Соколов Виктор Павлович

Мастерская Бога

После выхода книги писателю было написано письмо внуком Сталина, Евгением Яковлевичем Джугашвили.

Ваша мастерская бога прекрасный путеводитель нашему народу в эти кошмарные годы перестроек. Вы блестяще своим поэтическим языком раскрываете глаза тем, которые ещё бродят в потемках водимые СМИ. Наша страна уже стала колонией и стремительно превращается сионистами в сырьевой придаток кап. стран . Вы хорошо показали, что русский человек уже не хозяин в своем государстве. Я думаю, что Россия попала в страшный капкан. После смерти И.В. Сталина сионисты заняли почти все ключевые позиции – посты нашей страны. Дорогой Виктор, гражданственность, Вашего труда, патриотизм книги (Мастерская бога) и конечно почти музыкальный стих делают её особенно ценной. Пожелаем ей счастливого пути в подготовке сознания нашего прекрасного народа. Спасибо Вам за добрую память о товарище Сталине.

Крепко обнимаю!

Ваш Евгений Джугашвили.

Тбилиси. 21 ноября 1998 год.

Виктор Соколов

МАСТЕРСКАЯ БОГА

РОМАН-ПОЭМА

Выпущено совместно с издательством журнала «Сибирь»

Автор благодарит

администрацию и мэра города Шолохова Владислава Викторовича Поздняка

за помощь в издании этой книги.

Великий Бог,

Создав и рыб, и гадов,

Скотов и птиц,

Их расселил повсюду.

Но понял вдруг: чего-то

Иль кого-то

Не достает,-

И Он присел в раздумье...

Им нужен добрый пастырь.

Повелитель.

Им нужен... человек.

И Бог над речкой

Между камней

Нашел сырую землю

И стал творить

Хозяина природы.

Он начал с головы,

Ногами кончил.

Он мышцы враз

Наполнил щедрой мощью.

Что стойким быть должно,

Он стойким сделал,

И было существо

Его подобьем.

И Бог подумал:

«Царь-то одинокий.

Здесь надобна ему

Жена царица –

Поддерживать в пути,

Подчас нелегком,

Оказывать Малейшие услуги».

Бог вынул из поделки

Часть основы

И вылепил лицо...

И следом шею...

Он вывел грудь - две

Равных полусферы,

Налитых соком

Спелым и тяжелым.

И матовый живот,

Овальным клином

Упавший вниз, взметнул

Две складки кожи.

И две ноги,

Две полных и упругих

Раскинулись,

Как реки в час разлива.

Она лежала,

Словно на ладони.

Она влекла

Невинностью доступной.

На дело рук

Ваятель засмотрелся.

И было дело рук Его

Прекрасно.

Тогда к их лицам –

Бог Свое приблизил,

В открытость губ

Вдохнул живые души.

И в райский сад

Им приоткрыл калитку,

Поскольку был хозяином

Эдема.

А в том саду зеленом

При долине,

Где соловей

О чем-то пел заветном,

Добра и зла

Произрастало древо,

Собой питая

Яблоки тугие.

В листве его

Таился бес холодный.

Жену царя

Он совратил речами.

Она, познав свой стыд,

Познала мужа.

И в гневе Бог

Их выдворил из рая.

Засим,

Перед содеянным Смирился.

Зараз простил им

Грех сей первородный.

И Бог сказал:

«Живите,

Размножайтесь,

Но здесь вас ждет

Возмездие Отныне...»

* * *

Во мгле

Скрывается дорога.

И Мастерская – Русь

Во мгле...

И мы себя,

Вождя и Бога

Все ищем, ищем на земле

На русской

Праведной земле.

Пролог

1

Я снова в детство ухожу,

Вокруг забытых лет-вращаюсь.

К себе в таежье возвращаюсь,

Лучами-тропами брожу.

Лучи от жухлых трав рябы.

Над речкой,

Вскормленной урманом,

Растут навстречу из тумана

Не избы - россыпью грибы...

Тех изб старинных нет давно:

Поросших мхом,

Погнивших,

Старых -

Они лишь в памяти остались...

Но я их вижу все равно.

Они с их милой добротой,

С их верою в вождей

И в Бога.

Исчезли заодно с эпохой

За смертной, видимой чертой,

Что делит жизнь...

И наяву

Я окружен давнишним бытом.

Я воздухом дышу забытым,

В трех измерениях живу.

Коснулось прошлое крылом.

Я по привычке, молча, сжался.

День нынешний

С былым смешался —

Я в настоящем...

Я в былом...

Его кострами озарён –

Я знаю –

Мне от них не деться.

Неужто

Г розной «тройкой» к детству

Пожизненно приговорен?!

В каком, неведомо, году –

Измученный,

Голодный

Мокрый

Этапом под конвойный окрик

По памяти живой иду…

Я прибавлял и вычитал –

В работу

Тщательно включился.

В четвертом классе я учился

И взрослым сам себя считал.

Уроки давние храня,

Спокойный,

Невелеречивый,

Живу –

Знать, в детстве научили

Жить просто взрослые меня.

Я стал с годами чуть умней,

Бездумно в небе не летаю.

Порою в круговерти дней

Себя мальчишкою считаю.

Учителя тех первых лет...

О!..

Им я должен поклониться!

Открыв души моей страницы,

Они оставили в ней след.

След мне

Маячил впереди...

Он в настоящее уперся.

Плохой бы след

С годами стерся,

Оставив горечи в груди.

Так Сталин

В жизнь вошел мою

Портретом,

Бюстом,

Делом,

Словом...

Я это слово слышу снова

В хранимом памятью краю.

Пластинки с ящичком туда

Привез отец весной однажды.

Собрались жители,

И каждый

Внимал, как раньше - никогда…

Казалось, край,

И глух и дик,

Притих, сжимая птичье горло.

Вождя раскручивая голос,

Планетою

Вращался диск.

Молчали все

Друг другу в лад.

Я из избы,

Спеша, к ним вышел.

Я голос Сталина услышал –

О Конституции доклад.

Не торопясь, он говорил

О жизни,

Что в стране Советов

Полна отныне вешним светом.

И я легко

В мечтах парил.

Я слепо был готов идти

К земле,

Расцвеченной сияньем.

Но я не ведал

Расстоянья.

До цели я не знал пути.

А путь? -

Он кровью стыл в снегах.

На нем

Не знал я прибавлений.

Я шел. Не поджимал коленей,

Но дрожь подчас

Была в ногах.

И пусть то самое оно

Со мной,

С другим ли кем-то было,

Там ничего

Не позабылось,

Хоть это было так давно.

2

И был

Восток из света соткан.

И ночь была и не была.

И солнце шаркалось о сопки

И раскалялось добела.

Оно по скалам в небо лезло

Из чащи вздыбленных лесов.

И мир пронзительно и резво

Кричал на сотни голосов.

А мир

Раскидывался вольно

Медвежьей шкурой

По хребтам.

На шиверах звенели волны,

Летя за ветром по пятам.

А мир

Вдыхал дурмана запах,

И робко рельсами дрожал.

И лишь во мраке

Сонный запад

Еще невидимый лежал.

И вот оттуда, издалека,

Из сном объятой стороны

Загрохотал состав к востоку

В конец земли,

В конец страны.

Он мчал.

Мелькали километры.

Он расстояния крушил.

Он фудью рвал тугие ветры.

Боясь диспетчера,

Спешил...

И в сопках

Дымом колыхался.

И в падях омутных тонул.

И на подъемах задыхался.

И паром исходя,

Тянул,

Дабы со временем поспоря,

Встревожить

Вздыбленную высь...

Крутилось эхо, шуму вторя,

Взывало к солнцу:

- Отзовись!

Явись скорее...

Сил не стало

Бежать вслепую по земле.

С души сними

Пути усталость,

Дорогу высвети во мгле.

Открой ее до самой сути,

Чтоб в ней нашел

Мечту свою...

Тогда водил

Борис Ифугин

Товарные

В глухом краю.

... Колеса

Гул свой обгоняли,

В фонарных отсветах рябя.

Колеса грубо подминали

Ночную темень под себя.

Из тьмы

В безумном птичьем гаме,

Как бы ведя хребтам учет,

За цепью сопок цепь другая

Взлетела вверх...

А там еще...

По склонам их

В сверканье строгом

Под шум воды,

Под ветра гуд

Штыком железная дорога

Пронзила хмурую тайгу.

Над ней туман

Висел клубами,

Горячий выдох стыл над ней.

Дорога резко огибала

Крутой откос...

А в глубине

На сопке,

Над сияньем стали,

Открывшись вдруг,

Тяжел и груб

Возник

Скалистой глыбой Сталин,

Из камня вышедший по грудь..

.

... О, незабвенные места!

Таежный Амазар,

Могоча...

Мне снова

Память сердце точит,

Застыло Имя на устах.

Надежно связано с судьбой

Моей,

Отца,

Страны Советов.

В стихах поэтами воспето,

Нас Имя поднимало в бой.

И здесь в Сибири

В свой черед,

Поправ сомненья и унылость,

Над новым миром

Имя взмыло

Призывом жизненным –

Вперед!

Вперед! -

Летело над страной.

Вперед! –

Настойчиво и живо

Руки вибрировала жила

Тугой басовою струной.

День

Целый год в себя вмещал,

О благе думая России.

Свой разум,

Мужество

И силу

Он eй единой посвящал.

И был покорен день тому,

Кто над землей,

Тайгой

И Сопкой

В граните стыл.

И мы высоко

Наш путь сверяли по нему...

... Мальчишкой

Много лет назад

Я обмирал в таежье диком

Пред этой каменной

Под ликом

Стеною,

Лезшей мне в глаза.

Над нею, в небе вознесён!

(по правилу лишь он с усами...)

Стоял Великий

Самый...

Самый…

Кем всяк обласкан и спасён.

Ко мне он левою щекой

Повернутый.

И чуть склоненный,

Был в будущее

Устремленный.

А с правой Стороны - какой?..

Вокруг скалы я делал шаг.

Я взглядом

Продолжал привычно

Его лицо. И... необычно

Затихший звон

Застрял в ушах.

Вверху... Внизу...

(кому пенять?)

Разрушенный ветрами

Камень.

Я обхватил его руками,

Должно быть силился понять...

Когда я после,

Отлистап

Полкниги жизненной устало,

В моих глазах

Гранитный Сталин

Знакомым профилем

Предстал.

Тогда,

Не зная почему,

Смутило голову броженье -

Былые наши достиженья –

Они, что: памятник ему?..

Но рассуждал я в давний Миг,

Не так

Но, слабый, я шатался.

Видать до дури начитался

Продажных

И газет, и книг.

Познавший истину потом,

Ногами изнемог

Над бездной -

Одною в зрелости железной,

Другою в детстве золотом.

Я на любви воспитан был,

Я был на верности воспитан.

Я жизнью был на них

Испытан,

Остался верен. И любил...

И если жизни зачерпнуть

Пришлось однажды

Чашей полной,

Отныне вольно и невольно

Нам прошлого не зачеркнуть.

… На сопке

Над сияньем стали,

Открывшись

И тяжел, и груб

Стоит

Скалистой глыбой Сталин,

Из камня вышедший по грудь…

Плечом

Раздвинув сумрак ночи,

Он видит цель...

А в свой черед

Составу

Стрелочник-рабочий

Освобождает путь вперед.

И... спущенной,

Курка пружиной,

Не признающего покой...

Грохочет вдаль неудержимо

Железный поезд над рекой.

Мой друг Борис Ифугин

Лично, -

Не дрогнет верная рука, -

Вождю дает салют привычный –

Три торжествующих гудка...

Часть первая

Полз паровоз, состав мотая

Туда-сюда,

сюда-туда.

Тайга, от солнца золотая,

В окно вплывала.

И стада

Пушистых облаков над нею

Кричали в синь до хрипоты.

На горизонте, каменея,

Вставали дикие хребты.

Давно остались за спиною

Поволжье,

Вздыбленный Урал.

Тащился поезд, будто Ноев

Ковчег.

И горестный хорал

Вздымал

С немой молитвой в небо,

Должно быть, требовал венца.

Вагоны -

Кто в них только не был –

Стонали грузно без конца.

Сквозь их оконные решетки

Из сотен глаз

Тоска лилась...

И однопутка нитью четкой

Вдоль рек порожистых

Вилась.

Она двоилась

В черных плесах,

Сияньем солнечным лучась.

Наматывалась на колеса,

Чтоб убывать за часом час.

Ей не было конца и края

Дороге этой.

И над ней

Плечами с шумом напирая

На выступы седых камней,

Дым вился, поначалу стоя...

Потом стелился...

А потом

На ребра

Жестких сухостоев

Напарывался животом...

Уже проплыли мимо окон

И Верхнеудинск, и Чита,

Отмеченные зорким оком..

.

И отчуждения черта

Легла меж ними и составом,

Уставшим день и ночь идти.

Уже здесь

Книга верст версталась

Второго главного пути.

Вдоль полотна

Сновали люди –

Таскали рельсы,

Жгли костры...

Теперь в полузабытом гуде

Те впечатления остры.

Но в дни,

Когда свое крещенье

Принять готовилась толпа,

Тупыми были ощущенья,

И даже боль была тупа.

И ноги между тем месили

Откосы в круговерти дней.

В тот самый год

Страна Россия

Жила дорогой.

И о ней

Ее и помыслы, и думы.

И поезд шел, качая даль.

Качались в такт

Винтовок дула.

В глазах качались

Глыбы льда.

В купе, набитом до отказа –

(почти что

двадцать пять с трудом)

По воле грозного указа

Отныне превращенном в дом,

Ютились зеки (так селедки,

уложенные в ряд, лежат...)

И по бокам,

И посередке –

И каждый до предела сжат.

Здесь повороты по сигналу.

Путь без поблажек

И без льгот.

Судьба их в партии собрала

Не на один длиннущий год...

А годы зековы - резина –

Жуешь

И молча тянешь все ж...

Котомки сроком нагрузили

По самый верх - не унесешь.

В вагоне пульмановском,

Крайнем,

В одном из множества купе,

Условно меченном охраной

Простою литерою «П»,

Порою злясь, грустя порою,

Помяв и спины, и бока,

Терпели путь мои герои,

Друг другу чуждые пока.

Один - Чугай...

Другой - Лутавин.

Он был и тощ, и невысок.

В днях давних

Памятью плутавший,

Он тер свой стриженый висок.

Прижатый прессом плеч

К окошку,

Тоскливым взглядом

Жег стекло.

Лепил фигуры птиц из крошек

На ощупь -

Свет-то был - фуфло.

Тот свет

(признаться без утайки)

Нес серость, словно день суда.

Свет, не спеша,

Тюремной пайкой

Сквозь клетки

Падал к ним туда.

Когда ж со светом

Мрак квитался,

Бесцеремонно день турнув,

Лутавин выспаться пытался,

На тесной лавке прикорнув.

Тогда-то он

В купейном гаме,

В уставшей смене слов и дел

Был на заметку взят Чугаем,

Он подле на полу сидел.

А дальше -

Хмырь торчал гундосый –

Носитель всех дурных начал.

Хмырь на Лутавина и косо

Поглядывал. И зло бурчал...

Стремясь к окошку,

Хмырь рукою

Пометил...

Дернулся... Привстал...

И тут Чугай сказал такое,

Хмыришка

Ростом ниже стал.

Таков закон –

Ты тут сильнее,

Ты, значит, - пан.

А нет - молчи.

Так судит каторга. И с нею

Не спорь. И сердцем не сучи.

И если хевра захотела,

При встрече сделает...

Вдогон...

Чугай был сильный

Духом, телом –

Почувствовал в пути вагон.

И чувствовал Теперь Лугавин –

Покорно помощь он принял,

Хоть случай у него оставил

В душе осадок...

И не внял

Он здравой правде,

А глубоко

К Чугаю спрятал неприязнь.

... Чугай же,

Помянувший Бога,

Забыл Лутавина боязнь.

Иль сделал вид –

Он знать не может:

Чем люди платят за добро.

И, может, этот малый позже

Его подвесит за ребро...

Нет!

Он тюрьмой не верховодил,

Для жизни силы он копил.

... Он, тихий,

Корчился в проходе –

Он слабым лавку уступил.

Воспитанный

В семье крестьянской,

Постиг он с детства

Древний быт.

Но мир смиренный,

Христианский

Однажды был им позабыт.

Враз подхватило, закружило

В глухие балки и леса.

И жив ли, молодец,

Не жив ли

В гигантском вихре колеса?..

Не думал...

И, простак, доныне

Не понял, что произошло.

Зачем был лютым,

Вражий сыне?

Откуда на него нашло?..

Кем сотворилось в жизни это?

Кем стержень веры Стал смещен?..

Теперь он знает - было лето

И круговерть была ещё.

В ту пору жизнь его ломала,

Влача по ямам и камням...

Теперь душа себе внимала,

Стремилась

К изначальным дням.

Он хутор вспоминал Отцовский,

Где в детстве

Так легко жилось.

И где родным его мурцовки

Хлебнуть по горло привелось,

Когда исподтишка, нежданно

Под горькие колокола

Жизнь надвое

Войной гражданской

Вразмах разрублена была.

О, Украина,

Мать родная – Т

вой путь бунтарский –

Он не нов...

Чугай сей истины не зная,

Стал слушать

Пришлых крикунов.

Чугай, поверив комиссарам,

Родную землю распинал.

Внушал и парубкам, и старым:

- Даешь интернационал!..

Скукожились,

Притихли хаты.

Их смута бьет и в глаз,

И в бровь...

То белые кого ухватят,

То красные спровадят в ров...

Чугай -

Приготовишкой в классе

Борьбу двух классов

Постигал –

Хозяйский дух

В крестьянской массе

Железом красным выжигал.

Мотался шалый

По-над Доном

В огне пожаров и в дыму;

Почти не вспоминал о доме –

До дома нынче ли ему?..

Не ведал глупенький,

Не ведал:

Якирец, темный же такой,

Его отца

И мать,

И деда

Пришьет безжалостной рукой.

Бездумно лез

В чужие сани.

А жизнь ведет учет... ведет:..

Настанет день...

И в Судный, самый

К нему возмездие придет.

... Чугаю виделось былое –

Царицын... '

Волга...

Тишина...

Еще душа прошедшим боем

Была до дна оглушена.

Еще в глазах мелькали тени

Людей...

И конь безумно ржал.

И он, ломая страха стены,

Клинок в Россию погружал.

В единоборстве ощущений

Добра и зла Рвалась душа.

И шло прощенье –

И прощенью

Внимал он жадно, не дыша.

Шло оправданье - это надо.

Иль ты его. Иль он тебя.

Один сойдет в безличье ада,

Другой,

Беззвучно вострубя,

Украсит грудь

Отличья знаком –

Отмечен, значит, он судьбой.

И, значит, он не одинаков –

Ни «всякий в жизни»,

Ни «любой»...

И бой забытый

Он припомнил,

И снова ад увидел вдруг:

Над степью

Вздыбленные кони.

Над ними

Лес взлетевших рук.

Зигзаг молниеносных сабель,

И солнца

Желтый блеск погон.

И, может, у бойца ослабли

В обмотках ноги –

Ни бегом,

Ни даже шагом.

Словно к месту

Прирос... А может, не прирос,

А встал преградой

Честь по чести -

Один...

С винтовкой...

В полный рост...

За ним окоп –

Там к пулемету

Какой-то в кожанке припал.

Катилась конница наметом.

Один... упал...

Другой... упал....

Но беляки под пули мчались,

Спеша -

Аль голова в кустах,

Аль грудь в крестах.

И степь качалась.

И степь...

Маячила в крестах...

Тогда навстречу

Красных лава

Взметнулась, беляков круша.

Склонились Под ногами травы,

Захолонула враз душа,

Когда в дыму,

В протухшей тине,

Колюче вздыбилось,

Как ерш,

Клинками шашек ощетинясь,

Жестокосердное:

-Даешь!..

Чугай скакал,

И над собою

Вздымал сверкающий клинок.

В его глазах картины боя

Прокручивались (так в кино

с ускоренным

движеньем ленты,

герои движутся рывком...)

Степь,

Выжженная жарким летом...

Окопа бруствер...

Глины ком...

Защитников походный быт...

В траве

Спят вечным сном казаки...

Чуть дальше

Конница в атаке –

Летит земля из-под копыт.

Боец, взрывая прах ногами,

Рванул затвор –

Патрон дослал...

И в кожанке –

Лихой луганец,

Ругаясь, к пулемету встал...

Тогда второй,

Молчащий рядом –

В шинели-коконе до пят

Внимательно

Окинул взглядом

Котел степи –

За пядью пядь...

Он внешне был

Вполне спокоен.

Не проявлял душевных мук.

Был мечен оспой,

Худ и строен,

Усат и рыжеватосмугл.

Рукой, казавшейся короче,

(раненье сделало такой),

Сжав трубку,

Видно, между прочим,

Глаза прикрыл другой рукой.

Он пригляделся... он заметил:

И ярый бой, и смерть в бою.

Он схему для себя наметил...

И трубку докурил свою.

Чугай скакал,

Клинком пластая,

Срывалось удивленье с губ:

- Военный, братцы...

Это... ж... Сталин –

Догадкой вспыхнуло в мозгу.

В цепи солдат

Поднялось дуло.

Чугаю стало горячо.

Он удивился: пуля-дура

Чугая клюнула в плечо...

... Заныла рана -

Год за годом

Она пошаливала вдруг.

От неудобства,

К непогоде

Сжимался нудной боли круг

И отпускал...

Ключицы рана –

Она побоям не чета.

В волчок

Заглядывал охранник –

На всякий случай

Их

Считал.

Чугай

Глазами с ним встречался

(не шутка веки поднимать).

Вагон поскрипывал,

Качался...

Почудилось –

Качает мать.

Он, бедный, детство

Смутно помнил.

Размыли прошлое года.

Он только взрослым

Четко понял -

Родная мать нужна всегда.

В вагонном смраде,

В дымке серой,

В чужом неведомом краю

Он грубо

Наболевшим сердцем

Потерю ощущал свою.

... Его тревожило былое –

Голодный,

Мрачный Петроград.

И Бог... -

Он встречен был хвалою

Друзей...

И не принес наград.

Из меди с оловом отлитый,

В который, раз

Христос воскрес.

Коленями упал на плиты,

На спину давит

Грубый крест.

В обличье

Рабская покорность:

Согнугость шеи,

Узкость плеч.

За камни

К жухлым травам в корни

Спешил Христос, казалось,

Лечь,

Чтоб словно крот

Забиться в землю,

Чтоб слова вымолвить

Не сметь,

Судьбу без ропота приемля:

И поругание, и смерть...

... И смерть... –

За часом час в печали,

В знобящей жалости к себе

Колеса

В стертый пол стучали,

Пристроясь

К зековской судьбе.

... И снова мучило былое –

Быт Вхутемаса, споры, труд.

Нет, не покроются золою

Мечты-задумки,

Не сотрут

Их неудачи и невзгоды.

Есть цель.

И к цели есть пути.

Дорога выбрана им твердо –

Ему с дороги не сойти.

И даже горе не свернуло.

С Кавказа,

С практики спеша,

На Украину завернул он.

Была погода хороша.

Томилось сердце

Скорой встречей.

Уже и крыши хат видны...

... И вдруг.

Обрушился на плечи

Тяжелый груз былой вины...

... Да, жизнь подчас

Бывала странной,

Когда, калёна добела,

Не вражьей –

Силой иностранной

Судьба испытана была.

Бывала жесткой...

И в расспросах

Не враз при встрече,

А... потом...

Ему соседи скупо, просто

С тоской поведали о том.

Они в живых тогда случайно

Остались - бабка и старик.

Они,

Должно бьггь, здесь кричали.

Но был беззвучен этот крик.

Он и сейчас еще пугает,

В их ртах

Изломанно застряв...

И страшный день

Перед Чугаем

Возник обрывочно-коряв.

Еще на улицах стреляли –

(еще от пуль в душе сквозит...)

А по дворам уже шныряли,

Производили «рихвизит».

«Нам каже главный:

... власть рабочим.

Ты есть свободный,

Ты не рабь...

Здись буржуям конец

И прочим.,.

Иди. Награбленное грабь!..»

Там хто у вас?..

Ага!.. Корова!..

Буржуи!..

Хлопци, подывись –

Який вин паразит здоровый.

А ну-ка к стенке становись!..

Аты куда?..

Куда ты, баба?..

Ты драться?., драться?..

Получай!..

А дид, видать,

Был грудью слабый –

Вмер бедолага невзначай...

А ты?.. Невеста сына этих...

Ишь, развилась не по годам...

Покажь мне сено на повети,

Иначе командёру сдам...

Вин львивский...

Сам соби отмечу,

Нам каже:

«... в бога и в ... чертей...

за смирть Урицхого отвечу

буржуйской тысячей смиртей...»

... Чугай стоял

Перед оградой

И слез тяжелых не скрывал.

И сердце

Наполнялось правдой,

И мир иной

Пред ним вставал.

И жизнь прошедшую итожа,

В смертельных днях

Устав кружить,

Он стал задумываться, -

Может,

Он должен был

Иначе жить.

И дни ползли.

И годы мчались.

И в сердце горечь

Улеглась.

А руки скульптора крепчали,

И становился зорче глаз.

И он критичней относился

К своей работе...

...А вокруг

Неуловимый дух носился,

Возникший в жизни как-то

Вдруг...

Вдруг стали вслух

Кого-то славить.

Кого-то вслух превозносить.

Они в словах

Открыли сладость

И стали в сердце их носить.

А, может, робко понемногу –

Да исподволь –

Творилось все.

А там закон

Родился строгий.

И русским людям поднесен.

Им каждый

Вычислен, обложен –

Ему теперь судьбу решать.

Так будет впредь...

И честный должен

Закон отныне нарушать.

... Шло

Обсуждение скульптуры.

Катилась патока словес:

«Похожа, вправду, на натуру...»

И «Сохранил объем... и вес...»

Она в углу стояла, горбясь,

В лихом разгуле естества,

А за столом

Стыдливо-гордый

Сидел виновник торжества.

Молясь на имя и на деньги,

Он мастер -

Был отличный «орг...».

Не потому болванов делал, -

Мол, не ваять уже не мог.

Но, обладая малым даром,

Хотел послаще

Пить и есть,

И потому взирал удавом

На прочих,

Молчаливых здесь.

В глазах играли

Блики света -

Посмей такого сокрушить...

И прели члены худсовета,

Тщась положительно решить...

И встал Чугай

Тяжелой глыбой.

И замер в ожиданье зал.

И встал Чугай,

И стер улыбки,

И гневно скульптору сказал:

- Искусство

Пошлостей не терпит.

Учили - возврати долги.

Чем отливать такие перлы,

Не лучше ли ковать плуги?

Оно сподручней.

Да к тому же

Полезно даже самому.

Хотя

И там талант ведь нужен,

Поскольку ведомо - к чему...

А сколько пышности...

«Дерзаний...»

Хитро придумано. Хитро...

Сухими, горькими глазами

Смотрел он каждому в нутро.

... Чугай. Чугай.

Душа прямая.

Ни в поле снег - белым-бела.

Открытым сердцем

Принимал он

Жизнь не такой, какой была.

Какой должна...

Какой мечталась...

И слезы разжижали кровь –

Душа

По страшным дням моталась,

В людскую верила любовь.

Не в ту,

Что в нас жила когда-то

И ныне теплится тайком.

А что дается по мандатам –

Сухим

Общественным пайком.

Душа форсировала реку,

Учила лозунги в пути:

«... лишь в битвах классов человеку

земное счастье обрести...»

…Спеши

До берега добраться

И там, душой не покривив,

Шагай,

В сие людское братство,

Построенное на крови...

Дабы опять

С наивным сердцем.

Врубаться словно в сечу,

В спор.

В нем

Ярый дух конноармейца

Живым остался до сих пор.

Казалось -

Нет конца тревогам.

И сабель свист

Стоит в ушах.

И не кончается дорога.

И с каждым боем

Тверже шаг.

И он искал, где тяжелее.

И сердце

Слышало трубу...

Потом о многом пожалеет,

И, молча, примет как судьбу,

Когда

Развенчанный им скульптор,

Носящий в сердце

Месть заноз,

В эпоху зарожденья культа

Однажды сделает донос...

И все занозы в мозг ,Чугая –

Не мог он ждать

Судьбы иной.

И по этапам зашагает

Чугай с конвоем за спиной.

... А дни

Колесами крутились.

Полз паровоз.

Свистел свисток.

Колеса без конца катились

По рельсам - Дальше на восток.

Тек с неба свет

Багряным соком

Худым прогнозам вопреки.

И вот...

Могоча подле сопки –

Домишек гроздья вдоль реки.

Она к ним из-за поворота

От стен Раздольной,

Там... в лесу,

Плыла навстречь и огороды

Кружила, словно на весу.

Могоча.

Край глухой, таежный.

Суровый дням суровый гимн.

Конец мучениям дорожным,

Начало, может быть, другим.

Здесь позабудь

Болезни, нервы.

Живи скупых костров огнем.

Здесь БАМ вторая

Рядом с первой

Вдоль рек тянулась

День за днем.

И день за днем Л

омы и кайла

Вгрызались

В камень мерзлоты.

И костыли

Вонзались в шпалы.

И сращивали путь болты.

О, БАМ!

Тебя забыть не в силе

Кто прочно

Связан был с тобой.

Хотя сюда их из России

Вели в те годы не любовь,

Не жажда славы, не отвага..

В бесчётной тяге

Дней твоих

Они скитались по бамлагам,

И звали бамовцами их.

Толпою молчаливо-хмурой

В снегу, в грязищи и в пыли

Тупыми овцами понуро

Они распадками брели.

А по бокам

Конвой на конях -

Винтовки дремлют за спиной.

Ему дана

Самим законом

Власть

Над притихшею страной.

Над затаившейся толпою.

Кто подл, жестокой силе рад.

Вчера он узкой

Брел тропою.

Теперь ему и черт не брат.

Вчера готов был

Жрать ворону,

Делить с товарищем «бычок».

Сегодня в «самообороне» -

Нажмет на спусковой крючок,

Начальству грозному

Послушный,

Шепча:

- А помнишь...

Ну, держись...

И в этом хлеб его насущный.

Его судьба

И сучья жизнь.

Когда

Построил их начальник,

Сказал:

- Нужна охрана вам...

Ряды без ветра закачались,

Внимая в трепете словам.

Беда в неволе –

Смерть приблизить,

«Дешевкой» волю укротить.

Их надо было враз унизить,

Их надо было развратить...

В рядах

Проход образовался,

Залитый брызгами зари...

Так Хмырь

В охранники подался.

А с ним и прочие хмыри.

Уже, упившись властью строгой.

Конвой томился и скучал…

Терзали бамовцы дорогу.

И каждый о своем молчал.

С бездольных дней

До смерти самой

В отцовском горестном краю,

Пройдя длиннущий путь

Лесами,

Они вошли в судьбу мою.

И мне с тех пор З

абыть едва ли,

Да и другой забудет кто,

Что шапку бамовкою звали

И куцее полупальто:

Сукнище грубое по верху

Да на подклад

Сатин - не шелк.

А на отделку вместо меха

Искусственный каракуль шел.

Но это при освобожденьи...

А в зоне куртка, да штаны.

Да две подошвы

Ты наденешь –

«Колеса» бамовской шпаны.

Подошвищи

Из толстой доски

Вязались вервию к ногам.

В «удачливых»

Обутках броских

Не людям шествовать –

Богам.

По тверди сине-голубиной –

Такой - и глаз не отвести,

Идти

Над пропастью глубинной,

В людской бедлам

Любовь нести –

Любовь к недоброму соседу,

Любовь к предателю, к лжецу,

В душеспасительных беседах

Лоб подставляющих венцу.

Они пошли...

Куда им деться?

Закон

Свободу порешил.

Оставив

Память злую детства,

Их всех грядущего лишил.

В своей беде невыразимы –

Затем рождались и росли:

Они пошли толпой

И в зимы

Зон уязвимость понесли.

А зимы в Забайкалье были:

Белеет нос - за пятьдесят.

Да, лес прошив Морозной пылью,

Тайгой ветра заколесят.

Замрет земля

Под тощим снегом,

Порвется вдоль и поперек,

Под игом мучаясь - набегом

Замерзших дней...

Но ни упрек,

Ни стон из уст заиндевелых

Не потревожат тишины...

Лишь перхотью обсыплет

Белой

Мороз округу с вышины.

Позамутит

Поверхность стали –

Коснись ее рукой на миг...

Коснулся... –

От ожога сник,

Оставил кожу на металле.

А там и хиус обсосет...

Нет!

Зек напрасно здесь

Хлопочет.

Начальник ежли

Не захочет,

Тебя и дьявол не спасет...

Лихие дни лихой печатью

Лежат на памяти людской.

Коль в чем-то

Был ты к ним причастен,

Ты вспоминаешь их

С тоской.

Вдоль боязливых тихих улиц,

Лохмотьями одежд тряся,

Под тяжестью невзгод

Сутулясь,

Бродили люди, хлеб прося.

Руками рамы сжав, стояли

Под окнами по вечерам –

Похоже, каждого распяли

На крестовинах этих рам.

Для них извечная забота –

Достать шамовки –

В этом жизнь.

Настанет утро - на работу.

А вечер -

Волком вновь кружись...

Умей вертеться

И крутиться.

Пусть душу

Совесть не грызет.

Иначе жизнь укоротится –

Кому на сколько повезет...

Отныне ждет судьба такая,

Поскольку Судеб нет иных –

Лутавина и с ним Чугая.

И многих, многих остальных.

По пятеро

В змею-колонну

Согнали их.

Подбили счет.

И развели их по казенным Домам.

И взяли на учет.

А дом, не дом –

Барак из бревен.

Двойные нары в два ряда.

За стенкою

С окошком вровень

Лежит завалинки гряда.

По центру печь

И стол дощатый.

Лоханка для помывки рук.

И мир огромный, непочатый

Колючки ржавистой вокруг...

Колючка прочного сеченья –

Бамлаг надежно обнесен

Не для побега пресеченья,

А чтоб порядок был во всем.

И под конец

Печать на бланке

Да подпись - лапа паука...

Не потому ль

Зовут фалангой

Часть... лага хмурые зека.

Здесь жить теперь

Моим героям,

Худой барак считать своим.

Ходить,

Куда направят строем,

И делать то, что скажут им.

А им одно теперь прикажут –

Брать больше –

Дальше относить...

А не послушался - накажут.

И снова

Грязь пойдешь месить.

И эСэСЧ* вперед спешила

И не жалела ни коней,

И ни людишек...

И крушила

Завалы леса и камней.

И был

Десант рабочий брошен

Вперед,

Почти на сотню верст.

...Их било ветром

И порошей.

эСэСЧ - Специальная строительная часть.

Обогревало светом звезд.

Им стройка

Гнула книзу плечи.

И разжигала вновь азарт...

И шли они своим навстречу

И оставляли Амазар.

* * *

В семи верстах от

Амазара

К Могоче

С левой стороны

В край неба

Горб-скалу врезала

Спина хребта.

И вдоль спины,

На зеков

Облако набросив,

Скала спешила скрыть их

В тень...

На грудах шпал

Мерцали росы.

Вступал в права

Обычный день,

Конвоем

Под ружьем ведомый.

Корою пахло и листвой.

И мужики, грустя о доме,

Тянули срок обычный свой.

Тянули рельсов километры.

Была печальной их судьба.

Их прошивали иглы ветра.

И дождь их сек.

И на губах

Чернела кровь.

Им поясницу

Ломило. И ломило грудь...

Еще им долго

Будут сниться

И эта жизнь.

И этот путь.

Он был промерян их ногами

В надежде волю обрести...

... Работа выпала Чугаю –

Откос под сопкою вести.

Ему бугор сказал:

- Поделишь

С Лутавиным канаву ту...

Чугай под сопкою с неделю

Долбил кайлою мерзлоту.

И сопка

В бездне глаз шаталась.

И к сопке,

Что скрывала мгла,

Немая ненависть питалась

И раствориться не могла,

Чтоб на душу,

Подчас карая,

Ложиться тяжестью камней...

И не было конца и края

Усталому вращенью дней.

И это было поначалу.

А там

Случилось что-то с ним.

Знать, в тихом сердце

Отзвучали Слова -

Он ими был тесним.

И понял он:

Тот петроградский

Христос -

Он выдуман им был.

Замешан

На фальшивом братстве:

Он для себя людей любил.

А их - Для них

Любить здесь должно

И Самого за них отдать.

Тогда

В час

Судный Непреложно

Сойдет на душу благодать...

Он - жил,

Он в легком плыл тумане.

Он людям слабости прощал.

И на Лутавина вниманье

Уже подчас не обращал,

Когда Лутавин

Им стремился

Вертеть, вставая поперек.

Чугай подобным не томился:

Считал -

... пусть дух бы... Дух берег...

Чугай был опытней и крепче

Душой и телом,

Потому

Чугаю срок давался легче:

Он приспособился к нему.

И стал он

Вкалывать беззлобно,

Стремясь обресть

Души покой,

Должно быть, он

На месте лобном,

И на себя махнул рукой.

А сопку? - Он считал своею,

С тем подлым,

Чем отныне жил.

Он к ней привык,

Сроднился с нею:

Он здесь отныне старожил.

И здесь однажды

Подле сопки

Под вечер

Встретился с мальцом

По-птичьи тонким,

Невысоким,

С худым болезненным лицом...

Он

Познакомился с мальчонкой –

Тот жил от них невдалеке

Над перекопанной речонкой,

Ползущей

Меж камней

К реке,

Зажатой дикими хребтами,

Носящей имя Амазар.

Темнел провалами-шурфами

Речонки берег.

И базар

Таежных птиц

Шумел над лесом.

И ветер дыбил хвои вал.

И по уграм .

Туман навесом

Избушек крыши накрывал.

Их, тех избушек, три-четыре

Теснилось около воды,

Углы гнилые растопыря, -

Дождя и времени плоды.

Лепились к стенам огороды.

За ними,

Чуть наискосок

Росла завалами порода

Пустая:

Камни да песок...

И не сбывались ожиданья

На золото –

Таков сей факт.

Но день за днем

Глуша страданья,

Жила слепая вера в фарт.

Отец мальчонки,

Житель местный

В краю ключей и диких скал,

Старатель вольный,

Всем известный,

Судьбу и золото искал.

Нелегок труд

Сего скитальца –

Он был судьбой

Гоним взашей.

И с ним бригада:

Три китайца,

Да двое хилых чувашей.

Мир здешний птицами кружился.

Над мальчиком

Взмывал-парил,

Когда Чугай с ним

Подружился

И в некий миг заговорил.

А мальчик

К лиственнице жался.

Глазами хлюпал и внимал.

На дядю он не обижался –

Он дядю недопонимал.

Его пугали поначалу

Строителей угрюмый вид,

Их худоба и одичалость...

И отойти он норовил.

Но постепенно, раз

За разом

Обжился с ними он.

И вот

Душою поборол свой разум

Чугая дядечкой зовет.

И сердце дрогнуло в Чугае,

Жестокости прервался круг.

Он, самого себя пугаясь,

Стал необычно нежным вдруг.

Перед чужим мальчонкой

Замер,

Глаз не сводя с его лица,

Видать, отцовскими глазами

Нежданно глянул на мальца.

Малыш наивен,

Свеж и ясен –

Мечта бездетных во плоти.

Бутон багульника –

Прекрасен -

Ему цвести, цвести, цвести...

Чугай,

Приняв судьбы крещенье,

От смерти

Был судьбой храним.

Ребенок - вправду очищенье –

Он очищал себя пред ним.

Он был и сам

Таким когда-то.

Тот миг рассветный

Не забыт.

Скупые праздничные даты

Ведут

В далекий детский быт.

Он загрустил

До исступленья.

Бамлаг...

А что там впереди?..

Идея самоискупленья

Нашла приют в его груди.

Борьба за жизнь -

Всему основа -

Мысль не нова, да и проста.

Чугай

К Христу вернулся снова, -

«Страдая» нового Христа.

И был Христос

Уже не пешкой –

Иначе быть и не могло.

И был отверженным,

В «хэбэшке»,

Побрит, пострижен наголо.

На лбу венец,

Но не из терна –

Из проволоки, что вилась

Вокруг бамлага

Стражем верным, -

Колючкой попросту звалась.

И был он гордым, непокорным.

И нес

С достоинством свой крест.

Стамеской,

Сделанный из корня –

Пример

Для бамовцев окрест.

Бесстрашно вызов фарисеям

Былым и нынешним бросал.

Упрямо

Зерна правды сеял,

Основы жизни потрясал.

И не смирялся

Перед кривдой,

Хоть знал,

Поскольку Бог еси, -

И предан будет вновь,

И придан

К гонимым вечно на Руси.

Закончив всеизгоя-Бога,

Чугай отдал его мальцу.

Парнишка

Осторожно трогал

Венец.

И гладил по лицу,

Чтоб

Навсегда запомнить это,

От окружающих тая...

В далекое лихое лето

Был мальчиком пытливым я.

Не автор. Нет!

Малец несчастный...

Страной не принятый герой,

Что миру зеков

Стал причастный

Судьбой и времени игрой.

***

Я был худой и угловатый,

Тоской душевной изможден.

Должно быть вправду

Виноватый,

Что был однажды я рожден.

Что мать моя –

Простая баба,

Отученная возражать,

Пред мужем

Проявляя слабость,

Могла работать да рожать.

Не ведая уловок хитрых,

Тащила груз свой на плечах…

Знать, оттого и был я хилым

От всех болезней детских

Чах.

Наследие нелегкой жизни,

Полуголодных злых годин.

Тогда

В моей большой отчизне

Я был заморыш не один.

Я был

Других ничуть не хуже,

Хоть часто без куска бывал.

Одетый

Мало-мальски в стужу,

Картошкой пузо набивал.

Чугай шутил:

- С таким ты брюхом

Впрямь на начальника похож.

С тобой

Держи востро, брат, ухо...

На кухню, вероятно, вхож...

Смотри -

Не вздумай только драться...

Но я перед Чугаем молк.

Я тщился в жизни разобраться.

И ничего понять не мог.

Надеясь

На счастливый случай,

Я в мыслях пугался своих:

Одни сидели за колючкой,

Другие охраняли их...

Себя на думы обрекая,

Хотел я сам познать вполне:

Кому? Зачем? - нужна такая

«Игра», неведомая мне.

Копируя поступки взрослых

(с кого мне брать пример?

с кого?),

Я в закуток сажал Барбоса

И с палкой охранял его.

- Да ты и впрямь, пацан,

Начальник

Лутавин, хмурясь, пробурчал.

Чугай смолчал.

Чугай печальный

Лишь головою покачал.

* * *

И снова

Он под сопкой длинной –

Ночами што ль она росла? –

Уступ лопатил над долиной,

Сбивая кожу на мослах.

Но чудно

Человек устроен -

Однообразию взамен,

Бок сопки каждодневно роя,

Он жаждал скорых перемен.

Художник -

Взгляд пытливый чаще

Бросал на заросли осин,

Где наверху из рыжей чащи

Скала вздымалась

В неба синь.

Казавшаяся поначалу

Природы горным божеством,

Она со временем серчала,

Свое справляла торжество.

Она над ним смеялась будто,

Шепча безумные слова.

И вырисовывалась смутно

На фоне неба голова.

И стал Чугай глядеть на сопку,

Стремясь безмерное объять.

И стал прикидывать –

Высоко,

Иль низко

На скале стоять.

И думать стал –

Коль срок положен,

Куда б судьбой ни занесло,

Сам над собой

Работать должен,

Свое шлифуя ремесло.

Он скульптор.

Был - и остается.

Засучит в деле рукава,

А ближе к делу - то, сдается,

Тут обстановка такова:

Чем гору рыть

В тоске руками

За годом год,

Что не спешат...

Готов,

Хоть Сталина из камня

Здесь вырубить –

Пусть разрешат.

Ваянье - практика, и, Боже,

Прости Чугаю моему

Надежду робкую: быть может

За это срок скостят ему.

Он сам себя

За сделку судит.

Копается в душевной мгле.

И раздвоился.

Как же будет:

Там... срок...

Здесь... Сталин... на скале?..

А если...

Нет! Он здесь на месте.

Он несомненно –

Должен быть!..

Чугай, не думая о мести,

Жизнь прежнюю

Не мог забыть.

А, может, верил: значит, надо

Внизу плутающий народ.

Над ним гранитная громада,

Всегда зовущая вперед.

И тяжело, и неторопко,

Рожденные в его мозгу,

Слова Любви тропили тропку,

Готовые сорваться с губ:

«Мы братья кровные Друг другу.

Мы граждане одной страны.

Нам совесть древняя порука,

Мы перед совестью равны.

Но разучились мыслить здраво,

Давно не ведаем того, -

Хозяин -

Ныне нами правит, -

Достоин нас... - а мы его...

В своей борьбе,

В своей работе –

В большом и в малом,

И во всем,

Бывает - напортачит кто-то,

А мы ответственность несем.

Ты не мудри -

Здесь чурке ясно

От Колымы и до Двины.

Пусть люди зоны

Не согласны -

Своей не чувствуют вины.

Кто горсть зерна,

Арбуз иль дыню

Тащил,

От всех стараясь скрыть,

В советский мир

Слова худые

О власти нес, вздымая

Прыть.

Они ворчат:

— виновен Сталин.

Ведь, если добрый, -

Отпусти...

Должно быть, он их

Красть заставил,

Иль «оппозицию» плести?..

Должно быть, он,

Творя законы,

Себе во вред их нарушал?..»

Чугай, с «юристами знакомый»,

Себя об этом вопрошал...

Законом сталинским наказан,

Теперь неважно - почему,

Чугай на сопке был обязан

Сработать памятник ему.

Он думал думу,

Он страшился...

Он мох с махоркою курил...

Он мучился... потом решился –

С напарником заговорил:

-Ты знаешь,

Есть одна забота,

Верней, мыслишка,

А за ней

Работа до седьмого пота

На тысячу почти что дней.

А точно чтоб,

Решим мы сами

Примерно с годик погодя –

Здесь из скалы,

Вот этой самой,

Хочу я вырубить вождя.

Давай спешить.

Нам надо, парень,

Железо вовремя ковать

Прикинуть замысел,

На пару,

И до конца

Обмозговать...

Лиро-эпическое отступление (взгляд в прошлое)

Россия.

Мать с печальным ликом.

Дух предков

С детства возлюбя,

Какой герой,

Какой великий

Однажды вызволил тебя

Из тьмы,

Врагом привитой лени,

Из пут навязанного зла?

Брела в слезах ты

По колени,

Свой воз немыслимый везла –

То бурлаком

Бескрайней Волгой,

То принимавшим казнь

Стрельцом.

Твой путь,

Томительный и долгий,

Увенчан Господа венцом.

Тебя к ногам татар бросала

Судьба...

Но злыдням вопреки

Ты вновь

Из праха воскресала,

Чертя орлиные круги.

И вновь

Спокойно жить мешали.

И вновь кому-то не спалось,

Чтоб поле русских

Взглядом шалым

Узреть хоть раз

Да привелось.

Тучнело поле смерти, боли –

Ему судьбой жиреть дано.

Ведь кровью стольких

Это поле

За дни былые вспоено.

На нем сыны твои, Россия,

В работе черной ли,

В бою

И хлеб насущный твой

Растили,

И славу ратную твою.

Они пути твои торили,

Взвалив на плечи

Груз годин.

Страной историю творили...

Но пожинал плоды один.

Всегда являлся

Сильный духом,

Люд увлекая за собой.

Он славой пользовался...

Дутой, подчас

Борьбу ведя с... судьбой.

И перед ним сгибали шеи,

Превозносили до небес,

Еще не ведая, -

Он шельма -

Не бог,

А тайный, мелкий бес...

И все же боль моя

И слабость,

Твой день

Судить я не берусь.

Я ощущаю сердцем сладость

В твоем далеком слове –

Русь.

И не сужу,

Что было в прошлом:

Ушли столетья на покой,

Когда «людишек»

Царь твой Грозный

Встряхнул державною рукой.

Тогда прехитрое боярство

Страну пыталось раздробить.

Так им ли верить?

Их бояться?

Им подчиняться?

Их любить?

В тени их прячась,

Для удобства

(да в Новограде,

не в Москве),

Стояло польское жидовство

С Борецкой Марфой во главе.

В ответ

Опричнина возникла,

Дабы в предательских

Домах

Соблазн кошера,

Тайну миквы

В сердцах повыжечь

И в умах...

И Мономах закон давал:

(его мы

ныне не приемлем)

«Придут жиды

На нашу землю,

Чтоб всяк их грабил,

Убивал...»

Сии дела вселяли ужас

Железной волею венца.

И все ж

Сменить казненных тут же

Шли инородцы

Без конца...

Столетья погрузились

В бездну.

Пришли иные времена.

Мечта сплотила

Многих бедных

И, сунув ноги в стремена,

Их от Карпат до океана

Промчала с боем на рысях.

И обновилась в неустанных

Сражениях Россия вся.

Их Ленин вел.

Накинув вожжи

На чувства,

И в суровый час

«... к врагу вставал

железа тверже...»,

О будущем страны печась.

Да где тут быть

К врагам гуманным –

Мир западный

И мы одни?..

Не манна сыпалась,

Не манна

На наши головы в те дни...

Сквозь тяжесть лет

И мук напрасность, -

Не сквозь

Магический кристалл –

Кусочек истины бесстрастной

Туманным контуром предстал.

Сибири

Бледные картины –

Калейдоскоп забытых дней.

Одно из сел земли родимой.

У церкви площадь.

И на ней

На сходке мужики галдели,

Шныряли из избы в избу,

Стремясь решить

На самом деле

Народа сирую судьбу.

Вздымались грудью

В буйстве шалом,

Орали хрипло вразнобой,

Кубыть, их что-то волновало,

Мешало быть самим собой.

Казалось -

Некто серый-серый

Меж ними тайно проходил.

И пахло серой.

Пахло серой

От, им растоптанных, кадил.

Бесстыдно

Пользовался златом

Казны.

И сеял зло идей.

И, кроя власть цареву Матом,

Стрелял в округе лебедей.

И зайцев,

Не в пример Мазаю,

По голове прикладом бил.

Потом повсюду забазарят –

Ну, шибко он зверье любил.

За ним вожди толпою жадно

(чему здесь только не бывать) –

Нас гнали «глупых и продажных»

Отцов и братьев убивать.

- Мол, где тут быть

К врагам гуманным,

Мир западный –

И мы одни.

Не манна сыпалась,

Не манна

На наши головы в те дни...

Как в сорок первом

В Подмосковье,

Когда решалось «быть»

В бою.

И мы опять платили кровью

За жизнь,

И будущность свою.

Ми счет страшенный вновь

Имеем

И, плача, платим – Не солгу.

Мы русские - мы не умеем

Быть у кого-либо в долгу.

Рождались мы

Под звуки маршей.

Наш Бог!

Ты нас благослови.

И замешались души наши

И на огне, и на крови...

Из мглы былые тени встали,

Чтоб власть имущим –

Как понять? –

«Да здравствует Товарищ Сталин!»

Сказать

И... кротко смерть принять.

Им повезло единоверцам.

Сказал.

И враз с трибуны слез...

А кто-то, надрывая сердце,

Валил под Магаданом лес.

Кормясь немыслимой едою

Казны имущество марал.

Сражался

Каждый день с бедою.

И каждодневно умирал...

Теперь

Легко казаться правым

Да обвинения плести.

Всеотрицания отрава

Теперь везде у нас в чести.

Мы нигилистами извечно

Слывем -

Почти им каждый был.

Но был же Сталин

Человечным?

Дочь, сыновей,

Жену

Любил?

Ведь были фото, бюсты были:

Девчушка, Сталин и цветы.

Мы их доныне не забыли

За днями нашей суеты.

Нам никуда – от них не деться.

Всю жизнь

Стоят в глазах они,

И звали ж

«счастливым детством»

В счастливые, Лихие дни

Потом однажды их не стало.

Но память,

Но память в стариках

Ещё жива:

Веселый Сталин

С чужим ребёнком на руках.

Но было.

Было и другое -

В нелегкой участи своей

Не видел Сталин по полгода

Своих:

И дочь, и сыновей.

Он твердо знал

Страна ... Россия

Теперь

Сплошной людской разор.

И Сталин, напрягая силы,

К ней обращал тяжелый взор.

Отныне будничные даты –

Дни нашей жизни

Потому

Мы, работяги и солдаты,

Принадлежать должны ему.

Одна для всех легла дорога

Рви жилы,

Словно конь гужи.

Отбрось ненужные тревоги.

Так жил мужик...

А что мужик?..

Забит до умопомраченья,

Подобно древнему рабу,

Он верил здесь

В предназначенье, -

Всевышним данную судьбу.

Он внятно видел -

Смерть косила

Людей в деревне наповал.

А хлеб насущный,

Взятый силой,

В казне эпштейновской

Сгнивал.

Он знал,

Кайлою яму роя,

Ложась

Под пышных флагов сень:

«Мы наш,

Мы новый мир построим,

Кто был ничем,

Тот станет всем...»

Работа -

Не было конца ей –

Просторно было ей тогда.

Словам же тесно...

К ним сердцами

Мы прикипели в те года.

Вождь слово рек.

И без предела

Нам слово на душу легло.

И было слово нашим делом.

И быть иначе не могло.

Работа.

Адская работа -

Нас загнала она в полон.

И обвинил с годами кто-то

Его в безжалости...

Да...

Он суровым был.

Не ведал жалость,

Когда вставали на пути.

Когда

Судьба страны решалась,

Он сына не посмел спасти

В урон стране.

Подумал... «Катин...»

Сказал же с болью пополам,

Чтоб

«... более не отвлекать –

не по государственным делам...»

Таким он был –

Сурово гордым,

Непримиримым до конца.

... А он, подчас,

Заметно горбясь,

Ходил по комнатам дворца.

А он сжигал себя

В сомненьях,

Что посещали по ночам.

И снова гневному гоненью

Предать кого-то намечал...

Потом диктаторство раздуют.

Осудят:

«Жил, закон поправ...»

А он сжигал себя

В раздумьях -

А может, в чем-то он неправ?

И в годы горьких испытаний

Когда поток кровавый лил,

И беды, и невзгоды

Сталин

С народом поровну делил.

Нам нелегко - ему не легче,

Хоть он не слышал

Гул пальбы,

Груз долгих лет

Взвалил на плечи

И нес тропой своей судьбы.

И, видимо,

Не без причины –

(по док. кино

сей факт знаком):

Он в сорок первом

Был мужчиной,

А в сорок пятом - стариком…

Войне плати, не возражая.

Война - она всегда война –

Кому есть мать,

Кому... чужая...

И Сталин выплатил сполна..

Пусть скажут

Многие меж нами, -

Он подавать себя умел:

Он покорял не орденами –

Не очень много их имел.

И пусть

Не думают пугаться –

Не сносят ныне головы,

Коль заикнутся

Про богатства,

Которых не было - увы:

Шинель солдатская

Да китель,

Почти заношенный до дыр.

Для непогоды плащ-накидка.

Для дела

Маршальский мундир.

Из мебели - простая койка,

Солдатским крытая сукном.

Плюс ко всему

В разрухе стойкой

Страна Советов за окном.

Как тяжелогруженый поезд, -

Сквозь искры, копоть,

Дым и шлак,

Сметая колебаний поросль,

Эпоха сталинская шла.

Слово к Руси

О, Русь, -

Жена с суровым ликом,

Боль по былому не таи.

Какой травою-повиликой

Пути засорены твои?

Какому ворогу презлому

Красу однажды отдала?

Молчит

Твое скупое слово.

Молчат

Твои колокола.

Был путь к тебе

Тяжел и долог –

Подруге жизни без венца...

Ко мне твои холмы и долы

Брели навстречу без конца.

Они бредут. Они устало

Свой укорачивают шаг.

И... опаленными устами

Припасть к моим губам

Спешат.

Уже вокруг дубы и вязы.

Туман над речкой голубой.

Я с миром отчим

Крепко связан

Нелегкой русскою судьбой.

Лачуги, пыльные дороги,

За лесом скудное жнивье,

Старик с внучонком

На пороге –

Извечно, Родина, твое.

Машин гуденье.

Дым их горький.

Над полем ветра волчий вой.

Слепая церковь на пригорке

С полуразрушенной главой.

Ее годами отлучали

От баб твоих и мужиков,

Живущих в суетной печали

У вдрызг разбитых

Большаков.

Они теперь креста

Не носят.

Они с религией - враги.

А тайно, робко Бога просят –

Мол, ежель есть,

Дык помоги...

Но не поможет

Сын им Божий

Мольбе неискренних речей?

Он сир и наг

И предан тоже,

И неизвестно - родом чей?

... Чернеют старые иконы,

Чернеет дверь...

И в Рай - узка.

На досках,

«Праведных» исконно

В глазах апостолов тоска.

Фольгою черные старухи

Прикрыли разрушений след.

Нет!

Не сойдет

На нищих духом

Любовь и святость

Древних лет.

Погас

Дрожащий лучик света –

Твоя надежда и... тщета.

Под крышей Ветхого

Завета Тебя ломает нищета.

Вокруг свирепствуют идеи,

Которым многие верны,

От той далекой Иудеи

До нищей Северной страны.

Народ безмолвно горе мерит,

Попавший некогда впросак.

А кто изъял народа веру,

Они сдирают с нас ясак.

Они жиреют год за годом

В краю враждебном,

Неродном.

Но, измываясь над народом,

Они забыли об одном:

Не защитит их

Над Россией

Однажды вознесенный кнут.

И зло,

Которое тут сеют,

Они когда-нибудь пожнут...

О, Русь -

Жена с суровым ликом,

С открытой

Русскою судьбой.

На горьком,

На твоем великом Пути

Я встречи ждал с тобой.

Тебе

(я помню жизнь свою) –

До зрелых лет

Представлен не был...

И вот,

Под хмурым Русским Небом,

На Красной площади стою.

Красная площадь

Сыны Руси - они любили

Твой дух,

О, русская земля.

Молясь богам твоим, рубили

Венцы московского кремля.

И он застыл, как монолит,

Сей кремль.

И площадь стала скоро

Для древних русских

Местом сборов,

Деяний важных и молитв.

Еще народ толкался шало

И у небес

Судьбы просил.

И площадь часто вопрошала:

«Доколе русских хватит сил?..»

Свой опыт обретя в бою,

Мужала Русь, разила ляха.

И грозная орда на плаху

Клонила голову свою.

Теснились наглые тевтоны,

Считала воинов Литва.

Над Волгой, Ладогой и Доном

Кружилась ранняя листва.

Среди окраинных полей

Уже скрывала нехристь

Беды.

И снова праздновал победу

Народ на площади своей.

Века спешили.

Отмечался

Великий путь моей страной.

И век шестнадцатый

Кончался,

На смену шел ему иной.

С ним

Пётр над Русью восходил

С нерусской бабой

Катериной.

Он,

Жизнь старинную отринув,

Порядок новый заводил.

В шутейство бесово

Пускался.

Сам пьян

И на руку тяжел.

Над Русью Флаг заполоскался

Отныне пестрый

И чужой.

Поскольку Пётр,

На дело жадный,

Хребет свой в тайности

Сгибал

Пред Князем Тьмы,

Когда державно

Окно в Европу прорубал.

Удар -

Сошлись на силу сила.

Судьба победу принесла.

...и нечисть

Хлынула в Россию.

И нет сей нечисти числа.

За нею лезла немчура –

Самцы высокородных сучек,

Которых,

Потому как лучше,

Подчас сменяли кучера.

Встал ростовщик

На месте голом,

И помогал. И... покорял.

Народ спивался

Год за годом,

На откуп отдан шинкарям.

Русь таяла в вечерней мгле,

Справляла

«праздник вырожденья».

И дух Европы,

Дух враждебный

Распространялся по земле.

Манерам прусским –

Шанцам-манцам

Учили люд,

Скрывавший грусть.

Вез Новиков

С каким-то Шварцем

Заразу черную на Русь.

Мир сделался и зол, и пуст

Лихого братства

Тайным сонмом.

И слово-ругань «фармазоны»

Слетело в грязь С народных уст.

Бесовство

В Петербурге было

И было в матушке – Москве.

Доселе время не избыло

Одну из величайших скверн –

Людей,

Вязавших Русь

К столбу,

Премудрецов

Из разночинных.

И древо

Черви источили –

Решили русскую судьбу.

Они без племени, без роду

Повыперли из всех щелей,

Свой принцип,

Именем народа

прикрывшись:

«Русских не жалей!..»

Залили ненависти яд

В сердца и души инородцев.

...Теперь, окрепшие уродцы,

Над нами, русскими, стоят...

Они на мир смотрели куце,

Себя лишь звали - «человек».

В крови

Народных революций

Ворочался двадцатый век.

Запалены вражды огни –

Русь посыпала темя прахом.

На тесной площади

Запахло

Горелой серою в те дни.

Вначале

Проба сил в полмеры

И... шабаш из конца в конец.

Народ обманутый,

Поверил

В Бронштейном выданный

Венец.

Он был в проекте - голубой,

Но красным

И пятиконечным

Однажды стал...

Ужель навечно?

России проклятой судьбой.

Знак Соломона нас венчает

Под пустословие речей.

А за его стоит плечами

Клеймо другое...

В шесть лучей.

И «старший брат»,

И «тайный брат»,

В нас неусыпно оком целя,

Ведет нас, русских,

К давней «цели»

Дорогой зла, а не добра.

Чтоб

Мы порядком новым жили,

Проводники его идей

В дороге нашей окружили

Подпольным множеством людей.

Мы лишние в своем дому.

Для них -

Чем меньше нас, тем лучше.

Мы кость им в горле.

Будет случай -

Нас изведут по одному.

Велит им это «Божье Слово».

Мы по словам «в раю живем».

«Гнет старый

Заменив на новый,

Увы, счастливыми слывём»

«Нам радость - власть,

А им - беда».

«Мы этим миром правим»,

Вроде.

Они, мол, «слуги» есть

Народа,

А мы им, знамо, «господа».

Взвалив на плечи

Службы бремя,

Они несут, несут его.

С застывшей болью

Смотрит время

На плод беспутства своего,

Народ молчит, в тисы зажат,

Да зрит,

Как смерть «чиновных»

Косит.

И кто погиб,

Иль умер после, -

На Красной площади лежат.

... Ни в пятом –

В нынешнем, зловещем,

На зрителя из темноты

Из репинской картины вещей

Прет сионизм, разинув рты...

...Хранят скелеты

Смерти страх,

Недобрым жадным крикам

Внемля.

Зубами вгрызлись

В нашу землю

Сквозь доски гроба,

Тлен

И прах...

Тень света на камнях алеет

Кривой улыбкой сатаны

Над мертвыми за мавзолеем

В стене,

Иль около стены.

Там от подобных им почет.

Там мимо

В красной дымке мглистой

Суровым,

Горьким любопытств'ом –

Река народная течет.

Сгорают дни

В ночах бессонных –

Еще нелегкий день прожит.

Над главным кладбищем

Масонов

Метель московская кружит.

И заметает след вчерашний,

Снег мокрый

Превращая в наст.

И бьют часы

На Спасской башне...

Неужто отпевают нас?

Часть вторая

Я собираю по крупицам

Далеких дней

И труд, и быт,

Где каждый день

Был нужной спицей...

Их свет и ныне не забыт.

Я принимаю за награду

Остатки памяти от встреч –

Свою

Измученную правду

От мглы забвенья уберечь.

А правде жизни

В раннем детстве

Учили взрослые меня.

Отцов суровое наследство

Досталось, в прошлое маня.

Оно всю жизнь зовет, -

Не скрою, -

В страну,

Что в дымке лет бела,

Где нелегко жилось порою,

Но вера, вера в нас жила.

Мы верили в сухие факты,

В романтику грядущих дней.

Мы спрашивали:

«будет как там

в той жизни?..»

И стремились к ней...

Легко понять ее хотели,

И, торопясь на свет из тьмы,

Чего-то в жизни проглядели,

Кого-то проглядели мы...

Так были «тайные»... иначе

Об этом думали тогда.

Казалось, ничего не знача

В борьбе идей,

Они года

Мечту растили и... таили –

России навязать права.

Они считали - или...

или...

Все остальное трын-трава.

* * *

В прекрасной

Солнечной Полтаве

В тридцатом горестном году

Жил тихий юноша Лутавин,

Стараясь быть не на виду.

В семье эсеровской Рожденный,

Родных и близких утерял.

Самоученьем изможденный,

Себя грядущему вверял.

Хоть в жизни

Многое не ведал,

Подчас

Простосердечным был.

И очень смутно помнил деда

Должно, нарочно позабыл.

(Себя от бед оберегая,

дед «стряпал» разные дела,

да и фамилия другая

у деда, кажется, была...)

Лугавин этому значенья

Не предавал.

Уж так велось...

Злых обстоятельств

Ли стеченье

Виновно в этом?

Иль «авось»?

Он рос в России –

Гость незваный, -

Горел «идейности» огнем.

И дух земли «обетованной»

Слегка повыветрился в нем.

Он с детских лет

До смерти самой

Нес памятью ужасный миг,

Когда оружием бряцая,

Пришла ЧеКа

И грудой книг

Устлала пол. Бюро взломала.

Порыла шмугки в сундуках...

Облив глаза тоски эмалью

Свет ламп

Качался на штыках.

Метался свет в прихожей,

В зале,

Пытаясь темень превозмочь.

В ту ночь

Отца и дядю взяли

И увели навечно в ночь...

На время опустилось в реку,

Растаяло в мужицкой мгле

Ученье Пинскнера о некой

Манящей, призрачной земле.

И юноша притих на время,

Чтоб незаметно

Жизнь влачить.

Он думал - неудачи бремя

Ему помогут облегчить

Смиренье мнимое

И слабость...

Прикидываясь хиляком,

Он,

С совестью своей поладив,

Стал с ней сотрудничать

Тайком.

И стал он

Беспризорным, бедным,

Средь множества других

Тогда.

За окнами гудел победно

Лихим набатом день труда.

Пора «гражданской»

Миновала.

Будь мирным дням

Безмерно рад.

Россия фениксом вставала

Из пепла горя и утрат.

И вместе с нею поднимался

Притворщик –

Видно по всему.

Должно, душою оклемался,

Уже прикинул - что к чему.

Уже познал,

Увы, - мир хрупок.

И честно верил лишь себе.

Пусть племя

Делится на группы,

Друг друга режущих

В борьбе.

Перед лицом проклятых гоев,

Что расплодились, будто тля

Оно сольется... И на горле,

На вражьем,

Стянется петля…

Тогда-то и возникло слепо

В бессонницу

Зовущих дней

Желание заняться лепкой,

Уйти в мир глины и... камней.

От неудач нелёгких, первых,

Они усилили азарт,

До простодушных

Детских «перлов»,

Которыми забит базар.

И в жестких буднях

Креп Лутавин –

Свой хлеб насущный

Добывал.

Подчас

В торговлишке лукавил

И в деле руку набивал.

И думал -

С дней рожденья в генах

Есть чувство желчности

К чужим.

И в расовый поверив гений,

Душою осуждал режим.

Но помня

Самых близких участь,

Своим надеждам возражал,

Разочаровывался, мучась...

В год прожитый –

На два мужал.

Шло время.

Стыл уже, как странник,

Год тридцать третий

У ворот.

Год

Нес подарок Евространам –

Забот и страха полный рот:

Германия под флагом смерти –

От танков

Леса даль в пыли.

В России

В дебрях кабинетов

Троцкисты заговор плели.

Не потому ли голод слабых

В деревнях –

Резал без затей.

И обезумевшие бабы

Съедали собственных детей.

И много прочего случалось

Оно сокрыто

До сих пор.

И над мужицкими плечами

Гулял зазубренный топор.

В те дни к Лугавину

Под вечер

Явился некто... Помолчал...

Пожалуй,

Пользу ждал от встречи,

И будущее намечал.

Шепнул:

- Я знал отца и дядю.

Сейчас

Раскол идет в стране.

Ты нам по духу.

Мы поладим.

Но быть преступно

В стороне.

Ты сын великого народа.

Его надежда и краса.

Ведь в людях

Главное - порода.

Все остальное - словеса.

Мы помним

Древние скрижали.

Мы, подчиняясь, служим им.

Как нам бы здесь

Ни возражали,

Мы вечны. Мы на том стоим.

Нам «Власть Советов»?

Пустословье.

И наши планы не просты:

На гробы гоев

К изголовью

Мы принесем свои цветы...

Мы завсегда у них в опале.

Смотри, не допусти просчет.

... А в ГэПэУ

Ночей не спали,

Подобных брали на учет.

(И там, и тут горели страстью

и знали только лишь свое.

И два колена рвались к власти

и рвали горло за нее...)

В ночах бумаги шелестели –

В них явки, лица и года...

И вырывали из постелей,

И уводили... навсегда.

И помешать

Никто не сможет,

Ни отвергая, ни любя.

Еще ты жив,

Но срок твой прожит.

Ты есть,

И, вроде, нет тебя…

Коль скрытно жил,

Во тьме плутая,

В семье был вражеской

Рожден –

Ты тоже враг.

... И взят Лугавин

И в ГэПэУ препровожден,

Чтоб под винтовкой,

Под наганом,

Спиною чуя жар свинца,

Идти

И встретиться с Чугаем

И с ним остаться до конца.

***

Они сошлись

В одной из тюрем,

Где их зачислили

В спецчасть.

Тюремной накормили тюрей

А ночью

В предрассветный час,

По пятеро согнав в колнну,

Их на вокзал –

Тут злись, – не злись –

Погнали,

Молча,

Под конвоем

И в спецвагонах повезли.

И день за днем,

И ночь за ночью,

В душе тая и гнев, и боль,

Они познали зло воочью,

Что было выдано судьбой.

Глава, которой могло и не быть

Их слишком много,

Сердцем лживых,

В моей России развелось,

Они нас тайно окружили,

На «пустоту» наводят лоск.

Словам недобрым,

Окаянным

Не тороплюсь

Душой внимать.

Не тороплюся то, что явно,

На веру сразу принимать.

Так было –

В школе нам вбивали

Программу в хилые умы,

Чтоб никогда не забывали

«Творцов» счастливой жизни

Мы.

Под гладкие

Начальства речи

Постиг я свет его идей –

Что самый добрый из людей

Их сын «великий,

человечий».

И путь сверяя по нему,

Мы встали на его дорогу.

Мы заменили Бога «богом»

На производстве и в дому.

Он много

Для народа значил.

Он над страною поднят был.

...А, может, было все иначе,

Да только кто-то

Позабыл...

Решив однажды переделать,

Мы развалили мир до дна.

Есть правда красных,

Правда белых.,

А истина - она одна.

Она стоит

В штанах холщовых

На «энтих»,

На путях стальных

За правдой Сталина,

Хрущева

И Брежнева,

И... остальных -

Они лежат

За мавзолеем,

С трибуны машут нам рукой.

...Не радуясь, не сожалея,

Я принимаю факт такой.

Я к истинам

Из лета в лето –

В закономерности! - спешу.

Высоким званием поэта

В минуты редкие дышу.

... Средь русских,

Истиной рожденных,

Поэт в России –

Тот Поэт,

Кем честно Русский мир воспет

«Униженных

и оскорбленных».

Под красным

Маленьким флажком,

Суровой правдою ведомый,

Живет он не в высотном доме,

Передвигается пешком.

Не спекулянт,

Не прохиндей,

Не спец словесного разбоя,

Он платит

Собственной судьбою

За горечь вызревших идей.

Поэт в России - есть

Пророк.

А Пушкин

Будущее видел,

И видел над собою рок

И бесовское ненавидел.

Когда в деяниях Петра

Архивы тайну приоткрыли,

Поэта подняла

Всекрылость,

Но ужасала боль утрат.

Победный меркнул

Фейерверк.

Полки клонили вниз

Знамена

И в тень сходили поименно.

И образ юности померк.

День отмирал, с оси смещен,

Листом опавшим, невесомым.

В тот день в Голландии

В масоны

Был Пётр (наивный) посвящен.

... И нечисть прижилась в дому.

Пришельцы злобу затаили.

Вдруг мысли сердце опалили,

И стало ясно,

Что к чему...

Но кто-то ревностно следил,

(и тайною покрыто это),

И беспощадно

Осудил

На гибель гойского поэта.

И он

В раздумьях зрелых лет –

Великий,

Дерзкий,

Неуемный

Встал

Под масонский пистолет,

Нацеленный

Рукой наемной...

... А Блок

Над отчим пепелищем

Стоял и правду постигал.

И после

В городе столичном

Скупал «Двенадцать»

И... сжигал.

Сквозь стыд души,

Сквозь «хлад ума»

Шагнул он

В мир свой изначальный.

В последний миг

Над ним печально

Склонилась истина сама...

И будет -

(никуда не денешь)

И в некий век,

И в некий миг

Опять откроются идеи

Рассказов тайных,

Тайных книг.

Учусь выуживать

Меж строчек

Сокрытое,

Чтоб сохранить

Скупую вязь

Былых пророчеств,

Непрочную прозрений нить.

... Год восемнадцатый.

Царицын.

Окопов штурм за валом вал.

Деникин с юга

Фронт прорвал -

Гражданской

Смытые страницы.

Взяты - Екатеринослав,

Орел, Ростов...

И под прицелом Москва.

И шашка офицера

Над миром славу вознесла.

Но нет.

Ее не будет,

Нет -

Победы, в небо вознесенной.

Вглядитесь в глубь –

Уже Сионом

Подкуплен генералитет.

А где на красных

Прет напасть,

Морзянки дробь –

На север в полночь:

«Примите меры –

Шлите помощь...

При-ми-те –

Город может пасть...»

В ответ

С глухой тоской в груди

Один другому

Молвил вскоре:

«В штабах засели паникеры

Метлой железною пройди!»

Промчались в круговерти

Годы -

Тачанок смертная езда.

Над краем

Вытоптанным, голым

Взошла колючая звезда.

Когда ж

На власти делать ренту

Пришла пора –

Возник союз:

Кожевник Лазарь,

С ним Лаврентий

Да полтора мильона плюс

И местечковых,

И портовых,

Повылезших из всех кустов,

Узе

На «подвиги» готовых,

Для занимания постов.

... Ночь канула.

И людям внове,

Что им открылось

В свете дня -

«...те Берия и Каганович,

однако

дальняя родня...»

К сему,

Чтоб пальцем в этом разе

Никто показывать не смел,

Не злобился,

Подчас не сглазил,

Их круг подать себя умел.

Любое дело было впрок им,

И вот -

Обласканный судьбой,

Стал первым... Сталин,

Дабы смог он

Прикрыть их

Ширмою - собой.

О! Как его повсюду славят.

И режут, режут русский люд.

И на него

Вину навалят:

«Мол, злобен горец был

И лют».

Напишут книги Рыбаковы,

Шатровы пьесы сочинят.

Умишком «задним»

Бестолково

Суд над эпохой учинят.

Охают вольно и невольно,

Вниманьем плотным

Окружив...

А у него

Грехов довольно

Своих -

Не надо и чужих...

Да - подтверждаю:

Было...

Было...

И думы, и дела его.

Страдая, сердце не забыло

В угоду чью-то ничего.

Не рабство,

Коим нам

Грозили,

Не труд,

Что Некто «воспевал»,

Когда «чудесного грузина»

В генсеки рекомендовал.

Сам Ленин ждал

Судьбы иной,

... Но шло

В сподвижниках броженье.

Ильич обманутый, больной

Был в Горки

Сослан окруженьем.

И, принимая ныне жизнь,

И на чужой звезде

Распятый,

Ищу я в жизни угол пятый

И говорю себе –

Держись!..

Не прославляю.

Не свищу.

И не сужу судом поэта.

А мне сдается, -

В жизни этой,

Я только истину ищу.

Часть третья

Чугай

Зреть бюст на сопке чаял.

Он взор к ней часто

Обращал.

Чугай Лугавина ночами

В свои задумки посвящал.

На нары перед ним садился.

Шептал:

- ... нам надо изваять...

Тот за идею ухватился,

Похоже, впрямь была своя?...

Прикинул –

Делать два-три года.

А после...

После пересуд.

Ведь за такое и свободу

Ему на блюдце поднесут.

Да за нее, душой радея,

Вгрызайся в камни,

Бей... круши...

Усач до фени,

Но на деле

Подчас

Все средства хороши...

* * *

Под сопкой

Камень стыл голимый.

Там глины

Не найдешь с огнем...

Они

Нашли в распадке глину,

В барак сносили

День за днем.

Присев у печки на кокурки –

Нелегок труд был

И не прост –

Лепили грубые фигурки

По грудь…, по пояс…,

В полный рост.

Толпа сопела, глазом метя

В комки,

Желая взять и смять:

- Чаво разводють сырость

Эфти?

В игрульки хоца...

Так их мать...

Лутавин, опасаясь драки,

На время лепку прекращал...

Чугай на реплики барака

Внимания не обращал...

А по утру кайла с лопатой.

Терпенье адское и труд –

Они их превратят

В горбатых,

И в пыль

Здоровье перетрут.

А после долгая работа

На нарах тесных

Перед сном.

И вновь

Поделки шли без счета –

По грудь и в профиль

В основном.

И выбран был

Один из прорвы.

Один

Из красной массы всей.

В своем величии суровом.

В своей

Единственной красе.

И был он впрямь

Сродни простому.

И гениален потому.

И был в себе себя достоин.

И лишь покамест одному

Чугаю

Виден в глине этой.

К нему

По жизни шел Чугай.

С ним будут связаны

Полсвета:

Скала, дорога

И тайга.

И на скале,

Над краем поднят,

Вождь,

Жизнь отдав

Большой Страде,

Здесь будет звать

Народ на подвиг

И в ратном деле,

И в труде.

Девяносто первый (экскурс в будущее)

Да, были дни пахать и сеять.

Сегодня в избах молотьба

Идет по матушке – Расее...

О, жизнь!

О, страшная судьба!

Ты приоткрыла окон ставни

Капризом царственной руки.

И мы сегодня в прошлом,

Давнем

Живем наветам вопреки.

Не для того ль,

Чтоб им прельститься,

Жалея - вот не сберегли,

Чтоб

Перевертыши-партийцы

На нас теперь свалить могли

Свою бездарность, неуменье

И жадность наглую свою.

И ничего мы не имеем

В отцовско-дедовском краю.

Иной был пахарем,

Иные

Бросали в почву семена

И зла, и зависти.

И ныне

На нас лежит одна вина.

Платить

Одну должны мы плату

Возмездию - И я...

И он...

Один, - живущий на зарплату,

Другой, - укравший триллион.

Одной преступною веревкой

Повязаны мы с древних пор:

И я –

Его противник робкий.

И вор,

Вздымающий топор.

Так инородцы, теша жажду,

Закусывали удила.

И Сталин их казнил однажды

За их недобрые дела.

Но внуки осужденных

Живы -

У глупых умными слывут.

С фальшивым именем,

С фальшивым

Нутром -

Они средь нас живут.

И нас они считают

Быдлом -

Рабами в нашей же стране.

Такое есть,

Такое было

По нашей собственной вине.

Ещё Хрущев к словам был чуткий

(обвисли уши под лапшой)

Плясал под тайные их: дудки,

Хотя считал,

Что сам большой.

Он, раб душой.

Вождю старался

Угодным быть –

Елозил, льстил...

Зато на мертвом отыгрался,

За гениальность отомстил.

По принципу –

Пусть наших знают –

Задержку должен наверстать.

Так льва погибшего

Пинает

Осёл,

Дабы героем стать.

О Брежневе и речь не стоит

Вести –

Чурак был Чураком.

В Кремле,

Известно, - на постое,

Сидел под бабьим каблуком

Под каблуком

Мадамы Гольдберг...

Потом Андропов Ильича

Сменил

Но.... кагэбэшник-айсберг

Жил скромно.

Не рубил с плеча.

Шел в коммунизм

С другими в ногу...

Молился лишь на диамат...

Он шахматист,

Ходов на много

Глядел вперед - готовил мат,

Чтоб диссидентов

Через сито

Враз пропустить

И... обвинить,

..Загнать по тюрьмам

На отсидку,

И в шайки их объединить.

И в этом

Цель была прямая –

Втравить их

В нынешний разбой,

Руками нашими ломая

Наш Дом,

Где жили мы с тобой.

Он напоследок Горбача

Поднес нам хитро

И негрубо,

Когда предшественник

Дал дуба...

И Маркса - Ленина свеча

Погасла, зачадив квартиру

(терпи измену и... молчи).

Генсек же западному миру

Раздал

Отмычки и ключи.

А перед этим на мгновенье

Иуда президентом стал.

И вот

Цепи распались звенья.

И Судный час

Для нас настал.

Тогда за тайною завесой

В столице Северной страны

Увяло царство

Мелких бесов,

Родилось царство сатаны...

И это будет. А пока

Идет

Лишь девяносто первый.

Он нам испытывает нервы,

Разминкой пробует бока.

Предав отчизну в некий час,

Еще с экранов

Смотрит Горби...

За ним Борис

Довольно-гордый

Возник, упитанно лучась.

Он выплывает из глубин,

Предателя с дороги гонит.

Губами страшными Горгоны

Бросает слово в мир:

- Убий!..

Во имя западных идей.

И русских бьет

Коварно в спину.

Сам черемис наполовину,

Наполовину иудей...

... Он думает,

Легко в века

Бросает клич свой

С башни танка

И спекулянтам,

И путанкам...

Так некогда с броневика

Бросал в толпу бродяг слова

Картавый рыжий человечек.

От слов тех Больше полувека

У нас кружится голова...

О, век двадцатый –

Хитрый,

Злой -

Фарс жутковатый,

Подлость драмы,

Где вместо

Праздников с дарами

Дымятся угли под золой.

Глава, которой могло и не быть (продолжение)

Я помню дней своих исток –

Стремнины бурные и плесы.

В ночи вагонные колеса

Стучат в рассвет:

- Вла-ди-

вос-ток...

Я этот город покидал,

Не ставший

Ни родным, ни близким.

Героям ставя обелиски,

Он много в жизни повидал.

Он много в жизни пережил.

Внимал жаргонам

И наречьям.

Здесь мой отец

На Черной речке

Когда-то

В кавполку служил.

Конец двадцатых

Грозных лет,

Еще дрожащих от фугаса.

Огнем звезды,

Давно погасшей,

До нас дошел

Их жесткий свет.

Быть может, город потому

Меня манил

К далеким сопкам.

Он из лучей фонарных

Соткан,

Возник в тумане и в дыму.

И я к нему прижал уста.

Но я

Не стал в него влюбленным...

Хоть от Причала

До Мильонной

Пообошел его места.

И на путях

Подъездных стыл,

На пирсе

И на переходе...

... В порту

Грузились пароходы.

Был вид их

Горек и постыл.

Они однажды вдаль ушли.

В чужие волны завернулись.

Они ушли

И не вернулись

К причалам

Ждавшей их земли.

И город враз осиротел,

Хотя не знал еще об этом.

Не знал, -

Чужою мечен метой,

Пропахнет

Непотребством тел.

Погрязнет

В ханжестве словес,

Из сердца прошлое изгонит.

Годами теша глупый гонор,

Утратит свой престиж и вес.

Так будет нужно сатане –

И кто-то

И на самом деле

Считает жителей

И делит...

И пишет… «текел » на стене…

Я этот город покидал

На скором поезде

В субботу.

Его для нас

В цехах сработал

Трудолюбивейший Дедал.

И мы - Икары всех времен –

Куда-то мчимся поневоле.

Порой

Сжигаем крылья в поле

Под шелест Чуждых нам знамен.

Гудя, проносится во мгле

Наш поезд фирменный «Россия».

Мы много горького вкусили

На нашей суетной земле.

Скитаемся из края в край.

Самосознания не ищем.

В кулак

На перегонах свищем,

И ждем -

Вот, вот объявят рай.

Нам столько

Долгих трудных лет

Его прихода обещали.

Мы силы тратили. Нищали.

Наш

Заносило пылью

След.

Но в море,

В поле и в забой

Нас посылавшим

Словом строгим

Мы верили.

Мы их в дороге

Несли портреты над собой.

Они,

Сменившие вождей,

Спеша,

Друг друга поносили.

Мы вслед за ними голосили,

Поддавшись

Треску их идей.

И мы отвыкли рассуждать.

Нас,

Правя на своем точиле,

И думать даже отучили...

Чего

От нас таких вот

Ждать?

Мы удобрение для тех,

Кто нам торопится на смену.

Еще мы думаем надменно

О них

Под гул своих утех.

А час-то наш давно пробил.

Истек

Единый

И заветный...

Прислушайся –

В тиши рассветной

Уже нам Ангел протрубил.

Гудит гудок.

С ним в день иной

По сонным сопкам

Скачет эхо.

Проеханная жизни веха

Осталась в дымке т спиной.

Растаял город, невесом –

Приморский,

Нашенский,

Далекий...

И солнце

Вагонным гулким колесом.

За окнами знакомый вид:

Избушки на просторах синих.

Быт

Полунищенской России

Сдавить мне сердце

Норовит.

В купе две бабы и мужик

С их радостью

И с их бедою.

С простой Крестьянскою едою

(коль есть еда, о чем тужить?..)

Обычный путевой уют.

Соседей добрые обличья.

Мне

Их бесхитростные притчи

Теперь покоя не дают...

... В столице Родины, в ЦК

Руководителем отдела

Работал некто...

Знать, имелась

В верхах «мохнатая рука».

И, значит, - добрый кабинет,

Не кабинет,

Считай, палата.

Всегда приличная зарплата –

Бумажек шорох,

Звон монет.

Да санаторий каждый год,

Хотя здоров несокрушимо.

Да персональная машина.

Да персональный «огород» -

На южном направленье дача.

Еще

«Кремлёвка» ко всему.

Уж если шла к кому удача,

Вы понимайте, -

Шла к нему.

Он в доме жил

Большом, высотном,

Который сталинским зовут.

В добротном доме,

Словно сонном,

Простые люди не живут.

Для нас

Хрущева малоклетки –

Хотим мы их, иль не хотим...

Что до наград

За пятилетки -

Был телу вес их ощутим.

Хоть планы

И не выполнялись –

Теряли уголь и руду

И планы

Без конца менялись

Напоминали чехарду.

Вот так он жил...

Из всей родни

Его лишь мать еще устало

Век в деревеньке коротала,

Вела безрадостные дни.

Прийдя в избушку с похорон,

Где с мужем старым

Распростилась,

Она в былое возвратилась

Под рвущий душу

Хрип ворон.

Почудилось:

Отцовский дом,

Косилка,

Лобогрейка,

Грабли –

С годами здесь

Мужичье-бабьим

Тяжелым нажито трудом.

Народ, известно,

Слово «быть»

Всегда осмысленно решает.

...Но есть такое,

И мешает...

А... не избыть

И... не забыть...

Должно, и страхи те прошли.

Но прочно в памяти засело:

Однажды

Ясным днем весенним

В деревню красные пришли.

Качался крик –

Язык распух.

Не враз

Обскажешь и словами.

Кружился, плыл над головами

Хозяйский плач

И птичий пух.

И Вайнгер –

Красный комиссар

В казенной

Кожаной тужурке

В своей обыденности жуткой

Над этим скопом нависал.

Он говорил (слова важны)

«Людскую делая породу,

Равенство

Мы несем народам -

Все бедняками быть должны».

... Теперь грядущее темно.

И мать

На жизнь смотрела сиро.

И в город

Перебралась к сыну –

Он звал ее к себе давно.

Она в квартире –

В сердце страх.

Нарком, знать, жил

В таких хоромах.

Должно, под полом

Захоронен

Хозяев прежних старый прах.

Она на даче...

Боже мой,

В колхозе их

Хозяйство меньше.

Ей, удивленной,

Онемевшей,

Не породниться бы

С тюрьмой?..

Так жалко дома своего.

А сын уехал на работу.

А у нее одна забота –

Ей страшно,

Страшно за него.

Сидит на лавочке во тьме,

Вконец замучена, несчастна,

К богатой даче

Не причастна,

Опаску точит на уме...

И после сыну говорит:

«Заснуть пытаюсь...

И не спится.

Душа

Среди шкафов теснится,

Отныне птицей не парит.

Тоскливым ветром

День продут.

Кубыть

Не будет сна и ночью.

Боюсь я за тебя, сыночек –

А ежли красные придут?!.»

... Он много значил,

Человек,

И в сложной жизни

И в постылой?

Когда и кровь уже остыла,

И на земле

Двадцатый век...

Когда к делящей мир меже

Припал душою обнаженной?

Уже в моей России жены

Живут полвека без мужей.

Их мужики остались в том

Сороковом

Невозвратимом.

Их

Как преступников

Скрутили

И отвезли

В казенный дом.

Они не ведали - за что

Им эта выпала кручина?

Коль настоящую причину

И ныне мало знает кто...

... А власть над ними

Пришлый род

Забрал.

И не спускает глаза.

Пускает кровь им

Раз за разом,

Чтоб в трепете

Держать народ...

В то время давнее печаль

В сердца их русские

Вселилась.

Сам Бог им дал

Свою немилость

И многих

С плахой повенчал.

А жены ждут... А жены ждут...

Они еще свиданий просят.

И в тюрьмы

Хлеб засохший носят.

А дни идут...

А дни идут...

Который день свиданий нет.

И дома малые ребята.

Жизнь

На кресте судьбы распята,

И стал немилым белый свет.

Хоть руки впору наложить –

Самой избавиться от ада...

Но только надо,

Только надо

Детей растить

И, значит,… жить.

И жизнь вернется на круги,

Где от надежд одни руины...

И в них

Судьба Поповой Нины,

И судьбы тысячей других.

Ей по несчастию сестра

При встрече

Поделилась... с риском:

«... похоже... ваше... на

Урицкой пальто -

я видела вчера...»

(В тюрьме скрывали,

коль убьют,

но люди знали их порядок, -

в комиссионке денег ради

несчастных вещи продают...)

Враз сердце дало перебой...

И от земли враждебной

Вскоре

Она уедет в дальний город,

Детишек малых

Взяв с собой...

Часть четвертая

Благословенными да будут

Мечта и труд –

Сей жизни суть.

И пусть они хорошим людям

Открытий радости несут.

И день за днем,

И век за веком

Бьет снежный ветер в грудь...

И пусть

Земля ждет встречи

С человеком.

И человек... выходит в путь.

На том пути -

Я с детства помню -

Жизнь

Добрым делалась трудом:

Трудом

Ложились в землю зерна.

Валился лес,

Рубился дом,

И мылось золото...

Но, что бы

Не совершалось в куче дел,

А по обычаю простому

Вначале робился задел.

Присев

В распадке на лесину,

Мужик задумчиво курил.

И был убогий он и сирый.

И сам с собою говорил:

С годами

Тяжелей работа.

А надо делать...

Посему

На труд его

Даст сверху кто-то

Благословение ему...

В душе,

Кормя собой сомненья,

Худую поросль зло рубя,

К чужим прислушиваясь

Мненьям.

В конце же, слушаясь себя,

Я отношусь к работе

Строже.

И, превращенья претерпев,

Хотя и поздно –

Все же,

Все же

Начать я думаю запев:

Да, не имеет мысль предела.

Ты, - сверху,

Кто Ты есть,

Прости - Дай силы

До конца мне дело

Без грубых срывов довести...

* * *

Чугай стоял

На склоне сопки,

Костром багряным озарен.

Над лесом солнце невысоко

Висело рыбьим пузырем.

Вокруг скалы

Бродил Лутавин,

Мотая разговора нить:

узе мы туг

навес поставим –

от снега

инструмент хранить...»

Уже положено начало.

И каждый о конце гадал.

К тому ж

И гражданин-начальник

Свое добро, кажись, им дал.

Взяв на себя о них заботу,

Он их присутствие

Терпел.

Освободил их от работы –

Делов, мол, хватит им теперь.

Бугру велел учет особый

Вести.

И... чтобы не мешать.

А чем займутся эти оба,

Ему, а не бугру решать.

Начальник тот

В уме прикинул,

Сколь будет он

За бюст иметь.

Его ль обманут на мякине...

Пускай не бронза

И не медь.

Пускай гранит –

И камню рады.

Он весь за этот… за почин...

Удача - значит жди награды.

К тому же

И повысят чин.

А неудача - не завоет.

Тут арифметика проста:

Скалу взорвут.

А эти двое?

Побег...

И в землю без креста.

Чугай не мог

Не знать об этом,

Хотя не мог обрисовать.

Он шел к Лутавину

С ответом –

Есть жизнь,

И надо рисковать.

- Мы трудности с тобой

Осилим –

Они нам

Встретятся в пути...

Им лагерники

Вслед косились…

И через желчность

Им пройти.

Толпа не любит,

Чтоб из массы

Над нею кто-то вырастал.

И только тем,

Кто носит маску,

Сооружает пьедестал.

Но час пробьет,

И развенчает,

Сойдясь на узкой на тропе.

Чугай с Лугавиным

Смолчали...

И вызов бросили толпе.

Так день был начат

Самый первый

Их многомесячной страды,

Где все держалось

Лишь на нервах.

И где недолго до беды...

Где горечь прошлого,

Страданья

И боль, что сжалася в груди,

Неясность,

Страхи ожиданья –

Однажды будут... позади.

А впереди ручьями пота

Тяжелый шаг тяжелых дней.

Легко сказать –

Начать работу.

Продолжить –

Это потрудней.

Они сарайчик сгоношили

На сопке

Рядом со скалой.

Гвоздями горбыли прошили,

Как полотно хэбэ иглой.

У входа притулили сени.

Внутри

Сложили печь в углу.

Обили старым толем стены,

А у окошка на полу

Площадку сделали из бревен,

Чтоб груз ее не «прогинал»,

Поскольку

Встанет с балкой вровень

Из глины бюст-оригинал.

Бюст оный в толчее барачной

Чугай сработал

День за днем!

И постарался.

И удачно

Он выразил идеи в нем:

Идеи власти и движенья...

Чугай их

Сердцем понимал,

Когда подчас в изнеможенье

Себе в ночной тиши внимал –

Решал -

Должна семья большая

Держаться на отце одном,

А то сыны, себе ж мешая,

Порушат мир в дому родном.

Он думал:

«Бюст на сопке встанет.

И о его, глядишь, судьбе,

Случится - прочитает

Сталин

И призовет его к себе.

И, может, вспомнит...

Может, вспомнит

Бой под Царицыном в степи,

Где мчался с саблей

Красный конник

И беляков рубил в цепи.

И несомненно Сталин скажет,

Вспять повернувший

Ход годин:

- Конноармеец?..

И под стражей?..

Хороший скульптор?..

Не один...

Канавы скульпторы копают?

Ведут дорогу?..

Почему

Не по-хозяйски поступают?

Дорогу делать есть кому...

И он, Чугай, тогда доложит.

Он должен это доложить.

Он в это дело душу вложит –

Для этого стремился жить.

Вождю

Расскажет скуповато –

Рассказ, быть может,

И не нов -

«Их много там невиноватых

И нужных Родине сынов.

Нет!

Он врагом народа не был

(он для народа жить горазд).

Но здесь ему

С овчинку небо

Уже казалось, и не раз...

И все равно,

Не веря в гибель,

Он верил фактам вопреки –

И в это верили другие

(быть может,

верить им с руки).

Мол, Сталин

Кем-то там обманут.

Народ любовь ему дарит.

Недобрым словом

Будь помянут,

Кто лишь недоброе творит.

Об этом планы и заботы. –

Он ждал,

Конец с концом сводя...»

Об этом

Думая в работе,

Корпел над обликом вождя.

Взяв за основу первослепок,

Не отступил он от черты,

Где повторяется все слепо.

Бюст принял верные черты:

В глазах

Теченье дум застыло –

Познать бы, что они таят.

И вытянут назад затылок.

И к людям вниз

Направлен взгляд.

И весь

Вперед он устремился,

Упрямо голову нагнув.

Чай, к людям широко шагнув,

В последний миг

Остановился.

И каждый, молча, зрит его...

А там,

На сани бюст поставив,

Они его к скале доставят –

Земле упорства своего.

И вновь настырно и упрямо,

Спеша за четким ходом дней,

Пунктирную сколотят раму,

Чтоб точки наносить по ней

На рябь скалы...

И сколотили.

И к сопке, стывшей на ветру,

С надеждой новой,

С новой силой

Однажды вышли поутру.

Еще в хребтах,

В багровой бездне,

В морозном сжиженном дыму

Лежало солнце желто-белым

Молочным кругом.

И к нему

Тянулись сопки языками

Вкусить и света, и тепла...

Вдали пятном маячил камень.

И жизнь текла,

И не текла.

И жизнь вокруг

Печально-строго

Таилась в синей полумгле

На не призретой ныне Богом,

Врагами проклятой земле.

Но будет многое забыто,

Коль ты останешься живой,

И будни лагерного быта,

И твой барак,

И твой конвой,

Лишь

Будут помниться годами

Бычок,

Что найден невзначай,

С друзьями

Краткое свиданье,

Тепло костра

Да крепкий чай.

Не дьявольски лихое бремя –

Возлягут на душу года.

И ты душой

Восславишь время –

Ты обреченным

Был тогда.

Но бесу,

Бесу не поддался.

Но душу чистой сохранил.

Ты в трудный час

Собой остался,

Христа в душе не уронил.

И темень таяла. И соком

Сочилось света молоко.

Свет проявлял сарайчик,

Сопку

И двух угрюмых мужиков,

Отвыкших от хорошей пищи

И от других былых вещей,

Работу знающих, .

Жилище

Да вкус

Пустых нечастых щей.

Те мужики - один Лутавин,

Другой Чугай –

Они сам-друг

Творили дело, не лукавя,

С отдачей и души, и рук.

Жердяк рубили

Подле бровки –

Тянули на скалу леса.

Конец с концом

Срастив веревки,

Накручивали пояса.

О деле скупо говорили,

Губами двигая едва.

А там присели - «покурили».

А там привстали оба-два.

На миг

Взглянули друг на друга.

И подошел к скале Чугай.

И стихла ближняя округа.

И смолк

Далекий птичий грай.

Кувалда,

Лом,

Кайла,

Зубило

Себя означат иногда.

Но туг

В гранит скалы врубились

И не оставили следа.

Хотя он был –

Чуть видный глазу –

Каленый,

Острый клюв кайлы

Лишь поцарапал,

Лишь погладил

Поверхность жесткую скалы.

И снова долбанул. И только

Царапиной наметил круг.

Долбать же надо было

Столько, -

Приопустились руки вдруг.

И приуныл в тиши Лутавин.

И рядом, молча, сел Чугай.

Казалось,

Крепкий дух оставил

Моих героев. И тайга

Со всех сторон

К ним подступила,

Недружелюбье затаив.

Лихой стены лихая сила

Уже взяла в объятья их.

Бежать -

Не за полушку сгинешь –

Тайга сурова, словно рок.

И захотел,

Да не покинешь

Бамлаг,

Пока не кончишь срок...

Через - работу - путь отсюда

Домой,

Коль выпадет судьба

И час настанет.

А покуда

Пустым мечтаниям - «труба».

Пусть

Сотрясают воздух звуки –

Они остынут, отпарят.

Глаза боятся. Ну а руки

Любой и всякий труд творят.

Чугай на пальцы

Жадно дунул.

Ругнулся...

И сказал:

- Подъем!..

Лутавин тихо думу думал

О сокровенном... О своем...

И снова сжал Чугай руками

Гладь черня –

Аж на пальцах сок.

Он верил –

Долбит капля камень,

Чтоб

Превратить его в песок.

Он верил...

И удар кувалдой.

Он верил...

И опять удар.

Он верил -

В жизни кривда с правдой

Сошлись.

Нашествия угар

Окутал горы как туманом.

Но зорко человек глядит.

Царят над миром

Смерть с обманом.

А правда, правда победит.

Не так ли в ожиданье боя

Он, сжавшийся,

Стремился в бой

Схлестнуться,

Словно бы с собою,

С нелегкой

Собственной судьбой.

Своим рукам себя вверяя,

Он замирал перед броском.

И дрогнула скала, теряя

Кусок ненужный за куском.

Осколки брызнули, иль слезы,

Снег прожигая до земли

На склоне сопки,

Где березы

Снега-метели замели.

Снега.

Они от сопки к сопке

Легли покровом до весны.

Они питали землю соком,

Природе навевали сны.

Снега.

То ласково, то хмуро

Распадками

Под вешний гуд

Они потом к отцу-Амуру

Ручьями шустрыми сбегут.

Пока же

Вдоль речного русла

Вилась поземкой кутерьма.

Землею нашенскою, русской

Шла-надвигалася зима.

Который день

В седом таежье

Чугай с Лутавиным опять,

От холода угрюмо ежась,

Топтали снег за пядью пядь.

На чураки в лесу пилили

Махины лиственничных туш.

Костры палили - Печь топили –

Растапливали льдинки душ:

И,

Без конца в скалу врубаясь,

Прижавшись

К каменным бокам,

Поверили –

Скала рябая

Уже подвластна их рукам.

И били,

били,

били,

били

И наутычку,

И сплеча.

Кувалдой грузной по зубилу,

По всей округе грохоча.

Кайлой по граням раз

за разом...

И тут же -

Толстый лом в зазор...

Порою от ударов разум

Мутился.

И безумно взор

Бродил над сопкой

В дали синей,

Должно пытался в том краю

Узреть далекую Россию,

Отчизну милую свою.

Кончался день,

Согнув в поклоне

Заката хилые лучи.

Кривых гольцов

Пожухли склоны.

И,

В руки власть заполучив

И мглы мешок

Взвалив на плечи,

И путь скрывая в сизой мгле,

Самодовольный, грубый вечер

Побрел упрямо по земле.

Побрел...

Ему навстречь торопко

Через валежник, буерак

Каменотесы узкой тропкой

Заторопилися в барак.

Они прошли от сопки к зоне

Глухим распадком по прямой.

В уют задышливо-казенный

Они прошли к себе домой...

... И год прошел –

Зима да лето –

С ветрами,

Грозами,

Пургой.

Пришел - ушел. И... нет.

А следом -

На смену катится другой.

... И он пройдет,

Не мечен метой,

Бедой души не опоив.

Года проходят незаметно,

Когда чужие - не свои.

О, как легко мы их считаем

И провожаем от крыльца...

А для Лугавина с Чугаем

Зима тянулась без конца.

Она со сбитыми руками

И обмороженным лицом

Стучалась головою в камень,

Чтоб камень сделать

Дум венцом.

Зима топталась под скалою.

И, ожиданьям вопреки,

Пусть покрывались

Дни золою,

Терзаний тлели огоньки –

И крались, крались

К ним сомненья:

Чуть ошибись –

Жизнь псу под хвост...

А в зоне главное –

Терпенье.

... «Молчи, Чугай!

Коль впрягся в воз».

Лутавин психовал порою.

Считал?.. напрасен

Тяжкий труд...

И на горе,

И под горою

Здоровье камни перетрут.

А пересуд с освобожденьем?

Навряд ли их дождемся мы...

Теперь зима.

Куда ты денешь

Себя от холода зимы?..

Твое с тобой –

И недомолвки

Бугра...

И мат,

И взгляд косой.

Всегда несытая шамовка.

Полураздет,

Полубосой.

И душу рвущая беседа,

И прозябание в тени.

И слово горькое соседа:

«Молчи, Лутавин,

Воз тяни...

Не нами сроблены наветы.

Но наши в деле имена.

И если

Зеки есть на свете,

Не наша, кореш, ли вина?

Ведь мы

Перед судьбою оба

Здесь на открытой полосе...

Напрасно обвиняешь в злобе,

Ты для меня

Такой, как все.

А коли ты себя считаешь

Способным мною помыкать,

Ты где-то в облаках

Витаешь.

Могу и... дюже

Навтыкать...»

Лугавин вспыхивал берестой.

Он знал -

Судьба их сторожит.

В ее делах

Не все так просто.

В ее душе

Зима пуржит.

Но время правит

В мире этом.

Устав с людей ясак взимать,

Ушла зима...

... Промчалось лето...

И снова грянула... зима.

* * *

Я снова в детство

Возвращаюсь,

Оцениваю и сужу...

Вокруг

Забытых лет вращаюсь,

Искателем в тайге брожу.

Я снова вспоминаю тропы –

Они меня

Полвека ждут.

Зовут.

Шаги мои торопят,

Меня по прошлому ведут.

Я вижу, горем опаленный,

Мой мир в суровые года.

Себя

Мальчишкой несмышленым –

Я возле зоны жил тогда.

В отцовской Телогрейке ватной

И старых ичигах его

Я шастал к зоне

И обратно.

И не боялся ничего.

Быв бамовцам

Приемным сыном,

Стоял я часто в их рядах...

И рос.

И набирался силы

В тех,

Детством розовых,

Годах.

А розовость

Не от цветенья.

Она, похоже, от крови...

Качались над бамлагом тени

И ненависти,

И любви.

И шла дорога

Метр за метром.

За метром метр

Тащилась вдаль.

Меж сопок,

Вылизанных ветром,

Сшивала расстоянья сталь.

Чтоб на себя

Принять громадой

Зерно и уголь,

И свинец.

Да мало ли чего и надо

Возить нам

Из конца в конец.

Приказом пятилеток первых,

В работе греясь добела,

Та магистраль

Железным нервом

Моей лихой страны была.

И без нее в тайге,

В степи ли

Не подниматься городам...

В рельс

Зеки намертво вцепились

Руками.

И по их следам

Тащились зоны

В стоне, в гуде

И страшный

Избывали суд

Не шпалы, чудилось,

А люди

На слабых спинах

Путь несут.

Они сурово и угрюмо

Идут по детству моему.

Ворочают, как глыбы, думы,

Не открывая никому.

По одному идут,

По двое

В мою тяжелую строку.

И зябнут спины у конвоя.

И пальцы тянутся к курку...

Я снова

В детство возвращаюсь,

Оцениваю и сужу.

Вокруг забытых лет

Вращаюсь,

В тайге по памяти брожу.

В те дни

Твердил Чугай порой мне,

От скальных крошек

Полуслеп:

«Закончим...

Встанет вождь –

Бессонный...

Считай, недаром ели хлеб.

Валила смертная усталость,

Мы, хлопчик, не поддались ей.

Считай,

Здесь нами след оставлен

В твоей тайге, в душе твоей...»

Я вспоминаю. Вспоминаю.

Я спотыкаюсь на бегу.

Я снова в детство окунаюсь,

Всего припомнить не могу.

Взъярилась память.

Нанизала

События на стержень лет.

В трясине детства увязала.

Увязла...

Затерялся след.

Но все равно забыть не может

В тоске

По лучшим дням иным

Свой страшный час –

Он мною прожит,

И равнозначен остальным.

* * *

Он шел, мальчишечка,

Вдоль пади.

Он ронж нахохленных пугал.

По наледи скользил и падал.

И поднимался.

И шагал.

Он мимо зоны шел к Чугаю.

Был путь привычен,

Недалек.

Скрипел-пружинил

Под ногами

Снег-белотроп,

Что наземь лег.

Он вспоминал:

«... Тут пятна света,

Там черные провалы мглы,

Торчат

Скалистой глыбы этой

Сплошные грани и углы.

Наверно, оспою изрыто,

Иль смерчем, -

Смял скалу и... стих.

А в ней черты лица сокрыты,

И нужно высвободить их...

Мы жизнью созданы работать.

Работай, хлопче,

Не ленись...»

Вбивал в башку ему лонись

Чугай,

Охваченный заботой.

Он рассуждал,

Вернее - спорил

С тем давним скульптором...

С собой...

«... здесь людям вождь

предстанет скоро,

зовущий и на труд,

и в бой...»

... Глядишь -

Знакомый мальчик странный,

Чугаю близкий одному,

Пока еще углы и грани.

И мастер надобен ему...

И стыл закат,

От ветра зябок.

Ну, пусть не ветра –

Хиуска...

Там наливался страхом

Рябчик,

Почуяв дуло у виска.

Здесь

Заяц трясся под березой,

Считал -

А сколько жить еще:..

Цедя из глаз скупые слезы,

Дрожа щетиной белых щек.

В ту пору Хмырь –

Мужик казенный

Стоял с винтовкой на посту.

Оберегал бамлага зону.

Служака был.

И за версту

По-рысьи видел

И по-совьи,

Глазами по кустам мечась.

Знать, ждал чего-то...

А от сопки

Чугай

Шел к зоне в тот же час.

Хмырь углядел –

В кустах мелькнуло...

«Там скрылся зек?..»

И постовой

Поднял безжалостное дуло

На малыша...

И он его

Свалил бы,

Коль Чугай мальчишку,

Спеша спасти ценой любой,

В канаву

Без раздумий лишних

Не сшиб

И не прикрыл собой...

Пришел начальник.

Разобрался.

Сказал Чугаю:

- Не шуметь...

А Хмырь

Без грамоты остался,

Он так хотел ее иметь.

Он мальчугана-губошлепа

Причислил к сорту «нелюдей».

Он мать родную бы

Расшлепал

За «торжество» чужих идей.

Забитых в «мозги»

Несравненным

Начальством на политчасах...

Теперь

Я знаю людям цену,

Я взвесил годы на весах.

И ничему не удивился.

И ты мне,

Время,

Не перечь.

Я тоже, может, в мир явился

Мир на сомнения обречь.

Но это в будущем...

А в прошлом - Бамлаг.

Таежные места.

Где жить порою было тошно,

Зато душа была чиста.

* * *

Чугай всю ночь

В жару метался,

Сорвавшийся

В болезни ров.

И убедить себя пытался:

Он не болеет,

Он здоров –

Не ноет к непогоде рана.

Бодр духом.

Телом невесом...

Чугай под утро,

Как ни странно,

Забылся...

Погрузился в сон:

Приснилось –

Он по двум жердочкам

В ночи над пропастью идет.

Зыбка под ним опоры точка.

Спасенье или гибель ждет:

Неведомо...

Но есть надежда –

Он доберется до земли.

Как тяжела на нем одежда.

Еще шажок...

А там - замри!..

Постой немного!

Снова двигай! –

Шажок...

Затем еще шажок...

И вера в жизнь

От мига к мигу.

И страха подлого ожог.

И - ах! - рука

Из тьмы провала

Мост хилый

Рвет из-под ноги.

Чугай вцепился

В покрывало

И крикнул хрипло:

- Помоги...

Терялся крик,

Дробясь об стены.

О выступ терся моховой.

Под печкой глох,

Где жил бесценный,

Их полюбивший, домовой...

Чугай себя

Встревожил криком.

Встал.

Осмотрелся - никого.

Он тишь дверным

Наполнил скрипом,

Себя пугая самого.

Ступил из зоны за ворота,

Оставив стражу

Млеть в тепле.

Пропал в кустах

За поворотом.

Распадком двинулся к скале.

Он шел -

Над ним звезда лучилась.

Он шел тропой , как по меже.

Он думал:

«Что-то там случилось –

Скребутся кошки на душе...»

Родившись,

Мысль взбодрила, чтобы

Его поднять... по мере сил...

И он к скале через чащобы

Хлынцой по снегу затрусил.

* * *

Лутавин, на помосте стоя,

Сердчишко злобой горяча,

Вздымал кувалду над собою

И бил по голове сплеча.

Плясала тень

На склоне синем.

От крошек

Мир в глазах рябил.

Лугавин

В ярости бессильной

По голове кувалдой бил.

Блестели щеки –

Пот иль слезы?

Куржак махрился за спиной.

Лугавин

В сумасшедшей позе

Плясал над каменной стеной.

...Он вспоминал

Отца и дядю.

Он, плача, видел жизнь свою,

По воле «старших»

Ставшей адом

В чужом неласковом краю.

Этапы. Лагерные зоны.

Весь подневольный труд

В глуши,

Жестокий,

Нудный быт казенный –

Противу сердца и души...

Он не любил «Его»,

Чьим словом

Вставала из руин земля.

Желал царю! удела злого,

«Ему» - Живому - из Кремля.

Но был Живой недосягаем.

Шагало время тяжело. '

А в камне...

да!

Он осязаем.

На нем сорвет Лутавин зло.

Он голову без промедленья

Проучит...

Он покажет ей...

Лутавин к камню озлобленье

Таил - пригрел

В душе своей.

Но он до времени таился.

Открыть себя - какой резон?

Он двоедушием томился.

И вдруг -

Затмился горизонт.

И вдруг -

«Спасение» забылось.

Он мелкой злобой осажден.

В нем себялюбие забилось.

Он

Чувством личным побежден.

Ослепший в древнем мщеньи

Яром,

Спешит

Он подлый бунт продлить:

«Сейчас испорчу бюст ударом,

Чтоб на Чугая все свалить».

... Да!

С непочтеньем относился

К скале, что станет головой.

... Да!

На вождя давно косился.

И вслух ругал.

И не впервой...

Давно Лутавин факт имеет –

И собирался донести...

Одним

«Вождя» с Чугаем

«Склеет»

Заходом...

Господи, прости.

Закон отцов суров и краток:

Идеи ради не щади

Ни мать,

Ни сына

И ни брата.

И к цели - падай - да иди!

Ты - избранный

Судьбой и богом –

Не русским. Нет!

Родным - своим.

И голос он услышал строгий:

«Мы вечны.

Мы на том стоим.

Кто служит нам,

Того мы ценим.

И позволяем рабски жить.

А прочих

В жертву нашей цели –

В фундамент мира

Положить...»

Такое, люди, думать надо,

Давно просчитано во всем...

А для Чугая припасен

Был вариант иного склада.

... Когда поземка на скале

Играла их одеждой рваной,

Толпа ворчала:

- Хитрованы.

Мы мерзнем, а они в тепле.

- Подумашь - бюс...

Орлом летаешь.

Срубил - и на порог отца...

- А тут катушку помотаешь

Дык от начала до конца.

И потому-то

В дымке-вате,

Надвинувшейся на крыльцо,

Какой-то скользкий

Хитровато

Дыхнул Лутавину в лицо.

- Пахан сказал –

Замри и слушай -

Не будем разводить речей,

Ты Усачу отрубишь уши,

Пусть впредь

Не слушат стукачей.

Угодно будет

Нам - народу.

А коль не сделашь –

Видит бог –

Получишь, нет ли

Ты свободу,

А пику, - крест, -

Получишь в бок...

Все это высказал Лутавин.

Он гнал слова наперебой,

Когда Чугай его поставил,

Подняв с колен

Перед собой.

Враз

Озарилась ясным светом

Их скрытой жизни полоса,

Хотя не думалось об этом

Ни день назад, ни полчаса.

... Чугай

Прямил тропу вдоль сопки.

Сохатым вспахивал снега.

Нежданно у скалы высокой

Качнулась дальняя тайга.

Чугай споткнулся на бегу:

-Да ты?..

Убью… К едрене фене...

Лутавин сполз и на колени

Перед Чугаем встал в снегу.

Чугай Лутавина померил

Глазами –

Словно отрубил.

Но я Лутавину не верил

И по-ребячьи не любил.

Я понимал -

Он, впрямь, мне чуждый.

Живет,

Меж сильными мечась.

Должно быть,

Сердцем детским чуял:

«... Хиляк... - обманет

В трудный час».

Опять тащилась

Жизнь по кругу,

Справляла таинство свое,

Под мужиков глухую ругань

Работой полнясь до краев.

Опять

С рассвета до заката

В обрямках зековских

Пестры

На сопке голой и покатой

Герои наши жгли костры.

Хрипя вгрызались

В скальник стылый –

Тесали контуры лица.

И,

Наступая с фронта, с тыла,

Гранит рубили без конца.

Казалось,

День и ночь мешались –

Несли то морок, то мороз...

Насколько

Глыба сокращалась –

Настолько

Бюст объемно рос.

А вместе с ним

Под стук каменьев,

Слетавших вниз

Из гнезд своих,

Росло ваятелей уменье.

И то, что в душах жило их –

Добро и зло...

Оно извечно

Давалось жизнью неспроста.

И теплилось сперва

Как свечка

Пред горьким образом Христа,

Оно росло

И проявлялось.

И тайна, явью становясь,

Подчас

В свободных снах являлась,

Налаживала робко связь.

Они работой жизнь решали.

Упорно шли

вперед...

Вперед...

В пути преграды сокрушали –

Должно быть,

Наступал черед.

Один, второй –

Кайлой, зубилом.

И каждый потом снег кропил.

Их время,

Время торопило.

Да и начальник торопил.

Начальник навещал их часто –

И зависал над их душой.

Он был глазастый и ушастый,

В своих делах

Мастак большой.

Он говорил порой Чугаю:

- Ну, много сделали?

Кажи...

Горшки не боги обжигают –

И я смогу,

Лишь прикажи.

Знать,

Он себя в спецы зачислил.

«А што? -

Решил Чугай тогда, -

Мы подведем,

Чтоб наши мысли

Он нам советовал всегда.

Вождя мы в профиль

Высекаем -

К дороге левою щекой.

А правой…

Там попорчен камень –

С той стороны он не такой.

Придет начальник,

Успокоит.

Хозяин -

Он решает сам...»

Бюст левой целою щекою

Предстал с дороги Их глазам.

С любого места, - Часть за частью

Он сторону одну... являл.

Сказал начальник:

- Ваше счастье... -,

Им, значит,

Милость объявлял.

Чугай смолчал.

В нем мысль бродила:

Задумки распахать целик.

Мысль

Выход в камне находила,

Который был и так двулик.

Должно - он, мастер,

Словно Фидий,

Познал ваянье до конца.

И в камне,

Словно в жизни видел

И свет, и тень,

И... два лица.

А на дворе

Декабрь отвьюжил.

Там за морозным январем –

Февраль

Ветрами снег утюжил.

Но вешним солнцем озарен,

Март снег сосал,

Слюну пуская.

Затем настали холода.

Скалы заледенели скаты.

И

Привалила к ним беда.

В письме следов

Чужую строчку

Лутавин как-то увидал.

Он позабыл об этом тотчас,

Видать значенья не придал.

Иль, может, думал –

Обойдется

Ну, зек прошел...

Ну, что с того...

Случиться

Худшему придется,

Узе коснется не его...

Другим -

Несчастью быть покорным.

Другим -

Влачить себя в тоске.

Над пропастью

Бездонно-горной

Висеть подчас на волоске.

Мы лишь себя оберегаем

(такие странные дела).

Уже Лугавина с Чугаем

Судьба, как рельсы, развела.

С косой старуха

Смотрит косо.

Жизнь чья-то –

Грошевая медь.

На полной скорости

С откоса

Кому-то поездом греметь.

Чугай,

Дотошный в каждом деле,

В раздумьях о добре и зле,

Тупой надрез ножом кудели

Найдет в веревочном узле.

Присядет.

Досмолит окурок.

Поймет, прикинув что к чему:

«Братва» рукой отпетых урок

Сюрприз готовила ему.

Он и другое понимает,

Сглотнуть пытаясь горя ком:

Кого-то здесь напоминает

Злой почерк –

Он ему знаком.

Враз память напряглась

И сникла.

И в миг прозренья своего

Во тьме лицо... Хмыря

Возникло -

Он понял - здесь не без него.

Хотя и мерзко мог

И гадко

Предметом

Для потехи стать.

Он скроет шаткую догадку –

Зачем

Бессмысленно болтать?

Во-первых:

Просто не докажет.

Слова же могут извратить.

И во-вторых,

Пожалуй, скажут:

Погибшего не возвратить.

Лутавин бил по камню смаху,

Себя к вершине привязав.

Лутавин в такт ударам

Ах-хал...

И щурил шалые глаза...

На голову взирал угрюмо,

Она вздымалась над скалой.

Захлестнутый тяжелой думой,

Срубал

Гранита верхний слой.

Тоска-червяк

Вгрызалась в душу

И ела-ела жизнь подряд...

Он задержался -

Ритм нарушил -

Видать, кончался сил заряд...

Кумекнул –

Раскисать опасно.

Решил судьбу упередить.

Ежеминутно, ежечасно

Он должен за собой следить.

Он должен выжить

Всем напастям

Назло -

Поскольку он рожден

Не для того,

Чтоб подлой властью

К скале был стылой

Пригвожден...

Не для того

Века нередко

Лизали зад, кому могли

Пра-пра-невидимые предки,

В колене корень берегли.

Несли огонь

Сквозь ночь потемок –

От тех

И вот... до этих пор...

Не для того,

Чтоб их потомок

Подставил шею под топор

Каких-то

Сталинских ежовых –

«Он» оплатил

Свободой мзду...

И верил... Верил...

Верил... снова

В лихую тайную звезду.

... Спеша ударить,

Он под вздох свой

Откинулся за край скулы

И замахнулся...

Но подошва

Скользнула

С выступа скалы.

Веревка... лопнула.

Он резко

Рванулся...

Край перил задел.

И жерди

подломились с треском.

И он

В провал их загудел...

Чугай

Бежал

С застывшим взглядом

К их

Разграничившей меже.

Ведь рядом же,

Лутавин, рядом,

Но не настичь его уже...

Чугай бежал.

Кричал беззвучно,

Беды сполна не осознав.

В глаза вплывали

Камни кучей.

Горела снега белизна.

Там под скалой

Лежал Лутавин

Червём, что поперек пути

Пополз...

И шиной был раздавлен...

И...

От судьбы хотел уйти.

Так, заблудившийся, -

Кругами

Бредет, покуда хватит сил...

Лутавин медленно ногами

Перебирал

И... пить просил...

На камнеломе, бело-черном,

Лежал он,

Снег примяв спиной.

Над ним вздымался

Бюст огромный:

Вождём -

Поднялся над страной.

Уже шагнул он

В день грядущий

К свершению своих идей...

Да, быть вождю –

Вперед идущим,

Ведущим за собой людей.

Пусть будет путь наш

Цельно-строгий,

Метелью огненной продут.

Погибнут слабые в дороге,

До цели сильные дойдут...

... Устал. Ослаб.

Ушел Лугавин.

Кого в несчастии винить?

Пришел начальник...

Акт составил.

И приказал похоронить.

Чугай на сопке вырыл яму.

Сломал сарайчик –

Сделал фоб.

Покрыл его пунктирной

Рамой,

А сверху навалил сугроб

Из сколотых обломков

Скальных,

Подобранных вокруг скалы.

... И зашагал

Наверх устало,

Сжимая черешок кайлы...

Чтоб завтра снова,

Сиротливым,

Сжигаемым надежд огнем,

Вгрызаться в камень

Терпеливо.

Без остановок

День за днем...

Он высек нос

И - твердо - губы.

И округлил копну волос.

Глазам предстал,

Покамест грубый,

Из глыбы вышедший колосс.

Как древний идол.

Первородцем

Он новый образ заявил.

Он преходящее уродство

Примером цельности явил.

Был в недосказанности

Строгим

Среди великих тайных дел.

... Чугай, творя,

Подрос немного.

На мир по-новому глядел.

В своем таланте

Утвердился.

И зря себе не возражал.

Чугай немного возгордился,

Чугай себя зауважал.

Но, вглядываясь

В бюст огромный,

Самодовольства смял венок.

Чугай почувствовал,

Он скромен,

Он мал, в пути он одинок.

И на судьбу он уповает.

И стынут на губах слова.

Провидит –

Зримо оживает,

Рождаясь к жизни, голова.

Так на глазах колосс

Менялся -

И в славном образе вставал...

Чугай отделкою занялся:

Подтачивал и шлифовал.

И снова он не спал ночами…

И снова потянулись дни.

Дела, дела - конец венчает,

Венцом. Тем дороги они.

Был Сталин явлен

Для «народа».

Начальству сдан...

А посему -

В обмен желанную свободу

Со справкой выдали ему.

Когда покой

Тревожат птицы,

Спеша себя от сна избыть,

Пошел Чугай

С «Вождём» проститься,

С ним

Без свидетелей побыть.

В немой тоске

Взошел на сопку –

Перед скалой

Пугливо встал:

Вождь над скалой

Стоял высоко,

Из камня в небо вырастал.

Какие в нем рождались

Думы?

В каких он далях

Воспарил?

Чугай Вождю

Внимал угрюмо

И сам с собою говорил:

«.... да, нас порою

мысли гложут,

спеша на свет,

уходят в тень.

...и день, как жизнь,

нелегкий, прожит,

- живой мосток

в грядущий день».

И думал он,

Во тьме плутая,

на повороте на крутом:

«... кто был

в ушедших днях Лугавин?

... кто сам он ныне... и потом?...

... кто Хмырь?

начальник?... и другие?...

кого он в мыслях помянул,

кто выжил здесь, а кто и сгинул –

бушлат из досок натянул...

о, люди!

ну какой же мерой

нас мерить?

в тьме устав кружить,

нам

дня нельзя прожить без веры,

мы без вождя

не можем жить...

приемля доброе и злое

на долгом жизненном пути,

по одному Его лишь слову

готовы и на смерть идти...

и не на смерть –

спеша упиться

лояльностью

к имущим власть,

готовы честью поступиться

и оправдать себя...

и всласть

поступком насладиться этим –

нам все доступно –

мы - умы...

и пусть

подчас в пророки метим,

но думать разучились мы...

так кто он есть,

коль мы считаем

Его и другом, и отцом?..»

Так мысленно

Гранит пытая,

Чугай стоял перед - Лицом.

Мрак ночи таял,

Словно не был

Над этой сопкой вековой.

А над державной головой

Горело нимбом

Солнце в небе.

Эпилог

Был дивно-сладок горний свет.

Душа полна

Тем грозным светом.

Так кто Он есть?

Я жду ответа.

Но мне,

увы,

ответа

И снова четко

Землю детства

Я зрю в упор – пядью пядь.

Таинственное это действо

Берёт в полон меня опять.

Опять, как прежде,

День мой давний

Мне в душу холодом дохнул.

Былая жизнь открыла

Ставни,

Чтоб я в разлуку заглянул:

Таёжный прииск в глухомани.

Отец в квартире у окна

Уже с повесткою в кармане...

Сидит.

Молчит.

... Идет война.

Она дорогою суровой

Идет сквозь кровь

И дымный чад.

Герои –

Невский и Суворов –

Еще в устах вождя звучат.

На нас

Глядит с портрета Сталин.

И, отвечая взгляду:

- «Есть!» -

Со скорбно сжатыми устами,

Уже он там отец...

Хоть здесь

Пьет

С матерью моей на пару

Разлуки горькое вино.

И говорит:

- Победа, паря,

За нами будет все равно!

... Отец с войны

Пришел усталый,

Огнем солдатским опален.

В чинёной

Гимнастерке старой,

Продут ветрами,

Пропылен.

Как лик медали

Первой самой,

С которой после он ходил.

И сам он

Носом и усами

На лик медальный походил.

Живут те образы и даты

Войны и мира,

В жизнь войдя, -

Солдат, похожий на вождя,

И вождь,

Похожий на солдата.

И мой знакомый жив еще.

Приняв повестку

За награду,

Чугай

В боях под Ленинградом

Врагу

Представил крупный счет.

Он даже чуть помолодел,

И строже стал...

И в буднях битвы,

Забыв житейские обиды,

Он сo страной,

Шинель надел.

И был отныне, как страна,

Ответствен повеленьем долга

С дней первых –

До последних долгих,

Пока не кончилась война...

Июль. День третий.

В час суровый,

В час надвигающихся мук,

Он слушал сталинское слово –

Мощь, обращенную к нему.

Он свято понял слово это,

Зовущее в нелегкий бой.

Он, верный Родины заветам,

Опять суровой жил борьбой.

Решившийся,

Печально строгий,

В военкомат в родном краю

Ходил и обивал пороги,

Чтоб

Встать с оружием в строю...

Он насмерть встал –

Назад ни шагу, -

Чтоб смыть «невольную вину»:

Его ослепшую отвагу

И грех

В гражданскую войну...

Плечо в плечо с ним рядом

Встали

Те многие,

С кем жизнь свела,

Поскольку знали:

Звал их Сталин

И Мать-Отчизна их звала.

Они сказали:

«Можно ль злиться

на прежнее, когда война...»

Они сказали подлым фрицам:

«Мы хуже знали времена.

Кому поклоны бить, подлюки?

колючке,

пуле

и штыку?!

Мы столько видели колючки, -

вам не приснится на веку.

Вы Западом кичливым жили,

чтоб честно дьяволу служить...

А мы на Запад ваш - «ложили»

и снова можем «положить».

Братишка,

друг,

забудь, кем был ты...

свободным по земле шагай...»

Они сказали, как пришили.

И с ними в бой

Пошел Чугай.

Тогда-то

При дверном заторе

Толпы,

Ронявшей ругань с губ,

Он встретил скульптора,

Который

Ему «помог» попасть в тайгу.

Они столкнулись на вокзале:

Один врага в боях крушил.

Другой

С застывшими глазами –

Убраться за Урал спешил.

Потом,

Когда придет победа,

Доносчик,

Тайный скрыв восторг,

Обратно в Ленинград

Поедет,

Чугай, быть может,

На восток...

Неужто все усилья даром?

И правда с кривдою равны?

Нет!

Десять сталинских ударов

Ведь что-то значат

Для страны.

Тогда

Твердить мы хором стали

За миллионом миллион –

В труде победа –

Значит - Сталин!

В бою победа –

Снова - он!..

Да, это было.

Было с нами –

Со мной, с тобой,

Иль с кем другим.

Мы имя Сталина и знамя

Несли сквозь ночь,

Огонь

И дым.

В душе живут - не меркнут

Годы.

Шумят хлеба. Гудит завод.

И вождь

С трибуны жестом твердым

Людей в грядущее зовет.

(А, может, просто посылает

как на заклание, тельца,

но русский

в Сталине желает

пророка видеть

и отца).

И русский в сутолоке буден

С вождем единство

Не забыл.

Когда-нибудь с годами,

Люди,

Откроется –

Вождь Духа - был!

... А тем годам уже иные

На смену шли, в себе неся

Иные чаянья.

И ныне,

Обманута Россия вся

Вставала на пути исканий,

Былое крыла, не ленясь.

И появились критиканы,

Отняли

Сталина у нас.

Они в загуле отрицанья

В угоду группировке той,

Что стала править,

Потрясали

Своею мстящей правотой.

Они

Со Сталиным квитались.

Когда-то «сталинцы»,

Они,

Днем нынешним живя,

Пытались

Перечеркнуть былые дни.

Чтоб позабыл

Любой и каждый

Властителя и дел, и дум...

Они решились...

И однажды

В злом пятьдесят седьмом

Году

Был взорван ими

Бюст гранитный,

(чтоб Вождь исчез

и пала мгла,

и даже память сохраниться

для будущего не смогла).

Ступив на новую дорогу,

Открыли мы в тоске потерь,

Мы не тому молились богу.

Кому молиться нам теперь?

В какие нам стучаться двери?

Какие славить имена?,

Коль сын отцу

Не должен верить,

Предав былые времена.

Но устояли в детском сердце

Слова Чугая наяву.

Не станет мальчик

Иноверцем...

Его из жизни я зову. –

…И прииск вдруг возник

«Заметный».

За деньги чей-то объектив

Поймал мгновенья

Мир заветный.

На сердце памятный мотив

Звучит в тиши.

И детства дым

Еще ветрами не развеян.

И путь судьбою не измерен

Пред ним наивным,

Молодым...

Он, мальчик, помнит –

«Тройки» были...

Магнитки были и... война.

Безжалостной,

Кровавой былью

Еще в глазах стоит она.

Горели и земля, и небо.

На части распадался век.

Войны и мира сложный ребус

Решал советский человек.

И вождь железною рукою

На смерть

И жизнь вздымал народ.

И вождь,

Не ведая покоя,

Твердил:

«Вперед!.. Вперед!.. Вперед!..»

Он будто знал,

Что остановка

России –

Гибельна в пути.

Сжав серп

И молот, и винтовку,

Мы только так должны идти.

Да,

Мальчик злое ненавидел.

Но правду высшую любя,

Не то в себе Его он видел,

Не то он видел в Нем себя.

Смешалось

«Завтра» и «сегодня»,

Застыло,

Словно бы конвой.

Судьба -

Таинственная сводня

Нас в узел завязала свой.

Доныне слышит мальчик этот

Вождя весомые слова.

Наполненная грозным светом,

Еще кружится голова.

Нет! он былое не отринул,

Сравнявшись возрастом

С отцом.

И сохранил себя доныне

Не разуверенным мальцом,

Поскольку

С прошлым не расстался,

В разгуле толков не сомлел.

Он верным памяти остался

И верным

Долгу и земле...

... В душе надежно,

Неустанно,

Как бог судьбы, тяжел и груб,

Живет

Скалистой глыбой Сталин,

Из камня вышедший по грудь.

(Исканьем Бога

занят автор.

Вождя виденье

мне дано.

Читатель,

думаешь не так ты,

и это мне не все равно).

... Мой русский дух -

Он с детских лет

Живет в душе неистребимо.

Мне время-память

Протрубила,

Смяв

Хрипы патефонных флейт.

Я воздухом тех дней дышал.

Жил ритмом

Тяжких пятилеток.

Однажды утром на рассвете

В шаги Державы

Вбил свой шаг.

Я знаю - много было зла.

Но было много и надежды.

Верней, стремительнее

Прежде

Телега жизни нас везла.

Жестокость грозного пути

Смягчили прожитые годы...

Передо мной крутые горы,

Куда спешили мы взойти!...

Социализм и коммунизм -

На деле словеса, не боле.

Продукты

Кабинетной воли

Для нас, прозревших, -

Архаизм.

Нас поманили ими вдруг, -

Рыбешек

Пестренькой наживкой.

Идеей голову вскружили,

Ввели

В залитый кровью круг...

Сегодня

Годы спят во мгле.

Но сердце

Дней тех не забыло.

Ведь было Государство.

Было.

Одно из сильных на земле.

И нам неважно,

Как тогда

Звалося государство,

В коем

Нам быть пришлось,

Не беспокоясь, -

Вдруг ожидает нас

Беда...

Не надо проклинать себя

И хаять Родину,

Где жили.

Мы песни верные сложили,

Не - явь,

Подчас - мечту любя.

И там

Для нас не звук пустой:

«Индустрия...

Война...

Победа!..»

А наши беды - наши беды,

А не болтливость

И застой.

Да! Можно прошлое забыть.

Отторгнуть

И возненавидеть.

И будущее не увидеть...

Не обрести,

Не полюбить.

Но из истории изъять

Нельзя ничто:

От жизни к смерти.

Судьбой страны –

Себя померьте,

Чтоб перед «новым» устоять.

Уроки прошлого храня,

Я в сердце

Чувствую усталость.

Она была.

Она осталась.

Знать,

Навсегда вошла в меня.

Бежит дорога между сопок,

Торопится из серой мглы...

А там,

Где Вождь стоял высоко,

Где в небе плавали орлы,

Легли под шпалы

Груды камня,

Рабочими плечами став,

Чтоб

На себе держать упрямо

В рассвет грохочущий

Состав.

А что народ?

На беды, стойкий, -

Он промахи Вождю простил.

Он,

Осудив тех лет жестокость,

По строгим будням

Загрустил.

Пусть,

Что потом ни говорится,

Но можно,

Если крепко жать,

Людей заставить покориться,

Но не заставить

Уважать.

Нет!

Память в людях не убита.

Дошли -

Сквозь цензорство оков –

Портреты Сталина в кабинах

Автобусов, грузовиков.

И хоть живет официозность

В недобрых чуждых головах,

Народ не принимает позу –

Он прост

В поступках и словах.

Закона пестрые заплатки

На одеяниях неся,

Народ нуждается в порядке

Уже во всем,

Для всех

И вся...

И,

Относясь к себе все строже

В часы раздумья своего,

Народ упрямо жизнь итожит:

«Как не хватает нам Его».

* * *

Но те двадцатые года...

Но незабытое начало...

Где русских

Без конца качало...

Тот мрак растаял навсегда.

А он - манил.

Куда? Зачем?

Кто нам за прошлое

Ответит?

Кто за косу

Ползучей смерти

Заплатит?

И когда?

И чем?

Года идут... Года идут...

Под звуки

Глинковского гимна.

А миллионы, что погибли,

Лежат

И страшной правды ждут.

Скажите нам - по чьей вине

Им гнить - любимым,

Вечножданным?..

Венец принявшим

Hа гражданской

На нескончаемой войне...

Они лежат на дне траншей.

А внуки Троцкого и...

Прочих

Тогда

Рядились под рабочих,

Теперь глядят

Из торгашей.

Здесь нет друзей.

Лишь «Мы» и «Вы» -

Извечные антагонисты,

Романтики и прагматисты –

Нас припечатал суд молвы.

И «Мы» и «Вы»

Стоим и ждем –

От пониманья удалились,

На злых и добрых

Разделились И жертвам

Тайный счет ведем.

Ну,

Кто же в этом виноват!..

Вы

Разбираться в том не стали.

Вы крикнули:

«Проклятье - Сталин...»

А прежде:

«Сталину - виват!..»

Вы не хотели погодить.

И, вашу чувствуя опору,

Уже готовы щелкоперы

Русь очернить и осудить.

Они-то правду извратят –

Сыны профессии продажной.

Они отцов охают даже –

Пусть

Только власти захотят.

Гнездится в душах их

Вражда:

Шумят газетные витии –

Что им до бед Земли-России

Она извечно им чужда.

Отринув честности обет,

Они поют тому,

Кто платит.

... Знать,

Потому и виноватят

Того,

Кто ими был воспет.

Да, виноват,

Но не один –

Не на пустом возник он

Месте.

Там были Алчущие мести

В преддверии лихих годин.

От магаданских стылых стен

До тех

Лефортовских застенков

Был Цедербаум,

Был Аптекман,

Был Розенфельд

И был Бронштейн...

Кто под бездумный

Бой свинца,

Однажды

Сбившись в злую стаю,

Считали –

Время их настало,

И время длится без конца.

Из Бунда в эРэСДэРэПэ

Шагнув

И оставаясь в Бунде,

Они пришли

И в наши будни –

Как будто - из купе в купе.

Вглядитесь в прошлое

Назад:

Там Каганович

Возле пульта,

Кормя словами

Пламя культа,

Стране передает азарт.

Выходит, нужен Сталин вам

Не вы ль ему

Кантаты пели.

Где надо,

Глохли и глупели

И вторили его словам.

Опять в стране моей

Разор.

Мы топчемся

На месте хило.

Мы вести узнаём плохие.

Мы пьем измену и позор.

Огонь божественный потух

То пламя

В нас не разгорится –

Убиты дети...

Царь с царицей...

Не нам ли днесь

Кричит петух...

Не мы ль,

Желая одного,

Поверили чужим наветам,

Чтоб стать

Свободным в мире этом.

Свободным?

Только от чего?..

От чести,

Совести,

Добра,

От нравственности,

От морали?

По землям,

Где мы умирали,

Грядет иная к нам пора...

Идет возмездие...

Идет. Развал в делах.

Людские жертвы...

Наш мир пронизан

Злом и желчью –

Какое «завтра» русских

Ждет?..

Кликушествуя и смеясь,

Мы с нашим прошлым

Расстаемся.

Но смех наш горек –

Остается

Незримая меж ними связь.

И в сердце

Робость мы храним,

Неужли подлость делать?

Скажем,

Сегодня Сталина измажем,

А там - другого оскверним?..

Чтоб

В гласность мнимую трубя,

Задуть былой морали свечи.

Скажи мне честно,

Человече,

Что ныне свято для тебя?!

Презрев

Старинных дней мечты,

Довольствуясь

Подачкой нищей,

Какую правду в жизни

Ищешь,

Какому делу служишь ты?...

Кого ты в сердце прописал?

Кому кадишь?

Кого ты славишь?

Кто для тебя

Средь сердцем слабых

Железный самый комиссар?

За ним

Ты и в огонь горазд.

А ежель

Вправду разобраться,

Так он же нас

Глупее, братцы,

И понаглей во много раз.

Побеспринципней.

Да к тому ж

Меняет часто идеалы:

То прославляет нам

Подвалы,

А то дворцы –

Лукавый муж.

... Уже трибун,

Что утверждал

Добро,

Сегодня - зло пророчит...

Уже лакей того порочит,

Кому всечасно угождал.

И мы за «новым Ильичом»

Шли в годы подлого застоя.

Его ругать,

Известно, стоит.

А мы, известно, ни при чем?...

Настырно жизнь свою творя,

Понять бы нам –

Ну кто мы с вами –

Машины для голосованья –

Принять спешим все

На «уря»...

В своей изменчивой судьбе

Мы неучи...

Не потому ли

Враги нам отливают «пули»,

А мы им верим как себе.

А после ищем, на кого

Свалить сей жизни

Прегрешенье,

Кто волевым бы

Смог решеньем

Исправить в добрый миг его...

И взмахом знающей руки

Послать нас и на...

Преступленье.

Но я хотел бы отступленье

Здесь сделать

Веку вопреки.

Грохочет гром –

Мы крестим лбы.

Затишье –

Мы Христа забыли.

И наши будни, наши были

Не есть ли парадокс

Судьбы.

Считалось –

Одряхлел генсек.

Впал в детство

На своем престоле.

И скоро воз из сухостоин

Нам наломает дровосек.

И ходят слухи –

Он «того».

И вызывает «охи», «ахи»...

А вот

Тибетские монахи

Молили Бога за него,

Поскольку знали,

Впредь война –

За новыми пойдет по свету.

И пожелает миром этим,

Отныне править сатана.

Так кто же нас

Теперь спасет?

Кто посулит в борьбе

Удачу?

Коль мы не сможем

Дать и сдачи

Тем,

Кто обиду нанесёт...

И мы открыли для себя,

Хоть чувства истинные

Прячем:

Мы тоже в мире

Много значим,

Страдая,

Мучаясь,

Любя.

Мы на дорожке беговой

Средь западных

И средь восточных.

Споткнемся и –

Сомнут, затопчут...

И будет, скажем, не впервой.

«Пусть трудно,

Отдыха не жди.

Нам счастье не дадут

На блюде», –

Так думали простые люди.

Так заставляли жить вожди.

Неумолим борьбы закон.

Неумолим закон движенья.

Победа -

Рядом с пораженьем,

И между ними жизни кон.

И на кон став по простоте,

В игре чужой,

Бесчеловечной,

Открыли мы:

Ничто не вечно.

Мы русские уже не те.

Да! Мы другие, чем вчера.

Мы знаем –

Душит нас блокада.

Мир разделен на баррикады.

И сделать выбор свой пора.

* * *

Нигде не снится

Столько снов,

Как в зимовье

Под ветра вздохи –

Осмысливание эпохи,

Поверка жизненных основ.

Но так ли страшен черт,

Увы,

Иль нам таким его малюют?

И, может, люди

Зря пасуют

Перед разгулами молвы.

Мне снился сон

В лесной глуши,

И хоть разгадан он

И прожит,

Он вновь и вновь

Покой тревожит

Моих и сердца и души.

... Москва.

Конец восьмидесятых,

Начало девяностых лет.

Башмак

Левацких демократов

Впечатывает в души след.

Митрополит из Зарубежья

Предупреждает: быть беде.

А мы не поняли, невежды.

Слова кругами по воде

Исчезли...

Мы себе играем

В их игры,

Погрузясь в туман.

Мы их в Советы выбираем,

Не видя будущий обман.

И мы,

Ища свободы много,

Вдруг узнаем

Их «правды» яд!

За спинами сих демагогов

Сион с Америкой стоят.

Не будем удивляться всуе,

Не в этом главная беда.

А в том:

Генсек наш «твист» танцует,

А в дудку дуют «господа».

И надо ли давать награды

За путь назад,

А не вперед –

Вчера

Создал себе преграды,

Сегодня штурмом их берет.

И в прорубь

Подлою рукою,

Нас бросили - слепых котят,

И льётся

Наша кровь рекою,

И наши головы летят.

... Итак,

Мне снился русский сон:

Кремль сверху,

С птичьего полета.

Толпа в слепом круговороте

Гигантским кружит колесом.

Тут сквернословят,

Там крадут.

Торгуют водкою цыгане.

Блудницы с голыми ногами:

Плати деньгу и...

Разведут.

За ними

Весь в «металле» хлыщ,

Сусальной ниткою расшитый.

И пошловатый,

И фальшивый –

Впрямь

Новостей московских

Прыщ.

Впрямь слово «Фальшина»,

Когда

На избирателей вещает –

Им горы, реки обещает.

А что обманет - не беда.

А дальше демократ с «бичом»

Трещат

О собственных свободах.

Кубло жует,

Галдит и ходит,

И выясняет - «что почем...»

Спешат барышники,

Снуют

На улицах кремлевских,

Стольных.

Торгуются

На древних стогнах –

Мою Россию продают.

И к Горбачеву я иду

(ведь это сон,

где все доступно).

И говорю:

- Так жить преступно.

И надо бы кончать беду.

А он:

- Да, все они в тени.

Не можно

Усмирить «оралов».

А я:

- Погоны генерала...

И эМВэДэ мне подчини...

И, торопясь,

В мундир я влез.

И в кремль

Спешит моя бригада,

Дабы воров

И прочих гадов

Отправить на работу в лес.

И вот

Вступаю я в ЦК...

И Яковлева там встречаю:

- Билет на стол!...

И замечаю:

Приподнялась его рука.

И вороненый пистолет

В мои глаза –

Зрачок уставил.

Какую жизнь

Мне Бог оставил?

Секунду... Две...

Иль много лет...

И я выхватываю свой.

Стреляю...

Вы мой сон

Глядите.

И чувства гнева оживите,

Ведь подстрекатель-то

Живой.

... Они нас поняли давно,

Затюканных,

Наивно-шалых.

Вот нам

Понять бы не мешало:

Что в жизни этой

Нам дано?

Вот нам бы

Разобраться в них.

В последней схватке

Приобняться...

Чтоб разобраться

В снах своих,

Которые

Давно не снятся...

И Горбачев,

Себя кляня

За то,

Что сделал ферзем пешку,

Встает из-за стола

Поспешно

И тоже

Целится в меня.

А я кричу сквозь сон

С трудом:

- На стол!..

А он:

- Билет?.. О, Боже...

- Нет, пистолет.

С билетом - позже.

Предатель,

Будешь под судом.

И в дверь

(пером не описать):

- Товарищ Сталин,

Заходите.

Вновь ГКО

Нам учредите –

Пора Отечество спасать...

Но в мире –

Там, где я живу,

Теперь виденье мне иное.

«Начать» мог

«Мышленье» больное,

Кто мечен бесом наяву:

Генсек в ермолке –

Президент

Застыл

Перед «стеною плача».

Так что он

Для России значит,

«Моссада» тайный резидент?

* * *

Я вглядываюсь

В сложный век,

В нагроможденье лет,

Дистанций –

Здесь Сталин

Верхняя субстанция,

Не просто Русский Человек.

И мы поверили в него;

В сей сгусток волевой идеи.

Он, словно, жрец.

За всех радея,

Явил нам наше божество.

И были бронза и гранит –

Фетиш

Для слов и поклоненья.

Он -

В будущее устремленье,

Мечта,

Что тайну тайн хранит.

Он Символ Времени,

Он Икс,

Он Будущее...

Ждет за дверью.

Руси апостол,

Бич неверья,

Монаршья власть,

Идея-фикс.

Россия,

Он в твоих умах,

В твоих сердцах,

Тебя достойный.

Был твой Ведический,

Духовный

И Вождь,

И тайный Патриарх.

Он сам - Георгий.

В смертный бой

Вступивший

С дьявольскою силой.

Навечно

Спаяна Россия

С его неистовой судьбой.

Еще не стих тот ураган.

Народ терзают зло-напасти.

И живы

Рвущиеся к власти.

И... несть числа

Его врагам.

Как ненавидим ими он –

Для них нет хуже человека:

Он - Сталин

В мире на полвека

Притормозил в пути Сион.

А нас от дедов до внучат

Загнал в «ликбез»,

Чтоб мы листали

Букварь.

И по складам читали:

«мы не ра-бы –

pa-бы мол-чат…»

О... -

Это «гриша; вина,

теперь

Не знать ему прощенья,

Одни

Пылают жаждой мщенья.

Другим заплачено сполна.

Они нам вешают лапшу,

Погрязшим в пьянстве

Идиотам.

Пронзенный змей

Глядит с киота.

И я…

О Сталине пишу.

Я в детстве,

Молча, перед ним

Стоял на сопке

Грустно-строгий.

Благоговейно камень трогал,

Высоким образом храним.

И там

Чугая в стылый час

Я снова видел под скалою.

Оно живет во мне – Былое,

В мое Грядущее стучась.

... Нас в бой

Вожди ведут всегда

Путем,

Который нам неведом:

Мол, перевесится победой

Народа страшная беда.

Нас контролируют в пути

Спецы, не избранные нами.

Нам чуждое

Всучили знамя,

И мы должны? под ним идти...

Вновь воскрешается кумир:

Зиновьев,

Каменев,

Бухарин -

С их бундовскими потрохами,

С их злобой

На славянский мир.

И Троцкий -

Засланный палач -

Из тьмы явил Сиона «лико...»

Доныне на Руси Великой

Крестьянский,

Сирый слышен плач.

Мы знаем:

Бедствие нас ждет.

В родной стране

На «тропке узкой».

Наш Сталин - повод.

Вновь на русских

Враг в наступление идет.

... Хитер был азиат,

Удал.

Сражаясь с властью

Интерсбродной,

Он партию

Из масс народных –

Национальную

Создал.

И с ней «ретивых»

Укротил.

Процессом

Схватку подытожил.

А корешки не уничтожил –

Их тайный рост

Не прекратил.

И вот Союз,

Что креп в боях,

Скрепленный кровью

Наших дедов,

Трещит по швам...

(его здесь делят,

чтоб враг был ...

при своих паях)

И шовинисты всех мастей

Шакалами

И зло, и живо

Россию-матерь

Окружили

И - рвут на множество

Частей...

А в пир чумной

Втравили их

Москва - и жулики, и воры –

И Петербург... –

Содом с Гоморрой –

Предатели среди своих.

Когда в двенадцатом дома

Москвы

Французом полонились,

То русские не поленились

Столицу сжечь...

И нам ума?

Не занимать

Чтоб заявить:

«Бес по России ныне катит.

Неужто

Духу нам не хватит –

Змею в пути остановить?..»

Девяносто третий (экскурс в будущее)

Опять из мачехи - Москвы

Мозги забить

Словесным сором

Спешат, вещая:

«Вас - «сто сорок»,

А нас - лишь «семьдесят» -

Увы».

Не россияне мы. О, нет!

Мы русскими

В России были.

И мы об этом не забыли.

Мы есть.

И через тыщи лет

Мы - будем, будем на земле.

Великорусским

Слава датам.

О них

Должны узнать в Кремле

Сыны Сиона, что сидят там.

Так не пора ли нам сказать:

«Мы думаем.

Мы твердо знаем.

Мы собственное

Взять дерзаем,

А нас

Стремятся наказать?

И, разжигая давний спор,

И попирая нашу веру,

Бейтаровцы из БэТээРов

Расстреливают на в упор.

И убивают нас тайком,

Пока народ

Бездумно-мшистый,

И объявляют нас фашистами,

Чтоб подвести

Под свой закон.

А те,

Кто служит им за страх,

А те,

В ком не гостила совесть

Нас,

Ни о чём не беспокоясь,

Сожгут

В печах и на кострах.

Они к нам, ненависть тая,

Пылают

Аномальной страстью,

Их бездуховность,

Злa напасти

Приходят на «круги своя».

Народ предавший –

Офицер

За президентскую подачку

Наивных,

Веривших в удачу...

Берет на танковый прицел.

Забыл, сжигая нас огнем –

Нигде не скроется –

Найдется.

И отвечать ему придется.

Мы, люди, знаем и о нем,

И о других...

И о других,

Глушащих смехом

Жертвы стоны...

В реке пусть

Камень горя тонет,

Но по воде идут круги.»

... Уйдут в страну,

Но не сомкнутся

Над головами навсегда,

Когда убийцами столкнутся

Мальчишки в омут без суда.

Мы в Белом Доме

Под окошком,

Мы - на полу! Мы – за стеной…

Чуть снайпер нас

Не укокошил –

Пропела пуля за спиной.

Мы – это он, малец,

Что зенки

Таращит на ОМОН тайком.

Мы - это я,

Из «мира зеков»

Мальчишка,

Ставший мужиком.

За нами женщина –

Безмолвно

Взирает в серый потолок.

Младую душу демон черный

Схватил и в бездну уволок.

Сей демон

С мордой демократа

На деле - необольшевик,

Всю жизнь сидел

В партаппарате,

И жрать,

И властвовать привык.

А дальше -

Фронтовик убитый -

Он до Берлина путь прошел.

Теперь же смерть

От рук бандитов

В Москве, спасенной им,

Нашел.

Теперь ему пробитым телом

Ни стыд, ни боль не ощутить.

... Мы конституцию хотели

От жадной власти защитить

(от новоявленных вампиров

сиротской милости не жди...)

Призвали нас к тому

Анпилов,

Руцкой

И... прочие «вожди».

Они красиво говорили –

Но про свое...

И про свое...

И кашу круто заварили.

Да нам расхлебывать ее.

В словесном шорохе и гуде

Мы верили

И... верим им.

Слепа доверчивость и губит

Обманным призраком своим.

Руцкой посажен –

Сердце сжалось –

Беднягу надо пожалеть...

О, непростительная жалость!

Ему - болтать,

Нам - околеть.

Жизнь - «домино»,

Нам дали «пусто».

Ему же слава и почет.

Его посадят и... отпустят.

И каждый день

Пойдет в зачет.

Непотопляемый –

Над нами,

А мы - очередная рать.

Поставят под чужое знамя,

Как в цирк,

Погонят умирать.

Сидим.

Мотаем нервы-жилы,

Распяты «новым октябрем».

Мы не умрем,

Мы будем живы,

А будем живы - не умрем.

И, словно снег в апреле,

Тает

На лицах скорбная печать.

И рядом пули пролетают.

А нам и нечем отвечать.

Внемли, малец,

И вечно помни,

И детским сердцем унеси,

Всеобщей,

Личной болью полнясь,

Стыд и бесчестие Руси:

Здесь власть согнала

Шваль и сброд –

Руководителей ОМОНа

И бросила во время оно

На непокорный наш народ.

Так некто выехал в Москву

В служебную командировку:

И проявить

В делах сноровку,

И - мародерскую,

«Тоску».

И разогнать толпу свинцом:

Посмела встать

На президента. –

«Накрыть бы весь народ

брезентом,

чтоб не стоять

к лицу лицом...»

Он

Выполнит пред властью долг.

Наивному покажет веку, -

Мол, человек-то человеку

И был,

И есть,

И будет - волк.

Домой вернувшись, он хвалу

Себе из центра прочитает.

Свои трофеи подсчитает –

Что в Белом Доме на полу

Сорвал, спеша,

С полуживых,

Со страхом на него

Взиравших,

От ран жестоких умиравших

И пулевых, и ножевых.

На совесть власти

Ляжет гирей -

Обман во всей лихой красе?..

Народу уймища погибла,

А депутаты живы все.

Кого ни спросишь из рядов

Враждующих,

В ответ: - «... Подонки,

Жиды палят по Белу Дому...»

- В кого стреляете?

- В жидов.

Хитрец жидами объявил.

И тех, и этих.

Как ни странно.

И - недоношенных баранов –

Их друг на друга натравил.

О, век двадцатый –

Подлый век,

Дешевой краской размалеван.

Тобой осмеян и оплеван

Душевно честный человек.

О, век двадцатый –

Век хапуг,

Век торгашей

И казнокрадов,

Ты чужд

Родной земли укладу,

Ты взять спешишь нас

На испуг.

Ты говоришь:

«Народ - толпа.

Сим миром правят единицы».

Стремишься

Враз разъединить нас.

И... обрывается тропа.

И жизнь - тупик.

Жизнь - не с руки.

Кругом - разлад и разоренье.

Но вдруг приходит к нам

Прозренье

Хотеньям века вопреки.

И в час презренья своего

Мы тех,

Чью власть покорно сносим,

И высветим,

И строго спросим –

И кто они? И для чего?

Ну кто вы?

Рави?.. Мистер?.. Герр?..

Какого сердцем чтите бога?

Один - сверхрусский –

Эльцин Борух,

Другой - сверхрусский –

Ридигер.

Мои отныне Вам - три «ах».

Понять бы

Ваши нам поступки.

Се - разгильдяйство?

Иль преступность?,

Вы за Россию, патриарх?

Ведь Вы должны

Смотреть вперед.

И о расстреле

Дома знали.

Ну почему к стене

Не встали,

Собою заслонив народ,

По Тихону,

Не выбрав смерть?

Ну, почему? –

Скажите честно –

В бессмертье не ушли

Навечно,

Сказав преступнику:

- Не сметь!..

А?.. Трусость?..

Дрогнула душа?

Вы предпочли уйти молиться?

И Дом пожаром опалился.

Лупили пушки, нас круша...

И это - третье «ах» теперь.

А было перед ним второе:

Когда из жуликов героев

Для русских делали тетерь.

Дела их ныне на виду:

Один с автобуса свалился –

Был пьян –

И об асфальт убился.

Другой пытался на ходу

Проникнуть с тыла в БэТээР.

Погиб,

Хотя «калач был тертый».

А третий

Был подброшен мертвый –

Идейный враг эССэСээР.

Их

Устремились вы поспеть –

Безбожников да иудея -

Один - героями поделать,

Другой - святыми.

И отпеть...

«Ах» первое, - когда нищал

Народ,

Свершив работы горы,

Хоть президент

Добра по горло

На выборах наобещал:

И злата полную суму,

И суверенность без предела.

И выдал, не скупясь –

Расстрелы,

Да избиенья, да тюрьму.

Мы будем память бередить.

Он мастер выточки балясин:

Не сдержит слова –

Он согласен

На рельсы даже угодить...

И, людям не сказав: «Прости».

Он

На обманах развратился.

Тогда он к церкви

Обратился –

Она должна его спасти.

Какое писчее перо

В какой опишет новой драме:

Глядь, -

Кандидат в политбюро

Стоит со свечкой

В Божьем храме?

А перед этим заседал

На съездах величаво-строго.

Он в некий час предаст

И Бога,

Как раньше партию предал.

Свердловск... Свердловск...

Недобрый град –

Проклятье на тебе от века –

Ты миру злого человека

Однажды дал. Теперь наград

Каких-то ждешь...

Здесь раньше был

Несчастный царь

С семьей расстрелян, -

Их прах святой

В тебе затерян.

И мать-Россию ты забыл.

А имя - улицы несут –

Убийцы русского народа.

Не потому ли год за годом

Ты приближаешь Божий Суд.

* * *

Я уношусь в далекий мир,

Лежащий

В ранней дымке чистой,

Где по дорогам

Бродит Кристов –

Надежда мира и кумир.

Он славянин.

Он Божий Сын.

Женою плотника воспитан.

И фарисеями испытан

Под взглядом злобным

И косым.

Сюда Он волею Отца

Пришел к заблудшему народу.

Был предан.

Был Иудой продан.

Украшен тернием венца –

Гуманный - Он Добро творил,

С людьми встречаясь

На дорогах.

Виновный -

Знал Он слишком много

И людям правду говорил.

Так совершит неправый суд,

Живя гордыней, Иудея.

И грех сыны ее посеют

И русским злобу понесут.

А боль за нас

С главы до пят

Пронзит пророка.

... Бедолагой,

Неловким вором и бродягой,

Он будет назван.

И... распят.

И терпеливого к судьбе,

Христа проверит

Час успенья.

Бог примет Сына искупленье

И вознесет Его к Себе...

Я с просветленною виной,

Где мог - сумел –

Христа восславил...

И в древней Палестине

Павел

Однажды встретился со мной.

Он иудей. И вдруг... в Христа

Поверил враз...

Упрямым духом

Построил церковь

В наших душах

Под сенью Божьего Креста.

Он нас

В послушных превратил,

Увы - для церкви,

Не для Бога.

Вошел в разлад

С Большой Любовью,

И тем ученье извратил.

Антихрист –

Первый повязал

Мир их и наш

Веревкой крепкой...

Сам - будущее

В мрачном крепе

Смиренным людям

Показал.

Послание Святого апостола

Павла Лаодокийской церкви

Ученики

Окружили Святого,

Робость с надеждой в душах

Храня.

Просят:

- Мы жаждем слова простого,

Знаменья кои

Последнего дня?

Павел ответил:

- Мир озарите.

Мысли-свече

Век за веком гореть.

Многим,

Что слышите вы и зрите,

Здесь недоступно

Ныне и впредь.

Сомкнуты очи и уши закрыты.

Да, из неверия

Ткутся сердца.

И позабыли,

Уткнувшись в корыто,

Духа Святого и Бога-Отца.

Темень неверия кутает

Землю,

В город вступая,

Над домом встает.

Темень неверия – подлости

Внемлет,

В сердце ослабшем

Гнездовие вьет.

Ибо исторгнет нечистый

Из бездны

Дух атеизма,

Черствый, железный.

Станет царем он в каждом

Дому.

Люд поклонится духу сему.

Через Еноха Слово Адама

Сбудется

И обернется бедой:

«В прошлом униженный

Будет над вами

Князек отверженный,

Родом худой».

Он возвеличится в мире,

Доколе

Сам не откроется,

Злой беззаконник.

Люд похилится,

Погрузнет во мгле.

Люд покорится ему на земле.

И вот тогда

Сердце правды возжаждет.

В изнеможении

Некто вам скажет:

«все есть не то...»

Се идея - пуста.

Немы, имеющим уши, уста.

Области - область

И дом вторят дому:

- Не проходила здесь правда?

И долго

Будет на улицах

Прыгать в ответ

Слово короткое, грустное:

- Нет!

И торгаши

Побредут непреклонно

Да поголовно из Вавилона.

Враз саранчой

Сядут плотно вокруг.

И забазлают на площади

Вдруг:

- Правда у нас. Покупайте...

- Спешите...

- Ныне грехи отпускаем:

Грешите.

А на товарах и лавке купца –

Имя Христа

И Бога-Отца...

Князь же безродный

Благоволит им.

Князь - поносить свое дело

Велит им...

Ночь лишь наступит,

Уже не бранясь,

Вместе пируют торговцы

И... князь.

Днем же -

Написано так на роду им –

Снова война,

Обольщение дурней.

Кто возопит:

- Где же правда, народ?

Слуги торговцев - возьмут

В оборот.

И разойдется под небом

Кругами,

В блудной столице

Побита врагами:

Нет больше правды...

И небо вздохнет.

И перед смертным себя

Запахнёт.

Ибо

Вступил в брань дракон

И пророков –

Всех истребил,

Обезглавив людей.

Стадо слепое -

Сколько с них проку,

Если ни планов нигде,

Ни идей.

Вижу -

Нелегкое время настанет.

Царство на царство,

Сражаясь, восстанет,

Улица улицу днесь

Сокрушит,

Брата зарезать брат

Поспешит.

Сын на отца свою руку

Подъемлет,

Смерть серым пеплом

Окутает землю.

В злобе народы, в трубы

Трубя,

Днесь возмутятся - и сгубят

Себя.

Странника странник

Придержит рукою,

Спросит:

- В пути ты видел покой?

Тут же услышит:

- Нигде нет покоя...

И заскорбит от вести такой.

Скажет!

- Паром - он был здесь,

И не был.

Мир отошел от земли ввысь

На небо –

Некто видел в дыму

И во мгле,

Но не увидел никто

На земле.

Глады и моры,

И землетрясенья

Вдруг с ниоткуда повиснут

Над всеми.

Южный мятежник на север

Пойдет,

Банду убийц

За собой поведет.

Против мятежника наглого

Дружно

Выступят Северный царь

Вместе с Южным

И одолеют врага своего.

Но

Беззаконник поддержит его.

Но беззаконник,

Князь Северный гордо

И богохульно

Охает все годы

Власти царя...

И, внедряя разбой,

Уличный сброд

Увлечет за собой.

А беззаконник душою

Ничтожен.

(Северный царь

будет им уничтожен).

Он и захватит царство царя,

Дело недоброе всюду творя.

Он и отвергнет

Богов давних предков.

Их оплюет и облает едко.

И обратятся к Богу тогда

Села старинные и города.

Объединятся цари и державы,

Копий вздымая

Каленые жала,

Грозных мечей

Ощетинив клинки,

На узурпатора двинут полки.

Бог же царя,

Захватившего Север,

Главный по сути

В княжестве сером,

Станет защитой князю тому.

Он и оставит царство ему.

Сил наберется мятежник.

И снова

Скажет царям громовое

Слово.

И, вознесясь,

Похотит - покорить

Мирные царства,

В оных царить.

Выбрав момент,

Путь на север направит,

И узурпатора он обесславит.

Встанут цари

И, верша правый суд,

По наглецу

Удар нанесут.

Земли, до времени взятые

С боем,

Дружно поделят между

Собою.

Северный с Южным,

Усилив себя,

В трубы победные громко

Трубя,

Будут богами верно

Хранимы.

И вострепещут

Тогда перед ними

Царства седьмого

Восемь царей

От пирамид до Борейских

Морей.

Ныне цари

И смелы, и всесильны.

Царствия их, между тем,

Словно глина,

Хрупки,

Невзгодами опалены,

Ибо раздорами разделены.

Ныне цари

Дружбы руки друг другу

Тянут.

Но в сердце их злоба

И ругань.

Истинно это я вам говорю:

Словно, волк - волку

Царь есть царю.

Род не пройдет,

И знамение рока –

От беззаконников

Смерть их пророков.

Снова восстанут страна

На страну,

Мирные втянут народы

В войну.

Море язычников буйно

Заплещет,

Мир размывая, волны

Расплещет.

Будет война, да такая война –

Кровью упьется сам сатана.

Смерти сигнал им тогда

Протрубится.

Каждый третий врагом

Истребится.

Лучший из лучших в землю

Сойдет,

Лучшего в землю с собой

Уведет.

Се говорилось пророком:

- Отныне

К этим народам нагрянет

Беда.

И разольются безводьем

Пустыни

Там,

Где когда-то цвели города.

Где человек

Жил с другими в доверье,

Тенью зарыщут голодные

Звери,

Змеи в жилищах сломанных

Там

Вслед за живым поползут

По пятам.

Будут бояться люди друг

Друга

И убивать.

Словно мир целый с круга

Будет сведен...

Говорю я вам.

Вы же прислушайтесь

К этим словам.

Всюду пустыни песок свой

Засеют.

Глады и моры,

И землетрясенья

К людям такие нагрянут

Во мгле,

Коих и не было встарь

На земле.

Сына и дочь мать с отцом

Позабудут.

Их потеряв,

С теми прятаться будут,

Кто их врагом

Был извечно всегда.

Травная зелень –

Теперь их еда.

Станут голодные выжить

Пытаться –

Есть станут крыс

Тех собою питать.

И человечиной станут

Питаться –

Должно и это

Им испытать.

Будет,

Тайну хранящим,

Сказано,

В смертном разгуле живое

Боря,

Многие станут

Гнить от проказы,

Трупы смердящие в пищу

Беря.

Дети их будут съедаться

Чужими.

Слабые - сильными

(так будет в жизни).

Хлеб не родится.

Плодов дерева

Не принесут и пойдут

На дрова:

Черви сглодали

С начала их века,

Так же

Сгложут

Живьем человека.

Станут холодными ночи,

А днем -

Зной нестерпимый,

Палящий огнем.

На человека с охотою

Выйдут

Звери, что зорко

В тьме-темени

Видят.

Сам человек

На подобных себе

Выйдет -

Будет угодно судьбе.

Женщины будут чудовищ

Рожать им.

Те подрастут и начнут

Угрожать им.

После

(пророки об этом твердят),

Заматерев,

Матерей поедят.

Гибельный страх на земле

Поселится.

Тучную жатву смерть

Соберет.

Кто-то в час смерти

Повеселится.

Кто-то

От страха смерти умрет.

В жизни

Законов больше не будет.

И человек навсегда

Позабудет

Про справедливость

И про добро,

Брата

Готовый бить под ребро.

Всюду расселятся аспиды,

Змеи

Да пауки...

И, от страха-немея,

В хижинах спрячутся люди

Своих.

Нечисть достанет

И в хижинах их.

Ужас найдет человек

Под подушкой.

Женщина - змей,

На подстилке под утро,

Где, охладив ей руку и бок,

Скользкие твари

Совьются в клубок.

А во дворах будут чудища

Рыскать.

И на живых нападать будут

Крысы,

Даже в сиянии жаркого дня

Взглядом холодным

Кровь леденя.

Не ужасайтесь, люди.

И лико

Не закрывайте

Перед судьбой.

Это начало скорби великой

Слышьте, архангел

Знак даст трубой.

Звук оборвется, чувства

Притупит.

Царство восьмое тогда

Здесь наступит.

Круг распадется –

Невидимый круг.

И беззаконник откроется

Вдруг.

Но не придет этот день

Ваш, доколе

Рок не исполнится...

А по закону

Должен исполниться, -

Вам говорю, -

В час, когда выплеснет

В небо зарю.

Уши имеющий слышать –

Да слышит.

Видит,

Как Некто знамения пишет.

Знает - вас гибель

В будущем ждет,

Ибо делам вашим

Счет свой ведет...

Эпилог (продолжение)

В жестокой схватке

Век за веком,

В борьбе на смерть –

Не на живот

В правдивом русском

Человеке

Бог предков - русичей живет.

Когда нас червь сомненья

Гложет,

Когда в тупик заходим мы,

Бог наших предков

Нам поможет –

И правдой просветлит умы...

* * *

И понял я,

И стало больно,

Что наши беды - за грехи.

За то,

Что вольно иль невольно

Творили...

Дремлют петухи.

И ночь в душе.

Но там уже

Идет борьба и тьмы,

И света.

И мне - на свет...

Я понял это.

И я стою на рубеже.

А мир и горек, и постыл,

Соблазнами людскими полон.

В мой берег бьются

Жизни волны.

Я в покаянии застыл.

Я Божьему Суду подсуден.

- Прости, Христос,

Простите, люди,

Что лжи красивой я внимал.

Что много недопонимал...

Что был ленив душой

И сердцем.

Не потому ли на беду

Легко поверил иноверцам

В Россией проклятом году.

К Христу иду...

... Так напрямик

Шел давней ночью сквозь

Завалы.

О, мой далекий долгий миг –

Корней сплетенье

И провалы.

Нога скользила. А из тьмы

Толпою сучья наступали,

Бросалися,

Куда попало,

Сквозь

Вихри снежной кутерьмы.

Я падал... падал...

Вновь вставал.

Сводило рюкзаком лопатки.

Я знал -

Осилю перевал, -

А там

И зимовье в распадке...

Иду к Христу

На свет Креста,

Где нет жидов,

Как нет и гоев.

Так почему Отца Христа

Нам называют Иеговой?

Когда фотограф

Тайну Книг –

Снял

Плащаницу с отпечатком,

Глазам ученых честных

Четко

Предстал

Христа славянский лик.

Наш Бог един.

И был Сварог,

Зевс иль Аллах,

К Их славе вещей

Бог был,

Бог есть,

Бог будет вечно.

Как будут и судьба, и рок.

Как был Энлиль –

Для всех пример –

С Его державною идеей,

За тыщи лет до Иудеи, -

Наиглавнейший

Бог шумер.

И рай когда-то был иной.

И ход тысячелетий

Длинный,

Там были –

Человек из глины,

Большой потоп,

Шумерский Ной...

Потом

Придет библейский век,

Где все, что было,

Повторится.

Сливаясь,

Солнечные спицы

Бегут-торопят жизни бег.

* * *

Мелькают дни.

Мелькают годы,

Как телеграфные столбы.

Сквозь тьму

Спешит наш поезд,

Горбясь.

И не уйти нам от судьбы.

И не прервать в дороге Рейса,

И взгляд не бросить в вышину...

Колеса вновь

На стыках рельсов

Дробят на крошки тишину.

Желтеют провода тугие

В коротких вспышках

Над дугой.

Уже диспетчеры другие.

И машинист давно другой.

... Они

Недолго власть держали.

Сходили в тень по одному,

Им видно,

Русская держава

Не по душе, не по уму.

Должно быть,

Слишком большевата.

Должно,

Державных нет идей...

А смена частая чревата

Разболтанностью для людей.

Они менялись поначалу

И привносили в жизнь свое.

И нас

За годом год

Качало

Дороги горькое битье...

Потом... потом

Придет хозяин.

(а он придет –

он нужен здесь).

Страну мужицкими глазами

Увидит

Таковой как есть.

Узрит заводы,

Наши стройки,

Где бьют баклуши,

Врут,

Несут...

Предателей осудят строго.

Агентов отдадут под суд.

Но... многих

Вывезет кривая –

Они останутся-таки,

Кто нас к спасенью

Призывая, -

Возьмет спасателей в штыки.

Кто в бесконечных

Разговорах

Опошлит мир, чем живы мы.

И доведет,

Должно быть, скоро

Народ до нищенской сумы.

Мы выявим и воздадим им.

И речь сегодня не о том.

Да... знаем.

Да... необходимо.

Но это в будущем...

Потом...

Пока же

Дни рекой безбрежной

Текли

Под неумолчный гул.

И нами правил

Некто... прежний,

Нас бросивший в лихой

Разгул.

Он «экономно экономя»,

(за что и славили льстецы...)

Дорушил древние каноны,

Чем жили деды и отцы.

Теперь в России

Жизнь несносна.

Ни при Хозяине –

Ни встарь.

И наречен был «бровеносцем»

«В потемках» -

Хворый секретарь.

Он, челюстями попирая,

Нас направлял на «верный»

Путь.

И клином счастья распирало

Эмалированную грудь.

Военный, штатский –

Высших рангов –

Он маршал,

Богу кум и брат.

О, как любил он дифирамбы!

Но жизнь...

Она ведь не парад.

И мы дремали на обгоне.

Летели, голову сломя.

Томились в суете вагонной,

К окошкам головы склоня.

... И, о грядущем беспокоясь,

Сейчас ответа каждый ждет:

Куда сегодня

Этот поезд –

Идет?..

* * *

О, Русь!

О, дева красна!

Мне дорого твое «вчера».

Твое девичество прекрасно –

Надежды светлая пора.

И шли века.

И ты мужала.

И берегла любовь и честь.

Врагам бесстрашно

Возражала.

А их - врагов твоих –

Не счесть.

И вот

Одним напевом боле.

Одной слезой,

Россия... Русь...

И на расхристанное поле

В твой час заката

Сходит грусть.

А ты бредешь,

Бредешь устало.

Былым не молишься богам.

И грязь дорожная пристала

К твоим разбитым сапогам.

Да будет

В страшный час, Отчизна,

Твой взгляд

Пронзительно остер.

Ведуньей,

Все познавшей в жизни,

Ты, молча, всходишь

На костер.

Отброшен

Кодекс новомодный.

Себя лишь одного любя,

Примак твой –

Временщик безродный

Исчез, обворовав тебя.

А ты стоишь.

Ты смотришь в небо...

Ты здесь, и ты –

Пред Богом... там.

И пахнет ветер горькой

Вербой,

И жадно льнет

К твоим устам,

И льнет

Взметнувшееся пламя.

Щ злато чермное знамен,

Оно – твоё, Россия, знамя,

Твой зов

Из светлости времен.

И ты судьбиною

Гордишься.

Ты, баба русская в миру,

Сгоришь и…

Снова возродишься

Как птица-феникс на юру.

И снова над тобою стайно

Промчатся лебеди в ночах.

И неразгаданная тайна

В твоих засветится очах.

* * *

Бог двух людей

Творил давно когда-то —

А с ним- Ее...

И был доволен...

И для себя они открыли

Бога.

И Бог им

Откровение поведал:

«Отныне на земле на этой

Милой,

Подвластной и добру,

И злу.

Отныне я - Бог един –

Людьми вас делать буду.

И нет весомее,

Труднее счастья.

Примите мир - большой

И все же хрупкий...

Не суетитесь...

Лживым снам не верьте...

И лжепророками

Не обольщайтесь –

Их много будет в горькую

Годину.

Для вас тысячелетья –

Для меня же

Мелькнувший миг работы

Обозримой.

Рожайте, добрые,

Себе подобных,

Но души им давать лишь

Мне доступно.

И от младенца,

Что ручонки к солнцу

Поднимет,

До Вождя

Вы – люди божии –

Себя ищите и найдете

Бога

В деяниях далеких

Славных предков».

* * *

Идет в закат

Двадцатый век.

В нем было

Много потрясений.

Но, в души

Брошенное семя,

Взойдет.

И русский человек

Поймет, кто друг,

Кто враг ему.

Оценит их, живущих рядом.

И будет

Наводить порядок

В родной стране,

В родном дому.

Здесь, в мастерской,

Он своего Добьется,

Вновь направит поезд

В эпоху Сталина

Сквозь происк

Друзей и недругов его.

Эпоха - нашей жизни версты.

По ним иду... иду.., иду.,.

Страна - роман,

Еще не сверстан,

Хотя герой мой на виду.

И я, о будущем радея,

Еще прошел одну версту.

Читал Писанье иудеев.

И верил русскому Христу.

Арийского я помню Бога.

Мне душу мужество яснит.

Моя прозревшая дорога

В страданьях

Прошлую теснит.

И русский вождь,

Родившись, зреет.

И в русских множится умах

Исус Христос из Назареи

И Князь Великий –

Мономах.

Нас век грядущим заманил.

Трещат и рвутся

Рабства плети.

В конце второго тыщелетья

Я кривду с правдою

Сравнил:

Шестерки три –

Неволи знак,

И три девятки –

Знак свободы,

Когда арийские народы

Принудятся себя познать

Холодным, злобным вопреки

«Интеллигентам» вороватым.

В закат уходит

Век двадцатый.

Восходы будут нелегки.

В суровой нынешней судьбе

Век для людей

Открыл их сущность,

Почувствовал их стайность,

Кучность,

А это им не «по себе».

Век знал:

Как люди «эти» здесь

На честных делятся

И лживых.

И честному

«... хоть быть бы живу,

да сохранить свою бы

честь...»

А лживым

В липовой красе

Скрыть надо ласку

Сиониста -

Носили маску коммунистов,

А ныне - демократы все.

Они удрать на запад чают.

И первых - честных

Продадут:

Мол, пусть за них

Расплаты ждут,

Когда нас в бунтах

Закачает.

... Когда на всех

Как саранча

Попрет орда

Без счета с юга.

Когда захлещет кровью

Вьюга,

Железами машин бренча,

Кто? Мы прикроем

Их опять?

Господ - спесивых иудеев.

Вновь

Кровью выкормим идеи,

Чтоб повернуть

Ход жизни вспять?

Не выйдет! Нет!

Поэт наш прав:

Уйдем –

Так их «без нас убудет»,

Уйдем -

Так их без нас не будет.

Так не пора ль

Смирить им нрав?!

Мы Марса дети в День Его

Власть заберем

В отцовском доме.

И возвестят дожди и громы

Явленья празднества сего.

И пропоет труба отбой.

Так предсказал

Их Нострадамус.

Что век им новый

Нагадает?..

Какой одарит нас

Судьбой?..

СОКОЛОВ

Виктор Павлович

МАСТЕРСКАЯ БОГА

Редактор-корректор Преловский В. В. Художественный редактор Уланкин Г. И. Компьютерное оформление Ионов Л. В.

ЛР N2 030305 от 20.02.92 г.

Сдано в набор 21.10.96. Подписано в печать 17.03.97. Формат 70 х 108 1/32. Бумага офсетная № 1. Гарнитура Прагматика. Печать офсетная. Усл. печ. л. 14,35. Тираж 2000 экз. Заказ К-102.

Издательство журнала «Сибирь»

Областная типография № 1, 664003, Иркутск, К. Маркса, 11

Content

Соколов Виктор Павлович Мастерская Бога