прекрасное, более детское и нежное, если не столь чувственное, возникло, будто сложившись и бликов лунного света в озерной воде.

— Эсфирь! — сказал он, улыбаясь. — Звезда, о которой я просил, послана мне.

Он повернулся и побрел к шатру.

Его жизнь была до сих пор переполнена скорбью и приготовлениями к мести — слишком переполнена, чтобы оставалось место для любви. Начиналась ли счастливая перемена?

И если он унес с собой в шатер чьи-то чары, то чьи?

Эсфирь дала ему чашу.

Так же, как египтянка.

И обе вошли в его мысли под сенью пальм.

Чьи же?

КНИГА ПЯТАЯ

Деяния справедливых лишь святы,

В пыли благоухания, как цветы

Ширли

В запале боя мирный он закон

Блюдет и видит, что предвидел он.

Вордсворд

ГЛАВА I

Мессала сбрасывает венок

Утром после вакханалии диван в известном нам зале дворца был покрыт телами молодых патрициев.

Максентий мог прибыть, встреченный городской толпой, легион мог спуститься с горы Сульфия в блеске оружия и доспехов, от Нимфеума до Омфалуса могли прокатиться торжества, затмевающие все, когда-либо виденное на пышном Востоке; однако большинство спящих продолжали бы спать там, где упали или были небрежно брошены равнодушными рабами. Они не с большим успехом могли принять участие в чем бы то ни было в этот день, чем гипсовые фигуры из мастерской современного художника — закружиться под «раз-два-три» вальса.

Не все, впрочем, принимавшие участие в оргии, находились в столь постыдном состоянии. Когда рассвет начал проникать сквозь фонари салона, Мессала поднялся и снял с головы венок в знак того, что пирушка закончена. Затем он поднял свою одежду, окинул последним взглядом остающихся и, ни слова не говоря, отправился к себе. Цицерон не мог бы с большим достоинством удалиться с растянувшихся на всю ночь сенатских дебатов.

Три часа спустя в его комнату вошли два курьера, получившие из собственных рук Мессалы по запечатанному пакету, содержащему одну из двух копий письма к прокуратору Валерию Гратусу, чьей резиденцией оставалась Цезария.

Для нашего повествования весьма важно, чтобы читатель получил полное представление о письме, а потому мы приводим его ниже:

Антиохия, XII. Кал. Юл.

Мессала — Гратусу.

О мой Мидас!

Молю тебя, не обижайся на это обращение, но толкуй его лишь как выражение любви и благодарности, а также признание тебя счастливейшим из смертных, тем более, что уши твои унаследованы от матери и находятся в должной пропорции к твоей мужественной красоте.

О мой Мидас!

Должен сообщить тебе о поразительном событии, которое, хотя и находится еще в сфере предположений, несомненно, должно оказаться под твоим постоянным вниманием.

Позволь мне сначала оживить одно твое воспоминание. Вспомни, довольно много лет назад была в Иерусалиме княжеская семья, невообразимо древняя и несметно богатая — Бен-Гуры. Если в твоей памяти случится пробел, то шрам на голове поможет вспомнить некоторые обстоятельства.

Далее, чтобы возбудить твой интерес. В наказание за покушение на твою жизнь — да не позволят боги кому и когда бы то ни было доказать, что это был несчастный случай, — семья была схвачена и осуждена, а имущество конфисковано. И поскольку, мой Мидас, мы получили санкцию цезаря, который был так же справедлив, как мы — умны, — да не увядают цветы на его алтаре! — то не будет укором вспомнить о суммах, полученных нами от реализации имущества, за что я не устану благодарить тебя никогда, и уж во всяком случае, пока пользуюсь, как сейчас, неиссякаемыми удовольствиями, какие обеспечивает моя доля.

В подтверждение твоей мудрости (качество, как я теперь вспоминаю, не отличавшее сына Гордия — которому я имел смелость тебя уподобить — ни среди богов, ни людей) я вспоминаю решение, принятое тобою относительно семьи Гуров — план, показавшийся нам тогда оптимальным, ибо обеспечивал молчание и неизбежную, но естественную, смерть. Ты должен помнить, что сделал с матерью и сестрой злоумышленника; и если теперь я поддаюсь желанию спросить, живы они или нет, то лишь зная дружелюбие твоей натуры и надеясь, о мой Гратус, что ты извинишь своего не менее искреннего друга.

Как более актуальное обстоятельство для настоящего случая, осмеливаюсь напомнить тебе, что сам злодей был отправлен пожизненным рабом на галеры — так гласил приговор, и мне тем более странно излагать событие, которому посвящено письмо, что я сам читал приговор, передававший его командиру галеры.

С этого места читай внимательно, мой великолепный фригиец!

Учитывая продолжительность жизни на галерах, наш справедливо осужденный преступник должен уже умереть, или, если быть более точным, одна из трех тысяч Океанид должна была взять его в мужья по меньшей мере пять лет назад. И, если ты простишь мне мгновенную слабость, о добродетельнейший и добрейший из людей, поскольку я любил его в детстве, а также потому, что он очень красив — я в восхищении называл его Ганимедом, — он по праву должен был попасть в объятия красивейшей из дочерей этой семьи. Так или иначе, придерживаясь этого мнения, я прожил пять лет в спокойствии и невинных наслаждениях состоянием, которым, отчасти, обязан и ему. Упоминаю об этой обязанности, отнюдь не намереваясь уменьшить своих обязательств перед тобой.

Теперь приступаю к самой интересной части. Прошлой ночью, давая праздник для только что прибывшего из Рима! общества, — их крайняя молодость и неопытность взывали к моему сочувствию — я услышал странную историю. Консул Максентий, как ты знаешь, прибывает на днях, чтобы возглавить кампанию против парфян. Среди сопровождающих его честолюбцев есть один, сын бывшего дуумвира Квинта Аррия. Случайно я спросил о нем. Когда Аррий отправлялся в погоню за пиратами, победа над которыми принесла ему последний титул, у него не было семьи; обратно же привез наследника. Теперь соберись с силами, как подобает обладателю столь многих талантов в звонких сестерциях! Сын и наследник, о котором я говорю — это Бен-Гур, коего ты послал на галеры — тот самый Бен-Гур, который должен был умереть у весла пять лет назад — он вернулся ныне с состоянием, титулом и, возможно, римским гражданством. Конечно, твое положение слишком прочно для беспокойства, но я, мой Мидас, я в опасности — не нужно объяснять, какой. Кто должен это знать, если не ты?

Ты скажешь: «Ну тебя!»

Когда Аррий, приемный отец этого призрака, явившегося из рук прекраснейшей из Океанид (смотри выше, почему я считаю ее таковой), присоединился к сражающимся с пиратами, его судно было потоплено, и из всей команды спаслись только двое — сам Аррий и этот его наследник.

Офицеры, снявшие неудачливого трибуна с доски, передавали, что его товарищем был некий юноша в одежде галерного раба.

Звучит достаточно убедительно, чтобы остановиться на этом, но если ты снова скажешь: «Ну тебя!», добавлю, о мой Мидас, по счастливой случайности я столкнулся с таинственным сыном Аррия лицом к лицу и утверждаю: хоть я не узнал его в тот момент, он — тот самый Бен-Гур, который был товарищем моих игр; тот самый Бен-Гур, который, будь он даже человеком самого низкого происхождения, должен и момент, когда я пишу тебе, думать о мести — ибо, будь я им, я думал бы только об этом — мести за испорченную жизнь, мести за страну, мать, сестру, себя самого и — говорю об этом в последнюю очередь, хотя ты вполне мог подумать и в первую — за потерянное состояние.

Теперь, мой добрый благодетель и друг, мой Гратус, ради оказавшихся под угрозой сестерциев, потеря которых была бы худшей из бед для твоего состояния, я больше не называю тебя именем старого глупого фригийского царя; теперь (имею в виду: прочитав все предыдущее), ты не говоришь более «Ну тебя!» и готов подумать о мерах, необходимых при такой опасности.

Было бы вульгарным спрашивать тебя: «Что делать?» Позволь лучше сказать, что я твой клиент; а еще лучше, что ты — мой Улисс, чьим мудрым указаниям я готов следовать.

И я льщу себя мыслью, что вижу тебя, получающим это письмо. Вижу, как ты читаешь его в первый раз — серьезно; затем перечитываешь с улыбкой; и вот, наконец, все сомнения отброшены, выход найден с мудростью Меркурия и решимостью Цезаря.

Солнце уже высоко. Через час от моих дверей отправятся два гонца, каждый с запечатанной копией этого письма; один поедет сушей, другой — морем: столь важным полагаю я надежно и быстро передать тебе весть о появлении нашего врага в этой части римского мира.

Жду твоего ответа здесь.

Передвижения Бен-Гура, разумеется, будут зависеть от его господина, консула, который, даже если не даст себе отдыха ни днем, ни ночью, не сможет управиться здесь быстрее, чем за месяц. Ты знаешь, каково это — подготовить армию, к действиям в пустынной, лишенной городов стране.

Я видел еврея вчера в Роще Дафны, и если сейчас он не там, то, несомненно, где-то поблизости, что делает нетрудным держать его под присмотром. Так что, если бы ты спросил меня, где он в данный момент, я сказал бы с полной уверенностью, что искать его следует в Пальмовом Саду, под шатром этого изменника, шейха Ильдерима, которому недолго осталось ждать нашей твердой руки. Не удивляйся, если Максентий первым делом посадит араба на корабль и отправит в Рим.

Я так подробно распространяюсь о местонахождении еврея; ибо знаю уже и льщу себя мыслью, что стал мудрее от этого знания, что в любом плане человеческих действий всегда необходимо учесть три элемента: время, место и средства.

Если место тебя устраивает, не колеблясь доверь это дело своему самому любящему другу, он же — самый способный твой ученик.

МЕССАЛА

ГЛАВА II

Ильдеримовы арабы в упряжке

Примерно в то же время, когда курьеры с пакетами вышли из дверей Мессалы (самый ранний час утра), Бен-Гур входил в шатер Ильдерима. Он искупался в озере и позавтракал, а теперь был в легкой тунике без рукавов, едва достигающей колен.

Шейх приветствовал его с дивана.

— Мир тебе, сын Аррия, — произнес он с восхищением, ибо никогда еще не видел такого воплощения цветущей, могучей, уверенной в себе мужественности, — Мир и пожелания удачи. Лошади готовы, я готов. А ты?

— Мир, которого желаешь ты мне, я желаю тебе, шейх. Благодарю за добрые пожелания. Я готов.

Ильдерим хлопнул в ладоши.

— Лошадей сейчас приведут. Садись.

— Они запряжены?

— Нет.

— Тогда позволь мне самому сделать это, — сказал Бен-Гур. — Мне необходимо познакомиться с твоими арабами. Я должен знать их по именам, о шейх, чтобы обращаться к каждому в отдельности; должен знать их характеры, ибо кони как люди: отчаянного не мешает побранить, а робкому помогут похвала и лесть. Пусть слуги принесут упряжь.

— А колесница? — спросил шейх.

— Я обойдусь без нее сегодня. Взамен пусть приведут, если можно, пятого коня, неоседланного, как они, и такого же быстроногого.

Ильдерим заинтересовался.

— Пусть принесут упряжь для четверки, — сказал он слуге, — и уздечку для Сириуса.

Затем шейх встал.

— Сириус — моя любовь, а я — его, о сын Аррия. Мы дружим двадцать лет — в шатре, в бою, во всем мы были друзьями.

Он поднял разделяющий полог, пропуская Бен-Гура к лошадям. Те двинулись навстречу. Конь с маленькой головкой, горящими глазами, шеей, как сегмент натянутого лука, и мощной грудью, завешенной густою гривой, нежной и волнистой, как девичьи локоны, низко и приветливо заржал, встречая хозяина.

— Добрый конь, — сказал шейх, хлопая по каштановой морде. — Доброе утро, добрый конь. — Обернувшись к Бен-Гуру, он добавил: — Это Сириус, отец тех четверых. Мира, их мать, ждет нашего возвращения, ибо она — слишком большая ценность, чтобы подвергаться риску в местах, где есть рука сильнее моей. А кроме того, — он рассмеялся, — кроме того, я сомневаюсь, что племя вынесет разлуку с ней. Она — их слава; они поклоняются ей; они смеялись бы, промчись она галопом по их телам. Десять тысяч всадников, сынов пустыни, спросят сегодня: «Ты слышал о Мире?» И услышав: «С ней все хорошо», скажут: «Славен Бог!»

— Мира, Сириус — это названия звезд, не так ли, шейх?

— спросил Бен-Гур, подходя к каждому из четверки и их отцу и протягивая им руку.

— Почему бы нет? — отвечал Ильдерим. — Был ли ты когда-нибудь ночью под открытым небом пустыни?

— Нет.

— Значит, ты не можешь знать, как мы, арабы, зависим от звезд. В благодарность мы дарим их имена своим любимым. У каждого из моих предков была своя Мира, и эти дети — тоже звезды. Это — Ригель, а вот — Антарес, там — Альтаир, а сейчас ты подходишь к Альдебарану, младшему из них, но не худшему — отнюдь! Он понесет тебя против ветра, так что тот заревет в ушах, как Акаба; он понесет тебя, куда прикажешь, сын Аррия, хоть в раскрытую львиную пасть.

Принесли упряжь. Бен-Гур собственными руками снарядил лошадей, своими руками вывел из шатра и тогда пристегнул вожжи.

— Приведите Сириуса, — сказал он.

Араб не смог бы легче взлететь на спину скакуна.

— А теперь — вожжи.

Поданные вожжи были тщательно разобраны.

— Добрый шейх, — сказал он, — я готов. Пусть проводник едет впереди до поля, и пришли туда кого-нибудь с водой.

Начало не доставило хлопот. Лошади не пугались. Новый возничий выполнял свою роль спокойно и доверительно, а это всегда вызывает ответное доверие. Порядок езды в точности соответствовал управлению колесницей с тем лишь исключением, что Бен-Гур ехал верхом на Сириусе. Ильдерим воспрял духом. Он расчесывал бороду, довольно улыбался и бормотал: «Клянусь Славой Божией, он не римлянин!» За ним пешком следовали обитатели довара: мужчины, женщины и дети, разделявшие его волнение, если не доверие.

Поле оказалось просторным и вполне подходящим для тренировки, к которой тут же и приступил Бен-Гур, сначала заставляя четверку бежать медленно, поворачивая под прямыми углами, затем — большими кругами. Начав с шага, он перевел коней на рысь, постепенно ускоряя которую, пустил, наконец, в галоп; через некоторое время сузил круги, а потом стал делать беспорядочные повороты направо и налево. Так продолжалось в течение часа, и лишь тогда Бен-Гур решил сделать перерыв. Перейдя на шаг, он подъехал к Ильдериму.

— Дело сделано, осталось только закрепить тренировкой, — сказал он. — Я рад за тебя, шейх, имеющего таких слуг, как эти. Посмотри, — продолжал он, спешившись и подходя к лошадям, — ни пятнышка на крупах, и дыхание легкое, как в начале. Я рад за тебя, и вряд ли, — он взглянул горящими глазами в лицо старика, — вряд ли от нас уйдут наша победа и наша…

Он остановился, покраснел, поклонился. Только сейчас он заметил рядом с шейхом тяжело опирающегося на посох Балтазара и двух закутанных в покрывала женщин. На одну из последних он взглянул еще раз, говоря себе с трепещущим сердцем: «Это она — египтянка!» Ильдерим подхватил незаконченную фразу:

— Победа и месть! — потом сказал громче. — Я не сомневаюсь. Сын Аррия, ты — муж, достойный этих скакунов. Если конец будет таким же, как начало, ты узнаешь, чем покрыта ладонь араба, способного давать.

— Благодарю тебя, добрый шейх, — скромно ответил Бен-Гур. — Пусть слуги принесут воды.

Лошадям он подал воду сам.

Затем, вскочив на Сириуса, продолжил тренировку, как прежде, переходя с шага на рысь, с рыси на галоп и в конце концов пустил скакунов в карьер, постепенно доведя скорость до максимума. Это было захватывающее зрелище, раздались аплодисменты, равно относящиеся к держащей вожжи твердой руке и к четверке, слившейся воедино и в бешеной скачке по прямой, и в согласных поворотах. В их действиях были мощь, грация и удовольствие, все делалось без видимых усилий и совершенно не походило на труд. Восхищение зрителей не смешивалось с жалостью или упреком, как если бы они наблюдали за вечерним полетом ласточек.

В разгар тренировки к шейху подошел Малух.

— Я приехал к тебе с поручением, о шейх, — сказал он, улучив момент, — с поручением от купца Симонида.

— Симонид! — вскричал араб. — Вот это славно! Абаддон побери всех его врагов.

— Он велел сначала пожелать тебе мира Божьего, а затем вручить этот пакет, моля прочитать в момент получения.

Ильдерим, сломал печать на конверте и, достав два письма, углубился в чтение.

Симонид — шейху Ильдериму.

Друг мой!

Прежде всего — твое место в сердце моем неизменно.

Затем.

В твоем доваре живет сейчас юноша красивой наружности, называющий себя сыном Аррия, коего он и есть приемный сын.

Он очень дорог мне.

У него чудесная история; приезжай сегодня или завтра, чтобы я мог рассказать тебе эту историю и посоветоваться.

Тем временем будь благосклонен ко всем его просьбам, если они не бесчестны. Если понадобится возмещение убытков — считай меня своим должником.

Сохрани в тайне мой интерес к юноше.

Вырази мое почтение своему гостю. Для него, его дочери, тебя и всех, кого ты захочешь взять с собой, заказаны мной места в цирке на день игр.

Тебе и всем твоим — мир.

Кто я, друг мой, если не твой друг?

СИМОНИД.

Симонид — шейху Ильдериму.

Друг мой!

Богатый опыт заставляет послать тебе еще слово.

Есть знак, который все, кто не римлянин, и имеет деньги или добро, подверженные риску, воспринимают как предупреждение: появление у кормила власти высокопоставленного римлянина, облеченного неограниченными полномочиями.

Сегодня прибывает консул Максентий.

Я предупредил тебя.

Успешный заговор против тебя, друг мой, не может обойтись без Ирода; большие твои богатства находятся в его доминионах.

Потому будь начеку.

Сегодня же утром свяжись со своими верными стражами дорог, ведущих к Антиохии, и вели обыскивать каждого гонца; если обнаружатся личные послания, имеющие отношения к тебе или твоим делам, ты должен ознакомиться с ними.

Лучше бы ты получил это вчера, но и сейчас не поздно, если ты будешь действовать решительно.

Если гонцы отправились из Антиохии нынче утром, то твои посланцы, знающие тайные пути, смогут передать приказ вовремя.

Не медли.

Сожги это, прочитав.

Твой друг, о мой друг.

СИМОНИД.

Ильдерим перечитал письма, снова положил их в полотняный пакет и сунул за кушак.

Тренировка вскоре закончилась, заняв в общей сложности два часа. Бен-Гур подъехал к Ильдериму.

— С твоего позволения, шейх, — сказал он, — я верну арабов в шатер и выведу снова после полудня.

— Я передаю их в полное твое распоряжение, сын Аррия, до конца игр. За два часа ты сделал больше, чем этот римлянин — да обдерут шакалы мясо с его костей — за много недель. Мы победим — клянусь славой Божией! — мы победим.

У шатра Бен-Гур не оставлял коней, пока о них не позаботились, а затем, искупавшись в озере и выпив чашку арака с шейхом, чей дух ликовал по-царски, переоделся в свое еврейское облачение и пошел прогуляться по Саду в компании Малуха.

Разговор между ними был длинным, и не все в нем представляло интерес для нас. Одна часть, однако, должна быть упомянута. Говорил Бен-Гур.

— Я дам тебе письменное распоряжение относительно моего имущества, оставшегося в караван-сарае у моста Селевкидов. Привези его сегодня, если сможешь. И, добрый Малух, если я не слишком утруждаю тебя…

Малух запротестовал, выражая искреннее желание помочь.

— Благодарю тебя, Малух, благодарю. Я верю твоим словам, потому что мы — собратья из древнего племени, а наш враг — римлянин. Тогда, во-первых, поскольку ты — деловой человек, а шейх Ильдерим, боюсь, — нет…

— Как почти все арабы, — серьезно вставил Малух.

— Нет, я не сомневаюсь в их уме, Малух. Однако лучше бывает, когда присматриваешь за ними. Чтобы сэкономить на штрафах и прочих неприятностях, тебе стоило бы зайти в цирк и проверить, все ли предварительные условия соблюдены. Ну, а если бы тебе удалось получить копию правил, услуга стала бы неоценимой. Я хочу знать, какие цвета должен носить, и, особенно, под каким номером выйду на старт; хорошо если он окажется рядом с Мессалой — все равно справа или слева, — если же нет, но ты сможешь изменить — сделай это. У тебя хорошая память, Малух?

— Бывало, что она подводила меня, но никогда, если ей, как сейчас, помогало сердце.

— Тогда я рискну попросить еще об одной услуге. Я видел вчера, как гордится Мессала своей колесницей — и по праву, ибо лучшей нет и у цезаря. Не сможешь ли ты выяснить, тяжела она или легка? Я хотел бы знать точный вес и все размеры. Но даже если тебя постигнет неудача во всем остальном, выясни точное расстояние от оси до земли. Ты понял, Малух? Я не хочу предоставлять ему никаких существенных преимуществ. Внешний вид меня не интересует; в случае моей победы он только усугубит его позор. Но если есть настоящие преимущества, я должен знать о них.

— Понимаю, понимаю, — сказал Малух. — Перпендикуляр, опущенный из центра оси — вот, что тебя интересует.

— Совершенно верно, и могу тебя обрадовать: это последняя просьба. А теперь вернемся в довар.

У входа в шатер они встретили слугу, наполнявшего бутылки свежим лебеном, и остановились освежиться. Вскоре Малух уехал в город.

Пока их не было в доваре, оттуда выехал хорошо вооруженный гонец с поручениями, рекомендованными Симонидом. Гонец был арабом и не вез никаких записей.

ГЛАВА III

Чары Клеопатры

— Ира, дочь Балтазара, послала меня к тебе с приветом и поручением, — сказал слуга Бен-Гуру, отдыхающему в шатре.

— Передай же поручение.

— Угодно ли тебе сопровождать ее в прогулке по озеру?

— Я сам приду с ответом. Передай ей.

Принесли обувь, и через несколько минут Бен-Гур отправился на поиски прекрасной египтянки. Тень горных вершин наползала на Пальмовый Сад, предвещая скорую ночь. Из-за деревьев доносилось звяканье овечьих колокольчиков, мычание скота и голоса пастухов, ведущих стада домой. Напомним, что жизнь в Саду ничем не отличалась от жизни в отдаленнейших уголках пустыни.

Шейх Ильдерим присутствовал на вечерней тренировке, которая во всем повторяла утреннюю, а затем отправился в город по приглашению Симонида; он мог успеть домой к ночи, но, учитывая, сколь многое предстояло обсудить друзьям, это было маловероятно. Оставшийся в одиночестве Бен-Гур проследил за лошадьми, смыл пот в озере, сменил полевую одежду на свое обычное одеяние саддукея высокой крови, рано поужинал и, благодаря молодости и здоровью, вполне восстановил сои истраченные бешеным напряжением тренировки силы.

Можно ли представить себе тонкую душу, нечувствительную к красоте? История Пигмалиона и его статуи столь же естественна, сколь поэтична. Красота — необоримая сила; и сейчас она влекла Бен-Гура.

Египтянка была для него сказочно прекрасной женщиной. В мыслях она всегда являлась ему такой, как была у источника, и он чувствовал воздействие ее голоса, более сладкое благодаря звучавшим в нем слезам благодарности, и ее глаз — больших, мягких, черных миндалевидных глаз ее расы — глаз, выражающих больше любых слов. Столь же неразрывна с мыслями о ней была высокая, красивая, грациозная, изысканная фигура в богатых и свободных одеждах, ожидающая, как Суламифь, своего господина и в то же время опасная, как армия под развернутыми знаменами. Стоило подумать о ней, как в памяти вставала вся Песнь Соломона. С такими чувствами и такими ощущениями он шел, собираясь проверить, оправдывает ли она их на самом деле. Его вела не любовь, но восхищение и любопытство, которые могли предвещать ее.

Пристань была нехитрым сооружением: лестница и платформа, снабженная несколькими фонарями на столбах; однако поднявшись, он остановился, очарованный увиденным.

На воде покоился легкий, как яичная скорлупа, ялик. Эфиоп — погонщик верблюда у Кастальского Ключа — сидел на веслах, и его чернота подчеркивалась сияющей белизной ливреи. Вся корма была укрыта коврами и подушками тирского пурпура. На руле сидела сама египтянка, завернутая в индийские шали и облачко тончайших шарфов и покрывал. Обнаженные до плеч руки были не просто безупречны — казалось, они призывали внимание позой, движениями, неким выражением; ладони и даже пальцы обладали собственной фацией и значением; каждая часть в отдельности являла чудо красоты. Плечи и шею защищал от ночной прохлады — но не скрывал от взглядов — большой шарф.

Впрочем, Бен-Гур не обратил внимания на детали. Произведенное на него впечатление было подобно яркому свету — ощущению, а не предмету анализа и классификации. Как лента алая губы твои; как половинки гранатового яблока — ланиты твои под кудрями твоими. Встань, возлюбленная моя, прекрасная моя, выйди! Вот зима уже прошла; дождь миновал, перестал; цветы уже показались на земле; время пения настало, и голос горлицы слышен в стране нашей — таково было впечатление, если перевести его в слова.

— Спускайся, — сказала она, — спускайся, или я подумаю, что ты боишься воды.

Румянец на его щеках стал гуще. Знала ли она что-нибудь о его жизни на море? Одним прыжком он оказался на платформе.

— Я испугался, — сказал он, садясь рядом с ней.

— Чего?

— Что потоплю лодку, — ответил он, улыбаясь.

— Подожди, пока не выплывем на глубокое место, — сказала она, давая знак черному гребцу, и они отчалили.

Если любовь и Бен-Гур были врагами, то никогда еще последний не был так беззащитен, как сейчас. Египтянка сидела так, что он не мог не видеть ее, которую успел возвести в своих мыслях до идеального образа Суламифи. Перед этими льющими свет глазами он не заметил бы появления звезд на небе, да так и случилось, когда показались звезды. Ночь могла разлить свой мрак по всему миру — ее взгляд давал достаточно света. К тому же всякому, кто был молод и знал общество прелестной спутницы, известно, что нигде, как на глади затихших вод, под спокойным ночным небом и в теплом летнем воздухе, мы не бываем столь подвластны фантазии. В такое время и в таком месте так легко перенестись из мира реальности в идеальный мир.

— Дай мне руль, — сказал он.

— Нет. Это значило бы поменяться ролями. Разве не я пригласила тебя погулять? Я твоя должница и хочу начать платежи. Ты можешь говорить, а я буду слушать; или я буду говорить, а ты — слушать. Выбор за тобой. Но цель и путь к ней выбирать буду я.

— И где же наша цель?

— Ты снова встревожен?

— О прекрасная египтянка, я лишь задаю обычный вопрос каждого пленника.

— Называй меня Египет.

— Лучше я буду называть тебя Ира.

— Можешь называть меня так в мыслях, но вслух — Египет.

— Но Египет — это страна, и в ней живет много людей.

— Да, да! И какая страна!

— А! Так мы едем в Египет!

— Если бы так. Я была бы так счастлива!

Она вздохнула.

— Значит, тебе нет дела до меня, — сказал он.

— По этим словам я вижу, что ты никогда не был там.

— Никогда.

— Это страна, где нет несчастных, желанная земля для всех, кто не живет там, мать всех богов, а потому и благословенная превыше всех. Там, о сын Аррия, там счастливые становятся счастливее, а несчастные, попробовав сладкой воды из священной реки, смеются и поют, радуясь, как дети.

— Разве нет там бедняков, как везде на земле?

— Бедняки в Египте просты в желаниях и путях своих, — ответила она. — У них нет желаний, превышающих достаточное, а как это ничтожно мало, не сможет понять ни грек, ни римлянин.

— Но я не грек и не римлянин.

Она засмеялась.

— У меня есть розовый сад, и в центре его растет куст, чье цветение богаче всех. Откуда он, как ты думаешь?

— Из Персии, родины роз.

— Нет.

— Тогда из Индии.

— Нет.

— А! с какого-нибудь из греческих островов.

— Я скажу тебе, — сжалилась она, — путешественник нашел его, погибающим от солнца у дороги в Рефаимской долине.

— В Иудее!

— Я посадила его в землю, обнажившуюся после разлива Нила, его овевал мягкий южный ветер, прилетевший из пустыни, и солнце целовало его нежно и бережно. Он не мог не вырасти и не расцвести. Теперь я стою в его тени и он благодарит меня щедрым благоуханием. Не то же ли и с людьми Израиля? Где, как не в Египте, достигают они совершенства?

— Моисей был только одним из миллионов.

— Но был еще толкователь снов. Ты забыл о нем?

— Дружественные фараоны умерли.

— О да! Река, у которой они жили, поет им в их гробницах; однако, то же солнце согревает тот же воздух для тех же людей.

— Александрия теперь лишь один из римских городов.

— Она только сменила скипетр. Цезарь отнял тот, что повелевал мечами, но остался повелевающий знаниями. Поедем со мной в Брухум, и я покажу тебе школу народов; в Серапеус — увидишь совершенство архитектуры; в Библиотеку — прочтешь бессмертные творения; в театр — услышишь героики греков и индусов; в бухту — найдешь триумф коммерции; спустишься со мной на улицы, сын Аррия, и когда философы рассеются, уведя с собой мастеров всех искусств, а все боги призовут к себе своих поклонников, и не останется ничего, кроме радостей дня, тогда ты услышишь истории, которые развлекали людей от начала времен, и песни, которые никогда, никогда не умрут.

Слушая, Бен-Гур переносился в ночь, когда на крыше иерусалимского дома его мать с той же поэзией патриотизма рассказывала об ушедшей славе Израиля.

— Теперь понимаю, почему ты хочешь называться Египет. Споешь мне, если назову этим именем? Я слышал тебя прошлой ночью.

— Это был гимн Нилу, — ответила она, — плач, который я пою, когда мне чудится дыхание пустыни и шум древней реки; давай лучше подарю тебе творение индийского гения.

Когда мы будем в Александрии, я отведу тебя на угол улицы, где ты сможешь услышать дочь Ганга, у которой я училась. Капила, как ты должен знать был одним из самых почитаемых индийских мудрецов.

Затем, естественно, как продолжение речи, она запела:

Капила

I.

Капила, Капила, честен и юн,

Мечтаю быть славен, как ты.

Ответь среди пения луков струн,

Добуду ли Доблесть мечты?

Капила сквозь многих столетий прах

Дает ответ, не тая:

«Кто любит, того оставляет страх —

В любви отвага моя.

Мне женщина душу свою отдала

И в душу ко мне вошла.

Так Доблесть явилась мне.

И лучшей дороги нет.

II.

Капила, Капила, древен и сед,

Царица зовет меня.

Я медлю, чтоб твой услыхать ответ,

Как смог ты весь мир понять?

Капила стоит у входа в храм —

Священник-анахорет.

«Не так, как знанье дается умам,

Дарован Мудрости свет.

Мне женщина сердце свое отдала

И в сердце мое вошла.

Так Мудрость явилась мне.

И лучшей дороги нет.

Не успел Бен-Гур поблагодарить за песню, как киль лодки заскрипел по песку, и в следующее мгновение нос лег на берег.

— Короткое путешествие, о Египет! — воскликнул он.

— И еще более краткая остановка! — ответила она в то время, как сильный толчок эфиопа бросил лодку обратно на воду.

— Теперь дай мне руль.

— О нет, — сказала она, смеясь. — Тебе — колесница, мне же — лодка. Мы просто пересекли озеро, а я получила урок и не буду больше петь. В Египте мы побывали, отправимся в Рощу Дафны.

— Без песни в дороге? — спросил он в отчаянии.

— Расскажи о римлянине, от которого ты спас нас вчера.

Вопрос не понравился Бен-Гуру.

— Лучше бы это был Нил, — сказал он уклончиво. — Цари и царицы, проспавшие много веков, могли бы спуститься из своих гробниц и плыть с нами.

— Они были колоссами и потопили бы нашу лодку. Тут бы лучше подошли пигмеи. Но расскажи мне о римлянине. Он очень дурной человек, не так ли?

— Не могу сказать.

— Он из благородной семьи и богат?

— Я не могу говорить о его богатствах.

— Как прекрасны были его лошади! А колесница из золота и колеса из слоновой кости! И какая наглость! Толпа смеялась, когда он уезжал, но она едва не оказалась у него под колесами!

Воспоминание рассмешило ее.

— Толпа, — горько повторил Бен-Гур.

— Это должен быть один из тех монстров, которых, говорят, порождает Рим: Аполлон, ненасытный, как Цербер. Он живет в Антиохии?

— Где-то на Востоке.

— Египет подошел бы ему больше, чем Сирия.

— Вряд ли, — ответил Бен-Гур. — Клеопатра мертва.

В это мгновение показались лампы у входа в шатер.

— Довар, — воскликнула она.

— Значит мы не были в Египте. Я не видел Карнака, Фил и Абидоса. Это не Нил. Я просто услышал песню Индии, пока лодка возила меня в сны.

— Филы, Карнак. Скорби лучше, что не видел Рамзеса в Абу Симбел, глядя на которого, легко думать о Боге, творце неба и земли. Давай поплывем по реке; и если я не могу петь, — она засмеялась, — потому что сказала: «не буду», то могу рассказывать тебе сказки Египта.

— Начинай же! Говори, пока не наступит утро, потом вечер и новое утро! — пылко воскликнул он.

— Но о чем же будет моя сказка? О математиках?

— О нет!

— О философах?

— Нет, нет.

— О магах и гениях?

— Если желаешь.

— О войне?

— Да.

— О любви?

— Да…

— Я расскажу о лекарстве от любви. Это история о царице. Слушай с почтением. Папирус, с которого ее прочитали жрецы Фил, был вырван из руки самой героини. Она верна по форме и должна быть правдивой.

Не-не-хофра

I

Нет параллелей в человеческих жизнях.

Ни одна жизнь не ложится прямой линией.

Самая совершенная жизнь движется по кругу и обрывается в начале, так что нельзя сказать: вот исток, а вот конец.

Совершенные жизни — сокровища Бога; от великих дней он носит их на безымянном пальце руки своего сердца.

II

Не-не-хофра жила в доме близ Асуана, а еще ближе к первому порогу — так близко, что звук вечной битвы реки и скал был частью этого места.

Она хорошела день ото дня, так что о ней говорили, как о маках в саду ее отца: «Что же будет, когда она расцветет?»

Каждый год ее жизни был началом новой песни, более прекрасной, чем все, певшиеся прежде.

Это было дитя от союза Севера, который ограничивало море, и Юга, который ограничивала пустыня за Лунными горами; и один дал ей свою страсть, а другой — свой гений; так что когда они видели ее, оба смеялись и говорили не низкое: «Она моя», но великодушное: «Ха-ха! она — наша».

Все совершенства природы воплотились в ней и ликовали, видя ее. Приходила она или уходила, птицы приветствовали ее плеском крыльев, беззаконные ветры превращались в прохладные зефиры; белые лотосы поднимались из речных глубин, чтобы взглянуть на нее; торжественная река задерживала свое течение; пальмы, кивая, встряхивали плюмажами; казалось, они все говорили другу: я дала ей свою грацию, А я — свою живописность, А я — свою чистоту.

В двенадцать лет Не-не-хофра была радостью всего Ассуана; в шестнадцать слава ее красоты облетела весь мир; когда же ей исполнилось двадцать лет, не было дня, который бы не приводил к ее дверям князей пустыни на быстрых верблюдах и египетских вельмож на позолоченных баржах; и все они уходили с отказом, рассказывая повсюду: «Я видел ее, и это не женщина, но сама Атор».

III

Из трехсот тридцати наследников славного царя Менеса восемнадцать были эфиопами, как Орэт, а Орэту было тогда сто десять лет. Он правил семьдесят шесть лет. При нем люди благоденствовали, а земля полнилась изобилием. Деяния его были мудрыми, ибо, много видев, он познал жизнь и себя. Он жил в Мемфисе, где находились его главный дворец, арсеналы и сокровищница. Нередко посещал он Бутос, чтобы побеседовать с Латоной.

Жена славного царя умерла. Она была слишком стара даже для бальзамировщиков, но он любил ее и скорбел по ней безутешно; и видя это, один из приближенных заговорил с ним так однажды:

— О Орэт, я поражен, что человек столь великий и мудрый не знает, как излечить подобную скорбь.

— Открой мне средство, — сказал царь.

Трижды целовал пол вельможа, прежде чем ответил, злая, что мертвая не услышит:

— В Ассуане живет Не-не-хофра, прекрасная, как сама Атор. Пошли за ней. Она отказала всем князьям и вельможам, и множеству царей; но кто может сказать «нет» Орэту?

IV

Не-не-хофра спустилась по реке на барже, богаче которой не видели прежде, сопровождаемая армадой барж, лишь немного уступающих первой своим богатством. Вся Нубия и весь Египет, и мириады из Ливии, и толпы троглодитов, и макробии из-за Лунных гор усеяли берег, чтобы увидеть кортеж, влекомый благовонными ветрами и золотыми веслами.

Через поле сфинксов и присевших на задние лапы крылатых львов пронесли ее и поставили перед Орэтом, сидящим на новом троне, и он посадил ее рядом с собой, застегнул урей[7] на ее руке, поцеловал ее, и Не-не-хофра стала царицей цариц.

Но этого было не довольно мудрому Орэту; он хотел любви и хотел, чтобы царица была счастлива его любовью. И он был нежен с ней, показывал ей свои владения, города, дворцы, народ; свои армии, корабли; держа за руку, он провел ее по своей сокровищнице и сказал: «О, Не-не-хофра, один поцелуй любви, и все это — твое».

И думая, что может быть счастлива, если не счастлива еще, она поцеловала его, и еще раз, и третий — поцеловала трижды, несмотря на его сто десять лет.

Первый год она была счастлива, и он пролетел очень быстро; на третий год она была несчастна, и он тянулся очень долго; и она поняла, что принимала за любовь к Орэту ослепление его могуществом. Как жаль, что ослепление прошло! Дух покинул ее, она проводила долгие часы в слезах, и служанки забыли, когда слышали ее смех; от роз на ее щеках остался лишь пепел; она таяла и увядала медленно, но неуклонно. Некоторые говорили, что это эринии преследуют ее за жестокость к влюбленным, другие — что ее поразил некий позавидовавший Орэту бог. В чем бы ни была причина недуга, чары магов оказались бессильны перед ним, и предписания докторов принесли не больше пользы. Не-не-хофра шла навстречу своей смерти.

Орэт выбрал для нее место в гробницах цариц, собрал в Мемфис скульпторов и художников и дал им работу, какой не было в роскошнейших из царских гробниц.

— О ты, прекрасная, как сама Атор, моя царица! — сказал царь, чьи сто тринадцать лет не уменьшили любовного пыла. — Скажи мне, молю, какая хворь съедает тебя на моих глазах.

— Ты разлюбишь, если я скажу, — отвечала она в сомнении и страхе.

— Разлюблю? Я полюблю тебя еще больше. Клянусь в этом гениями Аменты! Перед лицом Осириса клянусь в этом! Говори же, — воскликнул он, страстный как любовник и властный как царь.

— Тогда слушай, — сказала она. — В одной из пещер Ассуана живет отшельник, старейший и святейший из всех.

Имя его — Менофа. Он был моим учителем и опекуном. Пошли за ним, о Орэт, и он ответит на твой вопрос; он скажет и средство от моей хвори.

Орэт встал, просветлев. Он вышел, чувствуя себя моложе на сто лет.

V

— Говори, — сказал Орэт Менофе во дворце Мемфиса.

И Менофа ответил:

— Могущественнейший царь, будь ты молод, я не ответил бы, ибо все еще дорожу жизнью, но ты таков, как есть, и я говорю, что царица, как другие смертные, платит за свое преступление.

— Преступление!? — гневно воскликнул Орэт.

— Да, перед самой собой.

— Мне не до загадок, — сказал царь.

— То, что я говорю, не загадка, как ты увидишь сейчас. Не-не-хофра выросла на моих глазах, поверяя мне все, что случалось в ее жизни. Среди прочего — свою любовь к сыну садовника в доме ее отца. Его имя Барбек.

Как ни странно, хмурое лицо Орэта начало разглаживаться.

— С этой любовью в сердце, о царь, она пришла к тебе; от этой любви она умирает.

— Где сейчас сын садовника? — спросил Орэт.

— В Ассуане.

Царь вышел и отдал два приказа. Одному придворному он сказал: «Езжай в Ассуан и привези юношу по имени Барбек. Ты найдешь его в саду отца царицы». А другому: «Собери работников, инструмент и рабочий скот и построй для меня на озере Хеммис остров, который, неся на себе храм, дворец и сад со всевозможными плодовыми деревьями и всеми сортами винограда, плавал бы, движимый ветром. Остров должен быть готов, когда начнет убывать луна».

Затем он сказал царице:

— Радуйся. Я знаю все и послал за Барбеком.

Не-не-хофра целовала его руки.

— Он будет твой и ты будешь его; и целый год никто не будет мешать вашей любви.

Она целовала его ноги; он поднял ее и поцеловал в ответ; и розы вернулись на ее щеки, губы заалели и сердце засмеялось.

VI

Целый год Не-не-хофра и садовник Барбек плавали увлекаемые ветрами, на острове в озере Хеммис, который стал одним из чудес света, ибо не было еще более прекрасного дома для любви. Целый год они не видели никого и не существовали ни для кого, кроме друг друга. Потом она пришла во дворец Мемфиса.

— Кого же ты любишь больше теперь? — спросил царь.

Она поцеловала его в щеку и сказала:

— Забери меня, славный царь, ибо я излечилась.

Орэт засмеялся, и смех его не был хуже оттого, что царю было сто четырнадцать лет.

— Значит, Менофа был прав, говоря, ха-ха-ха, говоря, что лекарство от любви — любовь.

— Он был прав, — отвечала она.

Внезапно манеры его изменились, и взгляд стал ужасен.

— А я так не думаю, — сказал он.

Она отпрянула в страхе.

— Ты преступница! — продолжал он. — Орэт-человек прощает тебе обиду, но преступление перед Орэтом-царем должно быть покарано.

Она бросилась к его ногам.

— Молчи! — воскликнул он. — Ты мертвая!

Он хлопнул в ладоши, и вошла ужасная процессия — процессия бальзамировщиков с орудиями и снадобьями своего мрачного искусства.

Царь указал на Не-не-хофру.

— Она мертва. Делайте свое дело.

VII

Не-не-хофра Прекрасная была перенесена через семьдесят два дня в гробницу, избранную для нее год назад и положена рядом с царственными предшественницами; но не было в ее честь процессии на священном озере.

К концу рассказа Бен-Гур сидел у ног египтянки, и ее рука на руле была накрыта его большой ладонью.

— Менофа ошибался, — сказал он.

— В чем?

— Любовь живет любовью.

— Значит, от нее нет лекарства?

— Есть. Орэт нашел его.

— Что же это?

— Смерть.

— Ты хороший слушатель, сын Аррия.

Так за разговорами и рассказами пролетели часы. Выходя на берег, она сказала:

— Завтра мы едем в город.

— Но ты будешь на играх? — спросил он.

— О да.

— Я пришлю тебе свои цвета.

На этом они расстались.

ГЛАВА IV

Мессала следит

Ильдерим вернулся в довар на следующий день к трем часам. Когда он спешился, подошел человек, в котором шейх узнал своего соплеменника.

— О шейх, мне поручено передать тебе этот пакет с просьбой прочитать его содержимое немедленно. Если будет ответ, я готов выполнить твое поручение.

Печать была уже сломана. Адрес гласил: «Валерию Гратусу в Цезарии».

— Абаддон побери его! — прорычал шейх, обнаружив, что письмо написано латынью.

Будь это греческий или арабский, он прочитал бы, а так смог разобрать только подпись большими римскими буквами: МЕССАЛА; глаза его блеснули.

— Где молодой еврей? — спросил он.

— В поле с лошадьми, — ответил слуга.

Шейх вернул папирус в конверт и, сунув пакет за кушак, снова вскочил на коня. В это мгновение показался незнакомец, пришедший, очевидно, из города.

— Я ищу шейха Ильдерима, прозванного Щедрым, — сказал незнакомец.

Язык и одежда выдавали римлянина.

Не умея читать, старый араб мог, однако, говорить и ответил с достоинством:

— Я шейх Ильдерим.

Человек опустил глаза, потом поднял снова и сказал, с трудом сохраняя спокойствие:

— Я слышал, тебе нужен возничий на играх.

Губа под белыми усами презрительно искривилась.

— Иди своей дорогой. У меня есть возничий.

Он отвернулся, собираясь ехать, но человек не уходил и заговорил снова:

— Шейх, я люблю лошадей, а у тебя, говорят, лучшие в мире.

Старик был тронут; он натянул поводья, как будто готовый поддаться лести, но в конце концов ответил:

— Не сегодня, не сегодня; в другой раз я покажу тебе их. Сейчас я слишком занят.

Шейх поскакал в поле, а незнакомец отправился в город с довольной улыбкой на губах. Он выполнил свою миссию.

И с тех пор каждый день до самых игр какой-нибудь человек — иногда двое или трое — приходил в Пальмовый Сад, якобы желая наняться в возницы.

Так Мессала следил за Бен-Гуром.

ГЛАВА V

Ильдерим и Бен-Гур сближаются

Шейх ждал, весьма довольный, пока Бен-Гур не увел лошадей с поля для полуденного отдыха, — весьма довольный, потому что видел, как, сменив все аллюры, кони были пущены в галоп, и нельзя было сказать, что какой-то из скакунов медленнее, а другой быстрее — они скакали так, будто четверо слились в одно.

— После обеда, шейх, я верну тебе Сириуса. — Бен-Гур похлопал старого коня по шее. — Верну и займусь колесницей.

— Так скоро?

— С такими, как эти, добрый шейх, и одного дня довольно. Они не пугаются; они умны, как люди, и любят учиться. Этот, — он хлопнул поводьями по спине младшего из четверки, — ты назвал его Альдебаран — по-моему, самый быстрый. Он мог бы за круг обойти остальных на три корпуса.

Ильдерим дернул бороду и сказал, блеснув глазами:

— Альдебаран самый быстрый, а кто самый медленный?

— Вот он, — Бен-Гур хлопнул поводьями Антареса. — Но он-то и выйдет победителем, потому что, видишь ли, шейх, он будет мчаться на полной скорости целый день, и на закате догонит самого быстрого.

— Ты снова прав, — сказал Ильдерим.

— Я боюсь только одного, о шейх.

Шейх сразу посерьезнел.

— Когда римлянин рвется к победе, он забывает о чести. На играх — любых играх — их уловки неиссякаемы; но когда доходит до гонок колесниц, они готовы поистине на все — ни лошади, ни возничий, ни владелец не могут чувствовать себя в безопасности. Потому, добрый шейх, хорошенько смотри за всем, что имеешь; отныне и до конца состязаний пусть ни один чужак даже не взглянет на твоих коней. А для полной безопасности сделай еще больше: приставь к ним стража, чья рука крепко держит оружие, а глаз не знает сна; тогда я смогу не сомневаться в успехе.

У входа в шатер они спешились.

— Как ты сказал, так и будет. Клянусь славой Господней, ни одна рука не приблизится к ним, если это не рука верного. С этой ночи я буду выставлять стражу. Но, сын Аррия, — Ильдерим достал пакет и медленно открыл его, пока они шли к дивану и усаживались, — посмотри это и помоги мне своей латынью.

Он подал письмо.

— Вот, читай вслух, пользуясь, насколько возможно, языком твоих отцов. Латынь мерзка.

Бен-Гур пребывал в прекрасном расположении духа и беспечно принялся за чтение. «Мессала — Гратусу!» Он остановился. Предчувствие погнало кровь к сердцу. Ильдерим заметил его возбуждение.

— Ну же, я жду.

Бен-Гур попросил прощения и снова взялся за бумагу, которая, нужно сказать, была одним из дубликатов письма, со столькими предосторожностями отправленного Мессалой.

Первые абзацы были примечательны только доказательством того, что автор не перерос свою издевательскую привычку; когда же читатель приступил к абзацам, долженствовавшим освежить память Гратуса, голос его задрожал, и он дважды должен был остановиться, чтобы овладеть собой. Сделав боль-щое усилие, он продолжал. «Я вспоминаю, — читал он, — решение, принятое тобою относительно семьи Гуров… — здесь чтец снова остановился и набрал полную грудь воздуха, — план, показавшийся нам тогда оптимальным, ибо он обеспечивал молчание и неизбежную, но естественную смерть».

Здесь Бен-Гур окончательно остановился. Бумага выпала из рук, и он закрыл лицо.

— Они мертвы… мертвы. Остался только я.

Шейх был молчаливым, но не бесчувственным свидетелем страданий юноши; теперь он встал и сказал:

— Сын Аррия, это я должен просить прощения. Прочти письмо один. Когда будешь в состоянии дочитать вслух, пошли за мной слугу.

Он вышел из шатра, и не было в его жизни поступка более достойного.

Бен-Гур бросился на диван и дал волю чувствам. Несколько придя в себя, он вспомнил, что часть письма осталась непрочитанной. «Ты должен помнить, что сделал с матерью и сестрой злоумышленника; и если теперь я поддаюсь желанию спросить, живы они или нет,» — Бен-Гур перечитал эти строки, потом еще и еще раз, и, наконец, разразился восклицаниями: «Он не знает об их смерти; он не знает этого! Благословенно будь имя Господа! У меня есть надежда». Он дочитал фразу и, обретя силы, дошел до конца письма.

— Они не мертвы, — сказал он после размышления, — они не мертвы; иначе он знал бы об этом.

Второе чтение, более внимательное, чем первое, утвердило его в этом мнении. Он послал за шейхом.

— Входя в твой гостеприимный шатер, о шейх, — сказал он спокойно, когда араб сел и они остались наедине, — я не намеревался говорить о себе более, чем необходимо, чтобы убедить тебя доверить мне лошадей. Я отказался поведать свою историю. Но случай, доставивший это письмо в мои руки, столь удивителен, что я решил рассказать обо всем. И тем более склонен сделать это потому, что, как свидетельствует содержащееся здесь, у нас с тобой общий враг. Я прочитаю письмо и дам все разъяснения, после чего ты поймешь причину моей несдержанности. Если ты решил, что я слаб и что поведение мое недостойно мужчины, думаю, тогда ты простишь меня.

Шейх слушал внимательно и спокойно, пока Бен-Гур не дошел до абзаца, в котором упоминался сам араб: «Я видел еврея вчера в Роще Дафны, — так начиналась эта часть, — и если сейчас он не там, то, несомненно, где-то поблизости, что делает нетрудным держать его под присмотром. Так что если бы ты спросил меня, где он в данный момент, я сказал бы с полной уверенностью, что искать его следует в Пальмовом Саду».

— Ах! — воскликнул Ильдерим таким тоном, что вряд ли можно было назвать его удивленым более, чем рассерженным.

— «В Пальмовом Саду, — повторил Бен-Гур, — под шатром этого изменника шейха Ильдерима».

— Изменник! Я? — завизжал старик, и, казалось, даже борода его пошла кольцами от гнева, а жилы на лбу и шее надулись так, что готовы были лопнуть.

— Еще минуту, шейх, — сказал Бен-Гур. — Таково мнение Мессалы, а вот — предлагаемые им меры: «под шатром этого изменника, шейха Ильдерима, которому недолго осталось ждать нашей твердой руки. Не удивляйся, если Максентий первым делом посадит араба на корабль и отправит в Рим».

— В Рим! Меня, Ильдерима, шейха десяти тысяч всадников с копьями — меня в Рим!

Он вскочил, вытянув руки с загнутыми, как орлиные когти, пальцами и по-змеиному мерцая глазами.

— О Бог! Нет, все боги, кроме римских! Когда кончатся эти унижения? Я свободный человек, и народ мой свободен. Должны ли мы умереть рабами? Или хуже того — должен ли я жить собакой, ползая у ног хозяина? Должен лизать бьющую руку? То, что принадлежит мне, мне не принадлежит; я сам не принадлежу себе, потому что на каждое дыхание должен испрашивать позволения у Рима. О, если бы я был снова молод! Если бы мог сбросить двадцать лет… десять… пять!

Он скрежетал зубами и потрясал руками над головой; потом, под влиянием новой мысли, метнулся в сторону и вернулся к Бен-Гуру, крепко ухватил его за плечо.

— Будь я тобой, сын Аррия — таким же молодым, сильным и так же владеющим оружием; если бы у меня была обида, зовущая к отмщению — обида, как твоя, такая большая, чтобы сделать ненависть священной. Но прочь недомолвки! Сын Гура, сын Гура, говорю я…

При звуках этого имени кровь остановилась в жилах Бен-Гура; остолбенев от удивления, смотрел он в глаза араба, метавшие молнии в самые его глаза.

— Сын Гура, говорю я, будь я тобой, имея обиду вполовину меньше, чем твоя, нося подобные твоим воспоминания, я не знал бы покоя, — слова лились потоком, захлестывая старика.

— К своим скорбям я прибавил бы скорби мира и посвятил себя мести. Я шел бы из страны в страну, зажигая людей. Ни одна война за свободу не обошлась бы без моего участия; ни одно сражение против Рима. Я стал бы парфянином, если бы не нашлось лучшего. Предадут люди — я бы не сдался — ха-ха-ха! Клянусь славой Божьей! я пошел бы в стаю к волкам, подружился со львами и тиграми, чтобы повести их на врага. Я не гнушался бы любыми средствами. Если жертвы — римляне, я упивался бы убийством. Я не согласился бы на малое и самого малого не уступил. В огонь все римское, на меч всякого, рожденного римлянином! Ночами я молил бы богов, равно добрых и злых, дать мне все их ужасы: бурю, наводнение, жар, холод и все безымянные яды, носящиеся в воздухе, всю бездну смертей, грозящих человеку в море и на земле. О, я не спал бы. Я… Я…

Шейх задохнулся, заламывая руки. По правде говоря, вся эта вспышка чувств оставила у Бен-Гура лишь смутное впечатление яростных глаз, срывающегося голоса и бешенства слишком дикого, чтобы найти выражение в словах.

Впервые за многие годы к юноше обращались его настоящим именем. По крайней мере, один человек знал его и верил, не требуя доказательств; и это был араб из дикой пустыни!

Но откуда знал? Письмо? Нет. Там рассказывалось о жестокой участи семьи, о его собственных несчастьях, но не говорилось, что он — та самая жертва, чье спасение от безжалостного рока было причиной рассказа. Он был рад и чувствовал дрожь возродившейся надежды, однако сохранял внешнее спокойствие.

— Добрый шейх, скажи, откуда у тебя это письмо?

— Мои люди следят за дорогами, — просто ответил Ильдерим. — Они захватили гонца.

— Известно, что это — твои люди?

— Нет. Для всех они — грабители, поймать и казнить которых — моя обязанность.

— И еще, шейх. Ты назвал меня сыном Гура — именем моего отца. Я не думал, что кто-то на земле знает меня. Откуда же узнал ты?

Ильдерим колебался; овладев собой, он ответил:

— Я знаю тебя, но не могу сейчас сказать больше.

— У тебя обязательства перед кем-то?

Шейх сомкнул губы и отошел, но, видя растерянность Бен-Гура, вернулся и сказал:

— Давай не будем сейчас говорить об этом. Я еду в город, а когда вернусь, смогу рассказать все. Дай письмо.

Ильдерим свернул папирус, уложил в конверт и вполне обрел свою решительность.

— Ты не ответил, — сказал он, ожидая коня и свиту. — Я говорил о том, что сделал бы на твоем месте.

— Я собирался ответить, шейх, и отвечу. — Лицо и голос Бен-Гура изменились под влиянием нахлынувшего чувства. — Все, о чем ты говорил, я сделаю; все, что в силах человеческих. Я очень давно посвятил себя мести. Каждый час прошедших пяти лет был наполнен только этой мыслью. Я не знал отдыха. Я не знал наслаждений юности. Соблазны Рима не трогали меня. Я хотел, чтобы он научил меня всему, что нужно для мести. Я обращался к его лучшим учителям — не риторики или философии: увы, на них у меня не было времени. Искусства, нужные бойцу, были моей целью. Я свел знакомства с гладиаторами и обладателями призов в цирке — они стали моими учителями. На плацу меня приняли в ученики и гордились моими успехами в строю. О шейх, я солдат, но для моих планов необходимо стать командиром. С этой мыслью я принял участие в кампании против Парфян; когда она закончится, тогда, если Господь сохранит мне жизнь и силу, тогда… — он вскинул кулаки и яростно проговорил: — тогда Рим найдет врага, которого сам обучил; тогда Рим заплатит мне римскими жизнями. Ты услышал мой ответ, шейх.

Ильдерим положил руку ему на плечо и поцеловал его.

— Если твой Бог не будет милостив к тебе, сын Гура, значит он умер. Слушай, и, если хочешь, я скреплю свои слова клятвой: ты получишь мои руки и все, чем они полны: людей, лошадей, верблюдов и пустыню для подготовки. Клянусь! И довольно. Ты увидишь меня — или получишь весть до наступления ночи.

Порывисто отвернувшись, шейх вышел и умчался по дороге к городу.

ГЛАВА VI

Тренировка

Письмо сказало Бен-Гуру многое. Теперь он точно знал, что автор участвовал в злодеянии, получил долю конфискованных богатств и до сих пор пользуется ею; он испуган неожиданным появлением того, кого предпочитает называть главным злоумышленником, видит угрозу для себя и готов последовать любому совету сообщника из Цезарии.

Письмо было не только исповедью, но и предупреждением об опасности, так что, когда Ильдерим вышел из шатра, Бен-Гуру было о чем задуматься. Враги по-восточному искусны и обладают властью. Если они боятся, то не меньше оснований для страха у него. Он пытался осмыслить ситуацию, но чувства захлестывали. Какой радостью было узнать, что мать и сестра живы, и он не смущался тем, что основывается на умозаключении. То, что есть человек, который может дать ответ, казалось обещанием близкого открытия. Это было на поверхности, а в глубине, скажем откровенно, лежало мистическое чувство, что Бог готов открыть ему свою волю.

Случайно вспомнив о словах Ильдерима, он задумался, откуда араб узнал имя. Не от Малуха, конечно; не от Симонида, в интересах которого хранить молчание. Мессала? Нет, нет — сейчас разоблачение могло быть опасным и для него. Ответ не находился, но Бен-Гур пришел к заключению, что кто бы ни был сообщивший, он друг, а значит, откроется в свое время. Немного терпения. Быть может, шейх отправился на встречу с ним; быть может, письмо приблизит решение.

И он был бы спокоен, если бы мог верить, что Тирза и мать ждут в условиях, позволяющих надеяться и им; другими словами: если бы не совесть.

Пытаясь уйти от нее, он углубился в Сад, проходя мимо сборщиков фиников, прерывавших работу, чтобы угостить его и поговорить; под могучими деревьями, на которых пели птицы и жужжали меж источавших сладость плодов пчелы.

Долее всего он простоял у озера. Блистающая рябь напоминала о прекрасной египтянке и ночном плаваний, о ее песнях и рассказах; он не мог забыть непринужденность ее манер, легкий смех и маленькую руку под его ладонью. От нее мыслям было недалеко до Балтазара и странных событий, которым тот был свидетелем, событий, нарушавших все законы природы; а от него еще ближе — к Царю Иудейскому, которого праведник ждал с таким благочестивым терпением. И там мысли остановились, найдя в таинстве обещание ответа на все вопросы. Поскольку нет ничего более легкого, чем отмести не нравящиеся нам выводы, он не признал Балтазарова определения грядущего царства. Если царство душ и не противоречило саддукейской вере, то казалось слишком абстрактным, порождением слишком мечтательной веры. Царство же Иудея было гораздо более приемлемо: оно существовало некогда и уже по этой причине могло быть создано снова. И его тщеславию льстили мысли о царстве большем и более могучем, чем прежнее; о новом царе, мудрее и могущественнее Соломона — новом царе, у которого он найдет и службу и месть. В таком настроении он вернулся в довар.

Совершив полуденную трапезу, он, чтобы занять себя, приказал выкатить колесницу для осмотра. Это слово едва ли передает тщательное изучение, которому подвергся экипаж. Не была упущена ни одна деталь. С удовольствием, которое станет понятным позже, Бен-Гур убедился, что повозка сделана по греческому образцу, превосходящему, по его мнению, римский во многих отношениях. Она была шире, ниже и прочнее, а недостаток большего веса с лихвой компенсировался выносливостью арабов. Римляне строили почти исключительно для игр, жертвуя безопасностью ради красоты и долговечностью ради изящества; колесницы же Ахилла и «царя людей», сконструированные для войны со всеми ее превратностями, до сих пор управляли вкусами тех, кто боролся за ишмийские и олимпийские венки.

Потом Бен-Гур вывел лошадей, запряг их в колесницу и поехал в поле, где час за часом тренировал четверку. Вернулся он успокоенный и с решением отложить дела с Мессалой до конца игр, каков бы ни был их исход. Он не мог отказаться от удовольствия встречи с врагом на глазах всего Востока; о других соперниках он даже не вспоминал. Уверенность в результате была абсолютной: он не сомневался в своем искусстве, а четверка поможет ему во всем.

— Вы покажете ему, покажете! А, Антарес, Альдебаран? Разве нет, Ригель? А ты, Альтаир, царь скакунов, разве мы не покажем ему? Эгей, славные лошадки!

Так он переходил от коня к коню, говоря с ними не как хозяин, а как старший из братьев.

После наступления темноты Бен-Гур сидел у входа в шатер, ожидая Ильдерима, все еще не вернувшегося из города. Было ли то следствие прекрасного поведения четверки, или освежающего купания после физических упражнений; ужина, съеденного с отличным аппетитом, или же реакции, которую природа милостиво дает нам после волнений и подавленности, но молодой человек был полон энтузиазма. Он чувствовал себя в руках Провидения, переставшего быть враждебным. Наконец, донесся стук конских копыт, и подскакал Малух.

— Сын Аррия, — весело сказал он после приветствия. — Я передаю тебе привет от шейха Ильдерима, который просит сесть на коня и ехать в город. Он ждет тебя.

Бен-Гур, не задавая вопросов, отправился к лошадям.

Подошел Альдебаран, будто предлагая свои услуги. Он приласкал коня, но выбрал другого — до скачек четверка неприкосновенна. Вскоре два всадника молча неслись по дороге.

Чуть ниже моста Селевкидов они пересекли реку на пароме, сделали большой крюк по правому берегу, воспользовались еще одним паромом и въехали в город с запада. Это сильно удлинило путь, но Бен-Гур был согласен с предосторожностью.

Малух остановился у большого склада под мостом.

— Приехали, — сказал он. — Слезай.

Бен-Гур узнал пристань Симонида.

— Где шейх? — спросил он.

— Иди за мной.

Привратник взял лошадей и, не успев опомниться, Бен-Гур уже стоял у дверей домика на крыше, слыша ответ изнутри:

— Во имя Бога, входите.

ГЛАВА VII

Симонид представляет отчет

Малух остановился у дверей, и Бен-Гур вошел один. Он оказался в той же комнате, где разговаривал однажды с Симонидом, и единственным изменением в ней был полированный бронзовый столб на широком деревянном пьедестале близ кресла хозяина, поднимающий на высоту более человеческого роста полдюжины или больше зажженных серебряных ламп.

Сделав несколько шагов, Бен-Гур остановился. На него смотрели трое: Симонид, Ильдерим и Эсфирь. Он пробежал глазами по лицам, будто ища ответа на вопрос: «Ради какого дела вызвали его эти люди?» При внешнем спокойствии все чувства его пребывали в напряжении, потому что за первым вопросом возникал второй: «Друзья они или враги?»

Наконец взгляд остановился на Эсфири. Если глаза мужчин отвечали ему доброжелательностью, то в девичьем лице было нечто большее — нечто слишком духовное, чтобы поддаваться определению, но без определения вошедшее в глубины его сознания.

Сказать ли, читатель? Его мысленный взгляд сравнивал египтянку, вставшую было перед нежной еврейкой, но тут же пропавшую, и, как обычно, сравнение не дало никакого вывода.

— Сын Гура…

Гость повернулся к говорящему.

— Сын Гура, — сказал Симонид, медленно и с нажимом повторяя имя, — прими мир Господа Бога наших отцов — прими от меня, — он помолчал, а затем добавил: — От меня и моих.

Говорящий сидел в кресле: царственная голова, бескровное лицо, властное выражение которого заставляло посетителей забыть об изломанных членах и изуродованном теле. Большие черные глаза смотрели из-под белых бровей твердо, но не сурово. Мгновенная пауза, и затем он сложил руки на груди.

Это действие, последовавшее за приветствием, могло быть истолковано посвященными только одним образом, и Бен-Гур понял его.

— Симонид, — ответил он, тронутый до глубины души, — я принимаю от тебя святой мир. Как сын отцу, возвращаю его тебе. Но нам нужно вполне понять друг друга.

Этим деликатным ответом он желал на место предложенных Симонидом отношений подчиненности поставить другие, более высокие и святые.

Симонид опустил сложенные руки и, повернувшись к Эсфири, сказал:

— Принеси господину сесть, дочь моя.

Она поспешила схватить табурет, но остановилась, вспыхнув и взглядывая то на Симонида, то на Бен-Гура; они же медлили, уступая друг другу право отдать приказание. Когда пауза стала неловкой, Бен-Гур шагнул вперед, бережно взял табурет из рук девушки и поставил у ног купца.

— Я буду сидеть здесь, — сказал он. Глаза юноши и девушки встретились — лишь на мгновение, — но обоим стало лучше от этого взгляда. Он прочитал благодарность, а она — великодушие и терпение.

Симонид поклонился.

— Эсфирь, дитя мое, принеси бумаги, — сказал он со вздохом облегчения.

Она подошла к панели стены, открыла и, достав свиток папируса, принесла отцу.

— Ты верно сказал, сын Гура, — начал Симонид, разворачивая листы. — Нам нужно вполне понять друг друга. Предвидя твои требования — которые, если ты откажешься, поставлю я сам, — я подготовил здесь все для необходимого взаимопонимания. Я вижу два пункта, требующие определения: собственность и наши отношения. Эти документы разъясняют оба. Угодно ли тебе прочитать их сейчас?

Бен-Гур взял бумаги, но вопросительно взглянул на Ильдерима.

— Нет, — сказал Симонид, — шейх не должен останавливать тебя. Отчет — а у тебя в руках отчет — по природе своей требует свидетеля. В конце, в месте для подписей, ты найдешь имя: шейх Ильдерим. Он знает все. Он мой друг. Всем, чем он был для меня, он будет и для тебя.

Симонид взглянул на араба, они обменялись кивками, и шейх заключил:

— Ты сказал.

— Я уже знаю величие его дружбы, — ответил Бен-Гур, — и еще не доказал, что достоин ее, — и тут же добавил: — Позже, Симонид, я внимательно прочту эти бумаги, а сейчас, если ты не слишком устал, изложи мне главное их содержание.

Симонид принял свиток обратно.

— Эсфирь, стой здесь и принимай у меня бумаги, чтобы они не смешались.

Она встала у кресла, легко положив руку на плечо отца, и когда он заговорил, казалось, что отчет молодому хозяину представляют оба.

— Это, — сказал Симонид, разворачивая первый лист, — деньги, полученные мной от твоего отца — все имущество досталось римлянам, за исключением денег, спасенных от грабителей только нашим еврейским обычаем векселей. Общая цифра, складывающаяся из сумм, которые я вывез из Рима, Александрии, Дамаска, Карфагена, Валенсии и отовсюду, где велась торговля, называет сто двадцать талантов еврейских денег.

Он отдал листок Эсфири и взял следующий.

— Эти деньги — сто двадцать талантов — я принял на свою ответственность. И вот полученная от них прибыль.

Он прочитал итоговые цифры с разных листков, что, опуская детали, сводилось к следующему: В кораблях 60 талантов.

— К этому, к пятистам пятидесяти трем талантам, прибавь первоначальный капитал, и ты получишь ШЕСТЬСОТ СЕМЬДЕСЯТ ТРИ ТАЛАНТА — все они твои, и это делает тебя, о сын Гура, богатейшим человеком в мире.

Он взял у Эсфири папирусы и, оставив один листок, свернул их и подал Бен-Гуру. Гордость, звучавшая в его словах, не была оскорбительной; это была гордость за хорошо выполненное дело — это была гордость за Бен-Гура.

— И нет ничего, — сказал он, понижая голос, но не опуская глаз, — что ты не смог бы сделать.

Эти мгновения возбудили острейший интерес всех присутствующих. Симонид снова скрестил руки на груди, лицо Эсфири выражало замерший порыв, Ильдерим нервничал. Никогда человек не подвергается такому испытанию, как в момент получения огромного богатства.

Бен-Гур встал, принимая свиток, он явно боролся с нахлынувшими чувствами.

— Все это для меня подобно свету с небес, рассеявшему ночь, такую долгую, что я боялся, она никогда не кончится, и такую темную, что потерял надежду вновь обрести зрение, — сказал он хрипло. — Прежде всего, я возношу хвалы Господу нашему, который не оставил меня, а затем благодарю тебя, о Симонид. Твоя верность искупает жестокость других и возвращает веру в человеческий род. «Нет ничего, что я не мог бы сделать». Да будет так. Не мне в этот час уступать кому-либо в щедрости. Будь мне свидетелем, шейх Ильдерим. Слушай мои слова, как они будут произнесены, — выслушай и запомни. И ты, Эсфирь, добрый ангел этого доброго человека, слушай меня и ты.

Он протянул руку со свитком к Симониду.

— Перечисленное в этих бумагах имущество: корабли, дома, товары, верблюдов, лошадей, деньги — я возвращаю тебе, Симонид, и закрепляю за тобой и твоими навек.

Эсфирь улыбнулась сквозь слезы; Ильдерим быстро дергал бороду, и глаза его блестели, как агатовые бусины. Только Симонид сохранял спокойствие.

— Закрепляю их за тобой и твоими навек, — продолжал Бен-Гур, лучше владея собой, — за одним исключением и при одном условии.

При этих словах слушатели вновь невольно затаили дыхание.

— Сто двадцать талантов, принадлежавших моему отцу, ты вернешь мне.

Лицо Ильдерима просветлело.

— И ты присоединишься ко мне в поисках моих матери и сестры, предоставляя все твое для необходимых расходов, как я предоставлю все мое.

Эти слова произвели большое впечатление на старика Симонида.

Подняв руку, он сказал:

— Ты явил свой дух, сын Гура, и я благодарю Господа за то, что он послал тебя таким, как ты есть. Если я хорошо служил твоему отцу, пока он был жив, а потом — его памяти, то не хуже буду и для тебя; и, однако, должен сказать, что никаких исключений быть не может.

Показывая присудствующим оставшийся у него листок, он продолжил:

— Ты получил не весь отчет. Возьми это и прочти — прочти вслух.

Бен-Гур взял приложение и прочитал:

«Список рабов Гура, составленный Симонидом, управляющим.

1. Амра, египтянка, хранящая дворец в Иерусалиме.

2. Симонид, управляющий, в Антиохии.

3. Эсфирь, дочь Симонида».

Никогда прежде при мыслях о Симониде Бен-Гуру не приходило в голову, что по закону дочь наследует положение отца. Для него миловидная Эсфирь всегда была соперницей египтянки, возможным предметом любви. Он содрогнулся от неожиданного открытия и, вспыхнув, взглянул на нее; и так же вспыхнув, она опустила глаза. Тогда он сказал, присоединяя папирус к свитку:

— Человек, обладающий шестью сотнями талантов, в самом деле богат и может делать, что захочет; но дороже денег разум, который создал это богатство, и сердце, которое богатство, будучи накоплено, не смогло испортить. О Симонид, и ты, прекрасная Эсфирь, не бойтесь. Шейх Ильдерим будет свидетелем, что в тот самый момент, когда вы объявили меня своими рабами, я объявляю вас свободными; и что я сказал, то будет записано. Не довольно ли этого? Могу ли я сделать больше?

— Сын Гура, — сказал Симонид, — воистину, ты делаешь службу легкой. Я ошибся, есть вещи, которых ты не можешь сделать; ты не можешь сделать меня свободным по закону. Я твой раб навек, потому что однажды я подошел к двери с твоим отцом, и с тех пор в моем ухе след от шила.

— Отец сделал это?

— Не суди его, — поспешил воскликнуть Симонид. — Он принял меня в рабство этого рода по моей просьбе. И я никогда не жалел о своем шаге. Такова была цена, уплаченная мной за Рахиль, мать моего ребенка; ибо Рахиль не желала стать моей женой, пока я не стану тем же, кем была она.

— Она была вечной рабыней?

— Она была ею.

Бен-Гур мерял шагами пол, пытаясь умерить боль невыполнимого желания.

— Я и раньше был богат, — сказал он, внезапно останавливаясь. — Я был богат дарами великодушного Аррия; теперь пришло это огромное состояние, а с ним — ум, его создавший. Не промысел ли тут Божий? Дай мне совет, Симонид! Помоги найти правый путь и пройти им. Помоги стать достойным моего имени, и кто ты для меня по закону, тем буду я для тебя на деле. Я буду твоим вечным рабом.

Теперь старческое лицо Симонида просветлело по-настоящему.

— О сын моего покойного господина! Я не просто помогу тебе; я послужу тебе всей мощью моего ума и сердца. Тела у меня нет — оно погибло ради тебя, — но умом и сердцем я буду служить тебе. Клянусь в этом алтарем нашего Бога и дарами на алтаре! Только дай мне формально то, что я присвоил себе фактически.

— Назови, — с готовностью потребовал Бен-Гур.

— Будучи управляющим, я смогу заботиться о твоей собственности.

— Считай себя управляющим с этого момента; или ты хочешь письменное свидетельство?

— Твоего слова довольно; так было с твоим отцом, и я не хочу большего от сына. А теперь, если взаимопонимание достигнуто… — Симонид остановился.

— С моей стороны — да, — сказал Бен-Гур.

— Тогда говори ты, дочь Рахили! — сказал Симонид, снимая руку с плеча девушки.

Эсфирь, предоставленная самой себе, стояла, краснея и бледнея, затем она подошла к Бен-Гуру и сказала со всем обаянием женщины:

— Я не лучше, чем была моя мать; и поскольку она покинула нас, молю тебя, мой господин, позволь мне заботиться об отце.

Бен-Гур взял ее за руку и подвел обратно к креслу, произнеся:

— Ты добрая дочь. Будь по твоему.

Симонид положил руку дочери на свое плечо, и на некоторое время в комнате наступила тишина.

ГЛАВА VIII

Духовное или политическое — доводы Симонида

Симонид поднял отнюдь не утратившие властного выражения глаза.

— Эсфирь, — сказал он мягко, — ночь бежит быстро, и чтобы нам хватило сил на то, что ждет впереди, пусть принесут поесть.

Она позвонила в колокольчик. Тут же вошел слуга с вином и хлебом, которыми она обнесла присутствующих.

— Взаимопонимание, добрый мой господин, — продолжал Симонид, когда все были обслужены, — на мой взгляд, еще не стало полным. Отныне наши жизни будут течь вместе, как реки, слившие свои воды. Я полагаю, течение их будет лучше, если в небе над ними не останется ни одного облака. В прошлый раз ты вышел из моих дверей, получив кажущийся отказ в требованиях, которые я только что признал справедливыми; но это было не так, вовсе не так. Эсфирь свидетель, я узнал тебя, а о том, что я не оставил тебя, пусть скажет Малух.

— Малух! — воскликнул Бен-Гур.

— Прикованный к креслу, как я, должен иметь много длинных рук, если желает править миром, от которого так жестоко отторгнут. У меня их много, и Малух — один из лучших. А иногда, — он бросил благодарный взгляд на шейха, — я занимаю у других славные сердца, такие, как у Ильдерима Щедрого — добрые и отважные. Пусть он скажет, отрекся ли я от тебя и забывал ли.

Бен-Гур взглянул на араба.

— Так это он, добрый Ильдерим, он назвал тебе мое имя?

Ильдерим утвердительно кивнул, блеснув глазами.

— Но господин мой, — продолжал Симонид, — разве можем мы, не испытав человека, сказать, кто он? Я узнал тебя. Я увидел в тебе твоего отца, но не знал, что ты за человек. Бывают люди, для которых состояние оказывается проклятием. Не из них ли ты? Я послал Малуха, и он служил мне глазами и ушами. Не осуждай. Он приносил только добрые вести о тебе.

— Я не осуждаю, — искренне ответил Бен-Гур. — Ты поступил мудро.

— Мне приятны твои слова, — с чувством сказал купец, — очень приятны. Боязнь непонимания оставила меня. Пусть наши реки текут отныне путем, которые укажет им Бог.

Помолчав, он продолжил:

— Теперь я на самом деле спокоен. Ткач сидит за работой; снует челнок, растет ткань, и проявляется рисунок на ней; а он мечтает о своем. Так в моих руках росло состояние, и я удивлялся его размерам, не раз спрашивая себя о причинах таких удач. Я видел, что обо всех моих предприятиях печется иная воля. Самумы, погребавшие под песками другие караваны, расчищали дорогу моим. Бури, усыпавшие побережья обломками кораблекрушений, подгоняли в порт мои корабли. Но более всего странно то, что я, так зависимый от других, никогда не бывал обманут своими агентами — никогда. Будто тайные силы служили мне и моим слугам.

— Это очень странно, — сказал Бен-Гур.

— В конце концов, господин мой, в конце концов, я пришел к тому же мнению, что и ты: в этом промысел Божий. И, как ты, я спрашивал: какова цель? Никакой разум не расходует себя зря; разум Господень не прикладывается без цели. Многие годы я носил этот вопрос в сердце своем, ища ответа. Я был уверен, что если Бог вошел в дела мои, то настанет день, избранный им, когда он покажет мне цель, сделав ее ясной, как беленый дом на холме. И я верю, что он уже сделал это.

Бен-Гур слушал, не упуская ни звука.

— Много лет назад вместе с семьей — твоя мать была со мной, Эсфирь, прекрасная, как утро над старым Елеоном, — я сидел на обочине дороги, ведущей на север из Иерусалима, близ Гробницы Царей, когда мимо нас проехали три человека на больших белых верблюдах, каких никогда прежде не видели в Святом Городе. Люди были чужестранцами и приехали издалека. Первый из них остановился и спросил меня: «Где рожденный царь Иудейский?» И будто желая усилить мое удивление, добавил: «Мы видели его звезду на востоке и пришли поклониться ему». Я не понял, но пошел за ними к Дамаскским воротам, и каждому встреченному, даже стражам у ворот, они задавали тот же вопрос. Все, кто слышал его, были поражены, как я. Со временем я забыл об этом происшествии, хотя тогда о нем было много разговоров, как о предвестии Мессии. Увы, увы! Какие дети, даже мудрейшие из нас! Когда Бог идет по земле, шаг от шага его могут отделяться веками. Ты видел Балтазара?

— И слышал его рассказ, — ответил Бен-Гур.

— Чудо! Истинное чудо! — воскликнул Симонид. — Когда он поведал его мне, добрый мой господин, казалось, я слышал долгожданный ответ; промысел Господен открылся мне. Беден будет Царь, когда придет, беден и лишен друзей; ни последователей, ни армии не будет у него, ни городов, ни замков; а перед ним будет царство, которое предстоит воздвигнуть, и Рим, чтобы победить и смести с дороги. Слушай же, слушай, мой господин! Ты полнишься силой, ты искусен во владении оружием, ты обременен богатством — такие возможности дал тебе Господь. Не его ли цель должна стать твоей? Может ли быть человек рожден для большей славы?

Всю свою силу вложил Симонид в этот призыв.

— Но царство, царство! — требовал Бен-Гур. — Балтазар сказал, что это будет царство душ.

Иудейская гордость чуть презрительно искривила губы Симонида, когда он начал ответ:

— Балтазар был свидетелем удивительных вещей — чудес, господин мой; когда он говорит об этом, я, полный веры, склоняюсь перед ним. Но он сын Мизраима и даже не прозелит. Вряд ли можно предположить в нем особое знание, у которого мы должны просить совета в делах нашего Израиля. Пророки получали свой свет от самих Небес, как и он — свой; но пророков много, а он — один, и Иегова неизменен в веках. Я не могу не верить пророкам. Принеси Тору, Эсфирь.

И продолжал, не дожидаясь:

— Можно ли пренебречь свидетельством целого народа, господин мой? Пройди от Тира на северном побережье до столицы Едома в южной пустыне — ты не найдешь ни лепечущего Шиму малыша, ни дающего милостыню в Храме, ни кого бы то ни было из вкусивших от агнца пасхи, кто бы сказал тебе, что царство, которое грядущий Царь воздвигнет для нас, детей Завета, не будет от мира сего, как царство отца нашего Давида. А откуда их вера, спрашиваю я? Сейчас мы увидим.

Возвратилась Эсфирь, принеся множество свитков, бережно упакованных в темное полотно, надписанное золотом.

— Держи их, дочь, они мне скоро потребуются, — сказал отец тем ласковым тоном, каким всегда обращался к ней, и продолжил.

— Господь паствы в книге Еноха, кто он? Кто, если не Царь, о котором мы говорим? Трон воздвигнут для него, он сотрясает землю, и прочие цари падают со своих тронов, и бич Израиля низвергается в печь огненную, пылая там среди столпов огня. И вот последний по времени, но не значению — Ездра, второй Моисей, с его ночными видениями. Спроси его, кто есть лев с человеческим голосом, что говорит орлу, который есть Рим: «Ты любил лжецов, разорял жилища тех, которые приносили пользу, и разрушал стены тех, которые не делали тебе вреда. Поэтому исчезни, чтобы отдохнула вся земля, и освободилась от твоего насилия, и надеялась на суд и милосердие своего Создателя». И с тех пор не стало орла. Воистину, мой господин, этих свидетельств довольно! Но путь к истоку открыт. Обратимся же к нему… Вина, Эсфирь, а потом Тору.

— Веришь ли ты пророкам, господин? — спросил он, выпив вина. — Знаю, что веришь, ибо такова была вера всех твоих предков. Эсфирь, дай мне книгу, где содержатся видения Исайи.

Он взял один из свитков, развернутый ею, и прочитал:

— «Народ, ходящий во тьме, увидит свет великий; на живущих в стране тени смертной свет воссияет. … Ибо младенец родился нам; Сын дан нам; владычество на раменах Его… Умножению владычества Его и мира нет предела на престоле Давида и в царстве его, чтобы Ему утвердить его и укрепить его судом и правдою отныне и до века». Веришь ли ты пророкам, мой господин?… Теперь, Эсфирь, слово Господа, что пришло к Михею.

Она подала требуемый свиток.

— «И ты, — читал он, — Вифлеем-Ефрафа, мал ли ты между тысячами Иудиными? Из тебя произойдет Мне Тот, Который должен быть Владыкою в Израиле». Это и был младенец, которого видел Балтазар в пещере и которому поклонился. Веришь ли ты пророкам, мой господин?.. Дай мне, Эсфирь, слова Иеремии.

Получив свиток, он читал:

— «Вот наступят дни, говорит Господь, когда возвращу Давиду Отрасль праведную, и будет производить суд и правду на земле. В те дни Иуда будет спасен, и Иерусалим будет жить безопасно». Веришь ты пророкам?.. Теперь, дочь, свиток речений сына Иуды, в котором не было порока.

Она дала Книгу Даниила.

— Слушай, господин мой, — сказал он: «Видел я в ночных видениях, вот, с облаками небесными шел как бы Сын Человеческий… И Ему дана власть, слава и царство, чтобы все народы, племена и языки служили Ему; владычество Его — владычество вечное, которое не прейдет, и царство Его не разрушится». Веришь ты пророкам, о мой господин?

— Довольно. Я верю, — воскликнул Бен-Гур.

— И что же? — спросил Симонид. — Если Царь придет бедным, поможет ли мой господин от дарованного ему?

— Помогу ли ему? Последним шекелем и последним дыханием. Но почему ты говоришь, что он придет бедным?

— Дай мне, Эсфирь, слово Господа, как оно пришло к Захарии, — сказал Симонид.

Она подала свиток.

— Слушай, как Царь вступит в Иерусалим, — и он прочитал: — «Ликуй от радости, дщерь Сиона… се Царь твой грядет к тебе, праведный и спасающий, кроткий, сидящий на ослице и на молодом осле, сыне подъяремной».

Бен-Гур отвел взгляд.

— Что видишь ты, господин мой?

— Рим! — ответил он мрачно, — Рим и его легионы. Я знаю их.

— О! — сказал Симонид. — Ты будешь хозяином легионов Царя, для которых будешь избирать из миллионов.

— Миллионов! — вскликнул Бен-Гур.

— Ты видел кроткого Царя, входящего в свою вотчину, — отвечал Симонид, — видел его по правую руку, а по левую — медные легионы Цезаря, и ты спрашивал: «Что может он?»

— Да, я думал об этом.

— О господин мой, — продолжал Симонид, — ты не знаешь, как силен наш Израиль. Ты думаешь о нем, как о скорбном старике, рыдающем у рек Вавилона. Но приди в Иерусалим к Пасхе, встань у Колоннады или на улице Менял, и посмотри, каков он. Обещание Господа праотцу Аврааму у Падан-Арам стало законом, и народ наш приумножался — даже в пленении; он рос под пятой египтян; римские когти лишь подогнали его рост, и теперь он воистину народ и сроднение народов. И не только это, господин мой, чтобы узнать меру силы Израиля, ты должен учесть распространение веры, которая приведет тебя в ближние и дальние из всех известных земель. Далее, я знаю, привыкли говорить об Иерусалиме, как об Израиле, но это все равно, что найти вышитые лохмотья и судить по ним о мантии цезаря. Иерусалим — лишь камень Храма, или душа тела. Забудь на минуту о легионах, как ни сильны они, и сочти души верных, что ждут старого клича: «К твоим шатрам, Израиль!» — сочти в Персии — детей тех, кто не вернулся с вернувшимися; сочти братьев, толпящихся на рынках Египта и остальной Африки; сочти еврейских колонистов, отправившихся за счастьем на Запад: в Лодинум и торговые дворы Испании; сочти чистых кровью и прозелитов в Греции и ее островах, в Понте и здесь в Антиохии, а заодно и тех, кого осыпают оскорблениями в тени нечистых стен самого Рима; сочти верующих в Бога обитателей шатров в пустыне, у порога которой мы стоим, и в пустыне за Нилом, за Каспием и дальше в древних землях Гога и Магога; отдели тех, кто ежегодно присылает дары Храму в знак почитания Бога — отдели, чтобы счесть и их. И когда закончишь счет, господин мой, тогда увидишь, сколько мечей ждет тебя; тогда увидишь царство, готовое встретить того, кто «будет производить суд и правду на земле» — в Риме так же, как на Сионе. И вот тебе ответ: Что может Израиль, то может и Царь.

Это была величественная и живо написанная картина.

На Ильдерима она подействовала, как звук трубы.

— О, если бы я мог снова стать молодым! — воскликнул он, вскакивая.

Бен-Гур сидел неподвижно. Он понимал, что речь призывает его посвятить жизнь и богатство таинственному Существу, концентрировавшему в себе великие надежды Симонида не в меньшей степени, чем подвижника-египтянина. Идея, как мы знаем, была не нова для него, но являлась уже не раз: при рассказе Малуха в Роще Дафны, потом — более отчетливо, — когда Балтазар излагал свое мнение о грядущем царстве, и потом еще раз во время прогулки по Пальмовому Саду, когда он почти принял решение, если еще не принял его. Тогда она являлась и уходила только идеей, вызывавшей более или менее сильное ответное чувство. Не то теперь. Могучий ум посвятил ей себя, вложил в нее всю свою силу, возвел ее в ранг цели,поражающей возможностями и невыразимой святостью. Это было так, будто распахнулась прежде невидимая дверь и залила Бен-Гура светом, зовущим к служению, которое само по себе — высочайшая мечта, служение, уходящее далеко в будущее и обещающее богатую награду и удовлетворение всех желаний. Недоставало последнего толчка.

— Допустим, все это так, о Симонид, — сказал Бен-Гур, — Царь грядет, и царство его будет подобным Соломонову; я готов отдать ему себя самого и все, что имею; более того, я буду исходить из того, что это Божья воля управляла моей жизнью и поразительным ростом твоего состояния; и что же тогда? Будем ли мы и далее подобны слепым строителям? Должны ли ждать, пока явится Царь? Пока пошлет за мной? У тебя — годы и опыт. Ответь.

Симонид отвечал, не медля.

— У нас нет выбора. Это письмо, — он достал послание Мессалы, — это письмо — сигнал к действию. Союз между Мессалой и Гратусом слишком силен для нас, — у нас нет ни влияния в Риме, ни силы здесь. Промедление — смерть. Чтобы судить об их милосердии, взгляни на меня.

Он содрогнулся от ужасного воспоминания.

— Добрый мой господин, — продолжал он, овладев собой.

— Хватит ли у тебя сил — на это дело?

Бен-Гур не понял вопроса.

— Я помню, как привлекал меня мир в дни юности, — продолжал Симонид.

— Однако, — сказал Бен-Гур, — ты оказался способным на великую жертву.

— Да, ради любви.

— Разве жизнь не дает другие столь же сильные причины?

Симонид вскинул голову.

— Есть честолюбие.

— Честолюбие запрещено сыну Израиля.

— Но что ты скажешь о мести?

Искра упала на готовую вспыхнуть страсть; глаза старика сверкнули, руки задрожали, и он выпалил:

— Отмщение — право иудея. Таков закон.

— Верблюд, собака помнят обиду, — громко выкрикнул Ильдерим.

Симонид подхватил нить своей мысли.

— Есть труд — труд ради Царя, — который должен быть сделан до его прихода. Мы не сомневаемся, что Израиль станет его правой рукой, но увы — это мирная рука, забывшая оружие. Среди миллионов не соберешь обученного отряда, не найдешь командира. Наемников Ирода я не считаю — они помогут сокрушить нас. Положение таково, какое нужно Риму и к какому вела его политика; но время перемен близко, скоро пастух наденет доспехи и возьмется за копье и меч, а пасущиеся стада превратятся во львов, вышедших на охоту. Кто-то, сын мой, должен занять место у правой руки Царя. Кто это может быть, если не знакомый с делом?

Лицо Бен-Гура залилось краской, однако он сказал:

— Говори прямо. Дело — одно, а его осуществление — другое.

Симонид пригубил принесенного Эсфирью вина и ответил:

— Шейх и ты, мой господин, будете вождями, каждый со своим войском. Я останусь здесь, продолжая дела и следя за тем, чтобы весенняя пашня не пересохла. Ты отправишься в Иерусалим, а оттуда в глушь, и начнешь набирать бойцов Израиля, делить их на шатры и сотни, отбирать командиров и обучать их; в тайных местах ты будешь создавать армию, которую я буду обеспечивать. Начав с Переи, ты двинешься затем в Галилею, откуда всего лишь шаг до Иерусалима. В Перее у тебя за спиной будет пустыня и Ильдерим. Он владеет дорогами, и никто не проскользнет по ним без твоего ведома. До времени никто не должен знать о том, что замышляется здесь. Моя роль — служебная. С Ильдеримом я говорил. Что скажешь ты?

Бен-Гур взглянул на шейха.

— Все так, как он сказал, сын Гура, — отозвался араб. — Я дал слово, и ему этого достаточно; ты получишь клятву, прочно связывающую меня, надежные руки моего племени и все мое, что может тебе понадобиться.

Три человека — Симонид, Ильдерим и Эсфирь — не отрываясь, смотрели на Бен-Гура.

— Каждому человеку, — отвечал он, сначала печально, — налита чаша удовольствий; рано или поздно он получает ее и пробует или пьет — каждый, но не я. Я вижу, Симонид, и ты, великодушный шейх, куда ведут ваши предложения. Если я приму их и вступлю на этот путь, — прощай мир и связанные с ним надежды! Двери, в которые я мог бы войти, и ворота к спокойной жизни навсегда захлопнутся за мной, ибо на страже их всех стоит Рим; я стану для него вне закона, и его охотники возьмут след; и в глубоких подземельях, в укромнейших пещерах отдаленных гор буду есть я каждую крошку своего хлеба и искать минуту отдыха.

Речь была прервана всхлипываниями. Все обернулись к Эсфири, спрятавшей лицо на плече отца.

— Я не подумал о тебе, Эсфирь, — мягко сказал Симонид, ибо сам он был глубоко тронут.

— Тем лучше, Симонид, — сказал Бен-Гур. — Мужчине легче нести тяжелый рок, когда он знает, что есть кому пожалеть о нем. Позволь мне продолжать.

Внимание слушателей вернулось к нему.

— Я собирался сказать, — продолжал он, — что выбора нет. Остаться здесь — значит принять позорную смерть. Я берусь за дело немедленно.

— Составим ли мы записи? — спросил Симонид, верный деловым привычкам.

— Я полагаюсь на ваше слово.

— И я, — поддержал Ильдерим.

Так просто был заключен договор, изменивший течение жизни Бен-Гура. И почти тут же последний добавил:

— Значит, решено.

— Да поможет нам Бог Авраама! — воскликнул Симонид.

— Только одно, друзья, — уже веселее сказал Бен-Гур. — С вашего позволения, я отложу все дела до конца игр. Маловероятно, чтобы Мессала начал строить козни, не дождавшись ответа прокуратора, а обратное письмо придет не раньше, чем через семь дней. Встреча в цирке — это удовольствие, которое я готов купить ценой любого риска.

Довольный Ильдерим согласился немедленно, Симонид же, не забывавший о делах, добавил:

— Хорошо, за это время, господин, я смогу послужить тебе. Ты говорил о наследстве Аррия. Это имущество?

— Вилла в Мизене и дома в Риме.

— Тогда я предлагаю продать недвижимость и надежно вложить деньги. Дай мне опись имущества, я оформлю бумаги и отправлю агента. Нужно опередить имперских грабителей, по крайней, мере на этот раз.

— Завтра опись будет у тебя.

— Тогда, если ни у кого нет других мнений, труд нынешней ночи сделан, — заключил Симонид.

Ильдерим, довольно расчесывая бороду, добавил:

— И сделан хорошо.

— Еще хлеба и вина, Эсфирь. Мы будем счастливы, если шейх Ильдерим останется с нами до завтра, или пока мы не надоедим ему; а ты, мой господин…

— Пусть приведут лошадей, — сказал Бен-Гур. — Я вернусь в Сад. Сейчас я могу уехать, не рискуя попасться на глаза врагу, к тому же… — он вглянул на Ильдерима, — четверка будет рада видеть меня.

На рассвете он и Малух спешились у входа в шатер.

ГЛАВА IX

Эсфирь и Бен-Гур

Следующей ночью, около четырех часов, Бен-Гур стоял на террасе большого склада вместе с Эсфирью. Под ними, на пристани, бегали, носили грузы и кричали люди, чьи согбенные, напряженные фигуры в свете факелов казались работящими гениями восточных сказок. Готовилась к отправлению очередная галера. Симонид еще не вернулся из своей конторы, где отдавал приказ капитану плыть без остановок до Остии, морского порта Рима, высадить там пассажира и уже без спешки следовать до Валенсии на испанском берегу.

Пассажиром будет агент, отправляющийся распорядиться наследством дуумвира Аррия. Когда корабль отдаст швартовы и выйдет в плавание, Бен-Гур безвозвратно ступит на путь, назначенный прошлой ночью. Если он намерен расторгнуть договор с Ильдеримом, времени для этого осталось немного. Он свободен, и довольно сказать слово.

Такие мысли могли проноситься в эти минуты в его голове. Он стоял, скрестив руки и глядя на сцену внизу, как человек, спорящий сам с собой. Молодой, красивый, богатый, едва покинувший патрицианские круги Рима — нетрудно предположить, что противопоставлялось тяжелому долгу и опасному честолюбию отверженного. Нам ясны все доводы: безнадежность соперничества с цезарем, неуверенность во всем, связанным с Царем и его пришествием; комфорт, почести, положение, покупаемые без труда, как товар на рынке; и сильнее всего — чувство заново обретенного дома и друзей, чье общество сделает дом приятным. Только те, кто долго бывал бесприютен, знают силу последнего соблазна.

Добавим, что миру, всегда нашептывающему слабым: «Постой, успокойся,» — помогала сейчас стоящая рядом с Бен-Гуром.

— Ты бывала в Риме? — спросил он.

— Нет, — ответила Эсфирь.

— Хотела бы поехать?

— Не думаю.

— Почему?

— Я боюсь Рима, — отвечала она дрогнувшим голосом.

Он взглянул — а точнее, опустил глаза на нее, потому что рядом с ним девушка казалась не больше ребенка. В мерцающем свете, он не различал лица, даже силуэт размывали тени. Он вспомнил Тирзу и почувствовал внезапный прилив нежности — точно так же стояла с ним на крыше потерянная сестра в утро перед случаем с Гратусом. Бедная Тирза! Где она сейчас? Эсфирь находилась в выгодном положении. Пусть не как к сестре, но он никогда не сможет относиться к ней, как к рабыне; а то, что она — рабыня делает его только более внимательным и чутким.

— Я не могу думать о Риме, — продолжала она, овладев голосом, — как о городе дворцов и храмов, наполненном людьми; для меня это монстр, завладевший одной из прекраснейших земель и лежащий на ней, высасывая соки — монстр, которому невозможно сопротивляться, хищник, пьяный от крови. Зачем…

Она запнулась, опустила глаза, остановилась.

— Продолжай, — ободряюще сказал Бен-Гур.

Она придвинулась ближе, снова подняла глаза и сказала:

— Зачем ты делаешь его своим врагом? Почему не жить с ним в мире? Ты много страдал, но выдержал испытания. Скорбь сократила твою молодость, так неужели ты должен посвятить ей всю жизнь без остатка?

Казалось, девичье лицо светлеет и приближается. Он склонился и тихо спросил:

— Что бы ты хотела, Эсфирь?

Мгновение она колебалась, потом спросила в ответ:

— Твоя собственность близ Рима, это дом?

— Да.

— Красивый?

— Прекрасный. Дворец среди садов, фонтаны, укромные уголки, холмы, увитые виноградом и такие высокие, что с них видны Неаполь и Везувий, синий морской простор в белых точках парусов. По соседству находится летняя резиденция цезаря, но в Риме говорят, что вилла Аррия лучше.

— А жизнь там спокойная?

— Нигде нет таких спокойных солнечных дней и лунных ночей, разве что приедут гости. Теперь, когда старый владелец умер, а я здесь, ничто не нарушает тишину — ничто, кроме шепота слуг, пересвиста птиц да журчания фонтанов; там не бывает перемен, только старые цветы увядают и теряют лепестки, а новые наливаются бутонами и расцветают, да солнечный свет сменяется легкой тенью, когда по небу пробегает облачко. Эта жизнь, Эсфирь, была для меня слишком спокойной. Мне не давало покоя чувство, что я, которому так много нужно сделать, впадаю в ленивые привычки, связываю себя шелковыми цепями и через какое-то время — не слишком долгое — умру, не сделав ничего.

Она отвернулась к реке.

— Почему ты спросила?

— Господин мой…

— Нет-нет, Эсфирь, не так. Называй меня другом — братом, если хочешь; я не господин твой и не буду им никогда. Называй меня братом.

Он не видел ни краски удовольствия, залившей лицо, ни света глаз, улетевшего в речную темь.

— Я не могу понять, — сказала она, — натуру, предпочитающую жизни, которую ты ведешь, жизнь…

— Полную насилия и, быть может, крови, — закончил он.

— Да, натуру, предпочитающую эту жизнь жизни на прекрасной вилле.

— Ты ошибаешься, Эсфирь. Я не предпочитаю. Увы! Римляне не благодушны. Я следую необходимости. Остаться здесь, значит умереть; поехать туда — тоже: отравленный кубок, удар наемного убийцы, или судейский приговор, купленный до суда. Мессала и прокуратор Гратус богаты награбленным состоянием моего отца, и теперь они сильнее стремятся удержать, чем тогда — захватить. Мирное разрешение невозможно, ибо оно открыло бы слишком многое. И значит… значит… О Эсфирь, если бы я мог купить мир, не уверен, что сделал бы это. Я не верю в возможность мира для себя, не верю даже в сонливую сень и сладкий воздух мраморных портиков старой виллы — кто бы ни был там со мной, помогая влачить ношу дней, какой бы ни была ее мирная любовь. Мир невозможен, пока моя семья не найдена. А если я найду их и узнаю, каким страданиям они подверглись, разве не должны быть наказаны виновные? О, если бы я мог уснуть и видеть сны? Но самая великая любовь не защитит меня от мук совести.

— И неужели, — спросила она голосом, дрожащим от чувства, — ничего, совсем ничего нельзя сделать?

Бен-Гур взял ее за руку.

— Тебя так тревожит моя судьба?

— Да, — просто ответила она.

Ее рука была теплой и такой маленькой, что терялась в его ладони. Он чувствовал ее дрожь. Потом явилась египтянка, столь непохожая на эту малышку, такая высокая, насмешливая, с такими обманчивыми комплиментами, с таким острым умом, такой чудесной красотой и колдовскими манерами. Он поднес руку к губам и опустил снова.

— Ты будешь мне второй Тирзой, Эсфирь.

— Кто она?

— Моя маленькая сестра, похищенная римлянами, которую я должен найти, прежде чем смогу узнать покой и счастье.

В это мгновение на террасу упал луч, осветивший слугу, который катил кресло Симонида к двери. Они подошли к купцу.

И в это же мгновение швартовы галеры были отданы, она развернулась и в свете факелов, под крики веселых моряков поспешила в море — оставляя Бен-Гура пути ГРЯДУЩЕГО ЦАРЯ.

ГЛАВА X

Объявление о гонке колесниц

За сутки до игр, ровно в полдень, все имущество Ильдерима, необходимое для гонок, было доставлено в помещения при цирке. Заодно араб прихватил много другого имущества, а также слуг, хорошо вооруженных телохранителей на конях, заводных лошадей, скот, верблюдов с поклажей; одним словом, переезд из Сада напоминал миграцию целого племени. Встречные на дороге не упускали возможности посмеяться над пестрой процессией, однако шейх, при всей его вспыльчивости, нисколько не обижался на грубость горожан. Если за ним наблюдали, как были основания предполагать, информатор сообщит о полуварварском зрелище прибытия на игры. Римляне будут смеяться, город получит развлечение, но ему-то что? К следующему утру далеко в пустыню уйдет караван, уносящий все, что было ценного в Саду — все кроме того, что может понадобиться для успеха четверки. Фактически он уже в дороге домой; шатры убраны, довар более не существует; через двенадцать часов все будет вне досягаемости возможной погони. Никто не бывает в такой безопасности, как поднимаемый на смех; хитрый араб знал это.

Ни он, ни Бен-Гур не переоценивали влияния Мессалы; однако оба полагали, что находятся в относительной безопасности лишь до встречи в цирке; потерпев поражение там, особенно поражение от Бен-Гура, он будет готов на все, даже не ожидая советов Гратуса. Исходя из этого они и составляли свои планы, готовясь к немедленному бегству. Теперь же скакали рядом в прекрасном расположении духа, уверенные в завтрашнем успехе.

По дороге к ним присоединился Малух. Верный малый не подавал никаких признаков, позволявших заключить об осведомленности в отношениях между Бен-Гуром и Симонидом или тройственном союзе. Он обменялся обычными приветствиями и извлек какую-то бумагу, говоря шейху:

— Вот сообщение организатора игр, только что составленное, где ты найдешь своих лошадей, объявленных к соревнованиям. Здесь также твой номер. Не ожидая до завтра, добрый шейх, я поздравляю тебя с победой.

Он подал бумагу, предоставляя арабу ознакомиться с ней, а сам обратился к Бен-Гуру:

— И тебе, сын Аррия, мои поздравления. Теперь ничто не помешает твоей встрече с Мессалой. Все условия состязаний соблюдены. Я удостоверился в этом у самого организатора.

— Благодарю тебя, Малух, — сказал Бен-Гур.

Малух продолжал:

— Твой цвет белый, а у Мессалы — алый с золотом. Выбор цвета уже виден: мальчишки торгуют на улицах белыми ленточками; завтра каждый араб и еврей в городе будут носить их. В цирке ты увидишь, что белый честно поделил галереи с красным.

— Галереи, но не трибуну над воротами Помпея.

— Нет, там будет править алый с золотом. Но если мы победим, — Малух хихикнул, наслаждаясь предвкушением, — если мы победим, как затрясутся вельможи! Они будут ставить, следуя обычному пренебрежению всем неримским, два, три, пять против одного на Мессалу, потому что он римлянин, — понижая голос почти до шепота, он добавил: — не подобает еврею, у которого хорошее место в Храме, вкладывать деньги в такое предприятие, но, скажу по секрету, у меня есть друг за консульской ложей, который будет принимать предложения трех к одному, пяти или десяти — безумие может дойти и до этого. У меня есть распоряжение выделить ему под это до шести; тысяч шекелей.

— Нет, Малух, — сказал Бен-Гур, — римлянин будет биться об заклад только на римские деньги. Если ты встретишь своего друга нынче вечером, предоставь ему сестерции в таком количестве, какое сочтешь нужным. И смотри, Малух, пусть он получит указания искать пари с Мессалой и поддерживающими его; четверка Ильдерима против четверки Мессалы.

Малух на мгновение задумался.

— В результате всеобщий интерес сосредоточится на состязании между вами.

— Это именно то, чего я хочу.

— Понимаю, понимаю.

— Да, Малух, если хочешь послужить мне на совесть, помоги сосредоточить все глаза на нас — Мессале и мне.

Малух быстро ответил:

— Это можно сделать.

— Так пусть это будет сделано, — сказал Бен-Гур.

— Тут лучше всего помогут огромные ставки; и если их примут — тем лучше.

Малух испытующе смотрел на Бен-Гура.

— Разве не вправе я компенсировать награбленное ими? — сказал Бен-Гур, отчасти для себя самого. — Другой возможности не представится. И если я лишу его состояния вместе со славой! Праотец наш Иаков не сочтет себя оскорбленным.

Выражение волевой решимости сковало его красивое лицо, придав больше веса последовавшим словам.

— Да, так тому и быть. Слушай, Малух! Не экономь сестерции. Поднимай их до талантов, если найдутся готовые принять такой вызов. Пять, десять, двадцать талантов; хоть пятьдесят, если пари будет с самим Мессалой.

— Это огромная сумма, — сказал Малух. — Нужно будет обеспечение.

— Ты его получишь. Иди к Симониду и скажи, что я хочу это устроить. Скажи ему, что мое сердце жаждет уничтожить врага, и что случай представляет такие превосходные возможности, что я готов играть. С нами Бог наших отцов. Вперед, Малух. Не дай этому случаю ускользнуть.

Малух с большим удовольствием раскланялся и тронул коня, но тут же вернулся.

— Прости, — сказал он Бен-Гуру. — Еще одно дело. Мне не удалось подобраться к колеснице Мессалы самому, но другой измерил ее за меня. По его докладу, ступица на ладонь выше твоей.

— На ладонь! Так много? — ликующе воскликнул Бен-Гур.

Затем он наклонился к Малуху.

— Ты сын Иуды, Малух, и верен своему роду. Добудь себе место на галерее над Триумфальной Аркой, да как можно ниже. Смотри за поворотами, потому что коль уж за мной преимущество во всем, то… Нет, Малух, не буду говорить. Просто займи там место и смотри внимательно.

В этот момент раздался вопль Ильдерима:

— Что! Клянусь величием Божиим! Что это?

Он толкнул своего коня ближе к Бен-Гуру, указывая пальцем на листок.

— Прочти, — сказал Бен-Гур.

— Нет, лучше ты.

Бен-Гур взял бумагу, подписанную префектом провинции, как организатором игр, и выполняющую функции современной программки. Она сообщала публике, что сначала состоится необычайно пышная процессия, что за процессией последует обычное чествование бога Конса, после чего начнутся игры: бег, прыжки, борьба, кулачный бой — каждый в установленном порядке. Указывались имена атлетов, их национальности и школы; состязания, в которых они принимали участие, завоеванные призы и призы, предлагаемые в данных играх, — в последнем пункте крупными цифрами обозначались суммы денег, что говорило об уходе дней, когда венка из сосны или лавра было довольно для победителя.

По этим частям программы Бен-Гур лишь скользнул беглым взглядом. Наконец он дошел до состязаний колесниц. Любители героического спорта заверялись, что им будут показаны Орестеевы игры, невиданные доселе в Антиохии. Город устраивал зрелище в честь консула. Сто тысяч сестерциев и лавровый венок ждали победителя. Далее следовали имена участников. Всего их было шесть — все на четверках; а для большей зрелищности все они будут стартовать одновременно. Далее описывалась каждая четверка.

I. Четверка Лисиппа Коринфянина — двое серых, гнедой и вороной; выступали в Александрии в прошлом году и в Коринфе, где победили. Возничий Лисипп. Цвет желтый.

II. Четверка Мессалы из Рима — двое белых, двое вороных; победители в цирке Максима в прошлом году. Возничий Мессала. Цвета алый с золотом.

III. Четверка Клеанта Афинянина — трое серых, один гнедой; победители в Ишмийских играх прошлого года. Возничий Клеант. Цвет зеленый.

IV. Четверка Дикея Византийца — два вороных, один серый, один гнедой; победители этого года в Византии. Возничий Дикей. Цвет черный.

V. Четверка Адметия Сидонянина — все серые. Трижды выступали в Цезарии и трижды побеждали. Возничий Адметий. Цвет голубой.

VI. Четверка Ильдерима, шейха пустыни. Все гнедые; первые состязания. Возничий Бен-Гур, еврей. Цвет белый.

Возничий Бен-Гур, еврей!

Почему это имя вместо Аррия?

Бен-Гур поднял глаза на Ильдерима. Он понял причину восклицания араба. Оба пришли к одному заключению.

Рука Мессалы!

ГЛАВА XI

Ставки

Утро еще не успело спуститься на Антиохию, а уж Омфалус близ центра города превратился в бурлящий ключ, из которого во всех направлениях, но преимущественно вниз, к Нимфеуму, и на восток и запад вдоль колоннады Ирода, текли потоки людей, ибо это время было посвящено Бахусу и Аполлону.

Нигде это время не могло быть проведено лучше, чем на огромных крытых улицах, представлявших собой буквально многие мили портиков, высеченных из мрамора и отполированных до последней степени совершенства. Тьма была изгнана отовсюду; смех, пение и крики не иссякали, умножаясь эхом в гротах и превращаясь в слитный шум.

Множество представленных национальностей могли бы удивить чужака, но не жителя Антиохии. Среди многочисленных миссий великой империи не последними казались смешение людей и знакомство чужестранцев. А значит, люди снимались с места и шли, беря с собой свои костюмы, обычаи, речь и богов; и там, где им нравилось, они останавливались, обзаводились делом, строили дома, возводили алтари и — оставались тем, чем были дома.

Была, впрочем, этим вечером одна особенность, которой не упустил бы никакой наблюдатель. Почти на каждом прохожем был цвет того или иного из возничих, объявленных на завтрашние состязания. Иногда это был шарф, иногда значок, часто лента или перо, но в любом случае это означало, за кого болел обладатель; так зеленый цвет был на друзьях Клеанта Афинянина, а черный — приверженцах византийца. Обычай известен едва ли не со времен Ореста и, между прочим, достоин изучения, как одно из чудес истории, иллюстрирующих, на какие крайности может толкать человека глупая прихоть.

Наблюдатель, привлеченный цветами болельщиков, вскоре пришел бы к выводу, что преобладают три: зеленый, белый и алый с золотом.

Но оставим улицы и перенесемся ненадолго в островной дворец.

Пять больших канделябров в салоне только что зажжены. Сборище, преимущественно, то же, что уже описывалось в связи с этим местом. На диване по-прежнему спящая смена кутил и груда одеяний, а от столов доносится тарахтение костей и стук стаканчиков. Однако большая часть компании не занята ничем. Они бродят без цели, зевают до дрожи да останавливаются, чтобы обменяться пустыми замечаниями. Хорошая ли ожидается погода? Закончены ли приготовления? Отличаются ли правила цирка Антиохии от правил римского цирка? На самом деле, молодежь томится. Их нелегкий труд совершен: мы нашли бы их таблички — сумей мы взглянуть на них — исписанными ставками на состязания в беге, борьбе, кулачном бое — на все, кроме гонок колесниц.

Почему же такое исключение?

Милый читатель, они не нашли никого, кто рискнул бы хоть динарием против Мессалы.

А в салоне нет других цветов.

Никто не представляет его поражения.

Как, — скажут они, — разве он не превосходно тренирован? Не учил ли его имперский ланиста? Разве его кони не пришли первыми в Риме? И потом — ну да! — он римлянин!

В углу, развалившимся на диване, можно увидеть самого Мессалу. Вокруг сидят и стоят почитатели, развлекающие его вопросами. Тема, разумеется, одна.

Входят Друз и Сесилий.

— Ох! — восклицает юный князь, бросаясь на диван у ног Мессалы, — клянусь Бахусом, я устал.

— Откуда вы? — спрашивает Мессала.

— С улиц; были на Омфалусе и за ним. Реки народу; этот город еще не знал такого. Говорят, завтра в цирке можно будет увидеть весь мир.

Мессала презрительно смеется.

— Идиоты! Клянусь Поллуксом! Они не видели игр, на которых устроителем — цезарь. Но мой Друз, нашли вы что-нибудь?

— Ничего.

— Эй, ты забыл, — сказал Сесилий.

— Что? — не понял Друз.

— Процессию белых.

— О великие боги! — восклицает Друз, подскакивая. — Мы встретили шайку белых, и даже со знаменем. Но — ха-ха-ха!

Он лениво упал на подушки.

— Жестокий Друз — нам любопытно, — говорит Мессала.

— Подонки пустыни, мой Мессала, и пожиратели отбросов из Храма Иакова в Иерусалиме. Что мне было делать с ними?

— Нет, — говорит Сесилий, — Друз боится насмешек, да я не боюсь, мой Мессала.

— Ну так говори ты.

— Мы остановили их и…

— Предложили поставить, — Друз не пожелал отдавать инициативу своему юному спутнику. — И — ха-ха-ха! Какой-то малый с чересчур тесной кожей на лице вышел вперед и — ха-ха-ха! — сказал: «Да». Я достаю таблички. «На кого ставишь?» «На Бен-Гура, еврея». «Сколько?» Он отвечает «Один… один…» Прости, Мессала. Клянусь Юпитеровым громом, мне нужно отсмеяться! Ха-ха-ха!

Слушатели подались вперед.

Мессала взглянул на Сесилия.

— Один шекель, — сказал тот.

— Шекель! Шекель!

Взрыв презрительного смеха сопровождал эти слова.

— И что же Друз? — спросил Мессала.

Выкрики, донесшиеся от дверей, отвлекли внимание туда, и поскольку шум там не прекращался, а, напротив, становился громче, даже Сесилий рванулся прочь, задержавшись лишь чтобы сказать:

— Благородный Друз, мой Мессала, убрал табличку и — по терял шекель.

— Белый! Белый!

— Дайте ему пройти!

— Сюда! Сюда!

Эти и подобные восклицания наполнили салон, прервав все другие разговоры. Игроки в кости бросили стаканчики; спящие просыпались, терли глаза и впопыхах доставали таблички.

— Я предлагаю тебе…

— А я…

— Я…

Так тепло был встречен почтенный еврей, попутчик Бен-Гура от Кипра. Он вошел, серьезный, спокойный, вежливый. Его балахон и тюрбан были белы без единого пятнышка. Кланяясь и улыбаясь, он медленно продвигался к центральному столу. Очутившись там, солидно подобрал балахон, сел и помахал рукой. Блеск камня на пальце немало помог установить молчание.

— Римляне, благороднейшие римляне, я приветствую вас! — сказал он.

— Проще, ради Юпитера! Кто он? — спросил Друз.

— Израильская собака… зовут Санбалат… — поставщик армии; живет в Риме; несметно богат; разбогател, заключая контракты на поставки, которые никогда не выполнялись. Однако, крутится, как паук в паутине. Не зевай, клянусь поясом Венеры, мы должны подцепить его!

С этими словами Мессала поднялся и, сопровождаемый Друзом, присоединился к окружающей поставщика толпе.

— До меня дошли слухи, — говорил тот, доставая таблички и раскладывая на столе с самым деловым видом, — что во дворце испытывают большие неудобства из-за отсутствия желающих поставить против Мессалы. Богам, знаете ли, нужно делать жертвы; и вот я здесь. Мой цвет вы видите; приступим же к делу. Сначала соотношение, потом суммы. Что вы можете предложить?

Слушатели, похоже, растерялись от такого напора.

— Торопитесь, — сказал он. — У меня назначена встреча с консулом.

Шпора возымела действие.

— Два против одного, — выкрикнуло с полдюжины голосов.

— Что? — изумился поставщик. — Всего лишь два против одного? И вы — римляне?

— Так возьми три.

— Три, говорите вы? Но ведь я всего лишь еврейская собака! Дайте мне четыре.

— Четыре, — не выдержал насмешки какой-то мальчик.

— Пять, дайте мне пять, — немедленно выкрикнул поставщик.

Стало очень тихо.

— Консул, ваш и мой господин, ждет меня.

Бездействие становилось неловким для многих.

— Пусть будет пять, — ответил один голос.

По рядам прошел радостный шум, потом они раздались, и вышел Мессала.

— Пусть будет пять, — сказал он.

Санбалат улыбнулся и приготовился писать.

— Если цезарь умрет завтра, — сказал он, — империя не останется вдовой. Есть по крайней мере один, у кого станет духа занять его место. Дай мне шесть.

— Шесть, — ответил Мессала.

Римляне зашумели сильнее.

— Пусть будет шесть, — повторил Мессала, — шесть против одного — разница между римлянином и евреем. И получив свое, о ненавистник свинины, не мешкай. Сумму — и быстро. Консул может послать за тобой, и вдовой останешься ты.

Санбалат холодно выслушал взрыв смеха, сделал запись и показал Мессале.

— Читай, читай! — требовали все.

И Мессала прочитал:

«Гонки колесниц. Мессала из Рима, заключает пари с Санбалатом, также из Рима, что он обойдет Бен-Гура, еврея. Ставится двадцать талантов в соотношении шесть к одному против Санбалата.

Свидетели: САНБАЛАТ.»

Все замерли в немой сцене. Мессала уставился в табличку, а все остальные глаза, широко раскрывшись, глядели на него. Он чувствовал взгляды и быстро соображал. Совсем недавно он стоял на том же месте, так же собрав вокруг соотечественников. Они помнят. Если он откажется подписать, репутация героя потеряна. Но подписать он не может; у него нет сотни талантов, нет и пятой части этой суммы. Вдруг все мысли исчезли, он стоял безмолвный и бледный. Наконец пришла спасительная идея.

— Ты, еврей, — сказал он, — где твои двадцать талантов? Покажи.

Ироническая улыбка Санбалата стала еще шире.

— Вот, — ответил он, протягивая Мессале бумагу.

— Читай, читай! — зашумели вокруг.

И снова Мессала читал:

«В Антиохии Таммуза 16й день.

Податель сего, Санбалат из Рима, по первому требованию получит от меня пятьдесят талантов в монете цезаря.

СИМОНИД.»

— Пятьдесят талантов, пятьдесят талантов! — эхом прокатилось по изумленной толпе.

Тут на помощь кинулся Друз.

— Клянусь Геркулесом! — кричал он. — бумага лжет, и еврей — лжец. Кто, кроме цезаря, располагает пятидесятые талантами? Долой наглого белого!

Крик был гневен и гневно повторен, но Санбалат не трогался с места, и чем дольше он ждал, тем сильнее раздражала римлян его улыбка. Наконец заговорил Мессала.

— Тихо! По одному, соотечественники, по одному ради любви к древнему имени римлянина.

Передышка вернула ему ощущение превосходства.

— Ты, обрезанная собака! — продолжал он, — я дал тебе шесть против одного, не так ли?

— Да, — спокойно ответил еврей.

— Ну так дай мне назвать сумму.

— Изволь, если она не будет слишком мелкой.

— Тогда пиши пять вместо двадцати.

— Столько у тебя есть?

— Клянусь матерью Богов, я покажу тебе расписки.

— Нет, слова такого бравого римлянина довольно. Только доведи до ровного счета — я бы написал шесть.

— Пиши.

Они обменялись расписками.

Санбалат немедленно встал и осмотрелся. Улыбку сменила ухмылка. Никто лучше него не знал, с кем он имеет дело.

— Римляне, — сказал он, — ставлю пять талантов против пяти талантов, что белый победит. Я против вас всех — если вы осмелитесь.

Он снова удивил их.

— Что? — воскликнул он громче. — Так значит, завтра в цирке будут говорить, что израильский пес вошел во дворец, полный римской знати, — отрасли цезаря среди прочих — поставил против всех пять талантов, но у них не хватило смелости принять вызов?

Это было невыносимо.

— Довольно, наглец! — сказал Друз, — пиши и оставь на столе; завтра, если у тебя в самом деле окажется столько денег, чтобы бросить на ветер, я, Друз, обещаю, что твой вызов будет принят.

Санбалат снова сделал запись и, встав, сказал, невозмутимый, как прежде:

— Смотри, Друз, я оставляю тебе свой вызов. Когда он будет подписан, пошли мне в любой момент до начала гонок. Меня можно будет найти рядом с консулом над воротами Помпея. Мир тебе; мир всем вам.

Он поклонился и вышел, не обращая внимания на посылаемые вдогонку издевательства.

Несмотря на поздний час, история колоссального пари облетела весь город. Бен-Гур, ложась спать рядом с лошадьми, услышал и о ставках, и о том, что Мессала рискнул всем своим состоянием.

Никогда он не засыпал так спокойно, как в эту ночь.

ГЛАВА XII

Цирк

Цирк Антиохии, стоящий на правом берегу реки почти напротив острова, в плане ничем не отличался от других строений этого рода.

Игры были в полном смысле подарком публике, то есть вход для всех был свободный, и как ни огромно было сооружение, страх не достать места был столь велик, что еще за день до открытия игр множество народа собралось в округе, раскинув временный лагерь, напоминавший стоянку целой армии.

Ровно в полночь открыли входы, и толпа рванулась внутрь, занимая места, с которых их обладателей могло согнать только землетрясение или армия с копьями наперевес. Люди провели ночь на скамьях, там же позавтракали, и закрытие игр застало их там же и столь же жадными до зрелищ, как в самом начале.

Чистая публика, заказавшая специальные места, двинулась к цирку после первого часа утра; среди нее выделялись своими паланкинами и ливрейными слугами самые знатные и богатые.

Ко второму часу из города текла бесконечная и неисчислимая человеческая река.

Как только гномон официальных часов в цитадели указал половину второго часа, легион при всех регалиях и с развернутыми штандартами спустился с горы Сульфия; и когда замыкающая шеренга последней когорты вошла на мост, Антиохия обезлюдела совершенно — цирк не мог вместить всех, но тем не менее все отправились к цирку.

Великое сборище на берегу наблюдало отправление консула с острова на государственной барже. Встреча сановника легионом на краткий миг переместила внимание с цирка на себя.

К третьему часу публика собралась, трубы призвали к тишине, и немедленно взгляды ста тысяч зрителей обратились к сооружению, образующему восточную часть здания.

Его основание членилось посредине сводчатым проходом, именуемым воротами Помпея, над которым, на трибуне, пышно украшенной военными штандартами, торжественно восседал консул. По обе стороны ворот основание делилось на стойла, называемые карцерами, каждый из которых запирался массивными воротами на лепных колоннах. Над стойлами лежал карниз с низкой балюстрадой, за которым амфитеатром поднимались места, занятые разодетой знатью. Сооружение занимало всю ширину цирка, а по бокам его возвышались башни, помимо чисто декоративных функций несущие велариум, или пурпурный навес, натянутый между ними и затеняющий весь этот сектор, — целесообразность чего становилась тем очевиднее, чем выше поднималось солнце.

Описанное строение, между прочим, может весьма облегчить читателю понимание остального внутреннего устройства цирка. Ему достаточно представить себя сидящим вместе с консулом на трибуне, лицом на запад, где все оказывается у него на виду.

Посмотрев направо или налево, он увидит главные входы, очень просторные и охраняемые башнями и воротами.

Прямо под ним находится арена — площадка определенных размеров, посыпанная мелким белым песком. Там пройдут все испытания, кроме состязаний в беге.

Дальше на запад стоит мраморный пьедестал, несущий три конических колонны из серого камня, покрытые обильной резьбой. Многие глаза будут устремлены на эти колонны, ибо это первый пункт, обозначающий начало и конец состязаний колесниц. За пьедесталом, оставляя проход и пространство для алтаря, тянется стена десяти-двенадцати футов толщиной и пяти-шести высотой, простирающаяся ровно на две сотни ярдов, или один олимпийский стадий. У дальнего, или западного конца стены находится еще один пьедестал с колоннами, обозначающий второй пункт.

Колесницы выйдут на старт справа от первого пункта и будут двигаться, оставляя стену слева от себя. Таким образом, начальная и конечная точки находятся как раз напротив консульской трибуны, что делает его место самым удобным в цирке.

Теперь, если читатель, который по-прежнему предполагается сидящим над воротами Помпея, поднимет взгляд от наземной планировки, первым, что привлечет его внимание, будет обозначение внешней границы беговой дорожки — массивная гладкая стена пятнадцати-двадцати футов высотой с такой же балюстрадой, как над карцерами, или стойлами на востоке. Этот балкон прерывается в трех местах, чтобы обеспечить проходы — два на севере и один на западе; последний богато украшен и называется Триумфальной аркой, потому что по завершении игр через него выходят победители, увенчанные и сопровождаемые эскортом.

На западе балкон полукольцом охватывает конец дорожки, и над ним надстроены две галереи.

Сразу за балюстрадой расположены первые скамьи, за которыми возвышаются следующие ряды, представляющие сейчас несравненное зрелище — огромное пространство, красное и блестящее от человеческих лиц и расцвеченное пестрыми одеждами.

Западные секторы, начиная от линии, где кончается тент, занимает обычная публика.

Получив полное представление об интерьере цирка в момент, когда прозвучали трубы, читатель должен теперь представить себе огромное количество народа, замершего и затаившего дыхание в ожидании начала.

От ворот Помпея на востоке раздается согласное пение голосов и музыкальных инструментов. Вот выходит хор, открывающий процессию и игры; за ним, в мантиях и гирляндах, шествуют организатор и городские власти, дающие праздник; далее — боги на больших носилках или четырехколесных, богато украшенных тележках; за ними — участники соревнований, каждый в том костюме, в котором будет бежать, бороться, прыгать, биться на кулаках или править колесницей.

Зрелище прекрасное и впечатляющее. Перед шествием, как буруны перед носом лодки, бежит волна приветственных криков, и если немые боги никак не реагируют на встречу, то организатор и его товарищи не столь равнодушны.

Атлеты встречаются еще более бурно, ибо среди зрителей нет ни одного, кто не поставил бы на них хоть грош. И примечательно, как по мере прохождения выявляются фавориты — либо имена их громче слышатся в общем реве, либо они богаче награждаются падающими с балкона венками и гирляндами.

Если для кого-то сравнительная популярность разных видов состязаний среди публики еще оставалась вопросом, то теперь он разрешен. К великолепию колесниц и потрясающей красоте лошадей возничие добавляют свои мужественные фигуры, завершающие очарование зрелища. Их короткие туники без рукавов сшиты из тончайшего полотна назначенных цветов. Всадники сопровождают каждого, за исключением Бен-Гура, который по какой-то причине — вероятно, из-за недоверчивости — предпочел ехать один; на головах у всех, кроме него, — шлемы. Когда колесницы приближаются, зрители встают на скамьи, шум нарастает, и чуткое ухо может различить в нем пронзительный женский и детский визг; летящие с балконов цветы превращаются в ливень, до краев заливающий колесницы. Даже лошадям достается немалая толика приветствий, к которым они не менее восприимчивы, чем их хозяева.

Очень скоро выясняется, как и с участниками других состязаний, что одни пользуются большей популярностью, чем другие; а затем следует открытие, что почти каждый из занимающих скамьи, — женщины и дети равно, как мужчины, — носит цвета, чаще всего обозначенные лентой на груди или в волосах: зеленый, голубой, а в основной массе — белый либо алый с золотом.

На современных бегах, где делаются ставки, предпочтение отдается качеству лошадиных статей; здесь, однако, все определяет национальность. Если византиец или сидонец получили малую поддержку, причиной того — малое представительство на скамьях их городов. С другой стороны, греки, хоть их и много, разделились между коринфянином и афинянином, из-за чего так мало зеленого и желтого. Алый с золотом Мессалы был бы не в лучшем положении, если бы граждане Антиохии, чье лизоблюдство вошло в поговорку, не присоединились к римлянам, избрав цвета их фаворита. Остались сирийцы, евреи и арабы, чья вера в благородную кровь шейховой четверки, смешавшись с ненавистью к римлянам, которых они более всего на свете хотели бы увидеть побежденными и униженными, облачилась в белое и составила самую шумную, да, пожалуй, и самую многочисленную фракцию.

Когда колесницы выходят на беговую дорожку, возбуждение нарастает; у второго пункта, где, особенно на галереях, белый цвет доминирует, люди расходуют весь остаток цветов и сотрясают воздух криками:

— Мессала! Мессала!

— Бен-Гур! Бен-Гур!

Когда процессия минует, болельщики садятся на свои места и возобновляют разговоры.

— Клянусь Бахусом! Разве он не красив? — восклицает женщина, чей романтизм выдает развевающаяся в волосах лента.

— А как великолепна колесница! — отвечает сосед той же ориентации. — Сплошные слоновая кость и золото. Клянусь Юпитером, он победит!

Скамья за ними придерживается иного мнения.

— Сто шекелей на еврея!

Голос высок и пронзителен.

— Не будь опрометчив, — шепчет осторожный друг. — Дети Иакова не сильны в играх гоев, которые слишком часто мерзки в глазах Господа.

— Верно, но видел ли ты такое хладнокровие? А какие у него руки!

— А какие кони, — поддерживает третий.

— И, между прочим, — добавляет четвертый, — говорят, что он владеет всеми римскими штучками.

Апологию завершает женщина:

— Да, и он даже красивее римлянина.

Так ободренный, энтузиаст кричит снова:

— Сто шекелей на еврея!

— Глупец, — отвечает антиохиец со скамьи далеко впереди. — Известно ли тебе, что против него поставлено пятьдесят талантов, шесть к одному, на Мессалу? Спрячь свои шекели, пока Авраам не разорвал тебя, поднявшись из гроба.

— Ха-ха, антиохский осел! Перестань вопить. Ты-то знаешь, что ставил сам Мессала?

Таков был ответ.

И таковы были не всегда добродушные перепалки.

Когда, наконец, шествие закончилось и было снова поглощено воротами Помпея, Бен-Гур знал, что молитва его услышана.

Глаза Востока обращены к состязанию между ним и Мессалой.

ГЛАВА XIII

Старт

К трем часам по современному стилю вся программа, за исключением гонок колесниц, была завершена. Организатор, мудро заботясь об удобстве зрителей, выбрал это время для перерыва. Немедленно были открыты вомитории, и все, кто мог, поспешили к портику, где расположились рестораторы. Те | же, кто остался на своих местах, зевали, сплетничали, обсуждали соревнования и ставки и, забыв все прочие разграничения, разделились на два класса: выигравших счастливчиков и мрачных проигравших.

Впрочем, показался и третий класс, состоявший из тех, кто интересовался только гонками и выбрал время перерыва,; чтобы занять резервированные места. Среди последних был и Симонид с друзьями, чьи места находились напротив консульской ложи.

Кресло купца привлекло интерес зрителей. Кто-то назвал имя. Подхваченное, оно побежало по трибунам, люди карабкались на скамьи, чтобы взглянуть на того, о ком ходили рассказы, так перемешавшие удачу с несчастьем, как ни в какой другой известной Востоку истории.

Ильдерима тоже узнали и тепло приветствовали, но никто не знал ни Балтазара, ни двух женщин, следовавших за ним, закутавшись в покрывала.

Народ почтительно дал дорогу, и распорядители усадили вновь прибывших у балюстрады над ареной. Позаботившись заранее о комфорте, они воспользовались теперь подушками и скамеечками для ног.

Женщинами были Ира и Эсфирь.

Будучи усажена, последняя бросила испуганный взгляд на цирк и плотнее завернулась в покрывало, тогда как египтянка, дав покрывалу упасть на плечи, подставила себя взглядам окружающих и сама оглядывалась с непринужденностью женщины, давно и часто бывающей в обществе.

Не успели наши знакомые осмотреться, как появились работники, натягивающие поперек арены от балкона к балкону мелованую веревку.

Почти одновременно шесть человек вошли через ворота Помпея и заняли посты у каждого из занятых стойл, что вызвало гул голосов по всему цирку.

— Смотри, смотри! Зеленый идет к четвертому справа — афинянин там.

— А Мессала… да, номер два.

— Коринфянин…

— Смотри за белым! Смотри, он проходит… номер один. Первый слева.

— Нет, там остановился черный. Белый у второго номера.

— Точно.

Пока зрители определяли стойла своих фаворитов, египтянка обратилась к Эсфири:

— Ты когда-нибудь видела Мессалу?

Еврейка вздрогнула, давая отрицательный ответ. Если римлянин не был врагом ее отца, то врагом Бен-Гура, во всяком случае.

— Он прекрасен, как Аполлон.

Глаза Иры сверкнули, и она тряхнула усыпанным драгоценностями веером. Эсфирь взглянула на нее, подумав: «Неужели красивее Бен-Гура?» В следующее мгновение она услышала, как Ильдерим говорит ее отцу: «Да, его стойло второе слева», и подумав, что речь идет о Бен-Гуре, взглянула в ту сторону. Скользнув быстрым взглядом по окованным створкам, она спряталась под покрывало и забормотала молитву.

Подошел Санбалат.

— Я только от стойл, шейх, — сказал он, почтительно кланяясь Ильдериму. — Лошади в прекрасном состоянии.

— Если их обойдут, — ответил Ильдерим, — молю Бога, чтобы не Мессала.

Обратившись к Симониду, Санбалат протянул табличку, говоря:

— Я и тебе принес кое-что интересное. Ты помнишь, я говорил о пари, заключенном с Мессалой вчера вечером, и о том, что оставил второе предложение для подписи. Вот оно.

Симонид взял табличку и внимательно прочитал запись.

— Да, — сказал он, — от них приходили узнать, хранится ли у меня столько твоих денег. Береги табличку. Если проиграешь, ты знаешь, куда идти; если же выиграешь, — он нахмурился, — будь начеку. Смотри, чтобы подписавшие не исчезли; стребуй с них до последнего шекеля. Они бы нам не простили.

— Положись на меня, — сказал поставщик.

— Не желаешь ли сесть с нами? — спросил Симонид.

— Ты очень добр, — был ответ, — но если я оставлю консула, молодые римляне места себе не найдут. Мир тебе; мир вам всем.

Наконец, перерыв закончился.

Протрубили трубы, и отлучавшиеся бросились на свои места. В это же время несколько служителей вскарабкались на разграничительную стену, подошли к табло у второго пункта и вывесили там семь деревянных шаров, затем вернулись к первому пункту и на табло близ него подвесили символические изображения дельфинов.

— Зачем эти шары и рыбы, шейх? — спросил Балтазар.

— Ты никогда не был на гонках?

— Никогда прежде; и не совсем понимаю, зачем пришел сегодня.

— Они для счета. В конце каждого круга будут снимать по одному шару и рыбе.

Приготовления были закончены, и рядом с организатором поднялся пышно одетый трубач, готовый дать сигнал. Шум на трибунах немедленно стих. Все лица обратились к востоку, все глаза сосредоточились на воротах шести стойл, за которыми ожидали участники гонок.

Необычайный румянец на лице свидетельствовал о том, что даже Симонид поддался общему возбуждению. Ильдерим яростно дергал бороду.

— Теперь следи за римлянином, — сказала египтянка Эсфири, которая, не слушая, закутавшись в покрывало, с колотящимся сердцем ждала появления Бен-Гура.

Коротко и резко пропела труба, стартеры — по одному на колесницу — выпрыгнули из-за колонн первого пункта, готовые прийти на помощь, если какая-то из четверок окажется неуправляемой.

Снова пропела труба, и по этому знаку привратники распахнули створки.

Первыми появились всадники — пять, поскольку Бен-Гур отказался от помощника. Веревка опустилась, пропуская их, и поднялась снова. Привратники крикнули внутрь и тут же из стойл ядрами вылетели шесть четверок; зрители поднялись на ноги, они вскакивали на скамьи и наполняли цирк и воздух над ним воплями и визгом. Наступил момент, которого ждали так долго, момент, о котором говорили и мечтали с самого объявления игр.

— Вон он, смотри! — кричала Ира, указывая на Мессалу.

— Вижу, — отвечала Эсфирь, глядя на Бен-Гура.

Покрывало было сброшено. На мгновение маленькая еврейка забыла страх. Ей стало понятно, почему мужчины, рискуя жизнью перед множеством глаз, смеются над смертью или даже вовсе забывают о ней.

Однако состязание еще не началось, участники должны были благополучно достичь веревки.

Веревка натягивалась для того, чтобы выравнять стартующих. Если кто-то врежется в нее, трудно представить, к какой мешанине людей, коней и колесниц это приведет; с другой стороны, промедливший рисковал отстать в самом начале и безусловно, терял преимущество, к которому стремились все — позицию у ограничительной стены на внутренней стороне дорожки.

Зрители прекрасно знали об этом опасном испытании; и если верно мнение Нестора, высказанное, когда он передавал вожжи своему сыну:

«Не мощный, но искусный приз возьмет,

Он мудростию скорость превзойдет»,

то они справедливо полагали, что в этом первом эпизоде должен сразу же заявить себя будущий победитель.

Перед соперниками простиралась арена, но все они стремились к веревке во-первых, и во вторых — к желанной внутренней линии. Шесть четверок неслись в одну точку, и столкновение казалось неминуемым. Но не только это. Что, если организатор, в последний момент неудовлетворенный стартом, не даст сигнал опустить веревку? Или опоздает подать сигнал?

Гонщикам нужно было преодолеть двести пятьдесят футов. Здесь требовались быстрый глаз, твердая рука и безошибочное решение. Если кто-то оглянется! задумается! упустит вожжи! А как влечет к себе переполненный балкон! Рассчитывая на естественный импульс бросить единственный взгляд — только один — ради любопытства или тщеславия, злоба незамедлительно могла бы проявить свое искусство; а дружба и любовь также могли бы оказаться столь же смертоносными, как злоба.

Четверки одновременно приблизились к веревке. Трубач возле организатора отчаянно протрубил. Его не услышали в двадцати футах, однако веревка была брошена, и едва коснулась земли, как по ней ударили копыта скакунов Мессалы. Потрясая бичом, дав вожжи, римлянин с торжествующим криком захватил стену.

— Юпитер с нами! Юпитер с нами! — орала римская партия.

Когда Мессала поворачивал, львиная голова на конце его оси поддела переднюю ногу правой пристяжной афинянина, бросив животное на коренника. Четверка смешалась. Тысячи затаили дыхание в ужасе, и лишь над консульской ложей летели крики.

— Юпитер с нами! — вопил Друз.

— Он побеждает! Юпитер с нами! — отвечали его товарищи, видя, как несется вперед Мессала.

С табличкой в руке обернулся к ним Санбалат; треск, раздавшийся внизу, не дал ему заговорить и заставил посмотреть на арену.

После того, как Мессала проехал, справа от афинянина оставался только коринфянин, и неудачник попытался вывернуть в эту сторону. Но тут проезжавший слева византиец стукнулся о его колесницу, сбив возничего с ног. Треск, крик ярости и страха, и несчастный Клеант упал под копыта собственных коней — ужасное зрелище, заставившее Эсфирь закрыть руками глаза.

Вперед пронеслись коринфянин, византиец и сидонец. Санбалат взглянул на Бен-Гура и снова повернулся к Друзу и его компании.

— Сто сестерциев на еврея! — крикнул он, обращаясь к римлянам.

— Принято! — ответил Друз.

— Еще сто на еврея! — орал Санбалат.

Похоже, его никто не слышал. Он крикнул снова, но происходящее внизу притягивало все взгляды, а взбудораженные глотки были заняты криками: «Мессала! Мессала! Юпитер с нами!»

Когда еврейка осмелилась открыть глаза, группа работников убирала обломки колесницы, другая группа уносила человека, а скамьи, занятые греками, изрыгали проклятия и молитвы о мести. Вдруг руки девушки упали; Бен-Гур, невредимый, несся в своей колеснице впереди рядом с римлянином! За ними тесной группой следовали сидонец, коринфянин и византиец.

Гонка началась; души гонщиков рвались вперед, а над ними склонились мириады.

ГЛАВА XIV

Гонка

Когда началась борьба за позицию, Бен-Гур, как мы видели, был крайним слева. В первое мгновение он, как и остальные, был полуослеплен светом арены, но сумел рассмотреть соперников и оценить их намерения. На Мессалу, который был для него больше, чем соперник, еврей бросил только один взгляд. Бесстрастная надменность патрицианского лица была прежней, прежней была и итальянская красота, подчеркнутая шлемом; но он увидел не только это — быть может, сыграло роль ревнивое воображение или медная тень, упавшая на черты, только ему показалось, что сама душа проступила будто сквозь темное стекло: жестокая, коварная, готовая на все, не столь возбужденная, сколь решившаяся — душа в бдительном и целеустремленном напряжении.

За то малое время, пока взгляд бежал к собственной четверке, Бен-Гур почувствовал, что его решимость утвердилась до той же степени. Любой ценой он унизит врага! Приз, друзья, ставки, честь — все, что могло привлекать в гонках, было забыто. Даже ради сохранения жизни он не отступил бы. Но это была не эмоция, не ослепляющий толчок крови от сердца к мозгу и обратно, не импульс отдаться Фортуне — напротив. У него был план, и, уверенный в своих силах, он был как никогда внимателен и готов к действию.

Еще не проделав половины пути по арене, он понял, что бросок Мессалы, если не будет столкновения и веревка упадет вовремя, даст ему место у стены; в том, что веревка упадет, он не сомневался; более того, внезапным озарением он постиг уверенность Мессалы, что веревка упадет именно в последний момент; более чем по-римски, если официальное лицо поможет соотечественнику, который не только очень популярен, но и так много поставил на успех. Не было другого объяснения той уверенности, с которой Мессала бросил коней вперед, когда остальные соперники придерживали свои четверки — никакого, кроме безумия.

Одно дело — видеть неизбежное, и другое — подчиниться ему. Бен-Гур на время уступил стену.

Веревка упала, и все четверки, кроме его, рванулись вперед, подгоняемые голосами и бичами. Он повернул направо и, пустив арабов в карьер, ринулся наперерез соперникам под таким углом, чтобы, затратив наименьшее время, получить наибольшее преимущество. Так что пока зрители содрогались от несчастья с афинянином, а сидонец, византиец и коринфянин употребляли все свое искусство, чтобы не запутаться в обломках, Бен-Гур обогнул свалку и вышел на дорожку голова в голову с Мессалой, хотя и слева от него. Поразительное искусство возничего, сменившего позицию с крайней левой на правую без заметного отставания, не ускользнуло от острых глаз скамей: по цирку прокатились раз и еще раз долгие аплодисменты. Тогда Эсфирь сжала руки в радостном удивлении; тогда Санбалат, улыбаясь, предложил свою сотню сестерциев, а потом еще раз, но не нашел ответа; тогда римляне начали сомневаться, решив, что Мессала встретил равного, если не лучшего, — в израильтянине!

И вот, разделяемые только узким зазором между колесницами, враги приближались ко второму пункту.

Пьедестал трех колонн с востока представлял собой полукруглую стену, которую точными параллелями огибали беговая дорожка и балкон. Выполнение этого поворота справедливо считалось одним из наиболее показательных испытаний возничего: именно его не выдержал Орест. Невольным выражением интереса зрителей послужила воцарившаяся над цирком тишина, в которой впервые с начала гонки отчетливо слышен был стук колесниц. Здесь, казалось, Мессала заметил Бен-Гура и узнал его; и тут же наглость римлянина выплеснулась совершенно неожиданным образом.

— Эрос умер, царствуй, Марс! — крикнул он, и умелая рука взметнула бич. — Эрос умер, царствуй, Марс! — повторил он и опустил на несущихся вперед арабов Бен-Гура удар, какого они еще не знали.

Удар видели все в цирке, и изумление было всеобщим. Тишина стала еще глубже, на скамьях за консулом даже самые отчаянные затаили дыхание, ожидая исхода. Это продолжалось всего мгновение: с балкона обрушился гром возмущенных криков.

Четверка в ужасе рванула вперед. До сих пор они не знали человеческой руки, кроме руки любящей; они росли в такой нежной заботе, что их доверие к человеку могло бы послужить уроком людям. Как могли поступить столь тонкие натуры при таком унижении, если не прыгнуть вперед, будто от самой смерти?

И они рванули, будто превратившись в сгусток бешенства, и колесница прыгнула вслед за ними. Безусловно, всяким опыт идет нам на пользу. Откуда у Бен-Гура большие руки и мощный захват, которые так помогли ему сейчас? Откуда, если не от весла, которое так часто приходилось вырывать из хищных волн? И что этот рывок колесницы по сравнению с вылетающей из-под ног палубой при таранных ударах? Он устоял на ногах, отпустил вожжи и успокаивающе заговорил с лошадьми, стараясь только вписать их в опасный поворот, и прежде, чем успокоились трибуны, сумел снова овладеть четверкой. И не только это: у первого пункта он снова был плечом к плечу с Мессалой, и теперь все, кроме римлян, болели за него. Столь ясно выражались чувства, столь отчаянным было их проявление, что Мессала, при всей своей наглости, почувствовал, что повторить трюк было бы небезопасно.

Пока колесницы огибали постамент, Эсфирь успела рассмотреть лицо Бен-Гура — чуть побледневшее, чуть выше поднятое, оно, впрочем, было спокойным и даже умиротворенным.

Тут же на западное табло взобрался человек и снял шар. На восточном табло стало меньше дельфином.

Так же исчезли второй шар и второй дельфин. Потом третьи. Сделано три круга, а Мессала по-прежнему удерживает внутреннюю позицию, по-прежнему Бен-Гур идет голова в голову с ним; по-прежнему остальные участники следуют за ними. Состязание становится похожим на двойную гонку, какие стали приобретать популярность в Риме в последнее правление: Мессала и Бен-Гур в первом, а Коринфянин, Сидонец и Византиец во втором старте. Тем временем служителям удалось вернуть зрителей на места, хотя шум не утихал.

На пятом круге сидонцу удалось занять позицию слева от Бен-Гура, тут же потерянную.

На шестой круг вышли в прежнем порядке. Постепенно скорость увеличивалась. Постепенно разогревалась кровь участников. Люди и животные, казалось, равно сознавали, что близится решающее напряжение сил, близится время победителю заявить о себе.

Интерес, с самого начала сосредоточившийся преимущественно на борьбе между римлянином и евреем, при явной симпатии к последнему, превратился в страстную его поддержку. На всех скамьях зрители замерли, подавшись вперед, лишь поворачивая головы вслед колесницам. Ильдерим перестал расчесывать бороду, и Эсфирь забыла свои страхи.

— Сто сестерциев на еврея! — кричал Санбалат римлянам под консульским тентом.

Ответа не было.

— Талант — пять, десять — выбирайте!

Он вызывающе потрясал табличками.

— Я принимаю твои сестерции, — ответил юный римлянин, готовясь писать.

— Не делай этого, — вмешался его друг.

— Почему?

— Мессала достиг максимальной скорости. Смотри, как он перегнулся вперед, и вожжи болтаются, как ленты. А теперь посмотри на еврея.

Первый перевел взгляд.

— Клянусь Геркулесом! — ответил он. — Собака сдерживает изо всех сил. Я вижу, вижу. Если боги не помогут нашему другу, израильтянин обойдет его. Нет. Смотри! Юпитер с нами, Юпитер с нами!

Крик, вырвавшихся из всех латинских глоток, потряс веларий над головой консула.

Если Мессала действительно достиг максимальной скорости, это возымело действие: медленно, но уверенно он начал выходить вперед. Его кони бежали, низко опустив головы, с балкона казалось, что их тела стелются по земле; ноздри выворачивались, показывая красную плоть, глаза вылезали из орбит. Добрые скакуны неслись из последних сил. Как долго они выдержат такой темп? Шестой круг только начинался. Они неслись вперед. У второго пункта Бен-Гур пристроился за римской колесницей.

Радость болельщиков Мессалы достигла предела; они визжали и выли, потрясая своими цветами; Санбалат заполнял табличку за табличкой.

Малух на нижней галерее над Триумфальной аркой с трудом сдерживал возбуждение. Он помнил смутный намек Бен-Гура о чем-то, что должно произойти на повороте у западных колонн. Сделано пять кругов, но ничего не происходит; он говорил себе: это будет на шестом круге, но что это? Бен-Гур едва удерживается в хвосте врага.

На восточном балконе группа Симонида сидит тихо. Голова купца низко склонена. Ильдерим рвет бороду, опустив брови так низко, что лишь редкое сверкание свидетельствует о наличии у него глаз. Эсфирь едва дышит. Только Ира выглядит довольной.

Шестой круг. Мессала лидирует, следом за ним летит колесница Бен-Гур, так близко, что повторяется старая история:

Первым несется Евмел на феретских конях;

Следом за ним Диомед на троянских, не в силах догнать;

В спину Евмела, горячие, дышат они,

На колесницу взобраться пытаясь за ним;

Шеею всею он слышит дыханье коней,

Тень их ложится вперед, он несется за ней.

Так продолжается до первого пункта и вокруг него. Мессала, боясь потерять свою позицию, чиркает по каменной стене; шаг влево — и колесница разлетелась бы в дребезги; и все же, когда поворот завершен, никто не смог бы сказать, где проехал Мессала и где — Бен-Гур. Они оставили один след.

Когда они проносятся мимо, Эсфирь снова видит лицо Бен-Гура, и оно бледнее, чем прежде.

Симонид, более проницательный, чем Эсфирь, говорит Ильдериму:

— Я не судья, добрый шейх, если Бен-Гур не задумал что-то. У него такое лицо.

Ильдерим отвечает:

— Видишь, какие они чистые и свежие? Клянусь славой Божьей, они еще не начинали бежать! Но смотри!

Один шар и один дельфин остались на табло, и все набрали полные легкие воздуха, ибо наступало начало конца.

Сначала сидонец хлестнул свою четверку, и, ужаленные страхом и болью, кони отчаянно рванулись, обещая хотя бы на короткое время выйти вперед. Но не вышли. Затем попытку повторили византиец и коринфянин с тем же результатом, после чего все трое практически выбыли из состязания. Теперь все партии, за исключением римской, с понятной готовностью присоединились к надежде на Бен-Гура и открыто выражали свои чувства.

— Бен-Гур! Бен-Гур! — кричали они, и рокот голосов накатывался на консульскую трибуну.

Со скамей яростно кричали проносящейся колеснице:

— Гони, еврей!

— Отбери у него стену!

— Вперед! Отпусти арабов! Бросай поводья и берись за бич!

— Не дай ему сделать поворот! Сейчас или никогда!

Они перегибались через балюстраду, моляще протягивая к нему руки.

Либо он не слышал, либо ничего не мог сделать, ибо половина прямой не принесла изменений; вот уже второй пункт, и что же?

Вот, входя в поворот, Мессала начал подтягивать левых коней. Дух его возбужден, не один алтарь получил его обеты; римский гений по-прежнему торжествует. У трех колонн, в шести сотнях футов, ждут слава, рост состояния, продвижение по карьере и триумф, многократно усиленный ненавистью — все ему!

В это мгновение Малух на галерее увидел, что Бен-Гур, нагнувшись к арабам, дал им вожжи. Взлетел плетеный бич и принялся свистеть и шипеть, шипеть и свистеть над их спинами без остановки; и хотя он не опускался, но ожог и угроза были в самом звуке. Спокойствие возницы сменилось неукротимым действием, лицо его загорелось, глаза, сверкали, сама воля, казалось, струилась по вожжам, и четверка, как одно существо, взлетела в воздух, чтобы опуститься, сравнявшись с римской колесницей. Мессала у опасного края слышал, но не осмеливался посмотреть, что сулит это пробуждение. Друзья не подавали ему никакого знака. Над звуками гонки раздавался только один голос, и он принадлежал Бен-Гуру. На старом арамейском, как сам шейх, он кричал арабам:

— Вперед Альтаир! Вперед, Ригель! Что, Антарес! Ты ли медлишь? Славный конь, Альдебаран! Я слышу, как поют в шатрах. Я слышу, как дети поют и женщины; поют о том, как звезды: Альтаир, Антарес, Ригель и Альдебаран победили, и песня эта никогда не умрет. Молодцы! Завтра домой, под черный шатер, домой! Вперед, Антарес! Племя ждет нас, и хозяин ждет! Готово! Готово! Ха-ха! Мы посрамили гордость. Рука, ударившая нас, в пыли. Слава за нами! Ха-ха! Спокойно! Дело сделано — тпру! Отдыхайте!

Никогда еще не было ничего более простого; редко — столь же мгновенное.

В момент, избранный для броска, Мессала огибал постамент. Чтобы наилучшим образом обойти его, Бен-Гур должен был описать возможно более близкий круг. Тысячи на скамьях понимали это; они видели поданный знак, чудесный прыжок, четверку у колеса Мессалы, колесо Бен-Гура за колесницей соперника — все это они видели. Потом они услышали треск, достаточно громкий, чтобы повергнуть в дрожь весь цирк, и, быстрее мысли, сверкая белым и золотым, полетели на дорожку спицы. Римская колесница накренилась вправо. Раздались удары оси по укатанной земле: один, еще один; и колесница разлетается на куски, и Мессала, обвитый вожжами, волочится за своей четверкой.

Увеличивая ужас зрелища и делая смерть неминуемой, сидонец, несущийся вслед вдоль стены, не успевает ни сдержать коней, ни отвернуть. Он летит на обломки, потом через римлянина и врезается в его обезумевшую четверку. Выбравшись из хаоса дерущихся коней, мелькания ударов, облака песка и пыли, он лишь успевает заметить коринфянина и византийца, скачущих вслед за Бен-Гуром, который не помедлил и мгновения.

Люди вскакивают, взбираются на скамьи, орут и визжат. Те, кто смотрел в эту сторону, с трудом различали Мессалу под копытами лошадей и обломками. Он неподвижен, и его считают мертвым; однако большинство следит за Бен-Гуром. Никто не видел, как шевельнулись вожжи, благодаря чему колесница свернула чуть левее и окованным концом оси поддела колесо Мессалы; но все видели мгновенную перемену в человеке, все почувствовали накал его духа, героическую решимость, безумную энергию, которая взглядом, словом и жестом мгновенно передалась арабам. И какой бег! Более всего это можно было сравнить с прыжками льва, настигающего добычу, но колесница превращала скачку в полет. Когда византиец и коринфянин были еще на половине финишной прямой, Бен-Гур огибал мраморный постамент.

И гонка была ВЫИГРАНА! Консул встал, народ кричал до хрипоты, организатор спустился и увенчал победителей.

Счастливчик среди кулачных бойцов был низколобым светловолосым саксом, чье зверское лицо заставило остановиться на себе взгляд Бен-Гура, узнавшего учителя, который выделял его в Риме. От него молодой еврей поднял глаза к Симониду и его группе на балконе. Они махали ему. Эсфирь оставалась на скамье, но Ира встала, улыбалась и махала веером.

Затем была образована процессия, которая под крики получившей свое толпы вышла через Триумфальную арку.

Так закончился день.

ГЛАВА XV

Приглашение Иры

Бен-Гур и Ильдерим стоят у реки; 1$ полночь они должны быть на дороге, по которой уже тридцать часов движется караван.

Шейх счастлив, он предлагает царские дары, но Бен-Гур отказывается от всего, настаивая, что его награда — унижение врага. Великодушный спор длится долго.

— Подумай, — говорит шейх, — что ты совершил для меня. В каждый шатер до самой Акабы и океана, за Евфрат и Скифское море войдет слава моей Миры и ее детей; все, кто поет о них, преклонятся передо мной, забывая, что жизнь моя на исходе; все копья, не знающие хозяев, придут ко мне, и нельзя будет счесть моих воинов. Ты не знаешь, что значит получить власть над пустыней, подобную той, какая придет теперь ко мне. Говорю тебе, она даст несметные богатства и независимость от царей. Клянусь мечом Соломона, стоит мне послать гонца к цезарю за любой милостью, и она будет дана. И все же ничего — ничего?

И Бен-Гур отвечает:

— Нет, шейх, разве я не получил твои руку и сердце? Пусть твои власть и слава послужат грядущему Царю. Кто знает, не ради него ли даны они тебе? В труде, на который я иду, мне может очень понадобиться помощь. Говоря «нет» сейчас, я оставляю возможность обратиться к тебе в будущем.

В разгар пререканий появились два гонца, первым из которых был выслушан Малух.

Славный малый не пытался скрыть свою радость.

— Но обращаюсь к тому, зачем я послан, — сказал он. — Симонид велел передать, что сразу после награждения часть римлян поспешила заявить протест против выплаты денежного приза.

Ильдерим взвился, пронзительно закричав:

— Клянусь славой Господней! Востоку судить, честно ли выиграна гонка!

— Нет, добрый шейх, — сказал Малух, — организатор выплатил деньги.

— Хорошо.

— Когда они сказали, что Бен-Гур разбил колесо Мессалы, организатор рассмеялся и напомнил удар по арабам на повороте.

— Что с афинянином?

— Мертв.

— Мертв! воскликнул Бен-Гур.

— Мертв! — эхом повторил Ильдерим. — Как печется Фортуна о римских монстрах! Мессала уцелел?

— Сохранил жизнь, шейх, но она будет ему обузой. Врачи говорят, он будет жить, но не сделает более ни шагу.

Бен-Гур молча поднял глаза к небу. Ему представился Мессала, прикованный к креслу, как Симонид, и, как тот, передвигающийся на плечах рабов. Славный старик держался хорошо, но что будет с этим при его гордыне и тщеславии?

— Симонид поручил сказать мне далее, — продолжал Малух, — что у Санбалата не все гладко. Друз и те, что подписывали вместе с ним, передали вопрос уплаты пяти талантов, проигранных ими, на суд консула Максентия, а тот переадресовал цезарю. Мессала тоже отказался платить, и Санбалат, повторяя Друза, обратился к консулу, у которого этот вопрос решается до сих пор. Лучшие из римлян говорят, что опротестовать пари не удастся, и все остальные партии согласны с ними. Город гудит от скандала.

— Что говорит Симонид? — спросил Бен-Гур.

— Хозяин смеется. Если римлянин заплатит, он разорен; если откажется — обесчещен. Все решит имперская политика. Оскорбление Востока — плохое начало парфянской кампании; оскорбить шейха Ильдерима значило бы восстановить против себя пустыню, по которой лягут коммуникации Максентия. Поэтому Симонид просил передать, чтобы вы не волновались. Мессала заплатит.

К Ильдериму тут же вернулось хорошее настроение.

— Ну, в путь, — сказал он, потирая руки. — С делами управится Симонид. Слава — наша. Я прикажу подать лошадей.

— Подожди, — вмешался Малух. — Там ждет еще гонец. Ты выслушаешь его?

— Клянусь славой Господней! Я забыл о нем.

Малух отошел и вернулся, ведя мальчика с учтивыми манерами и благородной наружностью, который опустился на колени и сказал:

— Ира, дочь Балтазара, хорошо известная доброму шейху Ильдериму, послала меня с поручением к шейху, который, как она сказала, окажет ей большую честь, приняв поздравления с победой его четверки.

— Дочь моего друга любезна, — сказал Ильдерим, довольно блеснув глазами. — Передай ей этот камень в знак моего удовольствия.

Говоря, он снял с пальца кольцо.

— Я сделаю, как ты сказал, о шейх, — ответил мальчик и продолжал. — Дочь египтянина поручила мне и другое. Она просит доброго шейха Ильдерима передать молодому Бен-Гуру, что ее отец временно остановился во дворце Идерна, где она ждет завтра после четырех. Если вместе с ее поздравлениями шейх примет и благодарность за эту любезность, она будет очень признательна.

Шейх взглянул на Бен-Гура, чье лицо вспыхнуло от удовольствия.

— Что скажешь? — спросил он.

— С твоего позволения, шейх, я повидаю прекрасную египтянку.

Ильдерим рассмеялся и сказал:

— Зачем отказываться от удовольствий молодости?

Бен-Гур ответил гонцу:

— Скажи пославшей тебя, что я, Бен-Гур, приду к ней во дворец Идерна, где бы он ни был, в назначенное время.

Тот встал и, отвесив безмолвный поклон, удалился.

В полночь Ильдерим отправился в путь, условившись оставить коня и проводника для Бен-Гура.

ГЛАВА XVI

Во дворце Идерна

На следующий день Бен-Гур свернул от Омфалуса в колоннаду Ирода и вскоре подходил ко дворцу Идерна.

Он вошел в первый вестибюль, по обеим сторонам которого поднимались к портику крытые лестницы. У лестниц сидели крылатые львы, посередине возвышался гигантский фонтан в форме ибиса — все напоминало о Египте; все, даже балюстрады лестниц, было высечено из массивного серого камня.

Над вестибюлем и подножием лестниц поднимался портик, такой легкий, так изысканно пропорциональный, что его безошибочно можно было отнести к греческому стилю. Белоснежный мрамор сообщал впечатление лилии, небрежно брошенной на голую скалу.

Бен-Гур задержался в тени портика, чтобы насладиться законченностью линий и чистотой мрамора, затем прошел во дворец. Огромные двери стояли распахнутыми, ожидая его. Проход, в который он вступил, был высоким, но несколько узким; пол устилала красная плитка, и соответствующий оттенок был придан стенам. Простота обещала нечто прекрасное впереди.

Он двигался медленно, давая отдых всем чувствам. Через несколько мгновений он будет в обществе Иры; она ждет его, ждет с песнями, рассказами и подшучиванием, остроумным, забавным и прихотливым; с улыбками, украшающими взгляд, и взглядами, придающими чувственность шепоту. Она посылала за ним в ночь лодочной прогулки по озеру в Пальмовом Саду, послала и теперь, и он идет к ней по прекрасном дворцу Идерна. Бен-Гур был счастлив и скорее мечтателен, чем задумчив.

Проход привел к закрытой двери, перед которой он помедлил. Широкие створки начали раскрываться сами, без скрипа или звуков чьего-либо участия. Загадочность движения была забыта перед открывшимся видом.

Стоя в тени прохода и глядя сквозь открытую дверь, он видел атриум римского дома, просторный и богатый до сказочного великолепия.

Невозможно было определить, насколько велико помещение, столь совершенны его пропорции; его глубина уходила в перспективу, чего обычно нельзя сказать о закрытом объеме. Когда он остановился, чтобы осмотреться, и взглянул на пол, оказалось, что стоит на груди Леды, ласкаемой лебедем; переведя взгляд, он обнаружил, что весь пол покрыт мозаичными мифологическими сюжетами. На полу стояли табуреты и стулья, каждый — произведение искусства; столы с богатой резьбой и повсюду — соблазняющие своим видом ложа. Каждый предмет мебели удваивался отражением, казалось, что он висит над поверхностью неподвижной воды; даже облицовка стен, живописные и рельефные фигуры на ней и фрески потолка отражались полом. Потолок изгибался к центру, где сквозь круглое отверстие изливался дневной свет, и видно было казавшееся очень близким голубое небо. Имплювий под отверстием ограждала бронзовая решетка, позолоченные колонны, поддерживающие кровлю вокруг отверстия, вспыхивали под солнечными лучами, а их отражения уходили в бездонную зеркальную глубину. Были и канделябры, и статуи, и вазы; и все это делало интерьер достойным дома на Палатинском холме, который Цицерон купил у Красса; или другого, более знаменитого своей экстравагантностью — Тускуланской виллы Скауруса.

Все еще в своем мечтательном настроении, Бен-Гур осматривался и ждал. Его не обижала неожиданная задержка; когда Ира будет готова, она придет или пришлет слугу. В любом хорошем римском доме атриум служил приемной для гостей.

Дважды, трижды обошел он помещение. Каждый раз, останавливаясь под отверстием в крыше и устремляя взгляд в прозрачную глубину неба, прислонясь к колонне, он изучал игру света и тени и их эффекты: то вуаль, уменьшающая размеры предметов, то сияние, увеличивающее их… однако никто не приходил. Время или, вернее, его течение стало действовать на Бен-Гура, и он спрашивал себя, почему Ира так задерживается. Он снова обвел взглядом фигуры на полу, но уже без удовольствия первого осмотра. Он часто замирал, прислушиваясь: нетерпение придавало некоторую лихорадочность настрою, затем пришло беспокойство и осознание неестественной тишины, породившее, в свою очередь, подозрительность. Однако он отогнал это чувство, говоря себе с улыбкой: «Она накладывает последний штрих на веки или готовит венок для меня; сейчас она придет, еще более прекрасная благодаря ожиданию».

Он сел, чтобы рассмотреть канделябр — бронзовый постамент на роликах, покрытый филигранью; с одной стороны — столб, с другой — алтарь и фигура жрицы; светильники на тонких цепочках, свисающих с пальмовых ветвей, — чудо красоты. Но тишина не давала покоя: он слушал, разглядывая канделябр, слушал, но не слышал ни звука, дворец, похоже был безжизнен, как склеп.

Быть может, ошибка? Нет, гонец пришел от египтянки, а это — дворец Идерна. Он вспомнил, как загадочно отворилась дверь, как бесшумно и независимо от него. Нужно проверить!

Он подошел к двери. Как ни легки были шаги, звук их казался громким и грубым, и Бен-Гур вздрогнул. Он начинал нервничать. Хитроумный римский замок противостоял первой попытке открыть его, и второй тоже. Кровь похолодела в его щеках, он налег изо всех сил — напрасно — дверь даже не дрогнула. Чувство опасности охватило его, и мгновение он стоял в нерешительности.

Кто в Антиохе имел основания причинить ему хоть какой-нибудь вред?

Мессала!

И этот дворец Идерна? Он видел Египет в вестибюле, Афины в снежном портике, но здесь, в атриуме, был Рим; все вокруг говорило о владельце-римлянине. Правда, здание находилось в гуще городской толчеи — слишком публичное место для покушения; но именно это и могло привлечь дерзкий гений врага. Атриум претерпел изменение, при всей своей элегантности и красоте он был не более, чем ловушкой.

Справа и слева было много дверей, ведущих, несомненно, в спальни; Бен-Гур проверил и убедился, что все они надежно заперты. Кто-нибудь может прийти на стук… Стыдясь шуметь, он подошел к ложу и лег, стараясь осмыслить странную ситуацию.

Ясно, что его заманили в ловушку, но зачем? И кто? Если это работа Мессалы!.. Он сел, огляделся и улыбнулся вызывающе. Оружие — на каждом столе. Только птицы умирают от голода в золотых клетках; ему же каждое ложе послужит тараном, а он силен, да и отчаяние придает силы.

Сам Мессала прийти не может. Он никогда больше не сможет ходить; он теперь калека, как Симонид. Но он может двигать другими. И где не найдется людей, которыми он мог бы двигать? Бен-Гур встал и снова попробовал дверь. Он крикнул, но сам испугался эха. Тогда, набравшись, сколько мог, терпения и спокойствия, он решил подождать, прежде чем пытаться вырваться.

В таком положении тревога приливает и отливает от мозга, давая периоды передышки. Через некоторое время — он не смог бы сказать, через какое — Бен-Гур пришел к выводу, что все это — недоразумение или ошибка. Дворец принадлежит кому-то; его должны обслуживать; рано или поздно кто-то придет — нужно только подождать до вечера… в крайнем случае до ночи. Терпение!

Придя к такому заключению, он принялся ждать. Прошло полчаса — гораздо больше для Бен-Гура — когда дверь, впустившая его, открылась и сразу закрылась так же бесшумно, как в первый раз, что осталось совершенно незамеченным им.

В это время он сидел в дальнем конце комнаты. Звук шагов заставил его вздрогнуть.

«Наконец она пришла», — подумал он с облегчением и радостью и встал.

Шаги были тяжелыми и сопровождались стуком и скрипом грубых сандалий. Между ним и дверью стояли золоченые колонны, он тихо приблизился и прильнул к одной из них. Вот донеслись голоса — мужские — один грубый и гортанный. Слов он не понимал, так как язык не принадлежал ни Востоку, ни югу Европы.

Бегло осмотревшись, незнакомцы двинулись влево и вошли в поле зрения Бен-Гура — два человека, один очень широкий в кости, оба высокие и оба в коротких туниках. Они не производили впечатления хозяев дома или здешних слуг. Все здесь казалось чудесным для них, все, что привлекало внимание, они ощупывали. Это были грубые животные, чье присутствие оскверняло дворец. В то же время ленивая самоуверенность, с которой они двигались, указывала на некое право или дело. Если дело, то к кому?

Оживленно болтая, они шатались по атриуму, постепенно приближаясь к колонне, из-за которой наблюдал Бен-Гур. Чуть в стороне, в луче солнца, стояла статуя, которая привлекла их внимание. Рассматривая ее, они сами вышли на яркий солнечный свет.

Загадочность, окружавшая все здесь, заставляла Бен-Гура нервничать, и теперь, когда в высоком силаче он узнал северянина, с которым был знаком в Риме и который день назад был увенчан как победитель в кулачном бое, когда он увидел лицо этого человека, покрытое шрамами многих схваток и искаженное следами жестоких страстей, когда он рассмотрел обнаженные члены, являвшие чудо силы и тренированности, плечи геркулесовой ширины, мысль о личной опасности морозом пробежала по венам. Верный инстинкт подсказал, что обстоятельства слишком способствовали убийству, чтобы сложиться случайно. Это наемные убийцы, и пришли за ним. Он перевел взгляд на товарища северянина — молодой, черноглазый, черноволосый, похожий на еврея. Отметил также, что на обоих костюмы, какие профессионалы этого рода надевают на арену. Сопоставив все обстоятельства, Бен-Гур не мог более сомневаться: его заманили во дворец со специальной целью. В этом уединенном месте, без надежды на помощь, он должен был умереть.

Не зная, что предпринять, он переводил взгляд с одного на другого, а тем временем в его мозгу происходило то чудо, когда в минуту смертельной опасности собственная жизнь предстает перед человеком, будто увиденная со стороны. Бен-Гур вдруг понял, что вступил в новую жизнь, которая отличалась от прежней в следующем: прежде он бывал жертвой насилия, а отныне становился нападающей стороной. Только вчера он нашел свою первую жертву! У христианской натуры это вызвало бы раскаяние и слабость, но дух Бен-Гура был воспитан учением первого законодателя, а не последнего и величайшего. То, что он сделал с Мессалой, было карой, а не преступлением. По воле Господа он одержал победу, и теперь это придало ему веры — ставшей источником реальных сил, особенно в минуту опасности.

Но это не все. Новая жизнь заключалась в миссии, святой, как свят грядущий Царь, и непобедимой, как непобедимо Его шествие, — в миссии, где сила законна постольку, поскольку применение ее неизбежно. Так ему ли, стоящему на пороге столь великих испытаний, бояться сейчас?

Он снял кушак, обнажил голову, сбросил белое еврейское одеяние и шагнул вперед, оставшись в нижней тунике, вроде тех, что были на врагах. Он был готов телом и духом. Скрестив руки на груди, он прислонился спиной к колонне и спокойно ждал.

Изучение статуи было недолгим. Северянин обернулся и сказал что-то на незнакомом языке, после чего оба посмотрели на Бен-Гура. Еще несколько слов, и они двинулись к израильтянину.

— Кто вы? — спросил он на латыни.

Северянин изобразил улыбку, не убавившую грубости на лице и ответил:

— Варвары.

— Это дворец Идерна. Кого вы ищете? Стойте и немедленно отвечайте.

Тон, каким были произнесены слова, заставил наемников остановиться; и северянин, в свою очередь, спросил:

— Кто ты?

— Римлянин.

Гигант откинул голову и расхохотался.

— Ха-ха-ха! Слыхал я, как однажды бог вышел из коровы, лизавшей соленый камень, но даже бог не смог бы сделать римлянина из еврея.

Отсмеявшись, он снова сказал что-то своему товарищу, и они придвинулись ближе.

— Стой! — сказал Бен-Гур, отделяясь от колонны. — Одно слово.

Они снова остановились.

— Одно! — ответил сакс, складывая на груди огромные руки и расслабляя лицо, начавшее темнеть угрозой. — Только одно! Говори!

— Ты Тор-северянин.

Гигант широко распахнул свои голубые глаза.

— Ты был ланистой в Риме.

Тор кивнул.

— Я был твоим учеником.

— Нет, — сказал Тор, помотав головой, — клянусь бородой Ирмина, никогда я в своей жизни не делал кулачного бойца из еврея.

— Но я докажу свои слова.

— Как?

— Вы пришли убить меня?

— Точно.

— Тогда пусть этот человек дерется со мной один, и я приведу доказательство на его теле.

Искра юмора блеснула на лице северянина. Он поговорил со своим товарищем, затем ответил с наивностью забавляющегося ребенка:

— Подожди, пока я дам сигнал начинать.

Несколькими ударами ноги он отодвинул в сторону ближайшее ложе, вольготно расположился на нем со всеми удобствами и сказал:

— Теперь начинайте.

Не мешкая, Бен-Гур подошел к остановившемуся противнику.

— Защищайся, — сказал он.

Когда оба приняли боевые стойки, оказалось, что они мало чем отличаются друг от друга; напротив, их можно было принять за братьев. Самоуверенной улыбке незнакомца Бен-Гур отвечал серьезностью, которая, будь известно его искусство, послужила бы честным предупреждением об опасности. Оба знали, что схватка будет смертельной.

Бен-Гур сделал ложный выпад правой. Незнакомец парировал, чуть выдвинув вперед левую руку. Прежде, чем он успел вернуться в защитную стойку, Бен-Гур зажал его запястье в тиски, которые годы на весле сделали ужасными. Противник был ошеломлен, а времени прийти в себя ему не осталось. Броситься вперед, захватить рукой шею и правое плечо, развернуть врага левым боком вперед, ударить левой рукой в открытую шею под ухом — все это было неразличимыми составными частями единого действия. Второго удара не понадобилось. Наемник тяжело упал, не успев вскрикнуть, и лежал недвижно.

Бен-Гур повернулся к Тору.

— Ха! Клянусь бородой Ирмина! — вскричал последний, садясь. Потом расхохотался. И снова откинулся на ложе.

— Ха-ха-ха! Я сам не сделал бы это лучше.

Он хладнокровно осмотрел Бен-Гура с головы до ног и встал перед ним в искреннем восхищении.

— Это мой прием — прием, которому я многие годы учил в римских школах. Ты не еврей. Кто ты?

— Ты знал дуумвира Аррия?

— Квинт Аррий? Он был моим патроном.

— У него был сын.

— Да, — сказал Тор, чуть просветлев лицом. — Я знал парнишку; из него мог бы получиться король гладиаторов. Цезарь предлагал ему свой патронаж. Я обучал его тому самому приему, который ты сейчас провел, — приему, для которого нужна рука, как моя. Эта штучка завоевала мне уже много венков.

— Я сын Аррия.

Тор придвинулся ближе и присмотрелся, глаза его засияли искренним удовольствием, и он, смеясь, протянул Бен-Гуру руку.

— Ха-ха-ха! Он говорил, что я найду здесь еврея — еврейскую собаку, убийство которой приятно богам.

— Кто сказал тебе это? — спросил Бен-Гур, принимая руку.

— Он, Мессала. Ха-ха-ха!

— Когда, Тор?

— Прошлой ночью.

— Я думал, он ранен.

— Он никогда больше не встанет на ноги. Он лежал на кровати и говорил сквозь стоны.

Живой портрет ненависти в нескольких словах. Бен-Гур понял, что римлянин, если выживет, будет преследовать неустанно. Ненависть станет единственной усладой разрушенной жизни. Поэтому он цепляется за состояние, потерянное на пари с Санбалатом. Бен-Гур заглянул в будущее, в котором бесчисленными способами враг будет покушаться на его жизнь и мешать служению грядущему Царю. Почему не воспользоваться римским методом? Человек, нанятый убить его, может быть нанят и для ответного удара. В его власти предложить большую плату. Искушение было сильным, и, уже почти поддавшись, он случайно взглянул на своего бывшего противника, неподвижно лежавшего с белым запрокинутым лицом, так похожим на его собственное. Осененный, он спросил:

— Тор, сколько должен был заплатить тебе за меня Мессала?

— Тысячу сестерциев.

— Ты получишь их и, если сделаешь то, что я сейчас скажу, получишь еще три тысячи.

Гигант размышлял вслух:

— Вчера я получил пять тысяч приза; да одна от римлянина — шесть. Дай мне четыре, добрый Аррий, еще четыре — и я постою за тебя, даже если старый Тор, давший мне имя, огреет меня своим молотом. Сказки четыре, и я убью лежачего патриция, если прикажешь. Довольно будет закрыть ему рот — вот так.

Он продемонстрирован, захлопнув огромной лапой собственный рот.

— Понимаю, — сказан Бен-Гур, — десять тысяч — это состояние. Ты сможешь вернуться в Рим, открыть винную лавочку у Большого Цирка и жить, как пристало первому ланисте.

Даже шрамы на лице гиганта засияли от удовольствия, доставленного такой картиной.

— Я говорю: «четыре тысячи», — продолжал Бен-Гур, — и в том, что тебе придется сделать за эти деньги, не будет крови. Слушай, Тор. Не похож ли твой друг на меня?

— Я сказал бы, что это яблочко с того же дерева.

— Хорошо. Если я надену на себя его тунику, а на него — свою одежду, если мы с тобой выйдем вместе, оставив его лежать здесь, не получишь ли ты от Мессалы свои сестерции? Тебе нужно будет только убедить его, что убит я.

Тор хохотал, пока слезы не начали заливать ему рот.

— Ха-ха-ха! Никогда еще десять тысяч сестерциев не зарабатывались так легко. И винная лавочка у Большого Цирка! И все это без крови! Ха-ха-ха! Держи мою руку, сын Аррия. За дело и — ха-ха-ха! — если окажешься в Риме, не забудь спросить винную лавочку Тора-северянина. Клянусь бородой Ирмина, я угощу тебя лучшим, хоть бы пришлось занимать у цезаря!

Они снова пожали руки, после чего было сделано переодевание. Условились, что четыре тысячи сестерциев передадут Тору ночью на его квартире. Когда все было закончено, гигант постучал во входную дверь, она открылась, и, выйдя из атриума, он провел Бен-Гура в боковую комнату, где последний завершил маскарад грубыми одеждами убитого бойца.

— Не забудь, сын Аррия, не забудь о винной лавочке у Большого Цирка! Ха-ха-ха! Клянусь бородой Ирмина, не было еще состояния, заработанного так легко. Да хранят тебя боги!

Покидая атриум, Бен-Гур бросил последний взгляд на наемника, лежавшего в еврейских одеждах, и остался доволен. Сходство было поразительным. Если Тор сдержит слово, обман останется нераскрытым навсегда.

* * *

Ночью в доме Симонида Бен-Гур рассказал старику все, что произошло во дворце Идерна, и они согласились в том, что через несколько дней всеобщее любопытство будет возбуждено открытием останков сына Аррия. Немедленно сообщат Максентию, и, если подделка не раскроется, Мессала и Гратус успокоятся к своему удовольствию, а Бен-Гур будет волен отправиться в Иерусалим на поиски потерянной семьи.

Прощаясь, Симонид пожелал Бен-Гуру доброго пути и мира Господня с отцовским чувством. Эсфирь проводила до лестницы.

— Если я найду свою мать, Эсфирь, — ты поедешь в Иерусалим и станешь сестрой Тирзе.

С этими словами он поцеловал ее.

Был ли это лишь братский поцелуй?

Он пересек реку у последней стоянки Ильдерима, где нашел араба-проводника. Лошади ждали.

— Этот — твой, — сказал араб.

Бен-Гур взглянул — это был Альдебаран, самый быстроногий и умный из сыновей Миры; после Сириуса, любимый конь шейха. Он понял, что вместе с подарком получил сердце старика.

Тело в атриуме было вынесено и похоронено ночью, после чего Мессала отправил курьера к Гратусу с сообщением о смерти Бен-Гура — на этот раз, бесспорной.

Вскоре близ цирка Максима открылась винная лавочка с надписью над дверью:

ТОР-СЕВЕРЯНИН.

КНИГА ШЕСТАЯ

Там только Женщина одна —

То Смерть! Но рядом с ней

Другая. Та еще бледнее,

Еще костлявей и страшнее —

Иль тоже Смерть она?

Кровавый рот, незрячий взгляд,

Но космы золотом горят.

Как известь — кожи цвет.

То Жизнь-и-в-Смерть, да, она!

Ужасный гость в ночи без сна,

Кровь леденящий бред.

Кольридж

ГЛАВА I

Башня Антония. Камера N VI.

Теперь наша история переносится на тридцать дней после ночи, когда Бен-Гур оставил Антиохию, чтобы отправиться с шейхом Ильдерим ом в пустыню.

Произошла великая перемена — великая, по крайней мере, в отношении судьбы нашего героя. Валерия Гратуса сменил Понтий Пилат!

Можно заметить, что новое назначение стоило Симониду ровно пять талантов римских денег звонкой монетой, уплаченных Сежанусу, который находился тогда на вершине власти как фаворит императора; целью было помочь Бен-Гуру, уменьшив вероятность разоблачения во время поисков семьи в Иерусалиме и вокруг него. На такую благочестивую цель верный слуга употребил деньги, выигранные у Друза и его товарищей, которые, уплатив, немедленно и самым естественным образом стали врагами Мессалы, чье дело об уплате все еще решалось в Риме.

Как ни кратко еще было правление нового прокуратора, евреи успели узнать, что перемена не к лучшему.

Когорты, присланные сменить гарнизон крепости Антония, вошли в город ночью; первое, что увидели следующим утром горожане, живущие по соседству, были стены старой крепости, украшенные военными регалиями, которые, к несчастью, представляли собой бюсты императора вперемежку с орлами и державами. Множество возмущенных людей отправились в Цезарию, где находился Пилат, и требовали убрать ненавистные образы. Пять дней и ночей они осаждали дворцовые ворота, пока, наконец, была назначена встреча в цирке. Когда евреи собрались, Пилат окружил их солдатами. Депутаты сдались на милость победителя. Он же отозвал образы в Цезарию, где Гратус, проявив большую рассудительность, и хранил их все одиннадцать лет своего правления.

Худшие из людей временами перемежают дурные дела добрыми; так было и с Пилатом. Он приказал проинспектировать все тюрьмы Иудеи и представить список заключенных с указанием их преступлений. Несомненно, мотив был тот же, что и у всех новоназначенных чиновников: нежелание наследовать чужую ответственность; тем не менее народ, думая о пользе, которую может принести эта мера, почувствовал себя удовлетворенным, а прокуратор получил кредит доверия. Инспекция сделала ошеломительные открытия. Были освобождены сотни людей, против которых вообще не выдвигались обвинения; на свет вышли многие, считавшиеся давно умершими; и более того, открылись двери казематов, о которых не только не знали до того люди, но забыли сами тюремщики. К одному из случаев последнего рода мы сейчас и обратимся, и странно сказать, он произошел в Иерусалиме.

Крепость Антония, занимающая две трети священной территории горы Мориа, была первоначально замком, построенным македонцами. Впоследствии Иоанн Гирканус превратил замок в крепость для защиты Храма, и в его времена она считалась неприступной; однако Ирод, со своим смелым гением, укрепил стены и увеличил их протяженность, оставив после себя огромное сооружение, включавшее все необходимое для твердыни, коей предназначалось быть вечной; там были служебные помещения, казармы, склады, резервуары и наконец — но не в последнюю очередь — всевозможные тюрьмы. Он сравнял с землей сплошную скалу и углубился в нее, сверху же поставил прекрасную колоннаду, соединяющую Крепость с Храмом, так что с крыши первой можно было видеть внутренние дворики последнего. В таком состоянии крепость перешла из его рук в руки римлян, которые немедленно оценили ее по достоинству и дали применение, достойное таких хозяев. Во все правление Гратуса она была цитаделью римского гарнизона и подземной тюрьмой для мятежников. Горе, когда когорты выливались из крепостных ворот подавлять возмущение! И не меньшее горе еврею, входившему в те же ворота в качестве арестованного!

С этими объяснениями мы спешим вернуться к нашей истории.

Приказ нового прокуратора представить список заключенных был получен в крепости Антония и незамедлительно выполнен; прошло уже два дня с тех пор, как последний несчастный подвергся инспекции. Сведенные в таблицу сведения, готовые к отправке, лежали на столе трибуна крепости; через пять минут они отправятся к Пилату, во дворец на горе Сион.

Кабинет трибуна был просторным, прохладным и меблированным так, как требовала важность поста. Сам трибун около седьмого часа дня выглядел утомленным и нетерпеливым; когда доклад будет отправлен, он поднимется на крышу колоннады, чтобы проветриться и размяться, а также развлечься, наблюдая за евреями во дворах Храма. Подчиненные разделяли его нетерпение.

В это время в дверях появился человек. Он гремел связкой ключей, каждый с молоток весом, и сразу привлек общее внимание.

— А, входи, Гесий, — сказал трибун.

Пока новоприбывший приближался к столу, все присутствующие успели разглядеть на его лице выражение смертельной тревоги и замолчали, ожидая доклада.

— О, трибун! — начал он, низко кланяясь. — Боюсь сказать тебе то, с чем пришел.

— Еще ошибка, а, Гесий?

— Если бы я мог убедить себя в том, что это лишь ошибка, то не боялся бы.

— Так значит преступление… или хуже того — невыполнение долга? Ты можешь смеяться над цезарем, оскорблять богов и смертных; но если оскорблены орлы… Говори же, Гесий!

— Вот уже почти восемь лет с тех пор, как Валерий Гратус назначил меня надзирателем за узниками Крепости, — медленно начал Гесий. — Я помню утро, когда вступал в должность. За день до этого было возмущение и бой на улицах. Мы убили много евреев и сами понесли потери. Говорят, все началось с покушения на Гратуса, выбитого из седла брошенным с крыши куском черепицы. Я нашел его сидящим там, где сидишь сейчас ты, трибун, с головой обвитой бинтами. Он сказал о моем назначении и дал эти ключи, пронумерованные в соответствии с камерами, сказав, что они — знак моей должности, с которым я не должен расставаться. На столе лежал свиток пергамента. Подозвав меня, он развернул и показал схемы расположения камер. Всего схем было три. «Эта, — говорил он, — показывает устройство верхнего этажа; здесь — второй, а на этой — нижний. Вверяю их тебе». Я принял пергаменты из его рук, и он продолжал: «Теперь у тебя и ключи, и схемы; немедленно иди и ознакомься со всем устройством. Если потребуются какие-либо изменения для сохранности узников, производи их по своему усмотрению, ибо твоим единственным начальником являюсь я».

Я отдал честь и пошел к выходу, но он подозвал снова. «Да, — сказал он, — я забыл. Дай схему нижнего яруса». Я подал, и он развернул ее на столе. «Вот, Гесий, — сказал он, — видишь эту камеру? — он положил палец на номер V. — Там содержатся трое — отчаянные типы, неким способом проникшие в государственную тайну и пострадавшие за свою любознательность, которая — он сурово посмотрел на меня, — в таких случаях хуже, чем преступление. Все трое ослеплены, лишены языков и помещены туда пожизненно. Они не должны получать ничего, кроме еды и питья через отверстие с заслонкой, которое ты найдешь в стене камеры. Слышишь, Гесий?» Я ответил. «Хорошо, — продолжал он, — и еще одна вещь, о которой ты не должен забывать, либо… — он посмотрел на меня угрожающе. — Дверь этой камеры — камеры номер V на нижнем ярусе — этой, Гесий, — он снова указывал пальцем на камеру, желая вбить ее в мою память, — никогда не откроется ни для какой цели; ни выпуская, ни впуская кого бы то ни было, включая тебя». «А если они умрут?» — спросил я. «Если они умрут, — сказал он, — камера будет их могилой. Они помещены туда для смерти и забвения. Камера прокаженная. Ты понял?» С этим он отпустил меня.

Гесий остановился и достал из-за пазухи туники три пергамента, пожелтевшие от времени и частого использования; выбрав один, расстелил его перед трибуном, сказав:

— Это нижний ярус.

Все устремили взгляды на

СХЕМУ

— Вот, трибун, что я получил от Гратуса. Видишь, здесь камера номер V, — сказал Гесий.

— Вижу, — ответил трибун, — продолжай. Он сказал, что камера прокаженная.

— Я хотел бы задать вопрос, — сдержанно сказал надзиратель.

Трибун позволил.

— Не имел ли я права в описанных обстоятельствах считать схему подлинной?

— А как еще ты мог считать?

— Но схема неверна.

Начальник удивленно поднял глаза.

— Схема неверна, — повторил надзиратель. — Она показы вает только пять камер на этаже, а на самом деле их шесть.

— Ты говоришь, шесть?

— Я покажу тебе, как выглядит этаж на самом деле… или насколько я знаю теперь.

Гессий нарисовал на своей табличке следующую диаграмму и подал ее трибуну:

— Молодец, — сказал трибун, изучая рисунок и думая, что рассказ закончен. — Я прикажу исправить схему или, лучше, сделать новую. Придешь за ней утром.

Сказав это, он встал. — Но выслушай меня до конца, трибун.

— Завтра, Гесий, завтра.

— То, что я должен сказать, не терпит отлагательств.

Трибун сел. — Я постараюсь не задерживать тебя, — говорил смущенный смотритель, — но позволь задать еще один вопрос. Не имел ли я права поверить Гратусу в том, что сказал он мне об узниках камеры номер V?

— Да. Твоим долгом было считать, что в камере три узника — государственных преступника — слепых и лишенных языков.

— Так вот, — сказал надзиратель, — это тоже не соответствовало истине.

— Не может быть! — к трибуну вернулся интерес.

— Слушай и суди сам, о трибун. Выполняя распоряжение, я обошел все камеры, начиная с первого яруса и кончая нижним. Приказ не открывать дверь камеры номер V выполнялся — все эти восемь лет еда и питье подавались через отверстие в стене. Вчера я подошел к двери, желая увидеть, наконец, несчастных, которые, против ожидания, прожили так долго. Замок не поддавался. Мы слегка нажали и дверь упала, сорвавшись с проржавевших петель. Войдя, я обнаружил только одного человека, старого, слепого, безъязыкого и голого. Свалявшиеся волосы свисали до пояса. Кожа походила на пергамент. Он протягивал к нам руки с ногтями, длинными и загнутыми, как птичьи когти. Я спросил, где его товарищи. Он отрицательно замотал головой. Мы обыскали всю камеру. Пол и стены были сухими. Если сюда заперли троих, и двое умерли, то должны были остаться хотя бы кости.

— Следовательно, ты полагаешь…

— Я полагаю, о трибун, что все эти восемь лет в камере был только один заключенный.

Начальник бросил на надзирателя пронзительный взгляд и сказал:

— Осторожнее, ты обвиняешь Валерия больше, чем во лжи.

Гесий кивнул, но сказал:

— Он мог ошибаться.

— Нет, он был прав, — мягко возразил трибун. — По твоему собственному утверждению, он был прав. Разве не сказал ты только сейчас, что все восемь лет еда и питье поставлялись на троих?

Окружающие согласились с проницательностью начальника, однако Гесий не выглядел обескураженным.

— Ты выслушал только половину, о трибун. Когда узнаешь все, вероятно, согласишься со мной. Ты знаешь, что я сделал с этим человеком: послал его в баню, приказал подстричь и одеть, отвести к воротам и отпустить на свободу. Я умыл руки. Но сегодня он пришел и был доставлен ко мне. Знаками и слезами он дал понять, что хочет вернуться в свою камеру, и я приказал выполнить это желание. Когда его уводили, он вырвался и целовал мои ноги, жалобным мычанием немого моля, чтобы я пошел с ним. Я пошел. Загадка трех узников не давала мне покоя. Теперь я рад, что снизошел к его просьбе.

Все присутствующие затаили дыхание.

— Когда мы пришли в камеру, и узник понял это, он схватил меня за руку и подвел к отверстию, подобному тому, через которое ему подавалась пища. Несмотря на то, что туда прошел бы твой шлем, я не заметил эту дыру вчера. Не выпуская моей руки, немой сунул голову в дыру и замычал. Оттуда слабо донесся ответный звук. Я был поражен, оттащил старика и крикнул: «Эй, там!» Ответа не было. Я крикнул еще раз и услышал слова: «Славен будь, Господь!» Но что самое поразительное, трибун, голос был женский. Я спросил: «Кто ты?» и получил ответ: «Женщина Израиля, погребенная здесь со своей дочерью. Помогите нам скорее, или мы умрем». Я велел им держаться и поспешил к тебе за приказом.

Трибун торопливо встал.

— Ты был прав, Гесий, — сказал он, — теперь я понимаю.

Схема была ложью, как и сказка о трех преступниках. Валерий Гратус — не лучший из римлян.

— Да, — сказал надзиратель. — Я выяснил от узника, что он регулярно предавал женщинам еду и питье, которые получал.

— На это и был расчет, — ответил трибун и, взглянув на лица друзей, а также подумав, что хорошо будет иметь свидетелей, добавил: — Спасем женщин. Идем все.

Гесий был доволен. — Придется пробить стену, — сказал он. — Я нашел, где была дверь, но она замурована.

Трибун задержался, чтобы приказать писцу: — Пришлешь рабочих с инструментами. Поторопись, но док лад задержи, потому что его придется исправить.

И не медля более, все вышли.

ГЛАВА II

Прокаженные

«Женщина Израиля, погребенная здесь со своей дочерью. Помогите нам скорее, или мы умрем».

Таков был ответ, полученный надзирателем Гесием из камеры, которая появилась на исправленной схеме под номером VI. Услышав его, читатель, несомненно, догадается, кто были эти несчастные, и скажет себе: «Наконец нашлись мать Бен-Гура и его сестра Тирза!»

И будет прав.

После ареста они были доставлены в Крепость, где Гратус предполагал убрать их с дороги. Он выбрал Крепость, поскольку та находилась под его присмотром, и камеру номер VI, поскольку, во-первых, это было наиболее укромное место, и во-вторых, она была заражена проказой, а узниц следовало не просто надежно спрятать, но спрятать туда, где ждет неизбежная смерть. Именно в такое место и доставили их ночью рабы, сами впоследствии исчезнувшие бесследно. При всем стремлении избавиться от возможных обвинителей, Гратус учитывал возможность разоблачения и, предпочитая в этом случае обвинение в неправомерном наказании двойному убийству, поместил в камеру номер пять слепоглухого, который должен был передавать женщинам воду и питье, но ни в коем случае не смог бы рассказать, кто они такие, и кто обрек их на ужасную медленную смерть. С такой изобретательностью, не обошедшейся без Мессалы, римлянин, под видом наказания мятежного рода, расчищал себе дорогу к конфискации состояния Гуров, ни крохи из которого никогда не попало в имперские сундуки.

Последним пунктом плана было удаление прежнего надзирателя, который слишком хорошо знал нижний ярус. Ново-назначенный Гесий получил специально для него изготовленные схемы и инструкцию, что, вместе взятое, делало и камеру, и ее обитательниц навсегда потерянными для мира.

Чтобы понять, какой была жизнь матери и дочери на протяжении этих восьми лет, нужно вспомнить об их воспитании и прежних привычках. Условия становятся приятными или ужасными в зависимости от нашей восприимчивости.

Повторяем, чтобы получить истинное представление о страданиях, перенесенных матерью Бен-Гура, читатель должен подумать о ее духе не менее, если не более, чем об условиях заключения. И теперь мы можем сказать, что именно подготавливая эту мысль, мы столь подробно описывали сцену в летнем доме на крыше семейного дворца в начале второй книги. И для того же был предпринят труд детального описания дворца Гуров.

Другими словами, давайте вспомним чистую, счастливую, блестящую жизнь в княжеском доме, чтобы яснее был контраст с существованием в нижнем каземате крепости Антония; и тогда читатель в своем старании постичь несчастье женщины не остановится на физических условиях, которые найдут сострадание в его сердце; но, пойдя далее, он разделит муки ума и души, чтобы измерить которые, довольно будет вспомнить, как она говорила сыну о Боге, народах и героях: в одно мгновение — философ, в другое — учитель и всегда — мать.

Желая сильнейшим образом уязвить мужчину, бьют по его самолюбию; желая же уязвить женщину, целят в ее чувства.

Вспомним, кем были прежде наши несчастные, спустимся в подземелье, чтобы увидеть, каковы они теперь.

Камера номер VI имела форму, соответствующую рисунку Гесия. Размеры ее оценить трудно — достаточно сказать, что помещение было просторным, грубым, с неровными стенами и полом.

Первоначально македонский замок отделялся от Храма узким, но глубоко уходящим в землю скалистым утесом. Строители углубились в скалу с севера, последовательно высекая под естественной кровлей камеры V, IV, III, II, I, из которых только пятая сообщалась с шестой. Затем прорубили коридор и лестницу на верхний ярус. Когда работа была закончена, шестую камеру отгородили от мира стеной из огромных каменных глыб, между которыми были оставлены отверстия, напоминающие современные вентиляционные отдушины. Ирод, когда Храм и Крепость стали его владением, еще усилил стену и заделал все отдушины за исключением одной, сквозь которую проникало немного живительного воздуха и луч света, далеко не достаточный, чтобы рассеять тьму каземата.

Такой была камера номер VI. Содрогнись же, читатель! Описание слепого и безъязыкого, выпущенного из камеры V, было только подготовкой к ужасу, который еще впереди.

Две женщины теснятся к отдушине; ничто не отделяет их от голой скалы. Вертикально падающий луч заливает их призрачным светом, и мы не можем не заметить, что узницы обнажены. Но этот же свет дает нам спасительное знание: любовь не покинула страшной обители — узницы обнимают друг друга. Богатство улетает, комфорт можно отобрать, надежда исчезает, но любовь остается с нами. Любовь есть Бог.

Там, где сидят женщины, пол отполирован до блеска. Кто может сказать теперь, сколько из восьми лет заключения провели они на этом самом месте напротив отдушины, питая надежду на спасение робким, но дружественным лучиком света. Когда он, крадучись, входил в камеру, они знали, что наступает рассвет; когда начинал блекнуть, понимали, что мир затихает к ночи, которая нигде не будет такой длинной и беспросветной, как у них. Мир! Через эту трещинку, будто она была широкой и высокой, как царские врата, они мысленно выходили в мир и проводили изнурительное время, духами летая по нему, ища одна — своего сына, другая — брата. Искали на морях и их островах; сегодня он оказывался в одном из великих городов, завтра — в другом; и всюду он достойно сопутствовал им, потому что, как они жили ожиданием его, так он — поисками их. Как часто их души встречались в поисках друг друга. Как сладко было узницам повторять: «Пока он жив, мы не забыты; пока он помнит, есть надежда!» Никто не знает, какие силы можно черпать из малого, пока не подвергнется испытанию.

Не приближаясь, мы видим через камеру, что внешность женщин претерпела изменения, не объясняемые ни временем, ни долгим заключением. Мать была прекрасной женщиной, дочь — прелестным ребенком, но даже любовь не могла бы сказать этого о них теперь. Их длинные спутанные волосы странно побелели; вид женщин заставляет нас инстинктивно отпрянуть — быть может, виноват призрачный свет? Или муки голода и жажды — ведь они не ели с тех пор, как вчера был выпущен на свободу слепонемой слуга?

Тирза жалобно стонет в объятиях матери.

— Не волнуйся, Тирза. Они придут. Бог милостив. Мы думали о нем и не забывали молиться при каждом звуке труб из Храма. Ты видишь, свет еще ярок, солнце на юге — сейчас не более семи часов. Кто-нибудь придет. Не будем терять веры. Бог милостив.

Такова мать. Слова ее просты и действенны, хотя тринадцатилетняя Тирза — какой мы видели ее в последний раз — стала на восемь лет старше и уже не ребенок.

— Я постараюсь быть сильной, мама, — говорит она. — Твои страдания больше моих, и я так хочу жить для тебя и брата! Но мой язык горит, губы растрескались. Где же он, найдет ли он нас когда-нибудь?

Что-то кажется нам странным в их голосах: неожиданный тон — резкий, сухой, металлический, неестественный.

Мать крепче прижимает дочь к груди и говорит: — Он снился мне прошлой ночью. Я видела его ясно, как вижу тебя, Тирза. А мы должны верить снам, как верили наши отцы. Во снах обращался к ним Господь. Мы с тобой были во Дворе Женщин перед Прекрасными Воротами; там было еще много женщин; и он вошел и остановился в тени Ворот. Его взгляд перебегал с места на место, с одной женщины на другую. Сердце мое билось. Я знала, что он ищет нас, я протянула руки и побежала к нему, крича. Он услышал и увидел меня, но не узнал. Мгновение спустя он вышел.

— Не так ли было бы, мама, встреть мы его на самом деле? Мы так изменились.

— Может быть, но… — голова матери упала, лицо сморщи лось, будто от боли; собравшись с силами, она закончила: — но мы можем назвать себя.

Тирза заломила руки и снова застонала. — Воды, мама, воды. Хоть глоток.

Мать безнадежно смотрела в темноту. Она так часто произносила имя Бога, так часто обещала этим именем, что новые повторения начинали казаться издевательством над самой собой. Тень опустилась на нее, заслоняя неясный свет, и она стала думать о смерти, которая ждет лишь ухода веры.

Слабо сознавая, что делает, говоря бесцельно, лишь потому, что должна говорить, она повторяла:

— Терпи, Тирза. Они придут, они уже близко.

Как будто звук донесся из отверстия, через которое поддерживалась их единственная реальная связь с миром? И она не ошиблась. Мгновение спустя крик безъязыкого наполнил камеру. Тирза тоже услышала его, и обе встали, не разжимая объятий.

— Славен будь, Господь, вовеки! — воскликнула мать с трепетом возвращенных веры и надежды.

— Эй, там! — услышали они затем. — Кто ты?

Голос был незнакомым. Что случилось? Это были первые за восемь лет слова, донесшиеся снаружи. Потрясение было огромным — от смерти к жизни — за одно мгновение!

— Женщина Израиля, погребенная здесь со своей дочерью. Помогите нам скорее, или мы умрем!

— Держитесь. Я вернусь.

Женщины громко всхлипывали. Они найдены, помощь идет. Надежда быстрой ласточкой металась от мечты к мечте. Они найдены, их освободят. И тогда вернется все — все утраченное: дом, общество, богатство, сын и брат! Скудный свет обещал им сияние дня, и, забыв о страданиях голода и жажды, об угрозе смерти, они упали на пол и плакали, по-прежнему крепко держась друг за друга.

На этот раз ждать пришлось недолго. Как ни педантичен был Гесий, он довел свой рассказ до конца. Трибун же не медлил.

— Там, внутри! — крикнул он в дыру.

— Да! — сказала мать, поднимаясь.

Тут же она услышала другой звук — удары в стену. Удары были быстрыми и звенели металлом по камню. Ни она, ни Тирза не произносили ни слова — они слушали, зная, что это означает: им пробивали путь на свободу. Так шахтеры, засыпанные в глубокой штольне, слышат приближение спасателей, предвещаемое ударами кирки и лома, и отвечают на него ударами сердец, глаза их не покидают точки, откуда доносится звук, боясь, что работа прекратится и вернется отчаяние.

Руки снаружи были сильными и умелыми, а воля доброй. С каждым мгновением удары слышались яснее, то и дело на пол падали осколки камней — свобода становилась все ближе. Вот уже слышны слова рабочих. И вот — о счастье! — сквозь трещины хлынул свет факелов. Он прокалывал тьму бриллиантовыми искрами, прекрасный, как свет утра.

— Это он, мама, это он! Он нашел нас наконец! — кричала Тирза с юной верой в мечту.

Но мать отвечала смиренно:

— Бог милостив!

Упала глыба, за ней другая, потом большой кусок стены — и открылся проход. Вошел мужчина, запорошенный каменной и известковой пылью, и остановился, подняв над головой факел. За ним вошли еще двое или трое, тоже с факелами, и отступили в сторону, впуская трибуна.

— Не приближайтесь — нечистые, нечистые!

Мужчины качнули факелами, переглянувшись. — Нечистые, нечистые! — повторяли из угла невыразимо печальные голоса. С таким плачем, наверно, летят, оглядываясь, от ворот рая отверженные души.

Так вдова и мать выполнила свой долг — в этот момент она осознала, что свобода, видевшаяся в далеких надеждах и мечтах золотопурпурным плодом, попав в руки, оказалась содомским яблоком.

Она и Тирза были — ПРОКАЖЕННЫМИ! Возможно, читателю неизвестно, что значит это слово. Вот выдержка из Закона того времени, мало изменившегося и в наше:

«Четверо считаются мертвыми: слепой, прокаженный, нищий и бездетный». Так гласит Талмуд.

Значит, с прокаженным обращались, как с мертвым. Его выбрасывали из города, как труп; самые любящие и любимые говорили с ним только на расстоянии; он мог жить только с прокаженными; он лишался всех прав; он не допускался ни в Храм, ни в синагогу; он ходил в лохмотьях и мог открыть рот лишь для того, чтобы крикнуть: «Нечистый, нечистый!»; он находил себе жилье на пустырях и заброшенных кладбищах, превращаясь в воплощение духа Хиннома и Геенны; он вечно был не столько живой угрозой окружающим, сколько живым страданием; он боялся смерти, не имея иной надежды, кроме надежды на смерть.

Однажды — она не могла назвать день или год, ибо в этом аду было утрачено даже время — однажды мать почувствовала сухой струп на правой ладони — пустяк, который она тут же постаралась стереть. Стереть не удалось, но она не обращала внимания, пока Тирза не пожаловалась на тот же симптом. Воды давали мало, но они отказывали себе в питье ради гигиены. Вскоре пораженной оказалась вся рука; потом кожа растрескалась, вылезли ногти. Боли почти не было — только растущее беспокойство. Позже стали сохнуть и покрываться рубцами губы. Наступил день, когда мать, сражавшаяся с грязью темницы, подвела дочь к свету, чтобы осмотреть лицо и увидела, что брови стали белыми, как снег.

О ужас этого открытия!

Долго сидела мать без слов и движений, с парализованной душой и застывшим умом, в котором умещалась только одна мысль: прокаженные, прокаженные!

Когда же она снова смогла думать, то думала не о себе, а о своем ребенке, и естественная нежность превратилась в отвагу, она была готова к последней жертве, к подвигу. Она погребла знание в своем сердце; утратив надежду для себя, она удвоила заботу о Тирзе и с удивительной изобретательностью — удивительной в своей неиссякаемости — продолжала держать дочь в неведении о том, что постигло их. Она играла в детские игры, пересказывала старые сказки и сочиняла новые, с наслаждением слушала песни дочери, тогда как с ее собственных больных губ слетали только напевы царя-псалмопевца, несущие покой и забвение, поддерживающие память о Боге, который, казалось, покинул их.

Медленно, с ужасной неуклонностью распространялась болезнь. Она выбелила волосы, проела дыры в губах и веках, покрыла чешуей тело; затем проникла в горло, сделав голоса дребезжащими, и в суставы, затруднив движения. Медленно, и, как знала мать, необратимо поражала легкие, артерии и кости, с каждым шагом придавая больным все более отвратительный вид, и так будет продолжаться до смерти, которая может оттягиваться на годы.

Пришел и новый ужасный день — день, когда мать, повинуясь чувству долга, назвала, наконец, Тирзе имя недуга. Обе в агонии отчаяния молили о скорейшем конце.

И все же — такова сила привычки, несчастные со временем научились не только спокойно говорить о своей болезни, но, видя ужасные трансформации, снова стали цепляться за жизнь. У них оставалась одна связь с землей. Несмотря на сужденное им до конца дней одиночество, они находили силы в мыслях и мечтах о Бен-Гуре. Мать обещала воссоединение с ним сестре, сестра — матери, и обе не сомневались, что он так же верит в это и будет так же счастлив встречей. Снова и снова суча эту тонкую нить, они находили в ней извинение своей привязанности к жизни. Именно этим, как мы видели, они утешали себя, когда раздался голос Гесия на исходе двенадцати часов голода и жажды.

Факелы бросали красные отблески на стены темницы, и это была свобода. «Милостив Бог!» — воскликнула вдова, благодаря Творца не за то, что было, читатель, но за то, что есть. Ничто так не отвечает благодарности за настоящее благо, как забвение прошлых обид.

Трибун приближался, и тогда в углу, где они скрылись, чувство долга пронзило старшую женщину, и вырвало у нее ужасное предупреждение:

— Нечистые, нечистые!

Какой боли стоило матери это усилие! Вся самозабвенная радость свободы не смогла заставить ее забыть о том, что ждет их теперь. Прежняя счастливая жизнь не вернется. Если они подойдут к зданию, которое называли домом, то лишь для того, чтобы остановиться и прокричать: «Нечистые, нечистые!» Любовь живет в ее груди, но отныне она будет лишь усиливать страдания, ибо если когда-нибудь она встретит мальчика, о котором не забывает ни на минуту, то не сможет приблизиться к нему. И если он протянет руки, крича: «Мама, мама!», она должна будет отвечать: «Нечистая, нечистая!» А это, другое дитя, которое она, сама не имея одежды, прикрывает своими длинными спутанными, неестественно белыми волосами, — она останется тем, чем есть — единственной спутницей до конца загубленной жизни. И все же, принимая все это, женщина издала печальный и древний клич, который отныне станет ее вечным приветствием: «Нечистые, нечистые!»

Трибун услышал его с содроганием, но не отступил.

— Кто вы? — спросил он.

— Две женщины, умирающие от голода и жажды, но, — не забыла добавить мать, — не приближайся и не касайся пола и стен. Нечистые, нечистые!»

— Расскажи мне свою историю, женщина. Твое имя, когда ты была заключена сюда, кем и за что?

— Когда-то в Иерусалиме был князь Бен-Гур, друг всех великодушных римлян, и чьим другом называл себя цезарь. Я его вдова, а это — дочь. Как могу я сказать, за что мы брошены сюда, если сама знаю лишь ту причину, что мы были богаты? Валерий Гратус может сказать тебе, кто наш враг, и когда началось наше заключение. Я не могу. Смотри, во что мы превратились, — смотри и сожалей о нас!

Воздух был тяжел от дыма и копоти факелов, но римлянин подозвал ближе одного из факельщиков и почти дословно записал ответ. Он был краток и ясен, содержа в себе одновременно историю, обвинение и мольбу. Заурядная личность не смогла бы ответить так, и он сожалел и верил.

— Тебя накормят, женщина, — сказал он, убирая таблички.

— Я пришлю еду и питье.

— И еще одежду и воду для умывания, умоляем тебя, великодушный римлянин!

— Это будет выполнено, — ответил он.

— Милостив Бог, — сказала вдова сквозь рыдания. — Да пребудет мир его с тобой!

— И далее, — добавил он. — Я не смогу увидеть тебя снова. Приготовьтесь, этой ночью вас отведут к воротам Крепости и отпустят на свободу. Ты знаешь закон. Прощай.

Он и его спутники вышли.

Очень скоро несколько рабов вошли в камеру с большим мехом воды, тазом и полотенцами, подносом с хлебом и мясом, а также с несколькими предметами женской одежды. Положив все неподалеку от узниц, они бросились прочь.

В середине первой стражи женщины были доставлены к воротам и выпущены на улицу. Так римлянин избавился от них, и они снова были свободны в городе своих отцов.

К звездам, мерцавшим весело, как в прежние времена, подняли они свои глаза и спросили себя:

— Что дальше? Куда идти?

ГЛАВА III

Снова Иерусалим

В тот час, когда надзиратель Гесий явился к трибуну крепости Антония, по восточному склону Масличной горы взбирался пешеход. Дорога была неровной и пыльной, а растительность на этом склоне пожелтела, ибо в Иудее стоял жаркий сезон. Благо путешественнику, что у него были молодость и сила, а одежды его были легки и просторны.

Он шел медленно, часто оглядываясь по сторонам, не с выражением напряженного внимания человека, неуверенного, правильной ли дорогой идет, но скорее как тот, кто приближается после долгой разлуки к старому знакомому, — радуясь и говоря: «Рад видеть тебя снова. Покажи-ка, в чем ты переменился».

Поднявшись выше, он стал время от времени останавливаться, чтобы бросить взгляд на раздвинувшуюся до гор Моава перспективу; когда же, наконец, приблизился к вершине, то, несмотря на усталость, ускорил шаг, глядя уже только вперед. На вершине — на которую взобрался, свернув с дороги направо, — он замер, будто остановленный сильной рукой. Глаза его расширились, щеки пылали, дыхание ускорилось — таково было действие развернувшейся панорамы.

Путником, читатель, был не кто иной, как Бен-Гур; открывшимся видом — Иерусалим.

Нет, не Святой Город наших дней, а Святой Город Ирода — Святой Город Христа. Прекрасный и сейчас, если смотреть с древней Масличной горы, каков же был он тогда!

Бен-Гур сел на камень и, стянув с головы белый платок, не спеша осматривался.

То же самое не раз делали потом разные люди — всякий раз в исключительных обстоятельствах: сын Веспасиана, мусульманин, крестоносец — завоеватели; а также многие пилигримы из Нового Света, до открытия которого от описываемого времени было еще почти пятнадцать столетий; но из всего множества вряд ли кто-то испытал более острое чувство: печально-сладкое, горькое и гордое; чем Бен-Гур. Сердце его сжалось от воспоминаний о соплеменниках, их триумфах и превратностях, их истории — истории Бога. Город, построенный ими, был вечным свидетельством их преступлений и подвижничества, их слабости и гения, религии и безбожия. Он, видевший Рим и хорошо знавший его, был заново поражен величием своей родины. Вид наполнял гордостью, которая могла бы превратиться в тщеславие, если бы не мысль, что, при всем великолепии, город уже не принадлежал его соплеменникам; служба в Храме производилась с разрешения чужеземцев; холм, где жил Давид, превратился в мраморный обман — место, где Божьи избранники оскорблялись налогом и терпели удары по самому бессмертию веры. Однако это были радость и горе патриотизма, общие для всех евреев того времени; Бен-Гур же принес собственную судьбу, о которой мы ни в коем случае не забываем, и которая придавала открывшемуся зрелищу дополнительные живость и остроту.

Холмистая страна изменилась мало, а там, где холмы были скалистыми, не изменилась вовсе. Мы и сейчас видим то же, что увидел Бен-Гур, за исключением города. Лишь творения человеческих рук подвержены разрушениям.

Солнце благосклоннее к западной стороне Масличной горы, нежели к восточной, и люди, естественно, тоже предпочитали запад. Виноградники, которыми был одет этот склон, перемежались с деревьями — преимущественно фигами и дикими оливами, и все это было сравнительно зелено. Растительность простиралась вниз до высохшего русла Кедрона, освежая ландшафт; а там кончалась Масличная и начиналась Мориа — крутые белоснежные стены, основанные Соломоном и завершенные Иродом. Выше, выше поднимался взгляд: по стенам к Притвору Соломонову, который был пьедесталом монумента на плинфе горы. Задержавшись там на мгновение, взгляд стал взбираться дальше, ко Двору Язычников, потом ко Двору Израильтян, Двору Женщин, Двору Священников — колоннада каждого терассой поднималась над предыдущей беломраморной колоннадой, а над ними всеми — корона корон, бесконечно священный, бесконечно прекрасный, совершенный в пропорциях, блистающий листовым золотом — Шатер, Святилище, Святое Святых. Ковчега там не было, но Иегова был там — в вере каждого ребенка Израиля он был там. Как храм, как памятник этот шедевр не имел себе равных. Ныне от него не осталось камня на камне. Кто построит его заново? Когда начнется строительство? Этот вопрос задавал каждый пилигрим, стоя там, где был сейчас Бен-Гур, зная, что ответ известен только Богу, в чьих тайнах самое загадочное — неразрешенность до времени. И третий вопрос. Кто он, верно предсказавший падение Храма? Бог? Или человек от Бога? Или… но довольно того, что отвечать на этот вопрос — нам.

А глаза Бен-Гура поднимались все выше: от кровли Храма к горе Сион, связанной со священными воспоминаниями, неотделимыми от помазанных царей. Он знал, что между между Морией и Сионом лежит глубокая долина Торговцев Сыром, что ее пересекает Ксистус, помнил сады и дворцы в низине, но мысль его скользила поверх всего этого к огромному ансамблю на царской горе: дому Каиафы, Главной Синагоге, Римскому Преториуму, вечному Гиппикусу, печальным но величественным кенотафам Phasaelus и Mariamne — все это на фоне далекой синеватой Гареб. Когда же взгляд остановился на дворце Ирода, как мог он не задуматься о Грядущем Царе, которому посвятил себя, чей путь собирался торить и чьи пустые руки мечтал наполнить? И мысли его летели к тому дню, когда новый Царь придет, чтобы заявить свое право на Морию и ее Храм, Сион с его крепостями и дворцами, крепость Антония, мрачно хмурившуюся справа от Храма, новый, еще не обнесенный стенами город, на миллионы израильтян, которые соберутся с пальмовыми ветвями и стягами, чтобы воспеть и возрадоваться, ибо Господь завоевал мир и отдал им.

Люди говорят о грезах так, будто этот феномен связан только с ночью и сном. Им следовало бы знать лучше. Все, чего мы достигли, было сначала представлением, а всякое представление есть дневная греза. Такие грезы составляют радость труда, они есть вино, поддерживающее нас в действиях. Мы учимся любить труд не ради него самого, но ради возможностей, которые он предоставляет грезе — великой подспудной мелодии нашей жизни, неслышимой и незамечаемой из-за своего постоянства. Жить значит грезить. Только могила не знает грез. И пусть никто не посмеется над Бен-Гуром, делающим то, что он сам делал бы в то время, том месте и тех обстоятельствах.

Солнце опустилось низко. Пылающий диск коснулся далеких вершин, залив огнем небо и обведя золотом стены и башни. Потом нырнул за горизонт. Вечерняя тишина обратила мысли Бен-Гура к дому, и взгляд его остановился на точке, чуть севернее чистого фронтона Святого Святых; на точке, линия опущенная из которой уперлась бы в дом его отца… если был еще этот дом.

Сумерки, смягчающие звуки и краски, смягчили и его мысли, он оставил честолюбивые мечты и задумался о долге, приведшем в Иерусалим.

В пустыне, когда он вместе с Ильдеримом намечал там будущие военные лагеря и знакомился с местностью как солдат перед кампанией, его нашел гонец, сообщивший, что Гратус смещен, а прокуратором прислан Понтий Пилат.

Обезвреженный Мессала считает его мертвым, лишенный власти Гратус уехал; что же теперь мешает начать поиски матери и сестры? Бояться больше нечего. Если он не может сам обыскать тюрьмы Иудеи, то можно сделать это глазами других. Если потерянные найдутся, у Пилата не будет причин далее держать их в заключении — по крайней мере таких причин, которые нельзя было бы купить. Найдя, он увезет их в безопасное место и тогда, выполнив первый долг, со спокойной совестью целиком отдастся служению Грядущему Царю. Той же ночью он посоветовался с Ильдеримом и получил согласие. Три араба проводили его до Иерихона, где он оставил коня и пошел дальше пешком. В Иерусалиме должен был встретить Малух.

Нужно отметить, что план действий до сих пор существовал только в общих чертах.

Следовало не показываться на глаза властям, особенно римским. Умный и верный Малух был человеком, который нужен для поисков.

Но где начать? Ясного представления об этом не было. Ему хотелось бы начать с крепости Антония. Свежее предание помещало под ней лабиринты темниц, которые более, чем римский гарнизон, держали в страхе воображение евреев. Семья вполне могла быть погребена там. Помимо всего прочего, естественно начинать поиски там, где потерял, а он в последний раз видел своих родных, когда их уводили по улице в направлении Крепости. Даже если они были там хоть какое-то время, должны остаться записи, а это уже ключ к дальнейшим поискам.

К такому началу склоняла и надежда, которой он не мог пренебречь. От Симонида было известно, что Амра, египетская нянька, жива. Читатель, безусловно помнит, что в утро несчастья, обрушившегося на Гуров, она вырвалась от легионеров и убежала в дом, где ее и заперли, опечатав вместе с прочей движимостью. Все эти годы Симонид обеспечивал ее, так что и сейчас она была единственным обитателем дворца, который Гратусу, несмотря на все старания никому не удалось продать. История настоящих владельцев надежно отпугивала не только покупателей, но даже просто возможных жильцов. Прохожие говорили шепотом, минуя обезлюдевшее жилище. Дом приобрел репутацию населенного привидениями — вероятно благодаря Амре, чья фигура изредка мелькала на крыше или за шторой окна. Понятно, что более постоянного духа не бывало нигде, как не было нигде места, более располагающего к обитанию призраков. Если Бен-Гуру удастся попасть к ней, может выясниться хоть что-то, хоть крупица, которая позволит начать. Ну и во всяком случае, увидеть ее в месте, связанном с такими дорогими воспоминаниями, — само по себе радость, больше которой только радость встречи с матерью и сестрой.

Значит, первым делом он отправится в старый дом и найдет Амру.

Приняв такое решение, он встал и вскоре после захода солнца начал спускаться по дороге, которая, минуя вершину, бежала на северо-восток. Неподалеку от русла Кедрона она пересекалась с дорогой ведущей на юг, к селению Силоам и пруду с тем же именем. Там он повстречал пастуха, ведущего на рынок нескольких овец, заговорил, и далее они уже вдвоем миновали Гефсиманский сад и вошли в город через Рыбные ворота.

ГЛАВА IV

Бен-Гур у отцовских дверей

Было уже темно, когда, пройдя в ворота и расставшись с пастухом, Бен-Гур свернул на ведущую в южном направлении узкую улочку. Немногие из прохожих отвечали на его приветствие. Мостовая здесь была неровной, дома низкими и темными, тишину нарушали только женщины, бранившие детей на крышах. Одиночество, ночь, неуверенность, окутывавшая цель путешествия — все благоприятствовало безрадостным мыслям, и в таком настроении он дошел до глубокого водоема, известного сейчас как озеро Вефезда, в водах которого отражался небесный свод. Он поднял глаза, увидел северную стену крепости Антония, мрачной громадой врезавшуюся в свинцовый фон, и остановился, будто от окрика часового.

Крепость вздымалась так высоко и представлялась такой огромной, так прочно стоящей на скалистом основании, что он не мог не ужаснуться ее мощи. Если мать там, погребенная заживо в этой твердыне, что может он сделать для нее? Силой — ничего. Каменная громада посмеется над армией, царапающей ее баллистами и таранами. А уловки так часто оказываются тщетными… А Бог — последнее прибежище слабых — Бог иногда так медлит…

В сомнении, близком к отчаянию, он медленно побрел на запад.

Он знал, что у Вифезды есть караван-сарай, где собирался поселиться, пока будет в Иерусалиме, но сейчас поддался импульсу немедленно идти домой. Туда влекло его сердце.

Древнее приветствие, услышанное от нескольких встречных, никогда не звучало для него так приятно. Вот засеребрилось небо на востоке, а на западе, прежде невидимые, встали высокие башни горы Сион, плывущие в призрачно-отчетливом освещении над зияющей чернотой долины подобно воздушным замкам.

Наконец, он подошел к отцовскому дому. Немногие из читающих эти строки смогут полностью разделить его чувства. Это те, у кого был в юности счастливый дом — не важно, как далеко во времени — дом, от которого начинаются все воспоминания; рай, откуда уходили в слезах и до сих пор, хотели бы вернуться, снова став детьми; место смеха, песен и воспоминаний, с которыми не сравнятся все последующие триумфы.

У северных ворот старого дома Бен-Гур остановился. На воротах до сих пор виден был воск печати, а поперек створок была прибита доска с надписью:

СОБСТВЕННОСТЬ ИМПЕРАТОРА

С ужасного дня расставания никто не проходил через эти ворота. Постучать, как прежде? Он знал, что это бесполезно, но не мог противиться искушению. Амра могла услышать и выглянуть в окно. Подняв булыжник, он шагнул на широкую каменную ступеньку и трижды постучал. Ответом было глухое эхо. Он попробовал еще раз, громче, чем в первый; потом еще, каждый раз прислушиваясь. Тишина издевалась над ним. Он вернулся на улицу и вглядывался в окно — никаких признаков жизни. Парапет четко вырисовывался на ночном небе, никакое движение там не ускользнуло бы от него, но там не было движения.

Он перешел к западной стене и долго смотрел на четыре окна в ней — ничего. Временами сердце его сжималось в тщетной надежде, иногда он вздрагивал, на мгновение обманутый собственным воображением. Амра не показывалась.

Молча перешел он к южным воротам, тоже опечатанным и заколоченным доской с надписью. Сияние августовской луны, перелившись через вершину Масличной, ясно высвечивало буквы; он читал и наполнялся яростью. Все, что можно было сделать, это сорвать доску и швырнуть в сточную канаву. Потом он сел на ступеньку и молил о Новом Царе и о скорейшем его приходе. Постепенно возбуждение улеглось, он поддался усталости долгого путешествия по летней жаре, голова его упала, и он уснул.

В это время две женщины приближались к дворцу Гуров со стороны крепости Антония. Они двигались, крадучись, останавливаясь, чтобы робко прислушаться. На углу запущенного строения одна из них тихо произнесла:

— Вот он, Тирза.

И Тирза, взглянув, взяла мать за руку, тяжело оперлась на нее и беззвучно заплакала.

— Идем, дитя мое, потому что… — мать не могла унять дрожь, но усилием воли заставила себя договорить спокойно, — потому что утром нас выгонят из города — навсегда.

Тирза едва не падала на камни.

— Да, — сказала она меж рыданий, — я забыла. Мне казалось, мы идем домой. Но у прокаженных нет дома; мы принадлежим мертвым!

Мать склонилась и бережно подняла ее, говоря: — Нам нечего бояться. Идем.

И в самом деле, они могли бы с голыми руками идти против легиона и обратить его в бегство.

Цепляясь за грубую стену, они скользили, как два привидения, пока не остановились у ворот. Увидев доску, они ступили на камень, где едва успели остыть следы Бен-Гура, и прочитали надпись: «Собственность императора».

Мать сжала руки и, подняв глаза к небу, стонала в невыразимой муке.

— Что теперь, мама? Ты пугаешь меня.

— О Тирза, нищий считается мертвым! Он мертв!

— Кто, мама?

— Твой брат! Они отняли у него все — все — даже дом!

— Нищий! — бессмысленно повторила Тирза.

— Он никогда не сможет помочь нам.

— И что же, мама?

— Завтра, завтра, дитя мое, мы должны найти себе место у дороги и просить подаяние, как делают прокаженные; просить или…

Тирза снова приникла к ней и прошептала:

— Давай… давай умрем!

— Нет! — твердо сказала мать. — Господь назначил нам срок, а мы верим в Господа. Мы будем ждать его срока даже такими, какие мы есть. Идем.

Она схватила Тирзу за руку и поспешила к западному углу дома, держась у стены. За углом никого не оказалось, они дошли до следующего угла и отпрянули, испуганные ярким лунным светом, заливающим южную стену и часть улицы. Воля матери была сильна. Бросив взгляд назад, на окна, она шагнула в свет, таща Тирзу за руку. И тут стало видно, как далеко зашла их болезнь: губы и щеки, бельмастые глаза, изуродованные руки и особенно длинные змееподобные волосы, слипшиеся в отвратительной сукровице и, как и брови, призрачно белые. Нельзя было сказать, кто из них мать, кто дочь; обе выглядели старыми колдуньями.

— Чш-ш! — приказала мать. — Кто-то лежит на ступенье… мужчина. Обойдем его.

Они быстро пересекли улицу и шли под прикрытием тени, пока не оказались напротив ворот.

— Он спит, Тирза.

Мужчина лежал неподвижно.

— Стой здесь, а я попробую открыть ворота.

Мать бесшумно подошла к воротам и протянула руку к калитке, но так никогда и не узнала, заперта ли она, потому что в это мгновение мужчина вздохнул и беспокойно повернулся, сдвинув головной платок так, что открылось лицо. Она взглянула и замерла. Потом нагнулась немного, выпрямилась, молитвенно сложила руки и подняла глаза к небу в молчаливой молитве. Так миновало мгновение, и она побежала назад, к Тирзе.

— Как Господь жив, этот человек — мой сын, твой брат, — сказала она шепотом священного ужаса.

— Мой брат? Иуда?

Мать нетерпеливо схватила ее за руку.

— Идем! — все так же шептала она, — посмотрим на него вместе… еще раз… только раз… а потом, помоги своим рабам, Господь!

Они пересекли улицу, стремительные, как призраки, бесшумные, как призраки. Когда их тени упали на Иуду, они остановились. Одна рука лежала на камне ладонью вверх. Тирза упала на колени и поцеловала бы ее, если бы не мать.

— Нет, даже ради твоей жизни! Нечистые, нечистые! — прошептала она.

Тирза отпрянула, будто прокаженным был брат.

Бен-Гур был мужественно красив. Лоб и щеки потемнели, открытые солнцу и ветру пустыни, но губы под первыми усами были красны, а мягкая бородка не скрывала полной округлости лица и шеи. Как прекрасен он был для матери! Как страстно желала она обнять его, прижать к груди голову сына, как в счастливые времена его детства! Где нашла она силы, противостоять порыву? В любви! О читатель, ты видишь, как не походила ее материнская любовь на то, что мы знаем об этом чувстве: нежная к детям, она оборачивалась безмерной жестокостью для себя самой, и отсюда вся сила жертвенности этой женщины. Ради возвращения здоровья и богатства, ради благословенной жизни и даже ради самой жизни она не приблизила бы своих прокаженных губ к его щеке! И все же она должна была коснуться его; в это мгновение, когда обрела, чтобы отказаться навек! Каким горьким, было это мгновение, пусть скажет другая мать! Она опустилась на колени, подползла к его ногам и коснулась губами подошвы сандалии, желтой от дорожной пыли, потом еще раз и еще; вся ее душа изливалась в этих поцелуях.

Он шевельнулся. Они отпрянули, но услышали, как он бормочет во сне:

— Мама! Амра, где…

Он снова погрузился в глубокий сон. Тирза сжалась в тоске. Мать уткнула лицо в пыль, стараясь подавить рыдания, такие глубокие и сильные, что, казалось, разрывается сердце. Она почти желала, чтобы он проснулся.

Он спрашивал о ней, она не забыта, во сне он думал о ней. Этого ли не довольно?

Наконец мать поманила Тирзу, они встали и, вглядевшись последний раз, будто желая нетленно запечатлеть его образ, рука в руке перешли через улицу. Скрывшись в тени, они опустились на колени, глядели на него, ожидая пробуждения, откровения — они не знали, чего. Никто еще не измерил всего долготерпения любви, подобной этой.

Он не просыпался, а из-за угла дворца показалась еще одна женщина. Двое в тени видели ее, залитую лунным светом; маленькая фигура, согбенная, темнокожая, седоволосая, в опрятной одежде рабыни, она несла корзину овощей.

При виде человека на ступени, новопришедшая остановилась, потом, решившись, двинулась вперед — тем тише, чем ближе к спящему. Обойдя его, приблизилась к воротам, чуть отодвинула калитку, сунула руку в щель, и одна из широких досок левой створки бесшумно отошла в сторону. Женщина просунула внутрь корзину и собиралась последовать за ней, но, поддавшись любопытству, помедлила, чтобы бросить взгляд на незнакомца.

Зрительницы на другой стороне услышали тихий вскрик и видели, как женщина терла глаза, потом наклонилась, всплеснула руками, дико оглянулась, схватила откинутую руку и нежно поцеловала — чего так желали, но не посмели сделать они.

Проснувшись, Бен-Гур инстинктивно вырвал руку, глаза его встретились с глазами женщины…

— Амра! Амра, ты ли это? Добрая душа не нашла слов в ответ, но упала ему на шею, плача от счастья.

Он бережно отстранил ее, поднял мокрое от слез старушечье лицо и целовал, счастливый немногим менее, чем она. Затем на другой стороне услышали его слова:

— Мать… Тирза… Амра, скажи мне о них! Говори, говори, молю тебя!

Амра лишь снова залилась слезами.

— Ты видела их, Амра. Ты знаешь, где они, скажи, что они дома.

Тирза шевельнулась, но мать, твердая в своей решимости, схватила ее и прошептала:

— Не смей — ни за что. Нечистые, нечистые!

Ее любовь была тираном. Пусть у обеих разорвутся сердца, он не должен стать таким же, как они; и она победила.

Тем временем Амра лишь всхлипывала ему в ответ.

— Ты собиралась зайти? — спросил он, увидев отодвинутую доску. — Входи. Я иду за тобой, — он встал. — Римляне — да обрушится на них гнев Господен! — римляне солгали. Дом мой. Вставай, Амра, и идем.

Мгновение, и они исчезли оставив двоих, скрытых тенью перед голой поверхностью ворот — ворот, в которые они никогда больше не смогут войти. Они лежали в пыли.

Они выполнили свой долг. Их любовь доказана. Утром их нашли и камнями прогнали из города. — Прочь! Вы мертвые, идите к мертвым!

ГЛАВА V

Гробница над царским садом

Современные путешественники в Святую Землю, осматривая знаменитое место с прекрасным названием Царский сад, спускаются по руслу Кедрона или меже Тихона и Хиннома до древнего колодца Ен-рогел, выпивают глоток чистой живой воды и останавливаются, исчерпав достопримечательности в этом направлении. Они осматривают огромные камни, обрамляющие колодец, спрашивают о его глубине, улыбаются примитивному способу подъема журчащего сокровища и расходуют толику милосердия на живущих с него оборванцев; затем, обернувшись, они бывают захвачены врасплох горами Мориа и Сион на севере, склон одной из которых упирается в Офел, а другой — в то место, где некогда был Город Давида.

На заднем плане, сколько хватает глаз, — собрание священных мест: тут Харам с его грациозным куполом, там — несокрушимые остатки Гиппикуса, дерзкого даже в руинах. Насладившись этим видом и запечатлев его в памяти, путешественники обращают взгляды к Масличной горе, стоящей в своем мрачном величии справа, и горе Злого Совета слева, которая, если они сведущи в священной истории, а также раввинских и монашеских преданиях, возбуждает в них интерес, преодолевающий мистический страх.

Потребовалось бы слишком много времени, чтобы рассказать обо всем интересном, связанном с этой горой; для наших же целей достаточно упомянуть, что она имеет своим основанием Ад нынешней религии — Ад серы и огня — или древнюю Геенну; и что ныне, как и в дни Христа, ее утесы, на юг и юго-восток от города изборождены гробницами, с незапамятных времен населяемыми прокаженными, и не одиночками, а целыми общинами. Здесь они основали свое государство и свое общество, здесь — город, населяемый только ими, избегаемыми, как носители Божьего проклятия.

На второе утро после событий предыдущей главы Амра пришла к колодцу Ен-рогел и села на камень. Знакомый с обычаями Иерусалима, взглянув на нее, сказал бы, что это любимая рабыня из обеспеченного дома. С собой она принесла кувшин для воды и корзину, содержимое которой скрывала белоснежная салфетка. Сев и опустив поклажу, она распустила шаль, сплела пальцы на коленях и устремила сосредоточенный взгляд в гору, круто спускающуюся к Акелдаме и Земле Горшечника.

Было очень рано, она пришла к колодцу первой. Скоро, впрочем, появился мужчина с веревкой и кожаным ведром. Поприветствовав темнолицую старушку, он развернул веревку, привязал к ведру и принялся ждать клиентов. Желающие могли черпать воду сами, но это был профессионал способный мгновенно наполнить самый большой кувшин, какой унесет самая сильная женщина.

Амра сидела неподвижно и молча. Глядя на кувшин, мужчина спросил, не нужно ли наполнить его; она вежливо ответила: «Не сейчас», после чего он не обращал на соседку внимания. Когда рассвет перебрался через Масличную гору, появились работодатели, и он занялся ими. Женщина все это время сидела и смотрела на гору.

Показалось солнце, но она все сидит в ожидании чего-то, а мы, тем временем, выясним, чего же она ждет.

До сих пор Амра ходила на рынок после заката. Незаметно выскользнув на улицу, она отправлялась по лавкам Тиропеона или Рыбных ворот, покупая мясо и овощи и возвращаясь, чтобы снова запереться во дворце.

Можно представить, каким счастьем было для нее возвращение Бен-Гура в старый дом. Ей нечего было рассказать о госпоже и Тирзе — нечего. Он хотел переселить ее в не столь одинокое место — она отказалась. Она хотела бы, чтобы он поселился в своей комнате, где все осталось по-прежнему, но опасность разоблачения была слишком велика, а он более всего избегал посторонних расспросов. Он обещал бывать как можно чаще. Приходить ночью и уходить до света. Она приготовилась радоваться этому и наконец занялась мыслями о том, как порадовать своего любимца. То, что он превратился в мужчину, не приходило ей в голову, как и то, что вкусы его могли измениться. Когда-то он любил сладости, она вспоминала, что нравилось ему больше всего и решила сделать запас, всегда готовый к его приходу. Можно ли придумать более счастливую заботу? И следующим вечером она выскользнула раньше, чем обычно, и с корзиной в руке отправилась к Рынку Рыбных ворот. В поисках лучшего меда, она наткнулась на мужчину, рассказывавшего какую-то историю.

Что это была за история, читатель поймет, если сказать, что мужчина был одним из тех, кто держал факелы, когда комендант крепости Антония спускался в камеру номер VI. Факельщик изложил все подробности, назвал имена узниц и передал рассказ вдовы о себе.

Верная служанка слушала с замирающим сердцем, а потом быстро завершила покупки и, грезя, поспешила домой. Какое счастье несла она своему мальчику! Она нашла его мать!

Она разбирала корзину, то смеясь то плача. И вдруг замерла. Сказать, что мать и Тирза — прокаженные, значит убить его. Он обойдет ужасный город на горе Злого Совета, заглядывая в каждую зараженную гробницу, чтобы спросить о них, и заразится сам, и разделит их судьбу. Она заломила руки. Что делать?

Как многие до нее и многие после, она обрела наитие, если не мудрость, в любви и нашла единственно верное решение.

Прокаженные, как она знала, спускаются по утрам из своих загробных жилищ на горе, чтобы запастись водой на день у колодца Ен-рогел. Принеся кувшины, они садятся на землю и ждут, пока те будут наполнены. Туда же должны прийти госпожа и Тирза, ибо закон не знает исключений и различий. Богатых прокаженных постигает та же судьба, что и нищих.

Амра решила не передавать Бен-Гуру услышанную историю, а пойти одной к колодцу и ждать там. Голод и жажда приведут несчастных, и она верила, что сможет узнать их; а если нет — они узнают ее.

Тем временем пришел Бен-Гур, и они говорили без умолку. Завтра должен появиться Малух, и можно будет начать поиски. Юноша сгорал от нетерпения. Чтобы отвлечься, он собирался навестить священные места в округе. Можно не сомневаться, что тайна тяготила женщину, но осталась нераскрытой.

Оставшись одна, Амра занялась приготовлением еды, вкладывая в работу все свое искусство. С приближением дня, о чем сказали звезды, она наполнила корзину, выбрала кувшин и отправилась к Рыбным воротам, которые открывались первыми, чтобы идти оттуда к Ен-рогел, где мы и нашли ее.

Вскоре после восхода солнца, когда работа у колодца кипела, когда водочерпий не разгибал спины, когда одновременно опускалось до полудюжины ведер, ибо каждый спешил управиться, пока дневной зной не сменит утреннюю прохладу; обитатели горы начали появляться у входов в гробницы. Вскоре видны были уже целые группы, и к ближайшему утесу стали спускаться женщины с кувшинами на плечах, старые и дряхлые мужчины, ковыляющие, опираясь на костыли и посохи. Некоторые висели на плечах товарищей, а были и такие, совершенно беспомощные, кого, подобно кучам лохмотьев, несли на носилках. Даже это, самое печальное из сообществ, не было покинуто любовью, которая делает жизнь переносимой и притягательной. Расстояние смягчало, не скрывая совершенно, несчастье отверженных.

Со своего места у колодца Амра следила за загробными группами. Она боялась пошевелиться. Не раз казалось, что она видит тех, за кем пришла. В том, что они там, на горе, не было сомнений; что они должны спуститься, она знала, когда все у колодца будут обслужены, они спустятся.

У самого основания утеса была гробница, не раз привлекавшая внимание Амры. Камень огромных размеров стоял перед входом. Солнце заглядывало внутрь в самые жаркие часы дня, и гробница казалась ненаселенной, кроме, может быть, диких собак, приходящих, насытившись в Геенне. Но вот египтянка с удивлением увидела, как оттуда выбираются, поддерживая друг друга, две женщины. Обе с белыми волосами, обе старые, но в новой одежде и осматриваются так, будто местность еще нова для них. Рабыне казалось, что они даже испуганы уродливым сборищем, к которому теперь принадлежат. Приметы, конечно, слишком косвенные, чтобы заставить сердце биться быстрее, и внимание — сосредоточиться исключительно на этих двоих, но именно таково было их действие.

Некоторое время женщины оставались у камня, затем медленно, болезненно и боязливо двинулись к колодцу; несколько голосов пытались остановить их, но они продолжали идти. Водочерпий подобрал булыжник, снизу летели проклятия, и еще громче и многочисленнее были крики с горы: «Нечистые, нечистые!»

— Конечно, — думала Амра, — конечно, они не знают обычаев прокаженных.

Она встала и пошла им навстречу, подхватив корзину и кувшин. Тревога у колодца мгновенно улеглась.

— Что за глупость, — смеясь сказала какая-то женщина, — что за глупость отдавать хороший хлеб мертвым.

— И подумать только, как близко она подходит! — поддержала другая. — Я бы в, крайнем случае, подождала их у ворот.

Амра шла дальше. Что, если она ошиблась? Сердце билось у самого горла. И чем дальше она шла, тем сильнее были сомнения. В четырех или пяти ярдах она остановилась.

Это госпожа, которую она любила! Чью руку так часто и благодарно целовала! Чей образ, воплощающий красоту материнства, так верно хранила в памяти! А это Тирза, которую нянчила с младенчества! Чьи боли утешала, чьи забавы делила! Улыбчивая, миловидная певунья Тирза, свет большого дома, благословение ее старости! Ее госпожа, ее любимица — эти? Душа женщины ослабела от увиденного.

— Это старухи, — сказала она себе. — Я не знаю их. Я возвращаюсь.

Она повернула обратно.

— Амра, — сказала одна из прокаженных.

Египтянка уронила кувшин и оглянулась, дрожа. — Кто звал меня?

— Амра.

Глазы рабыни остановились на лице говорившей. — Кто вы? — крикнула она.

— Мы те, кого ты ищешь.

Амра упала на колени.

— О госпожа, моя госпожа! Твой Бог стал моим Богом, и я славлю его, приведшего меня к вам.

Не вствая с колен, она поползла вперед. — Стой, Амра. Не приближайся. Нечистые, нечистые!

Этих слов было достаточно. Амра упала лицом на землю, рыдая так громко, что слышно было у колодца. Внезапно она снова встала на колени.

— Госпожа, где Тирза?

— Вот я, Амра, вот! Ты принесешь мне немного воды?

В служанке тут же проснулись старые привычки. Отбросив с лица жесткие волосы, Амра встала и открыла корзину.

— Смотрите, сказала она, — здесь хлеб и мясо.

Она хотела постелить на землю салфетку, — но снова заговорила госпожа:

— Не делай этого, Амра. Те внизу побьют тебя камнями и не дадут нам пить. Подними кувшин, наполни его и принеси сюда. На сегодня это будет вся твоя служба, дозволенная Законом. Поторопись, Амра.

Люди, под чьими взглядами происходила эта сцена, пропустили служанку и даже помогли ей наполнить кувшин — такую скорбь выражало ее лицо.

— Кто они? — спросила одна из женщин.

— Когда-то они были добры ко мне, — смиренно ответила Амра.

Подняв на плечо кувшин, она поспешила назад. В забывчивости, она готова была подойти к ним, но раздался крик: «Нечистые, нечистые! Берегись!» Она поставила кувшин у корзины и, отступив, ждала неподалеку.

— Спасибо, Амра, — сказала госпожа, беря припасы. — Ты очень добра.

— Могу я сделать еще что-нибудь? — спросила Амра. Рука матери уже лежала на кувшине, горло ее пересохло; но она остановилась и, выпрямившись, сказала твердо: — Да. Я знаю, что Иуда вернулся домой. Я видела его у ворот позапрошлой ночью, когда он спал на ступенях. Видела, как ты разбудила его.

Амра сцепила руки.

— О госпожа! Ты видела это и не подошла!

— Это убило бы его. Я никогда больше не смогу его об нять. Не смогу поцеловать. О Амра, ты любишь его, я знаю.

— Да, — сказала добрая душа, снова обливаясь слезами и падая на колени. — Я готова умереть за него.

— Докажи свои слова, Амра.

— Я готова.

— Тогда ты не скажешь ему, где мы, и что ты видела нас — это все, Амра.

— Но он ищет вас. Он пришел издалека, чтобы найти вас.

— Он не должен найти нас. Он станет таким же, как мы. Слушай, Амра. Ты будешь служить нам, как сегодня. Ты будешь приносить то немногое, что нам нужно — недолго уже… недолго. Будешь приходить каждое утро и каждый вечер и… и… — голос задрожал, воля готова была надломиться… — и рассказывать о нем, Амра, но ему ты не скажешь ничего о нас. Ты слышишь?

— Мне будет так тяжело слышать, как он говорит о вас, видеть, как он ищет вас повсюду — видеть всю его любовь и не сказать даже, что вы живы!

— Можешь ли ты сказать ему, что нам хорошо, Амра?

Рабыня закрыла лицо руками.

— Нет, — продолжала госпожа, — а потому молчи. А теперь иди и возвращайся вечером. Мы будем ждать тебя. Пока — прощай.

— Моя ноша будет тяжела, о госпожа, нелегко будет нести ее, — сказала Амра, падая лицом на землю.

— Насколько тяжелее было бы увидеть его таким, как мы, — ответила мать и подала корзину Тирзе. — Приходи вечером, — повторила она, беря воду и направляясь к гробнице.

Амра, стоя на коленях, ждала, пока они не скрылись, затем печально отправилась домой.

Вечером она вернулась и с тех пор обслуживала их каждое утро и каждый вечер, так что они не нуждались ни в чем необходимом. Гробница была каменным мешком, но все же менее безрадостным, чем камера в Крепости. Солнечный свет золотил вход, и она находилась в прекрасном мире. А под открытым небом легче сохранять веру в ожидании смерти.

ГЛАВА VI

Пилатов маневр. Поединок

Утром первого дня седьмого месяца — Тишри по еврейскому календарю или октябрь по современному — Бен-Гур проснулся в разладе со всем миром.

По приезде Малуха время на долгие совещания не тратили. Последний начал поиски с крепости Антония, смело обратившись к самому трибуну. Он рассказал офицеру историю Гуров и все подробности несчастного случая с Гратусом, показав, что в этом событии отсутствовал состав преступления. Целью настоящих розысков было выяснить, остался ли в живых кто-либо из несчастной семьи, чтобы положить к ногам цезаря прошение о возврате имения законным владельцам и восстановлении их в гражданских правах. Такое прошение, несомненно, повлечет за собой имперское расследование, в результатах которого друзья семьи не сомневаются.

В ответ трибун детально описал обнаружение женщин в Крепости и дал прочитать сделанную с их слов запись; было дано и разрешение снять копию.

После чего Малух поспешил к Бен-Гуру.

Бесполезной была бы попытка описать действие ужасного рассказа на юношу. Боль не облегчалась слезами или страстными криками — она была слишком глубокой для выражения. Он долго сидел неподвижно с бледным лицом и колотящимся сердцем. Время от времени, обнаруживая самые мучительные мысли, он бормотал:

— Прокаженные, прокаженные! Они — мать и Тирза — они прокаженные! Доколе, доколе Господи!

Душой его, сменяясь, завладевали праведное чувство скорби и жажда мести — нужно признать, едва ли менее праведная.

Наконец он встал.

— Я должен искать их. Быть может, они умирают.

— Где ты будешь искать? — спросил Малух.

— Для них теперь есть только одно место.

Малух запротестовал и в конце концов настоял на том, чтобы взять на себя руководство поисками. Вместе они отправились к воротам, выходящим на гору Злого Совета, где с незапамятных времен просили милостыню прокаженные. Там простояли весь день, раздавая милостыню, раcспрашивая о двух женщинах и предлагая богатые награды нашедшему их. Они делали это день за днем до конца пятого месяца и весь шестой. Ужасный город был тщательно прочесан прокаженными, для которых, мертвых только по закону, предложенная награда оказалась мощным стимулом. Снова и снова поисковые партии заглядывали в разверстую могилу близ колодца и расcпрашивали ее обитательниц, но те хранили свою тайну. Поиски не увенчались успехом. И теперь, наутро первого дня седьмого месяца, имелась только одна дополнительная информация. Недавно двух женщин, больных проказой, выгнали камнями из Рыбных ворот. Сопоставление дат привело к печальному убеждению, что речь шла о Гурах, но главный вопрос оставался неразрешенным. Где они? И что с ними?

— Мало того, что их заразили проказой, — снова и снова повторял сын с горечью, которую может вообразить читатель, — этого не довольно. Нет! Их еще должны были прогнать камнями из родного города! Моя мать мертва! Она блуждала в глуши! Она мертва! Тирза мертва! Я один остался! Зачем? Доколе, Боже, ты, Господь Бог моих отцов, доколе будет стоять Рим?

Яростный, отчаявшийся, жаждущий мести вышел он во двор караван-сарая и обнаружил его запруженным прибывшими за ночь. За завтраком, прислушиваясь к разговорам, он заинтересовался одной группой, состоявшей в основном из юношей — крепких, подвижных, закаленных, судя по манерам и речи, провинциалов. В их виде, трудноопределимом производимом ими впечатлении, посадке головы, взгляде сквозил дух, не свойственный обычно нижним классам Иерусалима, и по мнению некоторых воспитываемый особенностями жизни в горных районах, а более вероятно — здоровой и свободной жизнью. Вскоре он убедился, что это галилеяне, прибывшие в город по разным причинам, но преимущественно для участия в празднике Труб, который должен был состояться в этот день.

Пока, глядя на них, он летел мыслью к свершениям, возможным силою легиона, набранного из таких людей и дисциплинированного в суровом римском стиле, во двор вошел человек с пылающим лицом и возбужденно сверкающими глазами.

— Почему вы еще здесь? — спросил он галилеян. — Раввины и старейшины идут из Храма к Пилату. Скорее за ними!

Его мгновенно обступили. — К Пилату! Зачем?

— Они раскрыли заговор. Пилатов новый акведук должен быть оплачен из денег Храма.

— Что, святыми дарами? — вопрошали они друг друга, сверкая глазами. — Это же корван — деньги Бога. Пусть притронется хоть к шекелю, если посмеет!

— Идем, — торопил вестник. — Они уже на мосту. Весь город идет следом. Мы можем понадобиться. Скорее.

Мгновенно и не сговариваясь, они сбросили лишние одежды, оставшись простоволосыми и в нижних туниках, в каких работали жнецами в поле и гребцами на озере, карабкались по горам за стадами и, не обращая внимание на палящее солнце, собирали виноград. Затянув потуже кушаки, они сказали:

— Мы готовы.

Тогда Бен-Гур обратился к ним:

— Люди Галилеи, я сын Иуды. Примете меня?

— Может быть, придется драться, — ответили они.

— Я побегу не первым.

Они остались довольны ответом и вестник сказал:

— Ты выглядишь крепким. Идем.

Бен-Гур снял верхнюю одежду.

— Думаете, может быть драка? — спокойно спросил он, затягивая кушак.

— Да.

— С кем?

— Со стражей.

— Легионерами?

— А кому еще доверяет римлянин?

— Чем будете драться?

Они молча смотрели в ответ.

— Ладно, — продолжал он, — сделаем, что сможем; но не лучше ли будет выбрать командира? У легионеров он всегда есть и это позволяет им действовать согласованно.

Галилеяне смотрели с еще большим удивлением; похоже идея была новой для них.

— Ну, договоримся, хотя бы, держаться вместе, — сказал он. — Я готов, а вы?

— Да, идем.

Мы помним, что караван-сарай находился в новом городе, и чтобы попасть к Преторию, как в римском стиле назывался дворец Ирода на горе Сион, отряду нужно было пересечь низины на севере и западе от Храма. По улицам, едва заслуживающим такого названия, которые пролегали с севера на юг, пересекаясь, с позволения сказать, переулками, обогнули район Акра и от крепости Mariamne вышли к воротам в обороняющей холм стене. По дороге они обгоняли или бывали обгоняемы людьми, пылавшими тем же гневом. Когда, наконец, достигли ворот Претория, делегация раввинов и старейшин была уже за ними, сопровождаемая множеством людей, но еще большая толпа шумела у ворот.

Вход охранялся центурионом с караулом в полном вооружении за прекрасными мраморными зубцами площадки над воротами. Солнце яростно пылало на шлемах и щитах солдат, но они сохраняли строй, несмотря ни на жару, ни на крики толпы. В открытые бронзовые ворота вливался поток людей, и гораздо меньший двигался в обратном направлении.

— Что происходит? — спросил у одного из выходящих галилеянин.

— Ничего, — был ответ. — Раввины стоят у дверей дворца и требуют Пилата. Он отказался выходить. Они послали сказать ему, что не уйдут, пока не будут выслушаны. Ждут.

— Пойдем внутрь, — сказал Бен-Гур в своей обычной спокойной манере. Он видел то, что, вероятно, ускользнуло от провинциалов: помимо дела, ради которого пришла делегация, сейчас решался еще вопрос, кто настоит на своем.

За воротами стоял ряд деревьев со свежей листвой и скамейки под ними. Движущийся в обоих направлениях народ старательно избегал благодатной тени, ибо — сколь ни странным это может показаться — раввины, утверждая, что опираются на закон, запрещали выращивать любую зелень в стенах Иерусалима. Даже мудрый царь, говорят, желая разбить сад для своей египетской невесты, был вынужден искать место у встречи двух долин близ колодца Ен-рогел.

Сквозь вершины деревьев блестели фронтоны дворца. Повернув направо, отряд вышел к просторной площади, на западной стороне которой находилась резиденция правителя. Площадь заполняла возбужденная толпа, глядящая на портик над закрытым входом. Под портиком стоял еще один строй легионеров.

Толпа стояла так плотно, что друзья при всем желании не смогли бы пробиться вперед и остались в тылу, наблюдая за происходящим. У самого портика им были видны высокие тюрбаны раввинов, чье нетерпение временами передавалось массе народа, и тогда раздавался крик:

— Пилат, если ты правишь здесь, выходи! Выходи!

Из толпы выбрался человек с красным от гнева лицом.

— Здесь не считаются с Израилем, — громко сказал он. — На этой святой земле мы стоим не больше, чем римские псы.

— Ты думаешь, он не выйдет?

— Выйдет! Разве он не отказывал трижды?

— А что будут делать раввины?

— То же, что в Цезарии — обоснуются у дверей и будут ждать, пока он не выслушает их.

— Он не посмеет тронуть дары, правда? — спросил один из галилеян.

— Кто знает? Разве римлянин не осквернил святое святых? Есть ли что-то святое для римлянина?

Прошел час, Пилат не отвечал, раввины и толпа не двигались с места. Полдень, принес короткий ливень с запада, но не изменил ситуации, за исключением того, что толпа стала многочисленнее и шумней, а настроение ее более решительным. Почти не умолкая, звучали крики: «Выходи! Выходи!», сопровождаясь, иногда, оскорбительными добавлениями. Тем временем Бен-Гур не давал своим друзьям-галилеянам рассредоточиваться. Он полагал, что римская гордыня должна возобладать над благоразумием, и конец уже близко. Пилат ждет только повода применить силу.

И вот конец наступил. В гуще толпы послышались звуки ударов, за которыми немедленно последовали крики боли и дикая суматоха. Почтенные старцы у подножия портика в ужасе оглядывались. Простой народ поначалу ринулся из задних рядов вперед, а из центра — в обратную сторону; на какое-то время встречные потоки сдавили друг друга с ужасной силой. Тысячи голосов одновременно выкрикивали вопросы, и так как ни у кого не было времени ответить на них, удивление быстро перерастало в панику.

Бен-Гур сохранял самообладание.

— Тебе не видно? — спросил он галилеянина.

— Нет.

— Я подниму тебя, — предложил он, и тут же выполнил предложенное. — Что там?

— Теперь вижу. Несколько человек с дубинками избивают толпу. Одеты по-еврейски.

— Кто они?

— Римляне, как Бог свят! Ряженые римляне. Не щадят ни кого!

Бен-Гур опустил наблюдателя.

— Люди Галилеи, — сказал он, — это хитрость Пилата. Но если вы послушаете меня, мы справимся и с дубинками.

Галилеяне воспрянули духом.

— Да, да! — отвечали они.

— Тогда живо назад, к деревьям, и может быть Иродовы посадки, хоть и беззаконные, в конце концов пойдут на пользу. За мной!

Они припустили изо всех сил и, повисая по нескольку человек на ветку, наломали крепких дубинок. Очень скоро весь отряд был вооружен. Возвращаясь на площадь, они были встречены бегущей толпой. Из-за ее спин продолжали доноситься вскрики, стоны и проклятия.

— К стене! — крикнул Бен-Гур. — К стене! Пропустите стадо!

Прижимаясь к каменной кладке, они избежали напора толпы и понемногу продвигались вперед, пока не достигли площади.

— Теперь держитесь вместе и не отставайте от меня!

К этому времени Бен-Гур стал признанным вожаком; он пробивался сквозь бурлящую толпу, чувствуя за спиной монолитную силу. И когда римляне, избивая людей, веселясь, когда удавалось сбить с ног очередную жертву, столкнулись лицом к лицу с галилеянами, ловкими, рвущимися в схватку и равно вооруженными; они были, в свою очередь захвачены врасплох. Потом раздался короткий яростный клич, и застучали дубинки. Юноши вкладывали в удары всю ненависть, но никто не мог сравниться с Бен-Гуром, который наилучшим образом использовал римскую школу; он не только умел нанести и парировать удар, но длинная рука и несравненная сила делали еврея быстрым победителем в каждой схватке. Он был одновременно и бойцом, и вожаком. Дубинка его имела такие длину и вес, что хватало одного удара. Он успевал следить за каждым из своих друзей и обладал способностью всегда оказываться там, где был более всего нужен. Его боевой клич воодушевлял отряд и пугал врагов. Римляне несли потери, начали отступать и вскоре бежали в портик. Неистовые галилеяне готовы были преследовать их по ступенькам, но Бен-Гур мудро предостерег:

— Стойте, ребята! Сзади идет центурион со стражей. Мы не сможем сражаться против мечей и щитов. Мы славно поработали, а теперь пора отходить за ворота, пока есть возможность.

Они подчинились, хотя и медленно, потому что приходилось перешагивать через соотечественников, стонущих, молящих о помощи или лежащих молча и неподвижно, как мертвые. Но на земле остались не только евреи, и это утешало.

Центурион кричал им вслед; Бен-Гур хохотал и отвечал римлянину на его языке:

— Если мы израильские собаки, то вы — римские шакалы. Подождите здесь, мы еще вернемся.

Галилеяне повеселели и смеясь вышли за ворота.

Снаружи собралось столько народу, скольку Бен-Гуру не приходилось видеть даже в цирке Антиоха. Крыши домов, улицы, склон горы густо заполняли ждущие и молящиеся люди. Воздух был наполнен их криками и проклятиями.

Внешняя стража пропустила отряд, но едва он успел выйти, как в воротах появился центурион, охранявший портик.

— Ты, оскорбивший меня! — крикнул он Бен-Гуру, — Ты римлянин или еврей?

— Я сын Иуды, родившийся на этой земле. Что тебе нужно от меня?

— Остановись и сражайся.

— Поединок?

— Если хочешь.

Бен-Гур презрительно рассмеялся.

— О храбрый римлянин! Достойный сын ублюдка Юпитера! У меня нет оружия.

— Ты получишь мое, — ответил центурион. — Я возьму себе у стражника.

Слышавшие разговор замолчали, а от них тишина распространилась дальше. Совсем недавно Бен-Гур побил римлянина перед глазами Антиоха и лежащего за ним Востока; если теперь он побьет другого на глазах Иерусалима, слава может оказаться полезной делу грядущего Царя. Он не колебался. Решительно направившись к центуриону, сказал:

— Я готов драться. Одолжи мне свои меч и щит.

— А шлем и нагрудник? — спросил римлянин.

— Оставь себе. Они вряд ли подойдут.

Оружие было честно предоставлено, и мгновение спустя центурион был готов к бою. За все это время строй солдат у ворот не шелохнулся, они только слушали. Что до огромной толпы, лишь когда бойцы сблизились для схватки, из уст в уста полетел вопрос: «Кто он?» И никто не знал ответа.

Превосходство римского оружия заключалось в трех вещах: подчинении дисциплине, тактике легионов и особенности использования короткого меча. В бою им никогда не наносили рубящих и режущих ударов — с первого и до последнего мгновения им кололи. Кололи наступая и обороняясь, и целили обычно в лицо. Бен-Гур знал это. Когда схватка готова была начаться, он предупредил:

— Я сказал тебе, что я сын Иуды, но не сказал, что учился у ланисты. Защищайся!

С последними словами Бен-Гур приблизился к противнику. Мгновение, стоя нога к ноге, они смотрели друг на друга поверх щитов, затем римлянин двинулся вперед и сделал ложный выпад снизу. Еврей только рассмеялся. Последовал укол в лицо. Еврей чуть отступил влево; удар был быстр, но уход еще быстрее. Под руку врага скользнул щит и поднялся так, что рука с мечом легли на его плоскость; еще шаг — на этот раз вперед и влево — и весь правый бок римлянина открылся удару. Центурион тяжело упал на грудь, загремев доспехами о камень. Бен-Гур поставил ногу на спину поверженного врага, поднял над головой щит по обычаю гладиаторов и салютовал невозмутимым солдат.

КНИГА СЕДЬМАЯ

Очнувшись, я ее увидел той —

В потоках ветра — грезою морской,

Сиреной милой, ласковой со мной, —

В браслетах алых из подводных трав,

В янтарных бусах, что, легко сверкав,

Лучились над ее волос волной

Томас Бейли Олдрич

ГЛАВА I

Иерусалим выходит к пророку

Встреча, назначенная в караван-сарае, состоялась. Оттуда Бен-Гур отправился с галилеянами в их страну, где подвиг на площади Рынка принес ему славу и влияние. До конца зимы он набрал и организовал по римскому образцу три легиона. Можно было набрать еще столько же, ибо боевой дух этого отважного народа никогда не спал, если бы не необходимость держать приготовления в тайне и от римлян, и от Ирода Антипы. Ограничившись пока тремя, Бен-Гур старался подготовить их к регулярным боевым действиям, для чего вывел в покрытую лавой пустыню Васан своих офицеров, обучил их владению оружием, особенно мечом и пикой, маневру легионов и разослал по домам. Вскоре боевая учеба стала основным занятием всего народа.

Поставленная задача требовала терпения, искусства, рвения, веры и самоотверженного труда — качеств, из которых вырастает власть над людьми, которых подвигают на большие трудности; и никто еще не обладал этими качествами в большей степени и не использовал их лучшим образом, чем наш герой. Как он работал! С каким самозабвением! И все же он потерпел бы неудачу, если бы не поддержка Симонида, который поставлял оружие и деньги, и Ильдерима, обеспечивавшего охрану и продовольствие. Но и этого было бы недостаточно, если бы не гений галилеян.

Под этим именем мы разумеем четыре колена: Асир, Завулон, Иссахар и Неффалим; и области, первоначально выделенные им. Евреи, рожденные близ Храма, презирали своих северных братьев, но даже в Талмуде говорится: «Галилеяне любят честь, а иудеи — деньга».

Страстно ненавидя Рим, они любили свою землю, при каждом восстании первыми выходили на поле и последними оставляли его. Сто пятьдесят тысяч галилейских юношей погибло в последней войне с Римом. На великие праздники они отправлялись в Иерусалим, двигаясь и останавливаясь лагерями, подобно армии в походе; однако не любили принуждения в вере и были терпимы даже к язычникам. Прекрасные города Ирода, римские во всем, особенно Сефорис и Тивериада, наполняли их гордостью, и они охотно поддерживали царя-строителя. Они принимали в сограждане людей изо всех краев и жили с ними в мире. Они дали еврейской славе поэтов, как певец Песни Песней, и пророков, как Иосия.

Этот народ — живой, гордый, смелый, твердый верой и богатый воображением — не мог устоять перед рассказом о грядущем Царе. Того, что он шел повергнуть Рим, было достаточно для привлечения волонтеров под знамена Бен-Гура; но услышав, что миром должен править Царь, более могучий, чем цезарь, и более славный, чем Соломон, и что власть его продлится до века, они предавались новому делу телом и душой. Они спрашивали Бен-Гура, на чем основаны его слова, он цитировал пророков и рассказывал о Балтазаре, ждущем в Антиохе, — и это удовлетворяло их, ибо это была древняя и излюбленнейшая легенда о Мессии, знакомая почти так же, как имя Господа; давно лелеемая мечта. И вот Царь не просто грядет — он уже близко.

Так пролетели для Бен-Гура зимние месяцы, и пришла весна, принесшая веселые дожди с моря на западе; и он так серьезно и успешно потрудился за это время, что мог сказать себе и своим последователям: «Пусть славный Царь придет. Ему довольно сказать, где желает поставить свой трон. У нас достанет мечей».

И все люди, идущие за ним, знали его только как сына Иуды, носящего то же имя.

* * *

Однажды вечером к Бен-Гуру, сидящему с несколькими галилеянами у входа в пещеру, прискакал араб-гонец и передал письмо. Сломав печать, он прочитал:

«Иерусалим, Нисан IV.

Явился пророк, которого называют Илией. Многие годы он жил в пустыне, и в наших глазах он — пророк; и такова же его речь, несущая весть о том, кто больше, чем он, кто, как говорит он, придет скоро и кого он ныне ждет на восточном берегу Иордана. Я видел и слышал его, и тот, кого он ждет, — Царь, которого ждешь ты. Приходи и суди сам.

Весь Иерусалим вышел к пророку и много других людей, и берег, на котором он живет, стал подобен Елеону в последний день пасхи.

МАЛУХ».

Лицо Бен-Гура вспыхнуло радостью.

— Если верить этим словам, друзья, — сказал он, — если верить этим словам, наше ожидание подходит к концу. Провозвестник Царя явился и возгласил о нем.

Выслушав письмо, возрадовались и они.

— Теперь будьте готовы, — добавил он, — и утром отправляйтесь по домам. Когда придете, известите своих и велите быть готовыми собраться по моему приказу. Я же отправлюсь убедиться, действительно ли Царь близко, и пришлю вам весть. До тех пор оставляю вас в радости.

Удалившись в пещеру, он написал Ильдериму и Симониду о полученных новостях и своем намерении немедленно отправиться в Иерусалим. Письма были отправлены с быстрыми гонцами. Когда опустилась ночь и вышли на небо путеводные звезды, он сел в седло и с арабом-проводником отправился к Иордану, планируя выйти на караванный путь между Раввой Аммонитской и Дамаском.

Проводник был надежен, а Альдебаран быстр, к полуночи два всадника миновали каменную пустыню и понеслись на юг.

ГЛАВА II

Трапеза у озера. Ира

Бен-Гур собирался к рассвету найти укромное место для отдыха, но заря застала его в открытой пустыне, и он продолжал путь, поверив обещанию проводника, что невдалеке находится скрытая скалами долина с источником, шелковичными деревьями и травой для лошадей.

Он скакал, размышляя о чудесных событиях, которые должны начаться уже скоро; о переменах, которые принесут эти события в жизнь всех народов; но не терявший бдительности проводник перебил его мысли, указав на незнакомцев, появившихся сзади. Вокруг простирались волны песка, медленно желтеющие в солнечных лучах, и ни пятнышка зелени. Слева вдали лежала невысокая и казавшаяся бесконечной горная цепь. В этой бескрайней пустоте ничто движущееся не могло долго оставаться загадкой.

— Это верблюд с седоками, — сказал проводник.

— А других за ним нет? — спросил Бен-Гур.

— Один. Нет, еще всадник на лошади — погонщик, наверно.

Вскоре Бен-Гур сам смог разглядеть белого верблюда необычайных размеров, напомнившего чудесное животное, которое привезло Балтазара и Иру к источнику в роще Дафны. Другого такого быть не могло. Бен-Гур задумался о прекрасной египтянке, и незаметно рысь Альдебарана начала замедляться, превратившись почти в шаг, так что вскоре уже можно было рассмотреть полотняную беседку и двух седоков в ней. Что, если Балтазар и Ира? Объявиться ли им? Но этого не может быть — одни в пустыне! Пока он бился над вопросом, верблюд приблизился. Он услышал звон колокольчиков, увидел богатую сбрую, так поразившую зрителей у Кастальского ключа. Вот и эфиоп — вечный спутник египтян. Высокий зверь остановился рядом с Альдебараном, и Бен-Гур, подняв глаза, увидел саму Иру, глядевшую на него сверху своими огромными влажными глазами, полными изумленного вопроса.

— Благословение истинного Бога тебе, — дрожащим голосом произнес Балтазар.

— И тебе и твоим мир Господа, — ответил Бен-Гур.

— Мои глаза ослабели с годами, — сказал Балтазар, — но они убеждают, что ты — тот сын Гура, которого я видел почетным гостем в шатре Ильдерима Щедрого.

— А ты — Балтазар, мудрый египтянин, от кого я услышал святые предвестия, во многом благодаря которым ты находишь меня в этом пустынном месте. Но что делаешь здесь ты?

— Не пусто место, где пребывает Бог, а Бог — всюду, — серьезно ответил Балтазар, — но я понимаю, о чем ты спрашиваешь. Недалеко за нами идет караван, направляющийся в Александрию через Иерусалим. Собираясь в Святой Город, я нашел эту оказию удобной. Но нынче утром, не выдержав медлительности движения — с караваном идет римская когорта, — мы встали рано и поехали вперед. От разбойников у меня есть печать шейха Ильдерима, а от хищных зверей защитит Бог.

Бен-Гур поклонился и сказал:

— Печать доброго шейха — надежный талисман в пустыне, и вряд ли найдется столь быстроногий лев, чтобы догнать этого царя своей породы.

Он похлопал по верблюжьей шее.

— Однако, — сказала Ира с улыбкой, не ускользнувшей от еврея, чьи глаза — надо признать — несколько раз за время беседы со стариком обращались к красавице, — однако даже ему не мешало бы подкрепиться. И цари знают голод и головную боль. Если ты в самом деле Бен-Гур, о котором говорил мой отец и которого я сама имела удовольствие знать, ты будешь рад показать нам ближайшую дорогу к животворящей воде, чей блеск сделал бы приятнее наш завтрак в пустыне.

Бен-Гур не медлил с ответом.

— Прекрасная египтянка, я рад видеть тебя. Если сможешь потерпеть еще немного, мы найдем источник, и обещаю, что его струя будет не менее холодной и чистой, чем воды более знаменитого Кастальского ключа. С твоего позволения, поспешим.

— С тобой — благословение жаждущего, — ответила она. — В свою очередь могу предложить тебе хлеб из городской пекарни и свежее масло с росных лугов Дамаска.

— Редкостные яства в пустыне. Едем же.

Через некоторое время путники спустились в неглубокое вади. Русло было гладким после недавних дождей и довольно круто уходило вниз. Оно быстро расширялось; вскоре с обеих сторон поднялись высокие стены с выступающими скалами, изборожденными низвергавшимися сверху потоками. Наконец путешественники въехали в прекрасную долину, после желтых, лишенных растительности просторов показавшуюся обретенным раем. Повсюду журчали ручьи, чье течение можно было определить только по белым полосам гальки, а между ними лежали острова травы, окаймленные тростником. Занесенные из долины Иордана, украшали этот оазис своими крупными цветами странствующие олеандры. В царственном одиночестве стояла пальма. Подножия окружавших низину стен обвивал дикий виноград, а под нависшим утесом приютилась небольшая шелковичная роща, указывающая на источник, которого искали путешественники. Туда и повел их проводник, не обращая внимания на посвистывающих куропаток и ярче расцвеченных пташек, вспархивающих из тростниковых зарослей.

Вода струилась из трещины утеса, которую чья-то заботливая рука превратила в сводчатую пещерку. Над ней крупными еврейскими буквами было вырезано слово БОГ. Резчик, очевидно, пил здесь, провел в долине много дней и таким долговечным способом выразил свою благодарность. Из-под свода ручеек весело струился по плите, испятнанной ярким мхом, и спрыгивал в кристально чистое озерко, откуда выскальзывал, чтобы, пробежав меж покрытых травой островков и вспоив деревья, исчезнуть в жаждущих песках. У берега озера можно было разглядеть несколько узких тропинок, в прочих местах мягкий дерн лежал нетронутым, что убедило проводника в возможности отдыха, не опасаясь вторжения людей. Лошадей немедленно отпустили пастись, а с опустившегося на колени верблюда при помощи эфиопа сошли на землю Балтазар и Ира, после чего старик обратил лицо на восток, благоговейно сложил руки на груди и помолился.

— Принеси чашу, — с некоторым нетерпением приказала Ира.

Раб принес из беседки хрустальный кубок, и она обратилась к Бен-Гуру:

— Я буду твоей служанкой у источника.

Вместе они прошли к озеру. Он хотел набрать воды, но египтянка опустилась на колени, погрузила чашу в струю и дождалась, пока хрусталь охладится переливающейся через края водой, а затем предложила спутнику первый глоток.

— Нет, — сказал он, бережно отводя ее руку и глядя только в большие глаза под дугами бровей, — позволь, служить буду я, прошу тебя.

Она настаивала на своем.

— В моей стране, о сын Гура, говорят: «Лучше быть виночерпием у любимца Судьбы, чем царским министром».

— Любимец Судьбы! — сказал он.

Удивление и вопрос были в его голосе и взгляде. Она поспешила объяснить:

— Боги дарят успех, чтобы мы могли узнать, на чьей они стороне. Разве не был ты победителем в цирке?

Щеки его начали краснеть.

— Это был первый знак. Есть и второй. В поединке мечей ты убил римлянина.

Краска сгустилась, вызванная не столько лестным напоминанием, сколько свидетельством внимания к его успехам. Мгновение — и удовольствие сменилось размышлением. Он знал, что о поединке говорил весь Восток; но имя победителя известно немногим: Малуху, Ильдериму и Симониду. Неужели они доверились женщине? Загадка смутила его еще больше, чем благодарность. Видя это, Ира выпрямилась и сказала, подняв чашу над озером:

— О боги Египта! Благодарю вас за встречу с героем, благодарю за то, что жертвой во дворце Idernee пал не мой царь среди людей. И с этим, о святые боги, я возливаю и пью.

Часть содержимого чаши она вернула в поток, а остальное выпила. Отняв хрусталь от губ, рассмеялась.

— О сын Гура, неужели все храбрецы так легко побеждаются женщинами? Возьми чашу и поищи, не найдется ли там счастливых слов для меня!

Он взял кубок и наклонился, наполняя.

— У сына Израиля нет богов, которым можно совершать возлияния, — сказал он, играя водой, чтобы скрыть усилившееся изумление. Что еще знает египтянка? Отношения с Симонидом? Союз с Ильдеримом? Его укололо недоверие. Кто-то выдал его тайны, а они — серьезны. И он едет в Иерусалим, где информация египтянки, попав к врагам, грозила бы наибольшими бедами для него и сподвижников. Но враг ли она? Благо для нас, что мысль бежит быстрее, чем перо. Когда чаша достаточно охладилась, он наполнил ее и встал, изображая спокойствие:

— Прекраснейшая, будь я египтянином, греком или римлянином, я сказал бы, — он поднял кубок над головой. — О вы, добрые боги! Благодарю вас за то, что в мире, при всех его несправедливостях и страданиях, остались еще очарование красоты и утешение любви. Я пью за ту, которая несравненно воплощает их — за Иру, милейшую из дочерей Нила!

Она ласково положила руку на его плечо.

— Ты преступил закон. Боги, за которых ты пил, — ложные боги. Почему бы мне не пожаловаться раввинам?

— О, — ответил он смеясь, — станет ли беспокоиться из-за пустяков тот, кто знает столько действительно важного!

— А я сделаю больше: я пойду к маленькой еврейке, которая заставляет розы расти, а тени пылать в доме великого купца в Антиохе. Раввинам я расскажу о нераскаявшемся грешнике, а ей…

— Ну, что же ей?

— Я расскажу, что ты говорил с поднятой над головой чашей, призывая богов в свидетели.

Он замер на мгновение, будто ожидая продолжения речи. Воображение немедленно нарисовало Эсфирь у отцовского плеча, слушающую переданные им сообщения, иногда читающую их. При ней он рассказывал Симониду о происшествии во дворце Idernee. Она и Ира знакомы; эта умна и опытна, а та проста и чувствительна — легкая добыча. Симонид не мог обмануть доверие, равно как Ильдерим, — не только ради чести: разоблачение грозило им не меньшим, чем ему. Могла ли египтянка получить свои сведения от Эсфири? Он не обвинял девушку, но подозрение было посеяно, а все мы знаем, что эти сорняки разума растут тем быстрее, чем больше мы с ними боремся. Прежде, чем он успел ответить на упоминание о маленькой еврейке, к озеру подошел Балтазар.

— Мы в большом долгу перед тобой, сын Гура, — сказал он в своей обычной торжественной манере. — Этот дол прекрасен: трава, деревья, тень зовут отдохнуть, а этот подобный игре бриллиантов ручей поет мне о Божьей любви. Не достаточно поблагодарить тебя за наслаждение — сядь с нами и вкуси наш хлеб.

— Позволь сначала послужить тебе.

Бен-Гур наполнил кубок и подал Балтазару, который поднял глаза в благодарственной молитве.

Тут же раб постелил салфетки, и, омыв и вытерев руки, они втроем расположились в восточном стиле под шатром, который много лет назад служил Мудрецам, встретившимся в пустыне. И от души поели доброй еды, извлеченной из верблюжьих тюков.

ГЛАВА III

Жизнь души

Шатер уютно стоял под пальмой, куда доносилось журчание ручейка. Над головой неподвижно висели широкие листья; неподалеку, в жемчужной дымке, стояли тонкие и прямые, как стрелы, стебли тростника; временами с жужжанием залетала в тень возвращающаяся домой пчела; выглядывала из зарослей куропатка, пила и, свистнув подружке, убегала. Покой долины, свежесть воздуха, красота рощи, субботняя неподвижность, казалось, действовали на дух египтянина:все поведение его, голос, движения были необычайно мягкими, а взгляд, обращаясь к Бен-Гуру, беседующему с Ирой, всякий раз наполнялся сердечной добротой.

— Когда мы встретили тебя, сын Гура, — сказал он, завершив трапезу, — ты как будто тоже держал путь в сторону Иерусалима. Не нарушу ли я приличий, спросив, туда ли ты едешь?

— Я еду в Святой Город.

— Великая необходимость заставляет меня предпринять столь долгий путь, и потому я спрашиваю: нет ли дороги более короткой, нежели через Равву Амонитскую?

— Труднее, но короче путь через Гаразим и Равву Галаадскую. Его я и собираюсь избрать.

— Я в нетерпении, — сказал Балтазар. — Последнее время меня посещают сны, а вернее, один повторяющийся сон. Голос — в нем только голос — говорит мне: «Спеши! Вставай! Тот, кого ты так долго ждал, близок!»

— Ты хочешь сказать, что это — о грядущем Царе Иудейском? — возбужденно спросил Бен-Гур.

— Именно так.

— Так, значит, ты ничего не слышал о нем?

— Ничего, кроме голоса во сне.

— Тогда со мной добрая весть, которая заставит тебя возрадоваться так же, как радуюсь я.

Бен-Гур достал письмо Малуха. Протянутая рука египтянина отчаянно дрожала. Он читал вслух, волнение его усиливалось; дряблые вены на шее надулись и пульсировали. Закончив, он поднял покрасневшие глаза в благодарственной молитве. Он не задавал вопросов, — сомнений у него не было.

— Ты был очень добр ко мне, Боже, — сказал он. — Дай, молю, еще раз увидеть Спасителя, поклониться ему, и твой слуга готов будет отойти с миром.

Слова, манера, странно личный характер молитвы, произвели в Бен-Гуре новое и сильное ощущение. Бог никогда не казался таким реальным и близким; он будто склонился над ними или сидел рядом — Друг, к которому можно обратиться с самой задушевной просьбой, — Отец, в чьей любви равны все дети, — Отец не только для евреев, но и для гоев — всеобщий Отец, которому не нужны ни посредники, ни раввины, ни жрецы, ни учителя. Мысль, что такой Бог может послать человечеству Спасителя вместо царя, явилась Бен-Гуру в новом свете, и он спросил:

— Теперь, когда он близок, о Балтазар, ты по-прежнему думаешь, что он будет Спасителем, а не царем?

Балтазар ответил взглядом столь же задумчивым, сколь нежным.

— Как понимать тебя? — отозвался он. — Дух, который был Звездой — моим проводником в далекие времена, не являлся мне после нашей встречи с тобой в шатре доброго шейха; то есть я не видел и не слышал его так, как прежде. Я верю, что голос, говоривший во сне, был им, но других прозрений у меня не было.

— Я напомню различие между нами, — почтительно сказал Бен-Гур. — Ты полагал, что должен явиться царь, но не подобный цезарю; ты думал, что его владычество будет духовным, а не от мира сего.

— О да, — отвечал египтянин, — и сейчас я держусь того же мнения. Я вижу разницу в наших верах. Ты идешь встретить царя людей, а я — Спасителя Душ.

Он помолчал с видом человека, силы которого направлены на внутреннюю борьбу с мыслью, либо слишком высокой для быстрого разрешения, либо слишком тонкой для ясного выражения.

— Позволь мне попытаться, сын Гура, — сказал он наконец, — ясно выразить свою веру, чтобы увидев, как духовное царство может быть более прекрасным во всех отношениях, нежели любое великолепие цезаря, ты лучше понял, почему я возлагаю такие надежды на чудесного царя.

Я не могу сказать тебе, когда родилась идея Души в каждом человеке. Вероятнее всего первородители вынесли ее из сада, который был их первым домом. Так или иначе, мы знаем, что она никогда полностью не покидала человеческого ума. Некоторыми людьми она потеряна, но не всеми; в иные времена она темнела и увядала; в иные ее одолели сомнения; но в великой благости своей Бог не уставал посылать нам могучие умы, которые возвращали ее в веру людей.

Почему должна быть Душа в каждом человеке? Вдумайся, о сын Гура, на минуту вдумайся в необходимость ее. Лечь, умереть и не быть больше — не было человека, который в сердце своем не носил бы надежду на лучшее. Все монументы всех народов — протест против небытия после смерти; таковы статуи и надписи, такова история. Величайший из египетских царей повелел высечь свое изображение из скалы. День за днем приезжал он со свитой на множестве колесниц, чтобы посмотреть на работу; наконец она была завершена, и не было в мире статуи столь же большой и долговечной: она была точной его копией — черты лица и даже выражение их. Разве не справедливо будет представить его в этот момент говорящим: «Пусть приходит Смерть; я останусь жить и после нее!» Его желание осуществилось. Статуя стоит до сих пор.

Но жизнь ли то, чего он желал и достиг? Лишь воспоминание — слава, столь же зыбкая, как лунный свет на лице огромного бюста, — история в камне, и ничего более. А во что превратился сам царь? Осталось забальзамированное тело в царской гробнице, осталось изображение, не более приятное взгляду, чем другие в той же пустыне. Но где, о сын Гура, где сам царь? Канул ли он в ничто? Две тысячи лет прошло с тех пор, когда он был живым человеком, как ты и я. Было ли последнее дыхание его концом?

Сказать — да, значило бы обвинить Бога; представим лучше иной план, дарующий нам жизнь после смерти — настоящую жизнь, с движением, чувствами, знанием, властью; жизнь, бесконечную во времени, хотя, быть может, меняющую свое состояние.

Ты спросишь, каков же Божий план? Дарование Души каждому из нас в момент рождения и простой закон: нет иного бессмертия, кроме бессмертия Души.

Посмотри на меня, каков я есть: слабый, уставший, дряхлый телом и лишенный красоты; посмотри на морщинистое лицо, подумай об ослабевших чувствах, прислушайся к дребезжащему голосу. О, какое счастье для меня в обещании, что едва раскроется могила, чтобы принять изношенную шелуху, как невидимые двери вселенной, которая есть дворец Бога, распахнутся, чтобы принять меня — освобожденную бессмертную Душу!

Хотел бы я уметь выразить экстаз, который несет приход такой жизни! Не говори, что я ничего не знаю о ней. Я знаю — и этого довольно для меня, — что бытие Души предполагает высшие качества. В таком бытии нет пылинки и громады; оно должно быть тоньше воздуха, неосязаемее света, чище квинтэссенции — это жизнь в абсолютной чистоте.

Что же еще, о сын Гура? Зная столько, должен ли я обсуждать с собою самим или с тобой несущественное: форму души, место ее обитания, пьет ли она и ест ли, есть ли у нее крылья и покровы? Нет. Более подобает довериться Богу. Он творец всех форм, он одевает лилию, расцвечивает розу, осаждает росу, создает музыку природы; одним словом, он устанавливает законы этой жизни; и они настолько убеждают меня, что, доверчивый, как дитя, я предоставляю ему организацию моей Души и ее жизни после смерти. Я знаю, он любит меня.

Праведник остановился, чтобы сделать глоток, и рука, подносившая кубок к губам, дрожала. Ира и Бен-Гур разделяли его чувства и хранили молчание. На последнего пролился свет. Он начинал видеть, как никогда прежде, что возможно духовное царство, более важное для людей, чем любая земная империя; и что в конечном счете Спаситель был бы более божественным даром, чем величайший царь.

— Я мог бы спросить тебя теперь, — продолжал Балтазар, — неужели человеческая жизнь, столь беспокойная и краткая, предпочтительнее вечной жизни Души? Но прими вопрос и подумай над ним сам: «Из равно счастливых часа и года что предпочтительнее?» И тогда ты сможешь приблизиться к конечному вопросу: что есть трижды по двадцать и десять лет на земле по сравнению с вечностью с Богом? Для меня самым поразительным и самым прискорбным является то, что сама идея жизни Души есть свет, почти ушедший из мира. В том или ином месте можно найти философа, который будет говорить с тобой о Душе, уподобляя ее принципу; но поскольку философы ничего не принимают на веру, они не могут пройти путь до признания за душой бытия, а потому цель ее создания остается для них сгустком мрака.

Все живое обладает разумом, соизмеримым с его желаниями. Не кажется ли тебе значительной та странность, что власть рассуждать о будущем в полной мере дана только человеку? Этим знаком, как я вижу его, Бог указывает, что мы созданы для иной и лучшей жизни, что инобытие на самом деле есть величайшая потребность нашей натуры. Но увы, до чего пали народы! Они живут ради одного дня, будто настоящее есть все, и говорят: «После смерти нет завтра; а если есть, то, коль мы не знаем о нем ничего, пусть само заботится о себе». И когда смерть говорит им: «Приди!» — они не могут войти в счастье сияющей вечной жизни, ибо не готовы к ней. Увы, сын Гура, что мне приходится говорить это, но столь же этот спящий верблюд подходит для жизни с Богом, как и святейшие жрецы наших дней, служащие у высочайших алтарей самых знаменитых храмов. Настолько люди погрязли в этой низшей земной жизни! Так близки они к забвению иной, грядущей! Вникни же, прошу тебя, ЧТО должно быть спасено для нас.

Что до меня, говорю тебе святую правду: я не отдал бы одного часа жизни Души за тысячу лет человеческой жизни.

Здесь египтянин, казалось, забыл о слушателях и погрузился в собственные мысли.

— Что сравнится со знанием Бога? Не список его таинств, но сами таинства на час раскроются для меня — даже самое сокровенное и ужасное: власть, о которой не в силах помыслить земной разум, — власть обрамлять берегами пустоту, освещать тьму и из ничего творить вселенную. Все будет открыто. Я наполнюсь божественным знанием; я познаю славу, изведаю все наслаждения, я достигну прозрения. И если в конце этого часа я буду счастлив услышать от Бога: «Я беру тебя на вечную службу себе», — крайний предел желания будет превзойден, и все достижимые устремления земной жизни, всевозможные ее радости будут значить не более, чем звяканье колокольчиков.

Балтазар замолчал, будто набираясь сил после исступленного взлета чувств, а Бен-Гуру казалось, что он выслушал исповедь самой Души.

— Прости меня, сын Гура, — продолжал праведник с поклоном, торжественность которого смягчил ласковый взгляд. — Я хотел представить жизнь Души, ее возможности, наслаждения, превосходства твоим собственным размышлениям, но мысль эта столь приятна, что я соблазнился выразить ее пространной речью. В этом бледном виде я изложил основания своей веры. Меня печалит слабость слова. Но отправляйся сам по пути истины. Прими в рассуждение высокое существование, которое дается нам после смерти, и прислушайся к чувствам и побуждениям, которые вызовет у тебя эта мысль, — прислушайся к ним, говорю я, ибо это движения твоей собственной Души, старающейся обратить тебя на путь истинный. Вспомни потом, что посмертная жизнь стала столь темной, что заслуживает названия утраченного света. Если найдешь его, возрадуйся, о сын Гура, возрадуйся, как я, ибо тогда, помимо великого дара, который должен быть спасен для нас, ты обнаружишь необходимость в Спасителе, бесконечно большую, нежели необходимость в царе; и тот, навстречу которому мы идем, не будет более являться в твоих мечтах воином с мечом или монархом с короной.

Спросишь: «Как мы узнаем его?» Если по-прежнему считаешь его царем, подобным Ироду, то будешь неустанно искать мужа в пурпуре и со скипетром в руке. Тот же, кого ищу я, будет беден и скромен — человек, похожий на других людей; и знак, по которому я узнаю его, будет крайне прост. Он предложит мне и всему человечеству путь к вечной жизни, прекрасной и чистой жизни Души.

Минуту все хранили молчание, прерванное снова Балтазаром.

— Однако пора, — сказал он, — пора в путь. Собственные слова пробудили во мне нетерпение видеть не покидающего моих мыслей, а потому прости меня, сын Гура, и ты, дочь моя, если тороплю вас.

По его знаку раб принес вина в кожаной бутылке, они выпили и, сбросив с колен салфетки, поднялись.

Пока раб убирал шатер и припасы в тюки, а араб приводил лошадей, собеседники совершили омовение в озере.

Вскоре они обновили свои следы в вади, намереваясь догнать караван, если он прошел мимо.

ГЛАВА IV

Бен-гур на страже с Ирой

Караван, растянувшийся по пустыне, выглядел очень живописно, однако полз, как ленивый питон. Балтазар недолго смог вынести такую медлительность, и по его предложению маленький отряд отделился, чтобы продолжать путь самостоятельно.

Если читатель молод или еще вспоминает с сочувствием романтику своей юности, он разделит радость, с которой Бен-Гур, скачущий рядом с верблюдом египтян, бросил последний взгляд на голову каравана, почти скрывшуюся за горизонтом.

Говоря прямо и с полным доверием, признаем, что Бен-Гур находил определенное очарование в присутствии Иры. Поймав брошенный сверху взгляд, он спешил приблизиться к ней; когда она заговаривала, его сердце сбивалось с обычного ритма. Стремление быть приятным ей не покидало его. Самый обычный предмет становился значительным, стоило ей обратить на него внимание: черная ласточка, после того как на нее указал изящный палец, уносила сияющий нимб; осколок кварца или слюдяная чешуйка вспыхивали под поцелуем солнца, и по слову красавицы юноша мчался за придорожным сокровищем, а когда она небрежно отбрасывала находку, равнодушная к его трудам, он стыдился, что такая безделица посмела принять вид драгоценности — рубина или алмаза. Синева далеких гор превращалась в богатый пурпур, стоило ей произнести фразу восхищения; и тусклая муть заволакивала весь пейзаж, когда — и нередко — беседка закрывалась пологом. При таком настроении, такой готовности сдаться в сладкий плен к чему могли привести несколько дней уединенного путешествия по пустыне!

Если в любви нет ни логики, ни расчета, плоды ее определяет та, кто обладает влиянием.

А в данном случае были приметы, что чары напускаются не бессознательно. Утром на ней откуда-то появилась сетка с золотыми монетами, легшими на лоб и щеки, мешая свой блеск с богатым отливом потока иссиня-черных волос. Из того же тайника были извлечены драгоценные камни: кольца и серьги, жемчужное ожерелье, а также шитая золотом шаль и шарф из тонких индийских кружев, смягчивший своей дымкой весь арсенал. Она обстреливала Бен-Гура кокетливыми замечаниями и жестами, обливала улыбками, смеялась переливами флейты — и все это в сопровождении взглядов, то тонущих в нежности, то вспыхивающих ярко. Такая игра стоила Антонию его славы, а погубившая его не была и наполовину так прекрасна, как эта ее соотечественница.

Так прошли день и вечер.

Солнце, спустившись за хребет древнего Васана, заставило отряд остановиться у озера чистой дождевой воды в Абилинской пустыне. Там был поставлен шатер, съеден ужин и сделаны приготовления к ночи.

Вторую стражу нес Бен-Гур; он стоял с копьем в руке рядом с дремлющим верблюдом, поглядывая то на звезды, то на укрытую ночью равнину. Тишь нарушалась лишь редкими дуновениями теплого ветра, не уносившего от часового чар египтянки. К ним примешивалась только мысль о том, как она могла проникнуть в его тайны, какое собирается дать им применение и как ему вести себя с нею. И во все это проникала ждущая неподалеку любовь — сильное искушение, ставшее сильнее за прошедший день. В ту самую секунду, когда он более всего склонен был поддаться обольщению, прекрасная даже в неясном свете безлунной ночи рука мягко легла на его плечо. Он резко обернулся — это была она.

— Я думал, ты спишь, — сказал он.

— Сон — для стариков и младенцев, а я вышла повидаться со своими друзьями — звездами юга, теми, что держат сейчас полуночное покрывало над Нилом. Но признайся, ты захвачен врасплох.

Он взял скользнувшую с плеча руку и ответил:

— Врагом?

— О нет! Быть врагом, — значит ненавидеть, а ненависть — болезнь, которую Исида не подпустит ко мне. Она поцеловала меня в сердце, когда я была ребенком.

— Твоя речь не похожа на отцовскую. Ты не разделяешь его веру?

— Могла бы, — тихо рассмеялась она, — если бы выглядела, как он. Но я еще не стара. Для молодости нет религии — только поэзия и философия; нет поэзии, кроме порождаемой вином, радостью и любовью, нет философии, кроме той, что извиняет дурачества этой поры. Бог отца слишком ужасен для меня. Я не нашла его в роще Дафны. О нем никогда не слышали в римских атриумах. Но, сын Гура, у меня есть желание.

— Желание! Где тот, кто скажет ему: «нет!»?

— Может быть, ты?

— Назови свое желание.

— Очень простое: я хочу помочь тебе.

Она придвинулась ближе.

Он рассмеялся.

— О Египет, — я едва не сказал «милый Египет!» — не в твоей ли стране живет сфинкс?

— И что же?

— Ты одна из его загадок. Сжалься и подари ключик. В чем мне нужна помощь? И как ты можешь помочь мне?

Она отняла руку, отвернулась к верблюду и заговорила нежно, лаская чудовищную голову, будто это было чудо красоты:

— О ты, последний, самый быстроногий и статный из стад Иова! Порою и ты спотыкаешься, когда путь неровен, а ноша тяжела. Как тебе удается распознавать по слову доброе намерение и отвечать благодарностью, даже если помощь предложена женщиной? Я целую тебя, царственный зверь! — она склонилась и коснулась губами широкого лба, тут же добавив: — За то, что твоя мудрость не знает подозрений!

Бен-Гур, подобравшись, отвечал спокойно:

— Твой упрек попал в цель, о Египет! Похоже, я сказал тебе «нет»; но что, если на устах моих лежит печать чести, а молчание хранит чужие жизни?

— Может, и так! — быстро ответила она. — Да, это так.

Изумленный, он отступил на шаг, и голос его был резок:

— Что ты знаешь?

Она ответила, рассмеявшись:

— Почему мужчины не признают, что у женщин чувства острее? Твое лицо было у меня перед глазами весь день. Мне довольно было посмотреть, чтобы сказать, что ум твой обременен, а чтобы определить бремя, нужно было лишь вспомнить твои разговоры с отцом. Сын Гура! — она понизила голос, выявляя большое искусство, и приблизилась так, что теплое дыхание касалось его щеки. — Сын Гура! Тот, кого ты ищешь, должен стать Царем Иудейским, не так ли?

Сердце его билось часто и сильно.

— Царем Иудейским, подобным Ироду, но более великим, — продолжала она.

Он отвернулся к ночи и звездам, потом взгляд встретился с ее глазами и медлил там, а ее дыхание было уже на его губах.

— С утра, — говорила она, — нас преследовали видения. Если я поведаю тебе мое, ответишь ли тем же? Что? Ты молчишь?

Она оттолкнула его руку и повернулась, будто собираясь уходить, но он схватил ее, требуя:

— Стой! Стой и говори!

Она вернулась, положила руку на его плечо и приникла к нему, а он обнял и тесно прижал ее; в ласке было обещание, которого она просила.

— Говори, расскажи мне свои видения, о Египет, милый Египет! Даже пророк, хоть сам Фесвитянин, хоть Законодатель — не смог бы отказать твоей просьбе. Я в твоей воле. Будь милосердна… милосердна… молю.

Будто не заметив просьбы, глядя в небо и покоясь в объятиях, она медленно произносила:

— Меня преследовало видение грандиозной войны — войны на земле и на море — с лязгом оружия и идущими в бой армиями, будто вернулись Цезарь с Помпеем и Октавий с Антонием. Облако пыли и пепла поднялось над миром, и Рима не стало; все его владения вернулись Востоку, а из облака вышла новая раса героев; и возникли огромные сатрапии и блистательные короны, затмившие все, что было доселе. И, сын Гура, пока длилось видение и когда оно закончилось, я спрашивала себя: «Что будет недоступно тому, кто раньше и лучше послужит Царю?»

И снова Бен-Гур отпрянул. Это был вопрос, не покидавший его весь день. Теперь ему показалось, что ключ найден.

— Вот, — сказал он, — теперь я понял тебя. Сатрапии и короны — вот в чем ты хочешь помочь мне. Понимаю, понимаю! И никогда еще не было царицы, равной тебе, такой умной, прекрасной и величественной, — никогда! Но увы, милый Египет, согласно видению, как ты поведала его, короны завоевываются в бою, а ты — только женщина, хоть Исида и поцеловала тебя в сердце. Или тебе известен более надежный путь, чем тот, что пролагается мечом? Если так, о Египет, покажи, и я пойду им, хотя бы лишь ради тебя.

Она освободилась из его рук и приказала:

— Постели свой плащ здесь, чтобы я могла опереться о верблюда. Я сяду и расскажу тебе историю, которая дошла по Нилу до Александрии, где я услыхала ее.

Он повиновался, прежде воткнув рядом копье.

— Но что делать мне? — жалобно спросил он, когда она села. — Как принято в Александрии, чтобы слушатели сидели или стояли?

Вольготно расположившись под боком старого зверя, она отвечала, смеясь:

— Публика у рассказчиков своевольная и иногда делает, как знает.

Он немедленно растянулся на песке, положив ее руку себе на шею.

— Я готов, — сказал он. И она тут же начала:

Как красота пришла на землю

Во-первых, ты должен знать, что Исида была — и остается — прекраснейшей из богинь; и Осирис, ее муж, хоть и был мудр и могуч, иногда подвергался уколам ревности, ибо любовь — единственное, в чем боги равны смертным.

Серебряный дворец Божественной Жены венчал собой величайшую из лунных гор, и оттуда она часто отправлялась на солнце, где, в самом сердце источника вечного света, был дворец Осириса, испускающий слишком яркое сияние, чтобы смертные глаза могли смотреть на него.

В одно время — дней для богов нет, — наслаждаясь с мужем на крыше золотого дворца, она бросила случайный взгляд и далеко, на самом краю вселенной, заметила Индру с армией обезьян, летящих верхом на орлах. Друг Живого, как с любовью называли Индру, возвращался после решающего боя с ужасными Ракшасами — возвращался победителем, и в свите были герой Рама и Сита, его жена, уступавшая красотой только самой Исиде. Исида встала, сняла свой пояс из звезд и помахала им Сите — слышишь, Сите — помахала в радостном приветствии. И тут же между летящими и парой на золотой крыше упало нечто, подобное ночи, но это была не ночь — это нахмурился Осирис.

Случилось так, что в этот момент предметом их беседы было то, о чем не смог бы помыслить никто другой; и он встал и сказал величественно: «Иди домой. Я сделаю это сам. Чтобы создать совершенно счастливое существо, мне не нужна твоя помощь. Иди.»

Глаза Исиды были большими, как у белой коровы, которая в храме ест траву из рук верующих, когда они возносят свои молитвы; и глаза ее были того же цвета, что у священной коровы, и такие же нежные. И она тоже поднялась и сказала: «Прощай, мой добрый господин. Ты скоро позовешь меня, я знаю, ибо без меня ты не сможешь создать совершенно счастливое существо, равно как, — она рассмеялась, зная, насколько правдивы ее слова, — равно как не сможешь сам быть совершенно счастлив без меня».

— Посмотрим, — сказал он.

И она ушла, взяла спицы и стул, села на крыше своего серебряного дворца и принялась вязать и ждать.

А творческая воля Осириса гремела в его могучей груди, будто жернова всех остальных богов, вместе принявшихся молоть зерно; гремела так, что ближайшие звезды тарахтели, как горошины в стручке, а несколько из них сорвались с мест и потерялись. И пока не умолкал звук, Исида ждала, и вязала, и не потеряла ни одной петли.

Вскоре в пространстве перед солнцем появилась точка; она росла, пока не стала величиной с луну, и Исида поняла, что создается мир, но когда и луна погрузилась в его тень, так что осталось только одно светлое пятнышко, освещенное самой Исидой, она поняла, как зол муж, и все же продолжала вязать, уверенная, что конец будет таким, как она сказала.

Так появилась земля, сначала висевшая в пустоте вялой серой массой. Потом Исида увидела разницу между ее частями: равнины, горы, моря; но по-прежнему все было серым. Потом что-то зашевелилось на берегу реки, и Исида оставила вязанье, заинтересовавшись. Что-то поднялось и простерло руки к солнцу, показывая, что знает, откуда произошло. И этот Первый Человек был прекрасен на вид. И вокруг него были творения, которые мы называем природой: трава, деревья, птицы, животные, даже насекомые и гады.

И некоторое время человек был счастлив своей жизнью — видно было, как он счастлив. И в промежутках между проявлениями Осирисовой творческой воли донесся презрительный смех, а потом слова, прогремевшие с солнца:

— Твоя помощь — вот еще! Смотри на совершенно счастливое создание!

И Исида снова принялась вязать, ибо была столь же терпелива, сколь силен Осирис; и если он мог творить, то она умела ждать; и она ждала, ибо знала, что просто жизни недостаточно.

И была права. Немного спустя Божественная Жена заметила перемену в человеке. Он стал вялым и только лежал, простершись ниц, на берегу реки, а если поднимал голову, на лице была грусть. В нем умер интерес к жизни. И когда она поняла это, когда говорила себе: «Творению надоела жизнь», раздался грохот творческой воли и в мгновение ока Земля, бывшая прежде серой, вспыхнула красками: горы стали синими, трава и деревья на равнинах — зелеными; море — голубым; а облака заиграли бесчисленными оттенками. А человек вскочил и захлопал в ладоши, ибо он был исцелен и снова счастлив.

А Исида улыбнулась и снова взялась за вязанье, сказав себе: «Хорошо придумано и поможет на некоторое время; но одной красоты в мире недостаточно для такого существа. Моему господину придется попробовать еще раз».

Едва она договорила, как гром творящей воли потряс луну, и, взглянув, Исида уронила вязанье и захлопала в ладоши, ибо прежде все на Земле, кроме человека, было приковано к своему месту, а теперь все живые существа и многие неживые получили дар Движения. Птицы весело взлетели; большие и малые животные побежали каждое своим путем; деревья закачали ветвями под любящими дуновениями ветерков; реки потекли в моря, моря закачались в своих ложах, поднимая волны, которые накатывались на берег и убегали, оставляя блестящую пену; и надо всем поплыли облака, подобные парусным кораблям.

И человек встал, счастливый, как дитя, а довольный Осирис закричал:

— Ха-ха! Смотри, как хорошо я обхожусь без тебя!

Добрая жена подняла свою работу и ответила спокойно, как прежде:

— Как было, так и будет. Вид движущихся вещей станет человеку привычен. Птицы в полете, течение рек и волнение моря перестанут забавлять его, и тогда будет хуже, чем прежде.

И Исида ждала, говоря себе: «Бедное создание! Он теперь несчастнее, чем прежде».

И будто услышав ее мысли, Осирис встрепенулся, и гром его воли потряс вселенную так, что только Солнце в центре ее осталось незыблемым. Исида взглянула, но не увидела перемен. Она улыбалась, уверенная, что новое изобретение ее господина не заставит себя ждать; и вдруг человек встал, будто прислушиваясь; лицо его просветлело, и он захлопал в ладоши от радости, потому что впервые на Земле раздались Звуки — звуки беспорядочные и гармония звуков. Ветры бормотали в листве деревьев; птицы пели каждая свою песню или щебетали, переговариваясь; ручьи, бегущие в реки, превратились в среброструнные арфы и заиграли вместе; реки, бегущие в моря, добавили свой торжественный аккорд, а моря с грохотом ударили в берег. Музыка была везде и всегда, и человек не мог не быть счастлив.

Исида наслаждалась, думая, как хорошо, как удивительно хорошо потрудился ее господин; но вот она тряхнула головой: Цвет, Движение, Звук — кроме них, у красоты есть только Форма и Свет, с которыми Земля родилась. Осирис исчерпал себя, и если его создание снова станет несчастным, придется просить помощи у нее. И ее пальцы забегали, беря сразу две, три, пять и даже десять петель.

ГЛАВА V

У Вифавары

Третий полдень путники встретили у реки Иавок, где более ста приезжих, большею частью из Переи, давали отдых себе и своим животным. Не успели они спешиться, как подошел человек с кувшином воды и чашей и предложил напиться, а когда они поблагодарили, сказал, глядя на верблюда:

— Я возвращаюсь с Иордана, где сейчас много людей из дальних краев, путешествующих, как вы, но ни у кого из них нет слуги, равного вашему. Благороднейшее животное! Могу ли я спросить, какой он крови?

Балтазар ответил и собрался отдохнуть; Бен-Гур же проявил больший интерес к замечанию.

— В каком месте реки эти люди? — спросил он.

— У Вифавары.

— Это был уединенный брод, — сказал Бен-Гур. — Не понимаю, почему он привлек такой интерес.

— Вижу, — ответил незнакомец, — что вы тоже издалека и не слышали о благой вести.

— Какой благой вести?

— Явился человек из пустыни — святой жизни человек, — и уста его полны странных речей, которые привлекают всех слушающих его. Он называет себя Иоанном Назореем, сыном Захарии, вестником, посланным перед Мессией.

Даже Ира стала прислушиваться к дальнейшему.

— Об этом Иоанне говорят, что он провел свою жизнь с самого детства в пещере близ Ен-геди, молясь и живя более строго, чем ессеи. Толпы приходят послушать его проповеди. И я ходил вместе с другими.

— Все ли эти твои друзья побывали там?

— Большинство только идет, но некоторые уже возвращаются.

— Что он проповедует?

— Новое учение, какого до сих пор не знали в Израиле, — так говорят все. Он называет это покаянием и крещением. Раввины не знают, что делать с ним, и мы тоже. Некоторые спрашивали его, не Христос ли он, другие — не Илия ли; но он отвечает всем: «Я глас вопиющего в пустыне: исправьте путь Господу».

Тут человека позвали, и Балтазар спросил вдогонку:

— Добрый чужестранец, скажи, найдем ли мы проповедника там, где ты оставил его?

— Да, у Вифавары.

— Кем может быть этот назорей, — сказал Бен-Гур Ире, — если не провозвестником нашего Царя?

Так быстро он стал полагать дочь заинтересованной в чудесном Царе, которого искал, больше, чем ее древний отец! Тем не менее последний поднялся с огнем решимости в запавших глазах и сказал:

— Поспешим. Я не устал.

И они принялись помогать рабу.

На привале западнее Рамофа Гилеадского они говорили так.

— Встанем рано, сын Гура, — сказал старик. — Спаситель может прийти прежде нас.

— Царь не может надолго отстать от своего герольда, — шепнула Ира, готовясь занять свое место на верблюде.

— Увидим завтра! — ответил Бен-Гур, целуя ее руку.

На следующий день, около трех часов, свернув с дороги, по которой, огибая основание горы Галаад, они ехали от Рамофа, путники углубились в голую степь к востоку от священной реки. Впереди лежал верхний предел древних земель Иерихона, простирающихся до самых гор Иудеи. Кровь Бен-Гура побежала быстрее, ибо он знал, что брод близко.

— Радуйся, добрый Балтазар, — сказал он, — мы почти у места.

Погонщик заставил верблюда бежать быстрее. Вскоре они увидели палатки, шатры и стреноженных животных; а затем реку и толпы на берегу, и другие толпы за рекой. Понимая, что идет проповедь, они заспешили еще более, однако, когда подъехали, масса людей пришла в движение и начала расходиться.

Опоздали!

— Остановимся, — сказал Бен-Гур заламывающему руки Балтазару. — Назорей может пойти этой дорогой.

Народ был слишком воодушевлен услышанным и занят обсуждением проповеди, чтобы заметить новоприбывших. Когда мимо прошло несколько сотен и казалось, что возможность хотя бы увидеть назорея потеряна, чуть выше по реке показался приближающийся человек столь странной наружности, что они забыли обо всем остальном.

Внешне человек был груб, неуклюж и даже дик. На худой, изможденный лик цвета старого пергамента, на плечи и до середины спины падали слипшиеся пряди выгоревших волос. Глаза его сверкали. Вся правая сторона тела была обнажена, имела тот же цвет, что лицо, и столь же изможденный вид, рубаха из самой грубой верблюжьей шерсти — грубой, как та, что идет на шатры бедуинов, — покрывала остальную часть туловища и ноги до колен, подпоясанная широким поясом сыромятной кожи. Ноги были босы. К поясу привязана сыромятная же сума. Он опирался на суковатый посох. Движения его были быстрыми, решительными и странно настороженными. То и дело он отбрасывал волосы с глаз и осматривался, будто ища кого-то.

Прекрасная египтянка смотрела на сына пустыни с удивлением, чтобы не сказать с отвращением. Подняв полог беседки, она заговорила с Бен-Гуром, не слезавшим с коня.

— И это провозвестник твоего Царя?

— Это назорей, — ответил он, не глядя на нее.

По правде говоря, и сам он был озадачен. Несмотря на знакомство с аскетами Ен-геди — их одеждой, равнодушием к мнению мира, приверженностью обетам, подвергающим тело всевозможным мукам и отделяющим их от рода человеческого так, будто они не были рождены подобно другим людям; несмотря на то, что был подготовлен увидеть назорея, называющего себя только гласом вопиющего в пустыне, — все же мечты о Царе, который должен быть столь велик и сделать столь многое, окрашивали все, связанное с ним, и Бен-Гур не сомневался, что найдет в провозвестнике знак божественной воли и царственного величия. Пораженный, пристыженный, изумленный, он мог ответить только:

— Это назорей.

Не то было с Балтазаром. Он знал, что пути Господни не таковы, какими думают видеть их люди. Он видел Спасителя Младенцем в яслях, и вера приготовила его к встрече с грубым и простым, связанным с явлением Божества. Поэтому, сидя на своем месте, он скрестил руки на груди, и губы его шевелились в молитве. Он ждал не царя.

В это время, когда новоприбывшие были столь сильно и по-разному возбуждены увиденным, другой человек, до сих пор одиноко сидевший на прибрежном камне, вероятно, размышляя над услышанным, поднялся и медленно пошел от берега наперерез назорею. Они должны были встретиться неподалеку от верблюда.

Проповедник и незнакомец шли так, пока не оказались — первый в двадцати ярдах от животного, второй в десяти футах. Тогда проповедник остановился, убрал волосы с глаз, посмотрел на незнакомца и вскинул руки, будто давая знак всем окружающим. И все тоже остановились, приготовившись слушать, и когда тишина стала полной, посох назорея указал на незнакомца.

Все, кто готовился слушать, напрягли зрение. В то же мгновение и подчиняясь тому же импульсу, Балтазар и Бен-Гур всмотрелись в указанного человека, который произвел на них одинаковое впечатление, но в разной степени. Был он чуть выше среднего роста, сухощав, даже хрупок. Движения его были спокойны и неторопливы, что свойственно человеку, постоянно размышляющему о серьезном, и одет он был соответственно: нижнее одеяние с длинными рукавами, достигающее лодыжек, и верхняя одежда, называемая талиф на правой руке висел обычный головной платок со шнуром. Кроме шнура да узкой голубой каймы по подолу талифа, вся его одежда была из полотна, пожелтевшего от пыли и дорожной грязи. К исключению можно было причислить еще голубые и белые кисти, предписываемые законом раввинам. Сандалии его были самыми простыми. Ни сумы, ни пояса, ни посоха не было.

Однако эти детали наружности были лишь бегло отмечены тремя взирающими, и то лишь как обрамление головы и лица, которые — особенно впоследствии — явились настоящим источником обаяния, воздействовавшего на них, как и на всех, кто стоял там.

Под безоблачным сиянием голову укрывали только длинные, слегка вьющиеся волосы, разделенные посередине, золотисто-каштановые, местами выгоревшие до рыжеватого золота. Под широким лбом, под дугами черных бровей блестели большие синие глаза, смягчаемые такими длинными ресницами, какие порой встречаются у детей, но какие очень редко, если вообще можно найти у мужчин. Что до остальных черт, трудно было решить, греческие они или еврейские. Тонкие ноздри и рот были необычными для последнего типа, а если к ним прибавить ласковое выражение глаз, бледность кожи, тонкие волосы и мягкую бороду, волны которой достигали груди, то не нашлось солдата, который не посмеялся бы над таким противником; женщины, которая не доверилась бы ему с первого взгляда; ребенка, который, повинуясь мгновенному инстинкту, не дал бы ему руку и всю свою безыскусную веру; никого, кто не назвал бы его прекрасным.

Лицо хранило выражение, которое, по выбору наблюдателя, могло быть с равной справедливостью объяснено проявлением ума, любви, сожаления или грусти, хотя на самом деле сочетало их все — выражение, которое можно представить как отпечаток безгрешной души, обреченной видеть и сознавать законченную греховность тех, среди кого она проходит; однако никто не нашел бы в лице признак слабости; по крайней мере этого человека не заподозрил бы в слабости тот, кто знает, что любовь, сожаление и грусть происходят чаще от сознания силы вынести муку, чем от силы деятельной: такова духовная мощь мучеников и подвижников. И такое впечатление производил этот человек.

Медленно приближался он — приближался к троим. Бен-Гур на прекрасном скакуне, с копьем в руке должен был привлечь внимание царя, однако глаза устремились выше — не на Иру, чья красота так часто упоминалась, но на Балтазара, старого и ни к чему не пригодного.

Замерли все.

И вот назорей, по-прежнему указывая посохом, громко воскликнул:

— Вот Агнец Божий, Который берет на Себя грех мира!

Народ, замерший в ожидании, был поражен ужасом слов, столь странных и недоступных; но для Балтазара они имели огромное значение. Он приехал , чтобы еще раз увидеть Спасителя людей. Вера, принесшая ему исключительную привилегию в давние времена, по-прежнему жила в сердце, и если теперь она давала ему способность видеть более, чем другие, назовем это силой души, до сих пор не вполне прекратившей божественное общение, в которое была некогда принята, или достойной наградой за жизнь, в те годы, не знавшие примеров святости, являвшую чудо. Идеал его веры был перед ним, совершенный лицом, фигурой, одеждой, движениями, возрастом; он видел и, видя, узнавал. О, если бы произошло нечто, отметающее все сомнения!

И нечто произошло.

В точное мгновение, будто поддерживая дрожащего египтянина, назорей повторил свой возглас:

— Вот Агнец Божий, Который берет на Себя грех мира!

Балтазар упал на колени. Ему не нужны были объяснения, и, будто зная это, назорей обернулся к другим, глядящим в удивлении, и продолжал:

— Сей есть, о Котором я сказал: «за мною идет Муж, который стал впереди меня, потому что Он был прежде меня». Я не знал Его; но для того пришел крестить в воде, чтобы Он явлен был Израилю. Я видел Духа, сходящего с неба, как голубя, и пребывающего на Нем. Я не знал Его; но Пославший меня крестить в воде сказал мне: «на Кого увидишь Духа сходящего и пребывающего на Нем, Тот есть крестящий Духом Святым». И я видел и засвидетельствовал, что сей есть… — он подождал, все указывая посохом на человека в белом одеянии, будто желая придать больше убеждения и словам, и содержащемуся в них, — я засвидетельствовал, что Сей есть СЫН БОЖИЙ!

— Это он, это он! — вскричал Балтазар, подняв полные слез глаза. В следующее мгновение он упал без чувств.

В это время, заметим, Бен-Гур изучал лицо незнакомца, хотя и с совершенно иным интересом. Он не остался слеп к чистоте черт, задумчивости, нежности, смирению и святости, но в этот момент его сознание вмещало только одну мысль: «Кто этот человек? Мессия или царь?» Невозможно было представить внешность менее царственную. Нет, при виде этого спокойного, благожелательного лица сама идея войны и завоеваний, жажды власти казалась оскверняющей. Он сказал, будто обращаясь к собственному сердцу: «Балтазар прав, а Симонид ошибается. Этот человек пришел не для того, чтобы восстановить трон Соломона; в нем нет Ирода; он будет царем, но не нового Рима».

Понятно, что это было не умозаключением, но непосредственным впечатлением, и, пока оно складывалось, стало пробуждаться воспоминание. «Несомненно, — говорил он себе, — я видел этого человека, но где и когда?» Этот взгляд, спокойный, сочувствующий, любящий — несомненно, он устремлялся на него когда-то в те времена, когда видел этот взгляд Балтазар. Сначала смутный, а потом яркий свет, вспышка солнечного сияния — встала сцена у колодца в Назорете, когда римские стражники волокли его на галеры. Бен-Гур затрепетал всем своим существом. Эти руки помогли ему в величайшем несчастье. Это лицо было одной из картин, которые с тех пор не покидали его. В возбуждении чувств все объяснения проповедника были забыты, все, кроме последних слов — слов столь чудесных, что мир до сих пор звенит ими:

— Сей есть СЫН БОЖИЙ!

Бен-Гур спрыгнул с коня, чтобы преклониться перед своим благодетелем, но Ира крикнула ему:

— Помоги, сын Гура, помоги, или мой отец умрет!

Он остановился, оглянулся и поспешил на помощь. Она подала чашу, и, предоставив рабу опустить верблюда на колени, он поспешил к реке за водой. Когда вернулся, незнакомец уже ушел.

Наконец сознание вернулось к Балтазару. Простирая руки, он слабо вопрошал:

— Где он?

— Кто? — спросила Ира.

Лицо праведника струило неиссякаемый свет, будто удовлетворено было его последнее желание.

— Он… Спаситель… Сын Божий, которого я увидел снова.

— Ты веришь в это? — тихо спросила Ира, обращаясь к Бен-Гуру.

— Наше время полно чудес. Подождем, — кратко ответил он.

На следующий день, когда все трое слушали назорея, тот прервался на полуслове, благоговейно произнеся:

— Вот Агнец Божий!

Взглянув, куда он указывал, они снова увидели незнакомца. Рассматривая тонкую фигуру и святое, прекрасное лицо, полное печали, Бен-Гур вдруг подумал:

«Балтазар прав, но прав и Симонид. Почему Спаситель не может быть также и царем?»

И он спросил у стоявшего рядом:

— Кто это идет там?

Тот ответил, презрительно рассмеявшись:

— Сын плотника из Назорета.

КНИГА

ВОСЬМАЯ

Кто в мире устоит перед ней? — Она

Дышала нектаром; ее волна

В счастливые края меня несла.

И как младенца на руки взяла

Она меня средь роз, и я приговорен,

Ток жизни моей прежней прегражден,

И пред капризной царицей чувств

Склонился я, встревоженный вассал.

Китс

ГЛАВА I

Гости в доме Гура

— Эсфирь, Эсфирь! Скажи слуге принести чашку воды.

— Не выпьешь ли лучше вина, отец?

— Пусть принесет то и другое.

Это происходило в летнем доме на крыше старого дворца Гуров в Иерусалиме. Перегнувшись через парапет, Эсфирь крикнула человеку во дворе, и в это же время другой слуга, поднявшись по лестнице, почтительно приветствовал ее.

— Пакет для господина, — сказал он, подавая письмо в полотняном запечатанном пакете.

Удовлетворяя любознательность читателя, прервемся, чтобы сказать: был двадцать первый день марта, почти три года спустя после явления Христа у Вифавары.

За прошедшее время Малух, действуя по указанию Бен-Гура, который не мог более терпеть пустоты и заброшенности отцовского дома, выкупил его у Понтия Пилата, ворота, дворы, лестницы, террасы, комнаты и крыша были вычищены и полностью восстановлены, так что теперь не только не напоминали о губительных для семьи обстоятельствах, но стали еще богаче, чем прежде. В любой детали посетитель мог заметить тонкий вкус хозяина, воспитанный годами жизни на вилле близ Мисен и в Риме.

Но не следует делать вывод, что Бен-Гур стал официальным владельцем. По его мнению, час для этого еще не пришел. Не принял он и своего настоящего имени. Проводя время в галилейских приготовлениях, он терпеливо ждал действий Назорея, который с каждым днем становился для него все более загадочным, а чудеса, совершаемые нередко на его глазах, подогревали сомнения в характере Мессии. Временами он приезжал в Святой Город, но останавливался в отцовском доме под видом чужеземца и гостя.

Нужно также отметить, что визиты Бен-Гура имели своей целью не только отдых от трудов. В доме обосновались Балтазар и Ира, а чары дочери не утратили ни силы, ни свежести, тогда как отец, хотя и сильно ослабевший, неизменно оказывался жадным слушателем рассказов о поразительной силе странствующего чудотворца.

Что до Симонида и Эсфири, они прибыли из Антиоха лишь за несколько дней до описываемых событий — утомительное путешествие для купца, который передвигался в паланкине, качающемся меж двух верблюдов, не всегда шагавших в ногу. Зато теперь он не мог насмотреться на родную землю. Большую часть дня проводил на крыше, сидя в кресле — точной копии того, что осталось в кабинете дома над складом. В тени летнего дома он мог упиваться бодрящим воздухом знакомых гор, видел восход солнца, его путь по небу и закат, и рядом с Эсфирью под открытым небом Израиля легче было призывать из прошлого другую Эсфирь, любовь его молодости, все усиливавшуюся с годами. Однако не забывал он и о деле. Каждый день гонец приносил депешу от Санбалата, которому было поручено вести торговлю, и каждый день Санбалату отправлялась депеша со столь детальными указаниями, что исключалась всякая иная воля и всякая случайность, за исключением тех, которые Всемогущий не позволяет предусмотреть даже самым мудрым.

Когда Эсфирь повернулась, мягкий солнечный свет залил ставшее уже женственным лицо с правильными чертами, розовой, благодаря молодости и здоровью, кожей, светящееся умом и чистой преданной душой — лицо женщины, рожденной быть любимой, ибо любовь была неотъемлемой частью ее жизни.

Она взглянула на пакет, потом еще раз, внимательнее, и щеки ее покраснели — там была печать Бен-Гура. Она поспешила к отцу.

Симонид некоторое время тоже изучал печать. Сломав ее он подал дочери свиток.

— Читай.

Он смотрел ей в лицо с тревогой.

— Ты знаешь, от кого это, Эсфирь?

— Да… от… нашего господина.

Несмотря на запинающуюся речь, она встретила взгляд со скромной искренностью. Подбородок старика медленно опустился в жирные складки.

— Ты любишь его, Эсфирь?

— Да, — ответила она.

— Ты хорошо все обдумала?

— Я пыталась, отец, думать о нем только как о господине, с которым связана долгом. Это не прибавило мне сил.

— Славная девочка, славная девочка, такой же была твоя мать, — сказал он, погружаясь в воспоминания, от которых она отвлекла его, развернув письмо. — Да простит меня Господь, но… Но твоя любовь не осталась бы безответной, держи я то, что имел, крепко, как мог бы. Деньги — большая сила!

— Так хуже было бы для меня, отец, тогда я была бы недостойна взглянуть на него и не могла бы гордиться тобой. Не начать ли мне чтение?

— Чуть погодя, — сказал он. — Позволь мне ради тебя открыть самое плохое. Быть может, тебе будет не так ужасно узнать это из моих уст. Его любовь отдана.

— Я знаю, — спокойно ответила она.

— Египтянка поймала его в свои сети, — продолжал он. — Она обладает хитроумием своей расы и красотой. Большой красотой и великим хитроумием, но, как свойственно этой расе, лишена сердца. Дочь, презирающая отца, принесет горе мужу.

— Она презирает отца?

Симонид продолжал:

— Балтазар — мудрый человек, удивительно для гоя отличенный Богом, но она смеется надо всем этим. Я слышал, как она говорила о нем вчера: «Дурачества простительны молодости, а у старости не остается ничего достойного восхищения, кроме мудрости, когда же уходит и она, старикам лучше умирать». Жестокая речь, достойная римлянина. Я примерил ее к себе, зная, что дряхлость Балтазара придет и ко мне — уже скоро. Но ты, Эсфирь, никогда не скажешь: «Лучше бы он умер». Нет, твоя мать была дочерью Иуды.

Со слезами на глазах она поцеловала его, сказав:

— Я дочь моей матери.

— Да, и моя дочь — моя дочь, которая для меня все, чем был Храм для Соломона.

Помолчав, он положил руку на ее плечо и заключил:

— Когда он возьмет египтянку в жены, Эсфирь, он будет думать о тебе с раскаянием и неспокойным духом, ибо в конце концов поймет, что стал лишь прислужником ее дурного тщеславия. Рим — вот ее мечта. Для нее он сын дуумвира Аррия, а не сын Гура, князя иерусалимского.

Эсфирь не пыталась скрыть действие этих слов.

— Спаси его, отец! Еще не поздно!

Он ответил с неясной улыбкой:

— Можно спасти тонущего, но не влюбленного.

— Но он слушает тебя. Он один во всем мире. Покажи ему опасность. Скажи, что это за женщина.

— Это может спасти его от нее. Но отдаст ли тебе, Эсфирь? Нет, — брови его затенили глаза. — Я раб, как многие поколения моих предков, и все же я не могу сказать ему: «Посмотри, господин, на мою дочь! Она прекраснее египтянки и любит тебя больше». Годы свободы и власти слишком изменили меня. Слова эти были бы для меня ядом. Камни на тех старых горах перевернулись бы от стыда, пройди я рядом с ними. Нет, Эсфирь, клянусь патриархами, я лучше уложил бы нас обоих рядом с твоей матерью, чтобы уснуть ее сном!

Краска залила все лицо Эсфири.

— Я не хотела, чтобы ты говорил это, отец. Я думала только о нем — о его счастье. Если я осмелилась полюбить его, то должна быть достойной его уважения, и только тогда смогу прощать себе это безумие. Позволь мне читать письмо.

— Да, читай.

Она начала, торопясь уйти от неприятной темы.

«Нисан, — VIII

По дороге из Галилеи в Иерусалим.

Назорей тоже в пути. С ним, хотя и в тайне от него, идет мой легион. Еще один следует с1 отдалении. Пасха объяснит многолюдность. Он сказал, отправляясь: «Мы идем в Иерусалим, и все, предсказанное пророками обо мне, сбудется».

Наше ожидание близится к концу.

Тороплюсь.

Мир тебе, Симонид.

БЕН-ГУР»

Эсфирь вернула письмо отцу, и в горле ее стоял комок.

Ни слова для нее — даже приветствие не разделено с ней, а было так просто написать: «и твоим мир». Впервые в жизни она почувствовала, как остры шипы ревности.

— Восьмой день, — сказал Симонид, — восьмой день, а сегодня, Эсфирь, сегодня…

— Девятый, — ответила она.

— Значит, они могут быть уже в Вифании.

— И, может быть, мы увидим его этой ночью, — добавила она, радуясь в минутной забывчивости.

— Может быть, может быть! Завтра Праздник Опресноков, и, может быть, он захочет отпраздновать, а может захотеть и Назорей, мы можем увидеть его — даже их обоих, Эсфирь.

Слуга принес вино и воду, и, когда Эсфирь прислуживала отцу, на крыше появилась Ира.

Никогда египтянка не казалась еврейке такой прекрасной, невыразимо прекрасной, как в эту минуту. Тонкие одеяния развевались, подобно легкому облачку, лоб, шея и руки блистали драгоценностями, так любимыми ее народом. Лицо лучилось удовольствием. Она шла бодро и самоуверенно. Эсфирь же, увидев ее, внутренне сжалась и прильнула к отцу.

— Мир тебе, Симонид, и тебе, милая Эсфирь, мир, — сказала она, кивая последней. — Ты напомнил мне, добрый господин — если не обидны мои слова, — напомнил персидских жрецов, взбирающихся на склоне дня на свои храмы и возносящих молитвы после захода солнца. Если есть в этой службе что-либо неизвестное тебе, позволь я позову отца. Он учился у магов.

— Прекрасная египтянка, — отвечал купец с мрачноватой вежливостью, — твой отец добрый человек и не обидится, если я назову персидские знания меньшей частью его мудрости.

Ира чуть скривила рот.

— Если говорить философски, к чему ты меня зовешь, — сказала она, — меньшая часть предполагает большую. Позволь же спросить, что ты оцениваешь как большую часть редкого качества, которым благоволишь наделить моего отца.

Симонид посуровел.

— Чистая мудрость всегда обращается к Богу, чистейшая мудрость есть знание Бога, и я не знаком с человеком, который обладал бы ею в большей степени или больше проявлял в речах и деяниях, чем добрый Балтазар.

Он поднял чашу и отпил.

Египтянка несколько раздраженно повернулась к Эсфири.

— Человеку, владеющему миллионами, незаметны мелочи, которые доставляют удовольствие нам, простым женщинам. Сбежим от него. Там, у стены, мы сможем поболтать.

Они отошли к парапету и остановились на том месте, откуда, годы назад, Бен-Гур уронил обломок черепицы на голову Гратуса.

— Ты не была в Риме? — начала Ира, играя браслетом.

— Нет, — сдержанно отвечала Эсфирь.

— Хотела бы поехать?

— Нет.

— О, как мало ты видела в своей жизни!

Вздох, сопровождавший восклицание, не мог выразить большего сожаления, относись недостаток к самой египтянке. В следующую секунду ее смех могли бы слышать на улице внизу, и она говорила:

— Ах, моя милая простушка! Полуоперившиеся птенцы в ухе огромной статуи в песках Мемфиса знают ровно столько же, сколько ты.

Затем, видя смущение Эсфири, изменила тон и сказала доверительно:

— Не обижайся. Нет! Я шутила. Позволь мне поцеловать, где ушибла, и рассказать тебе то, что не открыла бы никому другому — нет, даже если бы просил сам Себек, протягивая чашу лотоса, наполненную нильской водой!

Новый взрыв смеха искусно скрыл острый взгляд, брошенный на еврейку, и далее:

— Царь близко.

Эсфирь смотрела в невинном удивлении.

— Назорей, — продолжала Ира, — тот, о ком так много говорил твой отец, для которого так долго трудится Бен-Гур, — голос ее упал на несколько тонов ниже, — Назорей будет здесь завтра, а Бен-Гур этим вечером.

Несмотря на героические попытки, Эсфири не удалось сохранить невозмутимость: глаза ее опустились, предательница-кровь бросилась к щекам и лбу, и она не заметила торжествующей улыбки, промелькнувшей на лице египтянки.

— Смотри, вот его обещание.

Она достала свиток из-за пояса.

— Порадуйся со мной, подружка! Он будет сегодня вечером! На Тибре есть дом, принадлежащий сейчас императору, он обещал его мне, а быть хозяйкой там, значит…

Донесшийся с улицы звук быстрых шагов перебил ее речь, и она легла на парапет, выглядывая. Выпрямившись, торжествующе вскинула руки.

— Благословенна будь, Исида! Он, Бен-Гур! Появиться, когда я думаю о нем! Нет богов на небе, если это не добрый знак. Обними меня, Эсфирь, и поцелуй!

Еврейка подняла голову. Над каждой ее щекой зажглось по огню, глаза вспыхивали светом, более близким к ярости, чем что-либо, порождавшееся прежде ее натурой. Ее чувствами пренебрегали слишком грубо. Мало того, что ей не дозволены даже робкие мечты о любимом человеке, она еще должна выслушивать, как хвастливая соперница делится успехами и блестящими обещаниями. О ней, слуге слуги, даже не вспомнили, а другая может показать письмо, предоставляя вообразить, чем оно дышит.

— Ты так любишь его, или очень хочешь в Рим?

Египтянка отступила на шаг, затем приблизила надменную голову к самому лицу спросившей.

— Кто он тебе, дочь Симонида?

Эсфирь, вся дрожа, начала:

— Мой…

Мысль, быстрая, как молния, остановила второе слово, девушка побледнела и ответила:

— Мой отец — его друг.

Ира рассмеялась беззаботнее, чем прежде.

— И не более того? Ах, можешь оставить себе свои поцелуи. Ты как раз напомнила мне, что здесь, в Иудее, меня ждут другие, более ценные, — она повернулась, бросив через плечо: — И я иду получать их. Мир тебе.

Эсфирь дождалась, пока та спустится по лестнице, потом закрыла лицо руками, сквозь пальцы потекли слезы — слезы стыда и задыхающейся страсти. И усиливая такой странный для ее ровной натуры приступ, с новым значением злой силы вспомнились слова отца: «Твоя любовь не осталась бы безответной, держи я то, что имел, крепко, как мог бы».

Все звезды успели зажечься над городом и темной стеной гор, прежде чем она овладела собой настолько, чтобы вернуться в летний дом и молча занять обычное место рядом с отцом, смиренно ожидая его желаний. Такому долгу была отдана ее молодость, если не вся жизнь. И скажем правду: теперь, когда боль прошла, она возвращалась к своему долгу без неохоты.

ГЛАВА II

Бен-Гур рассказывает о Назорее

Примерно через час после сцены на крыше Балтазар и Симонид, — последний, сопровождаемый Эсфирью, встретились в большом зале дворца, и во время их беседы вошли Бен-Гур с Ирой.

Молодой еврей подошел сначала к Балтазару и обменялся приветствиями с ним, затем хотел обратиться к Симониду, но замолчал, увидев Эсфирь.

Нечасто встречаются сердца, достаточно просторные, чтобы вмещать более одной пожирающей страсти, пока она пылает, другие если и могут жить, то лишь слабыми огоньками. Так было и с Бен-Гуром. Открывшиеся возможности, допущенные в сердце надежды и мечты, влияния, порожденные страной и более непосредственные — такие, как влияние Иры, — пробудили его тщеславие, и когда эта страсть стала сначала советником, а потом и полноправным владыкой сердца, решения прежних дней поблекли, почти не вспоминаясь более. Благо, что мы так легко забываем юность, в данном же случае было вполне естественно, что собственные страдания и тайна, покрывавшая судьбу семьи, двигали им все меньше по мере того, как он приближался к новым целям. Не будем же судить его слишком строго.

Он молчал, удивленный женской красотой Эсфири, и пока стоял, глядя на нее, тихий голос напоминал о нарушенных клятвах и невыполненном долге, он почти вернулся к себе прежнему.

Так продолжалось мгновение, потом он подошел и сказал:

— Мир тебе, милая Эсфирь. Мир и тебе, Симонид, да пребудет с тобой благословение Господа, хотя бы только за то, что ты стал добрым отцом лишенному отца.

Эсфирь слушала, опустив голову. Симонид отвечал:

— Я повторяю приветствие доброго Балтазара, сын Гура: добро пожаловать в отчий дом! Садись и расскажи нам о своих путешествиях, о своих трудах и о чудесном Назорее — кто он и что? Садись, прошу тебя, здесь, между нами, чтобы все слышали тебя.

Эсфирь быстро отошла и принесла мягкий табурет.

— Благодарю тебя, — сказал Бен-Гур с чувством.

После недолгого разговора о разном он произнес:

— Я пришел рассказать вам о Назорее.

Симонид и Балтазар превратились в слух.

— Много дней я следовал за ним, внимательный, как только может быть человек, ждавший, как я. Я видел его во всех обстоятельствах, испытывающих натуру, и будучи уверен, что он — человек, как мы, я не менее уверен, что он и нечто большее.

— Что же? — спросил Симонид.

— Я расскажу вам…

Кто-то вошел в комнату. Бен-Гур обернулся и вскочил, раскрыв объятия.

— Амра! Милая старая Амра! — воскликнул он.

Рабыня вышла вперед, и все, глядя на сияющее радостью лицо, подумали, какое оно темное и морщинистое. Она опустилась на колени, обнимая ноги хозяина, и ему не сразу удалось убрать грубые волосы с ее лица, чтобы поцеловать, спрашивая:

— Добрая Амра, слышала ты что-нибудь о них? Хоть слово? Хоть намек?

Она разрыдалась.

— Такова Божья воля, — сказал он скорбно, и все поняли, что он не надеется более найти семью. Он не хотел показывать стоявших в глазах слез.

Когда же снова смог говорить, сел и сказал:

— Сядь рядом со мной, Амра, — здесь. Нет? Ну тогда у ног, потому что мне нужно многое сказать друзьям о чудесном человеке, пришедшем в мир.

Но она отошла и опустилась на пол у стены, обхватив руками колени, счастливая, что видит его. Тогда Бен-Гур, поклонившись старикам, начал снова:

— Боюсь отвечать на вопрос о Назорее, не рассказав вам сначала хоть части совершенного им у меня на глазах, и тем более хочу сделать это, потому что завтра он придет в город и будет в Храме, который называет домом своего отца, где объявит себя. Так что прав ли ты, о Балтазар, или ты, Симонид, — мы и Израиль узнаем это завтра.

Балтазар сложил дрожащие руки и спросил:

— Куда мне идти, чтобы увидеть его?

— Там будет давка. Лучше, думаю, всем вам подняться на крышу Притвора Соломонова.

— Ты сможешь пойти с нами?

— Нет, — сказал Бен-Гур, — друзьям, вероятно, понадобится, чтобы я был с ними в процессии.

— В процессии! — воскликнул Симонид. — Он путешествует как государь?

— С ним двенадцать человек: рыбаки, пахари, один мытарь — все из самых низких сословий, он идет пешком, не обращая внимания на ветер, холод, дождь или солнце. Глядя на них, останавливавшихся на ночлег при дороге, чтобы поесть хлеба и уснуть на земле, я вспоминал пастухов, возвращающихся с рынка к стадам, а не знать и царя. Лишь когда он поднимал углы своего платка, чтобы взглянуть на кого-нибудь или отряхнуть пыль с волос, я видел, что он их учитель, равно как и товарищ, вождь не менее, чем друг.

— Вы проницательные люди, — продолжал Бен-Гур, помолчав. — Вы знаете, что все мы — создания собственных побуждений, и что едва ли не закон нашей натуры — проводить жизнь в стремлении к неким целям. Обращаясь к этому закону как признаку, по которому мы узнаем себя, что скажете вы о человеке, который мог бы стать богатым, превращая камни под ногами в золото, но выбирает бедность?

— Греки назвали бы его философом, — сказала Ира.

— Нет, дочь, — сказал Балтазар, — философы никогда не обладали властью совершать подобное.

— Откуда вы знаете, что этот человек обладает?

Бен-Гур быстро ответил:

— Я видел, как он превратил воду в вино.

— Очень странно, — сказал Симонид, — очень странно, но не столь странно для меня, как то, что он предпочел бедность, когда мог быть богат. Он беден?

— Он не обладает ничем и не завидует обладающим. Он сожалеет о богатых. Но что вы сказали бы о человеке, умножившем семь хлебов и две рыбы — все свои запасы — так, что хватило накормить пять тысяч человек, и остались переполненные корзины? Я видел, как Назорей сделал это.

— Ты видел это? — воскликнул Симонид.

— Да, и ел от хлебов и рыб.

— Но были и большие чудеса, — продолжал Бен-Гур. — Что сказали бы вы о человеке, обладающем такой целительной силой, что, коснувшись края его одежды, больной исцеляется, и даже если позовет его издалека? Этому я тоже был свидетелем, и не однажды, а много раз. Когда мы выходили из Иерихона, двое слепых при дороге позвали Назорея, и он коснулся их глаз, и они прозрели. Так принесли к нему расслабленного, и он сказал только: «Иди в дом твой», и человек пошел. Что скажете вы об этом?

Купец не знал, что ответить.

— Думаете — я слышал и такое, — что это ловкие фокусы?

Тогда я расскажу о вещах более великих, которые видел собственными глазами. Представьте сначала проклятых Богом, не знающих иного успокоения, кроме смерти, — прокаженных.

При этих словах Амра уронила руки и подалась вперед.

— Что сказали бы вы, — речь Бен-Гура становилась все торжественнее, — что сказали бы вы, увидев то, о чем хочу рассказать сейчас? Однажды в Галилее — это случилось при мне — к Назорею подошел прокаженный и сказал: «Господи! если хочешь, можешь меня очистить». Он услышал призыв и коснулся отверженного рукой, говоря: «Хочу, очистись», и тотчас человек этот стал здоров, как все мы, видевшие исцеление, а нас было множество.

Амра встала и костлявыми пальцами убрала волосы с глаз.

Бедняжка давно уже жила не умом, а сердцем, и сейчас боялась не понять или пропустить хоть слово.

— И еще, — продолжал Бен-Гур, — десять прокаженных подошли к нему однажды и, упав к его ногам, взывали — я сам видел и слышал это — взывали: «Иисус Наставник! Помилуй нас». Он сказал им: «Пойдите, покажитесь священникам, как требует закон, и когда будете идти, очиститесь».

— И они очистились?

— Да. По пути хворь оставила их, так что лишь скверные одежды напоминали нам о прежнем.

— Такого не слышали прежде во всем Израиле! — тихо произнес Симонид.

И пока он говорил, Амра бесшумно вышла, не замеченная никем.

— Мысли, родившиеся при виде этих чудес, я предоставляю вообразить вам самим, — сказал Бен-Гур, — но с моими сомнениями еще не было покончено. Вы знаете, народ в Галилее порывистый и нетерпеливый, после долгих лет ожидания мечи жгут им руки. «Он медлит объявить о себе, заставим его», — кричали они мне. А я и сам поддавался нетерпению. Если он должен стать царем, то почему не сейчас? Легионы готовы. И вот однажды, когда он учил у моря, мы решили короновать его хоть силой, но он исчез, и увидели его уже только в лодке, удаляющейся от берега. Добрый Симонид, желания, доводящие до безумия других, — богатство, власть и даже царствование, предложенное с любовью великим народом, — не трогают его вовсе. Что скажешь ты?

Подбородок купца лежал на груди, подняв голову, он ответил решительно:

— Господь жив, и живы слова пророков. Время еще не созрело, пусть завтрашний день принесет ответ.

— Быть по сему, — улыбаясь, сказал Балтазар.

И Бен-Гур повторил:

— Быть по сему, — а затем продолжал: — Но я не закончил. От этих деяний, не столь великих, чтобы убедить не видевших, позвольте перейти к таким, вершить которые от начала мира было не в силах человеческих. Скажите, слышал ли кто из вас, чтобы человек отнял у Смерти то, что Смерть забрала себе? Возвращал ли кто дыхание утраченной жизни? Кто, если не…

— Бог! — сказал Балтазар.

Бен-Гур поклонился.

— О мудрый египтянин! Я не могу отказаться от имени, названного тобой. Что сказали бы вы, увидев, как я, человека, немногими словами разбудившего того, над кем поработала Смерть? Это было в Наине. Мы собирались войти в ворота, когда вынесли умершего. Назорей остановился, пропуская процессию. Там была плачущая женщина. Он говорил с ней, потом прикоснулся к одру и сказал лежащему на нем, одетому для погребения: «Юноша! Тебе говорю, встань!» Мертвый, поднявшись, сел и стал говорить.

— Бог лишь так велик, — сказал Балтазар Симониду.

— Заметьте, — продолжал Бен-Гур, — я рассказываю лишь то, чему был свидетелем вместе с множеством других людей. По дороге сюда я видел деяние, еще более могущественное. В Вифании был человек по имени Лазарь, который умер и был похоронен, и после того, как он пролежал в могиле четыре дня, придавленный большим камнем, Назорей явился в том месте. Откатив камень, мы увидели человека, спеленатого и уже смердящего. Много народу стояло рядом, и все мы слышали, как Назорей громко сказал: «Лазарь! Иди вон». И когда сняли платок с лица воскрешенного, то увидели, что кровь побежала по жилам, и он стал таким же, как до болезни, унесшей его. Он жив до сих пор, его видят и разговаривают с ним. Можете пойти и посмотреть на него завтра. И теперь, когда ничто необходимое не скрыто более от вас, я задаю вопрос, ради которого пришел, вопрос Симонида: «Что, большее, чем человек, есть Назорей?»

Вопрос был задан, и долго после полуночи они сидели, обсуждая его, Симонид по-прежнему не желал отказаться от своего понимания пророков, а Бен-Гур утверждал, что правы оба старика: что Назорей — Спаситель, как утверждал Балтазар, но также и предреченный царь, какого ждал купец.

— Завтра увидим. Мир вам всем.

И Бен-Гур вышел, чтобы вернуться в Вифанию.

ГЛАВА III

Прокаженные покидают могилу

Первым, кто вышел из города после открытия Овечьих ворот следующим утром, была Амра. Стража не задавала вопросов, потому что само утро было не постояннее этой женщины.

Она зашагала по восточной долине. Темно-зеленый склон Масличной горы покрывали белые пятна шатров, недавно разбитых пришедшими на праздник. Мимо Гефсиманского сада, мимо гробниц на скрещении дорог, мимо мрачного селения Силоам. Иногда маленькая фигурка пошатывалась, однажды села отдышаться, но вскоре встала и заспешила еще больше. Будь у скал уши, они бы услыхали бормотание старушки, будь глаза — заметили бы, как часто смотрит она на вершину горы, упрекая утро за поспешность, умей они обмениваться наблюдениями, сказали бы: «Нынче утром наша приятельница в большой спешке, должно быть, рты, которые она собирается насытить, очень проголодались».

Достигнув наконец Царского Сада, она чуть замедлила шаг, ибо уже показался угрюмый город прокаженных, широко раскинувшийся по южному склону Еннома.

Читатель должен был уже догадаться, что она направлялась к хозяйке, чья гробница, как мы помним, находилась в виду колодца Ен-рогел.

Сколь ни ранний был час, несчастная женщина сидела снаружи, оставив спящую дочь внизу. Продвижение недуга за три года было ужасным. Сознавая, как выглядит, она постоянно ходила закутанной, ибо чувствительная ее натура так и не смирилась с новым положением. Даже Тирзе она старалась показываться так редко, как было возможно.

Этим утром она вышла на воздух с обнаженной головой, зная, что никого не испугает своим уродством. Скудного еще света было достаточно, чтобы рассмотреть разрушения, которым подверглось тело. Волосы стали снежно-белыми и неукротимо жесткими, падая на спину и плечи, как серебряная проволока. Веки, губы, ноздри, плоть на щеках либо исчезли, либо превратились в зловонную массу. Шея скрылась под пепельно-серой чешуей. Ногти на негнущейся руке были съедены до основания, суставы пальцев либо обнажились, либо превратились в клубки, покрытые красной секрецией. Голова, лицо, шея и одна обнаженная рука ясно говорили о состоянии всего тела. Взглянув на нее сейчас, нетрудно было понять, как некогда прекрасная вдова князя Гура смогла остаться неузнанной все эти годы.

Когда солнце позолотит вершины Масличной и Горы Соблазна, придет Амра — сначала к колодцу, затем к камню на полпути между колодцем и гробницей, где добрая служанка оставит еду и наполнит свежей водой кувшин. Эти краткие визиты были всем, что осталось несчастной. Она сможет узнать те крохи новостей о сыне, которые долетят до Амры. Обычно вести, хоть и скудные, успокаивали, а иногда она слышала, что Бен-Гур дома, и тогда, выбравшись на рассвете из своей жуткой кельи, сидела до заката, глядя в одну точку за Храмом, где стоял старый дом, дорогой воспоминаниями и стократно дорогой сейчас, потому что там — он. Больше ей не осталось ничего. Тирзу она считала мертвой, что же до себя самой, она просто ждала конца, зная, что каждый час жизни есть час умирания — к счастью, безболезненного.

Так она сидела в сумрачном одиночестве и мыслях еще более беспросветных, когда на склоне показалась женщина, изо всех сил спешащая наверх.

Вдова торопливо поднялась, накрыла голову и закричала нечеловечески хриплым голосом:

— Нечистая, нечистая!

В следующее мгновение, не внявшая запрету Амра была у ее ног. Вся долго подавляемая любовь бесхитростного создания вырвалась на свободу: со слезами и страстными выкриками целовала она одежды хозяйки, а последняя, попытавшись было бежать, вскоре покорилась и ждала, когда, порыв иссякнет.

— Что ты сделала, Амра? — сказала она. — Такой-то строптивостью ты доказываешь свою любовь? Гадкая женщина! Ты погибла. А он, твой господин, — ты никогда не вернешься к нему!

Рыдающая Амра распростерлась в пыли.

— Теперь и на тебе лежит запрет закона, ты не сможешь вернуться в Иерусалим. Что будет с нами? Кто принесет нам хлеб? Гадкая Амра! Теперь мы все погибнем!

— Смилуйся, смилуйся! — отвечала с земли Амра.

— Это ты должна была пожалеть себя и тем смиловаться над нами. Куда нам идти теперь? Никто не поможет. О, неверная служанка! Разве гнев Господен на нас не был и без того тяжел?

Разбуженная шумом Тирза показалась у входа в гробницу. Перо отказывается описывать ее. Даже обостренный любовью взгляд не узнал бы теперь былое творение грации и чистоты.

— Мама, это Амра?

Рабыня пыталась подползти к ней.

— Стой, Амра! — властно выкрикнула вдова. — Я запрещаю тебе касаться ее. Встань и уходи, пока тебя не увидели от колодца. Нет, я забыла — слишком поздно! Ты должна остаться и разделить нашу судьбу. Встань, говорю тебе.

Амра поднялась на колени и проговорила, запинаясь, сжимая руки:

— О добрая хозяйка! Я не неверная… не гадкая. Я принесла вам добрые вести.

— Об Иуде? — вдова приоткрыла лицо.

— Есть чудесный человек, — продолжала Амра, — имеющий власть излечить вас. Он говорит слово, и больной выздоравливает, и даже мертвый возвращается к жизни. Я пришла, чтобы отвести вас к нему.

— Бедная Амра! — сочувственно произнесла Тирза.

— Нет, — воскликнула Амра, поняв ее сомнение, — нет как Господь свят, Бог Израиля, мой Бог, как и ваш, — я говорю правду. Идемте со мной, молю, не теряйте времени. Этим утром он будет проходить к городу. Смотрите, день уже близок! Вот еда — поешьте, и идем.

Мать слушала с надеждой. К этому времени слух о чудесном человеке, которым полнилась земля, долетел и до нее.

— Кто он? — спросила она.

— Назорей.

— Кто рассказал тебе о нем?

— Иуда.

— Иуда? Он дома?

— Он приходил вчера вечером.

Вдова, пытаясь удержать сердцебиение, помолчала.

— Это Иуда послал тебя к нам? — спросила она затем.

— Нет. Он думает, что вы умерли.

— Был однажды пророк, который излечивал прокаженных, — задумчиво сказала мать Тирзе, — но его власть была от Бога. — Затем, обращаясь к Амре, спросила: — Откуда мой сын знает, что он способен на это?

— Иуда путешествовал с ним, слышал, как взывали прокаженные, и видел, как они уходили здоровыми. Сначала это был один человек, потом десять, и все они излечились.

Старшая слушательница замолчала снова. Похожая на голый череп голова тряслась. Можно представить, как она пыталась освятить рассказ верой, чьи требования всегда бескомпромисны, и что с ней было то же, что с людьми того времени, видевшими совершаемое Христом, равно как и с мириадами родившихся позже. Она не сомневалась в произошедшем, ибо о том свидетельствовал через служанку ее сын, но пыталась постичь источник силы, которою совершалось столь невероятное. Постичь эту силу — значит постичь Бога, а решивший ждать этого, умрет в ожидании. Однако, в данном случае колебания были недолгими. Тирзе она сказала:

— Он должен быть Мессией!

Это было не холодное умозаключение, но слова дочери Израиля, живущей обетованиями Бога ее расе, женщины, готовой возрадоваться малейшему знаку свершения обетований.

— Было время, когда Иерусалим и вся Иудея передавали весть о его рождении. Я помню это. Сейчас он должен быть мужчиной. Должно быть — это он. Да, — сказала она Амре, — мы пойдем с тобой. Принеси воды — она в кувшине внизу, и достань еду. Мы поедим и пойдем.

Завтрак был съеден быстро, и три женщины отправились в необычайное путешествие. Тирза передала остальным свою уверенность, и теперь только одно беспокоило их. Человек, как сказала Амра, должен выйти из Вифании, но оттуда вели в Иерусалим три дороги, или, скорее, тропы: одна через первую вершину Масличной, вторая вокруг ее основания, а третья — между второй вершиной и Горой Соблазна. Все они пролегали неподалеку друг от друга, но все же достаточно далеко, чтобы несчастные пропустили Назорея, если выберут неверную.

Краткие расспросы убедили мать, что Амра не знает местности за Кедроном, и тем менее — намерения человека, которого они собираются искать. Она поняла также, что и Амра, и Тирза — одна по привычке рабыни, вторая по привычной зависимости — ждут указаний от нее, и приняла эту обязанность.

— Пойдем сначала к Вифании, — сказала она. — Там, если Господь будет милостив к нам, узнаем, что делать дальше.

Они спустились к Офелу и Царскому саду и помедлили перед наезженной веками дорогой.

— Я боюсь дороги, — сказала мать. — Пойдем лучше меж скал и деревьев. Сегодня праздничный день, и там, на холмах, я вижу признаки множества людей. Идя через гору Соблазна, мы можем избежать их.

Тирза шла с большим трудом, услышав предложение, она почувствовала, как упало в ней сердце.

— Гора крутая, мама! Я не смогу подняться.

— Вспомни, что мы идем вернуть здоровье и жизнь. Смотри, дитя, как разгорается день за нами! А вон женщины идут к колодцу. Они побьют нас камнями. Идем, будь сильной.

Так мать, сама не менее обессиленная, пыталась воодушевить Тирзу, и Амра пришла ей на помощь. До сих пор рабыня не касалась зараженных, равно как они ее, но теперь, пренебрегая запретами, преданная женщина подошла к Тирзе, обхватила ее за плечи и прошептала:

— Обопрись на меня. Я хоть и старая, но сильная, а идти нам немного. Вот, мы можем идти.

Склон, который они собирались пересечь, был покрыт ямами и остатками древних строений, но когда наконец они остановились у вершины, чтобы отдохнуть немного, и взглянули на северо-запад, открылся вид на Храм, Сион и белые башни города. Проснувшаяся любовь к жизни придала матери новые силы.

— Смотри, Тирза, — сказала она, — видишь золотые пластины на воротах? Как они полыхают сиянием солнца! Помнишь, мы ходили туда? Разве не приятно будет прийти снова? И подумай, совсем близко наш дом. Еще немного, и я могла бы разглядеть его за крышей Святая Святых, и Иуда встретит нас там!

Взглянув затем на склон средней вершины, зеленый от миртов и олив, они различили тонкие столбы дыма, прямые в неподвижности утра, и каждый говорил о проснувшихся паломниках и о полете безжалостного времени. Нужно было спешить.

Хоть честная рабыня и трудилась, не щадя себя, чтобы облегчить девушке спуск, та стонала при каждом шаге, а временами вскрикивала от невыносимой боли. Не дойдя до тропы между горой Соблазна и второй вершиной Масличной, она упала без сил.

— Иди с Амрой, мама. Оставь меня здесь, — слабо проговорила она.

— Нет, нет, Тирза. Что мне исцеление, если ты не получишь его? Когда Иуда спросит о тебе, что скажу ему?

— Скажи, я любила его.

Старшая прокаженная выпрямилась над обессилевшей дочерью. Она чувствовала, как исчезает надежда, и это было, как смерть души. Высочайшая радость, которую несла мысль об исцелении, безраздельно связывалась с Тирзой, достаточно молодой, чтобы, если вернется здоровье, забыть в счастье новой жизни погубленные годы. Отважная женщина готова была оставить все Божьей воле, когда увидела человека, быстро идущего по дороге с востока.

— Не падай духом, Тирза! — сказала она. — Я знаю, что идущий оттуда скажет нам о Назорее.

Амра усадила девушку и поддерживала ее, пока приближался путник.

— В праведности своей, мама, ты забываешь, кто мы. Незнакомец далеко обойдет нас, и лучшим его даром будет проклятие, если не камень.

— Посмотрим.

Больше ответить было нечего, поскольку мать слишком хорошо знала, как обращаются с отверженными соотечественники.

Как уже говорилось, дорога, у края которой остановились женщины, была просто тропой, вьющейся в известняковом хаосе. Если незнакомец не свернет, он столкнется с ними лицом к лицу. Так и случилось, и вдова едва успела предупредить о себе обязательным криком. Она обнажила голову, что также требовалось законом, и пронзительно закричала:

— Нечистые, нечистые!

К ее удивлению, человек продолжал приближаться.

— Что вам нужно? — спросил он, останавливаясь не более, чем в четырех ярдах.

— Ты видишь нас. Будь осторожен, — с достоинством сказала мать.

— Женщина, я посланец того, кто словом исцеляет таких как ты. Я не боюсь.

— Назорея?

— Мессии, — сказал он.

— Правда, что он пойдет сегодня в город?

— Он уже у Виффагии.

— По какой дороге он идет, господин?

— По этой.

Она сложила руки и благодарно посмотрела в небо.

— За кого почитаешь его? — спросил человек с сочувствием.

— За сына Божьего, — отвечала она.

— Стой здесь тогда, нет, здесь пойдут следующие за ним, — отойди за ту скалу, белую, под деревом, и когда он будет проходить, позови его, позови и не бойся. Если вера твоя равна знанию, он услышит, хоть бы гром обрушился с небес. Я иду сказать Израилю, собравшемуся в городе и вокруг, что он близко, и чтобы готовились встретить его. Мир тебе и твоим, женщина.

Незнакомец двинулся дальше.

— Ты слышала, Тирза? Ты слышала? Назорей идет по этой дороге, и он услышит нас. Еще немного, дитя мое, совсем немного! Доберемся до скалы. Всего несколько шагов.

Ободренная Тирза, ухватившись за Амру, поднялась, но, когда они двинулись, Амра сказала:

— Стойте, человек возвращается.

Они подождали.

— Прости, женщина, — сказал он, приблизившись. — Я вспомнил, что солнце успеет подняться высоко до прихода Назорея, а город близко, и я смогу напиться там, если захочу. Эта вода вам будет нужнее, чем мне. Возьми ее с добрыми пожеланиями. Позови же, когда он будет проходить.

С этими словами он подал бутыль из тыквы, какие берут с собой путешественники, отправляясь пешком в горы, она была полна воды. Незнакомец не поставил дар на землю, чтобы отойти прежде, чем прокаженная возьмет его, но подал прямо в руки.

— Еврей ли ты? — спросила она в удивлении.

— Да, но я и больше — я ученик Христа, который каждый день словом и примером учит тому, что я сделал сейчас. Мир давно знает слово «милосердие», не понимая его. Еще раз мир и добрые пожелания тебе и твоим.

Он пошел своей дорогой, а женщины побрели к скале высотой с их рост ярдах в тридцати справа от дороги. Став перед ней, мать убедилась, что их будет видно и слышно. Они расположились в тени дерева, напились из тыквы и отдыхали. Вскоре Тирза заснула, остальные, боясь потревожить ее, молчали.

ГЛАВА IV

Чудо

В третьем часу на дороге перед прокаженными стало появляться все больше людей, идущих из Виффагии и Вифании, в четвертом же на перевале Масличной показалась огромная толпа, и когда она вылилась на дорогу, две зрительницы с удивлением обнаружили, что все эти тысячи людей несут свежесрезанные пальмовые ветви. Не успели они обдумать свое наблюдение, как раздался звук приближения другой толпы с востока. Мать разбудила Тирзу.

— Что все это значит? — спросила девушка.

— Он подходит, — ответила мать. — Эти из города встречают его, а с востока приближаются друзья, идущие с ним, и я не удивлюсь, если процессии встретятся как раз перед нами.

— Я боюсь, если так случится, нас не услышат.

Тот же вопрос беспокоил старшую.

— Амра, — спросила она, — когда Иуда говорил об исцелении десяти, как, по его словам, они звали Назорея?

— Они говорили или «Господи, помилуй нас», или «Наставник, помилуй».

— Только это?

— Больше я ничего не слышала.

— Однако этого было довольно, — пробормотала мать.

— Да, Иуда видел, как они выздоровели.

Тем временем люди с востока медленно поднимались. Когда, наконец, показались первые из них, взгляды прокаженных остановились на человеке, едущем верхом среди, по-видимому, приближенных, которые пели и плясали в невыразимой радости. Всадник был одет в белое и простоволос. Когда он приблизился, пристальные наблюдательницы увидели оливкового цвета лицо под каштановыми, слегка выгоревшими разделенными посередине волосами. Он не смотрел по сторонам. К шумному неистовству последователей он, казалось, был непричастен, воздаваемые почести не раздражали его, но и не нарушали глубокой меланхолии, о которой свидетельствовало лицо. Солнце светило ему в затылок, превращая легкие волосы в подобие нимба. За ним, сколько хватало глаз, тянулась шумная процессия. Прокаженным не нужно было объяснять, кто перед ними.

— Он здесь, Тирза, — сказала мать, — он здесь. Идем, дитя мое.

Она скользнула вперед и упала на колени перед скалой. Дочь и рабыня немедленно оказались рядом. В это время, увидев процессию с востока, шедшие из города остановились и принялись размахивать зелеными ветвями, скандируя:

— Благословен будь Царь Израиля, грядущий во имя Господне!

И все тысячи, сопровождавшие всадника, отвечали — будто ветром ударило в склон холма. Среди этого шума крики прокаженных были не слышнее воробьиного чириканья.

Встреча процессий произошла, а с ней пришла и возможность, которой искали страдалицы, если не воспользоваться сейчас, она будет утрачена навсегда, и они пропадут безвозвратно.

— Ближе, дитя мое, подойдем ближе. Он не слышит нас, — сказала мать.

Она встала и заковыляла вперед. Ужасные руки были воздеты к небу, и крик ее был дико пронзителен. Люди увидели ее, увидели отвратительное лицо и остановились в ужасе — действие внезапно открывшегося крайнего человеческого несчастья столь же сильно, как и величия в пурпуре и золоте. Чуть отставшая Тирза упала, слишком слабая и испуганная, чтобы идти дальше.

— Прокаженные! Прокаженные!

— Камнями их!

— Проклятые Богом! Убить их!

Эти крики смешались с осанной находившихся слишком далеко, чтобы разглядеть причину замешательства. Были, однако, и такие, кто от долгого общения с Назореем почерпнул толику его божественного сострадания: они смотрели на него и молчали, пока он, подъехав, не остановился против женщины. Она тоже смотрела на его лицо: спокойное, милосердное, невозможно прекрасное, с большими глазами, смягченными благой мыслью.

И вот разговор, произошедший между ними:

— О, Равви, Равви! Ты видишь нашу нужду, ты можешь очистить нас. Помилуй нас… помилуй!

— Ты веришь, что я могу сделать это? — спросил он.

— Ты тот, о ком говорили пророки, ты Мессия! — ответила она.

Глаза его засияли.

— Женщина, — сказал он, — велика твоя вера, и да будет с тобой по желанию твоему.

Он помедлил еще мгновение, будто не замечая толпы — только мгновение — затем поехал дальше.

Для души божественной, но такой человеческой в лучшем, что составляет человеческую душу, сознательно идущей на смерть, самую унизительную и страшную из всех, какие изобрел человеческий ум, дышащей уже в эти мгновения холодным ветром страшного предчувствия, но все так же жаждущей любви и веры, как в начале пути, сколь драгоценным и утешительным было прощальное восклицание благодарной женщины:

— Боже, в высочайшей славе твоей! Благословен, трижды благословен будь Сын, коего ты дал нам!

И тут же обе толпы сомкнулись вокруг него, крича осанну и размахивая пальмами, и он скрылся от прокаженных навсегда. Накрыв голову, вдова поспешила к Тирзе и обвила руками, крича:

— Подними голову, дочь. Он обещал мне! Он — Мессия! Мы спасены, спасены!

И они стояли на коленях, пока медленная процессия не скрылась за горой. Когда пение затихло вдали, чудо началось.

Сначала очистилась кровь в сердцах прокаженных, потом она быстрее заструилась по жилам, наполняя изможденные тела бесконечно блаженным чувством безболезненного исцеления. Каждая ощущала, как скверна выходит из нее, силы возрождаются, а сама она становится собою прежней. И чтобы сделать очищение полным, из тела в душу устремилась благость, приводя ее в высокий экстаз. Исцеление и очищение были абсолютными, а ощущение их мгновенно и прочно вошло в память, так что всегда потом сама мысль о нем обращалась в невыразимую, но совершенную благодарственную молитву.

Преображению — ибо это слово не менее точно описывает происходящее, чем «исцеление», — был еще свидетель, кроме Амры. Читатель должен помнить, с каким постоянством Бен-Гур следовал за Назореем в его странствиях, и не удивится, узнав, что молодой еврей видел, как прокаженная появилась перед процессией. Он слышал мольбу, видел обезображенное лицо, слышал и ответ а случаи такого рода продолжали поражать его. Помимо этого, если не в первую очередь, надежда разрешить больной вопрос о миссии таинственного человека все владела им и даже усиливалась благодаря уверенности, что уже скоро, до захода солнца, человек этот сам объявит о себе. Потому естественно, что по завершении сцены Бен-Гур выбрался из процессии и опустился на камень, ожидая последствий.

Сидя там, он часто отвечал на приветствия — то проходили его галилеяне с мечами под длинными аба. Через некоторое время подошел смуглый араб с двумя конями в поводу, по знаку Бен-Гура он тоже сошел с дороги.

— Подожди здесь, — сказал молодой господин, когда прошли и отставшие. — Я хочу поспеть в город, и Альдебаран мне пригодится.

Бен-Гур погладил широкий лоб коня и пересек дорогу, направляясь к двум женщинам. На ходу он случайно взглянул на фигурку у белой скалы, стоящую там, спрятав лицо в ладонях.

— Как Господь жив — это Амра! — сказал он себе.

Быстро миновав мать и дочь, все не узнавая их, он остановился перед рабыней.

— Амра, что ты делаешь здесь?

Она упала на колени перед ним, ослепшая от слез, почти утратившая дар речи от радости и страха.

— Господин, господин! Твой Бог и мой, как он добр!

Знание, даваемое подлинным сочувствием, необъяснимо, удивительным образом оно позволяет отождествить себя с другими до того, что их радость и боль физически ощущаются нами. Так бедная Амра, стоя в отдалении и спрятав лицо, знала о превращении, хотя о нем не было сказано ей ни слова, — знала и полностью разделяла ощущения исцеляемых. Ее лицо, слова, все поведение свидетельствовали о состоянии, и Бен-Гур мгновенно связал это с прокаженными. Быстро обернувшись, он увидел, как женщины поднимались на ноги. Сердце его остановилось, и он прирос к земле, пораженный священным ужасом.

Женщина, которую он видел рядом с Назореем, стояла, сложив руки и устремив к небу изливающие слезы глаза. Само преображение было достойным удивления, но не оно вызвало его трепет. Могли он ошибиться? Никогда в жизни не встречал он женщины, столь похожей на мать, — похожей на нее в тот день, когда римлянин разлучил их. Было лишь одно отличие: волосы этой тронуты сединой, что казалось вполне объяснимым, так как чудо могло учесть естественное действие прошедших лет. А кто рядом с ней, если не Тирза? Чистая, прекрасная, совершенная, более взрослая, но в остальном такая же внешне, как стояла рядом с ним у парапета в утро происшествия с Гратусом. Он поверил в их смерть, и время сделало это знание привычным, он не переставал скорбеть, но они ушли из его надежд и планов. Едва веря своему предчувствию, он положил руку на голову служанки и дрожащим голосом спросил:

— Амра, Амра!.. Моя мать! Тирза! Скажи, верно ли я вижу?

— Говори с ними, господин, с ними!

Не медля более, он побежал, простирая руки и крича:

— Мама! Мама! Тирза! Я здесь!

Они услышали и с криком любви бросились навстречу.

Вдруг мать остановилась, отпрянула и выкрикнула старое предостережение:

— Стой, Иуда! Не приближайся. Нечистые, нечистые!

Причиной была не привычка, данная ужасной болезнью, а страх, и страх этот рождался материнской любовью. Сами они исцелены, но зараза могла сохраняться в одежде. Он не думал об этом. Вот они перед ним, он звал их, и они ответили. Кто или что могло удержать его? В следующее мгновение все трое, так долго разлученные, смешали слезы и объятия.

Немного успокоившись, мать сказала:

— В счастье своем, дети, будем благодарны. Начнем новую жизнь признанием тому, кому стольким обязаны.

Они опустились на колени — Амра вместе с другими, — и молитва матери была подобна псалму.

Тирза повторяла слово в слово, и то же делал Бен-Гур, но не с той же несомненной верой, ибо, когда все встали, он спросил:

— В Назарете, где родился этот человек, его называют сыном плотника. Кто же он?

Материнские глаза смотрели с былой нежностью, когда она отвечала так же, как самому Назорею:

— Мессия.

— А откуда его власть?

— Об этом узнают по ее использованию. Можешь ли ты назвать зло, причиненное им?

— Нет.

— По этому знаку я отвечаю. Власть его от Бога.

Нелегко в одно мгновение отказаться от ожиданий, лелеемых годами и нераздельно вошедших в нас, и хотя Бен-Гур спрашивал себя: «Что для такого, как тот, мирская суета?» — его собственное тщеславие не желало сдаваться. Он продолжал, как делают люди до сих пор, измерять Христа собою. Насколько лучше было бы, измеряй мы себя Христом!

Мать первой вспомнила о насущных заботах.

— Что нам делать теперь, сын? Куда мы пойдем?

Тогда Бен-Гур, возвращенный к обязанностям, разглядел, как бесследно исчезли следы болезни, к женщинам вернулась красота, и кожа у них стала подобна младенческой. Он снял плащ и накинул на Тирзу.

— Возьми, — сказал он, улыбаясь, — прежде чужие взгляды избегали тебя — пусть же не оскорбляют теперь.

— Разве сейчас война? — тревожно спросила мать, увидев у него на поясе меч.

— Нет.

— Почему же ты с оружием?

— Оно может понадобиться для защиты Назорея.

Так Бен-Гур открыл им всю правду.

— У него есть враги? Кто?

— Увы, мама, не все они римляне.

— Разве он не израильтянин и не идет с миром?

— Как никто прежде, но, по мнению раввинов и учителей, он виновен в великом преступлении.

— Каком преступлении?

— В его глазах необрезанные гои столь же достойны благоволения, как евреи строжайших правил. Он проповедует новый закон.

Мать молчала, и они отошли в тень дерева у скалы. Женщинам не терпелось вернуться домой и рассказать свою историю, но Бен-Гур убеждал их в необходимости следования закону, предусматривающему такие случаи. В конце концов, подозвав араба, он приказал отвести лошадей к воротам у Вифезды и ждать там, после чего воссоединенная семья отправилась к Горе Соблазна. Возвращение разительно отличалось от утреннего пути, все шли легко и быстро и вскоре добрались до свежей гробницы близ могилы Авессалома. Женщины разместились там, а Бен-Гур отправился сделать приготовления, требуемые их новым состоянием.

ГЛАВА V

Пасхальные паломники

Бен-Гур поставил два шатра в долине Кедрон, чуть восточнее Царских Гробниц, снабдил их всеми удобствами, бывшими в его распоряжении и немедленно доставил туда мать и сестру, ожидающих осмотра раввином для засвидетельствования их очищения.

Выполняя свой долг, юноша сам подвергся столь серьезному осквернению, что не мог участвовать в великом празднике, ибо вход даже в наименее священный из дворов Храма был для него запрещен. Следовательно, не только желание, но и необходимость привязывала его к шатрам, где нужно было столь многое услышать от любимых людей и столь многое рассказать им.

Истории, подобные звучавшим там — печальный опыт, растянувшийся на годы, страдания тела и более мучительные духовные страдания — обычно рассказываются долго, ибо одно событие связано с другим подобно звеньям цепи. Он слушал, маскируя выражением внимания на лице, бушевавшие внутри чувства. Ненависть к Риму и римлянам достигла в нем апогея. В эти мгновения многие жестокие желания посещали его. Возможности больших дорог вставали сильными соблазнами, он серьезно думал о восстании в Галилее, и даже море, кошмар его воспоминаний, ложилось перед глазами картой, испещренной линиями имперских перевозок. К счастью, более разумные планы, выношенные в более спокойные часы, укоренились в нем достаточно прочно, чтобы победить самые сильные эмоции. Каждое из явившихся в воображении предприятий в конце концов приводило к прежнему заключению: серьезный успех может принести только война, в которой Израиль выступит прочным единством, и все вопросы и надежды кончались тем же, чем начинались: Назореем и его целями.

Временами возбужденный мечтатель находил удовольствие в составлении речи для него:

— Слушай, Израиль! Я, обещанный Богом рожденный Царь Иудейский, пришел к тебе, неся владычество, о котором говорили пророки. Встань и владей миром!

Если Назорей произнесет эти несколько слов, к какому взрыву они приведут! Сколько уст, заменив трубы, разнесут их, поднимая армии!

Произнесет ли?

И сжигаемый нетерпением, он отвечал по-земному, забывая о двойственной натуре этого человека и возможности, что божественное в нем преобладает над земным. В чуде, свидетелями которого Тирза и мать были в большей степени, чем он сам, Бен-Гур видел могущество, достаточное, чтобы воздвигнуть и удержать иудейскую корону над обломками итальянской, и более, чем достаточное, чтобы переустроить общество, превратив человечество в очищенную счастливую семью, а когда эта работа будет сделана, сможет ли кто сказать, что мир и покой не есть миссия, достойная сына Божия? Сможет ли кто отрицать Спасение? И, помимо политических последствий, какая личная слава осияет его как человека! Не в природе смертного отказаться от такого взлета.

Тем временем вниз по Кедрону и до Вифезды, особенно по обочинам дорог, до самых Дамаскских ворот, быстро воздвигались всевозможные временные жилища паломников на Пасху. Бен-Гур беседовал с пришедшими и всякий раз поражался огромному их количеству. Когда же он открыл, что собравшиеся представляют все части мира: города по обоим побережьям Средиземноморья до самых Западных Столбов, речные города далекой Индии, северные провинции Европы, и что, хотя они часто приветствовали его устами, непривычными к звучанию древнего языка его отцов, у всех была одна цель — великий праздник, им овладела новая идея. Быть может, он не понял Назорея? Быть может, этот человек под видом терпеливого ожидания скрывал подготовку и доказывал свою пригодность к славной задаче? Насколько больше подходил нынешний момент, чем тот, в Генисарете Галилейском, для принятия короны! Тогда поддержка ограничивалась тысячами, теперь он может призвать миллионы. Развивая эту теорию, Бен-Гур пришел к блестящим возможностям и просиял от мысли, что печальный человек под нежной внешностью и удивительным самоотвержением нес тонкость политика и гений солдата.

Несколько раз низкорослые, темнокожие, чернобородые люди с обнаженными головами спрашивали о Бен-Гуре у его шатра. Он всегда говорил с ними наедине, а на вопросы матери отвечал:

— Это мои добрые друзья из Галилеи.

От них он узнавал о передвижениях Назорея и планах его врагов — раввинов и римлян. Он знал, что жизнь этого человека в опасности, но не верил, что у кого-нибудь достанет смелости посягнуть на нее сейчас, когда ее надежно защищают слава и всеобщая любовь. Сама невероятная многолюдность казалась гарантией безопасности. А кроме того, по правде говоря, уверенность Бен-Гура основывалась на чудесной силе Христа. Если рассматривать вопрос с чисто человеческой точки зрения, то, что обладающий такой властью над жизнью и смертью, столь часто пользовавшийся ею на благо другим, не применит ее для собственной безопасности, было столь же невероятно, сколь невообразимо.

Не следует забывать, что речь идет о событиях между двадцать первым марта — по современному календарю — и двадцать пятым. В последний вечер этого промежутка Бен-Гур поддался нетерпению и поскакал в город, пообещав вернуться ночью.

Конь был свеж и, получив свободу выбирать аллюр, скакал резво. С придорожных изгородей на всадника глядели темные зрачки вьющегося винограда, более глядеть было некому — ни ребенка, ни женщины, ни мужчины. В домах при дороге не было обитателей, огни у шатров погасли, дорога опустела — был первый канун Пасхи и час «между вечерями», когда миллионы наводнили город, закалывали ягнят во внешних дворах Храма и священники в предписанных льняных одеяниях собирали кровь и торопились отнести ее к сочащимся кровью алтарям, когда все спешило наперегонки со звездами несущими знак, после которого можно жарить, есть и петь, но нельзя совершать приготовления.

Всадник въехал в большие северные ворота, и пред ним раскинулся Иерусалим, сияющий великолепием для Господа своего.

ГЛАВА VI

Нильская змея

Бен-Гур спешился у ворот караван-сарая, который более тридцати лет назад покинули три Мудреца, направляясь и Вифлеем. Там он оставил коня на попечение своих арабов и вскоре был у калитки отцовского дома, а еще несколько минут спустя, входил в большой зал. Сначала он спросил Малуха, а узнав, что тот в отлучке, послал приветствие своим друзьям: купцу и египтянину. Их унесли из дому смотреть празднество. Последний, как доложили, был очень слаб и подавлен.

Молодые люди того времени были знакомы с привычкой вежливого безразличия не менее, чем молодые люди времени нашего, так что, когда Бен-Гур спрашивал о добром Балтазаре и учтиво осведомлялся угодно ли старцу принять его, это делалось с единственной целью — сообщить о своем прибытии дочери.

Пока слуга докладывал о старике, откинулась ткань на двери, и египтянка пошла, а точнее сказать, поплыла в белом облаке газовых одеяний, столь ею любимых, на середину комнаты, залитую светом ламп семисвечника.

Слуга оставил их наедине.

В возбуждении последних событий Бен-Гур почти не вспоминал о красавице, однако влияние этой женщины завладело им с прежней силой, стоило увидеть ее. Он бросился к ней, но остановился пораженный. Такой перемены ему еще не приходилось видеть.

До сих лор делалось все, чтобы завоевать его любовь: теплота манер, искушение взглядов, обещание жестов. Она обрушивала на него ливни комплиментов. Для него накрашенные веки томно прикрывали блестящие миндалины глаз, для него услышанные от сказителей Александрии любовные истории повторялись во всем богатстве своей поэзии, для него — бесконечные выражения приязни, улыбки и мимолетные ласки рук, волос щек и губ, и песни Нила, и драгоценные украшения, и тонкие кружева шарфов и покрывал, и изысканность индийских шелков. Мысль, старая, как люди, что красавица — награда герою, пробуждала в ней такую бездну выдумок, что он не мог не считать себя ее героем, она подтверждала это тысячами искусных способов, — неотразимых способов, которые изобрел чувственный египетский гений для своих дочерей.

Такой была египтянка с Бен-Гуром с самой ночи лодочной прогулки по озеру Пальмового Сада. Но теперь!

Повсюду в этой повести читатель мог заметить некоторую неопределенность толкований, благоговейно применяемую к священным темам, теперь мы обращаем ее на человеческую натуру вообще. Мало найдется людей, не обладающих двумя натурами — подлинной и приобретенной, последняя из которых иногда становится столь же неотъемлемой частью личности, как первая. Оставляя эту мысль для любящих размышления, мы возвращаемся к египтянке, проявившей, наконец, свою подлинную натуру.

Никакого чужака она не могла бы оттолкнуть более яростно, хотя на вид была само бесстрастие, лишь маленькая головка слегка наклонилась, ноздри чуть раздулись, а нервная нижняя губа заставила несколько сильнее обычного изогнуться верхнюю. Она заговорила первой.

— Ты пришел вовремя, Сын Гура, — произнесла она отчетливо. — Я хочу поблагодарить тебя за гостеприимство, а завтра уже не располагала бы возможностью сделать это.

Бен-Гур слегка поклонился, не отводя глаз от ее лица.

— Я слышала об обычае игроков в кости, — продолжала она. — Закончив игру, они сверяют свои таблички и подводят итог, затем совершают возлияния богам и венчают счастливого победителя. Наша с тобой игра длилась много дней и ночей. Пора посмотреть, кому принадлежит венок.

По-прежнему настороженный, Бен-Гур ответил шуткой:

— Никакой мужчина не остановит женщину, решившую поставить на своем.

— Скажи мне, — продолжала она, наклоняя голову и уже не скрывая иронической усмешки, — скажи мне, князь иерусалимский, где он, сын плотника из Назарета и в то же время сын Божий, от которого еще так недавно ожидались великие свершения?

Он нетерпеливо помахал рукой и ответил:

— Я не сторож ему.

Прекрасная головка опустилась еще ниже.

— Разрушил ли он Рим?

Снова, но уже с гневом Бен-Гур поднял руку.

— Где он основал свою столицу? — не унималась египтянка. — Могу я увидеть трон и бронзовых львов? А дворец? Он поднимал мертвых, что стоит такому возвести золотой дворец? Топнуть ногой, сказать слово, и встанет дом, подобный Карнаку со всем необходимым внутри.

Теперь уже вряд ли можно было превратить это в шутку: вопросы были оскорбительны, а манеры недружелюбны. Он еще более насторожился, но говорил, не подавая виду:

— О Египет, подожди еще день, неделю — будут и львы, и дворец.

Она не обращала внимания.

— А почему ты в такой одежде? Она не принята у правителей Индии и вице-королей. Я видела однажды сатрапа Тегерана: на нем был тюрбан из шелка и халат из золотой парчи, а рукоять и ножны меча ослепили меня сверканием камней. Я подумала, что Осирис одолжил ему сияние солнца. Боюсь, ты еще не получил королевства, которое обещал разделить со мной.

— Дочь моего мудрого гостя, добрее, чем сама полагает: благодаря ей я знаю, что Исида может поцеловать сердце, не сделав его лучше.

Бен-Гур говорил с холодной вежливостью, и Ира, поиграв с солитером своего ожерелья, ответила в том же тоне:

— Для еврея сын Гура умен. Я помню как ты мечтал о цезаре, входящем в Иерусалим. Ты говорил о дне, когда он объявит себя Царем Иудейским со ступеней Храма. Я видела, как спускалась с горы ведущая его процессия. Слышала пение. Эти машущие пальмовые ветви были очаровательны. Я все искала царственной фигуры в толпе: всадника в пурпуре, колесницу с возничим в сияющей меди, воина с выпуклым щитом, спорящего статностью со своим копьем. Я искала его эскорт. Было бы так приятно увидеть когорту из галилейских легионов.

Она бросила презрительный взгляд на слушателя, а потом расхохоталась, будто картина, возникшая в памяти, была слишком комичной даже для презрения.

— Вместо цезаря в шлеме и с мечом я увидела мужчину с женственным лицом, едущего на осленке, и в глазах его были слезы. Царь! Сын Божий! Спаситель мира!

Бен-Гур невольно вздрогнул.

— Но я не уходила, о князь иерусалимский, — говорила она, не давая ему опомниться. — Я не смеялась. Я говорила себе: «Подожди. В Храме он покажет себя, как подобает герою, готовому завоевать весь мир». Я видела, как он вошел в Восточные ворота и во Двор женщин. Видела, как подошел к прекрасным воротам и стоял перед ними. Было много народу со мной на притворе, во дворах, на крышах комнат и на ступенях с трех сторон Храма — там был, наверное, миллион человек, и все, затаив дыхание, ждали провозглашения. Колонны не были неподвижнее нас. Ха-ха-ха! Мне казалось, я слышу, как трещат оси римской машины. Ха-ха-ха! О князь, клянусь душой Соломона, твой Царь мира, запахнулся в свой балахон и пошел прочь, и вышел через дальние ворота, не сказав ни слова, а римская машина все работает!

Отдавая дань потерянной в это мгновение надежде, он опустил глаза.

Никогда прежде, ни в аргументах Балтазара, ни в совершаемых у него на глазах чудесах, спорная природа Назорея не открывалась Бен-Гуру так явно. В конце концов, лучший путь к постижению божественного лежит через изучение человеческого. В вещах, которые не под силу человеку, мы всегда ищем проявления Бога. Так в описанной египтянкой сцене, когда Назорей отвернулся от Прекрасных ворот, действие это было совершенно недоступно человеку, руководствующемуся человеческими побуждениями. Притча для любящих притчи, она учила тому, что так часто утверждал Христос: миссия его была не политической. Времени, чтобы обдумать все это, было у Бен-Гура не больше, чем умещается меж двумя вздохами, и все же он успел понять все, и надежда на месть покинула его, и мужчина с женскими лицом и волосами, со слезами на глазах прошел рядом — так близко, что оставил ему что-то от своего духа.

— Дочь Балтазара, — сказал он с достоинством, — если это и была игра, о которой ты говорила, венок за тобой. Только довольно слов. В том, что у тебя есть цель, я не сомневаюсь. К делу же. Я отвечу и мы разойдемся своими дорогами, и забудем, что встречались. Говори, я слушаю, но довольно о том, что ты уже сказала.

Мгновение она изучала его, будто решая, как поступить — быть может, оценивая его волю — затем произнесла холодно:

— Я не держу тебя — уходи.

— Мир тебе, — ответил он и пошел прочь.

Он был уже у двери, когда она окликнула:

— Одно слово.

Он остановился и оглянулся.

— Учти, что я знаю все о тебе.

— О прекраснейшая из египтянок, — сказал он, возвращаясь, — что же ты обо мне знаешь?

Она смотрела на него в задумчивости.

— Ты более римлянин, сын Гура, чем кто-либо из твоей еврейской братии.

— Неужто я так не похож на соотечественников? — спросил он равнодушно.

— Все полубоги — римляне теперь, — пояснила она.

— И за это ты скажешь, что еще знаешь обо мне?

— Быть может, ради этого сходства я спасу тебя.

— Спасешь меня?

Пальцы с крашеными ногтями играли блестящими побрякушками на шее, голос был спокоен и тих, лишь подрагивание шелковой сандалии предупреждало об опасности.

— Некий еврей, беглый галерный раб, убил человека во дворце Идерна, — медленно начала она.

Бен-Гур замер.

— Тот же еврей заколол римского солдата на Рыночной площади, тот же еврей, имеющий три обученных легиона из Галилеи, намерен нынче ночью захватить римского правителя, тот же еврей заключил союзы для войны против Рима, и один из его союзников — шейх Ильдерим.

Придвинувшись ближе, она почти шептала:

— Ты жил в Риме. Представь, что эти вещи повторят для известных тебе ушей. Ага! Ты изменил цвет.

Бен-Гур отпрянул, как человек, намеревавшийся поиграть с котенком и наткнувшийся на тигрицу, а она продолжала:

— Ты знаком со двором и знаешь господина Сежануса. До пустим, ему скажут — с доказательствами или без, — что тот же еврей — богатейший человек на Востоке… нет, во всей империи. Рыбы Тибра растолстеют, не копаясь в иле, не так ли? А пока они будут обедать — ха! Сын Гура — какие прекрасные представления пойдут в цирке! Развлекать римский народ — тонкое искусство, добывать деньги для этого — тоже искусство и еще более тонкое, а владел ли им кто лучше господина Сежануса?

Бен-Гур был ошеломлен, но нередко, когда все другие способности отказываются повиноваться, память выполняет свою службу с поразительной верностью. Сейчас она нарисовала сцену в пустыне по дороге к Иордану, и он вспомнил свою мысль о предательстве Эсфири, а это, в свою очередь, вернуло способность думать, и он сказал спокойно, как мог:

— Чтобы доставить тебе удовольствие, дочь Египта, признаю, что интрига удалась — я в твоей власти. Быть может, тебе будет приятно услышать и то, что на пощаду я не рассчитываю. Я мог бы убить тебя, но ты — женщина. Что ж, хоть Рим — известный охотник на людей, я буду нелегкой добычей, потому что в сердце пустыни ярость копий не меньше ярости песков, а непокоренные парфяне не враги пустыне. Ты поставила меня в трудное положение, ты долго дурачила меня, но одно ты должна для меня сделать: скажи, кто открыл тебе мои тайны? В бегстве или в плену, даже умирая, я найду облегчение, прокляв предателя. Кто рассказал тебе все, что ты знаешь обо мне?

Искусство это было или искренность, но лицо египтянки отразило сострадание.

— В моей стране, сын Гура, — сказала она, — есть мастера, создающие картины, собирая после шторма разноцветные раковины и выкладывая их осколки на мраморных плитах. Не видишь ли ты в этом способе намек на то, как разгадываются чужие тайны? У одного я нашла пригоршню мелких деталей, у другого — еще пригоршню, потом сложила их вместе — и была счастлива, как только может быть женщина, получившая власть над жизнью и состоянием мужчины, которого… — она топнула, отвернулась, будто желая скрыть некое чувство, и с выражением почти болезненной решимости закончила: — С которым не знает, что сделать теперь.

— Нет, этого недостаточно, — возразил Бен-Гур, не тронутый игрой, — недостаточно. Завтра ты решишь, что делать со мной. Я могу умереть.

— Верно, — быстро и с нажимом подтвердила она. — Кое-что я услышала от шейха Ильдерима, когда он возлежал с моим отцом в Пальмовом Саду. Ночь была тихой, а стены шатра — плохой защитой от ушей, интересующихся… полетом жуков.

Она презрительно улыбнулась и продолжала.

— Кое-что еще — осколки раковин для картины — я узнала от…

— Кого?

— Сына Гура.

— И больше никого?

— Нет, больше никого.

Бен-Гур облегченно вздохнул и сказан почти весело:

— Не смею более томить господина Сежануса ожиданием встречи с тобой. Еще раз: мир тебе, Египет!

До сих пор он стоял с непокрытой головой, теперь взял висевший на руке платок и, надев, повернулся к выходу. Но египтянка задержала его, порывисто протянув руку.

— Стой.

Он обернулся, но смотрел не на сверкающие перстнями пальцы, а налицо, по которому понял, что главное приберегалось под конец.

— Подожди и поверь мне, сын Гура. Я знаю, почему благородный Аррий избрал тебя своим наследником. Клянусь Исидой, всеми богами Египта клянусь, я содрогаюсь при мысли о том, что ты, такой отважный и великодушный, окажешься в руках безжалостного палача. Часть твоей юности прошла в атриумах великой столицы — подумай, как думаю я, чем будет для тебя жизнь в пустыне. Я жалею тебя, жалею. Если ты сделаешь то, что я скажу, я спасу тебя. И в этом я клянусь священной Исидой!

Молящей интонации немало помогла красота.

— Я почти… почти верю тебе, — сказал Бен-Гур, еще колеблясь, голосом тихим и нетвердым, ибо сомнение боролось с желанием довериться — сомнение, спасшее много жизней и состояний.

— Когда-то у тебя был друг. В детстве. Потом была ссора, и вы стали врагами. Он дурно поступил с тобой. Много лет спустя вы снова встретились в цирке Антиоха.

— Мессала!

— Да, Мессала. Он твой должник. Прости прошлое, прими снова его дружбу, восстанови состояние, потерянное в огромном пари, спаси его. Шесть талантов для тебя ничто — почка, упавшая с дерева, одетого листвой, для него же… Тело его искалечено — если вы встретитесь, он будет смотреть на тебя снизу, распростертый, не в силах подняться. О Бен-Гур, благородный князь, для римлянина его происхождения нищета лишь иное название смерти. Спаси его от нищеты!

Если весь этот поток слов был хитростью, чтобы не дать ему подумать, значит, египтянка либо не знала, либо забыла, что бывают решения, не созревающие из размышлений, а рождающиеся сразу готовыми. Когда она остановилась в ожидании ответа, он увидел за ее плечом лицо Мессалы, и выражало оно не просьбу, не дружелюбие, но все ту же патрицианскую усмешку, и раздражающая надменность его была прежней.

— Так, значит, просьба рассмотрена, и Мессала остался ни с чем! Сейчас же пойду и запишу в свою книгу великих дат: римляне присудили против римлянина! Но он сам… Мессала сам послал тебя с этой просьбой, Египет?

— У него благородная натура, и о тебе он судил по ней.

Бен-Гур взял руку, все еще державшую его запястье.

— Если ты знаешь его так близко, прекрасная египтянка, скажи, сделал бы он для меня то же, поменяйся мы местами? Отвечай перед лицом Исиды! Во имя истины!

Его прикосновение и взгляд были требовательны.

— Но, — начала она, — он же…

— Римлянин, хотела ты сказать. А я — еврей и не должен мерить его обязанности перед собой своими обязанностями перед ним, будучи евреем, я должен простить свой выигрыш, потому что он римлянин. Если ты не все сказала, дочь Балтазара, говори скорее, ибо, клянусь Господом Богом Израиля, кровь во мне готова закипеть, и тогда я забуду, что передо мной женщина, и прекрасная! Я могу увидеть в тебе лишь шпиона, служащего хозяину, тем более ненавистному, что он — римлянин. Говори же скорее!

Она вырвала руку, отступила назад, на освещенное место, и вся ее порочная натура вылилась во взгляде и голосе.

— Подонок! Как смел ты думать, что я могу любить тебя, раз увидев Мессалу! Такие, как ты, рождены прислуживать ему. Он готов был удовлетвориться возвращением шести талантов а я говорю, что к шести ты добавишь двадцать — двадцать, слышишь ты? Ты недостоин поцеловать мой мизинец, а разве, служа ему, я не таскалась за тобой, не изображала нежность, не терпела тебя?

Ты заплатишь за это! Этот купец распоряжается твоими деньгами. Если завтра к полудню он не получит от тебя указание выплатить Мессале двадцать шесть талантов — ты запомнил сумму? — встретишься с господином Сежанусом. Будь благоразумен и — прощай.

Она пошла к двери, но Бен-Гур загородил дорогу.

— Старый Египет жив в тебе, — сказал он. — Увидишь ли ты Мессалу завтра или послезавтра, здесь или в Риме, передай мои слова. Скажи, что я вернул деньги, которые он украл, ограбив имение моего отца, скажи, что я выжил на галерах, куда он послал меня, и в силе своей радуюсь его нищенству и бесчестию, скажи, что я считаю его увечье проклятием Господа Бога Израиля, более смерти подходящим за преступления над беззащитными, скажи ему, что мои мать и сестра, которых он послал в камеру крепости Антония на смерть от проказы, живы и здоровы благодаря власти Назорея, которого ты презираешь, скажи, что, наполняя чашу моего счастья, они возвращены мне, и что отсюда я иду к их любви, которую полагаю более, чем сладостным возмещением нечистым страстям, которые ты уносишь ему, скажи ему — это порадует тебя, демон злокозненности, равно, как и его, — что когда господин Сежанус протянет руку за моим состоянием, он схватит пустоту, ибо наследство дуумвира, включая виллу в Мизене, продано, а деньги растеклись по рынкам всего мира векселями, что этот дом, товары, корабли и караваны, приносящие в руках Симонида царские прибыли, защищены императорской охранной грамотой — за нее была предложена хорошая цена, и Сежанус предпочел разумный подарок большему улову из моря крови и грязи, скажи ему, что я не посылаю проклятия на словах, ибо лучшим выражением моей неумирающей ненависти я посылаю ему ту, которая заменит все проклятия, и когда он увидит тебя, повторяющей мои слова, дочь Балтазара, римская проницательность подскажет ему, что я имел в виду. А теперь иди — и я пойду.

Он провел ее до двери и церемонно придержал портьеру.

— Мир тебе, — сказал он в удаляющуюся спину.

ГЛАВА VII

Бен-Гур возвращается к Эсфири

Бен-Гур покидал гостиную далеко не с той живостью, с какой входил. Открытие, что человек со сломанной спиной может сохранять деятельный ум, следовало обдумать.

Поскольку задним числом нетрудно заметить приметы обрушившейся беды, мысль, что он даже не заподозрил египтянку в пособничестве Мессале, а годами все более отдавал в ее власть себя и друзей, тяжело ранила самолюбие. «Ведь я помню, — говорил он себе, — что она ни словом не упрекнула римлянина у Кастальского ключа! Помню, как восхищалась им на озере в Пальмовом Саду! И — конечно — он остановился и ударил себя в грудь, — загадка со свиданием во дворце Идерна — не загадка более».

Заметим, однако, что ранено было самолюбие, а к счастью от таких ран умирают редко, и даже болеют недолго. Тем более, что Бен-Гур имел к кому направить мысли, ибо вот уже он восклицает: «Слава Богу, я освободился наконец от этой женщины! Теперь я вижу, что не любил ее!»

И будто сбросив, по крайней мере, часть груза, он пошел бодрее. Добравшись до террасы, откуда одна лестница вела вниз, во внутренний двор, а другая — на крышу, он избрал последнюю. На верхней ступеньке новая мысль заставила его остановиться.

— Мог ли Балтазар быть соучастником в этой игре? Нет! Лицемерие редко совместимо с сединами. Балтазар — праведник.

Утвердившись в этом мнении, он ступил на крышу. Над головой стояла полная луна, но не она, а огни на улицах и площадях города освещали небо, воздух же был заполнен древними псалмами, простая гармония которых не могла не заставить его прислушаться. Бесчисленные голоса, выводившие ее, казалось, говорили: «Вот, сын Иуды, мы подтверждаем свое благоговение перед Господом Богом, и верность земле, которую он дал нам. Пусть придет Гедеон, Давид или Маккавеи — мы готовы!»

Это было только вступлением, ибо далее он увидел Назорея — в определенном настроении мозг склонен к видениям.

Кроткое лицо Христа не оставляло его, пока он пересекал крышу, и не было там намека на войну, но лишь покой предзакатного неба, вызывающий старый вопрос: «Что за человек Назорей?»

Бен-Гур подошел к северному парапету и глянул вниз, затем повернулся и машинально двинулся к летнему дому.

— Пусть делают, что смогут, — говорил он. — Я не прощу римлянина. Не буду делить с ним свое состояние и не побегу из города отцов. Прежде призову Галилею и приму бой здесь. Смелые дела привлекут на нашу сторону другие племена, и возвеличивший Моисея найдет им вождя, если не подойду я. Если не Назорей, то кто-нибудь другой из многих готовых умереть за свободу.

Летний дом был погружен в полумрак. На полу лежали тончайшие тени колонн. Заглянув, молодой хозяин увидел кресло Симонида, стоящее так, чтобы открывался наилучший вид на город.

— Старик вернулся. Я поговорю с ним, если он не спит.

Он зашел и тихо приблизился к креслу. Заглянув через спинку, он увидел Эсфирь, спящую, свернувшись калачиком — маленькая фигурка под одеялом, обычно укрывавшим отцовские колени. Дыхание было неспокойно. Однажды его прервал глубокий вздох, закончившийся всхлипом. Что-то, быть может, одиночество, в котором он нашел девушку, навело на мысль, что этот сон — отдых от грусти, а не усталости. Природа великодушно посылает такое облегчение детям, а он привык считать Эсфирь ребенком. Он положил руки на спинку кресла и задумался.

— Не стану будить. Мне нечего сказать ей… нечего если только… если только я не люблю ее… Она дочь Иуды, красива и так непохожа на египтянку. Там все суета, здесь — вера, там тщеславие, здесь — долг, там эгоизм, а здесь — самопожертвование… Нет, вопрос не в том, люблю ли я ее, но любит ли меня она? Она была моим другом с самого начала. Ночью на террасе в Антиохии как по детски она просила не вступать во вражду с Римом, просила рассказать о вилле близ Мисен и жизни там! Чтобы она не догадалась, что я понял ее маленькую хитрость, я поцеловал ее. Забыла ли она тот поцелуй? Я не забыл. Я люблю ее… В городе еще не знают, что я обрел свою семью. Эта малышка встретит их милыми заботами сердца и хлопотами рук. Для мамы она будет второй дочерью, в Тирзе найдет равную себе. Я рассказал бы ей все сейчас, но… Во мне еще яд египтянки. Уйду и подожду другого, лучшего времени. Подожду. Прекрасная Эсфирь, верное дитя, дочь Иуды!

Он вышел так же тихо, как пришел.

Глава VIII

Гефсиманский сад. «Кого ищете?»

Улицы были полны народу, движущегося в разных направлениях, толпящегося у жаровен с жарящимся мясом, празднующего, поющего, счастливого. Аромат поджариваемого мяса мешался с ароматом горящих кедровых дров и наполнял воздух, в эту ночь каждый сын Израиля более, чем когда-либо ощущал свое братство с любым другим сыном Израиля, гостеприимство не знало пределов, Бен-Гура приветствовали на каждом шагу, а группы у жаровен настаивали: «Раздели нашу трапезу. Мы братья в любви Господней». Но он благодарил и торопился дальше, чтобы забрать коня в караван-сарае и вернуться в шатры на Кедроне.

По дороге нужно было пересечь перекресток, которому суждено было вскоре стать одним из самых печальных мест в христианской истории. Там тоже шло благочестивое празднество, приближавшееся к своему пику. Взглянув вверх по улице, Бен-Гур увидел пламя факелов, превращаемых движением в подобие вымпелов, потом заметил, что там, где прошли факела, пение замолкает. Однако любопытство достигло предела, когда он убедился, что в дыме и мелькании искр блестят наконечники копий, свидетельствующие о присутствии римских солдат. Что делают легионеры на еврейском религиозном празднике? Такого не знал Иерусалим.

Луна сияла, но — будто луны, факелов, огней на улице и света из окон и открытых дверей было недостаточно — некоторые из идущих несли зажженные фонари. Желая разобраться в цели такого снаряжения, Бен-Гур вышел на дорогу. Факела и фонари несли рабы, вооруженные дубинками и кольями. По видимому, в настоящий момент назначением этих орудий было расчищать улицу для важных персон: первосвященников и старейшин, раввинов с длинными бородами, тяжелыми лбами и крючковатыми носами, тех, с кем советуются Каиафа и Анна. Куда они могут идти? И какое у них дело — если мирное, то зачем солдаты?

Когда процессия поравнялась с Бен-Гуром, внимание его привлекли три фигуры, двигавшиеся вместе. Они шли близко к голове колонны, и рабы, несшие фонари перед ними, проявляли необычайное почтение. В крайнем слева Бен-Гур узнал начальника храмовой стражи, справа был священник, но с шедшим в центре разобраться было труднее, потому что он тяжело повис на руках двух других, и так низко опустил голову, будто желал спрятать лицо. Вид его напоминал арестованного, еще не оправившегося от страха ареста или ведомого для чего-то ужасного: пыток или смерти. Высокий ранг ведших его и оказываемое внимание свидетельствовали, что если он и не представлял собой цель процессии, то неким образом был связан с нею — свидетель или проводник, быть может, доносчик. Значит, определив, кто он, можно будет предположить и цель. С весьма уверенным видом Бен-Гур встал справа от первосвященника и пошел рядом. Если бы незнакомец поднял голову! И вот он сделал это, дав свету фонарей высветить лицо — бледное, ошеломленное, скованное ужасом, борода всколочена, глаза затянуты пленкой, запали и полны отчаяния. Долго следуя за Назореем, Бен-Гур узнал его учеников не хуже, чем Наставника, и теперь воскликнул:

— Искариот!

Голова медленно повернулась, глаза встретились с глазами Бен-Гура, губы шевельнулись, будто человек хотел заговорить, но вмешался первосвященник:

— Кто ты? Прочь! — и он оттолкнул Бен-Гура.

Тот безропотно стерпел толчок и, выждав удобный момент, снова смешался с процессией. Так его провели вниз по улице, через запруженные народом низины между Визафой и Крепостью Антония, мимо купальни Вифезды к Овечьим воротам. Всюду был народ, всюду шло священное празднество.

В Пасхальную ночь створки ворот стояли распахнутыми.

Стража праздновала где-то. Перед процессией лежало узкое ущелье Кедрона, а за ним — гора Масличная с темным в лунном свете лесом кедров и олив на склонах. В ворота вливались две дороги: с северо-востока и из Вифании. Не успел Бен-Гур задаться вопросом, куда теперь, как процессия начала спускаться в ущелье. И по-прежнему ни малейшего намека на цель полуночного марша.

Вниз и по мосту на дне ущелья. Процессия, превратившаяся теперь в беспорядочную толпу, грохотала по доскам своими кольями и дубинками. Чуть дальше свернули налево, к оливковому саду за каменной стеной. Бен-Гур знал, что там не было ничего, кроме старых узловатых деревьев, травы, да выдолбленных в камне корыт для выдавливания масла. Пока, еще более удивленный, он раздумывал над тем, что могло привести такую компанию в такой час в место столь уединенное, все вдруг остановились. Впереди раздавались возбужденные голоса, дрожь страха, передаваясь от человека к человеку, заставила пришедших податься назад, слепо натыкаясь друг на друга. Лишь солдаты сохраняли порядок.

Мгновение потребовалось Бен-Гуру, чтобы выбраться из толпы и пробежать вперед. Там он нашел проход в сад на месте бывших ворот и остановился, разбираясь в происходящем.

Человек в белых одеждах и с обнаженной головой стоял перед входом, скрестив руки на груди, — худощавый, сутулый, длинные волосы и тонкое лицо — вид его выражал спокойное ожидание решимости.

Это был Назорей!

Позади него, за воротами, жались друг к другу ученики, они были возбуждены, но он — само спокойствие. В свете факелов волосы его приобрели чуть более рыжий оттенок, лицо же выражало обычные ласку и милосердие.

Против этой совершенно не воинственной фигуры стояла толпа, изумленная, молчащая, пораженная ужасом — готовая при малейшем признаке его гнева броситься в бегство. С него на них, потом на Иуду смотрел Бен-Гур — одного взгляда было достаточно, чтобы определить, наконец, цель. Это предатель, там — преданный, а эти пришли, чтобы взять его.

Не всегда человек знает, как поступит в момент испытания. Годами готовился Бен-Гур к этой минуте. Человек, службе которому он посвятил себя, и с которым связывал столько планов, был в опасности, а он стоял неподвижно. Таковы противоречия нашей природы! По правде говоря, читатель, он еще не вполне оправился от нарисованной египтянкой картины: Христос перед Прекрасными воротами, а кроме того, само спокойствие, с которым загадочный человек противостоял толпе, рождало мысль о могуществе, более, чем достаточном для такой опасности. Мир, добрая воля, любовь и непротивление были смыслом учения Назорея, последует ли он и сейчас своей проповеди? Он хозяин жизни, он может вернуть ее, может и отобрать по своему желанию. Как воспользуется он своей властью теперь? Защитит себя? И как? Слова, дыхания, мысли будет достаточно. Бен-Гур верил, что будет явлен знак сверхъестественной силы, и в этой вере ждал. И он все еще измерял Назорея собой — человеческой меркой.

И вот раздался ясный голос Христа:

— Кого ищете?

— Иисуса Назорея, — ответил священник.

— Это я.

При этих простых словах пришедшие попятились, самые робкие пали на землю, и они бежали бы, оставив его, но вперед вышел Иуда.

— Радуйся, равви!

С этой дружественной речью он поцеловал Иисуса.

— Иуда, — сказал Назорей мягко, — целованием ли предаешь Сына Человеческого? Для чего ты пришел?

Не получив ответа, Учитель снова обратился к толпе:

— Кого ищете?

— Иисуса Назорея.

— Я сказал вам, что это Я, итак, если Меня ищете, оставьте их, пусть идут.

При этих словах раввины приблизились к нему, некоторые из учеников, за которых он вступился, придвинулись ближе, а один отсек ухо рабу, но не смог помешать схватить Учителя. А Бен-Гур не двигался! Когда же готовили веревки, Назорей совершил величайшее милосердие — не по действию своему, но по иллюстрации всепрощения, столь превосходящего человеческое.

— Потерпи, — сказал он раненому и исцелил его прикосновением.

И друзья и враги смешались, пораженные одни тем, что он способен сотворить такое, другие же, что может делать это в таких обстоятельствах.

«Конечно, он не позволит связать себя.» Так думал Бен-Гур.

— Вложи меч в ножны, неужели Мне не пить чаши, которую дал Мне Отец?

От ученика Назорей обратился к пришедшим:

— Как будто на разбойника вышли вы с мечами и кольями, чтобы взять Меня. Каждый день бывал Я с вами в храме, и вы не поднимали на Меня рук, но теперь ваше время и власть тьмы.

Стражники набрались смелости приблизиться к нему, когда же Бен-Гур взглянул на учеников, тех уже не было — ни одного.

Толпа вокруг покинутого дала волю языкам и свободу рукам и ногам. Через их головы, между факелами, клубами дыма, иногда в промежутки между непрерывно движущимися телами Бен-Гур выхватывал глазами арестованного. Ничто и никогда не трогало его так, как вид этого брошенного друзьями и преданного всеми человека! И все же, думал он, этот человек мог бы защитить себя, мог убить врагов одним дыханием, но не сделал этого. Что же была за чаша, данная ему отцом? И кто отец, которому послушны так?

Толпа, с солдатами во главе, направилась к городу. Бен-Гур очнулся от мыслей — он был недоволен собой. Там, где в центре толпы раскачивались факела, шел Назорей. Внезапно Бен-Гур решил увидеть его еще раз.

Сняв длинное верхнее одеяние и головной платок, он бросил их на ограду, догнал стражников и смело присоединился к ним, прошел несколько шагов и стал проталкиваться в середину пока не добрался до человека, державшего концы веревки, которой был связан арестованный.

Назорей шел медленно, опустив голову, со связанными за спиной руками, волосы падали ему на лицо, он сутулился более обычного, казалось, он не замечал происходящего вокруг. Чуть впереди шли первосвященники и старейшины, разговаривающие и временами оглядывающиеся. Близ моста Бен-Гур взял у раба веревку и занял его место.

— Учитель, учитель! — торопливо говорил он в ухо Назорею. — Ты слышишь, учитель? Слово — одно слово. Скажи…

Раб начал требовать веревку обратно.

— Скажи, — продолжал Бен-Гур, — по своей ли воле идешь?

Бен-Гура уже окружили и кричали: «Кто ты, человек?»

— Учитель, — спешил Бен-Гур, и голос его сделался настойчив, — я твой друг, я люблю тебя. Скажи, молю, если я предложу спасение, примешь ли ты?

Назорей не поднял глаз и не подал никакого знака, но есть что-то, что непременно сообщает о наших страданиях даже незнакомым людям, стоит им взглянуть на нас. И это неведомое, казалось, говорило: «Оставь его. Он покинут друзьями, мир отверг его, горьким было его прощание с людьми, он идет, не ведая куда и не думая об этом. Оставь его».

И Бен-Гур вынужден был поступить так. Дюжина рук схватила его, и со всех сторон кричали: «Он один из тех.

Хватайте его, дубинками его — убить его!»

Вспышка гнева и отчаяния умножила немалые силы Бен-Гура: он рванулся, растолкал нападавших и бросился сквозь их кольцо. Руки, цеплявшиеся за него, сорвали одежду, так что на дорогу он выбежал обнаженным, через секунду его дружески скрыла темнота ущелья.

Забрав платок и одежду с садовой ограды, Бен-Гур пошел к городским воротам, потом в караван-сарай, а оттуда добрый конь отнес его к шатрам у Царских гробниц, где ждала семья.

На скаку он обещал себе увидеть Назорея утром, обещал, не зная, что брошенного друзьями уже отвели в дом Анны на ночной допрос.

До ложа юноша добрался с таким колотящимся сердцем, что заснуть не мог долго. Теперь уже ясно, что возобновленное Иудейское царство осталось тем, чем было, — мечтой. Нелегко видеть, как наши воздушные замки рушатся один за другим, и за эхом одного падения тут же раздается звук следующего, но когда они исчезают все сразу, как корабли в бурю или дома в землетрясении… — дух, способный спокойно перенести это сделан из материала, более крепкого, чем обычный, дух Бен-Гура не принадлежал к таким. В открывшихся картинах будущего он начал различать тихую и прекрасную жизнь, где вместо царского дворца — дом, а хозяйка в доме — Эсфирь. Снова и снова, пока проходили свинцовой поступью ночные часы, он видел виллу в Мизене, бродил с маленькой соотечественницей по ее садам, отдыхал в атриуме, над головой их простиралось неаполитанское небо, а под ногами лежали благодатнейшая из земель и самая синяя из бухт.

Проще говоря, он вступал в кризис, который разрешает день завтрашний и Назорей.

ГЛАВА IX

Путь на Голгофу

На следующее утро, около двух часов дня, два всадника примчались к шатру Бен-Гура и, спешившись, спросили его. Он еще не встал, но приказал впустить их.

— Мир вам, братья, — сказал он, ибо это были галилеяне и его доверенные офицеры. — Садитесь.

— Нет, — резко ответил старший, — сесть и успокоиться — значит позволить Назорею погибнуть. Вставай, сын Иуды, и езжай с нами. Приговор вынесен. Столб для креста уже на Голгофе.

— Крест! — только и мог сказать Бен-Гур.

— Они схватили его ночью и допрашивали, — продолжал офицер. — На рассвете отвели к Пилату. Дважды римлянин называл его невиновным, дважды отказывался предать смерти. Наконец, он умыл руки и сказал: «Смотрите вы», — и они отвечали…

— Кто?

— Они — первосвященники и народ: «Кровь его на нас и на детях наших».

— Святой праотец Авраам! — воскликнул Бен-Гур. — Римлянин добрее к израильтянину, чем род его! И если… о, если он сын Божий, что отмоет кровь его с детей их? Это не должно случиться — пора в бой!

Лицо его просияло решимостью, и он хлопнул в ладоши.

— Лошадей — быстро! — приказал он вошедшему арабу. — Скажи Амре прислать мне чистую одежду и принеси меч. Время умереть за Израиль, друзья. Подождите меня снаружи.

Он съел корку, выпил вина и скоро был на дороге.

— Куда? — спросил галилеянин.

— Собирать легионы.

— Увы! — был ответ.

— Почему увы?

— Господин, — со стыдом сказал офицер, — господин, я и мой друг — все, кто остался верен тебе. Остальные пошли за первосвященниками.

— Зачем? — Бен-Гур натянул поводья.

— Убить его.

— Не Назорея!

— Ты сказал.

Бен-Гур медленно переводил взгляд с одного на другого. В ушах его снова звучал вопрос прошлой ночи: «Неужели Мне не пить чаши, которую дал Мне Отец?» Сам он вложил в уши Назорея вопрос: «Если я предложу тебе спасение, примешь ли ты?» — и теперь говорил себе: «Эту смерть не отвратить. Он шел к ней, с самого начала своей миссии, зная на что идет, так решила воля, высшая, чем его. Чья, если не Господня? Если он принял, если идет сам, что может сделать другой?» Не менее ясно понимал Бен-Гур, что план, построенный на верности галилеян рухнул. Но как странно, что это произошло именно сегодня! Ужас объял его. Не были ли его планы, труды, истраченные сокровища святотатственным состязанием с Богом. Когда, подбирая поводья, он говорил: «Едем, братья», — все впереди было неясно. Способность к быстрым решениям, без которой нет героя, онемела в нем.

— Едем, братья, едем на Голгофу.

Двигаясь на юг, они обгоняли возбужденные толпы народа. Казалось, все, что было севернее города, поднялось и пришло в движение.

Узнав, что процессию с осужденным можно будет встретить близ больших белых башен, оставленных Иродом, три друга поскакали туда, огибая Акру с юго-востока. В низине за прудом Иезекии проехать среди множества людей было уже невозможно, им пришлось спешиться, укрыться за углом здания и ждать.

Казалось, они стояли на речном берегу, глядя на течение воды.

В первой книге этой повести были главы, написанные специально, чтобы дать читателю представление о составе еврейской нации во времена Христа. Кроме того, они писались в предвидении этих часа и сцены, чтобы прочитавший их внимательно мог теперь увидеть то, что видел Бен-Гур — редкое и удивительное зрелище.

Полчаса, час — поток не иссякал. По прошествии этого времени, Бен-Гур мог бы сказать: «Я видел все касты Иерусалима, все секты Иудеи, все племена Израиля и все национальности земли, представленные ими». Ливийские евреи проходили мимо и евреи Египта, и евреи Рейна — евреи из всех стран Востока и Запада и всех островов, с которыми велась торговля, они проходили пешком, проезжали на лошадях и верблюдах, в паланкинах и колесницах, и при бесконечном разнообразии костюмов — поразительное сходство черт, которое до сих пор выделяет детей Израиля, несмотря на любое воздействие климата и образа жизни, они проходили, говоря на всех известных языках, и только так можно было отличить одну группу от другой, они проходили, горя нетерпением увидеть, как несчастный Назорей умрет злодеем среди злодеев.

Их было множество, но это были не все.

Поток нес тысячи неевреев — тысячи ненавидящих и презирающих их: греков, римлян, арабов, сирийцев, африканцев, египтян. Весь мир прислал представителей и в этом смысле присутствовал при распятии.

Шествие был странно молчаливым. Удары копыт по камню, скрип и стук колес, голоса говорящих, да изредка окликающий голос — вот все, что было слышно сквозь шорох бесчисленных шагов. Лица несли выражение, с каким люди спешат увидеть нечто ужасное: несчастный случай, разрушение, жертв войны. И по этому признаку Бен-Гур определил приезжих на Пасху, не судивших Назорея. Они могли быть его друзьями.

Наконец от башен донеслись ослабленные расстоянием крики.

— Слушайте! Это они, — сказал один из его друзей.

Люди на улице остановились, прислушиваясь, но, когда крики понеслись над головами, переглянулись и молча двинулись дальше.

Крики приближались с каждой секундой, воздух уже дрожал от них, когда Бен-Гур увидел слуг Симонида, несущих кресло, и шедшую рядом Эсфирь, за ними двигался закрытый паланкин.

— Мир тебе, Симонид, и тебе, Эсфирь, — приветствовал их Бен-Гур. — Если вы на Голгофу, постойте здесь, пока пройдет процессия, тогда отправимся вместе. Тут есть место, чтобы развернуться.

Большая голова купца тяжело лежала на груди, очнувшись, он ответил:

— Поговори с Балтазаром: я сделаю, как он захочет. Он в паланкине.

Бен-Гур поспешил отодвинуть штору. Египтянин лежал внутри, и лицо у него было, как у покойника. Услышав предложение, он слабо спросил:

— Мы увидим его?

— Назорея? Да. Он пройдет в нескольких шагах от нас.

— Господи! — трепетно воскликнул старец. — Еще раз, еще раз! О, это ужасный день мира.

Вскоре все ожидали под прикрытием дома. Говорили мало, боясь, вероятно, поверить друг другу свои мысли, не было уверенности ни в чем и прежде всего — в собственном мнении. Балтазар с трудом выбрался из паланкина и стоял, поддерживаемый слугой, Эсфирь и Бен-Гур были с Симонидом.

Тем временем поток людей стал еще гуще, крики приблизились — пронзительные, грубые и жестокие. Наконец, показалась процессия.

— Смотрите, — горько сказал Бен-Гур, — то, что подходит сейчас, — Иерусалим.

Сначала пространство перед ними заполнили мальчишки, гикающие и визжащие:

— Царь Иудейский! Дорогу, дорогу Царю Иудейскому!

Симонид смотрел, как они вертелись и приплясывали подобно туче мошкары.

— Когда эти, — сказал он, — примут наследство — увы городу Соломонову!

Далее, блестя медью доспехов, с безразлично-суровым видом маршировал отряд легионеров в полном вооружении.

Далее шел НАЗОРЕЙ!

Он был едва жив и спотыкался через каждые несколько шагов. Грязный изорванный хитон висел на его плечах поверх туники. Босые ноги оставляли на камнях красные пятна. На шее болталась доска с надписью. Терновый венец был туго надвинут на голову, и из-под него по лицу и шее ползли полосы засохшей крови. Длинные волосы сбились. Кожа, где ее удавалось разглядеть, была призрачно белой. Связанные руки он нес перед собой. Еще в городе он упал под тяжестью поперечного бруса для креста, который, по, обычаю, осужденный должен был нести на место казни, теперь за него нес какой-то соотечественник. Четыре солдата охраняли его от толпы, но люди все же прорывались, били его палками и плевали. Он же не издавал ни звука — ни жалобы, ни стона — и не поднимал глаз, пока не приблизился к дому, у которого стоял Бен-Гур со своими друзьями. Эсфирь жалась к отцу, который, при всей своей воле, не мог унять дрожи. Балтазар обвис, лишившись дара речи. Даже Бен-Гур воскликнул: «Боже мой, Боже мой!» Будто ощутив их сострадание или услышав возглас, Назорей повернул измученное лицо и посмотрел на каждого взглядом, который они сохранили в памяти на всю жизнь. Они увидели, что он думает о них, а не о себе, и глаза идущего на смерть дали им благословение, которого он не мог произнести вслух.

— Где твои легионы, сын Гура? — спросил Симонид, приподнявшись.

— Анна знает это лучше, чем я.

— Что, изменили?

— Все, кроме этих двоих.

— Значит, все потеряно и этот праведник умрет!

Лицо купца исказилось, голова упала на грудь. Он хорошо выполнил свою часть работы, движимый теми же целями, что Бен-Гур. Теперь эти цели стали навсегда недосягаемы.

За Назореем шли два человека с брусьями на плечах.

— Кто это? — спросил Бен-Гур галилеян.

— Разбойники, осужденные на смерть вместе с Назореем.

Далее шла фигура в митре и золотой парче. Первосвященника окружали стражники храма, за ним шагал весь синедрион, а еще далее — длинная колонна священников.

— Приемный сын Анны, — тихо сказал Бен-Гур.

— Каиафа! Я видел его, — ответил Симонид и, помолчав, добавил: — Теперь я убежден. С уверенностью, какую дает просветление духа, с абсолютной уверенностью я говорю: прошедший с доской на груди есть то, что гласит надпись: ЦАРЬ ИУДЕЙСКИЙ. Обычного человека, самозванца, преступника никогда не ждали так. Смотри! Здесь вся нация — Иерусалим, Израиль. Здесь ефод, здесь голубая мантия с ее бахромой, пурпурными гранатами и золотыми колокольчиками — ее не видели на улице со дня, когда Иадуа выходит встречать Македонца. Все это доказывает, что Назорей — Царь. Если бы я мог, встал бы и пошел за ним!

Бен-Гур слушал, удивленный, но Симонид, будто опомнившись после такого необычного для себя выражения чувств, нетерпеливо добавил:

— Поговори с Балтазаром и, прошу тебя, идем. Приближается отрыжка Иерусалима.

В это время заговорила Эсфирь.

— Там какие-то женщины, они плачут. Кто они?

Проследив за направлением ее руки, все увидели четырех женщин в слезах, одна из них опиралась на руку мужчины, чем-то напоминавшего Назорея. Ответил Бен-Гур:

— Мужчина — любимый ученик Назорея, та, что оперлась на его руку — Мария, мать Учителя, остальные — преданные ему галилеянки.

Пока плачущие не скрылись в толпе, за ними следили блестящие от слез глаза Эсфири.

Читатель мог подумать, что разговор, обрывки из которого мы привели, велся вполголоса — и ошибся. Большей частью, собеседникам приходилось кричать, будто на морском берегу, под шум прибоя, с которым только и можно было сравнить крики толпы.

Демонстрация предвосхищала те, которыми едва тридцать лет спустя Святой Город под управлением партий был разорван на части, столь же многочисленная, столь же фанатичная и кровожадная, и кипели в ней те же люди: рабы, погонщики верблюдов, торговцы с рынка, привратники, садовники, продавцы фруктов и вина, прозелиты и необращенные иностранцы, стражники и поденщики из Храма, воры, грабители и мириады, не причисляемые ни к какому классу, но в подобных случаях появляющиеся неизвестно откуда, голодные и пахнущие пещерами и склепами — простоволосые оборванцы с голыми руками и ногами, волосы и бороды, свалявшиеся в войлок, лохмотья цвета грязи, звери с бездонными пастями, способные реветь, как львы, зовущие друг друга в пустынных просторах. У некоторых были мечи, многие размахивали копьями и дротиками, но оружием большинства были колья, узловатые дубинки и пращи с только что подобранными камнями в сумах или задранных подолах туник. В грязной массе временами мелькали более важные персоны: книжники, старейшины, раввины, фарисеи с длинной бахромой, саддукеи в тонких плащах — эти служили сейчас распорядителями. Если какая-то глотка уставала кричать, они находили ей замену, и продолжало греметь неумолчное: «Царь Иудейский! Дорогу Царю Иудейскому! Осквернитель Храма! Богохульник! Распни его, распни!» И наибольшей популярностью пользовался последний из криков, ибо, безусловно, лучше всего выражал желание толпы и ее ненависть к Назорею.

— Идем, — сказал Симонид, когда Балтазар оправился, — скорее идем.

Бен-Гур не слышал. Вид этой части процессии, ее грубость и дикая жажда жизни напомнили ему о Назорее — его милосердии и множестве благодеяний совершенных для несчастных. Одна мысль вызывала другую, и он вспомнил о собственном великом долге, вспомнил, как сам был в руках римской стражи, обреченный на смерть, казалось, столь же неизбежную и почти такую же страшную, как смерть на кресте, вспомнил воду из колодца в Назарете и божественное выражение лица того, кто дал ее, вспомнил последнее благодеяние — чудо в Пальмовое воскресенье, а с этими воспоминаниями пришла больно ранящая мысль о нынешнем бессилии отплатить помощью за помощь, и он горько упрекал себя. Он не сделал всего, что мог, он должен был следить за галилеянами, поддерживая их верность и готовность, и сейчас — сейчас был момент для удара! Одним верно нанесенным ударом можно не только рассеять толпу и освободить Назорея, это был бы трубный глас Израилю и начало долгожданной войны за свободу. Возможность пришла, и если упустить ее сейчас!.. Бог Авраама! Неужели ничего нельзя сделать — ничего?

В это мгновение он заметил группу галилеян, рванулся через толпу и перехватил их.

— Идите за мной. Я буду говорить с вами.

Люди подчинились, и, отведя их к дому, он заговорил:

— Вы из тех, кто взял мои мечи, и обещал сражаться за свободу и грядущего Царя. Мечи с вами, и время сражаться пришло. Ищите повсюду, соберите ваших братьев и скажите им найти меня у столба для креста, который ждет Назорея. Спешите все! Не стойте! Назорей — наш Царь, и свобода умирает вместе с ним.

Они смотрели почтительно, но не двигались с места.

— Вы слышали?

Тогда один из них ответил:

— Сын Иуды, — под этим именем они знали его, — сын Иуды, ты обманут, но не мы и не наши братья, у которых твои мечи. Назорей не Царь и не годен быть царем. Мы были с ним, когда он входил в Иерусалим, видели его в Храме, он потерял себя, и нас, и Израиль, — у Прекрасных ворот он повернулся спиной к Богу и отказался от Давидова трона. Он не Царь и Галилея не пойдет за ним. Он умрет сужденной ему смертью. Но слушай, сын Иуды. У нас твои мечи, и мы готовы обнажить их за свободу, и Галилея с нами. За свободу, сын Иуды, за свободу! И мы встретим тебя у столба для креста.

Высший момент жизни Бен-Гура пришел. Прими он предложение, скажи слово, и история могла бы пойти по-другому, но это была бы история, подчинившаяся человеку, а не Богу — нечто, чего не было никогда и никогда не будет. На него нашло замешательство, столь необъяснимое, что позже он приписывал его Назорею, ибо когда Назорей восстал, он понял, что смерть была необходимой для веры в воскресение, без которой христианство стало бы пустой оболочкой. Замешательство лишило его воли, он стоял, беспомощный и безмолвный, закрыв лицо руками, сотрясаемый борьбой между желанием отдать приказ и завладевшей им силой.

— Идем, мы ждем тебя, — в четвертый раз сказал Симонид.

Он машинально двинулся за креслом и паланкином. Эсфирь шла рядом. Как Балтазара и его друзей-мудрецов в пустыне, Бен-Гура вела высшая сила.

ГЛАВА X

Распятие

Когда Балтазар, Симонид, Бен-Гур и два верных галилеянина добрались до места распятия, Бен-Гур шел впереди. Как им удалось пробраться в давке, он никогда не смог вспомнить, как не помнил ни дороги, которой шел, ни сколько времени она заняла. Он шел совершенно бессознательно, не видя и не слыша ничего вокруг, не думая о том, что делает, и не представляя, ради чего идет. В таком состоянии он не более новорожденного младенца способен был помешать ужасному преступлению, которому должен был стать свидетелем. Намерения Божии удивительны для нас, но не менее удивительны средства, которыми они осуществляются, а затем делаются понятны для нашей веры.

Бен-Гур остановился. Как занавес поднимается перед публикой, поднялась застилавшая его глаза пелена и он снова начал понимать то, что видит.

Он видел пространство на вершине небольшого холма, имевшего форму черепа, — сухого, пыльного лишенного растительности за исключением нескольких кустов иссопа. Границей пространства была живая стена людей, теснимых другими людьми, пытающимися заглянуть поверх голов. Внутренняя стена римских солдат строго удерживала внешнюю в ее границах. За солдатами присматривал центурион. Бен-Гур был приведен к самой пограничной линии и стоял на ней лицом к северо-востоку. Холм был древней арамейской Голгофой, что в переводе означает Череп.

Вокруг холма, в низинах и на склонах ближайших гор, не видно было ни пяди коричневой почвы, ни камня, ни зелени — лишь тысячи глаз на красных лицах, чуть дальше — только рыжие лица без глаз, еще дальше — лишь широкое, широкое кольцо, которое, если присмотреться к нему поближе, тоже состояло из человеческих лиц. Их было три миллиона, и под ними три миллиона сердец трепетали страстным желанием увидеть происходящее на холме, безразличные к разбойникам, они интересовались только Назореем — объектом ненависти или любопытства, тем, кто любил их и готов был умереть за них.

Вид огромного сборища людей влечет к себе взгляд наблюдателя сильнее, чем волнение на море, а такого сборища еще не знала земля, однако Бен-Гур лишь окинул его беглым взглядом, ибо то, что происходило на голом пространстве, заставляло забыть обо всем другом.

На холме, выше живой стены, различимый над головами знати стоял первосвященник, которого можно было узнать по митре и одеяниям. Еще выше, на круглой вершине, видимый отовсюду стоял Назорей, согбенный и страдающий, но молчащий. Остроумец из стражи вдобавок к венцу на голове вложил ему в руку трость вместо скипетра. Гам налетал на него порывами: смех, оскорбления, иногда и то, и другое вместе. Человек — только человек — потерял бы здесь остаток любви к роду человеческому.

Все глаза смотрели на Назорея. Сострадание ли было тому причиной или что иное, но Бен-Гур сознавал, что в чувствах его происходит перемена. Представление о чем-то лучшем, чем лучшее в этой жизни — чем-то настолько дивном, что оно позволяет хрупкому человеку перенести агонию тела и духа, позволяет приветствовать саму смерть, — быть может, иная жизнь, чище этой, — быть может, жизнь духа, за которую так крепко держался Балтазар, представление это начало все яснее формироваться в его сознании, неся с собой знание, что миссией Назорея было провести любящих его через грань, за которой ждет его царство. И тогда, будто родившись в воздухе, донеслись до него когда-то слышанные и уже почти забытые слова Назорея:

Я ЕСМЬ ВОСКРЕСЕНИЕ И ЖИЗНЬ.

И слова эти повторялись снова и снова, и приобрели форму, и осветились, и наполнились новым значением. И как люди повторяют вопрос, чтобы затвердить его значение, так спрашивал он, не отводя глаз от слабеющей под венцом фигуры на холме: кто Спасение? и кто Жизнь?

— Я, — казалось, отвечала фигура и отвечала ему, ибо в это мгновение он ощутил неведомый доселе покой, покой, положивший конец сомнениям и загадкам — и начало веры и любви, и ясного понимания.

Из этого полузабытья Бен-Гура вывел стук молотков. Тогда он заметил на вершине холма то, что ускользнуло от внимания прежде: несколько солдат и работников готовили кресты. Ямы для столбов были уже выкопаны, и теперь прилаживались на свои места поперечные брусья.

— Прикажи людям поторопиться, — сказал первосвященник центуриону. — Этот, — он указал на Назорея, — должен умереть и быть похоронен до захода солнца, чтобы не осквернить землю. Таков Закон.

Какой-то великодушный солдат подошел к Назорею и предложил ему попить, но тот отказался. Тогда подошел другой, снял у него с шеи доску с надписью и прибил ее к кресту — приготовления были закончены.

— Кресты готовы, — сказал центурион понтифу, в ответ махнувшему рукой со словами:

— Богохульника — первым. Сын Божий сумел бы спасти себя. Посмотрим.

Народ, видевший приготовления во всех их стадиях и до этого времени обрушивавший на холм нескончаемые крики нетерпения, примолк, и вскоре наступила полная тишина. Наступила самая жестокая — по крайней мере для воображения — часть экзекуции — осужденных должны были прибить к крестам. Когда солдаты наложили руки на Назорея, дрожь прошла по огромному скопищу людей, и самых грубых пронзил ужас. Потом были такие, что говорили, будто воздух вдруг похолодел, заставив их вздрогнуть.

— Как тихо все! — сказала Эсфирь, обнимая отца.

И вспомнив муки, которые перенес сам, старик спрятал ее лицо у себя на груди и сидел, дрожа.

— Не смотри, Эсфирь, не смотри! — говорил он. — Быть может все, кто увидит это, будут прокляты с сего часа.

Балтазар опустился на колени.

— Сын Гура, — сказал Симонид с возрастающим волнением, — если Иегова не прострет сейчас свою руку, Израиль погиб… и мы погибли.

Бен-Гур отвечал спокойно:

— Я был в забытьи, Симонид, и слышал, почему это должно произойти, и почему не будет остановлено. Такова воля Назорея — Божья воля. Последуем же примеру египтянина — помолимся.

Когда он снова посмотрел на холм, в ужасной тишине до него донеслось:

«Я ЕСМЬ ВОСКРЕСЕНИЕ И ЖИЗНЬ».

Он почтительно склонился, будто перед говорящим.

Тем временем работа на вершине продолжалась. Стражники сорвали с Назорея одежду, и он стоял обнаженный перед миллионами. Рубцы от полученных рано утром ударов бича еще кровоточили у него на спине, однако он был безжалостно брошен на крест. Сначала прибили ладони — гвозди были острые и в несколько ударов пронзили нежные ладони, затем подняли его колени, чтобы ступни легли на столб, сложили ступни и пробили их одним гвоздем. Глухой звук ударов разносился далеко, те же, кто не слышал его, все-таки видели, как поднимается и опускается молоток и содрогнулись. Но не было ни стона, ни крика, ни мольбы от страдальца — ничего, над чем бы посмеялся враг, ничего, что усилило бы скорбь любящего.

— В какую сторону повернуть его лицом? — спросил солдат.

— К Храму, — ответил понтиф. — Пусть, умирая, видит, что святой дом пережил его.

Работники взялись за крест и поднесли его к яме. По команде, они сбросили туда столб — тело Назорея тяжело обвисло на кровоточащих руках. И по-прежнему ни звука боли — лишь возглас, высший из всего, записанного за ним:

— Отче! прости им, ибо не ведают, что творят.

Одиноко вознесшийся на фоне неба крест был встречен взрывом радости, и все, кто видел и мог разобрать надпись на доске, торопились прочитать ее. Затем она передавалась дальше, и вскоре все сборище повторяло со смехом:

— Царь Иудейский! Радуйся, Царь Иудейский!

Понтиф, лучше понимавший значение надписи, протестовал, но напрасно, и титулованный Царь меркнущими глазами видел под собой город предков — город, так жестоко отвергший его.

Солнце быстро приближалось к зениту, горы подставляли ему свои коричневые бока, а более отдаленные оделись в пурпур. В городе храмы, дворцы, башни приподнялись в своем великолепии, будто знали, с какой гордостью оглядывается на них множество людей. Вдруг какая-то муть стала наполнять небо и покрывать землю. Сначала едва заметно поблекли краски дня, ставшего вдруг ранним вечером. Но сумерки сгущались и скоро привлекли внимание, после чего крики и смех стихли, а люди, сомневаясь в своих чувствах, в удивлении переглядывались. Потом они смотрели на солнце, потом на горы, отодвигавшиеся все дальше, на небо, на погружавшиеся в тень окрестности, на холм, где разворачивалась трагедия, а после всего этого они снова смотрели друг на друга и молчали.

— Это просто туча, — успокаивающе сказал Симонид встревоженной Эсфири. — Сейчас снова станет светло.

Бен-Гур думал иначе.

— Это не туча, — сказал он. — Духи, живущие в воздухе — пророки и святые — пытаются спасти себя и природу. Говорю тебе, Симонид, истинно, как Бог жив, тот, кто висит там, — Сын Божий.

И оставив Симонида, не слыхавшего от него прежде такой речи, пошел туда, где стоял на коленях Балтазар.

— О мудрый египтянин! — сказал он, положив руку на плечо старца. — Ты один был прав — Назорей воистину Сын Божий.

Балтазар притянул его вниз и слабо ответил:

— Я видел его младенцем в яслях, что были первой его колыбелью, не удивительно, что я познал его прежде тебя, но почему я должен был дожить до этого дня! Почему не умер, как мои братья? Счастливец Мельхиор! Счастливец, счастливец Гаспар!

— Утешься! — сказал Бен-Гур. — Несомненно, они тоже здесь.

Муть превратилась во мглу, а из нее — в настоящую тьму, не остановившую, однако, черствые души стоявших на холме. Один за другим поставлены были кресты с разбойниками. Оцепление убрали, и волна людей хлынула на холм. Каждый из подходивших успевал бросить лишь взгляд, и его тут же отталкивал следующий, которого также немедленно отталкивали, и поток смеха, скабрезностей и брани лился на Назорея неиссякаемо.

— Ха-ха! Если ты Царь Иудейский, спаси себя самого, — кричал солдат.

— Да, — подхватывал священник, — если он сейчас сойдет к нам, мы поверим в него.

Другие качали головами и говорили глубокомысленно:

— Он собирался разрушить Храм и построить его за три дня, но не может спасти себя самого.

Третьи твердили:

— Он называл себя Сыном Божьим, посмотрим, примет ли его Бог.

Но никто не сказал, за что ненавидит его. Назорей никому не принес вреда, но многие не видели его до сего часа, и все же — странно — они обрушивали на него проклятия и сочувствовали разбойникам.

Сверхестественная ночь, павшая с небес, пугала Эсфирь, как начинала пугать тысячи других, более храбрых и сильных.

— Уйдем домой, — молила она, дважды, трижды повторяя: — Это гнев Божий, отец. Кто знает, какие еще ужасы ждут нас? Я боюсь.

Симонид был непреклонен. Говорил он мало, но явно пребывал в сильном возбуждении. Когда, к концу первого часа, неистовство толпы на холме спало, по его просьбе подошли ближе к крестам. Бен-Гур подал руку Балтазару, и все же египтянин поднимался с большим трудом. С новой позиции Назорей был виден плохо — только темная обвисшая фигура. Однако теперь они слышали его — вздохи, свидетельствовавшие о большей выносливости либо близости конца, нежели чем у страдавших рядом, ибо те заполняли каждую паузу в шуме толпы стонами и мольбами.

Второй час прошел подобно первому. Для Назорея это были часы оскорблений, насмешек и медленного умирания. За все время он заговорил лишь однажды. Несколько женщин подошли и опустились на колени у его креста. Среди них он узнал свою мать и любимого ученика.

— Жено! — сказал он, — се, сын твой, — и ученику: — се, Матерь твоя!

Начался третий час, и люди все толпились вокруг горы, к которой влекло их странное чувство, что пробудила ночь среди дня. Они стали тише, чем прежде, но временами в темноте слышны были голоса людей, окликающих людей, и шум толп, окликающих толпы. Примечательно также, что теперь, подходя к Назорею, они молча приближались к кресту, молча смотрели и так же удалялись. Перемена коснулась даже стражников, которые недавно бросали жребий об одеждах распятого, они стояли чуть в стороне со своим командиром, более внимательные к тому, мимо которого проходили враждебные толпы.

Стоило ему тяжело вздохнуть или дернуть головой от боли, как они вскидывались. Но самым удивительным было изменившееся поведение первосвященника и его свиты — мудрецов, участвовавших в ночном судилище и перед лицом жертвы ревностно поддержавших своего главу. Лишь начала спускаться темнота, они стали терять свою уверенность. Среди них было много сведущих в астрономии и знакомых с явлениями, ужасающими толпу тех времен, многие знания были переданы им от далеких предков, часть принесена после Пленения, а потребности храмовой службы поддерживали их полноту. Астрономы эти сбились в кучку, когда солнце стало меркнуть у них на глазах, окружили понтифа и обсуждали виденное.

— Луна сейчас полная, — справедливо отмечали они, — и это не может быть затмением.

Никто не знал ответа на вопрос, никто не мог объяснить причину этого явления в этот час, и в глубине души они стали связывать его с Назореем и поддавались тревоге, усиливавшейся по мере того, как длился феномен. На своем месте, за спинами солдат, они слышали каждое слово и видели каждое движение Назорея, вздрагивали от его стонов и говорили шепотом. Этот человек мог быть Мессией, и тогда… Но время покажет!

Бен-Гура же полностью оставил прежний дух. Он пребывал в совершенном покое. Молился он лишь о скорейшем конце. Он знал о состоянии Симонида — тот колебался на пороге веры. Он видел, как большая голова поникла под тяжелыми раздумьями. Он видел его вопросительные взгляды на солнце, ищущие причину тьмы. Не ускользнула от него и заботливость Эсфири, подавлявшей свои страхи в заботе об отце.

— Не бойся, — слышал он обращенные к ней слова старика, — стой рядом и смотри. Ты можешь прожить две моих жизни и не увидеть ничего, столь важного для людей, и могут быть еще откровения. Останемся здесь до конца.

Когда истекла половина третьего часа, к кресту подошли оборванцы из пригородных склепов.

— Вот новый Царь Иудейский, — сказал один из них. Другие кричали, смеясь:

— Радуйтесь, радуйтесь все! Царь Иудейский!

Не получив ответа, они подошли ближе.

— Если ты Царь Иудейский или Сын Божий, спускайся!

Услышав это, один из разбойников зарычал и окликнул Назорея:

— Да, если ты Христос, спаси себя и нас.

Оборванцы смеялись и аплодировали, и тут второй разбойник обратился к первому:

— Или ты не боишься Бога? Мы достойное по делам нашим приняли, а Он ничего худого не сделал.

Стоявшие рядом окаменели, и в наступившей тишине второй преступник заговорил снова, на этот раз он обращался к Назорею:

— Помяни меня, Господи, когда придешь в Царствие Твое! Симонид встрепенулся. «Когда придешь в Царствие Твое!»

Именно над этим бился его разум, об этом они так долго спорили с Балтазаром.

— Ты слышал? — сказал ему Бен-Гур. — Царство не может быть от мира сего. Тот свидетель сказал, что Царь идет в свое царство, и то же я слышал в своем забытьи.

— Тихо! — оборвал Симонид более властно, чем когда-либо, обращаясь к Бен-Гуру. — Тише, прошу тебя. Если бы Назорей мог ответить…

И Назорей ответил ясным, уверенным голосом:

— Истинно говорю тебе, ныне же будешь со Мною в раю.

Симонид подождал, не будет ли других слов, потом сложил руки и сказал:

— Довольно, Господи, довольно! Тьма ушла, я вижу другими глазами — как Балтазар. Я вижу глазами совершенной веры.

Верный слуга получил наконец достойную награду. Его изломанное тело не может снова стать здоровым, как невозможно уничтожить память о страданиях, и омраченных ими годах, но перед ним вдруг открылась новая жизнь, которая начнется сразу за порогом этой, и имя новой жизни — Рай. Там он найдет и Царство, о котором мечтал, и Царя. Совершенный мир снизошел на него.

У креста же были изумление и тревога. Собравшиеся там искушенные казуисты сумели сопоставить доверие, питавшее вопрос, и приятие, прозвучавшее в ответе. За то, что Назорей называл себя Мессией, ходя по земле, они подняли его на крест, и что же! На кресте, увереннее, чем прежде, он не только подтвердил свою миссию, но и обещал радости Рая злодею. Они содрогнулись при мысли о том, что совершают. Понтиф, при всей своей гордыне был испуган. Откуда у этого человека такая уверенность, если не от Истины? И что может быть Истиной, если не Бог? Теперь нужно было совсем немного, чтобы обратить их в бегство.

Дыхание Назорея участилось, вздохи его стали судорожными. Только три часа на кресте, а он уже умирает!

Весть передавалась от человека к человеку, пока ее не услышали все — и все затихло, ветер ослабел и стих, воздух заполнила вязкая мгла, к тьме прибавилась жара, и, не зная что происходит, никто не смог бы предположить, что под горой собралось три миллиона человек, в ужасе ожидающих того, что должно произойти.

И тогда во тьме над головами стоявших вокруг холма пронесся крик отчаяния, если не упрека:

— Боже Мой! Боже Мой! Для чего Ты Меня оставил?

Голос поразил всех слышавших его. Одного же человека он сорвал с места.

Солдаты, идя на гору, принесли сосуд с разбавленным вином и поставили неподалеку от того места, где был сейчас Бен-Гур. Смоченной губкой, привязанной к шесту, они могли, если бы захотели, увлажнить губы распятых. Бен-Гур вспомнил о том, как был напоен близ Назарета, схватив губку, он окунул ее в сосуд и бросился к кресту.

— Оставь его! — злобно кричали вслед. — Оставь его!

Не обращая внимания, он подбежал и приложил губку к губам Назорея. Поздно, слишком поздно!

Теперь Бен-Гур ясно видел лицо, покрытое синяками и потемневшее от крови, оно озарилось сейчас внезапным светом, глаза широко раскрылись и остановились на чем-то, видимом только им в далеких небесах, и были радость и облегчение, даже триумф в крике:

— Свершилось!

Так герой, умирающий, совершив великий подвиг, последним криком знаменует победу.

Свет ушел из глаз, увенчанная голова медленно опустилась на еще дышащую грудь. Бен-Гур подумал, что борьба закончена, но отлетающая душа задержалась на мгновение, и тихий голос произнес как будто склонившемуся над ним:

— Отче! в руки Твои передаю дух Мой.

Судорога прошла по измученному телу, прозвучал крик жестокой агонии, и миссия и земная жизнь закончились вместе.

В невообразимо короткое время все множество людей узнало о происшедшем. Никто не говорил вслух — лишь шепот побежал во все стороны от холма: «Он мертв! Мертв!» — и это было все. Люди получили, чего хотели: Назорей был мертв, и они в ужасе смотрели друг на друга. Кровь его на них! И когда они стояли, глядя друг на друга, земля начала дрожать. Каждый ухватился за соседа, ища поддержки. В мгновение ока тьма исчезла, и вышло солнце, и каждый увидел кресты на холме, раскачивающиеся от землетрясения. Видны были все три, но видели только один, стоявший в центре, и казалось, что он растет, поднимая свою ношу, раскачивает ее все выше и выше в голубом небе. И каждый, кто насмехался над Назореем, кто бил его, каждый, кто требовал ему распятия, каждый, кто нес в сердце желание его смерти, — а таких было десять к одному — почувствовал, что он выделен из многих, и что ради сохранения жизни должен бежать от этого грозного знака в небесах. Они бросились бежать, они бежали изо всех сил, они скакали на лошадях и верблюдах, мчались на колесницах, но землетрясение преследовало их, сбивало с ног и повергало в ужас громом сотрясающихся скал. Кровь его была на них! Местные и пришлые, священники и законники, нищие, саддукеи, фарисеи смешались в безумной гонке. Если они призывали Господа, земля отвечала взрывом бешенства, равно жестокая ко всем. Она не различала и первосвященника среди прочих, она валила его, оборвала бахрому его мантии и набила песком золотые колокольцы, набила пылью его рот. Он и его народ были равны, по крайней мере, в одном — на них была кровь Назорея!

Когда солнечный свет пролился на распятых, мать Назорея, ученик, верные женщины из Галилеи, центурион с солдатами и Бен-Гур со своими друзьями — вот и все, кто остался на горе. У них не было времени наблюдать за бегством — слишком громким был призыв позаботиться о самих себе.

— Сядь здесь, — сказал Бен-Гур Эсфири, устраивая ей место у ног отца. — Закрой глаза и не поднимай головы, положись на Господа и правый дух того человека, столь ужасно убитого.

— Нет, — сказал Симонид, — отныне будем называть Его Христом.

— Да будет так, — отозвался Бен-Гур. В это мгновение волна землетрясения достигла горы. Ужасно было слышать вопли разбойников на раскачивающихся крестах. Пошатнувшись, Бен-Гур успел взглянуть на Балтазара, неподвижно простершегося на земле. Он подбежал к старцу и позвал — никакого ответа. Праведник был мертв! Бен-Гур вспомнил крик, прозвучавший ответом на последний крик Назорея. Тогда он не оглянулся, но позже всегда был уверен, что дух египтянина последовал за духом его Учителя через границу райского царства. Дело было не только в крике. Если вера была достойно награждена в Гаспаре, а любовь — в Мельхиоре несомненно, должен быть особо отмечен тот, чья долгая жизнь в таком совершенстве явила сочетание Веры, Любви и Праведных Трудов.

Слуги Балтазара бросили своего господина, но когда все закончилось, старца в его паланкине принесли в город два галилеянина.

Печальной была процессия, вошедшая в южные ворота дворца Гуров на закате того памятного дня. В тот же час было снято тело Христа.

Останки Балтазара принесли в гостиную. Слуги в доме разразились рыданиями, ибо этого человека любили все, но, увидев лицо покойного и улыбку на нем, они осушили слезы, говоря:

— Сейчас он счастливее, чем утром.

Бен-Гур не доверил слуге сообщить Ире о потере отца. Он отправился сам, чтобы привести ее к телу. Он представлял себе ее скорбь — она останется одна во всем мире, нужно простить и пожалеть ее. Он подумал, что не спросил утром, почему она не пошла со всеми, вспомнил, что не думал о ней, и теперь, охваченный стыдом, готов был на все, чтобы загладить вину, тем более, что сейчас должен был обрушить на нее такое горе.

Он дернул занавес на ее двери, и хотя за ним громко зазвонили колокольчики, ответа не было, он позвал ее по имени, потом еще раз — без ответа. Он отодвинул занавес и вошел — ее не было в комнате. Он торопливо поднялся на крышу — не было и там. Он спрашивал слуг — никто не видел ее с утра. Обыскав весь дом, Бен-Гур вернулся в гостиную, и занял место у покойного, где должна была быть она, и еще раз подумал, как милостив Христос к своему старому слуге. У порога рая оставлены скорби и потери этой жизни, они забыты теми, кто вошел туда.

Когда уже улеглась печаль похорон, на девятый день после исцеления, как требовал закон, Бен-Гур привез домой мать и Тирзу, и с этого дня в доме два самых священных для людей имени всегда звучали в молитвах рядом:

БОГ ОТЕЦ И ХРИСТОС СЫН.

* * *

Прошло около пяти лет после распятия. Эсфирь, жена Бен-Гура, сидела в своей комнате на прекрасной вилле близ Мисен. Был полдень, теплое итальянское солнце согревало розы и виноград за стенами. Все в комнате было римским, кроме одежды Эсфири — одежды еврейской матери. Тирза и двое детей играли на львиной шкуре на полу, и стоило увидеть заботливый взгляд Эсфири, чтобы понять, чьи это дети.

Время было щедрым к этой женщине. Она была прекраснее, чем прежде, а став хозяйкой прекрасной виллы, воплотила свою старую мечту.

Вошел слуга.

— Женщина в атриуме хочет поговорить с хозяйкой.

— Пусть войдет. Я приму ее здесь.

Тут же появилась незнакомка. Увидев ее, еврейка встала и хотела заговорить, но вдруг запнулась, изменилась в лице и наконец отступила, сказав:

— Я знала тебя когда-то, добрая женщина. Ты…

— Я была Ирой, дочерью Балтазара.

Эсфирь справилась с удивлением и приказала слуге принести стул для египтянки.

— Нет, — холодно сказала Ира, — я сейчас уйду.

Две женщины смотрели друг на друга. Мы знаем, какой стала Эсфирь — прекрасная женщина, счастливая мать и жена. С ее же бывшей соперницей судьба обошлась совершенно иначе. В высокой фигуре сохранилось что-то от былой грации, но порочная жизнь оставила следы на всем. Лицо стало грубым, большие глаза покраснели, под ними набрякли мешки, цвет ушел со щек. С тонких губ не сходила циничная улыбка, и на всем лежал знак преждевременной старости. На ней была плохая и грязная одежда. Дорожная грязь покрывала сандалии. Ира нарушила неловкое молчание.

— Это твои дети?

Эсфирь взглянула на них и улыбнулась.

— Да. Хочешь поговорить с ними?

— Я испугала бы их, — ответила Ира. Она подошла ближе к Эсфири и, видя, что та вздрогнула, сказала: — Не бойся. Передай мои слова мужу. Скажи, что его враг мертв, что за несчастья, которые он мне принес, я убила его.

— Его враг?

— Мессала. Скажи еще своему мужу, что за худые замыслы против него я наказана так, что даже он должен пожалеть меня.

Слезы подступили к глазам Эсфири, и она хотела заговорить.

— Нет, — сказала Ира, — мне не нужны ни жалость, ни слезы. Скажи ему, я узнала, что быть римлянином — значит быть животным. Прощай.

Она хотела уйти. Эсфирь последовала за ней.

— Дождись мужа. Он не враг тебе. Он искал тебя всюду. Он будет тебе другом. И я буду твоим другом. Мы христиане.

Та была тверда.

— Нет, я сама выбрала свою судьбу. Осталось недолго.

— Но… — Эсфирь колебалась, — могу ли я что-нибудь сделать для тебя?

Лицо египтянки смягчилось, она почти улыбнулась и посмотрела на детей.

— Только одно.

Эсфирь проследила за ее взглядом и, мгновенно догадавшись, ответила:

— Я буду рада.

Ира подошла к детям, опустилась на колени и поцеловала обоих. Медленно поднимаясь, она все смотрела на них, потом направилась к двери и вышла, не сказав ни слова. Она шла быстро и скрылась прежде, чем Эсфирь решила, что делать.

Бен-Гур, узнав о визите, получил подтверждение тому, что предполагал с самого начала: в день распятия Ира бежала к Мессале. Он немедленно принялся разыскивать ее, но тщетно: более они никогда не слышали о египтянке. Голубая бухта, как ни радостна ее улыбка в лучах солнца, хранит темные тайны. Имей язык, она могла бы рассказать нам о дочери Балтазара.

Симонид дожил до глубокой старости. В десятый год правления Нерона он ликвидировал дело, которое так долго велось из дома над складом в Антиохе. Он до конца сохранил ясный ум и доброе сердце, и удача не оставляла его.

Одним из вечеров названного года он сидел в кресле на террасе склада. Бен-Гур и Эсфирь со своими тремя детьми были рядом. Течение реки покачивало последний из кораблей — все остальные были проданы. За годы после дня распятия только одно горе обрушилось на этих людей: умерла мать Бен-Гура, и это горе было бы безутешным, если бы не их христианская вера.

Корабль, который мы видели, появился за день до этого, привезя вести о преследованиях христиан, начатых в Риме Нероном, и собравшиеся на крыше обсуждали эти новости, когда появился Малух, по-прежнему служивший им, и подал Бен-Гуру пакет.

— Кто это привез? — спросил он, прочитай.

— Какой-то араб.

— Где он?

— Уехал сразу же.

— Слушай, — сказал Бен-Гур Симониду, и прочитал следующее:

«Я, Ильдерим, сын Ильдерима Щедрого, шейх племени Ильдерима — Иуде, сыну Гура.

Знай, о друг моего отца, как мой отец любил тебя. Прочитай присланное с этим, и ты узнаешь. Воля его — моя воля, и то, что он дает — твое.

Все, захваченное парфянами в великой битве, где он пал, я вернул: это письмо, другие вещи, месть и все потомство Миры, которая в его время была матерью многих звезд.

Мир тебе и всем твоим.

Этот голос из пустыни — голос

Шейха Ильдерима».

Бен-Гур развернул свиток папируса, желтого, как сухой тутовый лист. С ним приходилось обращаться бережно.

«Ильдерим, прозванный Щедрым, шейх племени Ильдерима — сыну, который унаследует мне.

Все, что я имею, сын, будет твоим со дня, когда ты унаследуешь мне, за исключением моей собственности в Антиохе, известной как Пальмовый Сад, а она отходит к сыну Гура, который принес нам такую славу в Цирке — ему и детям его навеки.

Не обесчесть своего отца.

Шейх Ильдерим Щедрый».

— Что скажешь ты? — спросил Бен-Гур Симонида. Эсфирь взяла бумаги и перечитывала их сама. Симонид молчал. Глаза его были устремлены на корабль, но он думал. И наконец заговорил:

— Сын Гура, — сказал он торжественно, — Господь милостив к тебе все эти долгие годы. За многое ты должен быть благодарен ему. Не пришло ли время окончательно решить, зачем он даровал тебе огромное и все возрастающее состояние?

— Я решил это давно. Состояние должно послужить даровавшему его, и не часть, а все. Этот вопрос давно стоял передо мной: «Какое использование будет наилучшим для этой цели?» И в этом я прошу у тебя совета.

Симонид ответил:

— Огромным суммам, которые ты передал церкви здесь, в Антиохе, я был свидетелем. Теперь, почти одновременно с даром щедрого шейха, приходят вести о преследованиях наших братьев в Риме. Здесь открывается новое поле деятельности. Свет не должен погаснуть в столице.

— Скажи, как я могу поддержать его.

— Я скажу тебе. Римляне, и даже нынешний Нерон, соблюдают святость двух вещей — других я не знаю — это прах умерших и места захоронения. Если ты не можешь строить храмы для служения Господу на земле, строй их под землей, а чтобы уберечь их от осквернения, переноси туда останки всех, кто умирает в вере.

Бен-Гур возбужденно выпрямился.

— Это великая мысль, — сказал он. — Я начну немедленно. Время не ждет. Корабль, привезший вести о страданиях наших братьев, отвезет меня в Рим. Я отправляюсь завтра.

Он повернулся к Малуху.

— Приготовь корабль, Малух, и будь готов ехать со мной.

— Хорошо, — сказал Симонид.

— А ты, Эсфирь, что скажешь ты? — спросил Бен-Гур.

Эсфирь подошла, взяла его за руку и ответила:

— Этим ты хорошо послужишь Христу. О муж мой, я хочу не мешать, но последовать за тобой и быть помощью тебе.

* * *

Если кто-либо из моих читателей, посетив Рим, совершит короткое путешествие в катакомбы Сан-Каликсто, более древние, чем Сан-Себастьяно, он увидит, во что превратилось состояние Бен-Гура и поблагодарит его. Из этого огромного склепа вышло христианство, чтобы вытеснить цезарей.

ББК 84.7 США

У 63

Автор и составитель серии Андронкин Кирилл Юрьевич

Главный художник Атрошенко Сергей Петрович

Главный редактор серии Молчанова Ирина Давидовна

Ответственный редактор тома Равтович Е. А.

Технический редактор Назарова Е. В.

Художник Хромов А. А.

«Бен-Гур» Л. Уоллеса — американского писателя, боевого генерала времен Гражданской войны и дипломата — наверное, самый знаменитый исторический роман за последние сто лет.

Его действие происходит в первом веке нашей эры. На долю молодого вельможи Бен-Гура — главного героя романа — выпало немало тяжелых испытаний: он был и галерным рабом, и знатным римлянином, и возничим колесницы, и обладателем несметных сокровищ. Но знакомство с Христом в корне изменило его жизнь.

ISBN 5-7141-01-51-0

© Вече. Джокер. Санкор. 1993

© Перевод «Санкор». 1993

© Обложка Хромова А.А., 1993

BEN-GUR[8]

by Lew Wallace

У 63

Л. Уоллес. Бен-Гур (Повесть о Христе) Пер. с английского В. Минухина — М.: Вече, Джокер, Санкор, 1993. — 608 с. (Исторический роман)

ISBN 5-7141-01-51-0

Сдано в набор 21.01.1993 г. Подписано в печать 28.04.1993 г. Формат 60 х 88 1/16 Бумага газетная. Гарнитура «Таймс». Печать офсетная. Физ.п.л. 19. Уч.-изд.л. 29,67. Заказ 1666. Тираж 100 000 экз. Цена договорная.

Арендное предприятие Республиканская ордена «Знак Почета» типография им. П. Ф. Анохина. 185005. г. Петрозаводск, ул. «Правды», 4.

Примечания

1

Вади (араб.) — высохшие русла рек. (прим. перев.)

2

По Библии у Иессея было восемь сыновей. (прим. перев.)

3

1 фарлонг = 201,17 м. (прим. перев.)

4

Вспомним, что римская власть постоянно держала большой флот 11 двух бухтах — Равенны и Мизена.

5

Притчи Соломоновы, 31,25.

6

Лебен — напиток типа кефира. (прим. перев.)

7

Урей — изображение змеи, знак власти фараона. (прим. перев.)

8

Так в сканировавшемся издании. На самом деле оригинальное название Ben-Hur. (прим. скан.)

Content

Лью Уоллес
Бен-Гур

КНИГА ПЕРВАЯ

ГЛАВА I В пустыне

ГЛАВА II Встреча мудрецов

ГЛАВА III Говорит афинянин — вера

ГЛАВА IV Говорит индус — любовь

ГЛАВА V Говорит египтянин — праведные труды

ГЛАВА VI Иоффские ворота

ГЛАВА VII Типы у Иоффских ворот

ГЛАВА VIII Иосиф и Мария на пути в Вифлеем

ГЛАВА IX Пещера в Вифлееме

ГЛАВА X Свет с неба

ГЛАВА XI Христос родился

ГЛАВА XII Мудрецы прибывают в Иерусалим

ГЛАВА XIII Свидетельство перед Иродом

КНИГА ВТОРАЯ

ГЛАВА I Иерусалим под римлянами

ГЛАВА II Бен-Гур и Мессала

ГЛАВА III Иудейский дом

ГЛАВА IV Странные вопросы Бен-Гура

ГЛАВА V Рим и Израиль — сравнение

ГЛАВА VI Несчастье с Гратусом

ГЛАВА VII Галерный раб

КНИГА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА I Квинт Аррий уходит в море

ГЛАВА II У весла

ГЛАВА III Аррий и Бен-Гур на палубе

ГЛАВА IV «N 60»

ГЛАВА V Морское сражение

ГЛАВА VI Аррий усыновляет Бен-Гура

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА I Бен-Гур возвращается на Восток

ГЛАВА II На Оронте

ГЛАВА III Бен-Гур требует ответа у Симонида

ГЛАВА IV Симонид и Эсфирь

ГЛАВА V Роща Дафны

ГЛАВА VI Тутовник Дафны

ГЛАВА VII Стадион в роще

ГЛАВА VIII Кастальский ключ

ГЛАВА IX Обсуждаются гонки колесниц

ГЛАВА X Бен-Гур узнает о Христе

ГЛАВА XI Мудрый раб и его дочь

ГЛАВА XII Римская оргия

ГЛАВА XIII Возничий для ильдеримовых арабов

ГЛАВА XIV Довар в пальмовом саду

ГЛАВА XV Впечатление, произведенное Балтазаром на Бен-Гура

ГЛАВА XVI Христос грядет — Балтазар

ГЛАВА XVII Царство — духовное или земное?

КНИГА ПЯТАЯ

ГЛАВА I Мессала сбрасывает венок

ГЛАВА II Ильдеримовы арабы в упряжке

ГЛАВА III Чары Клеопатры

Не-не-хофра

ГЛАВА IV Мессала следит

ГЛАВА V Ильдерим и Бен-Гур сближаются

ГЛАВА VI Тренировка

ГЛАВА VII Симонид представляет отчет

ГЛАВА VIII Духовное или политическое — доводы Симонида

ГЛАВА IX Эсфирь и Бен-Гур

ГЛАВА X Объявление о гонке колесниц

ГЛАВА XI Ставки

ГЛАВА XII Цирк

ГЛАВА XIII Старт

ГЛАВА XIV Гонка

ГЛАВА XV Приглашение Иры

ГЛАВА XVI Во дворце Идерна

КНИГА ШЕСТАЯ

ГЛАВА I Башня Антония. Камера N VI.

ГЛАВА II Прокаженные

ГЛАВА III Снова Иерусалим

ГЛАВА IV Бен-Гур у отцовских дверей

ГЛАВА V Гробница над царским садом

ГЛАВА VI Пилатов маневр. Поединок

КНИГА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА I Иерусалим выходит к пророку

ГЛАВА II Трапеза у озера. Ира

ГЛАВА III Жизнь души

ГЛАВА IV Бен-гур на страже с Ирой

Как красота пришла на землю

ГЛАВА V У Вифавары

КНИГА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА I Гости в доме Гура

ГЛАВА II Бен-Гур рассказывает о Назорее

ГЛАВА III Прокаженные покидают могилу

ГЛАВА IV Чудо

ГЛАВА V Пасхальные паломники

ГЛАВА VI Нильская змея

ГЛАВА VII Бен-Гур возвращается к Эсфири

Глава VIII Гефсиманский сад. «Кого ищете?»

ГЛАВА IX Путь на Голгофу

ГЛАВА X Распятие

Примечания