Ливин Доминик

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ И ЕЁ ВРАГИ

Доминик Ливен

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ И ЕЁ ВРАГИ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ИМПЕРИЯ: СЛОВО И ЕГО ЗНАЧЕНИЯ

Глава 1. Ловушки - политические и культурные

ЗА ПРОШЕДШИЕ ДВЕ ТЫСЯЧИ ЛЕТ для людей в разных странах и в разные времена слово «империя» означало самые разные вещи. Более того, часто оно имело разный смысл для людей, живущих в одной и той же стране и в одно и то же время. Что же касается государственных деятелей и политических мыслителей, то, пользуясь неясностью термина, они во все времена употребляли его в самых различных контекстах и в самых разнообразных значениях.

Использование термина «империя» часто носило полемический характер, и это сильно осложняет нашу задачу. Назвать какое-либо государство империей означало мгновенно навесить на него ярлык причем как в отрицательном, так и в положительном смысле. Во время холодной войны Советский Союз объявлял своих противников империалистами. Они ответили тем, что заклеймили Советский Союз «империей зла». Ученые, обсуждавшие этот термин, оказались таким образом втянутыми в политическую полемику в рамках идеологической и геополитической борьбы, шедшей в послевоенные десятилетия практически во всем мире. И хотя предмет этой полемики и ее специфический контекст представлялись беспрецедентными, политизированные прения вокруг значения и правомерности понятия «империя» были отнюдь не новы. Еще в политических диспутах восемнадцатого века об империи (хотя в то время она часто называлась иначе) много спорили с использованием терминов, не совсем незнакомых участникам нынешних дискуссий об империализме. А в средневековой Европе папы и императоры яростно враждовали по поводу разных концепций империи, трактующих вопросы лидерства в западном христианском мире и приоритета светской или церковной власти.

По контрасту с концом двадцатого и (не так однозначно) восемнадцатым веком в средневековой Европе понятие «империя» было вполне позитивным. Оно ассоциировалось с религиозным (христианским) единством, стабильностью и законностью в отношениях государей и их подданных. Точно так же в конце девятнадцатого и начале двадцатого века большинством европейцев (за исключением некоторых угнетенных народов) понятие «империя» воспринималось одобрительно, В эпоху, когда пропасть между слабыми и сильными государствами представлялась непреодолимой и слабые казались обреченными на маргинальное, и угасание, оно подразумевало мощь и уверенность в своих силах. Империи были локомотивом прогресса и цивилизации, неся отсталым «малым народам» дары «западных» ценностей и технологий. Будущий мир виделся сквозь призму культуры и истории имперских народов,

В следующем столетии «империя» снова стала ругательным словом. Воплощая навязанную извне авторитарную форму правления, это понятие лоб в лоб сталкивается с понятием демократии - доминирующей идеологии современного мира. Преобладание западной политики, экономики и культуры в третьем мире вызывает ярость не только у его образованных представителей, но и среди западной интеллигенции, которая ощущает себя жертвой давления классовых, сексуальных и ценностных систем, определяющих два последних столетия облик европейской и североамериканской цивилизаций.

Сам факт имперского статуса приводил к важным политическим последствиям, что хорошо видно на примере Британии и Франции, Как и полагается, эти метрополии обладали заморскими колониями, но британское и французское национальные государства были юридически обособлены от своих периферийных империй. Однако имелось два серьезных исключения - Ирландия и Алжир, которые юридически входили в состав самих метрополий.

Из-за того, что в 1801 году Ирландия стала частью Соединенного Королевства, историки Британской империи обычно выпускают ее из вида. Хотя еще в шестнадцатом веке именно в Ирландии были заложены основные принципы британского имперского правления. Они подразумевают идеологию цивилизационной миссии - глубокое (и, как правило, пренебрежительное) чувство культурного превосходства над аборигенами, а также доктрину terra nullius1, предполагающую, что земля (и как следствие другие экономические ресурсы), которую плохо обрабатывают отсталые местные жители, может быть законно экспроприирована более сильным и развитым захватчиком. Несмотря на то что сейчас историки стали уделять много внимания Ирландии восемнадцатого века в колониальном или североатлантическом контексте (другими словами, рассматривая ее как часть империи - наряду с североамериканскими колониями, Вест-Индией и Шотландией), в работах, посвященных Британии после 1801 года, такие сравнения понемногу исчезают. В девятнадцатом веке британцы перестали рассматривать Ирландию как колонию, и точно так же поступили историки.

В Британии конца девятнадцатого - начала двадцатого века это различие играло огромную роль. Уже в 1860-х годах Лондон безоговорочно признал право белых доминионов на самоуправление и предоставил им право самим определять свое политическое будущее, В 1870 году заявление бывшего премьер-министра графа Расселла; «Если большинство в любой из зависящих от нас территорий в лице своих представителей проголосует за отделение, не будет предпринято никаких попыток, чтобы удержать их. Ошибки, совершенные Гренвилем, Тауншендом и лордом Нортом, не повторятся» выглядело трюизмом. Но это никоим образом не относилось к Ирландии. Даже сорок лет спустя идея независимости Ирландии оказалась настолько неприемлемой для Лондона, что во избежание этого большая часть британской элиты была готова на существенные изменения в британской конституции и даже на гражданскую войну. Так что во-прос статуса Ирландии (отличного от белых доминионов) был далеко не только терминологическим. Хотя именно этот статус удерживал Ирландию внутри империи и формировал общественное мнение по ирландскому вопросу, В похожей ситуации оказался Алжир: для тех, кто считал его французской колонией, идея независимости Алжира выглядела естественной и неизбежной частью процесса деколонизации, а для тех, кто считал его французской провинцией, - посягательством на священную территориальную целостность Франции,

Terra nullius (лат,) - ничейная территория; область, не подпадающая под сюзеренитет какого-либо государства. Как отмечал еще Гуго Гроций (1583-1645), «ничья земля» приравнивается к территории противника по праву вести на ней военные действия.

Рассел Джон (1792-1878) - граф, премьер-министр Великобритании в 1846-1852 и 1865-1866 годах, лидер вигов. Проводил репрессии против чартистов и революционного крыла ирландского освободительного движения.

По всей видимости, имеются в виду: Джордж Гренвиль - премьер-министр Великобритании в 1763-1765 годах; Чарльз Тауншенд (1700-1764) -лорд-казначей британского правительства, который предложил снизить налоги в Англии за счет усиленного сбора пошлин с американских торговцев, ужесточить таможенный контроль и одновременно ввести налоги на доставку в колонии бумаги, стекла, свинца, красок и чая; лорд Фредерик Норт (1732-1792) - премьер-министр Великобритании в 1770-1782 годах,

Но, пожалуй, нигде и никогда вопрос позитивного или негативного отношения к империи не стоял так остро и не был столь противоречив, как в современной России. Для того чтобы осознать свои новые цели и задачи, посткоммунистической России необходимо определить свое отношение к царскому и советскому прошлому. Но назвать Советский Союз империей - для большинства русских, воспитанных в марксистско-ленинском простодушии, значило бы безоговорочно осудить его, выбросить на свалку истории и признать бессмысленной, даже безнравственной жизнь всего старшего поколения россиян. Если Советский Союз был империей, он не только был незаконен - ему просто не должно быть места в современном мире. В нынешней всемирной «большой деревне», где рынки открыты, а идеи свободно пересекают границы благодаря Интернету, любая попытка восстановления империи будет реакционным и бесполезным донкихотством, С другой же стороны, если считать Советский Союз не империей, а единым наднациональным пространством, сильным своей идеологической и экономической общностью, то его разрушение было, конечно, ошибкой и, возможно, преступлением, а стремление возродить его частично или даже целиком не обязательно является безнравственным или безнадежным, И поскольку большая часть российского населения до сих пор еще не приняла постсоветский порядок и определенно не примет, по крайней мере в течение жизни нынешнего поколения, вопрос отношения к империи остается для России архиважным и политически спорным.

В 1902 году английский ученый ДжА Хобсон начал свою книгу об империализме с попытки дать определение этому понятию. Он утверждал, что «когда значения меняются так быстро и так неуловимо, не только следуя за развитием мысли, но и зачастую становясь жертвой искусственных манипуляций дельцов от политики, преследующих цель затемнить, расширить или исказить эти значения, не приходится ожидать строгости в определениях, свойственной точным наукам», Понятие «империя» гораздо старше, шире и сложней, чем понятие «империализм», И чтобы эта книга не утратила четкость структуры и ясность аргументации, читателю необходимо различать многообразные и постоянно эволюционирующие значения понятия «империя», разобраться, в каких контекстах оно употребляется.

Проще всего признать право государства называть себя так, как ему заблагорассудится. Государство Бокассы было империей, потому что он так захотел. Советский Союз не был империей, потому что его правители решительно отвергали этот термин. Но такой подход не слишком перспективен.

Дж. А. Хобсон - английский историк и политолог начала XX века, один из основателей доктрины «нового либерализма»,

Бокасса Жан Бедель (1921-1996J - с 1966 по 1977 год президент Центрально-Африканской Республики. В 1977 году объявил себя императором. Большой друг Л.И. Брежнева и один самых жестоких и кровожадных диктаторов в истории человечества.

Гораздо интересней проследить, какие образы и оценки слово «империя» вызывает в обычном (то есть не академическом) англоговорящем мире. У старшего поколения британцев «империя» прежде всего ассоциируется с конкретным государством - Британской империей. Оно вызывает ностальгические воспоминания о том времени, когда британцы были самой сильной и цивилизованной нацией, которой завидовал весь мир, и оживляет родственные и дружеские чувства к многочисленной родне и друзьям за океанами. Кроме того, в памяти встают воспоминания о том, как в 1940 году одинокой, героической и беззащитной Британии пришли на помощь отряды добровольцев со всех концов империи. В современной Британии до сих пор еще живы отголоски былого могущества - от сети индийских ресторанов «Колониальные сказки» до тяжелой на подъем монархии, соглашающейся со своим съежившимся постимперским статусом куда медленней, чем народ, который она символизирует и представляет.

Для молодого поколения даже в Британии, не говоря уже о Северной Америке, слово «империя» имеет совсем другие оттенки, уходящие корнями в межгалактические войны и научную фантастику. Детские книги и видеофильмы (особенно в Северной Америке) предлагают преимущественно современную трактовку этого понятия. Их герои борются, чтобы освободиться от владычества «империй зла», чье авторитарное правление зиждется на коварстве и безжалостном применении силы, чья алчность не знает границ, чьи должностные лица выглядят, как космические варианты нацистских штурмовиков, чьи лидеры похожи на английских колониальных правителей или прусских аристократов. Авторы книг и видеофильмов, которые расширяют детское воображение, отсылая читателей в отдаленное межгалактическое будущее, довольно ловко подбирают имена для своих персонажей из почти столь же отдаленного имперского прошлого. Так, Саргон I, правитель древнего Аккада* и, возможно, первый император на земле, теперь возрожден в межгалактическом облике. Подобные образы формируют мнения не только широкой публики, но и некоторых протяжении тысячелетия внутри западной традиции термин «император» приобретал разные оттенки, но его военная составляющая никогда не ослабевала, а с восемнадцатого века стала набирать новую силу. Последние германский и русский императоры редко изображались без военной формы и больше всего любили фигурировать в мундирах командиров своих самых престижных полков (чаще всего -тяжелой гвардейской кавалерии) - со шлемами, разукрашенными орлами, которые должны были символизировать прямую связь с Римом.

Саргон 1 - царь Шумера и Аккада, правивший в 2568-2513 годах до н. э. Создал государство, простиравшееся от Персидского залива до Средиземного моря, и стал основателем Аккадской династии, просуществовавшей до 2470 года до н. э. «Саргона» - международный клуб по распространению компьютерных и ролевых игр.

Когда Япония эпохи Мейджи решила «вестернезироваться», чтобы вступить в клуб «цивилизованных» великих держав, именно эти государства она выбрала образцом для подражания. И вполне логично, что именно имперская Германия оказалась наиболее предпочтительной ролевой моделью. Японский монарх назвал себя императором, потому что быть чем-то меньшим значило признать статус, подчиненный по отношению к статусам ведущих европейских правителей, - в конце концов даже британская королева провозгласила себя императрицей (Индии) в 1876 году. Он надел современный военный мундир, сделал смотр своим войскам и провозгласил себя верховным главнокомандующим; оставаясь в то же время - конституционно - главой государства и правительства. Причем ни одной из этих функций Тенно 8 фактически не выполнял, будучи по своему действительному положению гораздо ближе к верховному священнику, чем к монарху в западной традиции. Даже после реставрации Мейджи японские монархи не назначали министров и не определяли политику страны в тех масштабах, в каких это делали (и в некоторых странах продолжают делать до сих пор) европейские монархи. Но когда император

Революция Мейджи, произошедшая в 1868 году, когда Токугава Кейки, последний Сёгун, отказался от своей политической власти в пользу императорского трона Мейджи, принесла в Японию не только возврат идей имперского превосходства, но и европеизированный образ культурной, политической и экономической жизни.

Хирохито на белом коне делал смотр своим победоносным войскам, он вел себя по западным имперским канонам и таким образом демонизировал себя в глазах западного общественного мнения, которое, безусловно, истолковало импортированные западные имперские символы на свой лад. Не будет большим преувеличением сказать, что японская монархия пала жертвой переноса слов и концепций в чуждую культурную среду, где они приняли другие значения, замаскированные похожей терминологией и символикой.

Тенно (небесный господин) - древнейший титул японских императоров.

Император Хирохито (1901-1989) - предпоследний японский император, правил в 1926-1989 годах, В 1921 году первым из японских принцев посетил Европу. Первые годы правления Хирохито отметились ростом военной мощи Японии, усилением влияния милитаристической группировки в правительстве. После поражения Японии во Второй мировой войне Хирохито практически отошел от управления страной.

Римские концепции империи

ПАМЯТУЯ О ВЕРОЯТНЫХ ОШИБКАХ и стараясь по возможности оставаться в рамках нашего проекта, продолжим исследовать слово «империя» и эволюцию его значений. Imperium римского магистрата было правом руководить и требовать повиновения от своих подданных. Со временем это понятие расширилось и по аналогии стало означать право Рима требовать повиновения от покоренных народов. Как и следовало ожидать от римлян, их концепция империи была так хорошо сформулирована юридически и политически, что до сих пор сохранила свое значение и в западной истории, и среди западных историков. Разумеется, гораздо удобней пользоваться концепцией, если держать ее в строгом ошейнике четких юридических и политических определений. Согласно концепции римлян империя - это государство с точно обозначенной территорией, осуществляющее суверенное управление своими подданными, в той или иной форме находящимися в его прямом административном подчинении. Это не гегемония политических деятелей. Когда Рональд Рейган назвал Советский Союз «империей зла», это, безусловно, было отчасти навеяно научной фантастикой и, естественно, нашло отклик у людей, привыкших к ее терминологии. Что дает лишний повод подчеркнуть абсолютную ложность представлений Рейгана о постсталинской России.

Чтобы понять многообразие значений и нюансов слова «империя», необходимо проследить его эволюцию на протяжении тысячелетия. Хотя у такого подхода есть свои опасности. «Империя» происходит от латинского слова imperium, которое точнее всего переводится как «законная власть» или «суверенное право». Другие ключевые слова, такие как «император» (imperator), «колониализм» и «колонизация» (colonia), также имеют латинские корни. На протяжении веков эти слова эволюционировали внутри латинской христианской традиции и использовались преимущественно по аналогии и для обозначения понятий, весьма удаленных от первоначального латинского значения. Тем не менее проследить эволюционную логику использования термина «империя» в западной традиции представляется возможным.

Но этот термин применялся не только учеными, но и западным обществом в целом, когда речь заходила о политических системах, не укладывающихся в латинскую традицию. Во многих случаях аналогии довольно прозрачны, и использование термина «империя» оправданно и полезно- Однако и здесь требуется известная осторожность. Даже когда законы, институты и политические системы кажутся очень похожими на имперские, они хотя бы в какой-то степени отражают культуры и цивилизации, в которых они существуют. Институты могут формально совпадать как две капли воды, но ментальность и амбиции тех, кто участвует в них, могут отличаться как небо и земля. Одно и то же слово, использованное в различных культурных контекстах, может дать совершенно неверное представление о реальности.

К примеру, слово «император» в его первичном римском значении переводится как «успешный полководец». И хотя даже в римские времена это слово должно было обозначать монарха, оно всегда сохраняло совершенно недвусмысленный военный оттенок. Римские императоры оставались в первую очередь и преимущественно полководцами. В еще меньшей степени это магнетическая привлекательность великой культуры или давление глобальной экономической системы. И уж менее всего это просто одна из форм чуждого и навязанного извне воздействия.

Хотя было бы удобней ограничиться узким политическим определением империи, иногда это бывает очень и очень непросто сделать. Михаэль Манн убедительно показал, что политика, вооруженные силы, экономика, культура и религия в равной мере являются факторами имперского могущества, только их относительная значимость меняется от эпохи к эпохе, В начале двадцать первого века экономический и культурный факторы стремительно выходят на передний план. Означает ли это, что империя умерла, или здесь просто требуется скорректировать терминологию применительно к современным условиям? В конце концов, в своих самых важных и интересных для нас проявлениях империя всегда стремилась быть политическим лицом какой-то великой цивилизации или хотя бы культуры, значительно большей, чем культура местного значения. Тогда как сама цивилизация зачастую была во многом воплощением какой-то великой религии,

В глазах римлян Римская империя была универсальной: она повелевала всей землей или по крайней мере всеми ее частями, которые того стоили. К варварам, обитавшим за имперскими границами, римляне относились, примерно как колонисты девятнадцатого века к «аборигенам». Своего единственного соседа - Парфянскую империю - римляне считали «восточной деспотией, варварской и хвастливой нацией, состоящей из всякого сброда». Как и большинство других аспектов римской культуры, ее универсализм во многом обязан грекам, Александр Македонский покорил практически весь известный мир, и хотя его империя просуществовала недолго, распространение эллинистической культуры продолжалось и после ее распада, «Греческие философы, в особенности стоики, утверждали, что все человечество - это единое сообщество, объединенное вселенским разумом. Именно греки со второго века до нашей эры стали отождествлять Римскую империю и вселенную (oikoumene),.. Эти идеи оказали такое глубокое влияние на сознание политической и интеллектуальной элиты Рима, что к первому веку понятия orbis terrarum и imperium слились в одно, и с того времени никаких различий между ними не делалось»,

Манн Михаэль - современный американский ученый, профессор социологии Калифорнийского университета.

Orbis terrarum (лат.) - «круг земной» или «вселенная»; у римлян обозначение стран и их населения на земле, насколько она им была известна.

Принятие в четвертом веке христианства - религии, которая не признает ни политических, ни культурных границ, только расширило римский имперский универсализм. Постепенно христианское духовенство, проповедуя Евангелие за границами государства, обратило целые народы в свою религию и, соответственно, в конце концов приобщило их к своей культуре. Такого правители имперского Рима никогда не могли себе представить. Объединение универсалистской имперской традиции с монотеистической мировой религией создало новый тип империи, которому предстояло лечь в основу многих могущественных государств, существующих и по сей день. По сравнению с синкретичными, политеистическими империями прошлого «доктринальная жесткость» иудейского монотеизма несла в себе ростки как единства, так и раскола. Единая религия может формировать культуру и даже национальный характер. Но «мы должны считаться с возможностью, - пишет Гарт Фоуден, - что монотеизм сам по себе способен при определенных обстоятельствах вызывать рознь. Там, где политеизм размывает божественное и снижает накал и напряженность религиозных споров относительно его природы, предлагая широкий спектр возможных вариантов, монотеизм сконцентрирован на божественном и раскаляет религиозную полемику, загоняя всех верующих, со всем бесконечным разнообразием их религиозных мыслей и обычаев, в один плавильный котел, который рано или поздно лопнет».

Фоуден Гарт - современный английский историк, специалист по античности, сотрудник афинского Центра по изучению Греции и Древнего Рима.

Наследники Рима

У РИМСКОЙ ХРИСТИАНСКОЙ МОНОТЕИСТИЧЕСКОЙ империи было трое наследников: Византия, ислам и Западная Римская империя. В седьмом веке неистовый натиск мусульманства серьезно ослабил Византийскую империю и кардинально изменил ее культуру, общество и государственные институты. Впрочем, и до этого времени Византия была не столько наследницей Рима, сколько просто его историческим продолжением. Галлия, Испания и Британия всегда считались наименее важными и богатыми римскими провинциями. Культурным и экономическим центром средиземноморской империи было южное и восточное побережье, и именно здесь Римская империя консолидировалась в пятом веке. Столетием позже, при императоре Юстиниане, Византия вновь захватила большую часть Италии. К концу седьмого века Византия отличалась от Западной Римской империи во многих важных аспектах. И главным отличием было то, что византийский император имел гораздо большее влияние на константинопольского патриарха, чем любой западный император - на папу. К тому же западные императоры попали в зависимость от наследственной земельной аристократии. Последняя наложила существенные ограничения на королевскую и императорскую власть не только de facto, но и юридически. Феодальный контракт представлял собой двустороннее соглашение, нарушение которого монархом делало законным сопротивление вассалов. Разумеется, теоретически абсолютная власть византийского императора, как и любая другая самодержавная власть, была на практике ограничена многими факторами. Но она не была ограничена законом и не рассматривалась как договор - и в этом было основное различие между востоком и западом Европы.

Юстиниан I Великий, Флавий Петр Савватий (ок. 482-565) - византийский император в 527-565 годах. Знаменит жестокими преследованиями язычников и успешными захватническими войнами.

В 1453 году Византийская империя распалась, не оставив прямых наследников. И хотя царская Россия унаследовала некоторые аспекты византийской имперской идеологии и ее символику, она имела с Византийской империей очень мало общего.

Еще слабее ниточка, которую можно протянуть от Рима - через Византию и царскую Россию - к Советскому Союзу, Собственно говоря, все генеалогии такого рода выглядят довольно сомнительными. Но в одном весьма важном аспекте советскую империю можно рассматривать как продолжателя римской христианской имперской традиции. Это сочетание огромной власти и огромной территории с религией, имевшей шансы стать универсальной и монотеистической. Международный коммунизм со временем ожидала участь, в некоторых отношениях схожая с судьбой ранней монотеистической универсалистской империи: появились соперничающие центры власти, группирующиеся вокруг политических фракций и узаконенные разными интерпретациями основной доктрины. Эти новые государства отвергли контроль со стороны религиозного имперского центра и со временем вернулись к своим изначальным традициям и культуре. Подобные параллели, которые очень любил Арнольд Тойн-би, имеют существенные достоинства, и их, вне всякого сомнения, следует учесть, когда мы вплотную подойдем к рассмотрению советского государства в контексте империи.

Исламскую империю трудно назвать прямой наследницей Рима, Император не переходил в ислам, римско-византийская элита не стала духовным и гражданским лидером исламского сообщества, не привнесла в него (как это было в случае с христианскими Римской и Византийской империями) свои духовные ценности, идеи и традиции. Империя раннего халифата была основана прежде всего на новой религии, вокруг которой сформировалась совершенно новая цивилизация.

Но все же в одном важном отношении ранний халифат Аббасидов и Омейядов был наследником Рима. Новая религия была монотеистической и универсалистской по традиции, установленной именно христианским Римом. Ислам признавал свою генеалогическую связь с христианством и выказывал явную толерантность к «народу Книги». Халифат оккупировал многие жизненно важные центры Римской империи, но его влияние распространилось гораздо шире - через земли Плодородного Полумесяца на персидское плато и в Северную Индию. До степени, которой не достигла никакая другая империя, халифат контролировал почти весь античный мир - Египет и то, что мы сейчас называем Ближним Востоком. Со временем эта империя пала жертвой не только трудностей, возникающих при управлении такими обширными пространствами при крайне затрудненных коммуникациях того времени, но также и доктринальных диспутов, порожденных монотеизмом.

Аббасиды - династия арабских халифов в 750-1258 годах. Происходит от Аббаса, дяди пророка Мухаммеда. С конца VIII века от халифата Аббасидов, включавшего первоначально страны Ближнего и Среднего Востока, Северной Африки, начали отпадать отдельные области. Омейяды - династия мусульманских халифов, основана Моавией в 661 году. Владела до 750 года всеми областями арабов, достигшими при них высшего процветания и далеко расширившими свои пределы. В 755-1031 годах ограничена в своей власти пределами Кордовского халифата в Испании.

Земли «Плодородного Полумесяца» - земли между реками Тигр и Евфрат (так называемое Междуречье), считающиеся колыбелью мировой цивилизации.

Перестав существовать, халифат оставил после себя некое политическое образование, которое Гарт Фоуден называет содружеством: «группу политически независимых, но родственных государств, объединенных общей культурой и историей». Французский историк А. Микель16 описывает, как жилось в этом обществе, даже после того как его политическое единство дало трещину. Это значило «иметь возможность говорить о религии и праве в любом уголке гигантской территории, пользуясь одним, повсеместно принятым словарем и сводом законов; обсуждать требования традиций и личные убеждения; испытывать волнение у могилы святого человека, перед которым благоговел с детства, проведенного в Палестине, и который похоронен в тысячах километров оттуда; ценить соблюдение общих для всех ритуалов и общий образ мысли; жить по единому для всех расписанию, размеченному пятью дневными молитвами; цитировать автора, известного и почитаемого повсюду; вступать в дискуссии о легитимности Омейядов; быть понятым, говоря на арабском, почти повсеместно; в любой мечети знать, в каком направлении находится Мекка; короче говоря, делить со всеми историю, культуру, повседневную жизнь, мысли и чаяния»

Микель Андре - современный французский историк, автор многих книг по арабистике, профессор арабского языка и литературы в Коллеж де Франс.

Со временем этому содружеству суждено было распространиться намного дальше и без того широких границ бывшего халифата. Мусульманские воины, а в еще большей степени торговцы, донесли ислам до Восточной Африки, Индии и Центральной Азии, а также до Явы, Суматры и даже Китая. Во многих этих странах исламу пришлось внедриться в местную культуру и победить местную религию, что он и сделал гораздо более успешно, чем это удалось христианам. При всем мощнейшем ассимилирующем воздействии китайской культуры сознание своей исламской идентичности среди этнического меньшинства ханьских мусульман (народность хуэй), не имеющих даже собственной территории, оказалось настолько сильным, что эти люди, говорящие на китайском языке и выглядящие как обычные китайцы, были официально признаны коммунистическим режимом отдельной национальностью -уникальный случай признания религиозной идентичности, между прочим, полностью противоречащий официальному китайскому определению национальности, данному еще Сталиным и рассматривавшему национальность исключительно как общность языка, территории, экономики и культуры.

Хуэй - народность в Китае, говорящая на различных, главным образом северных, диалектах китайского языка. Состоит из двух групп -северной (дунгане) и южной, имеющих различное происхождение. По религии - мусульмане-сунниты.

В пятнадцатом и шестнадцатом веках большая часть прежнего халифата была реставрирована как единое государство (империя) турецкой династией Османов. Османы не были потомками пророка, подобно Омейядам и Аббасидам, и никогда не претендовали на это. Они никогда не владычествовали над Испанией или Северной Индией, и ни на один значительный отрезок времени не доминировали на персидском плато. С другой стороны {и в этом они тоже отличались от халифата), они все-таки завоевали христианские Балканы и, что важнее всего, Константинополь - имперский город, римскую христианскую столицу, о чем так долго мечтал ислам. И если (а это очевидно) османские султаны и халифы были наследниками мировой мусульманской империи, то до некоторой степени они были наследниками Византии и Рима. Называя себя султанами Рума (то есть Рима) и воцарившись в «римской» столице, они однозначно считали себя законными правопреемниками римской в частности и средиземноморской и ближневосточной имперской традиции вообще. Так, в первые сто лет после захвата Константинополя в качестве одного из аспектов этой имперской преемственности османы предлагали относительный мир, безопасность и веротерпимость не только мусульманским, но также христианским и еврейским подданным своей претендующей на универсализм империи.

Ранние европейские концепции империи и их происхождение

ТРЕТИЙ НАСЛЕДНИК ВЕЛИКОЙ РИМСКОЙ ИМПЕРИИ - Западная Римская империя - в течение многих веков была слабейшей из всех. Ничто в средневековой Европе не могло сравниться с великолепием и могуществом Византии, не говоря уже о халифате, в годы их расцвета. И тем не менее именно потомки средневекового западного христианства и их политические концепции в конце концов стали доминирующими в мире. По этой причине особое внимание надо обратить на эволюцию слова «империя» (то есть imperium) в Средневековье.

В ту эпоху это слово имело несколько различных, хотя и пересекающихся смыслов, но только трем из них суждено было приобрести существенное значение в исторической перспективе. Первое может быть названо «германским». Империя в этом случае обозначает конкретное государство - Священную Римскую империю (Reich) германской нации, - а также институты, идеалы, интересы и ассоциации, связанные с ним. Несмотря на то, что среди своих предшественников это государство числило десятивековую саксонскую династию и даже императора Карла Великого, свое современное и собственно германское обличие оно приобрело только в четырнадцатом веке. Именно в это время империя окончательно сформировалась, постепенно освобождаясь от папского вмешательства и итальянских проблем. Даже впоследствии рейх никогда не был чисто германским - в него входили, например, чешский и голландский народы. Тем не менее по населению, культуре и самосознанию империя была преимущественно немецкой и охватывала большую часть европейских немецкоговорящих сообществ. В девятнадцатом и двадцатом веках предметом горячих споров стал вопрос, какая именно германская традиция и какой политический лагерь являются истинными наследниками старого рейха, В действительности рейх изначально был свободной конфедерацией большого количества суверенных государств с максимальной автономией для местных сообществ и княжеств, время от времени способных объединяться против внешней угрозы. Таким образом, историческая правда была на стороне тех, кто выступал против создания централизованного национального немецкого государства. Но во второй половине девятнадцатого века пышным цветом расцвели немецкий национализм и всяческие «научные» изыскания в области немецкой истории. Созданная Бисмарком Германская империя называла себя новым рейхом, наследницей Священной Римской империи, и на защиту этих притязаний смогла мобилизовать не только толпу пропагандистов, страстно желающих записаться в лагерь победителей, но и большую часть немецкой научной элиты. Старый рейх, от которого эти преимущественно протестантские историки вели свою родословную, был прежде всего рейхом саксонской династии и династии Гогенштауфенонов, чьим героическим попыткам создать германское национальное и имперское государство между десятым и тринадцатым веками постоянно мешали махинации папы.

Нацистский Третий рейх всемерно поддерживал этот взгляд на историю, делая особый акцент на узко биологическом определении нации, Гитлер провозглашал, что «одна кровь требует одного Рейха... Для немца почетнее быть уборщиком улиц и гражданином этого Рейха, чем королем в иностранном государстве». Но хотя гитлеровская империя полностью извратила традиции Священной Римской империи, ее тем не менее нельзя сбрасывать со счетов, говоря о теории империи в целом. В конце девятнадцатого - начале двадцатого века в Европе бытовало мнение, что в эпоху национализма многонациональные и многоязычные государства обречены на гибель и только крупные государства с большими территориями, объединяющие однородные нации, могут выжить и диктовать свою волю на международной арене. Вот почему поборники империи в Британии в то время ратовали за создание «Большой Британии», другими словами, за создание федерации белых доминионов. Из этих же соображений гитлеровская Великая Германия (Grossdeutschland), или Великая Германская империя (Grossdeutsches Reich), должна была быть «стомиллионным народом», однородным национальным сообществом и великой мировой империей, хотя она? конечно же, не подразумевала ни одного из тех либеральных принципов, которыми так гордились и которые считали воплощением «анг-лийскости» поборники Британской империи.

Гогенштауфены (Штауфены) - династия германских королей и императоров Священной Римской империи в 1138-1254 годах. Названа по их родовому замку в Швабии - Гогенштауфен,

Вторую основную концепцию империи в средневековом христианстве можно назвать европейской, или каролингской19. Основателем этой традиции был Карл Великий, король франков и первый монарх (800 год нашей эры) «возрожденной» (Священной) Римской империи. Границы империи Карла Великого совпадали с границами королевства франков^ и он себя считал прежде всего королем франков. Императорский титул выделял его среди других христианских монархов как главного защитника латинской христианской церкви. Но Карл Великий всегда был чужд универсалистских амбиций и иллюзий. Он никогда не добивался власти над английским или иберийским королевствами и не ввязывался в конфликты с Византией из-за своего императорского титула или из-за гегемонии в Средиземноморье. Королевство Карла Великого включало то, что мы сейчас называем Францией, Германией и Италией. Примерно такой же была территория империи Наполеона, который весьма интересовался Карлом Великим и пользовался титулами и символикой Каролингов при своем дворе. Эти же страны стали членами-учредителями и ядром Евросоюза. Разумеется, нынешняя концепция Европы гораздо шире, чем при Каролингах, но «европейская идея» до сих пор сильнее всего ощущается именно в этом регионе»

Каролинги - королевская и императорская династия во Франкском государстве, получившая название по имени: Карла Великого; в 751 году сменила Меровингов, прекратила существование в X веке.

Приверженцы Евросоюза поднимают на щит Карла Великого и Священную Римскую империю не только из-за общности подконтрольной территории, но и из-за основных принципов государственного устройства. Государство Карла Великого, не говоря уже о старом рейхе, никогда не было бюрократической, централизованной империей. Даже в годы своей наибольшей консолидации рейх был феодальным королевством с максимальной передачей власти на места. Его государственные институты и носители власти жестко ограничивались феодальным законом, исторической традицией и моральными обычаями латинского христианства. Но если более поздняя Священная Римская империя была преимущественно германской, то этого никак нельзя сказать о династии, которая дала большинство европейских монархов за последние пятьсот лет. Габсбурги20 были не только Священными Римскими императорами германской нации, но также правителями венгров, славян, итальянцев и румын (если перечислять только основные группы). И если какая-либо фамилия в современной Европе воплощает наднациональную европейскую имперскую идею, то это, безусловно, потомки Карла Пятого.

Поэтому вполне естественно, что доктор Отто фон Габсбург в качестве наследника этой династии является членом Европарламента и убежденным сторонником «Евросоюза, который мы хотим устроить как узаконенное наднациональное государство в духе старого рейха», Доктор фон Габсбург, однако, скор на поправку, что рейх, о котором он говорит, не имеет ничего общего с национальным государством, созданным Бисмарком и извращенным Гитлером: «В 1860-х годах, с победой национализма в германском регионе, началось угасание Европы, и германские народы предали свое высокое предназначение». Габсбург утверждает, что, подобно Священной Римской империи, Евросоюз должен быть конфедерацией взаимодополняющих суверенитетов под законным управлением, наиболее эффективным для решения конкретных европейских проблем, одной из первостепенных задач которой является сохранение максимума автономии и национальной самоидентификации. Хотя слово «империя» (то есть Reich) и выглядит здесь довольно странным, он утверждает, что «Империя означала для французов централизованное государство, то есть великую державу (zentralistischer Machtstaat)», Это уже гораздо ближе к Римской империи, территориально суверенному государству с определенными границами, чем к Священной Римской империи средних веков, которая хотела быть и была чем-то совершенно иным. В отличие от французов, у англичан есть эквивалент немецкому слову «Reich», a именно - «содружество». И здесь мы снова (на этот раз очень наглядно) сталкиваемся с конфликтующими определениями империи, основанными, с одной стороны, на политических разногласиях по поводу того, что из себя должна представлять империя, и того, какую роль играла в истории та или иная конкретная империя, и, с другой стороны, вызванными необходимостью перевода термина на иностранный язык, где значение слова опирается на иной исторический и культурный контекст.

Габсбурги - династия, правившая в Австрии (1282-1918), Чехии и Венгрии (1526-1918), части Италии (с XVI века до 1866), Священной Римской империи (1438-1S06), Испании (1516-1700), Нидерландах. В 1273 году эти второстепенные немецкие князья впервые были избраны императорами Священной Римской империи. С 1438 года Габсбурги постоянно избирались императорами. При Карле V (с 1516 года - испанский король Карл I, с 1519 года - император Священной Римской империи) под властью Габсбургов оказались Германия, Австрия, Чехия, часть Венгрии, Нидерланды, часть Италии, Испания и ее колонии в Америке*

Габсбург Отто фон (р, 1912) -в настоящее время глава семьи Габсбургов, эрцгерцог Австрии и старший сын последнего императора Австрии и короля Венгрии Карла. Фон Габсбург 20 лет проработал членом Европарламента в Страсбурге, дважды в качестве его председателя на правах старейшего по возрасту.

Третья и «самая чистая» концепция империи в средневековом христианстве может быть названа «универсалистской», или «папской». Сторонники папского владычества двенадцатого и тринадцатого столетий, в отличие от Карла Великого и более поздних священных римских императоров, не признавали государственных границ. Приказы папы были обязательны для всего христианского мира. Его право узаконивать правление христианских монархов и смещать тех из них, кто каким-либо образом погрешил против церкви и ее доктрин, сделало папу, по сути, верховным правителем в латинском христианстве. Более того, хотя реальность вынудила папство ограничить свою активность этим регионом, христианство осталось не только по идее, но и на практике универсалистской религией, усиленно проповедующей Евангелие по всему миру. Папы пытались обратить в христианство язычников и мусульман в Средиземноморье, Восточной Европе и позднее в обеих Америках, организовывали крестовые походы. В минуты наибольшего оптимизма или отчаяния папы посылали своих эмиссаров искать царство легендарного Пресвитера Иоанна22 или обращать в христианство потомков Чингисхана.

Мифическое могущественное христианское государство правителя Иоанна, якобы существовавшее в Центральной Азии в XII веке.

К четырнадцатому веку надежда на империю в западном христианстве, казалось, умерла. Оставшиеся адепты этой идеи (Данте - самый знаменитый из них) подвизались в мире утопий, а не практической политики. Уничтожив все шансы Священной Римской империи на гегемонию в христианском мире, папство само попало под власть французских королей. Когда империя мертва, триумфы отдельных европейских королевств казались необратимыми. Однако в шестнадцатом веке удача вновь ненадолго улыбнулась империи. Император Карл Пятый собрал под своей рукой больше территорий, чем когда-либо удавалось европейскому монарху со времен падения Римской империи. В качестве короля Кастилии он даже был наследником империй ацтеков и инков и правителем Америк. Его девиз, «plus ultra», символизировал стремление не только сравняться с римлянами, но превзойти их, поскольку те никогда не имели таких огромных владений по обе стороны Великого океана.

Plus ultra (лот.) -здесь: до бесконечности, до крайних пределов.

Для остальных европейцев, в особенности протестантов, власть Габсбургов была особенно опасной, потому что она поддерживалась американским серебром и была союзником Контрреформации. Под угрозой оказались не только их политическая независимость, но и религиозная свобода. В ответ на эту угрозу враги Габсбургов апеллировали к доктрине о том, что «в своем королевстве императором является король», впервые выдвинутой французскими законниками в начале четырнадцатого века, чтобы защитить абсолютную власть своего короля от притязаний Священного Римского императора, папы или чересчур независимых вассалов. Для современного уха такая трактовка империи противоречит общепринятому значению этого слова, хотя именно она наиболее широко распространилась в шестнадцатом веке.

В течение следующих двух столетий слово «империя» сохранило свое основное значение, хотя и получило много других оттенков. «Империя» продолжала означать Священную Римскую империю, управляемую Габсбургами, каковую ситуацию только в малой степени затронуло то обстоятельство, что после 1763 года Российская империя была признана полноценной великой державой. В Англии восемнадцатого века «империя» могла означать великую державу или даже просто государство, но в некоторых случаях она обозначала все королевские владения - европейские и колониальные, включая саму Англию. Но со временем это слово начало приобретать оттенок «распространенная империя»; по выражению сэра Уильяма Темпла, «государство, управляющее гигантскими пространствами и многими народами, называется древним именем королевства или современным именем империи». Лишь к девятнадцатому веку в Англии это толкование вытеснило остальные, и лишь в 1860-х годах оно приобрело тот смысл, который по большей части распространен сегодня, а именно; заморские владения короны в отличие от британской метрополии.

Темпл Уильям (1628-1699) - английский политик, знаток и любитель античности; его секретарем был одно время Джонатан Свифт.

Империя и империализм: современные споры

ВСЕ ЭТО ПРОИСХОДИЛО ВОПРЕКИ ТОМУ, что уже в семнадцатом и восемнадцатом веках европейские морские державы построили колониальную систему, воплощавшую большинство принципов, которые позже будут охарактеризованы как имперские или империалистические. Сюда относятся автаркия, протекционизм и беззастенчивая последовательная эксплуатация колониальной экономики ради преуспеяния и роста могущества метрополии. Возможно оттого, что колонии рассматривались больше как коммерческие, нежели территориальные приобретения, они, строго говоря, не входили в состав империи. Эдвард Гиббон, яростный противник империи, считал вполне естественными усилия Британии подавить американскую революцию. Александр Гамильтон, который в этой войне сражался против Британии, также не испытывал неудобств, заявляя, что Соединенные Штаты являются «империей, во многих отношениях самой интересной в мире».

Гиббон Эдвард (1737-1794) - выдающийся английский историк, автор семитомной «Истории упадка и разрушения Римской империи», охватывающей период со II по XVI век Западной и Восточной Римской империи, - одного из самых значительных трудов по римской истории.

Гамильтон Александр (1755-1804) - один из наиболее выдающихся государственных деятелей США. Идеологи руководитель Партии федералистов с момента ее создания. Автор программы ускоренного торгово-промышленного развития США, Б начале Войны за независимость создал и возглавил отряд ополчения. В 1777 году стал адъютантом и личным секретарем Джорджа Вашингтона. В 1789 году стал министром финансов в первом американском правительстве. В 1915 году избран в национальную Галерею славы. Его портрет изображен на десятидолларовой банкноте.

Тем не менее лучшие умы позднего Просвещения вполне понимали, что именно со временем будет названо империей и империализмом (хотя давали этому разные наименования), и безоговорочно осуждали их. Критика развивалась в двух основных направлениях. Во-первых, понятие «империя» подразумевало экстенсивное территориальное развитие, а империализм - создание непреодолимых препятствий на пути самоуправления, Рим был самоуправляющимся республиканским полисом, а территориальное расширение неминуемо превратило его в деспотию, Монтескье империя представлялась преимущественно азиатским понятием, соответствующим t.e гигантским пространствам и раболепию азиатских народов. С его точки зрения, «дяя великой империи необходима деспотическая власть правителя, который бы единолично и оперативно принимал решения, касающиеся удаленных провинций, который бы держал в страхе своих наместников, который был бы в состоянии сам творить законы и полностью контролировать все, что происходит в его постоянно расширяющемся государстве. Без этого империя обречена на распад, и ее народы, освобожденные от чуждой зависимости, начнут жить по собственным законам».

Монтескье Шарль Луи (1689-1755) - знаменитый деятель Просвещения, французский политический писатель, историк и социолог, родоначальник европейского либерализма.

Во-вторых, под огонь критики попала колониальная система. Отчасти по причинам, упомянутым Монтескье, Колониальные империи, разбросанные на больших пространствах, в принципе не могут управляться демократически. Кроме того, колониальная экономика, основанная на рабском труде, осуждалась с моральной точки зрения. Но прежде всего были отвергнуты утверждения меркантилизма о том, что международная торговля и развитие экономики не увеличивают национального богатства. Библией антимеркантилизма стала книга Адама Смита «Исследование о природе и причинах богатства народов», в которой он доказывал, что свободная торговля и международное разделение труда послужат всеобщему благу и что меркантилизм не только уменьшает всеобщее благосостояние, но и влечет за собой дороговизну, гонку вооружений и войны. Эти аргументы, провозглашенные английскими викторианскими либералами, могут быть названы официальной идеологией либерального капитализма, Международного валютного фонда и других сегодняшних межнациональных организаций, а также всего современного мирового экономического порядка.

Меркантилизм - экономическое учение XV-XVIII веков, согласно которому источником общественного богатства является не производство, а сфера обращения. При этом полагалось, что благосостояние государства зависит от возможно большего скопления в стране денег {золота, серебра).

Смит Адам [1723-1790) - великий шотландский экономист и социолог. Считается основателем современной политической экономии.

В последние три декады девятнадцатого века неомеркантилизм и протекционизм снова подняли головы. Их популярность была связана с набравшей новую силу имперской теорией о выгодах, которые несет государству непосредственный политический контроль над неевропейскими землями, рабочей силой, сырьем и объектами для безопасных и выгодных инвестиций. Империя была призвана не только обогатить нацию метрополии, но также объединить ее духовно, наделив все слои общества возвышенным идеалом величия страны, ее цивилизующей миссии и лидирующей роли в будущих мировых событиях.

Перед лицом этого вызова либеральные и радикальные теоретики снова подняли на щит старые аргументы в пользу свободной торговли. Они подчеркивали, что протекционизм снижает эффективность экономики и всеобщее благосостояние. Автаркия порождает вражду между государствами и вскармливает аристократическую и военную элиту, которая, по мнению Джона Хобсона, то и дело оказывалась в одной упряжке с финансистами и производителями оружия, заинтересованными в расширении империи и пропаганде войны. Этим Хобсон отчасти объяснял бурскую войну. Для него было очевидным, что «многообразная и растущая промышленная кооперация цивилизованных стран и торговые связи не позволяют никому получать всю выгоду от подконтрольного рынка», «Протекционизм - естественный союзник империализма», и оба они не имели смысла. «Наибольшую прибыль мы получаем от торговли с конкурентами».

Точно так же Йозеф Шумпетер30 был убежден, что протекционизм, война, территориальная экспансия и империализм связаны между собой и в равной мере бессмысленны в условиях современной экономики. «Мир подлинного капитализма, таким образом, бесперспективен для империалистических поползновений». Если «империализм... атавистичен по своей природе», то капитализм поощряет «прогрессивный рационализм человеческой жизни и сознания»* Шумпетер добавлял, что «применительно к свободной торговле, не важно, какая именно из цивилизованных нации становится колонизатором. Преобладание на морях, в таком случае, значит немногим больше, чем морская транспортная полиция». Продолжающееся существование империализма может быть объяснено, по мнению Шумпетера, только существованием правящего класса военной аристократии и избыточными вооруженными силами европейских государств. «Тот? кто хочет что-то понять о современной Европе, не должен упускать из вида, что даже сегодня ее жизнь, идеология и политика "феодальны" по сути, и хотя буржуазия вполне в состоянии защитить свои интересы, "правит" она только в исключительных обстоятельствах и только небольшие промежутки времени».

Шумпетер Йозеф Алоиз (1883-1950) - австрийский экономист и социолог, известный историк экономической мысли.

Ведущие британские сторонники империи, возможно, чувствовали, что в случае именно с Британией критика Хобсона и Шумпетера бьет мимо цели. Конечно, Британия была лидирующей имперской державой и получила львиную долю (Египет, Нигерия, Бурская республика) в разделе Африки между 1880 и 1914 годами. В этот период Лондон проявлял все большую заинтересованность в эксплуатации и развитии своей тропической и субтропической империи. Как заявил в 1910 году архиимпериалист лорд Милнер1*1, делавший единственное исключение для Вест-индской сахарной промышленности (причин гордиться которой у Британии на самом деле тоже не было), «мы относились к нашим "цветным" колониям, как мачеха к неродным детям, и это - одна из наименее почетных страниц в нашей истории». Дальше так продолжаться не может. Эти колонии «необъятны по своим просторам; это земли невиданного плодородия,., и мы пока что едва прикоснулись к их природным ресурсам».

Подобно большинству, если не всем, британским империалистам, Милнер также был протекционистом. Временами в его речах чувствуется сильный неомеркантилистский оттенок, и мысль об имперском потенциале автаркии в мире соревнующихся империалистических экономических блоков или о возможной нехватке товаров потребления доставляет ему искреннюю радость. «Для великой индустриальной страны иметь в регионах, находящихся под ее полным контролем, сырье, от которого зависят основные отрасли ее промышленности, - не просто небольшое преимущество. В некоторых обстоятельствах это становится жизненно важным».

Милнер Альфред (1854-1925) - верховный комиссар Южной Африки в 1897-1905 годах. Консерватор, сторонник войны за захват бурских республик.

Но даже для Милнера и его союзников протекционизм был не самоцелью, а способом решения других, более важных задач, Прежде всего он был средством приостановить постепенное отдаление белых доминионов и объединить их в имперской федерации. Для британских империалистов того времени это был главный приоритет, против которого антиимпериалисты вроде Шумпетера ничего не могли возразить, до тех пор пока империя не стала закрытым экономическим блоком. Главнейшая причина, заставлявшая империалистов мечтать о федерации (и здесь мы вплотную подходим к ключевому значению понятия «империя»), была не экономической, а политической: это был вопрос власти. Джон Сили, кембриджский профессор истории и пророк империализма, в 1885 году с потрясающей прозорливостью заметил: «Если следующие пятьдесят лет Соединенные Штаты и Россия будут держаться вместе, то к концу этого срока они низведут до второстепенных старые европейские государства, такие как Франция и Германия. Они сделают то же самое и с Англией, если она в то время будет по-прежнему считать себя обычным европейским государством, старым добрым Объединенным Королевством Великобритании и Ирландии, каким его нам оставил Питт33». Единственную альтернативу Сили видел в умении мыслить имперскими категориями, что, по его мнению, означало концентрацию на белых доминионах, а не на «цветных» колониях, которые никогда не смогут стать настоящими членами британской федерации. «Для Англии есть и другая альтернатива: сделать то, что Соединенные Штаты делают легко и непринужденно, а именно держать в федеральном союзе страны, весьма удаленные друг от друга. В этом случае Англия наряду с Россией и Соединенными Штатами станет первостепенным государством по численности населения и размерам территории и будет стоять выше стран континентальной Европы».

Сили Джон Роберт (1834-1895) - английский историк. В своих работах пытался доказать, что все английские завоевания были благом для якобы не способных к самостоятельному управлению завоеванных народов. Был сторонником политики «блестящей изоляции».

Питт Уильям Младший (1759-1806) - премьер-министр Великобритании в 1783-1801 и 1804-1806 годах, лидер так называемых новых тори. Один из главных организаторов коалиций европейских государств против революционной, а затем наполеоновской Франции. В 1798 году правительство Питта подавило ирландское восстание, в 1801-м - ликвидировало автономию Ирландии,

Будет ли такая федерация империей? Ни Сили, ни другие империалисты не были в этом уверены. Лорд Розбери говорил, что он не знает ни одного другого слова, которое бы «адекватно обозначало несколько крупных государств под единым управлением», но, несомненно, «наша Империя никак не связана с прецедентами, ассоциирующимися с этим названием». Сам Сили писал, что «наша Империя не является империей в обычном смысле этого слова, „ Английская империя в целом была чужда той внутренней ущербности, которая повергла в прах многие империи прошлого, ущербности, которой подвержено чисто механическое, принудительное объединение государств... когда государство выходит за пределы своих национальных границ, его власть становится шаткой и противоестественной». Британская же империя была не собственно империей, а скорее «огромным английским государством, так широко распространившимся, что еще до века пара и электричества его расовые и религиозные связи оказались практически растворенными в пространстве».

Но как же быть с остальной частью империи, другими словами, с «цветными» колониями? Лорд Милнер высказывал такое мнение: «Мне часто хочется, чтобы, говоря о Британской империи... мы могли бы использовать две общедоступные дефиниции, чтобы различать два сильно отличающихся и, по сути, контрастных типа государства, из которых эта империя состоит». Милнер до известной степени сам ответил на вопрос, что объединяет две империи в глазах империалистов. Это была британская цивилизация и мощь, необходимая для ее распространения и поддержания, «За всю брань, которая была на них вылита, империя и империализм могут винить только сами себя. Те идеи, которые они так несовершенно представляют, надо очистить от мишуры, и тогда они предстанут в своем настоящем блеске... Мы хотим, чтобы родственные народы, объединенные под британским флагом, всегда оставались одной дружной семьей. И мы верим, что только благодаря такому союзу они смогут достичь высочайшего индивидуального развития и оказать решающее влияние на мирный процесс и на сохранение того типа цивилизации, который станет общим для всех них в будущей истории человеческой расы». Лорд Розбери питал к империи еще более возвышенные чувства. Британская империя была для него «величайшей светской силой, известной своим благими намерениями», и ее развитие «хотя и не было лишено ошибок, свойственных любому человеческому начинанию... но изначально и преимущественно подразумевало чистую и величественную цель. Любой, даже самый невнимательный и циничный человек узрит здесь руку божественного промысла».

Примроуз Арчибальд, он же лорд Розбери (1847-1929) - английский политический деятель, премьер-министр Великобритании в 1894-1895 годах. Один из основателей фракции либерального империализма.

Бог и империализм были двумя злейшими врагами нового мирового порядка, который революционные марксисты собирались создать в двадцатом веке. Сам Маркс о европейских заморских империях отзывался довольно двусмысленно. Он сожалел о разорении европейцами экономики своих колоний, но при этом видел в колониализме отчасти прогрессивное явление, пробуждающее аборигенов от их «недостойной, загнивающей, растительной жизни» и «грубого обожествления природы» и помогающее им в итоге подняться до действительно человеческого и разумного существования, С другой стороны, он считал, что отсталость ирландской экономики вызывается в основном тем, что Ирландия недостаточно сильна, чтобы ввести торговые пошлины на британские индустриальные товары, наводняющие ее рынок,

Ленин ни в коем случае не был при жизни самым интересным и изощренным марксистским мыслителем, но благодаря его позднейшей славе ленинский «Империализм как высшая стадия капитализма» стал самой важной работой на эту тему, написанной с марксистских позиций. Ленин отрицал всякую связь между докапиталистической империей и империализмом современных ему европейских великих держав. Последний являлся плодом исключительно современной капиталистической экономики, которая вошла в монополистскую фазу и управлялась финансовым капиталом. Лишенный крупных прибылей на домашних рынках, капитализм обречен искать новые рынки для торговли и инвестиций, новые источники дешевого сырья и рабочей силы в колониальном мире. В ведущих империалистических государствах «монопольный финансовый капитал» и правительство объединились, И яростная борьба за передел мира явилась, по утверждению Ленина, причиной Первой мировой войны. Огромные прибыли, полученные от эксплуатации «цветных» колоний, позволили капитализму подкупать отдельных представителей рабочего класса, разрушая единство и радикализм последнего, и это объясняет, почему Ленин не дожил до предсказанной Марксом всемирной пролетарской революции. Но как только рабочие поймут, что за капиталистические подачки приходится расплачиваться непрекращающимися войнами между империалистическими державами, революция вернется на повестку дня. А эти войны неизбежны, поскольку любое изменение баланса сил между ведущими капиталистическими державами провоцирует конфликты по поводу перераспределения колониального пирога. Внимание Ленина всегда было приковано только к Европе и европейской революции, хотя в последние месяцы своей активной жизни, по мере того как надежда на европейскую революцию снова угасла, он начал уделять повышенное внимание колониальному миру и его потенциалу в новом социалистическом мировом порядке, В России много писалось на эту тему, особенно после смерти Сталина. Тем не менее, если Адам Смит был главным святым западного лагеря в холодной войне и в еще большей степени - после ее окончания, Ленин был его эквивалентом по коммунистическую сторону баррикад.

Ко второй половине двадцатого века слово «империя» уже практически не упоминалось в современных политических дискуссиях и стало достоянием историков. Понятие же «империализм» (отчасти из-за того, что марксисты перенесли его смысл с политики на экономику и таким образом позволили ему пережить коллапс самой «империи») не только выжило, но и расцвело. Кипящие страсти, которые он возбуждал в политических дебатах, были ярким показателем его актуальности. Причем споры об империализме бушевали не только в рамках идеологической борьбы между Советским Союзом и Западом времен холодной войны. Речь также шла о причинах бедности стран третьего мира и о расширяющейся пропасти между богатым «Севером» земного шара и его нищим «Югом».

Немало копий было сломано и по поводу идеи «неоколониализма», другими словами, непрямого контроля над третьим миром, который осуществляется Западом при помощи невидимых экономических и финансовых рычагов. Для историков империи наиболее важной в этом ряду рассуждений была так называемая «теория зависимости», главным приверженцем которой является Иммануил Уоллерштейн. Хотя идеи Уоллерштейна были гораздо более интересными и изощренными, чем те, которые Ленин выдвинул в своем «Империализме...», оба они в основном руководствовались одними и теми же предпосылками, Уоллерштейн утверждал, что с шестнадцатого века мир находится в зависимости от группы европейских (позднее - американских) капиталистических держав, которые достигли огромного богатства, грабя и эксплуатируя третий мир, навязывая ему выгодные для себя условия международной торговли и держа его в неизбывной зависимости от мировой экономики. Одним из элементов этой зависимости являются местные элиты, «компрадоры», которые участвуют в дележе богатств своих стран с западными капиталистами, чьими агентами они, по сути, являются. Стремясь подражать буржуазному образу жизни, они импортируют для себя западные предметы роскоши и переводят большую часть своих капиталов за границу, расточая ресурсы своей страны и подрывая ее торговый баланс. В 1960-х и 1970-х годах такие идеи были особенно популярны среди южноамериканских ученых, которые хотели с их помощью объяснить провал попыток Латинской Америки встать в один ряд с ведущими капиталистическими демократиями. Если либеральная экономическая идеология и глобализация не в состоянии поправить экономическое положение третьего мира, могут появиться новые варианты теории зависимости. Если экономика России не сумеет оправиться от бедствий 1990-х годов, большое количество адептов «новой политики зависимости» появится и там.

«Теория зависимости» - экономическое учение, созданное учеными Латинской Америки, согласно которому состояние экономики стран третьего мира напрямую зависит от состояния экономики ведущих держав.

Уоллерштейн Иммануил - видный американский социолог и историк. До 2005 года - глава Центра по изучению экономики, истории и цивилизации им. Фернана Броделя.

К 1990-м годам, пожалуй, самым актуальным предметом дискуссий об империализме стала культурная сфера. В годы деколонизации (точнее, во время алжирской войны за независимость) Франц Фанон прославился, обвиняя колониализм в оказании давления на культуру, психику и самоуважение подвластных ему коренных народов. Однако в 1990-х годах основным текстом, вокруг которого разгорались споры, был «Ориентализм» Эдварда Сайда38. Содержание этой исполненной подлинного ума и проницательности книги трудно передать в одном абзаце. В ней, в частности, утверждается, что западные ученые, специализирующиеся на неевропейских обществах и культурах, являются прислужниками империализма и узаконивают колониальное правление. В дополнение к этому Запад, стремясь оправдать доминирование своей власти, интересов, идеологий и духовных ценностей, создал и популяризировал взгляд на незападный мир как на безнадежно отсталый и экзотический. Для историка, занимающегося Россией, совсем не трудно хотя бы отчасти согласиться с подобными заявлениями, учитывая, что для западной публики вся история досоветской России сводится к рассказам о Распутине и великой княгине Анастасии39 и байкам о неуемных российских аппетитах к территориальной экспансии. Может показаться, что русские - то-гда, сейчас и всегда - имеют прирожденную склонность к коррупции и безоговорочно империалистичны. Такие карикатуры, содержащие зерно исторической правды, всегда очень опасны, когда их принимают буквально и используют в политической полемике. И стало быть, провал попыток русского народа в 1990-х годах усвоить и одобрить дурной урок догматического, коррумпированного и нерегулируемого либерального капитализма и их недовольство этим уроком могут рассматриваться как неоспоримое доказательство безнадежности русских генов.

Фанон Франц - уроженец Мартиники, проживший в Алжире большую часть своей жизни, по профессии психиатр. Анархист и левый радикал. В своих расчетах с буржуазным миром он рассчитывал на люмпенов, дискредитированные меньшинства, радикальную богему, которых он называл «малым мотором революции". Сайд Малис Рутвен Эдвард (1936-2003) - профессор английской и сравнительной литературы в Колумбийском университете. Был широко известен как выдающийся представитель постструктурализма и последовательный защитник прав палестинцев.

Очевидно, речь идет о возникающих время от времени слухах о том, что великая княгиня Анастасия Романова не была расстреляна вместе со всей царской семьей в ночь с 17 на 18 июля 1918 года, и о самозванках, выдающих себя за нее.

Последователи «Ориентализма», даже больше, чем сам Сайд, склонны заходить слишком далеко в своих выводах, зачастую облекая их в застывший, неточный и наследственный «элитарный» жаргон. Ученые ориенталистского направления в Европе (включая Россию) - это не просто прислужники империализма. Они были и остаются исполненными глубокого уважения к обществам и культурам, которые изучают. Крупнейшими представителями раннего ориентализма были в основном немцы, которые никогда не имели колоний в мусульманском мире (главный тезис Сайда) и которые очень недолго владели весьма скромной колониальной империей за пределами Европы. Впрочем, не только многие ученые, но и некоторые «практикующие» империалисты куда больше расположены к «Востоку», чем к современному Западу, чью филистерскую, материалистическую и эгалитарную массовую культуру и политику они часто презирают. Прямодушные старые реакционеры и современные левые не всегда так далеки друг от друга, как им бы хотелось. Более того, здесь есть опасность смешать традиционный политический анализ империи и империализма (что является задачей этой книги) с дискуссиями о культурной политике в современном мире. Приравнивая нападки на культуру империализма к «протестам против капиталистической культуры современности»,

Джон Томлинсон вполне справедливо сетует, что «эти протесты часто формулируются неприемлемым языком диктата и «выкручивания рук» времен эпохи развитого империализма и колониализма», который в совершенно ином мире глобализации и постмодернизма становится источником терминологической путаницы и неразберихи.

Томлинсон Джон - современный австралийский социолог и экономист.

В заключение надо сказать пару слов о современных тенденциях изучения империй. Поскольку книга заканчивается библиографическим очерком на эту тему, здесь можно ограничиться контурами предмета. Большая часть современных ученых занимается империями прошлого. Они не сильно озабочены терминами и дефинициями, Среди ученых, пытающихся точно определить и сравнить разные империи, выделяются две основные школы. Первая базируется на изучении современных европейских морских империй и, соответственно, определяет империю как отношения между центром (метрополией) и периферией (колониями), обычно рассматриваемые сквозь призму экономической эксплуатации и культурной агрессии, и всегда - сквозь призму политического доминирования. Самым читаемым современным ученым, который работает в этом направлении, является Михаэль Дойль. В другом лагере находятся те, чьи интересы в основном фокусируются вокруг существовавших с античности до наших дней великих военных и абсолютистских земельных империй, связанных с универсалистскими религиями. Здесь можно отметить Сэмюэля Айзенштадта и Мориса Дюверже.

Дойль Михаэль - современный американский политолог, профессор теории международных отношений и международной безопасности Колумбийской юридической школы.

Айзенштадт Сэмюэль (р. 1929) - профессор социологии Иерусалимского университета, читал курсы социологии во многих университетах Европы и США.

Дюверже Морис (р. 1917) -французский ученый государствовед, профессор политической социологии Парижского университета (с 1955 года), политический обозреватель газет «Монд» и «Нувель обсервер».

Одним из главных преимуществ изучения империи в российском и советском контекстах является то, что при этом необходимо пользоваться самой разнообразной литературой, авторы которой проживают, как правило, на разных академических планетах. Могущество - «военное и экономическое» - безусловно, является центральным фактором расцвета и упадка российской и советской империй. Ничуть не менее важным фактором является национализм - как русский, так и нерусский. При этом ни один серьезный исследователь не будет отрицать огромного влияния коррупции и идеологических вопросов в этом процессе. Взять хотя бы один очевидный факт: советская экономическая система возникла не сама по себе и никоим образом не была естественным продолжением российской истории - она являлась, так сказать, рукотворным произведением марксистско-ленинской идеологии. Поэтому крах этой системы оказался прежде всего крахом идеологии и был воспринят как таковой и в Советском Союзе, и за рубежом. Но совершенно очевидно и то} что распад Союза не был результатом длительного воздействия каких-то объективных сил. Огромную роль здесь сыграли субъективные обстоятельства и конкретные личности - прежде всего Михаил Горбачев. В этой книге сделана попытка оценить относительное влияние этих факторов на расцвет и упадок империй.

Глава 2. Империи в общемировом контексте

Рим и Китай: источники могущества, основы империи

ДВЕ ТЫСЯЧИ ЛЕТ НАЗАД НА ДВУХ КОНЦАХ Евразии доминировали две великие империи. На западе - Рим, на востоке - Китайская империя Хань. Оба эти огромных государства были империями в полном смысле слова. Даже по нынешним стандартам они занимали огромные пространства. Принимая во внимание коммуникации того времени, их размеры были просто невероятными. Как многие устроители империй, их правители не жалели средств на создание эффективной системы сообщений, по которым войска и информация могли бы передвигаться с максимальной скоростью. Римские дороги до сих пор знамениты в Европе. Первый китайский император построил так называемые скоростные дороги для связи с недавно приобретенными провинциями.

Различают две империи Хань: Раннюю, или Западную, Хаиь [202 до н. э, - 25 н. э.) и Позднюю, или Восточную, Хань (25-220 н э). Эти дороги были построены в эпоху правления первого императора династии Цинь - Цинь Шихуанди. Они отличались от римских дорог, строившихся в то же время, тем, что были приподняты вдоль осевой линии на ширину кибитки, а справа и слева приподнятая часть дороги обрывалась крутой ступенькой на основную ее часть. По этой приподнятой средней части дороги ездил только сам император.

Интерес к причинам расцвета и упадка империй возник очень давно, Древнее китайское учение о Мандате Неба является одной из первых попыток ответить на эти вопросы. В полном согласии с китайской философией и религией она связывала расцвет и упадок империй с различными природными феноменами и космическими явлениями, а также с моральным обликом императоров, чьей важнейшей задачей было поддержание полной гармонии между собственной жизнью и конфуцианской концепцией порядка вещей в природе. Отцом современной западной науки об империи является Эдвард Гиббон. Современные ученые классического направления, такие как Рамсей Макмаллан и А.Г.М. Джонс, развивают его суждения о роли идеологии и коррупции в угасании и коллапсе великих империй.

Учение о Мандате Неба - древнее конфуцианское учение, согласно которому Небо вручает мандат на управление Поднебесной добродетельному правителю, лишая тем самым власти недобродетельного.

Макмаллан Рамсей - современный американский ученый-античник., профессор Гарвардского университета.

Джонс А.Г.М. (19G4-1970) - один из наиболее выдающихся специалистов по античности, автор многочисленных трудов по истории Древнего Рима,

Однако большая часть современных исследований об империях посвящена их могуществу и влиянию прежде всего в экономическом и военном аспектах. И основным определяющим фактором расцвета и упадка империй предполагается изменение мирового экономического баланса, В университетском мире основную часть таких изысканий проводят департаменты международных отношений, хотя наиболее известный публике ученый, Пол Кеннеди47, является историком. Но если ученые, изучающие международные отношения, углубляются преимущественно в экономические и военные аспекты могущества империй, то национальными проблемами империй занимаются многие ученые-политологи, С 1950-х по 1970-е годы было широко распространено мнение, что в скором будущем мир станет «всеобщей деревней», где понятие «национализм» исчезнет. Но к 1990-м годам национализм по-прежнему удерживал свои позиции даже в Западной Европе, что наряду с его ролью в развале Советского Союза похоронило такие ожидания и инспирировало лавину литературы по вопросам этнической принадлежности и государственности.

Кеннеди Пол - современный английский историк и экономист, профессор Йельского университета.

Эти империи были не только огромными по размерам, но также многонациональными и очень могущественными- Они, безусловно, доминировали в своих регионах. Народы, проживающие за их границами, считались варварскими и не достойными уважения. Империи никогда не признавали себя равными в ряду независимых государств - каждая была вселенной или по крайней мере ее центром, И Римская, и Ханьская империи скорее унаследовали, чем создали великие цивилизации. Высокая культура, философия и искусства оформились там за столетия до возникновения империй. Но империя сыграла свою роль в трансформации этих культур и, более того, в их распространении и сохранении. Именно в рамках империи Рим и христианство слились в единую цивилизацию, которая распространилась впоследствии по всей Европе,

Некоторые империи пытаются ассимилировать покоренные народы или по крайней мере их элиты. Другие держатся отчужденно, избегая, так сказать, смешанных браков. Современные западные (особенно протестантские) морские империи в целом принадлежат к последней категории, уделяя огромное внимание чистоте крови и цвету кожи. По контрасту Римская и Китайская империи тяготели к ассимиляции. Важны были только культура, поведение и образ жизни. Те, кто был в состоянии усвоить римские или китайские манеры и культуру, могли быть включены даже в имперские элиты. К третьему веку нашей эры даже итальянцы, не говоря уже о римлянах, перестали составлять большинство в сенате и в списках всадников3. С развитием этого процесса для императоров уже стало необязательным италийское происхождение. Не существовало и никаких предубеждений против чернокожих африканцев. Китайцы также на протяжении веков стремились ассимилировать варваров, включая и завоевавших Китай. Впрочем, при внешних угрозах и внутренних беспорядках эти намерения слабели, и тогда на передний план выступали ксенофобия и этнические предрассудки. Но в целом быть или не быть китайцем в первую очередь являлось вопросом культуры. Престиж и привлекательность не только великой китайской культуры, но и китайских технологий (в частности, ее аграрных методик) были так высоки, что порой покоренные народы ассимилировались добровольно, склоняясь перед превосходством цивилизации завоевателей. Сказанное в большой степени относится и к римскому правлению в Западной Европе.

Всадники - одно из привилегированных сословий в Древнем Риме. Первоначально - в эпоху древнеримских царств и э раннереспубликанский период - это была сражавшаяся верхом патрицианская знать. Впоследствии в связи с образованием в Риме нобилитета (III век до н, эО, всадники превратились во второе после сенаторов сословие. С развитием торговли и ростовщичества в разряд всадников стали вступать (по цензу) владельцы крупных мастерских, ростовщики. К концу 20-х годов II века до я. э. всадники превратились в особое сословие римского общества - денежную аристократию, материальной базой которой было владение крупными денежными средствами и движимым имуществом.

И в Римской империи, и в империи Хань желание ассимилировать и просвещать покоренные народы сопровождалось изрядным культурным высокомерием, что вообще свойственно империям. Но если римляне признавали свою зависимость от греческой культуры и даже превосходство последней (в культурном отношении Римская империя представляла собой греко-римский сплав) и никогда не предпринимали сколько-нибудь серьезных попыток насадить свою культуру и язык на греческих территориях, то китайцы были гораздо самоуверенней* Со времен династии Хань и до наших дней китайцы редко сомневались в своем абсолютном культурном превосходстве над соседями. Один современный эксперт по китайским национальным меньшинствам говорит о «врожденном, практически интуитивном чувстве превосходства у китайцев Хань». Коммунистическая идеология, естественно, не ослабила это чувство, а как раз наоборот - ужесточила его и дала вдобавок «научное» обоснование этим древним притязаниям на превосходство. Даже в шестнадцатом веке китайцы четко отличали цивилизованный народ (себя) от «частично цивилизованных» (то есть полудиких) и «совершенно не цивилизованных» (то есть полностью диких) варваров, Марксизм-ленинизм оздоровил эти предпосылки, или скорее жаргон, на котором они выражались, путем изобретения «научно доказанных» стадий исторического развития, где китайцы чудесным образом оказались на верхней ступени, а национальные меньшинства добросовестно карабкались по их следам. Такие построения до сих пор оправдывают колонизацию и разорение земель национальных меньшинств не только в Ксиньянге или на Тибете, но и в южных районах Китая. Однако с современной точки зрения претензии китайцев на превосходство их цивилизации выглядят довольно неоднозначно, как, впрочем, и аналогичные претензии европейских империалистов. И те и другие, к примеру, ужасались похотливости «туземных» женщин - другими словами, женщин из национальных меньшинств, - а китайцы видели в отказе от ханьского обычая уродовать в детстве женские ноги неопровержимый признак культурной отсталости.

Между Римской империей и империей Хань существовал ряд важных отличий. И преобладали здесь, безусловно, различия культурные и цивилизационные. С расстояния в две тысячи лет основными элементами римской культуры видятся унаследованный от греков рационалистический и логический способ ведения споров, римский свод законов, греческий индивидуализм и экзистенциальный трагизм мироощущения и греко-римская традиция самоуправления. К этому следует добавить влияние христианства: историю жизни и воскресения Христа, веру в существование души, в ее греховность и спасение; порожденную монотеизмом догматичность мышления. Многие из этих элементов были чужды китайской конфуцианской традиции, китайскому легализму и позднейшему буддистскому влиянию на китайскую цивилизацию. Китайская традиция придерживается диаметрально противоположных взглядов на роль личности в обществе и во вселенной, на отношения между небом и землей, на формы политического устройства и проявляет меньше интереса к вере, догме и логике* уделяя соответственно больше внимания поведению и ритуалу. Без сомнения, такое сравнение выглядит чересчур «черно-белым». У людей в принципе много общего, то же самое относится и к цивилизациям, государственным системам и империям. Тем не менее различия между римской и китайской цивилизациями, кристаллизовавшимися в позднеримской и раннекитайской династических империях, были фундаментальными и остаются таковыми по сей день.

Легализм - тенденция добиваться своих целей и решать поставленные задачи исключительно в рамках и средствами существующего правопорядка.

Важные отличия можно также усмотреть на более приземленном политическом уровне, Империи тяготеют к выбору между прямым и непрямым методами правления. Во втором случае большая часть власти передается уже существующим элитам и правителям, что, естественно, ведет к большей свободе для местной культуры и методов управления. Прямое имперское правление влечет за собой назначение в регионы и на места представителей центральной власти и, следовательно, предполагает наличие достаточно многочисленной бюрократии, через которую правитель будет осуществлять свою политику. В действительности, особенно в империях прошлого, различие между прямым и непрямым методами правления было не столь очевидным, ведь в конечном счете размеры империи и ее коммуникации так или иначе обуславливают большую зависимость власти от сотрудничества местных элит. Ресурсов всегда оказывается недостаточно, чтобы содержать огромный штат оплачиваемой бюрократии, способной выполнять все государственные функции. К тому же из-за слабых коммуникаций центр все равно бы не смог ее эффективно контролировать. Среди империй прошлого китайцы ближе всех подошли к созданию такой бюрократии, однако попытки контролировать ее превратились для них в сплошной кошмар. Но хотя китайское правительство весьма зависело от сотрудничества с местными землевладельцами, правление в Китае было гораздо более прямым, централизованным и бюрократическим, чем в Риме даже в первом и втором веках, не говоря уже о более поздних временах, когда в Китае правили династии Сонг и Минь5. Описывая период с 27 года до нашей эры по 235 год нашей эры, один римский правительственный чиновник утверждал, что «по сравнению с Китайской империей, содержавшей примерно в двадцать раз больше чиновников, Римскую империю вполне можно считать неуправляемой». Даже после впечатляющего роста бюрократии и централизации при Диоклетиане6 в следующем веке количество чиновников поздней Римской империи составляло только одну четверть от Китайской. В годы расцвета империи император был верховным главнокомандующим и верховным судьей, но его роль старшего исполнительного чиновника в администрации была очень сильно ограничена. Цитируя вышеупомянутого римского чиновника, «секрет управления без чиновников объяснялся системой самоуправляемых городов, которые сами обеспечивали нужды империи». Другой историк сходится с ним во мнении, считая, что «римское правление было бы невозможным без значительной передачи полномочий на места».

Династия Сонг правила в Китае с 960 по 1279 год. Ее правлению положил конец внук Чингисхана Кублахан, основав монгольскую династию Юань. В середине XIV века монголы были вытеснены из Пекина первым императором династии Минь, правившей с 1368 по 1644 год.

Многие китайские императоры всю жизнь были окружены чиновниками и бюрократией. Как почти все древние и многие современные империи, Китай в теории был автократией. Но реальность в Китае, так же как и везде, сильно отличалась от теории. Сотрудничая с величайшей в мире и самой древней бюрократической традицией, китайские монархи разработали практически все мыслимые методики, при помощи которых император может осуществлять контроль над бюрократической машиной. Не было в их распоряжении, пожалуй, только некоторых механизмов сегодняшней демократии - выборного парламента, свободной прессы и независимого суда.

Чтобы контролировать своих чиновников, некоторым китайским императорам приходилось прибегать к террору, причем порой (при династии Минь) в очень крупных масштабах. Они создали систему независимых прокураторов (так называемый «цензорат»), которые буквально как цепные псы следили за злоупотреблениями бюрократии. Монархи создали также разновидность личного секретариата - «внутренний двор», - чтобы иметь надежные источники информации, возможность миновать длинные бюрократические процедуры и навязывать свои приоритеты правительству. Они культивировали неофициальных осведомителей среди самих чиновников, подыскивали лояльных и надежных людей и посылали в провинции своих доверенных лиц с секретными миссиями. Как и в других монархиях, императоры испытывали сильные подозрения в отношении своих родственников мужского пола, которые обычно являлись единственными вероятными претендентами на трон и естественными центрами фракционной борьбы и тайных интриг. Родственники со стороны жены, наоборот, не представляли подобной угрозы и могли быть очень лояльной и зависимой группой поддержки внутри правительства. Столь же лояльными могли быть некитайские национальные кланы, особенно если они, как маньчжуры, представляли ту же этническую группу, что и правящая династия. Единственной альтернативой такой лояльной некитайской фракции могли быть евнухи. Среди мужчин только они допускались во внутренний дворец, где император проводил большую часть своего времени. Обычно они оставались лояльными своему монарху, за которым ухаживали с самого его детства, и были весьма зависимы от него. Мужская неполноценность была причиной их изолированного положения в обществе и презрительного отношения к ним со стороны высшей бюрократии, что уменьшало вероятность создания единого фронта, направленного против императорской власти.

Диоклетиан Гай Аврелий Валерий (ок, 245 - с 313 по 316) - римский император, придавший окончательную форму доминату- системе управления в период поздней Римской империи.

Положение китайского императора затруднялось отчасти еще и тем, что вследствие гигантской территории Китая его бюрократический аппарат был гораздо больше и разветвленней, чем в любом европейском государстве до девятнадцатого века. К тому же китайские чиновники обладали уникальным esprit de corps7. Многие бюрократии создают культ из своих процедур и прецедентов, но мало кто рассматривает их как гарантии вселенской гармонии и этических норм в обществе. В Китае это было связано преимущественно с тем, что конфуцианский бюрократ выполнял те обязанности, которые в Европе были поделены между королевским чиновником и священником. Многие монархи, и в особенности современные европейские монархи, испытывали недовольство и враждебность по отношению к бюрократической машине, при помощи которой им приходилось править. Яркие примеры тому дает и Китай. Скажем, в конце шестнадцатого века император Ван Лиа из династии Минь много лет отказывался назначать новых чиновников, вести дела или встречаться со своими министрами, «Как император, по сути объявивший многолетнюю забастовку против своих собственных чиновников, Ван Ли не имеет аналогов в мировой истории». Китайская империя дает и еще один наглядный урок отношений между императором и бюрократической машиной: правитель, который хочет держать руку на пульсе руководства страной, должен посвятить этому делу всю свою жизнь. Беатрис Бартлет в своей блестящей работе о правлении императора Йинг Чженга (1723-1735), одного из самых эффективных китайских монархов, говорит, что его система управления требовала правителя, который «должен окунуться с головой в водоворот государственных дел и посвятить все дни и половину ночей своей миссии правления». Многие наследственные монархи не желали или не могли принести такую жертву, особенно когда им приходилось оставаться на своем посту довольно долго. Сам Йинг Чженг говорил, что «сил одного человека недостаточно, чтобы управлять империей», и умер после двенадцати лет пребывания на троне.

Esprit de corps {франц.} - здесь: корпоративная солидарность.

Ван Ли (1563-1620) - китайский император. Время его правления -самое долгое из всей династии Минь.

Бартлет Беатрис - современный английский историк, специалист по Древнему и современному Китаю. Преподает в Йельском университете.

Положение и власть гражданских чиновников резко выделяли Китай не только на фоне Рима, но и на фоне позднейших европейских государств. Римская элита большую часть своей истории была военной аристократией, жаждавшей военной славы как источника доходов и политических назначений, что, собственно, и являлось главной причиной территориальной экспансии Рима. Все следующие европейские империи в большой, хотя и различной степени соответствовали этой характеристике. Ни в одной из них гражданские лица не имели такого огромного влияния, как в Китае. Даже Британская империя, описываемая иногда как исключительно коммерческое и финансовое предприятие, оказывала гораздо большее уважение и предоставляла большую власть военным, чем это было в ходу в Китае. Пожалуй, если не считать Пруссии девятнадцатого века, ни одному европейскому чиновнику и присниться не мог тот пиетет, с которым относились к китайской чиновничьей элите. Но даже в Пруссии «мандарины» были по статусу и власти ниже военных - той группы, на которую китайская элита обычно смотрела с презрением.

Различные традиции отношений военных и гражданских лиц в китайской и европейской цивилизациях имели важные последствия. В большинстве государств контроль над военными всегда был проблемой. Армии в высшей степени необходимы для внешней безопасности и экспансии, но часто представляют угрозу для самого правителя и внутреннего политического устройства. Дилемма эта особенно остро стоит в империях, где экспансия часто является raison d'etre, а безопасность дальних границ - неизбежным бременем. Огромные армии, вынужденные автономно существовать на удалении в сотни, а то и тысячи километров от императорской столицы, неизменно представляли потенциальную угрозу трону. Римляне так и не смогли найти решение этой проблемы, и в ее поздние века бесконечные военные мятежи во многом стали причиной дезорганизации и уязвимости империи. Кроме того, содержание огромной профессиональной армии непомерно увеличивало имперские налоги, что приводило к военным восстаниям и уменьшало лояльность гражданского населения. Похожие финансовые и политические трудности стояли и перед китайцами; Конечно, военных восстаний там было меньше, но презрительное и уничижительное отношение гражданской элиты к армии ослабляло обороноспособность страны. К этим же последствиям приводила чиновничья политика, направленная на разделение военного командования и дискредитацию слишком успешных генералов. К примеру, в конце правления династии Минь такие методы не только подорвали военную мощь армии, но и убедили ряд лучших полководцев в том, что такой режим не заслуживает того, чтобы его защищали, В сравнении с Китаем поздние европейские империи, не говоря уже о Риме, были, как правило, более успешны в создании симметричных отношений между военной и гражданской властью. И немалую роль в лояльности европейских армий сыграло убеждение в том, что власть королю, который, кстати, по своей родословной сам происходил от феодального военачальника, была дарована свыше.

Raison d'etre (франц.) - здесь: смысл существования.

Распад Римской империи нанес тяжелую травму европейским элитам. Много энергии и страсти было затрачено на объяснение его причин, что представляется отчасти излишним) поскольку причины падения империи Хань были во многом сходными. Но существенно, что в Восточной Азии империя впоследствии стала преобладающей формой государственного устройства, тогда как в Европе верх взяла другая, преимущественно неимперская традиция. Для нас это важно по нескольким причинам. Во-первых, преобладание империи именно в Восточной Азии, а не в Западной Европе, имело огромное значение для последующей мировой политики и создало контекст, в котором происходило историческое развитие России. Во-вторых, изучение этого вопроса может расширить наши представления об источниках имперского могущества и о факторах, влияющих на расцвет, упадок и продолжительность жизни империи.

Сравнительный анализ двух тысячелетий китайской и европейской истории, как и любого другого длительного периода, провоцирует нас игнорировать влияние на исторический процесс отдельных личностей, событий и случайного стечения обстоятельств. История часто рассказывается так, словно в ней все предрешено и происходит согласно какому-то заранее известному и неизбежному сценарию, придуманному неизвестно кем. И это большая ошибка, особенно когда речь идет о политике и международных отношениях. Во-первых, история, изложенная таким образом, имеет тенденцию усугублять и без того сильное чувство читателей (главным образом американских и английских), что их ценности и амбиции являются кульминацией исторического прогресса. Во-вторых, такая история просто неправдива.

Конечно же, ничто не предвещало неминуемого преобладания имперского правления в Восточной Азии на протяжении двух последних тысячелетий. Казалось, даже природные условия препятствовали этому благодаря необъятным размерам страны и тому, что большая часть Южного Китая разделена реками и горами на труднодоступные регионы со своей собственной экономикой, культурой й языком. Государство, где коренное население - китайцы Хань (то есть этнические китайцы) -даже сегодня говорит на нескольких основных языках, столь же отличающихся друг от друга, как основные европейские языки, можно считать вполне созревшим для распада на несколько национальных государств, И на протяжении большей части китайской истории такие государства действительно существовали. В конечном итоге главным фактором их объединения стало восстановление единой письменности, понятной каждому грамотному китайцу и почитаемой в качестве основного средства коммуникации в культуре и политике. Непосредственно перед объединением Китая в 221 году до нашей эры письменности отдельных государств уже существенно отличались друг от друга. Эта эпоха была свидетелем «разрастания местных литератур». И высшим достижением «первого императора» Цинь Шихуанди было то, что он навсегда прекратил этот процесс и учредил стандартизированный китайский алфавит. «Если бы не реформы династии Цинь, вполне возможно, что в Китае одновременно могли появиться несколько различных орфографий. А если бы такое случилось, то маловероятно, что политическое единство Китая сохранилось бы надолго». Сэм Файнер в своей обширной и подлинно научной истории мировых правительств отмечает, что «первый император» во время «своего короткого, варварского, но поразительно энергичного царствования, несомненно, изменил всю последующую историю китайского государства. Результаты его правления были огромными и необратимыми». Ни один человек «никогда и нигде в мире не оставлял такой большой и неизгладимый след на характере управления государством».

Файнер Сэмюэль (1915-1993) - один из крупнейших английских политологов и историков- Был профессором многих ведущих английских университетов, президентом Британской ассоциации политологов и вице-председателем Международной ассоциации политологов.

Можно, конечно, представить себе, что в Европе империя развивалась бы по китайскому сценарию и что общий язык и высокая культура - возможно, романо-латинская, или арабская, или мусульманская - не просто объединили бы континентальные элиты, но постепенно распространились на остальные слои населения и уничтожили или трансформировали их чувство национальной принадлежности. Римское католическое духовенство веками обеспечивало западное христианство общим языком и образованной элитой. Подобно китайской цивилизации, противопоставлявшей себя варварам из северных степей, христианская цивилизация со временем начала противопоставлять себя «другим», и прежде всего исламу. Чувство общей опасности и внешняя угроза часто являлись важным фактором консолидации империй. И христиане имели все основания чувствовать эту опасность. Большую часть первого тысячелетия взаимоотношений между мусульманами и христианами именно христиане занимали оборонительные позиции. Контратаки христианства - крестовые походы, - во время которых была захвачена Святая земля, были лишь эпизодами. Тогда как ислам в четырнадцатом и пятнадцатом веках уничтожил остатки Византии - векового оплота христианства - и завоевал Балканы. Еще более блестящие перспективы открылись перед исламом, когда в него обратилось большинство потомков Чингисхана и подвластных им народов. В шестнадцатом веке посол Габсбургов при дворе османского султана Гислайн де Бубек имел все причины опасаться, что только несчастья могут произойти от конфронтации христианства, разделенного на ряд воюющих между собой государств, с объединенной исламской Османской империей.

Бубек Гислайн де (1522-1592) - австрийский дипломат и путешественник. Оставил интересные воспоминания о нравах и обычаях Османской империи.

Не лишено оснований и мнение о том, что между седьмым и девятым веками сам ислам мог стать основой для империи, включающей Европу, все Средиземноморье и Персию. И хотя со временем, как это часто бывает с соседями и родственниками, христианство и ислам открещивались друг от друга отнюдь не в дружеской манере, фактически они были очень похожими религиями внутри традиций средиземноморской культуры и иудейского монотеизма. История ислама недвусмысленно предостерегает каждого историка империй от недооценки религии и идеологии* Появление ислама на мировой арене в седьмом веке навсегда изменило геополитику и историю Европы и Ближнего Востока. До седьмого века еще можно было утверждать, что Римская империя не умерла, а только отступила в те управляемые из Византии провинции, которые начиная с четвертого века были ее (империи) основной экономической, демографическои и даже военной базой. Под этими провинциями подразумеваются Сирия, Египет, Малая Азия и некоторые районы Греции. Отталкиваясь от этой базы, Юстиниан в шестом веке завоевал большую часть Италии и Испанию, а позже могли увенчаться успехом и новые попытки объединения империи - в конце концов, почему бы не повторить китайское «возрождение с юга»? И только полностью непредсказуемый и революционный рост новой идеологии, ее гигантская экспансионистская энергия, а впоследствии раздел Средиземноморья между исламом и христианством подорвали эти попытки возрождения Римской империи.

К восемнадцатому веку идея общеевропейской империи стала химерой. Хотя европейская культура в то время еще испытывала сильное влияние античности, впервые европейские элиты начинали понимать, что их собственная цивилизация шагнула далеко за пределы, очерченные Римом. Монтескье написал знаменитую книгу, утверждающую, что всеобщая монархия в Европе невозможна. Этому противоречили не только география и настроения европейских народов, но и изменившиеся методы ведения войны. Прежде армии и народы жили грабежами и завоеваниями, но теперь Европа была слишком цивилизована и войны обходились дороже, чем прибыль от них. «Во время своих триумфов римляне вносили в Рим все богатства покоренных народов. Сегодня победа не приносит ничего кроме дешевых лавровых венков».

Монтескье был совершенно прав, когда утверждал, что после многочисленных разделов народам Европы будет нелегко объединиться. Тем не менее всего через несколько десятилетий его собственная страна под властью Наполеона подошла к провозглашению общеевропейской империи ближе, чем какое-либо другое государство со времен Карла Великого. По крайней мере на короткое время Франция и ее армии заставили побежденных раскошелиться. При Наполеоне французы платили в три раза меньше налогов, чем их враги англичане. В 1803 году француз платил 15,2 франка налогов, в то время как гражданин завоеванной Голландии - 64,3 франка. Во время прусской кампании 1806-1807 годов Франция получала треть своих годовых доходов от податей, наложенных на завоеванные территории. И это без учета выгоды от расквартирования войск на иностранных землях, от позволения им (войскам) грабить местное население и от набора в армии Наполеона и его союзников сотен тысяч нефранцузов, «Кто был министром финансов у Аттилы?» - парировал Уильям Уилберфорс, когда его политические оппоненты утверждали, что превосходящие британские финансовые ресурсы в конечном счете приведут к поражению Наполеона. Хотя Наполеон действовал исходя в основном из традиционной имперской логики, он, подобно другим строителям империй, руководствовался не только военной мощью. Вопреки всем компромиссам с традициями Ancien Regime, на которые Наполеону пришлось пойти, он также сохранил в своем багаже и достаточно реформистских традиций 1789 года, чтобы добиться поддержки для своей империи даже за пределами Франции.

Уилберфорс Уильям (1759-1833) - английский политический деятель, поборник освобождения негров, добившийся отмены рабства.

Очевидно, имеется в виду работа Ш. Монтескье «О духе законов» (1748).

Ancein regime (франц) - старый режим.

Хотя развитие событий в Европе и в Китае не было предопределено и стечение обстоятельств и личности играли в них большую роль, существовали определенные скрытые причины, почему традиция империи с большей вероятностью должна была продолжиться в Китае, а не в Западной Европе. Монотеистическая универсалистская религиозная культура Европы и Ближнего Востока гораздо чаще порождала идеологические возмущения, чем конфуцианская политическая культура, ориентированная скорее на поведение, чем на веру, и охотно допускающая в свой пантеон региональные культы и божества.

Существенно и то, что в отличие от Китая христианству угрожали не степные кочевники из Центральной Азии, а огромный южный фронт, растянувшийся от Северной Африки до Персии и формировавший географическую базу, откуда ислам мог бросать вызов Европе. Китаю ничто реально не угрожало ни с юга, ни с моря, пока в девятнадцатом веке там не появились европейские «варвары». Наоборот, огромное население Южного Китая, интенсивно занятое вымащиванием риса и сильно превосходящее по численности и плотности сельское население Европы,, могло быть использовано для пополнения населения Северного Китая, разоренного вторжениями, гражданской войной и природными катастрофами, Плотность населения Китая сыграла свою роль как в политической, так и в экономической интеграции. Избыточные массы крестьян могли также перемещаться в другие части того, что сегодня называется «Большим Китаем», колонизируя новые территории и вытесняя туземное население за счет абсолютного численного превосходства и более высоких экономических и культурных навыков. Этот процесс продолжается по сей день. Ксиньлнг был включен в состав империи в 1750-х годах - спустя два с половиной века после первого появления европейцев в Америке, Он стал полноценной китайской провинцией только в 1884 году, но даже в 1949 году всего 6,7 процента его населения составляли этнические китайцы (Хань). В 1990 году эта цифра возросла до 37,6 процента. Коренное мусульманское население Ксиньянга оказалось под угрозой исчезновения - судьба, уготованная многим национальным меньшинствам, проживающим в Китае.

С геополитической точки зрения восточно-азиатский вариант империи был также несколько предпочтительней по сравнению с европейским: «Северная китайская равнина оставалась крупнейшим регионом с однородным населением. Это означало, что тот, кто ее контролировал, имел преимущество над политическими соперниками, располагавшими более ограниченными ресурсами какого-то из южных или западных регионов», Азиатские степные пастбища были крупнейшим в мире местом обитания военно-кочевых народов, чье военное превосходство над оседлыми цивилизациями было непреложным стратегическим фактом еще за тысячу лет до 1500 года нашей эры. Северный Китай был гораздо ближе и уязвимее для этой кавалерии, чем внутренние области Западной Европы. Монголы завоевали Китай в эпоху династии Сонг - тогда это было самое богатое и развитое общество в мире. Западная Европа с огромным трудом избежала подобной участи. Но по иронии судьбы уязвимость для кочевого вторжения в целом сыграла на руку Китайской империи. Раздробленный в течение большей части тысячелетия, следовавшего за падением династии Хань в третьем веке нашей эры, Китай был снова объединен под рукой монголов и остался таким навсегда. Между 1640 и 1912 годом Китаем управляли маньчжуры - новая волна полукочевых «варваров» с севера. В целом кочевые завоеватели оказались готовы принять китайскую культуру и имперскую традицию и со своей стороны принесли в Китай военные средства усиления имперского политического единства. К тому же этнически чуждая династия могла использовать своих солдат и чиновников как самостоятельный источник власти, что помогало монархам сохранять некоторую независимость от региональных и бюрократических интересов и фракций. Пожиная плоды имперского единства, династия кочевников охотно поддерживала конфуцианскую идеологию «один правитель под небесами», которая сохраняла их огромную империю.

Конфуцианская научно-официальная элита при многих династиях была доминирующей группой в китайской политике, обществе и культуре. Именно эта группа в основном определяла китайские концепции политической легитимности и правопорядка. Для этих ученых-чиновников единственным законным государством являлась лишь империя, охватывающая весь Китай. Да, de facto, к сожалению, империя может распасться на несколько частей, но такое деление будет незаконным или, во всяком случае, временным. Разумеется, с существованием империи были связаны не только идеалы, но и прямые интересы высших чиновников, которые являлись и наиболее почитаемыми, и богатейшими среди подданных императора. Это были сливки китайского высшего общества. Их семьи не жалели усилий и средств на подготовку своих самых талантливых детей к специальным экзаменам, которые открывали дорогу к высочайшим постам гражданской службы. Экзаменационная система, таким образом, стала дополнительным и эффективным способом, с помощью которого имперское государство и его официальные лица могли определять и гомогенизировать моральные ценности и устремления китайского общества, и прежде всего его землевладельческую элиту.

Ничего даже отдаленно похожего на это не было в христианстве, где основным политическим фактором являлось разделение светской и религиозной властей. Военная и землевладельческая аристократия и королевские чиновники не были священнослужителями, как не был им и сам король. Традиционно это разделение между королевской и церковной властью сильнее ощущалось в католичестве, чем в православии, - в основном из-за практических обстоятельств. Православный патриарх в Константинополе находился под бдительным надзором византийского императора. Впоследствии такая же участь ожидала высшую церковную иерархию в России. Тогда как папство с падением Римской империи было вынуждено занимать более самостоятельную позицию. Ни один великий монарх не правил Римом или Папской областью. Папы стали независимыми территориальными князьями и обладали огромным духовным авторитетом в качестве религиозных лидеров западного христианства- В подавляющем своем большинстве духовенство также было наиболее образованной и грамотной частью средневекового европейского общества.

Когда имперская монархия воссоединилась с латинским христианством в девятом веке, папство сделало все возможное, чтобы ограничить ее власть. Это, в свою очередь, привело к появлению независимых княжеств и центров власти в католичестве, важнейшими из которых стали королевства Франции и Англии. Короли этих государств были законными христианскими правителями по собственному праву и во славу Господа. Они были достаточно сильны, чтобы отвергать притязания папы, не говоря уже об императоре, желавшем, чтобы они считались его ставленниками или помощниками. Вокруг королей формировались самостоятельные военные феодальные аристократии. Они пользовались значительной автономией не только de facto, но и согласно взаимосвязывающему феодальному контракту, являвшемуся базой средневекового европейского государства. Государство, власть в котором была поделена между королем, церковью и аристократией, оставляло место для автономных городов, развивавшихся как прибежище корпоративного самоуправления и гражданских прав. Аристократия, а также королевские дворы и чиновничество, которые она создавала, говорили на национальных языках, и в средние века началось возникновение национальных литератур. Аристократия понемногу приобрела национальную идентификацию, которая стала распространяться и на более широкие слои населения. Эти династические государства враждовали между собой и до некоторой степени противопоставляли себя друг другу. Английские армии, попиравшие Францию во время Столетней войны, породили много тихих и скромных людей, в сознании которых прочно укрепилась мысль, что они не англичане, а совсем наоборот - подданные короля Франции, потомка Людовика Святого, и те, кого защищала Жанна д'Арк Распространение протестантства в Европе шестнадцатого века подстегнуло процесс укрепления национального самосознания, по крайней мере в некоторых частях континента. Католические и протестантские народы и государства могли сравнивать себя друг с другом, особенно если они были соседями. Призывая к чтению Библии, протестантство способствовало массовому распространению грамотности и национального языка. В протестантском мире королевская и церковная власти слились, но не по китайскому образцу на основе панъевропейской империи, а в отдельных государствах, которые, как, к примеру, Англия, Нидерланды и Швеция, к 1600 году были уже, по сути дела, национальными. Опираясь на принципы ограниченного самоуправления, протестантские церкви пробуждали чувства религиозно-национальной общности, равноправия и даже гражданственности. Да и сама Библия когда-то служила для народа Израиля в качестве модели самого национального из древних государств.

Людовик IX (Святой) (1214-1270) - король Франции. Будучи способным политиком, он сознательно жертвовал государственными интересами Франции ради освобождения Гроба Господня, но организованные им 7-й и 8-й крестовые походы окончились неудачей. Во время второго из них он умер от чумы. Канонизирован католической церковью в 1297 году.

Китай был империей: следовательно, основным занятием его правителей являлось ее сохранение, Европа стала колыбелью многих государств, находящихся в постоянной борьбе за выживание, власть и первенство. К восемнадцатому веку в Европе сформировалось своего рода сообщество мощных государств, ни одно из которых не могло не реагировать на какие-либо изменения в любой части континента. Из этой реальности выросли теория и практика баланса сил: все ведущие державы поняли, что не в их интересах возникновение мощного государства, которое было бы заведомо сильнее остальных. На этом фоне после 1648 года сформировалась базовая концепция европейских межгосударственных отношений. Согласно ей все государства считались суверенными (и в этом смысле равными) и обладали безграничной властью в пределах своих границ. Поскольку основные государства находились в состоянии постоянной конкуренции, методы усиления одного из них сейчас же копировались остальными. К восемнадцатому веку эта конкуренция отодвинула в сторону все идеологические и социальные соображения. Имперским тенденциям идеологического конформизма, социального консерватизма и политической централизации противопоставлялся динамичный и прогрессивный дух состязательности, Мао Дзэдуну это могло бы понравиться. Однажды он сказал, что «Европа хороша тем, что все ее государства независимы. Каждое из них занимается своим делом, что позволяет экономике Европы развиваться быстрыми темпами, С тех самых пор, как Китай стал империей при династии Цинь, он большую часть времени был объединенным. Одним из дефектов такого объединения стали бюрократизация и чрезмерно жесткий контроль, в результате чего регионы не могли развиваться самостоятельно».

В этом году после трехлетних переговоров был заключен Вестфальский мир, положивший конец Тридцатилетней войне (1618-1648) и надолго определивший политическую расстановку сил в Европе.

Европейская система государств

ОДНАКО ЗА СВОЙ ДИНАМИЗМ ЕВРОПЕ приходилось расплачиваться постоянной нестабильностью и частыми войнами. К двадцатому веку войны, причиной которых отчасти было отсутствие действительно могучих империй, не просто опустошили континент и большую часть земного шара, но и лишили Европу лидирующих позиций в мире. А после 1945 года не только своим возрождением, но и самим выживанием, а также сохранением во всем мире своих ценностей Европа была обязана в первую очередь Соединенным Штатам. По иронии судьбы, Соединенные Штаты в каком-то смысле были империей, или по крайней мере государством континентальных размеров, доминировавшим в целом полушарии.

Если сравнивать с Восточной Азией или исламским Ближним Востоком, различные типы государств, существовавшие в Европе на протяжении последнего тысячелетия, были очень похожи друг на друга. Однако внутри Европы можно увидеть и огромные различия - гораздо большие, чем где бы то ни было еще. Там имелись города-государства и даже несколько республик, таких как Венецианская и Нидерландская, которые вышли далеко из границ одного города. Там были феодальные монархии, которые смогли или не смогли превратиться в абсолютные или конституционные монархии в восемнадцатом и в национальные государства в девятнадцатом веке. Там были громадные многонациональные династические империи Габсбургов и Романовых. Встречались также и уникальные или аномальные случаи вроде Швеции, которая обошлась без чисто феодальной стадии, перед тем как стать конституционной монархией и национальным государством, К двадцатому веку она оказалась единственным процветающим и легитимным национальным государством в Европе, Однако, как заметил Чарльз Тилли, «только в конце тысячелетия стало очевидным превосходство национального государства над городами-государствами, империями и другими типичными для Европы формами государственного устройства». Впрочем, если сегодняшние попытки создания европейской федерации завершатся успехом, триумф национального государства может оказаться недолгим.

Тилли Чарльз - современный английский социолог, директор Центра изучения социальных изменений Новой школы социальных исследований (Великобритания).

К восемнадцатому веку из всего изобилия европейских государств выдвинулась группа великих держав. В разное время таковыми считались Испания, Нидерланды, Польша и Швеция, но после середины восемнадцатого века и до 1914 года в Европе было только пять по-настоящему великих держав. Это Соединенное Королевство Британии и Пруссия - преимущественно протестантские государства; Франция и многонациональная и преимущественно католическая империя австрийских Габсбургов; и последняя, но не менее важная, Россия - другая многонациональная аристократическая империя, чье основное население и правящая династия были православными.

Великой державой считалась в первую очередь такая, которая обладала наибольшей военной силой. Главным показателем этой силы были армии и флоты. Чтобы поддерживать их на должном уровне, требовались значительные людские ресурсы, чем, скажем, Швеция (один из примеров неудавшейся великой державы) не располагала. Но в современной войне необученные и плохо управляемые массы людей уже не имели преобладающего значения. Флоты были технически сложнее, чем армии, и их офицеры и личный состав, следовательно, нуждались в еще более высокой профессиональной подготовке. Чтобы выдерживать конкуренцию, великой державе требовалось достаточное количество хорошо обученных подданных или возможность привлекать и использовать иностранцев. И чем дальше мы перемещаемся к востоку по Европе восемнадцатого века, тем выше становится статус иностранца в военной и административной элите.

Никакая современная военная машина не может работать без надлежащего администрирования. Солдаты должны быть мобилизованы или рекрутированы. Без денег, оружия и провианта армии и флоты будут разлагаться, переставая быть эффективным инструментом в руках правителя и создавая вместо того угрозу внутреннему порядку и безопасности. Жизненно важное значение приобрели налоги - великой державе требовалась дееспособная фискальная администрация. Если эта администрация к тому же обладала способностью организовывать большие и дешевые займы, то шансы великой державы остаться таковой в военное время сильно возрастали. Обеспечение людскими ресурсами, офицерами, деньгами и обмундированием было не единственной проблемой - внутренняя политика тоже играла огромную роль. Помимо всего прочего, чтобы удовлетворить свои нужды, государство должно было эффективно сотрудничать с социальными элитами. Яркий пример государства, погибшего из-за слабости монархии и всемогущества (и безответственности) аристократии представляет собой Польша. По контрасту на примере Пруссии можно увидеть, как эффективное королевское правление, объединенное с преданным династическому государству мелкопоместным дворянством, может мобилизовать достаточные ресурсы для создания великой державы из относительно небольшого государства, находящегося к тому же в условиях крайне неблагоприятного геополитического положения. Возвышение Пруссии также доказало исключительную важность грамотного, координированного и единовластного руководства, которое в Европе тех лет редко могло быть отделено от личных качеств монархов, рожденных в конкурирующих династиях. В лице Великого Электора, Фридриха Вильгельма I и Фридриха II Гогенцоллерны подарили Пруссии исключительно эффективных, хотя и лично непривлекательных лидеров.

Британия и Нидерланды часто рассматриваются как отдельная подгруппа в европейском сообществе государств. Оба государства были протестантскими, рано развили представительские институты и были центрами европейской, а затем и мировой коммерции и финансов. Современная капиталистическая кредитная и финансовая системы должны быть открытыми и доступными для контроля банкиров и инвесторов, поэтому связь между финансовой властью и представительскими институтами была не случайной. В Польше аристократические вольности уничтожили государство. В Британии представительские институты, подчиненные аристократии, в целом усилили могущество государства, и не только благодаря их роли в управлении финансами. Выдвижение человека здесь уже не так сильно зависело от биологической случайности, как в континентальных династических государствах, Британское и голландское государства широко изучаются, поскольку считается, что в них заложены ростки государства будущего. Эти страны сыграли огромную основополагающую роль в становлении современной интегрированной мировой экономики и финансовой системы. Они считаются также родоначальниками борьбы за благосостояние и экономическое могущество вместо тщеславных притязаний территориального и военного характера. Они рассматриваются в качестве первых моделей политического и экономического либерализма и зачинателей современной мировой системы, в которой демократические институты, динамический либеральный капитализм и огромная власть сосредоточены в нескольких ведущих государствах - прежде всего в Соединенных Штатах.

Фридрих Вильгельм I (16S8-1740) - второй в истории король Пруссии. Усовершенствовал, обучил и увеличил армию, ввел в Пруссии обязательное начальное образование, существенно реформировал фискальную администрацию. Фридрих II Великий (1712-1786) - его сын, В результате его завоевательной политики (Силезские войны 1740-1742 и 1744—1745, участие в Семилетней войне 1756-1763, в первом разделе Польши в 1772} территория Пруссии почти удвоилась. Правитель, полководец, философ, музыкант, композитор, друг Вольтера и затем его противник.

Картина эта в целом верна, но краски порой чрезмерно сгущаются. Современность слишком некритично выводится из отдаленного прошлого. В англо-голландском случае это приводит к преувеличению силы этих государств по сравнению с их основными континентальными соперниками в восемнадцатом и девятнадцатом столетиях. Отсюда делается вывод, что их окончательный триумф был неизбежен и предопределен, а более традиционные геополитические и военные факторы, которые совместно с финансовой и коммерческой мощью также вели к возвышению Британии и Голландской республики, игнорируются. Голландия трактуется как ведущая мировая держава семнадцатого века и одновременно как государство в высшей степени миролюбивое. Если принять во внимание, что Голландия обеспечивала безопасность и защищала свое господствующее положение в мировой торговле в значительной степени военными средствами, описывать ее как миролюбивое государство представляется довольно странным. Более того, хотя голландские заморские предприятия первоначально рассматривались как сугубо коммерческие, со временем голландцы создали в Ост-Индии огромную по территории империю. Очень похожий опыт был у Британии, чья Ост-Индская компания превратилась в традиционную территориальную империю, управляемую автократическим способом и дающую весомую прибавку к геополитической мощи и статусу Британии, В семнадцатом веке голландцы, бесспорно, были сильны, но сомнительно, чтобы они были реально сильнее, чем империя Цинь, управляющая сотнями миллионов подданных. В 1662 году, когда голландская держава находилась в своем зените, правители Тайваня - очень маленькой части Большого Китая - без особого труда изгнали голландские войска. Да и сама Голландия была крайне слабо защищена от французского давления, с которым она могла рассчитывать справиться только при помощи иностранных союзников.

Смещение центра власти от Голландии к Британии в восемнадцатом веке первоначально было связано не столько с британским превосходством в области коммерции и финансов, сколько с ее геополитическим положением и более мощными военными и демографическими ресурсами. То же самое можно сказать и о причинах перехода в двадцатом веке лидирующей роли в мировой политике от Британии к Соединенным Штатам. Американская экономика была сильнее британской, но определяющим фактором явилось то, что Соединенные Штаты были континентальной крепостью, не только экономические, но и демографические, и военные ресурсы которой соответствовали ее масштабам. По контрасту с Британией и Голландией континентальные размеры обеспечили американцам необъятный внутренний рынок и позволили проводить в каком-то смысле автаркическую политику экономического развития. А континентальные размеры и стремление к автаркии являются типичными атрибутами империи.

К тому же важно помнить о пределах британской мощи даже в ее лучшие годы. В конце концов, вовсе не Британия победила Наполеона, а объединившиеся в 1813-1814 годах (впервые после 1793 года) Россия, Пруссия и Австрия, которые смогли выставить против Франции значительно превосходящие силы. Когда войны 1864-1871 годов привели к объединению Германии и возвестили о новом вызове континентальному балансу сил, Британия могла только наблюдать за этим. Бисмарк сказал, что если британская армия высадится на континенте, он пошлет прусскую полицию, чтобы арестовать ее- Хотя британцы провели набор и собрали значительные силы в Индии, метрополия дала наглядный пример того, что богатые государства не всегда могут или хотят обратить экономическую мощь в военную, а также того, какими могут оказаться последствия этого нежелания для международной силовой политики.

Из основных континентальных государств Франция в период между 1648 и 1815 годами несомненно была самым вероятным претендентом на гегемонию. В зените своего могущества в 1803-1812 годах она предложила модель Европы, объединенной под знаменем наполеоновского компромисса между «принципами 1793 года»20 и требованиями порядка и права собственности. Что же касается австрийских Габсбургов, то они никогда не были настолько сильны, чтобы угрожать господством всей Европе, хотя до 1648 года в союзе со своими испанскими родственниками вполне могли сделать это. Вариант империи, который они предлагали континенту, был католической реставрацией в форме Контрреформации, опирающейся на испанскую военную силу. Никогда не претендовала на господство в Европе и царская Россия, хотя британцы боялись этого вплоть до 1854 года21, а немцы развязали Первую мировую войну отчасти из-за того, что быстрое экономическое и военное развитие России заставило рассматривать ее как потенциального гегемона до тех пор, пока практика не доказала обратное. Но Россия достигла апогея своего могущества в советское время, предлагая Европе, да и всему миру, имперский порядок, основанный на ее собственной версии социализма.

В 1793 году во Франции была принята конституция, устанавливавшая в стране республиканский строй. Конституция была поставлена на утверждение народа - первичных собраний избирателей - и одобрена большинством голосов-

В течение столетия после 1850 года наиболее вероятным претендентом на господство в Европе была Пруссия, а позже Германия. Пруссия обладала некоторым сходством с древним государством Цинь, чей правитель объединил Китай в 221 году до нашей эры. Как и империя Цинь, Пруссия располагалась на периферии цивилизации, к которой принадлежала, - в данном случае на равнинах Восточной Европы, завоеванных крестоносцами в Средние века. Подобно Цинь и многим другим государствам, образовавшим империи, Пруссия сочетала грубую военную силу приграничного государства с доступом к технологиям и культуре центра цивилизации. Как и китайская империя, Пруссия считалась отчасти варварским и сугубо милитаристским государством. Оба государства также имели самые эффективные региональные администрации, чьей первейшей обязанностью была мобилизация военных ресурсов.

В 1864—1871 годах Пруссия завоевала и объединила Германию. По ходу продвижения индустриальной революции из Западной Европы в Центральную Германия вышла на ведущие роли. К 1914 году она имела крупнейшую и самую динамичную экономику в Европе, захватив лидирующие позиции главным образом в «новой индустрии»: химии, электрической промышленности и точном машиностроении. Динамика ее предпринимательства не знала себе равных; ее школы, университеты и исследовательские институты были лучшими в Европе; она также имела лучшую администрацию. Другими словами, здесь соединились экономическая и военная мощь. В 1914 году «германская модель» была определена еще не до конца. Ее экономическая система в основном напоминала британскую, но была лучше подкреплена научными изысканиями, больше связана с банковским капиталом и имела гораздо более ярко выраженный авторитарный стиль управления. Ее политическая система определенно была более авторитарной и милитаристской, хотя один из аспектов ее «старопрусского» авторитаризма нашел отражение в самой первой и наиболее эффективной в Европе системе социального страхования рабочих. Далеко не либеральная в этом и в других вопросах, Германия тем не менее стала колыбелью европейского социализма и пристанищем для его крупнейшей партии. Арнольд Тойнби заметил, что в двадцатом веке Германия совершила «энергичную попытку дать нашему обществу образец всемирного государства», -другими словами, создать европейскую империю по германскому образцу. Составляющими германской модели были «подъем всего населения до уровня беспрецедентной социальной эффективности путем обязательного образования и до уровня беспрецедентного социального обеспечения путем обязательного здравоохранения и страхования от безработицы».

Трудно предугадать, как бы развилась германская модель в случае победы в войне 1914-1918 годов и установления немецкой гегемонии в Европе, Победа могла бы поощрить высокомерное отношение немцев к славянам и латинянам. Популизм и национализм окрепли бы, по крайней мере на короткое время, С другой стороны, цена победы и задача фактического управления многими народами Восточной и Центральной Европы могли отрезвить и смягчить Гогенцоллернов, как когда-то отрезвили и смягчили режим Габсбургов, Чтобы сохранить такую империю стабильной, процветающей и безопасной, потребовалось бы нечто большее, чем высокомерие и военное могущество, Европа могла бы объединиться на немецких условиях, и при этом она почти наверняка смогла бы избежать таких отвратительных явлений, как Гитлер и Сталин. Возможно, мы могли бы стать свидетелями триумфа «азиатского капитализма» (хотя и с сильным милитаристским уклоном) на два утверждал, что до тех пор пока Германия не создаст современную индустрию и не введет протекционистские тарифы, она будет обречена на все большее отставание от Британии как в экономике, так и в военной силе. Задолго до этого похожее заявление сделал Александр Гамильтон относительно Соединенных Штатов, а позже ту же доктрину поддержали русские государственные деятели. В последней четверти девятнадцатого века как индустриальный, так и сельскохозяйственный протекционизм были нормой во многих великих державах. Протекционизм и автаркия неизбежно вели к усилению значения непосредственного контроля над максимальной территорией и сырьем, а значит, соперникам нужно было всячески препятствовать в приобретении колонии и вытеснять их со своих рынков. К концу девятнадцатого века было широко распространено мнение, что колонии являются определяющим источником благосостояния в настоящем и столь же определяющим источником мощи в будущем. Французский империалист Поль Леруа-Болье был вовсе не оригинален, когда говорил, что «государство, имеющее наибольшее количество колоний, является господствующим; если оно не является таковым сегодня, оно будет им завтра». Джозеф Чемберленйь в Британии, Гейнрих фон Трейчке в Германии и Альфред Мэхэн в Соединенных Штатах могли бы согласиться, что европейская держава, не имеющая колоний, в двадцатом веке обречена утратить свое значение. Еще в первых декадах девятнадцатого века де Токвиль и Лист пророчили, что сто лет спустя континентальные размеры США и России превратят их в сверхдержавы. Как сказал Лист в 1828 году, «Россия и Соединенные Штаты через сто лет окажутся самыми населенными империями на земле и будут отстаивать крайне противоположные империалистические идеологии».

Леруа-Больё Пьер-Поль (1843-1916) - французский экономист, член-корреспондент по разряду историко-политических наук историко-филологического отделения Российской академии наук. Чемберлен Джозеф (1836-1914) - государственный деятель Великобритании. Б 1880-1885-х и 1886 году входил в кабинеты У. Гладстона. В 1895-1903 годах министр колоний в консервативных кабинетах, В период англо-бурской войны 1899-1902 годов - один из главных вдохновителей и организаторов британской экспансионистской политики- С 1903 года Чемберлен развернул широкую кампанию за переход к протекционизму, которым он стремился заменить не отвечавшую интересам монополий политику свободной торговли. Трейчке Генрих фон (1834-1896) - немецкий историк. Во время войны 1866 года стал прусским подданным, Преподавал в Гейдельберге, в 1874 году стал профессором истории Берлинского университета. В 1871 году был избран в германский рейхстаг от Национал-либеральной партии. Известен как противник либерализмал идеолог «прусского духа» и поклонник Бисмарка.

Мэхэн Альфред Тайер (1840-1914) - американский военный морской теоретик и историк, контр-адмирал (1906), Создал и обосновал одновременно с английским теоретиком Ф. X. Коломбом так называемую теорию морской силы, которая оказала большое влияние на развитие военно-морской мысли США и других империалистических держав,

Токвиль Алексис де (1805-1859) - выдающийся французский государственный деятель, историк и литератор, автор знаменитого произведения «Демократия в Америке».

Барон фон Лютвиц - в начале XX века германский военный атташе в России, предположительно агент японской разведки.

Лист Фридрих (1789-1846) - немецкий экономист, представитель вульгарной политической экономии, выразитель интересов германской промышленной буржуазии был главным пророком империализма и Великобритании. Но и он сознавал уязвимость империй: «когда государство выходит за пределы своих национальных границ, его власть становится шаткой и противоестественной».

поколения раньше, чем преимущества азиатского капитализма были подняты на щит лидерами Сингапура и Малайзии в 1980-х годах. Здесь, другими словами, была возможность для образования современного мирового капитализма, более авторитарного и упорядоченного, чем американский вариант, победивший в двадцатом веке, и менее толерантного к индивидуализму или культурному и сексуальному плюрализму, чем этот вариант в конце века обернулся. Однако с точки зрения истории империй необходимо отметить, что германская «азиатская модель» потерпела поражение не потому, что была менее современна или экономически менее эффективна, чем американская. Это было результатом военного поражения, вызванного прежде всего американским вмешательством в борьбу за влияние в Европе.

Проблемы современной империи

ЕВРОПЕЙСКАЯ ЭКСПАНСИЯ НА ДРУГИЕ КОНТИНЕНТЫ началась в шестнадцатом веке. Исламский враг, блокировавший прямую экспансию на юг, был обойден с фланга европейскими морскими державами. Целый мир был вовлечен в единую коммерческую сеть. Поскольку сама Европа была разделена, не могло быть и речи о единой европейской заморской империи. Европейские метрополии накладывали каждая свой отпечаток на покоренные земли. То же самое, однако, делали и местные условия. Колонии могут иметь богатые шахты или плодородные земли с большим коренным населением, чтобы обрабатывать их. Колонии могут иметь обширные земли в умеренном климате, где труд туземцев не слишком эффективен. Они могут быть заселены мелкими фермерами - белыми поселенцами или завезенными африканскими рабами. Территориально они могут представлять собой небольшие и по существу коммерческие предприятия, которые, в свою очередь, могут впоследствии разрастись (а могут и не разрастись) в огромные территориальные империи. Эти колонии могут управляться от имени короля губернаторами или военными, присланными из Европы. Они могут иметь относительно демократически избранные парламенты или управляться узким кругом креольской элиты. Но что бы они собой ни представляли, все эти колонии утверждали окончательное господство Европы над всем миром и были так или иначе отобраны у коренного населения Америки и Австралии или иногда у африканцев и азиатов.

Этот процесс развивался постепенно. Но если обе Америки были завоеваны и колонизированы довольно быстро, то даже в 1700 году европейские торговцы и послы держались очень скромно при дворе Великого Могола, не говоря уже о владениях китайского императора или японского сегуна. В восемнадцатом веке военная и экономическая мощь Европы заметно выросла, но Япония и Китай до известных пределов были еще в состоянии держаться в стороне. Однако индустриальная революция нарушила существующий между Европой и остальным миром баланс силы и благосостояния. Одним из результатов этого явилось поразительное культурное высокомерие по отношению к иным расам и цивилизациям, доминировавшее в европейском сознании перед 1914 годом. Другим результатом явилось нарастание территориальных аннексий, которое достигло своей верхней точки между 1876 и 1915 годами. За это время четверть поверхности земного шара перешла из рук в руки.

Аннексия сама по себе не была в новинку для великих европейских держав. Они всегда были готовы при первой возможности отхватить дополнительный кусок территории и в Европе. Исчезновение Польши с европейской карты - тому наглядный пример. Но аннексии внутри Европы были сопряжены с трудностями. Все государства очень ревниво следили за любыми территориальными приобретениями соседей. Чтобы противостоять им.

Великие Моголы -династия правителей в Индии (1526-1858). Наибольшего расцвета государство Великих Моголов достигло при Шах-Джахане. В XVII веке оно включало всю Индию (кроме крайнего юга) и Кабул,

Сёгун - дословно: великий полководец, покоряющий варваров. Так называли управлявших страной от имени императора военно-феодальных правителей Японии из феодальных династий Минамото (1192-1333), Асикага [1335(1338)-1573], Токугава (1603-1867). Последним сегуном был Токугава Ёсинобу (Кэйки), свергнутый в результате незавершенной буржуазной революции 1867-1868 годов.

Создание мировой империи рассматривалось как единственное средство закрепиться в американо-российской лиге. Отсюда повышенное внимание к военно-морскому флоту, который был так необходим в борьбе за первенство в захвате и удержании земель, отделенных от Европы океанами. В 1897 году капитан барон фон Лютвицзи из прусского Генерального штаба писал: «В прошлом веке мы опоздали к разделу территорий. Но грядет второй раздел. Достаточно только обратить внимание на развал Османской империи, изоляцию Китая и нестабильное положение во многих южноамериканских странах, чтобы понять, какие богатые перспективы открываются перед нами... Чтобы снова не упустить свои возможности, мы должны иметь флот». Геополитические реалии в конце девятнадцатого века, таким образом, указывали на будущее, в котором мир будет поделен между небольшой группой мощных империй. Но в этом пророчестве было слабое место. Современная Европа, которая породила гонку за заморскими колониями, породила также их отмщение империям в виде национальных государств. В поздневикторианскои Англии сэр Джон Сили могли организовываться коалиции; которые при ограниченном пространстве Европы и относительно равных силах ее лидирующих государств, как правило, были в состоянии помешать аннексии. Понадобился уникальный политический талант Бисмарка, чтобы объединить Германию в двух успешных войнах и обойтись при этом без антипрусской европейской коалиции.

Аннексии вне Европы были существенно проще. Сперва заморских земель было достаточно, чтобы все основные соперники могли удовлетворить свои аппетиты. Завоевание определенной территории далеко не всегда расценивалось соперниками как вопрос жизни и смерти, если оно происходило на изрядном расстоянии от центра Европы. Да и коалициям было гораздо трудней блокировать аннексии, если они осуществлялись где-то далеко за морями. По мере совершенствования европейской военной техники цена победоносной колониальной войны уменьшалась. Впрочем, помогало здесь не только развитие военного дела, но и достижения в медицине и промышленности. Победа над малярией в девятнадцатом веке была необходимым предварительным условием аннексии тропической Африки. Железные дороги и пароходы не только упростили завоевание новых земель, но и сделали его гораздо более доходным делом. Железные дороги способствовали развитию в колониях земледелия и добывающей промышленности. А появление пароходов-рефрижераторов открыло возможность высокоприбыльного ввоза на европейские рынки мяса из Австралии и Аргентины. Стремительное развитие геодезии и геологии приводило к тому, что земли, долгое время считавшиеся бросовыми, внезапно приобретали огромную ценность. Открытие залежей золота и алмазов в Трансваале параллельно с развитием технологии глубокого бурения превратило это захолустье в экономический и геополитический центр Южной Африки, Британские лидеры кусали себе локти, когда эта жемчужина уплыла у них из рук. В 1899 году они начали войну, чтобы вернуть ее обратно.

Как мы убедились, нации (хотя и на разных стадиях развития) существовали в некоторых частях Европы уже в шестнадцатом веке. Но доктрина национализма восходит к французской революции 1789 года. Ее основной тезис; суверенитет принадлежит нации -другими словами, сообществу граждан. Революционная националистическая доктрина 1789 года была одновременно абсолютной и абстрактной. Она требовала гораздо более высокой преданности государству, чем в традиционной монархии. Фактически государство становилось почти объектом культа. Не допускалось ни этнических, ни региональных, ни исторических разногласий внутри общества. Все должны быть исполненными энтузиазма гражданами. Даже в таком древнем и относительно однородном государстве, как королевство Франция, это не могло не привести к беде. Требования нового централизованного республиканского государства вызвали ожесточенное сопротивление на западе Франции, на что республика ответила с беспощадной жестокостью, «Партизанская война в Вандее, - заметил недавно один историк, - приобрела известность благодаря, по сути дела, геноциду, которому правительство подвергало целые деревни, независимо от возраста, пола и причастности к контрреволюционной деятельности. По крайней мере 250 000 человек было уничтожено в этой местности, а некоторые современные исследователи доводят эту цифру до миллиона», Когда принцип революционного национализма впоследствии применялся к обществам, гораздо менее однородным, чем французское, результаты оказывались еще более катастрофическими. Более того, хотя якобинство в принципе определяло национальное государство в гражданском и политическом (а не в этническом) смысле, на практике, как это стало ясно во Франции после 1789 года, ни одно общество не существует само по себе без этнических признаков и унаследованных характеристик. Граждане 1789 года тоже были французами, говорили на французском языке и исходили из ряда глубоко укоренившихся предпосылок, одной из которых было убеждение, что французы являются самым прогрессивным и самым культурным народом Европы, Национальная революция принесла массовый террор в роялистские провинции на западе Франции и двадцать три года практически непрекращающихся войн в Европе. Основой для этих войн было существование во Франции армии и правительства, которые жили на доходы от территориальной экспансии и грабежа других народов.

Одной из особенностей французской империи было поощрение национализма в районах Европы, подчиненных французским армиям и сборщикам налогов. Наибольшее значение получили националистические доктрины, разработанные в это время немецкими романтиками. Главный акцент они делали на этническую принадлежность и на язык как на основные определяющие элементы идентичности сообщества. Поначалу скорее культурные, чем политические, эти доктрины никогда не были демократическими. Единство, а не конституционная демократия, рассматривалось как неотъемлемая черта нации. Тем не менее этнический национализм по своей сути являлся популистским: истинным носителем аутентичной национальной культуры было крестьянство, сохранившее свои обычаи, фольклорную музыку и диалекты - другими словами, свою национальную индивидуальность. Вкупе с наследием 1789 года эти доктрины поддерживали растущую веру в то, что лояльность государству, определяемому этнически, является для гражданина основой его идентичности и что для максимальной реализации своего потенциала государство должно быть предельно самостоятельным.

Для империи такие веяния были смертельно опасны. Каждый король и аристократ оказывался перед угрозой народного суверенитета. Но правитель этнически однородного государства имел лучшие шансы пойти на компромиссы с национализмом, удержать трон и сохранить королевство неразделенным. Впрочем, дело было не только в этом. Автократ или даже аристократия могли править этнически разными народами, прикрываясь теми же разговорами о божественном предназначении, наследственном праве или культурном превосходстве, которые вполне работали, когда нужно было подвести законную базу под управление народами одной с ними этнической принадлежности. Но демократическое суверенное национальное государство может оправдать свое правление другими народами только доктринами о расовом превосходстве. Конечно, на первом этапе империалистическая держава может доказывать, что она выполняет образовательную миссию для отсталых народов, еще не способных управлять собой самостоятельно. Но этот аргумент не мог поддерживаться бесконечно, особенно если империя серьезно относилась к просвещению подчиненных народов. Дело осложнялась тем, что Британия, Франция и Нидерланды были при этом и ведущими демократиями среди колониальных держав, В двух мировых войнах они определяли свою позицию как защиту демократии, а в 1939-1945 годах еще и как отрицание расизма. В утверждении Джеймса Мэйэл-ла31: «Ахиллесовой пятой либеральной империи были... выжидательная позиция и политические ценности, на которых базировался сам либерализм. Другими словами, все, что они могли, это стараться выиграть время», - есть зерно истины.

В течение некоторого времени правители этих империй еще могли убеждать сами себя, что националистские доктрины и движения, угрожающие империям в Европе, не коснутся колоний. Даже в 1897 году Альфред Мэхэн при всей своей симпатии к британскому империализму, подобно Бальтасару, начал видеть угрожающую надпись на стене, касающуюся британского правления в Индии. «Хотя возможность возобновления прежних беспорядков исключена, в сегодняшней Индии под благотворным, но иностранным управлением появляются очевидные признаки беспокойства и брожения политических умов, желание получить большее поле деятельности для местных кадров; и несмотря на то, что это разумное и осознающее преимущества западной цивилизации движение представляется менее опасным, чем недавний мятеж, оно грозит огромными переменами в будущем».

Мэйэлл Джеймс - современный английский историк, директор Центра международных изысканий Кембриджского университета.

Имеется в виду предание о том, как вавилонский царь Бальтасар во время пира увидел на стене загадочно появившуюся надпись: «мене, текел, фарес», что означает на иврите «взвешен, подсчитан, учтен». Это было грозное предзнаменование о близком разрушении Вавилонского царства от рук персов.

В Европе девятнадцатого века национализм все более приживался в большинстве стран внутри консервативных элит и правых партий. Во главе этого процесса стояли Бисмарк и Дизраэли33. В какой-то мере популярность национализма была альтернативой потенциальному влиянию на массы радикализма и социалистической идеологии. Отчасти же он был естественной реакцией правящих классов, пытающихся сохранить дух солидарности и единства в людях, традиционные ценности и самоидентификация которых были трансформированы урбанизацией, массовым образованием и работой на фабрике. Старой династической, религиозной лояльности крестьян было уже недостаточно для их детей, живущих в городе и читающих газеты. Дополнительным стимулом, поощряющим национализм, был тот факт, что Британия, Франция и Германия, воспринимаемые как национальные государства, были наиболее успешными и мощными странами Европы. По контрасту с ними многонациональные Габсбургская и Османская империи выглядели неудачливыми, захолустными и обреченными на распад.

Дизраэли Бенджамин (1804-1881} - граф Биконсфилд, крупный английский политический деятель еврейского происхождения, премьер-министр Великобритании в 1868 и 1874-1880 годах, лидер Консервативной партии; писатель. В 1852, 1858-1859, 1866-1868 годах министр финансов.

Политические императивы подкреплялись военными факторами. Победы прусских новобранцев в 1866 и 1870 годах заставили все континентальные великие державы отказаться от старой модели долгосрочной военной службы, В то же самое время современные средства ведения огня заставили принять на вооружение рассредоточенную тактику ведения боя и обрекали атакующую пехоту на ужасные потери во время пересечения резко увеличившейся зоны поражения. Что же могло служить мотивацией для молодых рекрутов, оторванных от гражданской жизни и не находящихся больше в плотных колоннах под неусыпным надзором офицеров? В 1904-1905 годах на иностранных военных наблюдателей произвел огромное впечатление патриотизм японской пехоты и ее готовность нести страшные потери в атаках. Но Япония с этнической точки зрения была самой однородной нацией на земле. Если континентальные размеры были необходимым условием для великой державы будущего, как могли люди, проживающие в таком государстве, сравниться в патриотизме с японской национальной армией?

Это была большая проблема для всех империй в промежутке между 1850-1950 годами. Каждое конкретное государство пыталось ее решить в зависимости от обстоятельств и опираясь на свои политические институты и ценности. Одним вариантом, наиболее радикальным и амбициозным, было искать какую-то новую надэтническую идентичность - возможно, новую универсальную религию. Этот путь выбрал Советский Союз. Другие империи могли попытаться актуализировать старые универсальные религии: Османская империя - ислам, а Габсбурги - католицизм. Хотя в австрийском варианте raison d'etat и влияние светских, либеральных ценностей оказали существенное воздействие в восемнадцатом и девятнадцатом веках на принципы старого конфессионального государства. Другой возможностью была попытка придать как можно большему числу подданных империи этнически определенную национальную идентичность нации-метрополии. Такова была логика британских усилий по созданию имперской федерации, которая должна была объединить белые колонии в некий вариант Великой Британии. Геополитические реалии и британские политические традиции гарантировали, что Лондон будет проводить эту политику путем компромиссов и убеждений, тогда как в царской России и Венгрии она осуществлялась преимущественно силовыми методами. Наиболее жестокой и экстремальной стратегией было применение геноцида как средства уничтожения людей, которые угрожали имперской однородности и, следовательно, ее выживанию. До 1918 года только Османская империя использовала это средство против армян. На противоположном конце спектра находилась предпринятая в австрийской части империи Габсбургов попытка создать многонациональную федерацию, в которой всем национальностям предлагались не только традиционные для империи мир и безопасность, но и гарантированные конституцией равные права и возможности.

Raison d’etat (франц.) -государственные интересы.

Американская гражданская война

ПО ИРОНИИ СУДЬБЫ ПЕРВОЙ СТРАНОЙ, столкнувшейся после 1850 года с этой проблемой в наиболее острой форме, была не одна из европейских империй, а Соединенные Штаты Америки. По своим континентальным размерам Соединенные Штаты были имперским государством. Имперскими в некотором смысле были и главные духовные ценности, определяющие, что значит быть американцем, и утверждавшие политическую систему страны. Соединенные Штаты были задуманы как лаборатория прогресса и радикально новое общество и государство, призванное покончить с ужасным прошлым человечества. Эти ценности рассматривались как универсальные, хотя большинство американцев середины девятнадцатого века полагали, что они относятся только к белым, а правительство Соединенных Штатов очень рано дало понять, что симпатия к таким универсальным ценностям, как свобода и равенство, не подразумевает стремления триумфально распространить их на другие страны. И этот изоляционизм с самого начала противоречил внутреннему убеждению американцев в том, что их страна является зеркалом, в котором отражено будущее человечества. С другой стороны, в пределах Северной Америки Соединенные Штаты проявили экспансионистские притязания и энергию, достойные империи. Американцы считали, что имеют право оккупировать весь континент и должны использовать это право, чтобы найти применение потенциалу нации и выполнить ее историческую миссию. Подобные устремления националистической и империалистической геополитики девятнадцатого века в конце концов привели к гитлеровской доктрине Lebensraum". В американском варианте Lebensraum также был очень важен для создания государства континентального размера и мощи, но ценности этого государства сильно отличались от гитлеровских, а мощь этого государства оказалась в двадцатом веке главным фактором сохранения либеральных и демократических ценностей во всем мире.

Lebensraum (нем.) - жизненное пространство, Доктрина «жизненного пространства» о праве «великих народов» покорять земли соседей и использовать их для своих нужд возникла в середине XIX века. Позднее была взята на вооружение идеологами нацизма.

Разумеется, создать однородное государство континентального масштаба в Америке было гораздо проще, чем в Европе. Это новое государство базировалось на британских институтах и ценностях и вокруг первоначально британского этнического ядра. Еще в середине девятнадцатого века оно представляло собой преимущественно протестантское сообщество британского происхождения. Но на этой необъятной земле, в государстве, которое предъявляло очень мало требований к своим гражданам, могли без особых усилий найти для себя нишу люди самого разного происхождения. В противоположность многонациональным подданным европейского монарха, эти люди не облагались налогами и не призывались в армию императором, который правил их исторической родиной по праву завоевателя или вследствие удачного брака. Приехав в Америку по собственной инициативе, они недвусмысленно согласились с управлением из Вашингтона - до тех пределов, в которых Вашингтон управлял американцами.

Несмотря на свое британское происхождение, американские концепции закона, свободы, прогресса и популизма имели всеобщую привлекательность и могли заложить основы для сообщества, базирующегося не на этнической солидарности. Кроме того, в контексте американской жизни эти идеалы и институты, похоже, действительно осуществлялись, Многие эмигранты и, конечно, большинство их детей были полностью уверены, что стали жить гораздо лучше, чем на родине. Американская мечта работала отчасти благодаря принципам государственного устройства, но и в немалой степени благодаря огромным нетронутым ресурсам континента. Как часто случается с великими экспериментами на пути прогресса, социальной мобильности и создания новых цивилизаций, судьба жертв этого прогресса - в нашем случае коренных американцев - не слишком беспокоила победителей. Со временем Соединенные Штаты смогли совместить континентальные размеры, динамику экономики и национальную однородность более эффективно, чем любой из их возможных соперников. Это и стало основой для их всемирной гегемонии в конце второго тысячелетия. Однако перед тем как вступить в борьбу за мировое лидерство, Соединенным Штатам пришлось пережить трудные и трагические 1860-е годы.

В традиции британской политической мысли, которую американцы унаследовали и разделяли, величайшей проблемой считалось то; что гигантские размеры империи - и, возможно, обилие в ней варварских народов - делали самоуправление невозможным. Республиканский Рим пожертвовал политическими вольностями ради империи, возложив их, так сказать, на алтарь своего могущества. Федеральная же система Соединенных Штатов прекрасно соотносилась с континентальными размерами страны и с ростом ее могущества, с одной стороны, и республиканским самоуправлением - с другой. Но в гражданской войне 1861-1865 годов это федералистское решение дилеммы демократической империи испытало сильнейший кризис. Проблема заключалась в том, что самостоятельные штаты обладали исторической легитимностью, самосознанием, конституциональными правами и обязанностями и располагали мощной поддержкой своих граждан, чьи горизонты были гораздо более узкими, чем в позднейшее время постоянной мобильности населения и бомбардировки всеамериканскими массмедиа,

В 1861 году встал главный вопрос, смогут ли южные штаты создать конфедеративное государство? Многие американские историки полагают, что основной причиной их неудачи была слабость национального духа конфедератов. На такие суждения отчасти повлиял опыт вьетнамской войны. Ее уроки показывают, что никакое отставание в вооружении, живой силе и экономической мощи не может привести к поражению государство, твердо стремящееся к независимости- И в исторической перспективе конфедеративный национализм был действительно слаб, К примеру, когда в конце восемнадцатого века Польша исчезла с карты Европы, Руссо обращался к полякам: «Вы не можете помешать поглощению своей страны, но если вы докажете, что ни один поляк никогда не станет русским, я гарантирую, что Россия не сумеет поработить Польшу». Выяснилось, что Руссо был прав. Польша исчезла с карт более чем на сто лет, но в силу того, что польские элиты сохранили чувство национальной идентичности и постепенно привили это чувство массам, польское национальное государство снова возникло в двадцатом веке. Так что по польским стандартам проявления национализма в любой белой колонии Нового Света девятнадцатого века могли показаться очень слабыми. Но тому были причины. Польское государство имело многовековую славную историю, с которой отождествляла себя польская элита. У поляков были своя высокая культура и национальная литература задолго до того, как их государство растворилось внутри соседних империй. Россия на востоке и Пруссия на западе были государствами с совершенно иной культурой, языком и религиями, которые не просто отличались от польского католичества, но и были его застарелыми врагами.

Гораздо более реалистическое сравнение можно провести между конфедеративным национализмом и национализмом в британских белых англоязычных колониях, И здесь национализм Конфедерации выглядит гораздо сильнее, чем австралийский или канадский образца даже не I860, а 1900 года. Справедливо, что географическая удаленность от метрополии сказывалась на идее австралийской и канадской идентичности совершенно не так, как в случае с Конфедерацией, которая непосредственно граничила с Соединенными Штатами. И что еще более важно: на протяжении девятнадцатого века большинство британцев не считали заморские колонии составной частью британского государства, тогда как практически все американцы считали Юг составной частью своего государства, чье самосознание определялось частично Декларацией независимости, а частично ее главным предназначением - заполнить и объединить континент, И это основная причина, по которой сотни тысяч северян были готовы погибнуть, чтобы не допустить независимости Юга. Также справедливо, что в 1860-х годах самосознание южан было раздвоено, причем лояльность своему штату и Конфедерации находились в конфликте между собой, а в некоторых случаях - и с общеамериканским национализмом.

Тогда как даже в 1914 году канадская и австралийская идентичность ни в коем случае не были четко оформлены и перекрывались провинциальной лояльностью, с одной стороны, и мощным британским имперским патриотизмом - с другой. Прежде всего, у канадцев и австралийцев не было никого, а тем более соседа, которого нужно было ненавидеть и от которого надо было дистанцироваться, а такое бесконфликтное состояние приводит к большой слабости в формировании национальной идентичности и националистической идеологии. Совершенно очевидно, что ни один из англоговорящих канадцев или австралийцев не ненавидел Британию в 1914 году так сильно, как многие жители Юга стали ненавидеть янки в 1860 году. Причиной тому было рабовладение. Оно также превратило Юг с его элитой, состоящей из плантаторов, в общество, которое сильно отличалось от большинства северных штатов. А то, что южная пропаганда, возможно, сильно грешила против истины, утверждая, что южане - это потомки Кавалеров36 и джентльменов, а янки происходят от механиков, к делу не относится. Как напоминает нам Бенедикт Андерсон, государство в значительной степени является продуктом воображения, и мифы для его создания играют обычно более важную роль, чем историческая правда. Это особенно существенно для колониального национализма. Совершенно ясно, что государство конфедератов не только не включало в себя черное население, но и проводило между ним и собой четкую границу. Впрочем, в вопросах, касающихся аборигенов и азиатских иммигрантов, национализм в британских белых колониях не сильно отличался от американского.

258 000 солдат-конфедератов погибли в гражданской войне -каждый третий, служивший в вооруженных силах. От 75 до 85 процентов всех белых мужчин призывного возраста участвовали в войне - необычайно высокий процент для этого, да и любого другого времени. Процент воевавших, служивших в армии и погибших северян гораздо меньше. Потери конфедератов значительно выше, чем потери Америки в любой другой войне, включая Войну за независимость, Конечно, можно найти много причин, по которым солдаты идут служить и умирать на войне, которая мало связана с национальными проблемами. Тем не менее приведенная статистика предполагает, что приверженность южан их новому государству была впечатляющей. Конечно, исход войны не был предопределен. В истории Нового времени не зафиксировано ни одного прецедента покорения территории, столь обширной, как территория Конфедерации, при условии стойкого сопротивления. А без совсем недавно вошедших в обиход пароходов и железных дорог материально-техническое обеспечение завоевания Юга вообще представляется невозможным. Но даже при этом вопрос оставался открытым. Из всех видов человеческой деятельности воина представляется самым темным и запутанным делом, а гражданская война - вдвойне, поскольку здесь затронуты политические вопросы. С уверенностью можно сказать только одно: если бы в войне победил Юг, то государство конфедератов существовало бы бесконечно долго. Войны создают государства. Они рождают воспоминания и мифы, которые питают чувство общей истории и солидарности. Безграничная преданность и жертвы, принесенные делу победы Конфедерации, стали бы монументом независимости для грядущих поколений и определили параметры национальной политики.

Кавалерами во время английской революции XVII века называли сторонников короля.

Андерсон Бенедикт (р. 1936) - современный английский историк, специалист по проблемам национализма.

Представить себе распад Соединенных Штатов и образование государства конфедератов не так просто. Это оскорбляет патриотические чувства американцев и бросает вызов мифам и апокрифам, которые формируют любое государство, а в особенности - новое государство в Новом Свете. Для современников казалось непонятным, почему конфедераты с такой беспредельной храбростью и самопожертвованием сражались за сохранение рабства. Однако человек- это не только он сам, но и продолжатель дела своих предков. Присущие ему достоинства и недостатки, которые, собственно, и составляют основу любого государственного строя, он вполне вправе отстаивать, И если Конфедерация была государством, построенным на принципах своих граждан, то его подавление выглядит сомнительным с точки зрения морали, поскольку, в конце концов, противоречит закрепленному в Декларации независимости праву народа на самоопределение, которое было краеугольным камнем для взглядов Вудро Вильсона и остается основой современной демократической идеологии. Мысль о том, что государство конфедератов было уничтожено с грубым и длительным применением силы, чувствительно задевает современные понятия. Еще хуже, в своем роде, сознание того, что это насилие было очень успешным и весьма благотворным и даже жизненно важным для всего мира. Не слишком симпатичным выглядит и то, что Соединенные Штаты укрепились после войны во многом за счет частичной передачи власти на местах конфедеративной элите и позволения ей выстраивать расовые отношения по своему вкусу.

Вильсон Томас Вудро (1856-1924) - 28-й президент США (1913-1921) от Демократической партии. Профессор историк и политической экономии, С начала Первой мировой войны выступает апостолом пацифизма, что не помешало ему в 1917 году вступить в войну на стороне Антанты, когда объявленная Германией неограниченная подводная война поставила под угрозу американскую торговлю с Европой. В 1918 году выставляет свою программу мира, сформулированную в знаменитых «14 пунктах», в которых говорится о демократическом мире без аннексий и контрибуций, а также выступает с проектом Лиги Наций.

Но прежде всего распад Соединенных Штатов трудно представить себе потому, что многие из основных ценностей современной политики и культуры, которые считаются неотъемлемым достоянием нынешнего мира, являются таковыми только из-за нынешнего преобладания Америки. Даже больше, чем британцы, американцы недолюбливают геополитику и предпочитают ей подслащенные сказки о моральной устойчивости. Но если бы Соединенные Штаты и их способность распространять свое влияние по миру были существенно ослаблены в 1860-х годах, то мир в двадцатом веке был бы совершенно иным и, возможно, гораздо более непривлекательным. Конечно, мы не можем с полной определенностью говорить о долгосрочных последствиях гипотетической победы конфедератов. Но появление в Северной Америке государства, взращенного на популистском расизме и управляемого аграрной псевдоаристократией, могло бы сильно изменить расстановку геополитических и идеологических сил в мире. Это могло бы, например, помешать возникновению англо-американского альянса, если бы последствия независимости конфедератов подтолкнули Север к захвату Канады, чтобы компенсировать потерю южных территорий. Но даже без этого длительное англо-американское соперничество могло бы обостриться в связи с тем, каким образом Конфедерация приобрела независимость и получила международное признание, или скорее даже потому, что распад США поощрил бы Лондон в его традиционном стремлении взять под контроль расстановку сил в Северной Америке, вместо того чтобы - как это в действительности случилось после 1865 года - признать гегемонию Соединенных Штатов в этом полушарии и всячески попустительствовать американским лидерам. Поскольку англо-американская солидарность имела огромное значение для победы демократии в двадцатом веке, возможность того, что она могла подвергнуться риску долгосрочных последствий американской гражданской войны, сама по себе представляет большое значение.

Две мировые войны

В 1917 И 1941 ГОДАХ ВМЕШАТЕЛЬСТВО АМЕРИКИ в мировые войны имело решающее значение. Результат Первой мировой войны был в основном определен зимой 1916-1917 годов. К этому времени война в известном смысле превратилась в соревнование - чей внутренний фронт рухнет первым. Это соревнование проиграла Россия, Она распалась не вследствие военного поражения, а потому что Февральская революция 1917 года привела как к коллапсу внутреннего фронта, так и к падению дисциплины и разложению армии. Однако зимой 1916-1917 годов германские лидеры еще не могли этого предполагать. Их больше беспокоило превосходство союзников в живой силе и технике, а также растущее напряжение на внутренних фронтах Германии и Австрии. Было решено, что предотвратить поражение можно, только быстро покончив с Британией - сердцем вражеской коалиции. Единственным пригодным способом для этого представлялась неограниченная подводная война, которая и была развязана, несмотря на почти полную уверенность в том, что это заставит Соединенные Штаты выступить против Германии. По иронии судьбы, это решение было принято буквально за несколько недель до того, как русская революция начала процесс дезинтеграции в России, создав таким образом предпосылки для победы Германии в Первой мировой войне.

Без России и без вмешательства Америки победа союзников над Германией была бы невозможной. К зиме 1916 года союзники испытывали сильнейшие затруднения в финансировании военных поставок из Соединенных Штатов - впрочем, историки расходятся во мнениях, насколько тяжело было бы преодолеть эти затруднения. Вступление Америки в войну решило вопрос. Что еще важнее, без американского военного участия Франция и Англия едва ли смогли бы нанести поражение Германии на Западном фронте. Хотя справедливо, но менее вероятно и то, что даже с теми силами, которые Германия могла бы перебросить с востока, ей не удалось бы нанести решительное поражение западным союзникам. Но это не являлось необходимым условием победы в Первой мировой войне. Для этого было вполне достаточно патовой ситуации на Западном фронте и последствий дезинтеграции России на востоке. Такими последствиями был Брест-Литовский мирный договор, заключенный в феврале 1918 года, германское доминирование в Восточной и Центральной Европе и, как следствие, аккумуляция таких сил, которые автоматически превращали Германию в сильнейшую империю на всем континенте.

Договор в Брест-Литовске закрепил распад Российской империи. Все российские приграничные области - от Финляндии на севере до Закавказья на юге - были отделены от России, что неизбежно означало их попадание в зависимость от Германии и под ее протекцию. Кроме того, независимой стала Украина, а в 1914 году этот регион был ядром российского сельского хозяйства и там же была сосредоточена большая часть металлургической и добывающей промышленности. С его потерей, по крайней мере до тех пор, пока не были освоены Урал и Сибирь, Россия теряла возможность оставаться сверхдержавой. После Брест-Литовска ее территория уменьшилась до границ, с которых Петр I начал расширение России и сделал ее великой европейской державой - другими словами, практически до границ 2000 года. К тому же революция истощила ее экономические и людские ресурсы и страна была на пороге гражданской войны.

На протяжении всего двадцатого века Россия и Германия были, по крайней мере потенциально, наиболее мощными государствами континентальной Европы. Только они обладали ресурсами, которые обеспечивали им возможность доминировать над всем континентом. В качестве союзников - как на коротком отрезке 1939-1941 годов - они были бы непобедимы. Падение одной из них неизбежно вело к усилению другой. Британский ученый Холфорд Маккиндер был среди тех, кто первым это осознал. В 1919 году он напоминал тем, кто не слишком хорошо разбирался в геополитике, что государство, которое располагает ресурсами Северной Евразии и Восточной и Центральной Европы, должно стать хозяином всего континента. Он понимал? что Брест-Литовск открыл такую возможность для Германии и что без вмешательства Америки Британия и Франция ничем не могут ответить на этот вызов. «Западная Европа должна взывать о помощи к Америке, поскольку сама она не в состоянии повернуть вспять процесс, начатый на востоке... Если Германия предпочтет оборонительную тактику на своей короткой границе с Францией и бросит основные силы на Россию, формально мир может быть заключен. Но это будет мир под тенью германской Восточной Европы, владеющей ее основным регионом (т. е. Северной Евразией), Недалекие островитяне - британцы и американцы не почувствуют эту стратегическую опасность, пока не станет слишком поздно».

Маккиндер Холфорд Джон (1861-1947) - выдающийся английский географ и геополитик, многолетний президент Британской географической ассоциации.

События 1916-1917 годов подтвердили роль случая даже в таких длительных процессах, как расцвет и упадок империй, господство над континентами определенных государств, а также их ценностей и идеологий. Если бы русская революция произошла на несколько недель раньше или на те же несколько недель было бы почему-либо отложено решение о начале неограниченной подводной войны, то даже Людендорф40 уже засомневался бы, прежде чем прибегнуть к средству, которое втянуло в войну Соединенные Штаты. Что еще важнее, решения, приведшие к развязыванию подводной войны, сообщают нам кое-что фундаментальное о природе империи и власти. Эти решения были иррациональными, необдуманными и нереалистичными. Они не были соотнесены с теми политическими, дипломатическими, военными, экономическими и даже психологическими факторами, которые обусловили вовлечение Америки в войну. Кроме того, не были даже точно просчитаны реальные шансы германских субмарин принести победу. Это решение было принято в основном благодаря настроениям германской правящей элиты, преобладанию военных во властных структурах, а также отсутствию личностей и институтов, способных координировать политику, соизмерять цели и средства и балансировать между конфликтующими политическими, военными и дипломатическими приоритетами и влияниями. То же самое можно сказать и о самом решении развязать войну в 1914 году. Фактически германское правительство в течение двух десятилетий перед войной допустило целый ряд подобных промахов. Политика, которая привела к союзническим отношениям между Британией и Россией, была опасна для германской безопасности, интересов и международного влияния. При попытке установить господство в Европе такая политика совершенно очевидно была неосмотрительной.

Людендорф Эрих (1865-1937) - немецкий военный и политический деятеле генерал пехоты. Являясь непосредственным помощником генерала П. Гинденбурга, с августа 1916 года фактически руководил действиями всех вооруженных сил Германии- В 1919 году стал лидером наиболее крайних контрреволюционных кругов. Тесно сблизившись с национал-социалистами, в ноябре 1923 года возглавил вместе с А. Гитлером путч в Мюнхене. В 1924 году был избран депутатом рейхстага от Национал-социалистской партии. Являлся сторонником доктрины неограниченной «тотальной» войны.

Неспособность установить приоритеты, определить цели и координировать политику, безусловно, была результатом ошибок конкретных людей, управлявших германским государством, но она также коренилась в самом государственном устройстве. Из-за своего презрения к демократии и абсолютно неправильных представлений о ее враждебности своим интересам прусско-германская элита не хотела и не могла согласиться с принципом народного суверенитета. Для нее единственно законным был только исторический монархический принцип. Огромная власть была сосредоточена в руках прусского короля, который теперь являлся и германским императором, И только он или его полномочный представитель, пользующийся безусловной поддержкой монарха, мог заставить действовать совместно и слаженно германскую внешнюю, внутреннюю и военную политику. При Вильгельме II никому не удавалось сделать это в стиле Бисмарка. Это ни в коем случае не являлось единственной причиной непредсказуемой и самоубийственной германской внешней политики. Увеличивающееся радикальное давление снизу затрудняло проведение рациональной внешней политики значительно сильнее, чем это было во времена Бисмарка. Но все-таки индивидуальная и институциональная слабость политической верхушки была очень важна. Это лишний раз напоминает об очевидном, но иногда замалчиваемом факте, что расцвет и упадок империи определяются не только ее могуществом. Каким бы сильным ни было государство, оно все равно нуждается в лидерах и институтах, которые были бы в состоянии проводить слаженную и реалистичную стратегию, соизмеряя цели государства с его ресурсами, контролируя капризные и деструктивные внутренние влияния и используя международное положение для укрепления своей державы.

Неудачи германской внешней политики 1900-1918 годов являются классическим результатом упомянутых слабостей. Подобным же примером может служить Япония 1930-1941 годов. Японцы позаимствовали схему государственного устройства у имперской Германии и получили вместе с ней все присущие ей проблемы. Согласно этой схеме только император имел право координировать внешнюю, внутреннюю и экономическую политику, армию и флот. Но в правительстве японской императорской династии в отличие от Гогенцоллернов не было даже грамотных чиновников, способных проводить реальную и эффективную политику. Как только старейший государственный деятель («гэнро»), унаследованный империей от девятнадцатого века, отошел от дел, координировать политику стало некому. В 1930-х годах уже никто не был в состоянии соизмерять цели со средствами и соотносить стратегию и дипломатию как между собой, так и с реальным положением вещей на международной арене. В результате Япония ввязалась в изнурительные войны, выиграть которые у нее было очень мало шансов.

Гэнро - внеконституционный совещательный орган при императоре, состоявший из старейших политических деятелей Японии, Звание «гэнро» присваивалось в первые десятилетия после 1868 года особо доверенным лицам. Гэнро давали рекомендации императору по всем важнейшим политическим вопросам и относительно состава кабинета министров. Со смертью последнего гэнро, Сайондзи, в 1940 году институт гэнро прекратил свое существование.

Благодаря американскому вмешательству союзники выиграли Первую мировую войну. Либеральные демократические государства возникли почти повсюду в Европе и некоторое время процветали. Но европейский порядок, созданный Версальским договором, имел мало шансов на долгое существование. После ряда совпадающих обстоятельств и Германия, и Россия, хотя и сражавшиеся по разные стороны фронта, оказались в лагере побежденных. Так их и воспринимал послевоенный мир. Мирный договор не обсуждался с Германией а был навязан ей. Признанная ответственной за развязывание войны, она потеряла значительные территории и была обременена огромными репарациями. Австрийским немцам, зажатым в куцем крошечном государстве, было отказано в объединении с новой германской республикой на севере, Россия потеряла Финляндию и прибалтийские государства, а также была вынуждена признать существование независимой прозападной Польши, чьи границы далеко углубились в пределы Белоруссии и Украины. Впрочем, Советский Союз в качестве первого коммунистического государства так или иначе должен был противостоять существующему европейскому порядку. Тогда как ни германское общественное мнение, ни любое из возможных германских правительств не считали версальские договоренности справедливыми или долговременными.

Даже будучи поверженными, Германия и Россия оставались наиболее мощными европейскими государствами, по крайней мере потенциально. И здесь очень важным было то, что Россия вскоре вернула себе Украину. С поражением Германии закончился ее протекторат над западными пограничными областями России, а без него в то время никакое украинское государство не могло избежать включения в той или иной форме в состав Российской империи. Сама Германия была разоружена, но не ослаблена до последней степени. Союзники не предприняли попыток отменить результаты войны 1866-1871 годов и не разделили Германию на ряд небольших государств. Территориальный раздел, с результатами которого были не согласны обе ведущие континентальные державы, не мог долго оставаться в силе, хотя все имело шанс закончиться и не так катастрофически как это произошло в 1930-х годах. Территориальный передел был неизбежен, а Гитлер - нет. В качестве основных причин выхода Гитлера на сцену следует рассматривать экономическую депрессию 1930-х годов и ее ужасающие последствия для легитимности как либеральной демократии, так и всего англо-американского варианта капитализма.

При первом толчке Гитлера версальская система в Европе рухнула практически без сопротивления. Принимая во внимание непримиримые разногласия по территориальным вопросам в Центральной и Восточной Европе, любое соглашение в 1919 году имело бы множество врагов- Те, кто выиграл в этом регионе от послевоенного договора - Польша, Чехословакия, Югославия и Румыния, - были слишком слабы и разъединены, чтобы противостоять Германии. В областях Восточной и Центральной Европы, управляемых ранее Романовыми, Габсбургами и Османской империей, образовался вакуум власти, который немцы сумели легко заполнить.

Единственной силой, которая могла бы остановить этот процесс, были союзные великие державы, ответственные за версальские соглашения и послевоенный европейский порядок, Но они или не хотели, или были не в силах сделать это. Новый европейский порядок никогда не смог бы возникнуть без американского вмешательства в европейские дела. Когда после 1919 года Соединенные Штаты вернулись к своей изоляционистской политике, послевоенное урегулирование лишилось одного из своих столпов. Из двух других великих держав-победительниц Британия (даже если не считать ее доминионы) была сильнее, чем Франция. Но Британии предстояло защищать свою всемирную империю силами, которые - по отношению к силам ее потенциальных врагов - были в 1930-х годах значительно меньше, чем полвека назад. Даже в союзе с Францией ей было бы нелегко отбивать постоянные нападки Японии, Италии и Германии на трех континентах. К тому же Британия всегда старалась избежать серьезных военных обязательств перед европейским континентом. Отказ от этой традиции в 1914-1918 годах дорого ей стоил, и она не была намерена повторять этот опыт. Британцы не чувствовали себя слишком сильно связанными версальскими договоренностями в Восточной и Центральной Европе и совершенно не стремились защищать его с оружием в руках. Они были готовы идти на любые уступки за счет местного населения, чтобы получить согласие Германии на участие в этих договоренностях. Сомнения относительно моральной стороны «версальской сделки» сочетались с ужасом при мысли о возможном повторении битвы на Сомме" и с повышенным интересом скорее к имперским, чем к европейским приоритетам и обязательствам. Б результате, когда Гитлер бросил свой вызов в сентябре 1939 года, британский вклад в участие на Западном фронте был незначительным: две не слишком внушительные дивизии.

Французы были в одиночестве. Главное здесь то, что сама по себе Франция никогда не обладала средствами для долгого поддержания версальского соглашения, В 1920-х годах в Европе немцев было в два раза больше, чем французов. Германская промышленность была гораздо сильнее французской. Даже до 1914 года Франция имела мало шансов в противостоянии с Германией, не говоря уже о союзе Германии и Австрии, Во франко-российском альянсе 1894 года была своя логика. Революция в России и ее последующая дезинтеграция в 1917 году были катастрофой для Франции и для европейского баланса сил. Когда в 1930-х годах германская угроза снова стала актуальной, были сделаны экспериментальные попытки воссоздать союз с Россией, Но cordon sanitaire, созданный в 1919 году в Восточной Европе из, как правило, антикоммунистических государств, затруднял интервенцию Советского Союза непосредственно в Германию, Еще более серьезным препятствием служил идеологический раскол между советским коммунизмом и англо-французским либеральным капитализмом. Большая часть британской и французской общественности категорически отвергала саму мысль об альянсе с коммунистической Россией. Несмотря на риторику эпохи Народного фронта, Лондон и Париж сознавали, что приверженность Советов существующему европейскому порядку была временной и чисто тактической. Сталинские чистки не только усилили антипатию к его режиму, но и убедили западные правительства, что государство, которое устраивает резню среди своей военной и политической элиты, не в состоянии сколько-нибудь эффективно участвовать в войне.

Битва на Сомме - наступательная операция англо-французских войск против немцев на реке Сомма (Северная Франция) проводилась 1 июля - 18 ноября 1916 года. Одно из самых кровопролитных сражений в мировой истории. За два месяца боев англичане потеряли около 200 тысяч, французы - более 80 тысяч, а германцы - свыше 200 тысяч человек.

Cordon sanitaire (франц,) - санитарный кордон. Народный фронт - политические организации, возникшие в 30-х годах и выступавшие против фашизма и войны, в защиту экономических интересов трудящихся. Во Франции в 1936-1938, в Испании в 1936-1939, в Чили в 1938-1941 годах действовали правительства народных фронтов. В годы Второй мировой войны в ряде стран были созданы национальные антифашистские народные фронты.

Холодная война

УЧАСТИЕ БРИТАНСКОЙ ИМПЕРИИ В ДЕЛЕ ИЗБАВЛЕНИЯ земного шара от Гитлера было лучшим, что она когда-либо сделала. Но война с Гитлером ускорила коллапс Британской империи по крайней мере на одно поколение и нанесла непоправимый ущерб общему делу империи, Расизм и авторитаризм попали в опалу. Безразличная к цвету кожи демократия стала единственной уважаемой идеологией на Западе, Две сверхдержавы, образовавшиеся после Второй мировой войны, провозгласили себя врагами империи. Со временем Советский Союз начал снабжать оружием некоторые национально-освободительные движения и риторически поддерживать антиимпериализм в ООН. Но для европейских империй была более важна американская позиция. Соединенные Штаты родились в борьбе с Британской империей. Сильней других ее ненавидели американские ирландцы, но и большинство американцев относились к «империализму» с недоверием. Одной из причин этого была антипатия американских экспортеров к закрытым имперским торговым объединениям. Но более важную роль в то время играло сформировавшееся после 1945 года мнение, что элиты третьего мира, националистические по своим симпатиям, были естественными и необходимыми союзниками американцев в войне с коммунизмом. Поддержка европейского империализма претила им, но реалии борьбы против коммунизма означали, что во многих случаях американцы будут не только терпимо относиться, но и поддерживать европейскую колониальную политику и администрации, по крайней мере какое-то время. В некоторых случаях, однако, американское вмешательство было критичным для ослабления позиции европейской империи. Особенно заметно это проявилось в оппозиции США попыткам Голландии восстановить свои владения в послевоенной Индонезии и в подрыве англо-французской политики на Суэце в 1956 году. Взгляды американцев на империю в основном сводились к тому, что она является излишней практически всегда, за исключением, может быть, короткого периода времени. Единственная ее функция заключалась в мирной и надежной передаче власти тем элитам третьего мира, которым можно было доверить проведение прозападной политики.

Со своей стороны, советское руководство отвечало полной взаимностью на англо-французскую антипатию и недоверие, В России Мюнхенское соглашение было воспринято как враждебное советским интересам поощрение германской экспансии на восток. У советского правительства были все основания полагать, что в любой войне с Германией основная тяжесть военных действий падет на Россию. Франция построила линию Мажино и собиралась отсиживаться за ней. Ее психологические и стратегические доктрины были оборонительными прежде всего из-за огромных потерь во время наступательных действий предыдущей войны. Кроме того, состояние британской армии недвусмысленно говорило о том, что в наземных действиях (особенно в условиях затяжной европейской войны) от нее будет мало проку. В результате всех этих факторов французы, британцы и русские оказались неспособными создать мощный единый фронт против Германии. В результате Гитлеру едва не удалось установить в Европе германский имперский порядок - на этот раз в нацистской форме.

Мюнхенское соглашение, подписанное 29 сентября 1938 года в Мюнхене главами правительств Великобритании (Н. Чемберлен, Франции (Э. Даладье}, фашистской Германии (А. Гитлер) и фашистской Италии (Б. Муссолини), предусматривало расчленение Чехословакии и передачу Судетской области Германии, а кроме того, удовлетворение в трехмесячный срок территориальных притязаний Венгрии и Польши по отношению к Чехословакии и «гарантию» участниками соглашения новых границ Чехословакии против неспровоцированной агрессии.

Линия Мажино - система французских укреплений на границе с Германией от Бельфора до Лонгюйона протяженностью около 380 км. Построена по предложению военного министра А. Мажино в 1929-1934 годах, совершенствовалась до 1940 года. Предназначалась для защиты Северо-Восточной Франции от германского вторжения.

Гитлеровский рейх по многим параметрам был образцовой империей. Его главными приоритетами были власть и экспансия - прежде всего территориальная экспансия с применением силы. Первая мировая война убедила победителей, что плоды их победы не стоят затраченных средств. Но дальнейшее развитие военной техники, и главным образом появление бомбардировщиков, заставило изменить это мнение, Гитлер презирал гуманитарные идеалы британцев и французов. К тому же его стратегия блицкрига была предназначена обеспечить победу малой кровью и? следовательно, снова сделать войну убедительным средством достижения политических целей. В 1940 году Франция была повержена за шесть недель. Цена этой победы для Германии по меркам Первой мировой войны была минимальной. Территории, захваченные впоследствии в Запад-ной и Центральной Европе, эксплуатировались в традиционном имперском стиле: ограниченный, но эффективный террор плюс современные технологии для оккупированных государств. К 1938 году экономика Германии испытывала серьезный перегрев. Гитлер спас ее при помощи завоевания, разграбления и эксплуатации большей части Европы: «Нацистская Германия впечатляюще преуспела в мобилизации Западной Европы для войны с союзниками. Она использовала более трети экономического потенциала Западной Европы, не считая награбленной добычи и труда иностранных рабочих». В 1939 году французы тратили примерно 23 процента национального дохода на военные нужды. Немцы тратили 33 процента национального дохода завоеванной Западной Европы. Беспощадный имперский завоеватель умеет выдавливать соки. Кроме того, оккупация не требовала от немцев большого количества войск и полиции. Запуганные и покорные завоеванные народы и их руководство были вынуждены ради выживания надзирать за собой и эксплуатировать себя сами.

Гитлер полностью усвоил современную логику национальной империи. Его рейх должен был быть полностью германским. Точнее, негерманские элиты должны были продолжать управлять рядом протекторатов и сателлитов, но в славянских областях Восточной Европы, намеченных для аннексии, никакие соглашения не могли быть заключены с негерманским населением. Славянские элиты должны были быть уничтожены, а все население низведено до положения рабов. Ему отказывалось во всех правах, кроме самого начального образования. Не могло идти и речи об ассимиляции славян в расово чистое немецкое общество. Напрашиваются некоторые параллели между германским рейхом и европейскими заморскими империями, где расизм и страх перед смешанными браками был всеобщим, а образование коренного населения было делом самой последней важности. Но гитлеровский рейх воплотил в себе все худшие стороны европейских колониальных империй, превратил их в политику и довел ее до логического конца.

К концу 1950-х годов эта точка зрения в большой степени возобладала также в Британии. В это десятилетие британцы выиграли войну с коммунизмом в Малайзии. Но они прекрасно понимали, что политической предпосылкой победы явилась уверенность малайских элит и националистических лидеров в том, что за окончанием войны последует быстрое провозглашение независимости. Малкольм Макдональдс британский «вице-король» Юго-Восточной Азии, утверждал, что «если бы мы сопротивлялись темпам перемен, мы утратили бы поддержку азиатских лидеров».

Вторая мировая война уничтожила германскую и итальянскую империи. Она также существенно уменьшила японскую империю. Но японцам, тем не менее, в большой степени удалось добиться провозглашенной цели - изгнания европейского империализма из Азии, Японские победы 1941-1942 годов нанесли огромный ущерб престижу европейских империй во всей Юго-Восточной Азии. Под японским руководством туземные антиимпериалистические силы смогли организоваться и (особенно в 1945 году) обзавестись оружием. Голландцы и французы так никогда и не сумели восстановить полный контроль над Индонезией и Индокитаем.

Уже к концу 1930-х годов оказалась под вопросом способность Британии удержать Индию. Война подорвала желание и возможности англичан противиться индийской независимости, В 1945-1947 годах попытка удержать Индию могла привести к анархии и опасной радикализации индийской политики. Гораздо спокойнее было передать власть прозападным в основном элитам Индии и Пакистана, пока те еще существовали и могли обеспечивать стабильность. Попытка удержать власть даже на короткий промежуток времени требовала огромных инвестиций британских военных и экономических ресурсов, что в условиях послевоенной Британии было политически и экономически неприемлемо. Выгоды, которые Британия могла получить от этих титанических усилий, также были не бесспорны. За много лет до независимости стоимость управления Индиеи в условиях растущего давления со стороны индийских элит и националистов во многом сводила на нет экономическую, финансовую и военную привлекательность индийской империи для британцев. Взять только один пример: в 1939 году индийский налогоплательщик уже не платил ни гроша на поддержку армии, которая играла ключевую роль в сохранении британской мировой власти. Наоборот, механизация индийской армии и ее подготовка ко Второй мировой войне наряду со всеми другими заморскими операциями оплачивались теперь Лондоном, Принимая во внимание уменьшившиеся послевоенные нужды Британии, наем гурков48 из независимого Непальского королевства (чем Лондон пользуется по сей день) представляется более дешевой и политически менее опасной альтернативой. Формально отказавшись от империи, британцы, без сомнения, питали иллюзии, что их влияние можно будет долго сохранять неформальными методами. Но как бы то ни было, решение отказаться от не окупающей себя империи сначала в Индии, а потом, к 1960 году, почти повсеместно в Азии и Африке было совершенно верным.

Малкольм Джон Макдональд (1901-1981) - британский политический деятель, министр по дедам доминионов, позже губернатор Британской Восточной Африки в 1963-1964 годах.

Нацистский режим и его империя были, однако, гораздо больше, чем просто империя даже в своей самой отвратительной форме. Этот режим зашел куда дальше обычных имперских расчетов могущества и выгоды. Его беспрецедентная идеология расистского и националистического тоталитаризма не могла сравниться с универсалистскими религиями или их социалистическим эквивалентом. Алогичность нацистской имперской политики выразилась в ее величайшем преступлении-уничтожении евреев. Существовали, конечно, некоторые прецеденты такого сорта. Как заметил Гитлер, османский режим вышел сухим из воды после геноцида армян. Но османская политика, хотя и жестокая по существу, имела свои геополитические и имперские задачи. Уничтожение армянского народа преследовало цель избавиться от риска отторжения части коренной турецкой территории в результате совместных усилий армянского национализма и европейской интервенции. Оно также было задумано для большей однородности Османской империи и, возможно, для ее расширения от Константинополя до Кавказа. Подобной логики нет в гитлеровском избиении евреев, которое можно объяснить не только жестокостью, но и безумием. Евреи Восточной и Центральной Европы были бы лояльными союзниками германской империи, если бы она предложила им такую возможность. Не только в Европе, но также на Ближнем Востоке поддержка евреями различных империй не знала себе равных. Перед их глазами еще стояли примеры царств Габсбургов и Гогенцоллернов, где к евреям относились гораздо лучше, чем в большей части славянских государств на востоке и юге. Как и прочие аспекты гитлеровского рейха, Холокост был продуктом современной патологии, а не традиционного имперского мышления.

Частично это было связано с тем, в каком направлении шло развитие международной экономики. Империя имеет экономический смысл в зонах протекционизма и закрытых торговых объединений. В эпоху свободной торговли, когда облегчился доступ к неевропейским товарам, рынкам и рабочей силе, империя теряла свою значимость. После 1945 года мировая экономика, в которой господствовали Соединенные Штаты, сделала свободную торговлю реальностью и в этом смысле приложила руку к делу упразднения империй. Более важным был факт, что в 1950-х и 1960-х годах самыми динамичными в экономическом смысле районами земного шара были Западная Европа; Япония и Америка, Даже чисто экономически, не говоря уже о политических выгодах, в конце пятидесятых годов имело гораздо больше смысла во вступлении в ЕЭС, чем в поддержании заморской империи и прямом контроле над ее товарами. Получалось, что успех в деле сохранения империи сулил метрополии гораздо больше проблем и неприятностей, чем неудача.

Гурки - название группы народностей в Непале, отличающихся своей воинственностью.

Как заметил американский обозреватель в середине пятидесятых годов, «термин "колония" стал немодным, ему на смену пришли обозначения типа "заморские владения Франции" или "заморские владения Португалии"». Впрочем, логика «заморской Франции», или «Algerie francaise вероятнее всего, подразумевала интеграцию в будущем бывших колоний в государство-метрополию. Что, принимая во внимание небелую иммиграцию или небелое влияния на выборную политику метрополии, было бы полностью неприемлемо как для Франции, так и для большинства европейских метрополий.

Algerie francaise (франц.) - французский Алжир.

Болезненный и значительный сам по себе, конец империи был только частью более масштабной и величественной драмы холодной войны. Независимо от того, можно ли считать США или Советский Союз империями, их конфликт был подлинно имперским. Впервые две великие державы оказались втянуты в соперничество, которое охватывало весь земной шар и было одновременно военным, экономическим и идеологическим. Американский либерализм и советский социализм были родственными идеологиями. Обе уходили корнями в европейское Просвещение восемнадцатого века и британскую политическую экономию девятнадцатого века. Обе опирались на то, что история человечества была и остается историей прогресса. Обе полагали, что счастье и благоденствие человечества может быть достигнуто благодаря развитию науки, покорению природы и увеличению благосостояния. Но в этих идеологиях и их практическом применении, в исторических культурах и обществах, где их культивировали, существовало достаточно различий, чтобы рассматривать холодную войну как конфликт цивилизаций.

К счастью, у обеих сторон не нашлось нового Гитлера, который мог бы придумать тактику или технологию реальной победы в ядерной войне - победы не слишком дорого стоящей и, следовательно, «рациональной». И хотя балансирование на грани войны, неверные расчеты и случайности вполне могли привести к катастрофе, этого, к счастью, не произошло. Если исключить вероятность крупного военного конфликта, шансы Запада выиграть холодную войну были несравнимо больше. Ресурсы США безоговорочно превосходили ресурсы Советского Союза. Кроме того, их экономическая мощь была большим подспорьем в привлечении союзников, в поощрении сателлитов и в создании иллюзии «хорошей жизни», имевшей большую привлекательность за границей и дома. Помимо Северной Америки традиционно и потенциально богатейшими регионами мира были Западная Европа и Япония. Обе находились в американской послевоенной сфере влияния. Поставленные перед выбором между Советским Союзом и Соединенными Штатами, их элиты всегда тяготели к последним. В некоторых из этих стран хаос послевоенной разрухи делал порой не всегда однозначной позицию массового электората. Но у американцев хватило ума, желания и ресурсов, чтобы субсидировать быстрое экономическое восстановление этих регионов, а природный динамизм их населения, образованность и профессиональные навыки довершили дело. Как только было достигнуто экономическое восстановление, электораты Западной Европы и Японии уже не помышляли о советской модели.

Объединенные ресурсы Северной Америки, Западной Европы и Японии были неисчерпаемыми. Положительным фактором стало и то, что, хотя Соединенные Штаты являлись недвусмысленным и безоговорочным лидером «западной» коалиции их союзники верили, что выигрывают от этого альянса и что имеют некоторое влияние на его политику. Возникновение НАТО и американских обязательств перед европейской безопасностью в равной мере связаны с чаяниями европейцев и со стремлением американцев играть имперскую роль. По контрасту Советский Союз мог гораздо меньше предложить своим союзникам в экономическом смысле и гораздо больше тяготел (поскольку был вынужден) к принудительным методам. Его основной союзник, Китай, даже в недолгое время союзничества потенциально был сильнее и таил давнее недовольство русскими.

Существовало три варианта, при которых Запад мог проиграть холодную войну. Вариант первый: социализм доказывает свое превосходство над капитализмом в вопросе производства и распределения материальных благ, во что так верили его сторонники. Эта надежда вдохновила Никиту Хрущева на создание программы партии 1961 года. Вне Советского Союза в 1950-х и даже в 1960-х годах оставалось еще немало разумных и идеалистически настроенных людей, которым эта надежда не казалась нереальной. Она даже необязательно подразумевала убежденность в чудесном потенциале центрального планирования и государственной собственности на средства производства. В международных отношениях мощь, благосостояние и статус всегда относительны. Если бы на мировую капиталистическую систему обрушился еще один такой же кризис, как в 1930-х годах, даже вполовину менее успешный социализм выглядел бы прекрасно. Но вместо этого десятилетия после 1945 года явили беспрецедентное увеличение благосостояния основных капиталистических соперников Советского Союза.

Благосостояние и относительное единство его противников лишили Советский Союз и второй возможности победы в холодной войне. Ленинские размышления об империализме были основой советской теории природы международных отношений. Согласно этой теории война между основными капиталистическими государствами за рынки, рабочую силу и территории, пригодные для инвестирования капитала, была неизбежной. Иначе говоря, как только международный баланс сил изменится, новые хищники непременно будут воевать с ослабевшими за передел мировых ресурсов и территорий.

Эта теория отчасти подтверждалась советской историей. Успех большевистской революции в России был бы невозможен, если бы великие капиталистические державы не погрязли в войне. Если допустить, что большевики пришли бы к власти в результате революции 1905 года, последствием этого оказалась бы европейская интервенция с германской армией во главе. В мирное время Россия была слишком важна для европейских великих держав как геополитически, так и экономически, чтобы позволить ей отделиться от их сообщества, отказаться от уплаты долгов и отправиться на поиски социалистической Утопии. Объединенная интервенция великих держав, не ослабленных войной, имела бы к тому же огромное количество сторонников внутри России и неизбежно привела бы к успеху.

После эйфории 1917-1919 годов, когда казалось, что европейский капитализм вот-вот рухнет, большевики под руководством Сталина усвоили новую реальность. Они должны укрепиться в своей советской базе и ждать, пока сбудутся предсказания Ленина о развитии мировой капиталистической экономики. В 1930-х годах казалось, что к тому и идет. «Неимущие» капиталистические державы (Германия, Италия, Япония) совершили попытку потеснить соперников (Британию, Францию, Нидерланды и Соединенные Штаты), которые успели расхватать все лакомые куски. Последовавшая война сильно ослабила мировую капиталистическую систему. В 1941-1945 годах относительная мощь и международный статус Советского Союза резко выросли. Восточная Европа и Китай присоединились к социалистическому лагерю. Казалось, что остается только дождаться, когда капиталисты возобновят свои междоусобные войны. Однако после 1945 года этого не произошло. Переход мирового лидерства от Британии к Соединенным Штатам совершился мирно и, по историческим стандартам, с поразительным дружелюбием. Существование общей советской угрозы во многом способствовало этому процессу. В сравнении с предвоенными эпохами капиталистические державы под американским руководством проявляли большую солидарность и волю к сотрудничеству. Если рассматривать этот факт с позиций, знакомых марксистам, можно сказать, что наконец сбылось предсказание Карла Каутского50 о сотрудничестве между великими капиталистическими державами, что имело ужасные последствия для международной позиции Советского Союза.

Была и еще одна гипотетическая возможность победы Советского Союза в холодной войне. Оглядываясь на события 1930-х и 1940-х годов, русский генерал утверждал, что «нацистская идеология и диктаторский, автократический режим Третьего рейха оказались сильнее западных буржуазных демократий; но, столкнувшись на Востоке с похожим и, возможно, даже лучше организованным режимом, фашизм не выдержал испытания огнем.,. Демократические институты власти, какими бы привлекательными они ни были для большинства людей, не могут противостоять деспотическим диктаторским режимам в открытом вооруженном конфликте».

Но, пожалуй, настоящей проверкой демократии стал не прямой военный конфликт, а продолжительное, тонкое и частично скрытое геополитическое и идеологическое соперничество между Советским Союзом и Западом, которое преобладало в послевоенные десятилетия. В 1930-х годах британская, французская и американская демократии недостаточно эффективно реагировали на вызов, брошенный Гитлером. По самой своей природе демократия исключает для своих лидеров возможность жестокой эксплуатации и принесения в жертву людей ради имперской власти, В частности, американская конституция не была разработана в вопросах регулирования внешней силовой политики. Секреты сохранялись с трудом, исполнительная власть постоянно была занята умиротворением сенатских бонз и их ручных лобби; и прежде всего, суверен - другими словами, американский народ - мало знал о международных событиях, был во власти изоляционистских настроений, тяготел к перенесению своих домашних моральных и политических посылок на окружающий мир и был совершенно не искушен в холодных геополитических рассуждениях и тактических маневрах Гитлера, Сталина или даже таких традиционных европейских государственных деятелей, как Пальмер-стон51 или Бисмарк. События, однако, развивались таким образом, что советское руководство после 1953 года не унаследовало ни гитлеровского, ни сталинского макиавеллизма52. Его внешняя политика была уже не до такой степени коварной, а американская политика - не до такой степени демократически наивной, как это представляли себе «западные» ястребы времен холодной войны.

Каутский Карл (1854-1938) - выдающийся немецкий экономист, социалист, чех по происхождению, один из главных теоретиков ортодоксального марксизма.

Американская империя

ВОПРЕКИ МНОГИМ ОЖИДАНИЯМ, ХОЛОДНАЯ ВОЙНА не закончилась патовой ситуацией или сближением капиталистической и социалистической систем. Она также не отодвинулась на задний план из-за какой-то новой угрозы или новой конфигурации в мировой политике. Вместо того она завершилась крахом советского коммунизма и международного коммунистического движения, а также дезинтеграцией Советского Союза, Если бы СССР потерпел тяжелое военное поражение, его народы страдали бы гораздо больше, чем в 1990-х годах. Но российское государство, лишенное почти всех своих приобретений с 1650 года и грубо пониженное в международном статусе и мощи, вряд ли могло испытать худшую судьбу.

Пальмерстон Генри Джон Темпл (1784-1865) - виконт, один из наиболее выдающихся политических деятелей Великобритании премьер-министр б 1855-1858 и в 1859-1865 годах.

Макиавеллизм- политика, основанная на культе грубой силы, пренебрежении нормами морали коварстве и вероломстве. По имени итальянского политического деятеля и мыслителя Никколо Макиавелли (1469-1527).

Коллапс России сделал Соединенные Штаты единственной сверхдержавой. По многим параметрам - военным, экономическим, политическим, идеологическим и культурным - ни одна страна никогда не стояла так близко к мировому господству, как сегодняшние Соединенные Штаты. В военной области превосходство Америки в настоящее время является подавляющим, хотя не совсем ясно, как она может использовать его для достижения своих интересов. В ближайшем будущем целый ряд второстепенных и даже третьестепенных государств будет владеть ядерным, химическим или биологическим оружием и средствами его доставки* Та разница в военных ресурсах для достижения своих целей, которая существует сейчас между США и, допустим, Югославией или Ираком, будет постепенно уменьшаться. К тому же в эпоху национализма даже автоматы Калашникова и пехотные противотанковые гранаты могут дорогого стоить - особенно для страны, которая до такой степени не расположена видеть своих солдат убитыми, как Америка, Все это ограничивает пределы применения американской военной мощи в целях поддержания существующего мирового порядка, но вовсе не означает, что ею можно пренебрегать,

В экономической области ситуация также не вполне ясна. Очевидно, что экономика Соединенных Штатов - самая мощная и богатая в мире. Но в 1980-х годах относительный спад в американской технологии, продуктивности и инноваций был навязчивой идеей одного направления экономической мысли в США, представители которого предсказывали образование Pax Nipponica в двадцать первом веке, В начале этого века американская «goldilocks economy» делит планету с Японией, находящейся в состоянии глубокого спада, и Германией, inter alia, борющейся с последствиями воссоединения. Эйфория, напоминающаяся о 1920 годе, снова царит на Уолл-Стрит. Если за этим снова последует 1929 год, тогда, очевидно, предсказания о том, чьей именно экономике предстоит вести за собой человечество в двадцать первом веке, будут еще раз модифицированы. Делать такие предсказания на основе статистики экономического развития за несколько последних лет - довольно трудная штука. Аналогии с прошлым не только легче, но и часто более плодотворны.

Pax Nipponica (лат.) -японский мир.

Goldilocks economy (англ.) - экономика лютиков. Термин, используемый для описания экономики США середины и конца 1990-х годов как «не слишком горячей, не слишком холодной, а как раз такой, как надо». Некоторые экономисты полагают это состояние оптимальным,

Inter alia (лат.) - здесь: в числе прочих.

По сравнению с десятилетием, следующим за Второй мировой войной, позиции Соединенных Штатов выглядят сегодня несколько более сильными в военной области (нет советского соперника и нет недавно им «потерянного» Китая) и несколько менее сильными - в экономической, Что, разумеется, оказывает влияние на их политику в отношении России. Большую часть первой половины двадцатого века Соединенные Штаты были изоляционистами в политике и протекционистами и ортодоксами в экономике. «Но к 1947 году американцы начали осознавать не только экономическую слабость Европы, но и растущую угрозу советской экспансии... Вследствие этого Соединенные Штаты перестали настаивать на конвертируемости валют, ослабили давление на Голландию, Францию и Британию в вопросе деколонизации и демонтажа колониальных торговых предпочтений, способствовали европейской интеграции и приняли дискриминацию доллара».

В эту эпоху Соединенные Штаты имели огромное экономическое преимущество перед всеми другими странами и могли позволить себе проявить щедрость. К тому же они опасались коммунизма, поэтому у них был стимул для щедрости. Ни одна из частей этого уравнения не соответствует сегодняшней действительности. Краткосрочные экономические интересы и либеральная экономическая идеология США (или Европейского союза) принимают во внимание нужды посткоммунистических стран в гораздо меньшей степени, чем это было в случае с послевоенной Европой или Японией. А объектом повышенного внимания современной России должно стать возникновение значительной геополитической угрозы со стороны Китая в Восточной и Юго-Восточной Азии или реальная исламская угроза западным интересам, которая может привести к свержению прозападных режимов в центрах ближневосточной нефтяной экономики, В последнем случае цена русской нефти и газа стремительно возрастет, и важность России для Запада придаст ей больший вес в Вашингтоне и Брюсселе.

Экономическое и политическое могущество тесно связаны друг с другом. К значительной выгоде Америки доллар является мировой резервной валютой. Институты, которые до определенной степени регулируют мировую экономику, -прежде всего МВФ и Банк всемирного развития - были в основном созданы Соединенными Штатами, и до сих пор Америка доминирует в них. Они обладают достаточным влиянием, чтобы поощрять страны, управляющие своей экономикой согласно западным либеральным принципам, и наказывать страны, которые этого не делают. То же самое относится к международным капиталистическим рынкам, где американские банки являются крупнейшими игроками. Правительственная же система США весьма несовершенна в качестве механизма большой политики. Но даже при этом по европейским стандартам - по сравнению с Брюсселем и правительствами европейских стран - она представляется чудом эффективности и организованности. К тому же большой политический вес придает США военная зависимость от них Европы и Японии.

Господство демократических идей в политике и либеральных капиталистических идей в экономике является очень важным фактором американского господства на планете. Несмотря на то что в настоящее время принуждать народы к чему-либо стало гораздо труднее, чем раньше, обращение этих народов в свою систему ценностей представляется все более важным в мире, где народы, государства и экономики стали более независимыми, чем в былые времена. Над Фрэнсисом Фукуямой много смеялись, когда он предсказывал конец истории, но он, несомненно, был прав, когда подчеркивал полное отсутствие крупных идеологических соперников американскому либерализму после поражения фашизма и коммунизма. Сегодня, даже при наихудшем (и маловероятном) варианте развития событий - если мировые финансы и торговля повторят сценарий 1930-х годов, - уже не будет ни коммунистической России, ни фашистских Италии и Германии, ожидающих возможности погреть руки на кризисе либерализма, вооруженных новыми универсальными идеологиями, пользующихся действительным доверием и поддержкой населения и уже образовавших две великие державы до начала кризиса.

Фукуяма Фрэнсис - современный американский ученый и аналитик, бывший заместитель директора Штаба планирования политики при Государственном департаменте США. Автор многочисленных работ по политологии.

Связь между американской идеологической и культурной властью очевидна. Как утверждал Збигнев Бжезинский", американская индустрия развлечений распространяет американские ценности по всему миру в популярной и доступной форме, CNN5B отражает американскую точку зрения на отбор и интерпретацию событий, которые заслуживают права считаться новостями. Американский язык не только имеет свои собственные встроенные особенности и предпосылки, но в качестве языка международного общения привлекает потенциальные элиты всех обществ в американские университеты, где они усваивают американские ценности. Соединенные Штаты выходят и к Атлантическому, и к Тихому океанам, их население состоит из эмигрантов, приехавших со всего света, и их идентичность строится на основе идей и ценностей, имеющих всеобщую привлекательность, а вовсе не на этнической принадлежности. По всем этим причинам, а также по причине их завидного благосостояния и мощи, Соединенные Штаты, по словам Тойнби, являются универсальным государством сегодняшней цивилизации.

Бжезинский Збигнев (р+ 1928) - американский социолог, государственный деятель, в 1977-1981 годах помощник президента Дж. Картера по национальной безопасности. Бжезинский выступал с резкой критикой коммунизма. Основной разработчик политики в области прав человека. Одни из наиболее известных американских телекомпаний.

Впрочем, сами американцы, включая наиболее выдающихся профессоров истории международных отношений, придерживаются различных мнений по поводу культурного значения своей страны. По контрасту с Бжезинским, профессор Сэмюэл Хантингтон, из Гарварда является современным американским эквивалентом Освальда Шпенглера60 или Арнольда Тойнби, хотя в сравнении с ними его можно еще назвать оптимистом. Культурный пессимизм вообще враждебен американским традициям, кроме того, ни один американец не имел пока таких причин для пессимизма, как англичанин или немец двадцатого века. Между тем, подобно Шпенглеру и Тойнби, Хантингтон представляет общество и цивилизацию, чье влияние он ощущает как уменьшающееся. В его представлении американское воздействие не глубоко и ограничивается элитами, чья легитимность в их собственных цивилизациях ограничена. Технология и даже капитализм не обязательно должны воплощаться в американских ценностях и культуре. Например, Интернет - это чистая техника, которая в равной степени может быть использована как против Запада, так и за него. Приоритеты американской мечты вызывают испуг у одних цивилизаций и раздражают другие, для которых они остаются недоступными.

Хантингтон Сэмюэль (р. 1927) - видный американский политолог, специализирующийся в сферах сравнительных исследований, теорий цивилизаций и политического развития; эксперт по внешнеполитической стратегии и национальной безопасности США. Шпенглер Освальд Ц 880-1936) - немецкий философ-идеал ист. Приобрел невероятную популярность после сенсационного успеха его главного труда «Закат Европы».

Принимая во внимание тему этой книги, интересным представляется вопрос, до какой степени американское могущество является имперским, другими словами, до какой степени его создание и применение было аналогичным великим империям прошлого. В отношении внутренней политики Соединенные Штаты однозначно не являются империей, Американский президент не управляет обширными завоеванными территориями без согласия их населения. Отчасти это происходит оттого, что коренное население Северной Америки было ассимилировано или в отдельных случаях истреблено. Не только в Америке, но практически везде происхождение сегодняшних демократических государств может оказаться более жестоким и кровавым, чем происхождение империй- Что, впрочем, не отменяет того факта, что современные Соединенные Штаты являются демократическим национальным государством, а не империей.

Интересным является то, что это государство с очень смешанным этническим происхождением сталкивается со всеми проблемами современного мультикультурализма. Культурные сообщества защищают свою идентичность и требуют для себя определенной автономии, чтобы сделать эту защиту эффективной. Государство становится менее однородным, а его требование эксклюзивной лояльности граждан - менее легитимным и менее реалистичным. Начинаются поиски здравого смысла в политическом значении гражданства, превосходящем этнические, расовые и культурные идентичности. Проведение согласованной и эффективной внешней политики для демократической сверхдержавы становится трудным, как никогда раньше, Мультикультурное государство не является империей и не сталкивается со всеми проблемами империи. К примеру, живущие в США негры и даже латиноамериканцы не имеют очерченной территориальной базы, и маловероятно, что они захотят отделиться от Америки, Но с некоторыми ключевыми проблемами современных империй мультикультурной сверхдержаве все-таки приходится иметь дело. Более того, национальное государство - это не только возмездие империи, но и основа современных понятий о государственности и международном правопорядке. По мере ослабления национального государства растет вероятность того, что в двадцать первом веке сформируются и будут преобладать какие-то иные модели государства. Что, впрочем, вовсе не означает, что одна из этих моделей будет имперской.

Что касается международной роли Соединенных Штатов, то она также не так велика, как роли империй. И, как и в случае с американскими внутренними делами, не быть империей - вовсе не обязательно и не всегда значит нести на себе печать добродетели. Трудно представить, что западное сообщество, серьезно относящееся к своей обязанности добиться соблюдения прав человека (как гражданских, так и экономических) во всем остальном мире, могло бы быть более империалистическим и более добродетельным. Безразличие может здесь обойтись куда дороже, чем в случае империи.

Как это определяет профессор Файнер, империя «всегда подразумевает насилие». Император не просто руководит своими подданными, и его легитимность совершенно очевидно не базируется на их согласии. Он всегда имеет право отдавать приказания и там, где это действительно важно для него, обычно обладает средствами подкрепить силой свои указы. Модель отношений Америки с НАТО и странами «Большой семерки» абсолютно иная. Равно как и МВФ или Банк всемирного развития не являются империалистическими институтами, хотя, без сомнения, они рассматриваются как таковые слабыми и бедными странами, прибегающими к их помощи. Мы не живем в эпоху лорда Пальмерстона и командора Перри, Государства, выбравшие для себя экономическую автаркию и изоляцию, сегодня могут не опасаться, что их порты будут насильно разблокированы западными канонерками, и ни один находящийся в здравом уме американец не думает, что территориальная экспансия увеличит благосостояние и безопасность его страны. Ключевым здесь является тот факт, что автаркия, по сути дела, гарантирует путь к обнищанию, в то время как участие в мировой капиталистической экономике представляется единственной дорогой к процветанию. Однако те, кто присоединился к мировой капиталистической системе, должны жить по ее правилам. Разумеется, эти правила были созданы для защиты интересов тех богатых стран, которые являются основателями этой системы и которые доминируют в институтах, контролирующих их соблюдение. Но и эти страны-основатели сами до известной степени подчинены мировым экономическим силам - таким как денежные рынки, - которые не поддаются контролю даже из Вашингтона,

Командор Перри в 1852 году был назначен начальником экспедиции США, направленной в Японию в целях «открытия» последней для торговли с иностранцами. 8 июля 1853 года Перри прибыл в залив Йед-до (ныне Токийский залив), сообщив японскому правительству, что он вскоре вернется снова для заключения договора. В 1854 году Перри действительно вернулся во главе 10 военных кораблей, и 31 марта того же года был подписан американо-японский договор об открытии для торговли портов Симодя и Хакодатэ и о праве наибольшего благоприятствования для Америки,

Употребляемый в ряде ключевых районов земного шара термин «мировая империя» сильно преувеличивает реальную силу Америки, Ни один император в реальности никогда не обладал безграничной властью, но даже самый скромный из них предпочел бы остановить того из своих вассалов, кто вооружился бы настолько, чтобы бросить вызов воле своего патрона. Однако Соединенные Штаты, кажется, не в состоянии остановить распространение оружия массового поражения или баллистических ракет. Они также не способны насадить имперский мир даже на Ближнем Востоке, который считается архиважным для их интересов. Значение прямого политического контроля над территорией и населением подтверждается сравнением между послевоенными Японией и Германией, с одной стороны, где реконструкция по либеральной и демократической линии подкреплялась американской военной оккупацией, и, с другой стороны, попытками МВФ и Соединенных Штатов поощрить создание капиталистической экономики и либеральных правительств на территории бывшего Советского Союза через посредничество политически независимой местной олигархии.

Насколько стабильным и длительным обещает быть современное мироустройств о, «Американский век»? Принимая во внимание скорость, с которой новые технологии трансформируют все аспекты человеческого существования, делать предсказания такого рода сейчас еще сложнее, чем это было раньше. Технологии, однако, не в состоянии пока изменить тот факт, что жизнь человека очень коротка и сам он уподоблен песчинке в космосе: они лишь дискредитируют старые религии, которые умели доходчиво и удобоваримо преподнести это соотношение. И именно в этом можно увидеть потенциально слабое место западной цивилизации,

В более приземленном смысле долгосрочной стабильности современного мирового порядка может угрожать сочетание западной идеологии с растущими экологическими проблемами. Экологические сложности вполне могут привести к тому, что основная масса человечества никогда не сможет жить так же хорошо, как живут люди на Западе. Между тем телевидение доносит картины этой жизни даже до пораженных нищетой африканских деревень. Западное влияние подрывает устои веры, традиционно поддерживающей неравенство и покорность. Официальные ценности и идеология государств, доминирующих в мире, являются демократическими и уравнительными, но сегодняшний мир фактически более дифференцирован, чем в 1500 году. Никогда еще политическая идеология и реальность не были столь несовместимыми. Трудно представить себе, что это не оказывает влияния на международную политическую стабильность.

В каком-то смысле современная мировая политика имеет что-то общее с политической жизнью наиболее развитых стран Европы в 1850-х годах. Активная часть общества включала избирателей из высшего и среднего класса, которые имели относительно высокий уровень образования и принимали значительное участие в жизни государства, тогда как основная часть сообщества была лишена гражданских прав (прежде всего избирательных).

Переход от такого политического строя к массовой демократии зависел во многом от создания необходимого количества благ, которые одновременно могли бы удовлетворить неимущих и уверить имущих, что их насущные интересы не находятся под угрозой. Это также зависело от создания политических институтов и ценностей, которые позволили бы конфликтам решаться при помощи переговоров и компромиссов, что становится гораздо проще, когда государство, заботящееся об этнических и культурных аспектах, является относительно однородным. Совершенно очевидно, что такой переход в мировом масштабе не может быть совершен быстро или без насилия, если он вообще возможен. И до тех пор, пока такой переход не произошел, преждевременно говорить о стабильном американском мировом порядке или глубоком проникновении в массы американских ценностей.

Империя в Европе и Азии

В СОВРЕМЕННОМ МИРЕ АМЕРИКАНСКАЯ МОЩЬ намного превосходит мощь любого другого государства. Соответственно с определениями и собственными вкусами можно называть Америку империей или не делать этого: однако так нельзя назвать ни одно другое сегодняшнее государство, если руководствоваться определением фундаментальной составляющей империи, а именно могуществом. Кроме того, в современном мире нет больше государств, подобных Османской империи образца 1900 года, другими словами, старых империй, находящихся в стадии упадка, но еще цепляющихся за жизнь. То, что мы сейчас имеем в третьем мире, это ряд огромных многонациональных государств, которые в этом смысле очень ашьно напоминают империи. Нелишним кажется уделить этим государствам некоторое внимание, ибо их существование и кажущаяся жизнеспособность ставят под вопрос современные западные теории о громадной и почти всепобеждающей силе этнического национализма. Эти теории набрали силу после распада Советского Союза и растущих сложностей с этническими меньшинствами в Британии, Франции и Испании - в старейших и кажущихся наиболее стабильными национальных государствах Западной Европы.

Примеры успешно сохраняющих свою многонациональность Индии или Индонезии приводят нас к естественному заключению, что азиатская культура и политические традиции позволяют огромным многонациональным государствам выживать с большей легкостью, чем на Западе. С другой стороны, можно возразить, что Азия - просто более отсталый континент и что схемы политического развития, уже пройденные в Европе, скоро распространятся и здесь, И исходя из того, что в Индии сегодня мы видим уже 200-миллионный средний класс, а почти каждый ребенок в современной Индонезии имеет доступ к начальному образованию, можно сделать вывод, что этого дня осталось недолго ждать, поскольку национализм в Европе девятнадцатого века начал свою деструктивную деятельность, когда народы Европы были развиты значительно меньше. Если эти рассуждения верны, тогда Азия двадцать первого века станет зоной хаоса, ее огромное население, возможно, окажется объектом таких кровавых жертвоприношений на алтарь этнического национализма, которые затмят даже европейские ужасы девятнадцатого - двадцатого столетий. Другая точка зрения, на мой взгляд более правдоподобная, состоит в том, что успех этнического национализма ни в коем случае не является неизбежным и сильно зависит от обстоятельств, И уж конечно, национализм очень по-разному понимается на разных континентах. Как в Индии, так и в Индонезии антиколониальный национализм не был этническим. Его целью было изгнание европейских правителей, переход власти к коренному населению и быстрая модернизация экономики и общества. Национализм, основанный на этнической принадлежности или на религии, был проклятием движений за независимость, поскольку позволял колониальным властям пользоваться расколом коренного населения и поскольку он непременно являлся залогом сепаратизма и хаоса после обретения независимости.

Ни Индию, ни Индонезию нельзя назвать настоящими империями. Индонезия потенциально является лидирующей страной Юго-Восточной Азии, а Индия - наиболее мощной страной Южной Азии. Ни одно из этих государств не в состоянии применить силу за пределами своего региона. Ни одно из них также не является носителем великой и потенциально универсальной идеологии или религии, которые помогли бы им претендовать на роль мировых лидеров. Однако и та и другая страна являются громадными с точки зрения территории и населения. В Индонезии живет 200 миллионов человек, в Индии - около миллиарда. С распадом Советского Союза население Индонезии стало больше, чем население любой европейской страны, а Индия вообще по своим масштабам находится в другой весовой категории. Индия и Индонезия сильно отличаются друг от друга и языком, и этническим составом, и историей. За исключением нескольких хаотических лет в 1950-х годах и нынешнего эксперимента после падения режима Сухарто Индонезия никогда не управлялась демократическими средствами. Индийский вариант более сложен. Демократия и демократический либерализм не просто были составной частью программы независимости, принятой конгрессом, они также были важнейшими элементами современной светской индийской идентичности, при помощи которых Неру и лидеры конгресса пытались преодолеть традиционные этнические и религиозные разногласия. До известной степени им это удалось. Новая Индия никогда не управлялась в традиционном имперском стиле. Переговоры, сотрудничество и подсчет голосов лежат в основе отношений Дели с различными регионами и народами Индии, Но значительные силы подавления, которыми располагает Индия, редко остаются без работы. Президентское правление, наследующее разделу 93 Указа от 1935 года старого (Британского) правительства Индии, очень часто используется для свержения неугодных ему демократических правительств штатов. Штатам, имеющим тенденцию к сепаратизму (прежде всего Кашмиру), отказано в самоопределении, и там, где необходимо, проводятся жестокие военные репрессии, чтобы удержать эти штаты в повиновении.

Сухарто (р. 1921) - президент Индонезии с 1968 года, С 1963 года командующий войсками стратегического резерва сухопутных сил, затем министр - командующий сухопутными силами. С 1966 года глава исполнительной власти.

Неру Джавахарлал (1889-1964) - премьер-министр и министр иностранных дел Республики Индии с 1947 года. Сподвижник М,К. Ганди в борьбе за национальное освобождение, один из лидеров Индийского национального конгресса.

Сегодняшнюю необъятную Индию создала внешняя имперская власть, сначала мусульманская, потом британская. Внутренние силы Индии, вероятно, никогда не смогли бы эффективно объединиться, чтобы создать и удерживать такое огромное пространство в рамках одного государства. Как и везде в третьем мире, постколониальные элиты борются за консолидацию стран, созданных внешними силами. Два азиатских гиганта, Индия и Китай, до определенной степени были объединены полукочевыми военными династиями, вторгшимися в страну с севера. Индия, однако, отличалась от Китая в том, что эти династии никогда не могли полностью контролировать весь индийский субконтинент, и региональные центры власти вскоре снова заявили о себе. Кроме того, вторгшиеся в Индию за 500 лет до британского правления военные династии были мусульманскими. Б отличие от Китая завоеватели не приняли местную религию и цивилизацию, но и не обратили большинство своих подданных в ислам. В двадцатом веке, когда религиозные и общинные идентичности стали политизированными и остро разграниченными, это обстоятельство сыграло важную роль, В эпоху массовой политики и межобщинной поляризации величественные местные государства, на поддержку которых Британия все сильнее рассчитывала в двадцатом веке, были лишены легитимности ближневосточных и малайской монархий, где правитель и подданные по крайней мере исповедовали одну веру. В конце британского правления мусульмане составляли от одной четверти до одной трети населения Индии.

Естественно, чем ближе был конец британского владычества в Индии, тем острее становились в сознании мусульманского меньшинства опасения за свое будущее в независимом государстве, управляемом индусами. Соперничающие партии подогревали эти опасения и всячески использовали укоренившиеся религиозные и общинные разногласия. В 1947-1948 годах жестокая межобщинная рознь и последующее разделение Индии привели к гибели от 500 000 до одного миллиона человек и к переходу одиннадцати миллионов беженцев через границу Индии и (Западного) Пакистана. Современный подъем индусского национализма, пользующегося в основном языком хинди и укоренившегося на севере страны, несет в себе риск дальнейшего усиления трений между различными этническими и религиозными сообществами Индии.

Ученому, занимающемуся империями, многие проблемы Индии хорошо знакомы. Страна не просто разделена по этническому признаку и языку - этнический национализм стал более мощной и опасной силой в индийской политике, чем во времена, предшествовавшие обретению независимости. Отчасти это произошло потому, что партия конгресса и ее правящая англоговорящая элита утратили большую часть авторитета, приобретенного в антиимпериалистической борьбе. Партия конгресса атрофировалась, а не признающая никаких ограничений борьба ее местных кадров за высокие кресла иногда подрывает стабильность баланса между Дели и неконгрес-сионными правительствами штатов. Демократия, грамотность и огромная привлекательность государственной службы в бед. ной стране с большой и агрессивной бюрократией обострили конфликт между этническими группами за власть и работу. Так же, как и в Европе, этнический национализм опирается преимущественно на языковые, культурные и исторические идентичности, которые эмоционально гораздо более привлекательны, чем лояльность надэтническому, бюрократическому и в данном случае в основном англоговорящему центральному государству. Штат Тамил Наду, например, по размерам и населению больше, чем большинство современных европейских государств. Существует резкий «контраст между богатейшими эмоциональными резервами и представлениями тамильского национализма, относительно ограниченным самосознанием наднационального государства». Тем не менее в современной Индии этнический национализм не обязательно является сепаратистским. В настоящее время, например, он не является таковым и в Тамил Наду. Но разновидность этнического национализма, использующаяся различными региональными элитами в их борьбе за влияние и выгоды не только у себя дома, но и в Дели, затрудняет управление Индией в целом и препятствует гармоничному проведению в жизнь далеко идущих программ индийской модернизации. Исключение составляет Кашмир, где этнический национализм иногда приобретает сепаратистский характер и пользуется сильной поддержкой соседей, напуганных индийской мощью и в некоторых случаях имеющих амбициозные замыслы расширить свои территории за ее счет.

Современная индийская политика слегка напоминает времена поздних Габсбургов. В обоих случаях внутренний национализм меньшинства фактически или потенциально связан с ирредентистами в соседних странах, что вызывает острые опасения по поводу безопасности многонационального государства. Внутренняя политика сочетает компромиссы, переговоры и попытки сотрудничества с периодическими проявлениями авторитарной государственной власти. А когда президентское правление заменяет партийное управление в индийских штатах, назначенные губернаторы, чиновники и полиция в совершенно габсбургском стиле демонстрируют желание и умение подавить беспорядки. Примерно так же развивались события, когда чешско-немецкие противоречия завели в тупик политическую ситуацию в Богемии в конце девятнадцатого века. Сочетание политической повседневности, погрязшей в мелких партийных спорах и этнических конфликтах, с поразительно высокой общеимперской элитной культурой также напоминает старую Австрию, Салман Рушди, продукт этой англоговорящей элиты, во вполне австрийском духе утверждал в 1987 году, что «Индия постоянно ставит в тупик своих критиков способностью быстро восстанавливаться и выживать, несмотря ни на что. Я не верю в балканизацию Индии... По моему мнению, эта многолетняя анархия так или иначе просуществует еще сорок лет, а потом еще сорок. Но не спрашивайте меня, каким образом».

Ирредентизм (итал, irredemtsmo, от irredento - не освобожденный, находящийся под чужим владычеством) - политическое и общественное движение в Италии в конце XIX - начале XX веков за присоединение к Италии пограничных земель с итальянским населением - Триеста, Трентино и др,

Рушди Салман (р. 1947) - индийский писатель, лауреат Букеровской премии, получивший всемирное признание за свой роман «Сатанинские стихи», вызвавший волну возмущения в мусульманском мире, Один из персонажей этой книги, Махаувд, не только «списан» с пророка Мухаммеда, ко и выставляет основателя ислама в неприглядном свете. Б феврале 1989 года духовный лидер Ирана аятолла Хомейни публично проклял роман «Сатанинские стихи» и издал фетву (религиозный вердикт), обязывающую мусульман всего мира покарать автора-нечестивца.

Конечно, есть огромные различия между католической Австрией и современной индуистской Индией. Индийская политика более демократична и гораздо более жестока, чем австрийская. Основная часть населения даже теперь остается гораздо более бедной и неразвитой, хотя эту разницу не стоит преувеличивать. В Индии нет Габсбургов, хотя нынешние члены династии Неру были бы полезней в качестве общеиндийских монархических символов, чем в качестве партийных политиков.

Индия, конечно, обладает преимуществами, которых не было у Австро-Венгрии, Использование английского языка способствует единству элиты, которого не могло быть в империи Габсбургов, разделенной между австрийскими немцами и венграми. В настоящее время в Индии есть многочисленный средний класс, который, несмотря на все этнические отличия, дорожит индийским единством, несущим ему значительные экономические выгоды. По крайней мере, в настоящий момент у Индии нет врага -великой державы - такого сильного и недружелюбного, каким была для Австро-Венгрии Россия в 1914 году, и вообще международное положение сейчас гораздо менее опасно, чем во времена соперничества великих держав в Европе, В лице индусского национального движения Индия имеет силу, способную мобилизовать гораздо большую часть населения, чем любое националистическое движение в Австро-Венгрии, хотя при этом велики шансы вызвать ярость не только мусульман и сикхов^ но и не говорящего на хинди населения дравидианского*7 юга страны. Если индийская политическая система выглядит непрочной и изъеденной конфликтами, это происходит во многом оттого, что она гибка и старается решать проблемы при помощи сделок и компромиссов. В отличие от якобинцев в Индии вполне терпимо относятся к этническим и религиозным разногласиям. В ее государственной системе нет внешней и зачастую хрупкой солидности авторитарного государства, хотя она унаследовала от британцев его остов в виде военных, бюрократических и полицейских кадров и институтов. На ее стороне инерция3 недооцененная политическая сила и особенно международная чувствительность к любым изменениям государственных границ. Но ей было бы хорошо еще иметь на своей стороне и страх. Ни один политический обозреватель в Южной Азии за последние пятьдесят лет не сможет припомнить ни одного мирного «развода» народов или «бархатной революции» в этом регионе земного шара.

Индонезия обладает еще меньшей этнической, религиозной, лингвистической или исторической легитимностью, чем Индия. В отличие от последней в ней нет многочисленного среднего класса, интересы которого были бы связаны с сохранением индонезийского государства. Она состоит из многих потенциальных государств, разграниченных этнически. «Многие общества на архипелаге отвечают классическому определению государства, обладая самостоятельными языками, культурами и историческими традициями, и некоторые из них развили националистическую деятельность, основанную на этих характеристиках». Основными центрами малайского населения и культуры являются Суматра и Малайский полуостров. Голландия правила первой, Британия - вторым, и колониальная граница до сих пор сохранилась. В доколониальные дни Индонезия никогда не была единой страной. Даже основной остров Ява был исторически разделен между внутренним и прибрежным государствами. На территории Индонезии не существовало аналога индийской империи Великих Моголов. Голландцы прибыли в Ост-Индию приблизительно в то же время, когда английская Ост-Индская компания начала торговать в Индии. Но большая часть сегодняшней Индии была под британским владычеством еще за сто лет до обретения независимости, тогда как голландское правление в большей части сегодняшней Индонезии было установлено лишь в начале двадцатого века. Так было не только на внешних островах типа Бали, но и на Северной Суматре, где исторический султанат Ачех был окончательно завоеван голландцами только в 1904 году и никогда не примирился с колониальной властью. После войны за независимость против голландцев не только Ачех, но и ряд других регионов прибегли к вооруженному восстанию против нового правительства, в котором доминировали яванцы. Страх других островов перед яванской гегемонией вполне объясним, если учесть, что примерно 60 процентов населения Индонезии живет на острове Ява, и почти половина населения страны является яванцами. В короткий период демократии между концом войны за независимость и введением авторитарного правления Сукарно, в 1957 году многие партии имели отдельные этнически-региональные или религиозные избирательные округа. Часто они пересекались друг с другом. С коллапсом авторитарного режима генерала Сухарто в 1998 году этнико-националистический сепаратизм снова поднял голову.

Сикхи (на языке хинди сикх - ученик) - последователи сикхизма. Большинство сикхов - пенджабцы по национальности. Живут преимущественно в штате Пенджаб (Индия), но отдельные их группы рассеяны по всей территории Индии, главным образом в крупных городах. Сикхи живут также в странах Юго-Восточной Азии, Африки, на о. Фиджи и в других районах. Всего в мире насчитывается около 10,4 млн. сикхов.

Дравиды - народы, населяющие главным образом Южную Индию и говорящие на дравидийских языках. К ним относятся телугу, или андхра (44 млн. чел., оценка 1967 года), тамилы (40 млн. четь, частично живут также на острове Цейлон, в Малайзии, Бирме и др. странах Юго-Восточной Азии), малаяли (19,5 млн. чел,), каннара, или каннада (21 млн. чел.}, гулу (около 1 млн. чел.).

Сукарно (1901-1970} - общественный и государственный деятель Индонезии. В 1945 году Сукарно от имени индонезийского народа провозгласил независимость и создание Республики Индонезии и стал ее первым президентом. В 1963 году сессия Временного народного консультативного конгресса (ВНКК) присвоила ему титул «великий вождь революции» и назначила его пожизненным президентом республики. После событий 30 сентября 1965 года, в результате которых к власти в стране пришла правая военная группировка, влияние Сукарно на политическую жизнь Индонезии ослабло, В марте 1966 года он был вынужден фактически передать всю полноту власти министру - командующему сухопутными силами генералу Сухарто.

Понятия индонезийской идентичности и индонезийского национализма суть рукотворные создания голландского правления в двадцатом веке* Они возникли в междувоенные годы среди узкого круга туземной элиты, которая обучалась в высших школах и колледжах, основанных голландцами или с их разрешения. Индонезийский национализм был политическим, а не этническим. Он объединял индонезийцев, определяя идентичность колонизируемого народа в противостоянии их голландским хозяевам. Как и в советском варианте, новая индонезийская идентичность была сознательно увязана с прогрессом и современностью, в то время как старые региональные и этнические идентичности определялись как часть отсталого, бедного, слабого и обскурантистского прошлого. Новая Индонезия займет свое собственное место в современном мире и станет такой страной, которой будут гордиться ее граждане. В Индонезии «с обретением независимости произошел взрыв карьерных и образовательных возможностей, которые продолжают развиваться до сих пор». Не говоря о достижении независимости и сохранении целостности страны в течение пятидесяти лет, величайшим подвигом националистов было создание прижившегося на большей части территории литературного и разговорного языка, основанного не на яванском, а на малайском диалекте. В 1971 году этим языком владело 40,8 процента населения, а к 1980 году - 61,4 процента. Создание Bahasa Indonesia (то есть современного индонезийского языка) является «одним из величайших успехов культурной интеграции как среди этнических групп, так и между элитой и массами в третьем мире».

В двадцатом веке британское владычество над Индией допускало гораздо большие возможности для конституционного национализма и выборной политики, чем голландская Ост-Индия. Партия конгресса была вынуждена мобилизовать массовую поддержку избирателей, чтобы вытеснить британцев из Индии, и это потребовало десятилетий полудемократической политики. Голландское правление было сброшено в войне за независимость. Эта воина пробудила национальную гордость и мифологию, не говоря уже об армии, твердо намеренной сохранить единство Индонезии. Однако ни война, ни предшествовавшая ей колониальная эпоха не подготовили почву для парламентской демократии. Острый конфликт идеологий, партий и интересов в начале 1960-х годов был решен установлением военной диктатуры и уничтожением 500 000 или больше граждан, большая часть из которых были коммунистами. Режим Сухарто впоследствии пытался сделать легитимным свое правление при помощи антикоммунизма, стабильности и огромного экономического скачка, который произошел в 1970-х и 1980-х годах. Но сильнейшая коррупция, экономический кризис и последовавшее вскоре падение Сухарто создали угрозу не только режиму, но и самому индонезийскому государству.

Тем не менее до 1999 года многие западные эксперты были убеждены в том, что поддержка сепаратизма в Индонезии распространена не так широко, как можно было ожидать по европейским выкладкам. Предполагая демократическую свободу выбора, они надеялись на большую вероятность отделения Восточного Тимора и реальную возможность того, что Ириан-Джайа последует тем же путем. Однако ни одна из этих провинций не является типичной для Индонезии, поскольку Восточный Тимор никогда не принадлежал голландской Ост-Индии и был приобретен только в 1975 году, в то время как голландское правление в Ириан-Джайа продолжалось до 1963 года. Несколько меньшая, но все равно реальная возможность отделения рассматривалась также в отношении султаната Ачех. «Кроме этих трех регионов, сепаратизм, кажется, не стоит на повестке дня. Узы индонезийского национализма, укоренившиеся в годы революции и борьбы за независимость, представляются вполне надежными, особенно когда речь идет об элите и постоянно увеличивающемся числе образованных граждан. Во многом этому способствует совместное обучение, распространение Bahasa Indonesia и вся индонезийская культура, чьи ценности этот язык выражает и формирует, а также расширяющаяся сеть разнообразных политико-экономических институтов».

Однако события 1999 года наложили отпечаток сомнения на эти оптимистические прогнозы и сделали возможным повторение Индонезией судьбы Советского Союза. Провал, хотя, может быть, и временный, попыток стратегии Сухарто модернизировать индонезийскую экономику и общество мог поставить вне закона не только режим и правящую клику, но и само индонезийское государство. Поскольку это государство до известной степени все еще обязано своим существованием армии, ослабление последней подвергает опасности саму государственность Индонезии. К огорчению индонезийских генералов, после окончания холодной войны международный климат стал менее дружелюбен по отношению к странам, которые поддерживают свое единство при помощи силы, особенно если эти страны просят Запад о финансовой поддержке. Сравнивая Индонезию с Советским Союзом, можно сказать с уверенностью, что в результате дезинтеграции Индонезии было бы пролито гораздо больше крови, чем при распаде Советского Союза.

Когда о Евросоюзе говорят как об империи, это зачастую вызывает недовольство и даже беспокойство, особенно если «империя» переводится на немецкий язык как Reich. Взгляд на Евросоюз как на новый инструмент господства Германии в Европе в особенности силен в Англии, хотя ни в коем случае не ограничивается этой страной. Размеры, экономический вес и географическое положение Германии делают возможным ее преобладание внутри любой европейской конфигурации и, следовательно, внутри Евросоюза тоже. Основные законы европейской геополитики сработали еще раз в конце двадцатого века. Германия и Россия оставались потенциально наиболее мощными государствами континента. Когда одна испытывала спад, другая возвышалась. Поражение и дезинтеграция России в Брест-Литовске дали Германии лучший за весь двадцатый век шанс захватить господствующее положение на континенте* Советская победа в 1945 году и разделение Германии привели к установлению советской империи в Восточной и Центральной Европе. Коллапс советской власти привел к объединению Германии, ее преобладанию на континенте и появлению «ничьей» земли на большей части Восточной и Центральной Европы, Отсутствие империи в этом регионе - одна из причин разрушительного и затянувшегося конфликта на Балканах,

Таким образом, события 1985-1991 годов снова поставили некоторые из главных вопросов современной европейской истории. Как использовать силу Германии на благо и процветание европейского мира? Как обеспечить стабильность в Восточной и Центральной Европе - в регионе, протянувшемся от Сараево до Данцига, в регионе, где начались две мировые войны? В течение 45 лет Германия была разделена, Восточная и Центральная Европа вела себя смирно под советским правлением, а американцы взяли на себя заботу отвечать на брошенные Западу военные и геополитические вызовы. Коллапс Советского Союза радикально изменил эту ситуацию, сняв основания для американского военного присутствия в Европе.

Потенциально Евросоюз предлагает решения для некоторых из этих новых и старых проблем. Если Европа на самом деле собирается стать оплотом порядка и стабильности в мире, она может сделать это, только мобилизовав силы Германии под европейским флагом. Традиционная тактика баланса сил в Европе на уровне национальных государств не имеет смысла и является пустой тратой континентальных ресурсов и потенциала. Современная Федеративная Республика Германия на самом деле очень сильно отличается от имперского рейха Вильгельма и так далека от нацистской империи, как это только возможно. В Европе, до сих пор находящейся в тени американской гегемонии, такая тактика баланса сил является вдвойне глупой. Но внутри Евросоюза может найтись потенциал для эффективного использования силы Германии, с одной стороны, и для ее обуздания - с другой. Это относится к ситуации, когда французы хотят в Евросоюз отчасти потому, что исторически боятся немцев, а немцы - по крайней мере поколение Гельмута Коля - хотят в Евросоюз, потому что исторически боятся сами себя и своей силы.

Коль Гельмут (р- 1930) - современный германский политический деятель, канцлер Федеративной Республики Германии (с 1983 года) и объединенной Германии (1995-1998),

Глава, начавшаяся с истории империи в Восточной и Западной Евразии, может быть изящно и коротко завершена обзором сегодняшних особенностей империи в этих регионах. На первый взгляд, последствия имперской власти имеют меньшую важность в Европе и Китае, чем на бывшем советском пространстве, на бывшем османском Ближнем Востоке или бывшей британской Южной Азии. Однако в широкой исторической перспективе это не так. В каком-то смысле европейцы и китайцы столкнулись с одной и той же проблемой, но подступают к ее решению с диаметрально противоположных направлений., учитывая господство имперской традиции в Китае и ее отсутствие в Западной Европе, В китайском варианте проблема заключается в том, как создать государство континентальных размеров, не забывая попутно о региональных инициативах и частном предпринимательстве, которые имперские нужды и идеология традиционно зажимали. В европейском варианте это попытка создать континентальное государство ради достижения задач, непосильных национальным государствам, и в то же время не нарушить традиции национального суверенитета и демократического самоуправления этих государств.

В Китае наиболее очевидное наследие империи представляют Тибет и Ксиньянк Неханьские меньшинства могут составлять только шесть процентов населения Китая, но они господствуют на половине китайской территории, где сосредоточены основные запасы сырья и источники энергии. Но наследие империи живо и в ханьских регионах. Империя всегда испытывала сложности с быстро развивающимися периферийными районами, и, как правило, централизованный бюрократический имперский режим всегда стремился располагать их подальше от своего центра. Но потеря контроля над региональными элитами и налогами может привести к серьезным конфликтам, когда центр попытается восстановить свои позиции. Та же проблема, к примеру, возникла в обеих Америках (британской и испанской) в восемнадцатом веке. Попытки Горбачева вновь утвердиться в Средней Азии в конце советской эпохи путем массированной антикоррупционной атаки и контроля над местными элитами и доходами, которые Брежнев упустил из рук, вызвали острые трения. Это отчасти напоминает отношения Пекина с южными прибрежными регионами (Бейджинг), которые отделены от столицы не только экономически, но и до известных пределов культурой, языком и историей. Тем не менее похоже, что сегодня Китай сумел достичь того, что большинство империй девятнадцатого века рассматривали как свою главнейшую задачу. Он смог консолидировать национальную идентичность и приверженность национальному единству и объединить вокруг этой идеи подавляющее большинство населения, 94 процента которого считают себя китайцами Хань. Можно представить себе серьезные конфликты вокруг децентрализации и федерализма в центре Китая, можно представить себе даже его временную дезинтеграцию, как это было в военно-феодальную этику. Но смысл национальной идентичности среди китайцев Хань в настоящее время кажется настолько глубоко укоренившимся, что вряд ли допустит долгосрочное разделение Китая на ряд отдельных государств (Тайвань стоит отдельно в этом вопросе). Переход от старой имперской концепции «один центр под небом» к современному национализму представляется завершенным. В результате этого крайне успешного перехода от империи к национальному государству Китай стал естественным будущим гегемоном в Восточной и Юго-Восточной Азии.

Европейский вариант несколько сложнее. С одной стороны, проект Евросоюза и его проблемы - в высшей степени имперские. Континентальные размеры и ресурсы по-прежнему представляют огромную важность для государства, которое предполагает оставаться великой державой и иметь решающий голос в международных делах, а это (по крайней мере в аспекте экономики) является частью raison d'etre Евросоюза. В этом ощущается едва заметный душок автаркии^ защищенного имперского экономического пространства, который может стать гораздо сильнее, если в мировой экономике повторится катастрофа 1930-х годов или если резко вырастет нежелание европейцев терпеть последствия безудержной экономической глобализации. Как и перед империями, существовавшими в 1900 году, перед объединенной Европой стоит основная дилемма примирения континентальных размеров, необходимых для внешнего могущества, с единством и легитимностью такого государства в глазах его многонациональных граждан.

В общемировом контексте образования Евросоюза всегда присутствовало стремление обеспечить Европе весомый голос в решении ключевых международных вопросов, которые могут влиять на судьбу этого континента. Евросоюз уже добился этого во всем, что касается международной торговли. Если евро окажется успешным, он ослабит монополию доллара как резервной международной валюты. Если экологические проблемы станут критичными, голос объединенной Европы будет гораздо весомее, чем голоса ряда маленьких независимых государств, и она вполне сможет проводить выгодную ей политику, отличающуюся от политики Вашингтона. Возможна также самостоятельная позиция в вопросе об оказании помощи неимущим странам.

Однако мечтать о мировой роли не приходится до тех пор, пока европейские страны не в состоянии взять на себя лидирующую роль в установлении мира и стабильности в своем собственном доме. Беженцы с Балкан будут прибывать не в Центральную Америку, а в Евросоюз. И с последствиями экономического коллапса бывшего коммунистического блока тоже придется разбираться самим. Абсурдно предположение, что богатый Евросоюз должен ожидать, что США возьмут на себя главную роль гаранта стабильности в регионе. В конце концов, даже не так важно, какое количество европейских войск будет участвовать наравне с американцами в мировых кризисах, скажем, в Корее или Кувейте, Первым шагом к получению прочных позиций в международной политике будет желание принять на себя реальную ответственность и платить реальную цену за политическую нестабильность от балтийских республик -через Украину - до Албании и стран Магриба. Эта задача потребует гораздо более координированной внешней политики и эффективных профессиональных вооруженных сил. Их применению, кроме того, должно соответствовать более точное понимание общей цели, чем это происходит сейчас.

Разумеется, эта дилемма в начале двадцать первого века не стоит так остро, как сто лет назад. Многообразие культур, интересы потребителей и возрождение некоторых исторических регионов континента сделали кое-что для уменьшения влияния национальных идей на представления и лояльность обывателя, В противоположность империям, существовавшим в 1900 году, объединенная Европа не требует той легитимности, которая могла бы заставить миллионы рекрутированных солдат проявлять лояльность своему государству в годы тотальной войны. В настоящий момент ключевым аспектом могущества является экономика, а военная мощь - только побочным. Кроме того, армии призывников уже не так актуальны в странах первого мира, У них не хватает времени овладеть современными военными технологиями, Ценности, которые они приносят с собой в армию из европейского потребительского общества, являются антитезисом традиционных военных добродетелей, часто требующихся непосредственно в боевых действиях. Призывники сегодня практически бесполезны, если речь не идет о защите территории государства и самого его существования. Кажется, современные технологии, политика и культура - по крайней мере в странах первого мира - объединились, чтобы восстановить превосходство профессиональной армии, которая была более надежным оплотом империй, чем просто вооруженное мужское население.

Ради соблюдения правил Европейского центрального банка или Евро комиссии не требуется идти на смерть в окопах. Тем не менее принятие стран Восточной и Центральной Европы в Евросоюз и консолидация экономического и валютного пространства требуют создания более мощных и эффективных федеральных политических институтов. В сегодняшней Европе они не могут функционировать без определенного согласия и поддержки населения. Проблемы империи не исчезли - они только приглушены.

Балканские события одновременно предостерегают и стимулируют. Если европейцы в конце концов стали прикладывать значительные, по своим понятиям, военные и политические усилия для урегулирования кризиса в Косово, это произошло отчасти потому, что они чувствуют: то, что допустимо где-то еще в мире, недопустимо на их континенте. В этом чувстве есть одновременно и самодовольное ощущение собственного превосходства, и значительная личная заинтересованность - два пункта, которые обычно представляют собой важнейшие ингредиенты в создании любой формы политического сообщества. Только опираясь на них, можно построить такое сообщество, Евросоюз не является, никогда не сможет и никогда не должен стать империей. Он может стать оригинальным вариантом рейха - не Третьего рейха, память о котором навязчиво преследует врагов объединенной Европы, а старого рейха, исчезнувшего в 1806 году. Тот рейх, подобно Евросоюзу, был политическим сообществом совершенно sui generis, состоящим из соотносящихся друг с другом юрисдикции и суверенитетов. Но даже в свои последние столетия он сохранил значительное культурное и этническое единство, ряд весьма эффективных юридических и консультативных институтов и способность мобилизовать ресурсы против внешних угроз. Несмотря на муки, причиняемые словом «рейх» английскому воображению, в действительности гораздо более комфортно и более реалистично думать о Европе, построенной на модернизированной основе этой весьма специфической имперской традиции, чем о панъевропейской государственности в современном конвенциональном смысле.

Sui generis (лат.) - здесь: стоящий особняком,

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ИМПЕРИИ

Глава 3. Британская империя

Формы имперского правления

ИМПЕРИИ ПО ОПРЕДЕЛЕНИЮ ВЕЛИКИ и разнообразны. Их несхожесть затрудняет обобщения, касающиеся только одной из них. Но британцы правили самой большой и пестрой из всех остальных империй, существовавших в мире когда бы то ни было. Она протянулась через все мировые климатические зоны, через все населенные континенты и охватывала все основные мировые религии и цивилизации. Она включала в себя богатейшие страны мира, беднейшие страны и те, что находились посередине.

Британская империя была разной не только в разных регионах, но и в разные времена. По имперским стандартам она не была чересчур долговечной. Меньше чем четыре столетия разделяют основание первых английских колоний в Америке от кончины империи. По контрасту Византия просуществовала тысячу лет, а фактически - много дольше, если рассматривать ее только как продолжение Римской imperium. Но за последние четыреста лет мир изменился с поразительной скоростью, Ментальность, ожидания и идеологии поразительно повзрослели со времен эпохи Тюдоров.

Тюдоры - королевская династия в Англии (1485-1603). Сменила династию Йорков. Власть Тюдоров носила абсолютистский характер; парламент был послушным орудием короны. Однако уже в последние годы правления Елизаветы началась борьба парламента, становившегося по мере развития капиталистических отношений рупором буржуазной оппозиции, против королевского абсолютизма.

Индустриальная революция изменила экономику, армию и коммуникации. Никакой народ не мог остаться в стороне от этих изменений, а тем более британцы, находившиеся в авангарде человечества. Их империя не могла не подвергнуться громадным изменениям в ответ на изменения как в окружающем мире, так и в собственной британской политической системе, экономике, культуре и ценностях.

По большей части имперских стандартов Британская империя была в высшей степени децентрализована и гетерогенна в своей системе управления. Она никогда не имела единого свода законов и централизованного администрирования. Имперским центром всегда было и остается Английское королевство. Его ресурсы были оплотом империи, его столица была столицей империи. Однако к 1900 году все гэльские области Британских островов влились в единое унитарное британское государство. Совершенно противоположный путь развития прошли заморские белые колонии, которые к 1900 году уже однозначно не являлись частью Соединенного Королевства. Подобно Британии, эти белые колонии были парламентскими демократиями. В отличие от нее некоторые из них были федерациями.

В полную противоположность Британии ее крупнейшее небелое владение, Индия, было авторитарным, централизованным и бюрократическим государством, у которого в конституционном смысле было гораздо больше общего с традиционным континентальным европейским просвещенным деспотизм ом ь чем с англосаксонскими концепциями свободы и представительского правления. Однако управление самой Индии не было единообразным. Приблизительно две трети страны управлялись напрямую, через преимущественно белую индийскую гражданскую службу, одна треть управлялась опосредованно через индийских князей. Ни одна небелая колония в 1900 году не имела самоуправления, и в каждой из них правили авторитарные режимы, но некоторые другие части небелой империи также управлялись не напрямую. Хотя в конституционном смысле разница между прямым и непрямым правлением была значительной и относительные преимущества и недостатки двух систем правления много дебатировались, в действительности британское правление во всех небелых колониях сильно зависело от туземных коллаборационистов. Непрямое правление через посредство туземных князей просто придавало этим коллаборационистам большую автономию и статус, показывая одновременно, что основными союзниками Британии были скорее территориальные правящие элиты, чем новые, наполовину ориентированные на Запад средние классы, которые часто возникали под имперским правлением и которые обеспечивали большую часть нижнего и среднего (но никогда не верхнего) звена управления в британской колониальной бюрократии. Непосредственно за границами империи находились протектораты, чьи правители формально были суверенами, но их внешняя политика в различной степени контролировалась Британией. В двадцатом веке, например, в этой позиции долго находились Египет и Ирак.

За пределами же этих протекторатов находились обширные области, где Британия имела огромное влияние благодаря своей экономической и финансовой мощи, а также благодаря силе Королевского флота. Из всех континентов Южная Америка была единственным, где британские территории (Гвиана и несколько офшорных островов) были незначительными. С другой стороны, большую часть девятнадцатого века и часть двадцатого британское влияние на значительной части этого континента было столь велико, что формальная империя едва ли была нужна. Можно спорить, насколько велико было британское влияние в этом регионе? но в середине девятнадцатого века, когда индустриальное и торговое превосходство Британии достигло своего апогея, многим исследователям казалось, что ей нет нужды иметь прямой контроль во многих районах земного шара, поскольку ее подавляющее превосходство в силе гарантировало триумф ее интересов и ее цивилизации независимо от того, реял над территорией Юнион Джек или нет.

Юнион Джек - неформальное название британского государственного флага.

Однако в 1900 году жизнеспособность «неформальной империи» уже внушала меньше уверенности, чем пятьдесят лет назад. Способности Королевского флота контролировать стратегические морские коммуникации по всему земному шару был брошен вызов. Такой же вызов был брошен способности британского экспорта конкурировать с европейскими и американскими товарами на открытых рынках. В некоторых случаях, там, где под угрозой находятся основные интересы, ответом на эти вызовы могло быть преобразование неформальной империи в формальную. Но и прежде чем в конце девятнадцатого века на сцене появились активные европейские конкуренты, неформальная империя была всегда чувствительна к внутренней политической динамике спорных территорий. Сама империя могла легко подорвать благополучие своих туземных сателлитов, на которых была основана неформальная империя. Если эти сателлиты были племенными вождями, традиционно живущими грабежом своих оседлых соседей, то заключение мира империей легко могло лишить их доходов и легитимности. То же самое могло случиться при внезапном запрещении торговли рабами или при изменении мирового спроса на товары, от которых зависели доходы и мощь сателлита.

В британских колониях, над которыми Юнион Джек все-таки реял, практически единственным принципом, неизменным во все времена во всех ситуациях, была верность короне. Монархия и империя были очень важны друг для друга. В каком-то смысле по мере того как падали другие подпорки, важность монархии для имперского единства становилась в двадцатом веке все больше. Это помогает понять, почему относительно тривиальный вопрос о матримониальных проблемах Эдуарда VIII3 получил в 1936 году такую важность. Во время растущей международной опасности британская безопасность становилась критически зависимой от добровольной поддержки, которую в военное время могли обеспечить доминионы. Следовательно, любое ослабление престижа монархии или ее влияния на колониальную лояльность было опасным. Сейчас кажется поразительным, до какой степени монархия и монархическая лояльность владели умами заокеанских подданных. Генерал-губернатор лорд Нордкот4 в 1904 году высказывал свое мнение по поводу двусмысленного отношения австралийцев к Британской империи, но также упоминал об их экстраординарной привязанности к монарху, которого никто из них никогда в глаза не видел. Индийские солдаты, иногда безразличные и даже недоброжелательные по отношению к своим офицерам, казалось, испытывали неподдельную преданность монарху и проявляли огромный энтузиазм, когда дело доходило до его непосредственного обращения к ним или вручения наград.

Эдуард VIII (1894-1972) - король Великобритании, старший сын короля Георга V и королевы Марии. Наследовал трон 20 января 1936 после смерти отца, но 11 декабря 1936 года после конституционного кризиса, вызванного отказом парламента дать разрешение на его брак с разведенкой американкой из Балтимора Уоллис Симпсон, отрекся от престола. В 1940-1945 годах Эдуард был губернатором Багамских островов. Очевидно, имеется в виду Генри Стаффорд, лорд Норткот - губернатор Бомбея в 1900 году и генерал-губернатор Австралии в 1904-1908 годах.

Как в 1600, так и в 1939 году монархия была источником легитимности и средоточием лояльности на всей территории доминионов короны. Однако к 1939 году власть, которой фактически обладал монарх как индивидуум, уменьшилась в огромной степени. Утверждать в семнадцатом веке, что Ирландия подчиняется королю, а не английскому парламенту, значило подчеркивать важное различие. Король лично назначал ирландского лорда-протектора и надзирал за его деятельностью, он издавал хартии (и мог отзывать их обратно) для торговых и плантаторских компаний, которые расширяли английскую империю как в Азии, так и в обеих Америках. По мере того как в восемнадцатом веке парламент набирал силу, ирландские и американские требования о подчинении королю, а не законодательному учреждению, все более становились анахронизмом, хотя порой являлись удобным тактическим приемом. Но только в 1840-х годах британская политическая практика и конституционная теория отразили тот принципиальный факт, что министры короля, другими словами исполнительная власть, должны быть подотчетны избранной законодательной власти. Монарх больше не назначал своих министров лично и перестал играть значительную роль в политике. Быстрый закат королевского влияния в результате административных реформ начала девятнадцатого века вместе с расширением электората после Акта 1832 года и ростом политических партий сильно урезали монарху пространство для маневра, В дальнейшем правительства и их политика определялись общими выборами и партийной принадлежностью, а монарх был оттеснен на периферию политики* Это изменение было критично не только для Британии, но и для империи в целом, открывая путь как парламентской демократии, так и переходу власти от Лондона к самоуправляющимся колониям. Как только принцип ответственности министров перед парламентом был принят в самой Британии, для британских министров стало гораздо проще допустить, что в белых колониях должны править законно избранные правительства, а не представитель монарха, то есть губернатор. Принятие этого принципа было важным шагом в быстром развитии колониального самоуправления в середине девятнадцатого века. Первыми, кто двинулся в этом направлении, были провинции британской Северной Америки, в некоторых из них в 1830-х годах уже наблюдались серьезные конфликты между губернаторами и выборными ассамблеями.

Реформа 1832 года была первой реформой избирательного права в Англии. Она положила начало переходу от средневекового избирательного принципа равного представительства от корпоративных единиц к новому демократическому принципу представительства от количества населения.

Разнообразные причины для создания империи

РАЗЛИЧНЫЕ ТЕРРИТОРИИ БРИТАНСКОЙ ИМПЕРИИ были приобретены и ценились по разным причинам. Одни из них были вполне традиционными, а другие - не имевшими аналогов в современных европейских империях. Во многих традиционных империях господствовала разновидность военной аристократии, которая захватывала земли соседей и налагала дань на обрабатывавших эти земли крестьян. Иногда, как это было в феодальной Европе, аристократия сама жила в сельской местности и напрямую эксплуатировала крестьянство. В других империях монарх облагал данью население и распределял барыши между своими придворными и военными.

Ирландия дает наглядный пример первого типа власти в Британской империи, хотя колонисты двадцатого века в Кении управляли похожими методами. Англо-нормандские аристократы прибыли в двенадцатом веке в Ирландию, чтобы захватить и эксплуатировать земли и население - как их предки поступили в самой Англии веком раньше. В шестнадцатом и семнадцатом веках захват земель был произведен повторно, причем носил гораздо более систематический и разорительный для ирландцев характер. К началу восемнадцатого века представители старого католического высшего класса - (и гэльская, и англо-нормандская аристократия) - владели только пятью процентами земли. Существовали специальные законы, которые в уголовном порядке гарантировали невозможность возвращения к старому порядку. Почти полная монополизация земли и власти в руках новой беспринципной протестантской аристократии должна рассматриваться в контексте религиозных конфликтов, которые в шестнадцатом и семнадцатом веках опустошали Европу. Похожая судьба была у Богемии, где триумф Габсбургов и католичества привел к вытеснению большей части старой аристократии и ее замене новым правящим классом совершенно иного этнического происхождения, который был в основном католическим и обычно пришлым. Однако в Богемии, как почти повсеместно в Европе, монарх-победитель добился успеха в деле религиозного единомыслия не только в среде аристократии, но и среди всего населения, Ирландия в этом смысле была исключением, поскольку сочетала преимущественно протестантскую аристократию с крестьянством, подавляющее большинство которого оставались католиками, В то же самое время во многих регионах, особенно в Ольстере, происходила иммиграция протестантских фермеров в масштабах, достаточных для того, чтобы вызвать ярость и негодование их католических соседей при потере земли предков. Эти факторы обусловили крайнюю уязвимость британского правления в Ирландии в девятнадцатом веке. Национальное и одновременно социально-экономическое угнетение давали прекрасную почву для возмущения, что предоставляло возможность националистически настроенным интеллектуалам легко заручиться массовой поддержкой своего дела. К концу девятнадцатого века британцы пытались разрушить эту связь путем выкупа земель у протестантских землевладельцев и поиска временного соглашения с богатейшими слоями католического крестьянства. Но к тому времени национализм во многом благодаря земельному вопросу уже успел глубоко пустить корни.

Британское завоевание Индии до значительной степени было азиатской вариацией на традиционную тему территориального захвата, осуществляемого алчной военной элитой. Хотя Ост-Индская компания6 начиналась как коммерческое предприятие, к концу восемнадцатого века она превратилась в отдельное государство в Бенгалии, причем такое государство, методы и приоритеты которого были приспособлены к индийским традициям. Индия восемнадцатого века не знала права абсолютной собственности в европейском смысле. Великий Могол жаловал своих помощников не землей, а правом получать доходы с определенных территорий - часть доходов те удерживали для себя, а остальное передавали императору. Пользуясь упадком империи, Ост-Индская компания в 1765 году получила для себя такое право в отношении Бенгалии. Должностные лица компании составили себе на этом деле громадные состояния, а Бенгалия, богатейший регион субконтинента, стала геополитической базой для завоевания всей остальной территории Индии. Большая армия компании, самая грозная армия в Азии того времени, обеспечивала средства для территориальной экспансии, а ее офицеры числились среди основных получателей прибыли. Территории были завоеваны прежде всего для того, чтобы обезопасить получаемые с этих земель доходы, которые - в чисто индийском стиле - использовались на содержание победоносной армии. Некоторые из руководителей этой экспансии, в особенности лорд Уэллесли, были выходцами из гэльского крыла британской военной аристократии. Им не было нужды сильно перекраивать семейные традиции, чтобы не упустить благоприятные возможности в имперской Индии.

Британская Ост-Индская компания - акционерное общество, созданное 31 декабря 1600 года указом Елизаветы I и получившее обширные привилегии для торговых операций в Индии. Фактически королевский указ предоставил компании монополию на торговлю в Индии. Коммерческая компания вскоре приобрела правительственные и военные функции, которые утратила только в 1858 году.

Уэллесли Артур-Коули (1769-1852), с 1814 года герцог Веллингтон -выдающийся английский полководец и государственный деятель. В 1797-1805 годах в Ост-Индии отличился в войне с Типпо-Саибом. Успешно сражался против наполеоновских маршалов, а по возвращении Наполеона с Эльбы командовал англо-голландской ганноверско-брауншвейгской армией и вместе с Блюхером одержал при Ватерлоо решительную победу над Наполеоном, Впоследствии занимал многие ответственные посты в совете министров Великобритании.

Британия также подыскивала земли для завоевания и эксплуатации в обеих Америках. Плантаторская экономика была учреждена в южных колониях североамериканского материка и в Вест-Индии. В этой экономике доминировала землевладельческая элита, которая своим политическим и культурным образцом считала английское землевладельческое дворянство. Однако эти плантаторские колонии сильно отличались от традиционной схемы аристократического империализма. С середины семнадцатого века рабочей силой на этих плантациях были преимущественно африканцы. Между концом шестнадцатого и девятнадцатым веком восемь миллионов негров были насильно перевезены через океан в обе Америки. Хотя основным потребителем живой силы были шахты и плантации управляемой португальцами Бразилии, миллионы рабов все-таки попали и на плантации Вест-Индии, и в Северную Америку. Эти плантации должны были снабжать Европу продуктами, прежде всего сахаром и табаком, которыми Европа себя снабжать не могла. Производимые рабами товары и сама работорговля представляли собой важнейший элемент трансатлантической коммерции в период между 1650 и 1800 годами. Это были первые в истории примеры массового передвижения рабочей силы и товаров через океан. Огромные богатства, которые Вест-Индия принесла британским плантаторам, торговцам и морякам, сделали ее драгоценным камнем в короне Британской империи восемнадцатого столетия. Другими словами, рабство сыграло важнейшую роль в развитии как Британской империи, так и современной интегрированной мировой экономики. Рабам это обошлось очень дорого. Путешествие из Африки в Вест-Индию занимало в два раза больше времени, чем в Бразилию, из-за господствующих в Атлантике ветров. Смертность на борту была на 30-50 процентов выше, чем при плавании в Бразилию- И все равно вест-индские плантаторы утверждали, по крайней мере до 1760-х годов, что более выгодно было покупать новых рабов в Африке, чем создавать условия для их воспроизводства.

Отдавая европейцам справедливость, хочется заметить, что не они первые начали работорговлю в Африке. Она существовала там до прибытия европейцев и не могла бы быть расширена до нужных размеров без активного сотрудничества самих африканцев, Тем не менее при любом сравнительном анализе империй, который претендует на расстановку плюсов и минусов, никак нельзя оставить в стороне ту гигантскую роль, которую сыграло крайне жестокое рабство в раннем европейском и британском империализме.

В контексте этой книги напрашивается очевидное сравнение между рабством Нового Света и крепостным правом в России. Самое значительное отличие заключается в том, что ни один белый британец не был рабом, в то время как большинство крепостных были великороссами. Черное рабство было гораздо более суровой формой эксплуатации, чем русское крепостничество , которое само по себе, возможно, было одной из самых деспотических и жестоких форм угнетения в Европе восемнадцатого века. Немалая часть русского крестьянства (больше половины) к освободительной реформе 1861 года не были крепостными, а относились к так называемым государственным крестьянам, которые платили государству дань за владение своей землей. Многие крепостные также платили дань своему хозяину, работая за пределами его поместья в городе в качестве рабочих и ремесленников, Больше остальных с черными рабами имели сходство крепостные, которые были слугами в помещичьих хозяйствах, и прежде всего занятые на сельскохозяйственных работах. Даже среди последних подавляющее большинство обрабатывало свои наделы, но также было обязано обрабатывать поля своего господина, В противоположность черным рабам они в основном не были безземельными сельскохозяйственными рабочими. Их жизнь в отличие от чернокожих не находилась под таким строгим контролем со стороны хозяев. Русские магнаты владели гораздо большим количеством крепостных, чем самые богатые плантаторы. Эти крепостные имели свои собственные деревенские общественные институты и выказывали большее чувство солидарности, чем обычно можно было обнаружить среди черных рабов на плантациях. Обычаи играли большую роль в регулировании отношений между помещиками и крепостными, чем в Вест-Индии или Америке. Русские крестьяне не были вырваны из своей культурной среды: крестьянская культура в значительной степени доминировала в сельской местности, помещики и управляющие имениями редко появлялись в этих краях. В России не существовало аналога политике вест-индийских плантаторов по выработке ресурсов рабочей силы до конца и последующем импорте новых африканских рабов для заполнения брешей, не говоря уже о самих трансатлантических путешествиях. Возможно, ближе всего царская Россия подошла к этому во время жестоких и тиранических рекрутских наборов в армию от времени правления Петра I до 1874 года. Но моральная стойкость, героизм и идентификация самих солдат со своими командирами, проявленные поколениями крестьянских солдат царской армии, были бы немыслимыми в армии, состоявшей из колониальных рабов.

Землю и ее ресурсы захватывали не только британские аристократы и плантаторы, но и фермеры-поселенцы. Последние селились преимущественно в тех климатических зонах империи, где могли жить европейские животные и где могло практиковаться европейское сельское хозяйство. В большинстве этих регионов коренное население также было гораздо меньше, чем в азиатских колониях, отчасти потому, что оно было ослаблено болезнями, принесенными британцами с собой. Крупномасштабная фермерская колонизация принимала порой различные формы. Иногда в ней участвовало государство. Поскольку считалось, что здесь задействованы основные стратегические и политические интересы, корона управляла многими плантациями в Ирландии, и прежде всего в Ольстере, В девятнадцатом веке она способствовала массовой эмиграции в Новый Свет, в первую очередь для того, чтобы избавиться от «лишнего населения» шотландских нагорий и некоторых районов Ирландии, Во вполне имперской манере она также помогала колонизировать отдаленные территории, посылая туда осужденных. Потеряв в 1770-х годах место для своих отбросов общества в Америке, она, чтобы восполнить ущерб, в 1778 году открыла колонии для осужденных в Австралии.

Но фермерами становились и многие из эмигрировавших в белые колонии по собственной воле. Наиболее известной и важной группой фермеров-колонистов были пуритане Новой Англии. Исключительный рост этого сообщества в семнадцатом веке прежде всего был обязан необычайно высокому проценту эмигрировавших пуританских женщин. Религиозные взгляды также помогали этим сообществам процветать в грубых условиях раннего колониального фермерства, достаточного только для обеспечения жизненного минимума. Тем не менее Новая Англия была уникальной среди ранних поселений, поскольку мотивация ее попечителей была религиозного, а не коммерческого характера. Малоразвитое сельское хозяйство не производило достаточного количества товаров и прибыли, которые заинтересовали бы коммерческих спонсоров в организации и поддержке колоний в условиях семнадцатого века,

В современном сознании белого человека аристократические империалисты, и еще более рабовладельцы, заслуживают мало симпатии. По контрасту фермер-переселенец, прообраз нынешнего гражданина, пользуется всеобщим уважением и даже романтизируется. Хотя для покоренных коренных народов дело обстояло совсем иначе. Пришлый аристократический правящий класс обычно либо ассимилировался коренной культурой (как в Англии), либо в конце концов был изолирован или изгнан (как в Ирландии). Тогда как массы пришлых колонистов, присваивая туземные земли, необратимо разрушали местное общество и культуру, В традиционных империях Старого Света массовая миграция в чужую землю могла иногда происходить, но чаще не происходила. Более распространенным было правление аристократической военной элиты. В тех же случаях, когда массовая миграция все-таки имела место, она обычно сопровождалась ужасным кровопролитием, но в итоге часто происходило слияние народов и культур. К примеру, именно так на протяжении столетий завоеватели кельты, саксонцы и викинги вливались в единый английский народ. Такого никогда не происходило в британских заморских колониях. Культурная пропасть между иммигрантами и коренным населением была слишком глубокой. Аборигенов Америки и Австралии презирали и относились к ним как к безнадежно отсталым народам. Смешанные браки с их представителями предавались анафеме. До конца восемнадцатого века почти не предпринималось попыток их обращения в христианство. Наряду с болезнями и самими масштабами белой иммиграции все это привело почти к полному уничтожению туземного общества и культуры, В противоположность материковым империям, колонизировавшим большие участки суши, британские заморские колонии со временем обрели собственную государственность и собственную идентичность. Но то и другое почти полностью определялось белым иммигрантским населением. В тех же странах, где, как в Южной Африке, рядом с белым населением продолжало существовать многочисленное небелое население, оно подвергалось жестокой расовой дискриминации. В Африке, так же, как в Австралии и Северной Америке, белый рабочий рассматривал неевропейца как угрозу своему положению и уровню оплаты своего труда.

Овладение землями было одним из традиционных мотивов имперской экспансии, и Британия здесь не представляла собой исключения. Некоторые другие традиционные причины имперской экспансии значили для нее гораздо меньше. Бомбей, часть приданого Катерины Браганца^ был единственным важным заморским владением, приобретенным в результате династического брака в 1661 году. Однако в самом сердце империи важнейший англо-шотландский союз возник в результате чисто биологической случайности, сделавшей шотландского короля законным наследником английского трона. Такие династические союзы не были чем-то необыкновенным в Европе в начале Нового времени и порой приводили к образованию объединенных государств и даже великих держав. Вследствие огромной роли Соединенного Королевства в мировой истории англо-шотландское объединение 1707 года было важнейшим примером такого рода.

Екатерина Браганца - португальская принцесса, в 1661 году вышедшая замуж за английского короля Карла II. По легенде именно она завезла в Европу чай.

Религия в целом была не слишком значительным фактором в Британской империи. Мусульманские завоеватели, например, начиная с седьмого и восьмого века обратили в ислам Ближний Восток и южное Средиземноморье, навсегда изменив идентичность и геополитику огромного региона. Религия также играла важную роль в испанском завоевании Америк, где для обращения коренного населения прилагались значительные усилия. Но хотя елизаветинские империалисты и прибегали иногда к стилистике религиозной миссии, в реальности в семнадцатом и восемнадцатом веках для обращения коренного населения британских колоний в христианство было сделано очень немного. Ост-Индская компания до 1813 года строго ограничивала миссионерскую деятельность в Индии. Только с началом Евангелистского движения в конце восемнадцатого века миссионеры стали что-то значить для Британской империи. Даже впоследствии, однако, британским миссионерам никогда не удавалось обращать в христианство большие сообщества, и их влияние по сравнению с исламскими или испанскими миссионерами очень невелико.

С другой стороны, протестантство было жизненно важно для британского понимания своей имперской миссии, С шестнадцатого до двадцатого века большинство англичан верило; что протестантское сознание лежит в основе всяческого прогресса. Они были убеждены, что протестантство - гарантия большой личной ответственности и могучей мотивации к самосовершенствованию и достижению успеха в жизни. Протестант был дисциплинирован, целеустремлен и основывал свою жизнь на твердых моральных принципах, почерпнутых из чтения Библии и в борьбе за определение собственной дороги к спасению. Просвещение восемнадцатого века и либерализм девятнадцатого века, без всякого сомнения, ведут свое происхождение от протестантства, даже если они в какой-то степени и утратили саму веру в бога, В противоположность католики рассматривались как рабы чувствительности, традиций, обряда и невежества. Мусульмане были еще хуже, а индусы и буддисты - худшими из всех. Расовые стереотипы в отношении к африканцам в конце девятнадцатого века были очень близки стереотипам отношения к ирландцам в шестнадцатом веке: они считались хитрыми, аморальными и праздными людьми, которых надо было принуждать к работе для их собственного блага, Нельзя сказать, что за последующие триста лет отношение англичан к католикам вообще и к ирландским католикам в частности сильно изменилось. В 1882 году профессор Королевской кафедры истории в Оксфорде утверждал, что «ирландские кельты до сих пор не готовы к парламентскому правлению... Предоставленные сами себе, лишенные того, что они называют скверным английским правлением? они почти наверняка станут добровольными рабами какого-нибудь наследственного деспота из их старых тунеядствующих вождей и служителей культа - таких же самовластных мракобесов, как друиды.

Друиды {лат* druides) - жрецы у древних кельтов; ведали жертвоприношениями, выполняли также судебные функции, были врачами, учителями, прорицателями.

Подобные взгляды объясняются сильным чувством культурного превосходства и цивилизующей миссии, присущим английскому империализму. Они отражают также доктрину terra nullius, впервые провозглашенную в Ирландии шестнадцатого века и оправдывающую экспроприацию и эксплуатацию более цивилизованными завоевателями людских и природных ресурсов, которые отсталое коренное население растрачивало впустую. Вооружившись этой доктриной, можно легко оправдать экспроприацию земли у коренного населения и уничтожение туземной культуры во имя прогресса. Еще с большей непринужденностью можно оправдать превращение ленивого африканца в трудолюбивого раба или принуждение китайского правительства к согласию на импорт опиума, поскольку и то и другое было необходимо для развития руководимой Британией экономики, а последняя является двигателем прогресса.

Могли ли католики, мусульмане и язычники быть обращены в английское протестантство, и если да, то как быстро, - оставалось спорным вопросом. Как следовало ожидать, Просвещение и его ранние викторианские наследники были исполнены оптимизма. Некоторые мыслители Просвещения в восемнадцатом веке ожидали обращения ирландских католиков в «рационализм» - другими словами, в культуру протестантской элиты, из которой бог в значительной степени был удален. В 1830-х годах широко распространилось мнение, что последовательная политика правительства, касающаяся в особенности образования, приведет к англофикации сначала индийской элиты, а затем и всего населения. Реформаторам казалось, что это пойдет индийцам только на пользу. Их (реформаторов) вера в усовершенствование человечества при этом могла сравниться только с их крайним презрением к неевропейской культурной и интеллектуальной традиции. Как писал Чарльз Тревельян «приведенная нами к счастью и независимости, снабженная нашим знанием и политическими институтами, Индия останется величественным памятником британской филантропии». В эти первые, исполненные чистой веры годы викторианского либерального оптимизма многие англичане были убеждены в том, что прогресс и рационализм - это торная дорога человечества, указанная самой историей. Впоследствии примерно так же полагал Ленин.

Не совсем понятно, о каком Чарльзе Тревельяне здесь идет речь. В английской истории фигурируют два Чарльза Тревельяна: Чарльз Эдуард Тревельян (1807-1866), начавший карьеру государственного чиновника в Индии и известный своей негативной ролью на посту помощника секретаря Британского казначейства во время знамени. того Ирландского картофельного голода, и Чарльз Тревельян (1870-1958) - английский политик, член кабинета Г. Асквита, ушедший в отставку в знак протеста против вступления Британии в Первую мировую войну. Возможно, впрочем, что автор ошибся в имени, и высказывание принадлежит крупному английскому историку Дж.М. Тревельяну (1876-1962).

Но в Британской империи всегда имелись люди, сомневавшиеся в таком видении мира. Сюда относились прагматики, имеющие представление о социальных конфликтах и политических опасностях, таящихся в либеральной политике; финансисты, сознающие, что Вестминстер будет настаивать на самообеспечении Индии и что индийские доходы едва достаточны для оплаты расходов армии, полиции и администрации, не говоря уже о такой роскоши, как образование. Существовала и идеологическая оппозиция либерализму. В нее входили, с одной стороны, поздневикторианские расисты, которые подчеркивали врожденное биологическое отставание небелого населения, и с другой стороны, романтики и, позднее, антропологи, гордящиеся туземной культурой и настаивающие на сохранении ее уникальных традиций.

Однако в Британии никогда не могли отказаться от своей базовой, хотя порой уже и немного заикающейся приверженности прогрессу и просвещению, которые для британской элиты были смыслом ее существования, основной целью исторического процесса и залогом легитимности Британской империи. И, безусловно, британские либеральные ценности и идеологии обратили в свою веру значительные слои туземных элит сначала в Индии, а затем и повсеместно. И именно ради этих ценностей им потребовалось самоуправление и независимость от Британии. Но в этом процессе, как, впрочем, и во многих других, формальная империя была только одной из причин, повлекших радикальные перемены и перестройку на западный манер. Уже на останках империи телевидение, рыночная экономика и американизация мировой молодежной культуры оказали такое глубокое влияние на коренное население, о каком разрозненные чиновники и учителя Британской империи могли только мечтать.

Британская империя действительно производила масштабную идеологическую экспансию. Она также была мощным механизмом территориальных приращений и создания британских сообществ во всем мире. Однако в первые два века своего существования она (если не считать Ирландии) прежде всего была торговой империей. Когда англичане впервые появились в Вест-Индии, их основной целью было подорвать испанскую торговлю и контрабандно ввезти свои товары в испанскую Америку, И впоследствии Вест-Индия ценилась много выше необъятных материковых владений благодаря своему огромному вкладу в британскую мировую торговлю и, следовательно, в прибыли государства. Ост-Индская компания была учреждена как чисто торговое предприятие и полностью справлялась со своей ролью в течение первых ста лет. Задуманная первоначально как средство избавиться от посредников и обеспечить постоянный доступ к азиатским специям, со временем она стала ключевым элементом британской системы мировой торговли, которая впервые в истории связала Европу, обе Америки, Индию и даже Китай. Непоколебимым принципом британской политики с 1650-х до 1840-х годов было сохранение этой торговой сети в виде закрытой имперской системы, исключавшей любое участие посторонних. Вся торговля внутри этой системы производилась при помощи судов, несущих Юнион Джек, и все колонии могли торговать с иностранными государствами только через британские порты. Несмотря на яростную критику Адама Смита и его последователей, эта система, в сущности, была неплоха для своего времени, В эпоху, когда индустриальная революция еще не начала кажущееся бесконечным увеличение мирового благосостояния и производительности труда, выглядело вполне рациональным рассматривать спрос неизменным, а выгоды для одной страны - как потери для другой. Еще более существенным было то, что в условиях яростного соперничества европейских стран в области торговли не было никакой альтернативы созданию закрытых имперских торговых систем и защите их с мечом в руке. Когда в 1930-х годах рухнула мировая торговая система и вернулось яростное неомеркантилистское соперничество между государствами, британцам пришлось вновь обратиться к прежним торговым принципам и создать полузакрытый автаркический торговый блок, что впоследствии очень помогло Британии выжить во Второй мировой войне и после ее окончания. По иронии судьбы, подлинная сущность Британской империи как коммерческой организации накануне ее кончины оказалась более убедительной, чем за предыдущие сто лет.

Период с 1840-х до 1930-х годов был периодом британской «империи свободной торговли». Вплоть до 1890-х годов идеи Адама Смита и его последователей об экономике, коммерции и, в значительной степени, международных отношениях полностью доминировали в британском образе мыслей. Хотя протекционизм с 1890-х годов начал набирать интеллектуальную респектабельность, на выборах и интеллектуально он оставался проигравшей стороной вплоть до кризиса 1930-х годов. Для викторианских либералов огромное увеличение благ и производительности труда в результате индустриальной революции, состоявшееся прямо на их глазах, казалось практически самоочевидным доказательством того, что старая меркантилистская концепция торговли, дающая нулевые шансы в борьбе за ограниченный рынок, была неверной. На протяжении десятилетий по мере возмужания Британской империи и экономики свободной торговли сформировались мощные, облеченные правом интересы, которые последовательно защищали эту систему против протекционистского вызова начала двадцатого века. «Нацеленная на импорт экономика юга, дающая торговые, финансовые и профессиональные доходы, а также доходы рантье, вполне разделяла взгляды на свободу торговли с ориентированной на экспорт текстильной, металлургической и машиностроительной экспортной индустрией севера, с владельцами судов в крупных портах и с судостроителями Тайна, Мерси и Клайда. Капитальные имперские, военные и морские интересы косвенно зависели от свободной торговли, инвестиций в производство сырья и морские перевозки, составлявшие основной товарный оборот в поздневикторианский период. Рабочий класс решительно голосовал против любых попыток исключить из экспорта иностранное зерно».

Континентальные критики не замедлили отметить, что доктрины свободной торговли являются очередным доказательством британского лицемерия. Мол, государству, чье индустриальное превосходство позволяет без особых проблем разделаться с любым соперником на «свободном» и «справедливом» рынке, легко произносить заумные проповеди о выгодах свободы торговли для международного мира и процветания. К концу девятнадцатого века лишь меньшинство британских интеллектуалов признавало, что в этой критике содержится доля истины. В 1902 го-ду Холфорд Маккиндер писал, что «трудно представить себе, как иностранные правительства, озабоченные выживанием бедных континентальных народов, смогут противостоять давлению, оказываемому на них в связи с их протекционизмом торговым государством, обладающим островной безопасностью и далеко ушедшим вперед». В условиях свободной международной торговли «такое государство увеличит свое лидерство и в конце концов поставит весь мир в подчиненное положение».

«Свободная торговля, - писал далее Маккиндер, - это политика сильного... Сознавал ли Ланкашир, что свободный импорт был навязан Индии силой?» В 1880-х годах Сили делал такие же выводы. Он утверждал, что в противоположность большинству империй ранних эпох Британия не получала прямой дани от Индии и доходы от индийских налогоплательщиков не поступали непосредственно в королевскую казну. Британцы дали Индии мир и безопасность, а взамен получили выгоды открытого незащищенного рынка. «Здесь мы осуществляем огромную внешнюю торговлю, которая в состоянии еще расти и расти, и безопасность этой торговли может считаться обеспеченной, доколе мы являемся хозяевами в правительстве Индии». В белых доминионах Британия к 1880-м годам потеряла подобное господствующее положение. Тем не менее даже в эпоху свободной торговли было бы наивно представлять, что британская индустрия и коммерция не извлекали существенных преимуществ из наличия колоний, населенных англоговорящими народами, которые имели сильные политические, экономические и культурные связи с родиной.

Финансы были ключевым элементом британского могущества. В великой битве за империю, кипевшей между Британией и Францией с 1690-х по 1815 год, «подавляющее финансовое превосходство» было среди определяющих факторов британской победы. Даже перед индустриальной революцией Британия восемнадцатого века представляла собой относительно богатую страну с развитой для своего времени экономикой. Но Франция была гораздо больше по размерам и населению: даже в 1760-х годах ее правительственные доходы были на 30 процентов выше британских. Однако фискальная и кредитная системы Британии оказались гораздо лучше приспособленными для выдавливания соков из страны. В 1789 году, перед началом наполеоновской эпохи, будучи представителем самой обремененной налогами нацией Европы, средний англичанин платил в три раза больше налогов, чем рядовой француз. В ганноверскую эпоху11 60 процентов государственных доходов поступало от косвенного налогообложения, а акцизом к 1780-м годам было охвачено 100 000 предприятий. Еще более важной была система государственных займов. В восемнадцатом веке Британия могла получить больший, чем во Франции, кредит под меньшие проценты. Ключевой здесь являлась уверенность инвесторов в учрежденных в 1690-х годах институтах, в том числе в Английском банке, но прежде всего - в системе парламентского контроля над финансами. Имущие классы чувствовали себя комфортно, ссужая деньги государству, которое контролировалось такими же людьми, как они сами, и финансовая политика которого была последовательной, прозрачной и эффективной. По контрасту на континенте давать деньги взаймы королям всегда было рискованной операцией, что автоматически влекло за собой высокие процентные ставки. Британская политика субсидирования континентальных союзников, проводимая, чтобы связать руки Франции материковой войной, была очень эффективной. Она достигла апогея в 1813-1814 годах, когда огромные суммы помогли сохранить боеспособность русской, прусской и австрийской армий вплоть до окончательного поражения Наполеона. За время почти всех войн, начиная с 1700 и кончая 1815 годом, британская торговля фактически окрепла, в то время как торговля и торговые пути сообщения Франции были уничтожены, а ее рентабельные колонии - завоеваны. Неумолимо растущее благосостояние и ряд внешних побед помогли узаконить и консолидировать парламентскую конституцию и британский правящий класс.

Эпоха правления Ганноверской английской королевской династии (1714-1901).

Ядро этого класса составляла аристократия, которая уже в 1800 году была богатейшей в Европе. В восемнадцатом веке возникла финансовая и коммерческая элита лондонского Сити, ставшая основным, хотя и младшим пока что союзником аристократии, К концу девятнадцатого века относительный упадок власти и благосостояния настиг класс землевладельцев, хотя этот процесс ни в коем случае нельзя было назвать завершенным. Основная часть аристократических магнатов, обычно имеющих крупные интересы в городской собственности или угольной промышленности, оставалась в центре новой плутократии, чьим другим важным компонентом были люди, сделавшие свои состояния в Сити, В сущности, ни один промышленник не имел возможности соперничать с практически беспредельными средствами богатейших аристократов и финансистов. Тесные связи между правительством и финансистами возникают естественно. В Британии, где финансы являлись ключевым компонентом государственной стратегии и мощи, эти связи были особенно сильны. Так как правительство и финансисты жили в Лондоне бок о бок, а аристократические и финансовые элиты постоянно вступали в перекрестные браки, имели общие ценности и вели похожий образ жизни, тенденция постоянно крепла. Вокруг этого плутократического ядра формировалась более широкая элита, имевшая корни в правительстве, мелкопоместном дворянстве, вооруженных силах, колониальных службах и некоторых секторах торговли и даже индустрии. Географической базой этой широкой элиты был юго-восток Англии, а ее однородность гарантировалась прежде всего системой публичных школ. Эта элита была достаточно открытой, а ее правление достаточно успешным, для того чтобы обеспечить ей огромную легитимность.

Меньше обращающие на себя внимание и не такие защищенные, как правительственные долговые обязательства, банковские боны также были очень важны для интегрирования империи. Викторианская Британия создала огромные сбережения, которые британская экономика не могла или не хотела впитать. Сити переводил эти сбережения за моря, где они приносили высокие проценты инвесторам и помогали развивать новые территории. Британское заморское инвестирование ни в коей мере не ограничивалось империей: к 1913 году, например, официально одна четверть всех заморских ценных вкладов приходилась на Южную Америку. Тем не менее к 1890-м годам британские колонии имели преимущественный доступ к лондонским валютным рынкам и пользовались значительным доверием среди британской публики. Колониальные правительства считали для себя приоритетным поддерживать это доверие при помощи ортодоксальной финансовой политики, которую всемерно одобрял лондонский Сити. Ни одна британская колония никогда не осмелилась бы заявить о дефолте своих долгов. Необходимость постоянного обращения к лондонским рынкам за новыми ссудами категорически требовала именно такой политики. Кроме того, для большинства представителей среднего и высшего класса британцев, будь то в колонии или в самом Соединенном Королевстве, гарантированная прибыль была не только необходимым ингредиентом экономического прогресса, но и моральным принципом. Расточительство и растущие неоплаченные долги были просто одним из признаков, согласно которым латиняне, славяне и другие низшие расы невыгодно отличались от уникальной способности британских протестантов к дисциплинированному самоограничению. Временами, когда объемы колониального экспорта падали, бремя их долгов перед Лондоном казалось особенно тяжким. Белый электорат колоний, особенно в Австралии, бывал подчас раздражен этим бременем и возмущался зависимостью от лондонской финансовой олигархии. Однако в целом белые колонии обрели много выгод от британских инвестиций, которые помогли им развиваться с огромной скоростью и стать в двадцатом веке одними из богатейших и наиболее развитых стран мира.

Возможно, лучше всего представить себе Британскую империю как международную систему могущества и влияния, поддерживающую определенную цивилизацию и ее ценности, Это могущество состоит из многих элементов - финансы, идеология и территория являются тремя наиболее очевидными. Важность каких-то конкретных территорий для империи возрастала и падала, Вест-Индия была самым важным британским владением в 1750 году, но стала экономическими и стратегическими задворками в 1900 году. Индия представляла большую ценность для Британии в 1890-м? чем в 1939 году, когда политическая ситуация внутри Индии вынудила власти ввести тарифы на британский импорт и использовать британские налоги для оплаты модернизации индийской армии и ее действий за пределами субконтинента. Ценность конкретной колонии зависела не только от уровня ее внутреннего развития, но и от изменений в международной обстановке, а также от того, какое влияние они оказывали на Британию. Аннулирование закрытого имперского торгового блока и гарантирование самоуправления для белых колоний в середине девятнадцатого века, конечно же, не означало, что британское правительство было безразлично к судьбам империи или желало ее конца. Но даже при этих условиях в 1900 году Лондон ценил Австралию, Канаду и Новую Зеландию выше, чем в 1850-м, С одной стороны, это было связано с тем, что все три страны во второй половине девятнадцатого века сильно прибавили в населении, благосостоянии и ресурсах. С другой стороны, сама Британия стала относительно слабее и уязвимее, чем была в начале викторианской эпохи. Во многих ключевых видах промышленности она плелась далеко позади Соединенных Штатов и Германии. Ее экспорт был изгнан со многих иностранных рынков не только при помощи жесткой конкуренции, но и при помощи протекционистских тарифов. Возвышение других агрессивных империалистических держав представляло потенциальную угрозу британским территориям и интересам, разбросанным по всему миру. В этих условиях значение поддержки колоний становилось жизненно важным. Когда в 1914 году угроза стала реальностью, вклад колоний в победу Британии оказался очень весомым и в экономическом отношении, и особенно на поле сражения. Во время Первой мировой войны свыше 2,5 миллиона человек из заморской Британской империи служило в вооруженных силах и каждый десятый из них был убит. В 1918 году на важнейших участках Западного фронта австралийские, канадские и новозеландские формирования были, возможно, лучшими в британской армии.

В каком-то смысле могущество символизировало само себя. Большой военно-морской парад, королевская церемония или прекрасные здания вдоль лютьеновской Rajpath в Новом Дели были предназначены продемонстрировать непреодолимую мощь и достоинство британского правления, а ансамбли и дворцы Лютьена - его (правления) укоренившееся и законное положение внутри индийской политической традиции. Британцы имели склонность смотреть на своих небелых подданных как на не вполне возмужавших, подобных детям людей, которые гораздо сильнее реагируют на апелляцию к эмоциям, использование символов и силы, чем на призывы к разуму. Соответственно с этим британцы выстраивали свою линию поведения. Некий уровень спокойной, достойной, иногда суровой отчужденности всегда рассматривался как необходимый для престижа имперских правителей, окруженных морем коренных жителей, чья культура разительно отличалась от их собственной. Ненадежность их положения породила настойчивые требования того, что власти никогда не могут быть оскорбляемы или унижаемы, иначе пострадает чувство превосходства белого человека. Какая часть из этого была сознательным тактическим шоу, а какая - естественным поведением британца, остается спорным вопросом, У себя дома, где не было туземцев, на которых нужно производить впечатление, британцы также находили удовольствие в имперской помпезности. Вести себя так, как будто ты несешь «бремя белых», было подозрительно похоже на поведение и привычки мальчика из привилегированной частной школы. Холодное и отчужденное высокомерие имперских правителей было характеристикой английского высшего класса в самой Британии, что часто отмечалось иностранцами.

«Бремя белых» - знаменитое стихотворение Р. Киплинга, воспевавшего британскую колонизацию Индии.

Эдвин Лютьен (1869-1944) - выдающийся британский архитектор, автор ансамбля Нового Дели. Rajpath (англ,) - Дорога раджей, церемониальная авеню в столице Индийской республики.

Защита империи

ОДНАКО ГЛАВНЫМ СРЕДСТВОМ ЗАЩИТЫ морской империи, безусловно, служил Королевский флот. Его главной задачей было защищать от вторжения политическое и экономическое сердце империи - Британские острова. Островное положение Британии давало ей существенные преимущества перед ее основными европейскими соперниками - сначала Францией, а затем Германией. До тех пор пока ее флот обладал бесспорным преимуществом на морях, у Британии не было необходимости в таких расходах на армию, как у континентальных держав. Бросая вызов Британии на море, ни Франция, ни Германия не могли позволить себе забыть о собственной острой уязвимости на суше. Отчасти поэтому в великой морской гонке Британии удавалось переигрывать Германию до 1914 года, так же как раньше она опережала Францию,

Тем не менее Британия никогда не могла позволить себе полную изоляцию от Европы. Любое государство, контролирующее континент, контролировало бы береговую линию в непосредственной близости от Соединенного Королевства и распоряжалось бы ресурсами, которые делали оборону Британии невозможной. Традиционным ответом на эту угрозу была проводимая Британией политика баланса сил на континенте, весьма остро контрастирующая с британской верой в универсальные выгоды их морской имперской гегемонии. Прежде всего британцы пытались заручиться поддержкой континентальных государств против любой европейской страны, которая становилась сильнее других, В восемнадцатом и девятнадцатом столетиях эта политика хорошо работала и относительно недорого стоила Британии, В двадцатом веке цена резко возросла. Огромные британские наземные силы сражались за Европу в двух мировых войнах. Сильно ослабив Германию в ее противостоянии с Россией в 1945 году, Британия затем впервые была вынуждена постоянно держать большие наземные силы на континенте, чтобы обезопасить его от возможной советской угрозы. Это не могло не ограничить ее ресурсы для сохранения и развития империи.

Морской флот гарантировал, что иностранные державы не смогут вторгнуться в британские колонии, а мятежники не смогут получить внешней поддержки - капитальнейшее соображение для любой империи. Британские правители Ирландии восемнадцатого века знали, что их режим незаконен в глазах католиков, но верили, что репрессии, инерция и почти полное уничтожение католического землевладельческого дворянства делало их неуязвимыми до тех пор, пока Ирландии не грозило вторжение французских армий. Случись подобное, притягательность британской власти распалась бы? и можно было ожидать массовых мятежей. Во время бурской войны Британия была изолирована и крайне непопулярна в Европе, но пока Королевский флот контролировал океаны, британские подкрепления свободно могли добираться до Африки для создания перевеса над бурами, и никакое эффективное иностранное вмешательство не представлялось возможным.

Англо-бурская война (1899-1902) - война Британии против бурских республик-Южно-Африканской Республики (Трансвааля) и Оранжевого Свободного государства (Оранжевой Республики) - была развязана в интересах английских монополистов, владельцев золотых и алмазных приисков в Южной Африке.

По поводу легитимности своей империи британцы, пожалуй, зря так волновались. Как утверждал один из их индийских подданных, «кто бы ни завоевал страну, он воспринимался как ее законный правитель... Британцы имели не больше и не меньше прав грабить Индию и управлять ею, чем все остальные правители, которые до них силой держали страну в повиновении». Не только в Индии, но и в других частях небелой империи массы населения ожидали мало хорошего от своих правительств и в той или иной форме были приучены к правлению пришельцев. До тех пор пока эти пришельцы не вторгались в местную жизнь слишком глубоко или пока они не начинали эксплуатировать слишком жестоко, к ним относились толерантно. Тирания человека не могла сравниться с силами природы, чьим циклам и жестоким капризам было подвластно местное население. Возможно, в самой туземной деревне имелись такие эксплуататоры и хищники, которые грабили крестьянина гораздо сильнее, чем далекий имперский правитель и его чиновники. Пока власть была сильна, ей повиновались.

Отношения Королевского флота и британской торговли можно назвать своего рода симбиозом. Защищая британскую торговлю и завоевывая для нее новые рынки, военно-морской флот восемнадцатого века резко повышал правительственные доходы, способствовал развитию торгового флота и судостроения. Все это имело огромное значение для морской державы. Чтобы выжить в военное время, Королевский флот должен был иметь большие резервы обученных моряков, В морском флоте, особенно в бронированном боевом флоте, военный корабль воплощал последние достижения техники. Военный флот также играл важную роль во внутренней политике. И дело было не только в дороговизне армии - впрочем, и флот тоже был недешев.

Атавистические воспоминания о Кромвеле и Джеймсе II таились в сознании британца восемнадцатого века. Армия может стать врагом народной свободы. Она может быть использована для поддержки королевских навязчивых идей о силовой политике в Европе или, хуже того, для поддержки ганноверских интересов. Не считая своих press gangs14, Королевский флот по определению не мог представлять угрозы для конституционного правительства. Он охранял Британию от иностранного вторжения и деспотизма, он с неизменным успехом защищал британскую торговлю. Поддержка торговым сообществом аристократического государства усиливалась верой в то, что это государство было эффективным защитником коммерческих интересов, Народные чествования морских героев и мучеников также вносили вклад в легитимность как государства, так и правящего класса. В позднюю викторианскую и эдвардианскую эпоху народный национализм и его близкий союзник, империализм, подпитывались окостеневшими символами могущества и величия - великими военными кораблями Королевского флота, Британия могла сдавать позиции в других пунктах, но ее флот все еще оставался безукоризненным: все-таки естественней гордиться боевым кораблем или хотя бы королем, чем, скажем, станком.

Король Джеймс (Яков) II Стюарт (1633-1701) - последний английский король-католик (правил с 1685 по 1688 год), крайне непопулярный в своей стране, был свергнут в результате так называемой «Славной революции» Вильгельмом III (Оранским), что дало мощный импульс конституционному прогрессу с передачей власти от короля к палате общин.

В Британской империи власти, не задумываясь, демонстрировали свою силу, когда это требовалось. Восстание сипаев18 в девятнадцатом веке было подавлено с беспощадной жестокостью, гражданское движение неповиновения 1930-1934 годов встречено полицейскими репрессиями, движение военного времени за выход Индии из войны было сломлено британской армией. Даже в течение двух последних десятилетий своего правления британская власть в Индии могла вполне адекватно ответить на любой вызов. Армия и полиция расправлялись с забастовщиками, демонстрантами и бунтовщиками с большей суровостью, чем это можно было себе представить в Британии двадцатого века. Сила была ответом империи на то, что воспринималось как потенциальная анархия примитивного общества. Она также была эрзацем подлинной легитимности в то время, когда индийское общество стало быстро меняться и прежнее покорное согласие с властью пришельцев уже не было так распространено среди широких слоев населения,

В двадцатом веке индийская армия в качестве последней надежды британского владычества очень часто использовалась для «поддержки гражданских властей». Оружие применялось постоянно. Лояльность войск почти во всех случаях была образцовой. Тому было много причин. Индия была бедной страной, поэтому надежная и относительно неплохо оплачиваемая работа, предложенная правительством, была хорошей приманкой. Срок службы в армии был большой, в ней служили профессионалы, и солдаты до известной степени были отделены от общества и воспитаны в esprit de corps. Кроме того, до 1900 года индийская армия набиралась преимущественно из так называемых воинственных народностей - сикхов, патанов, гурков и подобных им, - которые (по крайней мере в британском сознании) имели мало общего с основной массой населения. Причем даже в тех регионах, где жили эти воинственные народности, набор производился преимущественно в отсталых сельских местностях с низким уровнем грамотности и плохим (или вовсе отсутствующим) пониманием националистических и политических лозунгов. От такой армии может быть мало проку в войне с Японией или Германией, хотя в свое время она весьма неплохо проявила себя во Второй мировой войне, но она была надежным инструментом для поддержания внутренней безопасности колониального государства.

Сипаи (на языках хинди, урду и перс. - еипахи - воин, соддат) - в колониальной Индии (в основном с середины XVIII века) наемные солдаты, вербовавшиеся из местного населения в армии европейских (португальских, французских, английских) колонизаторов. После жесточайшего подавления восстания сипаев (1857-1859) был обнародован манифест королевы Виктории, объявивший о переходе управления Индией к английской короне и о ликвидации Ост-Индской компании.

То, что сказано об армии, относится и к индийскому государству в целом. В бедном обществе, где было очень нелегко найти себе применение, у государства было много потенциальных сотрудников. Кроме того, население Индии было разделено на языковые группы, религии, регионы и касты; подобно предшественникам Моголам, британцы правили Индией, используя это разделение. Если подлинный дух национализма объединит местные элиты, не говоря уже о всем населении, имперское правление как в Индии, так и в любом другом колониальном обществе, быстро окажется несостоятельным.

Мыслящие британские эксперты всегда знали это. Профессор Дж.Р. Сил и из Кембриджа написал в 1880 году библию империализма, книгу «Английская экспансия». В это время Британская империя и ее власть со стороны казались непоколебимыми, и от книги можно было ожидать значительного, хотя и сдержанного, самовосхваления и самоуверенности. Однако Сили сделал акцент совсем на других аспектах. Он утверждал, что «возможно, наша западная цивилизация совсем не так хороша, как мы привыкли считать». Европейцы ничуть не умнее индусов и, конечно, не обладают более развитым и богатым мыслительным аппаратом. В сравнении с римским империализмом «свет, который мы несем, не менее реален, но он, возможно, менее привлекателен и принимается с меньшей благодарностью». Основой для возможности британского правления в Индии является «отсутствие индийской национальности, хотя имеются зародыши, из которых, по нашим ощущениям, она вот-вот появится... Национальный характер состоит из разных элементов, среди которых чувство родовой общности - только один. Общие интересы и единое политическое целое составляют второй элемент». Британское правление было установлено во многом благодаря разобщенности Индии, а «мятежи подавлялись в основном за счет науськивания одних народностей на другие». Индия на самом деле была еще очень далека от того, чтобы стать государством, но британское правление, больше чем любое предшествующее, поощряло ее к этому. Если в Индии начнется националистическое движение, сравнимое с подъемом итальянского национализма 1850-х годов, британское правление исчезнет в мгновение ока. Габсбурги не могли удержать Италию, хотя Австрия была военной империей и держала в Италии войска из других регионов, тогда как Индия являлась колонией с преимущественно индийскими войсками, в финансовом отношении предоставленной самой себе и не получающей никаких субсидий из Лондона. Если бы Британия вздумала управлять Индией на правах завоевателя, без поддержки местных союзников и массовой поддержки населения, она «без сомнения, потерпела бы финансовый крах». В реальности, однако, Британии просто пришлось бы быстро убраться из Индии, поскольку военные и финансовые обязательства, которые она хотела бы взять на себя для удержания Индии, всегда были весьма ограниченны. «Условием существования нашей индийской империи является то, что она должна поддерживаться без значительных усилий».

Уязвимые места империи

КОММЕНТАРИИ ДЖ.Р. СИЛИ, БЕЗУСЛОВНО, были последним словом в отношении к империи и Индии в поздней викторианской Британии. Некоторым его современникам они представлялись слишком либеральными и «не слишком идущими к делу», Тем не менее его комментарии являются полезным вступлением для разговора о присущих Британской империи слабостях. Из этих последних основной была сверхпротяженность стратегических коммуникаций, К 1900 году Британия являлась морской державой с преимущественно коммерческими интересами в Америках, Южной Африке, Индийском океане, Австралии и Дальнем Востоке, Индустриальная революция и доктрины свободной торговли увеличили ее международные обязательства, сделав очень зависимой от импортного продовольствия и сырья, В дополнение к проблеме охраны всех основных мировых морских путей сообщения Британии также приходилось беспокоиться об обороне своей империи на суше, В первых трех четвертях девятнадцатого века главной заботой Британии была охрана протяженной канадской границы от американской экспансии. Соединенные Штаты вторгались в Канаду в 1812 году, но еще много десятилетий спустя некоторые политики в Вашингтоне вынашивали идею поглощения всей Северной Америки.

В конце девятнадцатого века, по мере того как страхи по поводу безопасности Канады улеглись, у британцев появилась новая головная боль - русская угроза северо-западным границам Индии. Российские железные дороги в Центральной Азии с каждым годом делали эту угрозу все более реальной, и британским стратегам не раз пришлось вспомнить, что Индия была многократно завоевана именно с этого направления. Реалисты, правда, были уверены, что современной европейской армии, какой, безусловно, являлась российская, придется испытать гораздо больше трудностей при пересечении гористой афганской территории, чем легкой кавалерии прежних завоевателей. В 1904 году Джордж Кларк19, секретарь имперского комитета обороны, назвал «полным сумасшествием» вероятность того, что Россия сможет содержать значительные силы в Афганистане: «главнейшие факторы войны - снабжение и коммуникации - в таких предположениях либо игнорируются, либо трактуются совершенно неправильно». Однако настоящий страх британцы испытывали не перед успешным русским вторжением, а перед теми последствиями, которые конфликт с Россией мог бы иметь для британского владычества в Индии, расценивавшегося самими британцами как крайне хрупкое. В случае войны «любая заминка в действиях наших армий или любая долгая пауза после наступления будут волновать коренное население», а поражение вообще подорвет престиж британского правления и покорность индийского населения. Более того, война опасно уменьшит поступление денег из Индии, которое не может быть значительно увеличено без серьезного риска политических беспорядков. В ретроспективе британские опасения кажутся чрезмерными, но такова уж особенность военных плановиков - всегда рассматривать наихудшие сценарии. Это вообще свойственно тем, кто правит другими народами без их согласия, - ревниво оберегать свою репутацию непобедимой державы и бояться, что любые внешние потрясения могут освободить их подданных от привычки инертно принимать неизбежность угнетения.

Кларк Джордж (1848-1933) - с 1912 года лорд Сиденхэм, секретарь имперского комитета обороны с 1885 по 1892 год. Впоследствии был губернатором Виктории (Австралия) и Бомбея.

Покуда Британия имела подавляющее превосходство в качестве единственного в мире действительно индустриального государства, она успешно несла это стратегическое бремя. Однако к 1880-м годам в других странах произошел бурный рост промышленности и экономики, и стратегическая позиция Британии стала уязвимой. Франко-российский альянс 1894 года вызвал большую озабоченность в Британии и подтолкнул ее к укреплению своего флота, чтобы гарантировать морское превосходство в европейских водах. Когда же с целью бросить вызов Британии к гонке флотов подключилась гораздо более грозная Германия, эта озабоченность многократно возросла. В то же самое время рост американской и японской экономик и флотов угрожал морскому превосходству Британии в Западном полушарии и Тихом океане. Британское правительство отвечало на эти вызовы разумным спокойным подсчетом относительной тяжести угроз, предполагаемых затрат и выгод (чем разительно отличалось от немецкого, неспособного правильно определить приоритеты), а также плюсов и минусов всех своих начинаний. В 1902 году был подписан союзный договор с Японией. За четверть века до Первой мировой войны в жизнь стала проводиться политика потакания Вашингтону и отказа от всего, что могло бы вызвать возмущение американцев. Под американским давлением Лондон отказался от сотрудничества с Берлином в вопросе укрепления прав европейских инвесторов в Венесуэле, в противоположность своей прежней позиции, которую Британия занимала, например, в вопросе о правах держателей акций в Египте, Британия также уступила Америке право строительства и контроля над Панамским каналом, которое она могла бы законно оспаривать на основе предыдущих договоренностей. Озабоченность безопасностью Канады и Вест-Индии существенно уменьшилась. Было признано доминирование Америки в Западном полушарии. Лучше удерживать Сингапур и Канаду с согласия соответственно Токио и Вашингтона, чем ставить безопасность Лондона в зависимость от весьма проблематичной доброй воли кайзеровской Германии.

В целом в двадцатом веке британские государственные деятели и британское общественное мнение, будучи поставлены перед выбором и имея разные варианты, предпочитали союз с Америкой любому другому. Предметом озабоченности государственных деятелей был только трезвый просчет стратегических вариантов и рисков. Соединенные Штаты обладали уникальной мощью. В основном их интересы совпадали с британскими. Даже для британских правителей, не говоря уже об общественном мнении, чувство общего языка, культуры и политических ценностей было также очень важно. Британское общественное мнение, воспринимавшее Ла-Манш как оборонительный ров с водой и испытывавшее сильное влияние протестантских и либеральных ценностей, всегда предпочитало рассматривать внешнюю политику, британскую мощь и Британскую империю скорее в моральном аспекте, чем с точки зрения закостеневшей геополитики. Британская империя получила легитимность в глазах британцев как оплот мира во всем мире, оплот международного экономического и политического порядка, а также англосаксонской цивилизации, которая почти повсеместно воспринималась как превосходящая любую другую. Альянс с Соединенными Штатами и даже последующий окончательный переход превосходства в международных делах к американцам широко рассматривались как поддержка целей, для достижения которых существовала Британская империя.

Впрочем, за сто лет со времени обретения Америкой независимости отношение к ней в Британии часто менялось. Правящая Британией аристократическая олигархия большую часть девятнадцатого века была склонна видеть в американской демократии вызов британским социальным и политическим ценностям, а также угрозу британским позициям в Западном полушарии. Американское мстительное и националистическое общественное мнение также рассматривалось как агрессивное, нестабильное и экспансионистское по сути. Лорд Пальмерстон, важнейшая фигура в британской внешней политике 1830-1860-х годов, был воплощением подобных представлений. Предоставленный самому себе, он вполне мог бы вмешаться в американскую Гражданскую войну, чтобы обеспечить независимость Конфедерации и навсегда ослабить потенциальную угрозу мировым позициям Британии. К 1900 году настроения даже среди аристократической и консервативной части британского руководства сильно изменились. Для Артура Бальфура, богатого аристократа, премьер-министра тори и ключевой фигуры британской внешней политики на протяжении четырех десятков лет, англо-американские отношения были «величайшим стимулом его политической жизни». Для Бальфура государственные институты и международные договоры всегда значили меньше, чем общие симпатии, культурные предпочтения и ценности, У него не было сомнений в полном превосходстве англосаксонской цивилизации перед всеми остальными. «Вопрос упорядоченной свободы» в мире зависел от англосаксов, поскольку только они обладали добродетелью «благоразумной сдержанности». В конце концов, Соединенные Штаты и Британия были союзниками в деле поддержки мирового прогресса, порядка и цивилизации, потому что «если поскрести американца, обнаружишь британца».

Альянс с Америкой, тщательно культивируемый с 1890-х годов, спас Британию в двух мировых войнах и создал международный порядок, который был более приемлем для Британии, чем какая бы то ни было другая стратегическая альтернатива. Тем не менее зависимость от Америки имела свои минусы. Сразу после окончания Первой мировой войны желание избежать конфронтации с США и предотвратить соперничество за военно-морское превосходство привело к разрыву англо-японского альянса, к которому Соединенные Штаты относились крайне неодобрительно. Поскольку американцы не предложили никаких гарантий безопасности британских территорий и интересов на Дальнем Востоке, этот разрыв усилил уязвимость империи. Влияние ирландского и еврейского лобби в Америке затрудняло британскую политику в Ирландии и Палестине. После 1945 года позиция Америки по отношению к Британской империи была двусмысленной. С одной стороны, американцы помогали своему основному союзнику и его прозападным сателлитам в борьбе против международного коммунизма. С другой стороны, в некоторых частях света Вашингтон рассматривал Британскую империю как препятствие на пути международной свободы торговли и как главный раздражитель для националистов третьего мира, чьи симпатии в отсутствие империи - так тогда думали - естественно окажутся на стороне антиимпериалистической и демократической Америки в ее сдерживании советского тоталитаризма. Американской идеологии, рожденной в борьбе против имперского правления, империя всегда оставалась чуждой. Превосходство американских ценностей в «свободном мире» после 1945 года ослабляло идеологические позиции Британской империи. Как показали суэцкие события, стратегическая и экономическая зависимость Британии от Соединенных Штатов делала любую одностороннюю попытку восстановить могущество Британии очень опасной, если эта попытка не была санкционирована Вашингтоном.

Бальфур Артур Джеймс (1848-1930) - английский государственный деятель, лорд с 1922 года, один из лидеров Консервативной партии.. В 1887-1891 годах министр по делам Ирландии, проводил политику жестоких репрессий против ирландского национально-освободительного движения- В 1891-1892 и в 1895-1902 годах министр финансов. В 1902-1905 годах премьер-министр,

Имеются в виду события 1956 года, когда успешная англо-франко-израильсхая военная операция по разблокированию Суэцкого канала оказалась, по сути дела, бессмысленной из-за политического вмешательства СССР и США, что лишний раз подчеркнуло утрату Британией международного авторитета,

Альянс с Америкой имел также важные последствия для отношений Британии с белыми доминионами. Защита своих владений всегда была главной заботой империи. Даже те сообщества, которые не испытывают особой привязанности по отношению к имперским правителям, могут одобрительно относиться к укреплению имперской мощи как источника своей безопасности в сложной международной обстановке. Хотя вклад доминионов в оборону империи в мирное время был очень ограничен, во время двух мировых войн его объем и значение резко увеличивались. Британия оказалась втянутой в эти войны прежде всего из-за страха за свою безопасность, вызванного угрозами европейскому балансу сил, К канадцам и австралийцам эти угрозы имели довольно слабое отношение. Единственная возможная угроза Канаде исходила от Соединенных Штатов, Однако в 1900 году мало кто мог представить себе вторжение Соединенных Штатов в Канаду, и уж абсолютно никто в здравом уме не мог представить себе Британию, защищающую Канаду, случись невозможное.

Австралийская позиция была другой. Изолированные и относительно небольшие белые сообщества на краю земли стремились заручиться поддержкой Британии в отражении домогательств соперничающих европейских держав, и особенно (и прежде всего) Японии. Колонии, чье процветание основывалось отчасти на разорении аборигенов и жесткой дискриминационной эксплуатации наемного труда азиатских иммигрантов, имели особые причины опасаться усиления единственной в мире небелой великой державы, Австралия была одним из основных участников Версальской мирной конференции, отказавшейся примкнуть к японскому предложению увековечить декларацию расового равенства в мирном соглашении. Военно-морская база, построенная в Сингапуре между двумя мировыми войнами, должна была служить одновременно символом и стратегическим узлом британских оборонных обязательств перед ее австралийской и азиатской империями. Ее унизительная и впечатляющая потеря в 1942 году обнаружила невысокую цену этих обязательств и привела к тому, что безопасность австралийской и азиатской частей Британской империи попала в зависимость от Соединенных Штатов. Более того, если мир, укрепление белого влияния в Новом Свете и мировое превосходство англосаксонской цивилизации были среди наиболее привлекательных для австралийцев черт Британской империи, то теперь смещение мировой гегемонии к Соединенным Штатам им ничем не угрожало.

15 февраля 1942 года гарнизон считавшейся неприступной морской крепости Сингапур сдался существенно уступавшему ему в численности японскому десанту.

Даже в вопросах, касающихся обороны и внешней политики, -ключевых вопросах империи - простая география предопределяла конфликт перспектив Британии и ее доминионов. Глобальные оборонные приоритеты, с лондонской точки зрения, привели к тому, что воздушные эскадрильи, которые могли бы спасти Сингапур от японцев, были вместо того развернуты в России и на Ближнем Востоке. В 1930-х годах осведомленность британцев о том, что доминионы сильно противятся военному вмешательству в европейские дела, была хотя и не самым важным, но одним из факторов, заставивших Лондон неблагоразумно и неосмотрительно потакать Германии. Перспективы и приоритеты новых обществ, возникающих при новой расстановке сил, неизбежно отличались от перспектив и приоритетов метрополии. Земельная собственность, иммиграция, экспортные тарифы и отношение к коренному населению были основными пунктами расхождения во взглядах. Памятуя о разногласиях, возникших после американской революции, Британия после 1840-х годов полностью отдала эти вопросы в руки колоний, справедливо полагая, что белые колонии достигли такого уровня развития и численности населения, что любые попытки Лондона навязать свое мнение по определенным вопросам будут просто бесполезными и опасными, К 1840-м годам, например, население будущей Канады достигло уровня американских колоний накануне обретения независимости.

Автор, очевидно, имеет в виду сопровождение британской авиацией транспортных конвоев в Россию. Ни о каком размещении британских эскадрилий на территории СССР во время Второй мировой войны в исторической литературе не упоминается.

В семнадцатом и восемнадцатом веках «пересечение "этого ужасного океана" надолго оставалось в памяти поколений европейских мигрантов». В середине девятнадцатого века недели, проведенные на борту иммигрантского судна, пробивающегося через бескрайние моря Южного океана, также были самым захватывающим впечатлением мигрантов в Австралию и Азию, которое тесно их объединяло. В Новом Свете колонист знакомился с экзотическими растениями и животными, сильно отличавшимися от тех, что существовали на его родине. До двадцатого века подавляющее большинство покинувших Британию едва ли предполагали увидеть ее снова. До появления аэроплана, телевизора и телефона сохранять свою национальную идентичность за океаном было гораздо труднее. Точно также была затруднена политическая интеграция колониальной элиты и элиты метрополии. В 1770-х годах Адам Смит видел единственную альтернативу отделению американских колоний в интеграции их политических элит в Вестминстер и Уайт-Холл, где власть, гордо поднятые головы и покровительство стоящих у руля великой империи могут склонить их отказаться от партикуляризма и отделения. В тех же 1770-х годах даже британская аристократическая олигархия была не прочь поделиться властью с жалкими провинциалами, однако расстояния и допотопные коммуникации сделали этот план нереальным. К 1900 году изобретение парохода, железной дороги и телеграфа сделало это более выполнимым в техническом смысле, но к тому времени доминионы уже давно обзавелись демократическими институтами самоуправления и, отчасти как следствие, возросшим пониманием своей идентичности.

Демократия сыграла важную роль в коллапсе Британской империи. По поводу же белых доминионов справедливо замечание, что нечто гораздо большее, чем политика, понадобилось для возникновения новой национальной идентичности в бывших колониях. В Канаде и Южной Африке большинство белого населения составляли французы или голландцы. Оказавшись в результате завоевания внутри империи, они сохранили сильную самостоятельную идентичность и не испытывали никакой наследственной привязанности к Британии. Голландские и французские канадцы могли добрососедски (или не совсем) существовать бок о бок с британскими колонистами в новых государствах, но они никогда не могли согласиться с подчиненным положением этих государств относительно Британской империи и ее целей, а также с препятствованием развитию местных небританских меньшинств, которыми была чревата любая схема имперской федерации. После 1840-х годов Лондон уже не желал нести длительные расходы на управление французами и голландцами авторитарными методами и сносить вдобавок их антипатию, тогда как предоставление демократического самоуправления Канаде и Южной Африке неминуемо повысило их политический вес,

В Австралии и азиатской империи подавляющее большинство населения в 1990 году было британского происхождения. Смешавшись друг с другом, англичане, жители Уэльса, шотландцы и ирландцы сделали их в каком-то смысле более британскими, чем само Соединенное Королевство, С определенной натяжкой можно сказать, что английская социальная иерархия и ее ценности остались в Европе, а на другом конце земли образовалась более эгалитарная, популистская и грубоватая Новая Британия, где колониальные интересы и перспективы не только отличались от интересов и перспектив метрополии, но и создали также чувство собственной идентичности, отличающее колонистов от британцев. Яркие эмоции и страдания военного времени помогают создавать государства, так же как и мифы, возникающие во время войн. Сталкиваясь со старой Англией в особо атавистичной и иерархической военной форме, популистская австралийская идентичность с готовностью противопоставляла себя высокомерным и иной раз некомпетентным британским генералам, которые командовали армиями империи при Галлиполи24 и в других сражениях в 1914-1918 годах. Однако прежде всего эти идентичности, интересы и перспективы были сформированы политическими институтами. Надо отдать британцам должное: отказавшись в своих белых колониях от принципа «разделяй и властвуй», они пытались объединить их в жизнеспособные национальные государства на федеративных началах. Политики, управлявшие этими демократическими сообществами, должны были выражать их идентичность и интересы и заботиться о них. Едва ли эти политики согласились бы отдать это попечительство, власть и статус в руки вышестоящих имперских деятелей.

Еще более ошеломляющими оказались результаты демократизации в Ирландии. В 1801 году бывшее независимое королевство Ирландия было введено в состав Соединенного Королевства прежде всего затем, чтобы предотвратить в будущем угрозы безопасности и британскому правлению, подобные тем, что возникли во время восстания 1798 года23. Во многих других империях (Россия в их числе) жизненно важные колониальные территории часто интегрировались в состав унитарной метрополии, Ирландия - единственный подобный пример в Британской империи, показывающий на некоторые подводные камни этой политики, выходящие на поверхность, когда метрополия является либеральной и в высшей степени демократической страной. За союз с Британией выступало в основном протестантское сообщество, которое за пределами Ольстера было представлено небольшим элитным меньшинством - землевладельцами, адвокатами, учителями и т. п. Демократия подорвала их позиции в Вестминстере и местном правительстве, передав власть в руки нового католического среднего класса, состоящего из владельцев магазинов, священников, фермеров и ремесленников. Они доминировали не только в политике, но и в образовании и, впоследствии, в культурной жизни. Выпестованная ими ирландская идентичность была решительно католической и до известных пределов противопоставляла ирландцев и англичан, упирая на исторические несправедливости, учиненные под британским владычеством. В ответ на подъем католического ирландского национализма протестантское большинство Ольстера тоже воспользовалось возможностями демократии и сформировало оппозицию дублинским требованиям общеирландской автономии. В 1914 году замаячила угроза гражданской войны. Демократия по многим причинам ослабляла способность Лондона контролировать «две Ирландии», поскольку предоставляла едва зародившемуся общественному мнению возможность укрепляться, высказываться и распространяться. Иногда она даже позволяла ирландским представителям оказывать влияние на расстановку сил в Вестминстере и навязывать свою повестку дня британской политике. Как подытожил один генерал-губернатор Канады, «наличие 72 голосов в палате общин, всегда готовых уменьшить империю, было источником беспокойства для всех патриотов».

Битва при Галлиполи была частью Дарданелльской операции 1915 года. После неудачной попытки англо-французской эскадры прорваться через проливы было решено захватить полуостров Галлиполи десантом, чтобы оттуда развить наступление на Стамбул. 25 апреля десант численностью более 80 тысяч человек высадился на полуострове. Попытки расширить плацдарм остались безуспешными, Наступательные действия англо-французских войск также окончились неудачей- За 8 месяцев боев погибла 21 тысяча солдат Британской империи (в том числе 9 тысяч австралийцев и новозеландцев), 9 тысяч французов и 86 тысяч турок.

Восстание под руководством Томаса Вольфа Тона, борца за независимость Ирландии, жестоко подавленное английскими войсками.

Ирландские радикалы девятнадцатого века давно надеялись, что большая европейская война откроет дорогу для ирландской независимости. Империи, вынужденные во время войны мобилизовать все ресурсы, иногда суровыми и непопулярными мерами непроизвольно провоцировали восстания в провинциях, чья лояльность центру и без того была сомнительной. Столкнувшись с крайней нуждой в живой силе для Западного фронта перед угрозой германского наступления, Ллойд Джордж прибег к конскрипции в Ирландии, забив последний гвоздь в гроб конституционного национализма- Последовавшая вооруженная борьба была маломасштабной по меркам антиколониальных войн двадцатого века. Однако уже в 1919-1921 годах жестокие и деспотические меры, принятые правительством против инсургентов, стояли комом в горле у британской публики. Еще более драконовские меры, направленные на подавление восстания в 1921 году, не могли долго пользоваться поддержкой населения, в особенности потому, что даже «победа» не гарантировала продолжительной стабильности или смирения ирландцев с британским правлением. Как утверждал лидер юнионистов Эдвард Карсон если британцы не были готовы оплачивать политические и иные издержки подавления восстания всего в двадцати милях от английских берегов, они с еще меньшей степенью вероятности были готовы выдержать битву за другие, не столь важные территории, когда им будет брошен серьезный вызов.

Ллойд Джордж Дэвид (1863-1945) - государственный деятель Великобритании, лидер Либеральной партии. В 1905-1908 годах министр торговли, в 1908-1915 годах министр финансов. Во время Первой мировой войны выступал за ведение борьбы до решительного поражения Германии, В конце 1916 года путем интриг и сговора с консерваторами, ценой раскола Либеральной партии добился падения либерального правительства Аскнита и возглавил коалиционное правительство (премьер-министр до октября 1922). Стал одним из главных участников Парижской мирной конференции 1919-1920 годов и одним из создателей Версальского мирного договора (1919).

Юнионисты - политическая группировка, выступающая за сохранение Северной Ирландии в составе Соединенного Королевства.

Карсон Эдвард Генри (1854 -1935) - барон, член британского парламента, занимал различные посты в правительстве Великобритании,

В двадцатом веке демократия в Британии ограничивала применение репрессий в поддержку империи. По мере того как скрывать информацию о положении колоний становилось все труднее и общественное мнение все больше проникалось антиимперскими настроениями, эти ограничения возрастали. Совестливость британского общественного мнения, его филантропические и либеральные представления о себе и об империи - все имело значение в этом контексте. Не последнюю роль играло и стойкое нежелание расплачиваться по счетам империи кровью или собственным материальным благополучием. Многие империи были основаны на способности правящей элиты жестоко эксплуатировать бедные слои населения метрополии для обеспечения обороны империи. Демократия гарантировала, что в Британии этого не будет. За десятилетия до Первой мировой войны, когда первые ростки демократии еще только пробивались, ее последствия для британской стратегии и мощи были источником беспокойства многих государственных деятелей. Ее обвиняли в раздувании благотворительных бюджетов, что ставило под угрозу финансовую устойчивость и адекватные военные расходы. Лорд Роберте, главный солдат империи, сокрушался о невозможности получить путем голосования право на конскрипции - абсолютно необходимую, в его глазах, меру для подготовки к большой европейской войне, которая, как он предвидел, маячила на горизонте* Еще больше огорчались лидеры тори, поскольку для них экономический протекционизм был критичным аспектом объединения белой империи и гарантом того, что Британия останется великой державой в эпоху государств континентального размера. И до, и после Первой мировой войны все призывы и доводы в пользу империи оказывались несостоятельными в глазах избирателей, прежде всего из-за опасений роста потребительских цен. «Глуповатая и нерешительная личность, человек с улицы» тоже не был другом мандаринов, управлявших внешней и имперской политикой, хотя мнения, которые открыто выражались в парламенте до 1867 года, теперь тайно обсуждались в клубах или конфиденциальных и частных письмах. Лорд Хардингеще мог, не опасаясь последствий, утверждать публично, что «внешняя политика, базирующаяся на эмоциях, может привести только к катастрофе», но убеждение сэра Уильяма Тайрелла, что «наш горизонт определяется Вестминстером (т. е. демократами), и только хитростью нам иной раз удается проводить достойную государственных мужей политику», в 1914 году было уже определенно провокационным.

Граф Фредерик Слай Роберте Кандагарский, Преторийский и Уотерфорд ский, виконт Сент-Пьер (1832 -1914} - британский фельдмаршал и талантливый полководец, участник Второй афганской войны (1878-1880) и Англо-бурской войны (1899-1902), последний британский главнокомандующий (1901-1904, после чего должность отменена). Одним из первых предвидел начало Первой мировой войны. Хардинг Чарльз, позже барон Пенхерст (1858-1944) - британский политический деятель, генерал-губернатор и вице-король Индии (1910-1916). В 1904 году был послом Великобритании в России.

Тайррелл Уильям Джордж (1866-1947) - британский дипломат В 1905-1915 годах был личным секретарем министра иностранных дел Эдварда Грея.

Разумеется, консервативная и традиционалистская элита, сожалевшая о пагубном влиянии демократии на мощь Британии, преследовала свои личные корыстные цели. Демократия угрожала их собственному статусу в Соединенном Королевстве.

Сделав в двадцатом веке сознательный выбор между империей и демократией в пользу последней, британский электорат поступил мудро. Его отказ разрешить конскрипцию своих детей для защиты иноземного правления в британских колониях демонстрировал изрядное политическое чутье. Не так однозначно это выглядело, когда, например, в 1930-х годах на повестку дня встал вопрос сдерживания Германии. Здесь застарелое беспокойство мандаринов о том, что сентиментальное общественное мнение неспособно проводить Realpolitik32, кажется оправданным.

Что же касается небелых колоний, то для них британская концепция демократии была попросту губительной. Монарх мог править своими подданными по праву некоего божественного предназначения. Аристократия могла править по праву давности, а бюрократическая элита могла править, отрицая способность масс к самоуправлению. Но стране, которая называла себя ядром демократии, в конечном итоге было нечем оправдать правление сотнями миллионов подданных без их согласия. Можно какое-то время оттягивать решение, заявляя, что подданные пока не готовы к самоуправлению и должны этому обучиться. Но после того как широкие массы британцев, включая католических ирландских крестьян, добились для себя демократии, авторитарное правление в империи могло быть оправдано уже только неприкрытыми расистскими принципами. Чувство расового превосходства всегда присутствовало в британских колониях, хотя в Индии семнадцатого и восемнадцатого века оно смягчалось уважением к мощи и культуре ее правителей. Ко второй половине девятнадцатого века высокомерие, появившееся в результате превосходства в силе, и псевдонаучные расовые теории уменьшили британское уважение к индусам. Накануне Первой мировой войны многие британцы согласились бы с сэром Чарльзом Лукасом в том, что «качества, характер и воспитание большинства цветных совсем не те, что требуются для правящей расы, и это различие не скрашивается, за исключением отдельных редких случаев, образованием по системе белого человека».

Лукас Чарльз Прествуд (1853-1931) - английский историк, специализировавшийся на колониальной истории.

Realpolitik {нем.) - реалистическая политика.

Но у таких взглядов были и свои противники. Британская правящая элита была проницательным и изощренным в политике классом. К двадцатому веку ее основная часть могла быть названа вигами, или либеральными консерваторами. В девятнадцатом веке она уступила усиливающемуся напору демократии, но при этом сохранила большую часть своей власти и статуса. Она была способна распознать безнадежную ситуацию и предпочитала политическое маневрирование жесткому репрессивному авторитаризму. Британцы считают свой девятнадцатый век героическим примером мирных реформ со сбалансированным переходом от прежнего порядка к новшествам и переменами.

В Индии, а позднее в других небелых колониях, британские правители всегда понимали необходимость существования туземных коллаборационистов и обычно бывали в состоянии оценить важность нового образованного европеизированного класса, чтобы пытаться использовать его - по крайней мере его самых покладистых и «умеренных» представителей. В определенной степени они даже злоупотребляли виговской интерпретацией британской истории девятнадцатого века и порой неверно трактовали колониальную реальность. «Оглядываясь назад, можно заметить, что люди, определявшие в первые три десятилетия двадцатого века британскую политику по отношению к Индии, руководствовались ложным убеждением, что реформы могут принести туда окончательный и длительный политический мир».

Даже если бы британцы осознавали, что политика вигов приведет к их изгнанию из Индии, британцам все равно ничего другого не оставалось, кроме как следовать этой политике. Как бы то ни было, но в двадцатом веке их все более незаконное владычество в Индии, которое чем дальше, тем больше было вынуждено опираться на полицию и другие силовые структуры, начинало выглядеть уж совсем неприлично - почти как царская Россия. Но имидж британского либерала требовал оправданий и заверений в том, что британское владычество в Индии существует «на неизмеримо более высоком моральном уровне, чем Российская империя». Во всяком случае, царизм, чтобы поддержать авторитарное правление, был готов ввести в дело такие ресурсы, до которых британцам в колониях было еще далеко. Даже в 1881 году вице-король лорд Дафферин был решительно настроен «управлять, все больше используя растущий по всей стране авторитет общественного мнения и по возможности сообразуясь с ним».

Не исключено, что самым важным шагом в реализации такой политики были реформы Морли-Минто 1911 года» которые «необычайно раздвинули границы участия индийцев в управлении своей страной» и, что еще более важно, установили, что индийцы в принципе не являются неспособными к такому участию. Авторы реформ 1911 года не ожидали (если только вообще могли предположить), что они так быстро приведут к полномасштабной демократии и независимости. Однако и политики из партии вигов, которые провели в Британии реформу избирательного права в 1832 году™, не ожидали (да и не имели ни малейшего желания), что он приведет ко всеобщему избирательному праву, В обоих случаях, как только принцип реформ и расширенного участия в выборах был принят, его дальнейшее развитие получало собственную инерцию и логику. Ни в Британии девятнадцатого века, ни в Британской империи двадцатого века никакое изменение не могло произойти само по себе. Давление снизу было очень существенным. Причем в обоих случаях оно также было неизбежным.

Дафферин Фредерик Темпл Гамильтон-Темпл-Блэквуд (1826-1902) -британский дипломат и государственный деятель. В 1872 году был генерал-губернатором Канады. В 1879 году был назначен послом в Россию. В 1882 году - во Францию. Занимал пост генерал-губернатора и вице-короля Индии в 1884-1888 годах, а не в 1881 году, как указывает автор.

Реформа «Морли - Минто» - закон, принятый британским парламентом в 1909 году и предусматривавший изменения в составе и функциях так называемых законодательных советов [центрального и провинциальных) Индии. Был разработан министром по делам Индии Дж. Морли и генерал-губернатором Индии Г. Дж. Минто, Реформа расширила за счет индийцев законодательные советы и увеличила число выборных членов.

Реформа 1832 года была первой реформой избирательного права в Англии. Она положила начало переходу от средневекового избирательного принципа равного представительства от корпоративных единиц к новому демократическому принципу представительства от количества населения.

К 1900 году расовые проблемы стали преобладать в Британской империи. Большинство подданных королевы были небелыми. В Индии и особенно в Бенгалии британцы создали местную интеллигенцию, которая говорила на английском языке и порой довольно далеко зашла в понимании европейской цивилизации и ее идей. Такие люди неизбежно испытывали фрустрацию, получив отказ в доступе к власти и управлению своей страной. Их унижало оскорбительное расистское высокомерие белых в Индии, не говоря уже о британских самоуправляющихся белых доминионах - события в британской Африке, например, послужили фактором, отвратившим Ганди от империи, В Канаде, Австралии и Новой Зеландии власть белого человека и его процветание были основаны на экспроприации земли у коренного населения и на жесткой дискриминации труда азиатских иммигрантов. Популистская и эгалитарная белая колониальная культура была расистской от начала до конца. Самоуправление оставляло вопросы земли, иммиграции и отношения к аборигенам в руках местного начальства. Лондон имел мало желания и возможностей для вмешательства. Консолидация белой империи рассматривалась в качестве основополагающей для будущего Британии как великой державы, и этого можно было достичь, только пожертвовав «туземцами» и культивируя британское имперское белое сознание и солидарность, которые были расистскими по самой своей сути. Тем не менее некоторые представители правящего класса Британии чувствовали себя некомфортно в этих обстоятельствах. Не только вице-короли, но и премьер-министры и монархи приходили в смятение от оскорбительного обращения с индийцами и предрассудков, выказываемых в отношении местного населения в Индии и колониях. В самой Британии, где небелые были тогда достаточно редки и не могли составлять конкуренции в борьбе за рабочие места, белое население проявляло гораздо большую толерантность, хотя оставалось ничуть не меньше убеждено в собственном превосходстве над всеми другими народами, не говоря уже о цветных. Однако, как понимали некоторые более чувствительные представители британской элиты, колониальное обращение с небелыми было, по сути дела, публичным оскорблением для британских претензий на моральное и экономическое первенство в мире. В 1908 году Альфред Литтелтон, бывший секретарь по делам колоний, признал опасное лицемерие британской позиции по вопросам международной торговли и миграции труда. «"Свободная конкуренция в вашей стране, монополия в нашей'г - такой была доктрина, и он вполне соглашался... что такой принцип мог быть введен и поддерживаем только силой». В 1885 году лорд Блэтчфорд пытался выпустить пар из грандиозной риторики о всемирном цивилизующем влиянии британской имперской федерации, осуществляющей мировую гегемонию в альянсе с Соединенными Штатами* «Идея англосаксонского альянса выродится в малоуспешный инструмент для запугивания всего мира. Выдвигаемая в пользу такого альянса теория о том, что англосаксы - величайшие истребители аборигенов в умеренной зоне, - будучи объединены в конфедерацию, дадут новый исключительный пример справедливости и гуманности, кажется мне каким-то уж очень абстрактным объяснением». Такие взгляды были относительно редкими в Британии, но гораздо чаще они встречались в общественном мнении континентальной Европы.

Единственная империя, с которой британцы любили себя сравнивать, была империя Древнего Рима. Они понимали, конечно, что в расовых вопросах и в вопросах ассимиляции эти две империи сильно отличались друг от друга. Как заметил Чарльз Лукас, римляне в основном не обращали внимания на цвет кожи. Они постигли истинный смысл универсального имперского гражданства, чего британцам никогда не удавалось сделать. Но даже если бы британцы были бы равнодушными к цвету кожи сторонниками ассимиляции, они никогда бы не преуспели в насаждении своей культуры и ценностей среди большинства своих подданных. И соотношение сил, и время были против них. Подавляющее большинство подданных империи были крестьянами из культур, настолько далеких от культуры элиты британской метрополии, насколько это только можно представить. Для культурных заимствований потребовались бы века, которых по геополитическим соображениям у Британской империи не было в распоряжении. Китайским ценностям и высокой культуре для покорения материковой Восточной Азии понадобились не только тысячелетия, но и то обстоятельство, что эта высокая культура доминировала в огромном, но практически изолированном регионе. Британия не была изолирована от других стран Европы. Ее культура была ветвью более широкой европейской культуры, и на протяжении почти всей своей истории определенно не самой важной ветвью. Факторы, которые вызвали эффектный рост британской мощи в восемнадцатом и девятнадцатом веках, были общими для всей Западной Европы и могли легко быть перенесены из государства в государство. Природа европейской экономики Нового времени была такова, что идеи и технологии легко пересекали государственные границы. Острое соперничество между европейскими странами гарантировало, что правительства будут быстро перенимать у своих соперников все, что привело бы к увеличению их могущества. Недвусмысленное первенство Британии в Европе длилось с 1815 по 1890-е годы. Но даже в это время у нее не было армии, достаточного населения и желания превратить первенство в господство. Пример культурного воздействия Китая на огромный регион в течение тысячелетия не мог быть повторен в течение нескольких десятилетий даже при всех преимуществах новых технологий и коммуникаций.

Сравнение Британской и Российской империй

ОДНИМ ИЗ НЕМНОГИХ ПОЛОЖЕНИЙ, с которым согласилось бы большинство историков Британской империи, является факт ее существенного отличия от Российской империи. Некоторые будут здесь выделять контраст между автократией и либерализмом, другие подчеркнут различие между финансовой и индустриальной сверхдержавой в центре мировой экономической системы и менее развитым аграрным обществом на ее периферии. Для прочих ученых основным покажется различие между империей, четко разграничивавшей метрополию и колонии, и империей растворяющей завоеванные и зависимые территории внутри централизованного, гомогенного имперского государства. Этот последний аспект хорошо рассматривать с позиций геополитики, для которой контраст между морской и континентальной державой представляется наиболее важным. Так как сопоставление России с другими империями является основной задачей этой книги, стоит завершить главу несколькими комментариями по поводу вышеуказанных различий в той мере, в какой они касаются Британской империи.

Мало что можно добавить к тому, что уже было сказано в этой главе о Британии как о либеральной империи, хотя важно отметить, что до 1914 года либерализм имел гораздо больше общего с идеями Рейгана и Тэтчер, чем с культурным плюрализмом, моральным релятивизмом и робкой политикой социального обеспечения, с которыми обычно ассоциируется этот термин в современной Северной Америке. В целом Британская империя была либеральной в традиционном значении слова, хотя ее продвижение в этом направлении было менее однонаправленным, неизбежным и телеологичны, чем утверждают британские мифы.

Британские американские и вест-индские колонии никогда не имели над собой такого близкого бюрократического контроля, как тот, который Габсбурги ввели в Латинской Америке в шестнадцатом и семнадцатом веках. Английские колонии, где не было золота и серебра, рассматривались как менее заслуживающие внимания короны и изначально имели гораздо меньше возможностей оплачивать имперскую бюрократическую машину. Различия между системами управления в самих метрополиях также были очень важны. В средние века и Испанское, и Английское королевства были феодальными государствами, в которых королевская власть была относительно слабой. Однако в шестнадцатом и семнадцатом веках, когда испанские короли создали «абсолютную» монархию, английские не смогли этого сделать. Если бы Стюарты37 преуспели в своей борьбе с парламентом, они, без сомнения, попытались бы консолидировать королевскую власть и в колониях. В 1680-х годах Джеймс II даже начал предпринимать определенные шаги в этом направле-нии^ но этот процесс был остановлен «Славной революцией». А когда в 1760-х годах в манере, типичной для империй эпохи упадка, имперский центр попробовал восстановить ускользнувшую от него в предыдущем столетии в руки колоний власть, это вызвало американское восстание. В ответ на американскую независимость Лондон усилил административный и финансовый контроль над остальными колониями. Но даже при этом в 1791 году Верхней и Нижней Канаде было предоставлено право иметь представительские ассамблеи. Большим уважением по-прежнему пользовались избранные законодательные учреждения вест-индских колоний. Насаждение в больших британских сообществах чисто авторитарного военного или бюрократического правления предполагалось неприемлемым. Эта позиция была значительным шагом к полному колониальному самоуправлению, установившемуся в 1840-х годах, но едва ли полным переходом к нему Но в конце концов право белых мужчин протестантского вероисповедания на самоуправление было распространено на все владения короны.

Стюарты - королевская династия в Шотландии (1371-1714) и Англии (1603-1649, 1660-1714).

Контраст между отсталой и периферийной Россией и могущественной Британией, находившейся в центре современной экономической жизни, действительно имел место. История Британской империи была одновременно и больше, и меньше, чем история британской индустриальной и финансовой мощи, но как бы то ни было обе империи тесно связаны между собой, и расцвет и упадок Британской империи должен рассматриваться в контексте возникновения современной мировой капиталистической экономики, И акцентировать в этом контексте недораз- витость и периферииность России было бы явным преувеличением. Сильнейшие различия, появившиеся после 1945 года между первым и третьим мирами, следует с большими предосторожностями прикладывать к Европе до 1914 года. В викторианскую эпоху большая часть европейского континента лучше всего описывается понятием «второй мир». Сюда входили не только Южная, Восточная и Центральная Европа, но также Ирландия и Скандинавия. Россия была одним из беднейших (население) и мощнейших (государство) членов этой группы.

Тем не менее, хотя Россия во многих секторах экономики была развита сильнее, чем, например, британская Индия, во многих аспектах ее уместней сравнивать именно с британской Индией, чем с самой Британией, В обоих случаях европейская элита правила массой крестьян, чья культура была для нее чуждой и местами абсолютно непостижимой, а «варварство» и постоянная готовность к возмущению внушали элитам страх. Жесткие полицейские режимы, не всегда озабоченные соблюдением прекраснодушных законов, были одним из следствий этого. Но таким же следствием зачастую оказывалась романтизация и идеализация простого крестьянина. Западный человек, имея под рукой все блага современной цивилизации, всегда испытывал некоторые сомнения по поводу правильности созданного им мира и прежде всего - своего в нем положения. Эти сомнения порой находили выход в идиллических представлениях о благородном дикаре, а это вовсе не обязательно означает, что они были слабо обоснованы или что восхищение простым крестьянином или воином и его взглядом на мир не было искренним и гуманным.

Однако в этом и многих других отношениях британская Индия была бледным подобием царской России. Восхищение, которое британский офицер мог испытывать по отношению к своим индийским войскам, было гораздо менее глубоким и сложным, чем идеализированное представление русского дворянина о крестьянах одной с ним этнической и религиозной группы. Его восхищение «простым народом» соединяло в себе глубокие чувства консерватизма, русского национализма, неуверенности в собственном положении и оскорбленной гордости. В любом случае русская элита неизбежно была более тесно связана со своей страной, чем британцы с Индией. Даже британского администратора или армейского офицера в конце службы ожидала пенсия или пансион где-нибудь в Челтенхэме. Большую часть своего пребывания в Индии британцы содержали там относительно небольшую профессиональную армию, набранную среди «воинственных народностей» и идеально подходящую для проведения внутренних репрессий (хотя во время обеих мировых войн британцы провели массовые дополнительные наборы в Индии). Тогда как русским царям, вынужденным мобилизовать все местные ресурсы для ответа на вызовы, брошенные мировыми лидирующими державами, пришлось после 1874 года ввести обязательную воинскую повинность со всеми вытекающими отсюда угрозами внутреннему порядку. Прежде всего разные уровни обязательств перед страной отражались в экономической политике. Британцы построили железные дороги и впечатляющую систему каналов и ирригации, но их вклад в развитие индийской тяжелой промышленности не был впечатляющим даже по стандартам царской России восемнадцатого века. В 1930-х годах Магараджа Мисо-разэ делал гораздо больше для развития индийского самолетостроения5 чем британцы. «Япония за десять лет инвестировала больше капитала в Манчуко30, чем Британия в Индию за два столетия», хотя не ясно, понравилась бы индийским националистам, критикующим Британию за отсутствие индустриальной политики, та цена, которую им пришлось бы заплатить за японский способ колониального развития.

Контраст между Российской империей, где метрополия и колония были слиты воедино, и Британской империей, где они были сильно разделены, кажется очевидным и неоспоримым. Океаны и (в небелых колониях) очевидные различия рас и культур отделяли Британию от ее заморских владений. На протяжении почти всей истории империи британские конституционные законы также проводили отчетливую границу между Соединенным Королевством и заморскими владениями короны, С самых первых дней империи англичане были в курсе римских прецедентов: слияние самоуправляемой метрополии с завоеванными территориями могли консолидировать империю, но -так безоговорочно считалось в Англии восемнадцатого века -привело к коррупции среди народа римской метрополии и к потере свободы. Во избежание искушений империи, деспотизма, восточной роскоши и коррупции в Англии будет собственное правительство, отдельное от правительств заморских владений.

Мисор (или Майсур) - в прошлом княжество, а ныне штат в составе современной Индии.

Государство во внутренней Маньчжурии, образованное Японией после ее захвата этой территории.

В 1880-х годах легко было представить себе несколько вариантов границ будущей Британии. Жалкий пессимист, которых, в сущности, в то время практически не существовало, мог представить Британию, уменьшенную до Англии и Уэльса. Фактически, в это время подавляющее большинство англичан было убеждено, что союз с Ирландией является необратимым fait accompli40, хотя меньшинство было готово предоставить ирландцам ограниченную автономию. Некоторые англичане верили, что будущее их страны - это федерация Большой Британии включающая белые заморские колонии. Для съежившейся Англии 2000 года большая часть этих предположений и перспектив кажется прихотливой игрой воображения, но они в свое время разделялись многими интеллигентными современниками, и от них нельзя отделаться с высокомерием исторической ретроспективы. География и расстояния всегда были против создания Большой Британии, так же как и нежелание англичан не в лучшую сторону изменять свое внутреннее устройство, чтобы приспособить его к нуждам империи. Но нельзя также недооценивать дарованное колониям в 1840-х годах право на самоуправление, которое образовало совершенно самостоятельные правительства и увеличивающуюся идентичность в колониях. Когда был введен принцип самоуправления, пароходы и телеграф еще не покорили расстояния и не сделали технически осуществимым некий вариант имперской федерации. Британия в апофеозе своего политического и экономического господства не слишком нуждалась в колониальной поддержке. Если бы вопрос о самоуправлении решался ближе к 1880-м годам, когда технологии и международное положение Британии сильно изменились, трудно представить себе, что Вестминстер не попытался бы соединить демократию в колониях с некими вариантами вышестоящих, хотя и ограниченных, общеимперских институтов. Вылились бы эти институты в двадцатом веке во что-нибудь, отличное от существующего Британского Содружества, неизвестно. Но если бы они были созданы, они неминуемо оставили бы свой след в позднейшей истории Британии и ее белых колоний.

Fait accompli (франц.) - свершившийся факт.

Наконец мы подошли к самому главному различию Британской и Российской империй: с одной стороны островная и морская держава, с другой - огромная материковая империя. Это различие не требует глубокого осмысления. Нет практически ни одного аспекта истории Англии и Британии, который не был бы напрямую связан с островным положением страны. Морская держава как в эпоху паруса, так и в эпоху угля или нефти располагает мобильностью и пластичностью, которые одновременно являются и силой, и слабостью.

С другой точки зрения, принадлежащей Сили и его последователям, истории Англии и империи не могут быть так сильно разделены. Родовое гнездо английской власти находилось в Юго-Восточной Англии, Оттуда она распространилась сначала по Британским островам, а впоследствии по всему миру. Англосаксонское королевство объединило Англию, добившись своей цели отчасти за счет эксплуатации и порабощения крестьян во имя королевской и аристократической власти и отчасти за счет территориальной экспансии. Такой процесс хорошо знаком историкам России. Это королевство затем было захвачено франко-нормандской аристократией, которая сама начала завоевание Ирландии в двенадцатом веке. Большая часть Ирландии стала частью империи, чьим геополитическим центром было Королевство Англия, а правителем - английский король. Но она едва ли была частью империи в современном британском понимании слова, поскольку сами англичане были подданными чужой космополитской аристократической элиты. Для русских это опять-таки очень знакомые вещи. На протяжении многих веков геополитическим центром их империи была Великороссия, а ее (империи) правителем - монарх этой территории. Но сам народ России^ большая часть которого были крепостными, едва ли может рассматриваться как правящая, доминирующая или привилегированная нация. Различие между понятиями «российский» (когда речь идет о государстве и монархе) и «русский» (когда говорится о человеке или культуре), если заглянуть подальше в прошлое, имеет свой эквивалент в английской истории.

Только к шестнадцатому веку англичане (элита и массы) сплотились в нацию благодаря общим протестантским ценностям, общему врагу - католической Испании, широко распространившейся грамотности и хорошо продуманной пропаганде и политике Тюдоров. В семнадцатом веке возникла английская империя в современном значении этого слова, и здесь важно запомнить, что империя в форме американских колоний и Ост-Индской компании появилась на много десятилетий раньше Великобритании - то есть союза Англии и Шотландии. Союз 1707 года был результатом трезвого расчета английской и шотландской элит. Присоединяя к себе Шотландию, англичане увеличивали свою относительную мощь в европейском балансе сил и исключали риск того, что Франция может получить в качестве сателлита управляемое Стюартами королевство на северной границе Англии. Шотландская элита со временем получила доступ к доходам и власти не только в Лондоне, но и во всей английской империи. Как это было принято в те времена, ни английское, ни шотландское население не спрашивали, хотят ли они этой сделки. Только в середине восемнадцатого века Глазго начал получать доходы от имперской торговли, а шотландская аристократическая и профессиональная элита стала собирать богатые урожаи в Вестминстере и колониальных правительствах. Однако со временем союз доказал свою состоятельность, став богатейшей и сильнейшей страной мира. Протестантство помогало консолидации союза, а победы и растущее благосостояние усиливали уверенность английских и шотландских протестантов в том, что Бог на стороне Британии, а ее конституционные институты - основа человеческого прогресса. Основной жертвой этого прогресса стал гэльский народ Северной и Западной Шотландии, чье общество и культура были уничтожены политическим союзом Южной Шотландии с Англией, а еще более - влиянием индустриальной революции в Южной Шотландии на ее горные районы. Как это бывает в заморских колониях (особенно в Латинской Америке), уничтожив гэльский мир с его сепаратистскими наклонностями, новая Шотландия присвоила себе некоторые черты его внешности как отличительные особенности шотландской идентичности.

В 1801 году еще более хитроумная сделка была заключена между британской и ирландской элитами. Ирландия вошла в состав Соединенного Королевства, Пока политика ограничивалась интересами элит, этот проект был вполне жизнеспособен. Но современный массовый национализм часто определяется религией и противопоставляет себя враждебному соседу или историческому угнетателю. Поэтому не вызывает удивления, что с всеобщим распространением грамотности и демократизации политики поднял голову антианглийский по сути и пропитанный духом католичества ирландский национализм. В 1914 году ирландцы были намного богаче, чем в 1801-м, -они находились примерно на одном уровне с испанцами итальянцами и финнами и были гораздо богаче греков, португальцев или венгров. Но в противоположность Шотландии Ирландия не стала одной из богатейших индустриальных держав мира. Находясь внутри союза, ирландцы сравнивали свое благосостояние с английским, а не с испанским. В этом свете и в отличие от Шотландии этот союз не был для них привлекательным, поскольку не принес впечатляющего экономического успеха. Более того, в 1845-1848 годах Ирландия пережила ужасный голод и последующую эмиграцию. Представляется маловероятным, что независимое правительство Ирландии смогло бы как-то смягчить эти несчастья, однако в этих несчастьях все равно обвиняли союз, причем в последующей националистической ретроспективе даже больше, чем во время самого Великого голода* География также играла свою роль в слабости союза. Находясь на крайнем западе Европы, отрезанная от континента Королевским флотом, Ирландия не могла иметь никакого другого угнетателя, кроме английского. Тогда как, например, польская ненависть к России могла смягчаться страхом перед Германией. Ирландцам в девятнадцатом веке некому было противопоставлять себя, кроме как англичанам, еще и потому, что их имперский сосед обладал также наиболее динамичной мировой экономикой и культурой. То, что Ирландия в противоположность Польше не стала ареной битвы соперничающих держав, было одним из преимуществ империи, которое, впрочем, у ирландцев, подобно большинству подданных современной империи, не вызывало особой благодарности. С другой стороны, реальная оценка огромной мощи Британии отдаляла в глазах многих ирландцев (и даже тех из них, кто горячо желал этой независимости) шансы на обретение Ирландией независимости от Лондона вплоть до 1914 года.

В одном ключевом аспекте географии положение Англии и России схоже. Обе они были приграничными государствами Европы, что привело к многочисленным последствиям в их истории, В эпоху огромного роста европейской мощи по сравнению с другими континентами именно пограничные европейские государства легче других могли распространить свое влияние вне границ Европы, Поэтому нельзя считать простым совпадением тот факт, что в девятнадцатом веке именно Британия и Россия владели крупнейшими в Европе неевропейскими империями. В девятнадцатом веке, по мере своего распространения по земному шару, эти две империи стали основными соперниками. Одним из результатов этого была знаменитая «большая игра» во внутренней Азии. Но при том, что великие пограничные империи активно соперничали вне Европы, внутри континента, где располагались их наиболее существенные интересы, они были естественными союзницами против возможной гегемонии любой континентальной державы. Этот естественный альянс был определяющим фактором поражения Наполеона. В двадцатом веке этот альянс возник снова перед лицом возможного господства Германии. Ла-Манш и необъятные пространства России были непреодолимыми препятствиями на пути любой державы, которая попыталась бы установить свое господство с позиции франко-германской базы, К тому же и Россия, и Британия могли мобилизовать против любой державы, угрожающей установить господство над Европой, ресурсы не только своих геополитически безопасных центральных регионов, но и неевропейских имперских периферий. Эти факторы имели решающее значение в Европе двадцатого века.

Как в России, так и в Британии всегда раздавались влиятельные голоса в поддержку изоляционизма. Зачастую их привлекала мысль о том, что пока у их главного соперника на другом краю Европы руки будут связаны европейскими конфликтами, сами они будут процветать в мирной изоляции. Кутузов считал, что Россия в борьбе с Наполеоном таскает для Англии каштаны из огня. В 1939 году Сталин сделал то, что некоторые консервативные британские историки полагали необходимым для Лондона, а именно уклонился от вмешательства в европейский конфликт в надежде, что Гитлер и его противник на другом конце Европы измотают друг друга годами борьбы. Однако в 1811 и 1940 году Россия понимала, что господство одной державы на европейском континенте угрожает ее безопасности. В конце концов британские политики тоже приходили к этому заключению. Конечно, Ла-Манш, Королевский флот и империя предоставляли пограничной Британии больше возможностей для маневра, чем у материковой России, но в глазах британских политиков эти преимущества не были значительными. Иностранное государство, контролирующее порты Ла-Манша и имеющее возможность мобилизовать против Соединенного Королевства ресурсы всей Европы, всегда считалось недопустимой угрозой безопасности Британии, независимо от того, декларировало ли такое государство свои мирные и дружественные намерения в отношении Британии, Это была основная причина, по которой Британия два раза в двадцатом веке вступала в войну против Германии.

Глава 4. Османская империя

Геополитика Османской империи

В ПРОИСХОЖДЕНИИ РОССИЙСКОЙ И ОСМАНСКОЙ империй много схожего. И московская, и османская династии появились на периферии огромных территорий и цивилизаций, над которыми они впоследствии установили свое господство. Москва была аванпостом Киевской Руси, а та, в свою очередь, являлась одним из последних и самых удаленных «завоеваний» византийского христианства. Тюрки Центральной Азии, от которых, собственно, и произошли османы, были по крайней мере так же далеки от центра ислама. Русские обратились в христианство, а тюрки - в ислам в том же десятом веке. Наплыв тюрков в Анатолию начался после поражения Византии при Манзикерте в 1071 году; в это же время славяне начали заселять Северо-Восточную Русь - будущее Московское царство. В Средние века религиозные убеждения обычного османского или московского подданного были далеки от символов веры, провозглашаемых городскими религиозными лидерами православия или ислама. Крестьянство Северо-Восточной России до четырнадцатого века было христианским только в отдельных местах. Религией османского населения в это время был сплав мусульманства, христианства и язычества, что вполне естественно для региона, только недавно завоеванного чуждыми тюркскими элементами, но веками до этого принадлежавшего различным культурам, цивилизациям и правителям.

В сражении при Манзикерте (1071) предводитель турок-сельджуков Алп-Арслан наголову разбил византийскую армию, и вся Малая Азия пала к его ногам. Византийская империя, сократившаяся практически до одного Константинополя, в дальнейшем так никогда и не возродилась.

Осман, основатель Османской империи, женился на дочери влиятельного шейха дервишей. Его сын женился на дочери христианского феодала. Ранние османские правители, подобно своим московским коллегам, были жесткими и прагматичными военачальниками. Основой их легитимности был военный успех, который обеспечивал их сторонников добычей, землей и престижем, а также приносил чувство выполненного религиозного долга в войнах против христиан. Краеугольным камнем в деле основания Османской империи стал контроль над стратегическим эмиратом Галлиполи, откуда тюрки делали набеги через Анатолию во Фракию и на Балканы. Очень важным моментом в расцвете обеих династий в четырнадцатом веке было то обстоятельство, что родовые земли наследовались одним наследником. Для османов это было делом принципа, а для москвичей - счастливым стечением биологических обстоятельств. Со временем представители обеих династий превратились из обычных военачальников в монархов, управляющих своими государствами. Они создали институты, которые веками поддерживали их владычество. И здесь начинается различие между империями, поскольку институты османского государства коренились в ближневосточной и исламской традициях, не имевших никакого влияния в России. Тем не менее какое-то время сходство сохранялось, Даже в шестнадцатом веке основной частью османской и русской армий была кавалерия, которая получала от монарха земли в награду за военную службу. Эти всадники гораздо сильнее контролировались и в большей степени подчинялись правителю, чем рыцарство феодальной Европы. Неявка на службу в шестнадцатом веке вела к однозначной и быстрой потере земельных владений. Однако многие русские дворяне-военные не только имели другие земли в своей частной собственности, но со временем они более успешно, чем османы, превращали свои наделы, приобретенные на военной службе, в частную собственность.

И русские, и османы выросли в тени монголов, в регионах, косвенно контролируемых государствами - наследниками Великого хана. По мере того как могущество империи монголов шло на спад, русские и османы занимали оставляемые ею ниши. Османы, например, захватили Черное море и его северный берег и господствовали там. В середине шестнадцатого века распространение русских в южные степи вступило в противоречие с интересами османов, и главным образом с интересами их сателлита - крымского хана, С этого времени отношения между двумя государствами, и прежде не слишком близкие, но вполне дружелюбные, начали портиться. В восемнадцатом, девятнадцатом и начале двадцатого века Россия была злейшим врагом и основным могильщиком Османской империи. В эту эпоху победа России над османами зависела от многих факторов, одним из которых являлась геополитика. После того как Россия уничтожила в 1550-х годах приволжские мусульманские ханства, перед ней открылся путь на восток. По территориальному признаку она была главным наследником монгольской орды.

По контрасту на востоке у османов в шестнадцатом веке возникло новое мощное государство, образованное Сефевидами на территории современного Ирана, Это государство остановило османскую экспансию на восток. Оно также отрезало османов от их исторической родины и традиционных военных баз в Центральной Азии. Кстати говоря, относительно малый процент тюркского населения, который ограничивал возможности колонизации захваченных территорий, всегда оставался одной из постоянных слабостей Османской империи. Кроме того, возникновение сефевидского Ирана означало, что османам всегда придется вести борьбу на два фронта - с христианами на севере и с не менее враждебным государством у себя в тылу. Тот факт, что Сефевиды были шиитами, исламскими «еретиками», и такими же шиитами были многие из подданных османского султана, только увеличивал опасность. В шестнадцатом и семнадцатом веках, когда разобщенная христианская Европа стояла лицом к лицу с единой Османской империей, протянувшейся от Алжира до Крыма, единственным облегчением христиан было то, что проблемный восточный фронт отнимал у османов значительные силы и время.

Сефевиды -династия правителей государства на Ближнем и Среднем Востоке в 1502-1736 годах. В состав государства входили территории нынешнего Ирана, Азербайджана, часть Армении, большая часть современного Афганистана, временами Ирак и некоторые другие территории.

В случае Османской империи не приходится говорить о метрополии и периферии или о правлении имперской нации над подчиненными колониями. Константинополь недвусмысленно являлся столицей империи, его престиж и традиции позволяли ему занимать безоговорочное первое место среди других городов империи, Его дворцы, мечети и общественные здания демонстрировали все великолепие, масштабы и прочность империи. Будучи крупнейшим городом Европы в период расцвета Османской империи в шестнадцатом веке, Константинополь до самой кончины империи оставался огромным космополитическим центром культур и народов. Константинополь стоял особняком и в то же время был лицом всей империи. Он никогда не принадлежал какому-то отдельному региону или народу. Даже в 1850-х годах мусульмане составляли только 44 процента его населения, а этнических тюрок было еще меньш.

Анатолию ни в коем случае нельзя назвать метрополией империи. Европейцам, которые привыкли при описании империи использовать слова «османский» и «турецкий» как взаимозаменяемые, это может показаться странным. Османское государство образовалось в Анатолии, Это был единственный из крупных регионов империи, в котором большинство населения составляли тюрки. Позднее эта территория вошла в состав основного преемника Османской империи - Республики Турции. Но до потери Балкан Анатолия никогда не была стратегическим, экономическим, политическим или фискальным центром империи. В начале пятнадцатого века, когда османы почти потеряли контроль над Анатолией, они вернули себе эту провинцию, мобилизовав для этой кампании силы своих балканских владений. В высшей точке расцвета империи доходы от всей Малой Азии составляли только три четверти доходов от Балкан, и были только чуть больше доходов от Египта. Анатолия всегда была одним из беднейших и наименее развитых регионов империи. В 1800 году плотность населения в Анатолии была в два-три раза ниже, чем в имперских балканских провинциях. Веком позже доходы на душу населения в ныне независимых Болгарии, Сербии и Греции были в пять раз выше, чем в османских неевропейских провинциях. В Румынии они были выше в семь раз. Зато анатолийские тюрки по крайней мере были избавлены от подушного налога, которым облагались немусульмане на протяжении почти всей истории империи. Впрочем, османы всегда относились к людям по религиозному, а не по этническому признаку: арабы-мусульмане тоже не платили этот налог. Хотя многие арабы в противоположность тюркам избегали также обязательной военной службы в последние десятилетия империи. Кольмар фон дер Гольц, главный германский военный советник у османов, говорил в конце девятнадцатого века, что тюрки были единственной этнической группой, которая сделала реальный вклад в военную мощь империи: «Хейяз и Святые места живут за счет остальных частей империи, а арабские и африканские провинции дают мало или ничего».

Гольц Кольмар фон дер, Гольц-паша (1843-1926) - германский военный деятель. Генерал-фельдмаршал. В период сближения кайзеровской Германии с Османской империей Гольц входил в состав германской военной миссии в Турции, в 1885-1895 годах - глава этой миссии. Под его руководством была произведена реорганизация турецкой армии по германскому образцу,

Хейяз - небольшое селение неподалеку от Мекки, Место, где по преданиям родился пророк Магомет.

Янычары (тур. ycniceri, буквально - новое войско) - регулярная турецкая пехота. Создана во второй половине XIV века, Первоначально комплектовалась из юношей, угн энных в рабств о , позднее путем насильственного набора мальчиков из христианского населения. Обращенные в ислам, они считались рабами султана, жили в казармах, им запрещалось жениться и заниматься хозяйством. Devsirme - так называемая повинность дешюрме, когда каждый пятый мальчик от 10 до 16 лет отнимался у родителей - в основном славян - и воспитывался в турецкой армии.

Мусульмане по численности никогда не составляли более одной трети населения османских Балкан. Причем примерно половина были потомками мусульманских иммигрантов, а другая половина - обращенными в мусульманство христианами. За исключением относительно небольшого процента балканских мальчиков, набранных для службы в войсках янычаровs и во дворце султана (знаменитое devsirme6), османы не принуждали к обращению в ислам и были плохими прозелитами. Пророк завещал своим последователям терпимое отношение к «народу Книги», то есть к евреям и христианам. Кроме того, были веские фискальные причины не притеснять христианское население, подушные подати с которого сильно пополняли имперскую казну. Только в значительной части Албании, некоторых районах Боснии и Болгарии происходили массовые (добровольные) обращения христиан в мусульманство. Большое мусульманское население было сосредоточено в балканских провинциях, ближайших к Константинополю, - во Фракии, Болгарии, Македонии и части современной Греции. Значительные мусульманские общины повсеместно существовали только в городах, хотя солдаты мусульманской кавалерии (си-паги) владели землей на основании контракта и? когда не участвовали в войнах, жили в сельской местности. Внешнее кольцо христианских территорий косвенно управлялось османами через посредничество местных правителей. Из этих территорий Молдавия и Валахия (современная Румыния) платили тяжкие подати Константинополю, в то время как Рагуза (Дубровник) получала большие выгоды от османской протекции и своего привилегированного положения посредника между османской и европейской экономиками.

Балканы были геополитическим центром империи не только в силу своего относительного благосостояния, но и потому, что они прикрывали подходы к имперской столице. В шестнадцатом и семнадцатом веках армия предпочитала Балканы Ирану в качестве театра военных действий поскольку выкуп был богаче, коммуникации лучше, а местность и расстояния не такие чудовищные, В последние три века существования империи основная угроза ей исходила с севера - сначала от австрийцев, а потом от русских. Перед лицом этой угрозы тот факт, что мусульмане являлись меньшинством в османских Балканах, представлял огромную опасность и был очевидным слабым местом, что в конце концов привело к самому худшему для Османской империи варианту развития отношений и с Австрией, и с Россией. Империи, правящие коренным населением, не колонизируя его территорию, почти всегда теряют ее, но обычно это происходит легко и без кровопролития* Тогда как империи, заселяющие захваченные территории колонистами, обычно включают их в свой состав навсегда (если это соседняя территория) или создают новые государства со своей собственной культурой (если это заморские владения). Колонизационные полумеры, в результате которых имперский народ остается на этих территориях самостоятельным, но подавляющим меньшинством, вызывают наихудшие долгосрочные проблемы прежде всего для самих колонистов. Все это непосредственно относится к мусульманским сообществам Европы.

Османская империя довольно точно может быть поделена на три части. Первым приобретением была Анатолия, к 1500 году преимущественно тюркская и мусульманская. Вторым приобретением были преимущественно христианские Балканы. Третьим приобретением стали преимущественно мусульманские и арабские провинции Азии и Африки. Их захват начался при Селиме Г между 1512 и 1520 годами, Тюрки никогда не заселяли эти провинции. Даже если бы у империи и имелось в наличие «свободное» население (а об этом не шло и речи) в качестве потенциальных колонистов, относительно небольшие плодородные или городские районы арабских провинций к моменту их захвата османами уже были плотно заселены. Тем не менее присоединение арабских территорий в корне изменило характер империи. В конце пятнадцатого века и даже за сто лет до этого территория империи была более или менее ровно поделена между Европой и Азией, Однако между 1481 и 1566 годом доля европейских провинций в территории империи уменьшилась от почти половины до чуть больше одной четверти. Подавляющее большинство арабов были мусульманами, а арабские провинции включали в себя святые для мусульман места и их самые знаменитые города - Иерусалим, Дамаск и Каир. Империя неизбежно стала более мусульманской по духу.

Неизмеримо возросли трудности управления и обороны такой громадной территории. Османская армия, базирующаяся и концентрирующаяся вокруг Константинополя, не могла далеко отрываться от своих коммуникаций и действовать к северу от Балкан и Крыма или на Иранском плато. Теперь же османам приходилось оборонять от христиан Италии и Иберии северное побережье Африки и контролировать жизненно важные морские сообщения между Константинополем и африканскими провинциями. Им также было необходимо охранять маршруты, по которым пилигримы путешествовали в Святую землю, и защищать от флотов христианских держав торговые пути в Индийском океане* Выполнение этих обязанностей в течение длительного времени было возможно только в том случае, если бы арабские провинции давали казне существенные налоговые сборы и оказывали военную поддержку. Но они в течение века после захвата оказались к этому неспособны. Как и все империи, Османская империя испытывала огромные трудности с управлением отдаленными и густо населенными провинциями, связь с которыми была медленной, а коммуникации - уязвимыми. К восемнадцатому веку Северная Африка уже только называлась османской.

Селим I Грозный (Явуз) (1467/68 или 1470-1520) -турецкий султан с 1512 года. В ходе завоевательных войн подчинил Восточную Анатолию, Армению, Курдистан, Северный Ирак, Сирию, Палестину, Египет, Хиджаз.

Исламская или турецкая империя?

ТУРКИ НИКОГДА НЕ ДОМИНИРОВАЛИ В ОСМАНСКОЙ империи по той причине, что во время существования империи не было такой нации. В пятнадцатом веке династия еще вела свое происхождение из Центральной Азии. Именно оттуда османы получили веру в священность и уникальную легитимность королевской крови, идею, родственную классическому исламу. С захватом сначала Константинополя, а затем главных центров ислама османская элита стала еще более имперской и еще менее тюркской. Фактически, если говорить о чистоте крови, и элита, и сама династия едва ли вообще были тюрками. Имперский гарем был полон наложницами христианского происхождения, а двухвековая практика devsirme привела к тому, что высшие советники и чиновники султана - его домашние невольники - также в основном происходили из христиан. Еще важнее то, что культура османской элиты складывалась из персидских, арабских и даже европейских источников никак не в меньшей мере, чем из тюркских. Османский двор был для среднего тюрка чем-то совершенно непостижимым. Османская элита не воспринимала себя как тюркскую: для них слово «тюрк» было оскорбительным, обозначающим неотесанную деревенщину с допотопных анатолийских задворков. Но сами обитатели этих задворков также не считали себя нацией. Их лояльность и чувство идентичности были привязаны, во-первых, к деревне и племени и, во-вторых, к великому исламскому сообществу.

Когда в последние десятилетия империи возникли турецкие националистические настроения, а позже и движение, оказалось довольно сложно определить, что такое турецкая нация и где кончаются ее границы. Турки были большинством населения Анатолии, но примерно треть населения не была мусульманами, а некоторые мусульмане не являлись этническими турками. С другой стороны, многие турки жили в балканских провинциях империи. Практически ни один турецкий националист до 1914 года не хотел добровольно расстаться с арабскими провинциями, несмотря на все вытекающие отсюда последствия для турецкой гордости и международного статуса. Как обычно, создание нации и сохранение империи плохо сочетались между собой.

Миллионы турок (преобладающее количество которых были подданными русского царя), проживавших за пределами Османской империи, были дополнительным осложняющим фактором. Большая часть наиболее влиятельных турецких националистических публицистов фактически являлись беженцами из России, где они вынашивали свои идеи, частично имитируя русский национализм и частично отвечая на русскую дискриминацию турецких институтов и культуры. Для таких людей турецкая нация должна была распространиться далеко за пределы Анатолии. В начале двадцать первого века идея Большой Турции может показаться химерой, но в 1914 году для многих влиятельных лидеров империи она была вполне реальной и заманчивой. Когда османы в этом году объявили войну России, они утверждали, что «чаяния нации и народа призывают нас уничтожить русского врага, чтобы установить естественные границы нашей империи, внутри которых объединятся все ветви нашей расы». Во время войны мысли о Большой Турции на востоке, расово однородной и, следовательно, более сильной, чем утраченная империя на Балканах, были одной из причин чрезвычайной активности Порты на русском фронте за счет ослабления обороны от британцев арабских провинций.

Буквально накануне коллапса центральных держав Энвер-паша побуждал свои армии наступать на Баку и Северный Кавказ. Он пытался осуществить мечту о Большой Турции вплоть до самой своей гибели в бою с советскими отрядами в Центральной Азии в 1922 году.

Энвер-паша был членом крошечного (в основном турецкого) и довольно замкнутого общества - так называемого Комитета союза и прогресса, известного европейцам под именем «младотурки». После революции 1908 года и до 1918 года эта группа доминировала в турецкой политике, Из ее недр вышла большая часть идей и кадров, ставших позднее основой республиканского движения Кемаля Ататюрка. Младотурки были продуктом школ и колледжей западного образца, которые османский режим начал создавать с середины девятнадцатого века. Ядро движения состояло преимущественно из армейских офицеров, но включало также и многих гражданских специалистов. Они имели много общего как с русскими революционерами, так и с радикалами позднего третьего мира. Их главным врагом была отсталость страны, в которой они обвиняли османскии режим, а также и религию, расцениваемую ими как основной источник невежества, праздности и консерватизма. Их собственным кредо была довольно примитивная: вера в науку и материализм в сочетании с лингвистическим и этническим турецким национализмом, базирующимся на европейских моделях. Они были популистами и одновременно элитарными якобинцами, убежденными б том, что к процветанию и силе нацию должна вести новая элита, созданная по западному образцу. Сами они редко были выходцами из высшего класса, и их радикализм обуславливался в основном обидой за то, что их профессиональные качества остаются не замеченными режимом, который подбирал себе слуг по принципу личных связей и политической лояльности. Первоначальной базой движения младотурок была Македония, где, отражая набеги болгарских националистических отрядов на мусульманское население, рядовые члены движения в полной мере обрели чувство турецкой солидарности и национальной идентичности. Массовый турецкий национализм в Анатолии возник позже - отчасти он был следствием греческого вторжения в Анатолию в 1920 году, а отчасти - результатом строительства школ и пропаганды республиканского режима Ататюрка в 1920-х и 1930-х годах. Национализм в Турции распространялся из приграничных территорий к центру государства. Именно на границах народ обычно имеет больше возможностей для встреч и столкновений с соседями, и именно здесь постоянные опасности и пограничные конфликты имеют наибольший резонанс.

Энвер-Паша (1881-1922) - турецкий военный и политический деятель, активный участник Младотурецкой революции 1908 года и один из лидеров младотурецкой партии «Единение и прогресс», В январе 1913 года осуществил государственный переворот и вошел (вместе с Талаат-пашой и Джемаль-пашой) в неофициальный триумвират, сосредоточивший в своих руках всю власть в Турции. Во время Первой мировой войны занимал высший военный пост заместителя главнокомандующего. Вместе с Талаат-пашой был главным виновником массового истребления армянского народа. В конце 1921 года принял участие в антисоветском басмаческом мятеже в Средней Азии и был убит в бою с частями Красной Армии.

Ататюрк Мустафа Кемаль (1881-1938) - основатель и первый президент (1923-1938) Турецкой республики. Фамилию Ататюрк (буквально - «отец турок») получил от Великого национального собрания Турции СВНСТ) в 1934 году при введении фамилий. С 1921 года руководил вооруженными силами в национально-освободительной войне против англо-греческой интервенции. За победу в боях при реке Сака-рье ВНСТ присвоило ему звание маршала и титул гази. Под его командованием турецкая армия в 1922 году разбила интервентов*

Придя к власти, младотурки проводили и провозглашали имперскую и османскую официальную политику-другими словами, они подчеркивали свою приверженность наднациональной империи, исламу и связям, объединяющим турок и арабов в общей лояльности династии и религии. Однако в их частных беседах и планах турецкий национализм был более важной темой. В реальной жизни младотурки относились к арабам как к отсталому народу, плохим воинам и потенциальным предателям империи, в противоположность балканским мусульманам нетурецкого происхождения (например, албанцам), которых турки в целом уважали к которым они доверяли как предполагаемым членам турецкого национального сообщества.

Эти взгляды вовсе не были секретом для большинства арабских лидеров и вызывали в них огромное недоверие. Режим младотурок стремился к военной мощи, централизации и эффективности, В преследовании этих целей он добивался почти монопольной власти. Его лидеры надеялись распространить имперский контроль над провинциями, увеличить и сделать равномерным военное и фискальное бремя, а также распространить турецкий язык и повсеместный (в основном турецкий) имперский патриотизм. Однако реалии империи быстро убедили их, что необходимы некоторые уступки арабской знати, намеревавшейся самой контролировать собственные территории - в противном случае эта знать (особенно сирийская) переметнется в лагерь арабского национализма, который в 1914 году уже представлял серьезную угрозу в отдельных регионах. В результате арабским провинциям в 1913 году была предоставлена значительная автономия. Смогли и захотели бы младотурки в реалиях мирной жизни поддерживать modus vivendi с арабскими провинциальными элитами, остается невыясненным, поскольку война и коллапс империи наступили раньше, чем новая политика смогла принести плоды.

Главный противник младотурок султан Абдул-Гамид II был глубоко погружен б собственные имперские проблемы. Профессиональные военные и гражданские кадры, созданные самим османским режимом, были сторонниками младотурок. Ко второй половине девятнадцатого века каждый правитель Османской империи понимал, что модернизация жизненно необходима для империи и династии. Государство должно было чем-то ответить на повышение европейской военной и экономической мощи. Но западные технологии и профессиональные навыки не могли быть импортированы без западных ценностей. Османский султан имел все причины сомневаться в лояльности своих новых профессиональных военных. В течение двух веков со времени свержения Османа II12 в 1622 году многие султаны были смещены или убиты своими янычарами. Династия могла считаться священной, но жизнь конкретных султанов, безусловно, таковой не являлась. Старая янычарская армия была весьма весомым фактором фракционной дворцовой политики и поддерживала обычно противников реформ и европеизации. Новая профессиональная армия также представляла угрозу как сторонница радикальных реформаторов и турецкого национализма.

Modus vivendi (лат.) - здесь: временное соглашение (спорящих сторон).

Абдул-Гамид II (1842-1918) - турецкий султан в 1876-1909 годах. В декабре 1876 года под давлением Мидхата-паши, связанного с обществом «Новых Османов», ввел конституцию, но вскоре распустил созванный на ее основании парламент и установил деспотический режим «зулюм» (насилие, произвол), Своей политикой угнетения народов Османской империи (армянские погромы, резня греков на Крите) заслужил прозвище «кровавого султана». 27 апреля 1909 после подавления младотурками контрреволюционного путча, организованного феодально-клерикальными и компрадорскими элемента-ми, низложен и арестован. До 1912 года содержался под стражей в Салониках, затем был перевезен в Стамбул, где умер в заключении.

По меньшей мере столь же серьезной угрозой была гражданская бюрократия. По традиции главные сановники были рабами султана, от чьих капризов зависели не только карьеры, но также их жизнь и собственность. Но в так называемую эпоху танзимата13 положение дел изменилось. Правительство теперь, по сути дела, контролировалось высшей бюрократией, которая уже не опасаясь за свою жизнь и собственность, руководила программой реформ и оттесняла султана от решения ключевых политических вопросов. Целью Абдул-Гамида было восстановление главенствующей роли монарха по отношению к увеличившейся количественно и набравшейся самоуверенности и профессиональных навыков бюрократии. Его амбиции и методы борьбы очень напоминали аналогичные ситуации в других считавшихся абсолютными монархиях как его времени, так и более ранних эпох. Султан сконцентрировал власть в своей личной канцелярии, создал сеть личных подчиненных и информаторов в администрации и большую секретную полицейскую службу, рождавшую атмосферу страха и недоверия в политическом мире. В официальном османском ежегоднике 1908 года чиновники, приставленные к особе султана и его дворцу, занимают сорок страниц, адъютанты правителя - на шестнадцать страниц больше Кольмар фон дер Гольц, выдающийся прусский советник в османской армии, утверждал, что методы персонального правления Абдул-Гамида были похожи на королевский абсолютизм Пруссии восемнадцатого века, за исключением того факта, что чрезвычайная подозрительность султана поселила разлад и недоверие даже в его собственном секретариате, в то время как сильно увеличившиеся размеры и сложность государственного аппарата в любом случае сделали бы старомодное деспотическое правление монарха неэффективным и не оправдавшим ожиданий. Правление Абдул-Гамида вызывало всеобщее недовольство как у большинства османской элиты, так и в Европе.

Осман II (1604-1622) - шестнадцатый султан Османской империи, правивший с 1618 по 1622 год. Был возведен на трон вместо Мустафы 1 кучкой министров, состоявших из бывших неверных, обращенных в ислам и полагавших» что они смогут управлять им, пользуясь его молодостью и неопытностью. Реформаторские идеи Османа П значительно опережали свое время и не были востребованы в Османской империи вплоть до XIX века. Против него выступила вся старая правящая верхушка Османской империи. В возрасте 13 лет Осман был смещен. Его провели по улицам Стамбула, а затем казнили,

Танзимат- принятое в литературе название реформ в Османской империи в 1839 - начале 70-х годов девятнадцатого века.

Тем не менее в известной степени стратегия Абдул-Гамида вызывает сочувствие, и не только потому, что она коренилась в хорошо обоснованном страхе за свой трон и жизнь. Султан считал себя хранителем знамени исламской империи. В этом он следовал традиции своего царствующего дома и его историческому raison d'etre в качестве лидера великой мировой цивилизации в борьбе с Западом,

Абдул-Гамид справедливо полагал, что для подавляющего большинства жителей его империи ислам значит гораздо больше, чем современный светский национализм, будь то турецкий или арабский. Он разделял возмущение своих мусульманских подданных реформами и новыми ценностями, созданными по европейскому образцу и навязанными империи давлением со стороны Европы. «Султан Абдул-Гамид, похоже, придерживается мнения, что два его предшественника... султаны периода танзимата пренебрегали прямыми взаимоотношениями с простыми людьми, особенно в арабских провинциях»- Султан использовал каждую возможность, чтобы подчеркнуть мусульманскую идентичность своей династии и свою позицию халифа и духовного лидера всех мусульман, В процессе этого он старался поднять максимально высоко легитимность своего правления и ставил свой статус гораздо выше статуса простого светского политика. Он также пытался воззвать к мусульманам мира о поддержке единственной мусульманской империи, противостоящей христианскому натиску. Здесь ему удалось добиться некоторого успеха: и русские, и британцы имели все основания опасаться влияния халифа на настроения их мусульманских подданных. Британское отношение к османской династии сразу по окончании Первой мировой войны вызвало огромное негодование части индийских мусульман, а движение «Халифат» даже некоторое время способствовало сотрудничеству мусульман с конгрессом, в котором доминировали индусы, для поддержки оппозиции британскому правлению. В девятнадцатом веке вмешательство Европы во внутренние дела Османской империи стало даже более явным и оскорбительным. Воскрешение халифата и его международного значения было средством отплатить европейским империям их собственной монетой.

Однако основными целями халифата были внутренние дела. По мере того как между 1876 и 1913 годами Османская империя на Балканах сжималась и исчезла почти совсем, становилось все более очевидным, что выживание государства и его международное положение зависели от его способности примирить между собой турецкое и арабское население. А этого можно было достичь только при помощи ислама, а вовсе не при помощи любой формы национализма. Кроме того, Абдул-Гамид не собирался ограничивать свою стратегию спасения империи рамками идеологии. В масштабах, не имевших прецедентов ни до, ни после его правления, он пытался привлечь арабов в свой двор и администрацию в Константинополе. И когда впоследствии младотурки во имя прогрессивной политики и административной эффективности произвели чистку среди этих арабских чиновников, это, разумеется, сейчас же вызвало растущее недоверие к новому режиму в арабских провинциях. И «реакционным» султанам, и «прогрессивным» младотуркам в качестве правителей Османской империи в двадцатом веке пришлось столкнуться с имперскими проблемами в особо острой форме. Это происходило из-за крайне неблагоприятной и угрожающей международной обстановки, из-за повышенной активности и опасности внутреннего (христианского) национализма, а также из-за явной слабости Османской империи по сравнению со своими врагами. Одна из ключевых проблем была связана с идеологией. Ислам одними рассматривался как жизненная необходимость для выживания империи, а другими - как непреодолимое препятствие на пути прогресса. Можно ли было это как-то совместить? Другая неразрешимая дилемма состояла в том, нужно ли было укреплять централизованную власть или стараться передать больше власти на места. Константинополь, как никогда раньше, нуждался в солдатах и доходах из своих провинций, тогда как среди его подданных наблюдался рост этнического сепаратизма, а провинциальные арабские лидеры имели твердые намерения сохранить свою власть и статус. Впрочем, при всей остроте этих проблем, их едва ли можно назвать новыми. Они проходили красной нитью через всю историю Османской империи и занимали важное место в спорах об ее упадке после золотого века в пятнадцатом и шестнадцатом веках.

Споры об упадке Османской империи: параллели с Россией

ЧАЩЕ ВСЕГО ИСТОРИКИ ВОСПРИНИМАЮТ УПАДОК Османской империи как установленный факт и просто исследуют его причины. Экономический упадок предполагается результатом воздействия мировой экономики, в которой доминировали капиталистические великие державы. Все началось с захвата европейцами морских путей для богатейшей торговли между Азией и Европой. Это случилось в шестнадцатом веке, когда португальцы обогнули Африку и покорили Индийский океан, лишив таким образом исламских торговцев и Османскую империю невероятно прибыльного положения посредника между Европой и Азией. А окончилось - почти полным господством Европы на османском рынке и в финансовых делах империи в викторианскую эпоху. В военной области начало упадка датируется концом золотого века (концом шестнадцатого века), когда армии Сулеймана Великолепного" были ужасом Европы. С тех пор дела неумолимо шли все хуже и хуже - начиная с череды поражений от русских и австрийцев в семнадцатом и восемнадцатом веках и кончая финальной катастрофой 1918 года. В области управления принято говорить о беспомощных и никчемных султанах, пленниках гарема, которые позволили коррупции и фракционной борьбе разрушить эффективную администрацию. Только в середине девятнадцатого века в эпоху танзимата центр спохватился и начал наводить порядок в собственном доме, но было уже поздно. Эта картина неуклонного угасания, кажется, получила полное одобрение османских государственных деятелей и ученых, которые уже после 1600 года начали сокрушаться о падении могущества и достоинств империи.

Сулейман I Кануни, Сулейман Законодатель (в европейской литературе - Сулейман Великолепный, Великий) (1495-1566} - турецкий султан в 1520-1566 годах. Вел активную завоевательную политику; при нем Османская империя достигла наибольшего территориального расширения и наивысшего могущества. В 1521 году был взят Белград, после Мохачской битвы в 1526 году присоединена большая часть Венгрии; в 30-х гг. завоеван Ирак, остров Родос и другие острова Эгейского архипелага, Триполитания, Алжир и другие территории. Очевидно, имеется в виду период правления великого визиря Копрюлю Мехмед Паши (1656-1683).

Однако некоторые историки последнего поколения бросили вызов самой идее османского упадка в этот период времени. Новая история внесла весьма убедительные поправки в традиционные взгляды на Османскую империю за последние триста лет ее существования. Не все оказалось таким мрачным, как было описано. Ламентации об упадке империи были специфическим османским жанром, который существовал даже в золотом веке. Как выяснилось, экономика Османской империи восемнадцатого века, не говоря уже о семнадцатом, зависела в основном от внутренних условий. Воздействие Европы было не таким уж существенным. Политический кризис начала семнадцатого века был улажен под руководством династии великих визирей Копрюлю и на какое-то время между центром и многими провинциальными элитами восстановились стабильные отношения. Возрождение империи во второй половине столетия едва не позволило ей захватить Венецию в 1683 году. Несмотря на то что австрийцы в течение следующих 35 лет нанесли туркам ощутимые поражения, они были почти полностью компенсированы в 1730-х годах, когда османы вернули практически все территории, потерянные за первые два десятилетия. В 1711 году даже Петр I со своей образцовой новой европейской армией был вынужден унизительно капитулировать перед османами.

Впрочем, не стоит увлекаться. Между 1550 и 1800 годами сила и престиж Османской империи существенно уменьшились по сравнению с ее врагами. В 1550 году Османская империя была наиболее грозным государством Европы, Ее дисциплинированные, имеющие отличную мотивацию и вооружение янычары были крупнейшей и опаснейшей профессиональной пехотой на континенте. Лидерство османской военной техники и полководческого искусства было в то время совершенно бесспорным. Земли и доходы султана были больше, чем земли и доходы любого из его христианских соперников. В 1800 году картина полностью изменилась. В недавних войнах с Россией османские наземные и морские вооруженные силы продемонстрировали свое безнадежное отставание в дисциплине, выучке, военной технике и руководстве войсками. Бывшая когда-то эффективной, фискальная и административная система рассыпалась. В середине шестнадцатого века, если взять только один пример, Египет был основным поставщиком финансового могущества империи, В конце же восемнадцатого века он не приносил практически никакого дохода государственной казне, а его крошечные военные контингента с их ужасной дисциплиной представляли большую угрозу мирному дружественному населению, чем армиям врага.

Сила государства до некоторой степени может измеряться размерами его доходов и эффективностью, с которой они получаются. В 1789 году доходы Османской империи составили 3,75 миллиона фунтов, Британии - 16,8 миллиона фунтов и Франции - 24 миллиона фунтов. Среди европейских великих держав Россия была наименее эффективна в вопросе сбора налогов, если измерять эту эффективность процентом доходов, которые реально попадают в казну. В России эта цифра составляла только 75 процентов. Но в Османской империи в казну попадало всего лишь 18,75 процента, то есть более чем четыре пятых государственных доходов так или иначе прилипали к рукам тех, кто их собирал. Поскольку во всех странах того времени доходы правительства шли в основном на подготовку и ведение войны или оплату долгов, сделанных в процессе прошлых конфликтов, эти данные выглядят вполне сопоставимыми с действительностью. Эта статистика также убедительно доказывает неспособность османского государства вести дела империи. Сейчас как-то стало принято принижать значение этих дел. Короли и битвы часто рассматриваются отдельно от жизни населения. Но последствия неудач Османской империи в деле поддержания адекватного военного и фискального аппарата ни в коем случае не могли не оказывать влияния на повседневную жизнь подданных султана. Со временем все это привело к разорению мусульманского населения в Анатолии и даже в отдаленных районах империи. Что, в свою очередь, отразилось на политической стабильности Ближнего Востока на всем протяжении двадцатого века и в большой степени способствовало упадку всего региона под господством европейских держав.

Речь идет о так называемом Прутском походе во время русско-турецкой войны 1710-1713 годов. В мае - июне 1711 года русская армия под командованием Петра I вступила в Молдавию, но была окружена превосходящими силами турок в районе урочища Новые Станилешти, Петру I удалось заключить Прутский мир, в результате которого Россия лишилась Азова с округом, срыла крепости на: Дону и Днестре.

Закат Османской империи обычно рассматривался в контексте продвижения Западной Европы к мировому господству. Акцент здесь в основном делается на воздействие индустриальной революции и мировой торговой системы на Ближний Восток. В начале девятнадцатого века это действительно приобрело огромное значение, и в последние сто лет своего существования Османская империя была слабым и зависимым элементом в международной экономике, где безоговорочно господствовала Европа. Тем не менее историки часто придают слишком большое значение экономическим вопросам и рассматривают ситуацию только с позиций Западной Европы, Задолго до того как европейский капитализм захватил господствующие позиции в экономике Османской империи, она оказалась неспособной осуществить такую военную, фискальную, административную и культурную трансформацию, которая превратила Россию восемнадцатого века в великую европейскую державу. Интересно сравнить Османскую империю с Россией. Оба государства находились на окраине Европы. Оба управлялись предположительно автократическими монархами. Ни в одном не было европейской феодальной знати с сильными традициями корпоративных прав и самоуправления. И русским, и османам в семнадцатом и восемнадцатом веках пришлось бороться как с европейскими врагами, так и с большими внутренними проблемами, мешавшими ответить на вызов Европы, Но если Петр I в 1690-х годах сумел разрушить консервативный альянс элитных военных полков (стрельцы), религиозных сектантов и городских ремесленников, то в Османской империи эти силы продолжали блокировать реформы до тех пор, пока в 1826 году Махмуд II не упразднил янычаров. Отчасти по этой причине османы стали гораздо слабее России в 1800 году, хотя были значительно сильнее тремя веками раньше.

Махмуд II (1784-1839) - турецкий султан (1808-1839), Провел рад реформ, направленных на преодоление феодальной раздробленности, создание централизованного государственного и административного аппарата: уничтожение янычарского корпуса, ликвидация военно-ленной системы, учреждение министерств европейского типа, лишение генерал-губернаторов права иметь свое войско, создание нескольких светских школ и военных училищ и др.

Некоторые причины относительной неудачи Османской империи по сравнению с Россией представляются довольно приземленными, и о них уже кратко упоминалось ранее. Огромную роль здесь сыграла геополитика. К семнадцатому веку османы достигли естественных границ своей экспансии. Даже если бы военные факторы и позволили дальнейшие захваты, демографическая слабость империи не дала бы возможности эффективно управлять этими территориями или консолидировать их под османским правлением. Как бы то ни было, из чисто коммуникационных соображений представлялось невозможным снабжение армии к северу от Венгрии или на иранском плато. Хотя османы едва не взяли Вену в 1520-х и 1680-х годах, они в конце концов поняли, что столица империи Габсбургов находится слишком далеко, чтобы быть захваченной. Когда османская артиллерия и провиант наконец доорались с юга до осажденной Вены, оставалось уже слишком мало времени для взятия города. Зимняя кампания в таком удалении от османских баз была стратегически и политически опасной и могла бы разложить армию. Со временем империя Габсбургов окрепла и поставила османов перед фактом растущей и страшной угрозы с севера -особенно в конце семнадцатого века, когда Константинополь оказался в кольце объединенных христианских войск, и в 1710-х годах, когда блистательный принц Евгений Савойский нанес сокрушительные поражения армиям султана. Между тем, по иронии судьбы, прекращение военных действий против Испании в семнадцатом и восемнадцатом веках тоже до известных пределов принесло вред Османской империи, В шестнадцатом веке мусульмане Северной Африки приветствовали и призывали османское правление, чтобы остановить проникновение габсбургской Испании на их территорию. Когда впоследствии эта угроза ослабла, raison d'etre османского правления для местного населения в значительной степени пропал.

Принц Евгений Савойский (1663-1736) - выдающийся австрийский полководец и государственный деятель, фельдмаршал (1693), генералиссимус (1697). Будучи главнокомандующим австрийскими войсками в Венгрии, разбил турок при Зенте (1697), вынудив их заключить Карловицкий мир (1699)- Во Бремя австро-турецкой войны (1716-1718) разгромил турок у Петервардейна (1716) и занял Белград (1717).

Между тем на северо-востоке геополитика благоприятствовала экспансии России на Украину, в южные степи и Сибирь, что, безусловно, увеличивало ее мощь. Русская армия завоевала эти территории, а быстро растущее с восемнадцатого века русское население позволило их своевременно заселить. С 1450-х годов Черное море было внутренним озером Османской империи. Однако в последней четверти восемнадцатого века при Екатерине II Россия захватила Крым (находившийся под османским протекторатом) и быстро утвердила свою власть на северном берегу Черного моря. С огромным ростом экономики юга России в девятнадцатом веке, выросла и ее торговля на Черном море. Ее экспорт должен был следовать через Босфор и Дарданеллы и был, следовательно, уязвим для османской блокады. Безопасность российских черноморских портов также находилась под постоянной потенциальной угрозой нападения британского или любого другого флота, которым османы в любое время могли предоставить возможность войти в Черное море. По этой и другим причинам контроль или, по крайней мере, господствующее влияние над Константинополем стало русской мечтой, которая иногда воплощалась в русскую политику. Так родился знаменитый «восточный вопрос», занимавший умы европейских государственных деятелей в девятнадцатом веке. В первый раз на протяжении веков сердце и столица Османской империи оказались под угрозой.

Во многом самый успех османов был причиной их последующих неудач. Они не были склонны ставить под сомнение методы, которые однажды уже сослужили им такую хорошую службу. Тот факт, что упадок Османской империи до поражений от России в 1768-1774 годах не был ни резким, ни постоянным, заставил их закрывать глаза на его бесспорное наличие. Провал российских попыток стать на одну доску со своими европейскими соперниками был очевиден. В начале семнадцатого века были потеряны главные провинции, и сама Москва оказалась в руках иностранных оккупантов. Ничего до такой степени радикального не случалось с османами. Были, конечно, серьезные проблемы в начале семнадцатого века, но великие визири Копрюлю, казалось, решили их, искоренив к 1650-м годам коррупцию и вернувшись к принципам управления, практиковавшимся во время золотого века. Многие государства, имея возможность решить проблемы старым проверенным способом, предпочли бы эту возможность адаптации заграничных моделей с их дестабилизирующим потенциалом.

Без сомнения, большую роль также играли и личности. Османская династия семнадцатого и восемнадцатого веков не произвела правителей, которых можно было бы сравнить с Петром I и Екатериной II. Это, однако, было больше, чем простой биологической случайностью. Мальчиком и молодым человеком Петр I имел возможность вращаться в иностранном квартале Москвы. Здесь он познакомился с большим числом протестантов из Северной Европы - наиболее динамичного района континента во всем, что касалось новых идей и технологий. Некоторые из этих людей занимали важные посты на службе у его отца.

По-видимому, ни один османский принц не мог пользоваться такой свободой. Частью проблемы оставался вопрос наследования трона, вопрос, который всегда был особо чувствительным и проблематичным в династических государствах. В пятнадцатом веке сыновья султана назначались автономными губернаторами и могли позволить себе роскошь гражданской войны для выяснения права наследования. Последствия для стабильности империи оказались ужасающими, и в конце шестнадцатого века была введена другая практика: султан выбирал одного из своих сыновей наследником трона, и тот, придя к власти, уничтожал всех своих братьев. Такая практика оказалась глубоко непопулярной в Константинополе и к началу семнадцатого века почти привела к угасанию династии. В результате появился новый обычай. Младшие братья выживали, но были практически заперты в гареме до тех пор, пока не наследовали трон своего старшего брата. Предполагалось, что это единственный способ ограничить угрозу, которую они представляли правящему монарху. Разумеется, родственники мужского пола представляли угрозу трону во многих монархиях, но особенно сильно это проявлялось в Османской империи. После шестнадцатого века султаны не вступали в брак. Ни одной из его жен в гареме не разрешалось иметь от него больше чем одного сына. Если этот сын наследовал трон, то ее положение и положение ее фракции было безопасным. Если нет, то ее статус и даже жизнь находились под угрозой. Полное отсутствие солидарности между единокровными братьями делало дворцовую политику бессмысленной игрой.

Таким образом, невозможно представить себе, что наследники османского трона могли свободно шататься по улицам и базарам Константинополя. И уж тем более трудно было вообразить, что большая группа европейцев могла бы оказаться на важных постах султанской военной и административной службы, которые в семнадцатом и восемнадцатом веках занимались исключительно его мусульманскими подданными, В этом была принципиальная разница между османами и русскими: даже в семнадцатом, не говоря уже о восемнадцатом веке российское общество было гораздо более открыто европейским технологиям, иммигрантам и идеям. Наиболее выдающимся примером этого была сама Екатерина II, правительница с огромными дарованиями и умом. Именно в ее правление (1762-1796) Россия вырвалась далеко вперед по сравнению с Османской империей как в военной, так и в экономической и культурной областях. Совершенно очевидно, что ни одна женщина (тем более немка) не могла бы занять османский трон.

На первый взгляд, преимущество России над османами в этом аспекте может показаться неудивительным и даже практически самоочевидным. В конце концов, Россия была христианской и европейской страной. В действительности же все обстоит не так просто. В пятнадцатом веке османы оккупировали большие территории, которые европейцам представлялись более важными для христианства, чем Москва. Более того, в 1500 году османы проявляли большую открытость для европейских технологий и обучающих им искусных и образованных христиан. Османы с готовностью усваивали новинки западной военной техники и, не имея никаких морских традиций, в рекордные сроки создали флот, соперничавший с венецианским. Впоследствии османская открытость внешним влияниям сильно уменьшилась, что можно проследить на примере трагической судьбы Селима III, когда он уже в начале девятнадцатого века на свою беду попытался ввести в османской армии воинские соединения западного образца. Попытки султана реформировать армию после грандиозных поражений от России окончились его свержением и убийством.

Селим III (1761-1808) -турецкий султан (1789-1807), Провел реформы в армии, в области финансов, землевладения, административного управления и др., стремясь укрепить центральную власть и предотвратить распад Османской империи. В результате мятежа недовольных янычар был свергнут с престола и убит.

Одним из объяснений этого может служить изменившаяся роль ислама в переходных столетиях существования Османской империи - как раз в то время, когда Европа утверждала свою лидирующую роль в науке, технологии и администрировании. В шестнадцатом веке то. что было когда-то чем-то вроде неортодоксального пограничного пространства, стало величайшей империей ислама и его лидером в борьбе с неверными. Центры традиционной суннитской ортодоксии вошли в состав империи в первой половине шестнадцатого века. До этого времени культура государства османов была эклектичной и неглубокой, и, разумеется, тюрки Центральной Азии могли принести в империю большой и изощренный культурный багаж. Это одна из причин, по которым они - подобно монголам и многим другим кочевым завоевателям прежних времен - быстро усваивали высокую культуру завоеванных ими оседлых обществ.

Существует ряд объяснении спада эффективности центрального османского правительства в семнадцатом и еще больше в восемнадцатом веках, Как указывалось ранее, одной из причин османских неудач был первоначальный успех. В шестнадцатом веке Османская империя управлялась более скрупулезно, эффективно и справедливо, чем большая часть Европы, не говоря уже о России. Но, как и в других бюрократических империях, поддержание эффективности бюрократии из поколения в поколение было очень затруднено, учитывая допотопные коммуникации, большие расстояния и отсутствие в то время нынешних средств контроля за государственными чиновниками - свободной прессы или действительно независимого законодательства. Очень многое зависело от способностей правителя, оказавшегося у власти по наследственному принципу, в то время как память о золотом веке препятствовала проведению реформ.

В первые века своего существования османское государство по большей части представляло собой механизм для ведения войны и получения с ее помощью трофеев, земель и доходов. Успех узаконил правительство, связал воедино правителя и провинциальную элиту и обогатил их. Но уже в 1600 году время трофеев и территориальной экспансии почти закончилось. Государству теперь приходилось финансировать свою военную машину полностью из своего кармана. Ему также требовались теперь новые средства, чтобы поддерживать лояльность провинциальной элиты.

Способы ведения войны, на беду Османской империи, также изменились. Ядро современной армии теперь составляла профессиональная, дисциплинированная и дорогая пехота, в то время как кавалерия сипагов совершенно утратила свое значение. Поскольку сипаги были не просто солдатами, но еще и ключевыми фигурами сельской полиции и стражами порядка, этот вопрос оказался очень серьезным. В Европе дворянская конница тоже утратила свое значение, но она смогла трансформироваться в офицеров королевских армий, привнеся мощную материальную и эмоциональную взаимосвязь в союз между правителем и провинциальным классом землевладельцев, который являлся основой государства как в России восемнадцатого века, так и повсюду в Европе. Османам же не удалось создать такой стабильный и плодотворный альянс между центром и провинциальной элитой, отчасти потому что эта провинциальная элита не была хорошо укоренившейся, наследственной земельной аристократией. Ее владение собственностью было очень неустойчивым. Сыновья османской провинциальной знати не становились лояльными и эффективными слугами государственной военной власти. Вместо этого, если им удавалось выжить в местнической борьбе за власть, они становились автономными военачальниками, обычно признающими легитимность султанской власти, но ничего не предпринимающими для увеличения ее эффективности. Между тем рост количества необходимых для ведения современной войны пехотных соединений невыносимо обременял государственную казну. Чтобы выжить, гарнизоны, которым не выплачивались деньги, были вынуждены устраиваться на гражданскую службу или заниматься разбоем, представляя серьезнейшую угрозу общественному порядку и государственной власти. Почти постоянно провинциальная политическая жизнь становилась ареной битвы за должности как между находящимися «в подвешенном состоянии» гарнизонными войсками и теми или иными представителями местной знати, так и внутри этих групп.

К тому времени как Мекка и Медина пали к ногам османов в начале шестнадцатого века, ислам уже существовал почти тысячу лет. Следовательно, он уже успел пустить глубокие корни. Он также впитал в себя высокую домусульманскую культуру. Исламские ценности и взгляд на мир пронизывали каждый аспект жизни региона и определяли его богатую культуру. Сохранение религии и соответствующего образа жизни было высшим идеалом как правителя, так и подданного. Ассимилировавшись в высокой исламской культуре и став ведущей исламской державой, османы уже не так легко могли усваивать и внедрять европейские новшества, главным образом потому, что многие из них? безусловно, должны были войти в противоречие с основными исламскими верованиями и ценностями. Подобное заимствование еще больше осложнялось тем? что ислам до известной степени противопоставлял себя христианскому Западу,

Конфронтация с Сефевидами из шиитского Ирана, начавшаяся в шестнадцатом веке, и еще более опасное шиитское диссидентство, широко распространившееся по империи, также стимулировали необходимость для империи идентифицировать себя с традиционным суннитским исламом и относиться с подозрением к любым отклонениям от нормы. «Идеологическая необходимость изображать Сефевидов как "неверных" естественно порождала необходимость изображать османских султанов как правоверных ортодоксальных мусульман, единственных защитников настоящей ортодоксии от ереси. Такая необходимость возникла в то время, когда в интеллектуальной жизни империи стали господствовать улемы20, и в результате притязания османов на легитимность были сформулированы заново языком ортодоксального канонического ислама».

Улемы - мусульманские богословы и законоведы. В средние века и позже в их ведении находились мусульманские религиозные учреждения, школа, право, суд. В большинстве стран Ближнего и Среднего Востока они сохраняют значительное влияние до сих пор.

В бесконечных неудачах Османской империи при соперничестве с Россией повинны также крайне напряженные отношения центральной власти с региональными элитами, В пятнадцатом и шестнадцатом веках Константинополь старался жестко контролировать провинции - по крайней мере настолько, насколько это позволяли расстояния и допотопные коммуникации. По сравнению со своими современниками - христианскими монархами, султаны вполне успешно вытягивали солдат, провиант и деньги из своих подданных. Их фискальная и административная система была в те времена упорядоченной, предсказуемой и относительно умеренной в требованиях, что усиливало ее легитимность в глазах народных масс. Есть веские основания думать, что христианские крестьяне на Балканах предпочитали мир и порядок первых двух веков османского правления предшествовавшим ему войнам и междоусобицам христианских князей и знати. Кроме того, по сравнению с феодальными христианскими королевствами, османский режим контролировал местную элиту и ограничивал поборы, которыми та облагала крестьян. В противоположность европейским аристократам османская кавалерия (сипаги) не имела юридической власти над крестьянством на «своей» земле. В любом случае земля не была их собственностью в европейском смысле слова, поскольку сипаги владели различными имениями на протяжении своей жизни и не могли пустить там глубокие корни и тем более - передать землю по наследству. Жесткая регуляция повинностей и пошлин, налагаемых на крестьянство, не говоря уже о независимом государственном судействе, бьли характерными признаками Османской империи начала шестнадцатого века, которые Габсбурги еще не усвоили в 1750 году, а Николай I только пытался ввести в России в середине девятнадцатого века.

К сожалению, к 1800 году эти признаки исчезли и из Османской империи. Поддерживать на протяжении жизни нескольких поколений сложную бюрократическую машину османского государства оказалось делом весьма затруднительным, как это было с даже большей и еще более изощренной бюрократической машиной имперского Китая, Русский альянс царя и владельцев крепостных был менее продуманным и справедливым, но в конечном итоге более крепким. В большей части османских провинций в середине восемнадцатого века возможности центральной власти применять силу или собирать налоги были уже очень ограниченными, если существовали вообще. Местная знать сама собирала налоги и имела даже небольшие армии, чтобы удерживать в повиновении данников. К концу века сбор налогов превратился в пожизненное и зачастую передаваемое по наследству занятие. Губернаторы, назначаемые из центра, могли быть отвергнуты местной знатью. Даже если их принимали хорошо, у них все равно не было лояльных войск и других средств обеспечить повиновение. Османские гарнизоны задолго до этого утвердили свою автономность и изыскали на местах средства получать свое жалование, которым их не мог обеспечить султан. Поскольку сроки пребывания на губернаторском посту были очень коротки, а взятки, даваемые за это назначение, непомерно велики, основной заботой правителей канцелярий было получить хорошие проценты от своих инвестиций. Иногда, впрочем, местное население жило довольно неплохо под властью местной знати. Порой оно даже предпочитало в конечном счете необременительное османское правление более эффективным сборщикам налогов из Венеции или Египта девятнадцатого века.

После 1600 года способность центра навязывать свою волю этим группам уменьшалась еще и благодаря существенно ухудшившимся личным качествам правителей: в условиях, когда все возможные претенденты на престол были изолированы в гареме вплоть до момента восхождения на трон, сбалансированное обучение методам правления или тонкостям человеческих взаимоотношений едва ли представлялось возможным. Сильный визирь мог занять место султана - как это сделали визири Копрюлю, - но только при условии, что правитель и дворцовые группировки позволили бы ему это. В любом случае такому визирю уже не приходилось иметь дело с правящей элитой, состоящей из рабов султана, набранных через систему devsirme и до некоторой степени отделенных от общества. Вместо того высшие сановники империи набирались из домов и семей столичной знати, причем некоторые из них сами были женаты на сестрах и дочерях султана. Стремление получить должность было неистовым, время, проведенное в офисе, - коротким, а затраты на фракционную борьбу постоянно росли.

Каковы бы ни были причины ослабления властных структур османского государства, его результаты были катастрофическими для легитимности династии и политической стабильности внутри империи. Власть порождает уважение. Император должен быть символом силы и власти. Правителям трудно сохранить авторитет и влияние на умы подданных, если государство, которым они управляют, выглядит слабее, беднее и менее эффективным, чем его иностранные соперники. История и фортуна отвернулись от Османской империи, и в этом смысле Мандат Неба не является чисто китайским феноменом. Не менее важно то, что, не имея достаточно сил защитить земли ислама от врагов-христиан, османы начали терять авторитет в глазах своих мусульманских подданных, В начале шестнадцатого века мусульмане Северной Африки призвали османов для защиты от христианского вторжения. Османы откликнулись быстро и успешно. Они также защитили Святые места от нерешительных мамелюков23 в 1510-х годах и отогнали португальцев от северных берегов Индийского океана. Но в конце восемнадцатого века они уже были слишком слабы, чтобы не допустить захват русскими мусульманского Крыма, В 1820-х годах они даже не пытались помочь алжирцам в борьбе с французским вторжением. Еще в начале двадцатого века большинство арабов лояльно поддержали бы такую мусульманскую империю, которая обеспечила бы их защиту от христианского вторжения и аннексации. Но и без того уже достаточно сильные сомнения арабов на этот счет подтвердились во время Первой мировой войны. Если османы не в силах защитить их или дать им ту безопасность, которая является raison d'etre империи, у арабской знати нет другой альтернативы, кроме как стоять каждому за себя.

Власть местной знати кое в чем могла быть и полезной для центра. К примеру, в османском Ираке местные правители отсылали в Константинополь чисто символическую дань, но зато, по крайней мере, защищали уязвимую границу с Ираном за свой счет. Длительное господство одной военной семьи в багдадской местной политике обеспечивало сохранение определенного уровня стабильности и порядка. Однако в отдельных регионах коллапс центральной власти позволял местной знати неограниченно эксплуатировать крестьянство. Беспорядочная борьба за власть между местными группировками и их вооруженные отряды иногда совершенно опустошали сельскую местность. Сербское восстание 1804 года началось именно как попытка уменьшить ущерб от войн местных османских элит. Это был первый из многочисленных балканских бунтов девятнадцатого века* Только к его середине османскому государству удалось воссоздать централизованную армию и администрацию. В конце концов оно смогло восстановить свою власть в ряде провинций, однако многие ключевые регионы - Греция, Сербия, Венгрия, Египет и большая часть Северной Африки -были к этому времени утрачены навсегда.

Османы и национальные меньшинства

ДЛЯ ХРИСТИАНСКОГО  НАСЕЛЕНИЯ БАЛКАН воздействие упадка имперской мощи было еще более фундаментальным и наступило раньше. Это произошло во многом оттого, что Балканы были передовой линией фронта между османами и их христианскими соперниками. Слабость османов проявилась, как только австрийская и русская армии вторглись в балканские территории империи. К тому же христианское население неминуемо было менее лояльно делу исламской империи. По мере ослабления империи ослабевало ее влияние на настроения христианских провинций. Ярмо, к которому относились толерантно еще и потому, что оно казалось неизбежным, стало выглядеть совершенно иначе в глазах многих христианских подданных, когда христианские армии нанесли поражение османам, вторглись на Балканы и провозгласили своей целью освобождение народов.

Мамелюки - здесь: воины личной гвардии египетских султанов, набиравшейся из рабов тюркского и кавказского происхождения, впоследствии захватившие власть и превратившиеся в высший слой господствующего класса.

Из этого совершенно не следует, что османское правление на Балканах держалось только на силе, инерции и сознании превосходящей имперской мощи - сколь бы значительными эти факторы ни являлись, - как это характерно для империй вообще* Хотя никто и никогда не спрашивал его мнения, христианское крестьянство Балкан, без сомнения, приветствовало закон, мир и порядок, которые на протяжении первых двух веков несло с собой османское правление. Даже впоследствии тысячи бессарабских крестьян бежали от «освобождения», которое им несла христианская, но крепостническая Россия, когда их провинция была аннексирована в 1812 году. Османское правление выглядело в их глазах более предпочтительным даже при условии потери своего домашнего хозяйства. Что еще важнее, большинство балканских христианских элит имело основательные причины приветствовать и поддерживать османское правление, поскольку при нем оно им приносило основные финансовые выгоды. Сюда относились рагузанские торговцы, греки-фанариоты - правящий класс румынских княжеств и иерархия Греческой православной церкви. Последние с благословения османов получили большую власть над всем православным населением, будь то этнические греки, славяне или даже арабы. Фактически при османском правлении они обрели такую власть над славянской православной церковью, какой у них никогда не было даже в последние века византийского правления. Греки и армяне, часто связанные с верхушкой духовенства, были преуспевающими торговцами и (армяне) финансистами. Почти до самой середины девятнадцатого века их собственность и самая жизнь никогда не были полностью защищены от деспотических нападок османских властей. Однако в этом их положение мало отличалось от положения богатых мусульман. Большая часть греческой и армянской деловой элиты поддерживала империю как наследника Византии и хотела улучшить свое положение в Османской империи, а не уничтожить ее. Когда западные концепции национализма проникли в христианские сообщества и выросла светская, радикальная и популистская интеллигенция, и греки, и армяне пережили острый конфликт между этой новой интеллигенцией и старой религиозной и торговой элитой.

Отношение османов к христианам и евреям продолжало традиции Магомета и раннего халифата, а также доисламской империи Ближнего Востока. До тех пор пока те или иные религиозные сообщества платили налоги и проявляли политическую лояльность, им разрешалась автономия и к ним относились толерантно во всем, что касалось их религиозной и культурной жизни. Гораздо более суровая позиция традиционно занималась по отношению к схизматикам и еретикам внутри доминирующей имперской религии, особенно если их дело поддерживалось извне враждебными державами. В ранней османской истории наиболее жестокое отношение к религиозным меньшинствам наблюдалось при Селиме I и было направлено против шиитского населения Анатолии, На обеих сторонах политической и религиозной границы между османами и Сефевидами соперничающие режимы прибегали к беспощадному кровопролитию, изгнанию и насильственному обращению мусульманских сообществ, которые правителями суннитов и шиитов считались еретиками и политически подрывными элементами.

Восточная Анатолия и Закавказье в дальнейшем так и не смогли избавиться от последствий соперничества между этими двумя империями, всегда приводившему к жестоким конфликтам между местными суннитами, шиитами и христианами и повсюду сопровождавшимся широкомасштабной резней и изгнанием населения. Как мы увидим, Российской империи тоже было суждено пострадать от этой региональной традиции, И русские, и османские власти боялись, что меньшинства, исповедующие одну религию с внешним врагом, впоследствии могут сыграть роль троянского коня. В начале двадцатого века отношение османов к армянскому населению Восточной Анатолии во многом определялось подобными страхами. Отдавая османам справедливость, приходится признать, что все предыдущие альянсы христианских меньшинств с великими державами давали им (османам) основательные поводы для беспокойства. Армянский геноцид, беспрецедентный по масштабам и жестокости, должен до известной степени рассматриваться в контексте упомянутой региональной традиции.

Этот этнический конфликт и последовавшее за ним кровопролитие совсем не похожи на гораздо более толерантное поведение правителей Османской империи в начале ее существования. «Проще быть толерантным, когда ты силен, чем когда ты слаб и чувствуешь себя в опасности». Отношение османов к христианам и евреям, по сути, напрямую связано с тем, какое место в османском обществе занимала религия. Хотя в эпоху своего расцвета османский режим регулировал некоторые аспекты экономической и культурной жизни, в целом роль политических властей в исламском обществе была жестко ограничена. Повседневная жизнь почти полностью регламентировалась религиозным законом - шариатом. Он не только определял семейную и культурную жизнь и вопросы образования, но и оказывал значительное влияние на экономику и даже на политику в широком смысле слова. Таким образом, для османских властей вполне логично было оставить вопросы образования, семейной, культурной и общественной жизни на усмотрение сообществ религиозных меньшинств, требуя взамен, чтобы эти сообщества соблюдали закон, платили налоги и были лояльными по отношению к султану. Это было квинтэссенцией так называемой системы милетов которая регулировала взаимоотношения османского режима с немусульманами. Хотя, строго говоря, сам термин является анахронизмом, если применять его к событиям, происходившим до девятнадцатого века, он (термин), тем не менее, является удобным символом такого типа имперских межэтнических отношений, которые гарантировали лояльность правителям и культурную автономию большому числу подвластных им этнических и религиозных групп.

Милет- охраняемое законом религиозное меньшинство.

Система милетов в чем-то напоминает нам о современных попытках решить национальные проблемы. Культурный плюрализм сочетался с политической лояльностью в государстве, которое предоставляло обществу существенную автономию во многих сферах жизни, В каком-то смысле это предвосхитило современный мультикультурализм. Однако в конечном итоге милеты с османской точки зрения имели серьезные недостатки. Меньшинства, не будучи изгнаны, уничтожены или ассимилированы, сохраняли собственную идентичность, и, как только на интеллектуальную и политическую повестку дня встал вопрос национализма, они стали серьезной угрозой османскому режиму. В девятнадцатом веке вековые традиции автономии решительно защищались христианскими сообществами, твердо намеревавшимися воспрепятствовать попыткам османской централизации и созданию общеупотребительного понятия османского гражданства и лояльности. Тем не менее организации и институты милетов обычно не слишком хорошо сочетались с националистическими устремлениями, по крайней мере до реформ 1856 года. Религиозные границы еврейских милетов совпадали с национальными. Но из всех османских меньшинств евреи оставались самыми лояльными и имели меньше всех причин для недовольства. Ядром еврейского сообщества были сефарды, которые в пятнадцатом и шестнадцатом веках бежали от преследований в Иберии и имели все основания ценить османскую толерантность и защиту. Хотя в девятнадцатом веке они не были уже такими преуспевающими, как первые поколения переселенцев в Османскую империю, их лояльность оставалась непоколебимой. Известия о погромах в России и на христианских Балканах, не говоря уже о конфликтах с греками внутри Османской империи, только усиливали эту лояльность. Более того, за исключением небольшой группы сионистов, евреи не видели альтернативы империи в форме собственного национального государства. Они имели все основания опасаться арабского и даже в большей степени христианского национализма, для которого они бы, возможно, послужили одной из главных мишеней. Та самая логика, которая делала большинство евреев лояльными подданными Габсбургов и впоследствии марксистских режимов, работала и в случае с Османской империей,

В христианском и особенно в греческом православном милете ситуация была совершенно иной. Греки не бежали от преследований, а были завоеванным народом, который прежде составлял ядро великой христианской империи. Память о Византии и надежда на ее воскресение витала в умах греческих масс. Православный милет до девятнадцатого века определялся по религиозному, а не по этническому признаку. В восемнадцатом веке церковная элита милета пыталась применить свое влияние, чтобы эллинизировать часть славянского сообщества. Поскольку в большинстве случаев власти милета имели на жизнь его обитателей гораздо более сильное влияние, чем османские власти, христианский арабский и славянский национализм часто были, по крайней мере, столь антигреческими, сколь и антитурецкими. Вкупе с армянской церковью и, безусловно, с консервативной религиозной и политической османской элитой, религиозные лидеры греческого милета имели все поводы не любить нарождающуюся светскую интеллигенцию и ее националистические мировоззрения. Османские реформы структуры милета в середине девятнадцатого века фактически способствовали росту влияния этого нового класса и его националистических настроений среди немусульманского населения, ослабляя в то же время консервативных союзников режима.

Разумеется, систему милетов не стоит идеализировать. При этой системе немусульмане недвусмысленно являлись людьми второго сорта. Они платили специальные налоги и по закону были подвержены дискриминации (например, в вопросах одежды или передвижений), что не могло не быть унизительным. Хотя религиозные лидеры милетов пользовались уважением и властью при османском режиме, правящее ядро последнего почти исключительно состояло из мусульман даже после реформы 1856 года, которая в принципе открыла дорогу к руководящим постам для подданных любого вероисповедания. Тем не менее по стандартам многих империй и большинства христианских государств система милетов выделяется своей толерантностью к религиозным и этническим различиям.

Последнее столетие: борьба за выживание и коллапс

НО ИМПЕРИЯ МОЖЕТ СОХРАНЯТЬ МИР и относительную толерантность к национальным и религиозным меньшинствам только до тех пор, пока она сильна и пока ее мощь считается несокрушимой. Османская империя, несомненно, была мусульманской страной, где мусульмане являлись главным, правящим сообществом. Это было общепризнанным фактом и во многом поддерживало систему милетов, причем все действующие лица прекрасно понимали, что османское государство имеет средства и намерения подавить любой бунт и даже любое сомнение в достоинствах системы. В девятнадцатом веке рост благосостояния и уверенности в своем положении османских христиан и усиление мощи их зарубежных союзников подорвали основные посылки, на которых строилась система милетов, что привело к трагическому межнациональному конфликту.

Османских христиан, безусловно, не могло не коснуться всемирное наступление христианской цивилизации и христианских держав в девятнадцатом веке. Исламское мировое сообщество подверглось нападкам, его могущество было подорвано, его владения на каждом континенте, где у него имелись хоть какие-то корни, были завоеваны. Христианство, прогресс и могущество казались неразрывно связанными между собой, а ислам отступал на всех фронтах. Западный пример не только внушал османским христианам растущее чувство уверенности в себе, но и указывал на национализм и народный суверенитет как на приметы будущего и как на принципы, сообразно с которыми должно быть образовано легитимное государство.

Интервенция могущественных европейских государств оказала немедленный и очевидный эффект на Балканах. Серия сокрушительных поражений от России в конце восемнадцатого и в девятнадцатом веке стала наиболее важной причиной независимости греков, сербов, румын и болгар* Россия определенно представляла угрозу для османов не только потому, что обладала значительной мощью, но и потому, что исповедуемое в России православие было господствующей религией для большинства христианских подданных Османской империи. Эти две причины втянули Россию в балканские события и усилили ее привлекательность в глазах османских христиан, Россия была самой серьезной, но не единственной угрозой. Франция захватила Алжир, британцы завоевали Египет и Кипр, а австрийцы - Боснию. Ансамбль великих держав, которые доминировали в международных отношениях между 1815 и 1914 годами, состоял исключительно из христианских государств, и христианские подданные султана могли рассчитывать на сочувствие этих государств. Христианские мятежи поднимались с расчетом на прямую военную помощь России и, как правило, ее получали, А греческое восстание получило даже военную помощь от Британии. Ко второй половине девятнадцатого века сложилась такая международная ситуация, что даже когда османам удавалось подавить мятеж, средства, которыми это было достигнуто, обычно вызывали волну возмущения среди христианских государств, а вместе с ней и перспективу интервенции для защиты того или иного христианского сообщества, К 1890-м годам эта схема была надежно отработана. Армянские революционеры могли спокойно планировать мятежи и террористические операции, пребывая в уверенности, что ответ османов спровоцирует европейскую интервенцию.

Русские победы и успешные балканские восстания вызвали массовые кровопролития и эмиграцию среди мусульманского населения утраченных провинций. Первым мусульманским регионом, завоеванным христианской державой, был Крым, из которого в конце восемнадцатого века около 100 000 татар бежало в Османскую империю, В 1854—1856 годах, когда османские, французские и британские армии вторглись в Крым, лояльность татарского населения Российской империи оказалась под подозрением, и многие деревни были уничтожены казаками, что привело к эмиграции в Османскую империю еще более 300 000 татар, причем тысячи погибли во время эмиграции. Русское завоевание Кавказа также привело к массовой эмиграции, причем большей частью насильственной: «из 1,2 млн. черкесов и абхазов, покинувших свою землю», по оценкам, «выжило только две трети»; а всего в середине девятнадцатого века «беженцы из Крыма и Кавказа составили десять процентов населения Анатолии». Однако даже это огромное количество беженцев с причерноморских территорий, захваченных Россией, было превзойдено мусульманским исходом из Балкан. Окончательным результатом упадка и распада Османской империи стало то, что к 1923 году подавляющее большинство мусульманского населения Балкан было изгнано или перебито. То же самое случилось со всем, хотя и небольшим, христианским населением Анатолии.

Поток мусульманских беженцев неизбежно обострил межнациональные противоречия в оставшихся провинциях Османской империи, но не менее важны были и другие факторы.

В девятнадцатом веке большая часть османской экономики находилась практически в руках европейских и османских христиан. Если в семнадцатом веке иностранная торговля еще велась в основном с другими частями Азии, то теперь подавляющая ее часть приходилась на Европу, и неудивительно, что османские христиане благодаря языку, культуре и контактам заняли в этой торговле ключевые посреднические позиции. Накануне Первой мировой войны все 40 частных банкиров и все биржевые брокеры Константинополя были немусульманами. «Треть османской торговой палаты состояла из греческих фирм и организаций». Даже в таких областях, как сельское хозяйство и ремесла, где можно было бы ожидать преобладания мусульман, иностранцы играли большую роль. К примеру, производство ковров в Западной Анатолии теперь было в руках шести крупных британских фирм. «Пока мусульмане по традиции собирали основную часть урожая зерновых, милеты контролировали и собирали куда более ценные урожаи валюты, экспортированной на иностранные рынки».

Господство христиан в османской экономике поддерживалось, хотя и не было напрямую вызвано политикой европейских держав, В 1838 году, когда османы полностью зависели от помощи великих держав в войне против египетской армии Мухаммеда Али, британцы навязали Константинополю договор о свободной торговле. Впоследствии похожая политика применялась и в Египте, хотя и без этого вмешательства дорогостоящая и неэффективная протекционистская стратегия развития внутренней экономики Египта скорей всего была обречена на провал. Банкротство османского государства в конце 1870-х годов привело к образованию в 1881 году Администрации народного долга, контролируемой иностранцами. В 1912-1913 годах в ней было больше чиновников, чем в министерстве финансов. Еще в шестнадцатом веке султан согласился на так называемый режим капитуляции; который гарантировал представителям иностранных держав право торговать на территории империи и быть при этом подсудными только своим собственным консулам. Но тогда это ни в коем случае не было проявлением слабости, а продолжением традиционной для османов политики невмешательства в дела немусульман, которая в любой момент могла измениться. Однако к девятнадцатому веку «режим капитуляций» трактовался уже не просто как стеснительные международные соглашения, он также был средством обеспечить тысячи османских христиан зарубежными паспортами и консульской защитой их деловой активности. Дополнительной привилегией иностранного гражданства было освобождение от османского налогообложения.

Мухаммед Али (1769-1849) - паша Египта с 1805 года. Основатель династии, правившей до Июльской революции 1952 года. Создал регулярную армию; вел завоевательные войны, фактически отделил Египет от Турции. Реорганизовал административный аппарат, предпринимал меры, направленные на развитие сельского хозяйства, фабричной промышленности.

Эти перемены вызывали ярость мусульманского общества, которое привыкло на протяжении долгого времени принимать как должное свое первенство и преобладающее положение в империи. Реформа, разработанная в 1856 году для создания единого для всех османского гражданства, была неприемлема как для христиан, намеревавшихся сохранить свою автономию, так и для мусульман, оскорбленных низведением на один уровень с «неверными». Негодование усиливалось еще и наличием жесткой конкуренции со стороны иностранцев и христиан в некоторых местных ремеслах и разновидностях бизнеса. Последовали погромы христианского населения. Османское правительство обычно не поощряло и тем более не инициировало этих погромов, но его контроль над народным гневом (особенно в провинциях) был ограничен. Первые большие погромы, произошедшие в Ливане и Сирии в 1856-1860 годах, были направлены против христианского сообщества маронитов24, чье благосостояние и положение упрочились за последние годы. После того как количество жертв достигло 40 000, в регион вторглись французские войска, чтобы установить там новую форму правления, В 1861 году Ливан превратился в автономный регион с христианским губернатором и советом, в котором были представлены все сообщества. Урегулирование было гарантировано великими державами, и османское правительство, таким образом, уже не могло вмешиваться в ливанские дела. С одной стороны, это урегулирование было сравнительно ранним, интересным и относительно успешным примером использования передачи управления, разделения власти и ряда других механизмов для создания враждебным сообществам условий проживания на одной территории - без кровопролития, в безопасности и без преобладания одной группы над другой. Но «разделение власти на общинной основе» имело «неизбежным следствием весьма ограниченную роль правительства», а местные сообщества никак не могли прийти к соглашению об уровнях налогообложения и военного призыва, которые обеспечивали бы порядок и деятельность общественных служб. Ливан, таким образом, оказался на османской субсидии. Поскольку близкое к банкротству османское правительство само не имело возможности собирать в Ливане налоги или набирать рекрутов, понятно, что Константинополь относился к этому положению без особого энтузиазма. Как это часто случалось с империями, компромиссы, нацеленные на достижение внутреннего межнационального согласия, ослабляли способность государства мобилизовать ресурсы для обороны от внешней угрозы.

Марониты - приверженцы маронитской христианской церкви, Проживают главным образом в Ливане (около 600 тысяч человек, 1971) и небольшими группами в Сирии, Египте, Северной и Южной Америке, на Кипре. Маронитские религиозные общины возникли в V—VII веках в Северо-Западной Сирии в процессе расколов восточной христианской церкви.

К 1900 году Османская империя стала для Европы «больным человеком». Все проблемы, досаждающие другим империям, присутствовали здесь в гипертрофированной форме. Если правитель какой-либо тогдашней империи хотел представить кошмарные последствия для своей империи в будущем, ему достаточно было только взглянуть на Османскую империю, В этот период времени, к примеру, в Европе часто возникали трения между монархами, пытавшимися использовать свою традиционную власть, и растущей в размерах и изощренности бюрократии, которая провозглашала (часто sotto voce) свое растущее право определять политику. Однако только в правление Абдул-Гамида монарх учредил огромную полуприватную тайную полицию, во главе которой стоял психопат, использовавший свой собственный дом для пыток и насилия. С другой стороны, ни в одном другом обществе высшие чиновники не устраивали тайные сговоры с emigre revolutionaries, направленные на смещение собственного суверена. Каждая империя опасалась ослабления своего могущества, потери территорий, неспособности конкурировать с иностранными державами и последующей утраты контроля над национальными меньшинствами внутри империи, но нигде этот процесс не зашел так далеко, как в Османской империи.

Выражение Николая I, который откровенно предлагал европейским державам, в первую очередь Англии, разделить турецкие владения.

Sotto voce (итал.) - вполголоса, про себя.

Emigre revolutionaries (франц.) - здесь: политические эмигранты.

Еще в 1700 году население Османской империи было намного больше, чем население России. А в 1914 году у османского султана было примерно 33 миллиона подданных, в то время как у русского царя - 170 миллионов. Несмотря на успешные попытки реформирования армии и администрации в девятнадцатом веке, османы больше уже не являлись хозяевами своей судьбы. Их выживание теперь зависело от экономической помощи иностранцев и от неспособности потенциальных хищников договориться о разделе пирога. Поскольку, с одной стороны, ни одна великая держава не хотела сильной Османской империи, а с другой стороны, ни одна из них не хотела, чтобы кто-то один получил всю выгоду от ее коллапса, они «пользовались любым удобным случаем, чтобы ослабить османское государство, но не настолько, чтобы оно могло окончательно развалиться. Такой тонкий баланс не мог продолжаться бесконечно», К 1914 году было принято считать, что многоязычные интернациональные империи особо уязвимы для угрозы национализма. Почти повсеместно правители империи пытались превратить как можно большую часть своей территории в единое консолидированное государство. Никто в Европе уже не сомневался в том, что из всех империй Османская являлась наиболее хрупкой. Последняя попытка Османской империи противостоять этим угрозам во время Первой мировой войны оказалась также и самой экстремальной, приняв в 1915-1916 годах форму геноцида армян. Она была осуществлена с целью предотвратить комбинацию иностранного вторжения и христианского национального движения, приведшую к трагическому и жестокому по своим последствиям изгнанию мусульман с Балканского полуострова, и гарантировать, что это никогда не сможет повториться в самом сердце турецкого государства - Анатолии.

Как это ни странно, хотя, с одной стороны, Османская империя в 1914 году была заведомо слабее остальных великих держав, с другой стороны, шансы уцелеть у ее кажущихся более сильными соперников были гораздо хуже. Как отмечал в 1897 году Кольмар фон дер Гольц, потеря христианских провинций имела свои положительные стороны. Принимая во внимание слабые людские ресурсы, силу национальных движений и влияние христианских великих держав, было невозможно представить себе, что османы смогут долго удерживать свое правление на Балканах. В то время как, оставшись империей, состоящей только из турок и арабов, они получили бы в лице ислама то, о чем мечтает любая империя, а именно - наднациональную идеологию достаточной силы и привлекательности, которая могла бы успешно соперничать со светским этническим национализмом. И в 1914 году были все основания полагать, что внутренняя политическая стабильность и лояльность большей части населения халифу и его империи могут быть сохранены.

Однако фон дер Гольц оставил за скобками два фактора. Существование империи в первую очередь зависит от ее отношений с национальным ядром, с большинством населения. Если элита этого населения ценит свой узкий этнический национализм выше, чем более широкий имперский патриотизм, стабильность империи может быть подорвана. В поздней Османской империи необходимо было привести в соответствие имперский патриотизм и возникший турецкий национализм, Ахмед-Джевдет-Паша - один из наиболее интеллигентных османских государственных деятелей, утверждал, что «арабов, курдов, албанцев и боснийцев объединяет только ислам. Но единственным оплотом Блистательной Порты остаются турки». Совершенно очевидно, что для сохранения империи младотуркам - по своей природе гораздо большим турецким националистам и радикалам, чем имперским патриотам, - следовало унять свои националистические порывы и вступить в настоящее имперское и исламское партнерство с арабами.

Ахмед-Джевдет-Паша (1822-1895) - крупный турецкий историк.

Но гораздо более важной следует считать суровую логику геополитики и международной расстановки сил, которые были и остаются определяющими для существования любой империи. Османская империя стала слишком мала по численности населения и по территории, чтобы защищать себя от более энергичных врагов. Слабый не может долго выживать, натравливая хищников одного на другого, - особенно в условиях общеевропейской войны, когда обе стороны давили на Константинополь с целью заставить его присоединиться к одной из них, В 1914 году османы выбрали ту сторону, которая впоследствии проиграла. Впрочем, учитывая амбиции и приоритеты Антанты, возможно, у империи не было шансов уцелеть, даже если бы она осталась нейтральной или присоединилась к выигравшей стороне.

Глава 5. Империя Габсбургов

Периферийная аристократическая империя

АВСТРИЙСКАЯ И РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИИ во многом похожи. Обе были огромными, преимущественно земледельческими империями, расположенными на гигантских территориях и правившими многочисленными народами. Обе были в высшей степени континентальными, военными и - в последние столетия - бюрократическими империями. Торговля и океаны имели для них второстепенное значение. Если сказать, что до правления Петра I (1689-1725) у России не было своего флота, это будет только легким преувеличением. После смерти Петра и до 1917 года некоторые правители России уделяли значительное внимание флоту, но он всегда оставался младшим братом армии. Австрийский вариант в каком-то смысле был еще более экстремальным. Единственным крупным портом Габсбургов был Триест. До 1766 года флот Габсбургов не имел ни одного крупного военного корабля. Попытки создать австрийскую компанию для Ост-Индии быстро сошли на нет. На Аляске у России была одна (весьма незначительная) заморская колония. Австрия никогда не владела колониями вне Европы, и это можно считать уникальным случаем для европейских держав. Императора Франца Иосифа1, правившего с 1848 по 1916 год, ни разу не видели в морской форме.

Франц Иосиф I (1830-1916) - император Австрии и король Венгрии с 1848 года. В 1367 году преобразовал австрийскую империю в двуединую монархию Австро-Венгрию, Один из организаторов Тройственного союза 1882 года.

Российская и Австрийская империи были практически ровесницами и скончались примерно в одно и то же время. Россия стала империей в 1550-х годах. Для Австрии годом рождения империи можно считать 1526 год. В этом году Фердинанд Австрийский стал королем Богемии и Венгрии, объединив таким образом короны и территории, которые оставались ядром империи Габсбургов на протяжении всей ее истории. Другим возможным годом рождения империи может считаться 1556 год, когда наследство Габсбургов было скрупулезно поделено между «испанской» и «австрийской» ветвями семьи. Империи Романовых и Габсбургов были уничтожены Первой мировой войной, причем русскую революцию 1917 года и побег последнего правителя Австро-Венгрии, императора Карла Р, разделяют только двадцать месяцев.

Фердинанд I (1503-1564} - император Священной Римской империи, с 1556 года австрийский эрцгерцог; первый король в Чехии и Венгрии из династии Габсбургов (с 1526 года). Брат Карла V.

Австрия стала настоящей великой державой между 1683 и 1719 годами. Большую часть этого времени ее армиями командовал принц Евгений Савойский, возможно, лучший европейский полководец той эпохи. В 1683 году османские армии были очень близки к захвату Вены. Если бы им удалось это сделать и они продолжали бы опустошать центральные доминионы династии, ресурсы, мощь и престиж Габсбургов быстро скатились бы вниз. К 1719 году османы были сокрушены, а Венгрия, Трансильвания и даже часть Сербии завоеваны. Австрия также сумела в конце концов выйти победительницей и сделать территориальные приобретения в войнах с Францией Людовика XIV4, самой мощной тогда страной Европы. В это же самое время Петр I нанес поражение шведам, и Россия заняла место Швеции в качестве сильнейшей державы на Балтике и в Северо-Восточной Европе. Но ни Австрия, ни Россия не могли в 1720 году считать свой статус великой державы несомненным, В этом отношении они обе отставали от Франции. В 1740 году после смерти последнего мужского представителя династии Габсбургов, императора Карла VI, началась серия войн, которая легко могла окончиться полным переделом габсбургского наследства. Но в 1763 году к концу Семилетней войны6 никто уже не сомневался в том, что и Россия, и Австрия вошли в число великих держав наравне с Францией. С этого времени и до Первой мировой войны две эти империи оставались членами ограниченного круга великих держав, которые доминировали в делах Европы и даже до некоторой степени регулировали их.

Карл I (1887-1922) - император Австрии и король Венгрии (под именем Карла IV) в 1916- 1918 годах. В ходе революции 1918 года был вынужден 11 ноября 1918 отречься от престола в Австрии, а 13 ноября -в Венгрии и бежать из страны.

Людовик XIV (1638-1715) - французский король (с 1643 года) из династии Бурбонов- Его правление - апогей французского абсолютизма (легенда приписывает Людовику XIV изречение: «Государство - это я»).

Карл VI (1711-1740) в 1713 году объявил все владения габсбургской короны нераздельными; при отсутствии у него мужского потомства все они должны были перейти к его дочери Марии Те рези и. Однако после смерти Карла VI ее наследственные права стали оспариваться. Европейская война за австрийское наследство (1740-1748) окончилась признанием прав Марии Терезии, однако Габсбурги потеряли высокоразвитую в экономическом отношении Силезию, захваченную Пруссией. Семилетняя война (1756-1763) между Австрией, Францией, Россией, Испанией, Саксонией, Швецией с одной стороны и Пруссией, Великобританией (в унии с Ганновером) и Португалией - с другой получила также название «войны за испанское наследство».

Статус великой европейской державы был в равной степени важен и для Габсбургов, и для Романовых. По сути дела, это являлось основным приоритетом обеих династий. Чувство гордости, имидж и легитимность правителей абсолютно и бесспорно были привязаны к статусу великой державы их династических империй. Если династия оказывалась неспособной править великой державой, сохранение трона становилось едва ли стоящим делом в глазах монарха и едва ли возможным в условиях международных отношений, обрекавших слабые государства на гибель. В той степени, в которой Габсбурги и Романовы могли контролировать политическую систему, общество и экономику своих стран, они формировали и манипулировали ими с целью обеспечить приоритет военной мощи и статус великой державы.

Австрийская монархия стала настоящим государством, отличным от конгломерата отдельных территорий, только при Марии Терезии (1740-1780)'. Стать государством значило создать координирующие внутреннюю и внешнюю политику государственные институты, а также иерархию учреждений, распространяющуюся до провинциальных и местных уровней, способных собирать доходы, достаточные для содержания армии и бюрократии, а также для поддержания коммуникаций и прочих ресурсов, от которых зависела их (армии и бюрократии) эффективность. Обстоятельства 1740-х годов, когда пруссаки, баварцы и французы едва не уничтожили австрийскую монархию, подчеркнули необходимость такого развития. После того как король Пруссии Фридрих II в 1740-х годах завоевал габсбургскую Силезию, ему почти мгновенно удалось повысить доходы от этой провинции на 50 процентов, ослабив в то же время фактическое налоговое бремя населения. Секрет был в эффективном и рациональном администрировании. Если Австрия собиралась выжить, ей надо было идти дорогой Пруссии. Австрия начала этот процесс при графе Гаугвице, главном министре Марии Терезии в 1740-х и 1750-х годах. Ос-новной целью Марии Терезии, поддерживающей реформы Гаугвица, было создание такой военной и фискальной машины, которая была бы способна превзойти прусскую и отвоевать назад Силезию, Действуя на параллельных курсах с Гаугвицом, коварный князь Кауниц9, министр иностранных дел при Марии Терезии, вовлек Россию и Францию в антипрусскую коалицию, которая сражалась с Фридрихом с 1756 по 1762 год. Несмотря на военные и административные реформы, предпринимаемые с 1740-х годов, и внушительное превосходство коалиции в силах и благосостоянии, Пруссия устояла. Одним из результатов этого был новый раунд радикальных реформ в Австрии, направленных на усиление мощи империи. Среди этих реформ была экспроприация большей части собственности католической церкви и направление этих средств на повышение массового образования. Источники силы государства понимались теперь гораздо шире и лучше, чем ранее. Недостатки существующей системы образования рассматривались (вполне справедливо) как главная причина отставания Австрии от протестантских держав по части эффективности администрации и экономического динамизма.

Мария Терезия (1717-1780) - эрцгерцогиня австрийская с 1740 года. После смерти своего отца императора Карла VI вступила в наследование землями габсбургской монархии. Однако ее права были признаны европейскими державами только после войны за австрийское наследство (1740-1748).

Граф Гаугвиц - министр внутренних дел в правительстве Марии Терезии.

Кауниц Венцель Антон, с 1764 года князь Кауниц-Ритберг (1711-1794) - австрийский государственный деятель и дипломат. В 1742-1744 годах посланник в Турине; в 1750-1753 годах посол в Париже. В 1753-1792 годах государственный канцлер. При Марии Терезии руководил всей австрийской политикой. Своей основной задачей считал борьбу против усилившейся Пруссии. Был сторонником просвещенного абсолютизма и бюрократической централизации, стремился к некоторой модернизации феодально-абсолютистских порядков путем реформ «сверху».

В девятнадцатом веке Габсбурги (и Романовы) продолжали подчинять внутреннюю политику и экономику задачам усиления военной мощи и повышения международного престижа. Император Франц Иосиф взошел на трон в 1848 году. В первые десять лет его правления главной целью Австрии было восстановление ее международного влияния и престижа после проявления унизительной и практически фатальной слабости во время революции 1848-1849 годов10. Средствами для достижения этой цели были: внутри страны - предельная централизация власти и (предположительно) рационализация унаследованных административных и экономических законов и методов их применения; вне страны - жесткая Realpolitik. Поражения от Франции в 1859 и Пруссии в 1866 годах выявили банкротство этой политики и заставили правителей Австрии капитально призадуматься.

В знаменитом Компромиссе 1867 года Франц Иосиф разделил свою империю на две части по многим причинам. Он передал мадьярской элите почти полный контроль над внутренними делами Венгерского королевства-, более половины населения которого не были этническими венграми. Взамен император получил - хотя и сомнительную - поддержку своей империи мадьярской элитой, значительный венгерский вклад в имперские вооруженные силы и признание мадьярами того факта, что внешняя и оборонительная политика является почти исключительной прерогативой монарха и его доверенных лиц. Компромисс 1867 года был решающим событием в позднейшей истории империи Габсбургов. Он определял большую часть внутренней политики империи и часть ее внешней политики вплоть до самого конца ее существования в 1918 году. Трезвая, хотя в конечном счете и неоднозначная оценка расстановки сил привела императора к Компромиссу. Он писал своей дочери: «Я отдаю себе отчет в том, что славянское население монархии может относиться к новой политике с недоверием, но правительство никогда не будет в состоянии удовлетворить нужды всех национальных групп. По этой причине мы должны делать ставку на сильнейших... то есть на немцев и венгров». «Делая ставку на сильнейших», можно достичь внутренней стабильности, по крайней мере на короткий период. Прежде всего это могло дать императору время и ресурсы, чтобы поставить на место Пруссию, взять реванш за унизительное поражение под Кёнигграцем в 1866 й году и обезопасить независимые южные германские государства от прусской агрессии. Только после разгрома, учиненного Пруссией Франции в 1870-1871 годах, и захвата ею оставшихся германских княжеств надежды Австрии на реванш окончательно улетучились.

В 1848 году по всей Европе (в Париже, Вене, Праге, Польше, Германии, Италии) прокатилась волна революционных выступлений. Их апофеозом стала революция в Венгрии. Потерпев несколько унизительных военных поражений от восставших, император Франц Иосиф был вынужден обратиться за помощью к России, и в 1849 году русской армией под руководством генерала А Паскевича революция была подавлена.

При Италии, объединенной Савойским домом, и Германии, объединенной Гогенцоллернами, международная роль Австрии сильно ослабла. Традиционные притязания династии на особый статус в Европе - фактически первенство - обуславливались ее титулом Священных Римских императоров германской нации. Почти четыре столетия до 1866 года она в теории и на практике бьша ведущей династией Германии. В течение 150 лет она правила или доминировала в большей части Италии. Теперь единственной сферой, где она могла бы действовать как великая держава, осталось весьма ограниченное пространство Балкан. В противоположность другим великим державам, включая даже итальянцев> Габсбурги не имели заморских владений, которыми они могли бы гордиться и которые сплотили бы народы австрийской и венгерской половин монархии на почве патриотизма и личных интересов. Даже в Бельгии валлоны и фламандцы были объединены общим чувством гордости и интересом в эксплуатации заморских колоний. Отсутствие колонии также лишало Австро-Венгрию предмета, который мог бы отвлечь внимание народов, находящихся под скипетром Габсбургов, от межнациональной вражды или как-то скрасить тот факт, что могущество и престиж монархии находятся на стадии упадка.

Битва под Кенниграцеад (деревня Садовая в Чехии), в которой прусские войска под командованием генерала фон Мольтке на голову разгромили армию австрийского главнокомандующего генерала Бене-дека. Политическим результатом войны 1866 года стал окончательный отказ Австрии от объединения германских государств под своим началом и окончательный переход гегемонии в Германии к Пруссии, возглавившей Северо-Германский союз.

Но хотя международное значение династии уменьшалось, ее представления о своей силе и статусе оставались прежними. Быть или хотя бы казаться великой державой оставалось главной линией политики Франца Иосифа. Император, без сомнения, был уверен, что отказ от этих принципов приведет к гибели империи от рук иностранных хищников и их потенциальных союзников внутри империи. Учитывая беспощадный характер международной политики империалистических держав, Франц Иосиф, возможно, был прав. И именно сознание уменьшающейся силы и престижа империи заставило его в 1914 году принять решение о том, что Сербия должна быть уничтожена. Оставить без ответа вызов сербов и унизительное убийство Франца Фердинанда значило подтвердить растущее в мире убеждение, что Австро-Венгрия стала слишком слаба и труслива, чтобы защищать свои интересы и великодержавный статус своей династии.

Франц Фердинанд (1863-1914) - австрийский эрцгерцог, племянник императора Франца Иосифа I, наследник габсбургского престола, Один из инициаторов аннексии Австро-Венгрией Боснии и Герцеговины (1908). Выступал против удовлетворения требований южнославянских народов о независимости, за превращение Австро-Венгрии в триединое австро-венгеро-югославское государство. Убит в Сараеве Гавркло Принципом - агентом сербской националистической организации, что послужило причиной начала Первой мировой войны.

В июне 1914 года Конрад фон Хётцендорф, начальник Генерального штаба, писал, что надвигающаяся война может оказаться «безнадежной борьбой, но даже в этом случае она должна состояться, потому что такая древняя монархия и такая древняя армия не могут погибнуть бесславно». Это может служить образцом умонастроений, царивших в правящих кругах во время правления Франца Иосифа. В 1866 году считалось недостойным продать или уступить Венецию Савойскому дому без войны, но оказалось вполне приемлемым сделать это после того, как тысячи солдат полегли во время ее славной, но политически бессмысленной обороны- В самом начале своего правления в 1848 году Франц Иосиф заявил, что «наша гордость, наша страна и ее положение в Европе обязывают нас сражаться, а не искать компромиссов и не уступать территорию пьемонтскому врагу». В этом до некоторой степени можно усмотреть позицию великой державы. Авторитет государства, подразумевающий силу и мужество в жестокой борьбе за выживание, мог быть заработан только при наличии выраженного желания защищать свою честь с оружием в руках.

Конрад фон Хётцендорф Франц (1852-1925) - австро-венгерский генерал-фельдмаршал (1916), граф (1918). Провел реорганизацию армии, усилил артиллерию. Являясь главой так называемой военной партии, с 1907 выступал за превентивную войну с Сербией и захват Сербии, Черногории и Албании. Являлся одним из главных инициаторов развязывания Первой мировой войны, во время которой фактически руководил военными действиями австро-венгерской армии.

Кроме того, концепция чести, столь дорогая Францу Иосифу, отражала ценности и менталитет мужской части династической, аристократической и военной элиты, которая правила в Австро-Венгрии Габсбургов и в России Романовых. В 1914 году правители Австро-Венгрии считали, что их неспособность ответить всеми имеющимися силами на сербский афронт не только уронит их великодержавный статус, но и нанесет оскорбление их чести. Российская элита, со своей стороны, полагала, что ее честь будет оскорблена, если она оставит своего сербского сателлита наедине с австро-венгерской угрозой. С обеих сторон превалировала этика дуэли, в которой дворянин защищает свою честь, не задумываясь о персональном риске. Однако в дуэли между странами на карту было поставлено гораздо больше, чем жизни дворянской верхушки*

Разумеется, совершенно не удивительно, что представители австрийской и российской имперских элит разделяли одни и те же ценности и взгляды. Они происходили из одной и той же социальной и культурной среды, вели похожий образ жизни и делали похожую карьеру. Во всем, что касается образа мыслей и принятых норм поведения, они были плоть от плоти единого общеевропейского дворянского сообщества. Даже происхождение обеих элит во многом было схожим, И та и другая были потомками военных-дворян и землевладельцев, получивших свой статус благодаря подвигам на поле брани или монаршей приязни. Если в семнадцатом веке православный московский воин-придворный, интересы которого замыкались в тесном кругу изолированной России, жил в совершенно ином мире, нежели австрийский магнат со своими феодальными традициями и барочной контрреформатской культурой, то после 1700 года обе элиты попали под влияние Про-свещения и романтизма и стали лицом к лицу с угрозами революций, либерализма, демократии и национализма. Они читали те же книги, одевались в похожие одежды, примерно одинаково проводили время и непринужденно общались между собой на французском языке в модных салонах и курортах на всем континенте. К тому же обе элиты вынуждены были иметь дело с неизбежными последствиями роста современного бюрократического государства и с соревновательной логикой соперничающих великих держав, которая лежала в основе международных отношений в Европе.

Более того, Австрийская и Российская империи были не просто европейскими, а восточно-европейскими великими державами. Это означало, что в восемнадцатом и девятнадцатом веках они обе были удалены от главных центров европейской финансовой жизни, индустрии и торговли. Хотя, конечно, Австрия была гораздо ближе Европе в культурном, историческом, да и чисто географическом отношении, чем далекая Россия. В начале шестнадцатого века, когда Россия еще оставалась совершенно отдельным миром, культурные венцы уже были частью «некоего образованного франкмасонства, распространившегося от Лондона до границ Османской империи». В середине шестнадцатого века большая часть чешских и немецких подданных Габсбургов были протестантами. Развитие атлантических торговых путей, с одной стороны, и победа Контрреформации на землях Габсбургов - с другой, породили резкое различие между Австрией и странами Северной и Северо-Западной Европы.

Но даже в 1700 году это различие не было так велико, как разница между Москвой и такими городами, как Амстердам или Лондон. Австрия восемнадцатого века была гораздо более цивилизованной и урбанизированной, чем Россия. «К концу правления Марии Терезии монархия могла похвалиться 6000 школ и 200 000 учащихся». В основном по этой причине Мария Терезия (1740-1780) и Иосиф (1780-1790) были способны создать эффективную провинциальную бюрократию, которая помогала им хотя бы частично контролировать деспотическое обращение дворянства с крестьянами в немецких и чешских провинциях. Русская администрация была не в состоянии делать этого даже в середине девятнадцатого века. Поскольку к этому времени индустриальная революция пустила глубокие корни только в Британии, Бельгии и до определенной степени в Северной Германии, относительное отставание Австрийской и Российской империй стало сильнее, чем было в 1750 году К 1914 году обе империи снова начали догонять соперников, но при этом уровень благосостояния, грамотности, индустриализации и урбанизации в немецких и чешских провинциях империи Габсбургов был значительно выше, чем в любом регионе России.

Иосиф (I (174I-1790) - австрийский эрцгерцог с 1780 года (в 1765-1780 годах соправитель Марии Терезии, своей матери), император Священной Римской империи с 1765 года. Проводил политику так называемого просвещенного абсолютизма.

Тем не менее в целом можно с уверенностью сказать, что между 1700 и 1914 годами и Австро-Венгрия, и Россия были слабее и менее развиты, чем их соперники среди великих держав в Северо-Западной Европе. В восемнадцатом веке, чтобы сократить этот разрыв, и Австрии, и России приходилось заимствовать идеи, технику и даже людей в протестантской Европе (реже - во Франции). Правители обеих империй рассматривали собственные языки, немецкий и русский, как вульгарные и в каком-то смысле варварские. Придворным языком Габсбургов и Романовых (как, впрочем, и в Берлине) был французский. В 1740-х и 1750-х годах кронпринц Иосиф, будущий Иосиф II, наследник не только земель Габсбургов, но и Священной Римской империи германской нации, изучал латынь, французский и итальянский языки, «Тот факт, что Иосиф не получал систематических знаний по немецкой литературе и получил совсем немного уроков по немецкому языку, весьма симптоматичен для того неуважения, с которым высшие классы относились к немецкой культуре».

Если Вена и Богемия могут рассматриваться как центральноевропейские страны, то Галиция, основная часть Венгрии и главные славянские провинции имели больше общего с Россией. Военный историк времен Марии Терезии писал, что в южных венгерских пограничных областях «жара, растительность и бескрайние просторы образуют мир, совершенно отличный от Западной Европы». Здесь действительно можно было почувствовать притяжение бескрайней степи, так много значившей в русской жизни и протянувшейся от Венгрии до Монголии. В Венгрии девятнадцатого века, как и в России, наблюдались те же признаки отсталости: тяга к модернизации, стыд и обида за свой невысокий уровень развития, конфликты (часто внутри одного того же человека) между чрезмерным космополитизмом и чрезмерным же шовинизмом и подчеркиванием традиционных национальных добродетелей. В Венгрии чаще, чем в Австрии или даже России, финансовая, коммерческая и индустриальная буржуазия имела чужие - обычно еврейские или немецкие - корни. Лишь малая часть Австрийской империи и совсем ничтожная часть Российской империи (Петербург и отчасти балтийские провинции) могли считаться принадлежащими к «первому миру», если анахронически употребить этот современный термин, В большей своей части обе империи принадлежали ко «второму миру», то есть к менее развитой восточной, южной и юго-западной периферии европейского экономического центра. Причем Российская империя по благосостоянию, уровню образования и индустрии в 1914 году находилась преимущественно у нижней границы «второго мира», а большая часть Венгрии и Австрии - у верхней. Но в вопросах силовой политики Австро-Венгрия никоим образом не могла соперничать с Россией, ее огромными природными и людскими ресурсами, а также со способностью российского государства мобилизовать эти ресурсы для поддержания своей военной мощи и своего международного статуса.

Иосиф II, деливший власть со своей матерью с 1765 года и правивший самостоятельно с 1780 года, восхищался Фридрихом и пытался копировать его методы. Однако, как обычно бывает в таких случаях, попытки Габсбургов отказаться от консервативных принципов и проводить макиавеллиевскую Realpolitik обернулись против них. Большинство независимых князей Священной Римской империи вступили в союз с Фридрихом против Иосифа, поскольку боялись экспансионистских амбиций последнего и знали, что реформы 1740-х годов сделали Австрию потенциально намного сильнее маленькой и слабозаселенной Пруссии. В 1793-1814 годах эти рассуждения оказались справедливыми. Австрия сражалась против революционной и наполеоновской Франции в два раза дольше, чем Пруссия или Россия. В 1809 году эрцгерцог Карл17 одержал первую в истории чистую победу континентальной державы над Наполеоном, хотя окончательное поражение в последующих войнах против Франции обанкротило Австрию и лишило ее многих важных территорий. Тогда как Пруссия после единственного сокрушительного поражения от Наполеона в 1806-1807 годах не смогла уже оставаться великой державой и даже подвергалась риску исчезнуть с карты Европы. Тем не менее войны сделали очевидным превосходство России над Австрией. Русскому царю было несравненно легче, чем австрийскому императору, в течение долгого времени позволять себе оставаться сторонним наблюдателем вторжения Франции в Италию и даже в Западную Германию. Вынужденный вступить в борьбу, он смог использовать свою необъятную территорию в качестве стратегического оборонительного ресурса. Наполеон дважды брал Вену, практически уничтожив впоследствии австрийскую армию. Москву он взял один раз, но при этом лишился своей.

Эрцгерцог Карл (1771-1847) - австрийский полководец. Речь идет о битве при Асперне 21-22 мая 1809 года, когда Наполеон потерпел тяжелое поражение при попытке переправиться через Дунай.

По сравнению с Россией у империи Габсбургов было мало пространства для экспансии. Иначе говоря, империя была постоянно окружена государствами, каждое из которых обладало такой же, если не большей, силой, чем сама Австрия, и которые вдобавок время от времени образовывали враждебные ей коалиции. Даже в семнадцатом веке австрийские Габсбурги долго не могли без помощи союзников защитить свои южные границы с Османской империей. В конце семнадцатого века все коренным образом изменилось, и Габсбурги смогли отвоевать и заново заселить всю Венгрию и Трансильванию. Но эти приобретения, хотя и важные сами по себе, ни в коем случае не могли сравниться с неограниченными потенциальными ресурсами, которые Россия приобретала в результате аннексии Сибири, Украины и огромной евразийской степи. Хотя упадок Османской империи в принципе давал возможность дальнейшего продвижения на юг, единственным австрийским приобретением на территории Балкан после 1750 года была Босния-Герцеговина, Эта неестественная сдержанность объясняется соображениями о не слишком большой ценности балканских земель и ресурсов, о том, что их приобретение вело к неминуемым противоречиям с Россией, а также нежеланием немецкой и особенно венгерской элиты, которые доминировали в монархии, видеть в составе империи дополнительное количество православных южных славян.

В восемнадцатом веке, с того момента как Польша исчезла с карт Европы, Австрия стала непосредственно граничить с Россией. Но ни в какой момент времени между 1800 и 1914 годами Габсбурги (если реалистично оценивать шансы)> не имея союзников, не могли рассчитывать на успех в войне против Романовых. К западу лежала Франция: в семнадцатом, восемнадцатом и начале девятнадцатого века австрийские и французские армии постоянно сражались друг с другом в Италии и Южной Германии, Борьба была неравной. Только накануне революции 1789 года численность населения австрийской монархии почти сравнялась с французской, но даже тогда в среднем оно было значительно беднее. Между 1792 и 1814 годами этот баланс еще сильнее сместился в пользу Франции после аннексий в долине Рейна и в Италии. К1812 году дисбаланс почти достиг уровня 1700 года, когда Габсбурги имели почти в два раза меньше подданных, чем французский король. Накануне войны за испанское наследство (1700 год) доходы Габсбургов были в восемь раз меньше, чем доходы Франции, хотя трудности учета относительных цен делают такое прямое сравнение не слишком объективным.

Главным соперником Австрии на севере с 1740-х по 1870-е годы была Пруссия. На протяжении всего этого периода потенциальные ресурсы и доходы Пруссии были ниже, чем австрийские, В 1788 году, например, Вена получила в два раза больше доходов, чем Берлин, и имела на 50 процентов больше солдат. Однако в девятнадцатом веке индустриализация экономики в Северной Германии пошла значительно быстрее, чем в Австрии. Еще важнее было то обстоятельство, что пруссаки обычно мобилизовали и использовали свои военные и фискальные ресурсы более эффективно, жестко и разумно, чем австрийцы. Между 1500 и 1914 годами османы осаждали Вену дважды, французы дважды взяли ее, а пруссаки были недалеки от этого в середине восемнадцатого века и в 1866 году. Австрийцы же никогда близко не подходили к Константинополю или Берлину а в Париж попали только в 1814 году вместе с русскими, прусскими и британскими союзниками.

Таким образом, геополитическое положение Австрии и ее относительная слабость заставляли империю на протяжении всей своей истории постоянно искать союзников. До середины семнадцатого века основным союзником Австрии была старшая ветвь семьи Габсбургов, сидевшая на троне в Мадриде и правившая огромной империей в Европе и за океанами. С упадком Испании и семейного союза после 1648 года положение австрийских Габсбургов стало критическим. Изолированная монархия осталась единственным оплотом против французской экспансии на запад и экспансии Османской империи на север. Что еще хуже, Париж и Константинополь связывал свободный неформальный альянс. Когда 100 000 османских войск и орды их союзников осадили Вену в 1683 году, они могли смести как песчинку те 36 000 солдат, которые против них смогли выставить Габсбурги. Вена была спасена очень своевременно подоспевшей христианской армией, только на одну треть состоявшей из австрийцев, а на две трети - из германских и польских отрядов, поспешивших на помощь австрийскому императору, чтобы защитить христианскую цивилизацию и не пустить османов в Центральную Европу, Не в первый и не в последний раз Австрия одержала победу, убедив другие державы, что ее существование служит как их собственным интересам, так и общеевропейским нуждам и ценностям. Чарльз Инграо справедливо утверждает, что «основные приоритеты габсбургской внешней политики -организация коалиций, баланс дипломатических усилий и сохранение законных границ, - которые позднее стали ассоциироваться с Клементом фон Меттернихом уже можно было вполне отчетливо проследить в семнадцатом веке».

Инграо Чарльз - современный английский историк, профессор университета Пардью.

Князь Меттерних-Виннебург, Клеменс Венцель Лотар (1773-1859) - выдающийся австрийский государственный деятель и дипломат, во многом определявший современную ему политическую жизнь Европы. Был противником объединений Германии. Играл большую роль на Венском конгрессе в 1814-1815 годах, Потерпев неудачу в попытке изолировать Россию, в январе 1815 года подписал вместе с представителями Великобритании и Франции секретный договор, направленный против России и Пруссии. Один из главных организаторов Священного союза.

В 1813-1814 годах Австрия восстала из пепла в качестве одного из главных победителей войны, получив назад утраченные территории и став доминирующей силой в Италии и полностью господствующей - в Германии. Но принятые обязательства теперь превышали ее возможности. Это произошло во многом потому, что австрийские финансы были истощены двадцатью годами войны и потому, что в период между 1815 и 1848 годами австрийская экономика серьезно отстала не только от индустриализованной Британии, но и от индустриализованной Северной Германии. Главным гарантом австрийского статуса и территориальной неприкосновенности была Россия, которую Меттерних сохранил в качестве лояльного союзника Австрии благодаря тому, что ему удалось убедить российских правителей в критичной важности этого альянса для сохранения мира и монархической стабильности в Европе и для противовеса якобинской угрозе и международной анархии, которые неизбежно снова поднимут голову, как это было в последующие за 1792 годом два десятилетия. В 1848-1850 годах ценность этих русских гарантий стала очевидной вдвойне. Русские армии вторглись в Венгрию и подавили венгерскую революцию, а русское дипломатическое давление заставило Берлин отказаться от всяких посягательств на австрийское господство в Германии.

К несчастью, молодой император Франц Иосиф и его советники предпочли из уроков 1848 года сделать совершенно ложный вывод, что династию спасла ее армия. Следовательно, восстановить статус империи и ее пошатнувшийся авторитет на международной арене можно только с помощью Realpolitik и опоры на военную силу. Когда в 1853 году русские войска оккупировали большую часть современной Румынии, чтобы оказать давление на султана, Вена оказалась в трудном положении. Дунай был главной австрийской торговой артерией и, в дополнение, любое сколько-нибудь значительное увеличение русского влияния на Балканах уменьшало австрийское влияние на народы и правительства, живущие непосредственно по другую сторону ее южной границы. Тем не менее во время Крымской войны 1854-1856 годов Австрия повела себя катастрофически неразумно. Агрессивно выступив на стороне Британии и Франции и угрожая царю объявлением войны, Вена уничтожила свой альянс с Россией и сделала Петербург своим заклятым врагом на следующие двадцать лет, за время которых в европейском силовом балансе произошли колоссальные изменения, и все они были не к выгоде Габсбургов* Б 1854-1856 годах Австрия угрожала России войной, но в конце концов так и не выступила на стороне союзников, что было встречено в Лондоне и Париже с крайним неодобрением. Однако как бы Австрия ни повела себя во время Крымской войны, она не смогла бы получить британские или французские гарантии своего господства в Италии и Германии. В 1859 и 1866 годах, когда ей пришлось сражаться в одиночку, без поддержки великих держав сначала с Францией, а затем с Пруссией, Австрия проиграла обе войны, А получив возможность в 1870 году стать союзницей Франции и взять реванш в борьбе с Пруссией, Австрия настолько была уверена, что ее вмешательство вызовет вмешательство России на стороне Пруссии, что это послужило основным препятствием осуществить задуманное.

В войне против Франции в первой половине восемнадцатого века Австрия снова столкнулась с необходимостью и последующими разочарованиями коалиционной войны. Победа над Людовиком XTV в войне за испанское наследство была бы невозможной без щедрой поддержки со стороны Англии и Голландии, которые боялись французского господства в Европе. Без такой поддержки Австрия потерпела в 1730-х годах поражение от Франции и ее союзников в войне за польское наследство* В 1740-х годах британские и голландские заимодавцы Марии Терезии пришли ей на выручку, но только при условии следования их собственным интересам (война с Францией), а не исполнения ее заветного желания - отторжение Силезии от Пруссии. Самой большой своей удачей австрийская коалиционная дипломатия может считать 1750-е годы, когда ей удалось втянуть Петербург и Париж в войну ради уничтожения Пруссии, что было бы несравненно выгодней австрийцам, чем русским, не говоря уже о французах. Но коалиция, основанная на таких принципах, не могла долго поддерживать единство и выполнять взаимные обязательства в условиях военных трудностей. Не менее важно и то, что собственным австрийским армиям не хватало прусской жесткости, чтобы в полной мере воспользоваться своим преимуществом перед превзойденными в численности и загнанными в угол силами Фридриха II.

Австрийское военное руководство (надо отдать ему справедливость) было приведено в ужас венской дипломатией в 1854—1856 годах. «Политика, которую австрийское правительство проводило во время Крымской войны, была прямо противоположна мнению армии и привела именно к тому результату, которого в армии так боялись - изоляции дунайской монархии в международных делах. Австрийская внешняя политика не пользовалась в армии ни малейшим доверием». Остается только пожалеть, что вера Франца Иосифа в военное превосходство и эффективность армии не была такой же слабой.

Наполеон III (Луи Наполеон Бонапарт) (1808-1873) - племянник Наполеона I. Используя недовольство крестьян режимом Второй республики, добился своего избрания президентом (1S48); при поддержке военщины совершил государственный переворот и был в 1852 году провозглашен императором. Во время франко-прусской войны сдался в 1870 году со 100-тысячной армией в плен под Седаном. Низложен Сентябрьской революцией 1870 года.

1858-1859 годах австрийская пехота была вооружена лучше, чем ее противник, но офицеры не смогли обучить своих солдат тактике, которая соответствовала бы современному ведению боя, «считая, что невозможно обучить неграмотных крестьян рассчитывать дистанцию и вести огонь по движущейся цели». После 1859 года можно было ожидать, что австрийцы будут ориентироваться в правилах ведения современной войны по крайней мере лучше, чем пруссаки, которые не воевали с великими державами с 1814 года. К тому же в 1866 году Франц Иосиф правил 34 миллионами подданных, тогда как у его прусского соперника было только 19 миллионов. Почти все остальные германские княжества сражались на стороне Австрии, хотя следует отметить, что, за исключением Саксонии, все они делали это очень неэффективно. Нельзя также списать неудачу на недостаточное финансирование. После 1848 года армия была фаворитом режима, и никто в парламенте не рисковал проверить бюджетные приоритеты императора. Так что 1850-е годы стали «десятилетием беспрецедентно высоких военных расходов».

Но неподконтрольная военная бюрократия тратила деньги очень неразумно, не забывая порой и о собственных нуждах. Тактическими учениями пренебрегали и считали их устаревшими, стратегические железные дороги не строились, и - прежде всего - верховное командование и штабные офицеры не давали себе труда поразмыслить о том, как увеличившиеся армии, хорошо обученные солдаты, новое вооружение и новые коммуникационные технологии изменили современные способы ведения войны. Пруссаки победили в 1866-м не только потому, что их страна была экономически более развита или более эффективно усвоила немецкие националистические принципы, но потому, что ее офицеры - и главным образом штабные офицеры - поощрялись к раздумьям о своей профессии. И в этом Францу Иосифу некого винить, кроме себя самого - в конце концов именно он написал, что «сила армии заключается не в образованных офицерах, а в лояльных и рыцарственных».

С 1856 до 1870-х годов Австрия находилась в изоляции и не имела союзников среди великих держав. Однако в 1879 году она смогла обеспечить свою безопасность, вступив в союз с сильнейшей военной державой Европы - своим старым врагом прусской Германией, Еще раз Австрии удалось убедить более сильное государство, что ее благополучие пойдет ему на пользу. Как часто бывало в прошлом, основная причина, благодаря которой австрийцам удался этот ловкий трюк, заключалась в том, что их аргументация была правильной. Германское правительство сознавало, что коллапс Габсбургов создаст огромный вакуум в Центральной Европе, который будет угрожать всему европейскому балансу сил. Он также неминуемо приведет к кровопролитию среди бывших народов империи, в основном немецких и славянских. По геополитическим и внутренним политическим мотивам Германия и Россия почти наверняка оказались бы втянутыми в конфликт на противоположных сторонах. Учитывая французскую враждебность Германии с 1871 года, Париж почти с равной вероятностью принял бы участие в русско-германской войне на стороне Петербурга, В любом случае французы ни в коем случае не могли допустить, чтобы победа Германии над Россией сделала ее окончательным гегемоном на континенте. Даже если бы Германия вышла победительницей из этого гипотетического конфликта, результаты этой победы не слишком бы обрадовали прусскую элиту, потому что среди ее последствий неизбежно было бы то. чего она желала меньше всего - союз с миллионами австрийских немцев-католиков и создание католического большинства в империи Гогенцоллернов,

Хотя некоторые из этих факторов принимались в расчет только в Берлине, большинство европейских государственных деятелей (включая и многих русских дипломатов) понимали, какими ужасными последствиями для мира и стабильности Европы чревата кончина Австрийской империи, и вовсе не хотели этого. Конечно, эти соображения не удерживали русское и особенно итальянское правительства от проведения политику совершенно чуждой австрийским интересам. Более того, именно потому, что Вена была связана с Берлином внутренними политическими и культурными узами, британцы все больше рассматривали ее как простой придаток Германии и германской угрозы господства в Европе. В 1914 году комбинация внутренних и внешних факторов заставила австрийских правителей забыть об осторожности и консерватизме и попытаться утвердить свою власть внутри империи и свой престиж и влияние вне ее с помощью силы и Realpolitik, И, как это всегда происходило с Австрией, попытка радикальных действии и силовых методов обернулась катастрофой. Армейское руководство в 1914 году одну за другой допускало грубейшие ошибки и доказало свою полную неспособность обеспечить обещанную быструю победу. Разразилась война на три фронта, которая завершилась распадом империи,

Конгломерат коронных земель

ДЛЯ ТОГО ЧТОБЫ ХОТЬ КАК-ТО ОБЪЯСНИТЬ австрийское международное положение и внешнюю политику, необходимо рассматривать их в контексте внутренней политики монархии. И здесь главное было в том, что империя Габсбургов была конгломератом отдельных территориальных образований, многие из которых имели глубоко укоренившиеся и мощные индивидуальные идентичности. Многие из этих идентичностей были очень древними. Двумя самыми важными территориями под рукой Габсбургов были Королевство Венгрия (земля короны святого Штефана) и Королевство Богемия (земля короны святого Вацлава). Королевство Венгрия имело жизненную важность, потому что к девятнадцатому веку оно охватывало почти половину территории империи. Королевство Богемия, несмотря на меньшую территорию, всегда было и оставалось до конца экономически самым развитым регионом империи и источником самых высоких государственных доходов. Без Богемии или Венгрии империя Габсбургов никогда не могла бы существовать и не существовала. Но к тому времени, когда Габсбурги присоединили к себе эти два королевства в 1526 году, оба они уже имели историю, которая уходила в прошлое больше чем на пятьсот лет. Их институты и идентичность уже сформировались как фактически, так и в сознании элит этих королевств, Венгрия, например, имела свою Magna Cart a Aurea Bulla191222 года. В книге Иштвана Вербёци Трипартиум опубликованной в 1517 году была дана ясная интерпретация и толкование древней конституции, которой венгерская элита присвоила почти библейский статус. Венгрия имела границы, «относительно неизменные в течение столетий» еще до начала османского вторжения в шестнадцатом веке, Она имела представительское сословие, другими словами, парламент, в котором доминировало дворянство (составлявшее почти 5 процентов населения) и который играл более важную роль в управлении государством, чем сам король. Даже в шестнадцатом веке, не говоря уже о более поздних временах, венгерский парламент имел больший вес, чем любые аналогичные сословия в других габсбургских землях. И, как часто случается в империях, все остальные ее территории пытались равняться на ту, чья автономия относительно центра была максимальной. «Автономия венгерского сейма всегда была образцом для других сословий в габсбургских землях».

Вербёци Иштван (ок. 1458-1541) - венгерский политический деятель, юрист, дипломат. Участвовал в составлении законов 1486 и 1494 годов, закрепивших привилегии среднего и мелкого дворянства. В 149S году составил свод феодального права Венгрии - так называемый Трипартиум.

Magna Carta Aurea Bulla - Великая хартия вольностей и Золотая булла, изданная в 1222 году королем Венгрии Андрашем, которая уравняла в правах служилую и наследственную знать.

Отдельные королевства, герцогства и графства («коронные земли»), которыми правили Габсбурги, первоначально являлись феодальными государствами. Внутри таких государств королевская власть никогда не была абсолютной. Ниже центрального уровня почти вся власть принадлежала феодалам-землевладельцам, церкви и полуавтономным городам - в той степени, в которой они на тот момент существовали. Король и дворянин были связаны взаимообязывающим контрактом. Право оказывать сопротивление несправедливому или деспотичному правителю могло быть или не быть записано в фундаментальном законе (как оно было записано в Венгрии), но оно всегда подразумевалось. Новые законы и налоги требовали согласия сословий, чья власть была тем выше, чем реже король, управляющий многими государствами, показывался в каждом из них. В значительной степени эти сословия и король и были государством. Они определяли его границы и идентичность.

Эта идентичность была сугубо политической. В своем традиционном, ныне анахроничном, смысле слово «нация» в этом регионе обозначало группы населения, представленные в сословиях, и, следовательно, прежде всего дворянство: таким образом, за понятием «венгерская нация», в сущности, не стояло почти ничего, кроме дворянства.

Причем и в Венгрии, и в Богемии собственно язык и национальность имели мало отношения к этому определению. В восемнадцатом веке многие венгерские дворяне не были этническими мадьярами и не говорили на мадьярском языке. Языком парламента и правительства была латынь. Но приверженность дворянства древней конституции и территориальной целостности, от которых они получали большую выгоду, была всеобщей и оставалась таковой вплоть до 1918 года и далее. В девятнадцатом веке богемская аристократия представляла для Габсбургов не такую головную боль, как венгерская, отчасти потому, что почти целиком состояла из богатейших магнатов, традиционно близко связанных с габсбургским двором и не имевших в своей прошлой истории жесткого антагонизма по отношению к Вене - в отличие от основной части венгерского мелкопоместного дворянства. Причем наиболее убежденные сторонники венгерской автономии часто были к тому же и протестантами. Тем не менее богемские магнаты сохраняли известную привязанность к территориальной целостности и историческим правам королевства святого Вацлава, с которым были тесно переплетены их собственные семейные традиции.

В девятнадцатом веке слово «нация» впервые стало недвусмысленно означать «весь народ» и определять себя в этническом и лингвистическом смысле. Конфликты между такими нациями стали крупнейшей внутренней проблемой империи Габсбургов. Существование древних коронных земель с их историческими границами и сложившейся идентичностью населения сильно осложняло эту проблему. Границы коронной земли даже исторически редко совпадали с границами нации, определяемой по этническому признаку. В девятнадцатом веке массовая миграция, вызванная урбанизацией и индустриализацией, внесла еще больше неясности в австрийских коронных землях. В Венгрии положение в придачу осложнялось массовой славянской колонизацией южных пустующих земель, отвоеванных у османов в начале восемнадцатого века, Исторические и этнические территориальные притязания постоянно входили в противоречия друг с другом, но разделам мешала приверженность элиты к территориальной целостности коронных земель. Но нельзя сказать, что эту приверженность почти до конца девятнадцатого века исповедовала только традиционная элита. Для всех националистов, как здесь, так и в любой точке земного шара, вся территория внутри исторических границ королевства стала священной национальной землей. Эти настроения особенно сильно проявлялись у венгров и чехов, поскольку в их сознании исторические, этнические и лингвистические идентичность и границы легко могли быть совмещены. Королевства святого Штефана и святого Вацлава всегда ассоциировались с мадьярской и чешской культурой и традициями, Эти коронные земли были единственной наследственной вотчиной двух народов. Особенно важным это представлялось венграм, для которых не существовало какой-то более широкой национальной идентичности, чем лояльность коронной земле. Хотя даже в немецкоговорящих коронных землях провинциальная идентичность иногда сохраняла свое влияние до самого 1918 года. Так, например, после коллапса монархии тирольский парламент предпочел сохранить провинциальное единство даже ценой присоединения к презираемой Италии, поскольку альтернативой было разделение Тироля между Италией и новой Австрийской республикой.

Перед семнадцатым веком сами Габсбурги трактовали свои коронные земли как в основном независимые организмы. Наследство империи делилось между сыновьями правителя. И только по чисто биологической случайности все коронные земли в начале семнадцатого века объединились под рукой эрцгерцога Фердинанда Штирийского (Фердинанда II). Еще важнее то, что большинство габсбургских коронных земель было присоединено к династии не путем захвата, а при помощи браков и наследственного права. Они, естественно, присоединялись со всеми своими нетронутыми историческими конституциями и привилегиями. Там, где монархи избирались, как это первоначально было в Богемии и Венгрии, ограничения королевской власти были еще сильнее. К восемнадцатому веку принцип наследования трона прижился даже в Венгрии, но ни один мадьяр не считал Габсбурга своим настоящим королем до тех пор, пока тот не короновался в Будапеште. Церемония коронации включала в себя клятвы верности нового правителя древней конституции и территориальной целостности королевства святого Штефана.

Фердинанд II Австрийский (Штирийский) (1578-1637) - император с 1619 года, австрийский эрцгерцог. Первоначально правил в Штирии, Каринтии и Крайне. Зарекомендовал себя как фанатичный поборник Контрреформации. Успехи га б сбургско-католически го лагеря в начальные периоды Тридцатилетней войны (1618-1643) позволили ему полностью подчинить Чехию и вернуть Габсбургам венгерский престол.

В ряде случаев Габсбурги воспользовались фактами неудачных восстаний, чтобы объявить коронные земли завоеванной территорией и аннулировать их унаследованные конституции. Это случилось после поражения Богемии в битве у Белой Горы в 1618 году и после подавления венгерских восстаний в 1660-х и 1848-1849 годах. После этих восстаний Габсбурги предпринимали попытки унифицировать и гомогенизировать всю монархию.

Битва при Белой горе (неподалеку от Праги), в которой восставшие чешские протестанты были разгромлены австрийскими войсками, как правило, датируется 1620 годом.

В семнадцатом веке действенным средством гомогенизации была католическая Контрреформация- К 1580-м годам большинство австрийской аристократии и населения были протестантами. Но в процессе поразительно успешного контрнаступления, возглавляемого династией, католической церковью и иезуитами, сначала магнаты, а за ними и большинство населения опять вернулись в католичество. В эпоху и в регионе, где религия значила больше, чем язык или национальность, габсбургская Контрреформация создала для своей монархии вполне определенную и самостоятельную идентичность. Эта идентичность включала специфическое образование и менталитет, абсолютно непротестантское отношение к разуму и чувствам, а также конкретный, оригинальный и роскошный стиль искусства, архитектуры и музыки - барокко, который четко определял культурный мир австрийских Габсбургов. Но в триумфе Контрреформации было одно важное, хотя и частичное исключение, и этим исключением была Венгрия. Хотя почти все венгерские магнаты и большая часть населения были снова обращены в католичество, яростное вооруженное сопротивление заставило Габсбургов относиться толерантно к мадьярским протестантам, которых было особенно много среди мелкопоместного (то есть менее знатного) дворянства восточных провинций и Трансильвании.

В восемнадцатом и девятнадцатом веках гомогенизация и унификация приняли более светские и административные формы. Этот процесс начался с создания Марией Терезией единой централизованной системы правления и единой бюрократии для австрийских и чешских коронных земель. Осторожность и, возможно, сохранившаяся признательность за лояльность мадьяр во время кризиса династии в 1741-1742 годах удержали императрицу от навязывания этой системы Венгрии. Ее сын, Иосиф II, оказался менее сдержанным. В 1780-х годах он отменил исторические самоуправляющиеся области, разделил Венгрию на «рациональные» административные районы и навязал венграм управление из Вены через назначаемых короной чиновников, чьи попытки радикальных реформ в отношениях знати и крестьянства приводили в бешенство венгерскую элиту. Приводя практически те же аргументы, которыми впоследствии пользовались многие колониальные олигархи, мадьярская знать привлекала демократическую риторику американской и французской революций для защиты собственных привилегий, для оправдания угнетения венгерских крестьян и своей монополии на власть, Сила венгерского сопротивления заставила наследника Иосифа, Леопольда II23, отменить реформы своего брата. Но после восстания 1848 года произошел новый скачок централизации власти в Вене, и венграм были навязаны общеимперские методы правления. Однако такой режим не мог считаться законным в глазах венгерской знати, опиравшейся на свою древнюю конституцию, а настоящая политическая стабильность в королевстве была невозможна в условиях существования мадьярской дворянской оппозиции. Это становилось особенно важным, поскольку император пытался сосредоточить все свое внимание и вооруженные силы на борьбе с Пруссией за влияние в Германии и поскольку режим Габсбургов доказал свое нежелание или неспособность мобилизовать славянское и румынское меньшинства Венгерского королевства против мадьярской элиты. Результатом этого был компромисс Франца Иосифа с мадьярской элитой в 1867 году и его согласие короноваться в качестве конституционного короля Венгрии со всеми вытекающими отсюда ограничениями королевской власти.

Леопольд II (1747-1792) - великий герцог Тосканский (1765-1790) и император Священной Римской империи (1790-1792). Третий сын императора Священной Римской империи Франца I и Марии Терезии Австрийской.

Своей уникальной позицией внутри монархии и успешной защитой автономии Венгрия обязана не только значительной силе сопротивления мадьярской знати, но и внешним геополитическим факторам, У каждой империи есть свои мятежные провинции. Мятеж часто вспыхивает, когда у центра возникает необходимость более полно контролировать отдаленные провинции и более эффективно эксплуатировать их ресурсы для усиления имперской военной мощи. Способность провинции противиться такому давлению во многом зависит от ее положения на данный момент или от внешней поддержки, В этом отношении венграм повезло. Империя Габсбургов была окру-жена сильными соперниками, которые всегда рады были использовать ее внутренние трудности, В семнадцатом веке Вена знала, что венгерские повстанцы могут рассчитывать на поддержку османов, чья империя к тому времени включала в себя большую часть исторической Венгрии и автономное, управляемое венграми княжество Трансильвания,

В 1790 и 1860 годах венгерским противникам габсбургской централизации могла быть предложена прусская военная помощь, и уступки Вены мадьярам во многом были обусловлены этой опасностью.

Народы и государство

КОМПРОМИСС 1867 ГОДА ПРИМИРИЛ БОЛЬШУЮ часть мадьярской элиты с империей Габсбургов, даже если ее лояльность была скорее прагматической и тактической, чем искренней. Но что касается других национальностей, то последние десятилетия монархии прошли под знаком нарастающей опасности смыкания внутренних противников габсбургского правления с внешними врагами империи. Взаимозависимость внутренней и внешней политики стала даже еще более сильной и опасной, чем была раньше. Внешняя политика империи стала вызывать у ее подданных все большее раздражение, отчасти потому, что национализм все сильнее овладевал сознанием людей, а также поскольку по мере распространения образования все большее число людей начинало интересоваться политикой вообще и внешней политикой в частности. Многие политики усматривали тесную связь (по крайней мере потенциальную) между внешней политикой империи и положением собственной национальности внутри монархии.

Для венгров враждебное отношение к России было основным raison d'etre империи. В 1870 году граф Андраши, ведущий государственный деятель Венгрии и будущий министр иностранных дел монархии, утверждал, что «подобно каждому человеку в Венгрии, я считаю столкновение Австро-Венгрии и России неминуемым». Венгры не могли забыть российскую интервенцию 1849 года, когда была подавлена их революция. Более того, в Венгерском королевстве мадьяры составляли только около половины населения, а в Восточной и Центральной Европе в целом славяне значительно превосходили их по количеству. Венгров сильно беспокоил тот факт, что за этими славянами может стоять Россия, великая славянская держава, чьи ресурсы, безусловно^ намного превосходили венгерские. Хотя империя Габсбургов была непопулярна и раздражала многих венгров, их лидеры, тем не менее, считали империю геополитической необходимостью, для того чтобы мадьяры смогли уцелеть в этом жестоком мире. Только после революций 1917 года и временного исключения России из списка великих держав эта главная причина лояльности венгерской элиты Габсбургам утратила свою силу.

Андраши Дьюла Старший, граф (1823-1890) - венгерский политический деятель. Участник революции 1848-1849 годов. После поражения революции Андраши, эмигрировавший во Францию, был заочно приговорен к смерти и символически казнен (1851). По амнистии 1857 года вернулся в Венгрию и принес присягу на верность Францу Иосифу. В 1867-1871 годах премьер-министр Венгрии, в 1871-1879 годах министр иностранных дел Австро-Венгрии,

Будапешт рассматривал немцев, и особенно немецких либералов, как своих главных союзников внутри монархии. Подобно венграм, немецкие либералы также видели в царской России главную внешнюю угрозу германским интересам и европейским либеральным ценностям. И так же, как мадьяры доминировали в королевстве святого Штефана, немцы преобладали в другой половине монархии и были несомненными лидерами по богатству, культуре, силе и статусу. Между немецким и венгерским народами империи не наблюдалось какой-то особенной приязни и симпатии, но многие из их лидеров были уверены, что только в союзе они могли сохранить свое превосходство внутри монархии. Они также были склонны расценивать двойственный союз с Германией, подписанный впервые в 1879 году, как необходимую гарантию своего превосходства в Восточной и Центральной Европе над Россией и славянами. Австрийским немцам двойственный союз служил к тому же и поводом для удовлетворения их чувства культурной и этнической солидарности с немецкими братьями в рейхе Гогенцоллернов. В культурном и геополитическом отношении союз Вены и Берлина был очень похож на образовавшийся в двадцатом веке союз Англии и Америки, Тем из габсбургских подданных, кто склонялся к германскому национализму, двойственный союз был неадекватной, но вполне ощутимой компенсацией за исключение из германского рейха, созданного Бисмарком в 1871 году.

Для многих славян Австро-Венгерской империи такие взгляды были совершенно неприемлемы. Еще в 1848 году чешские лидеры подчеркивали, что основной целью монархии должно быть сохранение Восточной и Центральной Европы от немецкого или русского господства. Будучи малым народом, чехи понимали, что не имеют шансов самостоятельно защитить свою независимость от двух потенциальных хозяев Европы. Как раз для этого им и нужны были Габсбурги, Но все это имело смысл только в том случае, если бы чехи могли сохранить свою культуру и жить на равных вместе с другими народами империи Габсбургов. Конфликты с немцами внутри империи помогли склонить симпатии чехов в сторону России. То же самое, и даже в большей степени можно сказать о большинстве южных славян, живших под венгерским правлением. Чем тяжелее становилось это правление в последние десятилетия монархии, тем сильнее росли панславянские настроения, замыкая таким образом порочный круг и поощряя враждебность венгров по отношению к России.

В этих обстоятельствах было совершенно невозможно проводить по-настоящему популярную внешнюю политику, которая могла бы объединить все народы монархии. Впрочем, в обычной жизни, и особенно в мирное время, это не играло заметной роли. Внешняя политика была делом императора и узкого круга советников. Влияние общественного мнения на политическую рутину было минимальным. Но постепенно под внутренним давлением немцев и венгров во внешней политике империи стал ощущаться заметный перекос. Отказ от двойственного союза и последовательное проведение пророссийской политики было немыслимым. Однако большую часть времени между 1873 и 1908 годами в отношениях с Россией превалировала политика осторожных компромиссов еще и потому, что относительно дружественные отношения с Петербургом уменьшали зависимость Вены от Берлина, Как бы то ни было, в отсутствие экстремальных ситуаций внешняя политика мало вторгалась в жизнь простых граждан. Конфликт по поводу официального языка в местной школе с гораздо большей вероятностью мог раздуть националистические страсти.

Однако секретная дипломатия великих держав всегда таит в себе опасность войны. И с этой точки зрения внешняя политика и система международных альянсов очень сильно вторгаются в жизнь простого человека. Тяготы современной войны (особенно если конфликт затянется) могли бы потребовать такого уровня общественного единства и патриотизма, на который едва ли можно было рассчитывать в империи Габсбургов. Двойственный союз предусматривал, что все подданные Габсбургов должны сражаться на стороне Германии в общеевропейской войне, от результата которой, возможно, зависело, будет ли германский рейх доминировать на континенте. И если победа в такой войне придет не сразу, а ее участники получат время на раздумья, то многие из них смогут прийти к выводу, что они совсем не заинтересованы в подобном исходе войны, особенно потому, что победа рейха Гогенцоллернов неизбежно усилит позицию немцев и мадьяр в габсбургской монархии.

В 1914-1918 годах эти факторы стали особенно важными. Перед войной они вырисовывались не так явно, хотя правительство было обеспокоено перспективой вполне вероятного недовольства войной славян и румын, но в действительности эти опасения оказались значительно преувеличенными. В последние мирные десятилетия Австро-Венгрии подобные страхи связывались с так называемой проблемой ирредентистов - с существованием вне монархии ряда государств, которые могли бы притягивать своих этнических братьев в Австрии, расшатывая их лояльность Габсбургам.

Одной из фундаментальных слабостей империи Габсбургов было то, что из одиннадцати ее основных народов только пять жили исключительно в пределах границ империи. Остальные шесть - немцы, итальянцы, поляки, румыны, русины (украинцы) и сербы - в основном проживали за пределами монархии. Из этих шести народов ни поляки, ни русины не имели собственного независимого государства, а также желания покинуть монархию, хотя конфликты с ними по поводу языка, образования, работы и власти в Галиции были еще одной головной болью австрийской национальной политики.

У итальянцев было по соседству национальное государство, присоединиться к которому хотело бы большинство из них, если бы их мнение кто-то спрашивал. И поскольку такой возможности в обозримом будущем не представлялось (разве что в результате европейской войны), чаяния большинства итальянцев были устремлены на более насущные задачи, которые на Адриатике сводились к защите своего превосходства над словенцами и хорватами в экономике, культуре и местной политике. По мере того как хорваты становились все более образованными, переселялись в города и начинали развивать свою промышленность, положению итальянцев стало грозить то же самое, что грозило немецкому городскому и элитному меньшинству в коронных землях на востоке, где преобладали славяне. Между тем в Альпийском регионе, и прежде всего в Тироле, немцы и итальянцы не слишком ладили друг с другом из-за конфликтов по вопросам языка, работы, образования и власти - другими словами, обычных источников межнациональных разногласий, существовавших в то время в Австрийской империи. Поскольку итальянские районы монархии были очевидными целями будущих экспансионистских амбиций итальянского национального государства, эти районы представляли собой определенную сложность для австрийской внешней политики. Несмотря на Тройственный союз (Германия -Австрия -Италия), Вена не слишком доверяла Риму (вполне обоснованно) и, как выяснилось впоследствии, строила планы обороны от возможной итальянской агрессии. И когда в 1915 году это нападение произошло, для Вены оно не оказалось явной катастрофой, хотя и потребовало от Австрии нового напряжения ее и без того истощенных ресурсов. Зато оно обеспечило империю врагом, которого ее народы могли бы ненавидеть за предательство и измену и которого австрийская армия могла победить так же уверенно, как она делала это в 1866 и 1848 годах, - подняв таким образом свой воинский дух. К тому же широко разрекламированные аннексионистские замыслы Италии служили напоминанием словенцам и даже хорватам, что есть кое-что похуже, чем быть подданными империи Габсбургов.

Сербская и румынская проблемы были в чем-то похожи. В последние десятилетия девятнадцатого века Сербия и Румыния были союзницами, а сербы, кроме того? были еще сателлитом Вены. Но в двадцатом веке из-за крепнущего национализма в обеих странах такое положение вещей становилось все труднее сохранять. Победы сербов и румын в балканских войнах 1912-1913 годов увеличили территории, ресурсы, самоуверенность и амбиции двух королевств. Румынские и сербские земли внутри австрийской монархии были очевидными целями для последующей экспансии. В 1914 году румынское государство было, несомненно, менее враждебно по отношению к Вене, чем сербское, поскольку Румыния возмущалась русским правлением в румынской Бессарабии так же сильно, как венгерским правлением в румынской Трансильвании. К тому же большинство румынского населения Трансильвании были униатами с сильным чувством собственной идентичности, которое дистанцировало их от Румынского королевства.

Отношение сербов было гораздо менее двусмысленным. Режим Карагеоргиевича, правивший с 1903 года, был максимально ориентирован на Россию, Сербия, или по крайней мере некоторые ее высшие чиновники, поддерживали террористическое движение в (австрийской) Боснии-Герцеговине, самой знаменитой жертвой которого оказался эрцгерцог Франц Фердинанд. Продолжающаяся дискриминация славян и румын в вопросах работы, языка и образования межнациональных отношений тоже не улучшала. При таком размахе националистических движений никакая политика не помогла бы монархии остановить сербов или румын, которые жаждали объединения со своими национальными государствами по ту сторону границы. Но можно предположить, что если бы венгерская дискриминация была не такой суровой, националистические настроения славян и румын были бы не такими сильными. И уж, конечно, только неразумная политика Будапешта и Вены могла толкнуть традиционно лояльных католиков хорватов искать счастья в возможности южнославянской федерации с православными сербами. Тогда как само существование независимых Румынского и Сербского королевств гарантировало выживание высокой культуры двух народов и делало мадьяризацию румынских и сербских подданных монархии еще более трудной задачей, чем она была бы без этих государств. Не говоря уже о том, что возросшая мощь и самоуверенность этих двух королевств не могли не иметь воздействия на их одноплеменников в Венгрии.

Карагеоргиевичи - в XIX веке княжеская, а в 1903-1918 годах королевская династия в Сербии, затем династия в Королевстве сербов, хорватов и словенцев (1918-1929) и Югославии (1929-1945; фактически до 1941 года). Петр II (король с 1934) в апреле 1941 года после оккупации Югославии фашистскими войсками бежал за границу. На Учредительном собрании 29 ноября 1945 была провозглашена ликвидация монархии.

Но наиболее интересным и потенциально самым важным ирредентистским районом представлялась Германия. Немцы были самым многочисленным и в большинстве своем самым богатым и традиционно лидирующим народом монархии. Свое экономическое и культурное преобладание внутри монархии они рассматривали как нечто само собой разумевшееся. Они воспринимали габсбургское государство как дело своих рук, и основную его задачу видели в том, чтобы нести немецкую культуру и современный немецкий образ жизни отсталым народам региона. До 1866 года австрийские немцы не сомневались, что принадлежат германской нации. За исключением относительно небольшого немецкого меньшинства, проживавшего в Венгерском королевстве (1,95 миллиона в 1880 году) [20] у они были гражданами германской конфедерации, созданной в 1815 году в качестве преемника старой Священной Римской империи германской нации. Надо сказать, что такал конфедерация на месте бывшей империи выглядела довольно иллюзорным образованием, но это был единственный существовавший общенемецкий организм, и австрийские немцы являлись такими же его полноправными членами, как саксонцы или пруссаки. Если еще принять во внимание, что президентом этой конфедерации считался австрийский монарх, то можно сказать, что австрийские немцы были даже ее старшими членами.

В 1866-1871 годах все изменилось. Бисмарк создал новый германский рейх, из которого были исключены австрийские немцы. После побед 1866-1871 годов этот рейх купался в военной славе. Между 1871 и 1914 годами он стал лидирующей экономической державой Европы. Естественно, новый рейх был доминирующим немецким сообществом Европы, и надежды на будущее немецкое влияние на мировую политику связывались именно с ним. Более того, после 1866 года традиционной идентичности и самолюбию австрийских немцев был нанесен еще целый ряд ударов. В 1867 году половина монархии попала под неконтролируемое господство мадьярской знати. Немецкое сообщество в Венгрии, брошенное имперским правительством на произвол судьбы, пало основной жертвой мадьяризации, даже если в некоторых случаях усвоение венгерского языка и культуры было добровольным. К 1900-1914 годам абсолютное большинство венгерских немцев переживали тяжелые времена благодаря ассимиляции и эмиграции. Между тем в невенгерской части монархии (обычно называемой Цислейтания) немцы также находились под давлением, хотя по-прежнему оставались богатейшей национальной группой региона. Накануне Первой мировой войны они составляли 35,8 процента населения Цислейтании и платили 63 процента прямых налогов. Но они продолжали терять или уже потеряли контроль над многими городами и даже целыми коронными землями, в которых раньше доминировали. Прага служит тому хорошим примером. Традиционно немецкая по языку, облику и культуре, она была наводнена чешскими иммигрантами во второй половине девятнадцатого века, К 1910 году в городском совете не оставалось ни одного немца, Не удивительно, что политика немецких сообществ, особенно в коронных землях со смешанными национальностями, под воздействием угрозы немецкой идентичности и статусу, проистекающей от славянского численного превосходства, миграции и растущих амбиций, часто представляла собой нелицеприятную смесь традиционного культурного высокомерия и истерии.

И вдвойне не удивительно, что многие австрийские немцы с энтузиазмом относились к новому германскому рейху. Учитывая этот факт, граф Андраши в 1871 году предупреждал Франца Иосифа, что внутренняя политика в Цислейтании, вызывающая антагонизм австрийских немцев, может оказаться фатальной. Если так будет продолжаться, «австрийские немцы переметнутся под крыло германских демократов, которые вырвут национальное знамя из рук князя Бисмарка и понесут его вперед, пока вся немецкая раса не будет объединена». Заявление Андраши нельзя считать словами постороннего наблюдателя. Мадьярская элита, ведущим представителем которой он являлся, считали немецкое преобладание в Цислейтании необходимым, для того чтобы славяне монархии знали свое место. В частности, планы «триединства», другими словами, предоставление короне святого Вацлава (то есть Богемии и Моравии) такой же автономии, как короне святого Штефана, были ненавистны венграм, поскольку в этом случае им пришлось бы делить свое влияние в Вене (одна из трех - это не то же, что одна из двух), а для славянского меньшинства Венгерского королевства возник бы очень опасный прецедент. Тем не менее в конце концов предсказание Андраши, не лишенное логики в эпоху национализма и растущей демократии, сбылось при Гитлере, и важно понять, почему это предсказание не сбылось до 1914 года.

Одной из главных причин, уже упоминавшейся ранее, было то, что для протестантской прусской и антидемократической элиты, доминировавшей во втором рейхе, сама идея присоединения австрийских немцев была ненавистна. Другая причина заключалась в том, что присоединение австрийских немцев к рейху, которое изменило бы весь европейский баланс сил, было невозможно в мирное время без поддержки одной из великих держав. Но третьей и по меньшей мере столь же важной причиной было то, что австрийские немцы представляли собой разделенное сообщество со многими конфликтующими лояльностями и идентичностями, причем многие из них ни в коем случае не хотели покинуть империю Габсбургов.

Для понимания идентичности и двусмысленного положения австрийских немцев достаточно вспомнить два важных фактора. Первое: накануне великой войны они составляли только 23,4 процента населения монархии. Второе: они не были нацией ни в каком смысле - тем более правящей нацией.

Значение демографических факторов в истории современной империи трудно переоценить. В 1900 году Германская империя была подавляюще немецкой по национальному составу. Фактически это было национальное государство. Вера англичан в то, что имперская федерация может превратить белую империю в великую британскую нацию, была не совсем утопической. То же самое можно сказать о надеждах русской элиты превратить центр империи в русское национальное государство. Однако никто не мог предполагать, что империя Габсбургов, где немцы составляли меньше одной четверти населения, может каким-то образом стать нацией. Точно так же нельзя было во второй половине девятнадцатого века управлять империей Габсбургов, опираясь на поддержку только 23 процентов немецкого населения, тем более на еще меньший процент, который составляла немецкая элита.

На первый взгляд, это утверждение может показаться странным, поскольку многие империи в истории, включая, например, британское правление в Индии, опирались на гораздо меньшую базу. Но все эти империи в подавляющем большинстве были заселены крестьянскими сообществами, из которых иноземные правители выколачивали доходы, применяя к местным элитам принцип «разделяй и властвуй». Габсбурги, несомненно, были знакомы с этим принципом, но к последней трети девятнадцатого века их империя становилась все более грамотной и урбанизированной: некоторые из ее народов уже стали на путь образования наций в полном смысле этого слова, В частности, трудно было противоречить мадьярской элите - объединенной, многочисленной, политически грамотной и уверенной в своих силах. Потребность сотрудничества с этой элитой стояла за компромиссом 1867 года. Добавив 10 миллионов (в 1910 году) мадьяр к 12 миллионам немцев в качестве «довольного» «правящего» народа, империя Габсбургов в принципе смогла опереться на поддержку 44 процентов населения, что почти равнялось проценту великороссов в царской империи.

Однако, собираясь строить империю даже на базе 44 процентов населения и обрекая таким образом 56 процентов ее населения на положение людей второго сорта, Габсбурги не могли рассчитывать на политическую стабильность. В любом случае управлять двумя главными народами было сложнее, чем одним, особенно принимая во внимание мадьярскую непримиримость, подозрительность и шовинизм. Отношения Будапешта и Вены оставались очень сложными и после 1867 года, что сильно ослабляло империю. Более того, после 1867 года даже в Цислейтании, где немцы составляли 35 процентов населения, им было тяжело поддерживать свое традиционное господство. Основным препятствием были чехи, составлявшие 23 процента населения Цислейтании. Численное соотношение, однако, было только частью проблемы, К 1900 году чехи в действительности стали более грамотным народом, чем австрийские немцы, а занятость чехов в различных видах деятельности была только чуть более традиционной. Многочисленный чешский средний класс теснил немцев в экономике, культуре и на государственной службе, создавая при этом ряд конфликтов и трений.

Борьба чехов и немцев в коронных землях святого Вацлава, то есть в Богемии и Моравии, была самым важным национальным конфликтом в Цислейтании и, возможно, во всей монархии. Во многом это определялось тем, что чешские коронные земли составляли геополитическое и экономическое ядро империи, которая не могла бы пережить их отделения, Кроме того* конфликты в наиболее развитом регионе империи задавали тон и являлись образцом для повсеместных споров и столкновений. Богемия, в силу своих размеров, богатства и истории, скорее, чем Моравия, была местом наиболее яростной и непримиримой борьбы.

Стороны по-разному интерпретировали историю. Чехи считали, что исторически коронные земли святого Вацлава принадлежат исключительно им. Эти земли были не только исторической, но и единственной культурной родиной чехов, тогда как немцы, в противоположность этому, могли поискать свою культурную базу и где-то еще. Хотя к 1900 году они жили в разных частях коронных земель уже более пятисот лет, для чехов они все равно были «пришельцами», потому что чехи обосновались здесь еще раньше. Как сказал чешский лидер Франтишек Палацкий, «все немцы, проживающие ныне в Богемии, прибыли сюда позже нас - это колонисты и гости на этой земле», Немецкий взгляд на проблему был совершенно иным. Две коронные земли всегда были частью Священной Римской империи германской нации. Следовательно, в политическом смысле они были немецкими.

Палацкий Франтишек (1798-1876) -чешский историк, философ, деятель культуры и чешского национального движения XIX века. С конца 40-х до начала 60-х годов был депутатом австрийского рейхсрата и чешского сейма. С 60-х годов - один из идейных вождей консервативного крыла чешской буржуазии (партии старочехов).

Однако в целом вопросы древней истории и конституционного права представлялись менее значительными, чем вопросы языка, культуры и социально-экономического развития. В этом смысле конфликт был более «современным», чем историческим, и касался скорее среднего класса, чем аристократии, как в своих основных пунктах, так и в риторике. В отличие от Венгрии носителем национализма здесь было не дворянство, озабоченное вопросами истории и легитимности, а новый средний класс. На чешско-немецкую конфронтацию сильно влияла общая социальная, экономическая и политическая обстановка, в которой эта конфронтация происходила. Темпы урбанизации и индустриализации были очень высоки. В 1850 году население Праги составляло 157 000 человек, в 1900 году там проживали уже 514 000 человек. Миграция вынуждала оба народа проживать в непосредственной близости друг от друга. Причем соперничество в самых разных сферах общежития почти всегда имело этнический подтекст. По мере развития современного общества значительно увеличивались численность и роль бюрократии. И поэтому застолбить места в этой бюрократии становилось для каждой из соперничающих сторон все более и более насущным делом, поскольку такая бюрократия обеспечивала огромное количество рабочих мест и защищала ее интересы и культуру. Вопросы языка и образования немедленно выдвинулись на первый план. На каком языке должна объясняться администрация? По традиции администрация Габсбургов внутри своих канцелярий пользовалась немецким языком - исходя скорее из удобства, нежели из националистических соображений, - хотя она всегда пыталась общаться со своими подданными на их родном языке. Теперь появилось мнение, что использование немецкого языка на родине чехов дискриминирует и даже оскорбляет последних.

К последним десятилетиям девятнадцатого века габсбургские власти уже были готовы принять двуязычие, но немцы были к этому не готовы. Распоряжения премьер-министра графа Бадени27 1897 года, предписывающие обязательное использование чиновниками двух языков в коронных землях, вызвало бурю возмущения в богемском парламенте. Основной проблемой оказалось то, что нижний уровень немецкого среднего класса состоял преимущественно из мелких провинциальных чиновников, которые были слишком высокомерны и глупы, чтобы изучать чешский язык (из этой среды вышел Адольф Гитлер), Для них немецкий был всемирным языком высокой культуры, а чешский - просто провинциальным наречием, бесполезным в повседневной жизни и презираемым как язык низших существ. Глумление немцев над новой чешской литературой и культурой затрагивало больное место чехов, которые поневоле становились чувствительными к тому, что их новая литература и музыка должны были выдерживать конкуренцию со стороны немецкой литературы и музыки, имевших многовековую историю и получивших повсеместное признание. Еще более тяжелая борьба развернулась вокруг образования - ключевого источника культурной и национальной идентичности^ а также гаранта получения работы. Должны ли все сообщества, включая иммигрантов, обучаться на своем родном языке? Должны ли они также изучать язык другого сообщества, чему немцы так яростно и недальновидно сопротивлялись? Жестокие конфликты вспыхивали по этим вопросам, а также по вопросам контроля над правлением местных школ. К 1900 году большая часть местной общественной жизни уже давно контролировалась демократически избранными общественными советами. После 1867 года электораты провинциальных и центрального парламентов все время расширялись, до тех пор пока в 1907 году не было введено всеобщее избирательное право для венского рейхсрата* Выборная политика мобилизовала соперничающие сообщества на борьбу за власть и статус, необходимые для контроля над гражданскими службами. Немецкие призывы к разделу Богемии по этническим границам яростно отвергались чехами, которые считали коронные земли святого Вацлава своей священной национальной вотчиной и которые -с немецкой точки зрения - также не хотели терять доходы, исправно поступающие в казну коронной земли из богатых районов, заселенных немцами.

Бадени, граф Казимир Феликс (1846-1909) - с 1888 года наместник Галиции, с 1895 года министр-президент. Принужденный искать поддержки у чехов, он в 1897 году издал постановление о равноправии чешского и немецкого языков в Богемии и Моравии, что вызвало возмущение всех немецких партий и вынудило его уйти в отставку.

Габсбургские власти после 1867 года честно пытались сохранять нейтралитет в этих спорах, так же как и во время более поздних конфликтов в других коронных землях. При этом они руководствовались статьей 19 декабрьской Конституции Цислеитании 1867 года. Она гарантировала равенство и защиту всем национальностям и языкам, уточняя, что все дети могут получить образование на своем родном языке и что все языки, принятые в коронной земле, могут быть использованы в административной и общественной жизни- Впоследствии было предпринято более детальное регулирование, чтобы гарантировать соблюдение этих конституционных принципов в повседневной жизни. Например, в 1869 году императорский закон о государственных школах предписал проводить обучение на соответствующем языке, если 40 детей проживали в пределах часа ходьбы от этой школы и более чем в четырех километрах от других школ. Смысл этих конституционных обещаний и административного регулирования заключался в том, что Цислейтания была государством, твердо придерживающимся принятых законов. Верховный суд и Верховный административный суд часто разбирали дела, касающиеся 19 статьи и других вопросов равноправия; они защищают права национальных меньшинств твердо и эффективно. В этом Цислейтания была уникальным случаем среди современных ей империй. К примеру, там не допускалось ни малейшего ограничения свободы передвижения национальных меньшинств, что позволило терпящим ужасную нищету галицийским евреям в больших количествах мигрировать в Вену. Немыслимым для габсбургских властей было попустительство погромам или деятельности расистских самосудных банд. Это отличало Австро-Венгрию от России, в чьей конституции не было никакого эквивалента 19 статье, от Соединенных Штатов, а также от Британской империи, в белых колониях которой небелые подданные часто были лишены гражданских прав (например, свободы передвижения, свободы образования торговых союзов, права неприкосновенности собственности) и почти всегда были лишены прав политических.

Габсбургский режим разработал ряд законов и методик практического решения национальных вопросов. Позже эти методики были приняты в других цивилизованных обществах, где возникали проблемы межэтнического характера и конфликты между расами и национальностями. 302 статья Уголовного кодекса трактовала разжигание межнациональной и межрелигиозной вражды как уголовное преступление. Уже в 1873 году раздельные чешские и немецкие администрации были введены в школах, находящихся в районах со смешанными национальностями, Впоследствии другие культурные мероприятия, направленные на разделение национальных организаций были проведены на местном и государственном уровнях. В некоторых коронных землях были введены отдельные национальные избирательные списки, чтобы смягчить национальное противостояние и гарантировать меньшинствам избирательное право. Граф Тааффе премьер-министр Австро-Венгрии в 1880-х годах, утверждал, что там, где затронуты такие больные национальные вопросы, как язык, политика должна быть консенсусом сообществ, а не результатом простого голосования большинства или административного указа.

Тааффе Эдуард (1833-1895) -граф, австрийский государственный деятель, В 1867, 1870-1871, 1S79 годах министр внутренних дел. В 1868-1870 и 1879-1893 годах министр-президент. В 1884 году пытался смягчить социальные и национальные конфликты- Один из инициаторов создания Тройственного союза (1882).

Но при всем этом администрация Габсбургов все равно, так или иначе, способствовала разжиганию этнических конфликтов самим фактом своего существования. Национальные про-тиворечия могли парализовать работу парламентов коронных земель или даже вызвать их закрытие на неопределенное время. Но основная жизнь общества продолжалась под наблюдением местных выборных органов, которые, в свою очередь, подчинялись закону и в какой-то степени находились под присмотром имперской администрации. Судейство было имперским, а губернаторы коронных земель, назначаемые монархом, могли вести дела провинций, не обращая внимания на этнические конфликты и даже в отсутствие парламентов. На крайний случай имелась армия, преданная одному императору и более чем способная разогнать толпы бунтовщиков. Кроме того, габсбургская культура общественной жизни традиционно базировалась на основе законопослушности, а соблюдение гражданских прав и представительская система оказывали свое воздействие на политическую практику. Националисты могли бунтовать и выкрикивать оскорбления. Они могли не отказывать себе в удовольствии мелкого обструкционизма. Но они еще не начинали стрелять друг в друга и не развязывали партизанскую войну.

Если говорить о национальных предпочтениях элиты, доминировавшей при габсбургском режиме, то они были (впрочем, не слишком явно) преимущественно немецкими, если только имели место вообще. Габсбурги по происхождению были немцами, и в 1860-х годах Франц Иосиф в своей борьбе с пруссаками за лояльность среди прочих немцев любил подчеркнуть, что сам он является немецким князем. Но, само собой разумеется, австрийский император не мог быть немецким националистом, поскольку его собственная империя пала бы первой жертвой немецкого национализма, доведенного до логического завершения. В любом случае светское, популистское и современное ядро немецкой националистической мысли было полностью чуждо иерархическим, католическим и династическим настроениям и ценностям Франца Иосифа, Продукт эпохи Меттерниха, он взирал на свои народы с равным благоволением и недоверием и, безусловно, сомневался в способности любого из них к самоуправлению, не говоря уже об управлении невероятно сложной империей Габсбургов в целом. После 1867 года Франц Иосиф вполне мог бы предоставить короне святого Вацлава (то есть Богемии и Моравии) такую же автономию, которую он дал короне святого Штефана, но этому помешало сопротивление австрийских немцев, мадьяр и Берлина,

Выдающееся положение евреев в австрийских финансах и на венской фондовой бирже сделало их естественным объектом нападок для тех, кто пострадал от стремительного натиска капиталистической экономики после 1850 года, тех, кто не принимал капиталистических ценностей, а также тех? кто просто завидовал людям, сумевшим на этом разбогатеть. После того как биржевой крах 1873 года подорвал престиж капитализма и превратил в ничто сбережения многих людей, эти чувства значительно обострились особенно среди низшей части среднего класса Вены. Его неустойчивое положение и недовольство придали австрийской политике не вполне этичную окраску. Откровенно антисемитская Христианская социальная партия сумела использовать эти настроения, Францу Иосифу не слишком нравилась политическая риторика христианских социалистов, включая их демагогический антисемитизм, и он дважды препятствовал их лидеру Карлу Люгеру стать мэром Вены, Но в конце концов в 1897 году императору все-таки пришлось уступить, поскольку Люгер был действительно популярен в массах и выглядел более приемлемой кандидатурой, чем представители альтернативных массовых партий - социалистов или немецких националистов. Расчеты правительства оказались правильными. Заняв кабинет, христианские социалисты оказались очень эффективными администраторами, полностью лояльными империи и династии, и прекрасно сотрудничали со сложившимися элитами, в том числе и с еврейской банковской олигархией.

Люгер Карл (184-4—1910) - бургомистр Вены, ярый антисемит. Люгер занимал пост бургомистра Вены до своей смерти. Его взгляды и высказывания оказали огромное влияние на молодого Гитлера.

В том же 1867 году император без колебаний отдал немецкое сообщество в Венгрии под власть мадьярской элиты, поскольку геополитические и династические приоритеты сделали это необходимым. Сравнение судьбы венгерских немцев и протестантов Ольстера многое может сказать о Британской и Австрийской империях этого периода. Правда, надо уточнить, что эти два сообщества нельзя сравнивать напрямую. Немцы в Венгрии были весьма разобщены и разбросаны по большим пространствам. У них не сформировалось собственной аристократии или хотя бы собственной богатой буржуазии, и государство могло навязать им свою волю гораздо легче, чем протестантам Ольстера. Большую роль играли также различные политические системы, В Австрии до 1867 года венгерские немцы имели меньше возможностей организовываться и объединяться политически, избирать своих лидеров, принимать программы и защищать свои интересы. При этом они также не получали из Вены поддержку, подобную которой жители Ольстера получали из Лондона. Да и в конце концов британцы в 1867 году не только были больше похожи на нацию, чем немцы габсбургской империи, они в это время уже управлялись парламентом. Тогда как компромисс 1867 года с Венгрией был заключен не «Австрией», что бы это ни обозначало, а ее монархом, чья власть в этом контексте была близка к абсолютной.

Аристократические и бюрократические элиты - основные союзницы Франца Иосифа в управлении империей - разделяли большинство его взглядов. В противоположность Венгрии и Пруссии среди землевладельцев Цислейтании редко попадалось мелкопоместное дворянство. Там преобладали крупные земельные магнаты, владевшие огромными поместьями прежде всего в Богемии и Моравии. Империя Габсбургов была построена на союзе этих магнатов с династией. Несмотря на массовую конфискацию земель, последовавшую за подавлением помещичьих бунтов в Богемии в 1620-х годах, многие из этих владении по-прежнему принадлежали семьям древнего чешского происхождения. Что еще важнее, в своих политических симпатиях они были лояльны Габсбургам и католичеству и настроены поддерживать автономию и территориальную целостность традиционных коронных земель. Многие из них ненавидели все формы популистского национализма, который угрожал их власти, их ценностям, а также, возможно, их собственности, В отличие от магнатов в габсбургской административной элите преобладали этнические немцы, называвшие себя «венцами», гордившиеся своей принадлежностью к германскому языку и культуре и связывавшие прогресс в Восточной и Центральной Европе исключительно с благотворным немецким влиянием. Но по своим настроениям и предпочтениям высшая бюрократия была прежде всего имперской и габсбургской и по мере сил стремилась улаживать внутренние конфликты так, чтобы государство продолжало функционировать и могло сохранять свой международный статус и самоуважение.

Поскольку австрийские немцы не выбирали имперских лидеров и не контролировали политику империи, их вряд ли можно было назвать правящей нацией, хотя даже в 1914 году они еще лидировали в имперской экономике и культуре. Самое большое, что можно сказать по этому поводу, это то, что ни один правитель империи Габсбургов, небезразличный к политической стабильности и самому существованию империи, не мог пренебрегать интересами, предпочтениями и ценностями немецкого среднего класса и - в еще большей степени - массового электората.

Фактически австрийские немцы не были нацией ни в каком сколько-нибудь значащем смысле слова. Это сообщество было очень разнородным как по своей идентичности, так и по основным объектам своей политической лояльности. Последняя могла включать собственно династию и монархию, коронную землю или город, причем эти понятия могли сочетаться в самых разнообразных комбинациях. Некоторые австрийские немцы чувствовали лояльность по отношению к немецкой нации в целом, чьим политическим центром теперь стал Берлин. Однако таких было относительно немного, поскольку большинство австрийских немцев являлись католиками, а церковь была очень лояльна монархии и с подозрением, если не с открытой враждебностью, относилась к Гогенцоллернам, «Культурная воина» последних против католицизма в 1870-1880-х годах обострила эту враждебность. Единственной группой, по отношению к которой практически ни один австрийский немец не испытывал чувства лояльности, было сообщество немецких подданных империи Габсбургов, по той простой причине, что такого сообщества не существовало ни в реальности, ни в чьем-то воображении.

Австрийская стратегия толерантности, уважения к закону и кооперации работала также и при социал-демократах. Будучи е принципе революционной партией, в реальности они не только принимали, но и до значительной степени (хотя и тайно) поддерживали габсбургский режим такими способами, которые были бы невозможны при куда более тираническом режиме Гогенцоллернов и совершенно немыслимы в России. «Социалисты предполагали, что они могут рассчитывать на минимальный уровень уважения со стороны этих учреждений (то есть правительства и бюрократии), основанного на процедурном характере австрийской административной службы, на эластичности, присущей централистскому иосифистскому государству закона, и, по иронии судьбы, на медленном, но ощутимом признании социалистами непредвзятого стиля правления Франца Иосифа». Австрийские социал-демократы тоже отнюдь не были чужды немецкому патриотизму и вере в немецкое культурное лидерство в Центральной Европе. Эрнст Пернерсдорфер, лидер их парламентской фракции, утверждал, например, что «мы, немцы, безусловно, должны испытывать известное самоуважение при мысли о том, что современный социализм - плоть от плоти немецкого народа». Как и в Британии, поддержка социалистами империи до некоторой степени отражала гордость за историческое превосходство их страны, за ее высокую культурную миссию и воплощение прогрессивных политических принципов. Однако в Австрии эта поддержка отражала еще и вполне справедливое ощущение, что национализм представлял недвусмысленную угрозу единству партии и рабочего класса. Пользуясь марксистскими терминами, можно сказать, что большой имперский рынок способствовал экономическому развитию и, следовательно, мог считаться прогрессивным. Между тем Карл Реннер30, ведущий социалистический авторитет по делам национальностей, придерживался взглядов де Токвиля, Сили и других и считал, что будущее принадлежит великим державам континентального масштаба, а не национальным государствам. Мысль о том, что каждая нация нуждается в отдельном государстве, казалась Реннеру ложной концепцией, «основанной на догме суверенитета, коренящейся во Французской революции и являющейся, таким образом, чисто буржуазной формой национализма, который не имеет ничего общего с пролетарским интернационализмом». Применительно непосредственно к Восточной и Центральной Европе Реннер рассматривал принцип национальной государственности как верный рецепт экономического упадка и бесконечных противоречий между народами региона.

Австро-немецкое крестьянство, как правило, оставалось католическим, провинциальным и монархическим в своих убеждениях. Такой же оставалась низшая часть среднего класса Вены. Национализм, который, впрочем, вовсе не обязательно подразумевал отделение от империи, сильнее всего был развит в Богемии и других регионах, где немцы жили бок о бок с другими народами. Венская высшая буржуазия, обеспечивающая экономическое и культурное руководство большей частью Цислейтании, находилась под сильным влиянием еврейского элемента, игравшего огромную роль в финансах и едва ли не меньшую - в бизнесе, ремесленничестве и культуре.

Еврейская идентичность сама по себе была достаточно размыта и неопределенна, В то время как большинство народов империи стремились к сохранению своей национальной идентичности, многие евреи отказывались от всей или части своей традиционной культуры, чтобы ассимилироваться в христианское общество. И если основная масса галицийских евреев все еще оставалась очень «восточноевропейской» - что, по еврейским понятиям, означает не ассимилированными, традиционалистскими и религиозными, - то большинство венского еврейства следовало северо-западной европейской схеме ассимиляции. Тем не менее даже в Вене некоторые евреи сохраняли свои национальные и культурные особенности, которые включали, в частности, невероятную тягу к знаниям. В любом случае трудности перехода из закрытого ортодоксального еврейского мира в космополитский, светский и (чаще всего) христианский мир не могли пройти бесследно и формировали особую идентичность. Несомненно, евреи были в чем-то уникальной нацией, иначе они не смогли бы сделать такой огромный и совершенно не пропорциональный их количеству вклад в австрийскую экономику, интеллектуальную жизнь и культуру. Но в любом случае едва ли имеет смысл говорить о полной ассимиляции венских евреев. Утратить свою идентичность можно, только ассимилировавшись в общество, обладающее собственной вполне однозначной и мощной идентичностью. А поскольку такой австрийской идентичности не существовало и поскольку евреи представляли едва ли не важнейшую составную часть высшей венской буржуазии, полное растворение евреев в более широком анонимном обществе было невозможным. Старинная австрийская аристократия, состоявшая из крупных магнатов-землевладельцев, была практически закрыта для буржуазии, независимо от ее богатства и этнического происхождения. Это косвенным образом усиливало влияние зажиточных евреев на высшую буржуазию Вены, ее так называемое второе общество. Эта элита была либеральной в политике и немецкой по своей культуре, поскольку евреи ассоциировали просвещение, гражданское равенство и распространение капиталистической экономики с немецким либерализмом середины девятнадцатого века. Причем еврейская элита по своим настроениям была абсолютно лояльна империи и династии. При Габсбургах к ней не только относились толерантно и уважали, но и не мешали богатеть. Еще даже меньше, чем Габсбурги, она могла ждать для себя чего-то хорошего от распада империи как единого экономического пространства или от триумфа любой версии популистского национализма, будь то немецкий или славянский.

Фактически это Реннер и его коллега-социалист Отто Бауэр в начале двадцатого века предложили хорошо известную стратегию для решения национальных конфликтов внутри монархии. Будучи довольно сложным в деталях, в основном этот план представлялся относительно простым. Исторические коронные земли должны были быть поделены на провинции, чьи границы определялись экономической и географической рациональностью. Эти провинции, в свою очередь, делились на районы, которые должны быть как можно более гомогенными в этническом отношении. Там, где достичь этого было невозможно, работа в администрации должна распределяться пропорционально размерам различных сообществ. Все вопросы, затрагивающие культуру, образование и национальную идентичность, должны находиться вне компетенции этих постоянных органов территориального самоуправления. «Организация населения должна быть двоякой - по национальному и по административному признаку», Образцом таких национальных организаций могли служить церкви, принадлежность к которым должна быть добровольной и в некоторых случаях оказывалась важнейшим фактором сохранения национальной идентичности. Церкви также по традиции должны уделять повышенное внимание вопросам образования и культурной жизни. Реннер ставил перед собой цель гарантировать сохранение национальной идентичности любому человеку, куда бы он ни мигрировал, и исключить из политики борьбу за территории и их символы. Во многих смыслах австрийские марксисты предлагали модернизированную версию системы милетов. Но в начале двадцатого века адаптацию этой системы решения этнических вопросов ожидали большие сложности. Османская бюрократия была гораздо малочисленнее и менее назойлива, чем бюрократия современного европейского государства с ее системой конскрипции, социальными службами и вмешательством в экономику. Разграничение национально-культурной и территориальной администрации также было непростым делом. Кроме того, эта программа ни в коем случае не могла унять страстное желание национальностей обзавестись собственной территорией и государственностью или смягчить жесткие противоречия между соседними народами, продолжавшиеся к 1900 году уже десятилетиями.

Реннер Карл (1870-1950) - один из вождей австрийской социал-демократии. Был членом австрийского парламента во времена габсбургской монархии. В 1918-1920 годах - федеральный канцлер Австрии, выступал за присоединение Австрии к Германии. В 1945-1950 годах президент Австрийской республики.

Бауэр Отто (1882-1938) - один из лидеров австрийских социал-демократов, идеолог австромарксизма. Был одним из видных деятелей 2-го Интернационала. В 1918-1919 годах - министр иностранных дел Австрийской республики.

Общие проблемы империи; австрийский вариант решения

СКАЗАТЬ, ЧТО ПРЕДЛОЖЕНИЯ АВСТРИЙСКИХ марксистов не могли решить национальные проблемы габсбургской монархии, значит сказать слишком мало. Учитывая силу националистических движений и невероятно сложную этническую ситуацию в империи, любое «решение» национального вопроса было немыслимым, по крайней мере в двадцатом веке, после десятилетий межобщинных трений и конфликтов. Историки иногда утверждают, что эти трения в большой степени были вызваны самими габсбургскими властями, которые стравливали нации, чтобы сохранить власть в руках императора и его чиновников, В частности, Франца Иосифа обвиняют в том, что в 1849 году он разорвал так называемую Кремницкую конституцию, над которой совместно трудились немецкие и чешские национал-демократы и которая содержала компромиссы по ряду вопросов, ставших позднее источником раздоров. Если в этих обвинениях и содержится доля истины, то небольшая* В первую очередь, трудно было ожидать от Франца Иосифа, вышедшего победителем в борьбе с революцией 1848 года, что он примет конституцию, включающую принцип народного суверенитета, отделение церкви от государства, отделение Австрии от Венгрии как одного конституционного организма от другого, и отмену всех дворянских титулов. Более того, с исчезновением единого абсолютистского врага поддерживать единство чехов и немцев стало бы еще труднее. В 1849 году огромное давление, которое индустриализация, массовая политика и постоянно меняющийся баланс сил и плотности населения оказывают на межобщинные отношения, было еще впереди. Если ограничиться только тремя примерами, Кремницкал конституция не могла примирить чехов с немецким высокомерием, не могла успокоить немцев, боявшихся потерять свое доминирующее положение в Богемии, и не могла уничтожить подсознательный антисемитизм венского среднего класса. Утверждать, что большая степень демократичности правления могла бы помочь габсбургской монархии справиться со своими национальными проблемами, довольно рискованное занятие. Это напоминает современное лицемерие в вопросах силовой политики и идеологии. Народы суверенны и по сути своей добродетельны. Если же паче чаяния возникают какие-то конфликты, то скорее всего виновата безнравственная элита, А уж императоры, те вообще рождаются монстрами с рогами на голове. Подобные демократические самовосхваления, будучи приложены к межнациональным конфликтам, выглядят по меньшей мере наивно.

Конечно, лучшее, на что могла рассчитывать Австро-Венгрия в последней четверти девятнадцатого века, была, согласно знаменитому высказыванию графа Тааффе, умеренная неудовлетворительность. Управление империей превратилось в кошмар. Владимир Бек32 утверждал, что в качестве премьер-министра ему приходится быть ответственным за «восемь наций, семнадцать стран, двадцать парламентов, двадцать семь парламентских партий, два крайне усложненных взгляда на мир, запутанные отношения с Венгрией и за культурные различия восьми с половиной градусов широты и долготы», Национальные противоречия проникали в поры империи и создавали порой весьма причудливые ситуации. Яростные битвы между соперничающими национальными общинами за верное в национальном истолковании название железнодорожной станции могли быть решены только при помощи компромисса, в результате которого платформы оставались вообще без табличек с названием. Сбитый с толку иностранный путешественник попадал в кафкианский мир фантазии и гротеска, которым, собственно, и была старая Австрия, В то время многие наблюдатели находили, что монархия чересчур слаба и вдобавок патетична, и вообще дышит на ладан. Но из двадцать первого века тогдашняя ситуация видится несколько по-иному. Мы более привычны к какофонии плюрализма, мультикультурализма и демократии и меньше очарованы тем, как создавались, гомогенизировались и гордились своей полноценностью национальные государства в незрелом, брутальном и дарвинианском интеллектуальном климате начала двадцатого века. Кроме того, мы видели, что представляла собой Восточная и Центральная Европа при Гитлере и при советском режиме, В сравнении с этим эпоха Габсбургов очень напоминает золотой век.

На примере Цислейтании можно легко увидеть черты сегодняшнего Евросоюза как в кафкианском, так и в более позитивном смысле, С тех пор как Европа стала жить по «брюссельскому времени», она превратилась в ближайший аналог того мира, где железнодорожные станции не имеют названий, чтобы не оскорбить национальные чувства. Громоздкая многоязычная бюрократия связывает две эпохи. Если Цислейтанию едва ли можно назвать совершенным демократическим обществом, то это не менее справедливо и в отношении правления Комиссии Европейского центрального банка или закулисных сделок между национальными правительствами и группами давления, представляющими реальную власть в современном Брюсселе. Конечно же, Цислейтания ни в коем случае не была демократическим обществом в том смысле, в котором им претендует быть Евросоюз, Суверенная власть все-таки оставалась в руках императора. Но в более бедном, примитивном и политически более опасном мире, чем сегодняшняя Западная Европа, были, однако, гораздо более весомые обстоятельства не отдавать народам всю полноту власти. Достаточно привести один существенный пример: немцам сегодняшней Федеративной Республики понадобился горький опыт нескольких поколений, чтобы понять, что немецкий национализм Богемии и Вены в конце девятнадцатого века породил Гитлера.

Очевидно, имеется в виду Макс Вольдемар фон Бек - премьер-министр Австро-Венгрии в 1906-1908 годах.

О многих традиционных юридических институтах и приоритетах империи Габсбургов современные европейские федералисты могут только мечтать. Империя в 1914 году была одновременно архаичной и опережавшей свое время. Приметы архаизма очевидны- Но мелочность и цинизм поздней австрийской национальной политики, разноголосица мнений и интересов, покорное согласие с тем, что «умеренная неудовлетворительность» - лучшее из того, что можно ожидать от любой политики, - все это знакомо и современной демократии. Старая Австрия была весьма неэффективной великой державой в эпоху национализма и империализма, социального дарвинизма и всеобщей воинской повинности. Она выглядела бы лучше в мире, где экономическая мощь значила больше, чем военная, многонациональный капитализм и мультикультурная политика были на подъеме, а огромные армии - ненужными.

Кроме того, не совсем справедливо судить об империи только по тому, как она решала свои национальные вопросы, В самом лучшем случае здесь можно ожидать только каких-то сдерживающих действий, которые являются наименьшим злом при решении нерешаемых проблем. Однако в экономическом отношении последние десятилетия своей жизни империя была вполне благополучна. Даже венгры, бесконечно жалующиеся на свое зависимое положение и эксплуатацию, в действительности сильно выигрывали от существования монархии и единого рынка. Венгрия сумела более или менее избежать последствий великой депрессии 1873 года, и, по самым скромным оценкам, ее экономический рост между 1870 и 1913 годами составлял ежегодно 3,8 процента, что для того времени было довольно высоким показателем. Дело было не только в том, что вся австрийская монархия являлась превосходным и, может быть, незаменимым рынком для венгерского экспорта, но и в том, что «способность Венгрии проводить индустриализацию в значительной степени зависела от неограниченного доступа к австрийскому рынку ценных бумаг».

Наряду с интенсивным экономическим развитием, которое постепенно сокращало отставание страны от французов и британцев, Австрия пользовалась беспрецедентным авторитетом в качестве центра мировой культуры. На рубеже веков вклад Вены в искусство, музыку и науки был огромен. Разумеется, габсбургский режим напрямую не участвовал в создании этих новых культурных ценностей, подобно тому, как несколько веков назад он создал барочную Контрреформацию. Но это и не входит в обязанности либерального режима в плюралистическом обществе. В лучшем случае он просто не мешает и не запрещает. Как раз это Габсбурги и делали. Культурное богатство Вены было бы немыслимо без существования империи или внутри одного из небольших национальных государств региона. В очень большой степени эта культура была еврейской, что, безусловно-, было результатом покровительства и толерантности, гарантированных евреям имперскими властями. В этом вопросе империя сильно выигрывала по сравнению со своим российским соперником, с большинством преемников империи и даже с Пруссией и Францией.

К 1900 году Австро-Венгрия во многом уже начинала выходить за рамки исторического определения империи и двигаться в направлении демократической многонациональной федерации, способной предложить своим народам экономические выгоды огромного рынка, защищенное законом равенство в правах, а также безопасность, считавшуюся прежде традиционным благодеянием империй. Разумеется, этот процесс ни в коем случае нельзя было считать завершенным^ к тому же он сопровождался межнациональной враждой и конфликтами. Однако, учитывая исторический контекст, достижения Австрии впечатляют, Вене не просто приходилось иметь дело с разными видами ранней стадии национализма - наивными, брутальными и эгоистичными. Ей также приходилось по мере сил смягчать тяжелейшее воздействие, которое оказывала на социальную стабильность и массовое сознание стремительная индустриализация, урбанизация и миграция огромных масштабов. Одновременно с этим происходило еще и гигантское расширение стабилизирующей и формообразующей роли государства в социальной жизни общества, что неизбежно становилось причиной усиления борьбы между национальностями и социальными группами за контроль над бюрократической машиной. Тогда же общество впервые познакомилось с демократическими идеями и состоялось пришествие массовых политических партий. Предполагать, что одновременное развитие всех этих тенденций не вызовет больших осложнений, значит отказать себе в праве называться реалистом.

Однако в противовес всем вышеизложенным позитивным моментам необходимо принять в расчет управление Венгерским королевством между 1867 и 1918 годами, а также внешнюю и военную политику Австрии, которая привела в 1914 году к тому, что она едва не стала могильщиком всей европейской цивилизации, одним из главных оплотов которой была она сама.

Венгерское королевство в последние десятилетия монархии представляло собой резкий контраст Цислейтании, К 1910 году 54 процента его населения составляли мадьяры, и в Венгрии не было никакого эквивалента чехам - экономически развитым и с многочисленным средним классом, - которые могли бы составить мадьярам конкуренцию. Их элита была гомогенной, уверенной в себе, политически искушенной и вдобавок сугубо национальной. Венгерская аристократия разделяла многие ценности и посылки цислейтанского высшего общества и даже самого Франца Иосифа. Это облегчило компромисс 1867 года и до некоторой степени защитило его от драматических призывов Вены к венгерским массам и невенгерским меньшинствам против венгерской элиты. Эта элита, вышедшая в основном из старинного дворянства, полностью контролировала государство. Она исключила большинство взрослого мужского населения из процесса выборов, но все равно занималась подтасовкой результатов. Она оправдывала это, не без оснований утверждая, что любое движение в сторону демократии угрожает интересам собственности и уменьшает шансы превращения королевства святого Штефана в настоящее венгерское национальное государство. Кальман Тиса, долгое время бывший премьер-министром, утверждал, что в случае введения всеобщего избирательного права «целые регионы страны будут потеряны из-за местного национализма и падут легкой добычей антивенгерской подрывной деятельности, окрашенной социализмом; 200-300 мадьярских депутатов окажутся противостоящими 150-200 немадьярам, причем определенная часть блока будет контролироваться агентами международного социалистического движения. Сельские избиратели станут жертвой демагогии самого низкого пошиба, а серьезных, ответственных деятелей национальной политики можно будет пересчитать по пальцам одной руки». В начале двадцатого века такие заявления были более уместны в устах русского, а не австрийского государственного деятеля. Но, как яростно настаивали ее лидеры, Венгрия и не была Австрией.

Тиса Кальман (1830-1902) - венгерский политический и государственный деятель, премьер-министр Венгрии в 1875-1890 годах.

В 1867 году Франц Иосиф передал контроль над внутренними делами королевства мадьярской элите, До тех пор, пока она не пыталась распространить этот контроль на армию или внешнюю политику император до самого конца своего правления не делал попыток вмешательства во внутреннюю венгерскую политику. Другими словами, он предоставил невенгров самим себе. Например, лояльные солдаты-колонисты южного пограничного района (Военной границы), ранее управлявшиеся непосредственно из Вены, были принесены в жертву уже не в первый раз, когда Габсбургам понадобилось договориться с венгерской элитой. Однако в 1867 году были некоторые оправдания компромиссу, даже помимо горячего желания Франца Иосифа укрепить стабильность в Венгрии, чтобы развязать себе руки для возобновления борьбы с Пруссией в Южной Германии. Хорваты, с 1849 года не имевшие никаких выгод от абсолютистского правления, были относительно удовлетворены автономией, первоначально предоставленной им Будапештом после 1867 года. Другие национальные лидеры оставались недовольными, но в основном на бумаге, и в первое время, пока венгерское правительство соблюдало национальное законодательство, его национальная политика была гораздо менее в тягость подвластным народам, чем перед 1900 годом. Заслуживает порицания неспособность Вены в эти последние десятилетия воспользоваться случаем и вмешаться в венгерские дела, Особенно неприглядно выглядит ее нежелание навязать венгерским олигархам значительное расширение круга избирателей во время кризиса, разразившегося в 1905-1906 годах из-за статуса имперской армии. Вполне может быть, что> имея перед глазами тяжелые последствия межобщинных конфликтов в Цислейтании, Франц Иосиф хотел сохранить хотя бы наружное спокойствие в Венгрии, Возможно, он просто считал, что мадьярская элита слишком сильна чтобы становиться ей в оппозицию, и что никакой стабильный порядок в Венгрии невозможен без признания ее гегемонии. Не подлежит сомнению и то, что резкий поворот в сторону демократии вызвал бы в Венгрии более радикальные последствия, чем в Австрии, Это было в целом более бедное общество с историей, изобилующей жестокостями, и с несравненно более слабыми традициями компромиссов. Иметь дело с радикальными аграриями, славянскими националистами и социалистическими партиями, которые неминуемо вышли бы на передний ялан^ было бы гораздо труднее, чем с христианскими социалистами Карла Люгера или социал-демократами Карла Реннера в Австрии. Тем не менее отдать просто так хорватов, Военную границу и румынских крестьян Трансильвании на произвол забюрокраченного венгерского правительства было плохой наградой за их былую лояльность Габсбургам и, несмотря на кратковременные выгоды, сулило в будущем новый виток политической нестабильности.

Военная граница - пограничная с Турцией область в составе монархии Габсбургов; управлялась военной администрацией. Охватывала часть Хорватии и Южной Венгрии. Ее основное население составляли сербы и хорваты, называемые граничарами. Они получали от казны участок земли и несли за это военную службу.

Венгерская элита считала для себя образцом централизованное и гомогенное французское национальное государство. Ее лозунгом стали слова графа Клермон-Тоннера, на заседании Национальной ассамблеи в 1789 году: «Внутри государства не может быть наций», Мадьяры соглашались с историческим правом хорватов на автономию, хотя к двадцатому веку они (мадьяры) начали нарушать это право. Представителям других национальностей предоставлялись гражданские права, но ни о каком признании самостоятельного национального статуса, и тем более территориальной автономии, не могло идти и речи. Мадьярское дворянство занимало ключевые посты на государственной службе, преследовало тех, кто сопротивлялся его правлению, и использовало правительственную власть и систему образования для мадьяризации населения. Надо отдать венграм справедливость, они не пользовались методами диктатур двадцатого века. Не было массовых депортаций или тайных расстрелов. Законы был попраны, но не ниспровергнуты окончательно. Частная собственность меньшинств была в такой же безопасности, как и собственность венгров. Относительное уважение, оказываемое православной и униатской церквям, позволяло сербам и даже румынам создавать собственные школы. Хотя к 1914 году в этих школах должны были преподавать полный курс венгерского языка, они тем не менее оставались серьезным препятствием на пути мадьяризации, которая успешно проводилась среди городских немцев и евреев, но буксовала на территориях южных славян и румын.

Клермон-Тоннер Станислав (1747-1792) - граф, французский политическкй деятель, член Учредительного собрания, конституционный монархист; выступал против демократического движения; в день свержения монархии был убит.

Но основным препятствием было то, что в своих попытках превратить королевство святого Штефана в венгерское национальное государство мадьярская элита сталкивалась с более трудной задачей, чем французы, и имела в своем распоряжении более скромные ресурсы. Чтобы превратить в венгров православных или униатских, сербских и румынских крестьян, надо было преодолеть один из самых глубоких разломов европейской цивилизации. Венгерский язык не имел ничего общего со славянскими или румынскими лингвистическими корнями. Это были вполне самостоятельные языки, а не какие-то местные диалекты, И новая сербская и румынская интеллигенция вполне в духе девятнадцатого века рассматривала их как зерно национального статуса и основу будущей государственности, мечту о которой поддерживали сербское и румынское национальные государства по другую сторону границы. Даже старая элита Хорватии, Трансильвании и пограничных районов была связана историей и симпатиями с Веной, а не Будапештом. Существовали очень мощные объективные причины, почему Бретань не могла претендовать на большее, чем простой регион в Европе начала двадцатого века. Местная элита, старая и новая, понимали эту реальность. Бретань веками принадлежала Франции. Ее элита говорила на французском языке и давно считала амбиции французского государства своими. Бретонцы, как и все французы, были католиками, и по другую сторону воображаемой границы не существовало независимого государства Бретань, которое могло бы соблазнять французских бретонцев иной судьбой. Ситуация в Венгрии сильно отличалась от описанной выше, и, отказываясь признать эту реальность, мадьярская элита, с одной стороны, умножала ненужные долговременные проблемы для самой себя, а с другой стороны, создавала сиюминутные, но чреватые последствиями дополнительные проблемы для внешней политики империи и для ее влияния на Балканах. И именно внешняя политика и война в конце концов уничтожили Венгерское королевство. Каковы бы ни были его внутренние трудности в 1914 году, не существовало опасности, что оно уступит внутренней националистической оппозиции или социальной революции.

Величайшим грехом венгров было то, что они не только ослабляли внешнюю политику и международное положение монархии, но в то же время радикально подрывали ее вооруженные силы. Поскольку армия Габсбургов была скорее династической и имперской, чем национальной, венгры недолюбливали ее, опасаясь (надо сказать, не без оснований), что она может быть использована против них, и постоянно держали ее финансирование на голодном пайке, пытаясь добиться уступок от Франца Иосифа. «Между 1850 и 1914 годами военный бюджет Австро-Венгрии был наименьшим среди всех европейских великих держав, далеко не отражал финансовых возможностей экономики монархии... Венгерский парламент и правительство постоянно саботировали военные расходы, по крайней мере до 1912 года, когда стало слишком поздно». Слабость армии в значительной степени укрепляла неверие в свои силы правителей империи и надежды ее врагов- В эпоху, когда «национальный эгоизм» прославлялся как жизнеутверждающая сила государства, слабая армия создавала ощущение кризиса и государственного нездоровья. Оторванные от старых социальных элит, правители монархии поневоле считали, что современность им враждебна, а будущее не сулит ничего хорошего. Поэтому им казалось, что избежать катастрофы можно, только заново продемонстрировав свою силу, разорвав сжимающееся кольцо внешних и внутренних врагов и наполнив благоговейным ужасом их сердца. Все эти соображения и привели к нападению на Сербию в 1914 году.

Что создало еще одну проблему, типичную для империй вообще. Независимая Сербия была магнитом для всех сербов и, может быть, для всех южных славян монархии. Уничтожить ее значило восстановить один из краеугольных камней империи - уверенность подданных в ее несокрушимой силе и неизменности ее государственного порядка. Но как можно было уничтожить такое государство, как Сербия? Аннексия создала бы только новые проблемы, увеличив число южных славян в монархии, в то время как авторитарное, но все же не диктаторское венгерское государство и без того имело большие неприятности с контролем над своими меньшинствами. Но если не аннексировать Сербию, то какими средствами, кроме перманентной и крайне дорогой военной оккупации, можно было удерживать власть в руках местной национальной элиты, согласной выполнять приказания из Вены? Как это часто случалось со многими империями, косвенное правление могло оказаться невозможным, а аннексия - неприемлемой.

После Второй мировой войны советское руководство столкнулось с похожей проблемой в Западной Украине (включающей большую часть Галиции). Недопонимание и неверный подход к этой проблеме дорого обошлись Советскому Союзу* Между тем британцы в 1890-х годах столкнулись с похожей ситуацией в Южной Африке. Золото и бриллианты сделали независимый Трансвааль и Оранжевую республику экономическим и геополитическим центром всего региона. Более половины населения Капской колонии были бурами. Так ли уж они стремились воссоединиться с такими же бурами в независимых республиках на севере? В 1890-х годах британцы перепробовали ряд мер (включая попустительство неофициальному «набегу доктора Джеймсона», направленных на установление косвенного контроля над республиками. Когда все эти попытки потерпели провал, Джозеф Чемберлен и лорд Мклнер развязали войну, чтобы упрочить свое влияние в Южной Африке. Но победа в этой войне не принесла им спокойствия. Лондону, который был готов загнать буров в концентрационные лагеря, если это было вызвано нуждами военного времени, в мирное время не хватило жестокости и средств, чтобы трансформировать демографическую картину в завоеванных регионах путем депортирования буров или насильственного заселения страны британскими колонистами. После включения двух республик в состав британской Южной Африки Лондон впоследствии предоставил демократические права завоеванным белым, отдав им в конце концов контроль над всем регионом. В 1899 и 1914 годах британские и австрийские имперские проблемы представляются весьма схожими. Да и с точки зрения морали, меры, которые эти империи принимали для защиты своих интересов, не слишком отличались друг от друга. Но принципиальным отличием было то, что британцы были сильнее и, следовательно, могли позволить себе одностороннюю и более агрессивную защиту политики. Впрочем, еще важнее было то, что великие державы вне Европы могли вести себя так, как никогда не вели себя на самом континенте. Когда австрийцы нарушили это правило, они едва не вызвали крушение европейской цивилизации и не покончили с мировым господством европейцев.

В конце декабря 1895 года вооруженный отряд англичан, принадлежавший частной британской горнорудной компании во главе с врачом Джеймсоном под предлогом угнетенного положения своих соотечественников в Южно-Африканской Республике пересек границу Трансвааля со стороны Родезии с целью захвата золотодобывающего района. Но через несколько дней отряд попал в засаду и был вынужден сдаться.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. РОССИЯ

Глава 6. Российская империя регионы, народы, геополитика

Великая Россия: география

АРНОЛЬД ТОЙНБИ ПРИДЕРЖИВАЛСЯ МНЕНИЯ, что империи возникают в холодном климате и на неплодородных почвах и что борьба за жизнь в трудных и враждебных условиях закаливает народы для несения имперского бремени. «Капуанская Кампанья была в той же степени благоприятна для жизни человека, в какой Римская Кампанья была сурова; и в то время как римляне старались выбраться из своей непривлекательной страны, завоевывая одного соседа за другим, капуанцы сидели дома, позволяя одному соседу за другим завоевывать себя». Но для Тойнби Рим был просто особенно наглядным примером общей «аксиомы, утверждающей, что легкая жизнь неблагоприятна для цивилизации».

Делая заявления о благоприятном влиянии неблагоприятной среды, Тойнби повторял, среди прочих, мысли Монтескье. Великий француз в восемнадцатом веке твердо верил во влияние окружающей среды на менталитет и уровень цивилизации и, как следствие, в то, что народы, выросшие в холодном и суровом климате, обладают более твердым и закаленным характером. В некотором смысле оба пытались найти научное объяснение одному из наиболее странных феноменов современной эпохи - увеличивающемуся и беспрецедентному доминированию на земном шаре народов Северной и Северо-Западной Европы, далеких от традиционных центров античной цивилизации. Без сомнения, на суждениях Тойнби отчасти сказался дух привилегированной английской частной школы с ее акцентом на воспитании твердого характера и опасениями, как бы представитель имперского правящего класса не вырос мягким и женоподобным.

Холфорд Маккиндер, самый известный британский географ начала двадцатого века, придерживался совершенно иных взглядов на связь империи и окружающей среды. Согласно его теории, великие империи античности не случайно возникали на плодородных почвах, имели хорошие водные коммуникации и теплый климат. Так, в Древнем Египте «сочетались все необходимые природные условия, позволяющие человеку плодотворно трудиться. С одной стороны, имелась богатая почва, изобилие воды и солнечный климат; отсюда плодородие, дающее достаток населению». Средиземноморский регион в целом соответствовал этим основным характеристикам: единый водный путь был окружен «плодородными берегами с благодатным климатом - зимними дождями и обилием солнца в сезон сбора урожая». Рим имел дополнительные преимущества благодаря быстрому и удобному доступу к морю по реке, а также благодаря владению плодородной долиной Лациум. Если в конце концов европейская цивилизация, ведущая свою родословную от греков и римлян, смогла справиться со страшной угрозой, которую представлял ислам ее существованию, то это произошло в основном благодаря географической базе, откуда ислам был вынужден бросать свой вызов, Маккиндер рассматривал бурный рост ислама в седьмом веке как претензию на мировое господство, куда более реальную, чем завоевания Александра Македонского или даже Рима. Но у ислама «была одна фатальная слабость - внутри своей арабской базы он не имел достаточного количества живой силы». Только в течение короткого времени единое исламское государство одновременно контролировало ресурсы персидского плато к востоку от реки Евфрат и земли «Плодородного полумесяца» к западу от нее. Ни один из этих регионов фактически не мог прокормить большое население, а район к западу от Евфрата, откуда исходила основная угроза Европе, был в этом отношении наиболее уязвимым. Северная Африка, Сирия и даже Малая Азия не имели главного ресурса империи - «неистощимой живой силы, поскольку они располагались в безводных или полузасушливых пустынях и степях со сравнительно небольшими оазисами плодородных земель».

Если согласиться с Тойнби и Монтескье, то русские должны были стать величайшим имперским народом, поскольку среда, в которой они формировались, была исключительно суровой и неприветливой. Среди современных государств, сопоставимых по размеру территории, только Канада расположена на тех же широтах, что и Россия. Но даже в Канаде основные сельскохозяйственные районы лежат на широте Киева, тогда как московские земли, которыми до семнадцатого и восемнадцатого века ограничивалось Российское государство, находятся гораздо севернее, Москва всегда была очень удалена как от современных, так и от античных имперских центров. Плодородные долины Нила, Тигра, Евфрата и Желтой реки - колыбели древних империй и цивилизаций - лежат далеко на юге. Атлантические торговые пути, контроль над которыми был смыслом жизни современных европейских морских империй, проходят далеко на западе и юго-западе. В тринадцатом и четырнадцатом веках, когда родилось Московское государство, мировая цивилизация была сосредоточена вокруг Китая, исламского Ближнего Востока и - только на третьем месте -латинского христианства. Современный взгляд на мировую историю этой эпохи уделяет России лишь один абзац, посвященный месту торговли мехами в международной экономике.

География - это одна из причин, благодаря которым Россия стоит особняком в истории империй. Другие империи в различной степени могут быть поделены на группы в зависимости от своего происхождения и территориальных характеристик. Самым наглядным примером является Восточная Азия, где китайские династии одна за другой подтверждали свою лояльность общей имперской традиции. На Ближнем Востоке линии родословных более размыты, но тем не менее вполне реальны. Прослеживается прямая связь от персидской и греческой империй через Рим и Византию к исламской имперской традиции, кульминацией которой были османы. До некоторой степени современные европейские морские империи имели общее римское наследие - еще важнее то, что все они были гигантскими по размерам и во многом коммерческими предприятиями,

В течение двухсот лет Россия была частью империи монголов. Но даже те историки, которые уделяют особое внимание монгольскому влиянию на Россию, окажутся в затруднительном положении, когда попытаются доказать, что оно придало России какие-либо характерные черты, общие с другими бывшими монгольскими территориями, такими, скажем, как Китай или Персия. Гораздо большим Россия обязана Византии, откуда она получила свою религию и большую часть своей культуры. Но даже Киевская Русь была отдаленной внешней границей византийского содружества, а Москва находилась еще дальше и отличалась от Византии еще сильнее. Хотя, конечно, имперские традиции и культура могут распространяться очень далеко от места своего происхождения, сохраняя при этом всю силу своего влияния. В каком-то смысле положение России шестнадцатого века было сравнимо с положением Скандинавии. Оба региона были бедными и периферийными в глазах европейцев, и в обоих со временем появились элиты, сознававшие свою отсталость и страстно желавшие добиться признания своего равенства со всей остальной Европой. Но скандинавы в качестве латинских христиан были периферией энергичной цивилизации, которая добилась превосходства сначала в Европе, а потом во всем мире. Тогда как русские не просто были отдаленной периферией в географическом смысле, но и примыкали (в том числе и в культурном аспекте) не к латинскому христианству, а к исчезнувшей в пятнадцатом веке Византии. Со временем Россия обрела многие черты, общие для современных европейских империй, но ее средневековое предимперское наследие и ее географическое положение гарантировали, что она никогда не впишется полностью в европейскую схему.

Как указывают многие европейцы, Россия с географической точки зрения является скорее Азией, чем Европой. Европа - это континент со многими сильно отличающимися регионами, отделенными друг от друга горами и реками. Он имеет длинную береговую линию с теплыми морями, большую часть которой составляет Атлантика. Необъятная, низко расположенная Русская равнина, реки которой текут во внутренние или замерзающие моря, является полным контрастом европейской географии. С другой стороны, тот факт, что Россия все-таки расположена на границе Европы и, согласно большинству определений, является ее частью, сильно отделяет ее от прочих равнин континентальной Азии.

Во многих отношениях русские земли были скудной природной базой для империи. Непроходимые леса и относительно неплодородная почва большей части Московского региона не могли прокормить большое население. Этот регион был также удален от основных международных торговых путей - не только морских и атлантических, но и от традиционных материковых путей, по которым осуществлялась торговля Европы с Азией, Международная торговля создавала города, увеличивала население, его благосостояние и грамотность. Царская Россия была слабой во всех этих отношениях. Управление и оборона огромной страны с небольшим и разбросанным населением были дорогими и трудными. Очень низкий уровень грамотности и урбанизации привел к тому, что Россия только в девятнадцатом веке смогла создать настоящие гражданские службы. В 1763 году на российской государственной службе состояли 16 500 чиновников, тогда как в Пруссии, меньшей по размерам в сто раз, таких чиновников было 14 000 [6], Б те времена, когда предполагалось, что большая часть высшего и среднего звена бюрократии германского государства имеет высшее образование, в России функционировал только один Московский университет, открытый в 1755 году. Трудно даже понять, каким чудесным способом царской России удалось создать весьма эффективную военную и фискальную машину - необходимый источник мощи любой великой державы в современной Европе. Но даже в 1914 году Российское государство было еще очень далеко от того, чтобы предоставить надлежащее медицинское, образовательное и социальное обеспечение своему огромному, в основном крестьянскому населению, разбросанному по обширным пространствам самой большой страны мира. Налаживание адекватной системы коммуникаций жизненно важно для протяженных империй и в прежние времена всегда и везде было затруднено из-за архаических средств передвижения. Но огромные расстояния, неадекватные трудозатраты, весенний и осенний климат России делали сухопутные коммуникации совершеннейшим кошмаром в течение большей части года. По мере экспансии империи усложнялась проблема перемещения войск для защиты ее протяженных и весьма уязвимых границ. Основание Санкт-Петербурга в восемнадцатом веке, освоение Украины и открытие черноморской экспортной торговли были чрезвычайно важными стадиями в росте российской мощи и богатства. Но размещение столицы на берегу моря, а также возрастающая зависимость России от экспорта и тарифов за безопасный проход через Босфор сделали Россию вдвойне уязвимой для враждебных морских держав. Таким образом, размеры и климат страны брали свой огромный дополнительный налог с любого вида деятельности. Империя в России должна была создаваться наперекор природе, в неравных условиях и по принципу дешевизны.

Тем не менее не все было так безрадостно - присутствовали и положительные аспекты. Суровая русская зима предохраняла Россию от тропических болезней, которые опустошали земли в других частях земного шара. Северные русские леса были богаты зверем, а на меха всегда существовал солидный международный спрос. Леса были также богаты древесиной, необходимой для строительства флота, и давали порой защиту от в высшей степени мобильных кочевых грабителей. Для медлительных и тяжело вооруженных современных европейских армий бесконечные российские расстояния, плохие коммуникации и трудности со снабжением представляли непреодолимое препятствие. Добавьте к этому леденящие зимы, жаркое лето и непроходимое море грязи весной и осенью. Огромные белорусские болота защищали большую часть северо-западной границы России и делали путь вторжения вражеских армий предсказуемым.

Природа наградила Россию густой сетью судоходных рек - огромной ценностью в эпоху, когда не было железных дорог и перевозить грузы по воде было несравнимо легче и дешевле, чем по суше. Хотя Центральная Россия и ее Московский регион находятся далеко от моря, они надежно связаны с ним речными коммуникациями. Волхов, Нарва, Нева и Западная Двина впадают в Балтийское море, Волга - в Каспийское, Северная Двина - в Белое, а Дон и Днепр - в Черное море. Поскольку эти реки протекают по ровной местности, они судоходны большую часть года. Несмотря на то, что основные российские реки текут с севера на юг, их бесчисленные притоки пересекают Европейскую Россию в разных направлениях, и транспортировка между основными речными артериями в большинстве случаев осуществляется быстро и легко. Одна из причин этого заключается еще и в том, что большинство крупных рек имеют свои истоки в относительно небольшом районе Северо-Западной России. Только в России такое количество больших рек имеют истоки на плоской и довольно густонаселенной местности, что, без сомнения, способствовало преобладанию россиян на бескрайних равнинах, которые тянутся от Центральной Европы до Урала, и помогало их колонизации. Британский географ Уильям Паркер утверждает, что «разветвление водных артерий из обитаемой зоны существует только в России, создавая таким образом уникально благоприятные условия для возвышения и экспансии московского государства. Его рост был бы непонятен без принятия во внимание системы рек». Без сомнения, равнина, изрезанная судоходными реками, не только была создана для удобного, хотя и неспешного, передвижения товаров и людей, но и способствовала политическому сближению. Именно география - и прежде всего горы - во многом была причиной многообразия языков, обычаев и народов в большей части Европы и Китая* По контрасту Русская равнина располагает к однородности и единству.

Речная система не только была подмогой в деле российской экспансии, но также определила некоторые ее направления. Сибирь могла быть исследована и завоевана в течение нескольких десятилетий, потому что ее реки позволяли быстрое и относительно удобное движение людей и товаров. Урал стал имеющим мировое значение металлургическим районом, потому что; несмотря на удаленность, его продукция могла сплавляться по Каме в Волгу, затем по небольшим рекам и каналу в Санкт-Петербург и далее на европейские экспортные рынки.

Рассуждая более широко, государство, зависящее от рек в такой степени, как Россия начала Нового времени, неминуемо должно стремиться установить надежный контроль над всей протяженностью рек и их выходами в море. Не делать этого означало позволить иностранным, и, как правило, враждебным, государствам по своему усмотрению облагать передвижение по этим рекам налогами и препятствовать торговле. «Держава, контролирующая истоки рек, неизбежно будет доминировать во всей стране - каждая река дает направление для экспансии». Русские получили контроль над Волгой и выход к Каспийскому морю в 1550-х годах и завоевали побережье Балтийского и Черного морей в восемнадцатом веке. Со временем эти приобретения оказали огромное влияние на русскую торговлю и экономическое развитие, а также на богатство и мощь Российского государства. Тем не менее эти моря были или внутренними (Каспийское), или выходили в океан через узкие проливы (Зунд на Балтике, Босфор и Дарданеллы в Константинополе), легко перекрываемые иностранными флотами. Из-за этого чисто географического факта позиция России как морской и торговой державы всегда была под угрозой.

Многообразие русских империй

НЕ ТОЛЬКО РЕКИ, НО И ДРУГИЕ АСПЕКТЫ русской географии определяли направления русской экспансии и рост Российской империи. Московский регион лежит внутри широкого пояса растительности, протянувшегося по Евразии с востока на запад, большую часть которого составляют леса, а почвы делают сельское хозяйство возможным, но не слишком продуктивным. Северная часть этой зоны представляет собой хвойные леса, занимающие много миллионов квадратных километров, в то время как самая северная ее часть состоит в основном из замерзших болот. Эти огромные районы всегда были очень слабо заселены, поскольку земледелие здесь, как правило, невозможно. Но холодный климат и обильная растительность были прекрасной средой обитания пушного зверя, поэтому меха оставались важнейшей частью российского экспорта и приносили огромные доходы вплоть до начала восемнадцатого века. Именно меха манили россиян в унылые просторы дальнего северо-востока и с середины шестнадцатого века - в Сибирь. Русские очень быстро распространились по огромному сибирскому региону, потому что запасы драгоценного меха в любом районе, куда они проникали, очень скоро истощались, что побуждало их двигаться дальше в погоне за соболем, полярной лисой, бобром и куницей. Историки обычно говорят об имперской экспансии, пользуясь терминами «тянуть» и «толкать». Первый обозначает такие факторы в метрополии, которые поощряют государства и народы к экспансии и колонизации. В Сибири это были меха, которые «тянули» к себе. И ничто, в общем, не «толкало» Россию. Ни внутриполитический вакуум или анархия, ни внешняя угроза не подталкивали россиян на освоение этого вовсе не привлекательного региона. С другой стороны, сопротивление их распространению было весьма незначительным. Отчасти это зависело от политических причин. Коллапс монгольской империи и ее преемников, исламских ханств, создал вакуум власти к востоку от Москвы, Но не меньшее значение имела и география. Богатые мехом сибирские регионы имели слишком малочисленное и неразвитое население, чтобы эффективно сопротивляться русскому наступлению.

Ситуация вокруг степных пастбищ к югу от Москвы была совершенно иной, Равнины, тянущиеся от Карпат до Монголии, являются крупнейшими пастбищами в мире. Там обитали только одни кочевники - воины и скотоводы. С седьмого века до нашей эры по семнадцатый век нашей эры кочевые народы безраздельно властвовали в этом бескрайнем регионе, наводя страх на оседлые общества к северу и югу. Кочевой народ мог мобилизовать для ведения войны все свое мужское население. По сути дела, все мужчины этих племен были воинами. Боевые навыки и тактические приемы усваивались ими с раннего детства и были продолжением самой их жизни скотоводов и охотников, проходящей среди лошадей, скачек и погонь. Кочевники были легкой кавалерией, чрезвычайно мобильной и прекрасно вооруженной. «Обычный составной лук степного воина... был сделан на деревянной основе из слоев рога и сухожилий. Он был гораздо более тугим, чем английский, несмотря на то, что из него обычно стреляли, сидя на лошади. Он имел внушительную дальность и пробивную силу. В сущности, понадобилось довольно много времени, прежде чем ружье смогло сравниться с составным луком в дальности, пробивной силе или скорости ведения огня». Оседлые общества редко могли оказать достойное сопротивление этим кочевникам. Рекрутированное ополчение легко побеждалось на поле боя, и в любом случае не могло долго находиться под ружьем, оторванное от своих прямых сельскохозяйственных обязанностей. Профессиональные вооруженные силы, способные противодействовать кочевникам, были сверхъестественно дороги и часто политически ненадежны. До восемнадцатого века Китай был несравненно более мощным, экономически развитым и богатым, чем Россия, Однако даже он ничего не мог противопоставить угрозе кочевников. Большую часть времени между падением династии Хань (третий век нашей эры) и коллапсом последней китайской династии Цинь (Маньчжурской) в 1911 году вся или почти вся территория Китая управлялись вторгшимися кочевниками и их потомками.

Только с середины шестнадцатого века могло начаться русское наступление на степи, но и тогда оно было неуверенным. И лишь в конце восемнадцатого века весь регион попал под контроль России и был избавлен от банд кочевников, рыскающих в поисках добычи и рабов. До тех пор пока российская территория ограничивалась только лесными регионами и неплодородными землями далеко на севере от степей, там не могло появиться население и богатство, достаточные для настоящей империи. Ситуация, например, в Китае была совершенно иной. Китайцы могли распространяться на юг, подальше от степей, в обширные и необычайно плодородные регионы за рекой Янцзы, У россиян же в противоположной от степей стороне лежали только тайга и тундра. Даже в середине восемнадцатого века население России было меньше населения Франции. Россия, известная сегодня каждому европейцу как страна с огромным населением, мощная и контролирующая весь регион между Балтийским и Черным морями, - это относительно недавний феномен.

География различных регионов Северной Евразии - имеются в виду их расположение, а также природные и людские ресурсы - в значительной степени определяла как причины их аннексии, так и ту роль, которую они играли внутри экономической и даже политической системы Российской империи* Шесть тысяч километров степных пастбищ, протянувшихся вдоль южной границы России по Европе и Азии, были российским Новым Светом. Это был эквивалент огромных регионов в Америках, Австралии, Азии и Африке, которые западноевропейские иммигранты колонизировали и приспособили к земледелию в шестнадцатом -двадцатом веках. Массовая колонизация в Северной Евразии, так же как и везде, была самым эффективным способом утверждения контроля над регионом и изменения таким образом баланса между народами и цивилизациями на всей земле* Будучи одним из основных элементов европейской экспансии, колонизация, как правило (хотя не всегда), подразумевала широкомасштабные этнические чистки. И Россия здесь не стала исключением. Если обширные земли, которые сейчас называются Южной и Восточной Украиной, -прежде всего район проживания запорожских казаков -из-за бесконечных татарских набегов за добычей и рабами достались России преимущественно пустыми, то в других частях степной Европы и повсеместно в Южной Сибири наступление сельского хозяйства и российских колонистов происходило за счет местных кочевых народов и культур.

Российская колонизация своего «Нового Света» (так же, впрочем, как и британская колонизация - своего) оправдывалась развитием ранее необрабатываемых или «запущенных» кочевниками земель. По отношению к скотоводству земледелие считалось следующей ступенькой на лестнице цивилизации. Подобно англосаксонцам, русские прославляли храбрость и каторжный труд фермеров-колонистов, которые во враждебной дикой местности с незнакомым климатом не щадя сил несли прогресс и цивилизацию в огромные «пустующие» регионы. И так же, как при западноевропейской колонизации, новые общества, основанные славянскими колонистами, порой отличались друг от друга. В Азии колонизация была исключительно крестьянской. В так называемой Новороссии (то, что сейчас называется Южной и Юго-Восточной Украиной) почти половина земли принадлежала крупным помещикам, преимущественно дворянам. В Сибири, напротив, практически не было дворянства и больших поместий. Тем не менее даже в Новороссии, не говоря уже о Сибири, вновь заселяемые регионы сильно отличались от средней части царской России, Например, в Новороссии никогда не было широко распространено крепостное право, многие крестьянские колонисты в действительности были украинцами, а бурно развивающиеся города южного побережья представляли собой невообразимую этническую смесь. Евреи приветствовались в качестве новороссийских колонистов, в то время как многим из них запрещалось селиться в центре империи. В Одессе одно из крупнейших и богатейших еврейских сообществ мира жило бок о бок с большими колониями греков, итальянцев и армян. Город был заложен в 1794 году. К 1823 году в Одессе было 30 000, в 1914 году -630 000 жителей. Это был интернациональный город нового типа вроде Сиднея или Нью-Йорка, Марк Твен утверждал, что Одесса «выглядит совершенно как американский город».

В приграничных районах конфронтации кочевников с русскими колонистами жили ногайцы - в степях к северу от Черного моря, полукочевые башкиры - в районе Южного Урала и калмыки-буддисты - между ними. Одной из задач русской экспансии в этих регионах было достичь городов и торговых путей, лежащих за землями, контролируемыми кочевниками, и обезопасить русские земли от их набегов. Сама Москва была сожжена татарами и ногайцами в 1571 году1, а рейды вглубь русской территории продолжались еще и в семнадцатом веке. Цепь крепостей, построенных в степях, должна была защитить как центр России, так и прибывающих колонистов. Но основной целью российской экспансии была сама земля, главным образом потому, что она была намного плодороднее сельскохозяйственных угодий Московского региона. В борьбе между кочевником и современным европейским (в данном случае русским) колонистом предсказать победителя было несложно. Башкиры были завоеваны к 1740-м годам, а большинство калмыков и ногайцев бежали за пределы России в последние десятилетия восемнадцатого века под натиском колонистов и жестокого преследования кочевых племен царским государством. Из 150 000 калмыков, которые в 1771 году совершили изнурительный переход в Монголию, выжило примерно 50 000, хотя причиной этой катастрофы были скорее холод, голод и их застарелые враги казахи.

Роль Средней Азии в российской имперской экономике была совершенно иной, чем роль степных пастбищ. Для колонистов не было места в Ферганской долине или других густозаселенных оазисах Средней Азии. Однако быстрое развитие хлопководства при царском правлении привело к тому, что к 1914 году половина потребностей российской индустрии в хлопке удовлетворялась Средней Азией, сокращая таким образом значительные валютные расходы и обезопасив доступ к стратегическому ресурсу. В 1914 году большая часть Средней Азии из-за концентрации сельского хозяйства на хлопке уже превратилась в регион с дефицитом продовольствия. В советское время положение стало еще хуже, поскольку безрассудная гонка за валом продукции, чрезмерное употребление пестицидов и некомпетентная ирригационная политика в конце концов обернулись тяжелейшими экологическими последствиями. Как в царское, так и в советское время основная часть хлопкового урожая экспортировалась на фабрики в Центральной России, что очень напоминает экономические отношения между метрополией и периферией в европейских колониальных империях. Тем не менее особенно в царское время существовали серьезные отличия между выращиванием хлопка в Средней Азии и плантаторской экономикой обычной западноевропейской колонии. Большая часть среднеазиатского хлопка выращивалась на небольших фермах коренными жителями, которых не изгоняли с земли и не замещали иммигрантами или привезенными рабами. В первые десятилетия русского правления рост производства хлопка давал значительные выгоды Средней Азии и, безусловно, обогатил растущий местный средний класс, В этом и других смыслах царская хлопковая экономика Центральной Азии имела много общего с египетской хлопковой индустрией девятнадцатого века, первоначально развившейся при Мухаммеде Али и расширенной впоследствии при британском правлении.

Вслед за калмыками и башкирами Россия включила в свой состав основную массу западных азиатских кочевников, которых мы сейчас называем казахами, а русские в царское время называли киргизами. Сопротивление этих народов было в основном сломлено к 1850 году, после чего в их регионе тоже началась колонизация. Темпы колонизации казахской степи сильно возросли в 1890-х годах и еще увеличились после революции 1905 года. Массовая колонизация «пустующей» казахской степи воспринималась режимом в начале двадцатого века как важнейший элемент программы облегчения бедственного положения крестьянства и перенаселенности европейской части России и Украины. Эта программа должна была смягчить растущее недовольство крестьян царской аграрной политикой. В течение десяти лет перед 1914 годом три миллиона славянских иммигрантов переселились в Казахский регион. Так называемое Степное положение 1891 года, по сути дела» привело к лишению кочевников права собственности на землю, поскольку разрешало коренному населению иметь не более 40 акров земли на члена семьи, что намного меньше, чем требуется для сохранения кочевого образа жизни, В результате в 1916 году произошло восстание коренных жителей, второй причиной которого послужило намерение царского правительства рекрутировать казахов для трудовой повинности на фронте. Восстание было подавлено» более 200 000 казахов убито, многие бежали в отсталый китайский Туркестан, где колонисты пока не представляли серьезной проблемы.

Очевидно, автор имеет в виду набег крымского хана Девлет-Гирея, который весной 1571 года с 120-тысячным войском совершил опустошительный набег на Русское государство и в мае сжег Москву. В 1572 году во время нового похода его войска были разбиты русской ратью во главе с МИ Воротынским в сражении при Молодях,

Судьба казахов в советское время сначала была даже еще хуже, чем при царе. Страшный голод 1932-1933 годов, вызванный коллективизацией, уничтожил треть коренного населения, а хрущевская целинная политика 1950-х годов лишила казахов большей части их старинных земель к северу от Казахстана. Однако в последние три десятилетия советского режима казахи пережили как демографическую, так и политическую реабилитацию. К 1991 году они снова стали самым многочисленным народом в своей республике, с хорошими перспективами сохранить свое большинство в ближайшем будущем. Казахи занимали главные позиции в руководстве советского Казахстана, не говоря уже о времени, наступившем после обретения независимости. В противоположность многим кочевым народам, подвергшимся европейской колонизации, казахи теперь контролируют огромное независимое государство, владеющее обширными природными богатствами и являющееся родиной этнических казахов.

Степное положение 1891 года - законодательный акт з России, повторяющий с некоторыми изменениями «Временные положения» 1867 и 1868 годов для трех областей Степного генерал-губернаторства (Акмолинской, Семиреченской и Семипалатинской), а также Уральской и Тургайской областей. «Степное положение» подтверждало, что земли казахов являются государственной собственностью, находящейся у казахов в «бессрочном пользовании». Все излишки казахских земель переходили в ведение министерства государственных имущеетв. «Степное положение» оставалось основным законом по управлению территориями Казахстана до 1917 года.

В Закавказье мы видим другое лицо Российской империи. Во многих смыслах география должна была бы удержать русских от вторжения в Закавказье, Непреодолимый Кавказский горный хребет являлся очевидной и естественной южной границей России. Он отделял мир степей от совершенно иных народов и земель и был, без сомнения, превосходной линией обороны. Царская Россия впервые вторглась на Северный Кавказ после установления контроля над всем течением Волги в 1550-х годах. Но Россия при Иване IV не рассчитала свои силы, пытаясь одновременно захватить Кавказ и балтийские провинции. Только спустя более ста лет после смерти Ивана IV Россия под вдохновенным руководством Петра I смогла захватить Ливонию и Эстляндию, Еще полвека потребовалось, чтобы при Екатерине Россия смогла окончательно разгромить турок и аннексировать Крым, а также огромные пустующие степи к северу от него. И лишь когда эти приобретения были подкреплены окончательной аннексией Крыма в 1783 году, Россия смогла продолжить завоевание Кавказа. Для этого требовались базы на Черном море, безопасные речные сообщения с Центральной Россией и прижившееся аграрное население в Новороссии, которое должно было обеспечивать операцию продовольствием. Исключительно быстрое развитие Новороссии при князе Потемкине4 и нескольких последующих весьма деятельных наместниках создали внушительный российский плацдарм в Черноморском регионе, откуда могло развиваться дальнейшее наступление против османов на Кавказе.

До некоторой степени Россия была втянута в Закавказье (то есть за Кавказский хребет) призывами о помощи, исходящими от родственного православного народа - грузин. Грузия была слишком слаба, чтобы защищаться от растущего давления со стороны османов и персов, и ей поневоле приходилось искать защиты у империи, чтобы избежать анархии, экономической разрухи и потери численности населения, которые являлись результатом ее положения на небезопасной пограничной территории, В середине тринадцатого века грузин было пять миллионов, к 1770 году их едва насчитывалось 500 000 человек. В последние десятилетия восемнадцатого века Петербург колебался, стоит ли брать на себя бремя защиты и управления Грузией. В конце концов победили стратегические и геополитические соображения. Учитывая традиционную враждебность османов и растущее соперничество в Персии и Османской империи с наполеоновской Францией и Британией, было решено присоединить Грузию к России и превратить ее в основную российскую базу в Закавказье. Однако утвердившись в этом регионе, россиянам в той или иной степени пришлось руководствоваться законами местной геополитики. А она требовала захвата морских и сухопутных коммуникаций между Закавказьем и Россией. Покорение горных народов Северного Кавказа оказалось чрезвычайно дорогим и очень долгим делом, не законченным и до 1860-х годов. В лице Шамиля5, ставшего с 1830-х годов лидером чеченского и дагестанского сопротивления, Северный Кавказ дал одну из самых значительных и знаменитых фигур в истории борьбы коренного населения (мусульманского в данном случае) против европейской экспансии*

Потемкин Григорий Александрович (1739-1791) - выдающийся российский государственный деятель, светлейший князь Таврический. Фаворит Екатерины II. По его инициативе был завоеван Крым, а после его присоединения в 1783 году Потемкин организует там местное управление и основывает Симферополь и Севастополь с морской базой для созданного им же Черноморского флота. Заняв пост президента Военной коллегии в 1784 году, вводит новый военный устав.

За азиатской степью лежат старинные городские и аграрные сообщества Средней Азии, которые к середине девятнадцатого века были поделены между ханствами Хивы, Коканда и бухарским эмиратом. Россия завоевала Среднюю Азию между 1850-ми и 1880-ми годами во многом ради того, чтобы увеличить и обезопасить свою торговлю в регионе. Задолго до этого завоевания Петр I мечтал об открытии и монополизации главного международного торгового пути между Западной Европой, Средней Азией и азиатскими землями за ней. Впоследствии Сергей Витте, министр финансов Николая II, мечтал о том, что Транссибирская железная дорога сделает Россию основным посредником и транспортером в торговле Востока с Западом. Что же касается действительных причин завоевания Средней Азии, то преобладала здесь все-таки геополитика, а не торговля. С 1830-х по 1900-е годы основным соперником России была Британия. Британия участвовала в Крымской войне 1854-1856 годов с целью ослабления России, лорд Пальмерстон планировал изгнать Россию с Черного моря и Кавказа и лишить ее большей части приобретенных с середины восемнадцатого века территорий. Но у Британии не было армий для достижения этой цели, а Наполеон III не хотел совершать колоссальные военные усилия, которые потребовались бы для достижения этой грандиозной задачи. Тем не менее Парижский договор 1856 года отказывал России в праве защищать черноморское побережье и устья рек с помощью флота и крепостных укреплений, сделав ее таким образом очень уязвимой для возможных нападений Королевского флота. Россия ответила продвижением в Среднюю Азию, отчасти чтобы восстановить свои пошатнувшийся международный престиж, отчасти, чтобы угрожать границам британской Индии. В реальности (по крайней мере до 1880-х годов) Королевский флот представлял несравненно большую угрозу российским портам на Черном море, чем русская армия - Индии, но чрезмерная чувствительность британцев из-за уязвимости британского положения в Индии сделала предполагаемую угрозу вторжения со стороны Средней Азии козырной картой в российской колоде.

Витте Сергей Юльевич (1849-1915) - граф, выдающийся российский государственный деятель, почетный член Петербургской академии наук (1893). Министр путей сообщения в 1892 году, министр финансов с 1892 года, председатель Комитета министров с 1903 года, председатель Совета министров в 1905-1906 годах. Инициатор введения винной монополии (1894), проведения денежной реформы (1897), строительства Транссибирской железной дороги. Подписал Портсмутский мир (1905), завершивший русско-японскую войну. Автор Манифеста 17 октября 1905 года. Разработал основные положения столыпинской аграрной реформы.

Кавказ всегда оказывался пограничной зоной между различными империями. Он был в достаточной степени удален от имперских центров и в достаточной степени труднодоступен для постоянного контроля. С другой стороны, соседние империи никак не могли игнорировать ни в стратегическом, ни в коммерческом плане те дороги, которые проходили по этому региону* В 1800 году основными соперничающими империями здесь были русские на севере, персы на юго-востоке и османы на юго-западе. Дело осложнялось тем, что все три империи имели на Кавказе своих единоверцев. Тюркские шиитские мусульманские народы Восточного Закавказья (которые в двадцатом веке стали называть себя азербайджанцами) соседствовали с шиитской Персией - своим естественным союзником и защитником в ту эпоху, когда религия как средоточие лояльности и идентичности была гораздо важнее языка или национальности. Христиане - грузины и армяне -были, напротив, отрезаны от православной России северокавказскими горными народами, преимущественно суннитами, представлявшими, с российской точки зрения, опасных врагов в тылу российско-османской линии фронта. В военное время единоверцы часто становились пятой колонной в тылу врага, что обрекало их на обвинения в предательстве и массовые избиения. Ужасные результаты этой кавказской традиции, включающие геноцид армян, были описаны в четвертой главе.

Имам Шамиль (1797-1871) - выдающийся полководец, религиозный и государственный деятель. Руководитель многолетней борьбы кавказских народов против российской оккупации.

Россияне, впрочем, тоже приложили руку к этой кавказской традиции массовых депортаций, этнических чисток и убийств. Когда Северный Кавказ был окончательно покорен в 1860-х годах, большей части населения его западных районов «предложили» эмигрировать в Османскую империю, что оказалось отнюдь не безболезненным и не бескровным процессом. Тогда как жителям восточных районов - чеченцам и дагестанцам - оказывавшим России не менее яростное сопротивление, было разрешено остаться на родине. Причиной было то, что западный регион, граничивший с Черным морем, на котором России не позволялось иметь флот, был особо уязвим для османского или британского нападения. После Крымской войны дела в Санкт-Петербурге понимались так; Россия была опасно слаба, а пальмерстоновская Британия наступает по всему миру. Сам Пальмерстон утверждал, что «эти полуцивилизованные правительства Китая, Португалии, испанской Америки требуют хорошей встряски каждые восемь - десять лет, чтобы функционировать нормально», и ни один человек, знакомый с его отношением к России, не мог сомневаться, что она, по его мнению, также принадлежала к этой категории государств. Россияне, таким образом, не были готовы оставить на этом своем черноморском побережье суннитское население, которое, как они совершенно справедливо полагали, будет потенциальным союзником османов в любой будущей войне. Британский историк «Большой игры» (то есть русско-английского соперничества в Азии в девятнадцатом веке) утверждает, что «насильственная высылка шестисот тысяч черкесов с черноморского побережья лишила турок и британцев их самых ценных потенциальных союзников внутри Российской империи».

Очередь чеченцев (и многих других горных народов) пришла позже, при Сталине, который обвинил их в сотрудничестве с Гитлером и вообще боялся присутствия любого подозрительного национального меньшинства поблизости от своих границ. Всем своим менталитетом и особенно озабоченностью геополитикой (не говоря уже о его жестокости) Сталин во многом напоминал императора. Молотов рассказывал, как Сталин, склоняясь над картой мира, сравнивал геополитическое положение Советского Союза и его царского предшественника. Хрущев утверждает, что Сталин депортировал бы и весь украинский народ, если бы численность населения, которое потребовалось бы переместить, не устрашила даже его. Но он, без сомнения, депортировал многие меньшие народы, принеся им ужасные страдания, лишения и массовую гибель. Историки часто проводят параллели между Сталиным, Петром Великим и Иваном Грозным, соотнося порой степень его схожести с великими деспотами прошлого - как русскими, так и не только русскими. Но его склонность к геополитике, массовой резне и этническим чисткам является чисто кавказской чертой.

Российская экспансия в европейские западные и северо-западные пограничные земли в какой-то мере обуславливалась страхом за безопасность политического и экономического центра империи. Особенно это касается аннексии Финляндии в 1808-1809 годах. Граница Финляндии, в то время шведской провинции, проходила в опасной близости от Санкт-Петербурга. Бесконечное количество раз шведские войска в восемнадцатом веке угрожали имперской столице, когда Россия находилась в состоянии войны с другими державами. Поэтому имело прямой смысл аннексировать Финляндию и таким образом отодвинуть границу от Санкт-Петербурга. В то время большая часть финнов не противилась аннексии поскольку стать тихой имперской провинцией было для них гораздо предпочтительнее, чем оставаться театром непрекращающихся военных действии, в который шведские монархи, пытающиеся взять реванш за поражение под Полтавой, превращали Финляндию, К тому же Россия в девятнадцатом веке предоставила Финляндии беспрецедентную степень автономии, крайне редко вмешиваясь в ее внутренние дела. Россия могла себе это позволить, поскольку ее интересы в Финляндии были чисто стратегическими.

Молотов (Скрябин) Вячеслав Михайлович (1890-1986) - советский политический деятель, член президиума ЦК КПСС в 1926-1957 годах. Входил в ближайшее политическое окружение И,В. Сталина; один из наиболее активных организаторов массовых репрессий 1930-х - начала 1950-х годов.

Империи, пытающиеся заселить захваченные территории собственными фермерами или эксплуатировать местное крестьянство через посредство импортируемой аристократии, имеют мало альтернатив применению прямых и зачастую жестоких методов правления. Манипулирование колониальной торговлей в интересах имперского государства часто может осуществляться с меньшей жестокостью, хотя, если вмешательство вызывает слишком серьезные изменения и наносит существенный ущерб местным интересам, последующее политическое неудовольствие может с большой степенью вероятности привести к применению имперской силы. Что же касается территорий, удерживаемых из чисто стратегических соображений, то, если не считать расквартирования достаточно сильных военных гарнизонов, вмешательство империи в их внутренние дела может быть минимальным - до тех пор, пока само присутствие имперских гарнизонов не становится непереносимым оскорблением для местных националистов,

И похоже, что большую часть девятнадцатого века русские цари понимали эти финские реалии, Николай I, которого как-то уговаривали отнять у финнов часть автономии, сказал: «Оставьте финнов в покое. Это единственная провинция в моем огромном царстве, которая за все время моего правления ни разу не доставила мне беспокойства или неудовольствия». Однако к концу девятнадцатого века Петербург основательно подзабыл, для чего, собственно, ему нужна была Финляндия, Попытки более жесткого контроля над финнами, набора в армию их сыновей и навязывание им русских законов и языка вызвали очень резкую реакцию. Тогда в первый раз Финляндия стала зоной потенциального мятежа и источником угрозы, тем более опасной, что исходила из региона, соседствующего с имперской столицей. После 1945 года Советский Союз строил свои отношения с Финляндией более деликатно. Приобретение финской Карелии во время Второй мировой войны уменьшило уязвимость Ленинграда (Санкт-Петербурга). Остальной части Финляндии была предоставлена формальная независимость и почти полная внутренняя свобода при условии, что она ни в коем случае не позволит себе ущемлять советские интересы и проявит особую лояльность в вопросах внешней политики.

Приобретение балтийских провинций и Польши также имело стратегический смысл, гарантируя, в частности, что противнику придется пересекать обширную и враждебную пограничную территорию, перед тем как достичь экономического и политического центра России. Для экспансии на запад были и важные экономические причины. Аннексия Эстляндии и Ливонии в 1721 году сделала удобной прямую торговлю с остальной Северной Европой и сильно повлияла на развитие российской торговли в восемнадцатом веке. Немаловажным было и то, что западная экспансия дала России миллионы новых и, по российским понятиям, богатых подданных. Когда в 1762 году на трон взошла Екатерина II, население России было меньше населения Франции и составляло около 20 миллионов человек. Три раздела Польши между 1772 и 1795 годами увеличили российское население на 7,5 миллиона человек, чей налоговый и военный вклад в последующую борьбу с Наполеоном был очень велик. «Человеческий капитал», приобретенный Петром I в результате аннексии балтийских провинций, был малочисленнее, но прибалтийское немецкое дворянство и профессиональный средний класс впоследствии оказались на ведущих ролях в правительстве и администрации при дворе и в армии - особенно до 1850 года. Каждый восьмой из высших царских чиновников между 1700 и 1917 годами был выходцем из этих двух очень немногочисленных групп.

Имелись фундаментальные различия между Российской империей на пограничных с Европой территориях и на азиатском «южном поясе» -другими словами, на Кавказе, в казахских степях и в Средней Азии. Российское правление в Азии во многом было схоже с методами управления европейских заморских империй и составляло важный элемент европейской экспансии на восток, осуществляемой, как правило, за счет нехристианских и часто кочевых народов. Экспансия России базировалась на применении европейских экономических и политических технологий - иначе говоря, армий, индустрии, железных дорог и правительственных институтов, организованных по современным европейским принципам.

Имперский менталитет и приоритеты

ОЧЕВИДНО, ЧТО ДО ЭПОХИ ПЕТРА I (ВЕЛИКОГО) представления российской элиты о степях, Азии и неевропейском мире значительно отличались от западноевропейских. Почти до самого конца пятнадцатого века россияне были подданными нехристианской степной империи. И даже после распада этой империи они далеко не всегда превосходили в военном отношение как правило, враждебные мусульманские и кочевые народы, окружавшие российские южную и юго-восточную границы. Многовековое пребывание в составе в татарской степной империи породило также определенное сочувствие и уважение к методам и ценностям ее дипломатии, способам войны и управления. Многие мусульманские и кочевые князья и знать поступали на русскую службу даже без предварительного обращения в христианство. Когда в 1598 году прекратила свое существование московская династия и наступили годы хаоса и безвластия, обращенный татарский князь, потомок Чингисхана, стал реальным претендентом на русский трон. Даже на рубеже семнадцатого века для московской элиты, как и для многих других бывших подданных татар, происхождение по прямой линии от Чингисхана имело огромное значение. Императорская кровь в сочетании с православием придавала претенденту значительную легитимность в глазах россиян.

По всей видимости речь идет о Борисе Годунове (1552-1605), чей род происходил от татарского мурзы Чета, принявшего в XIV веке крещение и поселившегося на Руси.

Менталитет российской элиты изменился во время правления Петра I. Ориентация на Запад принесла российской аристократии западное отношение к кочевникам и азиатам. Русские в целом усвоили европейский взгляд на историю и прогресс. Неевропейцы перестали считаться просто язычниками и не заслуживающими доверия грабителями: теперь к ним относились просто как к отсталым народам и, следовательно, потенциальным объектам для цивилизующей миссии. Очень важным фактором, сильно упрощающим такой подход^ стало усиление России при Петре I, которое только продолжалось при его преемниках. Ощущение превосходства в силе и предвкушение легкой победы над неевропейцами были ключевыми составными элементами европейского имперского высокомерия, и со временем элита царской России стала разделять эти чувства. Подобное отношение к перспективам Российской империи в Азии, преобладающее среди российской элиты восемнадцатого и девятнадцатого веков, хорошо знакомо каждому ученому, занимающемуся европейским империализмом, так же как и стереотипы поведения, в которых оно выражалось.

Сразу же после начала российской экспансии в Закавказье царский главнокомандующий генерал Цицианов задал тон российской политики в азиатской империи почти на весь период ее существования. Сам Цицианов, потомок грузинских князей, оправдывал политику экспансии (которая впоследствии должна была принести ему личную славу) открытыми обвинениями непокорных местных царьков и поддерживающих их «персидских мерзавцев» в «азиатской измене», Несколькими годами позже генерал Ермолов, наместник Кавказа при Александре I, оправдывал широкомасштабный террор против коренных горных жителей в следующих выражениях: «Снисхождение в глазах азиата - знак слабости, и я прямо из человеколюбия бываю строг неумолимо. Одна казнь сохранит сотни русских от гибели и тысячи мусульман от измены». Через шестьдесят лет другой знаменитый военный герой, генерал Скобелев10, принес имперский мир военным племенам туркменов и завершил захват Средней Азии уничтожением целой армии, которая обороняла против него Геок-Тепе. Позже вице-король Индии лорд Керзон, знакомый с методами колониального правления не понаслышке, утверждал, что «ужасное впечатление от этого массового убийства при Геок-Тепе переживет поколения». В 1890-х годах экспансионистские устремления России обратились на Дальний Восток, что привело ее к конфликтам с Японией и Китаем. Пытаясь оправдать в 1897 году сначала организацию европейской коалиции, направленной на изгнание Японии из Порт-Артура, а потом и российский захват этого порта у Китая, министр иностранных дел граф М.Н. Муравьев утверждал, что, «как учит история, восточные народы больше всего уважают силу и мощь». Впрочем, в этом конкретном случае восточный народ, а именно японский, смог обратить это утверждение в свою пользу, нанеся российскому империализму сокрушительный удар в 1904-1905 годах и повторив потом свой успех в войне против Британской империи в 1941-1942 годах.

Цицианов Павел Дмитриевич (1754 1806) -князь, военачальник, генерал от инфантерии (1804). С 1802 года главнокомандующий в Грузии, в ходе русско-персидской войны 1804-1813 годов присоединил к России Гянджинское, Карабахское, Шекинское и Ширванское ханства» Шура гельский султанат. Убит во время переговоров с бакинским ханом. Ермолов Алексей Петрович (1777-1861) - русский военный и государственный деятель. Начал службу в армии под началом А.Б. Суворова. Отличился в Бородинской битве. С 1817 года главнокомандующий на Кавказе. Им была создана линия крепостей от Грозного до Екатеринодара (ныне Краснодар). Ермолов много сделал для Кавказа, содействуя развитию торговли, промышленности, просвещения. Опираясь на военные и административные методы, он умиротворил многие кавказские племена, присоединил Абхазию, ханства Ширванское к Карабахское.

Скобелев Михаил Дмитриевич (1843-1882) - военачальник, генерал от инфантерии {1881}. Участвовал в Хивинском походе 1873 года, подавлении Кокандского восстания 1873-1876 годов и в Ахалтекинской экспедиции 1880-1881 годов. В русско-турецкую войну 1877-1878 годов успешно командовал отрядом под Пленной, затем дивизией в сражении при Шипке.

Керзон Джордж Натаниел (1859-1925) -лорд, государственный деятель Великобритании, дишюмат, Консерватор. В 1899-1905 годах -вице-король Индии; жестоко подавлял национально-освободительное движение. В 1919-1924 годах - министр иностранных дел. Один из организаторов интервенции против Советской России.

Муравьев Михаил Николаевич {1845-1900) - министр иностранных дел в 1897-1900 годах. Начал дипломатическую службу в 1864 году в канцелярии министерства иностранных дел. С 1867 года считал, что центр тяжести внешней политики России следует перенести на Дальний Восток- Предлагал активно развивать русскую экспансию в Корею. При нем русские военные корабли и войска вошли в Порт-Артур и Дальний. Было заключено соглашение с Китаем о постройке КВЖД

В этом случае, как, к сожалению, и во многих других, сверить и точно воспроизвести цитату на русском языке не представляется возможным, поскольку автор не дает прямой ссылки на русский первоисточник.

Многие царские государственные деятели в традиционном и предсказуемом европейском стиле размышляли о цивилизующей роли своей страны в Азии. Природные ресурсы, растрачиваемые местными жителями, должны грамотно эксплуатироваться, ленивые азиаты должны быть приобщены к индустриализации. Путешествуя по Крыму в 1816 году, через сорок лет после того, как он был аннексирован его бабкой Екатериной II, будущий царь Николай I объяснял бедность провинции ленью и отсталостью коренного татарского населения. «Если бы Крым не находился в татарских руках, он был бы совершенно иным, поскольку там, где живут помещики, русские и малорусские поселенцы, все по-другому. Там есть зерно, обширные сады. Другими словами, они могут использовать богатства этой благословенной земли», Веком позже граф Константин фон дер Пален15, возглавлявший крупную инспекцию в Центральной Азии, описывал достижения России в регионе в выражениях, очень похожих на терминологию европейского империализма: «Русское завоевание Туркестана принесло огромное облегчение для большей части простых людей. Рабство было уничтожено, со смертной казнью и телесными наказаниями покончено, и все это - при поразительном уменьшении налогового бремени, не имеющем аналогов нигде на Востоке, включая британские владения». Отношение Палена к христианству и исламу также было весьма характерным] для российского и европейского имперского взгляда: «Христианский образ жизни основан на свободном развитии человека и его критических способностей». А ислам по самой своей природе был источником обскурантизма и праздности. Одним признаком мусульманского варварства было то, что «последователи Магомета верят, что женщины, подобно животным, не имеют души, и относятся к ним соответственно».

Пален Константин Иванович фон дер (1830-1912) - граф, российский государственный деятель. С 1868 по 1878 год занимал пост министра юстиции. С 1878 года - член Государственного совета.

Хотя Пален никогда не сомневался в справедливости и благотворности русской цивилизующей миссии, он, тем не менее, восхищался многими из кочевых народов, покоренных Россией, называя их «наивными и рыцарственными детьми пустыни». Поколения англичан и французов в похожих выражениях писали о кочевниках-арабах. Колониальная кампания предлагала офицеру, особенно молодому приключения и свободу, возможность проявить жестокость и храбрость в ином, экзотическом и порой полном эротики мире. Поэт Лермонтов сочувствовал диким, свободным, бесстрашным кавказским горцам, с которыми он сражался. Ищущие приключений молодые британские офицеры точно так же сочувствовали врагам патанам 17 на северо-западной границе Индии, Подобно Лермонтову, они презирали условности светского общества или серую будничность буржуазного образа жизни в своей собственной стране. Такое отношение могло иметь (а могло и не иметь) более широкое культурное и политическое значение. Восхищение туземцами могло легко уживаться с сомнениями по поводу справедливости современного буржуазного и индустриального общества или даже демократии. Офицер-аристократ имел все причины испытывать больше симпатии к своему врагу на поле брани, чем к чиновникам из набирающего силу бюрократического аппарата Николая I или к западноевропейским бизнесменам, ниспровергавшим аристократические ценности и подрывавшим влияние аристократии в России и в Европе соответственно.

Патаны - употреблявшееся раньше название пуштунов.

Учитывая растущую силу национализма в Европе девятнадцатого века, не вызывает удивления тот факт, что каждая европейская имперская держава полагала свою разновидность империи наилучшей. Британцы, к примеру гордились римскими стандартами справедливости, протестантской самодисциплины и неподкупности, а также соблюдением присущего каждому спортсмену и джентльмену правила «честной игры». Со своей стороны, граф Пален видел немало превосходных качеств и в российской разновидности империализма. Однако он, как балтийский немец, аристократ и протестант, был не очень склонен петь слишком громкие дифирамбы русским национальным качествам и особенностям. Коренные русские могли меньше сдерживать себя. Но, как правило, российские притязания на право называться лучшими империалистами не шли дальше утверждений о том, что в обращении с коренным населением русские не так безразличны, не так высокомерны, не так корыстолюбивы и не так настойчиво проповедуют Евангелие, как остальные европейские империалисты. И некоторые европейцы полностью или частично соглашались с этим мнением - Однако иногда российские притязания на природную внутреннюю связь с Азией были глубже и имели большее значение. Русские болезненно относились к тому, что Европа смотрела на них свысока и считала лишь «полуцивилизованным» народом. Лорд Керзон, например, утверждал, что завоевание Россией Средней Азии было «завоеванием одних восточных народов другими». Большинство образованных русских людей горячо возмущалось такими заявлениями, но иногда они заставляли русских задуматься и по-новому взглянуть на свое место в европейской имперской цивилизующей миссии.

Наиболее радикальной реакцией россиян на пренебрежительное отношение европейцев была гордость своими полуазиатскими корнями и татарской наследственностью, а также осознание «отдельности» от европейской цивилизации. Это было сутью так называемого евразийства18, оказывавшего известное влияние на русскую интеллигенцию до 1914 года и на белую эмиграцию после 1917 года. В девятнадцатом веке в русском образе мышления всегда присутствовал националистический перекос, подчеркивавший русскую уникальность, но главным источником этой уникальности всегда предполагались православие и славянство. Подчеркивание родства с татарами, степными традициями и даже с индуистским и конфуцианским Востоком было делом новым. До некоторой степени в этом нашел свое отражение весьма распространенный в конце века декадентский интерес по отношению ко всему иррациональному, экзотическому и примитивному. Но если принять в расчет русские интеллектуальные традиции, географическое положение России и ее противоречивые взаимоотношения с Европой, то русские вполне могли провозгласить эти экзотические незападные культуры и ценности частью своей идентичности. До 1914 года русское евразийство могло быть очень консервативно по своим взглядам, ограничиваясь общей для России и Азии верностью автократической монархии, иррациональной и религиозной космологией, антилиберальными коллективистскими ценностями. Однако в условиях 1917 года и прихода к власти большевиков евразийские идеи также могли пропитаться верой в революционную энергию новой России и ее способность уничтожить прогнившую буржуазную цивилизацию Европы.

Евразийство - идейно-политическое и философское течение в российской эмиграции 1920-1930-х годов. Начало евразийству положил выход сборника статей Н.С Трубецкого, ПН. Савицкого, Г.В. Флоровско-го и П.П. Сувчинского «Исход к Востоку» (София, 1921). Следуя идеям поздних славянофилов (Н,Я. Данилевский, RH. Страхов, К.Н. Леонтьев), евразийцы противопоставляли исторические судьбы, задачи и интересы России и Запада, трактовали Россию как '«Евразию» - особый срединный материк между Азией и Европой и особый тип культуры.

Перспективы евразийского учения могли быть впечатляющими, и многие его сторонники могли испытывать глубокое и неподдельное уважение перед неевропейскими культурами. Но в свете современного русского увлечения евразийством два обстоятельства заслуживают особого внимания. Во-первых, до 1914 года евразийство было узким направлением мысли в русском образованном обществе, большая часть которого была однозначно ориентирована на западную культуру и политику. Во-вторых, само евразийство во многом было побочным продуктом трудных отношений России с Европой и ее (России) чувством неполноценности и отверженности. Это наглядно проявилось во времена белой эмиграции, многие представители которой были чувствительно задеты их неприятием в 1917 году европейской элитой, не говоря уже об унизительной эмигрантской жизни, когда культурный компас сбит, а наследственное положение в обществе утрачено. За евразийским энтузиазмом всегда проглядывало знаменитое высказывание Достоевского, восхваляющее русский империализм в Азии: «В Европе мы были приживальщики и рабы, а в Азию явимся господами».

Достоевский Ф.М. Дневник писателя», январь 1881 года.

Достоевский смотрел в корень глубоких различий между российским империализмом в Азии и Европе. В Азии большая часть российской элиты испытывала в основном чувство превосходства и уверенности в себе. На западных землях, граничащих с Европой, она часто испытывала как раз противоположные чувства. Сознание своей военной мощи и политического господства соседствовало с чувством уязвимости и культурной неполноценности. Это особенно сильно проявлялось в последние десятилетия царского режима. С восемнадцатого века на протяжении поколений в российской элите с подачи Петра прижилось сознание культурной отсталости и необходимости учиться у Европы, К примеру, россияне охотно соглашались с тем, что местное управление балтийских провинций являлось более современным и эффективным, чем российское, и вполне могло быть взято в качестве образца для будущих российских реформ. Что в определенной степени и имело место во время губернской реформы 1775 года и учреждения в 1785 году дворянских корпоративных институтов в великорусских провинциях. В космополитском и аристократическом восемнадцатом веке признать свое культурное отставание было проще, чем в более националистическом девятнадцатом. И, как бы то ни было, именно восемнадцатый век принес царской России триумфальные военные и дипломатические успехию Чувство безопасности и уверенности в себе смягчало боль от сознания своего культурного отставания. В конце концов, первые Романовы тоже соглашались со своим культурным отставанием от Греции и многое заимствовали у эллинизма: их непомерная гордость и самоуверенность, являвшиеся следствием военных и политических успехов, легко позволяли делать это.

Согласно проекту губернской реформы 1775 года, составленному лично Екатериной II, страна была разбита на территории с населением в З00 тысяч человек, причем никакие национальные, исторические или экономические особенности во внимание не принимались. Исполнительную власть в губернии возглавлял губернатор или генерал-губернатор, при котором создавалось губернское правление. Губернии членились на уезды с населением в 20-30 тысяч человек. Власть в уезде возглавлял городничий. Для управления городами учреждался губернский магистрат, а в самих городах - городовые магистраты. Губернская реформа 1775 года стала важным этапом по окончательному превращению России в унитарное государство путем введения единообразной системы управления на всей территории империи.

Российское государство девятнадцатого века было гораздо менее успешным и сильнее чувствовало свою уязвимость. Польские восстания 1830-1831 и 1863-1864 годов заставили русских смотреть на поляков как на опасных и застарелых врагов. Поражение в Крымской войне породило сознание слабости относительно враждебно настроенных великих держав. Завораживающие прусские победы в 1866-1871 годах, завершившиеся объединением Германии, укрепили это сознание. Аристократия и средний класс в большей части российских пограничных западных провинций были поляками или немцами - к 1900 году они рассматривались в Санкт-Петербурге как потенциально или фактически нелояльные. По соображениям как безопасности, так и русского национализма, были предприняты попытки укрепить в регионе позиции составлявшего большинство православного крестьянства, которое по современной терминологии является украинским или белорусским и которое в Санкт-Петербурге считалось русским. Это предположительно лояльное православное русское крестьянство рассматривалось как надежная основа царского режима и гарантия того, что западные пограничные земли останутся навсегда российскими*

Болезненная и скорее всего преувеличенная озабоченность Санкт-Петербурга слабостью России в этом регионе стала причиной некоторых ответвлений в местной внутренней политике, направленных на укрепление русского землевладения, увеличение благосостояния крестьян, повышение роли русского языка и православия, В центре России правительственная политика по отношению к крестьянству во многом строилась на убеждении в том, что авторитарный режим необходим для защиты наивного и беззащитного народа от давления и искушений современной капиталистической экономики, а также от коварной элиты, которая в ней заправляла, - причем дворяне-землевладельцы, напротив того, рассматривались как проводники благодетельной авторитарной власти. Например, крестьянские хозяйства, создающие основы благосостояния сельского населения и являющиеся источником его существования, не могли быть проданы или заложены. В западных пограничных областях те же автократические идеологии и инстинкты привели к выработке политики, направленной на защиту простого «русского» крестьянина от лучше образованного, предприимчивого и коварного поляка, немца и еврея. К 1914 году отношение к евреям, в особенности среди некоторых членов правящей элиты, стало патологическим. «Еврейская угроза» стала громоотводом для трений, вызванных быстрой экономической модернизацией, внутренней политической нестабильностью и внешней военной уязвимостью.

В этом отношении российское чувство культурной неполноценности и слабости в западных пограничных областях радикально отличалось от культурного высокомерия западноевропейского морского империализма. Защищая ряд специальных привилегий и мер, направленных на защиту «русского» населения западных пограничных областей, бывший военный министр генерал Алексей Куропаткин заявлял, что «идеи равенства и свободы опасны для государств, слабейших в культурном отношении, и благоприятны для сильнейших». Это язык и образ мысли не уверенного в себе империализма, а постколониальных националистических правительств Юго-Восточной Азии и Африки, пытающихся компенсировать китайское и индийское экономическое и культурное доминирование.

Куропаткин Алексей Николаевич (1848-1925) - военачальник, генерал от инфантерии (1901). В 1898-1904 годах военный министр. В русско-японскую войну 1904-1905 годов командовал войсками в Маньчжурии, потерпел поражение под Ляояном и Мукденом. В Первую мировую войну командовал армией, в 1916 году - Северным фронтом. В 1916-1917 годах - туркестанский генерал-губернатор, руководил подавлением Среднеазиатского восстания (1916).

За этими разными подходами российского империализма к политике в Европе и в Азии стоит одно чрезвычайно важное обстоятельство. С точки зрения элиты и правительства, имперские позиции России в Европе всегда представлялись приоритетными. Отчасти это был вопрос культуры, поскольку сама элита чувствовала себя европейской элитой. Как говорил в 1912 году Сергей Сазонов, министр иностранных дел, выступая на заседании Государственной думы, «нельзя забывать, что Россия - это европейская держава, что государство было образовано не на берегах Черного Иртыша, а на берегах Днепра и Москвы-реки». Очень немногие члены российского парламента, слышавшие, как он сделал это заявление, могли быть не согласны с таким утверждением министра и с его пониманием российской культурной и исторической сущности.

Сазонов Сергей Дмитриевич (1860-1927) - русский государственный деятель, дипломат, С сентября 1910 по июль 1916 года - министр иностранных дел. В 1918-1920 годах - член белогвардейских правительств Колчака и Деникина, их представитель на Парижской мирной конференции, где добивался расширения интервенции против Советской России,

Но гораздо существеннее оказывались более насущные факторы. Западные пограничные области прикрывали политический и экономический центр российской державы от самых опасных угроз, а они могли исходить только от Европы. В дополнение западные пограничные области были намного богаче и превосходили по плотности населения русскую Азию, а также обычно вносили гораздо больший вклад в государственную казну и военную мощь. Прежде всего это касается Украины восемнадцатого и девятнадцатого века. К 1900 году она стала ведущим сельскохозяйственным регионом империи и главным источником огромного экспорта зерновых, ставшего основой баланса внешней торговли и, следовательно, обеспечившего способность России получать иностранные займы, необходимые для модернизации. В течение пятидесяти лет до 1914 года Восточная Украина к тому же стала центром добывающей и металлургической индустрии. Если бы Российская империя потеряла Украину (что едва не произошло в 1917-1918 годах), она почти наверняка потеряла бы свой статус империи и великой державы. В последующие десятилетия развитие сибирской тяжелой индустрии и ее основанной на добыче нефти и газа экономики в каком-то смысле сделало Советский Союз не настолько экономически зависимым от Украины, как это было во времена царской России. Однако в политическом и демографическом отношении ее важность осталась прежней. В 1980-х годах, лишившись большого украинского населения, русские остались бы практически один на один с быстро растущими «мусульманскими» народами южных областей, чуждыми в культурном смысле и отсталыми - в экономическом. Существование такой империи быстро доказало бы свою нежизнеспособность и было бы не в русских интересах. Фактически, через несколько дней после решения Украины о провозглашении независимости осенью 1991 года последовал распад Союза.

Первые 150 лет Российской империи в Сибири больше напоминали французскую империю в Канаде, чем российский империализм в тех регионах, которые были описаны до сих пор. С той лишь разницей, что обращение русских с туземным населением было гораздо хуже, а православная церковь была заинтересована в их обращении гораздо меньше, чем французские католические миссионеры. Это была империя бродячих охотников, чьим raison d'etre была добыча меха. Охотники тонким слоем распространились по воистину гигантской территории. Коренное население было ненамного больше - в конце шестнадцатого века оно составляло, возможно, только 200 000 человек во всей Сибири. При помощи террора и взятия заложников русские колонисты вынудили неразвитые местные племена платить российскому государству и им лично огромную дань в мехах. К концу семнадцатого века в Москву в качестве дани ежегодно поступало примерно 100 000 шкурок, что составляло в то время до одной десятой государственных доходов, Хотя русские всегда относились к туземному населению с отталкивающей жестокостью (торговля местными женщинами, к примеру, занимала по доходности второе место после мехов) -в принципе они хотели бы сохранить аборигенов для их последующей эксплуатации. Сбор дани и ее складирование подразумевали строительство крепостей и содержание хотя бы небольших гарнизонов. Для обеспечения этих гарнизонов и торговцев продовольствием требовалось хоть сколько-нибудь развитое сельское хозяйство. К 1700 году русские почти истребили сибирского пушного зверя, и приток «мягкого золота» из колонии был на грани резкого снижения. Однако Сибири было суждено развиваться в других направлениях, оказавшихся весьма выгодными для российской экономики. К 1913 году Западная Сибирь стала наиболее процветающей областью русского сельского хозяйства. Из общего населения империи, составлявшего почти 164 миллиона человек, в Сибири проживало в то время только 10,3 миллиона, но они покупали четверть всей сельскохозяйственной техники, продававшейся в стране. Западносибирские крестьяне осуществляли 16 процентов мирового экспорта масла и перед войной 1914 года были в процессе завоевания британского рынка.

Сибирь дает также примеры тактик российской имперской экспансии, которые не имеют аналогов с западноевропейскими колониальными империями, навскидку их можно довольно приблизительно сравнить с методами развития китайской тяжелой индустрии в пограничных областях Маньчжурии, хотя при этом надо не забывать, что в Маньчжурии эффективный толчок индустриализации был дан еще при японском колониальном правлении в 1930-х годах. Заселяя и колонизируя обширные регионы, русские (иногда украинцы) превращали их порой в главные центры индустрии, архиважные для русской и имперской экономики. Первым в этом ряду стоит металлургическая индустрия Урала, возникшая в начале восемнадцатого века на землях, захваченных, среди прочих, у башкир, К последней четверти восемнадцатого века металлургическая промышленность Урала была уже крупнейшей в Европе, а Россия стала крупнейшим на континенте производителем железа. Веком позже Донбасс в Восточной Украине также стал огромным добывающим и металлургическим центром, будучи создан в регионе, который практически пустовал еще в 1750-х годах. Еще через сто лет западносибирская нефтяная и газовая индустрия стали при Брежневе лидирующими отраслями советской экономики и основными источниками поступления валюты. Их развитие стало катастрофой для ряда сибирских коренных народностей, таких как ханты-манси, которым до того времени была предоставлена определенная свобода придерживаться своих традиционных культурных обычаев и обособленно жить на необъятных территориях, не представлявших уже интереса для европейцев, с тех пор как там был истреблен пушной зверь.

Часто дебатируется вопрос, приносят ли экспансия и империя выгоду государству и его народу. Но когда речь идет о русском народе, ценностно-стоимостный анализ плюсов и минусов империи становится вдвойне затруднительным, и в той или иной форме он займет много места в этой книге. Однако уже сейчас должно быть совершенно ясно, что Российское государство, безусловно, стало гораздо богаче и сильнее в результате если не всех, то большинства своих территориальных приобретений. Без этих завоеваний оно не стало бы великой державой. Даже сегодня, в постимперскую эпоху, Сибирь - драгоценный камень в имперской короне России - дает России возможность, потеряв статус империи, оставаться при этом великой державой, что по географическим причинам невозможно для морских держав - Британии, Франции, Испании и Нидерландов, Потеря заморских владений обрекла эти бывшие имперские державы на положение государств второго сорта или даже хуже. Сохраняя Сибирь в составе метрополии, Россия имеет шанс, хотя и не стопроцентный, избежать этой участи.

Периферийная сухопутная империя

ЭТО ПРИВОДИТ НАС К САМОМУ ФУНДАМЕНТАЛЬНОМУ отличию Российской империи от большинства современных европейских империй. Первая, если не считать малозначащей провинции Аляски, расширялась исключительно за счет приобретений на материке, вторые завоевывали заморские колонии. Некоторые различия между сухопутными и морскими империями не являются постоянными, а зависят от развития технологии. Настоящая океанская империя стала мыслимой только с развитием кораблестроения и навигационных технологий в Европе пятнадцатого века. Пар и телеграф в девятнадцатом веке изменили стратегию морских империй, хотя и не в такой фундаментальной степени, как железные дороги революционизировали вековые методы интеграции и эксплуатации ресурсов протяженных сухопутных империй. Холфорд Маккиндер сумел понять, как это изменило расстановку сил между сухопутной и морской империями, и его взгляды во многом легли в основу современной геополитики, В наше время ракетная техника и самолеты изменили это соотношение сил еще раз. Современные средства коммуникации также помогли иммигрантам сохранить связь с родиной и не интегрироваться окончательно в те общества, в которых им приходится проводить большую часть жизни.

Однако некоторые различия между сухопутной и морской империями на протяжении почти всей современной истории оставались более или менее неизменными. Основным свойством морской державы является ее мобильность. Горы, болота или реки не задерживают свободное передвижение по морю, хотя флоты и десантирующиеся войска в той или иной степени нуждаются в базах. При некоторых обстоятельствах победа на одном океане может очень быстро принести доминирование в других океанах или даже во всем мировом морском пространстве. Поскольку большая часть мировой торговли в настоящее время осуществляется морем, преимущества монополизации этого огромного источника богатства или, по крайней мере, регулирования его потоков с пользой для себя очевидны. Но мобильность делает морские империи уязвимыми. Британцы потеряли свои североамериканские колонии в значительной степени из-за того, что их морские коммуникации были слишком протяженны и уязвимы для французского нападения. К двадцатому веку безопасность британской морской империи требовала превосходства над германским, японским и итальянским флотами в трех огромных морях в обоих полушариях. Оборона и сохранение целостности Российской империи, счастливо одаренной безопасными внутренними наземными коммуникациями, было гораздо более простой задачей.

Медицинские истории сухопутной и морской империй также различаются. Было изведено немало чернил и сломано много копий по поводу относительной стоимости российского и западноевропейского империализма для своих подданных. И если считать смерть самой высокой платой, то дороже всего местному населению обошлись болезни, унесшие значительно больше жизней, чем массовые убийства или непосильный физический труд, В Америках, Австралии и Азии болезни, против которых у местного населения не было иммунитета, вызывали последствия, близкие к геноциду, А если прав Уильям Макнил, что нашествием чумы в Европу она обязана объединению большей части Евразии под монголами, то невольными жертвами имперской экспансии можно считать и самих европейцев. Русская экспансия не сопровождалась такими ужасными медицинскими последствиями, особенно для кочевников степного региона, хотя оспа в целом была неизвестна в большей части Сибири до появления русских. Русские распространялись внутри одной экологической системы, где население (за исключением некоторых северных сибирских народностей) уже имело иммунитет против тех болезней, которые русские несли с собой.

Макнил Уильям X. - современный американский историк, профессор Чикагского университета.

Англичане, голландцы, испанцы, французы и португальцы расширяли свои владения за морями в совершенно новом для себя мире. Лицом к лицу сталкивались люди совершенно разных культур и цвета кожи, которые до этой встречи даже не подозревали о существовании друг друга. Результаты - как хорошие, так и плохие - были поразительными. Беспрецедентная интеграция Америк в мировую экономику, в которой преобладали европейцы, имела огромные долгосрочные последствия. Воздействие Нового Света на европейскую мысль и воображение также было фундаментальным, сыграв роль в опровержении средневекового понимания космоса и роли человека внутри него. Российская экспансия не имела таких значительных последствий. Русские распространялись в мире, который не был действительно новым, В качестве барьера между континентами Урал выглядел менее внушительно, чем Атлантика. Коренное население Сибири не сильно отличалось от тех племен Северо-Восточной Европейской России, которые русские, в погоне за мехом, давно обнаружили и эксплуатировали. И действительно, ханты, вогулы и самоеды мало отличаются друг от друга. Кочевники, с которыми русские имели дело в процессе своей экспансии в степи, были им знакомы еще лучше. До тех самых пор пока русские в начале девятнадцатого века не столкнулись с кавказскими горцами, они не встречались с абсолютно новым для себя миром, действительно поразившим их воображение. Но даже кавказские горцы были не такими фантастическими и непредсказуемыми, как те народы и общества, которые европейцы впервые обнаружили в Америках,

Географические факторы играли важную роль в изменении менталитета западноевропейцев и русских в процессе колонизации. Джон Эллиот говорит, что «пересечение этого "пугающего океана" глубоко засело в сознании поколений европейских мигрантов». По прибытии в Новый Свет совершенно иные климат, растительный и животный мир убеждали колониста в том, что он начал новую жизнь. В конце концов, в Глочестершире не встречаются кенгуру. У русского колониста, продолжавшего традиционное движение своих предков вдоль рек или по направлению к степям, не возникало такого чувства инакости. В сегодняшней России отсутствие такого сильного чувства различия между родиной и колонией может иметь важные последствия для легитимности и стабильности российских постимперских границ.

Вогулы (вогуличи) - практически исчезнувшая финская народность на Северном Урале. Упоминаются в летописях с 1396 года. Подчинены русскими в 14S5 году, часто восставали, окончательно усмирены в начале XVII века. Крещены в 1714—1726 годах.

Эллиот Джон X. - современный английский историк, профессор Оксфордского университета.

География помещает Россию на европейскую периферию. А это, помимо прочего, означает, что Россия граничила с евразийской степью. Пока в семнадцатом и восемнадцатом веках баланс сил не сместился окончательно в сторону оседлых обществ, это оставляло Россию уязвимой для давления и вторжений степных кочевников. С 1240-х годов по вторую половину пятнадцатого века Россия была сначала частью почти всемирной монгольской империй, а затем государством, зависимым от одного из ее преемников - Золотой Орды. В эту эпоху взоры русских поневоле были обращены на восток, и изоляция страны от Европы возрастала. Впоследствии Российское государство много выиграло от образовавшегося после распада Золотой Орды вакуума власти и еще больше - от растущего превосходства над кочевниками, которым обладали государство и организованная по европейским принципам армия.

Англия, Испания и Россия, периферийные государства Европы, стали ее крупнейшими империями. Им было легче других доставлять превосходящие европейские технику и технологию в свои колониальные владения и покорять менее развитые неевропейские народы. Экспансия этих трех держав не была предопределена. Каждая из них, прежде чем пускаться в успешную экспансию за пределами Европы, должна была победить своих европейских врагов. Но и после этого проще и безопаснее было осуществлять экспансию на европейской периферии или за ее пределами, чем в центре Европы, где находились соперничающие государства, почти столь же искушенные и развитые. География облегчала возможность соседних держав объединяться в коалиции и блокировать чрезмерное расширение предполагаемых империй. Гораздо более сложной задачей для европейских государств было препятствовать британской экспансии в Индии или российской экспансии в Украине или Центральной Азии, Более того, когда континентальные державы, сначала наполеоновская Франция, а потом Германия двадцатого века, начинали претендовать на европейскую гегемонию, периферийные империи, Британия и Россия, смогли выступить против них, мобилизовав все ресурсы своих внеевропейских владений. И? наконец, в постимперскую эпоху географическая пери-ферия и ее исторические и культурные последствия стали фактором, затрудняющим преемникам Российской, Британской и Османской империй возможность на равных соперничать с новой Европой, сплотившейся вокруг франко-германского ядра.

Близкое соседство с Европой позволяло России лучше познакомиться с мощью европейских держав и их методами экспансии, чем не могли похвастать более удаленные империи в Азии, Африке и Америках. К примеру, для китайцев и японцев в девятнадцатом веке европейская мощь оказалась неприятным и совершенно неожиданным сюрпризом. К тому времени Россия провела уже три века, приспосабливаясь к этой реальности, одним из результатов чего стало довольно последовательное и успешное заимствование европейских идей и технологий. Благодаря тому что взаимоотношения с Западом доминировали в сознании образованных русских людей, их восприятие нерусских подданных Российской империи - как европейцев, так и азиатов - существенно изменилось. Географические факторы, таким образом, заставили россиян воспринимать Европу и империю по-другому, совсем не так, как это делали другие европейские или неевропейские народы, чьи земли колонизировали европейцы.

Государственные институты и уровень развития культуры в большинстве периферийных обществ эпохи, предшествовавшей Новому времени, не дотягивали до уровня центров тех цивилизаций, с которыми они граничили. Например, допетровское Московское государство, в противоположность Византии или Западной и Центральной Европе шестнадцатого века, мало чем могло похвастать в области светской культуры или национальной литературы. Отчасти по этой причине периферийные общества были очень «восприимчивыми» и легко адаптировали и усваивали внешние влияния. Иногда эта способность легко усваивать технологии соседских цивилизаций превращала их в опасных военных противников, сочетавших технические достижения более развитых обществ с военными достоинствами более брутальной периферии. Некоторые европейцы всегда видели Россию именно в этом свете. В начале восемнадцатого века, например, русских могли воспринимать в Европе как новый и гораздо более опасный эквивалент турок -таких же жестоких и чужеродных варваров, но только значительно лучше усвоивших европейские технические достижения. Поразительная выносливость и стойкость русской пехоты, набеги в скифском стиле казачьей кавалерии на протяжении нескольких веков оставались стереотипами европейского восприятия России, Без сомнения, они сохранились и у натовских генералов, когда они в тревоге и испуге продумывали оборону мягкой, комфортабельной материалистической цивилизации от предположительно более суровой и примитивной солдатни из СССР, Однако в реальности культурные, социоэкономические и психологические перемены в Советском Союзе в 1970-1980-х годах выявили, что эта «солдатня» оказалась на поверку значительно менее опасной, чем со страху казалось озабоченным европейцам.

Это всего лишь один пример для более общего тезиса: влияние географии на историю Российской империи было очень важным, но его не следует переоценивать. В большинстве случаев то, что происходило в головах у русских, оказывалось важнее, чем место-, которое они занимали на карте. Особенно это справедливо в отношении менталитета, идентичности и восприятия русскими самих себя, России, Европы и империи. Кавказ, например, будоражил воображение русских в начале девятнадцатого века, поскольку в ту романтическую эпоху они были чрезвычайно обеспокоены поиском национальной идентичности, Случись это противостояние раньше, громадные горы и экзотические племена рассматривались бы примерно так же, как сибирские болота - как еще одно препятствие на пути к наживе.

Естественно, будучи соседями европейцев, россияне охотнее перенимали их религию и элементы культуры, а не религию и элементы культуры более отдаленных цивилизаций. Но то, что россияне выбрали для себя православие, а не католичество или даже ислам, определили все-таки не географические факторы. Значимость этого выбора трудно переоценить, как и его воздействие на будущие отношения с Европой. Христианство стало для России тем мостом, по которому распространялись европейские культурные влияния. Например, украинская православная церковь была жизненно важным путем сообщения, посредством которого модернизирующее воздействие латинской Европы достигало Москвы. Но даже до поразительной программы перестройки жизни на западный манер, начатой Петром I, отношения с Европой имели как привлекательные, так и не очень привлекательные стороны.

Российское правительство было достаточно осторожным, чтобы не допустить возникновения таких институтов. Во второй половине девятнадцатого века движение за сибирскую автономию пыталось провозгласить отдельную сибирскую идентичность, опиравшуюся на специфические условия пограничной жизни, тесное сотрудничество с местным населением, а также отсутствие дворянства и крепостничества в истории Сибири. Царский режим подавил это движение, наложил строгие ограничения на любые проявления сибирской идентичности и использовал Транссибирскую железную дорогу для наводнения региона русскими иммигрантами.

Случай с казаками еще более показателен. В шестнадцатом и семнадцатом веках это было чисто пограничное сообщество, принципиально отличавшееся от аристократической и крепостнической царской России. Политическая и культурная дистанция между царской Москвой и казацким Запорожьем была уж никак не меньше, чем расстояние между колониальной Виргинией и Лондоном. Украинский поэт и националист девятнадцатого века Тарас Шевченко сумел в образе свободолюбивого казака запечатлеть уникальность Украины, ее отличие от самодержавной и крепостнической России. Легко можно было представить себе возникновение в различных политических обстоятельствах чувства самостоятельной казацкой идентичности, основанной на подобных антимонархических образах. Царская политика настойчиво и успешно работала, чтобы не допустить такого развития событий. Конечно, царизму было легче достигнуть своей цели, поскольку казачьи регионы практически не были отделены от России никакими естественными преградами, но этот факт еще не гарантировал обязательного успеха такой политики. Чтобы рассмотреть ее более глубокие корни, от географии нам необходимо перейти к политическим традициям Российского государства, многие из которых сформировались еще до той эпохи, когда Москва начала приобретать свои имперские территории.

Глава 7. Царское государство и русский народ

До империи: сравнения

ОБЫЧНО СЧИТАЕТСЯ, ЧТО ИСТОРИЯ Российской империи началась в 1550-х годах, В этом десятилетии царь Иван IV (Грозный) завоевал и аннексировал татарские ханства Казани и Астрахани на реке Волге. Эти ханства были далеко не первыми землями, которые поглотили московские князья в своем возвышении от незначительного до великодержавного статуса. Они даже не были первыми территориями, заселенными неславянским и нехристианским народами, никогда не знавшими русского владычества. Но в отличие от тех языческих племен, которые Москва завоевала в предыдущие два столетия, Казанское и Астраханское ханства были хорошо организованными, сложными по построению и мощными мусульманскими государствами. Они были первыми государствами, которые аннексировала Москва, и первыми мусульманскими народами, которые попали под ее правление. Их завоевание как бы развернуло в противоположном направлении три предыдущих столетия русской истории, во время которых русские князья были подданными татарской (а позднее мусульманской) империи. Эта аннексия открыла дорогу дальнейшей имперской экспансии в Сибирь, степи и горы Кавказа.

Имеет смысл, таким образом, датировать возникновение Российской империи 1550-ми годами. Целью этой главы будет исследование доимперской истории русского государства и народа и оценка влияния институтов, ценностей и традиций, установившихся до 1550-х годов, на последующую историю Российской империи. Здравый смысл подсказывает, что политические традиции государства и сообщества, из которых сформировалась империя, будут оказывать большое воздействие на ее последующую историю. Такое же воздействие должны оказать методы, которыми эта империя была создана: завоевания или династический союз наподобие тех, что связали Богемию с Австрийским домом или Шотландию с Англией, Однако даже поверхностное знакомство с крутыми поворотами истории предполагает, что было бы чересчур наивно сводить все последующее развитие империи к неким доминирующим принципам или тенденциям в доимперской истории лидирующего сообщества империи.

Дворянство стало для России тем мостом, по которому распространялись европейские культурные влияния. Например, украинская православная церковь была жизненно важным путем сообщения, посредством которого модернизирующее воздействие латинской Европы достигало Москвы. Но даже до поразительной программы перестройки жизни на западный манер, начатой Петром I, отношения с Европой имели как привлекательные, так и не очень привлекательные стороны.

В значительной степени это утверждение справедливо для всех неевропейских обществ современной эпохи. Все они вынуждены равняться на Запад, чтобы выжить, все в различной степени возмущаются этим фактом и развивают в ответ доморощенные консервативные идеологии. Однако отношения России и Европы уникальны. Отчасти потому, что их собственная культура стояла ближе к латинскому христианству и в любом случае была не так богата и не так глубоко укоренилась, как конфуцианство или ислам, русские оказались поразительно успешными в усвоении западных институтов и ценностей, в модернизации своего государства и создании великой державы, равной европейским. Но именно потому, что русская идентичность оставалась более доступной для европейского влияния и испытывала его гораздо дольше, она никогда не была в такой безопасности и так устойчива, как более старые и чуждые Европе конфуцианское, буддистское или исламское общества. Возможно, это как-то объясняет ту странную настойчивость, с которой современные русские интеллектуалы провозглашают то свою приверженность Западу, то свое отвращение от него. Конечно, в рамках этого сложного культурного феномена нельзя сбрасывать со счетов и значение географии. Но такой многоплановый и запутанный вопрос, как связь России с европейской цивилизацией, вряд ли может быть исчерпывающе объяснен грубыми средствами географического детерминизма.

Безусловно, тот факт, что Россия была протяженной сухопутной империей, сыграл свою роль в отсутствие в сознании россиян четкой границы между колонией и метрополией, но роль царской политики видится здесь еще более значимой, В англоговорящем мире для развития отдельной колониальной идентичности принципиально важным оказалось существование институтов политического самоуправления, которые охраняли эту идентичность и позволили ей определиться и развиваться.

История Австрийской и Британской империй, рассмотренная в предыдущих главах, поддерживает эти доводы здравого смысла, Кто сможет отрицать огромное значение того факта, что Австрийская империя была конгломератом нескольких различных коронных земель, чьи древние конституции и идентичности сохранились в ней, поскольку монархия Габсбургов сложилась не в результате завоеваний, а в результате династических браков? Доимперская история этих территорий и способ их консолидации оказали огромное воздействие на последующую историю Габсбургов, не определяя, разумеется, решительно все, что случилось позже. В истории империи были ключевые поворотные пункты, когда она могла развалиться или, наоборот, сильно увеличить свою протяженную во времени мощь и жизнеспособность. Даже внутри империи история различных коронных земель сильно отличалась - Венгрия, например, развивалась совершенно не так, как другие части монархии. Более того, империя эпохи Контрреформации сильно отличалась от просвещенной монархии Иосифа II или от того государства, которое в последние десятилетия Габсбургов боролось с крепнущими националистическими движениями.

Почти с такими же мерками можно подойти к истории Британской империи. К примеру, на ее последующей истории существенным образом сказалось то обстоятельство, что уже в 1600 году в Англии был сильный парламент, давние традиции местного самоуправления и глубоко укоренившееся общее право, Триумф этих принципов в семнадцатом веке над предполагаемым абсолютизмом Стюартов также был принципиально важен для истории империи, иднако сегодня даже самый наивный и верноподданный историк-виг не решится объявить всю историю Британской империи чудесной реализацией принципов законности и демократии, присущих истории Тюдоров и возведенных до мирового господства всемирной английской экспансией. Очевидно, что необъятный пласт имперской истории - включая, например, большую часть британского управления на небелых территориях - едва ли может быть объяснен только в этих терминах. Даже в том, что касается белых подданных, причисляя сюда и самих англичан, наблюдались большие различия между государственным устройством вигов в восемнадцатом веке с мощной монархической властью и господством аристократии и торжеством демократии в двадцатом веке. Действительно, как показано в третьей главе этой книги, доминирование в британском парламенте исполнительной власти после реформаторского акта 1832 года оказало немедленное и весьма существенное воздействие на конституционные и политические отношения Вестминстера и белых заморских колоний.

В принципе можно было бы ожидать, что политические традиции Московского царства окажут даже большее влияние на историю Российской империи, чем английские традиции на историю Британской империи. Океаны отделяли англичан от большей части их колоний. С самого начала между этими колониями (и в особенности небелой империей) и королевством Англия были проведены отчетливые конституционные и территориальные разграничения. Тогда как Российская империя была сугубо континентальной, и долгосрочной политикой ее правителей представлялась консолидация территорий в единую однородную систему. Если закон и представительское правление являются основными клише английской политической истории, то их русские эквиваленты - это, напротив, автократия и централизация. Как все клише, они на самом деле воплощают значительную долю истины. Автократия и централизация, несомненно, были приоритетными принципами в истории Российской империи. Но было бы непростительной ошибкой и неоправданным упрощением сводить все многовековое имперское правление России над одной шестой частью суши к одним лишь этим принципам.

Царское государство и русский народ

К ТОМУ ВРЕМЕНИ, КОГДА РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ начинала строиться в середине шестнадцатого века, русский народ уже существовал в течение многих лет и обладал вполне определенной идентичностью как в своих собственных глазах, так и в глазах иностранных наблюдателей, приезжавших в Московское царство. По своему происхождению великороссы представляют собой комбинацию скандинавских, славянских и финских племен, сросшихся в самостоятельную общность (которую можно называть московской или великорусской по собственному вкусу) между десятым и шестнадцатым веками. Скандинавский элемент, викинги, представляется здесь самым незначительным. В отличие от Англии, Франции и Ирландии в России никогда не было сколько-нибудь заметного скандинавского крестьянского сообщества. Викинги приходили сюда как воины и торговцы, но не как земледельцы. Они сочетались браками со славянской элитой и к шестнадцатому веку давно уже не существовали как отдельный народ. Финские племена были более многочисленны, и первоначально именно они населяли великорусскую равнину. Хотя некоторые славяне, возможно, и мигрировали в этот регион в восьмом веке настоящий наплыв произошел только между 1000 и 1200 годом нашей эры, Великорусский народ был прежде всего славянским по языку и культуре, но сохранил многие признаки растворившихся в нем финских племен, Василий Ключевский, самый знаменитый из русских историков, полагал, что высокие скулы, довольно смуглая кожа и широкие носы великороссов, выделявшие их среди прочих славян, указывали на финских предков.

Ключевский Василий Осипович (1841-1911) - выдающийся русский историк, ученик СМ. Соловьева, профессор Московского университета, почетный академик (1908) Петербургской академии наук. Ключевский широко известен своим лекционным «Курсом русской истории», изданным им впервые в 1902 году С впоследствии неоднократно переиздававшимся и переведенным на многие европейские языки).

Языческая культура великороссов также имела славянские, финские и скандинавские корни. В одиннадцатом и двенадцатом веках языческий культ предков еще продолжал оставаться популярным среди русских князей, хотя династия Рюриковичей в принципе приняла христианство в 988 году. Проникновение христианства в разбросанное по большой территории сельское население происходило еще медленнее. Церковь по-настоящему завоевала русскую деревню только в четырнадцатом веке, когда Великороссия была под властью монголов. Но еще в течение многих веков торжество христианства нельзя было считать окончательным. Христианские праздники и верования переплетались с древними языческими празднествами и образом мыслей. Крестьянский менталитет обуславливался жизнью, близкой к природе, с ее размеренностью и цикличностью* Человек рождался, взрослел, производил детей и умирал; животные, урожаи и времена года следовали похожей неизменной схеме. Природа была всемогущей, капризной и жестокой. Болезни и весьма переменчивый климат Северо-Восточной Руси беспощадно губили человеческие жизни. Народная культура, подавляемая церковью, но поддерживаемая бродячими певцами, сочетала покорность силам природы и попытки умилостивить ее с буйным весельем во время празднования ключевых моментов в цикле человеческой жизни и сельскохозяйственных сезонов. Обильные реки и леса в совокупности с твердыми сортами зерновых, подходящих для северного климата (рожь, овес, гречиха), создавали основу русской кухни. Но пища и способы ее приема меньше определяли русскую идентичность, чем в других обществах, поскольку православие не налагало жестких запретов на рацион. По контрасту баня и питье водки были окружены ритуалами, чье языческое происхождение и важное место в русской культуре не подлежат ни малейшему сомнению.

Влияние климата и среды на народную культуру, темперамент и психику не может быть точно определено, тем более сформулировано. Историки, не говоря о социологах, избегают таких обобщений, которыми прославился Монтескье. Но здравый смысл подсказывает, что природа должна оказывать влияние на народы, которые в начальной стадии развития находятся всецело в ее власти. Ценности, чаяния и культура кочевника не могут быть такими же, как у земледельца. В горячей пустыне бедуин грезит о траве, воде и фонтанах. В холодную и снежную русскую зиму благоразумный крестьянин по возможности проводит большую часть времени в непосредственной близости от печки, которая становится самой важной частью его дома. В зимнее время в России снег лежит от пяти до шести месяцев. Летом бывает очень жарко. Сельскохозяйственные сезоны коротки и лихорадочны. Почвы по преимуществу бедные, климат переменчивый и ненадежный, В Средние века поселения были маленькими и очень разбросанными. У леса и болот отвоевывались делянки пахотных земель; после трех или четырех лет эксплуатации они бросались и постепенно возвращались в дикое состояние, а крестьянин отправлялся культивировать новый участок леса.

Суждение выглядит довольно спорным. По некоторым источникам, водка была впервые завезена в Россию только в 1386 году генуэзским посольством.

Люди, выросшие в таких условиях, безусловно, должны весьма отличаться от, скажем, китайских крестьян к югу от Янцзы, которые составляли становой хребет другой великой имперской традиции. Невероятно плодородные почвы кормили огромное сконцентрированное население, занятое в тщательном, похожем на рукоделие, выращивании риса и обученное участию в широкомасштабных ирригационных работах. Неудивительно, что эти факторы создали отношение к общине, природе и властям, существенно отличавшееся от отношения русского крестьянина. Они также во многом определяли могущество и прочность китайской империи, а также способности китайцев эпохи Хань добиваться преданности завоеванных народов и ассимилировать их. Культурный магнетизм Китая заключался не только в высоком уровне живописи, литературы и архитектуры, которым не было равных в регионе, но и в безусловном превосходстве его сельскохозяйственной техники и технологии над соседними народами. По контрасту русские сельскохозяйственные методы даже в 1850 году не только уступали методам балтийских народов, поляков и финнов в западных пограничных областях империи, но, по сути дела, даже не превосходили методы волжских татарских крестьян, которыми Россия правила с 1550-х годов. Татарские крестьяне могли узнать не много нового о культуре земледелия (не говоря уже о чистоте и гигиене) от своих русских соседей, и это неизбежно нанесло ущерб их приверженности русской культуре и желанию ассимилироваться. Историк российского империализма на Дальнем Востоке на рубеже двадцатого века делает еще менее лестные сравнения при описании русских и китайских крестьянских хозяйств: «Сельскохозяйственная революция, во время которой крестьяне научились собирать несколько урожаев (в году), произошла в Китае в восемнадцатом и девятнадцатом веках, в то время как русское крестьянское хлебопашество) недавно освобожденное от крепостничества, базировалось на примитивной средневековой ротации и экстенсивных методах, существенно контрастирующих с интенсивной системой китайских крестьян». Даже если бы демографическая ситуация позволила русским конкурировать с китайцами за господство в Маньчжурии в начале двадцатого века (а она не позволяла этого), китайцы все равно вышли бы из этой борьбы победителями, даже не прибегая к оружию, благодаря своим сельскохозяйственным навыкам и продуктивности. Такие сравнения никак не могут поднять престиж России в глазах жителей Востока.

Василий Ключевский - свободный от давления идеологических стереотипов, сковывающих ученого в начале двадцать первого века, - рискнул сделать ряд обобщений по поводу влияния окружающей среды на характер великороссов. Национальную нерасположенность к упорно тщательно спланированной работе он объяснял капризным климатом, способным разрушить любой план и вынуждающим людей предаваться праздности в одни сезоны и интенсивно трудиться - в другие. Такие характеристики народов не только часто бывают справедливыми, они со временем становятся стереотипами и даже клише. Отмеченные извне, они, как правило, принимаются на веру самим народом и становятся частью его идентичности и самоопределения. В более узком и чисто политическом смысле определенно можно сказать, что вся история Российской империи несет на себе отпечаток позднего (в семнадцатом веке) насильственного введения особо жесткой и деспотичной формы крепостничества, что нанесло тяжелую травму народу, привыкшему ранее к большой свободе и мобильности. Хотя само крепостничество было упразднено в 1861 году, память, которую оно оставило по себе, все еще оставалась важным фактором сильнейшего антагонизма масс и элиты, уничтожившего в 1917 году царизм и империю.

Еще больше, чем факторами географии и окружающей среды, русская идентичность определялась православным христианством* К концу четырнадцатого века церкви наконец удалось обратить в православие крестьянство, вера которого до сих пор оставалась номинальной. С этого времени все значительные события человеческого цикла жизни, а также смена времен года и дни сбора урожая праздновались по православному обряду. Православный календарь упорядочил год. История воплощения и воскресения Христа оказала огромное влияние на нравственный облик человека и на его понимание своего места во вселенной. Церковная служба, музыка и иконы были среди самых волнующих и прекрасных впечатлений человеческой жизни. Лучшим свидетельством того, насколько православие завладело умами людей, является ожесточенное массовое сопротивление русского народа изменениям церковных ритуалов и догм в семнадцатом веке, которое привело к разрыву с церковью так называемых староверов.

Православная церковь органично вписывалась в образ носителя национальной идентичности. Она не подчинялась никакому иностранному владыке, например папе. Языком ее религии - иными словами, языком служб и Священного Писания -был церковнославянский, форма древнерусского языка. На Западе единственным языком религии до самой Реформации оставалась латынь. По контрасту в православии все главные религиозные тексты были переведены с греческих оригиналов на родной язык- Таким образом, очень немногие русские изучали греческий язык, и, каковы бы ни были узы общей религии, ни у кого не возникало сомнений, что греки являются иностранцами- Бунт староверов в семнадцатом веке, собственно, и был реакцией на попытки очистить и модернизировать церковную практику согласно греческим образцам. Единственной «Грецией», имевшей для русских какое-то значение, была Византия с ее религиозным наследием и культурой живописи, архитектуры и музыки, которые развились на «греческой» почве. Античная Греция оставалась для россиян книгой за семью печатями. Собственный национальный религиозный язык помогал, таким образом, изолировать Россию в культурном смысле, но при этом рос престиж русского языка и укреплялась уверенность в себе того общества, которое говорило на нем.

К 1500 году православие на Руси стало повсеместным, а это значит, что почти все подданные московского царя были православными великороссами. Враги, окружавшие Великороссию, или, иными словами, Московское царство, были язычниками, мусульманами или латинскими христианами. Враги народа, церкви и государя были одни и те же - или по крайней мере они могли быть представлены таковыми пропагандой православного царства. К 1500 году московская династия объединила под своим скипетром почти все земли православной Великороссии. Титул «царь», происходящий от имени Цезарь, с середины пятнадцатого века начал все более часто использоваться московскими правителями, войдя в конце концов в церемонию коронации в 1547 году\ Молитвы в церковных службах и высказывания высших церковных чинов ясно определяли положение царя как высшего защитника православного русского общества.

В 1439 году в отчаянных попытках заручиться помощью Запада для борьбы с османами Византия согласшшсь снова объединиться с латинской церковью. Падение Византии в 1453 году воспринималось русскими как божье наказание за отступничество, Россия теперь автоматически становилась последним оплотом истинной веры не только потому, что она оставалась единственным независимым православным государством, но и потому, что ее вера в гораздо большей степени сохранила свою чистоту и истинность, чем греческая. Это было основным смыслом доктрины, впервые прозвучавшей в начале шестнадцатого века, согласно которой Москве суждено было стать Третьим Римом, Ни эта доктрина, ни принятие царем в качестве своей эмблемы двуглавого орла и других византийских символов не подразумевали притязаний на бывшие византийские территории, не говоря уже о традиционной византийской идеологии вселенской империи. Но это стало показателем резко возросшего авторитета и самоуважения как русского государя, так и русского государства наряду с полным отождествлением обоих с делом православия. В это же время термин «Святая Русь» - объединяющий страну, народ, церковь и правителя - начал использоваться для «выражения глубоко прочувствованного национального духа».

Династия, с которой теперь отождествлялись русский народ и церковь, на самом деле была довольно древней. Ее родона чальником считается полумифический предводитель викингов Рюрик, предок великих киевских князей: Владимира и всего выводка мелких князьков, правивших с десятого по четырнадцатый век на большей части территории, которую мы сегодня называем Украиной, Белоруссией и Россией, известной в истории под именем Русь, До четырнадцатого века московские Рюриковичи были просто одной из ветвей династии - и ни в коем случае не самой старшей, не самой сильной. Усиление Москвы в четырнадцатом веке произошло во многом благодаря тому факту, что ее правители были одними из наиболее лояльных и дипломатичных региональных наместников монгольского хана и владыки, а также одними из самых эффективных и «щедрых» сборщиков дани. В это время внимание московских князей неизбежно было обращено на восток. Выживание зависело от расположения монгольского хана, что влекло за собой изучение языка, освоение ценностей и нюансов степной дипломатии, У монголов также были позаимствованы некоторые военные, административные и фискальные методы.

С 1547 года, после коронации Иоанна IV, российские монархи стали называться царями, сохраняя титул великих князей.

Кроме того, не последнюю роль в возвышении Москвы сыграло и удачное стечение обстоятельств. Рюриковичи традиционно делили свою вотчину между всеми сыновьями. Сомнительное единство поддерживалось после этого в течение поколения или чуть больше под «предводительством» старшего князя, но со временем разделение территории среди все более далеких родственников должно было привести к дроблению наследства. Возвышение Москвы в Великой Руси произошло во многом потому, что ни один из ее правителей в том критическом для русской истории четырнадцатом веке не оставил после своей смерти больше чем одного наследника мужского пола. Гражданская война начала пятнадцатого века произошла среди многочисленных наследников великого князя Дмитрия Донского. Победа Василия II в гражданской войне (1420-1440-е годы) над своими младшими братьями укрепила принцип неделимости царства, но еще не утвердила его окончательно. Это было достигнуто только после ста лет существенных перемен, предшествующих 1550-м годам, и с возникновением империи. Таким образом, совершенно очевидно, что истоки политических традиций, наложивших свой отпечаток на всю последующую историю империи, следует искать в столетии, предшествовавшем завоеванию Казани.

Дмитрий Иванович Донской (1350-1389) - великий князь, выдающийся русский полководец и государственный деятель. Руководил русскими войсками в знаменитой Куликовской битве с татарами (1380).

Василий 11 Тёмный (1415-1462) - великий князь московский с 1425 года. Одержал победу в войне с удельными князьями (1425-1453). Ослеплен (1446) князем Дмитрием Шемякой (отсюда прозвище). Присоединил к Москве Нижегородское княжество, часть ярославских земель и др. Провел унификацию налогообложения, перепись податного населения и др.

Между 1450 и 1550 годами сила и статус московских правителей выросли неизмеримо. В 1450 году преемник монгольской империи - Золотая Орда еще существовала и сохраняла свое преобладающее влияние на Россию. Византийская империя, хотя сильно ослабшая, тоже еще существовала, и ее монарх оставался главенствующей фигурой православного мира. Великое княжество Московское все еще оправлялось от двадцати лет гражданской войны. Но сто лет спустя, когда и Византия, и Золотая Орда исчезли, Москва была готова заполнить вакуум власти, оставшийся после кончины Золотой Орды, и стала лидером всего православного мира. Принимая царский титул, русский правитель закреплял за собой то высокое положение, которое прежде в русском сознании ассоциировалось только с византийским монархом, с великим ханом, правившим империей Чингисхана и ее степным преемником - Золотой Ордой. За сто лет; предшествовавших 1550 году, Москва сильно выросла прежде всего в собственных глазах, ее амбиции, идеология и представление о своей роли в мире существенно изменились. Это отразилось также на статусе правителя внутри общества. Проникновение в Россию византийской монархической идеологии и символики между 1450 и 1550 годами превратило военного князя, предводителя московского воинства, в некое неземное и полубожественное существо, высоко стоящее над своими подданными.

Произошли также и более утилитарные изменения. Даже между 1470 и 1530 годами Московское царство увеличилось в размерах более чем в два раза, И во многом благодаря приобретению большого количества новых территорий возникло новое образование, которое действительно можно было назвать государством. У монарха была теперь собственная армия, группировавшаяся вокруг полупрофессиональной пехоты (так называемых стрельцов), и гораздо большая по численности кавалерия, которой за ее службу предоставлялось право владения землей. Впрочем, это право могло быть отобрано в случае, если служба будет признана неудовлетворительной. В то же время появилось небольшое, относительно дезорганизованное, но тем не менее совершенно необходимое государству гражданское чиновничество, предназначавшееся для сбора царских налогов, обслуживания армии и руководства внешней политикой. Царь пока еще не мог эффективно управлять своим огромным и весьма не густо населенным царством без поддержки крупных аристократических семейств, чьи главные представители заседали в так называемой Боярской думе и давали царю советы. Однако ко времени возникновения империи в 1550-х годах в общих чертах были уже заложены основы сильной и централизованной абсолютной монархии.

Во многом это обуславливалось тем, что общество и политическая система большей части Великой Руси пятнадцатого века не создали существенных препятствий ни автократии, ни централизации. Как отмечалось в предыдущей главе, институты и территориальные границы этого пограничного региона не успели глубоко укорениться. Поразительным в этом смысле является контраст с коронными землями святого Штефана (Венгрия) и святого Вацлава (Богемия), приобретенными Габсбургами в 1520-х годах. Большая часть земель, аннексированных московскими князьями, принадлежала ранее Великому княжеству Владимирскому и существовала как единая территория, управлявшаяся одним монархом, только до двенадцатого века. Но несмотря на то что это великое княжество впоследствии было неоднократно разделено между многими ветвями Рюриковичей, оно сохраняло некоторое подобие единства под тем из князей, который признавался «старшим» в клане, Дело было не только в том, что все эти князья в конечном счете происходили из одной и той же семьи, но и в том, что военная аристократия, окружавшая их, так или иначе чувствовала свою принадлежность к великому княжеству, что, впрочем, не мешало ее представителям в его рамках легко переходить от одного сюзерена к другому и иметь зачастую поместья в нескольких княжествах. Поскольку эти общества и государства региона не сильно отличались друг от друга, их нетрудно было объединить и гомогенизировать. Кроме того, в отличие от территорий Нидерландов, Италии или Западной Германии, в высшей степени ориентированных на торговлю, этот регион совершенно не располагал густой сетью богатых, самоуправляемых городов, обычно являвшихся главным оплотом в борьбе против централизации и абсолютизма. Более того, церковь рассматривала этот регион как единое целое и обычно поддерживала стремление Москвы объединить его политически, хотя в конце концов именно автономия духовенства стала одной из первых жертв абсолютистского Московского государства в семнадцатом и восемнадцатом веках. В заключение надо сказать о том, что большая часть Великой Руси была завоевана Москвой, а не присоединена в результате династического брака или по согласию сторон.

Единственным исключением из однородной Великой Руси конца Средневековья была Новгородская республика, аннексированная царем Иваном III в 1470-х годах. До 1550-х годов присоединение Новгорода, безусловно, можно считать крупнейшим достижением московской экспансии. Это был большой, относительно многолюдный и процветающий город, разбогатевший в основном благодаря торговле мехами. Его система управления была намного свободнее и демократичнее, чем в русских княжествах, хотя в политике большую часть времени преобладала патрицианская олигархия. Обычно, когда Москва аннексировала какое-нибудь княжество, местная политическая идентичность уничтожалась, а князья и иногда бояре поглощались царским двором или просто поступали к нему на службу.

Процесс гомогенизации в Новгороде пошел гораздо дальше. Вся землевладельческая и торговая элита, включая даже новгородских сторонников Москвы, была экспроприирована. Все земли были отданы представителям московского мелкопоместного дворянства, которые взамен были обязаны служить царю без всяких условий. Как случается порой в истории империи, внешняя территориальная экспансия Москвы оказала сильное воздействие на ее внутреннее устройство и баланс политических интересов. Огромные земельные приобретения и аннексированные территории позволили царю иметь свою собственную армию и не зависеть больше от полудобровольного предоставления солдат его родственниками и боярами. Опробованные впервые в Новгороде, массовая экспроприация местной элиты и создание на ее землях новой системы военной службы применялись впоследствии в других провинциях, включая (при Иване IV Грозном) те районы, которые и прежде входили в состав Московского государства. Ведущий российский эксперт этой эпохи рассматривает политику Москвы по отношению к Новгороду как фундаментальный прорыв в российской истории, событие огромной важности в исторической перспективе. «Экспроприация новгородских высших сословий позволила Москве сосредоточить в своих руках необъятные материальные ресурсы. Сила и авторитет монархии окрепли. Жестокий московский натиск на свободный Новгород положил начало «первой империи» и стал отправной точкой развития имперской системы в России».

В западноевропейской истории можно найти некоторые, довольно, впрочем, отдаленные, параллели московским жестокостям в Новгороде. Например, в тринадцатом веке Альбигойские крестовые походы истребили местную элиту в Юго-Восточной Франции и заложили тем самым основу дальнейшего объединения Французского королевства. Но Альбигойские крестовые походы опирались на благословение папы и были направлены против того, что считалось в то время религиозной ересью. У Москвы не было таких оправданий. Напрашивается также сравнение с уничтожением Габсбургами большей части чешских землевладельцев в 1620-х годах. Здесь, однако, параллель еще более неточная. В действительности богемская аристократия восстала против своего монарха и низложила его - таким образом, ее экспроприация была ответным действием и результатом военного поражения. К тому же самым богатым богемским семьям все-таки удалось сохранить свои земли и оставаться в центре богемской политики в течение всего времени существования империи. Более того, коронная земля святого Вацлава не только выжила как отдельное государство, оно также сохранило свои традиционные методы управления через посредство местных ассамблей (выборных сословий), в которых доминировала провинциальная аристократия. Еще меньше общих черт с российским разграблением Новгорода можно найти в масштабной экспроприации англичанами ирландского землевладельческого класса в шестнадцатом и семнадцатом веках, поскольку она оказала весьма незначительное воздействие на внутреннее устройство и расстановку политических сил в самой Англии. Возможно, наиболее точным аналогом политики Ивана III и Ивана IV являются действия первого императора Китая, который, истребив местные элиты и решительно гомогенизировав завоеванные территории, заложил основы централизованного имперского правления, продолжавшегося тысячу лет.

Царское государство и русская элита: сравнительный взгляд

ПРАВЛЕНИЕ ИВАНА IV лучше всего иллюстрирует уникальное положение России в сравнении как с европейской, так и с азиатской политическими традициями. Практически полная гражданская и корпоративная бесправность российской элиты становится особенно явной в правление монарха, который экспроприировал земли и умерщвлял боярство по собственному усмотрению, не встречая сопротивления и не руководствуясь никакой логикой. С другой стороны, Иван IV не изменил (и не мог изменить) базовый альянс между короной и классом военных-землевладельцев, на котором строилось российское государство: все, что ему удалось, это подвести государство к краю гибели и бросить его на растерзание хищным соседям. Результатом хаоса, созданного Иваном IV, стало Смутное время, когда российское государство и правительство, по сути дела, перестали существовать, шведы аннексировали русские пограничные области, а поляки заняли Москву. И только в 1613 году, после того как царем стал новый монарх Михаил Романов, иностранцы были изгнаны, а русское государство восстановлено на своем прежнем базисе, а именно на союзе между царем-автократом и наследственным классом военных-землевладельцев. Этот альянс оставался базой государства до девятнадцатого века и даже в некотором смысле до 1917 года.

Романов Михаил Федорович (1596-1645) - первый русский царь из династии Романовых. Царствовал в 1613-1645 годах.

Смутное время - термин, обозначающий события конца XVI - начала XVII века в России. Эпоха кризиса государственности в России, трактуемая рядом историков как гражданская война. Сопровождалась народными выступлениями и мятежами, правлениями самозванцев (Лже-Дмитрий I, Лжедмитрий II), польскими и шведскими интервенциями, разрушением государственной власти и разорением страны.

Военная и аристократическая природа правящего класса России сильно отличает Россию от ее китайского имперского соседа, В Китае, как мы видели, военная аристократия была замещена и уничтожена ненаследственной гражданской бюрократической элитой еще при династии Тань8. Более того, в течение последней тысячи лет гражданская бюрократия доминировала не только в политике, но и во всей системе ценностей китайской культуры, тогда как представители военных элит и их система ценностей пребывали в презрении и пренебрежении.

На Руси все было совершенно иначе. Элитной гражданской бюрократии, с ее высокой образованностью и чувством корпоративной идентичности, просто не существовало до самого последнего столетия царского правления в России. Но даже тогда российское общество питало к этой бюрократии отвращение. Традиционный правящий класс относился к правящим чиновникам как к выскочкам и бездушным педантам, узурпировавшим политическую власть царя и аристократии. Монархи нуждались в бюрократии, чтобы эффективно править и модернизировать свою империю, но по мере того как администрация разрасталась, становилась сильней и самоуверенней, ее было уже все труднее контролировать - по тем самым причинам, которые задолго до этого существовали в китайской империи. Цари опасались посягательства на свою власть со стороны бюрократии, не любили ее громоздкие и чрезмерно усложненные процедуры, а также постоянно обвиняли ее младших чиновников в коррумпированности и некомпетентности. Однако даже Александр III или Николай II никогда не рискнули бы прибегнуть к методам императора Ван Ли, хотя обоим, возможно, не раз приходило в голову объявить забастовку против своих чиновников. Со своей стороны, либеральные и радикальные оппоненты царизма также имели все основания ненавидеть бюрократию, причем она к тому же была удобным мальчиком для битья в глазах лояльных или аполитичных подданных. Было гораздо проще и удобнее выразить свой гнев и недовольство положением в стране, порицая бюрократию, чем критикуя царя: последний был сувереном и, так сказать стержнем всей политической системы, и в России (как и во многих других странах) усомниться в его исключительных добродетелях и высших намерениях значило проявить себя государственным преступником, желающим развала государства.

Династия Тан (618-907) -считается самой влиятельной и процветающей феодальной династией в истории Китая,

По сравнению с Британией или Германией девятнадцатого века российская бюрократия оказалась крайне неэффективной, грубо вторгалась в экономическую, культурную и социальную жизнь и вдобавок была неподконтрольна обществу и его элитам. Кроме того, ее деятельность практически не ограничивалась законами. К примеру в своей тайной войне против революционного движения полиция регулярно нарушала гражданские права элиты, секретно перехватывая и вскрывая корреспонденцию даже членов царской фамилии. Неудивительно поэтому, что бюрократия, как правило, представляла самую популярную мишень для сатир и насмешек в русской литературе, чему знаменитая пьеса Гоголя является только самым известным примером. Один из образованнейших русских ученых утверждает, что «российская бюрократия, являясь важным фактором государственной жизни, почти не оставила следа в духовной жизни России: она не создала ни своей собственной культуры, ни своей этики, ни даже своей идеологии».

В 1721 году Петр I издал так называемую Табель о рангах, чтобы формализовать старшинство и статус тех, кто служил в новых вооруженных силах европейского образца и в правительственных институтах, созданных Петром. Согласно этой Табели, армейские и флотские офицеры всегда превосходили гражданских чиновников равного класса. Им также было проще получить дворянское звание, чем чиновникам. Выше всех стоял аристократический гвардейский офицер, который автоматически получал двойное продвижение по службе, если бы соизволил перевестись в простой линейный полк. Провинциальный дворянин-землевладелец восемнадцатого и девятнадцатого веков обычно предполагал по крайней мере несколько лет служить офицером в гвардии (если он мог позволить себе такую роскошь и имел необходимые связи) или на худой конец в обычном линейном полку. Русские аристократы были в большинстве своем буквально помешаны на собственных родословных и страшно гордились военной славой - как фамильной, так и всего российского государства, которому они служили веками. В этом отношении российская элита гораздо больше напоминала римскую, чем китайскую, и поэтому с готовностью восприняла общеевропейские образцы классического военного героизма в восемнадцатом веке. Начиная с Петра I мужские представители Романовых старались всячески подчеркивать свою «военизированность». К девятнадцатому веку они почти всегда (по крайней мере у себя на родине) появлялись на публике в военном мундире. Но следует также отметить, что русские гвардейские офицеры в девятнадцатом веке были не только аристократами, но и зачастую видными представителями русской литературной и музыкальной культуры. В бедном и по большей части малограмотном провинциальном обществе восемнадцатого века богатые землевладельцы, которые могли позволить себе послать детей в гвардию, бывали, как правило, в состоянии оплатить их приличное образование. Поэтому не случайно, что в целом русская литература была гораздо доброжелательнее к офицеру, чем к чиновнику.

В Османской империи к военной аристократии относились с куда большим почтением, чем в управляемом мандаринами Китае, но без малейшего почтения относились к аристократии светской. Главная цель заполнения верхних позиций в обществе обращенными христианскими рабами (система devsirme) в период расцвета империи - с пятнадцатого по семнадцатый век - заключалась как раз в том, чтобы гарантировать их полную зависимость от султана и абсолютно исключить возможность появления наследственного правящего класса с глубокими корнями и верными сторонниками. Даже в семнадцатом веке, после коллапса этой системы рабства, у османов не появилось ничего похожего на наследственную аристократию, что, пожалуй, объясняет нестабильность отношении османского режима с региональными элитами и своими собственными провинциальными наместниками. Последним премьер-министром царской России был князь Голицын* - представитель одной из старейших аристократических фамилий страны. Каждый третий из главных гражданских и военных чиновников империи в 1894-1914 годах происходил из дворянских семей, входивших в высший круг российской знати еще до 1700 года, а остальные происходили из аристократических семей, проживавших на территориях, аннексированных Петром I и его преемниками. Это была европейская аристократическая схема формирования властных структур, сильно отличавшаяся от мусульманских и конфуцианских моделей. Более того, если принять во внимание культурную европеизацию российского наследственного правящего класса с 1700 года, европейская основа становления российской власти становится еще более очевидной.

Тем не менее российский правящий класс был довольно своеобразной разновидностью европейской аристократии, Чтобы понять причины этого различия, необходимо знать кое-что из ранней истории русской элиты. И здесь мы вступаем в область, очень хорошо описанную нашими предшественниками, поскольку слабость феодальной традиции в России является одним из самых распространенных - и во многом справедливых - клише русской истории. В широком смысле феодальный порядок в Европе определялся автономной межгосударственной властью католической церкви, с которой любому монарху так или иначе приходилось считаться (историки обычно противопоставляют ей византийскую православную церковь, находившуюся под пятой у византийского императора в Константинополе). Он (порядок) также включал в себя сильные независимые города-государства. Но суть феодального строя заключалась в военно-землевладельческом наследственном правящем классе и его отношениях с монархом.

Голицын Николай Дмитриевич (1850-1925) - князь, государственный деятель, председатель Совета министров {1916-1917). В 1925 году в 75-летнем возрасте расстрелян в ленинградском ОГПУ.

В континентальной Европе и в меньшей степени в англонормандском королевстве Вильгельма Завоевателя феодализм появился, когда королевская власть была в упадке. Преимущественно эта система сложилась на нижнем уровне феодального рыцарства в качестве защитного механизма от произвола крупных лендлордов. Рыцарь служил и повиновался только своему непосредственному господину, а не господину господина - какому-то далекому королю. В этом смысле феодализм не имеет ничего общего с системой военной службы в обмен на земли, созданной в пятнадцатом веке московским царем Иваном III. У русского воина-землевладельца не было никакого господина, кроме царя, чьи представители пристально следили за его службой. Такой стиль отношений больше напоминал Османскую империю пятнадцатого века, чем феодальную Европу. Причем эта система договорной военной службы вовсе не была показателем слабости монарха - наоборот, власть царя быстро росла, и новый класс его военных приближенных был главным фактором этого роста. Западноевропейский феодальный контракт прежде всего являлся взаимообязывающим. Вассал имел право оказать сопротивление монарху, нарушившему свои обязательства. Чтобы избежать конфронтации между королем и его аристократическими вассалами, этот контракт записывался и утверждался в качестве закона. Английская Великая хартия вольностей 1215 года представляет собой самый известный пример такого контракта. Впрочем, его эквиваленты есть и в других странах - к примеру, в предыдущей главе упоминалось о венгерской Золотой булле 1222 года. Все воины-рыцари и в какой-то степени сам король были объединены общими рыцарскими традициями и рыцарским кодексом чести. И? помимо прочего, именно в этом феодальном прошлом берет начало почти навязчивая озабоченность европейцев законностью и историческими правами, а также аристократические сословные представительства - предшественники современных парламентов. Для России 1550 года оказалось принципиально важным, что в ней не нашлось эквивалента этим сословным представительствам, не говоря уже о письменно зафиксированном законе, взаимно обязывающем короля и подданного. И это в дальнейшем оказало огромное влияние на всю историю Российской империи.

Вильгельм I Завоеватель (около 1027-1087) - английский король (с 1066 года) из Нормандской династии. С 1035 года - герцог Нормандии. В 1066 году высадился в Англии и разбил при Гастингсе войско англосаксов короля Гарольда.

Для историка, занимающегося империями, сравнение венгерской и английской аристократии, с одной стороны, и России, с другой, имеет весьма важное значение. Средневековые Англия и Венгрия являлись, пожалуй, наиболее типичными феодальными странами, где были сильны феодальные законы и корпоративные традиции, из которых выросли важнейшие представительские институты как на местном, так и на общегосударственном уровне. Но еще важнее то, что эти феодальные институты и традиции лучше всего сохранились именно в Англии и Венгрии, а не где бы то ни было еще в Европе. В большей части континентальной Европы семнадцатого и восемнадцатого веков монархи в борьбе за абсолютизм многое делали для централизации власти в руках династического государства и его чиновников, всячески посягая при этом на корпоративную автономию, представительские институты и законные права, унаследованные их подданными в эпоху феодализма. В Англии и Венгрии монархи тоже предпринимали похожие попытки, но с меньшим успехом.

Английская аристократия добилась решающей победы над абсолютистами-Стюартами во время «Славной революции» 1688 года. После этого она на протяжении двух последующих столетий полностью держала государство в своих руках и управляла им при помощи аристократического парламента и министров-аристократов. Венгерской элите пришлось ждать своего часа гораздо дольше - до 1867 года, но и тогда ее победу трудно было назвать окончательной. Да, она взяла верх в своем государстве, но ей приходилось непросто в абсолютно лишенном взаимного доверия сожительстве с габсбургской Веной, И в Британии, и в Венгрии аристократическая элита в качестве защитницы национального дела пользовалась значительной поддержкой населения. В британском случае это во многом определялось тем, что элита правила самой богатой и сильной страной мира, вызывавшей всеобщее восхищение. Венгерская элита получила широкое одобрение масс прежде всего благодаря своей твердой оппозиции габсбургскому абсолютизму и централизации во время революции 1848 года и на протяжении двух последующих десятилетий.

Одним из главных факторов успеха парламентской системы была подотчетность правительства политической нации. По всеобщему признанию, даже в Британии девятнадцатого века, не говоря уже о Венгрии, эта «политическая нация» была очень далека от того, чтобы представлять весь народ. Но основная социальная, экономическая и культурная элита могла чувствовать и чувствовала, что в значительной степени контролирует государство, В дополнение парламентские традиции и законы, унаследованные Англией и Венгрией от феодализма, помогали кооптировать новые элиты из среды современного образован-ного городского общества, а также поддерживать их лояльность. По контрасту отрицание русским самодержавным режимом гарантированных гражданских прав или участия в представительских институтах старой и новой элиты определенно приводило к двойственному положению последней и даже к отчуждению ее от царского правительства в последние десятилетия перед революцией. Автократия в определенной степени позволила развиться непониманию и недоверию между имперским государством и его правителями, с одной стороны, и социальной и интеллектуальной элитой, лояльной и консервативной по существу, - с другой.

Консервативные националистические теории девятнадцатого - начала двадцатого века наглядно освещают этот вопрос. Славянофильство было важнейшим элементом правой политической мысли, И для нас оно важно не только из-за той роли, которую играло до 1917 года, но и тем, что снова вышло на поверхность в последние десятилетия советской эпохи, когда его главной фигурой стал Александр Солженицын. С развалом Советского Союза и идейно-политическим крахом марксизма-ленинизма возрождающийся консервативный национализм, находящийся под влиянием славянофильской традиции, стал важнейшим компонентом современной российской политики. Забавно, что в писаниях нынешнего лидера коммунистической партии Геннадия Зюганова влияние славянофильства ощущается гораздо сильнее, чем влияние Маркса.

Основным элементом славянофильства были нападки на современное западное общество за его материализм, индивидуализм и антиклерикализм. Запад может какое-то время быть богатым и динамичным, но, по мнению славянофилов, на длительном временном отрезке общество нуждается в чем-то большем, чем свободная ассоциация безликих индивидуумов, одержимых нечестивым стремлением к накоплению богатства и не сдерживаемых ничем, кроме страха перед законными санкциями. Славянофилы противопоставляли Западу свое видение России как органичного сообщества, основанного на взаимных обязательствах, коллективистских инстинктах и прочном религиозном понимании места человека в божественном устройстве мира. Эти мотивы прекрасно знакомы критикам современного капиталистического общества, а также довольно близко перекликаются с европейскими социалистическими и консервативными теориями девятнадцатого века, равно как и с политическими доктринами некоторых стран нынешнего третьего мира.

С самого своего возникновения в 1830-х годах славянофильство всегда было консервативной националистической доктриной, ориентированной на православие и недвусмысленно монархической. Но ее отношение к царскому государству было двойственным, причем не только из-за того, что цензоры Николая I запретили огромное количество славянофильских публикаций. Николай I вообще косо смотрел на возможность существования независимого голоса, пытающегося говорить от лица нации, даже если этот голос был достаточно патриотичным и консервативным. В конце концов, только царю было позволено воплощать Россию и определять ее ценности и интересы. Более того, в славянофильской идее присутствовала явная критика режима. Славянофилы полагали, что реформы Петра I европеизировали государство и отделили его элиту от русской земли и народа. Первые славянофилы вышли из среды московского мелкопоместного дворянства. Им было свойственно стремление противопоставлять исконно русские ценности и интересы враждебному Санкт-Петербургу с его европейскими замашками и архитектурой, с его въедливой бюрократией немецкого образца, которая вклинилась между царем-батюшкой и его верным народом. Славянофилы остро ощущали, что имперское государство безразлично к коренным проблемам русской земли, что оно представляло чуждую культуру и чуждый менталитет. Все это было очень похоже на ощущение «двор против страны», которое отчасти послужило мотивацией для оппозиции мелкопоместного дворянства авторитарному английскому режиму Карла I11 и его подозрительному католическому и культурно чуждому двору.

Во второй половине девятнадцатого века царское государство и славянофильство стали ближе друг другу. Цензура сильно ослабла. Укрепились связи между ведущими московскими славянофилами и видными фигурами при дворе и в правительстве. Но тот факт, что государство ни в коей мере не было подотчетным перед политической нацией, оставался источником опасности до самого 1917 года. Те, кто заправлял государственной внешней политикой, совершенно справедливо полагали, что националистическое общественное мнение, на которое сильно влияли интеллектуальные наследники славянофилов, неспособно понять, насколько слаба Россия, и правильно оценить военно-политическую ситуацию того времени и стратегию европейских великих держав, А это может втянуть государство в безответственную и опасную политику, прежде всего на Балканах, которая легко могла привести к войне и поражению. Между тем общество продолжало подозревать что внешняя политика преследует темные и порой сугубо династические интересы, не совпадающие с подлинными интересами России. Ненужная и катастрофическая война с Японией подтверждала эти подозрения. Они вспыхнули с новой силой во время Первой мировой войны, когда все верили (совершенно ошибочно), что прогерманские и даже предательские фракции при дворе пытались заключить мир с Германией и свести на нет все военные успехи. Это был основной фактор, окончательно разрушивший доверие между режимом и российским общественным мнением (а также мнением элиты), который привел в 1917 году к свержению династии и свел на нет все военные достижения России.

Здесь, однако, как всегда, когда речь идет о российской истории, есть опасность истолковывать все события только как прелюдию к 1917 году. Многие исследователи расценивают империю от Петра I до середины девятнадцатого века как историю изумительного и поразительного успеха, который вознес Россию от презираемой периферийной территории, не имеющей практически никакого международного значения, почти до положения primus inter pares среди континентальных европейских великих держав. Более того, в этот период Россия все больше и больше начинала соответствовать европейским политическим, социальным и культурным нормам. Ее франкоговорящая элита к 1800 году усвоила европейскую аристократическую культуру и систему ценностей, располагала европейским уровнем безопасности своей собственности и в целом довольно комфортно чувствовала себя при абсолютной монархии, которая во многих отношениях пыталась походить на своих соседей Гогенцоллернов и Габсбургов - причем в последнем случае скорее на успешную централизованную монархию в Австрии и Богемии, чем на полуфеодальную Венгрию. И если при Екатерине II политическая жизнь в России и расходилась в чем-то с общепринятыми европейскими нормами, то следует заметить, что Англия Георга III была не менее нетипичной страной, только, разумеется, в своем роде.

Карл I (1600-1649) - английский король (с 1625 года) из династии Стюартов. В ходе Английской революции XVII века низложен и казнен.

Primus inter pares (лат.) - первый среди равных.

Георг III (1738-1820) - английский король [с 1760 года) из Ганноверской династии. Один из вдохновителей английской колониальной политики и борьбы с восставшими североамериканскими колониями. Участвовал в организации антифранцузской коалиции* В 1811 году при Георге III (психически заболевшем) было назначено регентство принца Уэльского (с 1820 года - Георг IV).

В 1789 году корпоративные институты и гражданские права российской аристократии выглядели, безусловно, гораздо слабее, чем в большинстве европейских государств. Русский царь был исключительно сильной и деспотической фигурой. Но царь мог править в провинциях только при посредничестве класса помещиков, которых Павел I справедливо называл государственными сборщиками налогов и рекрутскими агентствами в деревне. Аристократические группировки при дворе боролись за власть и зависящие от нее материальные блага, создавая при этом фракции и контролируя ключевые посты на государственной службе, «Абсолютный» монарх, позволявший себе пренебрегать аристократическими интересами и настроениями, мог поплатиться жизнью за такую ошибку: восемнадцатый век был свидетелем целой серии дворцовых переворотов, за которыми стояли гвардейские полки, закончившихся свержением или убийством монархов. В период расцвета царской России с 1700 по 1850-е годы российская разновидность европейского союза между абсолютной монархией и привилегированной аристократией имела свои специфические и обычно не слишком симпатичные особенности. Правление самодержавного монарха и самодержавного владельца крепостных, не имеющее никаких юридических и законных ограничений, бывало подчас жестоким и варварским. И эта система не только являлась прямым следствием российской географической и исторической специфики, но также оказывалась исключительно эффективной в той мере, в какой правители и большая часть аристократии восемнадцатого века подразумевали успех.

Это было еще более справедливо по отношению к классу землевладельцев в российском центре империи. За время жизни четырех поколений после освобождения крестьян в 1861 году отношения государства и русского класса землевладельцев становились все более напряженными и неопределенными. Растущая власть бюрократии, обнищание многих помещиков, а также государственная приверженность быстрой индустриализации - все это в какой-то степени послужило отдалению некоторых частей традиционного правящего класса от режима. Однако близкая к успеху радикальная социальная революция 1905-1906 годов и экспроприация большого количества помещичьей земли снова бросили аристократию в объятия режима. Европейски образованные и обладавшие высокой культурой представители российских элит часто стыдились и возмущались отсутствием в России гарантированных гражданских и политических прав, а также считали постоянно попадавшую впросак и топорную царскую абсолютную монархию анахронизмом. Скандал с Распутиным, имевший какую-то прямо средневековую окраску, усиливал это чувство стыда. Но после революции 1905 года всем стало ясно5 что русское помещичье дворянство не переживет нового наступления демократии, выраженного либо поджогами и бунтами в их поместьях, либо голосованием крестьян в демократически избранном парламенте. Таким образом, после событий 1905 года царское полицейское государство приобрело новую легитимность в глазах большей части помещиков. После падения монархии в 1917 году экспроприация помещиков последовала незамедлительно. Только победа военной контрреволюции могла спасти российскую аристократию, как адмирал Хорти и генерал Франко, спасли высшее общество Венгрии и Испании.

Хорти Миклош (1868-1957) - контр-адмирал, главнокомандующий австро-венгерским флотом. Фашистский диктатор Венгрии в 1920-1944 годах.

Франко Баамонде Франсиско (1892-1975) - генерал, фашистский диктатор Испании, пришел к власти в 1939 году, свергнув республиканское правительство Народного фронта после трехлетней гражданской войны, в которой ему оказывали помощь фашистские Германия и Италия.

Крепостное право на огромной, открытой и малозаселенной равнине, управляемой очень небольшим и несовершенным бюрократическим аппаратом, привязывало трудовые ресурсы к земле и таким образом делало возможной эксплуатацию крестьянского труда дворянами-землевладельцами и правительственными сборщиками налогов. А в случае крестьянских волнений и беспорядков царская армия прекрасно справлялась со своими обязанностями. Для провинциального дворянства централизованная власть царя-самодержца была гораздо предпочтительнее ее единственно возможной в семнадцатом и восемнадцатом веках альтернативы - распада государства и аристократических клановых междоусобиц в польском стиле. И даже принимая во внимание, что наиболее родовитые аристократические семьи при царском дворе находились в исключительно привилегированном положении, провинциальный дворянин мог тем не менее рассчитывать на выгодную и престижную карьеру на царской военной или гражданской службе с очень неплохими шансами на то, что заслуги, удача или царская благосклонность в любой момент могут превратить неприметного провинциального дворянина в купающегося в роскоши магната. Для него это было куда более заманчивой перспективой, чем жизнь в качестве прихлебателя какой-нибудь местной аристократической клики. Между тем политическая стабильность, взвешенная политика и военная мощь, традиционно свойственные автократии, из поколения в поколение расширяли невероятно успешную территориальную экспансию в плодородные и полупустые сельскохозяйственные регионы. По мере распространения царских доминионов на юг и восток там, естественно, возникали земельные владения российского правящего класса. Для русского провинциального дворянина, как правило, владевшего на своей исторической великорусской родине не слишком плодородными и богатыми землями, которые к тому же приходилось делить между детьми и наследниками, завидная успешность территориальной экспансии государства была залогом его легитимности.

Закрепленные законом имущественные права были важнейшим, но вовсе не единственным фактором союза царя и дворянина, так же как политические и военные удачи царского режима были основным, но не единственным элементом его легитимности. Царизм, кроме того, приобретал популярность в глазах элиты благодаря богатой придворными увеселениями жизни самого пышного двора Европы. Не последнюю роль играло и умение царизма приспосабливать свою идеологию к меняющимся ценностям и культуре русской элиты, которая охотно отождествляла себя с династическим государством, чья история в определенной степени была историей их семей. Вдобавок со времен Петра I и вплоть до 1917 года Романовы постоянно создавали военные, административные, образовательные и прочие институты и корпорации, которые пользовались щедрым имперским покровительством и подчеркивали руководящую и привилегированную роль аристократии. На каждой стадии своей общественной жизни мужчина-аристократ чувствовал исторические, фамильные и патриотические узы, связывавшие элиту с династическим государством: дорога вела наверх от кадетских корпусов к мужскому братству гвардейских офицеров, через представление ко двору к, возможно, высокому правительственному посту. Дома на стене висела золотая сабля, полученная дедом за военную доблесть в сражениях с Наполеоном, и имперский рескрипт, объявляющий благодарность Петра I или Екатерины II за службу предков государству и династии. Крест, торжествующий над полумесяцем на куполе семейной церкви, означал участие предков в освобождении России от татар и, следовательно, подчеркивал роль семьи в самом основании российской независимости и величия-А если предки по мужской линии не были такими древними, славными или даже русскими, можно было тем не менее прикрыться коллективной памятью правящего класса.

Была определенная историческая логика и справедливость в том, что русская помещичья аристократия и самодержавный режим, тесно связанные на протяжении веков, должны были исчезнуть одновременно. Термин «самодержавие» часто используется неверно в российском контексте и имеет разнообразные значения. Однако в действительности это слово должно означать ни больше ни меньше как тот очевидный факт, что власть русского царя не ограничивалась конституцией, законами или представительскими институтами. Так было в 1550 году, так продолжалось в 1850 году и даже в значительной степени до самого 1917 года. Долгосрочное воздействие самодержавного образа правления на Российскую империю было значительным и вполне может быть приравнено к решающему воздействию парламентского правления и правовых норм на Британскую империю.

Говорить о российском режиме как о самодержавном не значит отрицать, что реалии управления огромной империей (особенно до 1850 года) при помощи небольшой и неадекватной государственной бюрократии автоматически вели к передаче значительной части властных полномочий местной аристократии. Имели место случаи, когда в некоторых регионах империи, завоеванных Петром I (правил в 1689-1725 годах) и его преемниками, традиционным представительским институтам и местным законам на протяжении жизни многих поколении удавалось сохраниться и даже расцвести. Балтийские провинции и Финляндия - самые наглядные примеры этого феномена. Но магистральное направление имперской политики, не всегда, впрочем, последовательной и, как правило, смягчаемой прагматическими заботами об административной эффективности и политической стабильности, было ориентировано на централизацию и гомогенизацию. Аннексированные территории в разной степени и с различной скоростью попадали под контроль Петербурга, а их собственная политическая идентичность и индивидуальные законы и институты слабели и часто исчезали совсем.

От государства, основанного на альянсе короны и аристократии в пределах великорусского центра, было бы естественно ожидать, что оно должно предпринять попытку установить подобное правление и за его пределами. Как заметил в начале девятнадцатого века один царский наместник, правительство в большей части нерусских регионов зависело от сотрудничества с местной аристократией, с «тем классом, который и по нашим законам, и по природе вещей играл такую важную роль во внутренней администрации». Стратегия союза с нерусской аристократией началась с кооптации татарской знати в пятнадцатом веке и впоследствии включала в себя, к примеру, чрезвычайно успешную инкорпорацию балтийского немецкого дворянства и украинского казачьего мелкопоместного дворянства в имперский правящий класс.

Такая инкорпорация означала для них возможность делать карьеру на имперской службе, которой и балтийские немцы, и украинцы воспользовались в таких масштабах, что это иногда вызывало зависть и неприятие у представителей чисто русской элиты. Однако с государственной точки зрения балтийская элита и украинцы были в восемнадцатом веке не только лучше образованны, чем россияне, но и с меньшей вероятностью могли стать членами оппозиционных аристократических сообществ и фракций. Царское правление давало местной аристократии гарантии безопасности ее собственности и статуса, а в некоторых случаях даже улучшало их. Украинское мелкопоместное дворянство, например, вместе с получением русского дворянского статуса получало право на обладание крепостными крестьянами. В последние годы шведского правления в балтийских провинциях корона конфисковала у местного дворянства огромные земельные участки, чтобы поддержать королевскую казну. При русском царском режиме эта практика прекратилась, и права собственности стали более надежными.

Ассимиляция в имперскую элиту и отождествление с царским государством в культурном смысле обычно не составляли труда для нерусских элит, хотя со временем это положение менялось. В пятнадцатом и шестнадцатом веках мусульманские и степные элиты обычно могли стать членами российского правящего класса, даже не обращаясь в православие. Однако к началу восемнадцатого века обращение стало необходимым даже для того, чтобы просто владеть землей, не говоря уже о доступе ко двору или правительственным постам. После реформ Петра европейские католики и протестанты легко растворялись в правящем классе, который становился все более космополитическим, - для этого не требовалось ни обращения в православие ^ ни усвоения специфических русских культурных ценностей и понятий. Однако в последние десятилетия царского правления бюрократическая элита становилась все более русской в этническом смысле, а государство начало отождествлять себя с культурой русского населения, русским языком и российскими интересами. При этом оно частично отдалилось от своих союзников среди нерусской элиты, хотя мера отдаления менялась от одной региональной элиты к другой и редко была полной. Даже там, где традиционные настроения аристократической лояльности государству Романовых ослабли, страх социальной революции все еще объединял приграничную аристократию с Романовыми.

Этого требовала сама логика автократии. Во-первых, великорусская автократия была чрезвычайно эффективным, чтобы не сказать безжалостным, механизмом для мобилизации человеческих и материальных ресурсов общества ради обеспечения государственных приоритетов и задач. Это было одним из элементов ее raison d'etre. Как заметила Екатерина II, правившая в 1762-1796 годах, раз уж существует такой административный механизм, то надо распространить эту испытанную систему на внешние провинции балтийского региона и Украины, которые по сравнению с великорусскими еще не вносили в полной мере свой потенциальный вклад налогами и рекрутами в царскую казну и армию. Похожая логика, только применяемая менее разумно, заставляла Петербург пытаться контролировать Финляндию в последние десятилетия жизни империи.

Административная стандартизация обычно снижала затраты и повышала эффективность. Она и в политическом смысле была более приемлема для режима, который считал самодержавие своим главным принципом. Царь-самодержец, привыкший к безоговорочному исполнению своих приказаний, мог находить обидной потребность приспосабливаться к местным законам и традициям. Это, к примеру, случилось с Александром I и Николаем I между 1815и1830 годами, после того как Польше была дарована конституция, очень либеральная по европейским стандартам. Более того, даже если монарх и соглашался сосуществовать с полуконституционными институтами и особыми законами в некоторых периферийных регионах империи, большая часть российской элиты могла быть с этим не согласна. Подданные императора во внешних провинциях могли, в конце концов, использовать свои законы и свободы для критики правительственной политики или для укрывания врагов государства, С ростом русского национализма для россиян стало вдвойне неприемлемо, что нерусские подданные царя пользовались правами и свободами, в которых было отказано его русским подданным. Еще в 1760-х годах русская знать выражала недовольство специальным статусом балтийского дворянства. Когда Александр I, правивший в 1801-1825 годах, даровал конституцию завоеванной Польше, но отказал в этом российской элите, гордой своей победой над Наполеоном, он вызвал взрыв хорошо понятной ярости, который привел к так называемому декабристскому движению, окончившемуся неудачной попыткой свержения абсолютной монархии в 1825 году. И это лишний раз подчеркнуло, что до тех пор, пока сама Великая Русь управляется самодержавно и централизованно, невозможно бесконечно поддерживать более свободные и законопослушные системы правления на окраинах империи. Самодержец мог милостиво позволить существовать традиционным институтам и свободам, как это сделали Петр I и Александр I, когда были аннексированы соответственно балтийские провинции в 1721 году и Финляндия - в 1809-м. Царь мог даже даровать конституцию приграничному региону, как Александр даровал ее Польше в 1818 году Но он никогда не чувствовал себя связанным никакими законными контрактами со своими подданными. Это, в конце концов, и составляло суть самодержавия. Подданные пользовались скорее привилегиями, чем правами. Попытки балтийских народов и финнов настаивать на том, что их местные привилегии являются частью договоров, по которым эти регионы были присоединены к Российской империи, всегда пресекались даже самыми либеральными из монархов.

Имперское государство - русский народ

В 1550 ГОДУ РУССКОЕ ГОСУДАРСТВО И РУССКИЙ НАРОД были накануне создания империи. Четыре с половиной века спустя, в конце тысячелетия, им приходится примириться с мыслью, что они внезапно перестали быть империей, а стали национальным государством. Часто говорится, что главной трудностью для русских (что выделяло их среди коренных народов в других европейских империях) является то, что они никогда до этого не были нацией - и, более того, до создания империи никогда и не существовало никакой русской нации.

В каком-то смысле это очевидно, Россия в 1550 году определенно не была национальным государством, как оно понималось в 1789 году и в наше время демократических идеалов народного суверенитета и гражданского равноправия. Даже если воспользоваться альтернативной трактовкой национального государства, подчеркивающей скорее единство, чем гражданство, все равно возникнут проблемы применения понятия «нация» к обществу, состоявшему из воинов-аристократов и крестьян, с совершенно разными культурными и ценностными приоритетами и раздираемому антагонистическими классовыми противоречиями между порабощенными крестьянами и поработителями-аристократами. Однако главным здесь представляется то, что, если Россия и не была национальным государством в 1550 году, она была ближе к этому, чем большинство других народов Европы того времени, не говоря уже обо всем остальном мире. Единство династии, церкви и народа, предполагаемое термином «Святая Русь», ни в коем случае не было простым лозунгом или аффектированной выдумкой пропагандистов. Не только русские историки, но и высококвалифицированные западные исследователи называют движение, изгнавшее поляков из Москвы и восстановившее государство и династию в 1612-1613 годах, движением национального освобождения, Карамзин, великий историк начала девятнадцатого века, превозносивший единство нравов и менталитетов в доимперской Руси и сокрушающийся о его последующем исчезновении, был не просто ностальгирующим националистом,

История знает много различных сообществ, где чувство национального единства, взаимных обязательств и коллективной идентичности со временем то увеличивалось, то уменьшалось. Например, в большей части современной Западной Европы и Северной Америке обязательства перед государством стали гораздо слабее, чем были сто лет назад - даже в общественной риторике, не говоря уже о реальной жизни. Сегодня трудно представить себе молодое поколение американцев или англичан, проливающих кровь в защиту своего народа и государства, как это делали их предки при Геттисберге и на Сомме. Россия в 1914 году тоже имела пониженное по сравнению с 1550 годом чувство национальной общности, и вина за это отчасти лежит на империи.

Битва при Геттисберге в 1863 году, в которой армия северян под руководством генерала Дж. Мида разгромила армию южан под руководством Р. Ли, во многом определила исход Гражданской войны в США 1861-1865 годов.

Едва ли подлежит сомнению, что в 1550 году русские были подавляющим большинством среди подданных царя. К 1900 году они составляли только 44 процента населения. Тот факт, что империя была единой массой суши без определенных конституциональных или территориальных границ между народами, еще сильнее затрудняет определение того, кем были русские и что значило быть русским. Еще важнее было то, что тяжкое бремя имперской мощи ослабляло солидарность русского сообщества и его лояльность царскому государству, В конце концов, империя Романовых рухнула не под давлением нерусских окраин, а в результате восстания рабочих и солдат в российском центре. Основной непосредственной причиной восстания было напряжение, возникшее в результате Первой мировой войны, но существовали и более долговременные причины постепенного отдаления русских масс от царского государства и социальной элиты, которые ассоциировались в народе с имперским гнетом и эксплуатацией.

Даже при крепостном праве русские крестьяне имели некоторые основания отождествлять себя с царским государством и верить, что оно хотя бы отчасти служит их интересам. В периоды безвластия крестьянские общины терпели всевозможные бедствия и находились на грани полного разорения. Мародерствующие банды бунтовщиков, бродяг и грабителей очень мало походили на благородных разбойников Робин Гуда, Царское правительство было хоть какой-то защитой от анархии, хотя и в гоббсовском смысле этого слова. Государство также защищало оседлое крестьянское население от набегов татар и других кочевников, главной целью которых был захват рабов. Фактически экономическая и политическая система татарского ханства в Крыму во многом была построена вокруг набегов на Украину и Россию для захвата и последующего экспорта рабов в Османскую империю и на Ближний Восток. Первые плантации, снабжающие Европу сахаром, были основаны на Кипре и часто использовали труд русских и украинских рабов, захваченных во время набегов крымскими татарами. Борьба с кочевниками представлялась немыслимой без вмешательства регулярной царской армии - Россия, в конце концов, противостояла самому большому скоплению кочевников в мире. Через двести лет после первых столкновений России с башкирами в 1550-х годах потребовалось более половины регулярных кавалерийских полков имперской армии, чтобы подавить башкирское восстание, произошедшее накануне российского вмешательства в Семилетнюю войну (1756-1763). Под защитой армии и казаков русские крестьяне заселяли обширные плодородные земли, расположенные все дальше от московских вотчин. В 1678 году 90 процентов всех русских проживало в четырех главных великорусских регионах царской империи, к 1917 году там жило менее 50 процентов. Таким образом, царское государство создавало русскому народу вполне конкретные условия для безопасной жизни, экономического процветания и демографического роста.

Гоббс Томас (1588-1679) - великий английский философ-материалист, рассматривавший государство как результат договора между людьми, положившего конец естественному негосударственному состоянию «войны всех против всех».

Для ощущения солидарности с царским режимом существовали не только материалистические причины. Идея Святой Руси - триединство православия, самодержавия и народности -сохраняла свое влияние на массы на протяжении большей части имперского периода. В последние десятилетия царского режима социалисты-революционеры приходили в отчаяние от непреодолимой, как им казалось, силы православного крестьянского монархизма. Однако даже крестьянское православие не было однозначным источником поддержки режима. «Великая схизма»18 семнадцатого века привела к массовому отступничеству от официальной церкви. Среди отступников было много верных членов православной общины, которые восстали против попыток реформации национальной церкви и приближения ее обрядов к греческим. Эти староверы были ключевым элементом русского национального сообщества. Они также были крупным потенциальным источником поддержки современного русского национализма. Их отчуждение от царского режима (хотя к концу девятнадцатого века оно стало только частичным) характеризовало значительное ослабление царской легитимности и русского национального единства.

Автор иронически применяет термин «Великая схизма», которым обычно обозначают раскол христианской церкви на католическую и православную (1054 год), к расколу русской церкви, вызванному реформами патриарха Никона.

Пример армии в качестве источника массового отождествления с царским государством еще более сомнителен. Армия, без сомнения, защищала и увеличивала российскую территорию, но русские крестьяне боялись попасть на долгосрочную службу в регулярной царской армии, существовавшую с петровских дней до большой военной реформы 1874 года, которая - по крайней мере в принципе - ввела всеобщую краткосрочную воинскую повинность. Значительный процент оторванных навсегда от родного дома новобранцев погибал от непривычных условий и дурного обращения, не достигнув даже своих полков. Условия службы были суровыми, обхождение офицеров и сержантов - крайне жестоким, а медицинской службы до девятнадцатого века не существовало вообще. И все-таки, как после нескольких десятилетий на российской службе заметил французский эмигрант генерал Ланжерон19, эта армия, условия службы в которой должны были бы сделать ее одной из худших среди старорежимной Европы, во многих отношениях была, возможно, лучшей.

Многие современники объясняли это ее уникальной (для восемнадцатого века) этнической однородностью и могучим чувством патриотизма русских солдат. И, разумеется, никому из исследователей не приходило в голову усомниться в глубокой и неподдельной преданности солдат своим полкам, некоторым командирам, православной церкви и непосредственно монархам. Поразительная моральная стойкость и способность к самопожертвованию, неоднократно проявлявшиеся русскими солдатами и матросами, не могут быть объяснены без учета вышесказанного. Более того, хотя рядовой состав русских вооруженных сил до 1874 года пребывал как бы в стороне от гражданского общества, трудно себе представить, что беззаветная и часто героическая военная служба буквально миллионов простых русских людей не оказывала воздействия на политическую идентичность масс в восемнадцатом и девятнадцатом веках. Такие герои, как Суворов и Кутузов, исполненные драматизма перипетии Отечественной войны 1812 года и обороны Севастополя должны были оставить (и, бесспорно, оставили) глубокий след в сознании современников и в значительной мере создали огромный потенциал для последующей эксплуатации националистическими политиками и интеллектуалами.

Ланжерон Александр Федорович (1765-1831) - граф, генерал, французский эмигрант на русской службе. Отличился в шведской войне 1790 года и при взятии Измаила, После Наполеоновских войн управлял Новороссийским краем, много сделал для развития Одессы,

Однако, кроме всего этого, существовало и немало вполне очевидных и веских причин, которые побуждали русское население ненавидеть царизм и считать его своим угнетателем, И, пожалуй, самым тяжелым имперским бременем для русского народа было крепостное право, достигшее своего апогея в восемнадцатом веке, то есть как раз тогда, когда Россия впервые во весь голос заявила о себе как о великой державе. До последней четверти восемнадцатого века военные и налоговые повинности великорусского крестьянства были несравненно тяжелее, чем у украинцев или прибалтийских народов. Мусульманские крестьяне даже в казанском регионе, завоеванном еще в шестнадцатом веке, редко были крепостными. Пошлины, которые они платили в качестве так называемых государственных крестьян, а также исполняемые ими обязанности обычно были значительно легче, чем подушный налог с российских крепостных или барщина в хозяйстве своего помещика, Поразительной (особенно по стандартам западноевропейских морских империй) выглядела ситуация, когда русский помещик не мог иметь крепостных-мусульман, в то время как многие татарские дворяне - причем некоторые из них оставались мусульманами - могли владеть русскими крестьянами. По крайней мере до середины девятнадцатого века отношения царского режима и большинства русского народа больше походили на обращение османской элиты с турецким крестьянством, чем на отношения между основным населением метрополии европейской морской империи и самой метрополией. Можно провести и другие параллели с Османской империей. Подобно османам, Российская империя в подавляющем большинстве случаев была весьма толерантна в вопросах верований своих неправославных народов. Дух крестовых походов и религиозное прозелитство не играли такой важной роли, как в империи Габсбургов, будь то в испанской Америке или в контр-реформационной Европе. Хотя порой в некоторых районах своей империи царский режим пытался проводить кампании по обращению населения в православие, они, как правило, бывали недолгими, не слишком искренними и безуспешными. Наиболее последовательно и методично преследовались религиозные общины русских отступников от официальной православной церкви и в первую очередь - староверы. Точно так же, как Селим I разорял шиитские секты Восточной Анатолии, староверов преследовали из поколения в поколение, поскольку отход от официальной государственной религии считался отступничеством и предательством.

Положение русских в царской империи во многих отношениях было больше похоже на положение туземцев в европейских заморских колониях, чем «господствующей расы» этих империй. В большинстве европейских колоний крестьяне в основном управлялись местными деревенскими старостами и подчинялись какой-нибудь разновидности местного права. Европейские - а также, несомненно, японские - чиновники составляли обычно тонкий правящий слой на самом верху туземного общества и были неспособны глубоко вникать в его жизнь. Эти чиновники могли восхищаться туземным крестьянином и воином и даже романтизировать его, они вполне могли верить, что благосклонное и отеческое европейское правление было необходимо для улучшения его жизни. Но они, безусловно, сознавали глубокую культурную пропасть между собой и теми, кем они управляли. С таким сознанием легко могли уживаться опасения по поводу недостаточной лояльности коренного населения, а также страх перед возможным распространением слухов о слабости правительства, перед неожиданными взрывами массовой истерии этого населения, которое почиталось невежественным, доверчивым и суеверным. Такие же смешанные отношения к русскому крестьянству были весьма распространены среди русской элиты. Русский аристократ девятнадцатого века вполне мог разделять пушкинский страх перед склонностью русского народа к «бессмысленному и беспощадному» бунту и в то же время по-славянофильски романтизировать патриархального православного крестьянина и бесстрашного русского воина с их долготерпением, жертвенностью и непоколебимой преданностью царю и отечеству. Структура институтов, с помощью которых Санкт-Петербург управлял русской землей, также имела много общего с европейскими колониальными режимами. Вплоть до самого 1917 года у русских крестьян была самостоятельная система деревенского и приходского управления, а также свои собственные суды, ведущие дела согласно местным крестьянским обычаям, а не имперскому уголовному кодексу. Крестьяне сами выбирали своих судей и старост, хотя, разумеется, и с оглядкой на местного полицейского чиновника и его начальство. Земля - основное богатство крестьянина - находилась в коллективном владении всей деревни и периодически перераспределялась в соответствии с размерами и потребностями индивидуальных хозяйств.

Для процветания (и даже просто для выживания) любой империи необходимо открыть границы западным техническим достижениям и промышленным технологиям. А это так или иначе связано со свободным распространением западных ценностей и политических идеологий.

Возможно, самой крупной причиной успеха России и провала Османской империи как великих держав в восемнадцатом веке была большая открытость первой европейским новшествам и применявшим их иностранцам. Здесь совсем не обязательно напоминать о той высокой цене, которую мусульманские народы Балкан и Ближнего Востока заплатили за ошибки османов, но стоит заметить, что пусть и значительные достижения царской России дались тоже очень недешево, поскольку в условиях восемнадцатого и девятнадцатого века европеизация реально не могла распространиться дальше государственного аппарата и социальной элиты. Культурная пропасть между элитой и массами, являющаяся еще одним клише российской истории, постоянно была поводом для причитаний интеллигенции девятнадцатого века. Консервативный историк Николай Карамзин в начале века одним из первых обозначил их основные мотивы: «До его [Петра I] правления все русские, от сохи до трона, были до определенной степени похожи друг на друга внешностью и имели общие обычаи и привычки. После Петра высшие классы отделились от низших, и русский крестьянин, горожанин и торговец начали относиться к мелкопоместному дворянству, как к немцам, ослабляя, таким образом, дух братского единства, связывающий сословия царства».

Карамзин, конечно, в чем-то преувеличивал. То же самое можно сказать о последующих поколениях интеллигенции, для которых разрыв масс и элиты стал идеей фикс. Эта навязчивая идея отражала горькое сознание радикальной интеллигенцией своей изоляции, причем не только от крестьянских или рабочих масс, но и от основной части правящего класса, духовенства и купечества. Кроме того* для людей, сделавших страстную приверженность делу народного благополучия своей религией, источником идентичности и смыслом всей жизни, была непереносима мысль о том, что невосприимчивые крестьяне не отвечали взаимностью на их любовь. Аналогичный раскол в обществе существовал и в Европе, где образованная элита пыталась объяснить мир с помощью рациональных научных методов, а невежественные массы объясняли мироустройство чудесным божественным промыслом. Даже во Франции второй половины девятнадцатого века эта пропасть все еще была значительной - И пока она существовала, подлинное национальное единство - не говоря уже о гражданском обществе -было невозможно.

Хотя озабоченность русской интеллигенции разрывом между элитой и массами и выглядит некоторым преувеличением, она, однако, не была надуманной. Август фон Гакстгаузен, один из самых информированных и уравновешенных экспертов по России времен Николая I, отмечал, что культурная пропасть между элитой и массами в России значительно шире, чем в Центральной и Западной Европе, И это, в общем, неудивительно, «Рационально мыслящая» элита Западной и Центральной Европы в значительной степени была естественным продуктом самого общества. В петровской России, наоборот, это была группа людей, экстренно созданная государственным декретом на базе явно иностранного образа мыслей, поведения и даже внешности и манеры одеваться. Более того, почти во всей Западной и даже Центральной Европе в любой отдельно взятый момент до 1917 года число «рационально мыслящих» людей было намного выше, чем в России. Отчасти это отражало влияние протестантства на массовую грамотность. Но помимо этого такое положение определялось общим уровнем относительного экономического и культурного развития. Австрийское правительство начало планировать введение всеобщего начального образования в последней четверти восемнадцатого века - в России оно было немыслимо в течение по крайней мере еще ста лет. Относительно низкий уровень грамотности царского общества углублял культурную пропасть между элитой и массами: он являлся дополнительной причиной, по которой в 1914 году русское общество было сильнее разделено и меньше походило на нацию, чем в 1550-м.

Гаксттаузен Август фон (1792-1Я66) - барон, исследователь русской общины, предпринял в 1842-1843 годах путешествие по России и опубликовал очень интересные наблюдения.

Украина и Белоруссия (Беларусь): неопределенности империи

ВО ВЗАИМООТНОШЕНИЯХ ИМПЕРИИ И НАЦИИ в России всегда присутствовала некоторая весьма значимая политическая неопределенность, истоки которой уходят в прошлое далеко за 1550 год. Были украинцы и белорусы отдельными народами или просто ветвями русской нации? Для украинского или белорусского националиста основная проблема заключается в том, что все три народа имеют множество общих традиционных признаков идентичности. Россия, Белоруссия и Украина входили в состав Киевской Руси, причем, как следует из самого названия, политическим и культурным центром этой Руси первоначально была столица нынешней Украины. Одна из ветвей киевской династии утвердилась в конце концов в Москве и образовала современное русское царство. Романовы являлись историческими наследниками московских Рюриковичей и могли, таким образом, притязать на все наследие Киевской Руси. Эти три народа были объединены православием и общим для них церковнославянским духовным языком. Исторически русским, украинцам и белорусам угрожали общие враги - поляки и татары. Этими фактами русская элита пыталась обосновать свое утверждение, что все три восточнославянских народа были фактически одной нацией - по крайней мере изначально. Сама постановка вопроса придавала этим дебатам дополнительную остроту. Ведь несмотря на постоянные противоречия между русскими националистами и националистами других республик в бывшем Советском Союзе, никому из русских не приходило в голову всерьез отрицать, что латыши или, например, грузины являются самостоятельными нациями. Точно так же многие англичане не отрицали самый факт существования шотландской нации, твердо веря в то же самое время, что она является частью более широкой британской идентичности.

Однако прежде всего враждебный характер дебатов усугублялся крайней важностью вопроса для всех заинтересованных сторон. Едва ли на протяжении двух последних столетий Россия смогла бы сохранять свой имперский статус великой державы без Украины. Как уже упоминалось, отделение Украины стало определяющим фактором развала Советского Союза, И сегодня, спустя десять лет, постсоветское устройство все еще далеко от идеала. Как на Украине, так и в России политическая стабильность и национальная идентичность остаются весьма хрупкими. Вопрос о том, являются три восточнославянских народа самостоятельными нациями или им суждено объединиться в некое более широкое государственное образование, до сих пор имеет огромную важность и вызывает жаркие споры.

Всегда было весьма затруднительно определить, является ли (или тем более являлась ли прежде) некая общность людей нацией. Тут многое зависит от терминологии и определений. В случае с Украиной наиболее существенным для настоящей главы представляется то, что в 1550 году еще не было предопределено, обретет Украина в конце концов собственную государственность или нет. Именно возможность различных вариантов в ее историческом развитии делает украинскую историю при царском и советском режимах такой важной и интересной для изучения. Но украинский случай, помимо прочего, высвечивает некоторую общую неопределенность империи как в концепции, так и в этом конкретном случае. Что справедливо для империи в целом, справедливо и в русском и советском контексте.

Эта глава начиналась уверенным утверждением, что история империи в России датируется началом 1550-х годов. Украинский или белорусский националист легко может с этим не согласиться. В конце концов, за несколько десятилетий до взятия Казани московский государь захватил территории, которые сейчас считаются основной частью Украины и Белоруссии. Фактически некоторые из этих земель были присоединены к Московскому царству даже раньше, чем последнее теоретически независимое великорусское княжество. Был ли захват украинской и белорусской территорий ранним примером российского империализма или это было восстановлением и консолидацией национальной территории? Где во времени и пространстве кончается национальное государство и начинается империя? Задаваться этими вопросами имеет смысл только в том случае, если есть нужда смягчить пафос догматических терминов, в которых ведутся споры по империи и империализму. Прагматичные московские государи, разумеется, были далеки от таких мыслей. В шестнадцатом веке основными для идентичности были религиозные, династические и исторические признаки. Язык и национальность масс не считались политически важными. В любом случае московские правители в шестнадцатом веке расширяли свою территорию там, где это только было возможно. Чтобы оправдать эти приобретения, они могли объявить и объявляли себя наследниками Чингисхана, византийского императора или великих князей Киева и Владимира. Ибо для безжалостных и прагматичных силовых политиков, правивших Москвой, было не слишком важно, насколько легитимным выглядел захват территории, если только территориальные ресурсы были надежно прикарманены. Однако официальные претензии царизма на то, что Украина и Белоруссия не были имперскими приобретениями, а являются исконными русскими землями, имеют большое значение для понимания последующей царской политики в этих регионах и еще большее - для понимания того, что сами русские думали о природе своей империи.

Глава 8. Царская империя: могущество, стратегия, закат

Политическая логика территориальной экспансии

В 1462 ГОДУ ВЕЛИКИЙ КНЯЗЬ МОСКОВСКИЙ правил на территории в 24 тысячи квадратных километров, В 1914 году под властью Николая II находилось 13,5 миллиона квадратных километров. Российское царское государство было одним из самых эффективных механизмов территориальной экспансии, когда-либо существовавших на нашей планете. Многие европейские исследователи времен девятнадцатого и качала двадцатого века считали, что это неумолимое, безжалостное и не ведающее преград наступление уже никогда нельзя будет остановить. По мере аннексии одной территории за другой, начиная с присоединения Новгорода в конце пятнадцатого века, постепенно исчезала отдельная политическая идентичность Московского царства, а все его ресурсы мобилизовались для усиления военной мощи и дальнейшей экспансии. Процесс начался с поглощения волжских ханств в 1550-х годах и продолжился завоеванием Сибири в семнадцатом веке. Основные украинские земли - включая Киев - были присоединены в 1654 году, и в течение следующих 150 лет украинская независимость была сведена до нуля. Восемнадцатый век стал свидетелем присоединения жизненно важных в стратегическом и коммерческом отношении балтийских провинций в 1721 году, а господство России на Восточной Балтике укрепилось после раздела Польши при Екатерине II и захвата Финляндии в 1809 году при Александре I. Важнейшие сельскохозяйственные районы Южной Украины и ее огромные запасы полезных ископаемых были приобретены после сокрушительных побед над Османской империей между 1768 и 1792 годами, а в конце восемнадцатого века Россия стала на Черном море доминирующей державой. Экспансия России на юг и восток в восемнадцатом веке обеспечила базы и ресурсы, которые использовались в девятнадцатом веке для завоевания Средней Азии и Закавказья,

Разумеется, при более подробном рассмотрении мы увидим, что процесс экспансии время от времени останавливался и даже обращался вспять, причем в некоторые моменты Российская империя была на грани катастрофы, Но затем терпеливо, настойчиво и неуклонно экспансия начиналась снова.

Еще в двенадцатом веке великорусские князья и крестьянское население предпринимали попытки продвижения на юг, в плодородные степи и вниз по Волге. Монголы на три столетия остановили этот процесс, но потом он возобновился, причем с потрясающим успехом. За годы так называемого Смутного времени в начале семнадцатого века государство распалось, и Россия практически перестала существовать как самостоятельная политическая единица. Но в семнадцатом веке она восстала из небытия, восстановила свои ресурсы, и в первые годы восемнадцатого века Петру I удалось добиться того, чего, несмотря на все усилия, не удалось сделать Ивану Грозному - захватить территории, которые мы сегодня называем Латвией и Эстонией. Честолюбивые планы экспансии в Закавказье и Средней Азии, которые вынашивал Петр 1? были еще слишком смелыми для своего времени и опять перенапрягли силы России. Многие тысячи русских солдат погибли от болезней и незнакомого климата во время петровского наступления вдоль берега Каспийского моря. Но эти цели были достигнуты в девятнадцатом веке. Точно так же, как амбициозные военные замыслы канцлера Остермана1, в 1737 году еще сильно превосходившие возможности России, были реализованы в войне против Османской империи в начале девятнадцатого века.

Остерман Андрей Иванович (Генрих Иоганн Фридрих) (1686-1747) -российский государственный деятель, дипломат, граф (1730). С 1723 года вице-президент Коллегии иностранных дел, в 1725-1741 годах - вице-канцлер. Член Верховного тайного совета. Фактический руководитель внутренней и внешней политики России при императрице Анне Ивановне. В 1741 году сослан Елизаветой Петровной в Березов.

Именно твердое намерение остановить неумолимое наступление российской державы лежало в основе решения Британии о начале войны в 1854 году. Во время Крымской войны лорд Палмерстон утверждал, что «для наилучшего и наиболее действенного обеспечения безопасности мирного будущего Европы следует отделить от России некоторые из пограничных территорий, приобретенных ею за последнее время, - Грузию, Черкесию, Крым, Бессарабию, Польшу и Финляндию... Россия все равно сможет оставаться огромной державой, но уже не будет иметь такого подавляющего преимущества в случае нападения на своих соседей». Россия потерпела поражение в Крымской войне, а оскорбительный Парижский договор 1856 года сильно ослабил ее позиции на Черном море. Однако через пятнадцать лет этот договор был разорван, и Россия получила возможность заново создать свой Черноморский флот. А тем временем Россия начала завоевание Средней Азии, что вызвало серьезнейшую озабоченность Британии. Между 1891 и 1902 годами Россия вела широкое наступление на Дальнем Востоке, и временами создавалось впечатление, что именно она сумеет получить главные дивиденды от приближающегося распада Китая.

Унизительное поражение от Японии и последовавшая за ним революция 1905 года в самой России, казалось, поставили под сомнение существование российского государства и империи. Но стабильность была восстановлена, и в 1907-1914 годах мир стал свидетелем поразительного экономического и военного роста России. Ни революция, ни дарованная в 1906 году половинчатая конституция никоим образом не изменили военную и экспансионистскую природу царизма. Ведущая консервативная газета «Новое время» в новогоднем выпуске 1914 года писала о «все же неутоленном стремлении к величию» русского народа. Впрочем, это высказывание в большей степени свидетельствует о настроениях российской элиты, чем о чаяниях русской крестьянской массы, которая на своих плечах несла все тяготы имперской политики. Если быстрое возрождение армии можно было объяснить оборонительными нуждами, то поспешное и весьма дорогостоящее воссоздание линкоров Балтийского флота вряд ли можно отнести к категории оборонных мероприятий. В 1907 году русское правительство потратило на нужды высшего образования 6,9 миллиона рублей, тогда как один линкор стоил 30 миллионов. К 1914 году целая эскадра балтийских линкоров была почти готова к выходу в море, и еще несколько кораблей находились в стадии строительства. Этот флот должен был поднять престиж России, придать ее стратегии необходимую гибкость и предоставить средства для достижения международных целей. Разрабатывались планы послать эскадру в Средиземное море, чтобы угрожать Константинополю с запада. В долгосрочной перспективе внушительный океанский флот мог стать одним из существенных факторов баланса сил между Британией и Германией, давая России рычаг для воздействия на обе стороны. Сэр Артур Николсон, бывший британский посол в Петербурге и впоследствии бессменный глава министерства иностранных дел, полагал в 1914 году, что Россия вскоре станет необычайно сильной страной и что Британии следует поэтому сохранять ее в качестве своего союзника. Теобальд фон Бетман-Гольвег, германский канцлер, относился к растущей мощи России с похожим чувством и опасался, что поколение спустя она станет хозяйкой в Центральной Европе. В 1914 году Германия развязала Первую мировую войну отчасти потому, что, по ее представлениям, именно в этот короткий отрезок времени существовала стратегическая возможность для нападения на Россию, а позже Россия уже станет слишком сильна, чтобы выступать против нее.

Николсон Артур, первый барон Карнок (1849-1928) - британский политический деятель и дипломат. Посол с Испании (1904-1905), посол в России (1905-1910), заместитель министра иностранных дел (1910-1916),

Бетман-Гольвег Теобальд (1856-1921) - германский государственный деятель. В 1905-1907 годах - министр внутренних дел Пруссии, в 1907-1909 годах - имперский министр внутренних дел и заместитель рейхсканцлера. В 1909-1917 годах- рейхсканцлер.

Иностранцы, считавшие экспансию естественной и неотъемлемой частью российской внешней политики, в целом не слишком ошибались. Как правило, экспансионистская политика - это следствие геополитической и внутреннеполитической логики. География практически диктовала русским экспансию на юг, в плодородные черноморские степи, и вниз по рекам к морским побережьям. Как только Россия закреплялась на побережье, возникала ясная стратегическая и экономическая необходимость контроля над «узкими местами» российской торговли - прежде всего над константинопольскими проливами. Геополитическая стратегия развития отдаленных пограничных территорий также автоматически подразумевала дальнейшую экспансию. К примеру, процветание российского дальневосточного региона непосредственно зависело от создания более широкой буферной зоны и более безопасного доступа к районам, производящим продовольствие.

Можно сказать, что союз между царем и военно-землевладельческим дворянством, лежащий в основе режима, представлял собой разновидность совместного предприятия, традиционно занимающегося территориальной экспансией. Завоевания давали монархам огромные земельные фонды, при помощи которых они могли купить лояльность, легитимность и поддержку. Дворяне приобретали новые плодородные земли в завоеванных регионах, покупая их или переселяясь на новые места. Однако царское государство ни в коем случае не передавало все завоеванные земли дворянству. Большая часть земли вместе с обрабатывающими ее крестьянами оставалась в прямом владении короны. Многие великие империи - например, династия Хань в Китае или Византия - процветали до тех пор, пока основная масса крестьянского населения оставалась под прямым контролем государства и его чиновников, платя налоги в имперскую казну и поставляя многочисленных рекрутов. Когда же в силу разных причин крестьяне и их земли попадали в руки магнатов, источники, поддерживающие имперский режим, иссякали, что неминуемо приводило к упадку империи. С другой стороны, бюрократическая машина, требующаяся для контроля и сбора налогов с крестьянства в огромном государстве, не имеющем современных средств коммуникации, была не в состоянии должным образом справляться со своими обязанностями на протяжении сколько-нибудь длительного отрезка времени. Чиновники, таким образом, легко могли превратиться даже в более безжалостных эксплуататоров крестьянства, чем аристократы, которые во всяком случае были кровно заинтересованы в долговременной стабильности и благополучии своих крестьян.

Но русским царям начиная с шестнадцатого и по девятнадцатый век прекрасно удавалось в этом отношении усидеть на двух стульях. У них было достаточно земли и крепостных, чтобы поддерживать сильное и лояльное дворянство, которое, в свою очередь, являлось становым хребтом правления на местах и, кроме того, обеспечивало кадрами царскую армию, суд и центральную элитную бюрократию. При этом количество земель и крестьян, находящихся в прямом владении короны, оставалось по европейским стандартам чрезвычайно высоким. Между 1724 и 1857 годами процент так называемых государственных крестьян вырос в Центральной России с 19 до 45, К 1857 году численность государственных крестьян значительно превышала численность помещичьих крепостных. Помимо этого российское государство в отличие от большинства европейских держав не просто экспроприировало церковные земли, но, не давая им попасть в руки аристократии, оставляло их за собой. Нехристиане на захваченных территориях в подавляющем большинстве случаев тоже рассматривались как государственные крестьяне. Например, в середине девятнадцатого века 90 процентов неправославных подданных царя из волжского региона попали в эту категорию, принося короне огромный и постоянно растущий доход.

К двадцатым годам девятнадцатого века территориальная экспансия как источник средств для расплаты за дворянскую службу уже не играла для царского правительства такой роли, как прежде, но престиж и авторитет, обретенные в результате успешной внешней политики, сохранили свое значение. Подобные тенденции можно проследить не только на примере России. Шотландцы в девятнадцатом веке относились терпимо к правлению лондонской аристократической элиты, преимущественно английской по своему национальному составу, не только из-за материальных выгод, которые им обеспечивала империя, но и потому, что Соединенное Королевство было исключительно сильным и успешным государством, которым восхищались во всем мире. Такие же авторитет и престиж выпали в Германии на долю Пруссии и ее элиты после эффектных побед в 1866-1871 годах и последующего резкого подъема международного статуса Германии.

Между 1854 и 1917 годами успехи России на дипломатическом и военном поприще были более чем скромными, что объясняется главным образом ее относительной слабостью и отсталостью по сравнению с Британией, Германией и Соединенными Штатами. Сознание этой отсталости и постоянные неудачи неизбежно ослабляли легитимность режима в глазах как русского, так и нерусского населения империи. Британский офицер, находившийся недолгое время на службе в России незадолго до 1914 года, вспоминает о том чувстве стыда, которое испытывал призванный на военную службу сын его квартирной хозяйки, когда его видели «в униформе самой плохой армии мира», К осознанию того, что Россия не состоялась как великая держава, здесь присоединялось и понимание неблаговидной роли армии, которая служит скорее режиму, чем нации, и используется преимущественно как средство подавления народных волнений (особенно во время революции 1905 года). В 1907 году российский премьер-министр Петр Столыпин4 рекомендовал полякам «встать на нашу точку зрения и признать, что высшее благо -это быть российским гражданином, нести это звание так же гордо, как когда-то это делали римляне». Не совсем ясно, почему поляки должны были гордиться своим положением подданных России, которая была более отсталой, чем Польша, которая отказывала полякам во многих законных гражданских правах и которая к тому же, безусловно, была наименее успешной и развитой среди всех великих держав. Столыпинское сравнение с Римом в действительности лишь подчеркнуло слабость России в начале двадцатого века и ее несостоятельность как империи. Греки могли смотреть свысока на римскую культуру, но едва ли могли отрицать силу Рима или его военные и дипломатические успехи.

Столыпин Петр Аркадьевич (1862-1911) - выдающийся российский государственный деятель. С 1906 года министр внутренних дел и председатель Совета министров. Инициатор применения военно-полевых судов для борьбы с революционным движением («скорострельная юстиция»)- В 1907-1911 годах определял правительственную политику, начал проведение аграрной реформы. Под руководством Столыпина разработан рад важных законопроектов, в том числе по реформе местного самоуправления, введению всеобщего начального образования, о веротерпимости. В 1907 году добился роспуска 2-й Государственной думы и провел новый избирательный закон, существенно усиливший в Думе позиции правых партий. Смертельно ранен террористом Д.Г. Богровым.

Падение авторитета внутри страны и военные и дипломатические неудачи российской политики были так или иначе взаимосвязаны. Николай II заключил мир с Японией осенью 1905 года прежде всего из страха перед внутренней революцией, и ему пришлось сделать это как раз в тот момент, когда военная ситуация на суше вот-вот должна была неминуемо измениться в пользу России. При этом поражение от азиатской державы до последней степени ослабило престиж режима внутри страны, даже в кругах консерваторов и националистов. И это, безусловно, сказалось перед 1914 годом, когда они призывали к проведению менее гибкой и, как следствие, более рискованной внешней и военной политики под предлогом того, что России необходимо заново утвердить свой авторитет и значимость на международной арене. А те, кто заправлял российской внешней политикой в эти годы, хорошо сознавали внутреннюю слабость империи и опасность дальнейшей потери легитимности в глазах националистов, что означало для правительства необходимость так или иначе прислушиваться к прославянским голосам в российской печати и парламенте.

Анализ российской внешней политики непосредственно перед 1914 годом приводит к такому выводу: то, что со стороны казалось современникам проявлением агрессии и экспансии, могло в действительности происходить от сознания слабости и уязвимости, В самом деле, если углубиться в историю, то мы увидим, что уязвимость и слабость были по крайней мере таким же мощным фактором российской внешней политики, как инстинкт территориальной экспансии. До самого восемнадцатого века Россия была уязвима для набегов степных кочевников. Большую часть времени между 1550 и 1917 годами она была слабее, чем некоторые из ее западных соседей и коллег - великих держав. Слабость и экспансионизм ни в коей мере не противоречат друг другу: колонизация и строительство крепостей в степи были лучшим способом оградить Центральную Россию от набегов кочевников; проникновение в Среднюю Азию было осмысленным ходом для восстановления престижа и для угрозы британской Индии в той трудной внешнеполитической ситуации, которая сложилась для России после Крымской войны. Кроме того, нередко русская колонизация пограничных областей не направлялась из центра. Напротив, большую часть колонистов составляли русские и украинские крестьяне, которые до двадцатого века мигрировали в имперские пограничные земли, не спрашивая на то государственную санкцию и, как правило, нелегально.

Современные западные критерии разграничения экспансионизма и необходимой защиты собственных интересов плохо подходят для описания исторической ситуации в мире до двадцатого века. Безжалостная и хищническая европейская система международных отношений неумолимо вынуждала все великие державы постоянно заботиться об увеличении своей мощи для защиты собственных интересов. Территориальная экспансия была одним из традиционных методов, которыми государства пользовались, чтобы склонить чашу весов в свою сторону. Разумеется, Гогенцоллерны и Габсбурги в отличие от Романовых не имели столь благоприятных географических и геополитических возможностей для экспансии, но в целом играли в одну и ту же игру.

Примерно тем же самым занималась и Британия. Конечно, британская финансовая и коммерческая мощь, особенно в девятнадцатом и двадцатом веках, позволяла в отдельных случаях (как, например, в Латинской Америке) осуществлять значительный нажим без прямого политического и военного вмешательства, Россия такими «неформальными» рычагами давления практически не обладала. Ее возможности субсидировать своих заграничных сателлитов были очень жестко ограничены, не говоря уже о том, чтобы сравняться с Западом в размерах инвестиций и займов. Как заметил кавказский наместник князь Барятинский: «Сила Англии в ее золоте, У России золота мало, и ей приходится противопоставлять ему силу оружия»ь. На похожей логике строилась неформальная советская восточноевропейская империя, которая могла существовать только благодаря постоянной угрозе прямой военной интервенции. В царское (как, впрочем, и в советское) время российский экспорт за редчайшими исключениями не мог конкурировать на рынках третьего мира с экспортом Западной Европы или Северной Америки, что заставляло Петербург использовать военное и политическое давление для поддержания торгового баланса. Политика «открытых дверей», излюбленный англо-американский лозунг в Китае начала двадцатого века, была совершенно неприемлема для России, которая имела все основания полагать, что законы международного либерального капитализма работают против нее. Однако, как уже говорилось в главе 3, сама Британская империя далеко вышла за рамки коммерческой и финансовой державы. Британцы аннексировали и колонизировали больше земель, чем любой другой европейский народ, включая русских. Наивно полагать, что эта обширная империя возникла «по рассеянности», тогда как российская экспансия планировалась с последовательным макиавеллиевским умыслом в тесном царском окружении в Петербурге.

Барятинский Александр Иванович (1815-1879) - князь, генерал-фельдмаршал (1859). С 1835 года на Кавказе, участвовал в боях с горцами, С 1853 года начальник Главного штаба войск на Кавказе. В 1856-1862 годах - главнокомандующий войсками и наместник на Кавказе, взял в плен Шамиля.

Успехи в восемнадцатом веке

ЯДРО РОССИЙСКИХ ВООРУЖЕННЫХ СИЛ СОСТОЯЛО из крестьянских рекрутов, закаленных деревенской жизнью и сельскохозяйственным трудом в условиях сурового великорусского климата. До тех пор пока в последней четверти восемнадцатого века рекрутские наборы не начали проводиться в балтийских провинциях и на Украине, почти вся регулярная пехота была великорусской, и даже впоследствии русские составляли ее подавляющее большинство. Во время Семилетней войны в сражениях против прусского короля Фридриха II русская пехота приобрела в Европе репутацию бесстрашной, выносливой и дисциплинированной. Эту репутацию она сохранила навсегда. Ко второй половине века кавалерия также была уже гораздо лучше экипирована, чем в петровское время, а артиллерия не уступала никакой другой в Европе и легко воспринимала новшества в вооружении и тактике. В екатерининских войнах российские генералы смогли наконец освоить науку передвижения больших европейских армии по оескраиним и пустынным степям. Это позволило впервые занять и удерживать Крым, черноморское побережье, а также устья Днепра и Днестра. Хотя в 1762 году более 40 процентов из 402 старших офицеров российской армии составляли нерусские офицеры [из них три четверти были балтийскими немцами), главными военными героями екатерининского правления были русские. Российские войска под руководством Суворова превзошли революционные французские армии в Италии в 1799 году, но в 1805-1807 годах российское высшее военное командование уже не смогло на равных соперничать с Наполеоном, С другой стороны, российская армия была, несомненно, главным фактором в победе союзников над армиями французского императора в 1812-1814 годах, что принесло ей и России вообще огромный авторитет в Европе.

На протяжении первых двух столетий правления Романовых самодержавная система управления государством и внешней политикой, по крайней мере на высших этажах власти, функционировала сравнительно неплохо. Ценой жестокой эксплуатации населения союз самодержца и крепостников-помещиков успешно поддерживал политическую стабильность, эффективное использование человеческих и фискальных ресурсов для обеспечения военных нужд, а также относительно адекватное и координированное ведение государственной политики на высшем уровне. В восемнадцатом веке система пережила несколько дворцовых переворотов и несколько неэффективных монархов. Когда внешняя политика того или иного самодержца становилась неуправляемой и непредсказуемой с точки зрения главных фигур дворцовой аристократии, его трон и жизнь оказывались в опасности. Чему примером служат дворцовые перевороты, приведшие к свержению и гибели Петра III и Павла I. В целом же можно сказать, что координирующие институты высшего уровня лучше функционировали в восемнадцатом веке, чем в девятнадцатом, когда управление страной было поделено между соперничающими, постоянно растущими и технически усложняющимися министерскими империями. Кроме того, провидение наградило Россию восемнадцатого века двумя самыми способными монархами в современной европейской истории - Петром I и Екатериной II. По различиям в стилях и методах их правления можно судить не только о разнице их характеров и полов, но и о значительно более изощренной и европеизированной природе российской элиты при Екатерине. Она смогла даже использовать на благо государства выдающиеся способности своих любовников - и прежде всего Потемкина и Орлова. До восемнадцатого века русские цари предусмотрительно женились на женщинах, принадлежащих не к самым высшим кругам дворцовой аристократии. При этом они использовали родственников жены в качестве надежных и зависимых союзников в управлении и при дворе. После того как в восемнадцатом веке цари начали жениться на иностранных принцессах, этот метод построения монархической партии и маневрирования между дворцовыми фракциями сошел на нет, но два великих любовника Екатерины и их родственники и сторонники сыграли похожую и весьма важную роль в русской политике.

Флот исторически всегда оставался для России на второстепенных ролях. Но когда Петр I построил свою новую столицу, Санкт-Петербург, на берегу моря, необходимость иметь сильный флот стала совершенно очевидной. В Балтийском море Россия соперничала главным образом с двумя соседними морскими державами - сначала со шведами, потом с немцами. Приходилось также держать в уме не слишком, впрочем, большую вероятность появления на Балтике и могучего британского флота. Когда в девятнадцатом веке Россия завоевала северное побережье Черного моря, нужда во флоте существенно возросла. Вся российская береговая линия была прекрасной мишенью для любого флота, появившегося в Черном море, а османский султан в любой момент мог открыть проливы для британского и французского флотов. По мере того как российская экономика и финансы становились все более зависимыми от экспорта зерна через проливы, увеличивалась и опасность для империи со стороны любой морской державы. Для русских проливы стали играть почти ту же самую роль, какую Ла-Манш и бельгийские порты уже давно играли для Англии.

Российскому флоту приходилось вести операции одновременно в нескольких акваториях - Балтийском и Черном морях, Северном Ледовитом и Тихом океанах, и представлялось весьма маловероятным, что ему удалось бы сконцентрировать свои силы в одном месте. Даже в эпоху парусов, не говоря уже о времени броненосных пароходов, флот был на переднем крае развития технологий и инженерной мысли. Набор и подготовка опытных матросов всегда были большой проблемой в крестьянской России. Не менее серьезными и долговременными проблемами оставались балтийские порты, скованные льдом большую часть года, и подверженная гниению деревянная обшивка кораблей. Однако со времени своего создания Петром I в течение Северной войны со шведами российский флот вполне овладел тактикой патрульных и десантных операций и сумел сохранить эти навыки в эпоху мин и торпед.

Создание настоящего океанского флота, который мог бы защищать интересы России далеко от ее берегов, было значительно более сложной задачей. Содержание такого флота стоило огромных денег, и в последние годы как царского, так и советского режимов это буквально опустошало государственные ресурсы, В обоих случаях России приходилось прилагать сверхъестественные усилия, чтобы соперничать на равных с флотами ведущих морских держав. Причем этой конкуренции мешали не только финансовые, технологические и кадровые проблемы. Россия испытывала острый недостаток океанских военно-морских баз и, особенно в царское время, была вынуждена прибегать к помощи иностранных союзников, чтобы развернуть большие морские силы далеко от своих берегов. Во время правления Екатерины II российские океанские эскадры совершили переход из Балтийского моря в Восточное Средиземноморье, где уничтожили османский флот и разорили вражеские морские коммуникации. Но они никогда не могли бы сделать этого без материально-технической поддержки британского флота. Тем не менее, пожалуй, именно на екатерининское правление приходится пик относительной военной мощи российского флота. В 1780 году он даже сыграл решающую роль в принуждении британцев признать права нейтрального судоходства во время американской Войны за независимость. В девятнадцатом веке России ни разу не удалось подняться на такую высоту. Когда в 1905 году Балтийский флот был отправлен вокруг света только затем, чтобы быть уничтоженным при Цусиме, слабость России как морской державы стала очевидной. Корабли не могли дойти до Дальнего Востока без германской и французской помощи. Отсутствие соответствующих морских баз на маршруте было одной из причин, по которым флот прибыл на место сражения в таком жалком состоянии. В любом случае к тому времени как флот прибыл на Дальний Восток, исчезла основная стратегическая причина, по которой он был туда отправлен. Японцы уже уничтожили Тихоокеанский флот, который должен был быть усилен Балтийским,

Проблема Польши

К 1780-М ГОДАМ РОССИЯ УЖЕ, БЕССПОРНО, была великой державой. Этому благоприятствовали и ее геополитическое положение европейской окраины, и современная международная обстановка. Между 1688 и 1815 годами Британия и Франция были непримиримыми врагами: их соперничество означало, что они не только едва ли смогут объединиться против России (как случилось позже во время Крымской войны, имевшей печальные последствия для безопасности российской береговой линии), но и, наоборот, будут наперебой добиваться ее благосклонности. Традиционные соперники России в Восточной Европе - османы, шведы и поляки - пребывали в стадии упадка. В состоянии относительного упадка, в общем, находилась и Франция, но даже когда после 1789 года ее силы восстановились, Россия была отделена от нее целым континентом. Тогда как Австрия и Пруссия не только пребывали в опасной близости от Франции, но большую часть времени между 1740 и 1854 годами состояли либо ее злейшими врагами, либо весьма сомнительными союзниками, что в свою очередь заставляло их постоянно искать дружбы России, За годы екатерининского правления и Пруссия, и Австрия крайне нуждались в русской поддержке, причем Санкт-Петербург, бесспорно, получал более крупные дивиденды от союза с Веной. Казалось, что огромные завоевания Екатерины и неиссякаемые ресурсы захваченных территорий открывают широчайшие перспективы дальнейшего роста российской мощи. Кроме того, режим вполне эффективно справлялся со сложной задачей колонизации вновь завоеванных регионов (часто при помощи беглых крепостных), сочетая ее с неукоснительным сохранением в Центральной России консервативного социального строя, основанного на крепостничестве. Ко времени смерти Екатерины в 1796 году была практически сведена на нет давняя угроза внутренней российской стабильности - анархические восстания на слабо контролируемых пограничных территориях юго-востока. Казаки, к примеру, находились теперь под жестким контролем и обеспечивали имперскую армию превосходной легкой кавалерией. В начале 1780-х годов Екатерина была одновременно арбитром между Габсбургами и Гогенцоллернами в Центральной Европе и мощной поборницей международного морского права. Ни одному из российских монархов никогда не удалось и близко подойти к подобному положению.

За вооруженными силами в восемнадцатом веке уже стояли практически самодостаточная оборонная промышленность и крупнейшая в Европе металлообрабатывающая промышленность. Экспансия в плодородные черноземные зоны резко подняла объемы сельскохозяйственной продукции и благосостояние села, И без того обладая почти самым многочисленным населением в Европе и будучи самой большой страной по территории, Россия к 1800 году оказалась перед лицом бурного роста населения в девятнадцатом веке, которое должно было заполнить пустоты на завоеванных землях. Если Екатерина II за 34 года своего правления призвала в армию один миллион человек (чего не мог позволить себе ни один европейский монарх), то вынужденный непрерывно воевать с Наполеоном Александр I поставил под ружье два миллиона человек всего за 24 года.

В условиях того времени государство, способное набрать, экипировать и обучить офицеров для армии такого масштаба, само по себе выглядело угрожающим, хотя зачастую оно было довольно скудно обеспеченным и справлялось только с узким диапазоном функций. В первой половине восемнадцатого века армия практически сама занималась комплектованием личного состава и сбором подушного налога, но после улучшения провинциального гражданского управления во время губернской реформы 1775 года эти обязанности перешли к гражданским институтам. Сто лет спустя после правления Петра свыше 80 процентов налоговых поступлений приходило из четырех источников: налоги на соль и алкоголь, подушный налог и налоги с государственных крестьян. Впоследствии соляной налог постепенно потерял свое значение, а налоги с государственных крестьян становились все более и более существенной статьей государственного дохода, В 1750-х годах доходы России составляли только одну пятую от французских, хотя прямое сравнение здесь не совсем корректно. Набор русских солдат и содержание полков в значительной степени строились на принципах самоокупаемости или реквизиции продовольствия. Достаточно привести только один пример: в эпоху Наполеоновских войн полная экипировка кавалериста стоила в России гораздо дешевле, чем где-нибудь в Европе.

Если продолжить в будущее линию восхождения России, начавшегося со времени вступления на престол Петра I, до времени смерти Екатерины, то в 1796 году можно было, не слишком рискуя ошибиться, предсказать, чем будет Россия в девятнадцатом веке, И такое предсказание казалось сбывшимся, когда наполеоновская Великая армия была уничтожена на необъятных и негостеприимных российских просторах, а российская армия некоторое время спустя закончила свой поход в Париже. Однако в действительности девятнадцатый век оказался для России гораздо более трудным, чем восемнадцатый.

Первой главной проблемой, с которой столкнулся Санкт-Петербург после 1815 года, была Польша, присужденная Александру I Венским конгрессом. Польша всегда оставалась бельмом на глазу Российской империи, так же как впоследствии она стала одной из важнейших причин уязвимости послесталинской советской империи в Восточной Европе. Польская проблема заключалась отчасти в том, что Польша была слишком велика, чтобы легко поглотить ее, а ее элиты - слишком многочисленны, самоуверенны и слишком привязаны к героическим воспоминаниям о старом независимом Польском содружестве, которое окончательно распалось только в 1795 году и на короткое время возродилось при Наполеоне в качестве Великого герцогства Варшавского. Положение осложнялось еще и тем, что польские и русские церковь и государство с давних пор непримиримо враждовали между собой. Главный предмет соперничества между Польшей и Великой Русью составляли лежащие между ними земли, основная масса крестьянского населения которых была украинской или белорусской, а аристократия -польской. В последние десятилетия царскому режиму пришлось прикладывать значительные усилия, чтобы уменьшить польское влияние в этих пограничных регионах и утвердить их российскую идентичность.

Начиная с победы Петра I над шведами под Полтавой в 1709 году и до конца 1760-х годов Россия в значительной степени осуществляла непрямой контроль над Польшей: Россия была способна содействовать восхождению на престол дружественных ей претендентов, добиваться того, чтобы польская внешняя политика была пророссийской, беспрепятственно проводить российские армии через польскую территорию для участия в германских кампаниях и блокировать любые попытки, направленные на усиление польского государства и армии. Однако поддержание неформальной Российской империи в Польше оказалось непростым делом, поскольку та граничила с двумя другими великими державами, Пруссией и Австрией, и была к тому же традиционным союзником и сателлитом Франции. Пруссаки давно с вожделением присматривались к польским землям, а любое усиление Франции в Европе неизбежно приводило к попыткам восстановления польской независимости. Манипулировать в российских интересах польскими шляхетскими фракциями также представлялось непростым делом и всегда было сопряжено с риском вызвать обратную реакцию роста патриотических настроений. Цель России в разделе Польши состояла в том, чтобы избежать проблем с немецкими державами и попытаться остановить возрождение мощного реформированного польского государства - не говоря уже о профранцузских и проякобинских настроениях в Польше, которые начали поднимать голову в 1793-1795 годах. Кроме того, в продвижении российских границ на запад были стратегические преимуществ а, а в приобретении новых налогоплательщиков - фискальные,

В 1815 году в соответствии с традиционной стратегией русских самодержцев Александр I попытался укрепить российское правление в Польше союзом с местной аристократией. Отчасти для того, чтобы поднять российский престиж в Европе и поддержать свой собственный образ царя-благодетеля, Александр даровал полякам широкую автономию, сильный выборный парламент и гарантированные гражданские права. Подобным же образом он поощрял отмену крепостного права в балтийских провинциях. Казалось, Александр I считал Польшу более цивилизованной и развитой страной, где можно опробовать те реформы, которые он в дальнейшем планировал провести в России, Но после 1820 года, все больше и больше опасаясь революционных движений, Александр I постепенно переходил на более консервативную и авторитарную позицию. Его преемник Николай I, столкнувшийся при наследовании трона в 1825 году с неудавшейся попыткой дворцового переворота, совершенной радикально настроенными офицерами, инстинктивно придерживался еще более консервативных и авторитарных воззрений. Modus vivendi между Николаем I и националистическим, буйным и порой радикальным польским парламентом едва ли представлялся возможным. Первое польское восстание было подавлено в 1831 году, и за ним последовало несколько десятилетий сугубо авторитарного правления. А когда Александр II в 1856-1863 годах попытался восстановить modus vivendi с польским обществом, произошло второе польское восстание, гораздо более опасное для России, чем первое, поскольку поражение в Крымской войне обнажило перед всем миром ее слабость. В 1863 году временами казалось вполне вероятным, что Наполеон III решится оказать Польше военную поддержку, и это породило в России вполне обоснованные опасения по поводу неудовлетворительного состояния ее границ и границ ее иностранных союзников. Два этих восстания, по сути дела, уничтожили перспективы для новых попыток разрядки напряженности между царским режимом и польской элитой. Вместо этого была предпринята попытка завоевать доверие польского крестьянства, предложив польским крепостным существенно более выгодные условия выхода из крепостной зависимости, чем те, что были предложены российским. Однако настоящий союз между царизмом и польским крестьянством выглядел едва ли осуществимым, учитывая силу и влияние националистического польского духовенства. Кроме того, по мере передвижения крестьян в города и роста их образованности они начинали разделять общенациональное возмущение российскими притеснениями польского языка, культуры и свободы. С 1863 по 1914 год российское правление в Польше держалось только на устрашающих воспоминаниях о последствиях жестокого подавления неудавшихся восстаний, а также на продолжающейся репрессивной политике российских властей. Поскольку огромная русская армия по стратегическим соображениям так или иначе стояла в Польше, удержание страны в узде первое время не представляло большой проблемы. Но такое положение вещей недвусмысленно означало, что любое ослабление санкт-петербургской хватки -например, военное поражение от Австрии или Германии -мгновенно сделает этот регион неподконтрольным.

Попытки восстановить свои позиции на пограничных между Польшей и Россией землях привели в 1839 году к запрещению униатской церкви, то есть распространенной в Польше компромиссной разновидности православия, при которой сохранялись православные службы и обряды, но признавалась верховная власть папы. Накануне 1914 года были предприняты попытки повысить эффективность крестьянских хозяйств и предоставить православному, а следовательно, предположительно русскому и лояльному крестьянству больше голосов в местных выборных органах. Однако самые большие усилия и денежные вложения были направлены на вытеснение с этих территорий польских помещиков и на передачу их владений представителям русской землевладельческой элиты. Аналогичная политика проводилась англичанами в семнадцатом и восемнадцатом веках, когда они старались закрепиться в Ирландии, В восемнадцатом веке, например, английские власти были убеждены, что почти полная экспроприация католического землевладельческого класса лишает потенциальное ирландское восстание его руководителей и вообще делает восстание невозможным, если только в Ирландию не вторгнется значительная французская армия.

Но по сравнению с английской политикой в Ирландии российская политика по отношению к польским землевладельцам на западных пограничных землях была менее жестокой и последовательной. Разумеется, после 1863 года количество польских землевладельцев и размеры их поместий значительно уменьшились, но поляки на рубеже двадцатого века по-прежнему составляли большинство всех землевладельцев Литвы и Белоруссии. Даже на Украине, к западу от Днепра, где количество мелких польских землевладельцев после 1863 года уменьшилось весьма существенно, полякам все-таки удалось сохранить большую часть средних и крупных хозяйств. По контрасту в Ирландии в 1776 году католики владели только пятью процентами земли. Надо сказать, что английская политика оказалось более эффективной: английское элитное общество и культура надежно обосновались в Ирландии и доминировали в этой стране на протяжении многих поколений. Несмотря на огромные суммы, потраченные на субсидирование русского землевладения, царскому правительству так и не удалось создать значительную группу землевладельцев, желающих жить на пограничных западных территориях и противостоять польскому экономическому и культурному господству. Возможно, во второй половине девятнадцатого века такие огромные затраты и усилия по созданию землевладельческой элиты были уже несвоевременными. В условиях приближающейся массовой грамотности и урбанизации даже на относительно отсталых западных пограничных землях представлялась, пожалуй, куда более перспективной идеологическая работа с детьми богатых крестьян и другими элементами нарождающегося среднего класса. В этом регионе, так же как и почти во всей Восточной и Центральной Европе, именно эти социальные группы оказали наибольшее воздействие на создание массовой национальной идентичности.

Проблемы империи: 1850-1917 годы

ИСТОРИЯ ПОЛЬШИ И ЗАПАДНЫХ ПОГРАНИЧНЫХ ЗЕМЕЛЬ в девятнадцатом веке показала, что старая царская политика создания империи на базе союза с местной аристократией уже была не слишком эффективной, зачастую становилась нежелательной, а в некоторых случаях представлялась попросту невозможной. И своевременно осознать эти изменения было для России жизненно важно. Однако этого не произошло - царский режим так и не смог выдвинуть никакой вразумительной альтернативы для поддержания империи в современную эпоху,

Отчасти так случилось потому, что некоторые царские государственные деятели никогда не отказывались от старой стратегии альянса с местной аристократией и религиозными лидерами, полагая эту стратегию более надежной гарантией порядка и лояльности, чем умасливание крестьянства и русификацию пограничных территорий, Кроме того, правительственным структурам царизма в девятнадцатом веке была свойственна крайняя непоследовательность. Политика различных министерств зачастую проводилась без должной координированности, поскольку каждое министерство по-своему представляло себе, как следует управлять нерусскими провинциями империи. Министерство финансов было прежде всего озабочено бюджетом и экономическим развитием, поддержание порядка и политическая стабильность проходили уже совершенно по другому ведомству - министерству внутренних дел. Вопросы языка, культуры и национальной идентичности, которые в долгосрочной перспективе оказались решающими для будущего империи, находились в ведении административно гораздо более слабого министерства образования. Более того, в большинстве нерусских пограничных земель власть была в руках генерал-губернаторов, которые только формально подчинялись министерствам и могли обращаться напрямую к царю. Эти могущественные наместники - на Кавказе они были настоящими вице-королями - порой оказывали решающее влияние на политику в отдельных регионах. Впрочем, русскому царизму в этом вопросе можно и посочувствовать. Следует принять во внимание, что Российская империя состояла из огромного количества самых разнообразных народов и национальностей с очень разной культурой и уровнем социально-экономического развития. Любая попытка применить ко всем единую «гармоничную» политику была немыслима и могла иметь катастрофические последствия. Более того, сейчас уже нет никаких сомнений в том, что для имперских проблем в современную эпоху нельзя было найти простых и однозначных решений. И если русский царизм запутался в этих проблемах, то ничуть не лучше выглядели и все его имперские соперники. В главе 2 этой книги был рассмотрен ряд возможных ответов, которые имперские режимы могли дать на проблемы современной империи. Из них самым дерзким можно считать попытку создания новой, всемирной - или по крайней мере наднациональной - идеологии, на которую будет опираться имперское правление- Эта стратегия, к которой ближе всех подошел советский коммунизм, была немыслима для любого монархического и аристократического режима, включая царскую Россию. Более возможным представлялось утверждение традиционной наднациональной религии, но в этом отношении православие сослужило царям плохую службу, поскольку по своей сути оно было национальной, а не универсальной религией. Ислам мог связывать турок, арабов, курдов и боснийцев общей преданностью османскому султану. И хотя национализм в 1900 году в большей части империи Габсбургов был гораздо сильнее, чем в арабских или курдских владениях султана, тем не менее даже католичество могло играть более заметную роль в объединении национальностей в Австрии, чем православие в России.

Можно было в принципе усилить привлекательность империи причастностью к великой цивилизации, с которой отождествлялся тот или иной имперский режим. Наряду с экономическими и военными преимуществами империи это могло по крайней мере обеспечить некоторую защиту от националистической угрозы. Однако, несмотря на то что некоторые из империй, рассмотренных в этой книге, были в лучшем, чем Россия, положении, ни одна из них не сумела воспользоваться привлекательностью своей великой цивилизации для поддержания имперского режима. Столетие, предшествующее 1914 году, было временем небывалого расцвета русской литературы и музыки. Российская интеллигенция не только создала высочайшие образцы высокой культуры, она также была открыта для людей разных рас и религий и имела чисто космополитические симпатии и воззрения. Культура российской интеллигенции, черпавшей вдохновение из всех источников европейской культуры и разговаривавшей на различных языках, во многих отношениях была значительно шире, чем национальные перспективы, общие для отдельных культур Западной Европы, Хотя польские и немецкие подданные русского царя никогда, по-видимому, не смогли бы принять российскую культуру, образованные классы Украины, Белоруссии и других небольших христианских народов вполне могли сделать это, особенно если бы они имели возможность развивать собственные языки и культуры параллельно с русскими. Даже мусульманские реформаторы конца девятнадцатого - начала двадцатого века, так называемые джадиды7, часто испытывали значительное уважение к российской интеллигенции и склонялись к союзу с ней, чтобы модернизировать свое собственное общество. Однако, учитывая глубокий антагонизм между царским режимом и большей частью российской интеллигенции, воздействие последнеи на нерусское население было слабым подспорьем имперским правителям. Слабым утешением царскому правительству было то, что украинские или еврейские социалисты, к примеру, зачастую тяготели не к национальным, а к общеимперским революционным партиям, хотя впоследствии это могло привести к образованию социалистической империи на руинах царской.

Джадидшм (от арабского «джадид» - новый) - культурно-реформаторское и общественно-политическое движение мусульман Поволжья, Крыма и Средней Азии в конце XIX - начале XX века. Джадиды выступали за введение в мусульманских школах ряда светских предметов, развитие национальной культуры, равноправие женщин) реорганизацию деятельности духовенства, преподавание в школах на национальных языках,

Альтернативным экстремальным решением имперских национальных проблем был геноцид или по крайней мере этнические чистки большого масштаба. Как мы уже видели, царский режим «поощрял» эмиграцию за границу некоторых малых кавказских народов, которые рассматривал как угрозу российской безопасности- Но правители царской России - как Романовы, так и аристократия - к девятнадцатому веку были однозначно европейскими по своим ценностям и взглядам. Им также была далеко не безразлична их репутация в Европе. Попытки решить проблемы империи при помощи систематического геноцида или этнических чисток попросту не представлялись возможными в свете моральных критериев российского правящего класса, бывшего по своей сути викторианским. И здесь не могло быть места аморализму режимов Гитлера или Сталина, когда тоталитарные светские идеологии могли оправдывать и даже требовать уничтожения народов, «стоящих на пути истории».

Впрочем, к 1900 году российская правящая элита была отнюдь не чужда антисемитизму. Не подлежит сомнению, что бедственное положение российских евреев - периодические погромы, ограничения в правах, массовая нищета - побуждало значительную часть еврейского населения западных пограничных земель к эмиграции в Западную Европу и Соединенные Штаты. Но когда речь заходит о политических преследованиях и насилии, очень важна лингвистическая точность. Безусловно, погромы были ужасны, но их все-таки нельзя назвать систематическими этническими чистками, не говоря уже о геноциде целых народов, которые были стратегией предположительно более цивилизованных народов Европы по отношению к евреям. Более того, все недавние исследования подтверждают, что царское правительство само никогда не организовывало и не провоцировало погромов, хотя местные власти порой смотрели на них сквозь пальцы и часто медлили, когда надо было их пресекать. Царские министры не потворствовали убийствам и в любом случае были глубоко обеспокоены вспышками массовой жестокости, а также весьма опасались, как бы неконтролируемая склонность простонародья к анархическому сведению счетов не обернулась против них самих, Но с другой стороны, порой неприкрытая антипатия высшего начальства к евреям могла внушить младшим чиновникам надежду на то, что их неспособность остановить погромы пройдет безнаказанно или даже будет поощрена. Не следует также забывать про то, как во время Первой мировой войны сотни тысяч евреев были с крайней жестокостью и без каких бы то ни было военных причин изгнаны российской армией из западных пограничных земель.

Третьей возможной стратегией, направленной на решение проблем империи, могла быть попытка пойти по австрийскому пути к некоей версии многонациональной федерации, Однако российская политическая традиция делала такую стратегию менее вероятной, чем в Австрии, Самодержавная централизация никогда не позволяла империи развиться в мозаику коронных земель в австрийском стиле, где каждая земля сохраняла свою собственную политическую идентичность. Более того, хотя император Франц Иосиф не был националистом, он был по своей природной склонности сторонником централизации и абсолютного правления, В первые годы своего императорства он попробовал управлять страной в этом стиле и потерпел неудачу. Внутренняя оппозиция и поражения сначала от Франции, а потом от Пруссии заставили его отказаться от авторитарного и централизованного правления и ступить на дорогу либерализации и передачи власти коронным землям. Ступив однажды на эту дорогу, Австрия уже была не в состоянии остановить своего движения в сторону многонационального федерализма - во всяком случае это уже значительно меньше зависело от желаний императора, чем от тех сил в обществе, которые он больше не мог контролировать.

Ни один из членов российской элиты не рассматривал австрийский вариант решения проблемы многонациональной империи как образец, достойный подражания. Напротив, с российской точки зрения он представлялся источником политической нестабильности и, что еще хуже, проявлением военной слабости, которой в России старались избежать любыми средствами. Комментируя итоги войн 1859 и 1866 годов, российские военные особо отмечали тот факт, что многонациональный состав габсбургской армии отрицательно воздействовал на ее моральную стойкость и боеспособность. В противоположность этому высоко ценилось значение национальной однородности в прусской, итальянской и прежде всего в российской армии. Этим военным не представлялось возможным, что Российская империя может в каком-то смысле быть сравнима с многоязычной Австрией. С военной точки зрения эти российские офицеры были правы. В это время лишь некоторые мусульманские подданные русского царя были военнообязанными. В 1870 году, например, 90 процентов призывников составляли русские, белорусы и украинцы. И здесь наиболее существенным было то, что в глазах царской элиты белорусы и украинцы вне всяких сомнений являлись русскими, пусть и говорившими на странных диалектах и имевшими свои особые, хотя ни в коем случае не нежелательные или политически опасные традиции. В самом деле, не только царская элита, но буквально вся Европа в 1870-х годах принимала как данность, что украинцы и белорусы в своей национальной идентичности и политической лояльности были русскими в гораздо большей степени, чем баварцы - немцами.

В том, что Габсбурги и Романовы избрали различные подходы к решению проблем империи, большую роль сыграли демографические факторы. Австрийские немцы на рубеже двадцатого века ни в каком смысле не являлись нацией и, кроме того, составляли значительно меньше четверти населения империи. В этих обстоятельствах было совершенно немыслимо превратить империю Габсбургов в национальное немецкое государство. В России дело обстояло совсем по-другому. Все русские - в противоположность немцам - были подданными царя и традиционно обладали гораздо более сильным чувством национального единства, чем различные немецкие общины, разбросанные по габсбургской империи. Более того, в 1897 году русские составляли 44 процента населения империи. Если добавить сюда украинцев и белорусов, то две трети подданных царя происходили из основной нации империи. Политическая мысль того времени легко сбрасывала со счетов мусульманских подданных в азиатских районах империи, поскольку они воспринимались слишком отсталыми для того, чтобы играть политическую роль. Что касается малых христианских народов, их судьба считалась неразрывно связанной с Россией, поскольку они никак не могли желать попасть под владычество германского кайзера или османского султана. В эпоху империализма считалось, что малым народам на пограничных землях между империями небезопасно, да и невозможно быть независимыми. Более того, весьма распространено было мнение о том, что население и ресурсы этих народов недостаточны для развития настоящей высокой культуры, основанной на их собственных языках. И угроза, которую представляли поляки, была главным образом связана именно с их многочисленностью, высокой культурой, еще свежими воспоминаниями о собственной государственности и с их непоколебимой враждебностью к России. Но считалось, что две трети русского населения и девять десятых лояльных или аполитичных подданных русского царя легко могут найти ресурсы и желание обуздывать поляков до тех пор, пока последние не согласятся с неизбежностью и преимуществами лояльности российскому правлению.

Многое, конечно, зависело от того, были ли украинцы в действительности русскими, или, если ставить вопрос более реалистично, как расценивал себя сам народ, которому в процессе развития предстояло стать более образованным и менее сельским: русским народом, совершенно самостоятельным украинским народом или некой комбинацией восточнославянской, православной, украинской и русской идентичности и лояльности. В целом в девятнадцатом веке российская элита мало беспокоилась об опасности украинского национализма. Считалось, что большую угрозу позициям России на западных пограничных землях представляют враждебные элиты, а также высокоразвитая польская и немецкая культура, которую они поддерживали. Широко было распространено мнение (по крайней мере до революции 1905 года), что крестьянство никогда не сможет создать собственную культуру или политические идеи, способные угрожать России,

Тем не менее некоторые царские государственные деятели девятнадцатого века представляли себе потенциальную опасность украинского сепаратизма и были полны решимости подавить его в зародыше. Они уделяли особое внимание появлению лингвистической и культурной базы для национальной идентичности и, следовательно, политического национализма.

В 1863 году киевский генерал-губернатор Анненков решительно воспротивился публикации Библии на украинском языке, утверждая, что этой публикацией украинские националисты «добьются, так сказать, признания независимости малороссийского языка, после чего, конечно, станут требовать автономии Малороссии». Тринадцатью годами позже правительственный меморандум предупреждал об опасностях «различных теорий, не имеющих внешне ничего политического и представляющих интерес якобы только с чисто академической или художественной точки зрения». Опасность таких теорий в конечном итоге могла быть очень высока. «Ничто так сильно не разделяет народы, как различия в речи и письме. Разрешать создание специальной литературы для простого народа на украинском диалекте - значит содействовать отчуждению Украины от всей России». В меморандуме подчеркивалось огромное значение украинцев для российской нации и государства: «Позволить отделение.., тринадцати миллионов малороссов было бы крайней политической беспечностью, особенно в свете того объединяющего движения, которое происходит рядом с нами внутри германского племени». В соответствии с этими взглядами царский режим начиная с 1876 года делал все от него зависящее, чтобы остановить развитие письменного украинского языка и национальной культуры. Практически все публикации на украинском языке были запрещены до периода 1905-1914 годов, когда революция, половинчатая конституция 1906 года и частичная либерализация политики предоставили украинскому языку большую свободу для развития. Однако даже в так называемую конституционную эпоху не только правительство, но и имперский парламент отказывались рассматривать возможность преподавания украинского языка или преподавания на украинском языке в школах, занимая, таким образом, гораздо более жесткую позицию по отношению к украинскому языку в сравнении с другими языками.

Анненков Николай Николаевич (1799-1865) - генерал-губернатор Одессы [1854-1855) и Киева (1862-1865).

В глазах любого украинского националиста и большинства демократов царская политика по отношению к Украине не имеет оправдания. Однако наша задача в данном случае -установить, насколько успешно послужила эта политика делу сохранения империи, В конечном итоге лучшим доказательством слабости подобной политики стало то, что она завершилась неудачей и привела к отдалению украинской интеллигенции от России. Пятая часть всех украинцев были подданными не русского царя, а габсбургского императора, В австрийской Галиции в отличие от России украинцам беспрепятственно позволялось развивать национальную культуру, а также создавать политические объединения для поддержания статуса украинской нации. И в насыщенном националистическими настроениями политическом климате Европы начала двадцатого века ничто не могло удержать влияния Галиции на менталитет и устремления российских украинцев. Санкт-Петербург, таким образом, должен был признать возникновение самостоятельной украинской идентичности, безопасной, впрочем, для России в том смысле, что большинство украинских националистов-интеллектуалов в качестве злейшего врага видели Польшу, а не Россию, а большинство украинцев чувствовали близость к русской, а не германской культуре. Й действительно, в 1914 году нашлось бы очень небольшое число российских украинцев, которые захотели бы променять жизнь в России на единственно возможную геополитическую альтернативу - существование под протекторатом Берлина или Вены.

Лишенными необходимости и контрпродуктивными выглядят попытки Санкт-Петербурга подавить нарождающееся украинское чувство национальной идентичности в сравнении с политикой Лондона по отношению к Шотландии. Культурная дистанция между Лондоном и Эдинбургом в восемнадцатом веке была примерно такой же, как между Санкт-Петербургом и Киевом, хотя политические институты Шотландского королевства были гораздо более древними, чем институты украинского гетманства, которое появилось на свет только после свержения польского правления в Центральной Украине в 1640-х годах. Более того, Шотландия имела долгую историю вражды с Англией, чего не было в отношениях России и Украины. И шотландская, и украинская элиты много получили от включения в состав империй и, в свою очередь, вносили большой вклад в их управление и культуру. Однако в 1840-х годах, как раз в то время, когда шотландцы были наиболее полно удовлетворены союзом с Англией, на Украине впервые возникло современное националистическое движение, основанное на концепции самостоятельного языка (что едва ли было больным вопросом для Шотландии) и этнического происхождения. И трудно предполагать, что радикальный и заведомо антицарский характер этого движения никак не был связан с навязчивым бюрократическим деспотизмом режима Николая L Тогда как шотландцы, в отличие от украинцев, не только пользовались всеми гражданскими правами, но и имели свои собственные церковь, законы и школы.

Тем не менее, исходя из чисто имперских интересов и предпосылок; стратегия царского режима по отношению к Украине в его последние десятилетия была не такой уж бессмысленной. Европа девятнадцатого века предлагала много примеров изначально аполитичных культурных движений, которые со временем превратились в националистические и в конечном итоге сепаратистские кампании. Действительно, некоторые специалисты по национализму считают переход от культурного к политическому, а затем и к сепаратистскому национализму практически непреложным законом политической науки. Самым надежным путем спасения империи, без сомнения, было превращение как можно большей части ее населения в единую нацию, если только это было реально достижимо. Более того, даже в современной Европе найдется много наций, которые со временем ассимилировали народы, в культурном и этническом отношении несравненно более далекие, чем украинцы и русские. Хотя трансформация царистской империи в некую разновидность федеральной, социалистической республики в начале двадцатого века, возможно, и была наилучшим способом заставить большинство украинских интеллектуалов смириться с российским правлением, вряд ли имеет смысл порицать Николая II за то, что он не смог вести такую политику. Активное сопротивление царизма возникновению самостоятельной украинской идентичности, а также репрессивная политика по отношению к украинским националистическим лидерам и организациям впоследствии сыграли важную роль в неудачах украинских националистов при попытке создания независимого государства в 1918-1921 годах и в их неспособности противостоять советскому давлению. У украинских националистических лидеров отсутствовал опыт политической борьбы, в деревнях практически не было националистических организаций.

Члены «Могучей кучки» - особенно болезненно воспринимало то обстоятельство, что двор предпочитал покровительствовать иностранной музыке и платил иностранным исполнителям гораздо больше, чем их российским собратьям. Кампания, направленная на изменение этого положения дел, в лучших традициях национализма девятнадцатого века сочетала индивидуальные интересы и националистические чувства среди части только что появившегося профессионального среднего класса.

Еще более очевидным и важным оказался существенный сдвиг в природе российской правящей элиты, который постепенно происходил на протяжении девятнадцатого века. К 1900 году ядро политической элиты составляли бюрократы с долгосрочной карьерой, в подавляющем большинстве русского происхождения и гораздо менее склонные к космополитизму, чем аристократические придворные Екатерины II или Александра I. Учитывая интеллектуальные и политические тенденции девятнадцатого века, не приходится удивляться, что большинство этих людей полагало, что государство должно распространять русскую культуру и язык по всей империи и предоставлять им превосходящие позиции в пограничных землях, где до этого преобладала, к примеру, высокая польская, немецкая или шведская культура. Поэтому не приходится удивляться значительному уровню культурного высокомерия «большой нации» по отношению к малым народам империи, чьи культуры, как считалось, не имеют исторического значения. Такое высокомерие было в то время общеевропейской нормой* Более того, даже если русские официальные лица и не разделяли этого мнения, они все равно могли полагать, что распространение русской культуры и консолидация чувства русской национальной идентичности везде, где это только возможно, были самым надежным путем сохранения империи.

Сейчас должно быть довольно ясно, почему царская элита, столкнувшись с проблемами современной империи, сделала своей главной стратегией попытку превратить возможно большую часть империи в нечто напоминающее русское национальное государство. Неудивительно также, принимая во внимание российскую систему управления, что средства, использовавшиеся для консолидации нации, куда больше напоминали принудительную и агрессивную мадьяризацию, чем маневрирование Вестминстера, обхаживающего и уговаривающего белые колонии с целью создания некоей формы большой британской имперской федерации.

Хотя в одном довольно существенном аспекте британская и русская внутренняя политика имели больше общего друг с другом, чем каждая их них в отдельности - с венгерской. Управляя многими неевропейскими народами и территориями, и британцы, и русские не включали большинство из них в свой проект консолидации империалистического государства. Для британцев в этом не было ничего нового. Заморские колонии всегда были конституционно отдельными территориями, и англичане безоговорочно отвергали идею ассимиляции их небелого населения. Ассимиляция в Российской империи по традиции шла гораздо более быстрыми темпами, большой процент аристократии имел татарские или кочевнические корни. Однако к девятнадцатому веку вследствие европеизации российской элиты желание ассимилировать неевропейцев стало постепенно уменьшаться, В системе законов возникло понятие инородцев, которые не подлежали ассимиляции (разве что, пожалуй, в самом отдаленном будущем) и на которых не распространялись права и обязанности остальных подданных российского государства. В 1900 году в эту категорию входит почти все коренные таежные, степные, кочевые и мусульманские народы российской Азии. Более того, режим в то время практически не предпринимал никаких усилий для интеграции европейских мусульман в русское национальное сообщество. Даже обращенных в христианство татар только с очень большой натяжкой можно было назвать русскими в любом культурном смысле этого слова. К тому же в последние десятилетия перед революцией не только подавляющее большинство мусульман отвергало идею обращения в православие, но и многие давно обращенные, но лишь поверхностно христианизированные общины склонялись к обратному переходу в ислам. При этом царский режим обычно с подозрением относился к мусульманским реформаторам, которые пытались ввести русский язык и современные общеобразовательные предметы в исламские школы, образованные при мечетях и находившиеся, следовательно, вне правительственного контроля. Как правило, в таких случаях Санкт-Петербург предпочитал поддерживать консервативные исламские силы, пытавшиеся защитить изолированную религиозную идентичность мусульманского населения.

Перед Российской империей еще не встала капитальная политическая задача вовлечения массы мусульманских народов в государственную образовательную систему.

Что касается христианских меньшинств, то государство в это время уже пыталось использовать их школы для насаждения русского языка, русской культуры и идентификации, а также, до определенной степени, политической лояльности, В течение двух десятилетий перед 1914 годом количество школ существенно выросло, и, если бы не война и революция, можно вполне реалистично предсказать, что почти поголовное начальное образование было б России делом самого ближайшего будущего. Однако в качестве механизма, предназначенного для русификации населения, образовательная система обнаруживала весьма значительные недостатки. Властям было очень сложно контролировать и инспектировать школы, разбросанные по огромной территории. Даже там, где они существовали - реже в сельской Украине, чем в России, - деревенские школы обычно представляли собой убогие трехгодичные заведения с одним общим классом. Учителями в 1906-1917 годах были в основном женщины, причем положение сельских учителей было крайне бедственным, и они редко пользовались авторитетом у русского крестьянства. Живя в бедности и изоляции, они, как правило, в полной мере разделяли недоброжелательное отношение интеллигенции к царскому режиму Многие из них были социалистами, а некоторые - революционерами. Режим не доверял учителям, пытался установить над ними жесткий контроль и, безусловно, не мог рассчитывать на них как на помощников в деле привлечения деревни - русской и нерусской - на свою сторону. Это представляло яркий контраст с той ролью, которую школы играли в воспитании патриотизма и имперских настроений среди британской или немецкой молодежи, а также с тем осознанием важности и значительности своей миссии, с которым французские учителя отправлялись на завоевание Франции ради нации и республики.

Таким образом, не подлежит сомнению, что в 1914 году русский царизм был весьма далек от решения основных проблем империи. Наоборот, по мере распространения среди населения грамотности и политического самосознания трудности режима по управлению многонациональной империей должны были только возрастать. Опыт революции 1905 года и последовавшая за ней частичная демократизация прессы и парламентской жизни укрепили положение и уверенность в своих силах интеллектуалов-националистов, которым стало проще встречаться, организовываться и даже находить понимание в крестьянской среде как раз накануне Первой мировой войны.

Тем не менее в 1914 году нерусское население все еще не представляло серьезной угрозы существованию империи. Его большинство по-прежнему составляли крестьяне или кочевники, которых интеллектуалам-националистам было не так просто привлечь на свою сторону. Многие малые народы нуждались в протекции России. Они боялись немцев, поляков и турок больше, чем русских, или просто воспринимали существование империи как fait accompli в эпоху империализма. Но в любом случае оплотом царской власти была великорусская центральная часть России и ее города. Режим, удерживающий этот регион и его коммуникации, почти всегда оказывался в состоянии заново навязать свою власть пограничным землям, как это сделал царский режим после революции 1905 года и как это удалось сделать большевикам после 1917 года. И как бы в последние десятилетия его существования ни осложняли жизнь царскому режиму национальные проблемы окраин, чисто русский социальный и политический кризис всегда представлял для него неизмеримо большую угрозу.

Кризис в России имел много общего с теми трудностями, которые испытывали другие небогатые государства европейской периферии - так называемые государства второго мира. Средний класс в этих странах был намного меньше, собственность защищена хуже, а политика - потенциально более радикальна и жестока, чем в богатых странах Северо-Западной Европы. По этим показателям Россию более уместно сравнивать с Италией, Испанией или Венгрией, чем с Германией, Францией или Британией. Дорога каждой из этих периферийных стран к демократии или конституционализму в двадцатом веке не была усыпана розами. Все они в течение какого-то времени (некоторые из них - десятилетиями) находились под властью правых авторитарных режимов. Венгрия, как и Россия, пережила в 1919 году большевистскую революцию. Ее большевистский режим был свергнут иностранной (румынской) интервенцией. Иностранной армии куда проще достичь Будапешта, чем Москвы, а Румыния в то время была гораздо больше заинтересована в том, какой режим находится у власти в Венгрии, чем далекие Франция и Британия - в свержении коммунистического режима в России,

Опасность социальной революции в России в 1914 году была выше, чем в Венгрии, Италии или Испании. Россия в каком-то смысле была беднее и, учитывая ее размеры и многонациональный состав населения, значительно хуже управлялась. Крепостное право и традиционный контроль деревенской общины над жизнью и землей крестьян создали более однородное крестьянство с более развитыми коллективистскими инстинктами и большей враждебностью по отношению к классу землевладельцев, чем в большинстве стран периферийного второго мира Европы. Русская аристократия была значительно беднее и слабее английской или прусской, но она (в противоположность, например, аристократии Южной или Западной Германии) все еще владела достаточным количеством земли, чтобы стать заманчивой мишенью для крестьянских восстаний. Крестьянские уравнительные и коллективистские традиции имели также воздействие на трудовые отношения в городах. Непоследовательная и обычно репрессивная трудовая политика царского режима способствовала тому, что революционный социализм был распространен среди российского рабочего класса по крайней мере столь же широко, как и везде в Европе, Существовали также и другие причины - экономического, политического и культурного характера, - мешавшие общенациональному признанию в России капитализма, его ценностей, а также иностранных или нерусских (еврейских, польских, немецких, армянских) предпринимателей й финансистов, которые часто были его носителями.

Еще одной важной слабостью российского режима в 1914 году было недоверие и отчуждение от него больших слоев высшего и среднего класса. Как уже указывалось, самодержавие на рубеже двадцатого века оказалось менее успешным, чем венгерский, итальянский и даже испанский полулиберальные режимы, когда речь зашла об объединении государства со старыми и новыми социальными элитами. Но российское общество к двадцатому веку оказалось слишком поляризованным, а режим и социальные элиты - слишком уязвимыми перед лицом революции, чтобы либерализация страны могла обойтись малой кровью* Консервативные советники, которые предупреждали Николая II, что только авторитарное полицейское государство может удержать это общество от распада и сохранить существование имущих классов, оказались не так уж далеки от истины.

Но самым весомым фактором крушения царского режима была международная обстановка, которая благоприятствовала России гораздо меньше, чем сто лет назад или в эпоху Екатерины IL Главное изменение внешнеполитической ситуации заключалось в том, что индустриальная революция, начавшаяся в Западной Европе и распространившаяся оттуда в Германию, резко сдвинула баланс сил, и этот сдвиг был явно не в пользу России. В дополнение к этому объединение Германии в 1871 году привело к тому, что наиболее мощное военное и индустриальное государство Европы оказалось теперь в непосредственной близости от российских границ. Вековое австро-прусское соперничество, которое было основой российской безопасности и влияния в Европе, завершилось подписанием двойственного союза в 1879 году. Поставленной перед фактом существования несокрушимого германского блока в Центральной Европе, России также приходилось считаться с быстрым ростом германского влияния в Османской империи, а также с возвышением Японии, которая к 1914 году представляла значительную военную силу на уязвимых и малонаселенных восточных рубежах российских азиатских территорий. Но если бы России удалось сохранить быстрый экономический рост трех предвоенных десятилетий и при этом не потерять внутреннюю политическую стабильность, долгосрочные позиции царской империи как великой державы не ставились бы под вопрос. Однако беда была в том, что именно на этом коротком отрезке времени Россия оказалась уязвимой как изнутри, так и снаружи. И эта опасная дестабилизирующая комбинация нынешней российской слабости и будущей мощи была одной из главных причин, побудивших Германию и Австрию развязать в 1914 году европейскую войну.

Двойственный союз - союз Германии и Австрии. Начало двойственному союзу было положено в 1879 году, когда в Вене был подписан австро-германский секретный договор. Этот договор, который должен был быть опубликован только через 8 лет, был фактически направлен против России. Договор содержал пункт, гласящий, что в случае нападения России на Германию или Австрию обе страны должны выступить против России.

Российская империя проиграла войну не потому, что ее армия потерпела поражение, а потому, что обрушился ее внутренний фронт. До революции 1917 года военное положение России было во всяком случае не хуже, чем положение ее западных союзников. И если российская армия в целом уступала германской; то же самое обычно можно было сказать о французах и британцах. Экономические и военные действия России в 1916 году часто производили сильное впечатление. Знаменитый Брусиловский прорыв11, нанесший существенный урон австрийским и немецким войскам, имел все основания считаться наиболее удачной наступательной операцией союзников до 1918 года. Тогда как действия русских на турецком фронте были несравненно более успешными, чем действия британцев, потерпевших от османских войск чувствительные поражения при Галлиполи и в Месопотамии в 1915 году. Российская армия, наоборот, одерживала победы над турками в каждом сражении и ко времени начала революции глубоко внедрилась на территорию Анатолии, Таким образом, можно сказать, что революция была не следствием военных неудач, а скорее результатом экономических тягот военного времени. Но основной ее причиной оказалась полная утрата доверия царскому режиму среди большинства российских элит и российских городских масс.

Более того, именно в феврале 1917 года русские были, пожалуй, как никогда близки к победе в этой войне. Когда в 1916 году могучий потенциал Британии начал наконец реализовываться в военных аспектах, положение Германии стало критическим. Отчаяние немцев при мысли о возможном поражении привело к тотальной подводной войне и неотвратимому американскому военному вмешательству, которое сделало окончательную победу союзников практически неизбежной. Утверждение Черчилля «Россия рухнула, держа победу в руках» было абсолютно справедливым. Трудно представить себе, смог бы царский режим пережить неминуемый послевоенный кризис и какую форму российская политика могла бы принять в том случае, если бы падение царского режима пришлось уже на послевоенные годы. Не менее трудно представить природу и долговременную стабильность любого послевоенного международного устройства, в котором Россия могла бы участвовать на правах победителя.

1 Брусиловский прорыв - наступление войск Юго-Западного фронта во время Первой мировой войны в мае-июле 1916 года. Российские войска под руководством генерала А.А. Брусилова прорвали позиционную оборону австро-венгерской армии и заняли значительную территорию. Противник потерял до 1,5 млн. человек.

Однако, как всегда предсказывали наиболее разумные консервативные министры, без легитимности монархии и репрессивной силы ее армии и полиции российские социально-экономические элиты не смогли бы выдержать стремительного натиска революционного социализма. Как уже говорилось, если бы революционные события произошли в мирное время перед 1914 годом, то существовала высокая вероятность объединенной европейской военной интервенции, возглавляемой германской армией. Как финансовые, так и геополитические ставки великих держав на Россию были слишком высоки, чтобы позволить ей отойти от капиталистической Европы и европейской расстановки сил, отказаться от своих долгов и стать рассадником всемирной революции. К тому же, если бы российские элиты не были до такой степени ослаблены войной, весьма маловероятно, что революционный социалистический режим смог бы долго удерживать власть перед лицом внутренней и внешней контрреволюции.

В 1917-1918 годах казалось, что история империи в России закончилась. Сбылись все самые страшные опасения традиционных царских государственников. Финляндия, Закавказье3 балтийские провинции и огромные западные пограничные территории, включая Украину, были потеряны. Надвигалось германское владычество в Европе. Россия была отброшена к тем границам, в которых она находилась еще при Петре I и с которых она начала свое восхождение к статусу великой державы, другими словами, почти к тем самым границам, в которых она находится сегодня. Американское вмешательство и победа союзников на Западном фронте нарушили перспективу германской гегемонии в Европе, создав при этом политический вакуум в Восточной Европе, Победоносные западные державы были слишком далеки, измучены войной и равнодушны, для того чтобы самим заполнить этот вакуум, хотя они и создали cordon sanitaire из прозападных стран-сателлитов, который должен был держать большевистскую Россию на безопасном расстоянии от европейского экономического и культурного центра. Однако за этой стеной большевикам удалось консолидировать свои силы, снова занять Украину, Белоруссию и Закавказье и воссоздать русскую империю в Северной Евразии.

Глава 9. Советский Союз

Статус империи

МНОГИЕ ИЗ ВЕЛИКИХ ГОСУДАРСТВ, о которых идет речь в этой книге, были бы горды носить имя империи. Советский Союз составляет исключение. Его правители воспринимали империю и империализм в свете ленинских определений -другими словами, как последнее прибежище капиталистического мира накануне социалистической революции. Союз Советских Социалистических Республик был злейшим врагом этого мира и лидером социалистического лагеря. Называть СССР империей, ставя знак равенства между ним и, например, царской Россией, считалось расхожей пропагандистской уловкой капиталистических противников в холодной войне.

Если определять империализм в терминах ленинского анализа истории современного капитализма, то это понятие действительно не может быть применено к Советскому Союзу. Однако в свете определения, данного в этой книге, Советский Союз определенно являлся империей. Он был крупнейшей страной мира, и под его властью находилось огромное количество народов самых различных вероисповеданий, национальностей, культур и находящихся на самых различных уровнях экономического развития. В эпоху своего наибольшего могущества - между 1945 и 1991 годами - он включал в себя все территории Российской империи за исключением Финляндии и большей части Польши, но помимо этого владел рядом территорий, которые никогда не удавалось завоевать русским царям, - Западной Украиной, большей частью Восточной Пруссии (Калининградская область) и Тувой. Еще более важно то, что под его непосредственным правлением находилась большая группа стран-сателлитов в Центральной и Восточной Европе, составлявшая, так сказать, внешнюю империю. В девятнадцатом веке лишь наиболее оптимистично настроенные панславянские прожектеры могли мечтать о Российской империи такого масштаба, но царской России никогда не удалось этого достичь, и лишь немногие царские государственные деятели верили, что она когда-нибудь сделает это. В дополнение к сказанному какое-то время Советский Союз был признанным лидером масштабнейшего мирового коммунистического движения, в любой момент способным получить активную поддержку от коммунистических партий всего мира. Подобное развитие событий могла вообразить только необузданная мрачная фантазия Достоевского, но уж никак не выкладки царских государственных деятелей.

Ни в самом Советском Союзе, ни в его государствах-сателлитах власть коммунистов никогда не основывалась даже на формальном согласии тех народов, которыми они правили. Единственные настоящие выборы советского времени (до прихода к власти Горбачева) состоялись зимой 1917-1918 годов, когда русский народ выбирал так называемое Учредительное собрание. На этих выборах большевики получили 25 процентов голосов. Другими словами, партия в это время имела солидную, но никак не подавляющую поддержку избирателей. Власть большевиков в Центральной России была установлена исключительно силовыми методами, и впоследствии этот регион использовался как база для завоевания бывших окраин царской империи. Среди основной массы преимущественно крестьянского (и в некоторых районах - кочевого) населения этих окраин у большевиков было немало сторонников, но еще больше противников, которые часто не имели никаких выраженных политических предпочтений, кроме твердого (и исторически хорошо оправданного) предубеждения против любой формы правления. Советская власть была установлена везде, где только Москва была в состоянии сделать это. Поскольку Европа не проявила интереса к Закавказью, в 1921 году независимая Грузия была поглощена Советской Россией при вопиющем нарушении прежних договоренностей Москвы и Тбилиси. Однако в Финляндии и балтийских государствах, где местные антикоммунисты пользовались поддержкой иностранных держав, Москве пришлось смириться с неудачей и признать независимость этих республик, Окажись вторжение 1920 года в Польшу успешным, советская республика, без сомнения, была бы установлена и там. Военное поражение заставило коммунистическую Москву ограничить свои притязания, по крайней мере до тех пор, пока в 1940-х годах не представились новые возможности. В 1940 году в результате пакта Молотова - Риббентропа балтийские республики, Бессарабия и Западная Украина стали советскими, причем местные плебисциты, поддерживающие эти перемены, были полностью фальсифицированы. Многие государства, изначально основанные на завоеваниях, со временем обретают согласие тех, кем они правят. Это согласие может быть восторженным, покорным или инертным, Похоже, что именно эта ситуация сложилась в Советском Союзе, хотя до референдума, проведенного Горбачевым в марте 1991 года, подданные Москвы не имели ни малейшего шанса выразить свое мнение по поводу членства в Союзе. В девяти республиках, участвовавших в голосовании, 76,4 процента электората (из 80 процентов явившихся на выборы) подтвердили свою поддержку той или иной формы союза. Впрочем, к тому времени было уже слишком поздно, и обстоятельства сложились так, что СССР распался на части.

Советский Союз имеет полное право называться империей прежде всего благодаря своему могуществу и важнейшей роли в международных отношениях двадцатого века. Он, без сомнения, был главным фактором в крушении амбиции нацистской Германии на господство в Европе, С 1945 по 1991 год он заслуженно считался одной из двух мировых сверхдержав. СССР не просто воплощал великую социалистическую идею, он также возглавлял в двадцатом веке противостояние либеральному капиталистическому мировому порядку, тем ценностям, которые тот отстаивал, и его главному оплоту - могучему англо-американскому военно-политическому блоку. Советский социализм открыто претендовал на звание совершенно новой цивилизации универсального масштаба и всемирного распространения. Он претендовал на то, что является провозвестником конца истории. Это была империя с действительно грандиозным влиянием и претензиями, Цель этой главы - сравнить Советский Союз с другими империями, рассмотренными в этой книге, и определить, до какой степени его разрушение вписывается в оолее широкую схему возвышения и упадка империй.

Однако при попытке обобщений в разговоре о Советском Союзе, как, впрочем, и когда речь заходит о других империях, требуется проявлять известную осторожность. Хотя по сравнению с большинством империй Советский Союз был весьма недолговечен и на этом коротком отрезке времени управлялся сходными институтами и согласно сходным принципам практически на всей своей территории, существовали важные отличия в его политике как по отношению к различным республикам, так и в зависимости от времени и обстоятельств.

Из пятнадцати союзных республик, существовавших в 1985 году, Российская республика в некоторых отношениях была самым странным образованием. Равная по численности населения всем остальным республикам вместе взятым и превосходя их по размерам территории, Россия представляла потенциальную угрозу как для всех республик, так и для всесоюзного имперского правительства. По этой причине в Российской республике не было отдельной коммунистической партии и соответственно ее руководителей вплоть до последних месяцев существования Советского Союза. Возникновение в этот период автономного российского центра власти во главе с Борисом Ельциным оказалось одной из важнейших причин гибели СССР.

Хотя правящие институты всех союзных республик были устроены по единому шаблону, различные культурные, экономические и исторические особенности этих республик неизбежно так или иначе определяли политические методы их управления. Нельзя также не учитывать личности местных лидеров и симпатии или антипатии Москвы по отношению к местным партиям. Например, политика в Средней Азии во многом определялась сильным воздействием традиционной клановой и племенной лояльности, а также характером региональной экономики, где доминировало производство хлопка, В брежневскую эпоху среднеазиатские лидеры достигли значительного уровня автономии de facto при помощи создания прочной, часто коррумпированной сети местного патронажа, контроля над поступающей в Москву информацией, а также благодаря подкупу ключевых фигур в центральной администрации и в семье самого Брежнева,

Даже внутри одного балтийского региона, если взять другой пример, политика и политическая экономика Литвы существенно отличались от политики и экономики Латвии и Эстонии. Католическая церковь в гораздо большей степени была подспорьем для литовского национализма, чем протестантские церкви двух соседних республик. Даже в 1950 году в Литве, по контрасту с Эстонией и Латвией, имелось избыточное сельское население, поэтому последующая индустриализация, проводимая в советскую эпоху, не повлекла за собой массовую русскую миграцию, В течение трех послевоенных десятилетий литовской политикой руководил один человек - лидер местной компартии Антанас Снечкус, у которого были очень сильные покровители в Москве. Однако со временем Снечкус оказался в роли защитника литовских культурных и экономических интересов от давления из центра. Тогда как лидеры Эстонии и Латвии пытавшиеся делать то же самое, были замещены марионетками, которые, будучи прибалтами по происхождению, тем не менее межвоенный период провели не в независимой Эстонии или Латвии, а в России.

Снечкус Антанас Юозович (1903-1974) - видный литовский политический деятель. Первый секретарь литовской коммунистической партии с 1940 по 1974 год, С 1941 года - кандидат в члены ЦК КПСС, с 1952 года член ЦК КПСС.

На протяжении всей советской истории главные функции сохранения территориального единства Советского Союза и монополии на власть коммунистической партии были сосредоточены в Москве. В работе «Что делать?», опубликованной в 1902 году, Ленин очертил те основные принципы, согласно которым осуществлялось партийное руководство Советским Союзом вплоть до самого его разрушения. Благодаря твердой приверженности марксистской теории партия проникла в секреты исторического развития и поняла ту огромную роль, которую рабочий класс должен был сыграть в строительстве коммунизма. Партии, следовательно, необходимо было возглавить рабочий класс, находившийся в авангарде всех эксплуатируемых и угнетенных. Другим непререкаемым принципом советской политики был централизованный и авторитарный контроль над всей Коммунистической партией со стороны верховного союзного руководства в Москве, Еще в 1919 году, когда нерусские республики были в теории суверенными и независимыми государствами, Восьмой съезд советской Коммунистической партии провозгласил; «Центральные Комитеты украинских, латвийских, литовских коммунистов... полностью подчиняются Центральному Комитету общероссийской Коммунистической партии, [чьи решения] безусловно обязательны для исполнения всеми частями партии, независимо от их национального состава»- Целью правления партии было, во-первых, построение социализма (частично определяемого как общество, в котором нет частной собственности) и в финале - коммунистической утопии, которая должна была означать конец истории.

Хотя построение коммунизма и руководящая роль партии были абсолютными принципами советской политики, в жизни федеральная структура Советского государства и его институтов была менее неприкосновенной. Это были тактические схемы; разработанные большевиками еще в первые годы своего правления, которые должны были сделать правление Коммунистической партии эффективным и приемлемым для многонационального общества, а также показать всему миру, что Советский Союз является добровольной федерацией равных народов, а не какой-то новой версией Российской империи. Тем не менее именно федеральной структуре государства суждено было сыграть при Горбачеве главную роль в распаде Советского Союза. Согласно советской конституции, СССР был добровольной федерацией союзных республик, сохранявших право на самоопределение и отделение. Внутри некоторых из этих союзных республик существовали так называемые автономные республики и области, которые как в теории, так и в советской практике обладали меньшей властью, чем сами союзные республики. Однако все эти образования были привязаны к конкретным народам и определялись как их территориальная родина. Исполнительные, законодательные и юридические институты союзных республик были одни и те же во всем Советском Союзе, причем для всех республиканских институтов обязательным было подчинение имперским (всесоюзным) центральным государственным институтам в Москве и главным образом - партийной иерархии от скромных сельских парторганизаций до Политбюро.

Однако внутри этой устоявшейся структуры институтов и идеологического, и политического управления на протяжении десятилетий в политике партии происходили существенные изменения, в том числе (и не в последнюю очередь) в отношении Москвы к национальному вопросу. В первые годы советской власти национальная политика определялась в основном «жестами раскаяния» за предыдущее русское господство и пренебрежение малыми народами. Русский национализм, объявленный идеологией царизма и белой контрреволюции, был назван главным врагом. Поощрялось развитие нерусских языков, культур и чувства национальной идентичности. Большие усилия предпринимались по набору нерусских кадров и внедрению их, где только возможно, в высшие эшелоны республиканских властей. На Украине, например, к 1930 году почти все партийное и государственное руководство состояло из украинцев, почти все украинцы (а также многие русские и евреи) обучались в школах на украинском языке, на котором печаталось и 88 процентов фабричных газет, Это было полной противоположностью царской политике, и в 1930 году украинское население имело гораздо более сильное чувство национальной идентичности, чем в 1917 году.

Но уже с 1930-х годов, по мере укрепления власти Сталина, который рассматривал растущее самосознание нерусских народов как угрозу власти Москвы, началось стремительное движение вспять. В это же время основным приоритетом стало форсированное экономическое развитие, нацеленное на создание социалистического, современного и урбанистического общества. Теперь позиция властей по отношению к некоторым аспектам русского национализма стала менее враждебной, что, без сомнения, не могло не устраивать огромное число русских рабочих и крестьян, которых сталинская образовательная и экономическая политика выдвигала на руководящие позиции. Подчеркивание русского патриотизма и связывание его с лояльностью советской системе было важно для достижения сталинского замысла, состоявшего в создании объединенного, монолитного и изолированного общества, способного выжить во все более опасной международной обстановке 1930-х годов. Русские* составлявшие в то время больше половины населения страны, были политическим, территориальным и демографическим ядром Советского Союза, и неудивительно, что тематика русского патриотизма во время Второй мировой воины начала усиленно выводиться на первый план, хотя советская символика и атрибутика все-таки занимали ведущее место в официальной пропаганде и акцентировались все больше и больше по мере приближения победы над Германией. Тем не менее к моменту смерти Сталина в 1953 году утвердился статус русского народа как лидера, основной нации и щедрого покровителя всех народов СССР.

В послесталинскую эпоху положение в целом оставалось таким же, хотя пропагандистские методы стали, безусловно, несколько более мягкими и ненавязчивыми. При Хрущеве и Брежневе представители коренных национальностей снова начали занимать руководящие посты в своих республиках. Экономика, однако, за исключением короткого промежутка времени при Хрущеве продолжала управляться в централизованной, фактически сталинской манере, хотя и без применения того массового террора, который был неотъемлемой частью сталинского правления. Более того, образовательная реформа 1958-1959 годов обязала не только институты, но и средние школы во многих республиках вести преподавание на русском языке. К 1975 году только 30 процентов всех книг и 19 процентов учебников для высшей школы, опубликованных на Украине, были написаны на украинском языке. Именно Украина в десятилетия, последовавшие за смертью Сталина, стала играть особую роль в качестве второй по старшинству союзной республики. Во многом из-за того, что Хрущев и Брежнев долгое время работали на Украине и имели там огромные связи, украинцы прекрасно чувствовали себя в Центральном комитете партии, в правительстве, а также в Вооруженных силах. Но при этом выступления украинских диссидентов националистического толка подавлялись с особой жестокостью, а в 1970 году даже было смещено руководство украинской коммунистической партии за излишний, как посчитали в Москве, энтузиазм в отстаивании украинской культуры и национальной идентичности. Русско-украинское единство и лояльность единому советскому отечеству так или иначе были краеугольным камнем существования СССР, особенно в те времена, когда уровень рождаемости в мусульманских республиках был в четыре раза выше, чем в России, и «пожелтение» Советского Союза стало сильно беспокоить советскую элиту.

Царское наследство

ЕСЛИ СРАВНИВАТЬ СОВЕТСКИЙ СОЮЗ с какой-то другой великой империей, то в первую очередь напрашивается его сравнение с царской Россией, территориальным наследником которой он, в сущности, и являлся. Первоначально большевики рассматривали захват власти в России как первый шаг в неизбежной мировой социалистической революции. Ленин прекрасно понимал, что относительная экономическая отсталость России по сравнению с другими великими державами существенно ослабит сопротивление сторонников капитализма. Другими словами, Россия была слабейшим звеном в капиталистической цепи и, следовательно, оптимальным местом для начала всемирной социалистической революции. Он рассчитывал, что вдохновляющий пример России в сочетании с послевоенным хаосом и разрухой очень скоро приведет к революциям в ведущих капиталистических странах. Германская и австрийская революции в ноябре 1918 года, казалось, подтверждали его предсказания.

Первоначально ни Ленин, ни его сторонники не верили, что социализм сможет удержаться в изоляции среди капиталистических держав. Эти державы наверняка постараются задушить в зародыше угрозу социализма, пока она еще слишком слаба, чтобы сопротивляться. Большинство первых большевиков не были этническими русскими и в любом случае по своей идеологии являлись «интернационалистами». Германия была геополитическим центром Европы, ключом к господству на континенте, К тому же в то время она обладала сильнейшей социалистической партией в Европе. Многие лидеры большевиков были готовы принять, по крайней мере в принципе, что в случае успешной революции в Германии именно последняя станет центром мирового социализма и по мере сил поможет отсталой России,

В действительности успех социалистической революции в Германии с большой вероятностью мог оказаться полным разочарованием для российских большевиков. Социалистические или нет, правительства в Германии и России преследовали бы совершенно различные интересы и цели, причем в некоторых случаях позиции сторон были бы остро конфликтными. Со временем оба социалистических режима усвоили бы различные политические и культурные традиции управляемых ими народов - ведь уже до 1914 года между русской и немецкой социал-демократическими партиями существовали серьезные разногласия. Кроме того, марксистские интеллектуалы, не говоря уже о революционных марксистах, никогда не отличались особой любовью к компромиссам или желанием смягчить идеологические расхождения при помощи прагматичного, скромного и доброжелательного подхода. Наоборот, обычно это были сильные личности, готовые любыми возможными способами отстаивать свои убеждения. Расхождения между прежними мировыми религиями, основанными, как и марксизм, на традициях иудейского монотеизма, обычно возникали вокруг наиболее спорных мест доктрины. Эти расхождения, как правило, приводили к территориальным размежеваниям, поскольку различные направления поддерживались соперничающими политическими фракциями со своими собственными региональными базами власти. Со временем соперничающие доктрины и политические режимы усваивали аспекты местных политических и культурных традиций. Именно этому было суждено случиться с мировым коммунистическим движением после Второй мировой войны, когда коммунистические режимы возникли в Пекине и Белграде - вне досягаемости советской военной мощи. Есть все основания полагать, что похожий процесс имел бы место десятилетиями раньше, если бы после 1918 года самостоятельные центры власти возникли бы в Москве и в Берлине,

Но германская революция потерпела поражение, и социалистическая Россия осталась в одиночестве, К 1924 году стало ясно, что в ближайшем будущем в Европе не будет больше социалистических революций. Логическим ответом стала сталинская теория «построения социализма в одной отдельно взятой стране». В принципе это ни в коем случае не было отказом от мировой революции. Это было просто реалистическим признанием того факта, что мировая революция пока невозможна. Первичной задачей была провозглашена оборона Советской России как базы будущей мировой революции, а также развитие ее огромных потенциальных человеческих и природных ресурсов. Однако если рассматривать защиту и развитие Советского государства в опасной международной обстановке как главную насущную задачу, неизбежно придется принять многие традиционные приемы внешней политики и геополитические перспективы царизма. Так, Сталин в 1921 году, оправдывая агрессивную и аннексионистскую политику в Кавказском регионе, утверждал, что «Кавказ необходим для революции, поскольку является источником сырья и продовольствия. А благодаря его геополитическому положению на стыке Европы и Азии, между Европой и Турцией, его экономические и стратегические сообщения приобретают первостепенную важность»,

Впоследствии в качестве единоличного диктатора Сталин в своей внешней политике руководствовался многими традиционными для царской России взглядами на территориальную экспансию, геополитические проблемы и силовые методы решения политических споров, Его главный помощник и министр иностранных дел Молотов позже утверждал, что «Сталин, как никто другой, понимал историческое предназначение и судьбоносную миссию русского народа - предназначение, о котором писал Достоевский: "...стать настоящим русским, стать вполне русским, может быть, и значит только стать братом всех людей, всечеловеком... ко всемирному, ко всечеловечески-братскому единению сердце русское, может быть,, изо всех народов наиболее предназначено". Он верил, что когда-нибудь мировая коммунистическая система победит - и он делал все, что возможно, для достижения этой цели, - и тогда главным мировым языком, языком международного общения, станет язык Пушкина и Ленина», Молотов также добавлял, что «моей задачей как министра иностранных дел было расширение границ нашей родины». Так, с прямотой, которая повергла бы в ужас даже министров Николая II, были провозглашены традиционные имперские принципы, связывающие воедино территориальную экспансию и грубую силу.

Достоевский Ф,М. Из речи на открытии в Москве памятника А.С. Пушкину (1881).

Режим, в таких выражениях определявший свою миссию, неизбежно оказался весьма привлекательным для многих русских националистов. Когда к 1920-1921 годам стало ясно, что большевики намерены объединить под своей властью максимально возможное количество прежних царских территорий, это было с одобрением встречено даже в некоторых кругах белой эмиграции. Многим русским националистам импонировала и новая роль России в качестве лидера огромного мирового движения. Падчерица Европы, еще в 1914 году глубоко презираемая за границей как самая отсталая и варварская из великих держав, она стала лидером и воплощением прогресса. В 1921 году делегат Десятого съезда Коммунистической партии заявлял, что «трансформация России из европейской колонии в центр мирового движения наполняет сердца всех тех, кто был связан с революцией, гордостью и особым чувством русского патриотизма». Сталинская теория построения социализма в одной стране была оптимистическим предположением, что социалистическая модернизация может быть успешной в изолированной России, что эта модернизация пойдет по другому пути, отличному от пути капиталистического Запада, и что она сделает Россию более богатым и сильным государством. Быть современными, сильными и уважаемыми в мире, при этом не становясь простым подобием Запада, - об этом мечтали поколения националистов не только в России, но и повсеместно вне Западной Европы и Соединенных Штатов.

Однако революция не могла отменить географию. Россия все еще находилась между Германией и Японией. Еще в 1909 году царский военный министр Владимир Сухомлинов говорил французским союзникам, что любая крупная угроза с востока сильно уменьшит способность России контролировать германскую экспансию в Европе, К 1930-м годам Япония стала представлять собой еще более значительную угрозу, чем до 1914 года. Ее экономическая и военная мощь существенно возросла. В дополнение к 1930-м годам она правила в Маньчжурии и доминировала в Северном Китае. До 1914 года Япония была младшим союзником Великобритании, от чьей финансовой мощи она до некоторой степени зависела, Россия, будучи союзником Британии, имела мало оснований опасаться японской агрессии. Но в 1930-х годах Советская Россия уже отнюдь не была союзником Британии- Более того, и Япония уже никак не зависела от Британии, чья относительная международная мощь ослабла. Экономическая депрессия 1930-х годов сделала японскую политику более радикальной и усилила ее экспансионистские аппетиты в Азии. Малозаселенный российский Дальний Восток на короткое время после революции был оккупирован Японией, В 1930-х годах он снова оказался под угрозой со стороны японских армий, дислоцированных неподалеку - по другую сторону протяженной корейской и маньчжурской границы. Эта угроза стала наиболее опасной в 1938-1939 годах, как раз когда политический кризис в Европе достиг своей высшей точки. Бесконечные пограничные «инциденты» и два крупных сражения произошли между советскими и японскими войсками. Гитлер надеялся, что японские силы начнут наступление на север, на Сибирь, в то время как немецкие армии пойдут на восток, на Москву. Случись подобное, возникла бы серьезнейшая угроза самому существованию Советского Союза. Но озабоченные прежде всего нефтью, японцы предпочли наступление на юге против европейских колоний в Юго-Восточной Азии, втянув при этом в войну Соединенные Штаты и существенно ослабив шансы Германии на победу.

Сухомлинов Владимир Александрович (1848-1926) - военачальник, генерал от кавалерии (1906). В 1908-1909 годах - начальник Генштаба, ъ 1909-1915 годах- военный министр, в 1916 году арестован по обвинению в злоупотреблениях и измене, в 1917 году приговорен к пожизненному заключению. В 1918 году освобожден по старости; эмигрировал.

Однако при всей серьезности японской угрозы для Советского Союза германская всегда была значительно выше. Немцев было больше, чем японцев, германская экономика была более развита, и Германия могла найти для борьбы с СССР много потенциальных союзников среди малых государств Восточной и Центральной Европы. К тому же центры советской мощи - Московская и Ленинградская области, а также Украина - находились гораздо ближе к Германии, чем к Японии, и поэтому были более уязвимы именно с запада. Фактически даже новый Уральско-Западносибирский индустриальный район, развившийся в 1930-х годах, географически был ближе к Берлину, чем к Токио.

Мощь Германии, эта страшная угроза России перед 1914 годом, еще больше возросла в 1930-х годах. Версальский договор создал вакуум власти среди малых государств Восточной и Центральной Европы, не способных защитить себя и в большинстве своем антикоммунистических. Британцы и французы не хотели и не могли остановить Гитлера, когда он заполнил этот вакуум в 1930-х годах. До 1914 года было не ясно, являются ли экспансионистские амбиции Германии в основном материковыми, представляющими угрозу для России, или они основаны на коммерческом и морском соперничестве с Британией. В 1930-х годах труды Гитлера и нацистская идеология не оставили никаких сомнений на этот счет. Германский лидер всегда был рад заключить сделку с Британской империей, которую он считал оплотом арийского господства на земном шаре. «Еврейско- большевистский» режим был главным врагом Гитлера, a Lebensraum на востоке -базисом его видения будущей неприступной мощи Германии. Советское руководство с первых дней существования Советского государства больше всего опасалось коалиции капиталистических держав, одержимых желанием покончить с родиной социализма. Учитывая приверженность Москвы идеям интернациональной революции и ее восприятие международной политики исключительно в свете конфронтации между капитализмом и социализмом, когда любая неудача одной стороны автоматически приносит выгоду другой, страх перед возможным капиталистическим вторжением был вполне оправдан. И в этом контексте Мюнхенское соглашение вполне могло выглядеть как согласие Англии и Франции на германскую экспансию на восток.

Оказавшись лицом к лицу с германской угрозой, Сталин в принципе имел те же возможности, что и Николай П. Он мог пытаться сдерживать эту угрозу и искать защиту от нее в союзе с французами и британцами. Существовал и альтернативный вариант: попытаться отвлечь внимание немцев на запад, чтобы во взаимной борьбе Германия, Франция и Британия истощили силы друг друга, пока Россия могла бы усиливаться за счет развития своих огромных ресурсов. Не придя к соглашению с западноевропейскими союзниками в 1939 году, Сталин предпочел второй путь: другими словами, он сделал выбор, прямо противоположный выбору Николая II.

Можно вполне убедительно доказывать, что российские лидеры совершили стратегическую ошибку и в 1914-м, и в 1939 годах. Царская политика не удержала Германию, и в 1917 году Россия рухнула под тяжестью неурядиц военного времени. Результатом этого распада стали Гражданская война, голод и сталинская диктатура. Миллионы людей погибли. Результатом Первой мировой войны стали также крайне нестабильное положение в Европе, приход к власти Гитлера и серьезнейшая проблема обеспечения безопасности, вставшая перед Москвой в 1930-х годах. В 1939 году британские, французские и большинство немецких генералов полагали, что на Западном фронте возникнет патовая ситуация- Сталин поставил на такую ситуацию и проиграл. Немцы нанесли поражение Франции за шесть недель, после чего оказались в состоянии мобилизовать силы всего континента для войны с Россией. Это было повторением наполеоновской угрозы 1811-1812 годов - то есть тем наиболее неблагоприятным вариантом развития событий, которого царские государственные деятели пытались избежать в 1914 году. Как Александру I в 1812 году, Сталину в 1941 году противостояла практически вся континентальная Европа, и он в конце концов смог победить в этом противостоянии, хотя ему и пришлось расплатиться за эту победу жизнями многих миллионов советских людей. Оглядываясь на внешнюю политику царских и советских лидеров между 1906 и 1941 годами, можно, конечно, утверждать, что были допущены прискорбные ошибки. Но нельзя также не принимать во внимание и невероятную сложность проблем, стоявших в те годы перед российскими правителями, и те трагически завышенные ставки, по которым им приходилось вести игру.

Победа России над Германией и Японией существенно трансформировала международные отношения. С 1890-х годов по 1945 год в российской внешней политике преобладала, в сущности, одна центральная линия. Основным стратегическим вопросом была германская (и в меньшей степени японская) военная угроза. Победа в 1945 году раз и навсегда сняла эту проблему с повестки дня на весь оставшийся период существования СССР. Хотя в сознании советских лидеров Соединенные Штаты более чем заполнили эту пустоту, в реальности военная безопасность России никогда больше не внушала таких опасений, как в 1930-х годах и до 1914 года. Американское руководство было менее агрессивным и более рациональным, чем Вильгельм IF, не говоря уже о Гитлере. Наличие ядерного оружия сделало воину значительно более рискованным предприятием, вероятность победы в котором неудержимо стремилась к нулю.

Вильгельм II Гогенцоллерн (1859-1941) - германский император и прусский король в 1888-1918 годах, внук Вильгельма I. Свергнут Ноябрьской революцией 1918 года,

Однако необходимо.признать, что в более фундаментальном плане проблема сохранения российской империи после 1945 года нисколько не уменьшилась. Россия по-прежнему находилась в противостоянии с более богатыми и - по крайней мере в экономическом смысле - более сильными соперниками. Причем во многом потому, что наличие ядерного оружия делало неконтролируемое применение военной силы крайне опасным, на передний край этого противостояния в силовой политике вышла экономика. В 1981 году, например, Брежнев утверждал: «Как известно, определяющим участком соревнования с капитализмом является экономика и экономическая политика»8. Кроме того5 советский режим не только унаследовал от царской славянофильской интеллигенции неприкрытые антизападные настроения, но и превратил их в догму. Советский коммунизм прямо противопоставлял себя западному капитализму. Советская идеология обещала, что коммунизм восторжествует над капитализмом, и недвусмысленно связывала легитимность своего режима с этим обещанием. Сразу после революции Ленин и его товарищи ожидали этого триумфа в ближайшем будущем. Даже в самое трудное время, в 1920-х годах, это рассматривалось как дело, достижимое при жизни одного поколения, При Сталине огромные жертвы были принесены не только ради строительства социализма, но и для того, чтобы преодолеть традиционную русскую отсталость и опередить западных врагов. В Программе Коммунистической партии 1961 года Хрущев однозначно пообещал, что уже при жизни старшего поколения советских людей Советский Союз перегонит Запад и построит коммунизм - общество, основанное на материальном благосостоянии и изобилии. Таким образом, даже если баланс между военными, экономическими и идеологическими факторами мощи и претерпел с дореволюционного времени некоторые изменения, безопасность и выживание российской империи по-прежнему оставались в непосредственной зависимости от конкуренции с Западом.

Глубинная динамика современной российской истории от семнадцатого века до эпохи Горбачева может быть в целом охарактеризована как три огромных цикла модернизации, каждый из которых был инициирован сверху руководством страны и имел целью открыть перед Россией возможности для конку-ренции с великими державами Запада.

К первому большому циклу можно с некоторыми допущениями применить лозунг «догнать и перегнать Людовика XIV», хотя первоначально этот цикл модернизации предназначался для того, чтобы сравняться в военной мощи и административной эффективности со шведами, а никак не с далекими Бурбонами, которых в 1700 году еще практически не было на российском горизонте. Главной задачей царизма в этом цикле модернизации было стремление стать великой европейской державой в эпоху абсолютизма, и триумфальная победа над Наполеоном показала всему миру, что эта цель была достигнута. Одним из результатов побед 1812-1814 годов стал консервативный режим Николая I: военная победа легитимизирует общественные институты и традиции. Она лишает социальные элиты и политических лидеров стимула приносить в жертву свои личные интересы и материальное положение ради будущих реформ. Так, российская дворянская элита и царский режим, сохранившие и укрепившие свою международную безопасность и престиж, не имели стимулов ввязываться в дестабилизирующие радикальные перемены. Но пока российские элиты почивали на лаврах, международная расстановка сил менялась не в пользу России вследствие неравномерного распространения индустриальной революции по Европе с запада на восток. Поражение в Крымской войне заставило российских правителей взглянуть правде в глаза, пробудило в высших классах реформистские настроения и позволило молодому поколению бюрократов-реформаторов, разочарованных в режиме Николая I, взять власть в свои руки. Это привело при Александре II к началу второго цикла модернизации сверху. Россия попыталась догнать Запад в эпоху индустриальной революции.

Бурбоны - королевская династия, занимавшая престол во Фракции в 1589-1792 и 1814-1830 годах, в Испании в 1700-1808, 1814-1868, 1874-1931 годах, в Королевстве обеих Сицилии (или Неаполитанском) в 1735-1805, 1814—1860 годах, в герцогстве Парма и Пьяченца в 1748-1802, 1847-1859 годах и периодически в некоторых других итальянских государствах.

Эта эпоха началась в 1850-х годах и закончилась в 1970-х. Победа Сталина над Германией в 1945 году в такой же мере символизировала успех этого цикла, как и победа Александра I над Наполеоном - успех первого цикла. Консервативный и все более геронтократический режим Брежнева имел много общего с режимом Николая I, в основе чего лежало сходное ощущение своего могущества и безопасности своего международного статуса. Полки шли парадным строем, ордена и медали сыпались на грудь правителей, а воспоминания о военных триумфах звучали в устах стареющего руководства, как заклинания,- все это очень похоже на то, как обстояло дело при Николае I. В последние два десятилетия некоторые западные историки пытались частично реабилитировать режим Николая I, особо подчеркивая те трудные условия, в которых ему приходилось править, и те часто разумные меры, которые он принимал, чтобы заложить основы для будущей российской модернизации. Было бы интересно посмотреть, смогут ли будущие историки хотя бы частично реабилитировать руководителей брежневской эпохи, показав, к примеру, что хотя бы кто-то из них представлял себе реальные опасности для существования советского режима лучше, чем их последователи. Так же как и при Николае I, молодое поколение правящей бюрократии при Брежневе с разочарованием следило за своими боссами-геронтократами, поскольку лучше понимало, что перемены в международной экономике необратимо сдвигают баланс сил не в пользу России, Время этих деятелей пришло при Горбачеве, когда был начат третий цикл модернизации, призванный доказать, что Советский Союз по-прежнему остается великой державой даже в эпоху микрочипов и компьютеров.

Многие параллели между проблемами царской и советской империй сразу бросаются в глаза. Чаще прочих упоминается сходство деспотических методов правления Сталина и Петра I, которые они использовали для мобилизации людей и ресурсов ради экономической модернизации и усиления военной мощи. Верное в некоторых отношениях, это сравнение, однако, игнорирует тот факт, что правление Петра способствовало открытости России для западных идей и иммигрантов, в то время как логика сталинской политики требовала создания автократического, монолитного общества, пронизанного ксенофобией и максимально закрытого для любого внешнего влияния. Ни в коем случае не было случайностью, что главными жертвами сталинского послевоенного террора стали старая интеллигенция с ее досоветской культурой и ассоциациями, предположительно космополитствующие евреи, элиты вновь аннексированных районов Прибалтики и Галиции и даже несчастные бывшие советские военнопленные, которым удалось хоть одним глазком посмотреть на «гитлеровский рай».

Более естественной выглядит параллель между эпохами Александра II и Михаила Горбачева - инициаторов соответственно второго и третьего циклов российской модернизации. Сходство этих эпох до известных пределов определяется похожей международной идеологической и экономической обстановкой, в которой приходилось действовать этим лидерам. В 1850-х и 1860-х годах основным европейским мировоззрением как в политике, так и в экономике был либерализм. В 1980-х годах неолиберализм Рональда Рейгана и Маргарет Тэтчер снова задавал тон, В обеих эпохах либеральные принципы ассоциировались с благосостоянием, прогрессом и силой.

Не случайно Александр II и Горбачев считались - по русским стандартам - либеральными модернизаторами. Главными элементами их реформ было стремление уважать правовые нормы, несравненно большая свобода слова и освобождение народного экономического потенциала от оков крепостничества и командной экономики. И Александр II, и Горбачев вскоре столкнулись с некоторыми проблемами, характерными для либеральных модернизаторов в условиях Российской и советской империй. Было гораздо проще разрешить критическим голосам подрывать законные интеллектуальные основы консервативного общества, чем заставить эти голоса замолчать, когда они, по мнению режима, заходили слишком далеко. Не прошло и десяти лет после смерти Николая 1, а немногочисленные, но влиятельные группы российской интеллигенции уже открыто призывали не только к свержению монархии, но и к отказу от частной собственности и отмене института брака. В свою очередь, вскоре после начала реформ Горбачев столкнулся с требованиями покончить с коммунизмом и уничтожить Советский Союз, И Александр II, и Горбачев испытывали потребность частичной интродукции капиталистических принципов, но ни один из них не чувствовал большого интереса или симпатии к либеральным экономическим ценностям, и оба опасались их отрицательного влияния на политическую стабильность: в результате оба лидера наложили суровые ограничения на развитие свободного рынка земли и труда. Политическая стабильность и до 1860-х, и в 1980-х годах частично зависела от способности авторитарного режима создать атмосферу страха, инерционности и общественного равнодушия к политике. Реформы сверху подрывали это положение и угрожали самому режиму прежде всего в нерусских западных пограничных землях, где правление государства было менее легитимным, чем в московском центре. Так, реформы Александра II сейчас же привели к восстанию в Польше. Неформальная советская империя в Восточной и Центральной Европе была гораздо больше, чем во времена царизма. Кроме того, к 1980-м годам нерусские народы Советского Союза были более грамотными и урбанизированными, чем в 1860-х годах, и, следовательно, более расположенными к национализму. Восстания, произошедшие в Восточной и Центральной Европе и в нерусских республиках Советского Союза после начала реформ Горбачева, сыграли критическую роль в распаде советской империи.

Если не зацикливаться на деталях и резких поворотах в русской и советской истории, можно проследить определенную последовательность в отношении государства к социальным элитам. Американский историк Эдвард Кинан, например, совершенно прав, когда проводит параллели между Московским государством шестнадцатого века и сталинским СССР. Оба режима пытались создать пронизанное ксенофобией, закрытое и монолитное общество, основанное на идеологической устойчивости, и беззастенчиво практиковали деспотические методы правления и жестокий террор в отношении своих социальных элит. Медленно при царизме и гораздо быстрее в советскую эпоху элитам удалось взять реванш, Царское дворянство к концу девятнадцатого века уже могло совершенно не беспокоиться о сохранности своей собственности и обладало практически полной личной безопасностью. Советская элита после смерти Сталина быстро забыла об ужасах террора и при Брежневе спокойно пользовалась всеми благами и преимуществами пребывания у власти. Модернизация и конкуренция с Западом в различной степени требовали открытости России для западных идей. Российская и советская элиты, таким образом, усваивали некоторые западные ценности и образ мыслей, Они также получали возможность для сравнений с Западом и из этих сравнений делали естественный вывод, что западные элиты были гораздо богаче и имели значительно больше возможностей, прав и свобод. Неудивительно, что обе российские элиты начинали испытывать законное чувство зависти. Большая часть политической истории России вертится вокруг усилий совместить западные либеральные принципы с самодержавными традициями управления. Возникшие при этом существенные затруднения сыграли важнейшую роль в крахе царской России. Каждому, кто знаком с проблемами поздней предреволюционной русской истории, становится ясно, что попытки Горбачева в короткий срок привить советской политике полностью чуждые ей западные принципы законности и демократии привели к краху советской системы управления и распаду Советского Союза. Горбачев и советская элита в каком-то смысле пали жертвой собственного высокомерного отношения к русской истории. Советский режим провозгласил себя провозвестником новой эпохи и всячески отрицал свою преемственность царскому прошлому, в описаниях которого при советской власти допускались чудовищные искажения. Если бы советское руководство лучше понимало наследственный характер проблем имперского правления в России, элита 1980-х годов могла бы предугадать многие из тех опасностей, с которыми ей пришлось столкнуться в годы перестройки,

Кинан Эдвард Л. - современный американский историк, профессор Гарвардского университета.

Тем не менее ни в коем случае нельзя отрицать, что существовала огромная разница между царским и советским режимами, а также империями, которыми они управляли. Краткий обзор институтов советского режима делает это очевидным. Ядром Советского государства была Коммунистическая партия. Бессменные чиновники в различных партийных отделах и секретариатах составляли правящую элиту государства и определяли его политику. Они также пытались отслеживать реализацию своих постановлений на нижних уровнях власти и в теории должны были координировать работу всех прочих бюрократических организаций, посредством которых управлялось Советское государство. Царское правительство и близко не имело столь мощной бюрократической машины. Еще в меньшей степени оно было причастно к таким функциям, как осуществление руководства многомиллионной партийной организацией, предназначенной распространять коммунистическую идеологию в беспартийных массах и поставлять материал для новых руководящих кадров. По коммунистическим стандартам царская бюрократия и ее проникновение в общество были незначительными.

Частично это зависело от того, что царская экономика преимущественно находилась в руках частных собственников, В 1914 году государство владело 8,3 процента имперского капитала и 10 процентами индустриальных предприятий. И здесь контраст между экономическими методами правления царского правительства, особенно в последние десятилетия, и экономической политикой Советского государства, владевшего всеми фабриками, фермами и торговыми предприятиями своей страны, был огромным. При этом существовала традиция государственного поощрения модернизации экономики, наиболее широко развернувшаяся в последние предреволюционные десятилетия при Сергее Витте. Но царский режим мог поощрять экономическое развитие России только в условиях частной собственности на большую часть достояния России и внутри мировой капиталистической экономики, от которой зависело финансовое и коммерческое благополучие страны. Разумеется, в такой ситуации не могло быть ничего общего с плановой государственной советской экономикой.

Не существовало в царской России аналогов и третьему институту советского режима, а именно федеративной системе. Советский режим, как практически все традиционные империи, во многом опирался на местную аристократию, и в некоторых нерусских регионах он на какое-то время допускал даже существование местных институтов управления. Но со временем на местах были сформированы новые элиты и властные институты и создана единообразная федеративная система управления, в теории даже гарантировавшая республикам право на отделение. На протяжении большей части советской эпохи федерализм был чистой воды фикцией, но иногда (особенно в 1920-х годах и при Горбачеве) федеративная система становилась очень важной политической реальностью. Советские федеральные институты и принципы не только ничего не заимствовали из царского прошлого, но и вообще были созданы исключительно с целью доказать, что советский режим отвергает националистическую идеологию и централизующие тенденции своих царских предшественников.

Не следует забывать и о том, какие огромные усилия советский режим приложил для того, чтобы зачеркнуть российское прошлое и уничтожить традиционные основы русской идентичности. Первым массово депортированным народом при советском режиме стали донские и кубанские казаки - другими словами, этнические русские, которые в большинстве своем во время Гражданской войны поддерживали Белое движение. В последующие десятилетия режим с такой же или даже большей жестокостью депортировал ряд других народов, на этот раз уже нерусских. В некоторых случаях ужасы депортации только укрепляли чувство национальной идентичности и национального единства, как это видно на примере чеченцев и крымских татар. По контрасту самостоятельная идентичность казаков была эффективно уничтожена, поскольку русскоговорящие казаки, депортированные из своих станиц и смешавшиеся с другими славянскими элементами в сталинских лагерях или городах, были гораздо слабее, чем мусульмане - чеченцы и крымские татары, - защищены от советизации. Во время Второй мировой войны советский режим в патриотических целях пытался создать декоративное казачество - были созданы ансамбли песни и пляски и даже казацкие воинские подразделения. Но все это имело примерно такое же отношение к аутентичному казачеству, какое германский супруг королевы Виктории, одетый в традиционную шотландскую одежду, имел к кланам, сражавшимся при Куллодене, Ни одно подлинное казацкое формирование или традиция не смогли возобновиться после коллапса Советского Союза, и это лишний раз подчеркивает, до какой степени была подавлена аутентичная казацкая идентичность.

Куллоден - селение в Северной Шотландии, в окрестностях которого в 1746 году произошло сражение между шотландским ополчением под предводительством Карла Эдуарда, претендента на английский престол, и английскими войсками под начальством герцога Кумберлендского; шотландцы были разбиты, и сам Карл едва успел спастись.

Еще более тщательному вычеркиванию со страниц истории подвергся основной элемент традиционной российской политической лояльности и идентичности - монархия и династия Романовых. В советское время ни в прессе, ни в кино не был изображен положительно или хотя бы с минимальным элементом сочувствия ни один монарх или член правящей династии начиная с середины восемнадцатого века. Все Романовы по мужской линии и некоторые по женской, до которых только дотянулись руки советского режима в 1917-1919 годах, были убиты. Что же касается самого Николая И, его жены и детей, то режим пошел на значительные затраты, чтобы уничтожить их останки и спрятать то, что не удалось уничтожить. В 1970-х годах был взорван даже тот дом, в котором произошло уничтожение царской семьи. К 1980-м годам Романовы были настолько же реальны для простых русских людей, насколько шериф ноттингемский, заклятый враг Робин Гуда, был реален для простого англичанина.

Православная церковь, в отличие от Романовых, не могла быть окончательно стерта с лица земли, хотя тысячи лиц духовного сословия были казнены еще в первые годы революции и еще большее количество - в 1930-х годах. Третий период гонений на духовенство и церкви начался при Хрущеве, с прежним коммунистическим рвением продолжавшем считать церковь идеологическим противником, которого следует уничтожить на корню. При Брежневе, придававшем идеологическим вопросам гораздо меньшее значение, церкви понемногу перестали закрывать, но каждый советский человек прекрасно понимал, что открытое исповедание религии неприемлемо для тех, кто хотел чего-то добиться в советской жизни, и что любая попытка религиозного воспитания детей была строго наказуема. Во время Второй мировой войны получили право на существование официальные церковные организации, но за это церкви пришлось платить громогласными провозглашениями своей лояльности советскому режиму и служить его политическим целям. Интересно (и здесь можно усмотреть некоторые параллели с царизмом), что православная церковь использовалась в качестве одного из элементов советизации в западных районах Украины, аннексированных в 1945 году.

Помимо русского языка, высокой культуры и военных традиций, существовали и другие ключевые элементы советской идентичности, не связанные с царским прошлым. До известной степени это просто был повседневный опыт советского образа жизни, когда к 1970-м годам большинство русских обитало в перенаселенных городских коммунальных квартирах, а вовсе не в крестьянских хижинах. Советский образ жизни означал - современный и городской, он также означал жизнь при «реальном социализме». Работа в советском учреждении или на фабрике имела свой темп, социальные схемы и модели выживания, совершенно иные, чем у дореволюционного крестьянина или в современном капиталистическом обществе. Детство и юность, проходившие в советских школах и молодежных партийных пионерских и комсомольских организациях, оставляли неизгладимый отпечаток в равной степени на русских и на нерусских, необратимо отдаляя их от дореволюционной русской жизни. То же самое воздействие оказывали на разные поколения советских людей опыт сталинского террора и ускоренных образовательных курсов в 1930-х годах, испытанные лишения, принесенные жертвы и патриотический подъем 1940-х годов, разоблачение Хрущевым культа личности Сталина в 1950-х годах и последствия этого осуждения в 1960-х. Короче говоря, понятие советской идентичности, безусловно, существовало, хотя его содержание и интенсивность очень по-разному проявлялись в различных социальных и возрастных группах, не говоря уже о национальностях.

Знаменитая идеологическая триада царского режима - православие, самодержавие, народность - может быть охарактеризована в менее абстрактных терминах как союз церкви, монарха и лояльного крестьянства. В принципе можно было рассчитывать, что социалистический режим отнесется к крестьянству лучше, чем к церкви и Романовым, Для большинства российских радикалов народ - другими словами, крестьянство и его общинные институты - был в культурном отношении квинтэссенцией всего русского, а также главным объектом политической лояльности и преданности. Однако ни Маркс, ни основные европейские марксисты не уделяли большого внимания крестьянству, которое Энгельс в памятном высказывании назвал высшей формой животного на ферме. В 1920-х годах, во времена нэпа, режим тем не менее пришел с крестьянством к некоему modus vivendi. Но такому положению вещей положила конец сталинская коллективизация, разрушившая до основания весь уклад российской сельской жизни. Опиравшаяся на религию культура крестьянства была вырвана с корнем, его наиболее предприимчивые элементы -депортированы, трудовые стимулы и традиционные домашние промыслы, расцветавшие при царизме и поддерживавшие навыки и традиции деревенской жизни, - уничтожены раз и навсегда. Кроме того, на плечи крестьянства легли непропорционально тяжелым грузом невзгоды и лишения Второй мировой войны, а модернизация послевоенного общества в сочетании с невыносимыми условиями жизни в советских колхозах создала предпосылки, заставлявшие инициативную и амбициозную сельскую молодежь стремиться любыми путями перебираться в города, В результате сельская Россия 1980-х годов была прекрасным примером того, как советский режим уничтожил все сколько-нибудь ценное в традиционной крестьянской культуре, не предложив взамен практически ничего, В большинстве современных обществ сельская местность и крестьянство воплощают мифы и образы, являющиеся важным элементом национальной идентичности. Но для советского режима крестьянство воплощало патриархальность и отсталость и было глубоко чуждым советской идентичности, которая, помимо всего прочего, базировалась на идеях технического прогресса и покорения природы.

Начиная с 1930-х годов советский режим принял на вооружение многие военно-патриотические традиции царской России. Главной причиной этого была, безусловно, растущая внешняя угроза. Неудивительно, что призывы к традиционному русскому военному патриотизму и национальной гордости достигли своей высшей точки в 1941 году, когда Гитлер стоял у ворот Москвы. Но даже в послевоенную эпоху связь с этим аспектом царского прошлого никогда не прерывалась, хотя в советском российском пантеоне военные успехи царского режима занимали явно вторичную позицию по сравнению с прославлением советского военного патриотизма во Второй мировой войне. Тем не менее таким правителям прошлого, как Александр Невский и Петр I, прощалась их принадлежность к царской фамилии, а славным русским военачальникам более поздних времен - дворянское происхождение. Сражаясь с врагами России, они служили интересам русского народа, а следовательно (что особо подчеркивалось начиная со сталинских времен), интересам всех советских народов. Последние, подобно русским рабочим и крестьянам, страдали под царским гнетом, но благодаря успехам русского оружия им удалось избежать еще более тяжкой участи - жизни в Османской империи или в Германском рейхе. Их судьба оказалась связана с самым прогрессивным народом на планете, основавшим впоследствии первое в мире социалистическое общество.

Другой частью дореволюционного наследия, существенно повлиявшей на русскую идентичность в советское время, была культура. До 1917 года образованные русские люди гордились литературными и музыкальными достижениями своей страны. Чувство причастности к творениям великих русских писателей и музыкантов помогало им ощущать себя русскими. Полуграмотное крестьянство по определению не могло разделять эту идентичность. Массовое образование и грамотность, достигнутые в 1930-х годах, изменили ситуацию. После нерешительного заигрывания с «прогрессивными», «пролетарскими» и модернистскими искусством и культурой сталинская культурная контрреволюция в 1930-х годах восстановила на пьедестале классическую литературу и музыку. Классики заняли центральное место в системе русскоязычного образования и дали всем русским общий и очень здоровый источник идентичности и национальной гордости. Традиционно в советское время советская и русская идентичности не были сильно разграничены.

При этом сам термин «советская идентичность» остается, в сущности, довольно туманным, С одной стороны, он может значить лишь немногим большее, чем соответствие определенным характеристикам и отношению к жизни, порожденным советскими реалиями. С другой стороны, он может характеризовать чувство позитивного отождествления с Советским Союзом и лояльность советскому режиму. Русских крестьян в 1920-х годах и быстро растущее сельское население Средней Азии в 1980-х годах нельзя было назвать советскими людьми в обоих смыслах. Младшее поколение московского среднего класса в 1980-х годах, напротив, совершенно однозначно могло казаться советским европейскому глазу, хотя оно само совершенно не испытывало лояльности к советскому режиму, его ценностям и институтам. Тогда как представители поколения, ставшего свидетелем мощной сталинской индустриализации в 1930-х годах, могут вполне чистосердечно отождествлять себя с советским режимом, особенно если им удалось использовать возможности, которые в то время предоставлялись амбициозным молодым людям рабочего или крестьянского происхождения. Тем более что это поколение участвовало в самом главном и неопровержимом триумфе режима -победе во Второй мировой войне. Однако, говоря об идентичности, следует избегать чрезмерных обобщений, поскольку они неизбежно оставляют в тени все многообразие индивидуальных случаев: среди советских людей найдется немало таких, чье чувство советской идентичности было крайне противоречивым и чья лояльность советским ценностям сильно менялась с течением лет,

Но как бы то ни было, полноценное чувство советской идентичности должно было опираться на ряд разделяемых всеми верований, представлений и понятий. Каждое современное общество использовало свою образовательную систему, чтобы прививать такие представления, и во многом это достигалось при помощи того, как преподавалась история родной страны. До 1939 года это, безусловно, было справедливо для всей Европы. В советских школах история преподавалась с невероятно большим количеством сознательных пробелов и сильно отличалась от истории, преподаваемой до 1917 года. Советская версия была слащавой, популистской и во многом русофильской: русский народ представлялся непогрешимым, не совершал никаких ошибок и постоянно являлся жертвой угнетения. Вина за все его беды и трудности безоговорочно возлагалась на царей и дворянство. Русские крестьяне-колонисты несли в чужие земли только культуру и прогресс. Все, что бьшо лучшего в русском образованном обществе, сформировало часть радикальной и впоследствии социалистической традиции, законными наследниками которой стали большевики. Русская история, таким образом, была исключительно прогрессивна даже до того, как русские массы и интеллигенция объединились для создания первого в мире социалистического общества, став авангардом и недосягаемым образцом для всего человечества. Это была история уникального успеха, выгодами которого могли пользоваться все советские граждане и восхищаться вес иностранцы.

Всем советским гражданам полагалось гордиться Пушкиным, поскольку престиж высокой культуры имперского народа помогает легитимизировать государство и консолидировать единство его народов, что ни коем случае не отрицает того факта, что сама эта культура может нести огромные богатства и ценности тем, кто усваивает ее.

В советский период принадлежность к русской культуре приобретала добавочную ценность благодаря тому обстоятельству, что в СССР любой человек, желающий сделать успешную карьеру, должен был свободно говорить по-русски. Это был язык партии и центральных государственных органов, включая так называемые всесоюзные министерства и ведомства (например Госплан), которые управляли ключевыми отраслями экономики. Это также был язык большей части республиканских правительств, на котором велись все отношения с центром. Русский язык доминировал и в высших образовательных учреждениях большинства республик. Преподавание, особенно в «братских» славянских республиках Украине и Белоруссии, после 1959 года все чаще и чаще велось на русском языке. Даже на Украине в 1974 году только 60 процентов учащихся учились в украинских школах. Большинство детей в городах Украины к тому времени уже обучалось в русских школах, а их родители были склонны разделять официальное мнение о том, что это самым благоприятным образом должно сказаться на будущей карьере их детей.

В некоторых крупных современных многонациональных странах - в Индии и Индонезии например - язык большинства (в данном случае хинди и яванский) вполне осознанно не был избран в качестве государственного. В Советском Союзе дело обстояло совершенно иначе. Русский недвусмысленно был государственным языком и языком всесоюзной элиты. С 1930-х годов он считался уже не просто имперским lingua franca, но носителем прогресса, высокой культуры и современного взгляда на мир. Русский был языком руководителя, квалифицированного рабочего, знаком социальной мобильности и устремленности в будущее. Это помогало его носителям видеть себя в авангарде прогресса и цивилизации и чувствовать себя представителями власти, особенно в неевропейских и менее развитых районах Советского Союза. Другие языки, без сомнения прекрасные и удобные для коренных жителей, были названы этническими, что зачастую подразумевало их фольклорный и деревенский характер. Народы Прибалтики и даже грузины могли сколько угодно иронизировать над миссионерско-цивилизационными амбициями русского языка - в большинстве других республик эти амбиции воспринимались как должное, по крайней мере до тех пор, пока советский режим сохранял свою легитимность. В некоторых республиках (не только в славянских Белоруссии и Украине, но и, например, в Казахстане) повсеместное распространение русского языка много сделало для укрепления чувства советской идентичности. Очевидная связь между советской идентичностью и языком Пушкина, без сомнения, помогала легитимизировать СССР и в глазах русских людей. Однако нерусские националисты, особенно украинцы, неизбежно ассоциировали СССР с культурной русификацией, с угрозой своей собственной идентичности и с типично имперским презрением к их собственному языку и культуре.

Lingua franca (итал.) - здесь: язык или жаргон с ограниченной, часто профессиональной сферой употребления.

Проблема, однако, оказалась в том, что после развенчания Хрущевым культа личности Сталина в 1956 году эта историческая ретроспектива начала стремительно утрачивать правдоподобие. Такое молодое общество (и идентичность), как советское, подвергает себя опасному риску, когда позволяет себе критику человека, заложившего многие его основы и управлявшего страной на протяжении большей части ее существования. Кроме того, советская элита, ставшая образованнее и получившая возможность делать сравнения с внешним миром, неминуемо утрачивала веру в собственный режим и в его идеологию по мере того, как неотвратимо росло экономическое отставание СССР от Запада.

По мере утраты доверия к советской версии современности идеологические пустоты иногда заполнялись элементами старой русской идентичности. Некоторые из этих элементов, например царские военные традиции и уважение к дореволюционной литературной культуре, уже бьгли частично включены в советский пантеон, хотя они порой приобретали характер уже совершенно неприемлемый для советского режима. То же самое произошло и с антисемитизмом - весьма несимпатичной традицией царского времени, которую Сталин начал активно эксплуатировать в последние годы перед своей смертью и с которой заигрывал режим Брежнева после 1967 года. Другими и еще более проблематичными в идеологическом смысле оказались для советского режима такие элементы царского наследия, как православная вера и ностальгия по культуре и ценностям крестьянской России. Они подпитывали отдельное направление в русской литературе - так называемую деревенскую прозу, которая пользовалась большим влиянием в последние 30 лет существования СССР. По ряду причин советский режим шел на компромисс с этим писательским направлением. Брежнев рассматривал восхваление деревни как вклад в легитимность его собственной программы инвестиций в русское сельское хозяйство. Кроме того, хотя писатели этого направления были довольно далеки от восхвалений советской действительности, их ценности являлись по крайней мере националистическими и часто антизападными и антилиберальными. Впрочем, попытки режима пойти навстречу русскому национализму никогда не были чистосердечными или полностью успешными. «Деревенские прозаики» получали награды и общественное признание, но режим не сделал ничего, чтобы уничтожить катастрофические последствия коллективизации или восстановить традиционный статус православной церкви как духовного наставника общества.

Порой русские националисты могли превращаться в откровенных оппонентов режима. В царское время первые славянофилы рассматривали имперское государство как чуждое интересам и ценностям русской земли. Советский режим, получивший легитимность при помощи марксистской философии и подорвавший основы русской церкви и крестьянства, легко мог быть представлен в таком же свете - значительно легче, чем поздний царский порядок при Александре III и Николае II, которые старались представить себя русскими до мозга костей. Славянофильские, религиозные, природоохранительные и культурные ценности, которые предшествовали советской эпохе и которые советский режим пытался лишить корней, соединились в лице Александра Солженицына. Солженицын, жертва ГУЛАГа, прошел через горнило лагерей для того, чтобы свидетельствовать о преступлениях режима и во весь голос заявить, что ценности, которые тот стремился уничтожить, сохранены.

Его жизнь - убедительное доказательство того, что советскому режиму не удалось полностью избавиться от старой русской идентичности, отчасти потому, что сталинские чистки при всей их жестокости и масштабности не смогли уничтожить образованный класс царской России поголовно и окончательно похоронить его традиции. При Горбачеве, когда достоянием гласности стал полный провал социалистического проекта и вскрылись преступления, совершенные режимом на этом пути, многие русские отказались от своей советской идентичности. Это было важной причиной краха режима. Вместе с режимом пала и империя.

Сравнение Британской и советской империй

В СРАВНЕНИИ СОВЕТСКОГО СОЮЗА с Британской империей или, если брать шире, с современным европейским морским империализмом вообще важно провести четкое разделение между структурами империи, с одной стороны, и основными ценностями и принципами, которые они поддерживали, с другой. Существовало принципиальное и очевидное отличие советского авторитарного социализма от британского либерализма и капитализма. Мир, в котором господствовал Советский Союз, должен был руководствоваться совершенно иными принципами и поддерживать иные политические и духовные ценности, нежели тот, в котором господствовала британская держава. Столкновение империй интересно и значимо главным образом потому, что оно характеризует прежде всего столкновение различных цивилизаций и идеалов. Это одна из причин, ради которых стоит заниматься сравнительным анализом империй вообще и сравнением Британской и советской империй в частности.

Хотя, разумеется, в некоторых отношениях британская и советская имперские идеологии не так уж сильно отличались друг от друга, по крайней мере если сравнение проводится на базе девятнадцатого и двадцатого веков. Обе идеологии были продуктами Просвещения восемнадцатого века с его верой в прогресс и убеждением, что мир будет становиться лучше, по мере того как люди будут богаче и рациональнее. Обе эти современные империи были привержены идее «изменений к лучшему», И Маколей, и Ленин с неподдельным оптимизмом относились к теории прогресса человеческого общества, основанной исключительно на западных принципах: ни тот ни другой не испытывали ни малейших симпатий к культурному релятивизму или национальным традициям. Ни один из них не сомневался, что всеобщее образование, рационализм и экономический прогресс могут быть достигнуты человечеством безотносительно к расовой принадлежности и что выгоды от их достижения являются бесспорными.

Со временем оптимизм Маколея и первых викторианских империалистов-утилитаристов несколько поутих из-за ряда факторов. Все большую популярность стали приобретать соперничающие расистские теории - как шовинистические, настаивающие на неискоренимой неполноценности небелых рас, так и романтические и культурно-релятивистские, ратовавшие за сохранение возможно большего количества туземных обычаев и укрепившие свои позиции благодаря широкому развитию антропологии в университетах двадцатого века. Безусловно, проведение в жизнь «изменений к лучшему» всегда сдерживалось недостатком денежных средств и прагматичной осторожностью колониальных бюрократов, опасавшихся, что излишняя интенсивность модернизации будет противоречить местным интересам и приведет к политической нестабильности. Советская национальная политика тоже сдерживалась финансовыми обстоятельствами и политической осторожностью. При Брежневе режим фактически проводил в жизнь консервативную политику quieta non movere, позволяя, например, коррумпированным элитам Средней Азии бесконтрольно править своими республиками и уклоняясь от предложений изменить статус союзных республик в новой советской конституции 1977 года. Но природа марксистско-ленинской идеологии и ее роль в советской политической системе никогда не допускали открытой пропаганды консервативных или релятивистских идей, В любом случае последствия мировой войны и резко снизившиеся британская мощь и значение на мировой арене ослабили либеральный оптимизм британцев десятилетиями раньше, чем похожий процесс начался у советских людей в 1970-х годах. В послевоенные годы атмосфера в Соединенных Штатах в гораздо большей степени, чем в Британии, напоминала советскую с ее непоколебимой убежденностью в неизбежной победе прогрессивных сил.

Маколей Томас Бабингтон (1800-1859} - лорд, знаменитый английский писатель, историк и политический деятель, адвокат, блестящий оратор.

Quieta non movere (итал,) - не тронь того, что покоится.

Тем не менее и советская, и британская имперская политика могут рассматриваться как часть всемирного процесса модернизации, чьи истоки лежат в научной революции семнадцатого века и индустриальной революции девятнадцатого века. Этот процесс захватил сначала европейские элиты и города, затем европейскую сельскую местность и, наконец, еще большие мировые пространства за океанами. В советском случае коллективизация русского и украинского сельского хозяйства, а также включение славянского сельского населения в доминантную городскую советскую культуру были такими же частями этого процесса, как кампания по борьбе за всеобщую грамотность и отмену паранджи в Средней Азии. Похожие ситуации можно найти и в британской имперской истории. Уничтожение гэльской культуры и общественных институтов шотландских горцев было частью того же процесса модернизации под эгидой метрополии, который привел к появлению в Индии железных дорог и началу реконструкции третьего мира. Но так же как и в случае с украинским и русским крестьянским обществом, уничтожение шотландского гэльства (проведенное, кстати, при горячей поддержке шотландских равнинных областей) было в действительности несравненно более эффективным, чем воздействие модернизации на периферийные районы империи.

Однако советский режим был гораздо более последовательным в проведении модернизации, чем британцы в своих небелых колониях. Советское правительство, например, сумело добиться всеобщей грамотности даже в Средней Азии, о чем британцы не могли даже мечтать применительно к своим индийским и африканским владениям. Уже в 1939 году две трети казахских женщин были грамотными. В 1950-х годах степень грамотности в советской Средней Азии была значительной) но выше, чем в мусульманских странах Ближнего Востока. К 1970-м годам процентное соотношение мусульман и русских в советских высших учебных заведениях было одинаковым. Западный эксперт, который никак не мог быть обвинен в симпатиях к советскому режиму, утверждал в начале 1980-х годов, что «достижения советской системы образования в Средней Азии приближаются к пределам человеческих возможностей, учитывая объективные обстоятельства и низкий начальный уровень». Наступление на религиозные и культурные традиции аборигенов также было более интенсивным, чем в Британской империи. В 1924 году, например, уголовный кодекс Российской республики начал действовать в Средней Азии без каких бы то ни было поправок на местные обычаи. К 1927 году все исламские суды исчезли, Уровень экономических инвестиций также был гораздо выше. Аналог советского индустриального развития за пределами России можно найти скорее не в западных империях, а в японской политике в Маньчжурии и Корее, Подобно советскому режиму, японцы в некотором отношении полагали свою империю неким интегрированным целым и рассматривали индустриализацию Маньчжурии и Кореи как средство увеличить японскую экономическую мощь. К тому же японцы до определенной степени действовали внутри одного расового и культурного региона (по крайней мере до того, как они завоевали Юго-Восточную Азию во время Второй мировой войны), и их империя, следовательно, была более однородной и интегрированной по сравнению с Британской. Тем не менее разрыв между метрополией и колонизированной периферией в японской империи был гораздо более очевидным, чем в Советском Союзе. Неяпонцы однозначно и открыто считались в японской империи гражданами второго сорта. Колонии управлялись японскими чиновниками и генералами. Ни один неяпонец не мог занимать сколько-нибудь значимый государственный пост в Токио, что составляет впечатляющий контраст с преобладанием местных кадров на руководящих постах в советских республиках и с количеством нерусских членов Политбюро.

Это приводит нас к принципиально важному вопросу взаимоотношений между Москвой и нерусскими элитами Советского Союза. Основной принцип, не всегда соблюдавшийся при Сталине и даже впоследствии, гласил, что союзные и автономные республики были родиной определенного народа, так называемой титульной нации, которая имела преимущественное право на руководящие должности в своей республике, а также на защиту своей культуры на республиканской территории. Защищать родной язык и культуру, как правило, было проще в союзной республике, чем в автономной, особенно в послесталинское время. Волжские татары, к примеру, были культурными лидерами российских мусульман в 1914 году. Но поскольку союзные республики по идее должны находиться на периферии СССР, татары, окруженные со всех сторон российской территорией, получили только автономный статус. Это одна из причин, почему к 1985 году они уже отставали от некоторых других мусульманских народов в количестве получивших высшее образование и публикаций на родном языке, А между тем в 1913 году в Татарстане было опубликовано больше книг, чем в год смерти Брежнева.

При Брежневе представители коренных национальностей занимали множество руководящих постов в республиках, хотя лояльные (и, как правило, русские) эмиссары Москвы возглавляли военные министерства, а также довольно часто - министерства безопасности. Кроме того, иногда представители коренных национальностей занимали даже ключевые посты в республиканских политбюро коммунистических партий. Первый большой этнический конфликт, с которым пришлось столкнуться Горбачеву, - это беспорядки 1986 года в Алма-Ате, причиной которых стала отставка по решению Москвы первого секретаря Казахстана - казаха и назначение на его место русского. К тому времени такой жест уже рассматривался, inter alia как нарушение традиций и оскорбление коренного народа.

Сфера влияния республиканских лидеров варьировалась в зависимости от регионов и периодов времени. Но они всегда были связаны жесткой партийной дисциплиной, в высшей степени централизованной и иерархической, и в любое время и по любой причине могли быть смещены Москвой. Государственная плановая экономика и бюджеты также находились под бдительным контролем Москвы, и не существовало никаких по-настоящему автономных источников республиканского финансирования. Главные отрасли экономики, включая военную, высокотехнологическую и энергетическую, управлялись организованными по ультрацентрализованному принципу так называемыми всесоюзными министерствами, в которых работали и которыми руководили преимущественно русские. Эти министерства в своей деятельности использовали исключительно русский язык. На Украине, например, накануне распада Советского Союза этим министерствам подчинялось 85 процентов всех промышленных предприятий. В каждой республике, включая Россию, всесоюзный статус этих учреждений позволял им загрязнять окружающую среду и подрывать здоровье людей, при этом местные власти были совершенно беспомощны. С другой стороны, республиканские лидеры пользовались высоким статусом, всеми преимуществами личных связей и значительным влиянием в определенных политических кругах, прежде всего в культурной сфере. Как уже говорил ось, положение первого секретаря компартии республики напрямую зависело от его личных отношений с членами московского Политбюро, где были сосредоточены все реальные властные рычаги. С позиции центра легитимность советской системы, а также эффективное и тактичное применение власти в республиках требовали умелого сотрудничества с представителями местных элит. У последних должны были быть до некоторой степени развязаны руки, прежде всего в сфере культуры. Но за ними также следовало пристально наблюдать, чтобы политика партии надлежащим образом проводилась в жизнь и чтобы поощрение местного национализма не зашло слишком далеко. Дважды - в начале и в конце 1930-х годов - Сталин жестоко расправился с республиканскими элитами. Хотя справедливости ради следует отметить, что русские кадры он тоже не пощадил. В послесталинскую эпоху между центром и руководством некоторых республик постоянно возникали противоречия, вызванные желанием последнего защитить национальные культурные или экономические интересы от притязаний и приоритетов центра. Тем не менее до прихода Горбачева к власти функционирование федеративной системы в целом удовлетворяло Москву.

Сравнительный анализ имперских методов руководства показывает, что советский федерализм был разновидностью косвенного правления. Местные лидеры правили своими территориями под недремлющим оком центра и до некоторой степени под пристальным контролем московских эмиссаров. Степень самоуправления белых колоний Британской империи была несравненно выше, чем у любой из советских республик. Даже перед 1914 годом они были, по существу, независимыми государствами, а Лондон оставлял за собой последнее слово только в вопросах внешней политики и обороны. Попытки создания некой формы общеимперского кабинета или парламента были обречены на провал, прежде всего потому, что колонии никогда не отказались бы от своей независимости.

В небелых колониях косвенное правление было распространено гораздо меньше, и механизм его деятельности выглядел совершенно иначе. Косвенное правление в том смысле, в котором британцы использовали этот термин, заключалось в альянсе с местными династиями, аристократиями и племенными вождями. Им предоставлялась довольно широкая (хотя и не везде одинаковая) автономия в делах внутреннего управления, а британцы всегда контролировали внешнюю и военную политику, оставляя, впрочем, за собой право на вмешательство по любому поводу, который казался им важным. Хотя иногда местный князь мог оказаться модернизатором (как, например, правитель Мисора, который в 1930-х годах очень многое сделал для развития индийской самолетостроительной промышленности), основная тенденция британского косвенного правления была консервативной. В той же Индии, к примеру, практика косвенного правления превозносилась британскими официальными лицами, которые полагали, что восстание сипаев в 1857 году было вызвано неосторожной модернизацией британской политики, которая нанесла ущерб консервативным индийским интересам и ценностям. В 1930-х годах британцы еще рассматривали индийских князей как весьма полезных союзников для блокирования призывов конгресса к демократии и индийскому самоуправлению.

Однако подобно прочим западным империям британцы также опирались на сотрудничество нового туземного среднего класса, который имперская держава сама образовала по западному образцу и который она использовала в качестве источника кадров для различных правительственных и экономических учреждений, за исключением, разумеется, руководящих постов. Колониальный национализм, по крайней мере изначально, в значительной степени подпитывался разочарованием этого класса, получившего европейское образование, но не имевшего доступа к высшим бюрократическим позициям в своей собственной стране, не говоря уже о демократических свободах, в которых британцы, французы и голландцы по праву первородства не отказывали только себе. Так называемый закон колониальной неблагодарности подразумевал, в сущности, что созданные колониальной державой группы (образованных людей) со временем и окажутся причиной свержения ее власти. В противоположность местной аристократии этот новый средний класс обычно не был связан с доколониальной региональной идентичностью. Он сознавал себя как порождение именно колонии и мечтал о превращении этой колонии в национальное государство, где он сам будет контролировать все уровни власти и влияния. Проводя колониальные границы, создавая самостоятельные администрации и новый туземный средний класс, западные империи закладывали основы новых государств, которые иногда могли совпадать, но чаще не совпадали с историческими территориальными и этническими образованиями.

До какой степени все это было похоже на советский федерализм? Подобно некоторым колониям европейских морских империй отдельные советские республики в 1917 году фактически уже являлись прочно устоявшимися национальными государствами. Это утверждение справедливо в отношении грузин и армян, хотя территория советской Армянской республики не может считаться традиционной родиной большинства людей армянского происхождения, К этому же времени оформилось стремление к собственной государственности балтийских народов, а украинские националисты еще пытались преодолеть сопротивление русской оппозиции.

Таким образом, получается, что только в Средней Азии советские власти создавали новые государства примерно так же, как европейцы делали это в Африке. Однако в отличие от колониальной Африки границы новых республик в Средней Азии не были просто проведены по тем линиям, где столкнулись друг с другом две конкурирующие империи, или там, где европейские государственные деятели договорились поделить территории на сферы влияния. Советские этнографы приложили много усилий, чтобы разметить границы в соответствии с распространением того или иного языка, но принимая также во внимание и другие факторы, в частности экономическую жизнеспособность регионов. Однако разные народы могли иметь самые разнообразные ключевые признаки идентичности. «У степных кочевников... чувство «национальной» или «племенной» принадлежности было таким сильным, что делало все остальные критерии практически бесполезными. Языковые, культурные и религиозные различия между казахами, киргизами и туркменами могли быть незначительными, но их клановые генеалогии прослеживались так отчетливо и кочевники придерживались их так последовательно, что большинству этнографов ничего не оставалось, кроме того, как следовать этому критерию».

Создание государств в обжитом центре Средней Азии оказалось делом более сложным, поскольку население часто владело не одним, а двумя языками, местная лояльность была очень велика, а идентичность определялась родом занятий в большей степени, нежели языком или этническим происхождением. Советский режим часто обвиняют в разделе Средней Азии с целью избежать создания огромной единой пантюркской или панисламской республики. Москва, без сомнения, воспротивилась бы созданию такого государства, но пантюркские или пан-исламские идеи в то время, безусловно, не получили широкого распространения среди населения региона. Более того, пытаясь создать в Средней Азии государства, сформированные по этническому признаку, большевики просто следовали методике, которую они практиковали на всей территории Советского Союза, С другой стороны, последовательное применение пан-тюркского или панисламского принципа должно было повлечь за собой создание единой восточной славянской или православной республики, состоящей из России, Украины и Белоруссии, что в обстоятельствах начала 1920-х годов, когда часть Украины находилась под властью Польши, а национальное сознание в Белоруссии было еще на очень низком уровне, представлялось не таким уж безнадежным предприятием. Один современный британский ученый, изучающий советскую практику создания государственных границ, недавно сказал, что «процесс создания национальных групп в Средней Азии, возможно, был занятием в какой-то степени надуманным, но отношение к этому вопросу было вполне научным».

Так же как и в морских империях, федерализм в Советском Союзе способствовал развитию новых государств, определению их границ, созданию территориальных институтов власти и обеспечению республик многими другими атрибутами государственности. К примеру, в 1980-х годах местные элиты и средние классы Средней Азии, наделенные подлинным чувством национальной идентичности, имели гораздо более широкое распространение, чем за шестьдесят лет до того, хотя региональная и клановая лояльность по-прежнему зачастую оставалась на довольно высоком уровне. Даже на Украине, где этническая идентичность и поддерживаемый интеллигенцией национализм пустили глубокие корни, советская эпоха в целом помогла укрепиться статусу украинской государственности. При советском режиме впервые вся территория современной Украины была объединена в единое государство со своими собственными институтами власти и государственной символикой. Чистки, русская иммиграция, советская образовательная политика и голод 1932-1933 годов тяжким бременем легли на украинский народ, но даже в этих условиях чувство украинской национальной идентичности в 1991 году было сильнее, чем в 1914-м. С другой стороны, ни в одной советской республике местным элитам не позволялось использовать родной язык и историю в целях укрепления национального самосознания и свободного строительства нации. Во всех случаях местный патриотизм и создание национальной идентичности должны были играть подчиненную роль по отношению к более высоким требованиям советской идентичности и лояльности, и этот аспект тщательно разъяснялся и отслеживался центральным партийным руководством.

Сработал бы или нет «закон колониальной неблагодарности» в Советском Союзе, приведя к его гибели от рук национальных элит и нерусской идентичности, которые режим отчасти сам и создал, остается спорным вопросом. Но в эпоху Брежнева уже можно было заметить некоторые симптомы этого. К 1970-м годам наблюдался заметный рост националистических настроений в кругах среднеазиатской интеллигенции, не говоря уже о европейских республиках. К 1982 году наметился глубокий раскол между русской (или по крайней мере славянской) имперской элитой Москвы и элитами союзных республик, где руководство переходило к местным кадрам* Возникшие противоречия были вполне очевидны и привели к показательным чисткам среди республиканского руководств а, которые произошли в первые годы правления Горбачева. Растущая уверенность местных элит в собственных силах, безусловно; заставляла их все решительнее сопротивляться централизованному распределению постоянно уменьшающегося бюджетного пирога. В начале 1980-х годов немецкий эксперт по национальностям Советского Союза совершенно справедливо заметил, что «политическая цена сохранения империи постоянно растет», Здесь можно было в перспективе предвидеть ситуацию, сходную с последними десятилетиями британского правления в Индии, когда Лондону, чтобы успокоить растущие националистические настроения индийских элит, пришлось отказаться от финансовых, экономических и военных соглашений, которые, собственно, и составляли для Британии главную ценность ее присутствия в Индии. Еще доступнее для понимания были те важные и долговременные причины, которые побуждали русских снять с себя всякую ответственность за растущее и чуждое им население Средней Азии и ее экономические проблемы. Но в действительности все произошло иначе: центр имперской власти в Москве в 1991 году рухнул сам по себе, предоставив лидерам Средней Азии независимость, к которой они оказались не готовы.

Однако важно усвоить весьма существенные отличия между отношениями советского центра с периферийными республиками и традиционными для западных империй колониальными отношениями центрального имперского правительства и местных элит.

Первое и самое главное отличие заключалось в том, что в советских республиках местные кадры занимали многие ключевые позиции, чего никогда не было ни в одной британской колонии. Даже та горстка русских, которая в республиках была глазами и ушами Москвы, при Брежневе зачастую становилась на сторону местных элит и сообщала в Москву не слишком достоверную информацию о положении дел. Союзниками Москвы среди местных жителей всегда были представители нового среднего класса и никогда - кооптированная аристократия. Особенно ярко эта тенденция проявилась в 1920-е годы в процессе социально-экономической модернизации и государственного строительства. Трудно найти параллели этому явлению в Британской империи, по крайней мере до последних лет колониального правления. С другой стороны, эти элиты были подвержены опустошительным чисткам и расправам, чему (в мирное время) не было и не могло быть аналогов в британской, французской или голландской имперской истории. Русские в республиках пользовались некоторыми преимуществами: почти всегда на работе они могли говорить и писать по-русски, а также давать своим детям русское образование. Коренное население, наоборот, могло не иметь доступа к среднему образованию на родном языке, даже если речь шла о городских жителях, не говоря уже о сельской местности. Однако даже в Средней Азии, где русские составляли подавляющее большинство квалифицированных рабочих, инженеров и управленцев, ситуация не вполне вписывалась в колониальную схему, К 1980-м годам коренное население преобладало в университетах и имело преимущество при получении работы в государственном секторе.

В первые годы коммунистического правления в Средней Азии местные правительства [то есть Советы) имели большую власть, а контроль Москвы был слабым. «Большая часть Советов по национальному составу была преимущественно русской и нередко выказывала по отношению к местному населению такую жестокость, которая может быть охарактеризована, как неприкрытый расизм». В царское время иностранцы часто замечали, что у русских крестьян и солдат отсутствует типичное для европейцев чувство расового высокомерия и превосходства. Это обуславливалось в первую очередь тем, что по уровню благосостояния и образованности они обычно не сильно превосходили коренные народы- С другой стороны, квалифицированные рабочие и беднейшая часть среднего класса имели более типичный колониальный менталитет. Впоследствии советский акцент на роли русских как «старших братьев» среди советских народов укреплял это отношение, хотя советская образовательная система создала со временем общество, в котором культурная пропасть между русскими и другими народами была значительно меньше, чем в большинстве европейских колоний. В любом случае есть разница между метафорическим «старшим братом» и метафорой «отцов и детей», более распространенной в европейских империях для характеристики взаимоотношений между белыми правителями и их небелыми подданными.

Можно проследить очевидные параллели между первыми среднеазиатскими Советами, где доминировали русские, и законодательными органами в большинстве европейских заморских колоний, в которых доминировали белые. Однако очень скоро Москва прибрала местные Советы к рукам, сделав их такими же послушными орудиями, как и их российские эквиваленты, настаивая в то же время на участии местных кадров в партийных и правительственных организациях на самом высоком уровне. И поскольку впоследствии ни одна группа советского населения не пользовалась демократическими правами, нельзя представить себе существование местного законодательного органа, где доминировали бы представители коренного населения, или мощное колониальное лобби в имперском парламенте, из которого они бы были исключены. Нельзя также сказать, что советское правление в республиках было основано на сотрудничестве с местными национальными меньшинствами - за редким исключением евреев в 1920-х годах. По контрасту меньшинства в европейских колониях - такие как китайцы в Малайзии, христиане в Индонезии или азиатские экономические элиты в Африке - зачастую становились важными союзниками имперской власти. Главное отличие здесь заключалось в том, что Советский Союз практически не имел экономических рычагов власти, поэтому у этнических меньшинств в республиках не было возможности их применять, чем столь успешно занимались их коллеги в европейских колониях. В Советском Союзе вся власть была политической, и внутри республик она находилась исключительно в руках титульных наций.

Однако самое большое отличие Советского Союза от Британской империи заключалось в том, что его правители считали СССР единой страной и пытались создать «новую историческую общность» - советский народ, объединенный общими обычаями, лояльностью и идеалами. Совершенно иной была имперская концепция Британии, в которой конституционное право и география сильно отделяли метрополию от заморских колоний. В советском варианте не существовало ясно очерченного Российского государства, Россия не обладала подлинными государственными институтами самоуправления и, уж конечно, не контролировала имперское государство. Последнее управлялось имперской партийной элитой, преимущественно русской по происхождению, но советской по лояльности. Возможно, лишь некоторые ее представители делали какое-то различие между русским и советским, но даже в своих тайных мыслях они видели Советский Союз как воплощение всего лучшего, что было в русской культуре и истории, и считали, что СССР заслужил лояльность всех русских патриотов.

Советская империя в некотором смысле была ближе к Риму, чем к Британии. Римская и советская правящие элиты гораздо охотнее ассимилировали небелых, чем британская - на любом отрезке имперской истории. Роль русского языка и русской культуры также во многом связана с латинской и римской традицией; более того, советская имперская идентичность была прежде всего вопросом политической лояльности или по крайней мере внешнего согласия с идеологией и соблюдения партийных норм поведения. Коренное население могло стать советскими гражданами (или римлянами) в том смысле, в котором им никогда не удалось бы стать британцами - во всяком случае на протяжении всего времени существования Британской империи. Тем не менее параллели с Римом не должны заходить слишком далеко, В последние два века существования Римской империи большинство императоров и большая часть сенатской элиты не только не были римлянами, но даже не были итальянцами по происхождению, Очень сложно представить, что имперская элита конца советской эпохи, где безоговорочно преобладали русские, могла бы эволюционировать в этом же направлении, Более того, высочайший престиж Римской империи во многом поддерживался богатством и великолепием греко-римской культуры. Если бы социалистическая модернизация достигла своих целей, советская империя также могла бы создать живую и богатую имперскую культуру. Но чтобы поддерживать культурный престиж империи на должном уровне, нужно что-то большее, чем Пушкин, превосходный метрополитен и несколько сталинских небоскребов, определяющих облик столицы. Это становится особенно актуальным, если империя в противоположность Риму вовлечена в конкуренцию с соперничающим государством и цивилизацией, куда более успешными, чем она сама, И действительно, можно сколько угодно говорить о высочайшем культурном уровне русско-советской интеллигенции Москвы и Ленинграда, но к 1980-м годам многие ее лидеры уже окончательно потеряли веру в советскую систему.

Как бы то ни было, экзотические сравнения с античностью не должны заслонять от нас то обстоятельство, что советская история прекрасно вписывается в канву современного европейского империализма - другими словами, процесса, в котором европейцы управляли большей частью всего мира во имя модернизационных принципов, разработанных в Европе, Колонизация была основным способом переделать новый мир по европейскому образцу. В России колонизация азиатских и степных районов в основном (хотя и не целиком) завершилась в царское время. В 1926 году 8,6 процента русского населения проживало за пределами России. Это число возросло до 17,8 процента к 1959 году. Большая часть этих эмигрантов проживала в городах, за исключением сельских колонистов, которых в 1950-х годах Хрущев отправил осваивать Северный Казахстан. Хрущевский план освоения целины, согласно которому 1,5 миллиона славян переехали в Северный Казахстан, сделав казахов национальным меньшинством в своей собственной республике, был последней судорожной попыткой европейской территориальной экспансии за счет нехристианской Азии. С целью проведения этой политики, вызывавшей протесты даже внутри казахской коммунистической партии, Хрущев произвел чистку в казахском руководстве и внедрил туда своих ставленников> одним из которых был покровительствуемый Хрущевым Леонид Брежнев.

Сталинская политика мгновенной коллективизации в сочетании со стратегией ускоренной индустриализации привела в 1930-х годах к уничтожению одной трети казахского населения и, по некоторым оценкам, пяти миллионов украинских крестьян. В советское время Средней Азии была навязана хлопковая монокультурная экономика (чего не было в дореволюционное время), а рабочая сила была принудительно объединена в коллективные и государственные хозяйства. Под постоянным нажимом Москвы урожай хлопка возрос с 2,2 миллиона тонн в 1940-м до 9,1 миллиона тонн в 1980 году. Однако хлопок-сырец в лучшем колониальном стиле вывозился на текстильные предприятия России, Модернизация «по-советски» проводилась значительно более безоглядно и непродуманно, чем в европейских империях, отчасти поэтому ее экологические последствия были ужасными. Одними из наиболее выдающихся «достижений» советской имперской модернизации за пределами России стали Чернобыль и исчезновение Аральского моря.

Наконец, с точки зрения демографии расцвет и упадок русско-советской империи также вписывается в более широкую мировую имперскую схему. В 1800 году 20 процентов населения Земли имело европейское происхождение. В 2050 году эта цифра, возможно, составит около 5 процентов. Сто лет назад знаменитый русский ученый предсказывал, что русское население достигнет 600 миллионов человек. В действительности славянское население Советского Союза росло по отношению к мусульманскому только до 1959 года, а затем ситуация резко изменилась, причем советские демографические тенденции постепенно пришли в полное соответствие с общемировыми. Уже в 1970-х годах мусульмане по рождаемости начали опережать русских. Поскольку демографические факторы всегда были основным показателем имперской мощи и единства, резкое снижение рождаемости среди русских и быстрый рост самого малочисленного прежде элемента советского населения были предвестниками приближающейся беды. Сегодня растущее население третьего мира пугающе громко стучится в южные границы России, точно так же как перенаселенность стран Магриба пугает Южную Европу, а американцы опасаются наплыва иммигрантов через Рио-Гранде,

Сравнение советской империи с Османской империей и империей Габсбургов

СРАВНЕНИЕ МЕЖДУ СОВЕТСКОЙ И БРИТАНСКОЙ империями лежит в центре политических дебатов эпохи холодной войны и касается территорий бывшего Советского Союза, Если Советский Союз был просто одной из разновидностей традиционного современного европейского империализма, то его идеологические притязания во время холодной войны в целом не имели достаточных оснований. В антиимпериалистическую эпоху распад Советского Союза стал логичным и неизбежным явлением и вполне соответствовал требованиям хартии Организации Объединенных Наций, которая гарантировала нациям право на самоопределение. В этой связи сравнение между советской и Британской империями выгладит политически актуальным и поднимает довольно спорные и взрывоопасные вопросы.

По контрасту сравнение между советской и Османской империями выглядит весьма абстрактным и представляется неким академическим чудачеством. В каком-то смысле это сравнение действительно довольно необычно. Советский Союз был феноменом двадцатого века, порожденным материалистическими, научными и рационалистическими идеями. Очевидны проблемы, возникающие при сравнении такой империи с архаичным государством, основанным на полностью противоположной, преимущественно религиозной концепции человеческого существования. Османы, безусловно, чувствовали себя носителями имперской цивилизующей миссии. Они пытались приучить кочевников к оседлому образу жизни, а также привить великую исламскую веру и культуру примитивным и еретическим народам, которым невежество заслоняло свет высокой истины, Но секуляризация и материализм - основы западной и советской культуры - были проклятием для Османской и других мусульманских империй.

Тем не менее с одной точки зрения можно усмотреть сходство между российским коммунизмом и исламским империализмом. Оба движения находились на европейской периферии, и оба в каком-то смысле были для европейцев ересью. В зависимости от личных пристрастий можно считать ислам либо наследником иудейской и христианской монотеистической традиции либо одной из ересей этой традиции. Практически то же самое может быть сказано о советском коммунизме по отношению к европейской либеральной традиции, чьи корни лежат в радикальном Просвещении, Маркс рассматривал коммунизм как окончательное воплощение свободы, рациональности и материального изобилия, к той же цели стремились французские философы, Гегель и британские политические экономисты. Тогда как противники коммунизма видели в нем грубое извращение по-настоящему либеральных идеалов Просвещения.

Ислам и советский коммунизм были самыми крупными внешними врагами, которые когда-либо противостояли западной христианской цивилизации. Оба движения были универсальными религиями, открытыми для всех людей независимо от пола, класса или этнического происхождения. Они предлагали новое понимание и назначение человеческого существования. Это послание глубоко вдохновляло миллионы людей и в обоих случаях должно было трансформировать большинство аспектов человеческого существования. Новые доктрины не только легитимизировали правителей и системы управления, но также имели большие социальные и культурные последствия. Например, в Советском Союзе коммунистическая идеология послужила основой для совершенно нового способа управления современной экономикой. Как ислам, так и (в принципе) советский коммунизм имели свой собственный стиль архитектурного и городского планирования. Обе идеологии оставили заметный след в отношениях мужчины и женщины. Чувство причастности обоих движений к новой эре в мировой истории отражалось в новых именах, которые их последователи давали своим детям. Общественное поведение и обычаи при советском коммунизме и исламе во многом сильно отличались от того, что было прежде. Верования, институты, ценности и поведение, связанные с этими религией и идеологией, предоставили возможность объединения, мобилизации и воодушевления огромных людских сообществ на огромных территориях. Они перевешивали значение этнических различий без обязательного исключения этих различий или их легитимной роли во внутренней и культурной жизни. Другими словами, они могли бы стать великолепными имперскими идеологиями.

Османская империя с удовольствием отдала на откуп христианским и еврейским милетам, представлялись определяющими для советского проекта социалистической модернизации и должны были находиться под неусыпным контролем ленинского государства. Это государство могло позволить нерусскому республиканскому руководству проводить местный вариант социалистической модернизации при посредстве родного языка, с тем чтобы сохранить те элементы местной культуры, которые не противоречили окончательным целям режима. В этом заключался смысл лозунга «национальный по форме, социалистический по содержанию», который определял и делал легитимной советскую политику в отношении нерусских меньшинств. Но советский режим никогда не смог бы принять некую модернизированную форму османского милета или османскую концепцию институционального мультикультурализма. Перед глазами большевиков стоял образ единого, огромного, интегрированного, индустриализованного социалистического общества. Если национальная автономия или культура переходили дорогу этой цели, они должны были быть принесены в жертву высокой идее. Поскольку республиканские политические руководители, которые контролировали все аспекты социальной, культурной и образовательной политики, были членами в высшей степени централизованной и иерархической всесоюзной коммунистической партии, у Москвы обычно не возникало трудностей заставить их встать на московскую точку зрения. Когда же республиканские коммунистические элиты пытались протестовать или как-то смягчать, например сталинскую политику коллективизации, среди них проводились беспощадные чистки.

Однако в одном весьма важном аспекте советская и Османская империи были очень похожи - во всяком случае гораздо больше, чем какая-либо из них была похожа на современную европейскую морскую империю. Британское, французское и голландское национальные государства правили своими империями, а их правительства в политическом смысле были ответственны перед электоратом метрополии, интересам и ценностям которого они служили. Политический механизм советской и Османской империй работал совсем по другому принципу, прежде всего в том, что касается взаимоотношений имперской правящей элиты и народа имперского центра.

Одно очевидное различие между исламской и советской империями заключается в том, что последняя была слишком недолговечной - срок ее существования, по сути дела, не превышает одной человеческой жизни. Отчасти это отражает общую мировую тенденцию к ускорению изменений в технологиях и менталитете, которые могут подорвать любую политическую систему, за исключением самых гибких. Другой дополнительной причиной такой скоротечности мог послужить недостаточно всеобщий характер советской идеологии. На множество капитальных гуманитарных и религиозных вопросов у марксизма-ленинизма не было готового ответа. Поскольку советская идеология была материалистической и, как говорится, «от мира сего», она, например, не могла удовлетворить извечные человеческие чаяния бессмертия. Еще более она была уязвима благодаря очевидным для всех расхождениям ее теории с действительностью. Так, вопреки предсказаниям Маркса, к 1910 году, не говоря уже о 1980-м, европейский капитализм вовсе не привел к сказочному обогащению небольшой группы людей и к страшному обнищанию и готовности к революции подавляющего большинства населения континента. Точно так же ленинское предсказание о неизбежности войны между капиталистическими державами и окончательном триумфе социализма не выглядело слишком убедительным в 1985 году, когда к власти пришел Горбачев, предпринявший необходимое переосмысление ленинской доктрины, которая при его предшественниках определяла советскую внешнюю политику. Послание ислама было направлено скорее к сердцу каждого конкретного человека, и его труднее было фальсифицировать. Марксизм, даже советский марксизм-ленинизм, был слишком сух и интеллектуален себе во вред. Высокая исламская идея вполне могла составить конкуренцию марксизму и в этом отношении, но ислам также всегда оставлял место для более популистского, эмоционального и чувственного толкования, лучше всего воплощенного суфиями и дервишами. Хотя ранняя советская пропаганда в своих фильмах и плакатах бывала порой великолепна, в целом (что не выглядит удивительным, если сравнивать их идеологии) фашисты были более эффективны в призывах к эмоциональному чувственному и иррациональному элементам в индивидуальной и массовой психике.

Сказать, что ислам - это религия, а марксизм - идеология, значит сказать банальность, но в действительности это различие представляется очень существенным, Для ислама больше всего прочего значит истинная вера, жизнь, прожитая в соответствии с этой верой, и отношения человека с Богом. Разумеется, политика и экономика не совсем безразличны для ислама, но они имеют второстепенное значение, К примеру, несмотря на вековое существование исламской монархии, ничто в исламской вере не указывает на то, что монархия является лучшей формой правления для исламских народов. Более того, к моменту возникновения Османской империи в пятнадцатом веке исламская цивилизация уже существовала на протяжении трех четвертей тысячелетия. Глубоко укоренились истинная исламская вера и легитимные законы и обычаи мусульманского общества. Ни один мусульманский правитель не отважился бы бросить вызов этой вере или переступить границы, которые еще до него были очерчены для политических действий легитимного правления. Если бы он сделал это, дни его были бы сочтены. Тоталитаристским поползновениям коммунистических режимов западные ученые противопоставляли концепцию гражданского общества - другими словами, обширную сферу мысли и деятельности, защищенную законом от государственного вмешательства. Хотя османская концепция общества никогда не была либеральной или демократической, она все-таки во многих отношениях подразумевала его значительную независимость от государства. Как мы уже видели, османские правители полагали, что вопросы веры, семьи, правосудия; культуры и образования в исламском обществе являются прерогативой религиозных лидеров мусульманских общин. Из такого подхода естественно вытекало, что по соображениям здравого смысла немусульманским общинам - иначе говоря, большим христианским и еврейским этническим группам -должно быть позволено иметь такую же автономию в этих вопросах. Одним из главных элементов существования системы милетов было именно то, что в османской теории и практике обширные сферы социальной жизни не были политизированы. Во всех этих аспектах советский режим разительно отличался от Османской империи. Большевики своими силами создали первое в мире социалистическое общество. Поэтому им самим пришлось определять его структуру, включая взаимоотношения между политической, социальной и культурной сферами. Маркс был философом-материалистом, и, по его мнению, историческое развитие определялось прежде всего экономическими отношениями, И хотя Ленин в этом смысле оставался марксистом до мозга костей, склад его мышления был в значительной степени политическим. Его больше интересовало, как наилучшим способом захватить и удержать власть (причем именно в российских условиях) и как использовать эту власть для построения социалистического и впоследствии коммунистического общества, которое должно стать окончательной целью и высшей стадией развития человеческого общества. В противоположность исламу экономические и политические вопросы составляли сердцевину марксистско-ленинской идеологии. Эта идеология никогда не могла бы допустить, чтобы какая-либо сфера общественной или культурной жизни была автономной, аполитичной или свободной от государственного вмешательства. Ведь основным назначением ленинского государства как раз и было преобразование традиционного общества и культуры в современное социалистическое сообщество.

Российский и тюркский народы на протяжении большей части времени существования империи не имели возможности выбирать во власть своих представителей, а имперская правящая элита ни в каком смысле не была ответственна перед народом имперского центра. Вместо того элита преследовала свои собственные интересы, которые она выдавала за интересы империи. Члены имперской элиты могли происходить, а могли и не происходить из основного народа империи, могли проявлять заботу о его культурных и экономических нуждах, а могли и не проявлять. В разные времена это происходило по-разному. К примеру, в большевистской элите первого призыва преобладали евреи и поляки по происхождению и космополиты по культуре. В политике они были «марксистами-интернационалистами» и весьма враждебно относились к традиционным русским ценностям и традиционным элементам русской политической идентичности. К концу брежневского правления в элите стало гораздо больше русских по происхождению, что отчасти было результатом огромной социальной мобильности, характерной для сталинской эпохи. Но эти русские высшие партийные чиновники имели за своими плечами десятилетия работы в партийном и государственном аппарате и, отгороженные в буквальном смысле забором от остального русского общества, вели привилегированное существование. Они дальше отстояли от своего общества, чем представители политических элит на Западе, поскольку им не приходилось заботиться о своем переизбрании, а также отчасти потому, что их привилегированный образ жизни при социализме никогда не был полностью легитимным и, следовательно, лучше всего было прятать его подальше от глаз народа. В период своего расцвета османская элита, очень часто нетюркская по происхождению и объединяющая в себе элементы смешанной исламской, арабской и персидской культуры, была еще более далека от простых турок. Турецкий язык османского двора был малопонятен анатолийскому крестьянину, и имперская элита использовала термин «турок» в значении «мужик», «деревенщина».

В последние десятилетия советской и Османской империй многие русские и турки не видели в них «свою» страну. Руководящие кадры обеих империй все больше состояли из представителей основного народа, обе империи могли считаться защитницами русских и турецких интересов от внешних врагов, а имперская идеология утверждала, что русским и туркам уготованы главные места в мировой политике великих держав. Тем не менее отношения основных народов и империи всегда оставались двусмысленными. Простые русские люди имели все основания сомневаться в том, что их империя действительно служит народным интересам, поддерживая коммунистические режимы в Восточной и Центральной Европе при помощи российской нефти и газа или тратя огромные суммы на соперничество с Соединенными Штатами в области вооружений и освоения космического пространства, а также всеми способами поощряя международное коммунистическое движение. Кроме того, для многих русских мысль о том, что они живут в империи, была неприемлема как раз потому, что, будучи убежденными марксистами-ленинцами, они считали, что империя обогащает народы метрополии, в то время как советская империя требовала от России только все новых и новых жертв. Простые турки имели еще больше оснований полагать, что являются жертвами, а не бенефициантами империи. Налоги и рекрутские наборы лежали на обнищавших анатолийцах даже более тяжким бременем, чем на русских, и никак нельзя было понять, какую выгоду преследует турецкий крестьянин, защищая османское правление на христианских Балканах или в арабских провинциях.

В империи Габсбургов отношения между австрийскими немцами и габсбургским государством также были довольно неоднозначными, особенно в последние десятилетия империи. В большей степени, чем турки в 1914 году, и в гораздо большей степени, чем русские при советском режиме, австрийские немцы представляли собой довольно разношерстную группу, состоявшую из различных общин, а не единый народ, не говоря уже о политически сознательной нации. Разумеется, габсбургское государство ни в коей мере не чувствовало себя ответственным перед этим «недонародом». С другой стороны, немецкий был внутренним языком офицерского корпуса и центральной бюрократии, и обе эти группы, как правило, состояли из немцев по этническому происхождению и культуре. Немецкие элиты в целом легче отождествляли себя с этим государством, чем венгры, чехи или другие народы монархии. Многие австрийские немцы видели в государстве средство, которое выводит их на ведущие культурные и геополитические роли в мире. Как и в случае отношения русских к Советскому Союзу, взаимоотношения австрийских немцев с империей Габсбургов были весьма амбивалентными и менялись в зависимости от эпох, классов и регионов. Сравнение в этой области может оказаться весьма точным и впечатляющим.

Что же касается отношений государства с ненемецкими народами, то по сравнению с внутренней политикой Австро-Венгрии и в еще большей степени с идеями австрийских марксистов советская эпоха представляется в весьма незавидном свете. Австрийские марксисты по горькому опыту своей страны отлично знали, что происходит, когда в политике начинают преобладать конфликты различных народов по поводу культуры, языка, образования и контроля над спорными территориями, Они понимали, что эти конфликты становятся особенно острыми при демократии и могут уничтожить всякую надежду на ее развитие, не говоря уже о продвижении к социализму. Эта логика стояла за их схемой «национальных университетов», которая была разработана по принципу милета, чтобы дать разным народам автономию в вопросах культуры, языка и образования.

Могла ли австрийская практика или идеи австрийских марксистов привести к национальным разногласиям (пусть и в допустимых пределах), остается спорным вопросом. Ясно только, что советское решение пренебречь моделью австрийских марксистов и взять вместо этого на вооружение федеративную систему оказалось в конечном итоге фатальным для Советского Союза, Хотя федеративная модель, и особенно та форма, которую она приняла в СССР, ни в коем случае не была единственным и безальтернативным вариантом. До 1917 года эта модель безоговорочно отвергалась большевиками, которые видели в ней угрозу единству партии и боялись, что она сделает национальные различия еще более неподатливыми и долговечными. Напротив того - большевики заявили, что намерены предоставить всем народам царской империи право на самоопределение и сохранить унитарное государство в любой стране, которой они будут управлять. Однако, оказавшись у власти, большевики кардинально изменили свое отношение к этому вопросу, К тому же самоопределение народа, чья территория была со всех сторон окружена российскими землями, в любом случае оказывалось неосуществимым. Поскольку большевики в эти первые годы остро нуждались в поддержке нерусских регионов, были в оппозиции русскому национализму и страстно желали дать миру пример социалистического равенства народов, они более или менее случайно натолкнулись на идею федерализма. И Ленин, и Сталин пришли к выводу, что это будет наилучшим практическим решением проблемы национальностей. Тем не менее решение создать в 1922-1924 годах федеративную систему республик, каждая из которых по идее обладала равными правами с Россией, в том числе и теоретическим правом на отделение, принадлежало в основном Ленину. Это один из многих примеров, который подтверждает, что стечение обстоятельств и отдельные личности имеют судьбоносное значение для расцвета и упадка империй.

Многие территориальные образования Австрии (коронные земли} не совпадали с этническими границами, что зачастую вносило некоторую путаницу в националистическую политику. Тогда как федеративные республики, созданные Москвой, были специально задуманы как национальные территории, где одна нация обладает культурной и этнической идентичностью и доминирует на правительственных постах. В конституционной теории и символически эти республики были гораздо ближе к суверенным государствам, чем австрийские коронные земли, К тому же они обладали правом на отделение. Таким образом, принимая во внимание, что все республики изначально были включены в состав Союза насильственно и это произошло на памяти еще живущего поколения, не было ничего удивительного в том, что, едва обретя минимальную политическую свободу, Союз прекратил свое существование в том виде, в каком он был задуман. Фактически советская федеральная конституция существовала только для показухи. Реальная власть принадлежала не республиканским государственным институтам, а республиканской коммунистической партии, в централизованном порядке подчинявшейся указаниям из Москвы. Но даже тот уровень автономии, которым располагали республики в 1920-х годах, мог при некоторых обстоятельствах и при условии его сохранения привести к требованиям еще большей свободы от центра. Что, безусловно, поставило бы Москву перед необходимостью серьезных компромиссов с республиками в распределении ресурсов и определении долгосрочных целей и стратегий. Отчасти для того чтобы избежать этой ситуации, Сталин отказался от национальной политики 1920-х годов и беспощадно уничтожил нерусские элиты, которые сам режим создавал и культивировал. И хотя после его смерти подобная широкомасштабная расправа больше ни разу не повторялась, страх и инерция, порожденные воспоминаниями о терроре, сыграли огромную роль в сохранении Союза и сведении на нет заложенного в федеративной системе риска распада страны. Но как только Горбачев сделал советскую политику более либеральной и объявил о своей приверженности правовым нормам, присущая советскому федерализму уязвимость стала очевидной и во многом способствовала дезинтеграции Советского Союза*

Однако пример Австрии убедительно доказывает, что разрушение Советского Союза в 1991 году не было неизбежным и что империи могут в определенной степени преобразовать себя в многонациональные демократические федерации. Империя Габсбургов изначально создавалась как империя, базирующаяся преимущественно на идеологии, а именно на католической Контрреформации. Эта идеология удерживала империю от распада и обеспечивала ее идентичность. С помощью этой идеологии испанские и австрийские Габсбурги в шестнадцатом веке пытались снова сделать Европу католической. Попытка провалилась, и к середине восемнадцатого века в Вене поняли, что принципы Контрреформации являются препятствием на пути модернизации империи и роста государственной мощи. При Марии Терезии и Иосифе II (1740-1790) Австрия в основном отказалась от этих принципов и провела политические, экономические и культурные реформы, основанные на принципах североевропейского, по большей части протестантского Просвещения, Другими словами, Габсбурги позаимствовали принципы своих врагов для того, чтобы выжить в качестве современного общества и великой державы. В 1914 году империя Габсбургов все еще оставалась католическим государством, и контрреформационные принципы еще кое-что значили для монархии, не говоря уже о большой части крестьянского населения. Но в политической и экономической практике империи торжествовали либерализм и демократический правопорядок наряду с энергичным, хотя порой принимаемым с плохо скрытой язвительностью, мультикультурализмом.

Подобное развитие славянских и среднеазиатских республик при Горбачеве могло оказаться в принципе возможным.

Похоже, в 1991 году он сам намеревался вести Союз именно в этом направлении. Общая советская идентичность была, во всяком случае, не менее значимой для населения страны, чем общая габсбургская идентичность в 1914 году. Советский Союз оставался закрытым обществом на протяжении многих десятилетий, и внешние влияния значили для него гораздо меньше, чем для Габсбургов. Уникальная всепроникающая политическая и экономическая система глубоко укоренилась в советском обществе. Хорошо это или плохо, но внешняя угроза Советскому Союзу была значительно меньше, чем в случае с Австро-Венгрией, и, следовательно, вряд ли приходилось ожидать, что он распадется из-за катастрофических последствий войны. Советский Союз в неизмеримо большей степени, чем империя Габсбургов, обладал огромными преимуществами единого имперского экономического пространства, особенно если принять во внимание, насколько жестко социалистическая система связала все республики в одну промышленную систему. Многие факторы повлияли на неспособность Москвы хотя бы в какой-то форме сохранить федеративный союз: роль обстоятельств и отдельных личностей, еще свежие в памяти народа ужасы советской истории, а также немыслимо трудная задача осуществить преобразования одновременно в трех направлениях - от авторитаризма к демократии, от командной экономики к рынку и от империи к подлинной многонациональной федерации.

Дезинтеграция Советского Союза фундаментально отличается от распада империи Габсбургов еще и тем обстоятельством, что она произошла в мирное время. То есть в этот момент не было мировой войны, Причины Первой мировой войны и даже причины, побудившие Австрию вступить в эту войну в 1914 году, невероятно сложны и противоречивы. Они не могут быть просто сведены к самоощущению усиливающейся слабости империи по сравнению с конкурирующими великими державами или к осознанию того, что история, похоже, поворачивается спиной к тем ценностям и классам, которые поддерживали консервативную, династическую, аристократическую габсбургскую элиту и управляемую ею империю. Тем не менее эти факторы и настроения играли крайне важную роль в Вене в 1914 году, и что-то похожее можно отметить в настроениях Москвы в 1980-х годах. Советский Союз безоговорочно проигрывал экономическое соревнование международному капитализму, а его политические и культурные ценности не выдерживали конкуренции с западными. Мало шансов оставалось на то, что этот процесс мог быть повернут вспять мирным путем, и существовала серьезная угроза легитимности режима и его выживанию, если бы движение в том же направлении продолжалось. Принимая во внимание огромные средства, вложенные советским режимом в свои вооруженные силы, а также узкогеополитический и военизированный образ мыслей его руководства, можно было бы усмотреть некоторую логику в попытке предотвратить экономическую капитуляцию перед лицом капиталистического врага военными средствами.

Но существовало несколько вполне убедительных причин, по которым такая стратегия не была принята. Во-первых, до конца 1970-х годов отставание Советского Союза от Запада все-таки не было столь очевидным. Вьетнамская неудача, казалось, подорвала веру американцев в себя. Советский Союз вел активное наступление в третьем мире, а резкий скачок цен на нефть после 1973 года обернулся угрозой западному капитализму и одновременно блестящей возможностью для Советского Союза извлекать огромные доходы от экспорта энергоносителей, избегнув таким образом всякой необходимости в дестабилизирующих рыночных реформах. Не менее значимыми представлялись и другие факторы, и в первую очередь менталитет правящей элиты. Брежневская геронтократия была слишком самодовольной и старой и чувствовала себя слишком комфортно, для того чтобы все поставить на карту в прямом конфликте с Западом. Молодое поколение реформаторов, которое пришло к власти вместе с Горбачевым и было пропитано идеями «социализма с человеческим лицом», еще сохраняло веру в возможность реформирования и возрождения Советского Союза. Их противники - в частности те, кто возглавил августовский путч 1991 года, - были значительно менее человечны, но события 1991 года показали, что они оставались всего лишь нерешительными и неэффективными чиновниками^ не способными к решительным действиям, необходимым для проведения успешного государственного переворота. Кроме того, им никогда не хватило бы силы духа, для того чтобы поставить мир на опасную грань конфронтации, которая могла бы привести к третьей мировой войне.

Но основными соображениями, заставившими советскую верхушку удержаться от развязывания войны, были вполне обоснованные опасения тяжелейших последствий ядерной войны - несравнимо более тяжелых, чем те, что могли ожидать мир в 1914 году. В то время еще представлялось возможным (хотя даже это оказалось жестокой ошибкой) ее быстрое и победоносное завершение, которое укрепило бы международное положение империи и ее правящей элиты. В эпоху ядерного оружия и имея в качестве противника НАТО, только исключительно злонамеренное и безответственное руководство перед лицом масштабности и необратимости упадка своей империи и отсутствия внутренних способов его избежать могло бы рискнуть пойти по пагубному пути Австро-Венгрии, В настоящий момент наличие оружия массового поражения является одной из главных причин, приведших к тому, что традиционный имперский способ решения проблем при помощи широкомасштабной войны больше не стоит на повестке дня.

Угасание и распад советской империи

РАССМАТРИВАЯ ПРИЧИНЫ УГАСАНИЯ И РАСПАДА ИМПЕРИЙ, важно разделять эти причины на две основные категории: внешние и внутренние. В первую категорию входят геополитические факторы и международная обстановка, в которой существует империя. Соотношение могущества империи с могуществом ее соперников, разумное применение этого могущества - другими словами, вопросы военной и дипломатической политики - все это является аспектами, входящими в первую категорию. Внутренние факторы включают имперскую систему управления, ее способность мобилизовать ресурсы и установить правильные отношения между имперским центром и его многочисленными подчиненными на имперских окраинах. В эту категорию входят также идеологические и культурные аспекты, поскольку они сильно влияют на легитимность и сплоченность империи. Весьма существенны природные условия и внутренние проблемы империи: здесь традиционно важную роль играют большие расстояния и наличие (или отсутствие) путей сообщения, а в современную эпоху - главным образом подъем националистических настроений подвластных народов. В реальной жизни две эти категории, конечно же, во многом взаимосвязаны друг с другом. Внешняя государственная мощь, например, зависит от экономического положения и от степени привлекательности идеологии и культуры. Тем не менее деление причин упадка империй на две категории вносит некоторую ясность и структурированность в дискуссии по этому поводу.

Основной причиной упадка советской империи было то, что Союз поставил перед собой геркулесовские задачи во внешней политике и не менее сложные - во внутренней. Основной внутренней задачей было создание из огромного многообразия народов различных культур, религий и рас жизнеспособного политического сообщества. Причем это сложнейшее мероприятие предстояло осуществить в мире, где национализм и народный суверенитет оставались весьма мощными идеологиями и где всеобщая грамотность и быстрое экономическое развитие были жизненно необходимы для легитимности и выживания Советского государства. Другими словами, Советский Союз не мог оставаться традиционной империей - огромным государством, где полуграмотные и статичные народы совсем не обязательно должны быть связаны тесными экономическими узами и нести непомерное бремя постоянного вмешательства со стороны имперского правительства с его требованиями лояльности и значительного вклада в поддержание величия империи и ее военной мощи. Все современные империи так или иначе сталкиваются с этой капитальной проблемой, когда необходимо в одно и то же время поддерживать имперский порядок и осуществлять всегда дестабилизирующую модернизацию. Поскольку Советский Союз был одновременно империей и предполагаемым флагманом социалистической современности, перед ним эта проблема стояла особенно остро.

Тем не менее не следует ошибочно полагать, что развал Советского Союза был неизбежным. Слово и ярлык «империя» располагают к этой ошибке, поскольку для современного уха они изначально несут в себе оттенок как нелегитимности, так и неминуемой дезинтеграции. Однако, как ранее уже указывалось в этой книге, некоторые империи все-таки эволюционировали и уцелели, а прочие вполне могли уцелеть, Австро-Венгрия в 1914 году находилась на пути к многонациональной федерации, а Китай в 1990-х годах прошел большую часть пути от империи к национальному государству. Индия и Индонезия являются огромными многонациональными странами, справляющимися пока что с теми националистическими вызовами, которые, как многие полагают, привели к коллапсу Советского Союза,

Но в отличие от Индии и Индонезии Советский Союз имел исторические стигматы империи, В противоположность Индии он не сумел выработать гибких и проверенных институтов и не располагал политическими кадрами, способными управлять делами многонационального государства при помощи компромиссов, открытых переговоров и полудемократических мер, В 1989-1991 годах ему пришлось развивать эти институты и методы в кратчайшие сроки, в разгар серьезнейшего экономического кризиса и внутри политической системы, где законы и порядки исчезали буквально на глазах, В дополнение семьдесят лет централизованного и тиранического правления оставили у народа глубокие обиды и еще свежую память о кровавых преступлениях режима. Гласность и демократизация вытащили эти обиды и преступления на поверхность. Неожиданное и шокирующее утверждение о том, что коммунистическая идея рухнула, оказалось страшным ударом по советскому патриотизму и советской идентичности, которые строились на всеобщей иллюзии успешности социалистического развития страны.

Все годы советского правления коммунисты умело выжимали последние соки из изнуренного населения ради своих имперских целей - другими словами, ради конкуренции с западными державами за власть и влияние во всем мире. Теперь, получив свой шанс, население просто не могло не потребовать, чтобы его собственные нужды были поставлены на первое место. Люди очень легко поддавались внушению, что избавление от ненасытного имперского государства приведет к лучшей жизни. Кроме того, республиканские лидеры, безусловно, не хотели упускать возможность взять в свои руки контроль над местными богатствами. В большинстве республик антицентристские настроения не могли не принять антирусское направление. Правящий советский режим был представлен в основном русскими, говорил по-русски, прославлял роль русских в качестве «старших братьев» в процессе строительства социализма и запрещал свободные проявления нерусского национализма. В дополнение семидесяти годам советского правления предшествовали столетия царской империи, а в глазах большей части нерусской интеллигенции связь между двумя этими империями была очевидной,

В сфере внешних отношений Советский Союз поставил перед собой задачу ниспровержения международного капитализма. До 1945 года он был единственным государством на планете, перед которым стояла такая задача. Впоследствии он приобрел некоторое число союзников, хотя с течением времени другие коммунистические страны оказались скорее дополнительной обузой, чем помощниками. Перед началом Первой мировой войны министр иностранных дел России Сергей Сазонов утверждал, что, принимая во внимание слабость России в Азии и протяженную границу с Китаем, в ее жизненные интересы не входит иметь сильного соседа на юге. По иронии судьбы именно коммунисты создали сильный и объединенный Китай, по крайней мере на какое-то время обеспечив себя источником идеологических противоречий в дополнение к тем историческим, геополитическим и культурным конфликтам, которые в изобилии существовали ранее. Конфронтация с Китаем в течение последних тридцати лет существования Советского Союза стала одним из важных внешних факторов падения империи.

Но основным фактором, безусловно, оставалась надуманная задача свержения мирового капиталистического строя. Эта задача представляется слишком оптимистической для любого государства, не говоря уже о таком, которое традиционно было более отсталым в экономическом смысле, чем Западная Европа. Тот факт, что во время холодной войны Советский Союз открыто провозглашал эту цель и пытался всяческими способами ее достичь, во многом послужил мотивом для создания мощной коалиции капиталистических стран, направленной против Москвы. Результатом этого было перенапряжение советских экономических ресурсов, безоглядно брошенных на бесперспективное соревнование с богатейшим противником. Поскольку государственная идеология слишком сильно увязывала легитимность режима с успешным соревнованием с капитализмом, внутренние последствия неудачного выполнения внешних задач не могли не оказаться очень тяжелыми. Идеологией, пожалуй, можно было пренебречь или попытаться радикально изменить ее, и тогда советский территориальный союз мог быть, по крайней мере частично, преобразован и сохранен на новых условиях. Но переход оказался слишком сложным и отягощенным кризисным положением в стране, а для таких изменений, безусловно, требовалось время и продуманное руководство.

Таким образом, самая главная причина угасания и распада Советского Союза довольно проста. В основе этой империи лежала идеология, которая не выдержала испытания временем. Марксистско-ленинская экономическая система оказалась менее эффективно, чем капитализм.

Предсказания экономического краха капитализма и непрекращающихся войн между основными капиталистическими странами не оправдались - во всяком случае в период между 1945 и 1991 годами. Отчасти по этой причине советская идеология, а также советская политическая и экономическая система потеряли доверие и легитимность в глазах как значительной части населения, так и правящей элиты. По мере того как советская идеология стала терять уверенность в своих силах, пустоту начали заполнять другие идеологии - такие как национализм, индивидуализм западного образца и капитализм. И когда кризис Советского государства вступил в 1991 году в свою решающую фазу, у коммунистического режима практически не оказалось по-настоящему верных сторонников, готовых действовать решительно^ терпеть лишения и, если понадобится, проливать кровь.

Крушение советской идеологии было самым главным, но вовсе не единственным фактором коллапса Советского Союза, В частности, оно не до конца объясняет, почему идеологический крах коммунистического режима привел к дезинтеграции Советского государства и территориального союза. Здесь придется рассмотреть ряд других важных факторов, причем некоторые из них являются общими для угасания и падения империй в принципе.

Империи разрастаются за счет страха перед внешними врагами. Наличие внешних врагов является одним из основных raison d'etre империи. Когда британцы потеснили французов в Северной Америке во время Семилетней войны (1756-1763), американские колонисты утратили потребность в британской имперской протекции: Декларация независимости была провозглашена через тринадцать лет после того, как Парижский договор ратифицировал изгнание французов из Канады. Венгерская элита тоже терпела Габсбургов отчасти из-за страха перед Россией и в некоторой степени потеряла интерес к империи после кажущегося исчезновения русской угрозы в 1918 году. Весьма похвальный и здравый образ мыслей и действий Горбачева в области внешней политики уничтожил понятие западной угрозы Советскому Союзу. Прежние советские военные деятели, яростно доказывающие по телевидению необходимость сохранения Союза для безопасности и защиты его целостности, не могли теперь придумать более страшную угрозу, чем стремление Японии вернуть себе Курильские острова. Но такая опасность вряд ли могла примирить латышей с советской державой. Перед лицом краха коммунистической идеологии и коммунистической экономики только германская угроза могла сделать легитимным советское правление в Восточной и Центральной Европе. Восточная политика Брандта помогла этой угрозе отойти в лучший мир, но этому же способствовала и внутренняя послевоенная политика Западной Германии, необратимая смена поколений и короткая память людей вообще.

Неформальная советская империя в Восточной и Центральной Европе оказалась непомерным грузом для Советского Союза. К середине 1980-х годов этот регион стал скорее дополнительной обузой, чем помощником Советского Союза. Чтобы удерживать этот доминион, требовались постоянные экономические вливания (по крайней мере на протяжении всего периода высоких мировых цен на энергоносители) и угроза периодических советских вторжений для поддержки нелегитимных местных режимов, В частности, подъем движения «Солидарность»16 и кризис 1980-1981 годов поставили Москву перед устрашающей перспективой военной интервенции в Польшу, для того чтобы удержать в своих руках это самое крупное и при этом самое антироссийское из советских государств-сателлитов. Главная трудность заключалась в том, чтобы развязаться с Восточной и Центральной Европой и не нанести фатального ущерба идеологической легитимности Москвы внутри CCCR К тому же нельзя было упускать из виду, что в случае любого сколько-нибудь недостойного ухода СССР из Восточной и Центральной Европы существенно осложнятся отношения с некоторыми союзными нерусскими республиками, где, естественно, сейчас же увеличатся и без того горячие желания обрести собственную независимость. Эта дилемма в большой степени осложнялась тем фактом, что даже в пределах самого СССР Москва с огромным трудом управлялась со всеми своими территориальными владениями. И, пожалуй, наиболее тяжким грузом висели на ее шее территории, аннексированные Сталиным в 1945 году - прибалтийские республики, Западная Украина и Бессарабия (Западная Молдова). И действительно, весьма вероятно, что не аннексируй Сталин эти регионы, большая часть или даже весь Советский Союз мог бы пережить эпоху Горбачева, сохранив свою целостность, по крайней мере на какое-то время.

В 1980 году после очередного повышения цен по Польше прокатилась сильная волна забастовок. В Гданьске рабочие организовали Межзаводской забастовочный комитет, который перерос в «Независимое самоуправляемое профобъединение "Солидарность"». Во главе нового движения встал рабочий-электрик из Гданьска Лех Валенса - впоследствии первый президент независимой Польши. Движение вступило в открытую конфронтацию с правящим коммунистическим режимом и во многом способствовало его падению.

Прибалтийские республики были очень маленькими - их общее население едва достигало семи миллионов человек. Но неожиданно оказалось, что они представляют огромную важность. Их коренное население пользовалось независимостью между двумя мировыми войнами, имело сильное чувство национальной идентичности и очень остро ощущало противозаконность советского правления. К этому примешивались горькие воспоминания о массовых послевоенных депортациях и репрессиях, о том, что в предвоенные годы независимые прибалтийские республики жили по скандинавским стандартам и, следовательно, после освобождения снова могли их достичь; обиды (особенно в Латвии и Эстонии) на массовую русскую иммиграцию, которая сделала латышей, например, меньшинством в своей собственной столице. И в тот момент, когда советский режим действительно сделал шаг в сторону либерализации, в прибалтийских республиках не могла не появиться сильная оппозиция советскому правлению. В 1989 году два миллиона человек в этих республиках вышли на демонстрации в знак протеста против пакта Молотова - Риббентропа, отдавшего прибалтийские республики в руки Сталина: это была значительная часть взрослого коренного населения. Балтийские народные фронты вдохновляли националистов всего СССР не только организационно, но и своими нападками на легитимность советской власти. Националистические настроения в Прибалтике уже не могли быть подавлены без массового кровопролития и соответственно серьезного ущерба процессу разрядки с Западом, который лежал в основе внешней политики Горбачева и его стратегии перевода ресурсов из области обороны в область потребительской экономики. Когда во время волнений в Вильнюсе в январе 1991 года погибли 13 литовцев, западное общественное мнение реагировало на это гораздо более яростно, чем в предыдущем году, когда во время советской военной акции в Баку погибло значительно большее количество местных жителей. Балтийские народы были европейцами, их аннексия никогда не признавалась западными державами, и это так или иначе влияло на западное сознание.

Еще более серьезными были последствия аннексии Западной Украины и принудительного обмена населением между Советской Украиной и Польшей после Второй мировой войны. Балтийские народы были серьезной помехой, однако Советский Союз мог относительно легко пережить их отделение. Но он не смог бы пережить отделение Украины, которое оставило бы Россию практически один на один со среднеазиатскими мусульманскими государствами, сильно отличающимися от нее по культуре и в конечном итоге обещавшими стать неподъемным экономическим и политическим бременем. Западная Украина всегда была и осталась центром украинского национализма. Однако до 1939 года главным врагом западноукраинского национализма были пользовавшиеся доминирующим влиянием местные польские общины. После 1946 года на Украине осталось совсем немного поляков, и еще меньше украинцев осталось в Польше. Таким образом, для взаимного несогласия было уже очень мало поводов, и главным врагом как для поляков, так и для украинцев стала советская империя. Дальновидные противники советского правления в обоих обществах постарались положить конец польско-украинскому антагонизму.

В 1914 году Петр Дурново предостерегал Николая II от аннексии Галиции, подчеркивая, что это вызовет рост украинского национализма и той угрозы, которую он нес Российской империи. Сталин проявил бы мудрость, если бы прислушался к таким предостережениям. Но он, без сомнения, полагал, что таким образом устраняет ирредентистскую угрозу Советской Украине и что его полицейская система более чем способна сокрушить национализм на аннексированной территории. Некоторое время его прогнозы оправдывались. Опасность последствий сталинской аннексии проявилась только во время демократических реформ, проведенных Горбачевым, когда украинское националистическое движение, коренившееся прежде всего в Галиции, сыграло ключевую роль в отделении Украины от Советского Союза. Как отмечалось ранее, здесь можно проследить параллели с британской политикой в Южной Африке. В 1899-1902 годах британцы начали и выиграли войну с целью аннексии Трансвааля и Оранжевой республики. В значительной степени они поступили так, чтобы уменьшить ирредентистскую угрозу их контролю над Капской колонией, где белым большинством были буры, и, следовательно, всей Южной Африкой, которая была важнейшим экономическим и стратегическим владением Британской империи. Впоследствии, однако, когда в 1905 году к власти в метрополии пришло либеральное правительство и Южноафриканской федерации (то есть ее белому населению) была предоставлена демократия, к ней были присоединены две аннексированные бурские республики. В конечном итоге вся Южная Африка перешла в руки бурских националистов, которых Британия первоначально завоевала и аннексировала.

Дурново Петр Николаевич (1845-1915) - российский государственный деятель. В 1884-1893 годах-директор Департамента полиции, в 1905-1906 годах - министр внутренних дел в кабинете СЮ. Витте, сторонник «решительных мер» в борьбе с революцией. В 1906 приговорен эсерами к смерти, но приговор не удалось осуществить. С 1906 года - член Государственного совета.

В последние годы Советского Союза Украина была свидетелем не только расцвета антисоветского националистического движения, но и перехода в националистический лагерь центральных фигур республиканской коммунистической элиты, возглавляемой Леонидом Кравчуком. Размеры и этническое разнообразие империи всегда делали отношения центра и его региональных ставленников жизненно важными и хрупкими в политическом отношении. Центру было необходимо проводить политику кнута и пряника. Он должен был контролировать назначение и смещение своих наместников, обеспечивать их защитой, легитимностью и ресурсами. И при советском режиме все это так и происходило. Первые секретари республик прекрасно понимали, что их судьба и способность успешно осуществлять руководство зависели от поддержки центра и от бюджетных ресурсов, которые тот контролировал. Они разделяли с центром марксистско-ленинскую легитимность и пользовались своими постами и высоким статусом под защитой сил безопасности, подчиненных центру,

Кравчук Леонид Макарович (р. 1934) - украинский политический деятель, член Политбюро ЦК КПУ, член ЦК КПСС. Первый президент независимой Украины (1991-1994), В настоящее время -депутат Верховной рады Украины.

Но правление Горбачева положило конец такому положению вещей. Крах экономических реформ в сочетании с разоблачениями советского прошлого, появившимися в период гласности, уничтожили легитимность московского коммунистического режима. Демократические принципы, частично примененные на всесоюзных выборах в марте 1989 года и более полно - на республиканских выборах в марте 1990 года, поставили судьбу республиканских лидеров в зависимость не от партийной верхушки в Москве, как прежде, а от их собственного местного электората. Литовское коммунистическое руководство во главе с Альгирдасом Бразаускасом первым осознало результаты демократических реформ и в 1989 году откололось от КПСС. За ними последовали лидеры других партий, обретя в национализме альтернативную легитимность, более приемлемую для республиканского электората в 1990-1991 годах. В условиях, когда Москва была бессильна, экономика рушилась, а налоговая база сокращалась, у республиканских лидеров были все стимулы для захвата контроля над местными богатствами с целью укрепления своего влияния в стране и увеличения шансов на удовлетворение требований электората. Поэтому огромные местные богатства, находившиеся в ведении всесоюзных министерств, были для республиканских элит и политически необходимыми, и лично весьма привлекательными.

Бразаускас Альгирдас Миколас (р. 1932) - литовский политический деятель, первый секретарь Центрального комитета Коммунистической партии Литвы (1988-1989), бывший президент Литовской Республики (1993-1997), ныне премьер-министр Литовской Республики, Доктор экономических наук.

Конечно, многие элементы этого процесса - в частности драка без правил за захват государственной собственности были в советском варианте достаточно уникальным явлением, но Джудит Браун, например, анализирует дезинтеграцию империи Великих Моголов в Индии восемнадцатого века в терминах, которые хорошо знакомы тем, кто наблюдал разрыв отношений между Москвой и ее республиканскими ставленниками. Политика кнута и пряника, в конце концов, не такая уж изощренная и уж совсем не социалистическая методика. И не слишком много соображения требуется, чтобы понять, что региональные лидеры никогда не отдадут республиканские ресурсы имперскому центру, если только они не будут принуждены к этому силой или фатальным стечением обстоятельств, если им не будет предложено что-то весьма существенное взамен или если они не будут иметь достаточной местной поддержки для сохранения своих постов без помощи из центра. В 1990-х годах обнаружилось, что в большинстве республик федеративная система предоставляет республиканским руководителям все возможности автономного существования при условии достаточно оперативной и благоразумной адаптации к политическим и экономическим реальностям перестройки. После распада Советского Союза девять из пятнадцати новых независимых государств на протяжении почти всех 1990-х годов управлялись прежними коммунистическими лидерами.

Браун Джудит - современный английский историк, профессор Оксфордского университета.

Это заставляет нас предположить, что дезинтеграция Советского Союза произошла не только в результате полной и безоговорочной победы демократии. Тем не менее демократизация, хотя и ограниченная, сыграла большую роль в распаде Советского Союза. Выборы в марте 1990 года привели к власти независимые республиканские правительства, которые были легитимными с точки зрения советских законов и могли апеллировать к этим законам в защиту своих требований об отделении. Но еще более важными оказались результаты демократизации в самой России. Большинство империй держится на том, что могут заставить народы метрополии приносить жертвы на алтарь имперского могущества. С самого прихода массовой демократии в 1880-х годах британские государственные деятели всячески старались сбалансировать распределение налоговых поступлений между нуждами социального обеспечения метрополии и запросами военных министерств. Время от времени они горько сетовали по поводу того, что электорат относится к конскрипции без особого энтузиазма. Португальская империя продержалась немного дольше, чем остальные (до второй половины двадцатого века), отчасти потому, что Португалия не была демократической страной и ее население, следовательно, не спрашивали, хочет ли оно платить налоги или видеть своих сыновей на имперской военной службе. Но при этом тяжкое бремя обороны империи сильно повлияло на приближение португальской революции 1974 года.

Здесь Россия 1988-1991 годов была кое в чем похожа и на Британию, и на Португалию. Когда власти попытались мобилизовать резервистов российского Северо-Кавказского военного округа для проведения миротворческих операций на имперских окраинах, резервисты не явились на призывные пункты, а государство оказалось слишком слабым, чтобы заставить их это сделать. Мощнейшие вспышки негодования россиян против методов правления Ельцина и близких ему элит были вызваны в основном требованиями почти всех групп населения направлять ресурсы на повышение народного благосостояния, а не (как им казалось) на субсидирование других республик и поддержание имперских амбиций сверхдержавы. В 1917 году свержение царизма произошло во многом благодаря народному возмущению против имперского бремени - в данном случае против гигантских затрат на ведение Первой мировой войны, причины и задачи которой были совершенно не понятны малограмотному народу. В 1991 году возмущение населения России непомерным имперским бременем также внесло большой вклад в распад Советского Союза.

Впрочем, сравнительная история тем и опасна, что сравнения порой могут завести слишком далеко. Развал и гибель Советского Союза были во многом необычным, даже уникальным явлением, не имеющим аналогов в сходных процессах других империй. Отчасти поэтому лишь очень немногим экспертам удалось предсказать его кончину. Многие империи рушатся прежде всего потому, что они потерпели тяжелое поражение или необратимо утратили свое могущество во время войны. Первое стало причиной гибели Османской империи и империи Габсбургов, второе - Британской и, даже в большей степени, французской и голландской империй в послевоенной Юго-Восточной Азии. Когда Андрей Амальрик сделал свое знаменитое предсказание о том, что Советский Союз не доживет до 1984 года, он частично основывал это предсказание на последствиях будущей войны с Китаем. В действительности, за исключением весьма ограниченного конфликта в Афганистане, война не являлась фактором коллапса Советского Союза. С другой стороны, что действительно играло здесь критичную роль, это то, что конец империи совпал по времени и в огромной степени затруднил демонтаж коммунистической политической и экономической системы. Тем не менее апелляции к трудностям переходного периода далеки от полного объяснения причин дезинтеграции Советского Союза, Между 1985 и 1991 годами случай, непонимание, роль отдельных личностей и стечения обстоятельств также были чрезвычайно важны.

Амальрик Андрей Алексеевич (1938-1980) - историк, публицист, драматург, общественный деятель. В советское время был активным участником диссидентского движения, неоднократно подвергался преследованиям, арестам и тюремному заключению. Автор знаменитого эссе «Просуществует ли Советский Союз до 1984 года?» (1969). В 1976 году эмигрировал из СССР. Погиб в 1980 году в автокатастрофе.

Как и при всех революциях, история в 1985-1991 годах получила значительное ускорение. На сцене неожиданно появились новые деятели и движения. Уставшие и сбитые с толку лидеры были уже не в состоянии осмысливать и тем более контролировать события. Любые действия порождали цепную реакцию совершенно непредвиденных последствий. В это время даже хорошо информированные наблюдатели затруднялись понять, что же происходит на самом деле, не говоря уже о том, чтобы предсказать будущее развитие ситуации. Впоследствии были предприняты ретроспективные попытки - порой даже с участием самих главных действующих лиц - как-то упорядочить эту хаотическую вереницу событий. Однако далеко не все эти разъяснения представляются убедительными. Хаос иногда дает более правдивую картину, чем кажущаяся ясность.

Во всем этом турбулентном вихре событий и личностей последних дней империи особняком стоит фигура Михаила Горбачева. В 1985 году радикальная реформа еще не казалась неизбежной. Если бы правящая геронтократия действительно была такой эгоистичной, какой ее часто изображали, очевидная необходимость перемен была бы задавлена мелкими краткосрочными личными интересами. Даже когда стратегия реформ была принята, она необязательно должна была идти по пути, предложенному Горбачевым. Помимо Москвы и ее сателлитов, двумя ведущими мировыми коммунистическими государствами в 1980-х годах были Китай и Югославия, и их руководство выбрало совершенно иные стратегии, чем Горбачев. Можно привести вполне убедительные доводы в пользу того, что Юрий Андропов, проживи он еще немного, избрал бы китайский путь постепенных экономических реформ, проводимых под авторитарным правлением коммунистической бюрократии. Существовали, однако, веские причины, по которым китайская стратегия могла и не прижиться в России. Крестьянство в славянских республиках было уничтожено Сталиным. Производство сельскохозяйственной продукции не могло существенно возрасти просто потому, что крестьянским хозяйствам была бы по китайскому образцу предоставлена свобода рук. Создание свободных экономических зон представлялось весьма затрудненным многонациональной природой советского населения и федеративной системой. К тому же, если бы центр ослабил свою хватку в периферийных регионах, экономическая автономия могла быть «неверно использована» для достижения националистических целей. У России не было диаспоры, подобной китайской, которая могла бы делать инвестиции в ее экономику, и, так как холодная воина все еще продолжалась, западные правительства в любом случае не допустили бы сколько-нибудь значительных инвестиций в экономику России., Утверждалось также (хотя это никогда не было доказано), что советская бюрократия на местах оказала бы любым переменам более жестокое сопротивление, чем китайская, и, следовательно, прежде чем начинать какие-то серьезные мероприятия по оздоровлению экономической ситуации в стране, необходимо было подорвать влияние бюрократии при помощи радикальных политических реформ. Тем не менее что-то похожее на китайскую стратегию, безусловно, могло быть опробовано в Советском Союзе, и едва ли эти начинания могли провалиться с таким треском, с каким провалилась экономическая политика, в действительности избранная Горбачевым.

Авторитарная экономическая реформа могла быть связана с попыткой более надежно укоренить режим в русском национализме. Стратегия Слободана Милошевича стала катастрофой для сербов, но до сих пор остается его большим личным успехом. Милошевич является единственным коммунистическим лидером Восточной и Центральной Европы, который удерживал власть на протяжении последнего десятилетия и сумел на своем посту обогатить себя и свою семью. Конечно, существовали веские причины, почему стратегия Милошевича не может сработать так «хорошо» в России. Сербскому националисту в Югославии гораздо проще было найти мишени для сербского националистического гнева, чем русскому националисту в России. Для этой роли прекрасно подходили албанцы, хорваты, федеральное правительство и многое другое. В любом случае политика в Югославии в течение многих лет была более открытой, чем в Советском Союзе, Население было более привычно к активному участию в политической жизни, а борьба между народами югославской федерации проходила значительно более оживленно. Русское население всегда проявляло известную инертность в политическом смысле, и по этой причине было бы гораздо труднее побудить русских националистов к сколько-нибудь активной политической борьбе, Б дополнение советский режим гораздо ближе подошел к кооптации национализма, чем югославский, где Тито уделял немало времени и проявлял достаточно изобретательности, чтобы удержать сербов от националистических выступлений. Впрочем, тот факт, что сербская или китайская стратегия могла оказаться не такой эффективной в российских условиях, еще не гарантировал, что она не будет опробована. Можно представить себе многих членов тогдашней советской политической элиты, которые хотели бы попытаться применить такую стратегию.

Милошевич Слободан (1941-2006} - югославский политический деятель. С 1989 года - президент Сербии и фактически лидер всей федерации. С 1997 года - президент Югославии. Поражение в нескольких межнациональных конфликтах, тяжелое экономическое положение разрушенной гражданской войной страны привело в итоге к свержению режима Милошевича в 2000 году. В 2001 году был выдан Международному трибуналу по военным преступлениям в Гааге, где и скончался в тюремной камере в 2006 году.

Но необходимо принять во внимание, что Горбачев и его окружение были выходцами из прозападной части русской интеллигенции. Они пытались сдвинуть страну скорее в сторону западной социальной демократии и либерализма, чем в сторону китайской авторитарной политической модели или сербского этнического национализма. Однако, даже принимая во внимание основные цели Горбачева и его окружения, нельзя считать очевидным, что в 1987-1990 годах нужно было ставить на первое место политические, а не экономические реформы. Не вполне обоснованной была уверенность Горбачева в том, что бюрократия непременно будет оказывать любым экономическим реформам эффективное противодействие - в конце концов большая часть номенклатуры с готовностью приняла впоследствии участие в приватизации. Без сомнения, радикальному реформатору следовало бы создать некоторую дополнительную институционную базу власти и легитимности для себя самого, чтобы обезопасить себя от повторения заговора коммунистических олигархов, подобного тому, который привел к свержению Хрущева, Одним делом было создать в 1989-м полностью зависимый парламент и добиться своего избрания главой государства, и совершенно другим (и гораздо более рискованным) делом стало проведение в 1990 году по-настоящему демократических выборов в республиках и передача, таким образом, во многих случаях легитимной власти антисоветски настроенным националистам. В самой программе экономических реформ были серьезные противоречия и недостатки. Советскому лидеру пришлось проявить незаурядное тактическое мастерство и завидную уверенность в себе, пробивая эти реформы, несмотря на активное противодействие партийной элиты. Но его уверенность в стабильности и легитимности коммунистического режима оказалась явно чрезмерной. Впрочем, все эти аспекты носят уже личный характер и могут быть объяснены (да и то лишь отчасти) углубленным изучением биографии Горбачева, Это же относится к причинам его конфликта с Ельциным и их взаимоотношениям, оказавшимся одним из решающих факторов уничтожения Россией Советского Союза. Остается очень интересный вопрос: почему Генеральный секретарь Коммунистической партии Советского Союза должен был проводить политику, поставившую партию и государство в такое очевидно рискованное положение, и почему он пошел на попятный, когда для сохранения Советского Союза потребовалось применение силы?

Эта книга началась с разъяснения огромной роли, которую сыграл первый китайский император Цинь Шихуанди в создании китайской имперской традиции. Не будет неуместным завершить эту главу разговором о том, как много последний советский император Михаил Горбачев - к лучшему ли, к худшему ли - сделал для завершения советской имперской традиции.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ ПОСЛЕ ИМПЕРИИ

Глава 10. После империи

ПОСЛЕИМПЕРСКИЙ ПЕРИОД - ЭТО ПРАКТИЧЕСКИ неисчерпаемая тема. Империи не только существовали на протяжении тысячелетий, но и все они в конце концов распались. Послеимперский период, таким образом, можно проследить в каждой эпохе и на каждом континенте. Можно даже сказать, что вся европейская история начиная с падения Римской империи в пятом веке является послеимперским периодом, когда множество непрерывно соперничающих народов и их правителей, оставленных империей в своем кильватере, пыталось как-то обеспечить свою безопасность и стабильность и наладить экономическое сотрудничество между собой. Впрочем, об этом мы уже говорили во второй главе и не будем здесь повторяться.

Даже если ограничить послеимперский период только двадцатым веком, тема все равно останется неисчерпаемой. В культурной сфере, например, она могла бы включать в себя нескончаемый список научных диссертаций, начиная, скажем, с изучения воздействия длительного имперского правления на психику интеллигенции стран третьего мира и заканчивая более легкомысленным исследованием индийских, китайских и вьетнамских ресторанов в Европе. Цель, поставленная в этой главе, посвященной двадцатому веку, значительно скромнее. Речь пойдет исключительно о политике и в основном применительно к тем империям, о которых мы уже говорили в частях второй и третьей, - габсбургской, Османской, Британской и русско-советской. Мы попытаемся сравнить последствия крушения империй для составлявших их народов, для государств, возникших на их руинах, а также для международного положения в целом. Даже эта задача представляется нам гигантской по объему и изобилующей подводными камнями. Как будет показано в этой главе, конец империи и процесс деколонизации имеет много различных нюансов даже внутри одной империи, а сравнение этих показателей у разных империй и на разных территориях тем более представляет серьезные трудности.

Автор в настоящее время придерживается взгляда, что любые попытки сформулировать всеобъемлющие научные законы, которые определяли бы течение и закономерности после-имперского периода, представляются не слишком разумными, и, наоборот, гораздо более скромное желание обозначить некоторые общие схемы и выделить какие-то наиболее существенные точки соприкосновения выглядит значительно более перспективным и плодотворным. Но, даже учитывая эти скромные амбиции, надо оставаться начеку. К примеру, сравнивая после-имперские периоды режима, который рухнул в 1918 году, и режима, прекратившего свое существование в 1991 году, можно легко отойти от сравнений, относящихся непосредственно к империи и ее распаду, и перескочить на сравнение различной природы международного положения, а также идеологий, государств и тех сил, которые это положение поддерживают. Равным образом не все, что случается с народами бывшей метрополии или колоний после распада империи, обязательно составляет наследие империи.

После Габсбургов

ИМПЕРИЯ ГАБСБУРГОВ РАСПАЛАСЬ В 1918 ГОДУ после четырех лет тотальной войны, и последствия этой войны оказали значительное воздействие на последующие события. Ветераны войны сыграли не последнюю роль в жестоком подавлении венгерской революции и позже, объединившись в организацию Heimwehr, оказали значительное воздействие на австрийскую политику 1920-1930-х годов. Войны рождают героев, которые в послеимперском мире могут стать политическими лидерами. Миклош Хорти, самый выдающийся венгерский военный деятель в габсбургских вооруженных силах того времени, правил Венгрией с 1922 по 1944 год2. Распад империи в австрийской ее половине в 1918 году обошелся сравнительно малой кровью в прямом и переносном смысле слова. Парламентские институты и всеобщее избирательное право (для мужчин), появившиеся в последние годы империи, выдвинули легитимных национальных и региональных лидеров, которым власть была передана мирным путем. Тогда как венгерский парламент, в котором не были представлены ни венгерские народные массы, ни другие народы империи, не мог с подобной легкостью выдвинуть послеимперских лидеров или смягчить переход власти в их руки. Это одна из причин, в соответствии с которой коллапс империи в Венгерском королевстве сопровождался несравненно большими проявлениями жестокости, чем в Австрии.

Heimwehr - «Союз защиты родины», вооруженная патриотическая организация в Австрии в 1919-1938 годах.

Тем не менее австрийские немцы чувствовали себя униженными в результате распада империи. Австрийская часть бывшей империи охватывала 460 000 квадратных километров и насчитывала 30 миллионов человек, Новая Австрийская Республика имела 6,5 миллиона жителей на 128 000 квадратных километров. Австро-Венгрия была великой державой как в политике, так и в культуре. Имперская Вена была блестящей, многонациональной, энергичной культурной столицей. Республиканская Вена перестала быть центром внимания и традиционным местом дипломатических встреч в Восточной и Центральной Европе. С Австрией практически перестали считаться в мировой политике. В самом деле, как показали события 1919-1920 годов, ею могли помыкать не только победоносные великие державы, но даже чехи. Быть австрийцем до 1914 года значило иметь имперскую идентичность и чувствовать, что ты что-то значишь в современном мире. Смириться с мыслью, что ты живешь в государстве, которое не имеет никакого влияния на развитие истории, было особенно трудно для австрийской элиты.

Воспоминания об утраченном имперском величии неминуемо ослабляли легитимность новой республики и служили фактором поддержки идеи союза с новой Великой Германией. Однако, оказавшись под началом гитлеровской империи, австрийцы претерпели неимоверные лишения и увидели, какой может быть плата за имперское самосознание и лидирующую роль в мировых событиях. Президент созданной заново Австрийской Республики Карл Реннер говорил в 1946 году от имени своего народа: «Мы никогда больше не захотим оказаться в составе никакой великой державы или империи... Мы просто хотим жить для самих себя», Не только память о недавней войне и поражении, но и существование угрожающего советского блока в каких-нибудь пятидесяти километрах от Вены всячески усиливали это чувство. Жить в уютной, нейтральной и ограниченной местными интересами маленькой Австрии значило отказаться от всякой ответственности за мировые события и погрузиться в тихую приятную жизнь, в которой главное место занимают кофе и торты с большим количеством сливок. Даже трудности, сопряженные с проведением в Вене выставки «Экспо-95», оказались непосильным международным бременем для ее населения, озабоченного ростом квартплаты и транспортными пробками.

Фактически Хорти пришел к власти в Венгрии в 1920 году, когда он был провозглашен регентом.

В 1918 году проблема заключалась не в том, что республиканская Австрия неожиданно потеряла имперский статус, а в том, что она ни в коем случае не была национальным государством. В состав новой Австрии не вошли даже все исконно немецкие земли старой империи, поскольку 3,5 миллиона немцев в богемских Судетах оказались на территории Чехословакии. Фактически, как говорилось тогда, новая Австрия была всего лишь теми частями старой империи, на которые никто не позарился. Более того, австрийские немцы и сами не очень-то хотели иметь самостоятельное государство. Традиционными объектами их лояльности были империя Габсбургов вообще, собственная провинция, чувство немецкой идентичности и гордости за принадлежность к немецкой культуре. Династическая империя была безвозвратно утрачена, хотя ностальгия по ней долгое время оставалась довольно сильной. Провинциальная лояльность склонила многих тирольцев к жизни под властью презираемых итальянцев. Сохранение при этом Тироля как единого целого казалось им предпочтительнее, чем отделение его северной части и присоединение ее к Австрии. Если бы земля Форарльберг3 имела свободу выбора, она, возможно, проголосовала бы за присоединение к Швейцарии. Между тем основная часть австрийского электората поддержала бы союз с немцами. Но поскольку такой вариант увеличил бы мощь и территорию Германии, союзники воспротивились ему. Новая Австрия, таким образом, не имела той легитимности, которая является результатом демократического самоопределения.

В этих обстоятельствах совершенно неудивительно, что многие австрийцы приветствовали аншлюс4 1938 года. Правление Берлина в течение следующих семи лет укрепило чувство австрийской идентичности среди некоторых слоев населения, но если бы Вторая мировая война закончилась чем-то другим, а не безоговорочной капитуляцией, Австрия скорее всего разделила бы судьбу Баварии в качестве не похожей на другие, но тем не менее вполне немецкой провинции. Однако в 1945 году австрийцам было необходимо всячески подчеркивать свою совершенно отдельную австрийскую идентичность, не только чтобы избежать раздела или попадания в сферу советского влияния, но и для того, чтобы избавиться от всякой ответственности за преступления фашистского режима, что было особенно актуально, учитывая «австрийское» происхождение и детство фюрера. Десятилетия, проведенные в мире и процветании, с течением времени помогли легитимизировать вторую республику. Членство в Евросоюзе с 1994 года позволило в принципе сохранить самостоятельную австрийскую идентичность, объединиться с немцами, не попадая при этом под их власть, и в то же время расширить европейские горизонты

Форарльберг - федеральная провинция Австрии, граничащая со Швейцарией.

Аншлюс (нем. AnschluB - присоединение). В 1936 году фашистская Германия навязала Австрии соглашение, в соответствии с которым Австрия объявлялась «вторым германским государством» и фактически обязывалась подчинить свою политику интересам германского фашизма. Опасаясь, что во время плебисцита о судьбе Австрии австрийский народ выскажется против аншлюса, фашистская Германия в 1938 году оккупировала Австрию, и был опубликован закон «О воссоединении Австрии с Германской империей», согласно которому Австрия объявлялась «одной из земель Германской империи».

Республика межвоенного периода в противоположность послевоенной Австрии не могла приобрести легитимность и процветание благодаря экономическому развитию. Отчасти это объяснялось тем, что ей пришлось мучительно приспосабливаться к коллапсу единого габсбургского экономического пространства. Рынок, состоящий в 1918 году из 51 миллиона потребителей, внезапно сократился до 6,5 миллиона человек. До 1914 года австрийская промышленность и венгерское сельское хозяйство представляли собой некий взаимовыгодный симбиоз: венские финансы обслуживали всю империю, а столица получала уголь и многие потребительские товары из Богемии. Глядя на благополучие и процветание послевоенной Австрии, странно сегодня слышать жалобы на то, что межвоенная республика была нежизнеспособной в экономическом смысле. Эти жалобы, без сомнения, очень часто имели политическую подоплеку и служили для подкрепления требований союза с Германией. В действительности австрийские бизнесмены всегда испытывали гораздо меньший энтузиазм по поводу этого союза, нежели либеральные и социалистические лидеры и публицисты. Однако межвоенная Австрия в противоположность Австрии послевоенной должна была вести свое существование в условиях мировой экономики, в которой преобладали протекционистские тарифы и национальная автаркия. Все государства, образовавшиеся после распада империи Габсбургов, в различной степени применяли эту практику уже в 1920-х годах. С началом Великой депрессии эти тенденции еще более усилились, и экономический кризис стал угрожать всем государствам региона.

Учитывая слабую легитимность австрийского республиканского режима, нельзя удивляться, что партийная политика, и без того жесткая уже в 1920-х годах, стала еще более агрессивной в последующем десятилетии. В глазах социалистов австрийский патриотизм, провозглашенный Дольфусом5 и его сторонниками, был просто прикрытием для авторитарного правления и реакционной политики. Короткая гражданская война между режимом Дольфуса и социалистами в феврале 1934 года только усилила взаимную партийную ненависть. Сам Дольфус был убит пятью месяцами позже, во время неудавшейся попытки путча, предпринятой австрийскими нацистами. После этого трудно было говорить о создании единого антигитлеровского фронта. Отчасти жесткость австрийской партийной политики объясняется экономическим кризисом, отсутствием легитимности у республики и непримиримыми идеологическими противоречиями, характерными для всей европейской политической жизни в 1930-х годах. В дополнение ко всему этому не существовало уже, как в довоенной Австрии, суверенного имперского государства и бюрократии, способных регулировать партийные конфликты, а при необходимости подавлять их.

Дольфус Энгельберт (1892-1934) - федеральный канцлер Австрии и министр иностранных дел с 1932 года. Подписал с правительствами Италии и Венгрии так называемые Римские протоколы, поставившие политику Австрии в полную зависимость от Италии.

В каком-то смысле положение венгров - другого «правящего народа» старой империи - было после 1918 года намного лучше австрийского. Во всяком случае никаких сомнений в силе венгерской национальной идентичности или легитимности независимого венгерского государства никогда не возникало. Однако это государство возникло в условиях социальной революции большевистской диктатуры, иностранной военной интервенции и контрреволюционного террора. Неизбежным следствием этих обстоятельств явилось то, что многие венгры ненавидели и боялись режима адмирала Хорти,

Впрочем, после того как этот режим был установлен в 1920 году, вероятность его свержения внутренней социальной революцией стала очень мала. Основным вопросом венгерской политики на протяжении последующих двух десятилетий стала ревизия территориального устройства, сложившегося после 1918 года. Мирный договор, подписанный в Трианоне 6, уменьшил Венгрию с 279 000 квадратных километров и 20,9 миллиона населения в 1910 году до 90 000 квадратных километров с 7,6 миллиона граждан в 1920 году. Такое положение вещей не было «справедливым» с этнической точки зрения. В пограничных регионах местности с преобладающим венгерским населением были переданы в руки словаков, румын и сербов, Од-нако, учитывая демографические особенности региона, любое проведение границ, каким бы справедливым оно ни было, так или иначе приводило к образованию крупных национальных меньшинств во всех государствах - преемниках империи Габсбургов. Но и самое справедливое размежевание не могло бы примирить венгров с распадом исторического и многонационального Венгерского королевства святого Штефана. Неудивительно, что оппозиция Трианону сильнее всего проявлялась среди венгерской элиты - основная часть нищего в массе своей и лишенного избирательных прав сельского населения имела более важные повседневные заботы. Из трех миллионов венгров, которых мирный договор оставил за пределами нового государства, 424 000 человек вернулись в Венгрию до декабря 1924 года. Большая их часть была представителями высшего и среднего класса, из которых образовалось влиятельное националистическое и ревизионистское лобби. Венгерская элита считала, что государственные границы определяют исторические, а не национальные права. В любом случае эта элита не имела ни малейшего уважения к демократическим процедурам, мнению большинства или подсчету голосов. Ей также никогда не приходило в голову, что румыны, не говоря уже о словаках; могут быть им ровней.

Трианон - ансамбль из двух дворцов (Большой Трианон и Малый Трианон) в Версале, где в 1918 году был подписан мирный договор об условиях окончания Первой мировой войны.

Впрочем, национализм и ревизионизм захватили не только элиту: во второй половине 1930-х годов эти настроения были распространены практически среди всех групп населения - во всяком случае городского. Прежняя венгерская аристократическая элита не испытывала ни малейшего энтузиазма по поводу союза с Гитлером, к режиму которого она относилась с выраженной антипатией и высокомерным презрением. Однако никакое венгерское правительство не могло бы остаться равнодушным, когда во второй половине 1930-х годов Германия выказывала желание (и способность) пересмотреть условия Версальского договора, - особенно принимая во внимание, что Британия и Франция не выражали особой готовности защищать этот договор, Если до 1938 года сами венгры не решались открыто бросить вызов версальской системе, это объяснялось только их слабостью - как финансовой, так и военно-помогла продолжаться долго, а победоносные союзники не желали и не могли защитить то территориальное устройство, которое сами и навязали Европе после Первой мировой войны.

Германии и дать новой Чехословакии хорошо защищаемые границы сыграло большую роль в этой кажущейся несправедливости. Промышленность Судет пострадала от распада бывшего габсбургского рынка значительно сильнее, чем индустрия в чешских регионах Богемии и Моравии, С наступлением в 1930-х годах экономического кризиса это стало больным вопросом. Масла в огонь подливали также заявления Германии о том, что чешское правительство предоставляет немцам в Судетах гораздо меньше субсидий, чем чехам, и никак не заботится о безработных.

Эти ламентации содержали некоторую долю правды, но в основном все-таки были явным преувеличением. Немцы, в отличие от большинства народов, которые Чехословакия получила в наследство от распавшейся империи, жили довольно неплохо. Им было предоставлено гражданство и все гражданские и политические права. Они имели собственные государственные школы и сами выбирали свои местные правительства, а с 1926 года немецкие партии непременно входили в состав правящей коалиции в Праге, До Великой депрессии, и прежде всего до прихода Гитлера к власти, подавляющее большинство судетских немцев хотя и не испытывало особого энтузиазма по отношению к Чехословакии, но вполне мирилось с ее существованием, а также с необходимостью и возможностью адаптации к ее законам и политическим институтам, при которых они пользовались значительной фактической автономией. Чехословакия могла быть уничтожена только извне, что также справедливо в отношении Югославии. Последняя была значительно менее демократичной и законопослушной, чем Чехословакия, и многие хорваты не слишком восторженно относились к режиму Карагеоргиевича, Но ко второй половине 1930-х годов между национальностями Югославии сформировался некоторый modus vivendi. Разумеется, внутренние этнические противоречия в равной мере ослабляли и Чехословакию, и Югославию перед внешней агрессией, но не было никаких шансов, что одно из этих государств могло внезапно распасться по внутренним причинам.

Причины катастрофы, поразившей бывшие земли Габсбургов между 1938 и 1945 годами, лежат во внутреннем политическом развитии Германии после 1918 года и общей геополитике европейского континента. Послевоенная слабость Германии явно не была не политической. Не следует также забывать, что в течение пятнадцати лет после 1918 года Венгрия сильно зависела от иностранных займов, главным образом французских, и что эти займы давались при непременном условии согласия Будапешта с территориальным status quo.

Status quo (лат.) -существующее положение вещей.

Двумя другими основными преемниками империи Габсбургов были Югославия и Чехословакия. Оба государства были многонациональными образованиями, в которые входили народы, чья лояльность в лучшем случае была под вопросом. Из этих народов наибольшую опасность представляли судетские немцы, поскольку они проживали на чешско-немецкой границе и могли получить поддержку своим требованиям об отделении со стороны того государства, которое осталось от потенциально самой мощной европейской державы 1918 года, а именно со стороны Германии, Поскольку в результате версальского мирного урегулирования Германия потеряла больше всех и никогда не признавала легитимность своих новых восточных границ, угроза новому чехословацкому государству была очевидной с самого момента его возникновения.

Большая часть немецкого электората в Судетах была ничуть не менее высокомерной по отношению к славянам, чем венгерская элита, но в отличие от нее всей душой стремилась к скорейшему союзу с Гитлером. Тем не менее у судетских немцев тоже были довольно весомые основания считать себя жертвой несправедливости. Право на самоопределение, провозглашенное союзниками в 1918 году, не имело к ним как к подданным побежденной Австро-Венгерской империи никакого отношения. В то время как историческая Венгрия, земля короны святого Штефана, была разделена во имя самоопределения и соблюдения прав народов, к Судетам был применен совершенно иной принцип. Историческая Богемия, земля короны святого Вацлава, территориальное единство которой так много значило для всех чехов, была сохранена в целостности вопреки ярко выраженному стремлению жителей Судет объединиться с Австрией или влиться в общегерманское государство. Желание союзников не допустить территориальной экспансии страны и принимать какое-то участие в европейской и мировой политической жизни.

Тем не менее коллапс империи Габсбургов и его последствия во многом сыграли на руку Гитлеру и создали ему на редкость благоприятную ситуацию для покорения Европы. Государства - преемники империи Габсбургов были слишком слабы и разрозненны, чтобы оказать сколько-нибудь успешное сопротивление Гитлеру, когда нацистская Германия вторглась в тот регион, где Габсбурги правили так много лет. Тогда как если бы в это время империя еще существовала, ее правители сопротивлялись бы Гитлеру до последнего. Единственной силой, с которой Габсбурги никогда не шли на компромисс, был пангерманский национализм, чьей программой было объединение всех исконных немецкоговорящих провинций империи под властью Берлина. Оказавшись перед лицом прямого пангерманского вызова, Габсбурги, безусловно, столкнулись бы с потерей лояльности некоторой части своих немецких подданных, но зато они оказались бы в значительно лучшем положении по сравнению с республикой 1930-х годов в том, что касается объединения и мобилизации всех остальных - католических, социалистических и патриотически настроенных групп австрийского немецкого сообщества против Гитлера. В этой борьбе они также пользовались бы абсолютной и безоговорочной поддержкой своих славянских подданных, и прежде всего чехов, поскольку защита Центральной Европы от владычества пангерманского национализма всегда оставалась самой важной функцией и главным источником легитимности империи Габсбургов в глазах чехов. Конфронтация с нацистской Германией также не была бы чисто политической или стратегической, Гитлер лично ненавидел Габсбургов и их государственные принципы, и эту ненависть со своей стороны вполне разделял эрцгерцог Отто*. Династия и ее советники до 1918 года жили в мире совершенно иной морали, нежели Гитлер и его приспешники.

Для народов бывшей монархии все последствия коллапса империи стали очевидными только после 1938 года. Они оказались под властью сначала германской, а затем советской империи, причем обе эти империи больше взяли от региона, чем дали ему. Русско-немецкая борьба за господство на континенте принесла огромные страдания и опустошения в бывшие земли Габсбургов, в частности и потому, что развязала ряд жестоких локальных конфликтов между народами региона. Они вылились в масштабные этнические чистки в Польше и на Балканах, а также в повсеместные гонения на бывших немецких подданных империи. К началу Второй мировой войны примерно пять миллионов немцев проживало за пределами Австрийской Республики на бывшей территории империи Габсбургов. К1946 году подавляющее большинство этих немцев бежало, было убито или изгнано.

Имеется в виду эрцгерцог Отто фон Габсбург.

Но, безусловно, больше всех пострадали евреи, которые во многом были самыми активными приверженцами имперского правления и наиболее лояльными среди всех габсбургских подданных. Развал империи сразу же поставил их перед тяжелейшими проблемами. Прочие народы империи имели свою собственную родину, у евреев ее не было. Даже в Венгрии, где многие из них ассимилпровались и были до 1914 года мадьярскими патриотами, они стали мишенью для ультранационалистов и козлами отпущения за все беды межвоенного периода. Повсеместно в бывшей империи, даже в демократической Чехословакии, тот факт, что евреи часто говорили на немецком языке и в глазах населения были связаны с имперским режимом, порождал недоброжелательность и антипатию. Они были пережитком имперского прошлого в том мире, где господствовал жесткий, параноидальный и обращенный внутрь самого себя национализм. Сильно вредило им в глазах населения и их экономическое преуспевание, Хью Сетон-Уотсон* бесстрастно отмечал, что «индустрия Польши, Румынии и Венгрии в 1918 году находилась преимущественно в руках евреев, которые также господствовали в банковской системе... так называемые свободные профессии (доктора, адвокаты и пр.) также от четверти до двух третей бьши представлены евреями», Все это приводило к глубокой неприязни по отношению к евреям и введению всевозможных ограничений для их образования и трудоустройства. Но даже самым убежденным региональным антисемитам было трудно представить себе, чем обернется гитлеровское «окончательное решение еврейского вопроса».

Сетон-Уотсон Хью - современный английский историк, профессор русской истории Школы славянских и восточноевропейских исследований Лондонского университета,

После Османов

РАСПАД ОСМАНСКОЙ ИМПЕРИИ ПРОИСХОДИЛ на значительно более длинном историческом отрезке, чем падение Австро-Венгрии. За пятьдесят лет до 1918 года Габсбурги не только не утратили ни одной из своих территорий - наоборот, они приобрели Боснию и Герцеговину. Разумеется, в 1914 году империя Габсбургов была значительно слабее, чем лидирующие европейские государства - Германия, Британия, Франция и Россия, - но она все еще недвусмысленно оставалась великой державой. Ситуация в Османской империи была совершенно иной. Хотя в 1914 году империя все еще продолжала существовать, закат ее мощи был очевиден для всех уже после катастрофических результатов войны с Россией в 1768-1774 годах. С тех пор все последующие войны с Россией приводили к поражениям и большим потерям территории. В девятнадцатом веке Франция и Британия поглотили основные североафриканские территории султана. В 1912 году бывшие балканские подданные султана нанесли ему военное поражение и буквально выпихнули османов из Европы. Если в Австрии кризис, вызванный коллапсом империи, разразился в 1918 году внезапно и практически в одночасье, то аналогичный османский кризис продолжался к этому времени уже более ста лет. Судьбу этого кризиса во многом определило огромное стратегическое значение Константинополя и проливов Босфор и Дарданеллы, а также Балкан, - словом, все то, что европейские государственные деятели давно уже окрестили Восточным вопросом. На протяжении девятнадцатого века этот вопрос оставался бессменным и крайне актуальным для европейской силовой политики и был причиной нескончаемых войн и кризисов.

В других аспектах Австрийская и Османская империи также сильно различались. Империя Габсбургов была по-настоящему единым геополитическим образованием, сформировавшимся вокруг Дунайского бассейна. Весь этот регион имел огромное значение для европейской расстановки сил, и прежде всего для соперничества в двадцатом веке между Россией и Германией за гегемонию в Европе, По контрасту Османскую империю, протянувшуюся от Северного Кавказа до Алжира, можно было, по сути, рассматривать как по крайней мере четыре отдельные, хотя и связанные между собой; геополитические зоны - Северный Кавказ и Крым, Балканы, арабские провинции и Анатолия (другими словами, будущая Турецкая Республика). «Дальний запад» империи, то есть большая часть Северной Африки, был фактически отдельной пятой зоной, и большая его часть была потеряна задолго до 1914 года.

Первая зона - Крым и Северный Кавказ - была поглощена Россией между 1774 и 1860-ми годами. Она, следовательно, исчезла из международного поля зрения, и ее проблемы стали внутренним делом России, С распадом Советского Союза проблемы Крыма и Северного Кавказа снова вышли на первый план международной повестки дня, но мы будем говорить об этом немного ниже, в контексте постсоветского кризиса. Тем не менее сегодняшние проблемы Крыма и Северного Кавказа в какой-то (хоть и малой) степени являются не только постсоветскими, но также и постосманскими. Основу идентичности как крымских татар, так и большей части народов Северного Кавказа составляет ислам - по крайней мере в той ее части, в которой они противопоставляют себя русским. Один из элементов -ни в коем случае не самый важный - нынешней нестабильности Крыма и Северного Кавказа можно рассматривать как составную часть более широких противоречий между христианским и исламским миром на всем протяжении от Центральной Азии до стран Магриба, Поэтому не следует сбрасывать со счетов экономическую и даже вероятную военную помощь, которую при благоприятных обстоятельствах турки могут оказывать крымским татарам и народам Северного Кавказа.

Вторая основная зона - Балканы - знакома западным исследователям гораздо лучше. Изгнание Османской империи из этого региона имело драматические последствия для всей Европы. Никакая другая империя не смогла заменить Османскую в этом регионе вплоть до 1945 года, когда Советский Союз установил свое господство над большей частью Балкан. Османское наследство разошлось здесь в основном по рукам маленьких независимых государств - Сербии, Греции, Болгарии и Румынии. Их соперничество, касающееся прежде всего власти над Македонией, было постоянным источником нестабильности и националистической активности на Балканском полуострове. Еще опаснее было то, что Балканы стали зоной соперничества между великими державами - главным образом Австрией и Россией, Обе державы имели в этом регионе свои важные политические, экономические и стратегические интересы. Обе были заинтересованы видеть в балканских государствах своих сателлитов. Соперничество великих держав и местные неурядицы переплелись в 1914 году в один неразрывный узел и втянули Европу в ужасную войну. Десятилетия беспорядков и конфликтов продолжались до тех пор, пока после 1945 года вся Европа, и Балканы в частности, не обрела - ценой миллионов жизней и огромных растраченных впустую средств - некое подобие стабильности в виде советско-американского противостояния, называемого обычно холодной войной. Когда этот период завершился в 1991 году, оказалось, что на Балканах снова возникли неразрешенные вопросы. Ни в коем случае не хочу предположить, что распад Югославии и последующее кровопролитие и этнические чистки были прямым и тем более неизбежным следствием изгнания Османской империи с Балкан, Однако албанские мусульмане, боснийцы и косовары, безусловно, представляют собой то, что осталось от османского правления в регионе. Среди множества балканских христианских народов они ярко выделяются своей религиозной принадлежностью и османским культурным наследием. Бессмысленно ожидать, что Турция будет безразлична к судьбам этих людей, хотя абсолютно ясно, что ее ограниченные ресурсы едва ли отведут ей какую-либо иную роль, кроме самой незначительной. Третья главная геополитическая зона Османской империи состояла из арабских провинций. Находясь на побережье Средиземного моря или неподалеку от него и вытянувшись до самого Персидского залива, эти провинции, бесспорно, представляют собой некоторое географическое единство. В культурном отношении они были как исламскими, так и арабскими. Почти все они также попали под британское или французское колониальное правление, некоторые до окончательного краха османов в 1918 году, некоторые - после.

Поскольку в этом регионе одно имперское правление практически сразу было заменено другим, коллапс Османской империи не привел к безвластию, хаосу или нестабильности. Британцы и французы могли насадить «имперский мир» в своих доминионах, поддержать у власти своих ставленников и предотвратить чреватые войной ситуации, возникавшие между новыми, теоретически независимыми государствами, на которые распалась бывшая Османская империя. Поскольку большая часть этого региона, даже его самые малозаселенные области, содержала огромные запасы нефти, для поддержания порядка требовались имперские навыки в решении пограничных конфликтов. Однако к 1950-м годам британское и французское имперское могущество стало быстро таять. Тогда-то в регионе и стали проявляться со всей очевидностью последствия коллапса империи, хотя это уже гораздо меньше относилось к османскому наследию, чем к последствиям британской и французской региональной политики.

По сравнению с габсбургской османская экономика менее всего выглядела единой и интегрированной системой. Поэтому дезинтеграция империи не привела к серьезным экономическим последствиям в арабских провинциях, где просто усилилось господство европейской экономики. Но раздел территорий выявил серьезные проблемы, прежде всего между Турцией, Сирией и Ираком, в том, что касается владения реками и водами. При этом огромные запасы нефти оказались в руках арабских эмиратов, расположенных на побережье Персидского залива, которые никак не могли защитить себя от своих соседей. Большинство новых стран, отделившихся от Османской империи, имели весьма незначительную этническую или историческую легитимность. Их границы отражали в первую очередь британские и французские геополитические интересы и в основном являлись результатом сделок, заключенных между Лондоном и Парижем. Курды оказались разделены между четырьмя странами. Ирак с его шиитским большинством на протяжении всего времени существования страны управлялся суннитами, которым покровительствовала Британия. Большой Ливан, созданный Францией для ее христианских подопечных - маронитов, стал местом постоянных и многолетних конфликтов между христианской и мусульманской общинами. Большинство этих государств до 1950 года управлялись маленькими богатыми олигархиями, представители и лидеры которых были отчасти воспитаны в традициях западной культуры. Когда британская и французская протекция потеряла свою силу, эти олигархии оказались весьма уязвимыми перед лицом антизападных настроений и требований быстро растущего, образованного и нового городского «среднего» класса офицеров, чиновников и безработных бывших студентов.

В самом худшем положении оказались две территории, находившиеся под властью европейской колонизации. В Алжире европейские колонисты, число которых к 1950-м годам перевалило за миллион, в течение 130 лет владычествовали над гораздо более многочисленным местным населением. Конец империи ознаменовался кровопролитной войной, приведшей к массовому бегству всей европейской общины и к многочисленным жертвам среди местного населения, В 1917 году британцы решили по ряду причин поощрить предоставление национальной территории для (изначально европейских) евреев в Палестине, Не прошло и двадцати лет, как им пришлось горько пожалеть об этом своем проекте, который невероятно осложнил их отношения со всем арабским миром. Поскольку значение арабского Ближнего Востока считалось приоритетным для британских мировых геополитических интересов, было принято решение дать обратный ход. В 1945-1947 годах британская позиция по Палестине представляла собой вереницу безнадежных компромиссов, вызванных желанием Лондона сохранить свои позиции в арабском мире и зависимостью Британии от Соединенных Штатов, президент которых был убежденным сторонником еврейского государства. Совершенно неадекватные ресурсы, направляемые на поддержание имиджа международного жандарма, в сочетании с угрызениями совести по поводу трагедии, которую только что пережили европейские евреи, только усугубляли британскую дилемму, В результате британцы в 1948 году отказались от своего мандата, после чего немедленно вспыхнула война между евреями и арабами, что привело к глубокому и непреходящему кризису во всем регионе, который продолжается и до сих пор.

Четвертой геополитической зоной империи была Анатолия, другими словами, современная Турция. К1914 году среди образованного турецкого населения резко выросли националистические настроения. Теперь его большинство уже считало своей настоящей родиной Анатолию, а не всю Османскую империю целиком> хотя это ничуть не означало, что оно хотело бы избавиться от империи как таковой или не чувствовало по отношению к ней никакой привязанности* Однако к 1918 году империя была безвозвратно утрачена, и лояльность населения Анатолии стала еще сильнее, а все его помыслы были сконцентрированы исключительно на турецком национализме. Впрочем, мобилизация анатолийских крестьянских масс в поддержку этого дела оказалась довольно сложной задачей; Крестьяне были в основном сосредоточены на местных вопросах, и если они и отождествляли себя с чем-либо помимо своей родной деревни, то это были скорее ислам и османская династия, а не новообразованное турецкое государство, выдуманное константинопольскими интеллектуалами за двадцать лет до 1914 года и отведавшее крови в схватках с христианскими националистами на Балканах в далекой пограничной Македонии. Более того, к 1918 году османская регулярная армия находилась в состоянии непрерывной войны уже семь лет. Даже для очень сурового и бесстрашного анатолийского крестьянства это было более чем достаточно. Подобно австрийцам после 1945 года, они жаждали спокойной жизни. Даже турецкая элита была истощена войной и деморализована поражением 1918 года.

Единственным фактором, который сделал возможным возрождение турецкого национализма, стало вторжение союзников в Анатолию в 1919-1921 годах и их планы по ее расчленению. Восточная Анатолия должна была сформировать армянский протекторат, а западная - отойти к Греции. Армяне и греки не просто были христианами и, следовательно, врагами ислама - на протяжении жизни многих поколений они часто оказывались втянутыми в локальные конфликты со своими турецкими и курдскими соседями. Ничто так не подогревает националистические настроения крестьянина, как иностранная армия, оккупирующая его деревню. Во время Первой мировой войны русские после упорных сражений захватили большую часть Восточной Анатолии, что повлекло за собой весьма характерные для военных действий в этой части света грабежи и убийства среди мирных жителей. Считается, например, что в восточной провинции Ван 60 процентов мусульманского населения погибло во время и сразу после войны. В мае 1919 года греческая армия высадшшсь в Смирне (Измире), где большая греческая община региона приветствовала ее как свою освободительницу. В этих условиях убийства, разорение или по крайней мере терроризирование местного турецкого населения были неизбежны, турецкие элиты Анатолии легко мобилизовались против своих исконных врагов, намеревавшихся аннексировать и разделить их родину. Местная аристократия помогла мобилизовать крестьянство, Для турецких и курдских масс война была объявлена борьбой за ислам и за свою деревню против жестоких захватчиков-безбожников. Не было никакого заигрывания с республиканскими идеями - напротив, нужно было вызволять султана из лап союзников.

Тем не менее война 1919-1922 годов в Анатолии заложила основы турецкого республиканского национального государства и его полного размежевания с империалистическим прошлым. У турецких элит были все причины порвать отношения с империей. Почти 150 лет подряд - вплоть до 1920 года - империя терпела поражение за поражением. Христианские меньшинства многонациональной империи захватывали лидирующие позиции в экономике, а христианские великие державы диктовали империи свою волю. Мечта Энвера10 об «обновленной империи» на Кавказе и в Средней Азии на базе пантюркизма оказалась во время Первой мировой войны опасной и дорогостоящей иллюзией. В 1919-1922 годах сам султан, этот ослепительный символ османского наследия, казалось, стал добровольным и рабски покорным инструментом в руках союзников, предназначенным для уничтожения Турции.

Реальные политические обстоятельства также предоставляли достаточно доводов в пользу того, чтобы турецкий национализм не связывал себя с империей. Благодаря неимоверной воинской доблести и тяжким усилиям турки едва-едва могли сохранить контроль над своей родиной, а британцы, французы и итальянцы сжав зубы с этим согласились. Ни ресурсы Турции, ни долготерпение союзников не позволили бы сделать ни одного следующего шага по восстановлению империи. Турецкий лидер войны за независимость Мустафа Кемаль (Ататюрк) был реалистом до мозга костей. Он был также опытным генералом, вполне способным определить реальное соотношение сил. В ответ на выступления Вудро Вильсона в защиту национального самоопределения он заявлял: «Бедняга Вильсон, он не понимал, что те границы, которые не могут быть защищены штыком, силой, честью и достоинством, не могут быть защищены вообще». Апелляция Ататюрка к знаменитому высказыванию Бисмарка о железе и крови11 была в тот момент полностью оправданна и реалистична в условиях Ближнего Востока 1919-1922 годов. Ататюрк намеревался ограничить турецкие экспансионистские поползновения той территорией, которую он мог захватить, защищать и удерживать. И под его ферулой турецкий республиканский национализм приобрел огромный престиж и легитимность, поскольку он выиграл войну за независимость и освободил исконно турецкую землю от христианских держав и греков. Полтора века поражений завершились впечатляющим успехом. Казалось, Турецкая Республика была благословлена свыше. Но она держалась также на потрясающей харизме своего основателя Кемаля Ататюрка, победившего британцев при Галлиполи в 1915 году и ставшего турецким Джорджем Вашингтоном.

Австрийская Республика возникла после военного поражения и не имела достаточной легитимности - уверенность большей части ее элиты в том, что маленькая Австрия сама по себе никогда не сможет добиться ничего значительного, сильно ослабляла ее. Широко распространилась ностальгия по империи. С севера манила альтернатива старой империи - Большая Германия. Совершенно иначе обстояло дело в республиканской Турции, Идеи пантюркизма окончательно дискредитировали себя и были отвергнуты. В воспоминаниях об Османской империи остались только «бесконечные поражения, отступления и страдания». По контрасту «национализм и национальное государство ассоциировались с успехом, победой и началом новой жизни». Империя отождествлялась с отсталостью и слабостью, национальное государство - с гордостью и приобщением к современности. Результатом этого оказалось «не простое отречение от империи, а резкий положительный сдвиг в сознании». Однако костяк нового республиканского государства в основном составили офицеры чиновники и другие профессионалы (в большинстве своем турки), обученные управлять государством в имперском стиле.

Бисмарк употребил эти слова в своем знаменитом обращении к депутатам прусского парламента в 1862 году «Великие проблемы эпохи решаются не выспренними речами и голосованием большинства, а железом и кровью».

В противоположность другим государствам, проигравшим Первую мировую войну, Турецкая Республика согласилась с территориальным status quo. В том единственном случае, где она имела территориальные амбиции за пределами собственной территории, а именно в северной сирийской провинции Александретта, Турция терпеливо выжидала, пока развитие событий не примет благоприятный характер, что и произошло в 1939 году, когда Франция сама передала Турции эту провинцию, чтобы заручиться ее поддержкой в приближающейся войне. Внутри страны республиканский режим по многим признакам оказался якобинским, а в чем-то даже большевистским. С прошлым было покончено. Монархия была упразднена, ислам отделен от государства, а традиционная система письменности заменена латинским алфавитом. Новой турецкой идеи-тичности было предписано стать светской, подчеркнуто современной и опираться на разработанные государством доктрины турецкой истории, происхождения турецкой расы и достоинств турецкого языка. Хотя от ученых и политических деятелей требовалась почти сталинистская приверженность этим доктринам, взгляды Ататюрка на современность были исключительно западными: в противоположность советскому режиму они не предлагали универсальную альтернативу современного мира, а пропагандировали турецкую разновидность западного общества, опирающегося на средний класс и капиталистические взаимоотношения. Создание турецкой национальной буржуазии было объявлено главной задачей нового режима, и уцелевшие в войне остатки прежнего класса христианских и еврейских торговцев постепенно вытеснялись с турецкой земли. В частности, введенный в 1942 году налог на имущество был прямо направлен против предпринимательства, которым занимались национальные меньшинства, В результате многим предпринимателям-нетуркам пришлось уступить сбои позиции местной турецкой аристократии, имевшей хорошие связи с республиканским режимом.

Давление на маленькие немусульманские общины было частью националистического проекта по созданию монолитного турецкого государства. Меньшинства и этнические различия ослабляли старую империю и допустили иностранное вмешательство. Новая республика должна была избежать этой судьбы, В ней должна была сформироваться одна нация, говорящая на одном языке, получившая в государственных школах единое образование и культуру и воспитанная в духе лояльности республике. Многие мусульманские семьи, бежавшие в свое время в Анатолию с Балкан, Кавказа или из Крыма, приспособились к новому режиму без всяких трудностей. Они продолжали пользоваться родным языком в приватной обстановке, иногда сохраняли некоторый уровень отождествления с традициями своих предков, но не испытывали никаких колебаний по поводу своей основной турецкой идентичности.

Гораздо более сложная ситуация возникла с курдами, единственным многочисленным нетурецким коренным народом Анатолии. Республиканский режим проявил себя якобинским в полной мере, отказываясь признать отдельную историческую и культурную идентичность курдов. В глазах режима курды были отсталым и изолированным ответвлением турецкой расы, причем культура курдов, к сожалению, была во многом искажена столетиями персидского влияния. Турецкое государство вернет им настоящую турецкую идентичность, но в более современном 7 цивилизованном виде. Многие курды в процессе ассимиляции, образования и урбанизации действительно стали современными турками. Значительная часть курдов была алеви12, то есть религиозными диссидентами; они уделяли больше внимания религии, чем этническому происхождению, отождествляли себя со своими собратьями-алеви и делили с ними лояльность республиканскому режиму, С другой стороны, на отдаленном юго-востоке Анатолии в двадцатом веке возникло сильное чувство отдельной курдской идентичности - отчасти потому, что республиканский режим в период между двумя мировыми войнами не имел ресурсов и кадров для создания эффективной системы образования в этом регионе и не мог внедрить турецкие идентичность, мифы и язык в сознание местного населения. После 1950 года, когда государство оказалось способным запустить такую программу, чувство обособленности курдов уже пустило глубокие корни, и попытки уничтожить его встретили энергичное сопротивление. Так национальные проблемы - это пугало всех империй - снова стали терзать государство, которое считало, что избавилось от всех имперских наследственных заболеваний.

Алеви - одна из самых либеральных разновидностей ислама. На их религиозных церемониях, где присутствуют как мужчины, так и женщины, исполняется мистическая музыка и под ее аккомпанемент поются песни. Алеви пьют спиртные напитки, не соблюдают пост и не совершают паломничеств в Мекку.

К 1950-м годам в общественную жизнь Турции начали вторгаться и другие элементы османского прошлого. Численность интеллигенции и рабочего класса в республике Ататюрка была значительно меньше, чем в сталинском СССР, Кемализм также никогда не обладал той мессианской силой, которая была присуща марксизму-ленинизму в период его расцвета. Режим Ататюрка, в противоположность режиму Сталина, никогда не уничтожал и не преобразовывал деревню и сельский менталитет. Глубоко укоренившийся ислам был главной ценностью и мировоззрением турецкой деревни, и оттуда вместе с массовой сельской иммиграцией он пришел в города. С началом демократического правления в 1950 году государство просто не могло больше игнорировать ценности и устремления масс. Неудивительно, что большая часть нового городского электората не разделяла светские и западные ценности элиты, тем более что они сулили Турции гораздо больше внутренних проблем, чем преимуществ западной цивилизации. Посткемалистское государство в значительной степени адаптировалось к новой реальности. После 1950 года ислам был принят в качестве составной части турецкой идентичности, а государство начало направлять значительную часть доходов на поддержку религии. Однако до сих пор не изжиты до конца острые разногласия между последователями Ататюрка, с одной стороны, и исламскими политическими партиями, с другой, по поводу того, какую роль ислам должен играть в семейной и культурной жизни Турции, не говоря уже о государственной внешней политике и вопросах примыкания Турции к западному или мусульманскому миру. Одним из результатов этого раскола стали возникшие в общественном мнении разночтения в оценке деятельности поздней османской эпохи и ее политики. Усилия, направленные (главным образом при Абдул-Гамиде II на сохранение ислама как главного элемента в жизни и легитимности государства, снова приобрели открытых сторонников.

Абдул-Гамид II (1S42-1918) –турецкий султан, правил в 1876-1909 годах. В 1876 году провозгласил конституцию, в 1878 году отменил ее и установил деспотический режим правления, известный как зулюм. Жестоко подавлял национально-освободительную борьбу подвластных народов, в особенности армянского. В 1908 году под давлением младотурецкой и других оппозиционных партий, в том числе и армянских, был вынужден восстановить конституцию. В 1909 году был низложен младотурками и сослан в Салоники.

Кипр был еще одной частью имперского наследия, которая начиная с 1950-х годов стала приносить Анкаре одни неприятности. Остров был захвачен османами в 1571 году и de facto уступлен британцам в 1878 году. Интерес Лондона на Кипре заключался в возможности иметь там военную базу, и это стало особенно важным для британцев, когда во время холодной войны они были вынуждены уйти с южного берега Средиземного моря. В 1878 году примерно четверть населения Кипра была турецкой, к 1960 году турки составляли значительно меньше одной пятой. Большая часть турецкой элиты покинула остров с началом британского правления. Турецкое правительств согласно кемалистекой традиции, помалкивало о Кипре до тех пор, пока там сохранялось британское правление. Однако к 1960 году британцы приготовились уйти с острова, оставив там только две военные базы.

В 1950-е годы националистическое движение греков-киприотов прилагало усилия по заключению между Грецией и Кипром союза (энозиса) при помощи террористической кампании. Турки-киприоты, составлявшие явное меньшинство в британских подразделениях по обеспечению безопасности Кипра, часто становились жертвами нападений. Лондон с удовольствием привлек Анкару к участию в кипрских событиях, чтобы уравнять влияние Афин и снять в какой-то мере с себя ответственность за отказ от решения проблемы, В 1959-1960 годах правительства Британии, Греции и Турции выработали конституцию независимого Кипра. Она включала в себя гарантированное участие турецкого меньшинства в управлении островом, а также автономию турецких городов и защиту культурных прав турок. Как часто бывает с такими компромиссами, в результате возникло громоздкое правительство, не способное управлять страной из-за многочисленных взаимных вето. В 1963 году лидеры греков-киприотов попытались радикально изменить конституцию. Греческие массы в любом случае полагали, что остров принадлежит им как по историческому, так и по праву большинства, Политические противоречия вылились в массовые турецкие погромы. К 1964 году половина турецкого населения острова сконцентрировалась на 1,6 процента территории, где правила местная администрация, состоявшая из турок-киприотов. Ни Британия, гарант конституции 1960 года, ни Соединенные Штаты ничего не предпринимали, чтобы успокоить ситуацию. Последующие годы принесли продолжение незначительных всплесков насилия, жертвами которого в основном становились турки. В 1974 году греческая военная хунта, пытаясь укрепить собственный престиж, поддержала заговор на Кипре, который сместил архиепископа Макариуса, грека-киприота, правившего на острове, и провозгласил союз с Грецией. Британцы, американцы и международное сообщество опять остались в стороне. Афины отказывались уступить. Турецкое правительство воспользовалось своими правами гаранта конституции 1960 года, и турецкие войска вторглись на Кипр.

Энозис (греч. henosis - союз, объединение) -движение за присоединение к Греции. Возникло после образования в 1830 году независимого греческого государства, когда часть греческих земель осталась под властью Османской империи; опиралось на поддержку Греции. В настоящее время идей энозиса придерживаются некоторые слои греческой общины Кипра.

Архиепископ Макариус в 1959 году был выбран первым президентом Кипра и с 1960 года возглавил борьбу против англичан. Умер в 1977 году.

В результате турецкой военной интервенции 37 процентов территории острова перешло под контроль турок-киприотов. От 140 до 200 тысяч греков бежали из нового турецкого анклава в северной части острова. Десятки тысяч турок бежали в противоположном направлении. Фактическое разделение острова на протяжении двадцати пяти лет остается неразрешенным вопросом и не признается международным сообществом. Оно остается также одним из главных источников конфликта между Грецией и Турцией, который легко может привести к войне и немало способствует общему обострению обстановки на Балканах и в Восточном Средиземноморье,

Кипр является классическим примером постосманского и постимперского конфликта, отложенного, но не решенного в период британского правления. Он послужил напоминанием о том, что зачастую происходило на территориях, откуда Османской империи пришлось уйти, и предсказанием того, что ожидает Балканы после окончания холодной войны.

История этнических чисток началась с отступлением Османской империи во второй половине восемнадцатого века. К 1914 году миллионы балканских, крымских и северокавказских мусульман нашли убежище на территории империи или погибли в конфликтах, которые захлестнули эти регионы после того, как окончилось правление османов. С другой стороны, османы сами, где могли, прибегали к массовым убийствам христианских жителей, пытаясь подавить восстания и спасти империю. Между 1914 и 1922 годами процесс шел по нарастающей, увенчавшись геноцидом армян (по разным оценкам, до 1,5 миллиона жертв), гибелью более двух (приблизительно) миллионов анатолийских мусульман и принудительным обменом населением в конце войны 1919-1922 годов, который согнал с насиженных мест 1,5 миллиона греков в Азии и 500 тысяч турок в Европе.

Но даже тогда этот процесс не остановился. Кипрские события 1960-1970-х годов - не единственное звено, связывающее ужасные годы этнических чисток на закате Османской империи с возвращением похожей практики в Европу 1990-х годов. В 1870 году в пределах границ современной Болгарии было, пожалуй, столько же мусульман, сколько и православных христиан, К 1920 году только 14 процентов населения было мусульманским. Тем не менее 100 000 мусульман покинули Болгарию в 1934-1939 годах и еще 155 000 было изгнано в 1950-1951 годах. Когда кризис болгарского коммунистического режима дошел до своей финальной стадии, преследования мусульман резко усилились, и еще 370 000 человек бежали из Болгарии в1989 году. Но ни на Кипре, ни в Болгарии изгнание и бегство народов не сопровождались массовыми убийствами, характерными для 1990-х годов. С другой стороны, события 1990-х годов даже отдаленно не напоминают ужасы геноцида, имевшие место в отдельных эпизодах на закате Османской империи. Только незнание истории и недостаток воображения позволяют европейцам «ничего не подозревать» об этнических чистках на Балканах в 1990-х годах. Достаточно было вспомнить вполне очевидные и настораживающие прецеденты.

После британцев

КОНЕЦ ИМПЕРИИ ТРАВМИРОВАЛ БРИТАНЦЕВ гораздо меньше, чем турок, австрийцев или даже французов. Он не сопровождался ни революцией, ни гражданской войной в Соединенном Королевстве. Традиционные политические институты Британии - парламентское правительство и конституционная монархия - остались нетронутыми. Британия не была наводнена белыми поселенцами из заморских колоний, выдворенными и вынужденными бежать оттуда после освобождения от имперского правления. Деколонизация, разумеется, повлекла за собой некоторые политические унижения, из которых фиаско 1956 года на Суэце было, пожалуй, наихудшим, однако Британия не переживала ничего подобного Дьенбьенфу16, не говоря уже о поражении в мировой воине. 1Уьи-1УЬи-е годы стали десятилетиями роста благосостояния, всеобщей занятости, наглядно продемонстрировав все преимущества нового благополучного государства: жизнь простого человека стала гораздо более комфортной, чем в то время, когда Британия была ведущей мировой имперской державой. Конец империи даже на самое короткое время не заставил англичан (в отличие от турок или австрийцев) задуматься, что же это значит - быть англичанином или отождествлять себя с британским государством.

Многие военные историки считают сражение при Дьенбьенфу (1954) одним из самых важных военных эпизодов двадцатого века и решающим моментом в истории Юго-Восточной Азии. Однако в большинстве исторических трудов этой битве уделяется лишь несколько строк. 57-дневная осада сломила сопротивление 15-тысячного французского гарнизона. Четыре тысячи французских солдат и офицеров были убиты, а одиннадцать тысяч попали в плен. Всех вьетнамцев, служивших французам, расстреляли, а легионеров из стран Восточной Европы отправили в СССР, где они бесследно исчезли. Остальные сотнями умирали от ран, голода, тропической лихорадки и укусов змей. Домой вернулись только четыре тысячи военнослужащих,

Английское государство существовало задолго до того, как возникла Британская империя. Это государство и его политическая идентичность были в основном сформированы Шекспиром, изданием Библии на английском языке, гибелью испанской Непобедимой армады и укреплением парламентарной монархии в семнадцатом веке. Апологеты имперской федерации второй половины девятнадцатого века Джон Сили и его последователи грезили о создании Большой Британии и соответствующей идентичности, но этому никогда не суждено было осуществиться. Очень немногие англичане могли воспринимать Австралию, не говоря уже о Нигерии, такой частью Англии, как графство Кент. Отношение англичан к собственно Англии и английской земле всегда оставалось совершенно иным, чем отношение к заморским территориям, В конституционном смысле Соединенное Королевство и заморская империя были разными государствами. Потеря империи, таким образом, имела для Британии минимальные конституционные последствия. А для большинства британцев победоносное участие в двух мировых войнах было значительно важнее потери империи. Победа легитимизирует государственные институты и устоявшийся образ жизни общества, В Британии после 1945 года она произвела тот же эффект. Отказ от империи был в основном преподнесен публике как кульминация многолетней приверженности Британии принципам демократии и самоуправления - другими словами, как подобающее завершение хорошо выполненной опекунской миссии, В этом объяснении содержалась как раз такая доля правды (а в самом стиле британского ухода из большинства колоний - как раз такая доля достоинства и обоюдной доброй воли), что миф оказался вполне приемлемым для публики. На протяжении некоторого времени сохранение Британского Содружества - как, впрочем, и сохранение помпезных монархических ритуалов - служило своего рода фиговым листком для падающего международного статуса Британии.

В 1588 году английский флот под руководством адмирала Дрейка уничтожил соединенные военно-морские силы Испании, названные Непобедимой армадой. Эта победа ознаменовала установление британского господства на морях.

Британская дипломатическая, военная и политическая элита, без сомнения, понимала и ощущала снижение этого статуса и сужение в этой связи политических горизонтов страны. В этом смысле у британских элит было больше сходства с австрийскими, в отличие от турецких, для которых утрата империи была практически освобождением. Но некоторое уныние и частичная потеря уверенности у отдельных групп правящей элиты были в неменьшей мере связаны с относительным экономическим упадком Британии по сравнению с остальной Европой. Если в 1960-х годах потеря империи еще имела для британцев хоть какое-то значение, то в 1970-1980-х годах экономическое отставание стало гораздо более актуальным вопросом. Но в любом случае изменение международного статуса Британии не было таким болезненным, как у Австрии, В 1945 году Британия в качестве победителя оставалась хотя и младшим, но членом «большой тройки». В течение первого послевоенного десятилетия она была богаче, чем опустошенная континентальная Европа, и сохраняла мировое значение и влияние на международную обстановку по крайней мере на протяжении двадцати лет после 1945 года. Она была главным союзником Соединенных Штатов в холодной войне, что отчасти давало возможность забыть о потере империи, поскольку это союзничество поддерживало британское ощущение значимости своей всемирной миссии и подкрепляло чувство военного братства с американцами, которое переросло рамки простого военного альянса или «брака по расчету». Британцы были посредниками при заключении Женевского мирного договора по Индокитаю в 1954 году, а также подавили коммунистическое восстание в Малайе, Конечно, Суэц оказался шоком, но в действительности окончательный разрыв с прошлым был обозначен скорее экономическим кризисом и" радикальными сдвигами в морали и культуре, произошедшими в 1960-х годах.

Потеря империи имела большее значение для Соединенного Королевства и британской идентичности, чем для Англии и англичан. Английская империя уже существовала в течение ста лет до заключения англо-шотландского союза в 1707 году. Заключая этот союз, шотландцы в основном руководствовались стремлением получить доступ к английской колониальной торговле. В результате шотландская индустрия западного побережья, шотландская аристократия и профессиональный средний класс получили огромные выгоды, а британское государство в целом, и в частности такие его специфические институты, как монархия и вооруженные силы, приобрело дополнительный лоск и мировой престиж. Не менее важным, однако, выглядело и то обстоятельство, что Британия того времени была богатейшим и сильнейшим государством мира, что она - практически единственная в 1850 году - имела либеральное конституционное устройство, и ею повсеместно восхищались, и ей завидовали. Уменьшившийся после 1965 года энтузиазм шотландцев по отношению к союзу обуславливался этими факторами в такой же степени, как и потеря империи.

Вся Западная Европа в настоящее время имеет либерально-демократические правительства, а Евросоюз предлагает перспективу присоединения самостоятельного шотландского государства и шотландской идентичности к более крупной союзной единице, которая обеспечит открытые рынки, безопасность и альтернативу изоляции. Найденная в Северном море «шотландская нефть» на какое-то время породила уверенность в том, что Шотландия без труда сможет быть экономически независимой. Общее снижение религиозности ослабило противоречия между протестантским британским союзом и преимущественно папистской Европой. Да и в любом случае Шотландия в этом смысле не представляется уникальной. В большей части современной Западной Европы народы, долгое время входившие в состав предположительно «национальных государств», заговорили о своей самостоятельной идентичности и порой даже стали заявлять о своих правах на создание отдельного государства: к этой группе принадлежат фламандцы, каталонцы, баски и бретонцы. Поскольку Шотландия была древним королевством и при союзе с Англией всегда сохраняла свои государственные институты и свою культурную идентичность, неудивительно, что шотландцы не стоят в стороне от этой общеевропейской тенденции. Переход власти к выборному шотландскому парламенту может в зависимости от обстоятельств уменьшить или увеличить стремление шотландцев к независимости. Так или иначе, но большого мирового значения это не имеет. Соединенное Королевство было стратегическим альянсом, направленным на создание великой державы. Что бы ни делали шотландцы, великой державы больше нет. Основной raison d'etre Соединенного Королевства, таким образом, утрачен. Демократические институты и обычаи настолько глубоко укоренились в Британии, что отделение Шотландии не будет сопровождаться насилием. Психологически англичане уже давно готовы принять конец союза. Определенное англошотландское взаимное недовольство сейчас больше, чем можно было бы ожидать. Да и независимости обретенная внутри Евросоюза, совсем не похожа на славную победу при Баннок-берне13, хотя красноречивые политики иногда и склонны утверждать противоположное. Гораздо интереснее, как воздействие конца союза скажется в Ольстере, где протестантские поселения всегда были скорее шотландскими, чем английскими.

Ирландия в имперской ретроспективе представляется значительно более сложным и запутанным вопросом. Конец имперского правления в 26 графствах Ирландского свободного государства (впоследствии республики} сопровождался быстрым упадком и сокращением численности англо-ирландского протестантского меньшинства. Оно составляло 10 процентов населения в 1911 году, 7 процентов - в 1926-м и только 3,5 процента -в 1981 году. Во время войны за независимость20 и последующей гражданской воины погибло лишь незначительное количество протестантов, но многие были запуганы и в некоторых случаях лишились имущества или бизнеса. Всего во время войны за независимость с обеих сторон погибло около 1400 человек. Количество жертв во время последующей гражданской войны в Ирландском свободном государстве и в этнических конфликтах католиков и протестантов в Северной Ирландии было также очень незначительным, если сравнивать его с ужасным кровопролитием и этническими чистками, сопровождавшими распад других империй. Впрочем, и население Ирландии по сравнению с этими империями было тоже невелико. К примеру, во время алжирской войны за независимость французы уничтожили около 140 000 алжирцев, а националистическая партия Фронт национального освобождения добавила к этому числу еще около 100 000 своих соплеменников и единоверцев.

Битва при Баннокберне (1314) - сражение, в котором Шотландия отстояла свою независимость от Англии.

Ирландское свободное государство - первое официальное название независимого ирландского государства, образованного в 1922 году в результате англо-ирландского соглашения. Название просуществовало до 1927 года, после чего государство стало называться Ирландская Республика.

Имеется в виду англо- ирландская война 1919-1921 годов.

Тем не менее среди республиканского движения и республиканской элиты гражданская война 1922-1923 годов велась с большим ожесточением. ИРА приканчивала членов парламента и судей, а правительство отвечало «захватывающими дух драконовскими мерами». «Бывшие соратники по войне за независимость вершили друг над другом скорый, неправый и жестокий суд». Учитывая эти обстоятельства, уровень демократии и политической стабильности в независимой Ирландии вызывает неподдельное удивление. Новая Ирландия совершенно однозначно была католической и националистической. Протестантам было очень нелегко отождествить себя с этим ирландским государством. Но ирландское государство делало все, что в его силах, чтобы не допустить дискриминации протестантов, и сумело практически избежать этнических чисток даже во время войны, не говоря уже о послевоенном времени, - в частности, их было значительно меньше, чем в Белфасте, где весьма пострадала католическая община.

ИРА (Ирландская революционная армия) - существующая и сегодня террористическая организация, созданная в 1922 году Майклом Коллинзом (1890-1922), героем борьбы ирландцев за независимость, премьер-министром Ирландского свободного государства (1922).

Еще более примечательно, что республиканские элиты, которые так яростно бились друг с другом во время гражданской войны впоследствии в большинстве своем смирились с парламентской демократией. Сторонники Де Валера, проигравшие в гражданской войне, в 1927 году прошли в состав парламента как партия Фианна файл и пришли к власти на выборах 1933 года. После поражения на выборах 1948 года было очевидно, что они отдают власть в руки победителей в гражданской войне и их наследников - партии Фине гэл. Одним из объяснений этого удивительного развития событий может быть тот факт, что к 1914 году конституционное правление, гражданские права и демократия успели пустить корни в Ирландии. С этой точки зрения войны 1919-1923 годов были для Ирландии скорее отклонением от нормы, а послевоенная конституционная политика -возвращением к ней. Дэвид Фитцпатрик утверждает, что «ирландская демократия всегда оставалась точной копией с апробированного британского прототипа», Второй аргумент, совсем не обязательно противоречащий первому, состоит в том, что в Ирландии после 1921 года была большая прослойка среднего класса, еще большая община образованных, владеющих собственностью фермеров, не слишком много наемных рабочих и пользующаяся огромным влиянием католическая церковь, олицетворявшая все ирландское и в первую очередь новое национальное государство. Поэтому высокий уровень ирландской демократии не вызывает удивления. Британское правительство выкупило собственность старой, доминировавшей когда-то аристократии, самое присутствие которой могло оказаться красной тряпкой для ирландских сельских радикалов.

Де Валера Имон (1882-1975) - президент Ирландии в 1959-1973 годах, глава правительства в 1932-1948,1951-1954, 1957-1959. Один иэ руководителей Ирландского восстания 1916 года.

Фианна файл (Солдаты судьбы) - партия крупного промышленного и торгового капитала, части фермерства и интеллигенции Ирландии. Основана в 1926 году.

Фине гэл - объединенная ирландская партия крупной буржуазии и зажиточных фермеров. Основана в 1933 году.

Фитцпатрик Дэвид - современный ирландский историк, доктор философии, преподает в Тринити-колледже,

Однако поразительно стабильная и демократическая новая Ирландия после расторжения союза с Британией оказалась в некоторой изоляции. Выйдя из состава Британской империи и потеряв при этом большую часть прежней англо-ирландской элиты, республика потеряла также окно во внешний мир, И в этом смысле очень актуальным стало вступление Ирландии в Евросоюз, членство в котором не только сулило прогресс в экономическом развитии, но и предлагало широкие политические перспективы, не ограничивающиеся имперскими воспоминаниями или традиционной ирландской неприязнью к Англии. Все это помогло разобраться с историей британско-ирландских неурядиц и построить конструктивные отношения с англичанами, в том числе договориться об Ольстере, При том что постимперское правительство в Лондоне все чаще видело в Ольстере скорее обузу, чем стратегическую ценность, открывалась дорога к компромиссу.

Для историка, занимающегося империями, и прежде всего для русиста, проблема Ольстера представляется одним из самых важных и интересных аспектов британской имперской истории- Здесь, так же как и в случае России, Германии, Австрии или Турции, мы сталкиваемся с ситуацией, когда имперское владение находится непосредственно в Европе, на границе с самим имперским народом. То есть имперский народ колонизировал свои пограничные территории, однако при этом не было уничтожено или полностью изгнано коренное население. Должен ли колонизированный регион стать независимым национальным государством? Подвергнутся ли потомки поселенцев этническим чисткам? Создадут ли они свое собственное независимое государство? Останутся ли они в составе национального государства метрополии, лишенного своей империи? Какими будут отношения между потомками поселенцев и коренным населением пограничной территории? Как все это повлияет на отношения бывшей метрополии и ее когда-то колонизированных, а ныне независимых соседей? Все эти вопросы были весьма актуальными и болезненными для бывших османских территорий на Балканах, а также для Центральной Европы после распада империй Габсбургов и Гогенцоллернов, Эти же вопросы довольно остро стоят в сегодняшней постсоветской Северной Евразии.

В сравнении с Россией ряд аспектов, касающихся Ольстера, стоит особняком. Когда в 1906-1923 годах разразился кризис империи в Ирландии, протестанты Ольстера непомерно гордились своей принадлежностью к британской нации и испытывали чувство глубокого превосходства над католиками, «Для ирландского униониста26 быть «британцем» - значило быть частью богоизбранного народа, со всеми вытекающими отсюда духовными и материальными привилегиями». Без сомнения, этот факт многим исследователям истории Британии и других имперских народов кажется очевидным и не требующим доказательств. Для России и русской диаспоры этот факт, однако, нельзя считать таким очевидным; и национальная гордость, и ее отсутствие - это важные факторы поведения имперских народов, попавших в действительности или потенциально в затруднительное положение в новых национальных государствах, где доминируют «аборигены».

Британский парламентский либерализм и позднейшая демократия также повлияли на то, как развивался североирландский, а также ирландский вопрос. Они ограничивали степень вмешательства имперского правительства в ирландские дела и не давали ему тормозить развитие национального и религиозного самосознания. Ирландский верноподданный оранжистский институт, сыгравший огромную роль в формировании ольстерской протестантской идентичности, возник еще в 1795 году, другими словами, когда демократии еще не было, но уже существовали парламентские институты и некоторые гражданские права. В девятнадцатом веке демократическая политика и свобода слова и печати как в Ирландии, так и в Ольстере позволили общинам самоорганизоваться, выдвинуть своих лидеров, а также определить, отчетливо выразить и защищать свои собственные интересы и идентичность. Идентичность ирландских католиков и протестантов в значительной степени служила для их взаимного противопоставления, а также для определения их отношения к Англии. Открытое общество и демократическая борьба партий поощряли поляризацию этих идентичностей и их мобилизацию для достижения политических целей.

Унионисты - политическая партия Северной Ирландии, выступающая за союз Великобритании и Северной Ирландии.

Ирландский верноподданный оранжистский институт (или орден оранжистов) назван по имени английского короля Вильгельма III Оранского. Его деятельность была направлена против ирландского национально-освободительного движения, во главе которого стояли католики. После раздела Ирландии в 1921 году влияние ордена, выступающего за сохранение Северной Ирландии в составе Соединенного Королевства, усилилось.

С точки зрения Лондона, в 1900 году политическое развитие Ирландии начиная с 1850 года было вполне удовлетворительным и многообещающим. Революционные и насильственные традиции в ирландской политике в значительной степени отошли на второй план. Доминировал конституционный национализм. Гомруль мог бы удовлетворить многих конституционных националистов, по крайней мере на какое-то время, хотя унионисты вполне справедливо полагали, что самоуправление просто будет разжигать ирландские аппетиты и отдаст основные рычаги власти и влияния в руки националистов. Будущее ирландского самоуправления в 1900 году было таким же туманным, как и будущее сегодняшней Шотландии с ее новым автономным парламентом. С лондонской точки зрения уверенно можно было говорить только об одном: в случае ирландского самоуправления ситуация была бы намного спокойнее, если бы Ольстер оставался в составе Ирландии в качестве английского троянского коня. Угроза отделения Ольстера, за которой стоял Лондон, должна была удерживать администрацию Гомруля в определенных рамках. Но лондонское руководство меньше всего напоминало императора Франца Иосифа образца 1867 года или советское Политбюро, хладнокровно просчитывающих ходы в имперской игре и не дающих рта открыть своим подданным, не говоря уже о диаспоре. В лондонском парламенте представители Ирландии и Ольстера имели значительный вес. Они могли пользоваться соперничеством партий в самой Британии в своих интересах, причем иногда от их голосов зависело принятие того или иного решения. Членство в демократическом государственном институте также никогда не останавливало их от применения или угрозы применения насилия, для того чтобы склонить парламент на свою сторону. Действительно, когда государство избегает полицейских методов правления, этот процесс существенно упрощается. К 1914 году двойное воздействие партийного конфликта в Лондоне и мобилизация ирландских соперничающих общин (которые даже начали уже вооружаться) угрожало расстройством конституционного механизма, гражданской войной в Ирландии, вспышками насилия в некоторых британских городах и параличом британского правительства непосредственно во время ужасного кризиса в Европе. Интересно, что британский посол в Петербурге, разговаривая весной 1914 года с царем и министром иностранных дел, делал основной упор на воздействие внутреннего революционного кризиса на внешнюю политику не России, а Соединенного Королевства.

Гомруль (англ. home rule - самоуправление) - умеренное националистическое движение в Ирландии последней трети XIX - начала XX века, боровшееся за автономное управление Ирландии национальным парламентом при сохранении страны под властью британской короны.

Британская империя развалилась не в один день. Даже потеряв в 1947 году Индию, империя сохранила свои владения на Ближнем Востоке, в Африке и Юго-Восточной Азии. Отчасти это было обусловлено экономическими причинами. Экспорт колониальных товаров был для Британии важнейшим источником поступления долларов. Сразу после окончания войны никто не мог сказать с уверенностью, что мир ожидают десятилетия экономического роста и возвращение к системе свободной торговли, чем-то напоминающей викторианские времена. Если, напротив, мировая экономика повторила бы свою межвоенную историку важными оказались бы не только колониальные товары, но и имперские экономические блоки. Возможность такого развития событий оставалась в сознании некоторых британских деятелей до 1950-х годов. Серьезные военные обязательства, принятые на себя Британией в Малайе в 1950-х годах, были до определенной степени обусловлены той важностью, которую Лондон придавал малайскому олову и резине. Хотя не последнюю роль в этом решении сыграло желание сдержать наступление коммунизма на фоне войны в Корее, триумфа Мао в Китае и конфликта во Вьетнаме.

Лондон предполагал сохранить большую часть своего международного влияния, несмотря на потерю формальной империи. В первые послевоенные годы он надеялся, что проводником этого влияния станет Британское Содружество. Ведь именно оно предоставило Британии неоценимую помощь во время войны.

Наследие Британской империи в ее бывших колониях - это огромный и сложный предмет, поскольку сама империя была так велика и так разнообразна. Сравнивать, например, Ирландию после обретения ею независимости с постколониальной Африкой - значит, по сути дела, нанести оскорбление всем связанным с этим сравнением сторонам - настолько резкие отличия мы видим здесь как в уровне благосостояния и грамотности этих стран, так и в продолжительности имперского правления и скорости, с которой колонизированные народы и их элиты были вынуждены приспосабливаться к внезапной смене культурных и прочих ценностей. Древние корни национальной идентичности в Ирландии, их консолидация на протяжении девятнадцатого века, а также полудемократическая политика викторианского периода даже отдаленно не напоминают историю африканских народов под властью британского колониального правления.

Тем не менее некоторые общие черты британского имперского наследия все-таки существуют и дают основание для проведения осторожного сравнения. Империя завещала миру весьма проблематичные межгосударственные границы, которые нередко порождали политические проблемы, потому что в результате волюнтаристских разделов один народ мог оказаться разделенным между несколькими государствами и естественные торговые маршруты зачастую бывали пересечены. К тому же империя в период своего существования обеспечивала защиту от внешних врагов, а ее преемники в маленькой колонии могли оказаться не способными выполнять эту функцию. Классическим примером этой проблемы явилось вторжение Ирака в Кувейт в 1990 году. Раздробленность курдов между четырьмя государствами - наглядный пример другой проблемы. Следует, однако, принять во внимание, что даже курды не требуют своего объединения в одной стране. Такое объединение вызвало бы резкие возражения всех соседних государств и всего мирового сообщества. Оно потребовало бы также соглашения или гражданской войны между всеми группировками и фракциями, на которые поделены курды во всех четырех странах - преемниках ближневосточной империи. Сохранение до наших дней почти всех границ колониальной эпохи - вот что вызывает удивление, учитывая обычное отсутствие у них отчетливой этнической и исторической легитимности. Наиболее искусственными эти границы являются в Африке: тем не менее только провозглашение независимости Эритреи в 1993 году стало первым случаем нарушения колониальных границ и образования нового государства на африканском континенте. Нельзя также сказать, что в современном мире часто происходят войны между существующими (бывшими колониальными) странами за пересмотр границ или за контроль над невоссоединенными регионами. Из 86 конфликтов с применением насилия, зафиксированных ООН между 1989 и 1997 годами, только три были войнами между государствами, остальные являлись войнами внутри государств, а их причиной обычно служили этнические или межобщинные конфликты.

Другое дело, что постколониальные границы часто подогревают эти конфликты. Имперские державы порой создавали колониальные государства значительно большего масштаба, чем хотело или могло создать собственными силами коренное население. Это особенно справедливо для огромной и малозаселенной Африки, где один ученый еще в доколониальную эпоху насчитывал до 7000 отдельных государств. Таким образом, колониальные государства зачастую включают в себя различные народы и не имеют в их глазах исторической легитимности. Порой британцы уничтожали туземные королевства в процессе создания своей империи: так они поступили, например, в Бирме и Канди29 в девятнадцатом веке. Даже там, где британское правление не уничтожило местную династию или не объявило ее вне закона, историческое королевство и королевский дом могли быть в постколониальную эпоху источником скорее регионально, чем национальной, лояльности и, следовательно, вызывать зависть и страх у правителей новых и часто едва-едва легитимных государств. Иногда, однако, британцы оказывали протекцию традиционным местным правителям, а также объединяли их в жизнеспособные федерации, которым впоследствии была предоставлена независимость. Двумя основными примерами такого решения являются Малайя и Объединенные Арабские Эмираты. Но это могло быть осуществлено только там, где имперские власти имели комфортные отношения с местными династиями, где проявления хотя и не имело перед ней формальных обязательств. Но война наглядно продемонстрировала преимущество американцев в англоговорящем лагере, и уже во время холодной войны страны белого Содружества имели самостоятельные отношения с Вашингтоном и склонялись к тому, чтобы принять его лидерство. Да и для самой Британии отношения с Соединенными Штатами и американские обязательства по обеспечению безопасности в Европе стали соображениями первостепенной важности. В Лондоне были довольны, что Индия после обретения независимости согласилась присоединиться к Содружеству, но разразившаяся почти немедленно ее война с соседом и таким же членом Содружества Пакистаном показала, что существуют пределы солидарности внутри Содружества, которое к тому же уже не было белым. В 1960-х годах Индия стала союзником Советского Союза, а Пакистан - сателлитом Вашингтона. В Малайе британское влияние сохранялось дольше. Во время конфронтации с Индонезией в первой половине 1960-х годов Британия выполнила свои обязательства по оборонительному соглашению 1957 года и предоставила Малайе значительную помощь.

Однако неформальная империя обычно требует больших затрат, чем прямое правление. Отсутствуют налоговые поступления от коренного населения. Другие страны на равных основаниях участвуют в конкурентной борьбе за оказание экономической и военной помощи, за торговые концессии и проявления других форм культурного «империализма» вроде предоставления студентам из бывших колоний субсидируемых мест в университетах метрополий. Бывшие колонии политически ничем не ограничены в выборе внешних источников помощи и торговли. Ко второй половине 1960-х годов обедневшая Британия не имела ни желания, ни возможности участвовать в этой конкуренции. И главным фактором здесь, безусловно, было нежелание. И если Франция отчасти ради поддержания своего международного авторитета субсидировала многие из своих бывших африканских колоний, а также дислоцировала там войска для охраны границ в опасных ситуациях (причем эти войска порой использовались для поддержки местных правителей во время внутренних волнений), то британцы быстро умыли руки в Африке, а в 1969 году убрались из всего региона «к востоку от Суэца», за исключением маленьких арабских эмиратов Персидского залива.

радикального национализма не подрывали авторитета имперских протеже и где правителей и их подданных объединяли общая религия и этническое происхождение. Во французской и голландской империях марокканский король Мухаммед V, а также султан Джокьякарты (Ява) Хаменгку Бувоно IX - редкие, но блестящие примеры туземных монархов, которые сделали свои монархии легитимными, рассчитав с точностью до минуты, когда им следует отказаться от колониального владычества и принять сторону национального движения.

Мухаммед V, Сиди Мухаммед бен Юсуф (1909-1961) - марокканский султан в 1927-1953,1955-1957 годах, с 1957 года король Марокко. После Второй мировой войны выступил в поддержку требования независимости Марокко. В августе 1953 года был низложен французскими властями с помощью реакционных феодалов и сослан на Мадагаскар. В результате освободительного движения марокканского народа Мухаммеду было разрешено вернуться на родину, и 16 ноября 1955 года он снова вступил на престал.

Джокьякарта - индонезийский султанат с одноименной столицей. Образован в 1755 году, когда голландские колонизаторы добились раздела Матарама на два зависимых от них государства - Джокьякарту и Суракарту. После образования независимой Индонезийской Республики (1945) получила статут автономного особого округа, управляемого Хаменгку Бувоно IX (1912-1988).

Империя давала правительствам колоний доступ к источникам внешних ресурсов. Последние вовсе не обязательно подразумевали лондонские субсидии: финансовая самодостаточность была священным писанием Британской колониальной империи. Они означали обеспечение бюрократии, армии и полиции британскими должностными лицами. Местным жителям было очень непросто отождествлять себя с колониальным государством и его чужеродным и часто весьма высокомерным в расовом отношении чиновничеством. С другой стороны, должностные лица бюрократии, армия и полиция составляли становой хребет колониального государства. Британские чиновники двадцатого века были обычно честными, неподкупными и справедливыми со своей собственной (надо признать, довольно ограниченной и эгоистичной) точки зрения. Как правило, они стояли вне или над туземными фракциями, этническими группами и интересами. Колониальное государство могло в некоторых случаях выступать посредником в конфликтах интересов между туземными народами. Оно могло также сдерживать или подавлять межобщинное насилие, до тех лор пока его власть не была дискредитирована, а пламя племенной вражды не раздуто перспективой близкой деколонизации.

Естественно, туземной бюрократии и армии было значительно труднее выполнять эту роль после ухода британцев. Армия и бюрократия уже не могли, как прежде, стоять в стороне от общественной жизни. Контроль над ними почти неизбежно должен был перейти в руки различных группировок, которые намеревались использовать армию и бюрократию в своих собственных местнических интересах. Это было особенно опасно в многонациональных сообществах со слабым чувством общей государственной идентичности, недолгим опытом гражданского правления и сильной локальной лояльностью. Патриархальные взаимоотношения, родственные связи и местная солидарность не только глубоко укоренились в народной культуре и системе ценностей, но и обеспечивали некоторую уверенность в этом мире, где государство не могло создать эффективную сеть социального обеспечения, правовые нормы редко применялись на практике, а правительство рассматривалось скорее как работодатель и покровитель, нежели как беспристрастный регулятор общественной жизни.

Ситуация в Индии была в целом более стабильной, чем в Пакистане, не говоря уже о большей части Африки. Индийское государство исторически было более легитимным. Британцы правили всеиндийским государством на протяжении жизни многих поколений, Бюрократия и армия представляли собой разросшиеся, пустившие глубокие корни институты с сильным понятием esprit de corps. Ко времени обретения независимости в 1947 году среди местного населения имелось уже достаточное количество занимающих высокие посты чиновников, которым могла быть передана власть. В Африке колониальное государство и его институты никогда не могли стать такими легитимными, разветвленными и эффективными, как в Индии, Британское правление в Африке было гораздо более коротким, и во многих случаях к моменту начала этого правления африканцы были менее грамотными и развитыми, чем, скажем, бенгальское общество к моменту установления британского господства в восемнадцатом веке. Ко времени окончания британского правления в Африке там едва ли можно было найти аналог Индийской гражданской службы, которому можно было бы оставить власть, не говоря уже о партии конгресса, имевшей многолетний опыт политической деятельности в парламенте и тяготеющей к надэтнической индийской идентичности и единству.

Британская империя состояла из трех основных народов диаспоры, и один из них составляли непосредственно британцы. Страны умеренного пояса, которые они колонизировали в больших количествах - Канада, Новая Зеландия, Австралия и Соединенные Штаты, - после распада империи стали в основном англоговорящими национальными государствами, где доминировало белое население. Эти «новые Британии», и прежде всего, конечно, Соединенные Штаты, в конце второго тысячелетия нашей эры заложили основу преобладания во всем мире английского языка и основных британских политических ценностей и институтов. «Деколонизация» Австралии и Канады не стала серьезной проблемой, поскольку Лондон давно смирился с тем, что рано или поздно это придется сделать. Существование в этих странах районов с туземным населением, а также выдвигаемые этим населением требования земли и прав были, конечнно, помехой для белого общества бывших колоний, но, в общем, незначительной, В Австралии, Канаде и Соединенных Штатах коренное население было слишком изолированно и ослабленно, чтобы иметь достаточно сильное влияние на белое общество. Гораздо большим препятствием на пути государственного строительства в Канаде стали жители Квебека. Европейский народ, имеющий собственную территорию, менее охотно интегрировал в англоговорящее государство, чем другие иммигранты из Европы, добровольно приехавшие в страну, где у них не было и не могло быть наследственных территориальных претензий, и до известного предела счастливые быть ассимилированными англоговорящей культурой. С другой стороны, упорство жителей Квебека способствовало созданию новой национальной канадской идентичности, отличающейся от британской.

Индийская гражданская служба - административная система колонии, чиновники высокой квалификации, зачислявшиеся на службу после серьезных экзаменов. Хотя теоретически к экзаменам допускались все подданные, в том числе и индийцы, в XIX веке индийцев насчитывалось в ней только несколько человек. Однако в XX веке положение существенно изменилось.

Как часто случается при распаде империй, главные проблемы для доминирующего имперского народа возникли не на тех территориях, которые он наводнил своими колонистами, и не в тех землях, которые он не колонизировал и которыми управлял посредством чиновников, военных и торговцев.

Самые большие неприятности должна была доставить Лондону деколонизация именно промежуточного разряда территорий, имевших значительное число белых поселенцев и при этом многочисленное коренное население. Прежде всего мы имеем в виду Южную Африку и Южную Родезию (Зимбабве). С точки зрения Лондона, ситуация одновременно осложнялась и упрощалась устоявшейся традицией предоставления самоуправления значительным белым общинам. Это позволило белым южноафриканцам и родезийцам деспотически относиться к интересам коренного населения, В то же время это предоставило белым меньшинствам этих стран возможность провозгласить независимость от Британии, de jure в Южной Африке и de facto в Южной Родезии. Независимость Южной Африки по большому счету стала огромным облегчением для британцев, Лондон, много сделавший для создания богатого (по африканским меркам), но при этом исключительно расистского и несправедливого общества, мог теперь снять с себя весь позор и ответственность за последствия. В Родезии все оказалось гораздо сложнее, поскольку в 196S году она все еще оставалась колонией короны и ускользнуть от ответственности за ее будущее было не так легко. Однако в целом, по сравнению с французами или португальцами, британцам удалось довольно безболезненно отделаться от своей африканской империи. У них хватило здравого смысла не предпринимать никаких попыток ее сохранения перед лицом серьезного национального сопротивления. Они также никогда не собирались включать африканские или иные колонии в состав британского национального государства. Это одна из основных причин, по которой постимперская Британия, в отличие не только от французов и португальцев, но также от турок и немцев, не столкнулась с проблемой массового исхода «заморских британцев», спасающихся от последствий распада империи.

Двумя другими основными народами диаспоры Британской империи были индусы и китайцы. Они обитали практически во всех частях империи за исключением самоуправляемых белых доминионов, где им селиться было запрещено. Индусы и китайцы часто нанимались на работу на плантациях или в шахтах, поскольку местное крестьянство избегало этих работ, они также составляли основную массу бродячих торговцев и держателей мелких магазинов. Их элита первоначально была преимущественно торговой, хотя некоторые ее представители позже продвинулись в сферу финансов и промышленности. Британское колониальное чиновничество частенько недолюбливало китайских и индийских предпринимателей, точно так же как оно часто предпочитало евреям бедуинских воинов. Бюрократический и военный патернализм проявлялся сильнее в отношении туземных князей, солдат и крестьян, в которых чиновничество усматривало некое романтическое сходство ценностей а также raison d'etre своего отеческого правления. Империя тем не менее обеспечивала деловой элите диаспоры защиту, некоторые привилегии и многие преимущества. Подобно евреям в империи Габсбургов, китайская элита на Малайском полуострове и в Сингапуре усвоила доминантный имперский язык и культуру - английские в данном случае. На всем протяжении существования империи вероятность того, что китайская элита могла бы стать малайской, а не английской, была еще меньше, чем вероятность того, что еврейская деловая элита могла стать чешской, а не немецкой. Даже после распада империи доминирующий международный язык мира и космополитическая культура оказались для китайцев более привлекательной перспективой, чем возможность стать малайцами, хотя бы сами малайцы и были готовы предложить полную ассимиляцию.

Подобно евреям в постимпериалистической Центральной и Восточной Европе, индусов и китайцев часто недолюбливало коренное население тех территорий, где они проживали, Иногда для этого находились весьма специфические причины. На Цейлоне, к примеру на чайных плантациях, созданных британцами на землях, экспроприированных у сингальского крестьянства, работали преимущественно приехавшие из Индии тамилы. Неудивительно, что после обретения независимости твердое намерение получить эти земли назад сыграло на руку антитамильским настроениям. Индийское правительство согласилось в 1964 году на беспрецедентную репатриацию 525 000 тамильских наемных рабочих в течение следующих пятнадцати лет, а правительство Шри-Ланки в обмен на это должно было предоставить оставшимся 300 000 тамилов шри-ланкийское гражданство.

Повсеместное негодование коренного населения против китайских торговцев и ростовщиков, «безжалостных кредиторов туземного крестьянства», сильно напоминало отношение к евреям в Восточной и Центральной Европе. Индусы и китайцы вызывали неприязнь прежде всего своей огромной экономической властью: в отношении индусов это справедливо в основном для Бирмы и Восточной Африки, которые при британском правлении были открыты для индийского предпринимательства. После обретения независимости индусов вытеснили из Уганды и Бирмы. Китайцы в Юго-Восточной Азии были укоренены гораздо глубже, хотя их количество и экономическое влияние неизмеримо возросли во время европейского имперского правления. Даже в 1980-х годах от 70 до 75 процентов (по разным оценкам) частного капитала находилось в руках китайцев, которые составляли менее 3 процентов населения. В Малайзии, где китайцы составляли 35 процентов населения и держали в своих руках 85 процентов частного капитала, они в 1969 году стали жертвами большого погрома, а также ряда дискриминационных законов, направленных на «уменьшение имущественного неравенства между малайской и китайской общинами». В период нестабильности в Индонезии (1959-1968) также имело место несколько кровавых китайских погромов, хотя они и произошли на фоне массовых вспышек насилия, основными жертвами которого были сами индонезийцы. Падение режима Сухарто вызвало дальнейшие китайские погромы, сопровождавшиеся массовыми изнасилованиями китайских женщин.

Положение китайцев в Юго-Восточной Азии осложнялось еще тем страхом, который потенциальная мощь Китая вызывала у стран региона, а также притязаниями Пекина на лояльность разбросанных по региону своих соплеменников. Когда в 1948 году Китай пошел по коммунистическому пути развития и холодная война распространилась на этот регион, положение лишь ухудшилось, чему, надо сказать, в немалой степени способствовало возникновение в регионе современного туземного национализма. Часто еще не оформившийся, вечно обиженный, опасный и находящийся в стадии самоутверждения, этот новый национализм нашел себе подходящий объект для нападок - народы диаспоры бывших империй. И, похоже, именно колониальное правление усугубляло его опасность - во всяком случае не знавшие колониального правления и счастливьте подданные древней тайской монархии относились к китайцам гораздо спокойнее и великодушнее, чем их соседи.

Как бы то ни было, отношение малайцев к китайцам или жителей Фиджи к индусам почти всегда оставалось враждебным. При имперском правлении, когда местные жители не могли контролировать иммиграцию, британцы часто поощряли массовую иммиграцию извне, и эти иммигранты не только порой доминировали в экономике, но и (как, скажем, на Фиджи) были близки к тому, чтобы превратить туземцев в национальное меньшинство на их собственной земле. Такая ситуация ставит не только практические проблемы межобщинных отношений в постимперскую эпоху, но и поднимает ряд теоретических вопросов. Должны иммигранты, если они стали большинством, иметь равные или даже большие права по сравнению с коренным населением, которое проживает на своей родине? Сегодня на Западе на такой вопрос принято отвечать, что в демократическом государстве равными гражданскими правами должны обладать все. Но с таким ответом гораздо проще согласиться тем, кто когда-то колонизировал другие земли, чем тем, чьи земли были колонизированы. К тому же такой ответ выглядит несколько странным на фоне глубокой озабоченности и возмущения западного общества по поводу современного уровня иммиграции в Европу, который в действительности намного ниже уровня иммиграции китайцев в Малайю или индусов - на острова Фиджи в колониальные времена.

Пока позиции империи казались твердыми и незыблемыми, а британцы еще и не помышляли о деколонизации, они не только защищали, но и покровительствовали меньшинствам. Индийская и китайская диаспоры внесли огромный вклад в экономику империи, и прежде всего в ее современные коммерческий и экспортный секторы. Некоторые национальные меньшинства внесли также непропорционально большой вклад в администрирование и военную мощь империи, в одних случаях потому, что имели (или британцы полагали, что они имели) определенные навыки или качества, например грамотность или бесстрашие, в других - потому, что британцы считали, что эти меньшинства более лояльны, чем местное национальное большинство. В природе империи применять правило «разделяй и властвуй» - по крайней мере до известных пределов; точно так же естественно для меньшинств прибегать к имперскому могуществу для защиты от предположительно доминирующих местных народов, которые могут оказаться их исконными соперниками. Разумеется, британское колониальное правление не было причиной религиозных, этнических и исторических различий между подданными империи - в большинстве случаев британцы сами не знали, как избавиться от них, даже когда они намеревались это сделать. Но на практике имперское правление действительно иной раз обостряло этнические и общинные конфликты и противоречия. Такой же эффект неизбежно оказывало приближение деколонизации, которая часто заставляла местное большинство требовать передачи полного контроля над «их» страной и правительством, а меньшинство - дрожать от страха перед изгнанием.

Начало процесса деколонизации в какой-то степени изменило британское восприятие действительности и британские приоритеты. Избежать хаоса, который нанес бы ущерб британскому престижу и самоуважению, а также оскорбил бы подлинное чувство ответственности, которое британские чиновники испытывали по отношению к управляемым ими народам и территориям, стало теперь главной целью Британии. В каждом случае следовало подготовить в качестве преемника достаточно стабильный режим, который бы по возможности максимально долго отстаивал стратегические и экономические интересы Британии и не переметнулся бы на советскую сторону в холодной войне. Требования стабильности, соблюдения британских интересов и отчасти демократии заставляли находить общий язык с народом бывшей колонии и его элитой. Поэтому слишком активная защита прав и интересов меньшинства могла просто раздражать большинство и наносить таким образом существенный ущерб британским интересам. Тем более что сколько-нибудь долгосрочные обязательства Британии по защите меньшинств во многом противоречили бы одной из главных целей деколонизации, преимущественно состоявшей именно в сокращении британских обязательств по всему миру. В любом случае собственная конституция Британии, которой неизменно руководствовались в своих действиях британские чиновники, не содержала никаких биллей о правах и никаких гарантий для меньшинств, а также и никаких упоминаний о пропорциональном представительстве.

Раздел колонии между населяющими ее народами, возможно, озлобил бы большинство и обратил бы вспять давнюю традицию попыток создания больших, экономически жизнеспособных и обороноспособных государств, Не говоря уже о том, что это могло бы создать крайне нежелательный прецедент для других колоний. Более того, даже если географическое распределение народов по территории колонии и позволяло думать о разделе как о приемлемом мероприятии, он легко мог бы выродиться в кровавые этнические чистки. Еще одной проблемой было то, что чем ближе была деколонизация, тем меньше пространства для маневра оставалось у британцев. Все труднее становилось рассчитывать на полное повиновение приказам уходящего имперского режима местных чиновников и солдат, особенно если эти приказы встречали оппозицию их собственного народа и будущих политических хозяев- Основной причиной поспешного ухода британцев из Индии в 1946-1947 годах послужило сознание того, что в условиях приближающегося завершения британского правления и быстро нарастающих этнических и межобщинных противоречий нельзя было больше полагаться на индийскую бюрократию и армию.

История деколонизации Южной Азии наглядно иллюстрирует многие из этих положений, но также показывает, насколько по-разному шел этот процесс в различных колониях. Во время Второй мировой войны Британия уступила Бирму Японии, В 1945 году британцы вернулись, полные решимости восстановить экономику за период прямого правления, а также вернуть долги тем национальным меньшинствам, которые сильно помогали британцам в борьбе с японцами. Однако очень быстро стало ясно, что бирманское большинство и его элита контролируют большую часть рычагов власти. Выбить их с этих позиций можно было, только прибегнув к помощи военных, что голландцы попытались (вполне, надо сказать, безуспешно) сделать в Индонезии между 1945 и 1949 годами. За исключением Малайи, где британцы располагали поддержкой большинства, они после 1945 года никогда не предпринимали попыток военного вмешательства, Бирма уж тем более не стоила таких жертв. Из колонии пришлось уйти, не дав меньшинствам никаких гарантий их прав и даже не оставив в Бирме стабильного правительства, которому можно было бы передать власть. Немедленным и неизбежным результатом таких действий стала гражданская война, причем вооруженная борьба некоторых меньшинств против центрального правительства в Рангуне продолжается и по сей день.

Судьба Индии значила гораздо больше для британских интересов и британского престижа. В 1945-1947 годах Лондон склонялся к тому, чтобы его преемником стало единое индийское государство, В Британии полагали, что партия конгресса является оптимально возможным гарантом стабильности и что она по крайней мере может обеспечить относительно доброжелательное отношение независимой Индии к Британии и ее интересам. Конгресс совершенно определенно должен был выступить против коммунистической партии, подавить социальную революцию в сельских районах и держаться на внушительном расстоянии от Москвы. Рассматривая ранее княжеские государства как возможный противовес конгрессу, британцы теперь отказались от этой идеи. И, как в дальнейшем показала жизнь, с точки зрения Realpolitik это оказалось абсолютно верным решением, поскольку мусульманские по большей части князья и землевладельческая аристократия с каждым годом утрачивали свои позиции, по мере того как набирало силу индустриальное и экономическое развитие страны, вставал на ноги растущий индусский средний класс и начали проявляться результаты массовой выборной политики. Однако ни Лондон, ни конгресс не смогли навязать единство Мусульманской лиге, получившей поддержку элит в мусульманских провинциях. Впрочем, к 1946 году Лондон так или иначе был уже готов взять назад все свои обязательства и понемногу собираться восвояси. Понимая, что ему не суждено было более управлять Индией, Лондон ни в коем случае не собирался предоставлять многие тысячи солдат и огромные (в 1946 году просто не имевшиеся в наличии) финансовые ресурсы для урегулирования этой сложной ситуации. Политика соперничающих друг с другом демократических партий, а также мобилизация религиозных и общинных настроений для победы на выборах в 1946 году усилили трения между индусами и мусульманами. Приближающийся уход британцев еще сильнее накалил обстановку. Внезапно возникшая необходимость провести новую государственную границу по территориям, которые ранее были объединены и заселены индусами, мусульманами и сикхами, привела в Пенджабе к массовым убийствам и широкомасштабным этническим чисткам.

Мусульманская лига - политическая партия в Пакистане. Основана в 1906 году в британской Индии,

Размежевание по религиозному и общинному принципу не только принесло народам региона огромные страдания, но и образовало новое пакистанское государство, которое никак не могло продолжать свое существование в той форме, которую оно обрело сразу после получения независимости. Более полутора тысяч километров индийской территории разделяли Восточный и Западный Пакистан. Сил ислама скорее всего никогда бы не хватило> чтобы удержать это государство от распада как по чисто географическим причинам, так и вследствие того господствующего положения, которое в нем занял Пенджаб и его элита. Восстание против чуждого пенджабского правления в Восточной Бенгалии привело к продолжению массовых убийств, войне между Индией и Пакистаном и провозглашению независимости Бангладеш (то есть Восточной Бенгалии) в 1971 году. В довершение всех несчастий, связанных с кровавым межобщинным размежеванием 1947 года, разразился совершенно предсказуемый конфликт между Индией и Пакистаном за контроль над пограничной провинцией Кашмир, Статус провинции остается под вопросом и по сей день и является главным источником сугубой враждебности Индии и Пакистана, причем обе страны сегодня обладают ядерным оружием. Как в Индии, так и в Пакистане внутренняя партийная политика и страх перед внутренней политической нестабильностью питают агрессивную внешнюю и военную политику, что в любой момент может привести к возобновлению войны.

Деколонизация Цейлона (Шри-Ланка) прошла более спокойно и упорядочение, чем в Бирме или Индии. Там не было ни межобщинного насилия, ни намека на размежевание, ни даже сколько-нибудь сильного движения за независимость. В течение восьми лет после обретения независимости Цейлон управлялся образовавшимися сингальскими элитами, которые верховодили в Объединенной национальной партии (основана в 1946 году) и достигли modus vivendi со своими тамильскими оппонентами на севере острова, где были традиционно сосредоточены тамильские поселения. В те годы на каждых семь сингальцев приходилось примерно два тамила. До прибытия европейцев Цейлон состоял из трех королевств, одно из которых (северное) было тамильским, а два других - сингальскими. Британцы окончательно объединили остров в 1815 году.

С обретением независимости тамилам неизбежно приходилось опасаться сингальского господства, тогда как сингальцам начинало казаться, что настал момент забрать весь остров в свои руки. Они полагали (совершенно справедливо), что британцы поставили непропорционально большое число тамилов на государственную службу, а также что тамилы составляют слишком большую долю в среднем классе и среди преподавателей высших учебных заведений. Действительно, даже в 1969 году тамилы занимали половину всех должностей на медицинских университетских факультетах и лишь немного меньше - на технических факультетах. Начиная с девятнадцатого века сингальские ученые-буддисты все более настойчиво подчеркивали, что весь остров принадлежит исключительно сингальцам. Несмотря на то что большинство тамилов веками жили на Цейлоне, они все равно воспринимались как пришельцы и колонисты. Подобного рода умозаключения - это общая тенденция всех националистических «интеллектуалов» от Ирландии до Богемии, Кипра и Фиджи, включая даже самых цивилизованных и проницательных из них вроде первого президента Чехословакии Томаша Масарика. Цейлон был совершенно уникальной страной, где последователи школы буддизма

Масарик Томаш Гарриг - один из самых выдающихся людей в истории чешского государства философ и ученый, основоположник и первый президент независимой Чехословакии.

Тхеравада составляли подавляющее большинство населения. Буддийские монахи придавали особое значение сплаву сингальского этнического происхождения и культуры с учением Тхеравада и считали весь остров Цейлон священной территорией буддизма. И если тамилы опасались сингальского господства, то сами сингальские националисты ощущали себя национальным меньшинством, которому грозит опасность в преимущественно индусском регионе.

С первой половины 1950-х годов политическая борьба партий внутри сингальского сообщества шла уже на конкурентной и демократической основе. Партия свободы Шри-Ланки (ПСШЛ) победила на выборах 1956 года с националистической программой, где в числе прочего предлагалось признать сингальский язык единственным государственным языком. Это неизбежно привело к резкой радикализации тамильских настроений. Политика ПСШЛ вызвала тамильские протесты в парламенте, погромы среди тамильского населения и конкуренцию между двумя сингальскими партиями за голоса националистически настроенных избирателей. Когда лидер партии Соломон Бандаранаике попытался отойти от конфронтации с тамилами, его прикончили националистические экстремисты из его собственного лагеря. После того как на выборах 1965 года победила Объединенная национальная партия, она тоже попыталась восстановить modus vivendi с тамилами, однако эти попытки прекратились после яростного возмущения и протестов сингальского населения. В 1976 году было образовано основное тамильское вооруженное движение сопротивления - Тигры освобождения Тамил-Илама. В первой половине 1980-х годов тамильский терроризм и адекватные по жестокости ответные действия преимущественно сингальских вооруженных сил Шри-Ланки практически привели к партизанской войне, которая между 1987 и 1993 годами унесла 40 000 жизней только в северо-восточной части острова.

Ткеравада (Учение старейших} - самая ранняя школа в буддизме, которую образовали последователи Будды сразу после его смерти.

Бандаранаике Соломон (1899-1959) - премьер-министр Цейлона в 1956-1959 годах, в 1951 году основал Цейлонскую партию свободы.

Сравнение последствий распада империи в Индии и на Цейлоне служит печальным напоминанием о том, что если трав мы, нанесенные процессом деколонизации, могут повлечь за собой десятилетия насилия и нестабильности, то и сравнительно спокойный характер этого процесса отнюдь не гарантирует этнического мира. История Шри-Ланки служит также поводом вспомнить о том, что нельзя винить империю и ее наследие во всех последующих бедах страны. Политическая система, допускающая неограниченную власть только одной партии и, следовательно, одного народа, представляет огромную угрозу для многонационального общества. Хотя при имперском правлении конфликт между народами той или иной страны мог принимать более изолированные и вялотекущие формы, он все равно в некоторой степени был следствием процесса модернизации, начавшегося до распада Британской империи и продолжавшегося после ее распада. Во многих традиционных обществах разные народы живут в сельских районах в непосредственной близости друг от друга и не имеют при этом практически никаких сношений, но постепенно современные коммуникации, торговля и урбанизация делают невозможной эту изоляцию. В Шри-Ланке после обретения независимости, так же как и в Богемии девятнадцатого века, модернизация характеризовалась массовым образованием, конфликтами вокруг государственного языка и конкуренцией за рабочие места (преимущественно на государственной службе). 87-процентная грамотность, достигнутая в Шри-Ланке к 1981 году3 особенно обострила эту последнюю проблему, В стране, где половина всех рабочих мест предоставлялась государством, внутри образованного молодого поколения возникла жесткая конкуренция за трудоустройство. Молодые люди, потерпевшие поражение в этой отчаянной и бесплодной борьбе, оказались превосходными кадрами для террористов. Молодые сингальские террористы с поразительной легкостью переходили от вооруженного революционного троцкизма к радикальному антитамильскому национализму. Помимо радикализма и межэтнического насилия существовали и другие проблемы, до некоторой степени общие для всех стран третьего мира независимо от того, прошли они через период имперского правления или нет. Сюда относятся бедность, быстрый рост населения и отвратительное управление экономикой со стороны правительств, использующих национальные богатства для подачек своим приближенным, удержания власти и удовлетворения собственных нужд.

После Советского Союза

ЭТА КНИГА БЫЛА НАПИСАНА ЧЕРЕЗ ВОСЕМЬ ЛЕТ после распада Советского Союза. Восемь лет после падения империи Габсбургов ликующая Европа провела в «духе Локарно». Договор, заключенный в Локарно в 1925 году, казалось, положил конец как международной нестабильности, имевшей место после 1918 года, так и противоречиям, явившимся главной причиной Первой мировой войны. Благодаря весомой помощи процветающей Америки европейская экономика в это время быстро восстанавливала свои силы, подталкиваемая ультра-экспансионистскими, оптимистичными и жадными до прибыли настроениями на Уолл-стрит. Оставалось еще четыре года до краха мировой экономики, и еще четыре -до прихода к власти Гитлера. Вторая мировая война и уничтожение евреев были еще дальше за горизонтом.

Спустя восемь лет после коллапса Османской империи на Балканах царило спокойствие. То же самое можно сказать и о бывших османских территориях в Азии и Африке. Что же касается последней, то ей оставалось еще двадцать лет до окончания британского и французского имперского правления. Спустя восемь лет после того, как независимость была дарована Индии - сердцу Британской империи, - Суэцкий кризис еще не разразился, и резкое ослабление британской экономической мощи было еще впереди. Внутри индийского субконтинента объединенному государству Восточного и Западного Пакистана, созданному в нарушение всех законов геополитической и этнической логики, еще оставалось шестнадцать лет жизни. Восемь лет после обретения независимости большая часть британских колоний (за исключением Африки) провела под управлением бывшей колониальной элиты, как правило, англоговорящей и получившей европейское образование, а также способной обеспечить этнический мир при помощи закулисных сделок с элитами национальных меньшинств. Эпоха действительно массовой политики и популистского национализма еще не пришла.

Так что эти восемь лет в постимперском советском контексте можно считать только самым начальным этапом. Будущее, без сомнения, преподнесет еще массу сюрпризов. Тем не менее первые годы независимости важны как раз в том смысле, что можно увидеть, какие события произошли за это время, а какие - нет. Причем речь идет не только разнообразных событиях в частной жизни миллионов людей, но и о событиях общественного значения, которые зачастую имеют очень далеко идущие последствия, В начале двадцать первого века, например, мы еще не разобрались до конца с разделом Палестины и Кашмира, начавшимся в 1947-1948 годах.

За последние восемь лет в шести из пятнадцати бывших советских республик наблюдались значительные вспышки насилия. Это Молдова, Таджикистан, три закавказские республики (Грузия, Армения и Азербайджан) и, наконец, сама Россия37. Эти события часто были ограничены довольно небольшими районами, и в них принимала участие относительно небольшая часть населения. По сравнению с другими распавшимися империями было пролито на удивление не много крови. Во всяком случае, не произошло таких неописуемых жестокостей, которые уничтожили или согнали с насиженных мест большую часть мусульман в одних регионах бывшей Османской империи и практически всех христиан - в других. Распад советской империи не сопровождался мировой войной, как это случилось с империями Габсбургов, Романовых и гитлеровским рейхом. Мы не видели того масштабного кровопролития, которое сопровождало раздел Индии, не говоря уже о войнах во Вьетнаме и Алжире, положивших конец Французской империи. Важно понять, почему этого кровопролития не произошло.

Разумеется, этот список не полон. Автор, в частности, забывает упомянуть о достаточно серьезных вспышках насилия в Прибалтике, Узбекистане и других среднеазиатских республиках.

Наиболее важной причиной представляется то, что сама Россия сыграла главную роль в уничтожении своей империи. Это совершенно не означает, что в 1990-1991 годах большинство русских хотели уничтожить Советский Союз. Они просто не хотели приносить дальнейшие жертвы во имя его сохранения и рассчитывали получить более выигрышное положение внутри Союза. Даже Борис Ельцин и его соратники в принципе не возражали против его существования. Но их борьба с всесоюзным правительством, их стремление взять в свои руки его власть и богатства послужили основными факторами коллапса импе-рии в 1991 году. Сам Ельцин также был одним из главных препятствий, о которые споткнулся августовский путч 1991 года, чьей главной целью было спасение империи, Ельцин впоследствии возглавил переговоры в Беловежской Пуще с Украиной и Белоруссией, приведшие к распаду Союза. Среди других империй нет прецедентов такому развитию событий - пожалуй, самым близким аналогом может служить революция 1974 года в португальской метрополии, которая привела к быстрому обретению независимости португальскими колониями. Однако в португальском случае, так же как и во французском и голландском, обретению независимости предшествовали годы ожесточенных военных действий, вызванных недвусмысленным желанием метрополии сохранить империю. Даже британцам пришлось проводить длительные арьергардные полицейские акции и ограниченную войну в Малайе, чтобы оттянуть наступление независимости или хотя бы добиться того, что это произойдет на приемлемых для Британии условиях. Другие государства развязывали мировые войны, для того чтобы сохранить или усилить империю. Тогда как Россия под управлением Ельцина демонтировала советскую империю, предоставив Белоруссии и пяти среднеазиатским республикам независимость, несмотря на недавнее и отчетливо выраженное желание их элит и населения остаться в Союзе, В мартовском референдуме 1991 года, прошедшем (надо отметить, не вполне корректно, поскольку было задано больше одного вопроса) в девяти советских республиках из пятнадцати, 76,4 процента голосовавших (из 80 процентов явившихся на референдум), что составило подавляющее большинство в Белоруссии и Средней Азии, высказались за сохранение Союза. Неудивительно, что независимость, предоставленная им Москвой всего лишь через девять месяцев, оказалась шоком.

Политика ельцинской России является также причиной еще одной загадки - относительно спокойного отношения 25 миллионов русских к тому, что после распада Советского Союза они неожиданно оказались национальным меньшинством в иностранных государствах. В британском и французском случаях значительно меньшие общины протестантов Ольстера и pieds noirs (французских поселенцев в Алжире) ожесточенно сопротивлялись такой перспективе, причем в Ольстере даже успешно. Подобно многим мусульманским меньшинствам Европы, pieds noirs не только с оружием в руках боролись за сохранение империи, но в конце концов практически перестали существовать как отдельная община. В советском случае почти никто из русских граждан не был убит или выдворен по национальному признаку из четырнадцати республик бывшего СССР38. По иронии судьбы наибольшие жертвы русское население понесло от рук Российской армии и авиации в Грозном, когда тысячи мирных жителей были убиты во время военной операции, проведенной с целью удержания Чеченской Республики в составе России, Но в большинстве бывших советских республик русские стали гражданами второго сорта, а в Латвии и Эстонии большая часть русского населения оказалась даже не полноправными гражданами, а всего лишь резидентами. Более того, те секторы экономики, где работало большинство русских (как правило, тяжелая и оборонная промышленность), были наиболее сильно поражены коллапсом Союза и последующей экономической депрессией, В похожей ситуации оказались в период между двумя мировыми войнами богемские немцы. Столкнувшись с этими обстоятельствами и опасаясь враждебности местного населения, многие русские (главным образом из Средней Азии), большинство которых составляла получившая образование молодежь, эмигрировали назад в Россию. Но к концу 1999 года в четырнадцати независимых республиках более 90 процентов русских оставались на своих местах, и только в Молдове русская община совершила успешную попытку отделения.

Одной из причин покорности русской диаспоры послужило то, что она не получила никаких гарантий того, что ее сопротивление будет хотя бы в какой-то мере поддержано ельцинской Москвой, и это выглядело ярким контрастом поддержке, которую до 1914 года британские консерваторы оказывали унионистам Ольстера или Париж - алжирским pieds noirs. Незадолго до распада Советского Союза Ельцин объединился с другими реформистскими республиканскими лидерами в противостоянии всесоюзному правительству во имя демократии и самоопределения. В январе 1991 года, в те драматические дни, когда Москва решила принять суровые меры в прибалтийских республиках, Ельцин отправился в этот регион для подписания договоров с независимо настроенными правительствами, что было очень ответственным политическим шагом. После развала Советского Союза в конце 1991 года ситуация существенно изменилась. Уже к 1993 году российские политические реалии не давали ни одному политическому лидеру возможности игнорировать плачевное положение русской диаспоры, в особенности отказ предоставления гражданства большинству русских в Латвии и Эстонии. Этот вопрос был поднят на повестку дня коммунистическими и националистическими оппонентами Ельцина и использовался ими тем более успешно, что сам Ельцин сыграл важную роль в разрушении Советского Союза и в образовании русской диаспоры. На парламентских выборах в декабре 1993 года ультранационалистическая партия Жириновского получила 22,9 процента голосов, выступая с программой, которая среди прочего делала акцент на защите русской диаспоры. Сам Жириновский, родившийся в Казахстане и настроенный против мусульман, был «аутентичным голосом бедного колониста, жалкого наследника правящей нации, который затаил обиды на все, что его окружает, будь то в Алжире, Южной Африке или Казахстане». Жириновский и его партия на деле оказались весьма эфемерным и легковесным явлением, но их требования защиты диаспоры попали, что называется, в «мейнст-рим» российской политической жизни. Ельцин и так уже склонялся по крайней мере к риторической поддержке диаспоры, а результаты выборов еще сильнее подтолкнули его в этом направлении. В 1994 году Ельцин опубликовал так называемые «Основные директивы» для государственной поддержки российской диаспоры, определяющие ряд мер по сохранению русского языка, культуры, школ и средств информации в ближнем зарубежье, как в Москве стали называть бывший Советский Союз.

На наш взгляд, и здесь автор, мягко говоря, не совсем точен. Достаточно хотя бы вспомнить кровавые события в Таджикистане и практически полный исход оттуда русского населения. Из 398 тысяч русских, проживавших в республике в 1989 году, сегодня осталось всего 68 тысяч.Автор, по всей видимости, имеет в виду документ «Основные направления государственной политики РФ в отношении соотечественников, проживающих за рубежом».

Хотя эта программа была провозглашена с большой помпой, практически ничего не было сделано. Руки не дошли даже до таких дешевых и безопасных мер, как обеспечение бывшим россиянам доступа к российскому телевидению. Москва не была готова предпринять какие-либо практические шаги по оказанию помощи русской диаспоре. К 1994 году российские войска были выведены из Прибалтики, несмотря на заверения, что их вывод будет увязан с уступками балтийских народов русской общине. В свое время европейскими державами не предпринималось никаких шагов, чтобы удержать Гитлера от финансирования, вооружения и радикализации пангерманских сил в Австрии и Судетах в 1930-х годах. Точно так же и Москва не проявляла агрессивных намерений, когда события в соседних республиках давали повод к вмешательству. Из всех районов, где проживало русское большинство, утраченных в 1991 году, Крым был наиболее значимым местом для русских, отчасти вследствие своих природных красот и места, занимаемого им в русской литературе, но главным образом из-за огромных потерь, которые русские понесли во время обороны Севастополя в 1854-1855 годах и во время Второй мировой войны. Тот факт, что Крым до 1954 года входил в состав России и был затем передан Украине Хрущевым практически на ровном месте, только усугублял общее возмущение россиян. В 1994 году в Крыму набрало силу движение за отделение от Украины и союз с Россией, получившее на избирательных участках большую, хотя не слишком активную поддержку. Режим Ельцина демонстративно отказался иметь какие-либо дела с русским правительством в Симферополе, что послужило одной из причин его скорого и унизительного падения. Крымский премьер-министр Евгений Сабуров, отвечая на вопрос западного журналиста о перспективах возрождения русского империализма, сказал: «Вы думаете, что Россия будет платить по нашим счетам? На это так же мало шансов, как на поддержку Соединенных Штатов... Россия с 1991 года проводит изоляционистскую политику, не задумываясь серьезно о положении русских за границей. Все кончается разговорами. Так называемый русский империализм существует сегодня только на страницах ваших газет»,

«Оплата счетов» действительно была одной из причин российской сдержанности. В условиях тяжелого финансового и экономического кризиса зависящая от займов Международного валютного фонда Россия, подобно Венгрии периода между двумя войнами, была вынуждена скрывать свое возмущение постимперским урегулированием, К 1995 году все давнишние мечты о решительной политике в ближнем зарубежье потерпели крушение после фиаско Российской армии в Чечне. Россия проявила перед лицом мирового сообщества не только финансовую и экономическую, но и военную слабость. Реальность того, чем обернулась эта война для молодых солдат Российской армии и для гражданского населения Чечни, которое подверглось жестоким бомбардировкам и артиллерийским обстрелам, стала очевидной во время леденящих кровь телевизионных репортажей из Грозного. Теперь о каких бы то ни было попытках восстановления империи уже не могло идти и речи. В любом случае после того, как Советский Союз распался на независимые государства, признанные международным сообществом, попытки Москвы мобилизовать русскую диаспору, а тем более поставить под сомнение суверенные границы могли оказаться чересчур дорогим удовольствием. Они неизбежно должны были раздражать республиканские власти и все мировое сообщество, в связи с чем неприкосновенность границ была возведена в ранг абсолютного принципа. Поскольку сама Москва провозглашала этот принцип в отношении чеченцев, татар и других национальных меньшинств в пределах Российской Федерации, нарушение этого принципа за ее пределами показало бы международному сообществу несерьезность ее намерений и вызвало бы внутреннюю нестабильность, К тому же Ельцин и его министры не были серьезно заинтересованы в изменении границ или помощи русской диаспоре - у них было гораздо больше приоритетов внутри России, Экономическая стабилизация и реинтеграция в мировую экономику были приоритетами, которые могли быть поставлены под угрозу авантюрами или нестабильностью в ближнем зарубежье. Все правительства при Ельцине были слишком разобщены, озабочены фракционной борьбой, часто коррумпированы и глубоко погружены в личные интересы, чтобы беспокоиться о какой-то иной политике, кроме соответствующей моменту риторики, по отношению к русской диаспоре.

В других бывших империях сама диаспора зачастую могла сделать гораздо больше, для того чтобы ее голос был услышан. Однако русская диаспора состояла из людей, приученных веками к безропотному подчинению правительству и традиционно отрицающих возможность открытого высказывания своих интересов и выдвижения лидеров для их защиты. В Советском Союзе не было эквивалента тем гражданским группам, свободной прессе или парламентским институтам, которые позволили, скажем, унионистам Ольстера получить значительное политическое влияние, В Советском Союзе не было конкурирующих партий, позволяющих различным националистическим движениям мобилизовать массы для поддержки своего радикализма. Русские в нерусских республиках Союза даже не имели своих собственных теоретически автономных территориальных институтов, в отличие от местных национальных меньшинств: в эпоху Горбачева эти последние использовали местные правительственные институты для выдвижения требований подлинной автономии и для защиты своих интересов. Самым близким эквивалентом таких институтов для русских за пределами России были большие фабрики и заводы, на которых они работали: эти так называемые всесоюзные предприятия подчинялись непосредственно московским министерствам, как правило, управлялись русскими директорами и были преимущественно укомплектованы русскими рабочими. Со своими собственными жилыми домами, школами и учреждениями культуры они составляли отдельный мир. Однако после коллапса Советского Союза связь с Москвой прервалась, предприятия были поражены экономическим кризисом и никак не могли защитить своих русских сотрудников от тягот республиканского правления.

До августа 1991 года здравый смысл подсказывал русской диаспоре оставить большую часть проблем по защите Союза московскому правительству. Центральные власти имели в своем распоряжении огромные армейские и полицейские силы, и представлялось совершенно невероятным, что они останутся стоять в стороне, когда Союз будет разваливаться. В дополнение мартовский референдум 1991 года, казалось, подтвердил, что в тех республиках, где в основном была сконцентрирована русская диаспора) ни коренное население, ни большая часть республиканской элиты не хотели независимости. В прибалтийских республиках, где коренное население совершенно очевидно было настроено на отделение от Союза, большая часть русской диаспоры полагала, что выиграет от экономического процветания, которое ожидалось после обретения независимости; кроме того, до распада Союза прибалтийские народные фронты нуждались в поддержке русского населения и даже не заикались в то время о непредоставлении гражданства большей части русской общины, что произошло чуть позже в независимых Латвии и Эстонии, В Латвии и Эстонии, так же как и везде в Советском Союзе, после августа 1991 года ситуация изменилась стремительно, и положение диаспоры стало иным, прежде чем она успела к этому приготовиться. Как только республики получили независимость, любое проявление русских сепаратистских или даже просто националистических настроений активно не одобрялось, чтобы не сказать подавлялось, новым режимом. В некоторых республиках, прежде всего в Средней Азии, демократия едва ли существовала или очень быстро сошла на нет, что практически не оставляло русским шансов на создание политической организации, которая смогла бы защищать их интересы. В Латвии и Эстонии, где, наоборот, демократия была очень развита, отсутствие у большинства русских гражданства лишало их права голоса. Таким образом, и там и там русские меньшинства оказывались без социальной и политической защиты. В этих обстоятельствах возможности для проведения успешных коллективных акций были ограничены, и каждому человеку приходилось решать для себя лично, готов ли он смириться с существующим порядком или ему следует эмигрировать в Российскую Федерацию, образовавшуюся в декабре 1991 года после распада Советского Союза.

Мобилизация русской диаспоры для эффективных политических акций затруднялась также другими, более глубокими факторами. Русский национализм и чувство русской национальной идентичности в 1990-х годах были в глубоком упадке. По очевидным историческим причинам русская политическая идентичность никогда не могла бы возникнуть на основе французских или английских идей гражданства, участия в политической жизни страны или гражданских прав. Однако русский национализм не был также похож и на типичный восточноевропейский этнический национализм, основанный на возмущении имперскими порядками маленького народа и на беспокойстве о сохранении языка, культуры и самостоятельного национального существования, В течение многих веков в России проживало множество народов. Была создана высокая культура, базирующаяся на русском языке. Эта культура всегда была космополитической и имперской. Мировое значение и престиж как имперского государства, так и высокой имперской культуры стали частью русской ментальности и всего комплекса ощущений, составляющего понятие «русский человек». Сюда же входило сознание того, что многие народы нерусского этнического происхождения в различной степени разделяют эту ментальность и идентичность. Само имперское государство играло значительно большую и самостоятельную роль в определении национальной идентичности, чем где бы то ни было на Западе,

Как мы уже убедились, даже в 1914 году русские не были по-настоящему единой нацией. Культурная пропасть между элитой и крестьянством была слишком глубока, а споры внутри образованной части общества о том, какие именно институты, ценности и символы действительно определяют природу русского человека, были слишком ожесточенными. Создание стабильной русской идентичности в двадцатом веке затруднялось еще и тем, что царское и советское видение империи часто находились в конфликте: советская идентичность не могла быть просто построена на царской основе. После трех поколений коммунистического правления советская русская идентичность стала набирать силу к 1970-м годам. Однако этой идентичности при Горбачеве был нанесен значительный ущерб, когда населению стало ясно, что Советский Союз безнадежно отстал от Запада в экономическом соревновании, и были разоблачены ужасные преступления, совершенные режимом в прошлом для построения этого неудачного варианта общества будущего. Отчасти по этой причине, когда консервативные чиновники и управленцы пытались мобилизовать русскую диаспору встать в строй так называемых интернациональных фронтов для защиты коммунистического режима и Советского Союза, они встретили мало энтузиазма. Но столь широко распространенные надежды на лучшую жизнь в постсоветском мире независимых республик вдребезги разбились во время экономического кризиса 90-х годов, и ностальгия по старому советскому порядку расцвела в русской диаспоре даже сильнее, чем в самой России. К тому времени, однако, распад Союза стал свершившимся фактом, и даже те, кто сожалел об этом больше других, понимали, что его восстановление невозможно.

Создание постсоветского чувства русской идентичности в диаспоре было непростым делом. Чувство общих советских ценностей и лояльности объединило многих людей, которые по этническому происхождению не были русскими. Многие из этих людей считали русский своим первым языком, преклонялись перед творчеством Александра Пушкина и русским культурным наследием. Это совершенно не обязательно делало из них русских в узкополитическом смысле слова и не гарантировало, например, что они будут приветствовать попытки возрождения элементов досоветской идентичности, будь то православие, казацкие организации или ностальгия по царской военной традиции. Еще меньше они были расположены чувствовать лояльность по отношению к постсоветской России, ее символике или лидерам. Действия государства в 1990-х годах не прибавили ему легитимности в их глазах, И наконец, меньше всего Ельцин и его правительство заслужили лояльность русской диаспоры, которую они в 1991 году бросили на произвол судьбы и с тех пор не вспоминали о ней. В любом случае в некоторых районах, например в угледобывающем Донбассе на Восточной Украине, местная лояльность и идентичность были сильнее, чем любые чувства по отношению к новому украинскому и российскому государству. А растущее недоверие к политической верхушке национальных государств, отношение к ним, и особенно к их столицам, как к кровососам и эксплуататорам только подстегивали эту региональную идентичность. Смешанное чувство постсоветской русской идентичности часто имело весьма приземленные последствия. Например, оказалось, что на Украине русский национализм и советская лояльность во многом противоречили друг другу. Националистическое желание отделить от Украины и присоединить к России некоторые регионы востока и юга (в частности Крым) было больным вопросом для украинской коммунистической партии, большинство членов которой родным языком считали русский. Такой поворот событий только сильнее разжег бы пламя украинского национализма, ослабил и разделил украинское русскоговорящее население и навсегда похоронил бы возможность восстановления русско-украинской федерации.

турки попытались бы разделить между собой остальные части России, российские элита и население, возможно, ответили бы на это в турецком стиле. Но 1990-е годы не предложили русскому национализму никакой очевидной угрозы, против которой стоило бы объединяться, и никакого врага, которому надо было противостоять. Отчасти поэтому конец империи в России не принес с собой, как в Турции, второе дыхание и возрождение националистических чувств, на что в 1988-1991 годах так горячо надеялись многие из ее приверженцев. С другой стороны, не только отсутствие внешних врагов и агрессоров, но и запутавшийся, противоречивый и недоразвитый сегодняшний русский национализм сам по себе внес большой вклад в распад империи, который, по крайней мере до сих пор, видится менее ужасным, чем все более ранние прецеденты и чем можно было ожидать, принимая во внимание природу советского режима.

Поведение российского государства и русских, вне всяких сомнений, является самым важным фактором в этой странной истории коллапса и постимперской ситуации в России. Однако прочие факторы также оказали свое влияние на относительно мирную кончину империи. Прежде всего здесь следует отметить федеративную систему, сыгравшую такую большую роль в развале СССР, - именно она помогла во многих случаях произвести раздел относительно гладко и без применения насилия. При советском федерализме пятнадцать союзных республик имели ряд правительственных институтов, укомплектованных в основном хорошо образованными национальными кадрами. Республики имели также вполне определенные границы. Мартовские выборы 1990 года дали реальную демократическую легитимность одним республиканским правительствам и ее видимость - другим. Власть в республиках в 1991 году не была захвачена силой или при помощи вооруженного восстания. Как бы то ни было, независимость была в декабре 1991 года получена от Москвы законно образованными правительствами, которые также в большинстве случаев были в состоянии осуществлять полный и эффективный контроль над республиканской территорией. Между вновь созданными политическими образованиями не произошло внезапной и поспешной демаркации границ, оказавшейся столь фатальной в индийском случае в 1946-1947 годах. Разумеется, в попытках приспособиться к новой для себя ситуации независимости в постсоциалистическом

Ситуация еще больше запутывалась тем, что сама Российская Федерация только на одну пятую состояла из русских и ей приходилось в придачу иметь дело с рядом сильных националистических движений внутри своих нерусских и нехристианских меньшинств.

Российское государство не могло называть себя исключительно русским по национальному составу, поскольку это могло привести к законному недовольству татар, башкир, якутов и ряда северокавказских народов. Генерал Александр Лебедь, кандидат в президенты на выборах 1996 года, спрашивал: «Что есть национальная политика в России? 132 нации и народности, православие, католицизм, мусульманство, буддизм, иудейство, масса сект. Что может объединить, чем можно скрепить эту огромную, разноязычную, разноплеменную массу? Какие струны в совершенно разных человеческих душах надо задеть, чтобы без насилия понудить людей мирно сосуществовать а не уничтожать друг друга? Национальный вопрос в России не закрыт».

Другими словами, избавившись от империи, Россия так и не стала национальным государством. И, принимая во внимание многонациональный состав Российской Федерации, это действительно было так. Еще более справедливо это было по отношению к российской элите, которая совершенно не имела привычки воспринимать свою страну в узком этническом смысле.

Существовала значительная разница между ощущениями русского народа во время коллапса империи и ощущениями немцев после 1945 года. Немцы потерпели сокрушительное поражение в затяжной войне, которая принесла им огромные страдания. Вражеские армии оккупировали Германию. Они заставили немцев признать преступления нацистского режима. Впоследствии наступило эффектное экономическое возрождение и беспрецедентный уровень процветания. В советском случае конец империи наступил неожиданно, в мирное время, практически моментально и при минимальном иностранном вмешательстве. Поэтому было так трудно его адекватно воспринять. Эмиль Паин, который сам был фигурой, определяющей политику Москвы в отношении русской диаспоры, говорит, что «это делает процесс полного распада сильного когда-то государства совершенно необъяснимым для простого человека, а русским меньшинствам становится еще сложнее привыкнуть к мысли, что их жизнь в чуждой этнической среде никогда не будет прежней. Некоторые русские все еще лелеют надежду на то, что в один прекрасный день все вернется на свои места и вновь возникнет единое государство».

Паин Эмиль - доктор политических наук, профессор Института социологии РАН, бывший советник президента России.

Отношение русского народа к событиям 1990-х годов несколько напоминает самоощущение австрийцев после 1945 года. Население пресытилось империями и бесконечными жертвами во имя Истории и других великих начинаний. Вторая Австрийская Республика завоевала лояльность своего народа, прежде всего обеспечив его процветание. Постимперская Россия определенно может сделать то же самое. Если России посчастливится пережить экономический бум, сопоставимый с европейскими 1950-1960-ми годами, то демократические институты, национальные границы и государственные институты Российской Федерации получат огромную легитимность в сердцах народа, поколения которого были измучены страданиями и лишениями, народа, озабоченного в настоящее время лишь своими личными целями и повышением собственного благосостояния. Националистические и коммунистические интеллектуалы будут по-прежнему маячить на окраинах политической жизни, но ядро российской элиты будет концентрировать свои усилия на обогащении, чем оно фактически уже занято в настоящее время. Экономический коллапс и разочарование в западном капитализме, сопутствующие концу империи, создали нездоровую атмосферу в политической элите и отдалили ее от общества. Простые люди слишком заняты проблемой собственного выживания, чтобы беспокоиться о политике, но цинизм и разочарование заходят гораздо дальше этого. В советское время население не могло стоять в стороне от политики или общественной жизни, что было типично для патриархального дореволюционного крестьянства. Напротив, народ постоянно собирали для участия в митингах и демонстрациях, для принятия коллективных деклараций о приверженности идеям социализма, что во времена Брежнева выглядело неискренней и циничной показухой даже в глазах полуинтеллигентных участников этих мероприятий. Им внушали также, что только с помощью слепой веры в политику партии и активного участия в коллективных мероприятиях можно проложить дорогу в счастливое будущее. Нынешняя демократия также во многом представляется режимом помпезного пустословия и нарушенных обещаний, режимом, прикрывающим коррупцию, вопиющее и противозаконное неравенство, массовую нищету и преступность.

мире республиканским правительствам неминуемо пришлось столкнуться со многими проблемами. Тем не менее мощность государственных институтов и большое количество хорошо обученных чиновников в бывших советских республиках не могли идти ни в какое сравнение со слабыми государственными структурами, существовавшими накануне обретения независимости в странах Ближнего Востока или Африки,

Однако советский федерализм все-таки не смог обеспечить мирный переход к независимости во всех республиках, и сейчас самое время рассмотреть отдельные случаи, сравнить их между собой, а также с примерами из истории разрушения других империй.

Молдова - это маленькая республика на юго-западной окраине бывшего Советского Союза, расположенная между Украиной и Румынией, Река Днестр делит ее на меньший восточный регион (Приднестровье) и на значительно больший западный (собственно Молдова), Приднестровье в течение последних двухсот лет - как при царском, так и при советском режиме - входило в состав империи, а остальная часть Молдовы с 1918 по 1940 год принадлежала Румынии, В 1989 году 14 процентов населения Приднестровья составляли украинцы, 13 процентов - русские, причем, как это было принято в Советском Союзе, многие украинцы, проживающие за пределами своей собственной республики, считали русский своим первым языком и отождествляли себя с русскими, хотя это было, скорее, принадлежностью их советской, а не русской идентичности, В Южной Молдове 150 000 гагаузов - турок по этническому происхождению и православных по вероисповеданию - служили напоминанием о том, что этот регион когда-то был частью Османской империи и что даже после многолетних войн и этнических чисток в Юго-Западной Европе по-прежнему отсутствовало четкое деление на однородные нации, определяемые языком, религией и культурой. Тем не менее румыны Молдовы имели свою собственную, отдельную от румынской идентичность, отчасти из-за славянского влияния, но в основном из-за того, что не входили в состав получившего в девятнадцатом веке независимость Румынского королевства, когда там формировалась национальная идентичность. Сохранит ли Молдова в конце концов свою независимость или сольется с Румынией, зависит от множества разнообразных обстоятельств. События могут повернуться в любую сторону. Поскольку международные границы изменить не так легко> в настоящий момент лучше всего предположить, что политическая конъюнктура и инерция удержат Молдову от слияния с Румынией,

Что касается воздействия на народы метрополии, то коллапс Британской и советской империй едва ли можно поставить на одну доску. Британские элиты, конечно, тоже до известной степени были дезориентированы победой в войне, за которой последовало резкое падение относительного могущества и международного статуса. Но для того чтобы почувствовать всю полноту сравнения с Советским Союзом, попробуйте представить себе, как сказался бы на британцах внезапный и мгновенный коллапс империи в тот самый момент, когда она казалась вполне стабильной, сопровождаемый одновременным отделением Шотландии (Украина) и Уэльса (Белоруссия), дезинтеграцией как монархии, так и парламентского правительства, а также экономическим кризисом, более мощным, чем Великая депрессия 1930-х годов. Сравнения с Турцией в этом контексте также не слишком уместны. Более ста лет упадка и постоянных неудач породили в народе определенную усталость от империи, не говоря уже об общем ощущении неизбежности коллапса. К тому же дезинтеграция стала результатом очередного поражения в войне, чей приговор не подлежал обжалованию. Правда, затем наступил короткий период противоречий между имперской османско-мусульманской и национальной турецкой идентичностью, что отчасти напоминает постсоветскую ситуацию. Более того, основная часть турецкого населения также была озабочена преимущественно личными проблемами жизни и удовлетворением материальных потребностей.

Однако в турецком случае ситуация довольно быстро изменилась, поскольку сразу после коллапса империи ее извечные враги попытались вторгнуться и аннексировать исконные земли нации. Против такой угрозы турецкий национализм сумел собраться с силами, обрести единство и героических лидеров. Если бы американцы захватили Москву, а поляки, китайцы и …

Как и везде в Советском Союзе, правление Горбачева поощрило рост этнического национализма в Молдове и подорвало правящую коммунистическую олигархию. Румынская община, обладающая численным превосходством, в 1989 году сделала румынский государственным языком, снова ввела в употребление латинский алфавит и впоследствии приняла такой же флаг и гимн, как и в Румынской республике. Это вызвало яростные протесты славянского меньшинства, которое преобладало во многих городах, но главным его оплотом было Приднестровье, К тому времени, когда после провала августовского путча 1991 года Молдова объявила о своей независимости, Приднестровье уже отделилось de facto, имея за спиной сильную поддержку центральных властей в Москве. Ядром славянского движения за отделение были расположенные в Приднестровье крупные предприятия оборонной и тяжелой промышленности - все они напрямую подчинялись всесоюзным министерствам. Существенную поддержку оказал также дислоцированный в Приднестровье советский военный гарнизон.

Здесь напрашиваются очевидные параллели с Ольстером и турецким Кипром. Когда империя разваливается, в приграничной провинции потомки переселенцев из метрополии отделяются и воссоединяются со своей исторической родиной, которая когда-то была центром империи, а ныне стала национальным государством. Тот факт, что отделение славян в Приднестровье оказалось во многом реакцией на угрозу союза Молдовы с Румынией (энозис), казалось бы, делает греческие и ирландские параллели еще более очевидными. Тем не менее эти параллели не так очевидны, как представляется на первый взгляд. В данной ситуации присутствовал вдобавок весьма специфический постсоветский элемент. Молдавский народный фронт, как и почти все республиканские оппозиционные движения, выросшие как грибы при Горбачеве, объединил склонных к национализму интеллектуалов с более прагматичными деятелями из аппарата компартии. Борьба фракций в этом аппарате оказала огромное воздействие на всю историю обретения независимости и ее последствия. В молдавском случае бессарабская фракция коммунистической элиты, которой приднестровские коммунисты постоянно переходили дорогу в высшие эшелоны власти, решила воспользоваться случаем, чтобы захватить эту власть в свои руки, В ответ коммунистическая элита Приднестровья создала движение за отделение региона. В результате Молдова оказалась разделенной de facto, начались сперва незначительные вспышки насилия, которые в 1992 году переросли в полномасштабную войну на берегах Днестра, в которой только с молдавской стороны погибли 1000 человек, а более 30 000 беженцев были вынуждены покинуть свои дома. На сегодняшний день в этом регионе больше не происходит этнических чисток, но не происходит и никакого реального движения навстречу друг другу. И славянское меньшинство Молдовы, и - в большей степени - румыны Приднестровья, составляющие 40 процентов населения, подвергаются дискриминации. Поэтому возобновление насилия и этнических столкновений никого не удивит. Между тем в Молдове, как и почти везде в бывшем Советском Союзе, после распада империи сотрудничество националистически настроенной интеллигенции и реформистской коммунистической элиты заметно ослабло. Власть находится в руках прежней номенклатуры, на самом верху стоят те же люди, которые верховодили в молдавской коммунистической партии за два года до независимости. С другой стороны (и это тоже типично для бывшего Советского Союза), националистически настроенная интеллигенция «широко представлена в большей части главных культурных и образовательных институтов Молдовы. Одним из основных источников поддержки панрумынских партий являются университетские профессора и школьные учителя, поэтому никак нельзя недооценивать влияние педагогов на формирование политических взглядов будущих избирателей Молдовы».

На юге Россия граничит с пятью среднеазиатскими республиками - Казахстаном, Узбекистаном, Кыргызстаном, Туркменистаном и Таджикистаном. Их проблемы после 1991 года очень часто напоминали проблемы бывших европейских колоний в третьем мире. Они были беднейшими из всех советских республик, но имели далеко превосходящие остальных показатели рождаемости и, следовательно, постоянно растущее количество беспокойных молодых людей, конкурирующих за неадекватное количество орошаемых земель и ограниченное количество жилья и рабочих мест в городах, А нетерпеливые и разочарованные молодые люди, как правило, являются сторонниками политического насилия, В Средней Азии очевидной мишенью для их гнева должна была стать гораздо лучше трудоустроенная и обеспеченная городским жильем русская диаспора. Экономика Средней Азии сильно зависит от единственного экспортного товара - хлопка, и это опять-таки хорошо знакомая постколониальная ситуация. Запасы нефти, газа и минерального сырья сулят будущее процветание Туркменистану, Казахстану и Узбекистану, Но для того чтобы привлечь иностранные инвестиции, нужна политическая стабильность, сколько-нибудь приемлемый уровень коррупции, хотя бы некоторая уверенность в том, что взаимообязывающие контракты и соглашения будут хоть в какой-то степени соблюдаться, а также средства для безопасной транспортировки нефти и газа по трубопроводам. Ни одно из этих условий на сегодня не может считаться выполненным, К тому же поток нефтедолларов еще не является гарантией политической стабильности, в чем смог убедиться последний шах Ирана. Огромные долларовые прибыли от экспорта сильно поднимают политические ставки, обеспечивая процветание тем, кто контролирует ключевые правительственные позиции. Провинции, богатые нефтью, особенно если они уже обладают самостоятельной идентичностью, становятся практически неподконтрольными центральному правительству. В тех странах, где элита неподвластна контролю демократии или правовым нормам, чужда патриотическим соображениям и не чувствует никаких обязательств перед своим народом, доходы от нефти, газа и минерального сырья оседают в частных иностранных банках на счетах небольшой, сверхбогатой и часто экспатриированной руководящей клики. Такое положение вещей не только никак не отражается на доходах основной массы населения, но и вполне может привести местную экономику к полной катастрофе из-за колебаний курса валюты и нерегулярных доходов от экспорта.

Мохаммед Реза Пехлеви (1919-1980) - шах Ирана в 1941-1979 годах. В 1979 году свергнут религиозными экстремистами и изгнан из страны.

Не говоря уже об окончательном уничтожении общественных понятий политической морали, честности и патриотизма. Наглядный пример подобной ситуации в стране представляет Нигерия, и она, к сожалению, в этом отношении не уникальна.

Среднеазиатские республики традиционно были исламскими, хотя влияние религии всегда сильнее ощущалось в городах и густонаселенной Ферганской долине, чем среди казахских, туркменских и киргизских кочевников, В советское время ислам сдал свои позиции, хотя не так сильно, как христианские религии. Независимость принесла очевидные признаки возрождения ислама. Прежняя коммунистическая элита, управлявшая новыми независимыми государствами, наконец признала, что ислам играет важную роль в жизни и сознании многих людей и что он совершенно необходим для создания постсоветской национальной идентичности. Однако руководство республик сильно опасалось, как бы исламский фундаментализм, бурно развивающийся в большинстве регионов к югу от Средней Азии, не вышел из-под их контроля. А это с большой долей вероятности могло произойти, если бывшая имперская элита оказалась бы не в состоянии справиться с нарастающим экономическим кризисом, и особенно в случае раскола внутри самой элиты.

Как и в большинстве бывших колоний третьего мира, чувство национальной идентичности в среднеазиатских республиках развито довольно слабо. Эти новые государства были созданы советскими декретами. Со времени их создания в 1920-х годах у элиты порой возникало ощущение государственности, однако местная лояльность оставалась очень сильной, особенно среди народных масс. Только в Узбекистане существовала подлинная традиция государственности. Но Узбекская республика была создана на основе бывшего Бухарского эмирата, к которому при создании Узбекистана в 1920-х годах были присоединены бывшее Хивинское ханство и части царского Туркестана, что привело к подковерному, но от этого не менее ожесточенному соперничеству между главными городами и регионами республики. Положение с государственными традициями бывших кочевников Казахстана, Кыргызстана и Туркменистана обстояло еще хуже. В лучшем случае в доимперские времена различные кланы и племена этих народов могли временно объединиться в военные союзы перед лицом внешней угрозы. Необъятные просторы Казахстана (16 миллионов человек, проживающих на площади, равной всей Западной Европе), а также горы и долины Кыргызстана способствовали подобной локализации интересов. Так же как и в Африке, в Средней Азии никогда нельзя сказать с определенностью, чем именно является то или иное объединение: старинной клановой и племенной общиной, группой, представляющей региональные интересы, или политической фракцией. Причем зачастую это могло быть все вместе в одном лице.

В таких обстоятельствах эффективное и сбалансированное управление регионами всегда затруднено, и становится еще труднее, когда иностранные инвестиции вливаются в немногие провинции, богатые запасами энергоносителей и сырья, а регионы и их элиты ожесточенно конкурируют между собой, чтобы добиться расположения центрального правительства. В тех бывших колониях, где режим стремится укрепить национальную идентичность, а образованная интеллигенция горит желанием служить делу национализма, некоторые фракции внутри элиты начинают соревнование за право называться лучшими националистами. «Когда северная кыргызская элита, в массе своей городская и адаптированная к русской культуре, унаследовала власть от коммунистического режима, наибольшую угрозу для нее представляли не русские и не узбеки, а те кыргызские националистические лидеры, которые поторопились объявить себя защитниками этнических кыргызских интересов». В республиках, где имеются большие русские и узбекские национальные меньшинства, борьба за лидерство между фракциями элиты, представляющей национальное большинство, могла привести к трагическим последствиям, В момент обретения независимости 40 процентов населения Казахстана составляли русские, жившие преимущественно в северных провинциях на границе с Россией, где они составляли подавляющее большинство, причем сама граница не имела никакой исторической; экономической или географической логики. Трудно представить себе, чтобы русские солдаты с энтузиазмом отнеслись к войне с украинцами. Российскому государству при любых обстоятельствах пришлось бы заплатить огромную политическую цену (в смысле реакции Запада) за любое военное вмешательство в Латвии или Эстонии. Но можно с уверенностью сказать, что у Российской армии не возникло бы моральных проблем по поводу интервенции в Казахстане, если бы конфликт внутри казахской элиты привел бы к столкновениям русских и казахов на севере республики.

Впрочем, в настоящий момент в большей части Средней Азии царят этнический мир и политическая стабильность. В противоположность большей части постколониального мира гражданскому руководству республик региона не приходится опасаться военных путчей. Коммунистическая эпоха приучила вооруженные силы к строгой субординации и повиновению гражданским властям- Кроме того, большая часть среднеазиатских республик практически не располагала собственными вооруженными формированиями. У Советского Союза в противоположность западноевропейским морским империям не было отдельной колониальной армии, которую могли бы унаследовать постимперские режимы. Поскольку воевать за независимость в республиках не пришлось, не было также и бывших партизанских отрядов. В регионе по-прежнему находится у власти бывшее партийное руководство (преимущественно местного происхождения) t трансформировавшееся в государственных функционеров и подчиненное республиканским президентам, чьи личные власть и харизма неизмеримо выросли после обретения независимости. Не стоит и говорить о том, что ни один из этих народов не приобрел тех навыков демократии, которые ирландские и даже индийские политики получили при британском правлении, а чехи и словенцы - при австрийском. В 1999 году в трех республиках из пяти бессменно правили их бывшие коммунистические лидеры. Когда политическая стабильность в стране так сильно зависит от конкретных людей и не существует никаких правил для определения преемника, опасности для президентского правления становятся очевидными. На сегодняшний день, однако, только в Таджикистане прежняя элита временно потеряла власть и произошел правительственный кризис, результатом чего стала гражданская война, в которой за власть в республике боролись, с одной стороны, прежний коммунистический истеблишмент, поддерживаемый некоторыми районами и узбекским меньшинством, а с другой - антикоммунистические, исламские и региональные силы, находящиеся в оппозиции к центральному правительству. За несколько месяцев военных действий погибло от 50 до 100 тысяч человек, и более полутора миллионов из общего населения в 5,1 миллиона человек бежали из страны. Коммунистическая элита победила, но ей так и не удалось установить полный контроль над территорией республики - там до сих пор возникают периодические вспышки насилия, царит массовая нищета и продолжается ожесточенная (и часто кровавая) борьба между правящими фракциями. Подобное положение дел в Таджикистане стало для лидеров других среднеазиатских республик одновременно и оправданием, и причиной еще большей концентрации власти в своих руках.

По контрасту со Средней Азией конец империи сразу бросил большую часть Кавказского региона в пучину жестоких конфликтов. Во многих небольших автономных республиках, расположенных к северу от Кавказского хребта и входящих в состав Российской Федерации, власть осталась в руках местных коммунистических элит. Отнюдь не пользующиеся народной любовью и еще меньше приверженные демократическим методам правления, они протянули руку местному национализму, оставаясь в душе трезвыми прагматичными политическими реалистами, Чечня, однако, благодаря своим историческим традициям всегда была паршивой овцой в этом регионе. Чеченцы долго и упорно сражались сначала с царизмом в 1840-1850-х годах, затем воевали против советского режима в 1920-1921 годах и в 1944 году были депортированы Сталиным в Среднюю Азию, потеряв при этом едва ли не половину своего населения. Вернувшись на родину при Хрущеве, они воспитали детей в духе жесткого антиимпериалистического национализма, который, впрочем, вполне предсказуем для нации с такой историей. Когда империя развалилась, они потребовали отделения от России. Москва в 1994 году приняла этот вызов, и развязанная ею война по сей день остается самой кровопролитной во всем Кавказском регионе. Эта война наглядно продемонстрировала крайнюю неэффективность, коррумпированность и отсутствие боевого настроя у Российской армии и принесла в Чечню насилие и нестабильность, которые угрожают захлестнуть соседний Дагестан, разрушив весьма хрупкий баланс, который удерживают 33 народа, относительно спокойно проживающих в этом регионе. Когда эта книга готовилась к печати, в Чечне разразилась вторая война.

По южную сторону от Кавказских гор некоторая политическая стабильность наблюдалась только в Армении, хотя и ее можно было назвать очень относительной, поскольку в 1990-х годах армяне пережили страшное обнищание, массовую эмиграцию и войну с Азербайджаном-единственный пока что пример войны между бывшими советскими республиками - в отличие от внутриреспубликанских военных действий. Причина войны была типично постимперской. В свое время, определяя межреспубликанские границы, Москва отдала нагорно-карабахский анклав, где преобладало армянское население, Азербайджану. Ни один армянин никогда не считал такое решение справедливым, но до тех пор пока империя непоколебимо и твердо стояла на ногах, армянам приходилось мириться с этой реальностью. Когда Горбачев начал разрушать полицейское государство и разрешил проведение политических дебатов, нагорно-карабахский вопрос снова встал на повестку дня. Как и любое государство в такой ситуации (а особенно государство, переживающее постимперское национальное возрождение), Азербайджан и слышать ничего не хотел об отделении спорной территории. У них тоже были веские причины оставить Нагорный Карабах в своих руках, поскольку это имело огромное символическое значение для азербайджанских националистов. Армяне выиграли войну отчасти потому, что армянская нагорно-карабахская милиция была гораздо более мотивированна и гораздо решительнее вела борьбу, чем разношерстные рекруты, выставленные против нее Азербайджаном, В дополнение армянский национализм имеет более глубокие и древние корни, а также значительно более сильную эмоциональную окраску, чем азербайджанский, поскольку Азербайджан возник только в двадцатом веке и является отчасти рукотворным советским образованием, тогда как армяне подобно евреям являются древнейшим народом, чье чувство национальной идентичности неизмеримо окрепло благодаря еще свежим воспоминаниям о геноциде.

Сейчас, как и в большинстве других конфликтов в бывшем Советском Союзе, военные действия между Арменией и Азербайджаном прекращены, но, разумеется, о настоящем примирении не может быть и речи. Двадцать процентов территории Азербайджана остается под армянской оккупацией. Помимо многотысячных потерь от военных действий, сотни тысяч беженцев с той и другой стороны были вынуждены покинуть свои дома. Сотни пали жертвой обоюдных погромов. Конечно, по масштабам кровопролития это несравнимо с Пенджабом или индо-пакистанской войной 1947-1948 годов, но параллели напрашиваются. Не говоря уже о тех долговременных и печальных последствиях, которые эта война, без сомнения, будет иметь для стабильности и безопасности всего региона. Обжегшись на власти антикоммунистической националистической интеллигенции, Азербайджан снова бросился в объятия Гейдара Алиева, лукавого коммунистического лидера республики эпохи Брежнева. Соседняя Грузия развивалась по похожей схеме, но там власть националистической интеллигенции привела страну к еще большему хаосу. Эдуард Шеварднадзе, министр иностранных дел при Горбачеве и наместник в Грузии при Брежневе, вернулся к власти в 1992 году и остается на посту президента страны до сих пор"4. Неудивительно, что опытные партийные чиновники оказываются зачастую более реалистичными политиками, чем интеллектуалы, набившие руку при советской системе на энергичной защите культурных прав своих народов, но начисто лишенные практических навыков политической и управленческой деятельности.

Грузия стоит особняком среди других бывших советских республик. Националистическая интеллигенция самостоятельно пришла к власти на выборах 1990 года, нанеся поражение коммунистической партии и вынудив ее уйти в оппозицию. Во многом это было связано с тем, что коммунистическая партия запятнала себя жестоким подавлением демонстрации в Тбилиси в апреле 1989 года, во время которой были убиты несколько женщин и детей. Однако у победителей на выборах 1990 года отсутствовали политический опыт, единство и выдержка, В результате вспыхнула небольшая гражданская война между политическими группировками и бандами их вооруженных сторонников, в которой принимала активное участие и государственная милиция, причем некоторые ее подразделения больше напоминали уголовных condottieri, чем защитников правопорядка.

23 ноября 2003 года Эдуард Шеварднадзе ушел в отставку с поста президента Грузии.

Кондотьеры (итал. condottieri, от condotta - договор о найме на военную службу) - в Италии X1V-XV1 веков предводители наемных военных отрядов [компаний), находившихся на службе у отдельных государей и римских пап, В современном языке употребляется в значении: легионеры, наемные солдаты.

В дополнение резко обострились отношения между грузинами и их северными соседями - абхазами и осетинами, что привело к беспорядкам и вспышкам насилия. В советское время и абхазы, и осетины имели свои маленькие автономные территории в составе Грузинской союзной республики. Они всегда искали поддержки Москвы для защиты от грузин и благодаря этой поддержке в значительной мере сохранили контроль над местным рынком рабочей силы и назначениями на руководящие посты в своем регионе. Перспектива распада Союза внушала им ужас, поскольку означала для них практически полную утрату автономии и безоговорочный переход под ферулу грузинского национального государства - национальные меньшинства часто оказываются в подобной ситуации при крушении империй. Заявления Звиада Гамсахурдиа, первого президента независимой Грузии, о намерении отменить автономные институты осетин и абхазов, естественно, оказались мощным стимулом к подъему радикалистских движений. В Абхазии националистическое движение и автономные институты набрали такую силу, что она отделилась от Грузии. В 1993 году абхазы сумели нанести поражение грузинской армии, отчасти потому, что у последней (как, впрочем, и у армий большинства постсоветских республик) отсутствовал профессиональный опыт, но также и потому, что абхазы получали помощь от России и от своих северокавказских соседей-мусульман. Двести тысяч грузин бежали из Абхазии. Они до сих пор остаются беженцами.

Помимо Кавказа, Таджикистана и Молдовы, единственной республикой, в которой после коллапса Советского Союза имело место политическое насилие, была непосредственно Россия. Главным образом это происходило во время чеченских войн на Северном Кавказе, являющемся частью Российской Федерации. Кроме того, в октябре 1993 года на улицах Москвы произошел короткий, но кровавый вооруженный конфликт между сторонниками Ельцина и оппозиции. Потери в этой схватке исчислялись десятками, а не тысячами, как в Чечне. Но эта война внутри политической элиты, произошедшая в самом центре столицы России, могла обернуться самыми трагическими последствиями и многое говорила о том, до какого накала дошла ситуация в высших эшелонах российской политики.

Отчасти это была просто схватка за власть между амбициозными политиками в обществе, где законы практически не действовали и формально еще остававшаяся в силе советская конституция превратилась в пустое место в отсутствие партийных и правительственных институтов. Претендентами в этой схватке за власть были бывшие союзники в борьбе против Горбачева. Парламент и правительство кардинально разошлись в вопросах экономической политики. Оппозиция считала, что «шоковая терапия» премьер-министра Егора Гайдара разоряет отечественного производителя, разрушает отечественную промышленность и ведет к обнищанию населения. К тому же большая часть оппозиции ненавидела Ельцина за уничтожение империи и подрыв международного могущества России. Многие сторонники оппозиции, подобно коммунистам - сильнейшей нынешней российской партии, - мечтали о восстановлении Союза. Не следует также забывать, что в постсоветской России власть важна не сама по себе и не как средство контроля над политикой, а как источник огромного личного обогащения.

Москва 1990-х годов слегка напоминала Вену периода между двумя мировыми войнами. Вооруженные столкновения в октябре 1993 года имели некоторое сходство с кровавой четырехдневной гражданской войной в Вене в феврале 1934 года, когда на фоне драматического и жестокого экономического коллапса ненависть между политическими партиями достигла своего пика, а военные ветераны из организации Heimwehr бушевали не хуже московских «афганцев» (ветераны афганской войны). И австрийская, и российская элиты испытывали глубокую ностальгию по имперской мощи, статусу и утраченному международному авторитету своей страны и были полностью дезориентированы этой потерей. Александр Лебедь, комментируя распад Советского Союза, говорил, что «кто не жалеет о его развале, у того нет сердца, а кто думает, что его можно будет восстановить в прежнем виде, у того нет мозгов. Сожалеть есть о чем: быть Гражданином Великой Державы, с множественными недостатками, но Великой, или захудалой «развивающейся» страны - большая разница».

Лебедь был весьма реалистичным и прагматичным русским националистом. Высказывания других его коллег зачастую выглядят гораздо более параноидально - впрочем, обстоятельства 1990-х годов отчасти их оправдывают. Националистическая интеллигенция давно уже рассматривает своих прозападных оппонентов не только как заблуждающихся, но и как предателей России. Давно устоявшаяся центральная националистическая идея состоит в том, что западные политические идеалы и традиции не подходят для России, что их импорт в российские условия уничтожит ее могущество и приведет к господству западной цивилизации, моральному разложению России и ее превращению в сырьевой придаток Запада. В 1988 году ультранационалистическая организация «Память» заявляла: «Мы превращаемся в технически отсталую страну уровня Индии и Бразилии». В 1993-м, а тем более в 2000 году это заявление уже не выглядело смехотворным.

Либеральный режим Горбачева, в котором доминировали представители прозападного лагеря, действительно - во зло или во благо - много сделал для уничтожения империи. При Ельцине еще более радикальные прозападные реформаторы довели экономику, в которой к концу 1990-х годов преобладал экспорт энергоносителей и сырья и господствовала политическая бизнес-элита с таким уровнем благосостояния и коррупции, что и не снился деятелям брежневской эпохи, до окончательного развала. Кристофер Клэпхем, старейшина британских экспертов по политике стран третьего мира, проводит сравнение типов коррупции, которые весьма характерны для советской и постсоветской политической жизни. В экономике, по большей части закрытой для международного капитализма, коррупция обычно означает «перераспределение и обмен прибылями внутри системы, а не выкачивание ресурсов из нее». Тогда как коррупция, связанная с экспортом источников энергии и минерального сырья, «обычно является коррупцией большего масштаба, основывается на манипуляции государственной властью и поддерживает соответствующий образ жизни привилегированного класса государственных служащих и их сторонников». Советский Союз при Брежневе не был полностью закрытой экономической системой, особенно для коммунистической элиты, которая имела доступ к западным потребительским товарам. Однако новая постсоветская элита умудрилась превратить большую часть ресурсов, которые использовались прежде для поддержания нужд сверхдержавы, в свою личную собственность. Она использовала неограниченное право на заграничные поездки и доступ к счетам в иностранных банках (чем никогда не обладали представители коммунистической элиты) для перевода своих богатств за рубеж, чтобы обезопасить их и иметь возможность вести образ жизни западноевропейских сверхбогачей. Это элита в латиноамериканском или нигерийском стиле.

Клэпхем Кристофер - современный английский ученый, профессор политики и международных отношении Кембриджского и Ланкастерского университетов.

Реформаторы первой половины 1990-х годов полагали, что экономика в конце концов будет определять политику и даже мораль. Марксистское мировоззрение подкреплялось безграничной верой в мудрость и достижения ортодоксальной англо-американской социологической науки. Частная собственность и железные законы капитализма скорее раньше, чем позже, превратят Россию в цветущее современное общество, развивающееся по западному образцу. Может быть, пророки либеральной ортодоксии окажутся правы. Возможно, культурный и образовательный уровень русского народа в совокупности с российской традицией государственности избавят Россию от статуса страны третьего мира. Однако для большинства других стран это оказывалось очень трудным делом. Те немногие из них (преимущественно это государства Юго-Восточной Азии), которые избежали такой участи, добились этого благодаря высококвалифицированной администрации дирижистского направления4*, не имеющей ничего общего с разлагающимся государственным аппаратом и насквозь коррумпированной и криминализированной политической бизнес-элитой России 1990-х годов. Принимая во внимание сегодняшние российские реалии, приходится только удивляться, что параноидальный национализм еще не так сильно влияет на российскую политическую жизнь. Во многом это происходит потому, что советская модель политической экономики, полностью воплощавшая в себе принципы автаркии и специфический российский путь к светлому будущему, лишь недавно окончательно обратилась в руины, что, надо сказать весьма дорого обошлось русскому народу.

Дирижизм - теория и практика государственно-монополистического регулирования. Появились впервые на рубеже 20-30-х годов XX века во Франции.

Таким образом, на сегодняшний день из всего бывшего Советского Союза только прибалтийским республикам, среди которых эстонцы лидируют, а латыши не так сильно отстают, удалось добиться относительного успеха в переходе к капитализму. Этому есть много причин, но особенно важными представляются исторические и общекультурные. Подобно полякам и венграм и в отличие от остальных бывших советских народов, прибалтийские народы полностью отвергли советское прошлое и были полны решимости как можно быстрее восстановить свою европейскую идентичность и присоединиться к Европе, Относительный успех и несравненно лучшие перспективы прибалтийской экономики удерживают в этих республиках неудовлетворенные и обиженные русские меньшинства. Уровень эмиграции здесь значительно ниже, чем среди русских в Средней Азии. Взаимоотношения между прибалтами и русскими в целом нехарактерны для обычных постимперских. В отношении прибалтов к русским сочетается глубокое возмущение советским имперским правлением со старомодным протестантским североевропейским презрением к отсталым, неряшливым славянам вообще. Что же касается русских, то сегодня, когда российская национальная гордость и достоинство унижены на государственном уровне, русские, естественно, уже не могут чувствовать никакого превосходства по отношению к населению своей бывшей колонии. Хотя к концу 1990-х годов, по мере того как проходил шок 1991 года и советское наследие политического безмолвия уходило в прошлое, русские общины начали поднимать голову. Демократия стала давать уроки того, как община может защищать свои интересы.

Жители прибалтийских республик заслуженно пользуются репутацией миролюбивых и законопослушных людей, крайне сдержанных в проявлении своих чувств. Тем не менее, принимая во внимание реалии советского правления в Прибалтике между 1945 и 1991 годами, а также многочисленные нынешние поводы для этнической враждебности, практически полное отсутствие насилия в независимых прибалтийских республиках следует признать во многом уникальным. Разумеется, не последнюю роль здесь играет и членство (действительное или желаемое) в европейских институтах. Именно европейское влияние позволило смягчить некоторые наиболее экстремальные дискриминационные меры по отношению к русскому меньшинству - такие как предложенная Латвией ежегодная квота натурализации неграждан или намерение Эстонии отказать в разрешении на работу определенным слоям русской общины. Членство в Евросоюзе, если оно будет предоставлено прибалтийским республикам, должно помочь Евросоюзу сделать еще больший вклад в мирное развитие межнациональных отношений в Прибалтике и в общую безопасность в Европе. Неограниченное право на жительство и трудоустройство в Евросоюзе для всех русских, проживающих в прибалтийских республиках, будет относительно недорогой (учитывая их небольшое количество -численность всей русской общины в трех республиках составляла в 1989 году только 1,7 миллиона человек) и очень дальновидной мерой. Межэтнические отношения в Прибалтике не всегда могут оставаться мирными - несмотря ни на что, в них заложен потенциал, способный вызвать серьезные осложнения в отношениях России и Запада, Поэтому подобная мудрая с государственной точки зрения акция Евросоюза, предупреждающая возникновение будущих проблем, представляется весьма полезной как для жителей Прибалтики, так и для россиян. Между 1945 и 1991 годами позиция Запада по отношению к прибалтийским республикам была совершенно не героической, хотя и неизбежной. Евросоюз не всегда проявлял желание высунуться из-за своих кисельных берегов, чтобы взглянуть на серьезные вопросы европейской безопасности. Теперь пришло время исправить эту ситуацию.

По сравнению с Украиной и Казахстаном, двумя республиками с наибольшим русским населением, отношение прибалтов к русским было куда менее великодушным. Хотя казахский и украинский языки были объявлены государственными и их роль в образовательной системе и государственном обиходе постоянно возрастает, ограничения на использование русского языка здесь гораздо менее строгие, чем в Прибалтике, Впрочем, прибалты могут возражать, что только в их республиках речь идет о действительных политических правах, поскольку их республики являются настоящими демократиями, тогда как Казахстан (и в меньшей степени Украина) живет под авторитарным президентским правлением, соблюдающим лишь слабую видимость демократических приличий. Более того (и это очень понятно в нынешних исторических обстоятельствах), независимо от заявлений президента Назарбаева и безотносительно к казахским законам Казахстан сегодня почти полностью управляется казахами, которые полны решимости сделать так, чтобы приватизация отдала большую часть республиканских богатств в руки казахов (то есть их собственные), а не в руки русского меньшинства.

Прибалтийские республики оправдывают свое отношение к русскому меньшинству тем, что их юридический статус принципиально отличался от юридического статуса любого другого народа, попавшего под советское правление. В 1940 году все три республики были признаны международным сообществом независимыми государствами и членами Лиги Наций, Их аннексия произошла в нарушение международного права и никогда не признавалась западными державами. Республики, образованные в 1991 году, являются преемницами государств, незаконно аннексированных в 1940 году, и, следовательно, признают своими гражданами только тех людей, которые были гражданами в 1940 году, или их потомков. Любой другой человек, проживающий в республике, может, разумеется, иметь вид на жительство, но не может претендовать на автоматическое получение гражданства. Но за всей этой сухой юридической аргументацией стояли более глубокие претензии прибалтийских республик к российскому правлению. Достаточно сказать, что в 1939 году латыши составляли 75,5 процента населения своей республики, а эстонцы - 90 процентов, тогда как к 1989 году эти цифры изменились соответственно до 51,8 и 64,7 процента. Разумеется, здесь сыграли свою роль и военные потери, и жестокие расправы и депортации, проведенные советским режимом, но главным фактором такого изменения пропорций была массовая иммиграция славян. Как это часто бывает в империях, при советской власти коренное население не имело контроля над иммиграцией в свои собственные земли.

Империя всегда, хотя и в различной степени, подчиняет коренное население чуждым ему законам, прививает ему чуждые культурные ценности. Причем изначально предполагается, что это культурные ценности более высокого уровня, чем те, которыми располагало коренное население. Конец империи, как правило, влечет за собой обратную реакцию: коренное население вновь утверждает свои права на территорию, а также ценности своего языка, своей культуры и своих национальных традиций. Но подобная реакция не всегда бывает такой однозначной -в некоторых случаях местная элита признает, что имперское правление оказалось в какой-то степени развивающим, прогрессивным или по крайней мере принесло более высокий уровень благосостояния и государственной мощи и, безусловно, стало шагом вперед по сравнению с тем, что имело место прежде.

У прибалтов не было и не могло быть такого ощущения, поскольку они совершенно справедливо полагали, что советский социализм принес им не только чуждое правление и репрессии, но и навязанную извне отсталость, которая отбросила их назад с почти скандинавских стандартов, по которым они жили в 1930-х годах. Разогретые националистические эмоции народ а, освободившегося от имперского давления, могут стать настоящей проблемой для этнических меньшинств во вновь образованном независимом государстве, особенно если они не являются местными, историческими меньшинствами, а возникли в результате иммиграции при колониальном правлении. Даже сингальцы, которых едва ли можно считать образцом этнической толерантности, не отрицают права на существование имеющих многовековую историю тамильских общин северной части Шри-Ланки - в том случае, разумеется, если те признают превосходство сингальского языка и культуры и согласятся на доминирование сингальцев в государственных учреждениях. С другой стороны, они отрицают право на жительство тамилов, иммигрировавших на остров в девятнадцатом веке, и, как мы убедились, добились от индийского правительства репатриации большей части этих иммигрантов.

Если сравнивать судьбу русских в Прибалтике с судьбой турок и мусульман на территориях, оставленных Османской империей, то нельзя не заметить, насколько она отличается в лучшую сторону. Стоит еще раз напомнить, что в Прибалтике и в помине не было массовой резни или этнических чисток. Хотя в своей гражданской, языковой и образовательной политике прибалты проявили значительно меньше великодушия, чем чехи - по отношению к немцам в период между двумя мировыми воинами. Однако в дальнейшем роль судетских немцев в падении Чехословакии и их поддержка Гитлера в 1930-х годах привели после 1945 года к жестокой этнической чистке всей немецкой общины, включая, конечно, и тех немцев, которые ненавидели нацистов и до конца оставались верными Чехословакии. Представители английского меньшинства после обретения Ирландией независимости продолжали пользоваться всеми политическими и гражданскими правами (так же как и значительно более крупное ирландское меньшинство в Англии), но они оказались под властью законов страны, где к ним относились предвзято, страны, которая всячески подчеркивала свою католическую и гэльскую идентичность, страны, где не упускали случая напомнить англичанам о том, что исконными жителями острова являются католики-гэлы, составляющие здесь большинство, и что нынешнее восстановление их идентичности есть запоздалое признание несправедливостей, которые они пережили при имперском правлении. Греки-киприоты рассуждали примерно так же. Но в отличие от ирландцев у них была возможность сохранить единство своего острова, если бы у них хватило толерантности поделиться властью и предоставить реальную автономию оставшемуся от империи турецкому меньшинству. Греки не захотели этого и в результате получили турецкую интервенцию и разделение острова.

Во многих отношениях самым интересным аналогом положения русских в Прибалтике является судьба китайской и индийской диаспоры в разных частях бывшей Британской империи. Между 1830 и 1876 годами 453 000 индийских рабочих были «импортированы» на Маврикий, 238 000 - в Британскую Гвиану и 143 000 - на Тринидад, После обретения этими странами независимости вспыхнули жестокие конфликты между индийцами и коренным (в случае Вест-Индии африканским) населением. Эти индийцы были заняты на колониальных сельскохозяйственных плантациях, которые можно рассматривать как британский вариант промышленных предприятий общесоюзного значения, подчиненных непосредственно Москве, которая таким образом создавала рабочие места по всему Союзу, 61 000 индийцев, «импортированных» на острова Фиджи, никак не могут считаться крупной диаспорой, но и коренное население Фиджи также было невелико. После обретения островами независимости из-за примерно равного количества индийцев и коренных жителей Фиджи возникли серьезные столкновения при демократических процедурах подсчета голосов и попытках соблюдения прав большинства. Коренное население, особенно его элита, полагало, что имеет право на неограниченную власть на земле своих предков. Они опасались как потери политического контроля над страной, так и перенаселения. Некоторые ратовали за репатриацию части населения в Индию за счет Британии, бывшей имперской державы, которая первоначально доставила индийцев на Фиджи, В этих обстоятельствах стабильная, взаимно толерантная и демократическая внутренняя политика была практически невозможна.

Китайская община в Малайе составляла только 35 процентов от общего числа граждан и имела более древние корни и более богатую и уверенную в себе элиту, чем индийцы Фиджи. Тем не менее представители малайского большинства настаивали на том, что территория страны принадлежит им по историческому праву и что у китайцев есть своя собственная альтернативная родина, Тунку Абдул Рахман, первый премьер-министр независимой Малайи, был членом одного из малайских королевских домов и в высшей степени типичным представителем местной верхушки времен колониального правления. По давним колониальным традициям он был вполне расположен толерантно относиться к меньшинствам и заключать с их элитами закулисные сделки. Трудно ожидать чего-то большего от популиста-националиста. Но даже ему, для того чтобы не потерять доверие электората во время первой независимой предвыборной кампании, приходилось делать акцент на исторических правах малайцев в противоположность британским планам создания новомодной многонациональной малайской территориальной идентичности: ««..что касается предложения отдать независимость в руки «жителей Малайи», надо понять, кто является «жителем Малайи». Эта страна была отнята у малайцев, и малайцам же она должна быть возвращена. Не ясно до сих пор, кто такие «жители Малайи», так пусть же сами малайцы и ответят на этот вопрос». После обретения независимости в вопросах языка и гражданства в Малайе гораздо более великодушно относились к китайцам, чем в Прибалтике - к русским. Что же касается политических прав, то китайцы в Малайе находились примерно в таком же положении, как русские в Казахстане. Государственная и политическая власть находится в руках этнических малайцев и существует для этнических малайцев - такой с самого начала была неписаная малайская конституция. После китайских погромов 1969 года она была узаконена и подтверждена решением Национального консультативного совета запретить общественные или парламентские дискуссии по вопросам, касающимся языка, гражданства и политического господства малайцев. И малайцы, и жители Фиджи выразили бы свое одобрение латвийской декларации суверенитета от 1989 года, в которой говорилось, что Латвия является «единственным местом на земле, где латышская нация в полной мере осуществляет свое право на государственность и может развивать без помех латышский язык, национальную культуру и экономику».

Гораздо труднее делать постимперские сравнения в отношении двух оставшихся бывших советских республик - Белоруссии и Украины. Независимость Белоруссии в значительной степени является историческим казусом, В республике никогда не было сколько-нибудь серьезной традиции государственности и, наоборот, всегда было довольно слабое чувство национальной идентичности. По языку и культуре она близка к России* Ее советская идентичность во многом сформировалась под воздействием страданий, пережитых во время Второй мировой войны, а также из-за поздней, но относительно успешной (по советским стандартам) индустриализации 1960-1970-х годов. В марте 1991 года белорусы голосовали за сохранение Союза, но в любом случае шансы на быстрое получение легитимности независимой Белоруссией упали до нуля во время последующего коллапса российской экономики. В 1994 году на относительно свободных и справедливых выборах население избрало своим президентом Александра Лукашенко, молодого коммуниста, бывшего председателя колхоза, Будучи хорошим оратором, Лукашенко избрал популистское, антикоррупционное направление для критики своего оппонента, выдвинутого коммунистическим истеблишментом, и выказывал такую политическую искушенность и приверженность демократии, которые только можно было ожидать в этих обстоятельствах. Он стал сторонником союза с Россией, и между республиками был заключен ряд соглашений- В принципе, в Российской Федерации, где достаточно места, чтобы приютить гораздо более чуждых ей татар, башкир и якутов, нашелся бы уголок и для самостоятельной белорусской идентичности. Однако, обретя наконец вожделенную независимость, небольшая, но влиятельная националистическая интеллигенция не могла допустить ее утраты и в случае воссоединения оказалась бы источником крупных неприятностей для России. Есть и другие серьезные препятствия воссоединению. Когда государства уже разделились, довольно трудно снова собрать их вместе. Мелочные амбиции правящих элит могут стать большой проблемой. Весьма сомнительно, что Лукашенко захочет стать простым президентом одной из российских автономных республик, и еще более сомнительно, захочет ли российская элита предложить ему какой-то более подходящий вариант. Точно так же остается неясным, входит ли в российские интересы намерение вновь присоединить к себе беднейшую из республик, экономика которой остается полностью не реконструированной и абсолютно советской по своим методам,

Украина со своими 52 миллионами населения представляет еще более сложную и ответственную проблему. Отношения Украины и России уникальны. Во всей истории Османской, габсбургской и Британской империй трудно подобрать сколько-нибудь похожий пример. В некоторых регионах Украины, прежде всего в Галиции, Волыни и Киеве, чувство национальной идентичности несравнимо сильнее, чем в Белоруссии, Подавляющее большинство украинцев категорически отвергают статус обычной автономной республики в составе России. Но, как бы то ни было, насущные житейские потребности населения всегда оставались первостепенными во времена тяжелых экономических кризисов и лишений. Главной украинской проблемой является то, что различные регионы этой очень большой страны имеют сильно отличающуюся историю и идентичность. Это выходит на первый план на фоне общего падения государственной мощи и усиления местных политических и деловых элит, которые порой тесно связаны с криминалом. В дополнение Донецко-Луганский регион, где проживает 16 процентов населения, является, возможно, крупнейшим в Европе вымирающим индустриальным районом.

Конфликты между региональными центрами власти не означают, что Украина находится на грани распада, однако они сильно затрудняют проведение гармоничной (не говоря уже о радикальной) экономической политики. В западной стране с энергичным гражданским населением и автономной частной экономикой это не имело бы большого значения. Но Украина отнюдь не является западным капиталистическим обществом, и если она стремится стать таковым, ей необходимы радикальные и эффективные государственные и экономические перемены.

Пока что толерантность межэтнических отношений в этой республике поистине достойна удивления. Маловероятно, что коалиция региональных элит Центральной и Западной Украины в союзе с националистически настроенной интеллигенцией придет к власти в Киеве, получит всеобщую поддержку и попытается навязать стране националистическую политику в области языка, образования и внешней политики49. В этом случае политическая стабильность Украины окажется под угрозой* Примерно то же самое ждет страну, если произойдет другое маловероятное событие: если к власти придет коалиция восточных элит, которая начнет переговоры в белорусском стиле о какой-либо форме воссоединения с Россией. Но самая большая опасность для украинской безопасности и независимости заключается, пожалуй, в том, что украинская экономика может продолжать разваливаться, а российская в это время может пережить стремительное возрождение. Идентичность жителей Восточной Украины представляется довольно неопределенной, а лояльность любому государству находится на весьма низком уровне. Высокий процент голосов, отданных в декабре 1991 года за независимость, обуславливался надеждой на процветание, которое должно было наступить после того, как свершится избавление от ненасытного центрального правительства и его, по всеобщему мнению, чрезмерных аппетитов. Эти надежды не сбылись, и если Россия окажется в состоянии и захочет предложить восточным украинцам надежды на лучшую жизнь, союз Восточной Украины с Киевом растает как дым, а Европа окажется перед весьма реальной опасностью крупнейшего кризиса. Впрочем, учитывая сегодняшнее состояние российской экономики, такая перспектива не кажется близкой или даже вероятной.

Мир и политическая стабильность в Северной Евразии (то есть на всей территории бывшего Советского Союза) неизбежно зависят от того, что произойдет с региональными экономиками. Однако состояние региональной экономики теснейшим образом увязано с региональной политикой. Постсоветский экономический кризис носит все наиболее характерные черты традиционного постимперского кризиса. Так, потенциально очень серьезные проблемы ирригации и обеспечения доступа к водным ресурсам в новых независимых республиках Средней Азии весьма сходны с аналогичными проблемами постосманских Турции, Сирии и Ирака. Но в целом экономическая ситуация в постсоветской России имеет гораздо больше общего с положением, в котором оказалась Центральная Европа, когда ей пришлось приспосабливаться к краху единого экономического пространства габсбургской империи, С той лишь разницей, что постсоветская ситуация существенно хуже постгабсбургской, поскольку в СССР действовала, по сути дела, автаркическая, социалистическая экономическая система планирования, жестко централизованное руководство которой осуществлялось из Москвы и которая была задумана как единый экономический организм. Распад этого организма на пеструю сеть экономически иррациональных национальных экономик естественно выходит на первый план «нормальной» проблемы перехода от социалистической к капиталистической экономике и просто обязан вызвать хаос. Попытки наладить хотя бы частичную взаимосвязь некоторых самостоятельных экономических и промышленных узлов не только встречают сегодня националистическую оппозицию, но и затрудняются тем фактом, что процесс экономических реформ в одних республиках идет гораздо быстрее, чем в других. И независимо от темпов этих реформ в большинстве республик воспоминания об империи и страх перед возобновлением русской экспансии весьма затрудняют экономическую интеграцию.

Уже сегодня на Западе ведутся чрезвычайно жаркие споры об экономической политике постсоветской России и о той роли, которую в формировании этой политики играли западные советники. Вопрос «кто упустил Россию?» станет гораздо более «горячим», если стагнация российской экономики продолжится или, еще хуже, Россия распадется на части или станет представлять реальную угрозу безопасности Запада. Не следует забывать, что постсоветский экономический кризис России - это не просто обычный постимперский кризис, единственная проблема кото требовалось, чтобы он прошел максимально быстро и осуществлялся более решительно, поскольку история показала, что легитимность этого процесса в глазах россиян гораздо ниже, чем в глазах поляков, венгров или чехов.

Некоторые исследователи сравнивали политическую ситуацию в современной Северной Евразии с реалиями средневековой Европы. Король слаб, его бароны сильны. Они контролируют регионы. Нет никакой государственной бюрократии, способной защитить интересы общества. Но власть при дворе и победа во фракционной политике жизненно необходимы для процветания баронов, поскольку обеспечивают выгодное покровительство, монополии и государственные посты, необходимые, помимо всего прочего, для охраны их владений от посягательств многочисленных региональных соперников, которые при первом удобном случае готовы разграбить их земли и угнать стада. Менее экзотические сравнения можно привести с некоторыми государствами современного третьего мира. Государство опять-таки слабо и менее всего заботится об общественном благе. Но оно может оказаться весьма полезным для тех, кто сумеет воспользоваться его покровительством, а его законы и лицензии дают контроль над ресурсами тем группам, которым удалось занять в этом государстве первые позиции, и чинят препятствия их соперникам. Когда экономика государства строится на экспорте энергоносителей и полезных ископаемых, оно может быть чрезвычайно доходным предприятием - своего рода таможней между иностранными компаниями и потоком нефти, газа, золота и минералов, вытекающим из страны. Естественно, что по отношению к такому государству подданные не будут испытывать слишком большую преданность, точно так же как подданный средневекового барона не будет испытывать преданности к далекому королю, поскольку ни первое, ни второй не могут предложить ему покровительство и безопасность в этом чрезвычайно враждебном и неопределенном мире. Тогда как местный барон или представитель местной знати в сегодняшнем третьем мире с его системой отношений патрон-клиент предлагают именно это. На такую ситуацию порой ссылаются как на важнейшую причину поразительного уровня политической стабильности и отсутствия социальных революций в третьем мире.

Аналогии с постсоветской ситуацией здесь вполне очевидны. Председатель колхоза или директор предприятия - это местная знать. Они обеспечивают некоторую безопасность и прежде всего рабочие места в тревожном и пугающем мире, где социализм уже умер, а капитализм еще не прижился или, точнее, прижился, но только в своих самых грубых и наименее продуктивных проявлениях. Тогда как государство не всегда в состоянии своевременно платить зарплату своим собственным служащим, не говоря уже об обеспечении безопасности простых граждан. Председатель и директор, эти местные владыки низшего уровня, в свою очередь могут видеть в региональном центре своего политического босса и рассматривать его в качестве патрона и защитника. По современным западным стандартам феодальный барон был форменным гангстером, занимавшимся протекционистским рэкетом. Точно таким же может оказаться и современный региональный босс., который скорее всего будет иметь связи в криминальном мире. Несправедливо, однако, считать, что все бывшие советские боссы связаны с криминалом. Напротив, в этой главе мне хотелось бы подчеркнуть, что эта бывшая коммунистическая знать в 1990-х годах обычно оказывала менее разрушительное воздействие на экономику, чем политические лидеры, вышедшие из националистической интеллигенции, и это в свете сравнительной истории мировых империй и их последствий представляется совершенно неудивительным, В частности Хью Сетон-Уотсон подчеркивал ужасное, разрушительное влияние националистической интеллигенции в Центральной Европе в период между двумя мировыми войнами, В постимперском третьем мире приход на смену колониальной знати националистических и популистских политических лидеров в союзе с националистически настроенной интеллигенцией нередко разжигал народные волнения и приводил к трагическим последствиям - как, например, в Шри-Ланке. В настоящее время в бывшей советской империи прежняя знать уверенно держится в седле, хотя практически все новые государства пытаются обрести свою легитимность в национализме. Националистическая интеллигенция, потерпевшая поражение на политической арене, окопалась в центрах образования и культуры. В конце концов это может оказаться опасным. Между тем власть знати очень часто является властью монополии, связанной с политическим влиянием и иногда опирающейся на силу оружия. В государствах с подобным правлением редко можно увидеть торжество закона, стабильности или предсказуемости, не говоря уже об условиях для развития современного так или иначе устранить последствия коллапса интегрированной советской экономики. Первостепенное значение для российской экономики имеют огромные пространства и огромная военная мощь России. Из социалистических государств только Китай отдаленно приближается к России по размерам. Сравнения с Польшей, не говоря уже о крохотных Чешской и Венгерской республиках, уютно обосновавшихся в Центральной Европе, могут только увести в сторону. Экономика самого большого государства в мире планировалась безотносительно к реальной стоимости энергоносителей и к реальным транспортным расходам. Попытки назначить на них реальную цену автоматически должны были вызвать хаос в экономике российского масштаба. При любых обстоятельствах и даже в капиталистической экономике перевод оборонных предприятий на производство товаров потребления - дело достаточно сложное. Советский Союз был военной сверхдержавой со слабо развитым гражданским сектором промышленности. Коллапс оборонной промышленности, практически неизбежный после распада Союза и окончания холодной войны означал коллапс всей советской промышленности или по крайней мере ее центрального высокотехнологичного сектора. Таким образом, даже в чисто экономическом смысле имперское наследие России значительно усугубило и без того громадные трудности возникающие при переходе любой социалистической экономики к капитализму.

Политическое наследие империи было еще хуже. Для счастливых поляков, венгров и чехов конец империи означал возможность реализации своей подлинной идентичности, которую они могли обрести, присоединившись к Европе. Отношение России к Европе всегда было неоднозначным. Советская империя была до некоторой степени русской, и ее разрушение, таким образом, едва ли могло казаться русским хоть сколько-нибудь привлекательным. Особенно когда в его результате 25 миллионов русских оказались за пределами России, причем порой на таких территориях, как Крым или Северный Казахстан, которые испокон веков оставались для русских «своими», а не имперскими территориями. Политика «шоковой терапии» в экономике России представляется полностью лишенной смысла. По экономическим причинам этому процессу суждено было стать гораздо более длительным и болезненным, чем в Польше или Венгрии. Тогда как с политической точки зрения ной капиталистической экономики. В европейской истории был период, когда власть баронов была взята под надежный контроль. Эта эпоха в начале Нового времени называлась королевским абсолютизмом. Король создавал авторитарный бюрократический режим, обеспечивал его защиту с помощью профессиональной армии и так долго, как было возможно, проводил самодержавную и меркантилистскую экономическую политику. Иногда ему приходилось опираться на националистические настроения масс, чтобы поднять уровень лояльности населения государственному центру, Маловероятно, впрочем, что американскому конгрессу, МВФ или всемирным правозащитным организациям понравятся подобные рекомендации для решения проблем современной постсоветской политики. Генерал Пиночет - не самый привлекательный образец для подражания. А в свете ужасной истории деспотизма в бывшем советском регионе или более свежей истории «сильных людей» из третьего мира, которые превратили свои государства в болото нищеты и коррупции, государственная модель Пиночета в глазах россиян выглядит особенно неаппетитно. Нынешняя степень хаоса и коррупции в вооруженных силах заставляет предположить, что российский Пиночет будет больше похож на Мобуту, После больших надежд эпохи Горбачева слова о третьем мире и тем более о Мобуту должны звучать довольно обидно для россиян. С другой стороны, как уже было показано в этой главе, разрушение империи в прошлом вызывало катастрофы такого масштаба, которые пока и не снились русско-украинскому центру прежнего Советского Союза, И в целом можно считать, что последствия распада российской империи оказались сравнительно безболезненными. Но, разумеется, такое везение может со временем и прекратиться. Положение во многих бывших советских республиках достаточно шаткое, и взрыв может произойти в любой момент и в любой из них, что, естественно, практически наверняка дестабилизирует обстановку в соседних республиках, включая и Россию. Россия и сама может взорваться, не выдержав натиска криминала и растущего обнищания. Самым худшим для России представляется нигерийский сценарий развития событий: ее огромный потенциал растранжиривается из-за слабости государства, вопиющей коррупции элиты и полного исчезновения у населения чувства патриотизма или гражданской ответственности.

Пиночет Угарте Аутусто (р. 1915) - чилийский военный и государственный деятель. В 1973 году был назначен главнокомандующим армией Чили и в том же году возглавил военный переворот, в результате которого был убит президент республики Сальвадор Альенде. В 1973-1990 годах - чилийский диктатор, сперва руководитель военной хунты, а с 1974 года - президент Чили. Проводил экономические преобразования, направленные на модернизацию страны. Установил авторитарный режим, сопровождавшийся жестокими репрессиями против инакомыслящих. Б 1998 году подал в отставку с поста и в том же году был арестован по обвинению в нарушении прав человека, применении насилия, проведении массовых пыток и убийств.

Мобуту Сесе Секо Куку Нгбенду Ва За Банга (1930-1997) - государственный и политический деятель Заира. С 1965 года - его глава. Время правления Мобуту отмечено беспрецедентным размахом коррупции. Считается, что было украдено даже здание посольства Конго в Японии,

Такая Россия соединит в себе худшие черты советской бюрократической морали с самыми отвратительными качествами мирового капитализма. Русская Нигерия, в которой общественное мнение будет настроено против всех элит и против Запада, имеющая в своем арсенале ядерное оружие, будет очевидной угрозой всему миру. Но Россия, безусловно, все-таки не Нигерия - бывшая колония, искусственным образом созданная в двадцатом веке из кое-как слепленных отдельных народов, не имеющих общей истории. Да, русская национальная идентичность в настоящее время находится в глубоком упадке, но у нее глубокие корни, и она имеет под собой огромную культурную питательную среду. Россия также располагает многовековой традицией государственности, часто деспотической, но тем не менее обладающей значительным потенциалом объединять народ и мобилизовыватъ ресурсы в крайне сложной международной обстановке, заставлявшей Россию конкурировать с более богатыми и мощными соперниками. В России есть также население, получившее очень хорошее образование по стандартам третьего мира. В конечном итоге страна с такими богатствами и традициями не должна маячить где-то на границах третьего мира> и вполне возможно, что этого и не произойдет. Но следует быть готовыми к тому, что дорога к возрождению окажется медленной и, конечно, болезненной. Даже при самом благоприятном развитии событий многие методы, которые должны быть использованы для возрождения эффективного российского государства, придутся по вкусу далеко не всем. День, когда русские смогут достичь хотя бы вдвое меньшего уровня богатства и безопасности первого мира, кажется сегодня очень отдаленным. И вовсе не исключено, что такой день не настанет никогда.

Уже хотя бы потому, что Россия и ее бывшие имперские владения вынуждены по географическим причинам существовать бок о бок, постимперские отношения между ними оказываются более важным и опасным вопросом, чем отношения между метрополией и колониями в европейских морских империях. Когда был утрачен непосредственный контроль над имперскими территориями, России стало очень трудно конкурировать с Западом за косвенное влияние на них, поскольку ее экономика была очень слаба. Другие бывшие имперские державы после своего распада тоже сталкивались с этой проблемой, ибо неформальная империя требует больших ресурсов и большего превосходства над конкурентами, чем ситуация, когда «честного соревнования» можно избежать при помощи силового или политического воздействия. Царская Россия на протяжении своих последних ста лет также, как правило, не могла за пределами своих границ составить экономическую конкуренцию европейским державам. Поэтому для защиты своих интересов ей приходилось устанавливать прямой политический контроль над соседними регионами и рынками. Те же самые реалии побуждают сегодняшнюю Россию к использованию своего географического положения, военной мощи и контроля над нефте- и газопроводами для компенсации экономической слабости в борьбе за свои интересы на территории бывшей империи. Поскольку в противоположность метрополиям западных морских империй Россию от ее бывших колоний не отделяют океаны, она не может оставаться безразличной к нестабильности соседних территорий а бывшие советские республики неизбежно боятся возрождения российской мощи и экспансионизма. Морские империи, уходя из колоний, могли спокойно оставить в наследство обретшей независимость колонии гражданскую войну и разгул бандитизма и не бояться, что бандитизм, террористические акты и похищения людей перекинутся на их территорию. Войны в Чечне отчасти надо понимать в этом контексте.

Для любого европейца, сохранившего историческую память, наиболее очевидным и устрашающим сравнением выгладит параллель между Россией и гитлеровской Германией. Сегодня в России некоторые незначительные политические группировки выдвигают идеи, весьма близкие к идеям Гитлера. Жириновский явно стремится подражать фюреру, хотя, когда дело доходило до голосования в парламенте, его партия при Ельцине была послушным орудием президента. Коммунистическая партия (на сегодняшний день самое крупное политическое движение) и ее лидер Геннадий Зюганов не превратились подобно своим коллегам, бывшим польским и венгерским коммунистам, в обновленных социал-демократов - и в них еще живы ностальгические воспоминания об империи. Между тем Россия, больше всех проигравшая от территориального устройства 1991 года, остается потенциально самым мощным государством среди бывших советских республик, И здесь напрашиваются параллели с Германией после окончания Первой мировой войны. Государства Восточной и Центральной Европы были слишком слабы, чтобы помешать возродившейся Германии заполнить политический вакуум, оставленный Версальским договором. То же самое может произойти в современной Северной Евразии.

Но нынешняя международная ситуация сильно отличается от европейской ситуации между двумя мировыми войнами. Силы, которые сегодня противостоят предполагаемому возобновлению российских имперских амбиций, намного превосходят силы европейских великих держав, стоявших на пути Гитлера, Их ресурсы намного превосходят даже ресурсы СССР времен холодной войны, а в обозримом будущем Россия будет неизмеримо слабее брежневского Советского Союза. Конечно, возможные в будущем вызовы мировому порядку, обозначенные в главе 2, могут изменить международную обстановку: ислам, Китай, экономический крах, сопоставимый с 1929 годом, или серьезные экологические катастрофы. Реальная исламская или китайская угроза современному мировому порядку даст России больше пространства для маневров при переговорах с Вашингтоном и МВФ, но почти наверняка вынудит Россию встать на сторону Запада. Несмотря на сегодняшнюю популярность евразийских идей в России, порожденных теми же антизападными настроениями, которые питали подобные идеи в среде белой эмиграции, Россия по традициям и культуре стоит значительно ближе к Европе, чем к мусульманской или конфуцианской Азии, и нынешнее распространение исламского фундаментализма вдоль российских южных границ и внутри ее собственных мусульманских меньшинств воспринимается в России как серьезная угроза ее безопасности. Также и риторический и даже дипломатический единый фронт с Китаем против американской мировой гегемонии -это одно дело, а заключение союза с Китаем, для того чтобы бросить вызов мировому порядку, - совсем другое. Россия слишком слаба для такой политики. К тому же у нее имеется протяженная граница с Китаем, и она остается единственной страной Европы, владеющей весьма значительной и малозаселенной территорией, которую китайцы считают своей. Поскольку можно предсказать дальнейшее довольно быстрое уменьшение населения России в течение следующих десятилетий, угроза ее восточ-ноазиатским владениям становится все более актуальной. Это может привести, например, к политике, направленной на возвращение русской диаспоры в Россию, И, разумеется, крайне нежелательным для России окажется китайское преобладание в Восточной Азии, Что же касается возможности всемирного финансового краха или экологической катастрофы, то очевидно, что слабые погибнут первыми, В настоящее время Россия слаба. Трудно представить себе, что запыленные националистические и империалистические идеи начала двадцатого века, снова вытащенные сегодня на свет, смогут вдохновить россиян на вызов мировому порядку, не говоря уже о том, чтобы мобилизовать иностранных сторонников.

Кроме того, геополитическая ситуация 2000 года сильно изменилась по сравнению с 1930-ми годами. Если согласиться с изначальными предпосылками Гитлера, то в его действиях можно увидеть чудовищную логику и последовательность. Аннексия Австрии и Чехословакии перед 1939 годом значительно усилила мощь Германии, которая наряду с правильным использованием современных военных технологий помогла Гитлеру нанести решительное поражение Франции в 1940 году ценой незначительных для Германии потерь. Это в свою очередь еще больше усилило немцев и дало им возможность мобилизовать ресурсы всей завоеванной Европы на достижение своих военных целей и в союзе с Японией сделать заявку на господство в Евразии. Подвела Гитлера лишь высокомерная недооценка советского потенциала, что обернулось для Германии катастрофой. Подобной логики не будет у России, если она захочет проводить гитлеровскую политику в современном мире.

Собственно, причины этого и составляют центральную идею настоящей книги. Советский Союз был последней из старых великих империй. Это была модернизированная, улучшенная версия империи, приспособленная к реалиям двадцатого века, - с традиционной для всех империй манией приращения территории, централизованным автаркическим правлением и мобилизацией всех имеющихся ресурсов для увеличения военной мощи. Советский режим депортировал и репрессировал целые народы в типично имперском стиле. Он впряг в имперскую телегу одну из величайших идеологий двадцатого века, сделав ее своего рода религией, пробудил необычайную социальную мобильность населения и непримиримо боролся против главного врага современной империи - национализма. Советский Союз был во многом совершенной современной империей и одновременно сущим несчастьем для всего мира. Отчасти это произошло вследствие того, что идеология, на которой он был основан - марксизм-ленинизм, имела серьезные недостатки, отчасти потому что СССР существовал в ту эпоху, когда даже модернизированный вариант империи оказался уже не у дел. Он играл в имперские игры, участвуя в международной силовой политике, и проиграл врагам в холодной войне, врагам, которые превзошли его в военной мощи и в то же время жили более богатой и свободной жизнью. Урок советской истории заключается в том, что в современном мире империя не окупается даже в свете своих собственных узких силовых приоритетов. Мысль о том, что Россия снова станет великой, если возьмет на себя ответственность за судьбы многих миллионов мусульман, бывших советских подданных, или вторгнется на Украину, чтобы снова присоединить к себе Крым или Харьков, представляется совершенно невозможной. В самом лучшем случае такая политика лишь уверит беспокойных русских генералов, что Россия в военном отношении окажется сильнее Турции образца 2050 года. Это не будет ни грандиозным имперским свершением, ни достижением, сколько-нибудь достойным российской истории и огромных страданий, выпавших на долю российского народа. Пример Советского Союза ценой разрушенных судеб еще как минимум одного постимперского поколения показал всему современному миру, что идея империи потерпела окончательное и бесповоротное банкротство.

Заключение

«ИМПЕРИЯ» - ЭТО СИЛЬНОЕ И ОПАСНОЕ СЛОВО, Оно имеет богатую и неоднозначную историю. Сегодня, как и в прошлом, оно носит весьма различные полемические оттенки. Эмоции, которые оно вызывает, будучи приложено к бывшему Советскому Союзу, делают понятие империи чрезвычайно важным для русиста. Но они также должны предостерегать от поспешных выводов и опрометчивых суждений. И если сегодня исто-рики (британские во всяком случае) могут беспристрастно судить о Британской империи, избегая оценочных этических категорий, то историкам России всего через десять лет после коллапса Советского Союза это не так легко.

Сегодня будет тактичным назвать государство империей только в том случае, если оно давно прекратило свое существование и уже не имеет шансов на возрождение. Для человека двадцать первого века империя одновременно является и антидемократическим, и безнадежно устаревшим образованием, аморальным и изжившим себя. По отношению к Советскому Союзу этот вердикт справедлив вдвойне. Советский Союз был империей. Он базировался на авторитарных, антидемократических принципах, он угнетал и эксплуатировал своих русских и нерусских подданных. При Ленине и тем более при Сталине степень этого угнетения была устрашающей. Более того, какую бы силу ни набрала эта модернизированная империя во время конфронтации с Гитлером, к 1980-м годам она выдохлась. Причем весьма важными причинами этого необратимого ослабления были подавление в человеке активного, творческого начала и стремление полностью изолировать советских людей от окружающего мира. Когда при Горбачеве произошли радикальные реформы, дурное наследие империи и тяжелое разочарование имперским пропитым не дали возможности Советскому Союзу трансформироваться в многонациональную федерацию, основанную на согласии и взаимных компромиссах между населявшими его народами.

Но простое порицание Российской империи и Советского Союза не дает нам всей правды, да и не слишком интересно. Какой, в конце концов, смысл в том, чтобы забить еще один гвоздь в гроб Советского Союза? Было бы слишком просто противопоставить порочную и изжившую себя империю высоконравственному и демократическому национальному государству. Ведь в свое время империя нередко ставила преграды войнам, способствовала процветанию и обмену идеями на большей части земного шара, поддерживала великие культуры и цивилизации. Начиная с жестокого подавления Вандеи и неудавшейся попытки революционной Франции завоевать всю Европу история зародившегося тогда так называемого демократического государства видала всякое. «Достижения» белого демократического национализма в деле разорения туземных народов в европейских колониях оставляют далеко позади аналогичные «успехи» аристократических и бюрократических империй.

На совести у империи тоже, конечно, есть немало грехов, хотя многие из них, на мой взгляд, вменяются ей незаслуженно, К примеру, если говорить о наиболее серьезных преступлениях Британской империи, то первое, что приходит в голову, это работорговля и «опиумные» войны в Китае. В каком-то смысле это действительно были издержки имперской политики, но, что еще более важно, эти действия вполне можно считать предвестниками глобализации. Европейцы грабили Африку, вывозя оттуда рабов, и насильно ввозили опиум в Китай, для того чтобы создать всемирную торговую сеть, приносившую им сверхприбыли. Но при этом они не брали на себя ответственность за управление Африкой или Китаем, По сравнению с работорговлей или принудительной продажей опиума британское правление в Индии или Западной Африке в начале двадцатого века было, во-первых, более явно имперским и, во-вторых, часто по-настоящему ответственным и этичным.

Первая «опиумная» война (1840-1842) и вторая «опиумная» война (1856-1860) велись англичанами при поддержке американцев (в первой войне) и французов (во второй) за право беспошлинного ввоза опиума на территорию Китая.

Демократическое государство, окруженное с 1789 года чуть ли не религиозным поклонением и воспетое позже романтиками-националистами, на самом деле выглядит не всегда современнее империи. В эпоху многообразия культур, глобализации и Европейского союза Священная Римская империя или монархия Габсбургов образца 1900 года во многих аспектах смотрятся гораздо более привлекательно, чем якобинское государство или неистовый этнический национализм, опустошавший Европу в первой половине двадцатого века, и вполне могут стать примером для подражания в огромных многонациональных азиатских государствах двадцать первого века. Победа национализма над империей во владениях Габсбургов и Османов имела опустошительные последствия. В бывшем Советском Союзе по историческим меркам нам пока везет. Но это все еще цветочки.

Империи прошлого черпали свое могущество из различных источников. Михаэль Манн разделяет их на военные, политические, экономические и идеологические. В этой книге мы рассмотрели достаточное количество примеров для всех четырех составляющих. Большинство империй пользуются всеми четырьмя факторами для укрепления своего могущества, хотя баланс этих составляющих рознится от империи к империи и даже в пределах одной империи с течением времени. Империя монголов была воплощением военной силы» В китайской имперской традиции, возможно, основным компонентом является конфуцианское учение и высочайшая китайская культура* Советский Союз своим падением обязан в первую очередь краху своей идеологии (на которой, к примеру, была основана его экономическая система), а не какому-то иному фактору. В отличие от великих военных и династических материковых империй фундаментом Британской империи представляется ее экономическая и финансовая мощь, В поддержании жизнедеятельности империи Габсбургов самую большую роль играли, возможно, политические и дипломатические аспекты, хотя здесь следует различать империю семнадцатого века, вооруженную идеологией Контрреформации, и империю девятнадцатого века, защищающуюся от конкурирующих великих держав и внутреннего национализма. Изучая расцвет и упадок империи, я пришел к выводу, что к четырем составляющим имперского могущества, описанным Михаэлем Манном, мы должны добавить демографические и географические факторы. В Османской империи оказалось слишком мало мусульман вообще и турок в особенности, чтобы она могла успешно распространить свое влияние на Балканы, Огромное население Южного Китая, занятое выращиванием риса, стало важнейшим фактором освобождения Северного Китая (и Маньчжурии) от вторгшихся кочевников и последующей консолидации китайской цивилизации почти во всей Восточной Азии. Колонизация новых земель избыточным населением Британии, очевидно, стала наиболее существенной причиной господства английского языка, культуры и политических ценностей во всем мире в конце второго тысячелетия нашей эры. Демографические и географические факторы в качестве источников имперского могущества часто связаны между собой: к примеру, численность китайского населения полностью зависела от природных условий для выращивания риса- Но географические факторы нередко выступают и как самостоятельные аспекты расцвета и упадка империй. Это проявляется в очевидной потенции сохранения империй в Восточной Азии и полного их исчезновения в Западной Европе. Это также проявлялось начиная с шестнадцатого века в экспансионистских устремлениях периферийных европейских держав. Географические факторы сыграли также огромную роль в том, что американцам удалось создать в последней четверти девятнадцатого века государство континентального масштаба и использовать впоследствии эту континентальную базу в качестве плацдарма для господства над всем миром. Тогда как аналогичные германские претензии, исходящие из центра Европы, встретили более серьезное противодействие. Если включить в понятие «географические факторы» еще и экологию, то сочетание географического и демографического факторов вполне вероятно может уничтожить сегодняшний американский мировой порядок и вернуть мир к эпохе опустошительных конфликтов.

Относительная значимость главных источников имперского могущества менялась со временем. Например, в 1500 году до нашей эры военная мощь казалась гораздо более значительной составляющей, чем в 2000 году нашей эры. Экономическая мощь, наоборот, стала в наше время намного важнее, чем была в прежние эпохи. Степной воин-кочевник традиционно считался грозой и покорителем великих оседлых цивилизаций. Но в двадцатом веке военная сила уже в значительной степени зависит от экономического развития. Высокотехнологичное оружие, опустошившее Ирак с минимальными потерями для западных держав, подтверждает урок двух мировых войн, гласящий, что в конце концов побеждают высокие технологии и экономическая мощь* В настоящий момент представляется маловероятным, что это соотношение вновь радикально изменится в пользу вооружений, даже если нам придется столкнуться с городскими кочевниками, обладающими карманным оружием массового уничтожения, в безликих мегаполисах двадцать первого века.

В какой степени окажутся задействованными остальные составляющие имперского могущества, пока не ясно. Поскольку не так просто заставить людей повиноваться, идеология и ее пропагандисты могут сыграть более важную роль, чем в прошлом. Как отмечает Фукуяма, гегемония демократии как политической идеи, а также чуть менее надежная гегемония в экономике принципов либерализма и свободы торговли являются важными факторами могущества Америки. Однако эти факторы едва ли имеют большее значение, чем конфуцианство или имперская система экзаменов для элиты, распространенные при большинстве китайских имперских династий. Хотя при современной демократии политические методы мобилизации и руководства ресурсами для наращивания могущества уже не так легко использовать, как прежде, они все-таки не потеряли до конца своего значения. Современные коммуникации в каком-то смысле принизили значение географических факторов, но до сих пор нам представляется, что государство, претендующее на мировое господство, должно располагать огромными территориальными ресурсами. Как указывалось в главе 2, существование Евросоюза во многом объясняется этими причинами, и его проблемы вполне можно назвать проблемами современной империи.

Нельзя недооценивать и значение демографических факторов. Если численность русского населения будет и дальше сокращаться, последствия для способности России удерживать свои владения на Дальнем Востоке, а также, возможно, для ее политики по отношению к русской диаспоре могут оказаться весьма серьезными.  В отдаленном будущем перспектива уменьшения количества людей с европейским происхождением до десяти и менее процентов населения земного шара может иметь важные последствия для международного баланса сил не только между отдельными государствами, но и между культурами и цивилизациями. И здесь первостепенное значение приобретает вопрос, завоюют или нет американские ценности азиатский средний класс. Многообразие культур и национальностей, а также относительно мягкая иммиграционная политика сами по себе в каком-то смысле являются элементами американского могущества и составляют немалую часть идеологической привлекательности Соединенных Штатов. Как это обычно происходит в империях, внешнее могущество и внутренняя политика оказываются тесно взаимосвязанными. Каким образом Соединенные Штаты будут справляться со множеством своих домашних мультиэтнических и мультикультурных проблем и какое воздействие это окажет на их способность и желание распространять свое влияние по всему миру?

В этой книге я избегал давать чересчур строгое и «научное» определение империи. Подобно Морису Дюверже я подозреваю, что это определение окажется невостребованным, Я пробежался по империям и эпохам, разбрасывая по пути обобщения, что, безусловно, может привести в ярость некоторых моих коллег. Тем не менее я считаю себя слишком серьезным историком, чтобы свести всю историю империи к набору формул (научно «строгих» и «объективных», а также политически корректных), даже если бы я считал такое задание выполнимым. Империя - это сложная и изысканная область науки, населенная леопардами и другими дикими созданиями. Свести все это к определениям и формулам - значит превратить леопарда в домашнюю киску дефективную, уродливую, трехногую и бесхвостую.

В своих изысканиях я обращался ко многим империям, а также к нескольким современным государствам, которые, не будучи империями в полном смысле, тем не менее сталкиваются с отдельными сугубо имперскими проблемами и обладают некоторыми характеристиками империи. Мне кажется, что такой подход помогает взглянуть на империю со стороны, выделить ее важнейшие аспекты, а также избавиться от отдельных элементов телеологии, которая вкрадывается в изучение империи, если подходить к ней только с западными предпосылками и на базе одной только европейской истории. Но в основном я ограничил предмет своих изысканий периодом с начала шестнадцатого века, когда Россия впервые стала империей, и современными ей империями-соперницами. Мне кажется, что империи, существующие на одном временном отрезке и действующие в рамках одной и той же международной системы государств, сталкиваются со многими схожими проблемами и представляют наилучший материал для сравнительной истории. Сравнивая судьбы имперских народов после падения империй, я старался ограничиться двадцатым веком и теми империями, которые были рассмотрены выше.

Тот факт, что эта книга написана историком-русистом, неизбежно оказал влияние на затрагиваемые вопросы и на подход к их изложению. Кривое российское зеркало, в котором отразился предмет изучения и привязанности всей моей жизни, легко может быть воспринято историками империи как посягательство на их суверенную территорию. Историку Британской империи, например, легко может показаться, что относительная слабость России в финансовом и коммерческом отношении стала причиной недостаточного освещения этих факторов имперского могущества в моей главе, касающейся Британской империи. Историки Османской империи могут найти еще более веский повод для недовольства. Поколения этих историков страдали от снисходительного и высокомерного отношения западных коллег к постоянным неудачам и упадку Османской империи и от сознания ее извечной отсталости по сравнению с западными державами. В конце концов им удалось доказать, что упадок не продолжался непрерывно с 1600 по 1918 год и что народы империи не всегда были статистами в спектакле, которым руководили из-за границы* И вот появляется припозднившийся русист, и снова звучит старая песня об упадке.

Разумеется, в целом сравнительная история никогда не сможет заменить работу специалистов. Она может только осветить те или иные события под неожиданным утлом и задать непредвиденные вопросы. Никто в здравом уме не подумает, что автор этой книги планировал исчерпать тематику и проблематику Британской или Османской империй. Однако мне кажется, что сравнение Османской империи с Российской может оказаться важным - во всяком случае для историка России. Возможно, это выглядит как оправдание в выдаче индульгенции самому себе: историк царской России настолько привыкает к анализу западными историками отсталости, греховности и провалов России, что сравнения, сделанные в ее пользу, приносят некоторое облегчение. Как обычно, бедный грабит нищего. Естественно, для периода между 1700 и 1914 годами сравнение по основному имперскому показателю, то есть могуществу, окажется в пользу России. Я думаю, что это было напрямую связано с наличием исключительно способных государственных и военных деятелей, которыми располагала Россия между 1689 и 1796 годами. Но в большей степени тут замешаны другие факторы, так сказать, объективного характера. И среди них первое место, безусловно, занимает наш старый добрый друг - геополитика: Россия практически не имела естественных географических препятствий для своего дальнейшего наступления на юг, тогда как османы к 1700 году уже достигли географических и демографических пределов своей экспансии. В придачу именно потому, что османское государство было до 1600 года намного более успешным и могущественным, чем Россия, оно имело меньше поводов и предлогов к радикальным переменам и безоглядному заимствованию западных моделей и ценностей. В дни расцвета Османской империи ее администрация была гораздо более эффективна и справедлива к подданным, чем альянс монарха и аристократов-крепостников, который лежал в основе империй Габсбургов и Романовых. Но в условиях того времени трудно было на протяжении поколений поддерживать и сохранять бюрократическую машину такой сложности.

Впрочем, бедному русисту не приходится долго праздновать успехи имперской России, поскольку последствия этих успехов очень быстро обернулись неприятностями. Триумф петровской и екатерининской России, порожденный ужесточением крепостного права и европеизацией элиты, привел в конце концов к потере российским обществом своего единства? что имело в 1917 году ужасные последствия. Автократическое и деспотическое государство, обладавшее исключительной способностью мобилизовать ресурсы нищего общества в сложных географических условиях, являлось необходимой предпосылкой превращения России в великую державу. Но это могущество было куплено слишком дорогой ценой. Здесь будет уместно провести сравнение с габсбургской империей: если в вопросах военного могущества и мобилизации ресурсов своего общества царская Россия оказалась более эффективной и успешной, чем Австро-Венгрия, то Габсбурги (по крайней мере в последние пятьдесят лет своего пребывания у власти) проявили себя значительно более цивилизованными и современными правителями в решении внутренних проблем управления многонациональным обществом. И тут мы вплотную подходим к важнейшей дилемме империи в современную эпоху: необходимость проводить эффективную внешнюю силовую политику и столь же насущная необходимость цивилизованного руководства многонациональным обществом тянут империю в разные стороны. Габсбургская империя была достойной предшественницей Евросоюза, но ей приходилось существовать во враждебном международном окружении, где слабого неизбежно ставили на колени, а те, кто сделал это, восхвалялись за свою дарвинистскую энергию и мужественность.

Российская империя была гибридом. В ней сочетались черты европейских морских империй и особенности автократической материковой империи, уходящие корнями в античность. Россия продолжала традиции европейской экспансии вовне, оставаясь периферийным и отсталым в экономическом и политическом отношении государством, больше похожим на некоторые британские небелые колонии, чем на саму Британию. Даже в 1900 году Россия отставала от Китая по уровню механизации сельского хозяйства и его продуктивности. Царская империя, по сути дела, состояла из многих империй. Ее различные районы отличались как небо и земля. Некоторые ее регионы вполне сравнимы с европейскими заморскими колониями, применительно к другим такое сравнение выглядит совершенно диким. Иногда взгляд на отдельные российские реалии вызывает весьма неожиданные и интересные параллели: например, в свете российских межнациональных проблем можно по-новому взглянуть на взаимоотношения Лондона, Ольстера и ирландских католиков, С другой стороны, многие элементы царской империи являются suigeneris. Трудно, например, найти в других империях достойный аналог Уралу - колонизированной территории, остававшейся центром российской тяжелой промышленности как в восемнадцатом, так и в двадцатом веке, И даже если судьбы Украины и Шотландии имеют некоторое сходство, первая, принимая во внимание ее стратегическое положение, численность ее населения, потенциал сельского хозяйства и тяжелой промышленности, значила для Российской и советской империй гораздо больше, чем Шотландия для великой викторианской всемирной империи, управляемой из Лондона.

Sui generis (дат.) - здесь: редкостный, уникальный.

Взлет и падение Российской и советской империй зависели от многих факторов, среди которых существенную роль играло международное положение. России и впоследствии Советскому Союзу приходилось существовать в крайне неблагоприятной международной обстановке, где они постоянно оставались более слабыми, чем некоторые их соперники. Масштабы и причины этой относительной слабости были различными в разные времена. При Петре I и Екатерине II этот разрыв значительно сократился, и в течение некоторого времени Россия даже считалась ведущей военной державой - во всяком случае в Восточной и Центральной Европе. В первой половине девятнадцатого века индустриальная революция резко изменила баланс сил в пользу Западной Европы, а затем и Германии. При Сталине и в первые годы правления Хрущева Россия снова, казалось, превзошла многих из своих великих соперников, но лишь для того, чтобы безнадежно отстать в эпоху компьютеров и микрочипов.

Но не одни только экономические факторы при всей их серьезности определяли место России среди великих держав. Очень многое также зависело от конкретной политической расстановки сил и постоянного соперничества между основными действующими лицами на мировой арене. В восемнадцатом веке Россия располагала относительной свободой рук и умело использовала, во-первых, соперничество Австрии и Пруссии и, во-вторых, соперничество Франции и Британии. Поражение в Крымской войне было во многом результатом того, что Британия и Франция впервые объединились в войне против России, что сделало ее береговую линию чрезвычайно уязвимой для союзного десанта. Начиная с 1879 года австро-германский союз стал представлять для России еще более опасную угрозу, поскольку потенциальный враг находился в непосредственной близости от русских границ и от важнейших политических и экономических центров Российской империи. Западные историки десятилетиями не могут решить вопрос, произошла бы в России революция, если бы не было войны, и каким в этом случае мог оказаться государственный строй царской России - конституционно-демократическим или большевистским. Исходя из причин, изложенных в этой книге, мне кажется, что в 1914 году ни конституционная демократия, ни большевизм не должны были оказаться у власти в России. Трудно сказать, произошла бы там социальная революция, если бы не было войны, но еще труднее представить себе, что самодержавная монархия могла долго протянуть в двадцатом веке* Мне кажется очевидным, что в мирное время великие державы никогда не позволили бы России отделиться от Европы, отказаться от своих долгов и объявить себя колыбелью мировой революции. Мне кажется, что в союзе с антибольшевистскими силами внутри мирной России возглавляемая прусской армией международная интервенция определенно была бы в состоянии задавить большевизм в зародыше.

Исключительная важность международной обстановки продолжала сохранять свое значение и после революции 1917 года. Основной причиной распада Советского Союза, в конце концов, послужил не абсолютный провал социалистического эксперимента, а, скорее, его относительное отставание от капиталистических соперников России. А это, в свою очередь, было прямым следствием крайне низкой эффективности государственного социализма по сравнению с капитализмом - по крайней мере после того, как последний благодаря поддержке американцев обрел второе дыхание после Второй мировой войны. Не менее важным, однако, оказался тот факт, что все главные капиталистические государства (опять-таки под американским руководством) выступили единым фронтом против Советского Союза, что было разительным контрастом по сравнению с 1933-1945 годами и не оставило ему никаких надежд на спасение.

После распада Союза судьба русского народа и других народов бывших советских республик оказалась прежде всего в руках самих этих народов и их руководителей. Как показала глава 10, препятствия на пути к миру и прогрессу так велики, что удивляться приходится не тому, что дела идут плохо, а тому, что они не идут еще хуже. Распад империи Османов, Габсбургов, да и Британской империи сопровождался такими жестокостями и кровопролитием, какие пока и не снились в бывшем Советском Союзе, Разумеется, это во многом связано с тем, что распад Советского Союза произошел в мирное время и при отсутствии иностранного вмешательства или его угрозы. Этому также способствовало существование советских союзных республик с легитимными правительствами и ясно очерченными границами. Конечно, политика Горбачева в значительной степени привела к распаду Советского Союза, но она же гарантировала, что этот распад произойдет относительно спокойно и законно. Еще один важный фактор заключался в том, что в распаде Союза решающую роль фактически играла ельцинская Россия и это выбило почву из-под ног тех сил, которые ему противились. Русский народ столько выстрадал за годы имперского коммунистического режима, что совершенно не хотел новых страданий во имя его защиты. Однако и русским, и нерусским гражданам бывшего Союза в равной мере пришлось очень нелегко - еще и потому, что помимо «нормальных» проблем политического и экономического восстановления после долгих лет коммунистического правления необходимо было еще как-то заживлять многочисленные раны, оставленные империей. Еще одной причиной того, что распад Советского Союза прошел относительно безболезненно, было отсутствие у народов Союза опыта и традиций демократической политики. Поэтому их было труднее настроить друг против друга, чем, например, народы Югославии, не говоря уже об Ирландии начала двадцатого века. В этом отношений контраст между русской диаспорой, с одной стороны, и протестантами Ольстера или pieds noirs - с другой представляется весьма значимым. В настоящее время, как часто бывало в других империях, в большей части бывшего Советского Союза по-прежнему правит колониальная знать, то есть прежние коммунистические лидеры. В основном это служит источником стабильности, хотя иногда приводит к стагнации и коррупции. Но если принять во внимание ситуации после распада других империй, а также события на Кавказе после 1991 года, кардинальная замена прежней руководящей верхушки на популистских и националистических лидеров покажется весьма сомнительным преимуществом.

Процесс «перехода» в бывшем Советском Союзе еще очень далек от завершения, Более того, в некоторых крупных районах он может никогда и не достичь завершения, обрекая их население на многолетнюю бедность и нестабильность, И спасение здесь не может прийти со стороны МВФ, Банка всемирного развития или иной внешней силы. Но как бы то ни было, если мировую экономику не поразит кризис, аналогичный страшной катастрофе 1930-х годов, капитализм и демократия останутся главными маяками, к которым человечество, в том числе и бывшие советские народы, будет продолжать стремиться в ближайшем будущем, В настоящее время перед русским реваншизмом стоят более серьезные препятствия, чем те, которые стояли в 1930-х годах перед Гитлером. Но в конечном итоге судьба России будет сильно зависеть от общей стабильности мирового порядка под эгидой Соединенных Штатов и от того, сможет ли Америка предложить России шанс стать чем-то большим, чем простой экспортер сырья и энергоносителей, а также от того, захотят и смогут ли русские использовать этот шанс.

Я посвятил эту книгу членам моей семьи, которых я назвал детьми и жертвами империи. Но главная ее цель заключается в том, чтобы показать, что это определение подходит всему русскому народу.

Content

Ливин Доминик РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ И ЕЁ ВРАГИ