Уокер Перси

Ланселот

Памяти моего отца, Б. М. Бошняка — праведника и провидца, мудреца и поистине Божьей милостию учителя, этот свой скромный труд посвящаю.

В. Б. Бошняк

Знакомьтесь: Уокер Перси

Что-что, а литературу США мы, казалось бы, знаем неплохо. Знали и в советские годы, когда за редчайшими исключениями у нас были переведены все классики первого и второго ряда — и Фолкнер, и Хемингуэй, и Стейнбек, и Сэлинджер, и Апдайк, не говоря уж, понятно, о Джеке Лондоне, Теодоре Драйзере, Марке Твене; переведены, кстати, превосходно, хотя порой и с изрядными купюрами. А уж в наше вольное времечко к ним добавились Норман Мейлер, Филип Рот и даже Чарльз Буковски. Не говоря уж о новинках последних лет — не зря же три четверти переводной литературы, издаваемой во всем мире, оказывается переводами с «англо-американского». И представить себе, что в таких условиях можно открыть и преподнести отечественному читателю почему-то «пропущенного» ранее американского писателя, дарование и масштаб свершений которого ставят его в один ряд с гениями и титанами (ну разве что на полшага позади), трудно. Тем не менее в случае с Уокером Перси (28.05.1916–10.05.1990) дело обстоит именно так. Творчество американского «Кьеркегора, пишущего романы», как его порой называют, оставалось до выхода данной книги белым пятном или, если угодно, черной дырой на карте зарубежной литературы. Более того, оно замалчивалось и замалчивается даже нашей американистикой. Как и вся «самая южная» или «новоорлеанская» школа американского романа, основоположником и бесспорным лидером которой он был.

Открыть русскому читателю подобный талант — большая честь, и принадлежит она, конечно, издательству «Лимбус Пресс» и замечательному переводчику Владимиру Бошняку, которого мы подвигли создать достойное переложение лучшего (хотя и самого неоднозначного) романа великого (или, как минимум, почти великого) американского писателя. Но первым в этом ряду по справедливости надо назвать имя критика-американиста, переводчика и издателя Сергея Борисовича Белова (1949–1999) — одного из лучших специалистов по литературе США и ее неутомимого в своей недолгой жизни подвижника. Именно Белов впервые привлек мое внимание к творчеству Перси, дал мне на прочтение его книги. Произошло это двадцать лет назад, и издание Перси было тогда по многим причинам невозможным, и мы оба говорили об этом с болью. А теперь я с болью говорю о самом Сереже — не унеси его страшная скоротечная болезнь, это предисловие по праву должен был бы писать он, а не я, и сделал бы это, наверное, лучше моего.

+++

Уокер Александр Перси, сын Лероя и Марты Перси, родился в Бирмингеме, штат Алабама, а юные годы провел в Гринвилле, штат Миссисипи. У него было двое младших братьев — Фин и Рой. В отрочестве и юности на его долю выпали тяжкие испытания, во многом предопределившие трагическое мироощущение и подготовившие почву для последующего обращения в католицизм, относящийся к «вечным вопросам» и, в частности, к пресловутой теодицее (если Бог добр, то откуда в мире Зло?) с особой чуткостью.

Когда Уокеру было всего тринадцать, его отец, преуспевающий бирмингемский адвокат, застрелился на пороге собственного дома из охотничьего ружья. Два года спустя машина матери сорвалась с моста в пропасть. Официально это признали несчастным случаем, но пятнадцатилетний Уокер решил, что она тоже лишила себя жизни сама. Троих осиротевших подростков забрал к себе в Гринвилль двоюродный брат отца Уильям Александр Перси. Это был южный джентльмен, плантатор и потомок плантаторов, с разнообразными эстетическими запросами и способностями, в том числе и литературными. В его доме Уокер окунулся в атмосферу книг, картин и никогда не умолкающей фортепьянной музыки. Считается, что У. А. Перси повлиял на творчество двоюродного племянника и воспитанника и как писатель. Здесь же, в Гринвилле, Уокер на всю жизнь подружился с некоей Шелби Фут; их интенсивная переписка была впоследствии издана отдельным томом.

Уокер Перси изучал химию в университете Чапел-Хилл (Северная Каролина), однако затем сделал выбор в пользу медицины. И хотя оценки, полученные им в колледже, не были особенно хороши, его приняли на медицинский факультет Колумбийского университета, где он специализировался в области психиатрии. В 1941 г. он закончил университет с отличием и получил интернатуру в Бельвю, в нью-йоркской психиатрической больнице для бедных. Здесь, однако же, он заразился легочным туберкулезом и был вынужден оставить практику. Вернулся в университет на преподавательскую должность, однако рецидив болезни заставил его отказаться и от регулярной службы, и от жизни на северо-востоке США.

На литературное поприще он вступил как прозаик и эссеист философского толка. Обращению к оригинальному творчеству предшествовало интенсивное изучение трудов немецких экзистенциалистов и их предтечи датчанина Кьеркегора. В период длительной ремиссии англиканец Перси перешел в католичество. 7 ноября 1946 он женился на медсестре Мэри Бернайс Таундсенд и окончательно перебрался с нею на юг. Сперва молодожены жили в Новом Орлеане, а затем переехали в Ковингтон, штат Луизиана. У них родились две дочери — Энн Бойд и Мэри Пратт.

+++

За тридцать с лишним лет Уокер Перси написал шесть романов и два сборника философской эссеистики, получил множество литературных (общеамериканских и специфически католических) премий. Творчество Перси широко обсуждалось и до сих пор обсуждается в американской критике. Любопытно, однако же, что его бесспорный шедевр «Ланселот» (1977) никаких наград не снискал, а суждения критики о нем имели явно полярный характер. Умер писатель от рака в 74-летнем возрасте.

Уокер Перси был сочинителем исключительно оригинальным, на грани экстравагантности. Споры вызывает уже жанровая природа его прозы, в которой причудливо переплетаются сатирическое и трагическое начала. Личная философия Перси в критическом переложении кажется плоской, чуть ли не примитивной, но, «обрастая мясом» выдающейся по художественным достоинствам прозы, раскрывается в глубине и великолепии.

Жизненная рутина, погружение в повседневность, автоматическое существование, якобы самодостаточное, а на деле равнозначное самой смерти, — вот против чего восставал Уокер Перси всем своим творчеством, вот какую проблему решали на собственном опыте — когда негативном, когда позитивном, но всегда смешном и трагическом одновременно, — его вторые «я», герои-протагонисты его шести романов. По мысли писателя, истинную свободу можно обрести лишь сначала осознав, что летишь на автопилоте, а затем отважно отключив его — и взявшись не столько бессильными, сколько не обученными да и не обучаемыми в принципе руками за штурвал…

Многое в творчестве Перси объясняется его, сказали бы мы, корнями. Уроженец американского Юга, он и понимает его лучше, чем любое другое место на земле; здесь разворачивается и действие его романов. Психиатр по основной профессии, он знает, что происходит в душах людей, особое внимание уделяя становлению индивидуального характера. Имея и химико-технологическое образование, он подмечает во внешнем — предметном и природном — мире многое, ускользающее от других наблюдателей из чисто литературного цеха. Будучи новообращенным католиком, Перси проповедует, ему хочется поделиться своей верой и восторгом, ею внушаемым. Сложная смесь всего этого в сочетании с литературным мастерством и придает прозе Перси ее неповторимые интонацию и стиль.

Протагонисты Перси (главные герои всех его романов) анализируют собственное прошлое, пытаясь преодолеть инерцию повседневности. Различаются лишь средства, используемые ими — порой и вынужденно используемые — для того, чтобы избавиться от «автопилота». Бинкс Боллинг в «Синефиле» и Уилл Баррет в «Последнем джентльмене» мучительно ищут себя и свое место в обществе, что с оглядкой на их двадцать с небольшим вполне объяснимо. Во «Втором пришествии» тот же Уилл Баррет, став многоопытным мужем, озабочен уже собственным прошлым, поисками доказательств Бытия Божьего и индивидуального предназначения, граничащего с религиозной миссией. Особой истовостью — и неистовством — отличаются поиски Ланселота из одноименного романа. Он ищет Зло, пытается разгадать его природу; подобно своему средневековому тезке, он хочет отыскать Грааль, только не Святой, а, наоборот, — Греховный. Кстати говоря, имя Уокер Перси (Walker Percy) анаграмматически преобразовывается в Парсифаля (Percywal), а судьбы Парсифаля и Ланселота трагически (кто-нибудь скажет: трагикомически) сопряжены.

Главным героям романов Перси присуща также одержимость вопросами пола. Поиски Греховного Грааля начинаются для Ланселота с осознания того факта, что ему изменяет жена, и в конце концов приводят его к убийству. Любовь земная и любовь небесная находятся на противоположных чашах весов — и чаши эти постоянно колеблются. Само это колебание — фирменный знак прозы Перси. Религиозно окрашенное колебание — в отличие от внешне похожих на прозу Перси, но глубоко и принципиально безбожных (точнее, арелигиозных) «любовных детективов» Владимира Набокова.

Всех главных героев Перси (и, напомним, несомненных протагонистов автора) окружающие считают чудовищами или безумцами, и читателю порой приходится с этим согласиться. Герои Перси совершают странные, нелепые, сумасбродные, а то и отталкивающие поступки. Но в глубине души мы понимаем: они лучше нас. Лучше — и в душевном (в том числе и сугубо психиатрическом) плане здоровее. Во всяком случае, главному идефиксу Ланселота (миром правят не чувства и желания, а корысть и любопытство) нельзя отказать в резонности. Главная беда современного общества в том, что никто не любит ближнего как самого себя, или, по слову русского классика (с которым, поморщившись, согласился бы и американский классик Перси), «человек человеку бревно».

Для первого предуведомления, пожалуй, достаточно. Перед вами великолепная философская проза практически с детективным сюжетом, пересказывать который я не стану, и с мифологическими аллюзиями, которые каждый — как в прозе того же Набокова — волен узнавать и интерпретировать в меру собственного разумения.

Знакомьтесь: Уокер Перси.

Виктор Топоров

Ланселот

Так глубока была его беда,

Что дать ему спасенье можно было

Лишь зрелищем погибших навсегда…

Данте. Чистилище. Песнь XXX (136–138)[1]

Казалось бы, события романа разворачиваются в Новом Орлеане и на Ривер-роуд, но названия как города, так и этого знаменитого приречного шоссе используются лишь для обозначения вымышленного пространства. Ривер-роуд не ведет к округу Фелисьен. Да и округа такого уже давно нет. Не существует и Английской излучины. Есть Английская коса, но она находится ниже по течению от Нового Орлеана, а не выше. Счастливая улица действительно пересекает улицу Благовещенья, однако кладбище Лафайетт довольно далеко от этого перекрестка. Кладбище Лафайетт существует, но рядом с ним нет ни тюрем, ни больниц, ни дамбы. На Ривер-роуд в самом деле происходили убийства и поджоги, но, насколько мне известно, ни одно из них не напоминало тех, что здесь описаны. Никогда не было и особняка под названием «Бель-Айл». Усадьба, называвшаяся «Нортумберленд», и впрямь была в свое время в Западной Флориде, но она давно исчезла. К тому же ни один из персонажей никак не соотносится с реальными людьми, ни с живыми, ни с усопшими.

1

Заходите. Устраивайтесь. Можете взять стул — я сяду на койку. Нет? Не хотите? Предпочитаете стоять у окна? Я понимаю. Вам тоже нравится мой маленький пейзажик. Вы никогда не обращали внимания — чем меньше окошко, тем больше из него видно. Здесь я впервые понял, как старухи могут годами просиживать на крылечке.

Мы не представлены? Но ваше лицо кажется мне знакомым. Я довольно тяжело болел, поэтому память мне изменяет. Думаю, потому я здесь и нахожусь, а может, из-за того, что совершил преступление. Впрочем, вполне возможно и то, и другое. Я даже не знаю, тюрьма это или больница. Ах, это Центр помощи страдающим девиациями поведения? Вот оно что. Порой я действительно вел себя кое-как. Стало быть, я в психушке.

Не могу избавиться от ощущения, что мы знакомы и к тому же знакомы близко. Дело не в том, что я сумасшедший и ничего не помню, просто мне не кажется, что прошлое стоит вспоминать. На это уходит слишком много сил. Всё требует огромных усилий, хотя и яйца выеденного не стоит, — всё, кроме того, чтобы сидеть в этой каморке и глядеть на скудный пейзаж, открывающийся из окна.

Хотите верьте, хотите нет, но эта комнатушка — не важно, камера тюрьмы или что-то иное — не самое плохое место, чтобы скоротать годик. Думаю, год я здесь уже прожил. Может, два. Может, месяцев шесть. Точно сказать не могу. Высокий потолок, койка, стул, стол, очень чистенько. Еда сносная, к тому же здесь не бывает слишком холодно, слишком жарко или слишком сыро. Если это тюрьма, то она прекрасна! А если больница — тоже всем на зависть. Я уже не говорю про вид, открывающийся из окна, даже если это всего лишь клочок неба, огрызок кладбища Лафайетт, кусочек дамбы и небольшой отрезок улицы Благовещенья.

Ведь это все, что вы видите, не правда ли? А вы приглядитесь. Тогда увидите больше. Я знаю этот мирок наизусть и могу, не сходя с места, показать вам кое-что, чего вы наверняка не заметили. Например, если вы встанете поближе к окну и будете смотреть от самого левого краешка проема, то сможете увидеть часть вывески за углом. Прижмитесь виском к кирпичам, и вы различите буквы:

Бесплатный и

Ма

Б

Чувствуете, как ни старайся, больше не увидишь. Я уже год смотрю на эту вывеску. Что она означает? Бесплатный и спокойный маленький боулинг? Или бесплатный и уютный масонский бар? Есть у масонов бары?

Память медленно возвращается. Думаю, вы имеете к этому какое-то отношение. Стоило мне увидеть вас вчера в коридоре, как сразу я понял, что мы были знакомы, и довольно близко. Разве не так? Прошло много лет, вы сильно изменились, но это не помешало мне вспомнить вас.

Когда мы встретились глазами, я почувствовал, что вместе мы прошли огонь и воду, или нет? К тому же у меня возникло ощущение, что вы знаете гораздо больше, чем я. Вы было открыли рот, чтобы что-то сказать, но потом передумали. Я чувствую себя алкоголиком, который некоторых людей узнает лишь будучи пьяным. А вы, вроде как дружок этого пьянчужки, настолько тактичный, что иногда не очень-то стремитесь быть узнанным.

Да, я вас пригласил. Вы психиатр или священник? Может, священник-психиатр? Если честно, вы напоминаете мне что-то между — какого-нибудь неудавшегося святошу, который ринулся на поприще общественного призрения и «психоанализа»; или врача, внезапно рванувшего в семинарию. Ни рыба ни мясо. Если вы священник, почему не носите сутану поверх этих невразумительных одежд? Вот уж ума палата. Вроде тех монахинь, которые не понимают, что монашеское платье идет им больше, чем брючные костюмы от Версаче.

Вы — первый человек, которого мне захотелось увидеть. Я отказывался от всех психиатров, священников, сеансов групповой терапии и прочей дребедени. О чем с ними говорить? Мне им сказать нечего, и уж совсем меня не интересует то, что скажут они.

Именно это мне в вас и важно: вы единственный человек здесь, который не рвется болтать. Это, а еще ваш отсутствующий взгляд, в котором я улавливаю намек на некоторую родственность наших душ. Это, да плюс еще, что мы были знакомы, и вы явно знали меня куда лучше, чем я вас.

Что? Да, конечно, я помню Бель-Айл и ту ночь, когда этот дом сгорел, помню трагедию, смерти… Но, думаю, мне рассказывали об этом или, может, даже просто показывали газеты.

Но вы… Вас я действительно припоминаю. Мы ведь довольно близко друг друга знали, не так ли? Понимаете, у меня была затяжная депрессия, я пребывал в сумеречном состоянии и лишь недавно научился получать удовольствие просто оттого, что живу в этой каморке и иногда любуюсь видом из окна. Встреча с вами показалась мне вчера встречей с самим собой. Что-то нахлынуло на меня — прошлое? или я сам? Стоило мне увидеть эту вашу язвительную мину, как я тут же все вспомнил и даже не удивился. Я даже понял, что вы собирались сказать, когда открыли рот, покачали головой и промолчали. Все то же ваше обычное: «Бог мой, Ланс, что ты опять выкинул, что натворил?» Или что-нибудь в этом роде. Правда?

Потом, позже вечером, я сообразил: надо же, ведь я без подсказок, сам это вспомнил. Свое имя — Ланс. На самом деле я вспомнил, как вы когда-то любили произносить его полностью — Ланселот Эндрюс Лэймар. «Ты назван в честь великого святого англиканской церкви. Так, может, твое имя должно звучать как Ланселот Озёрный, сын Бана, короля Бенвикского?»[2]

Мне показалось, что я вспомнил все, только никак не могу на этом сосредоточиться.

Вряд ли вы здешний пациент, но что-то с вами не в порядке. Как-то вы рассеянны. Может, влюбились?

Улыбаетесь. Улыбаетесь и ничего не говорите. Что? Вам пора? Придете завтра?

2

Входи-входи. Или по-прежнему не хочешь?

Хотелось бы кое в чем признаться. Вчера я был не совсем честен, когда сделал вид, что не узнал тебя. Еще как узнал. Забывчивостью не страдаю. Просто не люблю вспоминать. Но уж тебя-то почему бы мне не вспомнить? Мы были лучшими друзьями, можно сказать не разлей вода, если припоминаешь. Просто наша встреча, когда прошло столько лет, потрясла меня. Нет, даже не так. Дело в том, что я еще позавчера узнал тебя, когда ты шел через кладбище. Все равно же я не знал, что сказать. Что можно сказать после двадцатилетней разлуки, когда все уже сказано?

Тебя это тоже смущает, не так ли? Скованно держишься. Но я чувствую, тебе нравится вид из окошка.

Что ты так смотришь? Сомневаешься в моем здравомыслии? Ну конечно, все-таки я в психушке. Но я отлично тебя помню, помню все твои прозвища и всё, чем мы занимались. В зависимости от смутных и переменчивых обстоятельств нашей жизни, да и от того, что мы в данный момент читали, мы по-разному называли друг друга. Спорим, я лучше тебя помню эти прозвища. Сначала, когда вы жили рядом с нами на Ривер-роуд в Нортумберленде и мы вместе ходили в школу, тебя звали просто Гарри. Потом к этому имени прибавилось прозвище Сорвиголова, что было явной натяжкой, так как, несмотря на драчливость, бойцом ты был никудышным. Затем тебя стали звать Королем Блядовиком, поскольку довольным тебя видели, похоже, только в борделях. А еще Нортумберлендом, в честь дома, в котором вы жили. А также Парсифалем,[3] который нашел Святой Грааль и вернул жизнь мертвой земле. Кроме этих в студенчестве у тебя было еще несколько шутливых прозвищ, иногда неприличных, и самым невинным из них было Пися. Мисс Маргарет Мей Макдауэлл из «Союза Душистой Розы», познакомьтесь с моим другом и соседом по комнате Писей. Позднее, когда ты стал священником, ты, помнится, принял церковное имя Иоанн — хорошее имя. Только вот в честь кого — любвеобильного апостола Иоанна или отшельника Иоанна Крестителя? В то время ты, скорее, был отшельником.

Так что, как видишь, я довольно много помню, не правда ли?

А, снова улыбаешься этой своей улыбочкой.

Но смотреть все-таки предпочитаешь на кладбище. Ну-ну.

Сегодня оно красиво выглядит, не находишь? День поминовения усопших. Настоящий праздник для мертвецов: женщины белят надгробья, подстригают травку, украшают могилы хризантемами — живыми и искусственными, зажигают свечи, чистят мраморные оградки. Лично мне это напоминает, как балтиморские домохозяйки на четвереньках моют белые крылечки.

Приятное зрелище: оживленное многолюдьем кладбище, медно-красная листва на деревьях и первые порывы северного ветра, швыряющего листья в разные стороны. Если прислушаться, можно расслышать шорох миртовых листьев, несущихся, как попкорн, туда и сюда по дорожкам. А когда ветер меняется, можно уловить запах смолы и кофе, доносящийся со стороны Чупитульских доков.

Я заметил, что в Новом Орлеане люди больше всего любят ходить на похороны, зарабатывать деньги, ухаживать за могилами и надевать маски на празднике Марди-Гра,[4] чтобы их не узнали.

Вот я и выяснил, кто ты. То есть по профессии. Ты врачепоп. Что означает передроченный поп или недоделанный врач. Или и то, и другое вместе. Неужто мне удалось удивить тебя? Да, кто-то мне это вчера сказал. Но дело не только в этом. Я тут сам кое-что заметил.

Ты шел через кладбище. Одна из женщин, мывших надгробья, остановила тебя и о чем-то попросила. Она явно тебя узнала. Ты покачал головой и двинулся дальше. Но о чем она могла попросить? При данных обстоятельствах только об одном. Хотела, чтобы ты прочитал заупокойную молитву. Это старый обычай, особенно в День поминовения. Но ты ей отказал.

Значит с тобой тоже не все в порядке. Иначе ты не служил бы здесь помощником капеллана или заместителем психиатра, или как ты там у них называешься. Неужто работать больше негде? У тебя что — неприятности? Из-за женщины? Ты влюблен?

Ты вообще помнишь еще такие вещи: «влюбляться», «любить»?

Когда-то я считал это главным, притом единым и нераздельным. Но оказалось, что это две вещи разные. Со мной произошло и то, и это, но не в один прием.

Сначала я думал, что главное — это «любить». Обнимать нежную девушку и танцевать с нею в горах Каролины летом пятьдесят второго года в окружении светлячков и разноцветных фонариков.

Потом я стал грубее, а может, реалистичнее. И тогда я засомневался, существует ли вообще такая штука, как любовь, и не лучше ли предаться обычным изначальным удовольствиям, таким, как просто секс или просто выпивка. Действительно, что может быть приятнее, чем, став здоровым взрослым мужчиной, встретить симпатичную незнакомку, тут же захотеть ее, почувствовать, что тоже ей нравишься, сразу пригласить в бар, запустить руку ей под юбку, ощутить мягкую белую плоть ее бедер и прошептать на ухо: «Ну, что, малышка, как насчет?..» Правильно? Или нет?

Ведь это тоже в каком-то смысле влюбленность, не правда ли? Хотя и совсем другая. Я даже и не знаю, какая лучше. Сказать по правде, я в этом еще не вполне разобрался.

Однако такая или другая, но главное, несомненно, любовь. Иногда мне казалось, что мы стали жертвами страшного обмана взрослых, вступивших в изощренный заговор с целью утаить от нас простую истину, что самое важное и самое лучшее на свете — это обычные сексуальные отношения.

Я «влюбился» в Люси Кобб из Джорджии и женился на ней. А потом она умерла. Тогда я «влюбился» в Марго и тоже женился на ней. Но и она умерла.

Ты, наверное, удивишься, если я скажу, что снова могу влюбиться. В девушку из соседней комнаты. Я ее никогда не видел. Но мне рассказывали, что она стала жертвой группового изнасилования в Старом квартале — какие-то матросы заставили ее многократно ублажать их извращенными способами, потом избили и выбросили за дамбу. Она ни с кем не разговаривает. Ее даже кормить приходится принудительно. Как и я, она предпочитает полное одиночество. Но мы с ней перестукиваемся. Странно. Подвергнувшись надругательству, она словно вернула себе невинность.

Если ты влюблен, общение дается легко. Когда летней ночью я ехал с Люси Кобб по Каролине в машине с откинутым верхом под музыкальную тему «Limelight», мне достаточно было сказать: «Правда здорово, скажи?» А ей достаточно было ответить: «Ага».

Точно так же с девушкой из соседней комнаты. Вчера я стукнул в стену два раза.

Она тоже два раза стукнула.

Конечно, не исключено, что это случайное совпадение. Но, с другой стороны, вдруг между нами начинается истинное общение? Сердце у меня бьется так сильно, словно я влюбился впервые в жизни.

+++

Так значит, тебе все обо мне известно? Мне, конечно, тоже известно все, но не знаю, все ли я вспоминаю сам. Прошлое состоит для меня, скорее, из газетных заголовков — «Пожар в Бель-Айле», «Тела артистов обуглены, неузнаваемы», «Отпрыск старинного рода обезумел от горя и ярости», «Пострадал от ожогов, пытаясь спасти жену». Наверняка я читал эти заголовки. Интересно, почему они запоминаются лучше, чем само событие?

+++

Теперь я начал кое-что вспоминать отчетливо. Вот, встретил тебя, и пожалуйста.

Первое, что я вспомнил, не имеет к тебе отношения. Вспомнилось, как я узнал, что моя жена мне изменяет. Какое это может иметь к тебе отношение? Странная вещь — память.

Следующее воспоминание ближе к делу. Помню, как мы впервые встретились уже взрослыми. Ты сидел в студенческом общежитии, пил и читал Верлена. Это произвело на меня впечатление. Помню, я еще подумал, а не специально ли ты, не напоказ ли это делаешь. Ведь было в этом что-то показное, театральность какая-то, правда же?

Сегодня утром я вспомнил еще многое. Не то чтобы я раньше этого не помнил, просто у меня не было ну вроде как желания думать о прошлом, что ли. Я разучился это делать. Встреча с тобой оказалась своего рода катализатором. Это напоминает ощущения, которые испытываешь, впервые заглянув в бинокль: сначала все видишь в тумане, смазанным и плоским, а потом — щелк! — расстояние исчезает, и все оказывается у тебя как на ладони, крупно и выпукло.

Думаю, я начал вспоминать благодаря раздумьям о нашем сходстве и различиях: мы оба жили в старых усадьбах на Английской излучине — я в Бель-Айле, ты в Нортумберленде.

Мы никогда не признавались в этом, однако считали себя последними из настоящих английских дворян в окружении толп добрых послушных негров и смешных крестьян-французов. Нашими предками были английские колонисты тори, прибегшие к гостеприимству испанцев, чтобы укрыться от безумства буйствующих янки. Однако нас объединяла не столько общая история, сколько неприязнь к католикам и Лонгам.[5] Мы были мальчиками благородного происхождения.

К тому же мы были одноклассниками, сокурсниками и лучшими друзьями. Вместе ходили в бордели. Насколько я понимаю, нынче молодые люди не испытывают такой необходимости.

На этом наше сходство заканчивается. Ваша семья была богатой, поэтому тебя отправили потом на север доучиваться в частной школе. Мы были бедными, поэтому я посещал государственную. Ты был худым, замкнутым, пил многовато, тебя считали одаренным, прочили большое будущее (и как сбылось?), тем не менее ты держался скромно, почти незаметно — за все время обучения у тебя появилось не более пяти-шести приятелей.

Я, напротив, из тех, кто достигает вершины в колледже, а потом всю оставшуюся жизнь спускается вниз — любимец студенческого кампуса, участник дебатов, атакующий хавбек,[6] родсовский стипендиат,[7] умница и молодец, что-то вроде второго эшелона «Фи-бета-каппы».[8] Быть «умницей» в футбольной команде штата означало, что ты почитываешь журнал «Тайм» и слышал о плане Маршалла.[9] («Представляешь, он может рассказать о плане Маршалла! Спроси, спроси его. Прямо настоящий зубрила»). Ни до, ни после того я никого не встречал, кто умел бы так восхищаться «умом», как мои товарищи по команде.

В двадцать один год я достиг своего маленького бессмертия — когда, стоя на задней линии защиты, поймал мяч и, пробежав с ним сто десять ярдов, забил гол. Это достижение до сих пор упоминается в книгах футбольных рекордов как самый дальний прорыв с мячом за всю историю футбола. Вся прелесть в том, что мой рекорд никогда никто не побьет. Ведь это все равно что пробежать милю за ноль минут.

Я был умницей, но совсем не таким, как ты с твоими пьянками и чтением Верлена (все-таки была в этом показуха, ведь правда?).

Когда ты напивался, начинал вести себя агрессивно, а поскольку сложением напоминал папу Пия XII[10] — вес килограммов пятьдесят при двухметровом росте, — мне зачастую приходилось спасать твою задницу. Я ведь к тому же был серебряным призером «Золотых перчаток»[11] и, хотя весил всего семьдесят пять килограммов, мог победить любого, что опять-таки вызывало всеобщее восхищение: «Представь, этот сукин сын отделал Дюреля Тибодо!» (хавбека весом килограммов 120).

Ты был меланхоличен, рассеян и по-мужски привлекателен. Однако ты был такой худой, что мне приходилось подыскивать тебе дородных красоток с развитым чувством материнства, чтобы они соглашались обнимать твои мощи.

Наши семьи тоже отличались друг от друга. В моем роду все мужчины (кроме отца) были общительными, политически активными и грубыми. Мужские представители вашего рода были подвержены депрессиям и склонны к самоубийствам.

И у кого же сейчас депрессия, вот тебе и на!

Ты бросаешь на меня тот же язвительный взгляд, как тогда, когда я отвлек тебя от Верлена.

+++

Я уже сказал, встреча с тобой напомнила мне обстоятельства того, как я узнал, что моя жена мне изменяет, то есть вступила в плотские отношения с другим мужчиной.

Стало быть именно это мне так трудно было вспоминать? Да нет, дело вообще не в том, что я что-то забыл, мне просто невыносимо было об этом думать. С чего вдруг? Разве половое беззаконие — это нечто особенное и в корне отличается от кражи, грабежа или даже убийства?

А может, секс вообще не подпадает ни под какие законы и категории и потому невыразим и неописуем? Действительно, разве сексуальное удовольствие описуемо, разве оно выразимо? Тогда почему бы не быть неописуемым и половому беззаконию?

Нет, на самом деле ничего я не забыл. Просто встреча с тобой помогла мне думать о прошлом. Интересно, почему? Потому что мы были друзьями, или потому что ты привык выслушивать невыразимое? Может, потому что встреча с тобой напомнила мне о голубятне?

Позволь начистоту, причем грубо и зримо: почему запихивание маленькой части собственного тела в другое существо — штука такая уж невыразимая? При такой постановке вопроса разве это не выглядит вполне обыденно? Кстати, думаю, что женщины как раз не придают этому слишком большого значения.

Но предположим, я опишу это иначе. Разве могу я себе представить, чтобы Марго лежала под другим мужчиной, мотала головой, — как хорошо я помню эту ее манеру! — кривила губы и издавала непроизвольные, мяукающие звуки? Разве это описуемо? Нет. Но почему? Когда я представляю себе Марго в других обстоятельствах, даже самых ужасных, мне больно, но эта боль переносима: Марго серьезно больна, Марго попадает в аварию, Марго обвиняют в краже, даже мертвая Марго. Мысль о смерти Марго болезненна, но переносима. Но Марго под другим мужчиной…

Хм. Может, это только наше поколение так серьезно относится к сексуальным отношениям или, как нынче говорят, зациклилось на них? Похоже, древние уделяли сексу не слишком много внимания, даже Библия упоминает о нем как-то мимоходом. Похоже, ревность твоего Господа гораздо жарче разгоралась по поводу идолов и золотых тельцов, чем оттого, что его народ трахается с кем ни попадя. Возможно, ревность Господня отличается от нашей. А меня бы совершенно не взволновало, если бы Марго склонила выю перед Буддой. Что же я так волнуюсь из-за такой чепухи, что с того, что она вбирала в свое тело маленькую частицу плоти Мерлина? Как врач ты можешь подтвердить, что речь идет всего лишь о соприкосновении слизистых. Клетки прикасаются к клеткам.

До недавнего времени даже церковь твоя не принимала этого чересчур всерьез. И Данте был весьма снисходителен к грешникам пола. Они у него пребывали в довольно приятном преддверии ада.

А нынешнее поколение! Они даже не включают секс в десятку самых сильных переживаний. Помню, ездил я однажды к сыну. Он вылез из постели, где лежал голым в обнимку со своей подружкой, накинул на нее простыню и завел речь о том, что его действительно волновало — гитара! Да-да, гитара. Определенной модели. О, если бы он только мог купить себе эту гитару! И не одолжу ли я ему четыреста долларов. Помню, подписывая чек, я подумал: ну хорошо, он любит и вожделеет эту гитару. А когда он получит ее, позволит ли он играть на ней кому-нибудь другому? Может, и нет. Но он не счел бы это неописуемым.

Мой сын пресытился женщинами, когда ему не было и двадцати. В настоящий момент он гомосексуалист. Однако кем бы он ни был, похоже, ни гетеро- ни гомосексуальные связи не играют для него большой роли.

Неужели только для нашего поколения это так много значит?

Ты пожимаешь плечами и косишься в сторону кладбища.

Стало быть вообще только для меня?

Помню, где я узнал о ее неверности. В комнате под голубиным вольером. Помнишь эту комнату? Мы с тобой, бывало, сиживали там либо по выходным, либо летом, в каникулы, — пили и зачитывали вслух скабрезные места из «Улисса» и «Тропика Рака». Тогда это тоже стало для меня открытием: оказывается, книги бывают не только плохие грязные и великие чистые, но и великие грязные (представляешь, как совпало — два открытия сделал в одном и том же месте). В то время на голубятне еще жили голуби — по лесенке подымешься, и птичьего дерьма по колено, так что их воркование служило прекрасным аккомпанементом Джойсу и Миллеру. Нижнее помещение служило кладовкой, где оседали и накапливались всевозможные обломки лета — спутанные гамаки и сетки для бадминтона, раздолбанные крокетные шары — все хранилось в сухости и сохранности. Помнишь то лето? В тот год на месте, где когда-то было крыло дома, тоже — правда сотней лет раньше — таинственно сгоревшее, пробурили нефтяную скважину и наткнулись на газ. Впервые за все послевоенное время у нас появились кое-какие деньги. А помнишь, как мы копались во всяком хламе на голубятне и нашли нож, скорее даже тесак. Да, конечно, тесак. Кто-то из моих предков был знаком с полковником Боуи,[12] даже принимал участие в печально известной дуэли на отмели Видалия, в результате которой тот буквально расчленил своего противника. Короче, когда я показал нож деду, он сочинил очень убедительную историю, будто бы это один из тех настоящих, старинных ножей, которые сделал для Боуи его чернокожий кузнец, хотя ведь нет, конечно, — те ножи делали из напильников, и они хранили следы насечки. Он даже демонстрировал его туристам, которых за доллар с носа водил по Бель-Айлу, рассказывая байки про Боуи и Элеанору Рузвельт.[13]

Потом Марго, узнав о том, что голубятня — настоящая жемчужина архитектуры, превратила ее в мой кабинет. К ее несказанному удовольствию, когда рабочие отскребли стопятидесятилетние завалы голубиного дерьма, под ними обнаружился прекрасно сохранившийся пол из настоящих кипарисовых досок и сложенные из «плантаторского» кирпича стены толщиной в два фута — даже голуби в те времена жили лучше, чем мы теперь. Она разыскала мне кресло, сделанное рабами-ремесленниками, и я расположился там, чувствуя себя Джеффом Дэвисом[14] в Бовуаре, готовым писать воспоминания. С той лишь разницей, что воспоминаний у меня не было. Нечего было вспоминать.

В общем, именно там, в 5.01 вечера я совершенно случайно обнаружил, что моя жена мне изменила и, видимо, до сих пор изменяет.

Я непрерывно размышляю над этой загадкой: как получилось, что моя жизнь делится на две части — До и После, до и после того, как я обнаружил, что мою жену доводил до блаженного исступления какой-то мужчина, лежавший на ней.

Я сделал это открытие совершенно случайно. Ровно в одну минуту шестого, вечером, когда смолк гудок окончания смены на спиртозаводе.

Я посмотрел на стол и кое-что заметил. Да и то не сразу. Я даже не знаю, зачем еще раз посмотрел. И только при втором взгляде начали проступать очертания кошмара.

Я отреагировал совсем не так, как вы могли бы себе представить. Я бы сравнил это с реакцией ученого — ну, скажем, астронома, который привычно рассматривает фотографии разных частей небесной сферы с виднеющимися на ней беспорядочными скоплениями световых точек. Вот он уже готов отложить очередной снимок в сторону, он уже почти сделал это, и вдруг у него в мозгу что-то щелкает. «Постойте-ка. Так-так. Что это такое? Ну-ка, давайте приглядимся». И он начинает приглядываться. Ну конечно, одна из точек, хоть и не самых ярких, весьма даже второстепенная точечка, слегка смещена. Такие снимки все видели в газетах: хаотичные россыпи точек изображают звезды, а к одной точке проведены сразу аж четыре стрелки. Чтобы удостовериться, астроном сравнивает фотографию с другим недавно полученным снимком того же крошечного участка неба. Никаких сомнений — световая точка смещена. Она передвинулась. Ну и что? — может подумать обыватель, — какая-то мелкая точка, одна из миллиарда, чуть-чуть сдвинулась с места. Однако, по мнению ученого, все иначе: точка сдвинулась на одну миллисекунду дуги — тук-тук, щелкает компьютер, — и вот из самого незначительного наблюдения астроном с помощью скрупулезных расчетов приходит к неоспоримому выводу, что через два с половиной месяца Земля неизбежно столкнется с летящей в ее сторону кометой. Через пару месяцев точка достигнет размеров солнца, вода в океанах поднимется на сорок футов, Нью-Йорк затопит, небоскребы обвалятся, Организация Объединенных Наций соберется на пике Вашингтона и так далее, и тому подобное.

Но как такие сокрушительные и неизбежные события можно предсказать, пользуясь свидетельством столь ничтожным?

В моем случае этим свидетельством стало не микроскопическое смещение точки на фотопластинке, а буква. Не буква закона, нет, обычная буква «О». Если тебе интересно, могу объяснить. Но, похоже, ты интереса не испытываешь. На ту девушку, что ли, смотришь, которая там поет? Я каждый день слышу, как она поет. Ты что, знаком с ней?

Да видел я, видел, как ты разговаривал с ней на дамбе. Симпатичная, ничего не скажешь. Чистенькие джинсики, чистые расчесанные волосы чуть не до пояса. Она каждый день проходит по дамбе. Наверное, живет в какой-нибудь из тех хибар на болоте. Может, ее занесло сюда с севера, как заносит каждую осень сотни щеглов.

За год можно стать таким наблюдательным — прямо как те старухи, которые от нечего делать целыми днями подглядывают из-за занавесок. Мне показалось, ты хорошо ее знаешь. Может, ты в нее влюблен?

Что в этом удивительного? Послушай. Вот. Она запела.

Свобода — лишь звук, лишь ветер

В душе пустой и кармане.

(О, Боже мой, Господи, Боже!)

Свобода — пустое слово,

Что ты, уходя, обронила…

Ты это понимаешь? Возможно, эта девушка, да и я тоже, ощущаем это лучше тебя, хотя ты отказался от своей свободы добровольно, а я нет. А девушка, наверное, понимает это лучше нас обоих.

Однако мы сейчас обсуждаем проблемы не астрономические, а сексуальные. Скажешь, та же щука, да под хреном? И да, и нет. Некоторое сходство и правда есть. Сравнить хотя бы эти два открытия. Астроном замечает сдвинувшуюся точку, производит вычисления и приходит к неоспоримому выводу: к нам движется комета, произойдет повышение уровня воды в океанах, пойдут приливные волны, лесные пожары. Рогоносец замечает расположенную не на месте букву алфавита. Имея эту, пусть незначительную, улику, он может с не меньшей уверенностью воссоздать столь же ужасающую сцену: раздвинутые ноги жены и срывающиеся с ее губ странные вскрики. Буква «О» означает ее исступление и равноценна сдвинувшейся точке, которая сулит конец света.

Совершенно несомненно, она была вне себя и чем-то — или кем-то? — одержима. Эти размышления привели меня к выводу, что секс, вопреки устоявшемуся о нем мнению, вообще не сводится к какой бы то ни было проблеме. Его нельзя рассматривать как очередной пункт в списке человеческих потребностей, таких как пища, жилье, воздух, скорее он представляет собой некий спазм, экстазик, и тут же стаз, как это у медиков называется, — в общем, одержимость, да и только. Точно так же нельзя рассматривать в качестве проблемы одержимость бесом. Ты улыбаешься. Ты со мной не согласен? Может, ты из этих, нынешних, которые полагают, что дьявол — это не более чем проблема зла?

И все же как из такой мелкой посылки можно вывести столь чудовищные следствия? Я скажу, если тебе интересно, однако сначала я бы хотел рассказать о своей реакции, которая, по меньшей мере, была престранной. Ты мог бы подумать, что у новоиспеченного рогоносца это открытие вызовет подобающие чувства — потрясение, стыд, униженность, обиду, гнев, ненависть, жажду мести и т. д. Поверишь ли, но я не испытывал ничего подобного! Угадай, что я ощутил? «Хм. Что тут у нас? Надо же. Хм-хм». Я почувствовал покалывание у основания позвоночника, шевеление червячка любопытства.

Да, именно любопытства! Ты удивлен? Нет? Да? Неужто? Один из выводов, к которым я пришел, просидев год в этой клетке, это то, что сегодня люди могут испытывать единственное чувство — любопытство или отсутствие такового. Любопытство, заинтересованность и скука заменили все чувства, о которых мы когда-либо читали в книгах и которые отражаются на лицах актеров. Даже ужасы нашей эпохи предстают в виде гримаски любопытства. Тебе никогда не доводилось видеть, как человек раскрывает газету и читает заголовок: «Триста человек погибли в авиакатастрофе»? «Как ужасно!» — восклицает он. Но приглядись к нему, когда он передает тебе газету. Разве на его лице ужас? Нет, любопытство. Когда ты в последний раз видел ужаснувшегося человека?

Похоже, впрочем, что даже такая печальная судьба, как моя, любопытства в тебе не пробуждает. Ты меня слушаешь? Что ты там углядел на кладбище? Как женщины готовятся ко Дню поминовения? Белят надгробья, подстригают травку, оттирают грязь с мраморных оградок и раскладывают живые и искусственные хризантемы? Если присмотришься, наискосок от кладбища виден бывший вход для негров в старый театр «Мажестик»; теперь там киношка, куда не пускают детей. Помнишь, как мы туда ходили? Смотрели там разные фильмы вроде «Сорок девятого» с Верой «Пупой» Ралстон (этой самой «пупой» она в основном и вращала) и Чарлзом Старреттом.[15] Или то были Вероника Лейк и Престон Фостер?[16] А может, Роберт Престон и Вирджиния Мэйо?[17] Теперь там крутят нечто под названием «69». Отсюда можно рассмотреть только часть афиши, на которой различается что-то вроде символа инь-ян, составленного, скорей всего, из двух сплетенных антипараллельно тел, словно Чарлз и Вера, подхваченные вихрем времени, так и сцепились навеки в этом двуединстве.

На противоположной стороне улицы видна вывеска бара «Лябранч». Какое у них там сегодня фирменное блюдо? Стручки окры?[18] Устрицы? Или суп из креветок? И, конечно же, бочковое пиво.

Новый Орлеан! Не самое плохое место для тюремного заключения. Разве что летом здесь нехорошо. Представь, каково сидеть в Бирмингеме или Мемфисе. А тут — какие ароматы! Даже сюда проникают, словно у города есть душа, выделяющая собственные эманации. Даже не знаю, как это назвать. Живительный запах распада? Или зловоние страсти и радости? Когда я уезжал из Нового Орлеана и вспоминал о нем, первое, что приходило мне на ум, это запах гниющей на тротуарах рыбы и атмосфера благолепия в домах. В каком-то смысле это католический город, но дело не в этом. Провиденс в штате Род-Айленд тоже католический город, но, Боже, кто по собственной воле станет там жить? Эта твоя религия… — нет, не она формирует лицо этого города, оно, скорее, отражает попытку приспособления к ней или бегства от нее. Мне кажется, что душа этого города не спасена и не проклята, а этак слегка приотпущена и пребывает в уютном католическом предбанничке между внешним кругом ада, где совсем неплохо устроились грешники пола, и внутренним кругом чистилища, где обстановка еще вольготнее. Прибавь к этому марсельскую распущенность, сдобренную американским добродушием. К смерти и сексу здесь всерьез не относятся, так как значение имеют только деньги. Поэтому банк Уитни выглядит торжественным и мрачным, а кладбище — веселым и радостным. Протестанты здесь придумали Марди-Гра. Пресвитериане устраивают сиесты и играют в джин-рамми[19] в Бостонском клубе. А иудеи в день, когда Христос начал сорокадневный пост, отправляются кататься на катерах.

Мне нравится ваш пошлый соборчик в Старом квартале. Он расположен в самой сердцевине квартала алкоголиков, наркоманов, шлюх, сутенеров, извращенцев и содомитов — такого их скопления больше не найти на всем полушарии. Впрочем, вполне логично располагать соборы именно в таких местах. Он, как и весь город, производит на меня умиротворяющее впечатление, однако по другой причине — этакое дивное торжество посредственности. Самым известным событием, происшедшим здесь за всю историю, стала схватка между Джоном Л. Салливаном и Джимом Корбеттом.[20] За триста лет существования города в нем не произошло ни одного значительного исторического события, он не произвел на свет ни великого гения, ни даже настоящего таланта, разве что одного величайшего в мире шахматиста.[21] Однако гениальность делает человека нервным, поэтому он забросил шахматы и начал нервничать из-за денег, как все нормальные люди. Для полноты картины неплохо бы вспомнить, что знаменитое новоорлеанское сражение[22] произошло уже после окончания войны, так что не имело никакого решающего значения.

После ужасных событий в Бель-Айле год, проведенный в отсутствие каких-либо происшествий, стал истинной отрадой. Здесь видишь и начинаешь ценить людей, которые делают дело, пусть малое, но делают его всерьез. Мы с тобой, наши семьи, тем и отличались от креолов.[23] Мы жили от одного крупного события, поворотного момента, до другого — трагического или торжественного — и уныло отбывали годы в промежутках. Мы лишались Виксберга, гибли при Шайло,[24] мы дрались на дуэлях, презирали Хью Лонга и смертельно скучали в промежутках. Только креолы знают секрет правильной повседневной жизни. Я ни на минуту не сомневаюсь, что и через сто лет их женщины будут все так же отчищать надгробья в День поминовения, в заведении «Лябранч» будут до блеска протирать стойку бара, а за углом будут крутить порнушку.

Но для того чтобы ты понял, что произошло в Бель-Айле и как я оказался здесь, ты должен точно представить себе тот день год тому назад. Я сидел в своей уютной голубятне, и день был в точности как сегодняшний — в воздухе что-то северное, полное безветрие, яркое солнце, небо, как василек с поля в Небраске, и ни одного облачка. Я читал. Но даже еще до того, как я посмотрел на стол и обнаружил, что жена мне изменяет, что-то было странное в этом дне. Ты-то меня поймешь, мы с тобой оба всегда томимы были этой тягой — распознавать знамения странные и причудливые.

Теперь, подумав, я понимаю, что нечто странное происходило и до того, как я сделал свое столь интересное открытие. Так вот значит, сидел я в своей голубятне, чувствуя себя вполне счастливым — хозяин Бель-Айла, самого красивого дома на Ривер-роуд, джентльмен и немножко ученый (занимающийся, естественно, историей Гражданской войны), женатый на красивой, богатой и любящей женщине (так я тогда считал), отец прелестной маленькой девочки, умеренный либерал, умеренно читающий и умеренно пьющий (так я думал тогда), средней руки меломан, охотник и рыболов. Я в меру противодействовал расовой сегрегации и был в меру счастлив. По крайней мере, в тот момент. Но вовсе не по тем причинам, что перечислены выше. Я был счастлив, потому что в четвертый, а может, и в пятый раз перечитывал один из романов Рэймонда Чандлера.[25] Мне доставляло удовольствие (да нет, не просто удовольствие, это было единственное, что примиряло меня с жизнью) сидеть в золотисто-зеленой Луизиане под дамбой и читать не о генерале Борегарде, а о Филипе Марло,[26] как он в зловещем Лос-Анджелесе 1933 года сидит в обшарпанной конторе, достает бутылку из ящика стола и пьет в одиночестве; мне нравилось читать про всех этих выдуманных людей, живущих в чуть ли не картонных беленьких бунгало в Лавровом Каньоне. Единственным способом выносить свою жизнь в Луизиане, где у меня было все, оказывалось чтение о заплеванном, бесприютном Лос-Анджелесе тридцатых годов. Наверное, следовало еще тогда об этом задуматься. Так что, если я и был счастлив, это было довольно странное счастье.

Но все обстояло еще более странно. Я чувствовал себя как бы расщепленным надвое. Физически я жил в Луизиане, а душой в Лос-Анджелесе. Тот день был таким же расщепленным. Из одного окна был виден точно такой же октябрьский день, синее небо, яркое солнце, и дети уже складывали из спиленных их отцами ив пирамиды для рождественских костров на дамбе. За другим бушевала гроза. Киностудия, принадлежавшая приятелю моей жены, установила грозовую машину на туристской парковке, где обычно стояли автомобили из Мичигана, Индианы и Огайо, тогда как их хозяева, помятые зачарованные странники со Среднего Запада, платили по пять долларов и шли, глазея, анфиладами огромных залов, не менее им чуждых, чем какой-нибудь замок волшебника Гэндальфа,[27] — да и действительно, вряд ли когда в истории сходились вместе пары более странные: они — победители и мы — побежденные. Пропеллер, установленный на вышке, разбрызгивал воду, поливая дождем южное крыло дома и дочиста отмывая вечнозеленые дубы, а огромный металлический лист, снабженный двигателем и кувалдой, насаженной на кривошип, производил гром. Систему как раз испытывали. По сценарию требовался ураган. Пропеллер ревел, как бомбардировщик Б-29, дождь и ветер хлестали по стенам дома, выворачивая деревьям ветви и срывая с них испанский мох, гремел металлический лист. А с другой стороны голубятни спокойно светило солнце.

Марго об этом предупреждала, а я пропустил мимо ушей. В фильме рассказывалось о группе людей, спасающихся от урагана в огромном доме, — молодом индейце траппере, белом батраке, чернокожем батраке, христоподобном хиппи, ку-клукс-клановце, девушке полукровке с болот — дивной красавице, но зато слабоумной, — опустившемся рыбаке-браконьере, а также о мужчине и женщине — хозяевах дома. И все это при том, что вокруг не было ни батраков, ни индейцев, тем более трапперов, а последние браконьеры исчезли с берегов Миссисипи вместе с рыбой много лет назад. Что такое «полукровка с болот» я вообще не понимаю. Сюжет остался мне не ясен. Чернокожий батрак и белый, соответственно, дуболом, которые вначале вроде как ненавидят друг друга, вступают в сомнительный союз с целью защитить женщин от насильников всех цветов кожи. С помощью христоподобного хиппи им удается найти общий язык. И что-то там еще о хозяине дома, который пытается отнять у батрака его землю, так как под ней обнаружили нефть. Мой единственный вклад в обсуждение сценария заключался в том, что я отметил, дескать у батрака не может быть своей земли, если он батрак.

Пятичасовой гудок спиртозавода взвыл, и я положил книгу на стол. Столом служила подаренная мне женой плантаторская конторка на довольно высоких ножках — видимо, чтобы плантатор мог по-быстрому, стоя, выписать чек. Думаю, эти ребята вообще никогда не садились, чтобы почитать или написать письмо. В конце концов ножки ей подрезали, и она превратилась в обычный стол. Мой взгляд соскользнул с книжной страницы и остановился на листе бумаги, лежащем поодаль. Видишь, я все помню! Я даже помню место в романе Чандлера, на котором остановился. Марло там разыскивал человека по имени Гудвин. Он вошел в дом, расположенный между Глендейлом и Пасаденой. В «английское» бунгало! В Пасадене! Как тебе это нравится? Очаровательное несоответствие, но в Лос-Анджелесе вполне допустимое. Гудвин жил там в одиночестве. Каким могло быть его происхождение? Я пытался представить себе его детство, Гудвина в двенадцать лет в Форт-Уэйне, когда его родители еще не переехали в Калифорнию. Попробуй представить себе обитателя Лос-Анджелеса, у которого было детство. В доме лежал Гудвин с дыркой во лбу. Мой взгляд соскользнул с его имени — я это отлично помню, потому что его звали Ланселотом, как меня, — и остановился на листке бумаги. Это была заявка дочери на поездку в конноспортивный лагерь в Западный Техас. Марго ее заполнила и оставила мне на подпись. Я считал, что Сиобан слишком мала для того, чтобы ехать в конноспортивный лагерь, — да, мою дочь зовут Сиобан. Моя жена была урожденной Мэри Маргарет Рейлли из Одессы, штат Техас, и там, видимо, такие имена в моде. Лагерь был особый, элитарный, и Марго на поездке настаивала: «Я выросла в Западном Техасе на ранчо и не хочу, чтобы она была лишена этого». Мне-то как раз не хотелось, чтобы Сиобан возилась с лошадьми — этими огромными, глупыми, железом окованными животными, но я всегда уступал Марго. Я взял ручку, чтобы подписать заявку и медицинскую справку, и тут взгляд остановился на букве «О». Собственно, это была не буква, это была цифра, ноль, зеро. Это была группа крови 0(I). Я углубился в результаты медицинского обследования. По крайней мере, сотрудники лагеря были предусмотрительны. Им требовалась группа крови на случай, если какая-нибудь тварь лягнет ее копытом в артерию. 0(I).

Я рассеянно смотрел на цифры. Грозовая машина за окном смолкла. Голова у меня слегка кружилась, что, впрочем, было довольно приятно, словно я в невесомости и внезапно перенесся из английского бунгало в Лос-Анджелесе в вихрь искусственного урагана, а оттуда в тихий прохладный день в Луизиане. Время от времени с Ривер-роуд доносился рокот грузовиков, перевозивших сахарный тростник.

Вот тогда-то в основании позвоночника и шевельнулся червячок любопытства. Забавно. А что, собственно, было забавно? То, что световое пятнышко чуть-чуть сместилось. Но здесь-то что сместилось? Я пока не знал. Или знал? Во всяком случае я полез по железной лестнице наверх, уже собственно в голубиный вольер. Там у меня хранились папки с документами, пишущая машинка и прочие принадлежности, которые Марго не хотела видеть внизу, где ей нравилось считать меня Джеффом Дэвисом, пишущим мемуары, причем не иначе как гусиным пером, наверное. Несмотря на то, что в последние годы я не перетруждался, то немногое, что я делал, у меня было прекрасно задокументировано. Ты мог вообразить, что я стану педантом? Из меня получился бы неплохой бухгалтер. Лучше быть хорошим бухгалтером, чем недоделанным адвокатом. Там-то, в шкафу с папками, я и обнаружил то, что искал, до последнего момента толком даже не догадываясь об этом, — свою справку о демобилизации. Сэр Ланселот — как ты, мой Парсифаль, называл меня — был демобилизован не с триумфом и ранами, полученными от сэра Турквина, а со стойкой диареей. Армия наградила меня поносом и не сумела вылечить. Чуть не стал Ланселот Тристаном — или Друстаном[28] по иным источникам, а в моем случае Дристаном и никем иным. Три месяца в госпитале Уолтера Рида,[29] лучшие врачи и уход стоимостью двадцать тысяч долларов, впустую потраченных военным ведомством, не смогли вернуть в строй обычного засранца. В результате я вернулся в Луизиану, сел в кресло-качалку на террасе, опустошил стакан бурбона и принялся наблюдать за лодками на реке. На лбу выступил пот, и я почувствовал себя человеком.

А, вот она. Моя группа крови. AB(IV). И снова червячок любопытства шевельнулся где-то на уровне крестца. Я сел во вращающееся металлическое кресло за металлический стол в металлическом голубином вольере. Флукеру потребовалось две недели, чтобы отскрести полуторавековые завалы голубиного помета, отдраить стены и обнаружить то, к чему так стремилась сердцем моя Марго, а именно кирпичную кладку стен до уровня груди и пол из кипарисовых трехдюймовых досок, которые не только не сгнили, но как раз благодаря гуано и сохранились в идеальном состоянии.

Солнце заходило за дамбу, и розовые стрелы, проникавшие через давно застекленные отверстия для влета и вылета птиц, пронизывали мрачноватый вольер, как лучи лазера.

Я взял блокнот желтой бумаги и начал писать уравнения. Ведь это же научный факт: во-первых, группа крови передается по наследству, во-вторых, когда гены или хромосомы делятся, то А всегда идет в одну сторону, а В в другую, и никогда они не передаются разом.

Однако в моих уравнениях оставалась одна неизвестная величина. Я не знал группу крови Марго. А нужна ли она? Предположим, ген Марго равен X. Мой ген или А, или В. Тогда можно составить два уравнения:

X + А = 0

Х + В = 0

Но они несовместны. Никакое значение X не может удовлетворять обоим уравнениям сразу. Моя группа крови и группа крови Сиобан не сочетаются.

Тогда я позвонил своему двоюродному брату Ройалу в Новый Орлеан. Помнишь Ройала Бондермана Лэймара? Нет? Да ты должен помнить Ро-Ро, маленького взъерошенного зубрилу из Клинтона, он еще был менеджером команды на выпускном курсе. На танцах всегда стоял у стеночки с сигаретой в зубах, руки в карманы, и скалился как идиот. Помнишь? На самом деле он был чертовски способным малым, и сейчас работает хирургом, зарабатывает триста тысяч в год.

Вопрос я поставил в чисто теоретическом аспекте.

— У тебя что, дело по установлению отцовства? — поинтересовался Ройал. — А я считал, что ты уже ничем не занимаешься, только считаешь деньги Марго и помогаешь черномазым.

— Именно это я и делаю. — Червячок любопытства продолжал шевелиться. Помню, я все пытался уловить в его голосе что-нибудь этакое, какое-то превосходство. В колледже я был крутым — Фи-бета-каппа и хавбек, а Ройал таскал за нами ведро с водой. Но с тех пор я опускался все ниже, а он поднимался все выше. И пока я сидел под дамбой, потел, пил и размышлял о всякой ерунде, он изобрел сердечный клапан. Поэтому я выискивал нотки превосходства, на которые, видит Бог, он имел право. Однако их не было. Это был все тот же жизнерадостный Ройал с сигаретой в зубах, ухмылку которого я ощущал даже по телефону.

— Ты хочешь сказать, что кому-то из твоих черномазых потребовалось установить отцовство? Впервые такое слышу.

— Просто объясни мне.

— Что тебе сказать? — В каком-то смысле он оставался все тем же доброжелательным и общительным Ройалом. Нарочитая грубоватость и даже упоминание «черномазых» означали совсем не то, что могло бы показаться на первый взгляд. Все это просто входило в его представление о раскованности, которую он теперь старался в себе воспитывать: позволял себе мрачный и влюбленный вид на свадьбах, а невест, своих племянниц, выросших и намного превзошедших его ростом, тискал и чмокал, абсолютно искренне желая им при этом всяческого счастья. Да и словечко «черномазые» совершенно не отражало его взглядов, потому что он оперировал людей без разбора цвета кожи, они вместе сидели у него в приемном отделении, он обращался к чернокожим исключительно вежливо и сделал для них гораздо больше, чем я. В решении расовых проблем он явно опережал меня. Он больше делал и меньше болтал.

— Нет. Мужчина с группой крови AB(IV) не может зачать ребенка с группой 0 вне зависимости от того, кто была его мать.

— Понятно.

— Так что на сенова…

— Понятно-понятно.

— …на сеновале покувыркался какой-то другой черномазый.

— Понятно.

За окном снова заработала грозовая машина.

— О Господи, что это, Ланс?

— Грозовая машина.

— Что? Впрочем, ладно.

— Спасибо, Ройал.

— Привет от меня Марго.

— Хорошо, — ответил я и чуть было не забыл сказать «А Шарлотте от меня». — А Шарлотте привет от меня. — И я повесил трубку.

Ну, привет, так привет. Тут мне пришло в голову еще кое-что, и я снова набрал номер Ройала.

— А беременность длится всегда девять месяцев?

— Это зависит от того, что понимать под месяцем. Обычно период созревания для доношенного ребенка составляет десять лунных месяцев. Двести восемьдесят дней. А в чем, собственно…

— И сколько в среднем весит доношенный ребенок?

— Мальчик или девочка?

— Девочка.

— Семь фунтов.

— Все, Ройал, все. Премного благодарен.

— Да не за что, Тигер.

Тигер. Разве он называл меня так в колледже? Или в этом все-таки был оттенок снисходительности?

А я-то, тоже. «Все, Ройал. Премного благодарен»!

Мои записи были в порядке. В считаные секунды я могу, то есть мог — Господи, там же все сгорело дотла! — нет, до сих пор могу, потому что голубятня сохранилась, и, думаю, все мои документы еще там. Я могу найти счета за экскурсии по Бель-Айлу за любой день любого года.

Я занялся вычислениями. На этот раз уравнения выглядели проще. То есть их и уравнениями-то назвать было нельзя, поскольку в них отсутствовали переменные. Всего лишь арифметика. Мне нужны были четыре даты. Две уже имелись: дата рождения Сиобан — 21 апреля 1969 года и ее вес при рождении — 7 фунтов. Отнимем 280 дней от 21 апреля 1969 года. Я заглянул в настольный календарь, в котором отмечал закупки провизии. Получилось 15 июля 1968 года. Мне эта дата ничего не говорила. Ты можешь вспомнить, где был летом 68 года? Можешь? Ну конечно же, ты все можешь. Ты не ведешь записей, но у тебя настоящий нюх на время и место. Помню, как ты лежал в дрезину пьяный в бурьяне за дамбой и, принюхиваясь к земле, говорил: «А я знаю, что это, б’дь, за болото!» Потому-то ты, наверное, и выбрал себе этого твоего бога — бога времени и места.

Третью незаменимую составляющую я получил, просто попав пальцем в ясное небо. В ясном небе оказалась папка, где хранились старые налоговые квитанции и рабочие документы. В ясное ли я небо попал или в грозовое, но с первой и единственной попытки все удалось. Червячок любопытства, подрагивая, как магнитом тянул меня к сшивателю, на котором было выведено аккуратными буквами «Расчеты, 1968». Не сомневаюсь, что ты не ведешь никаких расчетов, но это неплохой способ держать в памяти, где ты был и чем занимался десять лет назад. Через сто лет новейшую историю будут воссоздавать по корешкам квитанций. Наследников престола от бастардов отличат простым сведением баланса. Вот и у меня появилась возможность выяснить, где я был тем летом, или хотя бы натолкнуться на какие-нибудь наводящие детали. Предположим, мы с Марго тем летом ездили в Уильямсбург на встречу с представителями комитета по Охране памятников культуры, чтобы поговорить с ними о Бель-Айле (один раз это действительно было). Вполне допустимо. Все это должно быть отражено в счетах за мотель и копиях авиабилетов. Или, предположим, я в это время был в Вашингтоне на заседании Комиссии по защите гражданских прав (я как-то ездил туда на пару недель в шестидесятых). Опять-таки легко проверить: счет за номер в мотеле. А может, я целый месяц провел в Англии, закупая антиквариат, чтобы демонстрировать и продавать в Бель-Айле (я и это делал в тяжелые годы). Выясняется проще простого: кредитная карточка «Пан-Американ» или «Амекс».[30] Но где же я провел лето 1968 года?

И я это выяснил. Но не где был я, а где была Марго. Неужто к этому и стремился мой червячок любопытства? Ведь я уже знал это, но не хотел знать, не хотел признаваться в знании, то есть даже заглушал его, чтобы потом это можно было бы доказать по всем правилам, подобно тому, как астроном, который в самой сокровенной глубине души уже знает, что световая точка сдвинулась с места, но не хочет даже думать об этом, пока в его руках не окажется фотопластинка и он не убедится в том, что точка на своем правильно-неправильном месте. И все это для чего? В его случае, чтобы посмаковать, насладиться превосходством реальности над воображением. А мне это было зачем? А оттянуть, оставить ужас на сладкое, как телеграмму вертишь и вертишь в руках, не распечатывая.

Вот оно. Корешок чека, оплаченного кредитной карточкой «Амекс», и выписанный под копирку счет из мотеля «Раундтаунер Мотор Лодж», Арлингтон, штат Техас, на 1325 долларов 27 центов. Все вполне предсказуемо. По отношению ко мне — не знаю, но что касается Марго — точно, поскольку формально она в то время еще считалась актрисой, — она никогда не блистала, но имела карточку актерского профсоюза Эквити[31] и действительно занималась по профессии, потому и была предсказуема, — то есть это не значит, что она играла на сцене, просто посещала семинар Роберта Мерлина в знаменитом Театре Даллас-Арлингтон. Целый месяц посещала, весь июль. Билет на самолет Восточных авиалиний датирован 30 июня, а обратный — 1 августа. За месяц она ни разу домой не приезжала, я тоже ни разу не навещал ее. Я в этом уверен, потому что внезапно вспомнил лето 68 года. В то время все суды набросились на округ Фелисьен, и те немногие из нас, как белых, так и черных, кто придерживался умеренных взглядов и стремился к добру и миру, вели собственные семинары в Ассоциации поддержки школ, работали среди учителей и родителей, чтобы после начала учебного года не дошло до смертоубийств. Мы одержали победу. Никто не пострадал. Зародилась новая жизнь.

Сиобан, стало быть, была зачата 15 июля плюс-минус несколько дней. Так плюс-минус сколько? Неделя? Десять дней? Две недели? Согласно утверждениям Ройала биология не является точной наукой, но всегда оперирует величинами вероятностными и усредненными. Поэтому расположим 15 июля на вершине вероятностной кривой и отступим на две недели в ту и другую сторону по оси абсцисс — оказывается, здесь эта кривая идет настолько полого и настолько близко прижата к оси, что вздохнуть под ней и то невозможно, так что вероятность зачатия чертовски близка к нулю.

Следовательно, установлен факт: Сиобан была зачата в Техасе в июле 1968 года не мной.

+++

Грозовая машина заработала снова и смолкла. Кто-то ее чинил. Внизу хлопнула большая парадная дверь. Я посмотрел вниз через голубиный леток. Марго, Джекоби и Мерлин сели в микроавтобус и отъехали от дома. Что за рулем Марго, я догадался по тому, как она, согнув руку, положила локоть на опущенное стекло. Она по-мужски управлялась с машиной и никогда не держала руль обеими руками. Глядя вниз с голубятни, я даже видел ее голые колени. Садясь за руль, она поддергивала юбку, как мужчины поддергивают брюки. Я знал, что они отправились в гостиницу «Холидей Инн», где жила остальная киногруппа и где менеджер предоставил им конференц-зал, чтобы Мерлин мог просматривать дубли.

Все трое сидели на переднем сиденье микроавтобуса, Мерлин рядом с Марго. За всю жизнь мне попалось лишь несколько мужчин, не умеющих водить машину. Раньше, когда я был ребенком, таких людей было больше, и, зачастую, они отличались талантом и интеллигентностью. Особенно представители творческих профессий. Пикассо и Эйнштейн ведь не водили машину, правда?

* * *

Я снова общался вчера со своей соседкой! Она не говорит ни слова уже много месяцев, с тех пор как с ней произошло это ужасное потрясение, и тем не менее мы общались!

В шесть утра нам, как всегда, принесли кофе, и я один раз стукнул в стену — доброе утро! Как же я был удивлен, когда через минуту-другую услышал ответный робкий стук — доброе утро!

Я не поверил своим ушам. Может, это и не было ответом? Может, она просто подвинула стул?

Поэтому я стукнул еще раз. Очень осторожно — как бы стук с вопросительным знаком. Через тридцать секунд мне ответили. Тук. Никаких сомнений.

Но можно ли назвать это общением? Если да, то какого уровня? Пара шимпанзе тоже способна на такое.

Все — таки вопрос: это общение или просто подражание? Услышал — повторил. Может, она лежит там с пустым взглядом, как законченная идиотка, и просто водит по стене костяшками пальцев, подобно двухлетнему ребенку в кроватке.

Поэтому я придумал простейший шифр: один стук — А, два — Б и так дальше.

Но как дать ей знать, что это шифр? Не так все просто, как может показаться. Я обдумывал эту проблему целое утро. И понял, что единственный способ избежать подражания, это задать вопрос, а единственное средство усвоения шифра — его повторение. В конце концов мы оба ведь никуда не торопимся.

Конечно, система очень неудобная. Например, мой вопрос начинается с буквы «Ч», которая требует 25 стуков. Впрочем, какая разница. Как только она поймет идею шифра, все можно будет упростить.

И я послал следующее сообщение: 12 стуков, пауза, 20 стуков, пауза, 16 стуков, двойная пауза, 3 стука, пауза, 29 стуков.

Кто вы?

Я стучал с перерывом в одну секунду, понимая, что ей вряд ли удастся понять меня сразу, но я надеялся, что она возьмет карандаш и начнет подсчитывать.

Ответа не было.

Я повторил.

Ответа не было.

Я повторил еще раз.

Ответа не было.

Я проделал это десять раз и бросил.

Ну ничего, завтра я попытаюсь еще раз.

Я должен установить с ней контакт. В соответствии с моей теорией она может стать прототипом Новой женщины. Понятие «влюбленности» лишилось смысла. Но в будущем с Новой женщиной оно обретет его снова.

+++

Я вижу, тебе интересно. Я тебе еще не излагал свою сексуальную концепцию истории? Что ты улыбаешься? Я не шучу. Она охватывает как индивидуумов, так и человечество в целом.

Сначала был Романтический период, когда люди «влюблялись». Затем наступил сексуальный период, в котором мы сейчас и живем, когда мужчины и женщины совокупляются с такой же неразборчивостью, как бабуины или персонажи мыльной оперы.

Потом произойдет какая-нибудь катастрофа. Я это нутром чувствую. А может, уже произошла? Ты не заметил чего-нибудь необычного там, «снаружи»? Я заметил, что врачи, охранники и обслуга — которые вроде как должны быть здоровыми, в отличие от нас, больных, — подавлены, мрачны и встревожены, словно случилось нечто ужасное. Так уже случилось?

Так вот, значит, катастрофа — да, я уверен, — и не важно, произошла она уже или нет: война, атомная бомба, пожары или просто постепенный упадок и гибель. Большинство людей погибнет или продолжит существование в виде живых трупов. И вернется хаос и запустение.

Ты веришь, что в снах нам может являться будущее? Между прочим, так утверждается в твоей Библии. Я раньше не верил в это, но позавчера мне приснился сон, который я никак не могу забыть. В нем не было Бель-Айла или каких-то событий из моей прошлой жизни — мне приснилось будущее. Ни секунды в этом не сомневаюсь. Я жил в заброшенном доме среди каких-то руин в призрачном городе, напоминающем окраины Лос-Анджелеса, которые описывает Рэймонд Чандлер.

Я был в комнате и как-то странно обездвижен. Не знаю, почему, но я не мог двигаться. За окном виднелись деревья, машины и другие дома, но все сковала неподвижность. Царила полная тишина. Тем не менее в доме я жил не один. В соседней комнате кто-то был. Какая-то женщина. Я явственно ощущал ее присутствие. Откуда я знал, что это женщина? Этого я объяснить не могу, просто я это знал. Может, дело было в том, как она там двигалась. Ты замечал, как двигаются женщины — не важно, чем они занимаются, уборкой или чем-нибудь другим? Совсем не так, как мужчины. Дома они чувствуют себя именно как дома, потому что дом — это их продолжение.

Она вышла на улицу. Мы устроили пикник, сидя на откинутом заднем борту грузовика. Вокруг уже не было запустения. От наших ног вниз уходил обрыв, дальше — синь океана. Поднялся ветер, и донесся звон, словно, тронутые дуновением, зазвонили колокольчики карийона.[32] После тяжелого труда мы были усталыми и голодными. Ели молча, глядя друг на друга. Впереди нас ждала еще масса дел. Мы творили новую жизнь. Это был уже не Дикий Запад и не фронтир,[33] мы создавали новую жизнь с нуля. Мы не думали ни о «любви», ни о «сексе», но лишь о том, чтобы создать эту новую жизнь. И мы знали, что делаем.

Новая женщина выжила после катастрофы и гибели миров — в точности как моя соседка. Худшее, что могло с ней произойти, произошло. Худшее, что могло произойти со мной, — тоже. Нам обоим удалось выжить.

А что остается делать уцелевшим?

Тук.

Нет ответа. Может, ей и не удалось уцелеть. Насчет катастрофы я куда более уверен, чем насчет того, что соседка после нее уцелела.

3

Ты спрашивал меня, что я ощутил, узнав о неверности Марго. Да, это действительно очень важно, если хочешь понять то, что произошло потом.

Прежде всего ты должен знать, что я не испытал обычных, как бы положенных в таких случаях чувств — таких как потрясение, гнев и стыд. Согласен, такое открытие влечет за собой некий ужас, но в основе этого ужаса кроется странное чувство предвкушения.

Могу это сравнить только с тем, как я обнаружил, что мой отец жулик. Это было очень давно. Я был ребенком. Мама собиралась пойти в магазин и послала меня взять немного денег из его ящика с носками. Пару лет уже он занимал политический пост — в комиссии по социальным гарантиям при «реформистской» администрации. Его обвиняли в разбазаривании государственных средств и получении взяток от местных фондов. Но мы, конечно же, были уверены, что это не может быть правдой. Мы были честными людьми. Никакого отношения к Лонгам мы не имели. Пусть мы лишились состояния, пусть Бель-Айл чуть не в развалинах, но мы достойные люди, у нас честное имя. Много было разговоров о грязных выборах. Я говорила тебе, Мори, не суйся ты в эту грязь! (это моя мать). Обычная история — грязные политики марают человеку его честное имя. Но честь семьи одерживает верх, и враги посрамлены. И вот я открываю ящик для носков и обнаруживаю там не десять, а десять тысяч долларов, небрежно засунутых под носки с ромбиками.

Я до сих пор помню, как эти деньги увидел, еще, помню, никак не мог наглядеться на них. В этом было какое-то тайное смакование, словно я облизывал их взглядом, как языком. Когда есть на что посмотреть, что-то вещественное, да при этом еще и новое, смотреть можно бесконечно. Ты никогда не наблюдал за зеваками во время драк, убийств, несчастных случаев, либо когда под ногами мертвый или умирающий? Можно заметить, как их глаза чуть заметно бегают туда-сюда, пытаясь вобрать в себя все подробности. И пиршеству лицезрения нет конца.

Когда я увидел эти деньги, для меня открылся другой мир. Прежний распался на части, что не обязательно плохо. «Ага, значит, все не очень-то гладко», — сказал я себе. Пойми, это было в некотором смысле открытием даже утешительным. Потому что если на свете и есть что-нибудь тяжелее бесчестья, так это честь, если тебя воспитывают в семье, где все прекрасно и замечательно за исключением, естественно, тебя самого.

Ты киваешь. Но постой. В открытии насчет Марго было нечто совсем иное. Да, присутствовало чувство изумления, открытия нового мира, но этот мир был абсолютно неведомым. Я не знал, куда положено двигаться дальше. Я ощущал себя как те двое ученых[34] — как бишь их звали? — которые проводили опыты по определению скорости света и все время получали неверные результаты. Ну никак у них что-то не выходило. Этот их неверный результат был просто немыслим. Потому что стоило допустить его достоверность, и вся физика летела в тартарары, и все надо было начинать с нуля. Потребовался Эйнштейн, чтобы осознать: да, их неверный результат может оказаться правильным.

Прежде всего следует принять и поверить в то, что известно достоверно. А дальше действовать самому. Прежде чем тратить силы, делая следующий логический шаг, Эйнштейн должен был знать наверняка, что эти два типа — ребята надежные.

Прежде чем что-то делать, надо быть абсолютно в этом уверенным. Я должен был убедиться насчет Марго — что она сделала и делает сейчас. Я должен был быть абсолютно уверен.

+++

Начинало темнеть. Киногруппа уехала. Марго, Джекоби, Мерлин и Рейни собирались вернуться к ужину. Элджин принес мне пунш на серебряном подносе. Пунш! Если помнишь, мы никогда не пили пунша и джулепа, только бурбон, иногда разбавляя его водой, однако с Марго все стало иначе. Она была родом из Техаса, где один Бог знает, что пьют, но она уже освоилась в Бель-Айле, и для Мерлина появились пунши и джулепы. Хотя нет, они появились еще до Мерлина.

Я сидел за своим плантаторским столом. Элджин опустился на рабский стульчик, сделанный рабами и для рабов. Марго утверждала, и, я думаю, не без оснований, что некоторые изделия рабов-ремесленников обладают простотой и изяществом мебели Шейкера.

— Элджин, — сказал я. При этом я непрестанно думал. — Ты случайно не слышал, когда они вчера вернулись? Дело в том, что около двух я слышал какие-то звуки. Может, это были воры?

Элджин посмотрел на меня.

— Вернулись? Не раньше начала четвертого.

Он знал, о ком я спрашиваю. После ужина Марго, Мерлин и остальные обычно возвращались в «Холидей Инн» и отсматривали материал, снятый на предыдущей неделе. Недельное запаздывание происходило оттого, что пленку отсылали в Бербанк[35] на проявку. Надо было использовать один и тот же химический раствор, и скидывать пленку просто в местное фотоателье было нельзя. Я пригласил (или, скорее, Марго пригласила) Мерлина, Джекоби, Рейни и Троя Дана пожить в Бель-Айле. Они поднимали такой шум, смеясь и обсуждая свои киношные дела, что я предпочел перебраться ночевать в угловую спальню. А потом Марго намекнула, что мне будет спокойнее спать в голубятне. Она сделала соответствующие распоряжения, и я переехал, вселился туда окончательно. И даже когда киногруппа вернулась в «Холидей Инн», я остался в голубятне. Почему? Только башкой крутить остается. И что я хотел доказать, живя на голубином насесте?

— Элджин, я хочу, чтобы ты кое-что сделал.

— Да, сэр.

Элджин был единственным из мужчин, женщин и детей, кому, за неимением тебя, я мог полностью доверять, что делает ему честь, тем более что в отношении тебя это предполагается естественным. (Господи, да на что ж ты все время смотришь? Там опять эта девушка?)

— В доме никого нет?

— Нет, сэр. Мама ушла домой. Заходило несколько припозднившихся туристов, но и они ушли. В половине шестого. Я проторопил их.

Элджин в свои двадцать два года был хорошо сложенным стройным юношей с кожей цвета кофе с молоком, он закончил элитарную католическую школу Святого Августина в Новом Орлеане и в химии разбирался лучше, чем мы с тобой, осилившие колледж. Очень способный парень, он потом получил стипендию в Массачусетском технологическом институте. В Эм-Ай-Ти,[36] представь себе! Он начитан и обладает хорошей лексикой, но не путать иногда местами согласные он не может, как японец не может произнести букву «л», а немец никогда не скажет спасибо. И если он когда-нибудь станет сенатором или получит Нобелевскую премию, которую ему вполне могут присудить, причем с гораздо большей вероятностью, чем тебе или мне, могу поспорить, что в своей торжественной речи он вот точно так же произнесет что-нибудь вроде «проторопил».

— Элджин, я хочу, чтобы ты для меня кое-что сделал.

— Да, сэр. — Он смотрит на меня. И только тут я понимаю, что уже давно никого не просил ни о чем, потому что мне ничего не было надо.

— Ты знаешь тайник рядом с дымоходом?

— Да, сэр. — На его лице написано облегчение — он думает, что моя просьба связана с домом и туристами.

Тайник — это у Элджина изюминка, гвоздь программы для туристов. В то лето он выступал в роли гида со своей сестрой Дорин по очереди. Они рассказывали обычную историю — что, хотя поместье Бель-Айл сейчас выглядит маленьким островком, окруженным трубопроводом, в 1859 году оно занимало 3500 арпанов,[37] приносивших до 2000 хогсхедов[38] сахара, причем на территории имелся собственный ипподром с конюшней на пятьдесят скаковых лошадей. Мало того:

что когда мрамор для камина (тут домохозяйки из Пеории начинали ахать и охать) был доставлен из Каррары, заодно привезли двух резчиков, один из которых был левшой, а другой правшой, чтобы они одновременно могли работать с двух сторон, пока мрамор не «застыл» (говорят, иногда с мрамором такое случается);

что серебряные петли, замки и отделку дверей солдаты-янки приняли за сталь, да даже и не приняли, в том смысле, что не взяли — уверенно отвергли и не растащили, ибо кому еще, кроме Людовика XIV, могло прийти в голову делать дверные петли из чистого серебра? Далее:

что все остальное — кирпич, колонны со всеми их каннелюрами и финтифлюрами, рифленое стекло окон, резьбу по дереву и даже чугунную кухонную утварь сделали на месте ремесленники-рабы. И наконец,

что тайник, расположенный рядом с камином и игравший столь важную роль в моем плане, хотя предназначался исключительно для сохранения пищи в теплом виде, однажды был использован именно как тайник, когда в 1862 году в нем прятался от патруля янки девятнадцатилетний рядовой Клейтон Локлин Лэймар, приехавший домой в краткосрочный отпуск. Короче говоря, выяснилось, что эта полость тянется с обеих сторон дымохода на высоту трех этажей, и позднее предприимчивый Лэймар приспособил ее для доставки теплой пищи больной тетушке Клариссе, которая двадцать лет не выходила из спальни на втором этаже в силу как реальных, так и воображаемых недугов. Именно эту спальню до недавнего времени я делил с Марго, а теперь она спала там одна. Или не одна?

Отец Элджина Эллис Бьюэлл и я когда-то любили играть с этим кухонным лифтом, поднимая и опуская друг друга из гостиной то в спальню, то на чердак. Если что-то и было удивительного в этой скрытой полости, которая вызывала такое восхищение у туристов из Огайо, так это то, что с ее помощью можно было волшебным образом перемещаться из одной комнаты в другую, что так нравится детям. Дети уверены: стена — это стена, и слово значит только то, что значит, а если что-то содержит больше, чем сообщается словом, то это нарушает законы реальности и открывает новые волшебные миры.

— Этот кухонный лифт еще работает?

— Канат сгнил. — Элджин явно заинтересован. Нет, даже не заинтересован — заинтригован. Что я задумал? Чего хочу? Он не понимал, но все равно готов был участвовать.

* * *

Ужин, как всегда поздний. Марго, Мерлин, Трой Дан, Рейни и моя дочь Люси. Отец Марго Текс Рейлли и Сиобан смотрят на третьем этаже телевизор. Это на руку всем присутствующим, потому что специально выгонять их никому не хочется. Текс заработал состояние, придумав какую-то новую «буровую грязь»,[39] но Марго считала, что он к ее компании не подходит. Она стыдилась его. За два дня до этого они как всегда на чем свет стоит поносили Голливуд и вульгарность таких его деятелей, как Чилл Уиллс.[40] Довольно справедливо поносили. Чилл действительно, бывает, мягко выражаясь, грубоват. Но беда в том, что Текс очень похож на Чилла Уиллса и говорит точно как он.

Часы показывали начало десятого. Ничего не изменилось, кроме меня. Мое «открытие» изменило все. Я стал бдительным, как человек, который слышит за спиной шаги. И трезвым. Почему-то после моего открытия, сделанного в 5.01 вечера, то есть почти четыре часа тому назад, мне совершенно не хотелось выпить.

Мерлин, как всегда, лез из кожи вон, стараясь мне польстить. Я ему нравился, а мне нравился он. Его симпатия ко мне была неподдельной. Он чтил меня как своего эксперта по вопросам местной жизни и обычаев южной аристократии, иногда задавал хорошие вопросы: «Как английские плантаторы, жившие на этом берегу реки, общались с представителями франко-католической общины, чьи поместья располагались за рекой?» (Да нормально общались. Лодка, весла, реку переплыли, и танцы до утра). У него было внимательное ухо, он мог спросить: «Я заметил, что местные жители, не обязательно из низкого сословия, говорят: „Зачем ты мне так?“ вместо „Зачем ты со мной так?“ Это от негров идет, от французов или от англосаксов?» (У меня не было ответа на этот вопрос).

Взгляд его голубых глаз создавал между нами атмосферу веселой доверительности, устанавливая связь, не предполагавшую участия остальных. И даже совершенное им против меня беззаконие тоже каким-то образом укрепляло близость наших отношений. Я отчетливо это ощущал. Мы всё понимали и не нуждались в словах. Например, само собой разумелось, что все актеры — болваны. Даже Марго оказывалась выключенной из наших бесед, когда мы говорили об «Оде убиенным конфедератам» Тейта[41] или о пакостях, которые Хемингуэй делал Фицджеральду.

Казалось, мы были старыми союзниками. Вот только в чем? С какой стати между нами должна была возникнуть эта связь? Однако он продолжал слушать меня с напряженным вниманием, всем телом ко мне склоняясь и словно самого себя сдерживая скрещенными на груди руками. Поджарый, крепкий и мускулистый старик с широкой грудью и густой копной желтовато-седых волос, прядь которых спадала на один глаз. Думаю, у него была эмфизема — его шейные связки поддерживали грудную клетку, как бочку. Если не считать седых волос, высовывавшихся из-под молнии спортивного костюма, да белого сплетения прожилок вокруг радужки одного глаза, ничто не говорило о его возрасте.

Помню, для Марго то был вечер триумфа. Их тревожило отставание от плана второй съемочной группы. Предполагалось, что она снимет первую сцену фильма — короткую ретроспективу, в которой сын возвращается домой из Гейдельберга и сходит с парохода на причал. Арендовали экскурсионный пароход в Новом Орлеане, нашли причал в Большом заливе, однако выяснилось, что там не то течение и пароход не может пристать. Время и тысячи долларов ушли впустую.

— От доски отстаем на четыре дня, — сумрачно изрекла Марго. «Доской» назывался стенд, к которому наподобие календаря прикреплялись листки бумаги, указывавшие точную очередность снимаемых сцен. В Марго был очень силен дух товарищества. Хотя на самом деле она числилась всего лишь «старшим ассистентом» Мерлина.

Что же делать? Выстроить другой причал, выбрав место, где течение послабее? Опять время, опять деньги. Ни Рейни, ни Дана это абсолютно не волновало. Моя дочь Люси даже не слушала. Она, как всегда, смотрела на Рейни, открыв рот.

Марго сидела, хмурилась и яростно барабанила всеми десятью пальцами по столу.

— Господи, не можем же мы потерять еще день!

Ей нравилось преодолевать препятствия.

И Марго удалось спасти этот день, так что она заслужила-таки право торжествовать.

— Стоп! — щелкнув пальцами, воскликнула она, ни к кому в частности не обращаясь. — Стоп! У меня идея! Только дайте я сделаю один звонок.

Она вернулась, вся сияя от удовольствия, но старалась ничем не выдать возбуждения.

— Дело в шляпе, Бобби, — с ленцой проговорила она, потягиваясь и зевая. Когда она так поднимала руки, ее гладкие подмышечные впадины становились плоскими, и под ними проступали два бугорка мышц.

Оказывается, она вспомнила, что по Фолс-ривер, отрезанной заводи Миссисипи, тоже курсирует пароходик.

— Он маленький, почти миниатюрный, но и причалы там такие же. И никакого течения. Можно снять дальний план парохода, подплывающего к причалу Дернье — он совсем крохотный по сравнению с пароходом. Я хорошо знаю причал Дернье. И что еще важнее, их дом кажется уменьшенной копией Бель-Айла. Дать панораму через дамбу, и никто не заметит разницы.

Мерлин обдумал это. Кивнул.

— Пойдет! — небрежно, чуть ли не резко отозвался он, не поднимая на нее глаз, словно она была девчонкой-секретаршей.

— О’кей. Звони Джекоби.

Но именно эта деловитость ей особенно и нравилась. Теперь она была не просто членом команды, но ценным членом.

Когда она была возбуждена или чем-то довольна, ее веснушки проступали ярче, а с восходом луны все лицо становилось темнее. По цвету веснушек я мог судить о силе ее сексуального желания.

Тогда выходит, мое «открытие» — чепуха. Она счастлива, как ребенок, настолько счастлива, что обняла меня — меня, а не Мерлина. Тот не обращал на нее внимания. Его голубые глаза с волокнистой склерой, как всегда, искали мой взгляд. Ему хотелось обсудить мою статью, даже не статью — так, заметку в «Историческом журнале Луизианы», посвященную неизвестной стычке, произошедшей в здешних местах во время Гражданской войны. И ведь не поленился прочитать ее.

Я, как обычно, поднялся из-за стола первым. У меня уже вошло в привычку (вдруг я осознал, насколько моя жизнь превратилась в привычку) оставлять их беседовать на киношные темы, а самому, навестив Сиобан и Текса, возвращаться в голубятню к десятичасовым новостям. В последние годы я испытывал особую необходимость каждый час слушать новости, хотя уже много лет не происходило ничего важного. Чего, собственно, я ждал?

Но на сей раз я поступил иначе. Сошел со своего проторенного жизненного пути. Скрывшись из виду, я, вместо того чтобы направиться к лестнице, повернул налево в темную гостиную, находившуюся рядом со столовой и отделенную от нее дубовыми раздвижными дверями. Несколькими минутами ранее я заметил, что двери раздвинуты дюймов на шесть. Стоя спиной к двери, можно было слышать все разговоры, а сдвигаясь влево и вправо, ловить отражения собеседников в тусклом зеркале, висевшем в простенке напротив. Чтобы отразиться на сетчатке моих глаз, изображению приходилось проделать пятьдесят футов пути — тридцать от компании до зеркала и еще двадцать от зеркала до меня. Моя дочь Люси сидела в самом конце стола. Даже на таком расстоянии можно было рассмотреть, насколько она похожа и в то же время не похожа на свою мать, Люси, мою первую жену. У нее была та же манера поворачивать голову, но черты ее лица были более резкими и грубыми, словно полевой цветок из Каролины пересадили в тропики Луизианы. Для Люси Бель-Айл был всего лишь пристанищем. Мы не были с ней близки. Да и с Марго они не очень-то друг друга любили. Мой сын? Я его не видел с тех пор, как он бросил колледж и поселился в трамвае за гаражами.

Через некоторое время Люси удалилась.

Марго, Мерлин и Дан продолжали беседовать. В их голосах появились новые нотки, говорившие о моем отсутствии.

Дальше произошли два небольших события.

Марго перегнулась через Мерлина, чтобы что-то сказать Рейни, — я не слышал, что именно, но ее волосы скользнули по его лицу. Когда Марго с кем-нибудь говорила, у нее была привычка наклоняться к своему собеседнику, временами задевая его плечом или рукой. Мерлин рассеянно отклонился, учтиво уступая пространство, но когда она приподняла плечо — она что, держала его за коленку? — он шутя укусил ее обнаженную загорелую руку, даже не то чтобы укусил, а так, прикоснулся зубами к коже. Это было сделано настолько небрежно, что, похоже, он сам не заметил своего безотчетного движения. Он даже не перевел взгляд.

— Ладно, — наконец произнес он. — Значит, схватку Рейни и Дана мы снимем в голубятне. Согласен. Шахматные пятна света будут там выглядеть гораздо эффектнее, чем в хижине раба. И все же я бы хотел…

— А как же Руди? — спросил Дан. Да, вроде это он спросил. Руди? Кто такой Руди? Он сказал «Руди»? Что-то я не пойму.

Никто не обратил внимания.

— Что? — переспросил Мерлин через минуту.

Рейни тряхнула головой, откинув волосы, подперла щеку пальцем и начала мурлыкать какой-то мотивчик.

Марго снова перегнулась через Мерлина что-то сказать ей. Что именно, я не расслышал.

В голосе Рейни звучало мое отсутствие. Она стала совсем другой. Вообще-то у нас с ней установились отношения шутливого флирта. Конечно, она была девушкой Дана. Но я мог ей сказать, что она красива (действительно красива) или настолько расшалиться, чтобы при встрече поцеловать — в губы, как они все целовались. И она могла мне сказать, что я красив (неужели?). Когда мы находились в обществе других людей, между нами действовало шуточное соглашение, что она будет внимательна ко мне и, даже беседуя с другими, не станет поворачиваться ко мне спиной. Мы вели себя так, словно мы женатая пара и ревнуем друг друга к окружающим. Но сейчас, в мое отсутствие, она была совсем другой.

Руди? Кто такой Руди? Я? Почему Руди?

Рейни напевала детскую шутливую песенку или, вернее, делала вид, что напевает, словно подавая этим какой-то знак.

Это что же — «Рудольф, сизоносый сохатый»?

Может, это намек на то, что я пью и у меня нос иногда краснеет?

Или на то, что у Рудольфа рога?

Это Дан первым сказал «Руди»? Но уж все-таки вряд ли Мерлин.

+++

Однако странно, как подобное открытие нечестности со стороны ближних, неверности жены, может потрясти, сбить с панталыку и заставить по-новому взглянуть на вещи!

За один вечер я сделал два самых важных в жизни открытия. Сначала я узнал о неверности жены, а пятью часами позднее открыл для себя свою жизнь. Себя и свою жизнь впервые увидел отчетливо.

Может ли зло порождать благо? Тебе никогда не приходило в голову, что можно заняться поисками не Бога, но зла? По-моему, все эти годы вы, ребята, дружно перли в тупик со своей болтовней о Боге, о знамениях его бытия, о красоте и правильности вселенной — это ведь полная ерунда, и вы прекрасно это знаете. Чем больше мы узнаем о красоте и правильности вселенной, тем меньше отношения ко всему этому имеет Господь Бог. Кого вообще волнует этот Главный Часовщик?

Но вот если бы мне показали грех! Деяние зла в чистом виде, невыносимый поступок, которому нет и не может быть объяснения! Вот это действительно было бы таинство. Люди и впрямь встрепенулись бы и обратили внимание. На меня бы это произвело очень сильное впечатление. Тебе бы удалось тогда заставить меня почти поверить.

В эпоху, когда все утратили интерес к Богу, что если удастся доказать существование греха — просто греха в чистом виде? Разве это не стало бы для всех вас манной небесной? Новым доказательством бытия Божьего! Если на свете существует такая вещь, как грех, порок, живая сила зла, тогда должен существовать и Бог!

Я серьезно. Когда ты в последний раз видел грех? А, тебе сто раз его доводилось видеть? А мне вот нет, по крайней мере, давненько не видывал. То есть настоящий, необусловленный грех. Ты же не станешь меня уверять, что какой-нибудь несчастный подонок, избивающий своего ребенка, совершает грех?

Похоже, тебя это не очень впечатлило. Да, ты слишком хорошо меня знаешь. Я просто шутил. Ну, почти шутил.

Однако шутки в сторону, я должен пояснить свое второе открытие. Выйдя из темной гостиной, куда никто никогда не заходит, я тихо выскользнул из дома и пошел в свою голубятню другой дорогой. Казалось бы мелочь, но важная. Потому что только тогда я понял, что ходил одной и той же дорогой месяцами, годами. Буквально протоптал тропу. Моя жизнь превратилась в такую рутину, что по мне можно было сверять часы (это мне сказала Сьюллен), и вот я вышел из дома. «Наверное, сейчас без двух минут десять: он не любит опаздывать к десятичасовым новостям». Каким новостям? Чего я ждал, каких событий? Каких свершений алкал?

Нет. Сначала я навестил Сиобан и Текса, которые разговаривали о «знайках-зазайках».

— Мне понравились зайки-зазнайки, — сказала Сиобан, повиснув у меня на шее.

— Тебе понравились знайки-зазайки! — вскричал Текс, он тянул к ней руки и, полагая, что пошутил удачно, принялся вновь и вновь повторять: — Говорил же я, тебе понравятся знайки-зазайки!

Текс действовал ей на нервы, просто выводил ее из себя. Казалось, он сам понимает это и к этому стремится, наслаждаясь глупостью своих «знаек-зазаек».

Сиобан сбежала от нас обоих и уселась на корточки под телевизором в холодном фосфоресцирующем сиянии, ее дымчато-голубые глаза вовсе не желали смотреть мультяшных зверюшек.

Текс, естественно, тут же пересел на следующего конька — он перестал приставать к Сиобан с глупыми шутками и начал приставать ко мне, осуждая за беззаботность. Он не мог смириться с фактом, что я позволил Марго заново отстроить сгоревшее крыло дома над газовой скважиной, пусть ее даже бросили и заглушили.

Уже раз в десятый он принялся в излюбленной своей язвительно-небрежной манере поучать меня. Я часто думал, богатство ли дает ему право на откровенно скучное занудство или благодаря занудству он как раз и разбогател?

И тем не менее он был благожелательным и вполне симпатичным дедом с большим носом на смуглом, как у индейца, лице, с зачесанными назад черными крашеными волосами и мускулистыми руками, покрытыми старческими пятнами. На первый взгляд он мог показаться прожаренным на солнце, закаленным и проспиртованным профессиональным игроком в гольф, однако это впечатление быстро проходило, и становилось понятно, что его поза — руки в боки — не имеет никакого отношения к гольфу, а стоят так рабочие не нефтепромысле, отдыхая в ожидании своего часа, пока вокруг лязгают цепи и ревут насосы. Да, в этом было и счастье его, и несчастье — конечно, праздность может быть приятной только тогда, когда вокруг работают машины, и ты завороженно следишь за их работой, их шум и грохот — тебе бальзам на душу, особенно когда эти машины принадлежат лично тебе. Внезапное обогащение стало для него ударом. В безмолвии своего богатства он чувствовал себя обделенным, оглушенным и поэтому начал ко всем приставать, язвить и занудствовать, а Сиобан назойливым обожанием доводил до неистовства.

— Когда вы собираетесь зацементировать скважину?

— Да ничего в ней не осталось — так, может, немножко болотных газов, Текс.

— Понять не могу, как вы умудряетесь спокойно жить на вулкане. — Он не мог или не хотел слушать.

— Ее пробурили, когда федеральный закон еще не был принят. Ладно вам, это всего лишь маленькая, неглубокая скважина.

— В ней по-прежнему давление пятнадцать атмосфер.

— Да нет же, на поверхности всего две.

— …пятнадцать атмосфер в трубе из гнилого железа времен Второй мировой войны.

Ах ты несчастный тупой техасец, почему ты меня не слушаешь?!

— Ее нужно замуровать, — продолжал бубнить Текс. — А так — ну заткнули ее «рождественской елкой»,[42] что проку-то? Единственный способ обезопасить себя — это зацементировать скважину.

— Я знаю.

— Как Мэгги могла заткнуть эксплуатационную скважину и построить на ней дом?

И он продолжал в том же духе, донимая меня точно так же, как до этого он донимал Сиобан, занудствуя и никого не слушая, не слушая даже самого себя. Взгляд его добрых и грустных глаз уходил куда-то в сторону. Его суждения, даже профессиональные, были ни к черту. На одном дыхании, в одной фразе скважина у него была то эксплуатационной, то нет, а возражений он просто не слушал. Богатство сделало его таким несчастным, что теперь он стремился сделать несчастными всех.

Почему я ничего не сделал для Сиобан, — не для скважины, на которую мне глубоко начхать, мне было совершенно все равно, дает она газ или нет, иссякнет или взорвется, но почему я ничего не сделал для Сиобан? Почему я не вышвырнул Текса или не отвел ее к Сьюллен, или не сделал того и другого разом? Обоим было бы лучше от этого. Господи, я ведь понимал, что Текс ее портит. Такое иногда случается с замечательными, любящими, благонамеренными дедушками! Ты киваешь. Может, ты хочешь сказать, что они потом раскаиваются? Так им и надо. Сьюллен всегда была добра к Сиобан, как она была добра ко мне, когда растила меня. Тысячи ей подобных вырастили тысячи подобных мне, они отогревали нас на своих кухнях и спасали от спятивших, погруженных в себя родителей, таких как мой отец, помешанный на поэзии, грезивший о Роберте Ли,[43] Ланселоте Эндрюсе[44] (отчасти в честь которого я был назван) и англиканских церквях среди нехоженых лесных кущей, или моя бедная запутавшаяся мать, ездившая кататься на машине с дядей Гарри.

Почему я ничего не сделал для Сиобан раньше? Вот, исповедуюсь перед вами, отец мой. Потому что на самом деле я ее не любил, и это не имело никакого отношения к тому, что она не моя дочь (моя, а значит, что чувствую к ней, то и чувствую, ну и ладно). Считается, что мы должны «любить» своих детей. Но что это значит?

Между прочим, самое странное, что только после своего открытия, только когда я узнал, что Сиобан не моя дочь, я сподобился что-то сделать. Поскольку она не моя дочь, я должен помочь ей! В конце концов все просто: 1) Текс плохо на нее влияет, 2) надо что-то делать, 3) никто ничего не предпринимает и даже не обращает внимания, 4) следовательно, я попрошу Текса, чтобы он вернулся в Новый Орлеан, а Сиобан предоставлю заботам Сьюллен.

Почему я сам не мог ею заняться? Сказать по правде, она меня раздражала.

Почему я не любил Сиобан тогда, когда считал ее своей дочерью? Ну, думаю, на самом деле я «любил» ее. Что такое любовь? Откуда эта ужасная холодность к самым близким и самым невинным? Разве в семьях любят друг друга, кто-то проявляют любовь, кроме тех случаев, когда с кем-нибудь случается несчастье?

А, ну конечно, поговорить о любви ты можешь. Это несложно. А не хочешь ли познакомиться с моей теорией. Подобная любовь нынче немыслима, если она вообще когда-либо существовала. Возродиться она может только в том случае, если наступит конец света.

Сиобан раздраженно повернулась к телеэкрану, решила снова смотреть мультфильм.

— Какая совпадюнечка! — кричит Текс, тиская ее. — Стоило тебе заговорить о знайках-зазайках, Текс взял и включил телик, и они тут как тут.

— Лучше бы вы говорили «совпадение», — поправляю я Текса.

— Что-что? — быстро переспрашивает он, оттопыривая ухо и впервые прислушиваясь.

— Христа ради, не говорите ей «совпадюнечка». Говорите «совпадение».

— Хорошо, Ланс, — отвечает Текс. Услышал! Может, он не слушал, потому что я не говорил ничего путного?

Я задумываюсь. Может, действительно людям теперь нужно знать только о том, что связано с их желаниями?

Пройдя, как обычно, аллеей вечнозеленых дубов, я, чтобы срезать угол, прошел прямо по ухоженной травке двора к чугунной ограде, вышел через дворницкую калитку и взобрался на дамбу.

Хотите верьте, хотите нет, но я реку не видел несколько лет. Дизельный буксирчик толкал против течения целую милю барж. Делал он это со стоном и скрежатом, как локомотив товарного состава, буксующий всеми колесами. Я обернулся. Бель-Айл казался крохотным островком, маленьким клочком земли в окружении трубопроводов, вышек и дымовых труб. Поодаль, у шоссе, во тьме полыхали газовые факелы, словно огромные охотники все еще прочесывают с фонарями болота.

Звезды светили тускло, но, проследив глазами рукоять ковша, я нашел Арктур, который мне показывал много лет тому назад отец. Мой отец неудачник: не попал на праздник жизни, но знал, на каком расстоянии от земли находится Арктур. Он был редактором местного еженедельника, в котором печатал собственные стихи и исторические миниатюры про наши места, например, о церкви Сент-Эндрюс — первом некатолическом храме в нашем округе (помню, я тогда думал, что мои предки, попав сюда, столкнулись в здешних болотах не с дикими индейцами, а с католиками). Клуб «Кивание»[45] выдал ему удостоверение, в котором он официально именовался Лучшим Поэтом округа Фелисьен. Он был обычным газетным стихоплетом, обычным газетным историком, и, как всякий газетчик, испытывал благоговение перед наукой.

— Только подумай, — произнес он, стоя на этом самом месте и показывая мне Арктур. — Свет, который ты видишь, звезда испустила тридцать лет тому назад!

Я задумался. В то время люди еще задумывались о таких вещах.

Но тем вечером год назад я думал не о том, что свет, который я вижу, звезда Арктур испустила тридцать лет тому назад (когда мы еще слушали Гленна Миллера[46] и Коула Портера[47] — «Золотой голос радио»), но о том, как странно у человека меняется жизнь за те тридцать лет, что свет с Арктура летит по длинным и пустым коридорам космоса.

И тогда я впервые увидел себя и свою жизнь так же ясно, как будто стою в темной гостиной и вижу себя за столом вместе с Марго.

Знаешь, что произошло со мной за последние двадцать лет? Постепенное, еле заметное сползание всей моей жизни в какое-то сонное оцепенение, в котором я уже не мог с уверенностью знать, происходит вообще что-либо или нет. А может, ничего и не происходило.

А это, знаете ли, нешуточное открытие для человека, которого ты знал когда-то — президента студенческого совета, знаменитого хавбека, блестящего и многообещающего родсовского стипендиата, чемпиона по боксу и рекордсмена США по дальности прорыва с мячом.

Впрочем, ты тоже не слишком-то преуспел. А знаешь, в чем наша беда? Мы слишком любили школу, колледж. А потом армию. Я умудрился проучиться и прослужить до тридцати двух лет. И ты тоже, с твоими степенями по медицине и богословию. Кстати, ты сейчас случайно не посещаешь никаких курсов?

Я работал юристом в небольшом городке неподалеку. Слово «работал» можно поставить в кавычки, потому что с годами я уделял этому все меньше и меньше времени. Действительно, времена менялись, дела шли хуже и хуже. В конце концов дошло до того, что я пару часов в день перекладывал бумажки, и все.

Но что удобно в маленьких городках: я мог приезжать домой обедать. Вначале Марго всегда была дома. Мы пропускали пару-тройку стаканчиков, как она привыкла это делать со своими подругами в Новом Орлеане. Это было приятно. После вкусного обеда, приготовленного Сьюллен, мы частенько занимались любовью. Неплохая была жизнь! Ешь, пей, веселись, на хорошенькой женись. Появилась привычка после обеда вздремнуть. Этот послеполуденный отдых фавна[48] занимал все больше и больше времени. А потом в один прекрасный день я просто не вернулся в офис. Вместо этого занялся гольфом, оправдывая себя тем, что это полезно для здоровья. Кроме меня в нашу команду входили двое джентльменов, недавно приехавших в наши места и весьма преуспевших, — гробовщик и хиропрактик, а еще мой кузен Кэхил Клейтон Лэймар, такой же неудачливый барчук, как я, плохой дантист, но хороший игрок в гольф.

Но гольф скучен. Я его бросил.

В 60-х я был либералом. В то время можно было о себе сказать: «Я считаю себя тем-то и тем-то». Тогда градации и направления имели смысл, сейчас подобное предложение завершить невозможно: я считаю себя — кем? Уж точно не либералом. Консерватором? А что это значит? В то время стоять за черных было одно удовольствие — правда была на их стороне, и я не хотел, чтобы меня любили белые. Но опять-таки стала подкрадываться скука. С тех пор как я пробежал сто десять ярдов в матче против Алабамы, ничего ведь не менялось, а мы жили ради подвигов — в отличие от креолов, у которых дар жить обыденной жизнью, зарабатывать деньги, отчищать надгробия и устраивать Марди-Гра. Для меня 60-е были благословенным временем. Все-таки черные были правы, а белые нет, и сообщать им об этом мне нравилось. Меня начали избегать. Но есть вещи и похуже, чем чья-то антипатия, — по крайней мере, она заставляет быть начеку, бороться, то есть жить. Однако в 70-х либералам стало нечего делать. И наступил им конец.

Я так и не понял, выиграли мы или проиграли. В итоге к середине 70-х и белые, и черные объединились против либералов. Возможно, они и правы. В конце концов либералы стали сами себе противны. В любом случае счастливое противоборство 60-х исчерпалось. Я как-то встретился с негром, с которым еще недавно стоял плечом к плечу, обличая обозленных белых, — мы едва узнали друг друга. Неловко друг на друга поглядывали — говорить было не о чем. Он сказал, что перенес небольшой инсульт — так, ничего серьезного. Мы победили. В результате он купил цветной телевизор, начал играть в гольф и заработал гипертонию. А я стал бездельником.

Я забросил гольф, перестал ходить на работу, начал читать и пописывать — естественно, о Гражданской войне: никто толком не знает, что здесь происходило в то время. Написал даже пару научных статей. Иногда я устраивал экскурсии для туристов по Бель-Айлу, как когда-то дедушка. Но вместо того чтобы рассказывать им байки об Элеаноре Рузвельт, как это делал он, я обрушивал на них научные рассуждения о прелести плантаторской жизни, при этом нарочно их слегка подначивая, проверяя, как далеко смогу зайти, прежде чем эти благонравные господа со Среднего Запада возмутятся, — выяснилось, что до бесконечности: они ненавидят черножопых куда больше, чем мы. Я говорил им, что не все так просто, как кажется. В отношениях между рабами и хозяевами были и свои плюсы: сильный самостоятельный плантатор, пусть иногда не брезгавший морским разбоем, создав собственное поместье в неосвоенных местах, жил с размахом Людовика XIV и к своим рабам относился неплохо, так что в Бель-Айле их, упаси Господь, никто не притеснял. Они становились первоклассными ремесленниками, зачастую получали свободу и свысока смотрели на белую шантрапу. «А теперь, леди и джентльмены, обратите внимание на эту хижину раба. Недурна? Высокие потолки, прохладные комнаты, веранда, кирпичная печь, полы из кипарисовых досок. Вековые дубы перед домом и на заднем дворе. Или вам больше нравятся ваши блочные живопырки в Лансинге?» Они внимательно смотрели на меня, пытаясь уловить, куда ветер дует, а потом или серьезно кивали, или смеялись. Оскорбить жителя Мичигана невозможно.

Зимой темнело рано — около пяти часов. Элджин растапливал нам камин, и мы с Марго выпивали перед ужином.

Обнаружилось, что в течение дня я с нетерпением жду каждый ежечасный выпуск новостей. По вечерам мы смотрели телевизор и пили бренди. После десятичасовых новостей меня начинало клонить в сон, и я ложился.

Так в чем же мое открытие? А в том, что последние несколько лет я ничем не занимался, разве что забавлялся юриспруденцией, забавлялся историей, почему-то следил за новостями, смотрел всякие ток-шоу по телевизору и каждый вечер напивался до бесчувствия.

+++

Сейчас я вспомнил почти все, за исключением… Каждый эпизод, вплоть до банальных, всплывает в памяти с кристальной ясностью. Только тот вечер остается вымаранным — нет, не то чтобы вымаранным, просто я не могу заставить себя его вспомнить. Почему-то надо приложить немыслимые усилия, чтобы на нем сосредоточиться. Единственное, что я помню, это взгляд жалкого Яноса Джекоби и языки пламени за деревьями… А потом сразу газетные заголовки. «Муж обезумел от горя… Вопреки запрету рвался в горящий дом… Руки в ожогах…»

Тот вечер. Никак не могу ухватить его. Да нет, пытаюсь, но мысли или соскальзывают в прошлое, или улетают к тому, что будет потом.

Я отчетливо помню события, происшедшие много лет назад, вроде того случая, когда мы с тобой, отправившись на совместный пикник двух студенческих общин — мужской и женской, — проплывали по реке мимо острова Джефферсона, который вроде яблока раздора между Миссисипи и Луизианой и не принадлежит ни одному из штатов — этакий необитаемый остров посреди США; так вот, помню, ты, как всегда пьяный и отстраненный, вдруг произнес, ни к кому конкретно не обращаясь: «А здорово было бы провести в таком месте несколько дней», после чего снял пиджак и нырнул в воду с борта «Красотки из Теннесси» (это ведь тоже было пижонство, не так ли?). Мне, естественно, оставалось лишь последовать за тобой — я успел только завернуть несколько спичек в кисет, и то мне потребовалось три часа, чтобы тебя найти: свернувшись калачиком, посиневший, как Ниггер Джим,[49] и дрожащий, ты лежал под кустами, еще более чахлый на вид, чем обычно. Ты всегда был склонен к самым непредсказуемым поступкам, и я никогда не мог понять, всерьез это ты или опять дуришь. И когда ты вдруг ни с того ни с сего ушел в семинарию, я подумал: опять он в своем репертуаре, снова дикая, нелепая безответственность. Со стороны глядя, тебя нельзя было заподозрить не то что в католицизме, а вообще в христианстве. Так не проявилось ли в твоем превращении из атеиста в священника прежнее пижонство, такое же, как прыжок с борта «Красотки из Теннесси»? Скорее всего тебе захотелось одним махом обскакать восемьсот миллионов обычных католиков. Так что же это было — пижонство, нелепая безответственность или вершина откровения? Ты пожимаешь плечами и улыбаешься. Причем не удовлетворился тем, чтобы быть обычным рядовым пресвитером, тебе, видно, мало показалось. Ну, что там какой-то падре Иоанн из Нового Орлеана. Нет, ты отправился в Уганду. Или в Биаф-ру? Закончил еще и медицинский и переплюнул самого Альберта Швейцера,[50] потому что, конечно же, ты у нас куда круче. У тебя ведь истинная вера, а у него нет — так, какой-то там протестантишка.

Однако вышло все не совсем ладно, правда? Иначе как бы ты оказался здесь?

Что-то не сложилось, да? Ты утратил веру? Или здесь замешана женщина?

Этот твой всегдашний взгляд исподлобья — все, на что ты способен? Ты снова улыбаешься и пожимаешь плечами. Господи, да ты же сам не знаешь ответа.

Однако ты поехал. А мог бы остаться. Может, ты нужен был здесь. Может, я нуждался в тебе больше, чем жители Биафры. Если бы все эти годы ты был рядом… Господи, почему я никогда и ни с кем не мог по-человечески говорить, кроме тебя? Но теперь ты здесь, и на тебя можно опереться.

Я обнаружил, что, разговаривая с тобой, могу ближе подобраться к этой тайне — тайне, которую я знаю и в то же время не знаю. Поэтому я начну из прошлого и буду постепенно к ней восходить или начну из будущего и оттуда стану к ней спускаться.

Мои мысли несутся в будущее и устремляются к соседке. У меня родилась идея еще более безумная, чем те, что в твоей религии. Мне кажется, что будущее, мое будущее, связано с ней, что мы вместе, она и я, должны начать все с начала. Я говорил тебе, что видел ее вчера? Мельком, во время одного из редких выходов отсюда — на сей раз меня водили на ежемесячный медицинский осмотр. Ее дверь была открыта. Она худая и черноволосая, но лица я не рассмотрел — поджав ноги, она сидела, отвернувшись к стене, той самой. Икры у нее худые, но красивые и, как ни странно, все еще как будто загорелые. Может, она была танцовщицей? Или теннисисткой? Чем-то она напомнила мне Люси.

Послушай, каков мой безумный план на будущее. Когда я выйду отсюда, то есть отбуду срок или меня «вылечат», я не вернусь в Бель-Айл. Я не хочу никуда возвращаться. Единственное, в чем я уверен, так это в том, что прошлое мертво абсолютно. И будущее должно быть абсолютно новым. Это распространяется не только на меня, но и на тебя, и на всех. Нужно все начать с начала. Все должны всё начать с начала, осторожно, будто вдруг попали на остров Джефферсона (не это ли ты имел в виду, когда говорил о его «занятных возможностях»?). Я хочу забрать эту немую, безумную, опустошенную и оскверненную женщину, поселиться с ней в негритянской хижине — где-нибудь у реки, за Журнальной улицей — и там я буду о ней заботиться. Говорить нам было бы просто. «Ты есть хочешь? Тебе не холодно?» Возможно, мы ходили бы гулять на дамбу. В новом мире снова можно будет радоваться простым вещам.

Но сначала я должен установить с ней контакт. Это я понимаю. Ты пытался говорить с ней? Не хочет? Да, она просто отворачивается к стене.

+++

Новая жизнь. Новую жизнь я начал год назад, когда вышел из темной комнаты. Или, скорее, когда в эту темную комнату вошел. Но я верю в то, что у меня будет третья новая жизнь точно так же, как существует три мира — старый мертвый мир прошлого, безнадежный затраханный нынешний и неизвестный мир будущего.

В общем-то это и значит, что я начал новую жизнь — то, что сошел со своей жизненной колеи, глубокой и вытоптанной, как коровья тропа на лугу, то, что выбрался из рутинной круговерти и перестал слушать новости и смотреть телевизор. Как ни странно, заодно я бросил пить и курить. В тот же миг, что я сошел со своей старой коровьей тропы, я понял, что больше не нуждаюсь в выпивке. Выяснилось, что можно просто стоять в темноте под дубами, смотреть и ждать.

Я забыл упомянуть еще об одной, происшедшей в гостиной мелочи, — маленькой, но, возможно, значительной. Когда я вошел туда и вдохнул запах лимонного воска и сырого конского волоса, я остановился и на мгновение прикрыл глаза, чтобы привыкнуть к темноте. Потом, шагнув к раздвижным дверям, я краем глаза заметил какую-то фигуру. В глубине гостиной стоял человек. Смотрел на меня. Выглядел незнакомцем. В его приподнятых плечах и чуть согнутых коленях читались осторожность и напряжение, словно он готов к чему угодно. Различался лишь силуэт — белое на черном, — как негатив. У него были длинные руки, и одна свисала ниже другой, как у лемура. Голова была склонена набок и слегка повернута, так что проступала линия спины. От него исходил дух со всех сил защищаемой ранимости, утраченной доверчивости и преодоленной болезненности. Первая мысль: умненький большеголовый мальчик, и только потом — о, да он у нас большой. Если бы он не поработал над телом, не накачал мускулы, в глаза бросалась бы лишь хрупкая шея с двумя сухожилиями и большая голова. Он походил на стайера, переболевшего полиомиелитом. Или на умного и богатого неженку, положившего жизнь на то, чтобы ее прожить.

И тут я осознал, что это мое собственное отражение в мутном настенном зеркале.

+++

Вернувшись в голубятню, трезвый и собранный, я стал рассматривать себя в зеркале, чего давненько не делал. Как будто я несколько лет избегал смотреть себе в глаза.

Взгляд на себя в зеркало вызывает эффект самоаннигиляции. Когда смотришь глаза в глаза, возникает дыра, она расползается и делает тебя невидимым. Призрачное отражение в гостиной сказало обо мне куда больше, потому что я не знал, что это я.

Что я видел? Трудно сказать, но это был сломленный человек. Помнишь изображение опозоренного Ланселота, после того как его изобличают в прелюбодеянии с королевой, изгоняют, и он живет в лесу? Он лежит на скале, подперев подбородок руками, застывший взгляд налитых кровью глаз уставил перед собой, желтоватые волосы спадают на лоб. Но это неудачное сравнение. Взгляд моих налитых кровью глаз тоже был застывшим, но моя беда заключалась не столько в том, что я трахнул королеву, сколько в том, что королеву трахал и кто-то другой.

Я подошел ближе. На щеке был виден след от утреннего пореза бритвой, а чуть выше, на закруглении у глаза, шла граница, над которой оставался нетронутым светлый пушок. Капилляры проступали все отчетливее, но еще не покрыли лицо паучками своих сплетений. Несмотря на занятия футболом и боксом, нос не был сломан, не покраснел, не отливал синевой. Лопнувшие сосудики в глазах делали их похожими на оплодотворенные яйца. Кожа между ресницами была зернистой. Корни волос грязны и поражены перхотью. Губы потрескались. Ногти черные. На подбородке плохо выбритые волосы, клочками. Я редко мылся и неаккуратно брился. Скорее Бен Ганн,[51] чем Ланселот.

Пять, шесть, семь лет непризнаваемой праздности (а быть праздным и не признавать это — дело нелегкое), пьянства, просиживания перед телевизором, дурачества в труде и трудолюбия в дурачествах — и что с человеком стало! Я поднял ладони к лицу. Сжал их в кулаки и разжал. Я чувствовал себя как Рип ван Винкль:[52] вот он просыпается, вот разминает кости… Ничего не сломано? Я еще на части не развалился?

Есть ли у меня еще силы? Сколько еще сможет вынести мое тело? Я посмотрел на свой кулак. Потом перевел взгляд на стол. Конторку высотой до середины груди, сделанную специально, чтобы занятый плантатор (чем занятый?) мог стоя выписывать чеки, Марго превратила в стол обычной высоты. Доброе крепкое ореховое дерево толщиной в дюйм. Я стукнул кулаком в середину задней стенки. Пробил насквозь. Посмотрел на руку. Костяшки пальцев кровоточили. Боль нарастала постепенно и очень осторожно, словно не была уверена, позволят ли. Подумалось: давненько я не чувствовал боли. Отжался десять раз. Руки задрожали, выступил пот. Затем я попробовал тест с тесаком — помнишь? Правой рукой изо всех сил всадил нож в щербатую кипарисовую доску, а левой рукой попытался его вытащить, не раскачивая. Не смог. Ну, и какой вывод? Что правая рука сильна или что левая слаба?

Впервые за много лет я тщательно помылся, отдраив каждый дюйм своего тела, вымыл голову, вычистил и подстриг ногти, аккуратно побрился, не оставив на лице ни единого волоска. Вода в ванне стала серо-черной. Я принял холодный душ, растер себя полотенцем, пока не покраснела кожа, причесался и надел трусы. Лег на кирпичный пол ванной и глубоко вздохнул.

Кирпичи холодили кожу лопаток. Я осознал, что в течение многих лет жил в состоянии рассеянного комфорта в ожидании десятичасовых новостей, не позволяя себе что-либо чувствовать. Когда мои легкие до самых кишок наполнились воздухом, я понял, что годами едва дышал. Опустив подбородок, я увидел широкий v-образный разлет ребер; живот втянулся и исчез из виду. На груди была темная родинка, которую я не видел раньше. Много лет я себя не рассматривал.

Закинув голову, насколько это было возможно, я увидел вверх ногами рисунок Марго, на котором изображался Бель-Айл. Был какой-то год, когда Марго рисовала — всё больше заводи, испанский мох и дома плантаторов.

Я встал. Может ли человек стоять, откинув руку, как Давид Микельанджело, стоять голым, в молчании и одиночестве, не нуждаясь ни в помощи, ни в развлечении, ни в выпивке, ни в друзьях, ни в женщине? Может. Оказалось — может. И ничего со мной не случилось. Я прислушался. Ни единого звука — ни моторок на реке, ни грузовиков на шоссе, даже цикад не было слышно. А что если я не стану слушать новостей? И я не стал. И ничего не случилось. Я понял, что прежде я просто боялся тишины.

* * *

Весь предыдущий год я ходил осторожно, уставившись под ноги, как человек, лелеющий тайную рану. Была у меня тайная рана, но признать ее я был не способен даже перед самим собой. Дело в том, что в последнее время у меня были проблемы с Марго в постели. Такого я никак не мог предвидеть. Потому что лучшее, что между нами было, и было всегда — это радостный и спонтанный секс. Заодно мы пили и ели, и все у нас было хорошо. Однажды мы были на банкете в резиденции губернатора — там собрали руководство Общества по охране памятников, а Марго была его председателем. Восседая за спикерским столом в золотом парчовом платье без нижнего белья (потому что контуры белья проступают), она ела зеленый горошек, а через несколько минут должна была произносить речь. Мы встретились с ней глазами. Через тридцать секунд мы были уже в губернаторской ванной, которая не запиралась, но Марго оказалась прижатой голой задницей к двери, так что мы обошлись без замка. А уже через две минуты благопристойная пара заняла свои места — супруга выступала с речью, а супруг ел яблочный пирог.

4

Наша первая встреча произошла приблизительно следующим образом. Бель-Айл был на грани разорения. Как либеральный адвокат я зарабатывал сущие гроши, поскольку брался за дела Ассоциации содействия прогрессу цветного населения.[53] Мы зависели от туристов и их приношений. В тот год нас посетила некоторая удача — мы оказались в перечне маршрутов турфирмы «Азалия», и через дом в сопровождении красоток в кринолинах протопали десять тысяч белых американцев, в основном женщины. Это принесло больше пяти тысяч долларов, а нам нужны были деньги, и поэтому мы мирились с неудобствами: затоптанными коврами, исчезновением тарелок, а также с тем, что нас выставляли из своего же дома.

Марго была одной из окринолиненных «красоток». Ее отец, Текс Рейлли, сделав десять миллионов долларов из грязи, переехал в Новый Орлеан, чтобы заработать еще на офшорных поставках бурового оборудования. Так этот богатый вдовец с дочерью на выданье появился в районе Садов. Он купил дом. Вот только не знал он, что новоорлеанским старожилам очень нравится ставить на место техасских выскочек, так же, как и нью-йорских, на что Тексу, конечно, было наплевать, зато его дочь не могла стать ни королевой Комуса,[54] ни вообще кем бы то ни было — ее даже на балы не пускали. Со временем он выяснил, что приезжие даже не могут танцевать на карнавале Марди-Гра, а только стоять в сторонке и наблюдать, как танцуют маски. Туристы «Азалии» — другое дело. Этакое счастливое проникновение нефтяных нуворишей в дома старого обедневшего дворянства на Ривер-роуд. Если приезжим нельзя танцевать с Комусом и участвовать в праздничном марше по Новому Орлеану, то запросто можно покупать старые дома и участвовать в праздном туристском марше по всем остальным.

День выдался неудачным. С утра моросило и дул ветер, а потом разразилась настоящая буря с ливнем. Однако экскурсантки все равно появились, как минимум тысяч пять, бродили, оставляя на хрупкой поблекшей мебели шматы грязи и лужи на коврах. «Красотки», стоя опереточной стайкой, приветствовали гостей с галереи и в конце концов вымокли — косметика потекла, волосы развились.

Вернувшись с работы, я въехал через служебные ворота, припарковался и пошел к черной лестнице, которая вела в отделенную от туристов канатами жилую часть дома, и мои мысли были просты и лапидарны: поскорее проскользнуть мимо туристов и «красоток», не наступить в грязь и посмотреть новости, выходившие в 5.30. Новости! Господи, что в них было такого важного? A-а, помню. Все гадали, кого следующего убьют. И, конечно же, следующего убивали. Вот она — очередная волна сладкого ужаса, которую мы так ждали. То был конец 60-х, и все уже привыкли, что акты насилия происходят с определенной периодичностью, спешили домой с тайным упованием на то, что промежутки между ними сократились, так что едва финальный акт — убийство — совершался, все это немедленно отражалось в новостях: почетный караул, похороны, убийство во время похорон, — люди следили за этим, как за развратным актом, достигающим пика, следили с пересохшими губами, отвисшей челюстью, немигающими выпученными глазами, а по окончании испытывали чувство чуть ли не собственной вовлеченности в разврат.

В те дни я жил только ради новостей, экстренных сообщений, ради неотрепетированного тона и заикающегося голоса репортера.

Когда, помахивая кейсом (а что в нем было? литровая бутылка «Дикой индейки»[55] и «Вечный сон»[56] в твердой обложке), я завернул за угол галереи, то взгляд мой остановился на одной из «красоток». Или, скорее, она поймала мой взгляд, и я понял, что мне от нее не оторвать глаз. Она так же промокла, и косметика у нее растеклась так же, как у остальных, но ее это не удручало. Она стояла, опираясь ладонями сведенных за спиной рук на оштукатуренную стену, а крестцом на руки, и раскачивалась, закидывая голову и отталкиваясь руками от стены. Под грязным подолом кринолина мелькнули босые ноги. Короткие волосы мокрыми запятыми прилипли ко лбу, но на висках держались — жесткие и пружинистые.

— Вы кто, наверное, хозяин?

— Что? А? — должно быть, переспросил я глуповато. Помню только, что ошалело стоял со своим кейсом, не догадываясь спрятаться от дождя.

— Разве не вы хозяин Бель-Айла?

— Я.

— Вы, стало быть, Ланселот Лэймар.

— Верно.

— Я думала, вы совсем другой. — Она все так же раскачивалась и дергала шеей, как тринадцатилетняя, хотя ей было уже двадцать три или двадцать четыре — многовато для роли костюмированной статистки.

— А какой?

— Вроде помятого Сида Блэкмера или хнычущего Хэнка Джонса. — Позже выяснилось, что это актеры, и она с ними знакома, по крайней мере, так она утверждала. Я о них никогда не слышал, а теперь и вовсе не вижу актеров в упор.

— Кто они?

— Вы больше похожи на мерзкого Стерлинга Хейдена — южанина, брюнета и негодяя Стерлинга Хейдена в полосатом нанковом костюме.

— А он кто?

— Стерлинг Хейден был, да весь вышел: содержит теперь матросский бар в Макао.

— Спасибо за комплимент. — Дождь постепенно унимался, но все же я вошел на галерею, чтобы не мокнуть. — А вы просто очаровательны. Впрочем я устал, и мне надо что-нибудь выпить, так что пойду в дом.

— Я промокла, замерзла, и мне тоже надо выпить.

Я посмотрел на нее. Она не была красивой — ничего общего со Скарлетт О’Хара[57] (остальные красотки вовсю старались на нее походить — вульгарные улыбочки и всякое такое, — но они тоже были некрасивы и вообще выглядели, как кошки, хуже — как мокрые кошки…). Рот у нее был великоват, лицо лоснилось и казалось укороченным — или это оттого, что она закидывала голову назад, отталкиваясь от стены? Высохнув, ее упрямые жесткие волосы так и просили их потрогать, проверить упругость завитков (как я любил потом брать ее за волосы обеими руками и потряхивать ей голову в приступе шутливой ярости). Дождевые капли от ее волос отлетали. А руки какие большие! Она назвала свое имя, и мы почему-то обменялись рукопожатием — ее ладонь, возникшая из-за спины, была теплой, широкой и усеянной прилипшими кусочками штукатурки. В следующий раз мы встретились на приеме в Новом Орлеане (мне пришлось туда приехать за чеком, которым турфирма расплатилась за использование Бель-Айла, и снова обменялись рукопожатием, при этом она умудрилась пощекотать мне ладонь указательным пальцем. Я даже испугался.

— В Техасе это означает то же, что в Луизиане? — спросил я.

Она озадаченно отстранилась. Сказала, что нет. У нее была стройная хрупкая шея и крепкая спина. Впрочем, я забегаю вперед. Тогда мне бросилась в глаза то ли наигранная, то ли действительно присущая ей странная такая ироническая демонстративность в выражении чувственности — помню, меня даже передернуло, но эта ее бравада обратилась всего лишь шуткой, когда она, наконец, открыто и прямо на меня взглянула. Еще я тогда заметил синеватый отлив кожи у нее под глазом и то, как темнели ее веснушки. В то время я еще не знал, что это значит. И тем не менее я понял, что ее веснушки как-то связаны с чувственностью и наигранными шуточками на эту тему.

Какая странная вещь любовь! Мне кажется, я любил тебя за столь же странные вещи: потому что несмотря на всю твою замкнутость, неумеренность в питье и похотливость, в тебе было что-то хрупкое, изящное и женственное. Иногда мне хотелось схватить и сжать в объятиях твое костлявое тело — тебя это не шокирует? Мальчишкой я часто брал тебя за руку — просто чтобы почувствовать, какой ты тощий. Позже мы никогда не прикасались друг к другу. Возможно, мы были слишком близки.

Она обхватила руками свои обнаженные плечи и вздрогнула.

— Я говорю, я бы тоже не прочь выпить.

На миг я задумался.

— Господи, что вы хмуритесь? Во, он еще и губы кусает! Такое ощущение, что вам предстоит речь держать перед присяжными. А что, мне нравится, как вы в нерешительности кусаете губу.

— А это будет нормально?

— Конечно, нормально.

— Ну, пошли. — Мне кажется, я взял ее за руку. Мне хотелось снова потрогать эту теплую, с ямочками, ладонь. В результате, во второй или третий раз в жизни, я сошел с проторенного пути — я уже тогда был человеком привычки, изо дня в день делал одно и то же, — взял ее за руку, подхватил другой рукой чемоданчик и повел назад к служебному проезду, а оттуда в голубятню, подальше от туристов, прислуги и родни, потому что зайти туда мог разве что Эллис, хранивший в нижнем ее помещении садовый инвентарь. Конечно, тогда там еще не сделали ремонт и полно было всякого хлама, зато там было уютно и сухо.

— Тепло! Сухо! — Она захлопала в ладоши, а я расчистил место и выволок старый диванный матрац, чтобы сесть. — Да помогите же снять эту чертову штуку! — Могу поклясться, мне показалось, что она сказала «суку», но нет, это было где-то между, точно как она сама была где-то между Техасом и Новым Орлеаном.

Провалиться мне на месте, если этот несчастный кринолин надо было снимать вдвоем! Один крючок сзади — и он упал, а она тем временем уже воевала с чем-то, напоминавшим жакет, так что в конечном итоге осталась в трусиках и корсете — да, думаю, это был корсет — в потеках и пятнах полинявшей фиолетовой и зеленой краски, что делало ее похожей на арлекина. Помню, я тогда подумал: это только она так хороша в трусиках, или всех женщин они так украшают? И еще: с чего это нашим предкам такие прелестные изгибы бедер, живота и зада взбрело в голову превращать в шарж, скрывая то турнюрами, то кринолином. Что это — непостижимая глупость женщин или злая шутка мужчин?

Она села, сдвинула грязные ступни, разведя колени и положив на них руки, и уставилась в потолок.

— Это для голубей было?

— Для голубей было выше. Там до сих пор несколько их осталось. Послушайте. — Из люка с железной лестницей доносилось приглушенное воркование, но по крыше снова начал барабанить дождь, заглушивший звуки.

Я открыл лежавший между нами кейс и достал оттуда сорокапятиградусную «Дикую индейку», мягкую, как весеннее солнце. Марго снова захлопала в ладоши и громко рассмеялась — и тогда я впервые услышал этот ее лающий, ухающий смех, который она издавала, когда была действительно рада.

— Вот это да! — закричала она, как бы обращаясь к невидимым голубям наверху. — Вы все это специально подстроили?

— Нет, я просто не мог оставить ее в офисе, уборщик точно бы до нее добрался.

— Ух ты! Надо же, как здорово! Вау, скат!.. — или что-то в этом роде — не помню точно. Зато я помню, что в этих двух-трех восклицаниях различил обертоны, заглушающие ее изначальный техасский акцент: что-то привнес педагог по сценической речи, что-то — новоорлеанский уличный говор (в тот год в моду вошло восклицать «Вау, скат!»); кое-что она переняла от Уинстона Черчилля (редкими проблесками), а что-то — даже от Эдуарда VII[58] (наконец-то). Или то был Ронни Колмен? Тогда я еще не слышал, как она срывается и сквернословит, будто бурильщик с нефтепромысла.

Я снял пиджак и галстук. От меня разило рабочим днем, проведенным в юридической конторе без кондиционера (Господи, я до сих пор ненавижу кондиционеры — предпочитаю потеть, вонять и пить воду со льдом. Кстати, отсутствие кондиционеров — одна из причин, по которым мне нравится в этой тюрьме). От нее пахло мокрым кринолином и чем-то еще — мускусным, щекочущим ноздри.

Наверное, я спросил, как называются ее духи, потому что помню, она ответила: настоящий фиалковый корень, и снова рассмеялась: а как же, мисс как-ее-там, гранд-дама, опора и надежда турфирмы «Азалия» признает все только настоящее.

— Я, пожалуй, выпью.

— Прямо из горлышка?

— Да. Если хотите, могу принести воды со льдом.

Я выпил, передал ей, она запрокинула бутылку, не переставая озираться. Глотнула, глаза загорелись.

— И вы так каждый день?

— Обычно я сначала принимаю ванну, потом усаживаюсь на галерее, и Элджин приносит мне воду со льдом.

— Ну, так тоже неплохо.

Выпили еще. Молча. Дождь вовсю лупил по крыше, и голубей слышно не было. Внизу разворачивались туристские автобусы, залезали колесами на лужайку, превращали ее в месиво, буксовали и ревели моторами.

— Вам не нужно уезжать вместе с ними?

— Я бы предпочла остаться. Вы живете здесь один?

— Да.

— И не женаты?

— Нет. Был женат. Моя жена умерла. У меня есть сын и дочь, но они не живут здесь, уехали учиться.

— А я думала, мистер и миссис Лэймар — это муж и жена.

— Нет, мать и сын. Но мать в прошлом году умерла.

— И вы здесь сами по себе?

— Да.

— Совсем один?

— Если не считать сына и дочки, но они редко приезжают.

— А я бы отсюда ни ногой! — воскликнула она, оглядываясь по сторонам.

— Вот и я тоже.

— Понятно, — ответила она, не слушая, но поедая глазами каждую мелочь. Все увидела, все поняла — ей всегда все было понятно. — Какую замечательную квартирку здесь можно было бы оборудовать. Как бы студию. А эта железная винтовая лестница! Ей цены нет! Знаете, сколько бы стоило снять такую квартиру в Новом Орлеане?

— Нет.

— Как минимум двести пятьдесят в месяц.

— Пришлись бы кстати.

— Вы хотите сказать, что занимаетесь этим, — она кивнула головой в сторону автобусов, которые теперь удалялись медленной колонной, — не только потому, что вам нравится показывать людям свой замечательный дом?

— Я это делаю ради денег. Мне совершенно не нравится показывать людям свой замечательный дом.

— М-м-м. — Тогда я еще не знал, как целенаправленно действует ее ум. Ход мыслей был приблизительно следующим: у меня есть десять миллионов долларов, а у тебя нет; у тебя есть замечательный дом, а у меня нет; у тебя есть имя, а у меня нет, но у тебя нет меня. Ты из разряда затворников и мало обращаешь внимания на женщин, но теперь ты его обратишь! — Чувствуете, как я замерзла?

— Да.

Она взяла мою руку и положила себе на голое плечо. Ее кожа была упругой и прохладной, но под прохладой ощущался внутренний жар.

— Какая у вас рука большая. Моя рядом с вашей кажется совсем маленькой. — Она приложила свою ладонь к моей.

— Ну, не такая уж она и маленькая.

— Да, черт, не маленькая. Ха-ха! Ху-Ху-Ху! — захохотала, заухала она. — А здесь можно сделать ванную. — Она указала нашими сцепленными руками на шкаф для цветочных горшков.

— Здесь выгородку для кухни. Спальню вон там. Только представьте! Я на прошлой неделе была в Бовуаре. Там у Джеффа Дэвиса было почти так же. Давайте я вам все тут устрою.

— Ладно.

— Какое прэлэстное местечко! — «Прэлээстное! Где она набралась этого? Вряд ли в Техасе. Сто лет не слышал, чтоб так говорили. Так тянула „э-э“ какая-то из подружек моей матери, выражая свое восхищение. Все же Марго, хоть и не была по-настоящему хорошей актрисой, имела неплохой слух. Если бы она пообщалась с моей матерью минут пять, быстро бы присвоила ее интонации. — Там поставим ящик для цветов, навесим дверь со стеклом — старинным таким, рифленым, а здесь повесим моего Утрилло.[59]

— Что, настоящего Утрилло?

Она рассеянно кивнула.

— А какие стены! — Она осмотрела каждый угол восьмиугольного помещения.

Мы тем временем продолжали пить. Она пила с такой легкостью, словно это была кока-кола, а размер глотка дозировала языком. Дождь кончился. Из-за дамбы выглянуло солнце, и, благодаря цвету кирпича, все помещение занялось теплым розовым огнем. В канавах по соседству начали поквакивать лягушки.

— Может, мы устроимся поудобнее? Я совершенно вымоталась. — И она попросту улеглась на матрац, подперев голову рукой. — А подушки нет?

Единственное, что отдаленно напоминало подушку, был цилиндр из пористой резины, лодочный кранец. Мы глотнули еще. Она похлопала рукой по матрацу. Размеры его позволяли уместиться вдвоем разве что вплотную друг к другу.

Перед тем как сесть, солнце выглянуло снова. Мы лежали в розовых сумерках, положив головы на резиновый кранец, который то и дело вертелся и был, как живой. Мне стало некуда деть руку, поэтому пришлось положить ее ей на талию. Ниже руки крутой волной вздымалось ее бедро с полоской трусиков.

— А ты сексуально смотришься в этих полосатых брючках, — проговорила она, рассеянно барабаня пальцами по моему бедру. Она слегка запьянела, но это не мешало ей быть поглощенной своими мыслями. У меня появилось странное чувство, словно соседство с ней заставило меня ощутить самого себя, свое тело, трущееся о горячую шершавую ткань.

Я поцеловал ее. То есть, скорее, наши губы встретились, потому что им было некуда больше деться. И когда мы поцеловались, чувствуя солнечный вкус бурбона на губах, ее рот раскрылся и вобрал в себя мои губы, словно приглашая меня войти в новый дом. Она приподняла и повернула голову, склонив ее над моей. Запах моих жарких пропотевших брюк смешался с ее фиалковым корнем, мокрым кринолином и ароматом вымытой дождем кожи. Голоса лягушек на улице окрепли и слились в общий хор. Ее дивное бедро в трусиках и арлекиновых линялых пятнах — не то чтобы бедро истинной красавицы, зато истинной техаски, приехавшей на Марди-Гра, — поднялось, зависло и легло поперек меня. И осталось лежать, давя меня сладкой тяжестью.

Мы смеялись, радуясь странности места и самой нашей встречи, пили и целовались, и я ощущал глубокую ложбинку вдоль ее спины повыше трусиков.

— А дверь запирается? — спросила она.

— Это не обязательно, но если тебе так удобнее… — Я встал и запер дверь, повернув в замке восьмидюймовый железный ключ, и с лязгом задвинул засов.

— Господи, звук прямо как в Шильонской темнице.[60] Покажи ключ.

Я лег и передал ей железный ключ. Она взяла его в одну руку, меня в другую, и чувствовалось, что оба ей нравятся одинаково. Она любила антиквариат и любила секс. Разглядывая ключ, она придерживала меня сладкой тяжестью бедра, словно ей непременно требовалось, чтобы я ожидал неподвижно, пока она не прикинет ценность вещицы. Я даже рассмеялся. Я начинал уже принимать ее демонстративную прямолинейность. С равным успехом она могла бы сказать: сейчас, старик, ты получишь сладкую конфетку, какой у тебя еще никогда не было, но потерпи минутку, пока я рассмотрю этот старый ключ. У нее в самом деле была страсть к вещам старым и „настоящим“. А чего в Техасе точно не было, так это старых настоящих вещей.

Она оказалась права — у нее была-таки эта сладкая конфетка, и она с абсолютной уверенностью знала, как может знать только женщина, что получит меня в силу какого-то странного стечения времени, пространства, обстоятельств и ее столь же странной смеси расчета, шутовства и жаркой симпатии ко мне — да-да, она действительно хотела меня не меньше, чем мой дом, и ясно понимала, куда ведет вектор страсти — в теплую бархатистую ложбинку между ее ног, к аннигиляции, желанию и жажде, туда, где бархат заканчивается, раскрывая иные глубины. Я поцеловал ее там.

Мы пили и смеялись, наслаждаясь моментом и собственным открытием: что каждый из нас может дать другому то, что тот хочет — не совсем, конечно, „любовь“ в общепринятом смысле слова, но у нее были новенькие десять миллионов, а у меня старый дом, и мы бросили в одно варево ее техасскую сладостную женственность и мою не менее сладостную для нее англосаксонскую аристократичность — этакий потомственный дворянин, лорд Стерлинг Хейден, открывший бар в Макао. Это было чем-то вроде династического брака, когда суженые еще и нравятся друг другу. Нравятся? Нет, любят. Смеются и радостно вскрикивают от счастья, даруемого друг другу.

Меня забавляли ее холодный расчет и дальновидность. Казалось, ее бедро, лежавшее на мне, обладало собственным разумом и понимало, что делает, — оно словно измеряло количество жизненных сил под собой, а она, даже целуясь, не закрывала полностью глаз, поблескивала ими, продолжая вбирать все подробности голубятни, в которой могла уместиться тысяча голубей или один человек. Она называла ее „жемчужиной архитектуры“.

Так что же такое любовь? Я думал об этом даже в тот момент. Ибо, клянусь дражайшим твоим Иисусом, я любил ее тогда за ее забавную расчетливость и сладкий холмик между ногами, за нежные губы и крепкую сильную спину, головокружительно сужавшуюся к талии, перед тем как перейти в самую очаровательную попку во всем Западном Техасе; я любил ее за ироническую техасскую прямолинейность, скрытую под ужимками далласской актерской школы, за простецкий новоорлеанский говор и одному Богу известно, за что еще.

По своей природе она была собирателем, хранителем, реставратором и преобразователем; преобразовала даже меня и себя, как берут старую, брошенную, надоевшую вещь, чинят и дают ей новую неожиданную жизнь. Она любила пить, смеяться и заниматься любовью, но она так же любила, а может, еще больше, просто до оргазма любила отчищать вековые завалы голубиного помета, открывать под ними прелестный кипарисовый пол, пропитанный гуано, и превращать голубиный вольер в кабинет, а меня в Джефферсона Дэвиса, пишущего мемуары. Она была настоящей техасской волшебницей.

Но это совсем не то, что „влюбленность“. „Влюблен“ я был только в свою первую жену Люси Кобб.

Впервые я увидел Люси Кобб на теннисном корте в Хайлэндсе, Северная Каролина. Я, чужак из Луизианы, неловко чувствовал себя среди раскованных коренных уроженцев Джорджии и Каролины, не знал, как одеваться, а потому не к месту вырядился в пиджак и галстук и, встав в сторонке под деревом, руки в карманы, наблюдал за игроками в теннис, невольно думая: так вам и надо, что не знаете меня, в Луизиане-то все знают, потому что в Луизиане, в этой маленькой креольской республике, умеют ценить спорт, развлечения, кулачные и петушиные бои, соревнования, стрельбу, победу, а превыше всего футбол; и вот я стоял, как потом выяснилось, на пике своей жизни: лучший атлет года, родсовский стипендиат — прямо как „Вжикер“ Уайт, причем этот последний меня еще и заметил, но ничего не добавил к моей славе, кроме разве что анекдотической детали („…да он к тому же еще и умница!“), но грубоватый дух товарищества, чтимый в Луизиане, не обязательно что-то значит для сдержанных обитателей Юго-Востока, где люди, казалось, приходят и уходят, встречаются и расстаются по каким-то негласным, но обязательным для всех правилам. В Луизиане я был известен, не менее известен, чем губернатор штата, и только по одной причине — что пробежал с мячом сто десять ярдов в игре против могучей Алабамы, но в Каролине об этом никто не знал.

Худые загорелые ноги Люси, рассекая пространство, мелькали под белой юбочкой. Когда она ударяла по мячу, в этом участвовало все тело — плечи, спина, вплоть до последнего позвонка. Казалось, она играет в теннис с пеленок. Такая красивая, она болтала, стоя у сетки, смеялась, крутила ракеткой, опускала глаза, а потом подавала мяч, всем телом выгибаясь назад, тут же опять вперед, а потом покачивалась почти эротично, как в танце. Принимая подачу, она стояла в расслабленном полуприседе, перенося вес с ноги на ногу.

Когда я думаю о ней, у меня и сейчас стоит перед глазами, как она поднимает мяч, то есть не поднимает, а хитрым поворотом ноги в белой кроссовке накатывает его на ракетку. Нет, она не была худой, просто очень стройной, ее щиколотки, запястья и локти не казались костлявыми, просто на них не было ничего лишнего.

Ее загорелое лицо под прямым пробором собранных сзади каштановых волос походило на набросок сепией, а когда она улыбалась, глаза сужались, так что она казалась то ли слепой, то ли ослепленной радостью бытия. На верхней губе у нее был небольшой шрам, покрытый искорками пота, что придавало ее губам слегка надутый вид. Как я позднее понял, то была, скорее, усмешка, так как ее губы постоянно подрагивали на грани шутки, иронии, гнева или осуждения.

В тот вечер собирались устраивать танцы под звездами и китайскими цветными фонариками. Как пригласить ее? Просто взять да и пригласить?

Чего я хотел? Просто танцевать с нею, держать это проворное загорелое тело в своих объятиях, нет, даже не прижиматься, а так, легонько, на расстоянии, чтобы видеть ее лицо и встречаться взглядом с этими карими глазами.

Так что же было делать? Тупо вломиться к ним на корт между сетами и запросто пригласить ее? Спрятаться за деревом и подстеречь, когда она пойдет домой? Не будучи представленным? Какие потаенные каролинские законы я при этом нарушу?

Конечно же, оказалось, я мог пригласить ее любым способом, и, конечно же, никаких таких законов не существовало. Кроме того, оказалось, что она тоже обратила на меня внимание, как это умеют делать девчонки — видеть не глядя, — и ее тоже заинтересовал этот высокий парень, стоящий под деревом руки в карманы и не спускающий с нее глаз. Почему не подойдет и не скажет, что ему надо? Почему не пригласит на танцы? Ей не чужда была некоторая прямолинейность — позднее, когда я появился у нее в доме и стоял, улыбаясь и не сводя с нее глаз, скованный непривычной робостью (откуда я знаю, как надо вести себя с ее родителями?), она прямо так и сказала: Ну давай! Говори, чего хочешь.

Мы поженились, переехали в Бель-Айл и родили двоих детей. Потом она умерла. Вероятно, ее смерть можно назвать трагической. Для меня она просто нелепость. Как это было нелепо, что она вдруг стала бледнеть, худеть, слабеть и через несколько месяцев умерла! Ее кровь превратилась в молоко — красные кровяные тельца заменились белыми. Как это было нелепо — однажды утром проснуться в одиночестве, снова оказаться одиноким, как в юности!

+++

Да Господи, ну входи же, садись. Ты ужасно выглядишь. Сегодня на пациента больше похож ты, а не я. Почему ты так бледен и печален? В конце концов это у тебя должно происходить что-то хорошее, а не у меня. Зная тебя, могу предположить, что тебя мучает. Все правильно, ты веруешь, но одновременно думаешь — Боже мой, толку-то что? Неужто твой Бог от тебя отвернулся? Похоже, в Биафре было проще, чем в старой доброй Луизиане?

Что ж, хотя бы у меня новости хорошие. Соседка ответила на мои стуки! Я постучал и услышал стук в ответ. Она еще не поняла, что мы можем изобрести новый язык. Просто повторяет за мной — один стук, два стука. Но это только начало, это уже своего рода общение, не правда ли? Когда я попытался составить предложение — не „кто вы?“, а „как вы?“ (потому что в букве „а“ всего один стук, а в букве „т“ — 20), — она умолкла.

Как бы мне упростить код? Или, может, переправить ей записку через окно? Видишь, я разогнул платяную распялку, но этого, конечно, недостаточно. Может, вторую к ней присобачить?

Что? Почему просто не зайти к ней?

Но она ни с кем не разговаривает. Гм. В этом-то вся и загвоздка. Разговаривать на этом старом, истрепанном языке. Нет, это не дело.

С другой стороны, я могу подойти к ее двери и дважды постучать. Тогда она будет знать, кто это, и сможет ответить или не ответить.

А что делать потом? Говорить? О чем? Несколько лет назад я обнаружил, что мне нечего сказать кому бы то ни было, а им нечего сказать мне — то есть такого, что заслуживало бы внимания. Говорить стало не о чем. Поэтому говорить я перестал. Пока не появился ты. Не знаю, почему мне хочется говорить с тобой, что мне такого надо тебе сказать или от тебя услышать. Разве только кое-что… связанное с той ночью. Кое-что мне открылось. Странно — чтобы осознать то, что я знаю, я должен рассказать тебе. Я говорю, ты молчишь. Возможно, ты лучше меня понимаешь, что сказано и так уже чересчур много. Возможно, я и разговариваю с тобой потому, что ты молчишь. Твое молчание — единственное, что я могу слушать.

Так чего же я хочу от этой женщины за соседней дверью?

Странным образом она мне напоминает Люси. Кстати, Люси была девственницей, и я не хотел, чтобы что-то менялось. Мне нужно было только танцевать с ней той летней ночью, приобнимая за талию и заглядывая в глаза. Мне нужна была сладкая техасская попка Марго и мне же нужны были бездонные глаза Люси.

Девушка из соседней камеры — не девственница. Ее изнасиловали трое за одну ночь, после чего принудили к минету.

Я много чего узнал о ней. То есть мне удалось заглянуть в ее медкарту, пока сестры ходили пить кофе. Ей двадцать девять, и она, как Люси, родом из Джорджии. Бросила школу имени Агнес Скотт,[61] элитное женское заведение, и поселилась с художниками в Ля-Джолла. Стандартная скучная история. Потом, прозрев и увидев Калифорнию и Новую жизнь (которая, конечно же, никакой новой жизнью не была, а была всего лишь последней судорогой жизни старой, ее неизбежной, логичной кульминацией, да просто пародией на нее, то есть всего лишь тем, как жили бы, что, по их мнению, делали бы их родители, если б посмели), увидев все это в истинном свете, она переехала в Новый Орлеан, устроилась в Девятую больницу, жила в муниципальном квартале Дезире, в общем, решила принести себя в жертву человечеству. Человечество тут же ее поймало на слове и, в благодарность за труды, изнасиловало, бросив умирать на пустыре.

Так в чем же ее сходство с Люси? В чем она Люси нового мира? В том, что надругательство, над нею совершенное, в каком-то смысле восстановило ее невинность, подобно тому, как человек, переболевший чумой, невосприимчив к этой болезни. Я не знаю, чем она напоминает мне Люси, просто я хочу от нее того же, чего хотел тогда от Люси — позволения быть к ней близко, но на дистанции, задавать ей на новом языке простейшие вопросы вроде „Как ты там?“, просто чтобы слышать звук ее голоса, прикасаться к кончикам ее пальцев, пропускать ее вперед в открытую дверь, слегка подталкивая ладонью.

+++

В тот вечер, когда я обнаружил, что Марго мне неверна, я сошел с проторенной колеи жизни и, впервые за много лет протрезвев, вымылся, побрился, переоделся в чистую одежду, а потом, не смыкая глаз, внимательный и напряженный, всю ночь просидел в кресле-качалке, поставленном так, что, глядя либо в окно, либо в дверь, где одно из стекол осталось прозрачным (дверь со старинными рифлеными стеклами была последним штрихом, превращающим, по мнению Марго, голубятню в райский уголок, и превращение действительно состоялось), я мог видеть весь Бель-Айл и большую часть подъезда к нему.

Около одиннадцати мои сотрапезники уехали в гостиницу смотреть отснятый материал. Сам просмотр занимал не больше часа, но после него они зачастую затевали споры друг с другом (Марго называла их „боями без правил“), которые длились до часа или двух ночи.

Я гадал, сколько продлятся эти бои без правил на сей раз, и вместо того чтобы напиться и уснуть, сидел и ждал.

Она вообще ночевать не приехала.

То есть ее помещичий джип появился на подъезде к дому в половине девятого утра, причем она вела его настолько медленно, что даже гравий не хрустел под колесами.

С пунктуальностью Канта, который отправлялся в университет ровно в шесть утра, так что лавочникам впору было проверять по нему часы, я вставал ровно в девять и, разя перегаром, с пересохшим с похмелья ртом и трясущими руками плелся принимать холодный душ, а в последнее время и глоток спиртного. Ровно в 9.37 (через две минуты после утренних новостей) я садился в Бель-Айле за стол завтракать. В 10.15 Я уже оказывался в офисе (в 60-х помогая неграм, в 70-х занимаясь недвижимостью престарелых дам).

В то утро я сидел в кресле-качалке трезвый, с ясной головой и качался.

Завтракать я пришел в обычное время. Марго ела с аппетитом, склонившись курчавой головой над горячей яичницей и положив локти на стол. Моя рука с чашкой кофе чуть дрогнула, желудок съежился, словно в предчувствии первой за день порции спиртного.

— Как просмотр?

— Ужас. Сплошной брак. Опять этот драный цвет ни к черту. Боб вне себя от ярости.

Значит теперь у них в ходу слово „драный“. Мерлин не был англичанином, но прожил в Англии довольно долго, поэтому теперь у них все стало, как у британцев, „драным“.

В новом своем состоянии трезвости я ощущал себя и лучше, и хуже. Чувства обострились, даже слишком. Я начал видеть каждую ниточку на скатерти и мог проследить, как она то исчезает, уходя углубь, то вновь появляется на поверхности. Я замечал крапинки белого фарфора, проступавшие сквозь стершуюся позолоту ободка чашки на девяносто градусов от ручки, там, где ободка касались губами. А когда Элджин дотронулся до меня, чтобы узнать, не подлить ли кофе, я чуть не подпрыгнул.

Я наблюдал за Марго. Она ела с жадностью крокодила и отлично выглядела — не жирная, но упругая и с приятной полнотой. За десять лет она превратилась из неоперившейся смешливой и кокетливой техасской телочки в уверенную владелицу замка, благородную хозяйку Бель-Айла, ставшую больше похожей на луизианку, чем луизианки, поскольку те не знают, на кого должны быть похожи, а она знала. Ее лицо источало такую томность и сладострастие, какое могут источать только тридцатидвухлетние женщины. От занятий гольфом ее обнаженные плечи покрылись веснушками, как у профессионалки. Тонкая чистая кожа рядом с переносицей была покрыта веснушками настолько густо, что они сливались в единое пятно — у любой другой это выглядело бы как круги под глазами, а у нее казалось просто тенью и свидетельством зрелости. Садясь, она поерзывала, равномерно распределяя зад по В-образному приямку сиденья.

Внешне ничего не изменилось. Однако когда я сложил газету и отодвинул кресло, чтобы встать, она стерла приставшее к губе волоконце бекона и произнесла будто про себя:

— Я давеча так устала, просто вымоталась, как собака, поэтому решила никуда не ехать — завалилась к Рейни под бок, мол, ну-ка, сестричка, подвинься.

Ничего не изменилось, только когда она это произнесла, я на секунду замер, опершись расставленными руками на край стола. Нет, чуть больше, чем на секунду — глазами я следил за секундной стрелкой. По золотому браслету (подарок Марго) ползла муха. Я ждал, когда она переползет мне на запястье. Переползла. Я ждал, когда она коснется волоска на руке. Выворачивая и подгибая крылья, она пыталась проползти под ним. Волосок сдвинулся. И сдвинулся его корень, который сдвинул нерв, который послал сигнал в мозг. Мне стало щекотно.

Как всегда, я уехал в офис, как всегда приехал домой к обеду, как всегда, вернулся в голубятню, но вместо того чтобы опрокинуть в себя три стаканчика и вздремнуть, я послал за Элджином.

+++

Скажи мне одну вещь. Зачем мне нужно было узнавать правду о Марго и узнавать ее с такой окончательной уверенностью? Или, скорее, зачем, зная правду, мне потребовалось знать больше, получить доказательства? Неужели, чтобы унять лицемерие или даже вовсе положить ему конец, нужно знать все больше и больше?

И впрямь, ну зачем? И почему единственной целью моей жизни стало выяснить, спит Марго с Мерлином или нет, когда я и так знал, что спит, а если не с ним и не со мной, то с кем-то другим ведь спит же! Вот ты, ученый доктор и знаток человеческих душ, специалист по прегрешениям и торговец отпущениями, ты ведь не хуже меня знаешь, что ее прелюбодеяние, да и любое прелюбодеяние, есть не что иное, как соударение молекул и движение электронов по нервным окончаниям, ничем по сути не отличающееся от ползанья мухи по моей руке.

Наконец-то твое лицо стало серьезным, вся ирония исчезла. Спрашиваешь, любил ли я ее?

Любовь. Гм. Чем старше я становлюсь, тем меньше разбираюсь в таких крупных вещах. Могу сказать лишь одно. Было время (незадолго до нашей свадьбы и сразу после), когда я не мог не трогать ее, не прикасаться к ней. Я не мог ею насытиться. То, за что я осудил бы других, я делал с ней, делал прилюдно и ни на секунду не вспоминал о приличиях. Где только мы не тискались и не целовались! В супермаркете, держа в одной руке кусок холодной красной говядины, а в другой — ее теплую ладонь, потом в четыре часа дня на парковочной площадке. Нас было не отлепить друг от друга. Едем по дороге в пикапе, и как малолетняя шпана — башка к башке, а я еще и между ног к ней запускал неуемную руку.

Даже позднее, когда мы оба начали много пить, было хорошо — пить, чувствовать опьянение и сопрягаться всячески и повсюду — на полу, на столе, под столом, даже стоя в шкафу где-то на вечеринке. Ни одной посторонней мысли — только обладать ею постоянно, иметь ее всю и отдавать целиком себя по-всякому и везде, и всегда, и во веки веков аминь. Выпивка, смех и любовь — хорошая жизнь. Даже женитьба ее не портила. По крайней мере, какое-то время.

Любил ли я ее в тот день, о котором рассказываю? Любовь. Нет, это была не любовь. Не ненависть и даже не ревность.

Что означают эти старые слова? Чувства? А существовала ли когда-нибудь такая вещь, как чувства? Если да, то у нынешних людей их стало гораздо меньше. Актеры Мерлина могли изобразить пятнадцать стандартных чувств друг к другу, ни единого настоящего чувства не испытывая.

Нет, моим единственным „чувством“ было ощущение внезапного возвращения к жизни. Особое чувство пробуждения, как ночью, когда вдруг зазвонит телефон. И еще всепоглощающее любопытство. Мне требовалось знать. Если Мерлин „познал“ мою жену, мне требовалось познать это его „познание“.

Зачем? Не знаю. Это я тебя спрашиваю. Именно это я и хочу у тебя узнать. Не зная этого, я не смогу понять, почему я сделал то, что сделал. Однако тогда впервые за много лет я точно знал, что делать. Я послал за Элджином.

Элджин вызову удивился и еще больше удивился, увидев меня. Никаких бутылок, никакой выпивки, никакой дремоты, никакого телевизора, никакого расхаживания взад-вперед с руками в карманах, а только спокойствие и внимательность.

— Садись, Элджин.

— Да, сэр.

Мы уселись в сделанные еще рабами кресла. В то лето, насколько я помню, Элджин водил экскурсии, и на нем все еще была его форма гида с гербом Бель-Айла на нагрудном кармане — ливрея, которую никто из домашних слуг никогда не носил, но которая, согласно представлениям моего деда, должна была разом удовлетворять потребность туристов и в профессиональном экскурсоводе, и в лицезрении настоящего южного дворецкого.

Выражение лица Элджина не изменилось. Единственное, в чем выражалось его изумление, так это в том, что он не спускал с меня настороженных глаз, хотя сидел вполоборота, вытягивая шею, словно плохо слышал.

— Элджин, я хочу попросить тебя об одном одолжении.

— Да, сэр.

— Дело несложное. Единственное условие, чтобы ты выполнил просьбу без объяснения ее причины. Согласен?

— Да, сэр, — не моргнув глазом, ответил Элджин. — Даже если это безнравственно или противозаконно. — Легкая улыбка. — Вы же знаете, я проторопюсь сделать все, что бы вы ни попросили.

Элджин учился на последнем курсе Эм-Ай-Ти и считал, что у него есть по крайней мере две причины испытывать ко мне благодарность, хотя я-то едва ли стал бы полагаться только на благодарность — сомнительное, двусмысленное чувство, если оно вообще существует. К тому же я мало что для него сделал — так, мелкие одолжения либерала, абсолютно естественные для дающего, если не для принимающего, в результате которых одному польза, другому моральное удовлетворение, причем и то, и другое совершенно непропорционально затраченным усилиям. В этом одно из достоинств 60-х — можно было сделать сущий пустяк, а казалось, будто своротил гору. Мы купались в ощущении собственной добродетели и в том, что мы принимали за благодарность. Может, поэтому все так быстро и закончилось? Кто в состоянии терпеть в себе чувство благодарности?

Я помог ему получить стипендию, что было очень просто, учитывая, что лучшие университеты облазили все помойки в поисках хоть какого-нибудь цветного, способного читать, не водя пальцем по строчкам, тогда как Элджин лучшим из класса закончил школу и получил премию штата по науке за свою работу, в которой продемонстрировал спин электрона (которого я никогда даже не мог себе представить).

Элджин был умен и хорошо образован. Элджин умел читать и писать лучше большинства белых. И все же. Все же он продолжал изъясняться будто с кашей во рту и говорить „друшлак“ вместо „дуршлаг“, „простынь“ вместо „простыня“ и „протвинь“ вместо „противень“.

Он был стройным, но крепко сложенным юношей с розовато-коричневой кожей, узким сосредоточенным лицом и короткой стрижкой, не африканского, а, скорее, армейского фасона, что делало его похожим на юного республиканца. Впрочем, в последнее время он напускал на себя хмуро-придирчивую манеру держаться, которая меня несколько раздражала, как она раздражает меня в определенного склада ученых, которые не удосуживаются узнать то, чего не знают, а потому свой скепсис направляют на туда, куда следует. Элджин был из таких. Казалось, он в мгновение ока превратился из луизианского пацана, игравшего в шарики под персидской сиренью, в горделивого выпускника Эм-Ай-Ти, одним прыжком преодолев не только весь Юг США, но и историческое время. Хотя, возможно, он понимал, что делает, перемахнув с хлопкового поля к полю квантовому, и сознательно старался не задерживаться посередине.

Впрочем, он и его семья имели еще одну причину испытывать ко мне благодарность, опять-таки несколько надуманную, которую я, с моей фальшиво-либеральной выучкой, в свою очередь старался не замечать. Он считал, что я спас его семью от Ку-клукс-клана. В какой-то мере так оно и было. Клуксеры угрожали его отцу Эллису, его матери, бабушке Сьюллен, которые были нашими верными и до недавнего времени плохо оплачиваемыми слугами, и даже его младшему брату и дедушке, а все из-за того, что в церкви Эллиса (он служил там по совместительству пастором) проводились собрания Конгресса расового равенства. Они притащили и сожгли свой крест, пригрозили сжечь церковь и „посчитаться“ с Бьюэллами. Я действительно встретился с предводителем Клана или „Клиглом“, как у них это называется, и преследования прекратились. Я не проявил рвения поправлять рассказы об этом своем деянии, так что распространился миф о том, как крутой Лэймар явился в логово врага, предложил ему „пойдем-выйдем“ и в доброй старой ковбойско-пистолетной традиции предъявил ультиматум: А ну, слушай сюда, сукин сын! Не знаю, кто из вас досаждает Эллису, но отвечать будешь ты, и если с головы Бьюэллов упадет хоть волос, я тебе жопу отстрелю» и т. д. и т. п. Мне действительно удалось положить конец угрозам, однако сделано это было с учетом всех сложностей Юга и реального положения вещей, которое значительно отличалось от представлений 60-х, когда считалось, что люди бывают либо хорошие, либо плохие. Я отправился повидаться с «Клиглом», которым оказался не кто иной, как Джей Би Дженкинс, большой глуповатый верзила, вместе с которым я играл в полузащите и в школе, и в колледже. Он был настолько же слаб умом, насколько силен в качестве хавбека. Ухитрившись достукаться до того, что его исключили из государственной школы, что было немалым по тем временам достижением, он стал работать на бензоколонке, и не от «Галф Ойл», чьи заправочные станции — как супермаркеты с парикмахерскими, магазинами и кафе, а от «Галф Коуст Ойл», где единственный служитель грустит, как пес в ржавой и помятой бочкоподобной будке бензозаправки. Он был хорошим семьянином, верил в Иисуса Христа, Америку и Южный образ жизни, ненавидел коммунистов и либералов и по всем этим пунктам был не так уж неправ. Так или иначе, но в его душной жестяной каптерке я сказал ему всего лишь вот что: «Послушай, Джей Би, сделай мне одолжение». — «В чем дело, Ланс, дружище?» — «Сам знаешь, в чем. Я хочу, чтобы ты оставил Эллиса и его церковь в покое». — «Черт возьми, Ланс, ты же знаешь не хуже меня, я тут ни при чем, просто эти жидокоммуняки мутят воду и сбивают ниггеров с панталыку».

— «Ты можешь поверить мне на слово, Джей Би?» — «Конечно, ты же знаешь». — «Я тебе клянусь, что там нет ни жидов, ни коммунистов, а Эллис такой же богобоязненный баптист, как и ты, и от него тебе нет никакой угрозы». — «Да, но он нахальный ниггер». — «Пусть так, но он мой ниггер, Джей Би. Он сорок лет работал на нашу семью, и ты это прекрасно знаешь». — «Это верно. Ну ладно, Ланс, ни о чем не волнуйся. Пойдем лучше выпьем». И мы выпили неразбавленного собачьего виски в его раскаленной до сорока с лишним градусов собачьей будке. Пот нимбом брызнул из наших голов во все стороны. И все, дело сделано.

Ну да ладно. Как я уже говорил, жизнь куда сложнее и не столь однозначна, как кино. Эллис Бьюэлл был мне благодарен. Эллис Бьюэлл слишком насмотрелся телевизора и всяких ужастиков. «Вы бы видели, как мистер Ланс шуганул этого белого подонка!» И дальше в том же духе.

Его сын Элджин был не таков. На самом деле он был единственным, кого не волновали подобные материи. Вроде Архимеда — он больше интересовался формулами, только формулами, и его не заботило, кто поднимет на него руку, клуксер или римский солдат — он даже не обратил бы на это внимания.

Поэтому я полагал, что Элджин выполнит мою просьбу не из благодарности (мы оба знали, что это никчемное чувство), а просто потому, что он любит и жалеет меня. В отличие от него, я не мог уйти в простые сложности науки. В науке требуется всего лишь разгадывать тайну вселенной, что, может, и трудно, но жить обычной жизнью куда труднее.

К тому же я рассчитывал на то, что моя просьба заинтригует его как своего рода математическая игра. Так и произошло.

+++

Тебе никогда не приходило в голову, что с момента поступления в колледж мы никогда не касались друг друга! Помнишь, мы однажды шли по Бурбон-стрит за двумя русскими моряками, которые держались за руки? Помнишь мотель в Джексоне, как мы там спали в одной кровати, а между нами лежала проститутка? Почему мы тогда считали, что имеем право одновременно приставать к бедняжке, и не смели прикоснуться друг к другу? Кто безумен — мы или те русские?

A-а, ты прикасаешься к моему плечу. Знаешь, а мне ведь неловко.

Да, с головой у меня что-то не в порядке. Снова какое-то затемнение. Даже страшновато. Пожалуй, я бы выпил. Почему-то все говорят о вреде алкоголя, вполне реальном, и никто о его пользе. Это ведь твой Господь дал нам вино, да и сам он любил устраивать вечеринки. Когда я в подпитии, я могу вспомнить все, увидеть все, как оно есть и как до того было, причем не столько грустную сторону, сколько поэтичную и прекрасную. Я могу вспомнить все, что мы делали. В те времена повсюду царила прелестная раскрепощенность и вседозволенность, и грустные южные вечера превращались в сады наслаждений. Не так ли? Мы тогда здорово веселились, ты и я. Потом юность закончилась, и ты ушел к Богу. А я вступил в Союз гражданских свобод и стал либералом. Потом пьяницей. Трезвым я не мог смотреть на Бель-Айл и его вечнозеленые древние дубы — такими они казались печальными, потертыми и сами себе не нужными. Но пяток стопариков — и все снова как надо.

Дело не в том, что я чего-то не могу вспомнить. Случившееся лежит передо мной как развернутая карта, просто мне трудно собраться с мыслями, сосредоточиться. Может, я все помню даже слишком хорошо, как речь, которую десять раз повторишь перед зеркалом, а придет время выступать, никак не вспомнить первое слово.

Отец мне как-то рассказывал, что его преследовал один и тот же раз за разом повторявшийся кошмар. Как человек терпит полный крах, потому что не может вспомнить первое слово, поймать первую мысль, выполнить простейшее действие, и из-за этого все, о чем он мечтал, летит кувырком. Как актер, забывший свою реплику, приводит пьесу к ужасной позорной остановке. Ты только представь адвоката, который собрался обратиться к присяжным и забыл свою речь! (Мой отец имел гарвардский диплом по юриспруденции, но никогда ею не занимался). Мне, честно говоря, кажется, он просто боялся оказаться единственным на всем белом свете питомцем Гарварда, кто потерпит неудачу, и тогда мир рухнет от одного только стыда за него.

Что может сделать с человеком такой страх? Превратить в ничто. Он просто теряет способность пытаться что-либо делать, боясь, что мир рухнет, если у него не получится. В результате он стал редактором одного из лучших во всем округе еженедельников (притом что всего в округе еженедельников было два), страдал от «слабых легких» (не то чтобы от туберкулеза, а так, от «предрасположенности» к нему) и, постепенно становясь полуинвалидом, потратил свою жизнь на кропание стишков и исторических заметок. А вершиной его жизни стало избрание его Лучшим поэтом округа Фелисьен.

Позволь, я поведаю одну семейную тайну, о которой не знаешь даже ты, хотя тебе известно все остальное. Я, знаешь ли, совершенно уверен в том, что моя мать, его жена Лили, — тоже наставила ему рога. Я прекрасно помню дядю Гарри по прозвищу Гуляка — он был каким-то ее кузеном, десятая вода на киселе, — симпатичный крепкий коммивояжер, торговавший когда-то натуральным шелком, он дневал и ночевал в Бель-Айле, когда я был маленьким. Никто так не радовался его приездам, как я, потому что он всегда привозил мне самые дорогие игрушки — строительные конструкторы, скаутские ножи с двенадцатью лезвиями — и подбрасывал меня в воздух метра на три — сколько визга, сколько счастья! Детей подкупить проще, чем кокер-спаниэлей. А мой отец возлежал под пледом в шезлонге на верхней галерее и поглядывал вниз на дубовую аллею — он писал стихи, которые были ничем не лучше «Евангелины»[62] Лонгфелло, то есть совсем дрянь, или очередную историческую заметку, что он делал всякий раз, стоило ему обнаружить какую-нибудь старую «некатолическую» церковь. Дядя Гарри с грохотом появлялся на своем бьюике с откидным верхом и тут же провозглашал: «Все едем кататься на реку!» Отец начинал убеждать маму, чтобы она непременно ехала: «Нужно дышать свежим воздухом, а за мной может присмотреть Сьюллен, не правда ли, Сьюллен?» — «Да я коэшно, а вы езжайте, мисс Лили, вы же целое лето нигде не были». И они уезжали, мы уезжали — хоть и не всегда, но, случалось, и меня брали с собой. Боже мой, кататься! Представляешь? Естественно, вопрос состоял не в том, куда и зачем, а в том, почему бы и нет. Ха-ха — в каком-то смысле даже смешно. Мы ведь были таким почтенным семейством. И тут, конечно же, возникает вопрос уже самый интересный: знал ли об этом отец?

У тебя такой несчастный вид. Кому ты так сочувствуешь? Мне? Лили? Отцу? Несчастному грешному человечеству? Может, ты думаешь о своей собственной разорившейся семье? Сейчас ты тоже играешь в священника?

Элджин? Да-да, правильно. Я ведь говорил об Элджине. Да. Нет. Постой. Я упомянул карту. Не карта это была. Это был план гостиницы. Я вспомнил. Я дал Элджину план «Холидей Инн», который в тот же день, но чуть раньше получил от своего дяди Лока — Бушрода Локлина Лэймара, ее владельца.

+++

— Элджин, вот план гостиницы «Холидей Инн».

— Да, сэр. — Он взял его. Его лицо при этом так же мало изменилось, как если бы это был чек с его жалованьем. Интересно, может ли белый хоть чем-нибудь удивить негра?

— Вот дело, в котором ты, может быть, сумеешь мне помочь. Детали тебе знать не обязательно. Достаточно сказать, что меня тревожит моя дочь Люси. Она юная, впечатлительная и может нарваться на неприятности с наркотиками. Но мне нужны факты — для начала, где она бывает и как проводит время.

Элджин устремил на план такой проницательный взгляд, словно рассчитывал разглядеть там Люси.

— Я хочу от тебя следующее. Я хочу, чтобы ты на ближайшие три дня перебрался в «Холидей Инн» и вел учет всем ее уходам и приходам. Ты ведь знаешь, там живет киногруппа, а она помешана на кино и увивается вокруг них день и ночь. Или вот что: записывай заодно вообще всех, кого ты знаешь: Мерлина, Дана, Яноса Джекоби, Рейни Робинетт, даже меня и мою жену. Я хочу получить полную картину. Понятно?

Быстрый взгляд его матовых глаз сказал мне, что ему понятно. Все понял, на все готов. Он даже понял, что я не хочу говорить, что мне надо на самом деле, да он и сам не хотел этого слышать.

— И вот в чем тут проблема. Отнесись к ней как к математической игре. Я хочу, чтобы ты поселился в одном из этих номеров. С Локом я уже договорился, можешь выбрать любой — ему сказано, что ты входишь в киногруппу.

Я положил план на стол между нами и вписал в пустые клеточки номеров имена постояльцев.

— Задача в том, чтобы выбрать номер или другое удобное место, из которого видны были бы следующие объекты: внутренняя дверь Олеандрового зала — они там просматривают отснятое, комната Дана здесь, Рейни — здесь, Мерлина — здесь и Джекоби — здесь. Однако тут загвоздка, которая смущает меня, а тебя может заинтересовать: все было бы элементарно, если бы внутренний дворик имел прямоугольную форму. Ты просто мог бы сидеть у окна почти в любом номере и все видеть, даже номер Мерлина, который на втором этаже. Тогда бы тебе только и оставалось, что поселиться в номере напротив. Однако все не так легко. Двор имеет угловую форму, как буква L. Поэтому, если ты здесь поселишься, не сможешь наблюдать за номером Рейни. А если здесь — то Мерлина.

— М-м-м. — На лице Элджина появилось заинтересованное выражение — от грязных, путаных тайн белых он перенесся в сферу прямой и чистой геометрии. Он упер большой палец в верхнюю губу и принялся возить ею по клыку — какая-то новая привычка. Думаю, перенял ее у кого-нибудь из профессоров в своем Политехе.

— Возьми этот бинокль, Элджин. У него отличная просветленная оптика. И не забудь тетрадку. Вноси в нее все, что увидишь: не только время приходов и уходов, но все, что заметишь — кто что несет, кто что делает, малейшие детали поведения.

Элджин деловито чертил на плане линии, вычислял углы и проекции. Счастливо хмурился. Я повторил наставления.

— Как, вообще всю ночь?

— Да. С одиннадцати и до рассвета. Или лучше до момента, когда начнет светать. Я не хочу, чтобы тебя заметили.

— Три ночи подряд?

— Не исключено. Посмотрим, как дела пойдут. От туристов ты пока освобождаешься. Ступай домой и поспи. Я скажу Эллису, что отправил тебя в Новый Орлеан по делам.

— Интересно, а что у них вот здесь? Наверное, ниша для автомата с газировкой и морозильника.

— Возможно. Там нет окна.

Элджин снял очки и потер глаза.

— Взгляните — вот что получается. — Я вдруг увидел его, каким он будет через двадцать лет — его мимика, привычные гримаски уже начали устанавливаться — вот он сидит за столом, целиком уйдя в свою задачу, потом быстро снимает очки и трет глаза. — Задача в том виде, как вы ее ставите, не имеет решения, разве что вы установите систему зеркал и просверлите дырки в полу, чего, как я догадываюсь, вы делать не собираетесь.

— Нет, не собираюсь.

— Видите, если я буду в 214 номере, что наверху и в том углу, где стена короче, я смогу видеть все за исключением номера Рейни на первом этаже. С другой стороны, если я буду в номере напротив, ближе к внешней стороне угла, то я не смогу видеть номер Мерлина. — И он снова начал наносить прямые, они пересекались, как треки ядерных частиц в камере Вильсона.[63] — Для того чтобы решить эту задачу, потребуются два наблюдателя. Скажем, я здесь, а Флюкер там.

— Флюкер! Да он заснет!

Мы оба рассмеялись. Нас смешило одно имя Флюкера — это была шутка, понятная только нам двоим.

На лице Элджина появилась его прежняя улыбка — добрая, открытая и естественная.

— Конечно, заснет. Гм. Так. Так-так-так. — Он снова уставился на план, постукивая карандашом. Причем я почему-то чувствовал себя студентом, отвечающим профессору. — Есть!!

— (Как повезло ученым! Почему мы с тобой не стали учеными, Парсифаль? Они имеют дело с разрешимыми задачами. А мы не знаем, с чем имеем дело, и не знаем, выразимо ли это вообще, называемо ли.)

Элджин надел очки.

— Бассейн здесь?

— Здесь.

— Он освещен?

— Да, из-под воды, там после десяти вечера освещают воду. Прожектора закреплены под выступом бортика, но пространство вокруг бассейна все равно совершенно темное.

— Кресла и шезлонги стоят здесь?

— Да.

— А сикусты, в смысле кустарник, здесь?

— Да. — Когда-то его отец Эллис вместо «кусты» говорил «сикусты»: «Сикусты подстригать?» Но даже Эллис так больше не говорит.

— Тогда есть только одно место. — Элджин со стуком уронил карандаш, схватил его снова, нарисовал большой крест на схеме и удовлетворенно откинулся. Он полуприкрыл глаза и улыбался. Задачу удалось решить!

— В середине двора?

— Конечно. Где же еще?

— Но…

— Там какие шезлонги?

— В каком смысле?

— Легкие алюминиевые или тяжелые деревянные?

— Тяжелые, красного дерева, с черными люльками. Я вспомнил: тяжелые — это чтобы не украли. Лок очень ими гордится.

Элджин снова улыбнулся своей прежней сияющей улыбкой. Переживая триумф, он позволил себе быть самим собой — двадцатидвухлетним южанином, веселым, улыбчивым юношей.

— Значит, говорите, темно там. Шезлонги темные, их люльки черные. Я надену черные плавки, и — хо, мэн! — меня тогда ваще хрен кто засечет!

Я улыбнулся. Он даже в шутку не изображал из себя негра, он изобразил негра в представлении голливудских режиссеров и знал, что я это пойму.

— Нет. Я еще лучше придумал. — Он щелкнул пальцами.

— Что?

— Не понимаете? Ну и пусть меня даже увидят. Человек в плавках у бессейна, да с такого еще расстояния. Никто и внимания не обратит. Это как у По в «Похищенном письме».[64]

«Похищенное письмо». Эдгар По. Я подумал о Джей Би Дженкинсе — плохом человеке, хорошем человеке, плохом хорошем человеке, клуксере, христианине, хавбеке и товарище по схватке Луизианы с Алабамой. Единственный По, которого он знал, был Алкид «Лисий хвост» — защитник, точнее, тейлбек, которого и впрямь на кривой козе не объедешь. Мы с Джей Би, погрязнув в этой жизни, были пропитаны слезами и кровью Луизианы и существовали в мире трехсотлетнего христианского греха и кровопролития, тесаков и винтовок, в мире побед, тут же оказывающихся поражениями. А Элджин, перепрыгнув нас, в мгновение ока превратился в высоколобого европеизированного профессора-янки.

Воистину «Похищенное письмо». Сплошной Эдгар По. Тот тоже владел тайной Элджина, обретая счастье в задачках, загадках и математических золотых жуках.[65] Но потом он бросил это занятие и свихнулся, совсем как я. Элджин никогда не свихнется.

— А как ты пронесешь бинокль?

— Да в полотенце.

— О’ кей. Тогда расположение номера не важно. Прямо сейчас отправляйся и селись. Ночью приступай к наблюдениям. Когда вернешься, поспи, а завтра в это же время приходи сюда. Флюкер займется туристами.

— Флюкер. — Мы снова рассмеялись. — Не знаю, что он там понарасскажет.

— Ничего, справится. Да и какая, в конечном счете, разница?

— Да. — Элджин уже снова вернулся к делу. — Еще вопрос: как писать в темноте. Белым по черному? Взять фонарик-карандаш? Нет, вот что я возьму… — он явно уже говорил с самим собой. — Инфракрасное перо Кифера.

— Ну, вот и отлично.

5

Джекоби. Я тебе еще о нем не рассказывал? Заголовки: «Пожар в Бель-Айле», «Режиссер изуродован и убит», «Актер пытался скрыться. Задержан для допроса». Да, я все это помню. Сгоревший дотла Бель-Айл, от которого осталось лишь двадцать торчащих, будто зубы скелета, дорических колонн, и мои руки помню, обожженные при попытке спасти Марго.

Трудно обо всем этом думать.

Ты должен поверить мне, я неспроста говорю, что именно банальность происшедшего меня больше всего удручает. Я рассказываю тебе обо всех этих печальных вещах или, скорее, пытаюсь их вспомнить только по одной причине, и она не имеет никакого отношения к моей неспособности что-то вспомнить. Я все могу вспомнить. Я могу вспомнить все, что Элджин сказал мне в голубятне, все до последнего слова. Просто прошлое, любое прошлое невыносимо, и дело не в том, что оно жестоко, ужасно, трагично или что-нибудь в этом роде, а в том, что оно бесконечно банально, бессмысленно и бездумно. И самое банальное и скучное в нем — это жестокость. Оно ужасно не потому, что кроваво, а потому, что бессмысленно. Оно ничего не значит.

Тогда зачем я рассказываю? Затем, что в нем что-то есть беспокоящее, и я не узнаю, что именно, пока не облеку в слова. А сейчас я хочу задать тебе один вопрос. Я не жду, что ты сможешь на него ответить. Но мне важно спросить. В тебе это всегда было — ты был единственным человеком, с кем я мог говорить.

Зачем ты двадцать лет назад уехал? Чем нехороша тебе была Луизиана? Или ты считал, что в Биафре ты нужнее, чем в Штатах? Иногда мне кажется, что если бы ты был рядом, и я мог бы с тобой поговорить…

Молчишь. Господи, да ты ведь сам себя не знаешь.

Я должен рассказать тебе о том, что произошло, со своей точки зрения — так я смогу понять хоть что-то. Я ничего не понимаю, пока не выражу в словах. И есть только один способ выносить ужасную банальность происшедшего: он в том, чтобы искать ниточку, какой-то ключик, который я, должно быть, упускаю, а ты вдруг раз — и найдешь его.

Такое чувство, будто этот ключик затерялся среди обломков Бель-Айла, и чтобы его найти, надо день и ночь ворошить пепел. Одному это мне не под силу. Но вдвоем мы смогли бы.

Ключ к чему? К «загадке» Бель-Айла? Нет. К черту Бель-Айл. Бель-Айл исчез, и мне на это в высшей степени наплевать. Даже если бы он стоял по-прежнему, я ни за что на свете не вернулся бы туда. Лучше уж в Бруклин. Бель-Айл исчез, унесенный ветром, подобно имению дамы по имени Скарлетт, и слава Богу.

Нет, не в том загадка. Загадка в том, что происходит здесь и сейчас. Загадка такая: что человеку делать с самим собой? С возрастом понимаешь, какую шутку играет с нами время, осознаешь, что если вовремя не предпринять какие-то меры, ход времени приведет только к тому, что ужасающая банальность прошлого постепенно пожрет чистое будущее. Прошлое пожирает будущее, как магнитофон прокручивает ленту, превращая чистые возможности в банальность. Настоящее — это магнитофонная головка, уста времени.

Так в чем же загадка и зачем копаться в пепле?

Затем что ключик прячется в прошлом.

Начнем с того, что есть сейчас. Выгляни в окно. Осенний день в Новом Орлеане с этим особым золотистым светом, заливающим небосклон, когда первый клин холодного воздуха из Канады кристальной призмой врезается в парилку залива. Вглядись в этот золотистый свет. Он играет, как хрусталь, он стекает вниз и заполняет все те же грязные улицы, провонявшие теми же Чупитульскими доками, гомонящие теми же обыденными звуками работающих пылесосов и телевизоров, и голосами домохозяек, перекрикивающихся через открытые двери кухонь.

Теперь рассмотрим прошлое. Представь себе человека, который двадцать лет просидел юристом в округе Фелисьен (вот именно что просидел), изображал из себя «умеренного» или «либерала», что бы это ни значило, весь во власти иллюзии, что он живет своей жизнью, и даже не догадывался, что ни черта это не так.

Но вот нечто происходит. Появилось различие. Различие между тогда и теперь, и состоит оно в том, что теперь я разбужен. Теперь я сознаю, что я — головка магнитофона. Сознаю, что эта комната — головка магнитофона. Вот почему она так пуста и безводна: чтобы я сознавал это. Как ты можешь убедиться, она представляет собой небольшое пустое пространство с протекающим через него временем и крохотным отверстием во внешний мир.

Я остаюсь здесь до тех пор, пока не пойму, что магнитофонная головка делает, и есть ли у меня что сказать по этому поводу. Неужто просто пожирает время, неужто просто переводит чистое пустое будущее в замызганное прошлое?

Год назад (год? больше? меньше?) я сделал два великих открытия: одно — неверность Марго, и второе — свобода. Не знаю, каким образом, но второе непосредственно вытекало из первого. В тот самый момент, когда я убедился в том, что Марго трахается с другим мужчиной, меня словно пробудили от двадцатилетней спячки. Этакий Рип ван Винкль, протирающий глаза. Во мгновение ока я стал трезв, внимателен, собран. И мог действовать.

Но что-то пошло не так. Я рад, что ты просто слушаешь, смотришь на меня и ничего не говоришь. Сперва-то я опасался, что ты, подобно местному психологу, начнешь убеждать меня, будто бы я все сделал правильно — что бы я ему ни говорил, пусть даже откровенно издевался, он бросает на меня один и тот же сочувственный взгляд, словно считает меня либо во всем правым, либо законченным мерзавцем — не знаю, что хуже. Потому что и одно, и другое — не то. Что — то, я не знаю. И все же что-то явно пошло не так, поскольку в результате я здесь, в психушке (или это тюрьма?), восстанавливаюсь после потрясения, психоза и дезориентации.

После состояния свободы и способности действовать (в ту ночь, о которой я тебе рассказывал, для меня открылся мир! я обрел свободу! я что угодно мог сделать, придумать и довести до конца) вдруг я оказываюсь заперт в крохотной камере и рад этому.

Даже лис не станет целый год прятаться в норе, если он не ранен. Но мало-помалу он выздоравливает, и вот высовывает нос, озирается.

Я по-прежнему полон решимости начать новую жизнь. Но я понимаю, что начинать придется с нуля.

Начинать с такой же норки, как эта — маленькой, чистенькой, аккуратно подметенной, с крохотным окошком в окружающий мир и еще одним живым существом в комнате по соседству. А большего и не надо. На самом-то деле большего просто не вынести. Прибавится живых существ, шире станет окно в мир, больше книг, разговоров, телевидения, новостей, и ты опять такой же сумасшедший, как прежде. К магнитофонной головке слишком многое подведено, новая лента слишком пуста — слишком много возможностей, а лента, прошедшая через головку, — слишком заполнена.

Но что же случилось с той, предыдущей новой жизнью в прошлом году? Я должен выяснить, чтобы не совершить ту же ошибку вторично. Поэтому придется вернуться и покопаться в головешках Бель-Айла. Что-то есть такое, чего я не пойму. А ты мне и рычаг, и точка опоры к нему, и пара рабочих рук на подмогу. Потому что ты знал Бель-Айл и знаешь меня, и никому другому я не смогу рассказать об этом.

Что-нибудь через месяц меня выпустят. По крайней мере, я так полагаю, хотя врачи помалкивают. Возможно, Анна тоже сможет выйти отсюда.

Кто такая Анна? Это моя соседка. Я не говорил тебе, что навестил ее, и она сказала, как ее зовут? Кроме того, она впервые поела. Скоро им не придется ее кормить насильно. Как это произошло? Очень просто. Мне надоело перестукиваться. Поэтому я просто встал, подошел к двери, открыл ее и впервые самостоятельно вышел в коридор. Потом прошел по нему три метра, и вот ее дверь. Постучался и вошел. (Иногда жизнь так проста!) Она, как всегда, лежала, свернувшись на койке, лицом к стене — на щеке прядь волос, худое бедро обтянуто больничной рубашкой. Смуглые мальчишеские руки, образуя латинское v, зажаты между колен ладонями вместе.

Я остановился, на нее глядя. Она шевельнулась.

— Как вас зовут? — спросил я ее.

— Анна, — ответила она. Все, больше она ничего не сказала.

Я решился сесть рядом. Она снова шевельнулась и опустила голову подбородком к груди, чтобы, скосив глаза, можно было меня видеть. Между век я заметил проблеск.

Узким смуглым лицом она напомнила мне Люси, разве что в нем не было той забавной хитринки, да еще маленького шрама над губой. Лицо ее ничего не выражало, сухие губы приоткрыты, как у спящей. Шрам у нее был, но не такой, как у Люси, — беловатый, рельефный, он шел ото лба к щеке: остался с тех пор, когда ее били и насиловали. Шрам проститутки. Помнишь, мы когда-то оба заметили, что все проститутки отмечены шрамами — шрамами от разрезов на животе после абортов и удаления матки, шрамами на лице от побоев, шрамами на ногах из-за дорожных происшествий, шрамами на руках от гнойников после инъекций наркотика.

— Вот, — сказал я. — Съешь это. — У меня в кармане было с полдюжины шоколадок «Херши», которые дал мне Малькольм (охранник? или он санитар?). Я снял с одной фольгу и протянул ей. Она не отозвалась. Тогда я положил шоколадку ей в рот.

Знаешь, что она сделала?

Выпростала одну руку, вынула изо рта шоколадку, наклонила голову, нахмурилась, посмотрела на нее, как ребенок, потом закрыла глаза, сунула обратно в рот и принялась сосать.

* * *

Да. Джекоби. Думаю, он тоже был с ними в тот вечер, когда я разговаривал с Элджином. Во всяком случае один их такой вечерний спор я помню.

Янос Джекоби был преисполнен собой. Моложавый коротышка с черной челкой, которая постоянно падала ему на глаза, и он все время отбрасывал ее резким движением головы. Капризный и вспыльчивый, он то ли был какой-то франкопольской помесью, то ли умело имитировал этот тип, а может, и то, и другое. Родом он был, кажется, из Бронкса. Его выговор постоянно менялся — он ведь тоже был актером и тоже не знал, кто он сам по себе. Сидя рядом с Марго, он не спускал с нее глаз, изворачивался в кресле так, что оказывался к ней лицом, а спиной ко мне. Еще он взял моду оборачивать свой акцент и даже ошибки к собственной выгоде, как делают иногда иностранцы. Подыскивая слово, он напрягал губы, как европеец, а найдя, протягивал ладони к лицу Марго, будто предлагая ей вместе с ним рассмотреть находку. И хотя он не обращал внимания на Рейни и Дана (интересно, это у всех режиссеров так положено — игнорировать актеров?), чтобы произвести впечатление, сам вовсю пользовался актерской мимикой и пластикой. Объектом была Марго. И она подпала под его чары. Глаза блестели. Щеки покрывались румянцем. Веснушки темнели. Ее взгляд скользил мимо меня, сквозь меня, словно я был пустым местом. Обращаясь к нему, она игриво подпихивала его плечом.

Мерлин, сидевший с другой стороны от Марго, был рассеян и, видимо, скучал. Черенком ложки он рисовал на скатерти длинные прямые. Время от времени Марго отклонялась назад и дотрагивалась до него, словно пытаясь вовлечь в разговор, но он только кивал.

Перед этим Мерлин и Джекоби успели поспорить: Мерлин настаивал на категорической необходимости действия и сюжета, а Джекоби высказывался изощреннее: «кинематографический язык», «семиотика фильма», «Гриффит[66] как мастер предметной соотнесенности видеоряда», «Метц, этот единственный критик, понимающий аллюзии и коннотации», и тому подобное. Полная чушь. Я решил не принимать в этом участия.

В конечном итоге Мерлин пожал плечами и умолк. Я так и не понял, пытался ли Джекоби а) перещеголять Мерлина, б) произвести впечатление на Марго, в) добиться и того, и другого или г) говорил искренне.

Также нет у меня уверенности и насчет того, почему Мерлин вел себя так отстраненно: то ли а) потому что Джекоби уделял слишком много внимания Марго, то ли б) потому что ему надоел Джекоби с его «кинематографической семиотикой».

Рейни и Дан уныло слушали. Моя дочь Люси умудрилась устроиться между ними и была на вершине счастья — просто вне себя от счастья сидеть рядом с Троем, в которого, по ее утверждению, влюбилась; однако, быть может, еще большим счастьем для нее было сидеть рядом с Рейни, которую она боготворила как прирожденную носительницу самых дорогих, а потому, как ей казалось, и самых недостижимых качеств: красоты, славы и особого «обаяния», — Люси даже не верилось, что такое бывает, — «обаяния», выражавшегося в том, что она назубок помнила имена членов киногруппы, имена их жен, имена прислуги и даже имена детей прислуги, а кроме того запросто общалась с Люси и ее подружками. Способность Рейни играть «как в жизни», «перевоплощаться», с точки зрения Люси, затмевала самые чудесные деяния святых. «Она самый замечательный человек на свете», — говорила мне моя дочь.

Я не находил Рейни замечательной. Она была на удивление мила — лицо сердечком и фиалково-синие глаза, которые, казалось, смотрели прямо тебе в душу из глубины ее души, — позднее я раскусил этот фокус: всего лишь немигающий взгляд и согнутая рука, подпирающая подбородок. Душа ее была пуста. Но она кокетничала со мной, и это было приятно. Единственное, что ее переполняло (кроме заботы о своем обаянии) — это страсть к какому-то оккультному калифорнийскому учению — И. Л. Д. или что-то в этом роде — кажется, Идео-Личностная Динамика. Она подробно мне о нем рассказывала. Я мало что запомнил, за исключением того, что оно более научно, чем астрология, и основано не только на влиянии звезд, но и на преобразовании магнитных полей, окружающих человека. Она утверждала, что существование этих полей или аур подтверждено с помощью специальной фотографии.

Взгляд синих, прямо кобальтовых глаз нацелен мне в душу с расстояния фута:

— Вы знаете, что у каждого магнитное поле неповторимо, как отпечатки пальцев?

— Нет.

— Оно говорит о личности точнее, чем астрология, потому что мы разные, хотя оба Козероги.

— Да?

— Многие скептически относятся к астрологии, но существуют научные доказательства.

— Понятно.

— Неужели вы не чувствуете, какие это открывает возможности?

— Возможности?

— Да, для будущего, для человечества, для предотвращения войн.

— Как это?

— Каждый может получить свою идеограмму, которая является научным отображением магнитного поля. Одни идеограммы могут оказаться сильнее других или несовместимыми с другими. Если у президента Соединенных Штатов окажется слабая идеограмма, глупо посылать его на саммиты. Это же идеальное оружие для борьбы с коммунизмом!

— Да уж, представляю.

Я заметил, что актеры всем интересуются поверхностно — политикой, сайентологией,[67] текущими событиями. Они вообще как бы не здесь, не в Луизиане то есть, носятся туда-сюда, как перекати-поле, то они вкатываются в очередную роль, то выкатываются из нее, то их заносит в «Христианскую науку»,[68] то оттуда выносит.

— Мне это очень помогает как в личной, так и в профессиональной жизни. Не хотите почитать об этом? Мне кажется, вы себя недооцениваете. — Все это произносится на одном дыхании.

— Ну нет, то есть да, конечно. Так вы мне дадите почитать?

— Он еще спрашивает!

Беда заключалась только в том, что даже когда она говорила на эту излюбленную тему, голос ее то и дело становился скучным и бесцветным. Глаза продолжали смотреть не мигая, но взгляд как-то не фокусировался. У меня возникало ощущение, что она сама себя не слушает. Может, это И. Л. Д. тоже было игрой, в которую она играла даже не со мной, а сама с собой, просто чтобы как-то убить время?

Мерлин и Джекоби продолжали спорить о фильме, который снимали, то есть снимал скорее Джекоби, потому что хотя Мерлин и был режиссером-постановщиком, а Джекоби всего лишь вторым режиссером, именно он занимался декорациями, орал на актеров и осветителей и даже выставлял местных жителей из их домов. Я изумлялся тому, с какой робостью и даже подобострастием обыватели реагировали на это издевательство. Они были готовы на все, лишь бы попасть в мир кино, лишь бы как-то к нему прикоснуться. А потом я подумал: а что, собственно, удивляться — ведь меня самого запросто выставили из дома.

Они обсуждали сцену, в которой бедный белый батрак насилует в вольере голубятни девушку-аристократку.

— Ты должен понять, Боб, что в этот момент происходит очень важная вещь, — произносит Джекоби, перегибаясь через Марго и напряженно шевеля губами. — Потому что, начавшись как насилие, к которому он приходит из-за его собственной — как это сказать — несвободы…

— Обреченности, — поправляет Марго, слегка отстраняясь от Джекоби.

— Да! Обреченности на такую жизнь, которая его толкает мстить своим, как их…

— Угнетателям.

— Правильно! Но в какой-то момент все это отступает, и девушка, благодаря своей женскости, женственности — так? — меняет ситуацию, то есть теперь перед нами только мужчина и женщина…

— Ты хочешь сказать, Янос, — говорит Марго, блестя глазами, — что девушка, благодаря своей способности любить и быть нежной, превращает акт насилия в акт любви? То есть речь идет о превращении акта политического в акт эротический?

— Ты абсолютно права, Марго! — Он доволен ею необычайно. — Именно так! Это трансформация политического в эротическое.

Мерлин слегка оживает.

— Это верно. Здесь я согласен. Марго говорит, любовь. Очень хорошо. Любовь — великое чувство. Любовь побеждает все. Но здесь мы имеем дело всего лишь с эротикой, они же едва друг друга знают. Нельзя забывать, что насилие, убийство или еще что-нибудь в этом роде всегда обращено к смерти, в то время как эротика в любой ее форме направлена на продолжение жизни.

— Да! Это прекрасный оборот… или поворот? Чувствуешь, Марго? — Джекоби устремляет на нее свои черные глаза. — В данном случае животворящее начало несет в себе аристократка, а не батрак, как обычно, когда его показывают выходящим из грязи.

— Из почвы, — поправляет Марго.

Так откуда же он — из Бронкса или из Брно?

— Да, и несмотря на то, что она воспитывалась в атмосфере расизма, который тоже обращен к смерти, поскольку несет в себе корни э… гомо… гемо…

— Геноцида. А как же, если вся раса задействована.

Когда Янос ищет нужное слово, его взгляд проходит сквозь меня и блуждает по темным углам. Я тоже начинаю чувствовать себя актером.

— И батрак колеблется между этими двумя началами — жизнью и смертью. А девушка ведет его к жизни через эротику. Она его Беатриче.

Меня жутко раздражало то, что помимо собственной воли я хотел, чтобы Джекоби обратил на меня внимание, — Боже ты мой, зачем? из-за Марго? — поэтому я поймал себя на том, что стараюсь выдумать что-нибудь столь же впечатляющее, как «кинематографическая семиотика». Однако когда его взгляд проскочил мимо меня, сквозь меня в пятый раз, я плюнул и решил удовлетворить собственное любопытство. Поэтому я спросил его:

— А что вы думаете по поводу сцены с шерифом и дочерью черного батрака?

— А? — Джекоби развернулся, словно пытаясь определить, откуда идет этот незнакомый голос. — Кажется, я не очень вас понял… Что там неясного? — Могу поклясться, он даже не вспомнил, как меня зовут.

— Ну, с одной стороны он расист, а с другой — несет в себе эротическое начало, таким образом соединяет в себе обращенность к смерти и направленность на продолжение жизни. То, что он вступает с ней в половые отношения, причем такие, которые иначе как насилием назвать нельзя, это к чему его приводит — его, такого полуплохого, полухорошего? Так сказать, обнуляет, что ли? Как плюс на минус?

Молчание. Джекоби и Мерлин смотрят друг на друга. Марго сидит между ними, залившись краской. Ей что, за меня стыдно?

Джекоби вздыхает, качает головой. Мерлин берется объяснить.

— Вы ведь согласитесь, Ланс, что существует такая вещь, как сексистский потребительский эротизм, который несет зло не меньшее, чем изнасилование?

— Нет. Этого я не понимаю.

Снова молчание. Все отводят глаза. Словно на белоснежной скатерти между нами выросла куча говна, причем я и наложил ее.

— Дорогой, неужели ты не понимаешь, — покраснев, говорит Марго и тянется через стол взять меня за руку, — что шериф осуществляет сексистский акт агрессии и обращается с чернокожей девушкой как с сексуальным объектом.

— Понимаю. — Я смотрю на Эллиса Бьюэлла, который передает тушеного лангуста. Мы встречаемся глазами. Но его глаза полуприкрыты и ничего не выражают.

+++

После ужина я, как всегда, иду к Тексу и Сиобан. Они на третьем этаже в библиотеке, где мой отец хранил романтическую английскую поэзию, книги по истории южных штатов и про Роберта Ли (Роберт Ли был его кумиром — он любил его не меньше, чем католики любят Святого Франциска.[69] Если бы Юг был католическим, здесь давно бы уже основали орден Святого Роберта Ли — аскетичный военизированный христианский орден вроде монастыря Мон-Сен-Мишель — черт, а ведь я не уверен, может, такой уже существует). Здесь же стояли книги по истории Луизианы, истории округа Фелисьен, по истории англиканской церкви, а также романы Уэверли,[70] «Жан Кристоф»,[71] тут же Сент-Экзюпери,[72] «В одиночестве» адмирала Бэрда,[73] «Наука жизни» Уэллса[74] и «Жизнь Джеймса Боуи» — странное собрание, в котором мне так и не удалось найти общий принцип отбора, если не считать сентиментальной склонности к необычайному и удивительному — к необычайным приключениям смельчаков-одиночек и необычайной жизни гениев, к необычайной способности Герберта Уэллса любить жизнь во всех ее проявлениях и к еще более необычайной славе поражения в войне, которая сама становится все необычайнее, подергиваясь патиной времени, так что Роберт Ли вместе с Армией Северной Виргинии, видимо, представлялся ему фигурой не менее легендарной и мифической, чем король Артур с рыцарями «Круглого стола». Думаешь, ему просто было окрестить меня Ланселотом? Второе имя, Эндрюс, он прицепил, чтобы получить разрешение церкви, но чего он хотел в действительности и от чего был бесконечно далек, так это чтоб самому быть древним вымышленным бузотером и распутником, да еще и католиком к тому же, Ланселотом Озерным, сыном короля Бана Бенвикского, рыцарем «Круглого стола» и одним из тех двоих — уж этого он точно не мог вынести, — кому довелось увидеть Святой Грааль (вторым был ты, Парсифаль); но необычайнее всех необычайностей были эти его любимые англиканские церквушки, такие чистые и непорочные, — как они только выросли на этой жестокой и порочной земле в окружении кровожадных индейцев, суеверных католиков и сладкоречивых баптистов!

Сиобан выглядела расстроенной и раздраженной. Миленькая худенькая блондинка (!), чью прелесть портил лишь слегка туманный взор и постоянно надутый вид.

Текс воображал, что он ей как подружка, что она не может ужиться с матерью, а он спасает ее от влияния черножопых. На самом же деле он постоянно дергал ее, и ей было бы гораздо лучше с черножопыми. Своей слащавой назойливостью он подменял внимание и заботу, так что его пародия на любовь не могла ее обмануть. Поэтому казалось, будто он нарочно старается вывести ее из себя.

Она подбежала обнять и поцеловать меня. Я обнял и тоже поцеловал ее, ощутив тонкие хрупкие косточки под ее по-взрослому длинным нейлоновым пеньюаром. Она прижалась ко мне как-то слишком сильно, от напряжения у нее даже задрожали руки, однако туманный взгляд голубых глаз так и остался рассеянным. Научилась у Текса пародировать чувства. Они смотрели мультфильмы. «Тебе нравится этот олененочек?» — несколько раз бездумно нараспев повторил Текс, пытаясь дотянуться до Сиобан. Ему тоже нравилось ощущать ее тонкие косточки. В свои семь лет она была столь же сексуальна, что и ее мать, разве только выражалось это чуть-чуть туманно, приглушенно, словно Сиобан забыла что-то, но вот-вот вспомнит. Она умела выразительно надувать губки, хотя глаза при этом оставались, как у куклы. Любила демонстрировать тело: задрав подол, садилась и обхватывала руками колени, выставляя напоказ свой маленький пирожок.

+++

Любил ли я Марго? Не знаю, что ты имеешь в виду, не понимаю значения этого слова, но нам было друг с другом хорошо. Особенно хорошо, когда вдруг, внезапно: сорвешься с работы в десять, в три, да в самое неожиданное время, скорее домой, а там она — потная и заляпанная штукатуркой, точь-в-точь как рабочие, с которыми она бок о бок трудится над реставрацией — ну, как же, надо ведь восстановить великолепие, которого, кстати, никогда и не было; она поначалу сопротивляется, хмурится, ведь уже тогда она начала разрываться между мной и Бель-Айлом. В результате потеряла обоих, и дом, и меня, но когда мы вдвоем мчались куда глаза глядят в старом бьюике с убранным складным верхом и распевали песни, пролетая и тень, и солнце, и попадали в беспросветные сумерки глубоких лёссовых разрезов, пахнущих землей, а потом вновь вымахивали на яркие луга, залитые пьянящим сосновым солнцем, и пение цикад преследовало нас, как тень от бьюика, а она так близко, так близко, что не удерживалась и то и дело целовала меня в шею, в щеку, снова и снова, а моя рука лежала у нее между ног, и по радио звучала музыка кантри, которую она очень любила, при том, что как помешанная не могла пропустить ни одного концерта Новоорлеанского симфонического оркестра, а потом мы переваливали с шоссе на проселок, усаживались на траву с бутылками виски и севен-апа, а из динамиков — кантри, гитары, Крис Кристофферсон,[75] и она, позабыв о Людвиге ван Бетховене, тоже принималась петь.

Душа пуста и карманы,

Потеряно все, но ветер —

Он тоже ни цента не стоит,

Бездомный, свободен тоже.

(О, Боже мой, Господи, Боже!)

Он блюз этот мне напевает,

Как Бобби Макги с гитарой.

Бобби Макги[76] исчезал, растворялся, но она от меня никуда не исчезала. Я не хотел свободы, я хотел, чтобы она была рядом на траве, чтобы солнце отблескивало медью на ее пружинистых курчавых волосах, а удивительная золотистая кожа и так светилась, ей солнце вовсе не было нужно. Передать бутылку, запить севен-апом, поцеловать ее сладкие губы и лечь рядом, смешав запахи высохшего пота: мой — с отдушкой юридической конторы, жарких брюк и телячьей кожи, ее — чистый утренний пот принявшей ванну домохозяйки. Целовать ее было все равно что целовать сам этот день, с его октябрьским солнцем, виски и севен-апом на губах, да она и вообще вся перелилась в губы, сообщала им тот заповедный, внутренний вкус женщины, нет, именно ее вкус, особую терпкую химию ее слюны, слюны Мэри Маргарет Рейлли.

Любил я ее? Не любил? Я уже не уверен, что слова что-либо значат, но я любил ее, если любить значит постоянно хотеть — хотеть видеть ее, ощущать разлуку как недостаток воздуха, а увидев, хотя бы на расстоянии, чувствовать такое счастье, будто издалека возвратился домой, чувствовать, как взлетает сердце. Однажды, повернув к Бель-Айлу, я даже рассмеялся от счастья и хлопнул в ладоши, увидев ее на галерее. Я почувствовал то же, что мой предок Клейтон Локлин Лэймар, когда в 1865 году вернулся домой из Виргинии.

Люси я тоже любил, но Люси была эфемерной мечтой, стройной смуглой танцовщицей в стеклянном шаре, кружащейся под музыку старой, давно исчезнувшей Каролины. Марго была самой жизнью, словно вся Луизиана с ее щедрой нефтеносной тьмой, яркой зеленью и призрачными сумерками, с ее обманами, комико-ванием и корыстолюбием собралась и воплотилась в одном человеке. Обладать ею значило забыть свои страхи, держа в объятиях всю золотисто-зеленую Луизиану. Широкая была женщина.

Потом наша жизнь разделилась между сексуальными утехами и достижениями реставрации. По правде говоря, я не знаю, от чего она получала большее удовольствие — от того, что мы делали в кровати времени Генри Клея[77] или от самой кровати времен Генри Клея. Однажды, когда пару лет назад мы занимались любовью, она как всегда закинула руку за голову, но на этот раз не для того, чтобы ухватиться за спинку, найдя в ней точку опоры или якорь спасения в бушующем море страсти, нет, вовсе не для этого — на сей раз она, вытянув пальцы, ощупывала искусно отреставрированную и отполированную поверхность красного дерева, скользя ноготками по изящным завитушкам тяжелых балясин.

Еще позднее, когда я пристрастился к бутылке — страсть совсем иного рода — и стал никудышным любовником, невнимательным и затравленным, она уже явно стала предпочитать любви занятие реставрацией. Некоторые свои архитектурные победы она переживала, как оргазм, например, когда нашла девяностолетнего мастера-штукатура в Банки, тогда как все ее убеждали, что таких уже не осталось, и откопала старые точные эскизы гипсовых роз на потолке в сгоревшем крыле Бель-Айла. От этого соединения старых чертежей и чудом сохранившегося мастерового она вся сияла; увидев, как она наблюдает за появлением на потолке огромных выпуклых роз, я понял, что она испытывает удовольствие не хуже сексуального, а в то время, возможно, уже и лучше.

Так что же произошло между мной и Марго?

Если бы она была здесь, я знаю, что бы она сказала и по-своему была бы права: вместо того чтобы любить меня, ты залез в бутылку, и я решила — к черту! ни за что не полезу туда за тобой. Ты сделал свой выбор.

Но здесь она права лишь отчасти. Простая и поразительная истина заключается в том, что, закончив реставрацию Бель-Айла, она в каком-то смысле со мной покончила. Бель-Айл стал ее сутью, и когда она привела в порядок дом, привела в порядок себя и покончила со мной, она тем самым изжила нас. Когда, изучив все старые схемы и планы, проконсультировавшись с историками и выписав из Каррары резчиков по мрамору, она завершила все мыслимое и немыслимое, то поставила в наших отношениях точку, и тогда ее стало заботить только одно — чтобы все продолжало сохраняться в должном виде. Зачем? — как-то спросил я. Почему все должно выглядеть так, как раньше? Меня она тоже переделала. Не то чтобы реставрировала — она создала меня заново в соответствии со своими техасскими представлениями о том, как должен выглядеть плантатор без плантации и аристократ из предместья. Как я понял, ей требовалось нечто среднее между Эшли Уилксом (анемичным и поэтичным аристократом, который, конечно же, сам был творением женщины) и Лесли Говардом(еще одним анемичным и поэтичным аристократом), да плюс немного от Джеффа Дэвиса, вернувшегося с войны и ставшего жертвой еще одной волевой женщины в Бовуаре, которая заперла его в голубятне, так похожей на мою, плюс Грегори Пек, благородный юрист-южанин, и чуточку Кларк Гейбл в роли Ретта.[78] Она даже одежду сама мне покупала. Ей нравилось, когда я носил нанковые костюмы.

Я, в общем-то, не возражал, меня забавляла ее странная техасская убежденность в том, что все «аристократы» на одно лицо. Конечно же, не на одно, да мы и не аристократы, но поскольку я никогда не ощущал в себе какого-то единства, собственного своего лица, то одевался в соответствии с отведенной ролью. Я даже поймал себя на том, что исправно ее исполняю и в одиночестве: расхаживаю туда и обратно, время от времени останавливаясь у плантаторского стола, чтобы записать какое-нибудь юридическое соображение в записную книжку в переплете из флорентийской кожи, или у кипарисового буфета, превращенного в бар, чтобы налить из хрустального графина виски в серебряный стаканчик, как это делают южные аристократы в кино.

Ты замечал, что Юг, да и вообще все Соединенные Штаты прямо-таки наводнены демоническими женщинами, которые отчаянно восстанавливают и сохраняют разные исторические места и постройки? Как правило, они выходят замуж за терпеливых, снисходительных и несколько отошедших от жизни мужчин вроде меня, которым абсолютно все равно, чем заниматься, если при этом они могут удить рыбу, охотиться, выпивать, дурачиться и наблюдать футбол и Джека Никлоса[79] по телевизору. В результате этот ее муженек, который, как и я, пережил пик своей славы в юности, играя в футбол или входя в «Фи-бета-каппу», хоть и работает теперь в автосервисе или кафе, зато по вечерам возвращается в музей, который даже Джорджу Вашингтону не снился.

Ну, закончила она дом, и мы растерялись: что дальше? Стали делать то, что и все обеспеченные тридцатипятилетние пары: ездили кататься на лыжах в Аспен, принимали гостей, ходили на залив выпивать и рыбачить, снова принимали гостей и устраивали пикники в горах.

Но дальше-то что? Что делать со временем? Заниматься любовью. Родить ребенка. Мы сделали и это. По крайней мере, я думал, что это сделали мы. Но после того как она закончила Бель-Айл и назвала девочку Сиобан, делать больше ничего не осталось. Сиобан получала хороший уход, особенно с тех пор как к нам переехал дедушка Текс.

Я понимал, что с ней происходит. Господи, что же ей дальше-то делать? С ее техасской энергией и страстью все либо переставить, либо улучшить. Чем занимался Господь Бог, завершив процесс творения? Нет, отдыхать она не умела. Но уж мыто в Луизиане знаем, как упростить жизнь. В таких случаях всегда можно выпить.

Тогда у нее и возродился интерес к «сценическому искусству», и она отправилась в Театр Даллас-Арлингтон учиться у Мерлина.

+++

Любил ли я ее? Что ты меня постоянно спрашиваешь о любви? Тебе тоже заморочили голову? Тебе что, не хватает твоей христианской любви? Мне хватало любви к Марго. В смысле секса я любил ее так, что не мог непрестанно ее не трогать. Счастье для меня заключалось в том, чтобы быть с нею рядом. Мою прежнюю замкнутость как рукой сняло. Я обнимал и целовал ее на улицах, лапал в машине среди бела дня, как шпанистый подросток, хватал за коленки в ресторанах и смеялся, как мальчишка, видя, что она заливается краской, отталкивает мою руку и, тревожно озираясь, произносит со своим неизбывным техасским прононсом: «Отва-али! Ты что эт-т себе, ва-аще, позволяешь?!»

Нет на свете большей радости, чем искать любви женщины, в то же время сохраняя достаточную зоркость, чтобы видеть, как в ней просыпается ответное чувство — видеть, как она иначе начинает на тебя смотреть, как меняется цвет ее лица, увлажняются глаза, и ее рука непроизвольно тянется к тебе. Твои святые говорят — да, но христианская любовь выше. Но, Господи, как это может быть? Вот ты, верующий, объясни мне. А? У тебя какой-то взгляд отсутствующий, словно ты вспоминаешь былое. Значит ли это, что ты уже не верующий? Или нынче даже верующие не понимают таких вещей? Разве в твоей еврейской Библии не говорится, что нет под солнцем ничего лучше, чем возлежать с девой?

И нет на свете ничего горше, чем видеть, как та же женщина смотрит на другого так, как когда-то смотрела на тебя.

Ты знаешь, что такое ревность? Это изменение самого хода времени. Время теряет структуру. Время растягивается. Ее нет.

Где она? С кем она? Количество времени становится необъятным. Минуты ползут еле-еле. Час за часом. Что она делает? Ведь она может делать что угодно. Ее нет. Ее отсутствие подобно отсутствию кислорода. Чем мне заполнить остаток дня? В груди все сжимается.

+++

Элджин вошел с блокнотом и сел напротив стола с довольным и немного настороженным видом. Когда он надевал свои очки в черной роговой оправе, рука его чуть дрожала. Он был похож на студента-отличника перед важным экзамейом. Я заметил, что он одет иначе, чем обычно — вероятно, он в этом ходит в институт, — на нем были чистенькие джинсы, белая рубашка и узкий черный галстук. Видимо, он не знал, в каком образе предстать передо мной — прислуги, экскурсовода, частного сыщика или студента-эрудита.

Перед тем я сидел в голубятне и наблюдал за мальчишками, которые возводили на дамбе рождественские костры. Начали они (еще до Дня благодарения) с того, что рубили на берегу ивы и складывали их шестиметровыми конусами, чтобы они не гасли всю Рождественскую ночь, образуя вдоль Английской излучины огромный горящий полумесяц, впечатляющий, как бесчисленные костры спящего войска.

На этот раз я думал не о Марго, а о времени — то есть чем его занять. Клетки моего организма, впервые за много лет лишенные алкоголя и никотина, обескураженно подрагивали в ожидании дальнейшего. Что дальше? Что им еще уготовано? Рецепторы языка на взводе, мышцы готовы сокращаться, печень пущена на полный ход, гениталии подергивает. Тут я понял, зачем пил и курил. Это был способ совладать со временем. А как теперь с ним быть? Жуткое дело: десять миллиардов клеток готовы совершить любое из десяти миллиардов действий. Но какое?

Пустая пленка скользит по магнитофонной головке.

— Кхм, — откашлялся Элджин.

— Ну, — начал я, — что ты… Это у тебя вчерашние записи?

— Да, сэр. — Ага, значит все-таки специально поменял обличье. Но кем он решил передо мной предстать — прислугой или частным сыщиком?

— Может, ты мне их просто зачитаешь, а, Элджин?

Это сработало. Он положил блокнот на колено и большим пальцем поправил очки на носу.

— Час сорок ночи — объекты покидают Олеандровый зал.

— Он бросил взгляд на меня. — После этого десять минут стоят возле торговых автоматов и разговаривают.

— Кто? Кто стоит?

— Мисс Люси. — Мисс Люси? Он никогда ее так не называл. Чувствовалось, что он хочет от всего этого держаться в сторонке, хотя в то же время гордится сделанным. Волнуясь, он решил установить наибольшую дистанцию из всех вообразимых — предстал в виде верного слуги.

— Продолжай.

— Час пятьдесят. Мисс Люси и мисс Марго идут в 115-й к мисс Рейни.

— Брось ты этих мисс и мистеров.

— Ладно. Трой идет к себе в 118 номер, Мерлин — в 226-й, Джекоби — в 145-й.

Два двенадцать. Мисс Марго выходит из 115 номера и идет в 226-й. — При упоминании Марго он по-прежнему не может обойтись без «мисс».

— В номер Мерлина?

— Да, сэр. Два двадцать пять. Трой выходит из 118 номера и идет в 115-й.

— К Рейни. Таким образом в 115 номере оказываются Трой, Люси и Рейни.

— Да, сэр. Два пятьдесят одна. Мисс Марго покидат («покидат», а не «покидает» — он нервничает) 226 номер и идет в 145-й.

— К Джекоби?

— Да, сэр.

— Дальше.

— Пять ноль четыре. Из 115-го выскакивает Люси, вроде как второпях, и бегит, в смысле бежит к своей машине.

— Да?

— Пять четырнадцать. Трой Дан тоже покидает 115 номер и идет в свой 118-й. — «Покидает», значит Элджин чувствует себя уже спокойнее.

— Так.

— Пять двадцать четыре. Мисс Марго выходит из 145 номера и идет на улицу. К своей машине. Ой, я забыл. В три ноль пять Джекоби выходит за стаканом воды. — Вновь взгляд на меня. — Мне кажется, мисс Марго было плохо.

— Да?

— Это все.

— Все?

— Да, сэр. Вы велели уйти на рассвете. — Расслабившись, он снова поправляет очки большим пальцем. Могу себе представить, как через несколько лет его студенты будут пародировать этот жест.

Ха! Ей было плохо!

Помню, я еще подумал тогда, как Элджина странно шарахает — от черномазого слуги к молодому ученому и обратно.

— Очень хорошо. Все ясно. Спасибо, Элджин.

Он облегченно вскакивает.

— Нет, постой. — Я уже знал, что буду делать. И как совладаю со временем — оно приходит, вот оно, и десять миллиардов клеток так и подрагивают в нетерпении.

Он медленно садится. Я снимаю трубку телефона и набираю номер кузена Локлина в «Холидей Инн». Элджин смотрит на меня с любопытством.

— Лок, не окажешь мне одну услугу? — Я имею право просить его. В свое время я одолжил ему деньги — вообще-то деньги Марго — на строительство этой гостиницы.

— Конечно, Ланс. Говори.

Спешит, заискивает. Благодарность, как это часто бывает, заставляет его чувствовать себя неловко. Я представляю, как он сидит за своим столом: его чистую рубашку с коротким рукавом, рыжевато-седые, аккуратно подстриженные редеющие волосы, масонский перстень на пальце, слегка располневшее тело, всю его коренастую фигуру, напоминающую воздушный шар, надутый ровно настолько, чтобы разгладились складки. Выглядит как президент клуба Оптимистов, которым как раз и является. Просто отпетый оптимист. Между Локлином и мной единственная разница: ему даже в юности не довелось вкусить славы. Наоборот, за последние двадцать — тридцать лет он сменил двадцать-тридцать мест работы, и не потому, что делал что-то не так (ибо он честен, а если и делает глупости, то, загадочным образом, только те, которые во вред ему одному, — черта, о которой он и сам не знает), а скорее потому, что завершал какую-то свою миссию. Иногда он просто утрачивал к работе интерес, иногда компания разорялась, а то вдруг люди переставали покупать велосипеды или сахар подскакивал в цене в три раза, и его дистрибьюторская деятельность шла прахом. Но сейчас он слишком спешил с ответом. Его смущали две вещи — первое, что он был мне обязан, и второе, что наконец ему начало везти. Успех пугал его.

— Говори, Ланс, — повторил он, черпая уверенность в том, что я мешкал.

— Я хочу, чтобы ты на пару дней закрыл гостиницу.

— Это еще зачем? — всполошился он.

— Просто соври, будто тебе временно отключают газ, что вполне возможно. Ты же знаешь, большая часть нашего газа идет в Новую Англию.

— Я знаю… но закрывать гостиницу? Зачем?

— Я заплачу за все номера, даже если у тебя пустых половина. На два-три дня, не больше.

— Но завтра вторник.

— Ну и что из этого?

— «Ротари».[80]

— Закрыть надо только номера. А «Ротари» принимай сколько душе угодно.

— Зачем тебе закрывать номера?

Я умолк. На дамбе мальчишки вчетвером поднимали длинное бревно, ободранный ивовый хлыст, будто они десантники и устанавливают флаг на Окинаве. Элджин во все глаза смотрел на меня — он снова был прежним большеглазым и бескорыстным Элджином.

— Я хочу, чтобы ты выставил всех этих киношников. Они уже почти закончили съемки. Так что, если ты их выставишь, им придется уехать вовсе.

— А-а. — Он хотел сказать «а-а, понимаю». Я рассчитывал на то, что он все поймет неправильно. — Не мне тебя осуждать.

— За что?

Он продолжил уже осторожнее:

— За то, что ты хочешь держать их под присмотром. Ясное дело, я в этом бизнесе всякого навидался. — Он год работал управляющим мотеля в Старом квартале. — Ты хочешь, чтобы я их обманул, но…

— Что «но»?

— Но, пока они не ломают мебель, не поджигают кровати и не воняют травкой на весь квартал, мне не важно, чем они занимаются. Я могу тебе такого порассказать, что ты не поверишь. Между прочим, хуже всех студенты, это такие…

Он был или бесконечно глуп, или столь же бесконечно тактичен, и я полагаю, что все же последнее. Мы продолжили непринужденную болтовню, порицая студентов и обсуждая превратности гостиничного бизнеса.

— Значит договорились, Лок?

— Дай подумать. Сейчас половина четвертого. Сегодня уже поздновато. Но я разнесу им уведомления о том, что завтра, как кончатся оплаченные сутки, надо съехать. — Он уже смирился и повеселел. — Самое интересное, что меня предупреждали об отключении газа. Как тебе это нравится? Наш газ нужен Нью-Йорку! И значит, ни тебе обогревателей, ни кондиционеров. А ты не переживай. — Наконец-то его скорбная угодливость уступила место здоровой бодрости, как будто он уже выплатил долг. — Мне вообще наплевать. Перейду на пропан. Знаешь, сколько с меня содрали за газ в прошлом месяце?

— Спасибо, Лок.

Элджин проследил, как я вешаю трубку. Его как-то отпустило, и он снова стал самим собой.

— Элджин, есть еще кое-что. Это я только тебе могу поручить.

— Сделаю.

Помню, в этом своем новом состоянии свободы я еще подумал: когда знаешь, что делаешь, окружающие не только не станут совать тебе палки в колеса, но еще и помогут, хотя бы из любопытства или от изумления.

— Хорошо. Помнишь, мы с тобой говорили о тайнике и кухонном лифте?

— Да. — Навострил уши.

— В общем так. Смотри. — Я взял у него блокнот, перелистнул и начал рисовать план дома. — Будем исходить из двух допущений. Первое — это, что они из гостиницы вернутся в Бель-Айл. Больше им и деваться некуда.

— Да.

— А второе — что не только в Бель-Айл, но в те же комнаты, где жили раньше.

— Да. У них и вещи там остались.

— Значит, Мерлин здесь, с одной стороны дымохода, а Джекоби — с другой. Комнаты Марго, Люси, Троя и Рейни — напротив по коридору. Тут возникает одна проблема, чисто техническая.

— Какая проблема?

— Скажи мне, Элджин, как ты смотришь на то, чтобы снять фильм?

— Фильм? Какой фильм?

— Документальный. На новый лад. — Я взял карандаш. — Вот тут-то ты и можешь помочь мне. Поскольку технических проблем тут даже несколько.

+++

Господи, вот же в чем главное мое открытие. У тебя совершенно ошибочные представления об абсолюте и бесконечности. Твое мерило — Бог. Бог как абсолют. Бог как бесконечность. Пустые слова, которых я не понимаю. Я тебе скажу, что такое абсолют и бесконечность. Любовь к женщине. Но откуда тебе это знать? Твоя церковь знает, что делает — она запрещает тебе один абсолют, чтобы заставить искать другой.

Знаешь ли ты, что такое быть эгоцентричным и не слишком несчастным при этом человеком, вести вполне приемлемую конечную жизнь — работать, есть, пить, охотиться, спать, а потом в один прекрасный день обнаружить, что над тобой разверзлись бесконечные небеса и что твое сердце готово лопнуть. Оно этого не вмещает. Этого? Нет, не этого, а ее. Женщину. Не категорию, не представительницу одного из двух полов, не человека женского пола, а бесконечность  Бесконечность — что это, как не женщина, которая становится для тебя плотью и кровью, жизнью и песнью сердца, самим воздухом, которым дышишь? Когда просто быть рядом с нею значит «жить», обладать собственной духовной сущностью. Какая радость просыпаться по утрам с нею рядом! Я даже не представлял себе, что бывает такое счастье.

Но есть и обратная сторона медали — лишиться ее значит перестать дышать. Я не шучу — я действительно не мог без нее дышать.

Если не для этого, то для чего же еще создан человек? Я вижу, ты со мной соглашаешься, но у тебя какой-то скептический вид. Может, мы говорим о разных вещах? Между тем суть именно в этом. Любовь — бесконечное счастье. А утрата ее — бесконечное несчастье.

Ну что ж, пока все правильно, замечаешь ты, но тоном, по-моему, ироническим. Мужчина влюбляется в красивую развратную женщину — что в этом нового? А теперь представь себе, каково любить красивую развратную женщину, которая свою похоть направляет не на тебя?

Вот тебе и н-да.

Правда состоит в том, что за всю свою сладкую южную жизнь мне ни разу не приходило в голову, что существует такая штука, как развратная женщина. Всего-то навсего. Пустячок из разряда бесконечно малых. И бесконечно разрушительный. Что ж твой Господь всеблагий сотворил-то!

А с другой стороны, почему бы женщине, такому же живому существу, как любое другое, не быть развратной? А вот для меня развратная женщина почему-то была явлением столь же немыслимым, как огнедышащий дракон в клубе «Ротари».

Хотя, конечно же, на самом деле меня ужасало лишь то, что она может вожделеть не меня, а кого-то другого.

Но, естественно, мне надо было в этом убедиться. О любви и похоти нельзя судить умозрительно.

Марго, как выяснилось наутро после дежурства Элджина, действительно было плохо. Она была бледна, ее знобило.

Так, может, ей в самом деле стало нехорошо, а Мерлин и Джекоби ухаживали за ней? Почему так трудно выяснить простейшие вещи?

Марго было плохо. Ура!

Да, но отец Сиобан не я, а, возможно, Мерлин, и Мерлин здесь.

Господи, и зачем я себя так изводил?

— А когда это началось, Марго? — спросил я, поднявшись к ней после завтрака.

— Да понимаешь, во время просмотра я чуть сознание не потеряла. Потом, кажется, у меня все-таки был обморок. Какой-то провал сознания. Еле до дому доехала.

Разве можно быть в чем-нибудь уверенным? Правда ли, что мать ездила на невинные прогулки с дядей Гарри, чтобы подышать воздухом и полюбоваться видами, как они утверждали, или они брали плед и ехали в лес или на туристскую парковку, в какой-нибудь доисторический приют вроде стоящего на четырех шлакоблоках вагончика с кроватью, линолеумом, газовой плиткой и душем?

Что означает твой грустный взгляд? Ты хочешь сказать, что если даже так, так ли уж это плохо? О чем ты скорбишь? О них? Обо мне? О всех нас?

Знаешь, в чем разница между тобой и мной? Главным образом в том, что у тебя все расплывается, растворяется, превращается в какой-то кисель из скорби. Ах, ах, бедное человечество! Проблема в том, что все вы с вашей католической терпимостью и снисходительной скорбью утратили способность воспринимать различия. Вы любите все. Конечно, в сумерках все кошки серы — какая разница? Или для тебя разница все-таки существует? В чем? Ну! Скажи! Ты открыл уже рот… Нет, предпочел промолчать.

Но я, как ты не понимаешь, я должен был выяснить! В мои-то годы не знать ответа на главный вопрос. Какой? А вот такой: люди — они что, правда такие милые и приличные, какими хотят казаться, да и выглядят в общем-то, или же, стоит закрыть за собой дверь, как они учиняют бардак и блядство?

Мне надо было это выяснить раз и навсегда. Есть штука пострашнее, чем узнать худшее. Это — не знать.

Где-то в глубине души я все время испытывал ощущение, которое пережил, когда открыл отцовский ящик и обнаружил те десять тысяч долларов под носками, которые моя мать, приличная леди, штопала ему, ее мужу, честному человеку.

Человек должен знать. Есть штука и пострашнее, чем дурные вести.

6

Когда моя дочь Люси с томным и заспанным видом, слегка опухшая, спустилась в стеганом халате завтракать, было уже время обедать.

— А разве в школу тебе не надо? — поинтересовался я, припоминая, что нынче вторник.

— Я в школу больше не пойду. — Непрестанно моргая, она упрямо склонила чуть-чуть тяжеловатое бледное лицо над тарелкой. Она что, плачет?

— Почему?

— Пойду работать.

— Куда?

— К Рейни.

— И что будешь делать?

— Буду ее сопровождающим на съемках и референтом по внешним связям.

— Господи, что еще за бред?

— Папа, они самые чудесные люди на свете.

— Они?

— Она и Трой. Единственные по-настоящему свободные люди из всех, кого я знаю.

— Свободные? Это как?

— Они свободно строят свою жизнь. — Наконец-то она подняла голову.

Как плохо мы знаем собственных детей! Я подумал: толком ведь не смотрел на нее годами. Откуда мне знать ее, эту маленькую незнакомку? На мать совсем не похожа. И с возрастом, конечно же, подурнеет. Расцвет наступил у нее в шестнадцать; с годами ее лицо станет одутловатым, особенно по утрам. Похожа на ребенка, которого телесный расцвет захватил врасплох. К моменту, когда она полностью себя осознает, поползет вширь. Химия собственного тела подшутила над ней, отсюда тяжеловатое лицо. Невинный расцвет ее телесной прелести такого свойства — и тут меня как ударило, — он будто специально предназначается вызывать похоть у первых встречных.

— Мы в гостинице всю ночь проговорили.

Так, может, жизнь и впрямь так невинна? Они сидели всю ночь, разговаривали. Марго стало плохо, Люси разговаривала. Почему бы и нет?

— О чем?

— Обо всем. Знаешь, Рейни с головой ушла в И. Л. Д. Ты в курсе, что она президент национальной ассоциации?

— Нет.

— Поэтому на самом деле я буду работать референтом И. Л. Д.

— Чему же ты там научишься?

— За последние три недели я узнала больше, чем за всю предыдущую жизнь.

— О чем же?

— О том, кто я такая. Чем живу. Узнала, например, про нижние чакры.

— Про что?

— Про четыре нижних чакры, противостоящие трем верхним — сознанию, разуму и духу.

— То есть ты собираешься уехать с Рейни в Калифорнию?

— Да, я буду жить с Троем и Рейни.

— Я не знал, что они женаты.

— Они не женаты. И я рада, что так. Если бы они были женаты, я была бы им как дочь или еще что-нибудь в этом роде. А так мы равные, один за всех и все за одного.

Что это означало — сплошную благопристойность или сплошное блядство? Как можно дожить до сорока пяти лет и не отличить благопристойности от блядства? И как вообще такие вещи отличают?

— А ты говорила с матерью? Ты же понимаешь, от нас требуется на это разрешение.

— Она полностью «за». По крайней мере, так она сказала сегодня утром. Надеюсь, с головой у нее в порядке — вообще-то она говорит, у нее температура тридцать девять.

Значит, она действительно больна, и все благопристойно, никакого блядства.

— Стало быть, ты хочешь жить с Троем и Рейни.

— Да. Хочешь взглянуть на их дом, в смысле дом Рейни? Правда прелесть?

Она достала из кармана фотографии Рейни и ее дома, первая была надписана — я смог разобрать только «Моей маленькой…»

— маленькой кому? Это мне не удалось разглядеть. На другом снимке идеальный английский особняк, окруженный калифорнийской растительностью, подстриженной в форме сфер и ромбоидов. Мне он напомнил тот дом богатой клиентки, где Филип Марлоу обидел дворецкого.

— Смотри, что еще мне дала Рейни.

Приоткрыв ворот халата, она продемонстрировала мне тяжелый золотой крест, покоившийся в темной ямочке между юных грудей.

— Она самый чудесный человек из всех, кого я только знала.

Похоже на то. Да и все, похоже, чудесные люди. Вот и горожане тоже — все поголовно считают киношников чудесными ребятами. Что ж, наверное, так и есть.

* * *

Мне кажется, теперь я понимаю, что я делаю. Переживаю заново с тобой свой сыск. Это единственный способ заставить себя думать об этом. Что-то пошло вразнос. Будешь меня слушать дальше, думаю, мне удастся понять, что именно.

Да, это был именно сыск, и весьма необычный. Но в необычные времена и сыск получается необычным.

Мы говорили о рыцарях Святого Грааля, мой Парсифаль. А знаешь, кем был я? Рыцарем Греховного Грааля.

В наше время, когда вокруг все сплошь чудесные люди, что нам нужно, так это розыск зла.

Тебя это должно заинтересовать! Подобный розыск тоже угоден Господу. Почему? Потому что добро ничего не доказывает. Если бы вдруг появилось десять тысяч Альбертов Швейцеров, готовых отдать жизнь за ближнего, неужели кто-нибудь вспомнил бы о Боге?

Или представь себе, что какой-нибудь гарвардский профессор, знаток религии, действительно нашел бы Святой Грааль, откопал бы его в каком-нибудь сухом русле в Израиле, грамотно атрибутировал, провел углеродную датировку и выставил на обозрение в Метрополитен-музее.[81] Миллионы посетителей! Я бы тоже не утерпел и, как все, часами стоял в очереди, лишь бы увидеть его. Но что это в результате изменило бы? Конечно, какое-то время людям было бы интересно, да. Такое нынче время — век любопытства.

Теперь представь, что можешь показать мне один «грех», один акт чистого злодейства. Это ж другая песня! Все заскрипит и остановится. Скажешь, вокруг и так хватает зла: Гитлер, газовые камеры и тому подобное, как насчет них? Но про это все знают и говорят: а, Гитлер был сумасшедшим. Как будто больше никто и не виноват. Остальные выполняли приказы. Уже не говоря о том, что, может, и приказов таких не было, а все вышло из-за бюрократической путаницы.

Покажите мне один-единственный «грех»!

Сто двадцать тысяч погибших в Хиросиме? Где исток зла? В Гарри Трумэне? Что до пилота с напарником, то они по всем данным были чудесными ребятами, хорошими отцами и мужьями.

«Зло» — без сомнения ключ к эпохе, поиски «зла» — это единственное, что уместно в наше время. Потому что в наш век все здорово и вокруг все чудесные, чудесные или больные, а зла нет вообще.

Может быть, Бога нет, но что если кто-нибудь вдруг обнаружит дьявола? Думаешь, я бы не рад был с ним встретиться лично? Ха-ха-ха, я бы пожал ему руку как старому приятелю!

Знамение нашей эпохи в том, что происходят поистине страшные вещи, а «зла» как бы и в помине нет. Люди либо безумцы, бедняжки, либо умницы и красавцы, так откуда же «зло»?

Вот значит как: в свои сорок пять я не знал, есть ли на свете «ЗЛО».

+++

Теперь вкратце вопросы, как вывод из вышесказанного: искать ли зло в насилии или в сексуальных действиях? Или всякое насилие дурно, а всякие сексуальные действия хороши и обращены к жизни, как сказали бы Джекоби с Мерлином?

Когда занимаешься поисками зла, почему бы не обратиться к войнам и избиению детей? Что может быть более мерзостным? Однако каждый знает, что у родителей, которые бьют и убивают своих детей, больная психика, и они столь же несчастны, как и их дети. Доказано, что тех, кто избивает своих детей, тоже избивали в детстве, как и их родителей и так далее. Винить некого.

Что касается войны, то только во времена войн мои предки были счастливы, достигали успеха и проявляли отвагу. Что тут плохого?

Посмотрите на улицу: видите девицу на «фольксвагене»? На бампере наклейка: «Занимайтесь любовью, а не весной». Таков лозунг эпохи. Что в нем плохого?

Да. А не предположить ли, что если в любви обретается величайшее благо, в ней же таится и величайшее зло? Зло и грех, если они существуют, должны быть несоизмеримы ни с чем иным. Разве кто-то из твоих святых не говорил, что вселенная со всей ее благодатью несоизмерима с ценой единственного греха? Значит, грех ни с чем несоизмерим, верно? Но существует лишь одно явление, несоизмеримое ни с чем в своем бесконечном благе и бесконечном зле. И это явление — секс. Оргазм — единственная земная бесконечность. Следовательно, он и есть либо бесконечное благо, либо бесконечное зло.

Я пытался найти истинный грех — есть ли такая вещь? Плотский грех и был тем порочным Граалем, который я искал.

Его, конечно, может быть, не существует, и тогда истинного греха, как и Грааля, никогда не было.

В то же время у меня появилось ощущение, что я напал на след, возможно, впервые в жизни. Впервые за двадцать лет, это уж точно. Как Робинзон Крузо, который впервые за двадцать лет увидел на песке отпечаток ноги. Только в моем случае это был не отпечаток ноги, а группа крови дочери. Ага, значит что-то тут есть!

Так за один вечер я протрезвел, стал чистым, бодрым, бдительным и зорким, как тигр в засаде.

Что-то происходило. И сэр Ланселот отправился на поиски штуки куда более редкостной, чем Святой Грааль. Пошел искать Грех.

+++

— Элджин, так как насчет того, чтобы снять фильм?

Элджин улыбается.

— Мерлин уже спрашивал меня об этом.

— О том, чтобы сняться. А я говорю о том, чтобы снять. Свой фильм.

— Вы серьезно?

— Не хочешь мне помочь?

— Я?

— Послушай, Элджин. — Я обхожу стол и останавливаюсь перед ним, сунув руки в карманы. Его поза совершенно симметрична — руки лежат на подлокотниках кресла, пальцы чуть согнуты, взгляд устремлен вперед, на губах улыбка. — Хочу попросить тебя об одной услуге. Мне нужен помощник, и только ты можешь мне помочь. По двум причинам. Во-первых, только ты справишься с техникой. А во-вторых, ты из тех немногих, кому я доверяю. Кроме тебя я могу положиться только на твою мать и твоего отца. Хочу сразу предупредить, что я прошу о немалой услуге, потому что тебе придется выполнить просьбу, не зная зачем. Хотя в том, о чем я попрошу, криминала и нет, все равно о причинах ты знать не будешь. Понятно?

— Да.

— И что?

— Хорошо. — Он ответил сразу, но глаз на меня по-прежнему не поднимал. Казалось, он уже знает, о чем я его попрошу.

— Есть одна техническая проблема. Сказать по правде, я даже не знаю, можно ли ее решить. По крайней мере, сам я насчет нее ума не приложу. — Я взял план второго этажа Бель-Айла.

— Видишь, здесь пять комнат. Комнаты Марго и Рейни с этой стороны коридора, между ними дымоход и кухонный лифт. С другой стороны коридора еще три комнаты — комната Троя здесь, Мерлина здесь и Джекоби здесь. По всей вероятности, они вернутся сюда завтра.

Когда я упомянул имя Марго, ресницы Элджина дрогнули. В остальном выражение его лица не изменилось.

Он не шевельнулся, но казалось, взгляд его стал более рассеянным.

— И вот чего я хочу. Я хочу в каждой комнате установить скрытую камеру, чтобы снять все происходящее с полуночи до пяти утра. Скажем, в течение двух ночей. Максимум трех.

— Не выйдет, — наконец произнес Элджин.

Но даже произнося это и качая головой, он продолжал напряженно думать, соображать — счастливый! Счастливы люди, способные отдаваться решению технических задач! На это я, конечно же, и рассчитывал — что задача, с ее явной неразрешимостью, мгновенно поглотит его так, что он и двух секунд не станет думать о том, зачем все это надо.

Даже когда улыбался и качал головой, он продолжал думать. Вызов принят. Элджин напоминал скалолаза, что с помощью веревок и крюков берет неприступную стену. Взгляд вверх: нет, невозможно. А может, здесь? Что если все-таки…

— Невозможно, — повторил он, смакуя саму эту невозможность.

— Почему?

— Как минимум по трем причинам. Во-первых, света мало. Во — вторых, звук работающей камеры. И в-третьих, камера не сможет работать пять часов кряду.

— Понятно. — Я выждал, пока он поправил на носу очки и почесал в затылке.

Странная мысль — помню, я тогда подумал: ведь ничто не меняется, даже Элджин, хотя и превратился из маленького негритенка в звезду Эм-Ай-Ти. Потому что даже в этом, — пойми меня правильно, в этом, а вовсе не в том, что он для меня искал решение моей проблемы, — он в некотором смысле все равно остался «моим ниггером», к тому же то, что я теперь смотрел на него и ждал его решения, тоже входит в старый стереотип приписывания «им» поразительных способностей, если они — «наши» негры. Помнишь, как мой дед говорил, что, когда идешь на охоту со стариком Флюкером — отцом Эллиса, — не надо с собой брать легавую, потому что Флюкер без всякой собаки чует, где куропатка.

Отчасти, конечно, так и есть — не то что я хочу приравнять Элджина к легавой собаке, но вообще их ум, благодаря какому-то божьему промыслу или в силу нашей беспомощности и бездеятельности, позволяет нам на них полагаться не только в выискивании дичи, но и во всем: что им по плечу будет Эм-Ай-Ти, что они станут умными, умнее нас, умными, как евреи, нет, умнее евреев. Я так и слышу, как мой дед говорит: готов поспорить, этот Элджин хоть сейчас переплюнет еврея, любого еврея. Эй, кто-нибудь, найдите ему еврея!

— А что, снимать надо обязательно на кинопленку? — Элджин смотрит на меня, облизывая губы. Я чувствую, что у него зародилась идея.

— А как же иначе…

— Что если писать на магнитофон?

— Мне нужно изображение, а не звук.

— На видеомагнитофон.

— А есть такая техника?

— Конечно, в каждом универмаге стоят камеры слежения, только…

— Только — что?

— Ну хорошо, смотрите, — он поворачивается к столу и берет мой карандаш. Взгляд его черных глаз прыгает из стороны в сторону. Его осенило, он нашел, вот оно — решение! — Мы используем пять компактных мини-камер, поставим вот здесь и здесь. — Он ставит крестики в отверстиях кухонного лифта, выходящих в комнаты Марго и Рейни.

— А, я бы тоже туда поставил. А как насчет трех комнат напротив?

— Воткнем в воздуховоды кондиционера.

— Кондиционера?

— Конечно. Возьмем камеры с двадцатипятимиллиметровым объективом — такой просунется даже в щель тостера.

— Как насчет шума?

— Шума они не издают. В них нечему шуметь. Это ведь не кинокамеры, в них нет лентопротяжки.

— А с темнотой как?

— Возьмем трубку типа видикон. И филипсовский двухкаскадный ФЭУ — фотоэлектронный умножитель, — он соединяется с камерой волоконной оптикой, а воспринимает даже один квант света.

— Но какой-то свет ему все-таки нужен?

— Достаточно лунного.

Я бросаю взгляд на календарь.

— Луна сейчас в первой четверти.

Он подпихивает очки по переносице вверх.

— Есть умножители и на инфракрасный диапазон.

— Хорошо.

— Единственное, что еще потребуется, так это пульт управления. Его можно разместить где угодно.

— Как насчет библиотеки, вот здесь?

— Разве мистер Текс и Сиобан не пользуются ею? Нам нужно такое место, куда точно никто не сунется.

— Я просто возьму да перенесу телевизор в другое место. Поставлю его в комнату Сиобан.

— Замечательно. А кабели из лифта и воздуховодов можно протянуть через третий этаж.

— И что это за пульт будет?

— Надо поставить многоканальную деку и монитор «Конрак». Буду вести запись на пять пленок.

— А за сколько времени ты сможешь все это смонтировать?

— Надо съездить в Новый Орлеан за аппаратурой. — Он посмотрел на часы. — Завтра. И еще один день на установку, если в доме никого не будет.

— Не будет. В ближайшие два дня у них съемки в предместье. Сцена в суде и любовная сцена в библиотеке.

— Очень хорошо. Тогда, при удачном раскладе, готово будет послезавтра к вечеру — это в том случае, если мне удастся достать оборудование. Но я практически уверен, что удастся.

— Надеюсь. Потому что через пару дней они начнут снимать в Бель-Айле. И тогда уже будет поздно.

— Мы справимся. Естественно, что от вас требуется, чтобы завтра и послезавтра в доме никого не было и чтобы не заходили ночью в библиотеку.

— Сколько все это будет стоить?

— Фотоумножитель может стоить тысячи четыре, он дорогой. Но общая стоимость вряд ли зашкалит за восемь-десять тысяч.

— Десять тысяч, — повторил я. — Такая сумма у меня на счете есть. Наверное, лучше выдать тебе наличными. Банк открывается в девять, так что в половине десятого ты уже сможешь отправиться.

— О’кей.

— Ладно. И что ты в результате получишь?

— Пять пленок. Вроде вот этой, — он взял со стола восьмидорожечную кассету с квартетами Бетховена. В течение последних месяцев я усвоил, что могу пребывать в относительном покое, если а) пью, б) читаю Реймонда Чандлера и в) слушаю Бетховена, причем все это одновременно.

— Осталась только одна проблема, — проговорил Элджин, вертя в руках кассету.

— Какая?

— Время. Даже на это нельзя записывать пять часов кряду. А! — У него уже было решение. В охватившем его изобретательском раже ему достаточно было сформулировать задачу словесно. Высказать значило решить. Он даже пальцами прищелкнул.

— Используем датчик движения Субиру.

— А это что такое?

В небрежности его интонации различалось возбуждение, опьянение от собственной квалификации и познаний. Он махнул рукой.

— Ну, вы ведь слышали про магнитофоны, которые включаются на запись при звуке голоса? Появился звук — пошла запись.

— Это как у президента США, что ли?

— Да. — В полном восторге он даже пропустил мимо ушей иронию. — Тот же принцип действия. Только по отношению к свету. Пленка расходуется лишь в том случае, если перед объективом камеры что-то или кто-то движется.

— Что-то или кто-то. То есть ты хочешь сказать, что просто на спящего человека она расходоваться не будет?

— Если он или она будут лежать неподвижно, то нет. Если же человек начнет ворочаться или говорить…

Если кто-то или что-то будет двигаться. Да, вот то, что надо. Именно этого я и хочу. Кто двигался, куда и с кем.

+++

Теперь мне надо было съездить на место съемок, чего я никогда еще не делал, разведать, сколько времени они займут, и предупредить Элджина, если мои гости решат вернуться в Бель-Айл раньше времени. Надо, чтобы он успел обустроить собственную съемочную площадку и подключить камеры.

Выяснилось, что волноваться не о чем. Целый день они потратили на одну короткую сцену с Марго и Троем. Раз двадцать он прижимал ее к библиотечным стеллажам, изображая половое сношение. Его снимали сзади, а он что-то быстро и ловко проделывал с Марго. Впрочем, он был одет.

Увидев меня, Мерлин удивился, но, как всегда, был приветлив и общителен. Я сказал, что приехал пригласить их в Бель-Айл и убедиться, что они съехали из гостиницы. Тем более, только что предсказали ураган, а гостиница стоит на болоте, и ее может затопить.

— Вы замечательный парень! — Мерлин подошел ближе и взял меня за руку. При каждой нашей встрече он вел себя так, словно мы одни, окружающих как бы не существовало. Взгляд его голубых глаз был доброжелателен, а беловатая их старческая прозрачность застилала его дымкой особой нежности. — Какое странное совпадение, что мы тут ураган изображаем, а к нам приближается настоящий. Впрочем, эта сцена к урагану отношения не имеет.

— Мне надо, чтобы было слышно, как расстегивают молнию, — сказал Джекоби Трою.

Декорацией служила небольшая публичная библиотека в предместье. Окрестные жители наблюдали за происходящим, стоя на дорожке, в дверях и сидя на складных стульчиках, которыми уставили и тротуар, и газон, и подъзд. Внутри все перевернули вверх дном, словно ураган уже пронесся — все было сдвинуто в сторону, чтобы не заслонять Троя и Марго у стеллажей. Бело-голубые прожектора светили ярче и жарче, чем солнце на улице. Тяжелые кабели вились по траве, вытоптанной, как на праздничном гулянье. Между дублями Трой застегивал штаны, валился на спину и чистил ногти, вполуха выслушивая наставления Джекоби. Марго в роли библиотекарши была в белой блузке и кашемировом кардигане с поддернутыми рукавами, очки у нее висели на шее. Чувствовалось, что она не свободна: на лице застывшая маска наглости, движения деревянные. Нет, понял я, она не актриса. То, что она делает, не игра актрисы, то есть она не героиню какую-то играет, она, скорее, изображает из себя актрису, кого-то играющую. Недаром в свое время ей пришлось эту карьеру бросить.

А вот на Троя стоило посмотреть: босой, в узких джинсах с ремешком, застегнутым серебряной витой пряжкой, в какой-то невиданной домотканой рубахе, на шее цепочка с нефритом, идеальная шапка золотистых волос, идеальные правильные черты лица и идеальные брови вразлет. Он легко, с изяществом двигался. Идиот, но как изящен! Пустое вместилище чужих идей, но актер хороший. Что-то такое было в его глазах, отчего они, казалось, втягивают свет в себя и лучатся изнутри. Местные смотрели на него раскрыв рты, как на инопланетянина. Возможно, он и был таковым. А может быть, в золотых песках Калифорнии вывелся новый вид идеальных существ, юных и золотистых.

Марго меня не видела. Прожектора слепили глаза.

— Это очень короткая сцена, но критически важная, — объяснял Мерлин. — В ней происходит сексуальное освобождение Сары.

— Сексуальное освобождение?

— Да. Помните: Дан — чужак, который появляется из ниоткуда, и от него исходит такая сила духа, что все сразу это ощущают. Ха, спасибо кинематографу! — сила духа! у Дана! Ему едва хватило силы духа, чтобы не утонуть, когда он свалился с доски для серфинга на съемках «Бинго — пляжная подстилка»! Но как смотрится, правда же? Из него можно лепить, как из воска. Это я его создал, сам по себе от ничто, полный ноль. А этого его героя, этого чужака все сразу признают — чувствуют, что в нем что-то есть, что-то необычайное, и прежде всего из-за глаз, из-за этого внутреннего света, он — создание света. Посмотрите на него. Его обычная температура тридцать девять градусов. Он действительно светится. А главное, раскрепощен. Остальные зажаты — вы зажаты, я зажат. Правда? А Сара — это такой вариант Джоанны Вудворт,[82] — правда, Марго немножко чересчур молода и красива для этого, — так вот эта Сара, она никогда не знала, что такое быть женщиной. Ну, вы понимаете. Ее муж Липском — ни рыба ни мясо. Сидит и рвет на себе волосы, пока их плантация катится в тартарары. Все держится только на ней и на тех грошах, которые она зарабатывает в библиотеке. Он несвободен. Все несвободны. И батраки — черные и белые — все несвободны, все погрязли в нищете и невежестве. Городские погрязли в расизме, ханжестве и так далее. А этот чужак не только сам свободен, но может освободить остальных. Что-то в нем такое, будто он пришел издалека, может, с Востока, а может, из мест еще более дальних. Может, это вообще бог. По крайней мере, что-то от Христа в нем есть.

Он несет избавление. С ним сбываются давние чаяния батраков о собственной земле — он выясняет, что это семье Рейни — то есть Эллы — принадлежит на самом деле земля. Он примиряет черных и белых, осознающих во время урагана, что все они люди. Он умудряется достучаться даже до шерифа (Господи, как бы хотелось на эту роль Пэта Хингла!)[83] — до шерифа, который невольно начинает испытывать живую симпатию к этому доброжелательному светящемуся существу: на самом деле здесь мы подпускаем толстый намек на гомосексуальность южных шерифов, уловили? Дальше. Он почти растормошил Липскома, утратившего связь с природой, землей и собственной сексуальностью. Добрался и до Сары. Входит в библиотеку и, пока она хлопает глазами, подходит к полке, берет Ригведу[84] и читает это место, потрясающее место — со слов: «В начале страсть вошла в Единосущного». Потом, опять не говоря ни слова, берет ее за руку и ведет вглубь, за стеллажи, и там стоя овладевает ею, прижав к старым пыльным книгам — Теккерей, Диккенс и иже с ними, — которые символизируют иссыхание соков Запада. Мы сделали дивный крупный план ее лица, когда она отдается на фоне целой полки пыльных томов Уэверли. Здорово? Этот чужак несет в себе жизнеутверждающую идею, а все вокруг мертво — книги мертвы, Теккерей мертв, Вальтер Скотт мертв, Липском мертв и она мертва, или, точнее, прежде не жила еще. Поэтому мы стараемся довести мысль, что это не просто траханье, хоть в этом тоже нет ничего плохого, а некое священнодействие, торжество жизни. Он мог бы быть верховным жрецом Митры.[85] Понимаете, что мы пытаемся сделать?

Что-то у них не ладилось. Джекоби попросил принести ручную камеру, а его ассистент Лайонел никак не мог ее найти. Джекоби подошел к Мерлину. Я машинально протянул руку — не то чтобы я рвался здороваться с ним, но мы на Юге знаем, что истинной целью хороших манер является упрощение жизни — так и себя проще держать в руках, и других проще держать на расстоянии, избегая случайных обид или даже оскорблений. Люди или пожимают друг другу руки, или игнорируют друг друга и отправляются на дуэль. Какие тут еще могут быть варианты? Джекоби проигнорировал меня. Его озабоченный взгляд прошел мимо меня, сквозь меня. Не думаю, чтобы он нарочно попытался меня оскорбить, просто он меня не заметил. Я для него был всего лишь частью городского пейзажа, одним из зевак. Мерлин, заметив это, смутился, откашлялся, но так ни на что и не решился. Хорошие манеры на то и созданы: чтобы не получилось так, что ты не знаешь, что делать.

Я пришел на помощь Мерлину, спросив, до которого часа они собираются работать.

— О, допоздна, допоздна! — с горячностью вскричал Мерлин. — И огромное спасибо за согласие нас приютить, — он повернулся к Джекоби в ожидании поддержки, но тот только рассеянно кивнул. Я откланялся и двинулся прочь через кабинет библиотекаря.

В кабинете оказались Рейни, Люси и библиотекарша мисс Мод. Рейни поцеловала меня с видимым удовольствием — что это было? актерство? кокетство? неразборчивость? или искренняя симпатия? Люси рассеянно последовала ее примеру. Она была настолько поглощена Рейни, что едва меня замечала.

— Ну разве не потрясающе! — воскликнула Рейни, взяв меня за плечи и покачивая взад и вперед, так что наши колени соприкоснулись, и одно ее колено оказалось у меня между ног.

— Что именно?

— Ураган!

— Надеюсь, он не дойдет до нас.

— Но какой свет! Вы заметили этот странный желтоватый свет и зловещую тишину! Разве это ничего не предвещает?

— Возможно. Честно говоря, я не заметил.

— Вот и я говорю Люси: нет, здесь не просто совпадение.

— А что такое?

— Да то, что в то самое время, когда мы снимаем фильм об урагане, приходит настоящий ураган.

— Почему? Это вполне возможно. Сейчас как раз такое время года.

— А вы прикиньте математическую вероятность. Одна миллионная! Ведь дело не только в погоде. Не только в свете. Я чувствую, как соединяются наши силовые линии. Неужели вы не чувствуете, что между всеми нами что-то изменилось?

— Ну…

— Я, я чувствую, Рейни! — вскричала Люси, хватая ее за руку.

С пылающим лицом Рейни все говорила, говорила, наклоняя голову кокетливо, совсем как Сиобан. Или она так выражала нерешительность, выдавая мне какую-то свою тайну?

— Всех нас окружает то прибывающее, то иссякающее силовое поле, — с отсутствующим видом заметила Рейни, чей интерес к этой теме внезапно тоже иссяк. Она немного поговорила еще, но уже без всякого воодушевления.

— Может, вы и правы, Рейни. — Я никогда не понимал внезапного энтузиазма киношников. Казалось, время от времени их охватывали приступы одержимости демонами, но то были демоны самого низшего ранга, на которых и внимания-то обращать не стоит.

Мисс Мод, как и Люси, не спускала с Рейни сияющих глаз.

Ленивой походкой, засунув в карманы джинсов большие пальцы рук, вошел Дан. Глаза у мисс Мод начали вылезать из орбит. На него стоило посмотреть. Может, он и в самом деле новый солнечный бог, снизошедший спасти этот печальный город. Однако, когда он, не обратив на нас никакого внимания, заговорил с Рейни, оказалось, что речь идет о его инвестициях!

Получил плохие известия из Лондона, где у него был прибыльный паб, а теперь правительство начало взимать девяносто процентов дохода. «Господи, и почему только я не послушал Боба насчет Кеймана», — и пошел, и пошел в том же духе, да так взволнованно! — про налоги и алименты, и взгляд при этом злой, тревожный, сразу стало очевидным, что он всего лишь обман зрения, что его красота не только случайна, он не только не имеет никакого к ней отношения, но и не знает о ней, не отдает себе отчета. Он сделался похож на пса в бриллиантовом ошейнике.

И тут на мисс Мод напал ее собственный демон. Униженно, чуть не со слезами на глазах она принялась уговаривать Рейни поснимать непременно в ее доме, ну чуть-чуть, ну хоть одну сцену, ту, где плантатор-декадент Липском получает нагоняй от его волевой аристократической тетушки («Господи, я прямо вижу, как ее сыграла бы Успенская!» — говорил Мерлин), и где тетушка объясняет, что силу нужно черпать из земли. «Земля будет всегда! Она вечна!» — ну и в таком же духе. Похоже, мисс Мод уже знала сценарий от корки до корки.

— Спасибо, Мод, — обняла ее Рейни. — Я передам Яну и Бобу. — Похоже, у Рейни начался приступ благотворительности. Ей нравилось быть любезной с мисс Мод. Лицо Рейни лучилось, как у святой или у Ингрид Бергман.[86] То ли ее так возбудил надвигающийся ураган, то ли собственный статус кинозвезды и возможность упиваться им, читать его подтверждение на лицах обычных людей.

Я даже моргнул. На моих глазах у мисс Мод, которую я знал всю жизнь или, по крайней мере, считал, что знаю, напрочь снесло крышу. Или, может, все свои сорок лет она была не в себе, и только теперь прозрела? Кстати, именно так она и сказала.

Ее личико вдруг сморщилось, как чернослив, на глаза навернулись слезы. Сначала я решил, что она огорчилась, но то были слезы счастья и благодарности. В руках она комкала платочек.

— Вы даже не можете себе представить, что это значит для меня, — промолвила она, то прижимая к груди, то вытягивая свои натруженные руки.

— Рейни договорилась с Яном, что он даст мисс Мод пройтись в кадре в библиотечной сцене, — пояснила Люси.

— Даже не знаю, как вам выразить свою благодарность! — не унималась мисс Мод, все подступая к Рейни и заламывая руки в приливе чувств, названия которым она не знала и сама.

— Вы прекрасно все сделали, — отступая, сказала Рейни, немного ошарашенная такой благодарностью. — Вы замечательный человек, Мод.

— О Рейни, Рейни, Рейни! — воскликнула Мод, закидывая назад голову и закрывая глаза.

Я смотрел на Мод в полном изумлении. Неужто в этом городке все сошли с ума, или я чего-то не понимаю? К особого рода безумию киношников я уже привык, но чтобы весь городок?! Не только Мод, но и все остальные вели себя так, словно всю свою жизнь прожили в потемках, в некоем театре теней, где сами были как тени, и вот рядом с ними чудесным образом появились эти лучезарные гиганты, эти неземные существа. И теперь она, Мод, не могла это пережить — мало того, что они материализовались в ее библиотеке, осветив золотым сиянием тусклые полки, она сама на мгновение оказалась одной из них!

Затем из ниоткуда возникла жена дантиста миссис Робишо, которую я всю жизнь считал спокойной, благопристойной и выдержанной особой, а тут она вдруг сообщает Рейни, что готова сделать все что угодно для съемочной группы, ну все-все, даже таскать юпитеры.

Мир обезумел — сказал сумасшедший, сидя в психушке. Самое безумное заключалось в том, что киношники торговали иллюзиями в реальном мире, но этот мир почему-то считал, что его реальность можно обнаружить только в иллюзиях. Две команды безумцев.

Каким-то образом они умудрялись держать мяч в воздухе.

Потом появился Лайонел с ручной камерой на плече. Дан снова заерзал по Марго. Он глядел ей прямо в глаза, с ленцой и без всякого смущения. Марго явно с трудом выдерживала его взгляд. В ее зрачках отражались огни осветительной аппаратуры.

Джекоби положил руки на плечи Марго и Дана и, глядя в пол, стал что-то им объяснять, как судья на ринге, беседующий с боксерами.

— Милая, — сказала он, обращаясь к Марго, — давай теперь попробуем несколько иначе. Я хочу, чтобы ты обняла его ногами.

Нет, не из Польши он, — подумал я. Опять он говорил без акцента.

— Но как? — слабым голосом пролепетала Марго.

— Что значит «как»? Сделай и все. Он тебе поможет. Возьмет тебя за задницу и приподнимет. Не волнуйся.

— Хорошо.

— А когда ты будешь произносить свою единственную реплику: «Ты будешь добрым со мной, правда?» — я хочу, чтобы в ней звучали страх и нежность. Ты с этим справишься, а, милая?

— Я постараюсь.

— Так, хорошо. Все готовы? И помни, Дан, мне нужен звук расстегиваемой молнии. Это важно.

— Да. Ладно.

* * *

— Мерлин, — спросил я, — а что происходит с этим, ну, Липскомом в конце?

— А то, что и должно, — пожал плечами Мерлин. — Его почти расшевелили — сначала чужак, потом родная тетя. Однако в конце он от них ускользает. И понемногу погружается в спиртное и Шопена. Сара выбирает жизнь, а он смерть. Чужак гибнет, растерзанный толпой городских, считающих, что они ненавидят его, тогда как на самом деле ненавидят жизненные силы, которые он в них пробудил. Конечно же, это новый Христос в каком-то смысле.

+++

По дамбе я пошел обратно в Бель-Айл. Воздух и впрямь сгустился и замер. А высоко вверху сами по себе неслись к северу черные тучи, словно стаю черных дроздов кто-то вспугнул на болоте. Все пространство между землей и тучами полнилось желтоватым светом, словно рождественские костры уже зажгли.

Я не мог это вынести. До сих пор не могу. Я не выношу этот мир. Эпоху эту не приемлю. А открытие мое как раз в том, что — ха, ведь я и не обязан.

Если бы ты был прав, я был бы в состоянии все вынести. Если бы твой Христос был царем, и тому подобное, в общем, то, во что ты веришь — Господи, неужто до сих пор веришь? — было правдой, я бы смог вынести. Но ты ведь даже сам в это не веришь. Все, о чем ты в состоянии думать, это о той девушке на дамбе. Не удивительно, что у тебя нет времени молиться на усопших. Все, о чем ты можешь думать, это как бы ее затащить в кусты.

Нет? Но если бы то, во что ты когда-то верил, было правдой, я смог бы выносить этот мир.

Или если бы мой прапрадед был прав, я бы тоже смог с этим жить. Знаешь, что он вытворил? Устроил дуэль. Не джентльменский поединок чести в Новом Орлеане, а поножовщину на смерть, прямо как Джим Боуи, и, кстати, на той же песчаной отмели. Он выиграл в Александрии крупную сумму в покер. Проигравшийся партнер принял это близко к сердцу и что-то там забормотал о мухлевке. Уже это добра не предвещало. Но он допустил еще ошибку, помянув мать моего предка. Ее фамилия была Гудлйн — из тех Гудлйнов, что живут в Нью-Роудсе.

Дело в том, что мой прапрадед был смуглым, как Жан Лафит.[87] «Что ты сказал?» — переспросил он своего партнера, а тот ему ответил что-то вроде «Твоя фамилия очень тебе подходит». — «Это в каком же смысле?» — вежливо осведомился мой предок. «Ты вообще-то Гудлин или Гуталин?» — переспросил тот, намекая на смуглый цвет кожи, из чего в свою очередь явствовало, что его мать, очень белая креольская леди, поддерживала сексуальные отношения с негром. Не будем гадать, что здесь было более тяжким оскорблением — то, что она имела сексуальные отношения с кем-то кроме мужа, или то, что этим кем-то был негр. «Понятно, — ответил прапрадед. — Знаешь, что я тебе предлагаю? Через четыре часа встретимся, на рассвете, стало быть, — сойдемся на песчаной косе Видалия, куда не распространяются законы ни Луизианы, ни Миссисипи. С тесаками. И никаких секундантов». Так они и сделали. Секунданты были, но они так перепугались, что спрятались в кустах. Началась драка. Мой прадед убил своего соперника и, хотя тот тоже сильно его порезал, перевернул тело и вспорол горло от уха до уха. Потом он послал за топором, обезглавил и расчленил труп и скормил его зубаткам. Затем он вымылся в реке, перевязал раны и отправился вместе с друзьями в Нижний Натчез, где с аппетитом позавтракал.

Как бы ни было это жестоко, но я тоже мог бы так жить, хотя не думаю, что люди должны друг друга резать, как скотину. Однако это, по крайней мере, определенный образ жизни. Человек знает, на чем стоит, и знает, что надо делать. Даже поражение лучше, чем незнание.

Или я мог бы жить так, как ты, если бы в твоей жизни была правда.

Но то, что делается сейчас, непереносимо. Кроме того, я бы не мог это защищать.

Ты спрашиваешь, защищать что? Ладно, я приведу маленький примерчик. Видишь афишу на той стороне улицы? «69». Мужчина и женщина в позиции инь-ян предаются фелляции и куннилингусу на углу Счастливой и Благовещенской улиц. Что мне с ней делать? А ничего, через некоторое время ее просто снимут.

Поди сюда, Парсифаль, скажу тебе еще кое-что. Хочу не исповедаться, не признаться, хочу тайну открыть. В ней нет греха, потому что я не знаю, что есть грех. Я так понимаю, что перед тем как согрешить, надо знать, что такое грех — благословите, отец мой, ибо я сделал нечто такое, чего не понимаю. Я знаю, что такое вторжение, нанесение ущерба или оскорбление — это то, что нужно исправить. Поэтому я тебе и рассказываю, ведь исповедуюсь я или нет, но ты будешь связан — если не тайной исповеди, так узами дружбы.

Подойди ко мне. Оставь ты это окно. Посмотри на меня. Мы через многое прошли вместе — школа, война, беседы, блядки, футбол, приличные девчонки и неприличные, поэтому, раз ты знаешь меня и мое прошлое — кому ж еще знать, как не тебе? — я хочу и планами на будущее с тобой поделиться. Грядет новый миропорядок, и я стану его частью. Только не путай его ни с чем иным, о чем ты слышал раньше. Ни с вашим Обществом Святого Имени, ни с Христианским Движением против непристойности. Это не имеет ничего общего ни с Христом, ни с протестами. И не путайте с нацизмом. Нацисты были глупы. Если им и надо было вычистить Веймарскую республику, чем они отчасти и занимались, они все изгадили, затеяв гонения на евреев. Надо же, какая глупость! Евреи были абсолютно ни при чем. Нацисты — дерьмо, убийцы. Им следовало, наоборот, поощрять евреев. Половина евреев примкнула бы к ним, как это сделала половина католиков. Не путай это и с Ку-клукс-кланом, с этими бедными невежественными ублюдками. Негры, евреи, католики — все это неважно; попытка их обвинить только создает путаницу. Мы позовем и их, и вас. И не путай это с политикой Уоллеса[88] и его белого южного быдла. Да и вообще это не имеет отношения к политике.

Это другое. Что же?

Скажем так: убежденность и свобода. Убежденность такая: я не буду терпеть эту эпоху. А свобода в том, чтобы поступать в соответствии с убежденностью. И я буду действовать. Никто, кроме меня, не владеет убежденностью и свободой. Многие соглашаются со мной и имеют убежденность, но не готовы действовать. Другие действуют — убивают, бомбят, жгут, но они безумны. Безумные поступки безумных людей. Но что если найдется трезвый, разумный и честный человек и начнет действовать абсолютно трезво, разумно и честно? Тогда начнется новая эпоха. Мы начнем строить новый миропорядок.

Мы? Кто это — мы? Мы даже не будем тайным обществом в том виде, как это бывало раньше. Мы будем узнавать друг друга без всяких знаков и паролей. Никаких речей, митингов и политических собраний. В этом просто не будет необходимости. Один начнет действовать. Другой начнет действовать. Мы будем узнавать друг друга, как раньше узнавали друг друга джентльмены — нет, джентльмены не в том, старом, смысле этого слова — я не имею в виду социальные классы. Я говорю о качествах, присущих кому угодно — евреям и гоям, грекам и римлянам, рабам и свободным, белым и черным — о кодексе чести, уважении к женщине, нетерпимости к свинству и, самое главное, о готовности действовать, и действовать, если надо, в одиночку — это чрезвычайно важно, потому что на сегодняшний день ни один из двухсот миллионов американцев не готов действовать, опираясь только на собственный рассудок и свободу. Если отдельный человек способен действовать в одиночку, общество не нужно. Как мы будем узнавать друг друга? Точно так же, как генералы Ли и Форрест[89] узнали бы друг друга на сборище торговцев подержанными автомобилями с улицы Бурбон: Ли был джентльмен в старом смысле этого слова, а Форрест нет, но среди нынешних порождений ехидниных они бы тут же узнали друг друга.

У вас есть ваше Сердце Христово. У нас есть Ли. Мы — это Третья революция. В 1776 году Первая революция[90] победила тупых британцев. Вторая революция 1861 года[91] против алчного Севера потерпела поражение, как и следовало ожидать, поскольку мы погрязли в проблеме негров — сами и виноваты. Третья революция победит. Что такое Третья революция? Увидишь.

Я не способен выносить эту эпоху. И не буду. Я могу терпеть тебя и твою католическую церковь, я мог бы даже присоединиться к ней, если бы вы были верны себе. А вы стали частью эпохи. Вы встали с теми же блохами, что и у собак, с которыми полежали. Я бы чувствовал себя дома в Мон-Сен-Мишеле, на горе архангела с пламенеющим мечом, или у Ричарда Львиное Сердце в Акре. Они верили в бога, который сказал, что принес не мир, но меч. Что? Занимайся любовью, а не войной? Я предпочту войну тому, что в наше время называют любовью. Что лучше — эта блядская, мудацкая, распиздяйская, на ебле свихнувшаяся Чудо-страна США или легион римлян Марка Аврелия Антонина? Что хуже — умереть с Т. Джексоном[92] в Ченселлорсвилле или жить с Джонни Карсоном[93] в Бербанке?

Кстати, через пару месяцев меня отсюда выпустят. Спрашиваешь, что мы намереваемся делать? Мы? Я могу говорить только за себя. Тогда и окружающие начнут поступать так же. Позволь, однако, я приведу тебе пример из своей будущей жизни. Да, конечно! Возможно, я и сомневаюсь относительно прошлого, того, что произошло, — все так запутано, не хочется даже думать об этом — но что касается будущего, нового миропорядка и своей дальнейшей жизни, я все знаю в точности. Новый миропорядок не будет опираться ни на католицизм, ни на коммунизм, ни на фашизм, ни на либерализм, ни на капитализм, ни вообще на какой-либо «изм», а лишь на главную ценность нового человека — суровую нравственность, установление которой не обойдется без насилия. Мы не будем мириться с этой эпохой. И не надо говорить мне о христианской любви. К чему она привела? Могу тебе рассказать. С церковных кафедр она перебралась на радио и телевидение, и это стало ее концом. Евреи были мудрее. Билли Грэм[94] повалялся с Никсоном и подцепил от него новых блох, тогда как иудейские пророки жили в пустынях и не общались с порочными царями. Пророчествую: эта страна превратится в пустыню, и это вовсе не плохо. Голод и жажда лучше медленного гниения. Мы начнем в той пустыне, где потерпел поражение Ли. Пустыни чисты. Трупы там быстро превращаются в простые химические вещества.

Как мы будем жить без христианской любви? Просто: люди станут работать и заботиться о себе и о близких, будут жить и давать жить другим, и вести себя с должным уважением к окружающим. Если не получилось с любовью (то, что вон там — это что, любовь?!), между людьми будет обычная молчаливая учтивость. И галантность по отношению к женщинам. Женщин нужно спасти от избранного ими блядства. Женщины снова станут сильными и скромными. И дети будут веселы, потому что они будут знать, что им делать.

Ах, ты хочешь знать, как сложится лично моя жизнь? (Посмотрел бы ты на себя со стороны — какой у тебя сразу стал отстраненно-понимающий и покровительственный вид, ты весь внимание, прямо как здешние психологи — ну почему бы вам, священникам, не побыть иногда именно священниками?) Ну, хорошо, скажу тебе. Я собираюсь жениться на Анне, соседке по этажу. Думаю, она согласится. А ты, если захочешь, обвенчаешь нас. Я буду любить и оберегать ее. Ей будет со мной хорошо. Я знаю это, как знаю и то, что смогу осуществить намеченное. Ей уже гораздо лучше. Вчера мы наблюдали за проплывающими облаками, и она улыбалась. Она — первая женщина нового миропорядка. Ибо она перенесла худшее в этой эпохе и выжила, она подверглась наибольшему надругательству и не только осталась цела, но еще в каком-то смысле и очистилась, обрела невинность. Кем еще может быть новая Пресвятая Дева, как не социальной работницей, подвергшейся групповому изнасилованию? Я не шучу. Испытание превратило ее в невинного десятилетнего ребенка.

Мы поселимся поблизости. Мне здесь нравится. Новый Орлеан — неплохое, спокойное место. Купим маленький викторианский коттедж под дамбой и будем вести трудовую жизнь.

Но мы не станем мириться с этой эпохой. Ее недостаточно уничтожить. Мы создадим новый миропорядок.

На самом деле тебе не о чем беспокоиться. Убивать не будет нужды. Я кое-что обнаружил. Обнаружил, что даже в этом дурдоме, если кому-нибудь что-нибудь говоришь всерьез, спокойно, стоя лицом к лицу и не отводя взгляда, тебе верят. Только надо говорить уверенно. Разве не это было первой новой чертой, которую людям явил Христос? Он явил им свою уверенность!

Главное, я не буду мириться с этой эпохой. Миллионы людей согласны со мной, они знают, что эта эпоха невыносима, но никто ничего не делает, кроме безумцев, которые сами плоть от плоти ее. Безумные Мэнсоны[95] — не более чем последняя судорога, предсмертный выплеск этого мира. Мы должны добить его просто из милосердия. Мы не станем ждать, когда он сгниет и развалится. Мы убьем его.

О, наконец-то ты посмотрел на меня. Это хорошо. По крайней мере, ты уже не улыбаешься. Да, я пациент психбольницы, более того — заключенный. Я сознаю, что ты привык к метаниям безумцев. И ты, конечно, понимаешь, что я нарочно даю себе выговориться, нести, так сказать, безумную чушь. Может, я вообще шучу. Но твой настороженный взгляд говорит о том, что ты вполне допускаешь, что я говорю серьезно. Но это уж решай сам.

Зачем я тебе все это рассказываю? Это предупреждение. Можешь передать его другим, если хочешь. Времени осталось мало. Всего, может, несколько месяцев. Лучше бы снять афишу «69». Но, конечно, ее не снимут.

Мы не станем мириться с тем, что происходит.

В чем дело? Впервые с тех пор как появился, ты выглядишь подавленно. Ага, стало быть и тебе проняло.

Что-что? Что со мной было дальше?

Что ты имеешь в виду? Хочешь знать, что произошло в Бель-Айле?

Это все в прошлом. В конечном счете какая разница?

Все равно хочешь знать, что произошло?

Гм. Трудно вспомнить. Господи, дай-ка мне подумать. Как голова болит. Чувствую себя препаршиво. Дай мне чуть-чуть полежать. Да и у тебя тоже вид не блестящий. На тебе лица нет.

Приходи завтра.

7

Что это вдруг сегодня ты в церковном облачении? Препоясался к битве или, как Ли, облачился для сдачи позиций?

Неважно. Все равно я не о тебе думал, а о Марго.

Помню, она мне как-то сказала: «Вы, мужчины, себе льстите. Не так уж вы и важны для нас».

«Вы, мужчины». «Для нас». Классы? Категории? Касты? Неужто у нас с ней до этого дошло?

Так, о чем бишь мы говорили? Ах, да, Парсифаль, ты хотел узнать, что произошло. Господи, да какая разница? Только будущее важно. Ну да, ты прав. Я действительно сказал, что осталось еще кое-что, что не дает покоя. Что именно? Грех? Неуверенность в том, что такое понятие существует? Не помню. Да и вообще едва ли это так уж интересно.

Какой сегодня унылый день. Зимние дожди начались. На заливе, видимо, давление упало. Но для ураганов поздновато уже. Сейчас у нас что, ноябрь?

Хотя сейчас ураган был бы кстати. Чтобы он разразился в тот самый момент, когда я рассказываю об урагане Мари, налетевшем на Бель-Айл год назад, когда искусственный киношный ураган разносил все к черту.

Я, вообще-то, был бы рад, если налетит ураган. Они мне всегда нравились. Большинству людей они нравятся, хотя в этом мало кто признается, я думаю, даже всем они нравятся, ну, кроме разве что очень немногих действительно здравых личностей — ведь по здравым-то соображениям ураган — явление все-таки неприятное. Но что это доказывает? Только то, что большинство людей в наше время безумны. Я считаюсь сумасшедшим, но то, что я ни в малейшей мере не рвусь посмотреть ураган, говорит о том, что рассудок ко мне возвращается. Были у меня одни знакомые — супружеская пара, — совершенно уставшие от жизни, друг от друга, и вообще исключительно несчастные люди, но не во время урагана. Когда налетал ураган, они садились в своем доме на Крисчен-пасс, ставили на стол бутылку виски и в полном довольстве и просветлении беседовали радостно и откровенно, смеялись, шутили, пили и даже занимались любовью. Чистое безумие. Почему люди чувствуют себя несчастными в хорошую погоду и счастливыми в плохую? Явно не потому, что в хорошую погоду они грешники, а в плохую святые. Конечно, люди помогают друг другу во время бедствий. Но не потому они счастливы, что помогают. А помогают, потому что счастливы. Нет, дело в том, что с нами случилось что-то ужасное, чему мы даже названия не подберем. И слово «грех» сюда не подходит. Нельзя сказать, чтобы твой Христос что-то такое предвидел, правда? А ураган, который сам по себе штука скверная, каким-то образом нейтрализует то, другое, чему нет названия, так что люди снова начинают вольно дышать и обретают свободу грешить или не грешить. Пара, о которой я тебе поведал, обретала свободу и просветленность только в тот момент, когда над ними проходил глаз тайфуна, — в остальное время они лишь тупо слонялись, как привидения, а тут становились способны на любовь и ненависть, правду и ложь. Муж, например, мог сказать: «Я втайне частенько мечтаю, чтобы ты умерла. Да что там, всего час назад, перед самым ураганом, я думал — вот здорово, если снесет балкон и тебя вместе с ним. (Кстати, это грех?) Я уже представлял себе, как буду жить, став вдовцом. Неплохо. Представлял себе женщин, которых без тебя стану приводить сюда». Порыв ветра выбил окно, осыпав их осколками. Мужчина посмотрел на кровь. «Но сейчас, положа руку на сердце, могу сказать: я рад, что мы вместе. И если бы тебя не стало, я бы последовал за тобой». На что жена ему ответила: «По правде говоря, мне смертельно надоело готовить тебе и убирать дом. Думаю, если мы останемся живы, я устроюсь на работу. Встречаться только по вечерам будет куда лучше. А может, и вообще перееду. Когда-то нам было хорошо с тобой. Ты мне нравился. Давай перевяжем порезы и выпьем». Они стали пить, за окном завывал ветер, а они смеялись, как дети. Дом дрожал, как осиновый лист. А когда ветер порывами достиг 160 миль в час, они занялись любовью.

Сказать по правде, по большому счету у них ничего не получилось. А может, и получилось. Как бы там ни было, когда ураган закончился, они встали прекрасным солнечным утром в понедельник, пристально посмотрели друг на друга и развелись.

+++

Я застал Марго на возвышавшемся над Бель-Айлом бельведере, где она закрывала ставнями окна в ожидании урагана Мари. Она удивленно уставилась на меня, щурясь при сполохах молний, словно не могла понять, как я там очутился. Казалось, ее неприятно поразило, что я покинул свою нишу во времени и пространстве. Людям свойственно нервничать, когда кто-то выходит за рамки отведенной ему роли. Я уже стал для нее частью меблировки, чем-то вроде тумбы под зеркалом.

— Что ты здесь делаешь? — спросила она, и на ее лице снова появилось озадаченное выражение, видимо, оттого, что она задала столь странный вопрос. Почему бы мне и не быть здесь — ведь я в своем собственном доме?

— А что ты здесь делаешь?

— Никак не могу опустить эту чертову раму. — Бельведер с внешней галереей походил на надстройку прогулочного судна. Со всех четырех сторон были окна, подле них скамейки.

Помогая ей опустить раму, я поймал себя на мысли о том, что несмотря на несколько перевоплощений, она по-прежнему во многом осталась техасской провинциальной девчонкой. Даже после того как стала южной гранд-дамой, королевой Марди-Гра и хозяйкой Бель-Айла, забывшись, она принималась ругаться, как ковбой, — прищемит палец дверцей машины, и давай: «Ах ты, сучий потрох!» Или в раздражении налетала на черных: «Ну давай, пошевеливайся, чучело!» — орала она на Флюкера, впавшего в дрему за подметанием пола, выхватывала у него метлу и начинала махать ею, как заправская фермерша из захолустья. Хваткая, наблюдательная и способная быстро усваивать и перенимать, она оказалась не способна справиться со страстью к крепким выражениям и манерой прочищать нос. То и дело шмыгала, харкала и плевала. Однажды, после посещения Первого бала юных красавиц Нового Орлеана, едва мы успели выйти за дверь, скрытая темнотой от посторонних глаз, она наклонилась над сточной канавой, зажала ноздри пальцами, высморкалась и лихо отбросила сопли в сторону. Я сразу представил себе ее в старости, когда с нее слетит вся прежняя утонченность и она будет ругаться и харкать в доме престарелых.

Она усваивала дурные манеры киношников с такой же скоростью, как прежде хорошие аристократические, правда делала это с каким-то внутренним юмором, словно нынешнее перевоплощение вынужденное, и его не следует принимать всерьез. Поразительно, насколько быстро к ней пристали идиотские ужимки всей этой актерской братии. Не прошло и нескольких недель, как она избавилась от техасской напевности речи и начала говорить отчетливо и звонко, точно Рейни Робинетт, которая, как и Джун Эллисон[96] (по утверждению Марлина) была родом из Вашингтон-хайтс;[97] она усвоила даже коронную манеру Рейни жалобно повышать интонацию в конце каждого предложения, за что Мерлину пришлось сделать Марго замечание (она тут же от этого избавилась), усвоила она и тот базарный актерский галдеж, когда изображается фальшивый энтузиазм по поводу столь же фальшивой идеи. Так Джекоби мог без конца говорить, как он переедет в Луизиану, купит ферму и будет разводить лангустов, он вдавался в подробности маркетинга, поставок и сбыта этих ценных беспозвоночных, однако во всем этом присутствовала какая-то рассеянность, словно он сам с удивлением слушал, что он такое несет. Но самое поразительное заключалось в том, что, как ни замечательно она подражала им в жизни, едва включали камеру, она становилась актрисой совсем никудышной.

Я смотрел, как ее освещают сполохи молний, и думал о том, как же сильно я ее любил. «Любил» ее? Или был «влюблен» в нее. Что это означает? Означает, что я жил ради любви. «Жил ради любви». Что это означает? Всего лишь то, что она была моим счастьем, и без нее я счастья был лишен. Как говорится, до встречи с ней я не знал, что такое счастье. Вы замечали, что стоит заговорить о любви, и с языка начинают слетать одни банальности? Тем не менее это правда. Господи, я не могу жить без тебя! Можно ли это выразить как-то иначе? Я был бы вполне доволен отсутствием счастья, если бы не познакомился с ней, — я был, как пещерная рыба без глаз, которая не страдает из-за отсутствия солнца.

Но если я любил ее, почему же тогда обнаружение ее неверности вызвало у меня внезапный укол удовольствия?

Еще до того как мы поженились, она заезжала за мной на работу и забирала с собой. Отказать ей было невозможно.

«Но, Марго, я вымотан до предела» — я, книжный червь, скрипучая развалина, либеральный крот в душном костюмчике, тратящий жизнь на мелкотравчатую науку, чью-то недвижимость и интеграцию школ в округе Фелисьен. Наверное, это я и считал счастьем — охранение поместий белой аристократии от пришлых да помощь неграм.

И вот мы несемся по Ривер-роуд в ее маленьком «мерседесе» за 20 000 долларов — она за рулем, я рядом, весь в пыли от Свода законов Луизианы, я все еще щурюсь, как крот, от яркого октябрьского солнца и вдыхаю аромат разогретой немецкой кожи.

Странно: казалось, она была мужчиной, а я женщиной — так уверенно она верховодила, крутила ручку приемника, по-мужски вела машину, барабанила пальцами по рулю, рывком шла на обгон и резко оглядывалась, меняя полосу движения, прикидывала заранее маршрут и определяла место назначения, тогда как я, растекшись, безучастно сидел рядом, сложив руки на коленях, как большая глуповатая студентка.

Я сказал, что она вела себя, как мужчина, — да, это так, разве что время от времени она склоняла голову, из-под ресниц стреляла в меня глазами и полушутя-полувсерьез поджимала губы, на что не способен ни один мужчина. Или, пытаясь стряхнуть с себя полуденную жару, она могла быстрым движением приподнять с сиденья зад и задрать юбку, обнажая ноги (одеться она могла за тридцать секунд: она рассказывала, как в детстве убегала по субботам в город прямо в школьной форме и переодевалась в уборной на заправочной станции). А я, осоловевший от работы и опьяненный сосновым солнечным кружевом, исподтишка ловил взглядом томную сладость ее сходящихся бедер и думал в этом октябрьском мареве: вот именно там бы и жить, там бы и поселиться.

— Ну? — спрашивала она, въезжая на дамбу, останавливаясь и склоняясь над рулем (как мужчина) — взгляд искоса на меня, бусинки пота поблескивают над верхней губой.

Ага! Припарковалась. Что дальше? Я чувствую, как по моим ногам бегут мурашки. Интересно, думаю я, — когда за рулем мужчина, женщины то же самое чувствуют? Гм. Ну, припарковались уже. Что дальше?

— Знаешь, ты на кого похож? — спрашивает она.

— Нет. На кого?

— На бесстыжего Стерлинга Хейдена.

— А кто это?

— Стерлинг Хейден? У него бар в Макао, и в таком же костюмчике ходит.

— Это хорошо или плохо?

Октябрь стоял прекрасный. Знаешь, я тогда сделал одно из величайших открытий в жизни. Оно простое, проще некуда, но вплоть до нынешнего дня я не знаю, то ли я последний, кто его сделал, то ли единственный. Я самый глупый или самый счастливый? Суть его в следующем: есть жизнь и есть радость жизни, и она не имеет ничего общего ни с нашими студенческими безумными влюбленностями, ни с моей безумной романтической любовью к Люси. Нет, все гораздо проще. Просто существует такая штука, как прекрасный день, чтобы в него окунуться, выйдя из дому, дорога, чтобы по ней ехать, еда, чтобы есть, когда голоден, и вино, чтобы пить, когда хочешь, но главное — девяносто девять процентов прелести жизни, нет вся, вся ее прелесть — это женщина, чтобы ее любить.

А что еще есть в этой жизни, дорогой Парсифаль, кроме любви, октябрьского дня, откоса дамбы и теплых губ этой кавалерствующей дамы, этого странного лежащего рядом существа, в котором за рулем преобладает мужчина и которое, стоит поцеловать, тут же становится женщиной, так что ты ощущаешь всю эту сладкую гибкость шеи, какой никогда не будет ни у одного мужчины, и сразу все ее тело, весь его завораживающий объем поворачивается ко мне, приветствует меня и приглашает.

Да, тогда она любила меня. Откуда я знаю? Потому что тогда я наконец вышел из своего ступора, вспомнил, что такое ухаживание, и начал ухаживать за ней. Влюбленный, я мчался в Новый Орлеан, чтобы вытащить ее с собрания «Колониальных Дам» (по какой-то причине она непременно желала быть в числе этих «Дам», и черт меня подери, если она не сподвигла меня на то, чтобы съездить в Южную Каролину, отыскать и сфотографировать могилу единственного из ее предков, кто был англосаксом и протестантом, — нет, не Рейлли, никаких Рейлли не было на той войне, а какой-то Джонсон, рядовой Аарон Джонсон, убитый в сражении при Коупенсе). И вот я вхожу в бальный зал и иду по проходу, выискивая ее в толпе, состоящей из двух тысяч лилейно-белых «Дам», которые слушают выступление другой «Дамы», разглагольствующей о сохранении американских идеалов и тому подобном, и, наконец, углядев Марго, я повелительным кивком приглашаю ее выйти, она выходит испуганная: «Кто-то умер?», а потом хлопает от радости в ладоши, обнимает и целует меня: «Как я рада тебя видеть! Ты приехал за мной? Чтобы забрать меня?»

Был «влюблен» означает, что при виде нее билось сердце. Хотелось хлопать в ладоши. Почему она, почему не другая женщина? У нее были два глаза, нос, рот и ноги, как у миллиарда других женщин, как у миллиона других красивых женщин, но для меня она была бесценным сокровищем. Какой бы ни была тогда красавицей Элизабет Тейлор, она могла пройти мимо, и я бы не обратил на нее внимания. Мое чувство было почти религиозным. Вещи Марго казались мне святыми реликвиями. Дом, где она жила с Тексом в районе Садов, стал для меня святилищем — я мог до бесконечности кружить по ее кварталу, и каждый раз при виде их дома у меня по ногам пробегала дрожь — это был Тадж-Махал,[98] из которого вышла ко мне принцесса.

Возможно ли, чтобы человек испытал такое счастье однажды и потом испытывал его много дней? Это просто. Мы садились в машину и ехали до тех пор, пока не находили какое-нибудь приятное местечко — лужок у дороги в Натчез, пляжик поодаль от дамбы. Выходили из машины и шли до тех пор, пока на нас не наваливалась усталость, тогда мы садились, пили, ели и целовались, целовались!

Между прочим, представь: в первый раз инициатором была она. Нет, это было не в первый раз — во второй. Первый раз был тогда, когда я увидел ее босую и грязную в Бель-Айле, залез ей под кринолин, и пошло-поехало.

А в тот день мы наелись лангустов со стручками окры, выпили две бутылки вина, были сыты и в полном счастье неслись в октябрьских сумерках по Ривер-роуд, и я раздумывал, где бы нам подыскать местечко на каком-нибудь лугу. А она вдруг и говорит, этак попросту: «Давай переспим». Я тяжело сглотнул и чуть было не ругнулся от неожиданности — это в мои-то тридцать пять! Нынешние восемнадцатилетние подняли бы меня на смех. Да, и в то же время я вижу, что нынешние мальчики не так уж счастливы со своими девчонками, по крайней мере, не так, как был счастлив я. «Ты место какое-нибудь знаешь?» — спросила она. К счастью, я знал: в Асфоделе, в низинке рядом с трассой, был маленький туристский коттедж. Когда мы заполняли квитанции, руки у меня тряслись. Она разделась, даже не потрудившись выключить свет (так же быстро, как на автозаправке в техасской Одессе: вжик, вжик — голая!). Обнаженная, она остановилась перед зеркалом, запустив руки в волосы, — одна нога согнута, зад чуть сдвинут в сторону. Потом она повернулась ко мне, сунула руки под пиджак и игриво прихватила меня за бока. Господи! Неужто женщина может быть столь прекрасной?! Она была пиршеством. Хотелось съесть ее всю, всю попробовать на язык. Это я тоже сделал.

Это было моим причастием, — только без обид, святой отец, — я вкушал его в темном святилище, охраняемом двумя тяжелыми золотыми колоннами ее ног, в таком вот ковчеге завета.

+++

Я помог ей с окнами в бельведере. Урагана еще не было, просто обычная гроза. С этой высоты в свете молний были видны белые барашки на реке и дальний берег. Река была, как море.

Марго опустилась на скамейку, глядя перед собой, словно пассажирка, которую укачало.

— Марго, давай уедем.

— Что? — Гром гремел вовсю.

— Давай сядем в машину и рванем в Северную Каролину. Прямо сейчас. Никаких проблем. Сиобан останется с Тексом, Люси завтра вернется в школу.

Она молчала.

— Подумай. Смылись бы от урагана, а к двум часам были бы в Атланте. — Я думал о том, как войду с ней в мотель, о том моменте, когда она медлит перед зеркалом, поправляя волосы. Еще я пытался вспомнить, когда в последний раз спал с ней. С чего началось, как получилось, что мы больше не спим вместе? И как это вышло, что я живу в будке? Я пытался это вспомнить.

— Нет. — Чтобы расслышать, пришлось сесть с ней рядом, она говорила, не повышая голоса и глядя перед собой немигающим отсутствующим взглядом. — Киногруппа уезжает послезавтра. Мы… то есть они не могут терять два или три дня из-за урагана. Да и нет необходимости. Две-три интерьерных сцены можно снять где угодно.

— Я знаю. Именно поэтому ты и можешь уехать.

— Нет. — Ее «нет» звучали как удары колокола. А потом она добавила тем же голосом, все так же глядя перед собой: — К тому же я нужна Яну для работы над сценарием «Кукольного дома».[99]

— «Кукольного дома»?

— Это будет первый полнометражный фильм, который он сделает так, как он хочет.

— А ты? В чем твоя роль?

Она не поняла меня. Я имел в виду, какую роль она будет играть при Джекоби. Кто он ей, и кто она ему?

— Я буду играть Нору,[100] Ланс. — Впервые за это время она посмотрела на меня. Тайфун приближался, и молнии били часто, как вспышки стробоскопа. Казалось, ее глаза тоже метали молнии.

— Нору?

— Главная роль, если помнишь.

— Да, помню.

Она сжала руки.

— Я хорошая актриса, Ланс! Настоящая. Я так счастлива. Я никогда не представляла, что такое обладать талантом и растить его в себе. Работать. Работать как… точные часы. Как Лоуренс Оливье[101] или Одри Хепберн.[102]

— Ты собираешься ссудить ему деньги?

— Да, причем это будет лучшей инвестицией. У Яна такие захватывающие идеи. Для него кинематограф — это не просто средство самовыражения. Чтобы понять, надо освоить теорию информации. Кинематограф для нашего времени — исключительное средство коммуникации.

Кинематограф. Пять лет назад она говорила: «Пойдем в киношку». И мы шли смотреть Стива Маккуина.[103] Мы ели попкорн, а когда мой пакетик заканчивался, я совал масляные пальцы к ней между бедер.

— А зачем вам с Джекоби писать сценарий? Что, Ибсен вам нехорош?

— Ты не понимаешь. Для нас, в отличие от Ибсена, главное не в идеях. Главное — это личность Норы и сюжет. Ян считает…

— Марго, давай уедем. Прямо сейчас. Можно гнать всю ночь. Помнишь, как мы гнали всю ночь, а потом спали в траве на прибрежном лугу у Шенандоа?[104]

— Нет. Я должна, мне самой это надо. Давай объясню. Ян считает, что кинематограф по своей медийной сути не должен иметь ничего общего с идеями. Сверхзадача фильма возникает непосредственно из сюжета. Сюжет и личность — вот что составляет фильм. Но главное, все должно быть сделано еще до Англии.

— До Англии?

— Да, мы собираемся снимать там.

— То есть ты уезжаешь в Англию?

— Он хочет снимать фильм в Англии. Это уменьшит затраты почти вдвое.

— Значит, ты собираешься в Англию?

— Неужели ты думаешь, что я упущу возможность сыграть Нору?

— Ты уверена, что тебе это надо?

— Я же только что сказала тебе… Ах, ты намекаешь на то, что Ян возьмет мои деньги, а меня вышвырнет?

— А что по этому поводу думает Текс? — Несомненно, этот придурковатый хитрец должен был видеть все насквозь.

— Отец и Сиобан вне себя от счастья.

— Они тоже поедут с тобой?

— А ты можешь себе представить, чтобы он не поехал?

— Мне кажется, ты могла бы и меня поставить в известность.

— Милый, я собиралась. Мы решили это только вчера вечером. — Я молчал. — Не беспокойся, меня не обманут, Ланс, — продолжила она. — Ты просто не знаешь Яна. Он такой…

— А ты знаешь?

— Да. Я уже знаю его… — она замешкалась.

— Уже узнала и полюбила?

— Полюбила? Конечно, я нежно люблю его. Я люблю Боба Мерлина. Я люблю тебя. Я люблю Сиобан. Я люблю отца. Но это все разные чувства.

— Я говорил о другом.

— О Господи. Все это не важно, так не важно!

— Что — не важно?

— Да секс. Вы, мужчины, придаете ему слишком большое значение. Просто вы льстите себе. На самом деле он не настолько важен.

Почему я не сумел задать ей вопрос о том, что меня интересовало?

— А ты…

— Что?

— Ничего. — Я не мог это произнести.

— Я не трахаюсь со всеми подряд, и ты это знаешь. Хочешь верь, хочешь нет, но для меня существуют вещи поважнее всемогущего пениса.

Мне кажется, в тот момент я покраснел. Ну зачем она сказала «пенис»! В этом слове было что-то белое и висячее. Но что было бы лучше — член? стручок? хуй?

Я даже сказать не могу, какое я почувствовал облегчение. Какое освобождение ощутил, когда она так просто и легко сказала, что у нее нет любовников. Подобная небрежность стоит сотни клятв. Явно ведь правда! Но как же тогда с отцом Сиобан? С другой стороны, и наука может ошибаться.

Тут есть еще один существенный вопрос: в чем я хотел убедиться — в ее виновности или безвинности? Если она виновна, и я это знал — а я знал это с такой же уверенностью, как то, что моя группа крови АВ не вяжется с нулевой группой Сиобан, — почему я так хотел услышать ее признание? И почему верил на слово? Что лучше — ощущать боль и не находить ее источника или вскрыть абсцесс и выпустить гной?

Шторм усилился. Бельведер трещал и раскачивался, будто «Красотка из Теннесси». Молнии сверкали почти беспрерывно. Одна ударила в громоотвод, и по галерее прокатился голубой светящийся шар, похожий на клубок шерсти.

Марго испугалась. Схватила меня за руку.

— Господи, Ланс, нас убьет.

Она перепугалась до смерти. Ей хотелось, чтобы ее обняли. Я обнял ее.

— Давай переспим.

Она внезапно от меня отпрянула.

— Скамейка узкая.

— Ляжем на пол.

— Мокро.

— Тогда стоя. Я буду держать тебя, как Трой Дан.

— Этот ублюдок?

— Ну…

— Мне надо идти. Я мертвая, так устала. Поверишь ли, но съемки выматывают больше, чем рытье канав.

+++

Ты считаешь меня безумным? Посмотри на меня.

Слышишь, как дети и стрижи кричат на улице? Это поет сама душа осеннего вечера, над которой не висят уже уроки в школе. Прислушайся, как они распевают считалки.

Чарли уселся мошной на булавку,

Проткнул себе оба яйца и козявку,

Марли на Чарли потратили уйму,

А после козявку измерили в дюймах:

Раз, два, три —

На себя-то посмотри!

Девять, десять — ну, елда!

Разбегайся кто куда.

Это у них называется непристойностью.

Детская невинность. Разве твой Господь не сказал, что пока не уподобитесь малым сим, не войдете в Царствие небесное?

Да, но как это понимать?

Совершенно очевидно, что Он ошибся или сыграл с нами дурную шутку. Да, я помню эту невинность детства. Прекрасно! Но чуть погодя каждый делает одно и то же открытие. Оказывается, Господь не посвятил нас в некий маленький секрет. Оказывается, и Христос не захотел рассказать о нем. А Господь возьми да и устрой так, что в одно прекрасное утро ты просыпаешься с торчащим до потолка дрыном, и ничего тебе в жизни не нужно, лишь бы засунуть его в сладкую жаркую пизду, повалить девчонку на землю, любую девчонку — и где же теперь твоя невинность? Или это что, тоже называется невинностью? Если да — Господи, так бы тогда и сказал! Из ребенка — и вдруг насильник, да без всякого собственного тому вспоможения — неужто таков Божий промысел? Да провалитесь вы все с вашим Богом! С ним бы сначала договорились, выбрали что-нибудь одно. Или это хорошо, или плохо, но, черт побери, скажите же это людям. А вы не говорите. Елозите где-то между. Хотите на двух стульях усидеть: вообще-то хорошо, но если… тогда плохо и так далее. Ну молодцы, наебали, всех наебали, и меня наебали в первую очередь. По мне так лучше римляне или древние иудеи, которых женщины не очень-то и волновали. У Давида[105] было триста жен, а возжелал он вообще чужую. И Господь не держал на него зла за это.

Есть только три пути. Один — это великий американский бардак и королевство Пидерландия. Мне это не подходит. Второй — путь сладенького Иисусика баптистов, меня он тоже не устраивает. Если рай кишмя кишит южанами-баптистами, я предпочту гореть в аду с Саладином[106] и Ахиллом.[107] Существует только один путь, его бы и выбрать — старый добрый путь католицизма, но вы, католики, испоганили его. Если помнишь, только нам — мне, Ланселоту, и тебе, Парсифалю, дано было увидеть Святой Грааль. Ты нашел его? По тебе что-то не похоже. В те времена мы знали, какой должна быть женщина, Дама, и каким должен быть мужчина, Воин. Я бы сражался за вашу Пресвятую, ибо Христос пришел принести меч. Теперь вы от нее избавились, а меч у Христа отняли.

Меня это не устраивает. Не пойду я ни за вами, ни за ними. Не приемлю я вашу логику: «Да благословит Господь все, ибо все хорошо, а если что и не так, то это тоже не так уж плохо». Ответь мне на вопрос: сладкая жаркая пизда — это хорошо или плохо? Я не пойду ни вашим путем, ни их путем. Я ненавижу это отмороженное поколение с обесцененными письками, когда члены бегают за письками, члены за членами, письки за письками, но больше всего письки за членами. Господи, что за страна! Нация, в которой сотня миллионов прожорливых влагалищ. Я не желаю, чтобы мой сын или моя дочь росли в этом мире. И я не шучу, когда говорю, что не допущу этого. Этого не будет. Не будет у меня сына… Ладно, я еще кое в чем признаюсь: мой сын стал педерастом, и я могу понять его. Он сказал мне, что боится ненасытных женщин. Они все хотят трахаться, и это его пугает. Только представь: толпы маленьких горяченьких пиздочек только и смотрят, как у него там — стоит ли, способен ли он их обслужить. А он был не способен, потому что его это слишком пугало. Его испуганному маленькому члену было проще с другими испуганными маленькими членами. И я не могу его винить за это. Теперь он счастливо живет вместе с тремя другими милыми и испуганными юношами во французском квартале, вышивая гарусом сиденья кресел.

Таким образом вы все заболтали, а мы теперь должны разбираться. Мы? Кто такие мы? Скоро узнаешь. Пока довольно того, что ты знаешь, как это будет, ибо мы — новая Реформация, а значит, собираемся показать вам кое-что такое, что вам следовало и без нас знать.

Мы определим все для вас, что хорошо, а что плохо, и положим конец всей вашей иудео-христианской болтливой хреновине. Мы — это последние, кто не охренел еще на всем Западе. Мы — это то лучшее, что есть в тебе, Парсифале, и то лучшее, что во мне, Ланселоте, в Ли и Ричарде,[108] Саладине и Леониде,[109] Гекторе[110] и Агамемноне,[111] Рихтхофене[112] и Карле Великом,[113] Хлодвиге[114] и Мартелле.[115] Вслед за ними мы даже можем принять вашего Христа, но на сей раз не позволим вам оскопить ни его, ни нас. Мы возьмем Грааль, который вы не нашли, но мы сохраним и меч, и великого воителя Михаила архангела, и наш Иисус будет суровым Христом Сикстинской капеллы. Что до вашего сладенького Иисусика, гитарного перезвона и виляющих задами монахинь, ваших лобзаний и миролюбивых трапез, то мира им не будет.

Если бы я был евреем, я бы знал, что делать. Это просто. Я бы сейчас был в Израиле с поселенцами. Они близки мне по духу. Единственная разница между ними и крестоносцами заключается в том, что крестоносцы потерпели поражение. Ха, не правда ли, забавный перевертыш, если вдуматься — единственные крестоносцы, которые остались во всем западном мире, это израильтяне, те самые евреи, которые две тысячи лет жались и ежились, кивали и улыбались, кланялись и пятились. Евреям повезло. Они знают, кто они такие, и у них есть Израиль. Нам еще предстоит создать свой Израиль, но мы тоже знаем, кто мы такие.

Мы знаем, кто мы и на чем стоим. Появятся и ведущие, и ведомые. Они и сейчас уже есть, только никто не знает, кто есть кто. И появятся мужчины, сильные и чистые сердцем, которые будут такими не ради Господа, но ради самих себя. Появятся добродетельные женщины, гордые своей добродетелью, и будут девки на улицах, чтобы их трахать, и все будут знать, кто есть кто. Сейчас шлюху от дамы не отличишь, но это изменится. И вы будете поступать правильно не из-за иудео-христианских заповедей, а потому что мы скажем, что правильно, а что нет. И тогда тоже будут честные и будут воры, как и сейчас, но все будут знать, кто есть кто, и не будет путаницы, не будет авторитетных воров и влиятельной мафии. Нас немного, но поскольку, в отличие от других, мы готовы умереть, победа будет за нами.

Женщины? А что женщины? Я уже сказал. Любой мужчина, юноша, мальчишка будет знать, кого из них трахать, а кого почитать.

Свобода? Новая женщина будет обладать всей полнотой свободы. Она будет вправе выбирать, кем ей стать — дамой или шлюхой.

Ты об участии в этом самих женщин? Конечно, а как же. Мы будем ценить их в зависимости от того, насколько они сами себя ценят. Говоришь, им это не слишком понравится? Ну и черт с ними. Пусть тогда помалкивают, их никто и не спросит. И не потому только, что они слишком слабы. Главное, им слишком на все плевать. Гиневра[116] пошла на прелюбодеяние не моргнув глазом. Расплачиваться пришлось бедному дурню Ланселоту, которого изгнали каяться в леса.

И довольно, наконец, этой херни про то, кто, трахаясь, берет, а кто отдается. Лучшие из женщин станут тем, что в прежние времена называлось леди, как ваша Пресвятая Дева. Наша Пресвятая Дева. Мужчины? Лучшие из них будут сильными, храбрыми и прямодушными не Христа ради, а как юноши апачей или спартанцев, готовыми на самоотречение ради сохранения силы. Остальные могут блядовать и трахать кого угодно. Но победа будет за нами.

Нет, ты мне ничего не можешь предложить — ни выбора, ни прощения, ни спасения. Это я тебе предлагаю сделать выбор. Хочешь стать одним из нас? Ты можешь это сделать, не отрекаясь ни от чего, во что веришь, за исключением собственной бесхребетности. Повторяю, это твой Господь сказал, что пришел принести не мир, но меч. Мы можем даже оставить тебе твою церковь.

Ты побелел как полотно. Что ты там шепчешь? Любовь? Что я полон ненависти и злобы? Не надо говорить со мной о любви, пока мы не вымели вон все дерьмо.

Что? Что произошло потом? Не смотри на меня так испуганно. Ничего. Я посмотрел порнофильм, вот и все.

+++

Пятница в киношке. Так мне следовало бы назвать свой фильм или видеопленку, где Элджин, мой оператор, запечатлел нашу маленькую киногруппу в часы отдохновения от трудов.

Все было просто. После ленча Элджин, бодрый, как торговец пылесосами, даже слишком бодрый, вошел в голубятню с большим коробом вроде чемодана и коробкой пленок, не глядя на меня поставил их на стол, открыл, сунул вилку в розетку, подключил к задней стенке телевизора два провода, показал мне, как вставлять кассеты, и, не поднимая глаз, сделал движение к двери, словно собираясь уйти.

— Элджин. Постой.

Он остановился в дверном проеме, ожидая, когда я нажму кнопку и дам ему уйти.

— Элджин, киногруппа завтра уезжает. Так что можешь сегодня же демонтировать аппаратуру. Я дам тебе знать, когда посмотрю это.

— Я уже все убрал, — угрюмо произнес Элджин, словно я нарушил какую-то негласную договоренность. Какую?

— Тогда ты…

— Вам больше не понадобится ничего записывать.

Я посмотрел на него.

— Понятно. Тогда мы закончили. Иди, переоденься в свой экскурсоводческий пиджак.

Он посмотрел на меня как-то странно, недовольно, как мне сперва показалось, но тут я понял, что ему стыдно. Меня охватил внезапный приступ гнева. Позднее я с удивлением понял, чем он был вызван. Хочу признаться тебе еще в одной вещи, которая делает мне мало чести, но мне важно сказать правду. Вынужден сообщить, что мой гнев был вызван тем, что он видел. Смотрел запись. Так я обнаружил в себе то, что презирал в других. Ибо я, не очень вдумываясь, считал, что Элджин лишь выполнит мои указания — будет техническим посредником, соглядатаем, шпионом, но сам ничего не услышит и не увидит. Более того, я, ничтоже сумняшеся, полагал, что он просто не сможет увидеть, подобно тому как презираемые мною недоумки-провинциалы считали, что каким-то волшебным образом негр-коридорный не может увидеть обнаженную белую женщину, находясь с ней в одном номере. Не способен, даже если захотел бы — увидеть ее почему-то ему невозможно.

Нет ничего гаже, чем лицемерный либерал.

Но я ошибся. Ему было стыдно не того, что он видел, а того, что он счел своей неудачей. Технической недоработкой. Я мог бы и догадаться.

— Простите, — произнес он, опустив голову.

— И ты меня прости. — Я все еще считал, что он извиняется за увиденное.

— Это какой-то негативный эффект, который я не могу объяснить.

— Негативный эффект?

— Вы никогда не подносили магнит к экрану телевизора?

— Нет.

— Он сдвигает контуры изображения — ну, они ведь всего лишь потоки электронов, конечно.

— Ах да, электроны.

— Я немного прокрутил пленку, глянул для контроля. Вот. Заметил этот странный эффект. Мешает, конечно… Но думаю, вы сможете разобраться в том, что вам надо.

— Спасибо. — Ха. Так значит он все-таки решил оставаться моим черномазым и, даже имея возможность, предпочел не смотреть. Более того, у него был повод посмотреть для пользы дела, но он не стал. Ну прямо идеальный черномазый.

Он тихо прикрыл дверь и через мгновение вновь отворил ее. Все тот же Элджин Бьюэлл, верный слуга, к тому же обладающий многими полезными талантами.

Он все еще не смотрел на меня. Просунув учтиво склоненную голову в щель, он словно говорил тем самым: «Видите, я не смотрю». Произнес он только одну фразу:

— Мистер Ланс, если вам что-нибудь понадобится, дайте мне знать.

— Хорошо.

Обратите внимание на эту деликатность: «если вам что-нибудь понадобится». Он не сказал «если вам нужна помощь, я помогу». Он сделал так, что это можно было понять как предложение принести стакан воды или рюмку бурбона. Догадываться об остальном предоставил мне самому.

Он, наконец, посмотрел на меня. Его взгляд был таким печальным, как у тебя сейчас, — ну и пошел он к черту.

+++

Как-то вечером, во время ужина, в разговоре возникла пауза, и моя дочь Люси, почти не принимавшая участия в беседе, решила не упускать случай и сказать наконец что-нибудь уместное. Она нахмурилась и, склонив темно-русую голову, с серьезным видом произнесла:

— Вчера вечером мне вдруг пришло в голову: вот я, личность, взрослый человек, а никогда не видела шейку своей матки.

Наступила тишина. Я про себя отметил, что меня гораздо больше беспокоит ее озабоченность тем, что она неудачно встряла в разговор, нежели тем, что она не видела шейку своей матки. Но Рейни и Дан закивали с серьезным и, как я заметил, даже галантным видом, словно поощряя ее робкое вмешательство в их оживленную беседу. Рейни обняла Люси за плечи, притиснула ее и, обращаясь ко мне, сказала:

— Вы подумайте! Взрослая женщина, а никогда не видела шейку своей матки!

Я стал думать.

Мерлин, недолюбливавший Рейни, ответил — не Люси, нет, скорее Рейни:

— Ну и что? Я никогда не видел собственной дырки в заднице. Тоже мне проблема!

И хотя эта реплика не была адресована Люси, она покраснела и еще ниже опустила голову.

8

ПЯТНИЦА В КИНОШКЕ

Два шедевра за сеанс

После просмотра пленок мне главным образом запомнилось не их содержание, а день за окном. Записи, возникающие как кино на экране моего портативного тринитрона, я смотрел обстоятельно, как дневной повтор очередной серии «Порохового дыма»,[117] и сейчас вспоминаю так, будто в разгар лазурно-голубого дня, заполненного скрежетом стрижей, давал представление некий театр теней. Гроза миновала, а огромная карусель тайфуна, медленно вращаясь над заливом в двухстах милях от нас, обрушивала порывы ветра и дождя на северо-восток, одновременно вбирая северо-западным своим квадрантом северную осень, всасывая в свою воронку чистый холодный канадский воздух, бешено мчащий перистые облака в пяти милях над нашими головами. Присутствие тайфуна не ощущалось, если не считать какого-то волнения, напряжения, разлитого в воздухе. Да еще беспокоились дрозды — они в тревоге тучами поднимались с болот, садились и снова взлетали.

С камерой Элджина действительно что-то оказалось не то. Фигурки людей, и без того мелкие, были к тому же красноватыми, как в фотопроявочной, они сходились, сливались и, казалось, просачивались друг сквозь друга. Светлое с темным поменялось местами, словно на негативе, так что открытые рты источали свет, а глаза были белыми и пустыми. Персонажи голые казались одетыми, а одетые — голыми. Казалось, на них налетал электронный ветер, уносивший куски их плоти. Волосы плясали на головах, как языки пламени. Я смотрел, раскрыв рот. Но разве Элджин не объяснил мне, что все они не более чем электроны?

Фильм первый: Комната мисс Марго

Что это за смутные розоватые тени бесшумно плывут в красном море?

Я перемотал пленку и вытащил кассету. Печатная надпись на ней гласила: «Комната мисс Марго» — буковки аккуратные, как на музейных табличках, прикрепленных в Бель-Айле к медным столбикам с бархатными шнурами.

Две тени, стоя, о чем-то беседовали. Они не были голыми. Одежда… — правильно, светлая, лица темные. Мерлин и Марго. Я узнал петушиный хохолок на голове Мерлина, хотя он и колыхался, как пламя лампадки на Троицу. Марго я узнал мгновенно по прядям волос, закрывающим уши, и по мужской (хоть в то же время и очень женственной) манере стоять подбоченясь.

Их рты, открываясь, выпускали клубы света.

Они обнялись.

Звук оказался немногим лучше, чем изображение. Голоса были скрипучими и, казалось, доносились не из комнаты, а с неба, как скрежещущие крики проносящихся в вышине стрижей. Когда персонажи отворачивались, звук исчезал вовсе. Обрывки предложений уносило вместе с частями тел.

Они снова обнялись. Мерлин отстранил ее, их тела образовали фигуру в форме буквы «у».

Мерлин: Ты знаешь, что я всегда… (пауза)… желаю тебе…

(Ты знаешь, что я всегда буду любить тебя? Что я желаю тебе всяческого счастья?)

Марго: (утвердительное бормотание).

Мерлин: Какая иро… о Господи… кончится… из-за физ… нем… щ…

(Какая ирония судьбы! О Господи, неужто все кончится из-за физической немощи?)

Марго: Нет, все не…

(Нет, все не так? Или: Нет — все! Не будем об этом?)

Мерлин: …такая же нелепость, как, когда Ли потерял Геттисберг[118] из-за рас…

(Расстройства желудка?)

Марго: Не будь…

Мерлин: Ну нельзя же, чертово… это же невоз…

(Да нельзя же так, черт возьми, это же невозможно?)

Марго: Господи, ну почему все мужчины такие…

(Господи, какие?)

Не обо мне ли они?

Нет.

Снова обнимаются. На плечах Мерлина, как груди, набухают какие-то шары и, сорвавшись, устремляются к Марго.

Мерлин: Я боюсь за… Но я обоим вам желаю вся…

(Я боюсь за тебя. Но обоим вам желаю всяческого счастья.)

Вам обоим. Мне? Нет.

Марго: (неодобрительное бормотание).

Мерлин: Я так б… н… тебя люблю.

(Я так безумно тебя люблю? или так безнадежно? скорее первое — по ритму и длительности.)

Марго: Я тоже люблю тебя… оч…

(Я тоже люблю тебя, очень люблю. Или: Я тоже люблю тебя,

о, черт! Зная Марго, скорее второе.)

Мерлин: Ты понимаешь, что я хочу… правду?

(???)

Марго: (утомленное бормотание).

Мерлин: Почему… подумай…

(???)

Марго: О чем подумать?

Мерлин: …использовать…

(Он собирается тебя использовать?)

Марго отворачивается, тела их разъединяются и из буквы «у» превращаются в цифру 11.

Мерлин: (увещевание).

Марго:!

Мерлин: …день…

(???) (Деньги?)

Марго: Нет.

Мерлин: Господи… даже не уверена… роль.

(Господи, ты даже не уверена, что получишь роль?)

Марго: Ты негод…

(Ты негодяй.)

Мерлин: Ну?

Марго: Пош…л т… в п…зду.

(Так, это понятно — посылает…)

Мерлин: Господи, есл… б… тв… с какой бы… достью. (Господи, если бы в твою, с какой бы радостью?)

Марго: (Безразличное бормотание).

Мерлин: Кроме того… лиш… спос… интим… шен…

(Кроме того, он лишен способности к интимным отношениям?)

Марго: Наплевать.

Мерлин: Треугольный давильник.

(Водевильный треугольник? Я почти уверен в своем прочтении, и дело тут не в аппаратуре Элджина, а в том, что Мерлин так шутил: вместо водевильный треугольник он сказал треугольный «водевильник», а может, и «давильник». Да, я уверен на девяносто девять процентов.)

Марго: Ты веришь, что я все еще… тебя?

(Ты веришь, что я все еще люблю тебя?)

Мерлин: О Госп…

Марго: Ч-ч-ч!

(Тш-тш-тш? Или черт-черт-черт? Скорее последнее.)

Крохотные фигурки снова обнимаются, и части их тел выпячиваются, как ложноножки у амебы. Такое ощущение, что их тела и впрямь обладают магнитными полями.

Мерлин: Желаю… все… ва… сча…

(Желаю всем вам счастья? Желаю всевозможного счастья? Последнее. Мерлин вряд ли пожелал бы счастья «всем вам».)

Мерлин исчезает. Марго, поникшая, замирает, как марионетка, подвешенная на веревочках.

Значит, треугольник. Сначала я решил, что я и есть недостающий угол:

Но потом я понял, что они говорили вовсе не обо мне, и треугольник выглядит иначе:

На экране материализуется новая фигура (похоже, они обходятся без дверей. Это Джекоби. Узнать его было бы невозможно, если б не его малый рост и большая голова, монолитно, без шеи прилаженная к плечам. Как многие низкорослые мужчины, он кажется вырубленным из одного куска — тело, мозги, все органы расположены компактно и действуют согласованно. Сразу чувствуется, что все у него как надо, вот разве что ростом он ниже Марго. Он пытается компенсировать этот недостаток, то и дело уверенно откидывая назад голову. Так он избегает необходимости смотреть на нее снизу вверх, он все время отстраняется, словно говоря: «Ну, моя милая, давай-ка посмотрим на тебя».

Они тоже образуют букву «у», разветвляясь на уровне пояса.

Они молчат, но их рты открыты, источают свет. Может, они шепчутся?

Они одеваются, заслоняя свет темным. Нет, это они раздеваются, потому что светлое — это темное, а темное — это светлое. Меняют светлые одежды на темную кожу.

Они подходят друг к другу. Частицы их тел отделяются и отлетают. Другие выпячиваются, как ложноножки.

Они поворачиваются, и электронный ветер сдувает с них волосы. Два белых глазка лучатся светом со спины Марго. И я догадываюсь, что это впадинки по обе стороны ее крестца.

Марго ложится на кровать и тянет его на себя. Он на нее глазеет сверху вниз. Ее голова скатывается с кровати, запрокидывается и, перевернутая, смотрит в камеру. Глаза закрыты, а рот открыт, выпускает клубы света.

Они по-прежнему молчат, но вот включился голос — я было поначалу принял его за скрип стрижей за окном: вз-вз-вз-вз…..поди тс-тс-тс… тс… ч-ч-ч-ч-… ооо-о-о-а-а-а…

(??)

Распознать, чей это голос, довольно трудно — он грубее, чем у Марго, и тоньше, чем у Джекоби.

Это что, молитва?

Антракт

Я выключаю технику и выхожу под открытое синее небо. Глаза слепит, в голове кружение и звон, как бывает, когда выходишь днем из кино. Все так же носятся стрижи, ветер усилился, но пока лишь порывами, набрасывается, взметая над крыльцом листья платанов.

Я сажусь на крыльцо, смотрю на стрижей и на облака, которые несутся в сторону урагана, как опоздавшие на футбол.

Стрижи умолкают. Облака вытягиваются в одну линию. Небосвод желтеет и становится плоским. Вид с крыльца проще некуда: шесть параллельных горизонталей — нижняя планка чугунной ограды, верхняя планка, ближняя обочина шоссе Ривер-роуд, дальняя обочина, верхний край дамбы и строгая прямая облаков. Их пересекает множество коротких вертикальных линий — чугунные копья ограды. Единственная косая — это грунтовая дорога, идущая от шоссе к дамбе. На дамбе треугольные силуэты будущих костров. Наклонный бушприт парусника рассекает треугольники костров на трапеции и более мелкие треугольники.

Заводят грозовую машину. Дубы и так уже выворачивает ветвями наизнанку. Несмотря на приближение настоящего урагана, киношники продолжают пользоваться искусственным ветром, причем не только потому, что настоящего урагана еще нет, но и потому, что для их целей он все равно не годится.

Фильм второй: Комната мисс Рейни

В розовой кровати три красноватые фигуры. Куски тел — бедер, торсов и ребер — от одного туловища отлетают и прилипают к другому. Магнитный ветер сдувает волосы. Открытые глаза и рты источают свет. Световые треугольники причинных мест подвижны, как у авангардистских «мобилей»[119] — сужаются, расширяются, превращаясь из равносторонних треугольников в равнобедренные, стягиваются в узкий луч. Обрамляют картину столбики кровати.

Люси лежит посередине. Ее можно узнать по пламенеющим завитками волос за ухом, большим грудям и еще подростковым, не вполне оформившимся линиям икр. У нее вид пациентки. Ее подвергают неким процедурам. Две тени орудуют над ней с ловкостью медсестер. Стройненькая проворная Рейни движется с такой быстротой, что от ее тела отлетают куски эктоплазмы. Голый Дан, обхватив себя рукой за плечо, стоит в раздумье рядом с кроватью с видом спортсмена в раздевалке.

Все трое ложатся. Их тела сливаются, а руки движутся, как у шестирукого Шивы.

А вот они затеяли что-то новое. Дан на боку, он поджимает колени, берет обеими руками голову Люси и направляет ее к себе. Рейни перемещается еще быстрее Дана. Ее прилизанная голова отлетает и скрывается в животе у Люси.

Фигуры образуют треугольник, отдаленно напоминающий свастику.

Элджин прав. Звуковая дорожка дрянь. Слов разобрать невозможно, и лишь в конце возникает неузнаваемый голос, не то мужской, не то женский, доносящийся как бы из ниоткуда и отовсюду сразу: «О Господи, аа-я-яй, Господи, о-о-о…»

Опять молитва?

К северу против ветра полетели вороны. Редко когда вороны в таком количестве сбиваются стаями, как дрозды. Потом они рассеиваются чуть не на милю. Эллис Бьюэлл говорит, что вороны самые умные птицы на свете. Вполне возможно. По крайней мере, я точно знаю, что они умеют определять дальнобойность дробовика (Флюкер утверждает, что они отличают двадцатый калибр от двенадцатого и держат дистанцию сообразно). Единственный раз я подстрелил ворону, и то из винтовки, к тому же случайно. Она летела на высоте по меньшей мере метров сто пятьдесят. Ни на что не рассчитывая, я градусов пятнадцать вел ее на мушке, потом выстрелил и попал в голову. Она в изумлении шмякнулась к моим ногам. Рубиново-красная капля крови повисла на ее черном клюве.

+++

И все же я должен был посмотреть новости в половине шестого!

Не выдергивая шнур видеомагнитофона, я включил телевизор. Оповещение о возможности урагана сменилось предупреждением о нем. Мари, находящаяся в двухстах милях к югу, двигается на север. Заняла собой уже весь залив. Приготовьтесь.

Все посерьезнели и просветлели.

Владельцы магазинов с просветленно-серьезным видом заколачивали витрины. «Добровольцы Америки»[120] с просветленно-серьезным видом укрепляли дамбу мешками с песком. Покупатели с просветленно-серьезными лицами скупали приемники, батарейки к ним, фонарики, шахтерские лампы Колмена, керосиновые лампы, керосин, свечи, консервы, сухое молоко, курагу, плитки шоколада и изюм.

Самыми просветленными и счастливыми выглядели владельцы бомбоубежищ, выкопанных много лет назад во время ядерной угрозы и оставшихся невостребованными. Просветленные семьи собирались под землей вокруг телевизоров, наблюдая за приближающейся Мари.

Просветленные пропойцы устраивались в уютных барах под дамбой, попивая пиво «Дикси» и вспоминая былые ураганы.

Даже владельцы домов, расположенных в низине, просветленно бросали жилища и разъезжались по мотелям на холмах. Обычно скучающие полицейские с просветленными лицами раскатывали по дорогам и вдоль речных рукавов, предлагая всем эвакуироваться.

Я тоже кое в чем подготовился. Как и другие, я составил закупочный список, но сначала избавился от некоторых ненужных вещей. Собрав видеокамеры, деку, монитор, кассеты и фотоумножители (стоимостью в 4, 5 тысячи), я упаковал их в сумку и с наступлением темноты закинул в ялик, привязанный к кипарису на заливном лугу под дамбой, после чего отгреб от берега метров на двести и сбросил все в фарватер. Вернувшись к берегу, я оказался на полмили ниже по течению, но у берега, в почти стоячей воде, грести было нетрудно.

Только после этого я составил закупочный список, включив в него кроме обычных нужных во время урагана предметов следующие:

1. 18-дюймовый газовый ключ Стиллсона — 1 шт.

2. 10-футовые секции трехдюймовой пластмассовой трубы — 4 шт.

3. Трехдюймовые соединительные муфты — 4 шт.

4. Колено на 90° — 1 шт.

5. Колено на 45° — 1 шт.

6. Трехдюймовый патрубок длиной в 1 фут — 1 шт.

7. Штуцер-переходник с 3 на 1 дюйм — 1 шт.

8. Эпоксидный уплотняющий компаунд — 1 фунт.

9. Клейкая лента скотч — 1 большой рулон.

10. Керосиновые лампы — 2 шт.

11. Керосин — 1 галлон.

Перед тем как отправиться в магазин строительных товаров, я зашел к Тексу и Сиобан. Они донимали друг друга еще более нервно, чем всегда. И оба донимали меня. Сиобан повисла на мне и принялась колотить кулачком по ребрам. Что-то с ней надо было делать. Уже давно надо было. Но теперь я, наконец, мог что-то сделать.

Сиобан любила музыку и училась играть на старофранцузском спинете.[121] А Текс обещал ей купить новую «пинану».

— Я куплю тебе самую большую пинану в Новом Орлеане — концертный «Стейнвей». Будешь играть Тексу на новой пинане?

— Нет, — не оборачиваясь, откликнулась Сиобан, железной хваткой вцепившись в мое бедро худенькими ножками и продолжая капризно колотить меня. — Он правда купит мне рояль?

— Абсолютечно, абсотюлечно! — вскричал Текс.

И тут мне немножко повезло. В своей утомительной манере он начал выговаривать мне, раздражая так же, как Сиобан, бьющая меня кулачком, лез с проблемами, о которых он напоминал мне столько раз, что даже сам себя уже не слушал.

— Говорю же вам, надо заменить эту старую железную трубу под домом. Такое железо гниет, как деревяшка. Я вчера уже учуял утечку газа.

— Как вы могли ее учуять? Меркаптана[122] там нет, а метан запаха не имеет.

— Но я учуял!

Ничего он не учуял. Сам себя не слушает. Небось уже и не помнит, о чем только что говорил.

— Я как раз собираюсь в строительный магазин. А теперь послушайте меня, Текс. Хочу, чтобы вы кое-что сделали.

Мой тон заставил его вздрогнуть, и он впервые взглянул на меня осмысленно, словно кто-то встряхнул его, и он очнулся от долгого скучного сна. Слушает! Наконец-то я собрался сказать ему, что надо сделать. Он понял это и знал, что все сделает.

— Что такое?

— Вы давно уже хотели съездить с Сиобан к родственникам в Одессу.

— Н-ну, — откликнулся он со вниманием.

— Я хочу убрать ее отсюда нынче же вечером. Ураган будет нешуточным. Так что оба собирайтесь. Прямо сейчас. Можете доехать до Нового Орлеана на машине, а оттуда лететь в Техас, а хотите, езжайте на машине всю дорогу, но чтобы через час вашего духу здесь не было.

Это наибольшее, что я мог сделать. Сиобан! Я знаю, старый болван хочет тебе добра, вот только не свел бы он тебя с ума, и не померла бы ты с ним со скуки.

— Мы лучше на машине, правда, Сиобан? Будем по дороге считать зверюшек. Я — коровок-муу и кошечек-мияу, а ты — собачек и лошадок-игого!

Главное — они начали собираться. Кстати — вот еще неожиданное открытие: только скажешь людям, что делать, и они это сделают. Надо только знать, что делать. Потому что, как правило, больше никто этого не знает.

+++

Киногруппа снимала последнюю перед ураганом сцену. Декорацией служила галерея Бель-Айла. Это была единственная оставшаяся сцена, которую нельзя снять в Бербанке. Отсняв ее, киношники планировали грузиться на свои микроавтобусы и уезжать восвояси.

Сцена была недолгой, но требовала множества дублей. По ходу сюжета в Бель-Айле оказывались батрак в исполнении Элджина, шериф в исполнении актера, похожего на Пэта Хингла и христоподобный чужак-хиппи в исполнении Дана, уже успевший объединить и сдружить между собой бедных белых батраков, бедных черных батраков, шерифов, каких-то еще надсмотрщиков, негров, белых, и туда же полукровку, которую не принимали ни белые, ни черные. Все они явились спасать от урагана плантатора в исполнении Мерлина и его дочь-библиотекаршу в исполнении Марго. Однако плантатор, погрязший в пагубных суевериях и втайне жаждущий насладиться апокалиптической яростью урагана, отказывается уезжать. Он хочет, чтобы и дочь осталась с ним. Однако та предпочитает бросить отца и уйти с чужаком. В сцене происходит прощание отца и дочери. После прощания плантатор, не столько суеверный, сколько безразличный ко всему и больше занятый эстетическими нежели материальными проблемами, возвращается в дом к своему старинному органу. Мощные аккорды шопеновского полонеза сливаются со все возрастающим грохотом урагана.

— Дай мне Лира, Боб, больше короля Лира! — требует Джекоби, выключая грозовую машину после очередного дубля. — Чтобы ты, как безумный король, метался по болоту с ошалелым взглядом и развевающимися волосами.

— Ну, ладно, будет тебе Лир, конечно, кто же еще-то, — насмешливо отвечает Мерлин, но Джекоби не улавливает иронии.

+++

Еще до съемок я съездил в банк и снял с нашего общего с Марго счета семьдесят пять тысяч долларов.

— Куда, к черту, столько, Ланс? — удивился мой кузен Маклин Мори Лэймар, президент банка.

— Собираемся передать эти деньги фонду негритянских колледжей.

— А-а…

Я так сказал ему по двум причинам. Во-первых, это было единственное, во что он мог поверить, полагая, что я по-прежнему либерал, а значит способен на любое безумство. (Как ни странно, такое безумство ему представлялось вполне понятным: ну, а что? вы же знаете нашего старину Ланса, и т. д. и т. п.).

А во-вторых, мое объяснение отчасти соответствовало истине.

— Да, — одобрил Маклин. — Благородное дело. Более того, я всецело за, ведь они действительно там нуждаются.

На самом деле Маклина обеспокоило не то, что я снимаю эту конкретную сумму, а то, что могу вдруг взять да и перевести в другой банк наш с Марго полумиллионный чековый счет. А может, его насторожила моя просьба о выплате процентов.

— Как ты хочешь их получить, Ланс?

— Наличными. В любых купюрах.

— Ланс, зачем тебе наличные? — искренне рассмеялся Маклин, не отводя от меня встревоженного взгляда.

— Боюсь, как бы твой банк сегодня не унесло ветром. А в Бель-Айле деньги будут сохраннее.

— Ха-ха-ха, — снова рассмеялся Маклин, хлопая себя по бедрам и продолжая бдительно за мной следить, словно прикидывая степень моего безумия — обычное ли это сумасбродство, к которому он привык, или я одержим какой-то новой манией.

Он выдал мне семьдесят пять тысяч сотнями в брезентовом мешке с замком и отдельно вручил маленький бронзовый ключик.

+++

После того как съемки завершились и киногруппа принялась энергично разбирать грозовую машину и складывать вещи в микроавтобусы, я позвал Элджина в голубятню и выдал ему семьдесят пять тысяч. Он открыл мешок бронзовым ключиком. Уставился на купюры.

— Сколько здесь?

— Семьдесят пять тысяч долларов.

— Зачем?

— Все просто. У меня куча денег, гораздо больше, чем мне надо, а тебе нужны, по крайней мере, две вещи.

— Да?

— Во-первых, закончить образование в Эм-Ай-Ти, несмотря на то, что стипендии у тебя больше нет.

— Нет.

— Во-вторых, ты хочешь жениться на своей сокурснице Этель Шапиро и купить дом в Вудейле, а это хотя и колыбель американской свободы, но там с неохотой продают дома черным и евреям, особенно черным, женатым на еврейках. Однако дом ты хочешь купить именно там несмотря ни на что.

— Не несмотря. А как раз потому что. — Элджин глянул на деньги. — О’кей. Но вы мне ничего не должны. Я бы в любом случае сделал это для вас. Это была интересная задача. Только вот о качестве записи сожалею. Какой-то дефект цвета.

— Меня вполне устроило.

— Да и звук ужасный. Черт, я страшно переживаю из-за этого.

— Не переживай. Все нормально.

— Ну… — замялся Элджин, остановившись в дверях. Он всегда там останавливался.

— Да?

— У меня такое чувство, что это не все. Может, вы хотите поставить какое-нибудь условие?

— Условие?

— Чтобы я что-то сделал.

— Всего лишь две вещи.

— Какие?

— Уезжай прямо сейчас.

— Сейчас?

— Да. В течение часа.

— А вторая — не возвращаться?

— Именно.

— Хорошо.

С таким же успехом мы могли бы обсуждать его дневные обязанности.

— Да, и еще. Отвези Эллиса и Сьюллен в Магнолию, там ведь у вас родственники. Тебе как раз по дороге, если поедешь по сто пятьдесят пятой. Когда ураган закончится, они могут вернуться. Тебе нетрудно будет их уговорить. Что тот, что другая напуганы до полусмерти. По-моему, только они здесь и соображают.

— Хорошо. Это все?

— Это все.

— А вы что будете делать?

— Я? Со мной все в порядке, Элджин.

— Может, мне помочь вам выставить всю эту кодлу?

— Нет, не надо.

— Хорошо. Ну…

Мы пожали друг другу руки. Он наградил меня своим прямым и открытым взглядом. Фильмов насмотрелся. Или это съемки на нем сказались. Такой прямой взгляд означал, что мы друг друга поняли и примирились — видимо, благодаря христоподобному чужаку в исполнении Дана. Вообще-то в жизни никто никого не понимает, и никто ни с чем не примиряется, потому что не знает, с чем надо примириться. Или же, когда есть с чем примириться, то метод, принятый в фильмах — все это рукопожатия, прямые открытые взгляды и аура молчаливого взаимопонимания не срабатывает.

Ты не согласен? Нет? Ты действительно считаешь, что люди могут примиряться друг с другом?

— И еще одно, Элджин.

— Да? — Он стоял в дверях в позе, усвоенной от Джекоби. Чисто актерская прощальная стойка в дверях — легкий наклон головы, устремленный в глаза собеседника ясный взор.

— При рукопожатии руку надо действительно жать.

— О’кей. — Он нахмурился. Вероятно, слегка обижен.

Кстати, ты никогда не замечал, что в ситуациях, когда негры решают вдруг вести себя как белые — а они весьма переимчивы, так что им это хорошо удается (даже лучше, чем японцам, когда те изображают из себя американцев), — есть грань, перед которой их приметливость пасует, потому что как бы ты ни был наблюдателен, ты не догадаешься, какую силу надо прилагать в рукопожатии и надо ли вообще.

Я ошибся лишь в одном. Мерлину тоже хватило благоразумия, и он явно не испытывал пристрастия к ураганам. Он решил уехать.

И тут я удивился самому себе: я тоже хотел, чтобы он уехал! Я желал, чтобы ускользнул, спасся тот человек, который когда-то в Техасе, в арлингтонском мотеле «Раундтаунер Мотор Лодж», занимался любовью с моей женой и 15 июля 1968 года (или где-то около) породил мою дочь Сиобан.

Почему?

Потому что он — бедный старикан! — докатился совсем уже до ручки. Решил отправиться в Африку на поиски собственной юности! На леопарда посмотреть. Это все равно как если бы я кинулся в Эшвилл на поиски мертвой Люси. Старикам надо бы искать новое. Съемки — это ему уже было слишком просто. Но, как ни странно, он мне нравился, и я нравился ему.

Я столкнулся с ним на галерее — он нервно расхаживал взад и вперед. Весь технический персонал уже уехал.

— В двадцать восьмом году я работал на стройке плотины в Кизе, когда налетел этот гад (ураганам тогда еще не давали женских имен). Шуточки с ним были неуместны, и я совершенно не горю желанием еще раз с таким же встретиться.

— А что, были жертвы?

— Около пятисот. Господи, чего я только не повидал за свою жизнь. Чем только не занимался. Но любил только три вещи — женщин, жизнь и искусство.

— В такой последовательности?

— В такой последовательности.

— Ну, жизни-то у вас впереди еще много.

Он посмотрел на меня, отвернулся и снова посмотрел.

— Верно! — решительно подтвердил он. — Я в хорошей форме. У меня крепкое тело. Можете попробовать, Ланс, — и он поднял руку, демонстрируя бицепс.

— Ну да. Очень неплохо.

— Рука молодого человека. А живот?

— Твердый и плоский.

— Шарьте.

— Да ну, зачем, не стоит.

— Давайте-давайте. Мне не будет больно.

— Я вам верю.

— Могу отделать любого — кроме вас, Ланс. Думаю, вы бы меня одолели.

— Сомневаюсь. Я в ужасной форме.

— Хотите поборемся? Ну, на руках, армрестлинг.

— Нет.

— У вас хорошее тело. Знаете, что вам надо сделать?

— Нет.

— Займитесь кунфу. У вас должно отлично получиться. Вы ведь прирожденный спортсмен, в вас есть изящество, есть сила. Очень было бы вам полезно.

— Возможно, вы и правы, Мерлин. А знаете, вам что надо сделать?

— Что?

— Мотать отсюда.

— Завтра с утра и уедем. Эти чокнутые жаждут переночевать здесь.

— Мари будет здесь уже сегодня. Уехать завтра — это еще как получится.

— Я понимаю. Но этим кретинам хоть трава не расти — из всего надо развлекуху сделать. Марго могла бы и головой подумать.

— Я бы на вашем месте уехал сейчас. Хотя мне все равно. — Мне действительно было все равно.

Он нахмурился, прошелся еще раз по галерее и настороженно посмотрел на желтое небо.

— Или Джекоби все еще начальник?

— Джекби! Да у такого начальника на ферме куры сдохнут.

— Ну так что?

Он щелкнул пальцами.

— Да черт с ними, уезжаю! — Его неуправляемый глаз — тот, в спутанных белых волоконцах — смотрел мимо меня, куда-то в будущее. Он еще раз щелкнул пальцами. — Знаете, что я сделаю?

— Нет.

— Рвану из этого болота вон и прямо на север. По долине Шенандоа доберусь до Виргинии и заберу Фрэнсис, у нее коневодческая ферма не доезжая Лексингтона. Скажу ей: поехали назад в Танзанию. Мы когда-то были там. Жили прямо в лендровере. Леопарда видели. Она чудная женщина, боец, напарник. Она могла даже… А любил я ее всегда. Как-то взял с собой в Испанию, на реку Эбро, где воевал. Воевал… Господи, чего я только не делал! Представляете? Она чудная женщина, настоящий товарищ. Она для меня всё — друг, брат, дочь, любимая. Стоит мне только сказать: родная, давай-ка, рванули в горы, и она поедет. Черт, что за мысль вы мне подали! А можно даже и кино там снять. Скажем, фильм о мужчине и женщине, которые настоящие друзья, они вместе ходят на охоту, а потом от души занимаются любовью.

— Звучит заманчиво.

— А если так, то почему у меня такое мерзкое настроение? Я всегда был человеком с огромной, чудовищной жаждой любви и жизни. Ланс, вы понимаете, о чем я?

— Да-

— Я знаю, у нас с Фрэнсис все может снова наладиться.

— Конечно, может.

— Нет, вы честно скажите.

— Ну, это возможно.

— И все равно будет хорошо, даже если…

— Да-

— У меня мерзкое состояние, но нам с ней снова может быть хорошо. Как вы считаете?

— Думаю, и может, и будет, почему нет?

— Фрэнсис знает меня, как ни одна другая женщина.

— Конечно!

— Нам всегда было хорошо вместе.

— Это же здорово!

— И у нас снова может все получиться.

— Ясное дело!

— Я бы что-нибудь сделал, какую-нибудь придумал историю о том, как умирает вильдебиста — это антилопа гну по-южно-африкански — и вместе с ней гибнет любовь, а потом наступает возрождение, все зеленеет, зеленеет, и эта чертова расползающаяся Сахара отступает. Вы меня понимаете?

— Да.

— Пустыня не только реальная, но и Сахара души тоже.

— Да, но сейчас вам следует подумать об отъезде.

— Я уезжаю. Пойду с остальными переговорю.

— При чем здесь остальные? — пробормотал я, чувствуя, как у меня тревожно перехватывает горло.

— Попрощаюсь. Они все равно, хоть тресни, не поедут. Знаете, чем они сейчас заняты?

— Нет.

— Рейни переносит в бельведер бутерброды и шампанское. Они собираются устроить вечеринку под лозунгом «Прощай кино, здравствуй, Мари».

Наверное, у меня был непонимающий вид, потому что он пояснил:

— Прощай, ураган киношный, здравствуй, настоящий.

— Там же запросто может убить. Слишком много стекла.

— Попробуйте объясните им.

— Я поговорю с Марго.

— Кстати, я подумал-подумал — может, вы с нею за меня и попрощаетесь. Что до остальных, я буду только рад, если Мари сдует их в реку. Знаете, что делают эти придурки?

— Нет.

— Раскладывают подушки и таскают в бельведер анисовку и текилу. Вечеринка у них!

— Я понял.

Мерлин наградил меня долгим крепким рукопожатием и столь же долгим прямым и открытым взглядом, который слегка омрачала затаенная двусмысленность. Слишком он погряз в кино.

+++

— Люси, запрыгивай в свой «порше» и марш в школу. У тебя на все про все тридцать минут.

— Папаааа! — музыкально пропела она, точно воспроизводя коронную интонацию Рейни.

— Ты слышала, что я сказал.

— Я хочу остаться с Рейни на время урагана.

— Черт побери, нет. Собирайся.

Люси уставилась на меня с изумленным видом. Все смотрели на меня так, словно я был полумифическим предком, который сошел с портрета и принялся распоряжаться. От удивления все подчинялись.

— Что это на папу нашло? — услышал я чуть позже, когда Люси задала этот вопрос Сьюллен, загружавшей плимут Элджина своими жестянками из-под конфет.

— Мистер Ланс знает, что делает, девочка, — обыденно ответила Сьюллен, успокоенная тем, что кто-то наконец взял на себя обязанность принимать решения.

— Что за спешка, папа? — осведомилась Люси, опять подражая Рейни.

— Ну, во-первых, ты должна быть в школе. Я только что разговаривал с миссис Даво. Младшеклассники очень нервничают, хотя ураган вас заденет всего лишь краем. Миссис Даво считает, что ты можешь успокоить их. Она говорит, что ты обладаешь задатками лидера. Иначе не вступишь в студенческий союз, половины голосов не наберешь, ведь старшие уже вернулись. (Я действительно разговаривал с миссис Даво, и она сказала что-то в этом роде).

Впрочем, я знал, что с ней все ясно. Выбор, конечно, трудный — на одной чаше весов Рейни, Трой и ураган, зато на другой — избрание в элитное студенческое общество. Ясно, что амбиции перевесят и без моего нажима.

— К тому же Рейни никуда не уезжает. Она поживет здесь еще немножко.

В каком-то смысле это соответствовало действительности.

— Ладно, папа. Сказать по правде, я слегка побаиваюсь.

— Ну, вот и хорошо. И отправляйся.

— О’кей.

Она положила руки мне на плечи и отстранилась, склонив голову набок, как эта чертова Рейни. Что поделаешь — кинематограф.

— Папа, я люблю тебя.

— Я тебя тоже люблю.

+++

Ветер усиливался. Он уже не утихал между порывами. Я вышел на галерею, закрыл ставни и задвинул тяжелые засовы. Они закрывались снаружи.

Затем в коридоре я встретил Рейни, которая шла в бельведер с подносом в руках.

— Что с вами, Ланс?

— Вы о чем?

— Вы ужасно выглядите.

— Я устал.

— Держите. Выпьете — полегчает.

— Спасибо, не надо.

— Тогда попробуйте вот это. Одну примите сейчас, другую позже. — Она протянула мне две капсулы. — Это лучшее успокоительное. Расслабляет и дает еще этакую эйфорию. Сохраняется абсолютно чистая голова, так что свободно можешь соображать, даже работать. Хочешь — ложишься спать, не хочешь — не ложишься. Становишься самим собой.

— Очень хорошо. — Я внимательно посмотрел на нее.

Мне и правда надо было что-то принять. Из живота по всему телу шли холод и онемение. Чего я и впрямь хотел, так это выпить.

Она опустила поднос и налила мне воды. Я проглотил обе капсулы.

— Увидимся позже? — она снова посмотрела на меня.

— Очень хорошо.

И она двинулась к лестнице на крышу.

— Я не советую вам долго там оставаться, Рейни. Предсказывают ветер больше ста миль в час. Стекла могут не выдержать.

— А мы и не будем. Полюбуемся только небом, тучами и молниями. Вы когда-нибудь видели такое небо? Поднимайтесь к нам.

— Чуть позже. А, да, попросите Марго, чтобы спустилась. Мне надо поговорить с ней.

Марго спустилась. Она была на каблуках, стояла в темном коридоре передо мной вполоборота, сложив руки на груди.

— Марго, ты согласна уехать со мной прямо сейчас? Мы можем отправиться куда хочешь, в любое место.

— Нет.

— Тогда, может, придешь ко мне, проведем ночь вместе?

— Нет.

— Ты уверена?

— Уверена.

— Как это надо понимать?

— Я правда люблю тебя, Ланс.

— Но…

— И никаких «но». Я люблю тебя так же, как любила я та, прежняя. Но во мне есть и другое, новое. Человеку свойственно расти.

— Вот пусть и любит меня та — ты прежняя.

— Что я могу сделать? — Она пожала плечами. Не очень-то внимательно она меня слушала. Стояла, слегка набычившись, словно прислушивалась к новым обертонам бури. — Сердцу не прикажешь.

Она втянула щеки и вскинула голову. За ревом ветра я не мог услышать, но понял, что она щелкает языком по нёбу — «ток-ток-ток».

Внутри у меня что-то происходило. Включилось, заработало, и я понял, что это начало действовать лекарство, пришпоривая мое тело.

Она повернулась лицом ко мне и уперлась руками в бедра. Одну HOiy выставила вперед и чуть вывернула. Лицо строгое, ненакрашенное — скандинавское. Господи прости, она уже Нора Хелмер из «Кукольного дома».

— Что ты собираешься делать, Марго? — будто сквозь сон поинтересовался я.

— Что я собираюсь делать? Ток-ток-ток. Я могу сказать, чего я не собираюсь. Не собираюсь сидеть здесь год за годом, полируя мебель и наблюдая за цветущими камелиями. И ты это понимаешь.

— Ну. Тогда давай переедем в… а, в Виргинию.

— В Виргинию? — Ее лицо повернулось на два градуса ко мне.

— Не знаю, почему я сказал в Виргинию, — чуть призадумался я, ощущая в голове странную и не лишенную приятности пустоту. — Можно не в Виргинию, а куда-нибудь еще.

— Нет, извини, милый. — Она обняла меня и рассеянно поцеловала. И я ощутил, как приподнята у нее диафрагма. Она по-особому дышит. Она — Нора.

Транквилизатор действовал. Я все больше начинал видеть себя со стороны. Этого я от таблеток и ждал: небольшого зазорчика между мной и болью. Я понимал, что сказала Марго, но не мог этого вынести. А как можно жить с тем, чего нельзя вынести? Как можно чувствовать себя комфортно с клинком в брюхе? Я не надеялся ни избавить себя от боли, ни даже ослабить ее. Хотел одного — зазорчика, чтобы жить было можно, как алкоголик живет с тем, что он алкоголик, а вор с тем, что он вор. Без проблем! Как я им обоим завидовал! Но жить вот так, насаженным на острие боли, как таракан на булавку? Капсулы сделали свое дело: до их приема я был частью боли и не мог от нее избавиться. Теперь у меня был зазорчик. Боль никуда не делась, нет, зато я чуть-чуть от нее отъехал. Она стала проблемой вполне решаемой. Гм, что мы будем делать с болью? Вдруг от нее можно как-нибудь избавиться? Ну-ка, ну-ка…

— Почему бы тебе не подняться к нам в бельведер? Оттуда такой вид.

— Нет, спасибо. Мне надо кое-что сделать.

— Ну ладно. — И она еще раз смачно, по-родственному меня поцеловала. Ток-ток-ток.

Закрыв все ставни, я вернулся в голубятню. По дороге приходилось на южный ветер налегать всем телом. То есть теперь уже на тот, что между порывами. Ураган хрипел и ухал, как человек с сильной одышкой.

Я удалялся от себя все дальше и дальше. Сидел в кресле-качалке и чувствовал, как расширяется зазор у меня в голове.

Следующее, что я осознал, это как я все еще сижу в качалке. За окном лунный свет. Этот свет в меня так и вливался. Я встал, открыл дверь. Было тихо. Над Английской излучиной вставала оранжевая луна. На западе за дамбой громоздились желтые бастионы туч. Они казались настоящими Андами со своими пиками, долинами, ледниками и расщелинами.

Оставив дверь открытой, я вернулся обратно, сел в качалку и стал думать ни о чем. Дышал. Взглядом скользил по границе света и тени от дверной ручки на полу из кирпичей, выложенных елочкой.

НАША ДАМА С КАМЕЛИЯМИ

Наверное, я задремал, потому что следующее, что я помню, это ощущение, что в комнате есть кто-то еще. И точно: она стояла прямо передо мной. Стало быть да, наверняка я дремал, иначе видел бы, как она вошла. Однако спал я, видимо, совсем недолго, потому что лунный луч на кирпичах не сдвинулся.

Прямо передо мной на стуле сидела женщина, которую я, казалось, должен знать, — во всяком случае, она, похоже, так считала. Явно она меня знала. Я вздрогнул, виновато улыбнулся и кивнул ей, заглаживая неловкость. Господи, ну ты же понимаешь, Парсифаль, в нашем округе всегда штук сорок женщин одного возраста, более-менее друг на друга похожих, причем они еще и с семьей твоей как-то связаны, но их имен не вспомнишь хоть тресни. Ни молодые, ни старые. Может, им тридцать пять, а может, и пятьдесят пять. Они по тридцать лет выглядят одинаково. То ли это мисс Ирма, то ли кузина Келли, а может, миссис Дженни Джеймс? Смуглые, располневшие и неотделимые от слухов об их прошлом. С каждой из них в прошлом что-то случалось, о чем у нас в семье не говорили, и каждую спас ее отец. Как, вы не помните, что произошло с Келли? Кажется, она сбежала с женатым мужчиной много старше себя. И последующие сорок лет они прожили душа в душу. Иногда они работают клерками или продают трикотаж — а вот кузина Келли, кажется, лет двадцать была любовницей судьи Джонса. В любом случае они переживут всех. Здоровьем обладают потрясающим. Посещают похороны, свадьбы и новогодние праздники. А что делают в промежутках — вообразить невозможно.

С уверенностью я знал только то, что находиться в моей голубятне эта дама имеет право. А также то, что она меня знает и мне полагается тоже ее знать. Она улыбалась мне как старому знакомому. Конечно же, она пришла укрыться от урагана в Бель-Айл как в самый крепкий дом по соседству.

Она сидела, словно проглотив аршин, но все-таки не без изящества, и поправляла на талии платье, выгодно подчеркивающее фигуру. Платье на ней было вязаное, оно идеально облегало ее бедра и пышную грудь.

Потом она выгнулась и села еще прямее. Спросить ее «Кто вы такая и что вам надо?» мне даже в голову не могло прийти.

У нее были темные с проседью тяжелые длинные волосы, красиво уложенные на голове. Вероятно, она их давно не мыла, так как я уловил запах немытых женских волос, который, впрочем, не воспринимался как нечто неприятное.

Я смотрел на нее. Она ласково улыбнулась, и глаза ее странно блеснули. Она была из тех женщин, Парсифаль, которых помнишь с детства, — они всегда были добры к тебе, хорошо отзывались о твоих родителях, говорили, какие мама с папой у тебя хорошие, и какой ты красавчик. В то же время родители при упоминании ее имени обменивались взглядами и умолкали.

Кроме того, она из тех пышных сорокалетних женщин, которые так привлекают пятнадцатилетних подростков, — ты ведь помнишь, как мы, играя в футбол, потные, уставшие и жизнерадостно бесстыжие валялись на траве в перерыве, и если мимо проходила такая женщина с идеально прямой спиной, полными бедрами и узкой талией, все замолкали, пока кто-нибудь не изрекал неизбежное: ну что, и у тебя слюнки текут?

Тут я заметил, что к ее плечу приколота камелия, и сразу удивился: камелиям сейчас не сезон, и тем не менее — да, большой телесно-розоватый цветок с целым пучком тычинок, пестиков, пыльцой и семяпочками.

Думаю, она была вполне реальна, но присутствие камелии я объяснить не могу. Легкая неловкость от того, что я никак не могу вспомнить ее имя, была чересчур знакома мне и ничуть не напоминала сон.

Она сказала, что пришла у меня укрыться (это ли не доказательство ее реальности, ведь во сне объяснения не нужны), но теперь передумала. Она не хочет обременять нас своим присутствием. Видимо, лучше ей пойти к городской родственнице, кузине Мейбел.

Но откуда у нее взялась камелия?

Она по-прежнему отзывалась обо всех положительно.

— Твой отец был истинным джентльменом. Такой тактичный, внимательный.

— Внимательный?

— Да, к Лили, твоей матушке. Ах, Лили! Какое прелестное и трогательное создание. Голубка. Не то что я. Я скорее похожа на воробья. Простая, но крепкая.

— Голубка?

— Ну, может, попугайчик-неразлучник. Она жила ради любви. Буквально. Без любви начинала чахнуть и погибать. И Мори понимал это. Как он умел понимать людей! Кроме того, осознавал свои пределы и умел мириться с ними. Он понимал ее отношения с Гарри и с этим тоже мирился. Святой был человек.

— А какие у нее были отношения с Гарри?

— Ты шутишь! Э, ни для кого это не было тайной.

— Они были любовниками?

— Много лет. Все знали. Так романтично! Они были, как Камилла и Роберт Тейлор.[123]

Все, кроме меня. Неужели всё все знают, кроме меня?

— Это было после… того, как отца судили?

— Да. Бедный Мори был совершенно раздавлен, хотя все это грязный политический трюк, и ничего ведь не доказали. Я думаю, и заболел-то он из-за того, что он называл бесчестьем. Ах, мужчины, мужчины — смешные! И он тоже — такой податливый. Но уж аристократ, ничего не скажешь!

Я рылся в отцовском ящике в поисках мелочи, которую он держал в специальных коробочках из-под пуговиц, и заметил что-то под его носками. Вот те на: десять тысяч долларов, новые темно-зеленые купюры, перетянутые обсыпанной тальком резинкой, аккуратная стопка, как книжка, и мне сразу в сердце — вжик, сладкое жало ужаса. Я пересчитал их. На ощупь купюры были не как бумага, а как жесткие лепестки, как листья, припорошенные пыльцой. Сердце билось медленно и сильно. Странно: я чувствовал, что мои глаза не просто смотрят, а что они расширились, остановились, чуть не вылезают из орбит. Они впитывают в себя деньги, пожирают их. Ибо здесь была тайна, терпкое средоточие позора. Шли минуты, а я все поедал деньги взглядом, переводя его то вправо, то влево, как делаешь, любуясь живописным полотном. Бесчестие слаще и загадочнее чести. В нем тайна. Честь не может быть тайной. Вот если бы разгадать эту тайну в средоточии бесчестья…

+++

После карнавала Гарри Виллс разоблачался в раздевалке за спортзалом, снимал с себя костюм герцога. Как всегда, все дурачились, выпивали и смеялись. Совсем не Роберт Тейлор — старый, с сизой щетиной, большим носом, волосатой грудью, животиком и тонкими ногами — не бизнесмен, скорее, бродячий торговец. Рядом с ним на скамейке поблескивали мокрые отпечатки стакана с виски. Кроме зеленого матерчатого шлема, перевязи с мечом и красных якобы кожаных ботфортов на нем уже не было ничего. Детородный орган как бы втянут, похож на здоровенную пуговицу поверх отвисшего венозного клубка. Когда он вдруг заметил меня, я все еще смотрел на него, разглядывал, не сводил глаз, и тут понял, что в его мозгу вяло шевельнулись два сопоставления. Первое: вот он, тот самый юный рыцарь футбола, пробежавший с мячом сто десять ярдов в игре против Алабамы. И второе: он же — сын Лили. (Господи, неужто я и его сын?) Эти два открытия соединились у него в единое розово-алкогольное сияние симпатии, а может, и любви. (Отцовской любви?) Неуверенно поднявшись на ноги, он об хватил меня за шею и возвестил присутствующим: «Вы знаете, кто это? Это Ланселот Лэймар, и вы все знаете, что он сделал!» Все знали, и это знание еще больше подогрело закипавшие в нем чувства. Поэтому он решил еще раз всем напомнить о моем достижении. «Этот мальчик не только пробежал с мячом сто десять ярдов, он еще и получил по разу от каждого игрока Алабамы, а от некоторых и не по одному. Вы что, ролик не видели?» Остальные герцоги с серьезным видом закивали головами. Все всё видели. Они выпили, налили мне и все пожали руку. Продолжая обнимать меня за шею, Гарри сел, усадил меня рядом, и я увяз в спертом духе застарелого перегара, табачного дыма и гениталий.

— Господи, — произнес он, тряся головой от изумления, и даже ругнулся, сраженный одной только рудиментарностью чувства — неведомого и страшноватого: — Выпей! Черт, надо же…

+++

Ты мою мать помнишь? Я никогда не думал о ней как о «красивой» или «миловидной»; на мой взгляд, она в первую очередь была слишком бледной — с широкими бровями вразлет, придававшими ей мальчишеский вид. Ты находил ее красивой? Возможно, — той поры, когда она пить только начинала, я толком не помню. Позднее в ней проснулось лукавство и даже какое-то сладострастие. После многих лет тайного потребления алкоголя ее лицо стало подтянутым и глянцевитым. Подбородок слегка обмяк. В глазах появился шальной блеск, словно она про каждого знала что-то смешное. Знаешь, потом я встречал нескольких таких пьющих аристократок, и у них тоже была эта глянцевитость и тот же оплывший подбородок. Может, это особый лицевой синдром, присущий женщинам алкоголичкам? Или эти женщины были все определенного вида — несчастные южанки? А может, и то и другое?

Да и во времена более ранние я не помню ее «красивой», скорее худой, проворной и ловкой. В ней была какая-то нервная, шутливая агрессивность. Она любила «доставать» меня. Холодными утрами, когда все ходили мрачные и подавленные и никому не хотелось идти на работу или в школу, она набрасывалась на меня, сверлила острыми маленькими кулачками, повторяя: «Ну, сейчас я тебя достану». И в своем упорстве она подчас выходила за рамки шутливости, перебарщивала с этой своей сверлежкой. Ее было не остановить.

Дядя Гарри, веселый и общительный коммивояжер, когда-то изгнанный троюродный брат, был другом семьи и благодетелем, привозившим мне подарки, — даже и по обычным будним дням — представь себе: в самый обычный вторник — и вдруг стеклянный пистолет, стрелявший конфетами, или швейцарский армейский нож с двадцатью двумя лезвиями, причем порадовать старался не только меня — вывозил, например, Лили, которая тогда была слаба и нуждалась в отдыхе, на увеселительные прогулки. «Давай-давай, вытаскивай ее, Гарри!» — подбадривал его мой отец, и они уезжали, предоставляя ему столь любимый им покой и одиночество. Однажды он — в смысле отец, — нарисовал довольно таинственную картину, вид нашей дубовой аллеи, где даже в полдень царил полумрак; как раз его он и изобразил — полумрак, а над деревьями бесконечный купол неба, прорезанный единственным лучом света. Она называлась «О sola beatitudo! О beata solitudo!».[124] Потом он написал стихотворение с таким же названием. Обладатель титула лучшего поэта округа Фелисьен, избранный членами местного клуба «Кивание», он возлежал в тени на верхней галерее и грезил над рукописью очередного труда по истории, размышляя не столько о реальном прошлом, сколько о том, как бы все должно было быть, как все должно быть теперь и как, может быть, еще будет: золотая солнечная Луизиана с живописными оврагами и старицами и тенистыми дубравами, с туманными зелеными саваннами, и сам округ Фелисьен — счастливая земля добрых людей, забавных традиций и тихих заводей, исполненная благородной англиканской нравственной прямоты.

Однако вот солнечный зимний полдень на Фолс-ривер: дядя Гарри с Лили входят в туристскую хижину, где за окном покрытая инеем дамба, шумящий газовый жар бросается в ноги и щиплет глаза, искуситель-морозец застрял в мехах Лили, и простыни холодны и неприятны.

Но теперь, в голубятне, над которой завис в обманном спокойствии глаз тайфуна, наконец-то оно пришло, чувство близости разгадки, да, конечно же, вот оно, вот — это терпкое сердце зла, сладкая тайна, пьянящая и пугающая, и уже бьется, убыстряясь, сердце на пороге тьмы — о, вожделенной тьмы! — конечно, здесь оно и должно было произойти.

Ты все всегда ставишь с ног на голову — не пытайся ты искать доказательства бытия Божьего, потому что на этом пути никто никогда вообще ничего не находил, а не то что Бога. С самого начала мы с тобой были разными. Ты был одержим Богом. Я был одержим… чем? новенькими темно-зелеными купюрами под штопаными носками в клетку? дядей Гарри и Лили в хижине с холодным линолеумом и жарким газовым обогревателем?

+++

Поднимавшаяся по небосклону луна становилась ярче и меньше. Огромный бастион туч откатывался в сторону. Пики, ледники и плоскогорья Анд проплывали у меня за окном. Я сидел с открытым ртом. Дышать было тяжело, словно у меня астма. У меня нет астмы. Я бросил взгляд на настольный барометр «Аберкромби и Фитч», который Марго подарила мне на Рождество. Он показывал 735 миллиметров. Я подошел к открытой двери. Дети и подростки в ярком лунном свете играли на дамбе. Тишина, наступившая в разгар коловращения тайфуна, вскружила им головы. Одни с серьезным видом трудились над пирамидами будущих костров, подтаскивая к ним ивовые сучья и автомобильные шины для дыма, другие кувыркались или ложились на краю дамбы на бок, а потом скатывались с откоса. Какая-то девочка, поддерживая руками подол длинного белого платья, танцевала французскую кадриль, семеня то вперед, то назад, приседая и покачивая головой из стороны в сторону. Разреженный недвижимый воздух доносил до меня их крики, приглушенные как сквозь вату. Вдруг выделился голос девочки. Она пела. Ее голос звенел в застывшем воздухе. Песня была старая, из тех, что не забыты еще потомками смешавшихся с индейцами и неграми французов и испанцев, мне ее уже доводилось слышать в Бробридже.

Mouton, mouton — et où vas-tu?

A l’abatoire.

Quand tu reviens?

Jamais — Baa![125]

Странно. Вроде бы на Английской излучине нет таких полукровок. Разве что несколько негритянских семейств с французскими фамилиями, называющих себя «свободными джеками», поскольку, согласно легенде, их предкам свобода была дарована генералом Джексоном за услуги, оказанные во время битвы при Новом Орлеане.[126]

Откуда она взялась?

+++

В 1862 году мой прапрадед Мэнсон Мори Лэймар, капитан 14 виргинского пехотного полка, нанес в долине Шенандоа удар по войскам А. П. Хилла,[127] блокировавшим переправу Харпера, захватил тринадцать тысяч пленных, после чего узнал о нападении Макклеллана на Ли в Шарпсберге[128] — это в семнадцати милях, — совершил марш-бросок, подоспел как раз, когда правый фланг Ли дрогнул, и с ходу ввел свою роту в бой. Это был самый кровавый день войны. Говорят, прапрадед избегал упоминать о нем. Впрочем, он вообще избегал пустых разговоров. Предпочитал помалкивать. Мой дядя сражался на Аргоннских высотах. Говорил, это было ужасно. Но добавлял, что за сорок лет он с тех пор так ни разу и не ощутил той полноты и реальности жизни.

Мой сын отказался ехать воевать во Вьетнам, залег на дно в Новом Орлеане, живет в старом трамвае, пишет стихи и предается нетрадиционной любви. Кто прав — он, я или ты?

+++

Сегодня утром я ходил навестить Анну. Мы разговаривали. Она сидела в кресле. Она поправляется. Говорит медленно и монотонно, тщательно подбирая слова, как человек, приходящий в себя после инсульта. Но она поправляется. Она причесалась, надела юбку. Сидела, подвернув под себя ногу и натянув подол на колено, как положено приличной девушке из Джорджии. Я сказал ей, что скоро выписываюсь, и пригласил поехать со мной.

— А куда ты собираешься?

— Еще не знаю.

— Понятно.

Помолчав, она сказала:

— И ты хочешь, чтобы я поехала с тобой?

— Да.

— Зачем?

— Просто так. Я хочу, чтобы ты была со мной.

— Ты меня любишь?

— Я не знаю, что это значит. Но ты мне нужна, а я нужен тебе. Я заберу к себе и Сиобан тоже.

— Понятно. — Похоже, она уже все знала о Сиобан. Это ты ей рассказал? Она кивнула. — Новая семья. Новая жизнь.

Больше она ничего не сказала, но продолжала кивать. Хотя не могу утверждать, что она вообще меня слушала. Как ты думаешь, она поедет?

+++

Ты слышишь эту музыку вдали? Нет? Ну, значит, она мне почудилась, или это отголосок сна, точнее, видения, которое недавно меня посетило. Но могу поклясться, я отчетливо слышу, как маршируют и поют молодые ребята — бодрый такой, ритмичный марш. Может, это оркестр на параде Марди-Гра? Нет. Конечно же, ты прав, ноябрь на дворе, какой Марди-Гра? К тому же на школьный оркестр не похоже. Поют и маршируют взрослые мужчины. Всё гораздо весомее и четче, так у школьников не получится.

Анна сегодня получила печальное известие. От сердечного приступа у нее умер отец. Теперь она, как я, одна на всем белом свете. Он ничего ей не оставил, кроме хижины, амбара и пятидесяти акров земли в горах Блю-ридж близ Лексингтона, в Виргинии. Ну вот, все и решилось. Никаких метаний, оно и к лучшему. Кроме того, думаю, это знак свыше. Как раз в Виргинии нам и положено собраться. Теперь мне это совершенно ясно.

Почему в Виргинии?

Да ты что, не понимаешь? Все начнется в Виргинии. Как раз там живут люди, которые это сделают. Тогда, в начале, тоже все зародилось в Виргинии, или во всяком случае там были люди, способные понять идею великой Революции, они поднялись на борьбу и победили. Они начали и вторую Революцию, которую мы загубили. Возможно, третья Революция закончится по-другому.

Ну не в Калифорнии же ей начинаться! Она начнется в Виргинии.

Виргиния!

Неужели ты не понимаешь? Виргиния — не Север и не Юг. Она и то, и другое и ни на что не похожа. Она между. Остров между двух катастроф. Она обращена в обе стороны — к вымирающему оскверненному Северу и к цветущему, но порочному и всуе поминающему Господа Югу. Северянин — в глубине души порнографист. У него абстрактное мышление, плюс гениталии. Его душа в Гарварде, абстрактном капище, огромном замкнутом, стерильном университете, лозунг которого — истина, но уже лет сто никто там никакой существенной истины не находил. Его тело живет на 42-й улице.[129] Вы думаете, Гарвард и 42-я улица между собой не связаны? Это стороны одной медали. А южанин? Начинает джефферсонианским скептиком, а заканчивает жуликом-христианином. Ему удается вплотную приблизиться к своей сути, каковая состоит в том, чтобы становиться все большим и большим жуликом и христианином. Хотите я вам нарисую портрет нового южанина? Это Билли Грэм по воскресеньям и Ричард Никсон[130] в остальные дни недели. Он взывает к Господу и крадет, он занимается сразу и бизнесом, и политикой. В Луизиане крадут все у всех. Поэтому мафия и перебралась на юг — она предпочитает воровство порнографии. Все кончится тем, что мафия и профсоюзы приберут к рукам Юг, а порнография — книги, фильмы, пьесы — завладеет Севером, и все будут жить счастливо.

Калифорния? Запад? Здесь объединяется и то, и другое — Билли Грэм об руку с Ричардом Никсоном, — азарт, наркотики, порнография и развоплощающие человека идеи, самые абстрактные и бредовые из всех, что когда-либо посещали человечество в его неприкаянных блужданиях.

Вашингтон можно выбросить на свалку. Это все знают. Он отдан на откуп политиканам, бюрократам, пьяным конгрессменам, лживым президентам, проповедникам из Белого дома, ЦРУ, ФБР, мафии, Пентагону, порнографистам, фиглярам, мерзавцам, взяточникам и взяткодавцам, богатым северным подонкам и склеротическим южанам, и порнографии во всех жанрах — в книгах, фильмах, пьесах, телевизионных передачах, мыльных операх, он отдан педерастам, лесбиянкам, абортариям, христианским догматикам и антихристианским догматикам, вымирающим школам и курсам ебли для школьников.

А жители Виргинии? Может, они еще и не понимают этого, но они — последняя надежда третьей Революции. Первая Революция победила в Иорктауне.[131] Вторую проиграли при Аппоматоксе.[132] А третья начнется здесь, у реки Шенандоа.

Вот теперь я вспомнил, где я слышал эту музыку. Ты веришь в сны? То есть ты веришь, что сны сбываются? Ну-ну, улыбайся, улыбайся. Господи, неужто ты ни во что больше не веришь? Ты опять улыбаешься. Ведь это твой Господь любил являть откровения во снах. Нет, то, о чем говорю я, не было Божьим откровением, это было мое собственное видение грядущего. Я знаю, что будет. Мне это приснилось, но это грядет и наяву.

В горной седловине над долиной Шенандоа стоит юноша. На плече у него винтовка. Он очень загорелый, потому что жил в лесу. Освещенный закатным солнцем, он вопреки жаре стоит под дикой вишней неколебимо, неподвижно. Он чего-то ждет и к чему-то присматривается. Чего он ждет? Какого-то знака? Кто он? Белый англосакс протестант из Виргинии? Ирландец из Новой Англии? Креол из Луизианы? Еврей? Чернокожий? И где он живет? Трудно сказать. Он смугл, как индеец. Но с тем же успехом он может быть израильтянином из кибуца. Единственное, что можно о нем сказать, это то, что он осторожен и что-то замышляет. Но чего он ждет? А вот чего: ручным зеркальцем, вспыхнувшим в последних лучах солнца на вершине Северного хребта, ему послан сигнал. Однако он продолжает ждать. Солнце заходит, и вокруг быстро темнеет. Он поворачивается к северо-востоку и смотрит на слабое зеленоватое сияние великих умирающих городов Севера от Вашингтона до Бостона.

Потом исчезает так же быстро, как появился.

И вот издалека доносится пение. Мужские голоса поют слаженно. Наверное, строевая песня.

О, Шенандоа, мы возвратимся к тебе,

На брега твои, к струям искристым

И к девчонкам красивым и чистым;

Из теснин этих гор

Выйдем мы на простор

Наших мест, что лежат за Миссури.

Мать-Колумбия, о, поведи нас на бой!

Мы готовы, дождемся ли бури?

Чтобы мрак этих гор Поменять на простор

Мест родных, что лежат за Миссури.

Что? А что вы хотите знать о женщинах?

Какую роль будут играть женщины?

Для того чтобы разобраться в этом, сначала вы должны понять ту странную дребедень, что произошла с человечеством. Все об этом догадываются, но почему-то предпочитают все извратить и вывернуть наизнанку в собственных интересах.

Это — тайна жизни, самая поразительная и самая охраняемая, и в то же время она проста, как палец.

Вы, христиане, вплотную подошли к ней со своей доктриной первородного греха. Но вы все перевернули с ног на голову. Первородный грех — это не то, что человек сделал Богу, а то, что Бог сделал человеку, причем деяние это было столь чудовищным, что человек по сей день не может опомниться. Он в полном обалдении трясет головой и трет глаза, не в силах поверить.

А великая тайна всех времен и народов заключается в том, что человек рождается, живет и умирает единственно и исключительно для того, чтобы совершить сексуальное насилие над другим человеком или самому подвергнуться сексуальному насилию.

Все остальные его поступки — лабуда, и ты это знаешь, и я это знаю, и все знают.

Женщины совсем недавно открыли для себя эту тайну и осознали — может быть, отчасти — всю ее чудовищную абсурдность. Можно ли осуждать их за то, что она привела их в ярость? Однако после того, как они сделали это открытие, на которое мужчины по своей тупости попросту не способны, еще глупее стали выглядеть их страстные попытки сделать вид, что все не так, скрывать свое знание или взваливать вину на мужчин.

Бедняжки обнаружили чудовищную истину, лежащую в самом основании жизни, и состоит она в том, что их же счастье и самый смысл их жизни — это подвергнуться насилию со стороны мужчины.

Вот, такая миленькая тайна бытия, да, вот такая: быть опрокинутой, примятой, придавленной, пронзенной, пригвожденной, короче — изнасилованной.

Цель, высший смысл и конечный пункт эволюции наконец-то ясен. Рабское положение человечества в прошлые века мешало людям это осознать. Бедняги были настолько заняты борьбой за собственное выживание, что только недавно им пришло в голову, каким уникальным механизмом является человек. Люди вели себя прилично всего лишь по причине переутомления.

Паскаль поведал нам только половину формулы, сказав, что человек есть мыслящий тростник. Человек — это мыслящий тростник и ходячие гениталии.

Что ты на меня так смотришь? Факты говорят сами за себя. Любому студенту биологического факультета известно: из трех миллионов видов животных, существующих на земле, только самка человека постоянно способна к оплодотворению, испытывает оргазм и может заниматься совокуплением, обратившись лицом к самцу.

Не забавно ли, что женщины эмансипировались и получили образование и свободу только для того, чтобы наконец узнать о себе правду? И что же это за правда? Что женщина — единственное существо на земле, пребывающее в состоянии постоянной течки. Какое открытие! Что она только на это и годится.

Лицом к лицу, брюхом к брюху, денно и нощно, похоть весь год напролет — таковы альфа и омега эволюции! Не смешно ли, что женщины пытаются избежать этого? Все равно как курицы захотят стать орлами. Еще львица, скажем, была бы способна на это, ибо большую часть времени она выполняет мужские обязанности и ведет себя как боец и охотник, лишь периодически задирая хвост.

Но женщина? Она — цель всех ваших устремлений. Возьмите человека, предоставьте ему двухчасовую рабочую неделю и сто лет жизни, и вы увидите, что промыслил для него Бог.

Что создал Всеблагий? М-да.

Внезапно все прояснилось. Порнография американского образа жизни — не результат деяний злоумышленников. Нет, это итог осмысленного труда умных людей, разгадавших, наконец, замысел Божий.

Кстати, неправда, что именно американцы по своей природе склонны к порнографии. Русские и китайцы просто отстают от нас, но скоро догонят. Только подождите, когда эти балбесы получат сорокачасовую рабочую неделю!

ВЕЛИКАЯ ТАЙНА ЖИЗНИ

Господь уготовил человеку путь, на котором мужчины должны проявлять насилие по отношению к женщинам и обретать в этом свое счастье, а женщины должны покоряться им и видеть свое счастье в покорности.

Тайна жизни заключается в насилии, а ее евангелием является порнография. Вопрос лишь в том, способны ли мы вынести такое открытие.

Способны ли мы смириться с вердиктом эволюции, гласящим, что ее конечной целью является сексуальная агрессия?

Евреи Ветхого Завета знали эту тайну — что человек зачинается во грехе.

А что делать нам?

Ты утверждаешь, что мы избавлены от этого и спасены. Посмотри вокруг. Мы похожи на спасенных?

+++

Ураган? Тебе не нравится моя теософия. Я это чувствую. Ах, ты хочешь знать, что произошло той ночью. Да-да. Ну что ж, кратенько расскажу. Хотя сейчас это и не имеет значения.

Когда я очнулся, глаз тайфуна ушел, и южная его стена обрушилась на нас целой чередой смерчей. Вой ветра все усиливался, и в нем различались уже новые звуки, словно на реке заработала тысяча дизельных буксиров. Ветер завывал в окошках-летках голубятни, как в трубах органа. При очередной вспышке молнии я увидел Бель-Айл. Дубы выворачивало наизнанку, белели расщепленные сучья, но дом стоял спокойно и невозмутимо. Я представил себе тяжелые четырнадцатидюймовые чердачные балки, скрипящие своими железными скрепами и болтами.

+++

Женщина по-прежнему была на месте. Встала. Я без особого интереса отметил, что теперь она выглядит иначе. Теперь она напоминала не столько малознакомую родственницу, пышнотелую тетушку среднего возраста, пережившую когда-то давно позабытый позор, но мою мать! Или, скорее, фотографию моей матери, которую, помнится, я рассматривал в детстве. Она смотрела на меня спокойно, снисходительно, но, пожалуй, несколько недовольно. На том снимке была группа курсантов военного училища с их подругами, обступившая старинный туристский автобус, — одни на него облокачивались, другие в нем сидели и высовывались из окон. Выпускники отмечали свадьбу сокурсника. Жених и невеста стояли в центре. На невесте свободное платье с широким кружевным воротником, доходящее ровно до колен. Кончики волос, ниспадающих на плечи, загнуты вверх. Губы у всех девушек подведены «сердечками» и только у матери не накрашены вовсе. Широкие брови не выщипаны. Она стоит, шутливо протягивая фотографу вынутый из ножен курсантский палаш (ее возлюбленного? жениха?). Держит палаш за лезвие вверх гардой, и получается крест. Может, она подражает Жанне д’Арк, ведущей войско? Друзья моей матери, отзываясь о ней, всегда говорили о ее «восхитительном остроумии», величали ее «юмористкой», «шутницей» и так далее. У нее были две близких подруги, они называли себя «Тремя Мушкетершами».

Женщина по-прежнему стояла. Она опять стала прежней. Губы ее шевелились, она что-то говорила, но из-за воя ветра я не мог ничего расслышать. Судя по выражению лица, она извинялась и произносила что-то обычное вроде: спасибо большое, не стану больше обременять вас своим присутствием. Она повернулась и попыталась открыть дверь, но та не поддавалась. И тогда она отдала мне палаш…

Палаш? Да ну, конечно, нет. Это был тесак — нож Боуи.

В этот момент она снова стала похожей на мою мать — взяла со стола тесак и ткнула его клинком вперед тем же шутливо-настойчивым жестом, что и мать, когда она вкручивала свои острые кулачки мне в ребра.

Она еще раз попыталась открыть дверь. Я подумал, должно быть, ветер мешает. Однако, подойдя ближе, я увидел, что к двери привалило огромный дубовый сук, поросший ветвями и листвой.

Вот оно что: она дала мне тесак, чтобы я обрубил ветви и помог открыть дверь!

Сейчас вам не уйти! — завопил я, пытаясь перекричать вой ветра и дизельный рев на реке. Пожав плечами, она кивнула, и я перевел ее кивок как согласие переждать в Бель-Айле.

Конечно, я сейчас провожу вас в дом!

Но тут некая мысль заставила меня принять иное решение.

Нет, оставайтесь лучше здесь, здесь безопаснее, за дамбой, и меньше деревьев!

Тем не менее я продолжал пытаться выполнить ее просьбу — ну, знаешь, как слушаешься иногда какую-нибудь мисс Бог-Знает-Как-Зовут — и, опустив голову, напирал плечом на дверь.

Извините, — начал было я, — но…

Но когда я выпрямился, ее не было. Не желая быть обузой, она, вероятно, каким-то образом мимо меня проскользнула.

Я стоял, думал, глядя на тесак у себя в руке. На часах было три ночи. На южной части небосклона полыхали оранжевые молнии, но грома было не расслышать. Пока я смотрел, ветер сдул последний костер — здоровенную, похожую на бревенчатый островерхий дом из узловатых ивовых стволов конструкцию, четыре угла которой упирались в тридцатифутовые бревна, прямые, будто телеграфные столбы. Ветер снес его, как игрушку, которая, взметнувшись вверх, бесшумно и неторопливо развалилась на составные части.

Я сидел за столом и играл с ножом. В голове было пусто, и появилось ощущение свободы, какое бывает, когда спадет высокая температура. Когда вдруг понимаешь, что можно встать, куда угодно пойти и сделать все, что захочется. Может, это чувство каким-то образом связано с низким давлением? Теперь барометр, подаренный Марго, показывал 702 миллиметра. Стругая ножом карандаш, я подумал, что это очень низко. Не удивительно, что я странно себя чувствую.

Вдруг я встал и отыскал охотничью куртку с большими боковыми карманами и отделением сзади для дичи. Я положил в боковой карман фонарик. Отжав на несколько дюймов дверь, я смог, пользуясь тесаком как мачете, пробиться сквозь сплетение дубовых веток. Как удалось выбраться той женщине? В свете молний клинок отливал золотом. Я провел пальцем по лезвию. Оно было острым как бритва. Кто его точил? Я посмотрел на тесак и положил его в карман для дичи острием вниз, крепко затянув тесемку вокруг рукоятки.

Вышел на улицу. Грохот стоял страшенный, но ветер — не очень, и мне удалось добраться до угла голубятни. Тут он ударил по мне со всей силой — рот у меня открылся, щека раздулась, причем это произошло с таким звуком, словно я закричал. Я упал. Сверху несся органный вой ветра, врывавшегося в слуховые оконца чердака. Должно быть, стекла уже повыбило. После нескольких попыток встать я понял, что передвигаться можно, стоя боком к ветру. Это походило на преодоление крутого подъема. Что-то врезалось мне в щеку. Видимо, капля дождя. Мне снова раздуло рот, я упал, но исхитрился заползти за какой-то большой пень. Где я? Этого пня тут вроде бы раньше не было. Звук воя и рева внезапно исчез, пропал. Превратился в разреженность воздуха, в вакуум и тишину. Какое-то время я сидел в этой ревущей тишине. Пень был высоким. Вроде и дерева здесь не было. Наверное, какой-то из дубов аллеи. На высоте пятнадцати футов ствол словно перерубило артиллерийским снарядом. Я зажег фонарик и различил табличку на туристской стоянке. «Вход 5 долларов». Сквозь нее пролетела сосновая иголка. Некоторое время я размышлял над этим явлением — как сосновая иголка может пролететь сквозь фанеру.

Дверь в погреб располагалась с северной, подветренной, стороны дома, поэтому ее удалось открыть. Я вошел внутрь, в темноту, пока что не зажигая фонарик. Крошащиеся кирпичные стены толщиной в два фута походили на земляные валы укреплений. Рев урагана стал приглушенным, превратился в один непрерывный выдох. Однако теперь появился другой звук — отовсюду доносились стоны и скрипы, словно скрипят шпангоуты судна в штормящем море. Я догадался: это четырнадцатидюймовые балки чердака.

Медленно приблизившись к «рождественской елке», я нащупал ногой ступеньку. Сел на бетонное ребро и стал ждать, надеясь, что, несмотря на мрак, мне удастся что-нибудь разглядеть. Через некоторое время я различил поблескивание труб. Я встал, нащупал манометр верхнего давления и поднес к нему фонарик. Две и семь десятых атмосферы. Под манометром я нашел вентиль, закрыл и проследил, чтобы стрелка опустилась до нуля. Фонарик я закрепил в наклонном состоянии на маховичке байпасного вентиля. Сначала даже большим газовым ключом Стиллсона я никак не мог вывернуть штуцер манометра. Все боялся сломать его, но потом догадался схватиться за футорку чуть ниже. Сил у меня едва хватило, чтобы ее стронуть. Когда отвинтил, попытался приладить купленный трехдюймовый патрубок. Сразу проблема: пластиковый патрубок, естественно не подошел к резьбовому хвостовику стальной трубы. На пластмассовой трубе резьбу не нарежешь, поэтому мне ничего не оставалось, кроме как наскоро прилепить ее встык компаундом и хорошенько обмотать скотчем. Не дело, конечно, но при низком давлении, может, и сойдет.

Дальше все пошло просто — прямоугольное колено и три десятифутовых трубы, — их как раз почти хватило до короба воздухозаборника, соединенного с новеньким пятнадцатитонным кондиционером «Керриер». Сперва я удалил теплоизоляцию короба (она была из стекловаты), потом, используя нож как зубило, а газовый ключ как молоток, пробил в тонком металле воздуховода крестообразную дыру и загнул углы вовнутрь. Затем вставил в отверстие штуцер — главное, не уронить его в воздуховод! — и с помощью переходника и еще одного патрубка соединил его с длинным пластмассовым трубопроводом. Срезав с новеньких воздуховодов еще немного стекловаты, я напихал ее в щели грубого сочленения, залепил компаундом и обмотал все оставшейся лентой — там футов пятьдесят оставалось, что ли. Самым сложным оказалось каждый раз устанавливать под нужным углом фонарик.

Какая странная вещь память! Знаешь, что осталось самым неприятным воспоминанием о той ночи? Чертова эта стекловата. Мелкие ее частички попали за воротник и в рукава. Стоит только вспомнить об этом, как все у меня начинает чесаться. Смерть банальна, а вот стекловата за шиворотом — дело нешуточное.

Я выключил фонарик и сел у дымохода, глядя во тьму и дожидаясь, когда схватится компаунд.

Потом я открыл вентиль. Газ, шедший по трубе, звуков не издавал. По крайней мере, я ничего не слышал, зато у меня было ощущение, что я почувствовал легкое содрогание труб. Не было, естественно, и никакого запаха, поскольку меркаптана, которым придают бытовому газу характерный запах, в мой газ не добавляли.

Запихав нож и фонарик обратно в карманы охотничьей куртки, я взял две керосиновые лампы и в темноте пошел наверх.

В верхнем коридоре царила кромешная тьма. Но я там каждый дюйм знал. Не доходя, по моим расчетам, примерно фута до старого массивного кресла, я поставил лампы и протянул руку — и точно, кресло на месте. Прислушался. Не было слышно ни звука, если не считать приглушенного завывания ветра да поскрипывания балок на чердаке, словно Бель-Айл плыл в бушующем океане. Где-то лопнуло и посыпалось оконное стекло. В спальнях было тихо.

Я обошел все двери — комнат Троя, Марго и Рейни. У двери Рейни я расслышал какое-то бормотание, добавлявшее свои обертоны к вою ветра. Из щели лился слабый водянистый свет.

На ощупь я прошел вдоль стены, пока мне не попалась отдушина кондиционера. Рукой я ничего не почувствовал, но, когда приблизил лицо, на щеку повеяло холодом. Запаха не было. С тем же успехом это мог быть воздух.

Я довольно долго пробыл у двери Рейни. Не помню, прислушивался я, размышлял или стоял просто так. Помню только, что я простоял там не меньше двадцати минут, не чувствуя усталости, расслабившись и отмечая все свои ощущения. Мое сердце билось медленно, дыхание было глубже чем обычно — может, из-за низкого давления атмосферы? Ветер шумел негромко, как морская раковина, приставленная к уху. Стекловата начинала покалывать шею.

Потом, выждав еще тридцать секунд, я открыл дверь. Я настолько хорошо знал каждый дюйм, каждую причуду Бель-Айла, что, поворачивая серебряную ручку, машинально приподнял дверь, так как она осела на петлях и без этого защелка отводилась с трудом.

Дверь я открывал со скоростью приблизительно дюйм в пять секунд. Сначала я увидел антикварный шифоньер, стоявший рядом с камином, затем край кровати. Свет, скорее всего, шел от походного фонаря на батарейках, поставленного на пол, расходился лучами, как на детском рисунке.

Однажды несколько лет назад, проходя по коридору, я услышал, как Элджин показывает эту спальню группе мичиганцев. «Этот шифоньер был опечатан еще до гражданской войны». Для Элджина это было чудом, и туристам тоже нравилось, а я даже не задумывался, что внутри хранится пойманный кусочек воздуха 1850 года. У Элджина был вкус к легендам. «На этих шариках от бибилоки до сих пор сохранились отпечатки пальцев генерала Борегарда». Бибилоки? Какой бибилоки? А, он имел в виду бильбоке — старинную, давно забытую игру.

Дверь открывалась бесшумно. Даже если она и издавала какие-то звуки, их не было слышно. Ветер за закрытыми окнами шумел, как штормовой прибой.

Фонарь стоял не на полу, а на прикроватном столике, испуская тусклый конус света.

На кровати, лицом в подушку, лежал обнаженный Трой Дан.

Рейни стояла у окна, хотя ставни были закрыты и заперты. В щелях промелькивали желтые отблески молний. На ней была короткая, едва до бедер, ночная рубашка — «комбинация»? Голые ноги коротковаты, но, ничего не скажешь — красивы. Она походила на четырнадцатилетнюю девочку, которая двенадцать часов кряду танцевала.

Я думал, что, бесшумно появившись, испугаю ее, но она обернулась с таким видом, словно я стоял там всегда.

— Правда, здорово?

— Что — здорово?

— Ураган.

— Да. — Сквозь ставни видны были лишь белеющие изломами сучьев гнущиеся дубы.

— Только посмотрите на этого идиота. Вырубился. Передознулся. Когда на улице такая красотища.

— У него это как — пройдет?

— Конечно. К сожалению.

Я заметил, что она тоже пьяна и тоже явно не от алкоголя. Она стояла совсем рядом, и от ее дыхания несло какой-то химической сладостью. Речь ее не была заторможенной, но голос стал почему-то низким и рокочущим. Глаза отблескивали золотом в свете молний. Об интоксикации говорила разве что ее неспособность чему-нибудь удивляться. Что ни случись, она примет это со слабеньким, беспечным любопытством, даже если бы вместо меня в комнате появился генерал Борегард.

— Ты знал, что я за тобой бегаю?

— Что? — переспросил я, приставляя к уху ладонь из-за шума ветра.

— Ну, в смысле, когда девушка за кем-то бегает…

— В самом деле?

— Какой ты глупый! Особенно когда вокруг вот это все… — она неопределенно махнула рукой в сторону коридора (нет, она именно пьяна, даже качается, но, главное, отупевшая, в состоянии какого-то безразличия, когда нет разницы то или это, так или эдак, и обо всем можно всё и всем сказать таким вот рокочущим баском).

Она схватила меня за пряжку ремня, запустила под нее пальцы и зачем-то слегка подергала.

— Неужто не замечал?

— Не замечал — что? — я посмотрел в ее золотые глаза.

Ее плавающий золотой взгляд безразлично переходил с меня на Троя, с Троя на ураган за окном.

— Это что-то. — Сквозь ставни я видел большую белую выемку на одном из стволов, откуда только что выломало сук. — Неужели тебя от этого не ведет?

— Куда?

— Ко мне, — дремотно произнесла она, словно звякнул деревенский колокол. Она обняла меня за талию, сцепила за моей спиной руки и с неожиданной силой стиснула. — Ты, как большая мама.

Я привлек ее к себе. Она была словно ребенок, только объемистее, словно объемистый ребенок.

— Давай ляжем, — сказала она, капризно дергая меня за пряжку. — Я спать хочу.

— Ложитесь, — рассеянно ответил я. Вспомнил, что мне еще надо кое-что сделать.

— Что ты там делаешь? — спросила она уже из постели.

— Мне не нравится этот свет, — ответил я и приподнял походный фонарь, испускавший слабый беловатый луч. Керосиновая лампа была на месте, стояла на полу.

— Ой, керосиновая лампа! — Лежа, она медленно и беззвучно захлопала в ладоши. — Только не тяни.

Перед тем как зажечь лампу, я глянул на отдушину кондиционера. Она зияла высоко под потолком. Рукой я мог бы до нее дотянуться, но почувствовать газ — это вряд ли. Щека чувствительнее. Я присел напротив отдушины в углу у лампы, снял с нее стекло, достал спичку и посмотрел на скрытый во мраке потолок. Холодный воздух опускается. Метан поднимается. Я зажег спичку. Ничего не произошло. Я поджег фитиль и снова надел ламповое стекло. Мягкий желтоватый свет распустился как цветок, заполнив комнату.

Губы Рейни что-то произнесли. Она меня к себе подзывала.

Время шло, но быстро или медленно, понять было трудно. Я стоял у кровати и смотрел на Рейни. Она подзывала меня и что-то говорила. Чтобы ее расслышать, я опустился рядом с кроватью на одно колено. Прижатые к подушке, ее губы стянулись в сторону, как у ребенка.

И тут мне кое-что подумалось. Тебе не приходило в голову, что на самом-то деле мы в глубине души с самого начала знаем, что с нами произойдет? Не только умирающий в больнице знает, что умрет, даже если и не знает, что знает. Это как раз просто. Но даже и пассажир самолета, которому суждено взорваться, какой-то частью своего существа откуда-то знает, что с ним будет.

Она, во всяком случае, знала. Если не все, то что-то.

Заговорила о своем детстве. Керосиновая лампа напомнила ей детство, проведенное в Западной Виргинии. Отец был бывшим шахтером, спившимся и с черными легкими. Мать погуливала с мужчинами, возвращалась заполночь, а детей бросала на нее. Ей самой было четырнадцать. Она подозревала, что мать берет у мужчин деньги. Так оно и было. Мать она ненавидела. Однако мать это делала для того, чтобы приодеть Рейни к ее первому выходу, купить ей «классическое» черное платье и туфельки — «настоящие бальные».

— И вот что интересно, — продолжала Рейни, едва шевеля знаменитыми, но теперь стянутыми набок губами, при этом совершенно не заботясь о том, как она выглядит, и не отводя взгляд от лампы, которую я видел перевернутой у нее в зрачке. — Думаешь, я была ей благодарна? Чушь, благодарность это ерунда. Знаешь, что я чувствовала? Радость. И все. А это лучше благодарности. Я была рада платью. Мне было плевать, как оно ей досталось. Но она-то этого и хотела — она и хотела видеть меня счастливой. Так что в конечном счете все правильно. Я была счастлива, и она была счастлива, оттого что счастлива я.

Время тянулось медленно, но какими-то рывками. Или просто мне так запомнилось.

— Иди ко мне, — сказала Рейни.

Я стоял над ней. Она лежала ничком, разбросав голые ноги. Одну руку неловко вытянула за спину, нащупывая, где там я. Нащупала.

Помню, я еще подумал тогда: почему реальность так отличается от фантазий? Ты помнишь, ведь мы что только не выдумывали в раздевалке! Ну ты, ну ты, слышь, ты хотел бы прямо здесь, сейчас оттрахать Аву Гарднер:[133] вот прям сейчас, когда за окном дождь, в спортзале уже никого и ты наедине с Авой Гарднер в бойлерной, на лежаке сторожа, и так далее. Но в ураган, пожалуй, еще и лучше, и Рейни Робинетт собственноручно щупает меня, расплющив знаменитые губы о подушку, а ее знаменитая задница — вот она, прямо подо мной. И мы наедине, то есть не хуже, лучше чем наедине — Трой здесь, но его все равно что нет, свернулся там на дальнем краешке викторианских размеров ложа моей дочери, — он не считается.

А я? Я смотрел на нее, прижав к зубам ноготь большого пальца, и размышлял о странности момента в настоящем. Другие моменты принадлежат другим людям, другим событиям и пахнут другими людьми и событиями. С настоящим все иначе. Легко жить в прошлом или в будущем. Жить в настоящем — это все равно что вдевать нитку в иголку. Я понял, что наше великое раздевалочное вожделение не имело отношения к настоящему. Вожделение — это функция будущего.

Ее узнаваемая, хотя и неловко вывернутая за спину рука меня щупала. Я продолжал рассеянно смотреть на нее, прижав палец к зубам. Особенно даже и не разглядывал.

Нет, разглядывал. И разглядел кое-что весьма примечательное. Что-то поблескивало на пальце щупающей меня руки Рейни. Это был голубой сапфир кольца моей дочери. На пальце Рейни блестело кольцо ученического союза, в который входила Люси. Рейни оно было великовато, и она надела его на средний палец, как девочки носят кольца своих женихов. А Люси — подросток, голописька неоперившаяся, но рука у нее крупная.

Не отводя взгляд от кольца, я начал расплываться в улыбке. Я словно подмигивал кольцу. Стрелка любопытства кольнула меня в спину. Я улыбался и направлял руку Рейни к себе. Ты ведь знаешь, почему я улыбался. Нет? Потому что раскрыл тайну любви. Тайна любви — это ненависть. Или, скорее, возможность ненависти. Возможность ненависти высвободила вожделение из раздевалочного будущего и вернула его настоящему.

— Ну что ж, — произнес улыбаясь я и легонько приподнял ее, обежав спереди ладонями, пока они не остановились на мягко проступающих бугорках ее тазовых костей.

— Что? — переспросила она. — А-а.

Уткнув лицо в подушку, она еще больше расплющила губы. Я был один, я распрямился, я был над ней и улыбался.

Потом она захотела перевернуться.

— Ах, — выдохнула она.

Мы следили друг за другом, ее голова была повернута, суженные глаза поблескивали в мягком свете. Мы были бдительны и себе на уме, то есть каждый из нас был себе на уме, и мы внимательно наблюдали друг за другом. Уже не дети, мы были взрослыми и бдительными, поскольку бдительность как раз и есть взрослость. Что уготовил нам Бог? Ха-ха, оказывается, вот что. Ибо из взрослости и происходит это нащупывание в ней ее тайны, тайны, которую я должен разгадать, и она хочет, чтобы мне это удалось. Евреи называли это познаванием, и теперь я понимаю почему. Каждый раз, входя в нее глубже, я познавал ее больше. Еще немного, и я познаю ее тайну. Все время мы следили друг за другом. Мы должны были познать друг друга, но выигрывает тот, кто сделает это первым. Наблюдение и состязание. Я подступал все ближе, ближе. Наблюдая, мы наблюдали за тем, как наблюдаем. Это как поединок. Она проиграла. Когда я познал ее тайну, она закрыла глаза и свернулась вокруг меня, как сворачивается горящий лист.

Я оставил ее спать рядом с Троем, и они вжались друг в друга, как ложки.

Что было дальше? Что? Ах да. Я буду краток. Не возражаешь, если остальное я передам в общих чертах? Копаться в этом не доставляет удовольствия. Произошедшее мелькнуло как воспоминание. И заняло не более пятнадцати минут.

Сейчас не могу понять, что я хотел увидеть. Ну что, что? — деньги в отцовском ящике для носков? Почему так важно было их увидеть, Марго и Джекоби? Какое новое сладостно-страшное откровение я хотел получить, увидев то, о чем мне и так уже было известно? Был это вуайеризм своего рода? Или желание ощутить удар скальпеля, дошедшего до средоточия нарыва и выпускающего гной? Не знаю до сих пор. Знаю только, что убедиться мне было необходимо, так убедиться, как умеют убеждаться только глаза. Глаза должны были убедиться.

Но, в общем-то, я их не увидел. Я их нащупал.

Я вошел в спальню Марго, то есть нашу с Марго. Почему-то мне теперь не особенно нужны стали предосторожности. Может, потому что ураган достиг высшей точки. Стоял непрестанный визг, словно ветер продувал стальной такелаж. Вокруг кромешная тьма. Поэтому я не мог ни видеть их, ни слышать. Кто взвизгивал? Они? Ураган? Все вместе? Бель-Айл стонал, но держался. Огромные деревянные балки трещали и звенели над головой. Молнии вспыхивали реже, но ярче. В промежутках я про себя считал. Вспышки следовали через каждые восемь-десять секунд.

Визг стоял такой, что сквозь него, казалось, не только ничего не слышно, но и не видно.

Помещение хозяйской спальни предваряла крошечная прихожая. Войдя туда, я встал на колени и зажег вторую лампу, на этот раз оставив ее без стекла. В комнате Рейни стекло осталось на лампе, я вспомнил об этом с беспокойством. Огонек сделал поменьше.

Прикинув, что, прислонившись к стене, смогу увидеть отражение изножия кровати в зеркале шкафа из красного дерева, который стоял у внутренней стены спальни, я замер, прижавшись спиной, головой и ладонями к холодной штукатурке, и стал ждать.

При очередной вспышке молнии, прорезавшей комнату невзирая на ставни, в зеркале, хотя оно и было тусклым от старости, а серебро местами отслоилось, я разглядел две витые колонны.

Это была огромная кровать, сделанная моим предком для своего друга Джона Калхуна[134] в 1844 году, чтобы тот на ней спал в Белом доме. Но Калхун так никогда и не спал в Белом доме, поэтому Ройал Мултри Лэймар оставил ее себе. Не кровать, а кафедральный собор, сплошная готика: увенчанные остриями резные желобчатые колонны толщиной с телеграфный столб, на них балдахин, обсаженный химерами. Изголовье было вычурное и массивное, как алтарь. Ажурные панели висячими мостами скрепляли колонны со станиной.

Между вспышками я, не спеша, прошел в закуток между шкафом и дальней стеной. Отсюда видна была верхняя часть кровати. Визг урагана все нарастал, но молнии теперь сверкали редко. Наконец, вот она — короткая и яркая, как фотовспышка. На кровати что-то шевельнулось. Однако треугольный крепеж между колонной и боковой планкой заслонил мне обзор.

У моих ног на ковре что-то белело. Я нагнулся и поднял. Носовой платок? Нет, мужские «семейные» трусы. Я смотрел на них как во сне. В них было что-то архаичное, словно это какой-то древний артефакт. У меня было ощущение, что я нашел предмет древнего быта — скажем, сломанную керамическую гребенку в одном из домов Помпеи. Я бросил их на пол и стал ждать.

Разряды молний прекратились, зато завывания басов и визги сопрано настолько усилились, что, казалось, их можно пощупать руками, как сгустки створоженной темноты. Так и хотелось открыть рот и дать звукам волю, выпустить их из себя, выкрикнуть кому-нибудь прямо в ухо. Я чувствовал себя невидимкой.

Не помню как, но потом я оказался у кровати. Видно ничего не было. Опустившись на колени, я приник ухом к ажурной панели — этакий ересиарх, внимающий непокаянной исповеди. И наконец, в паузе мгновенного затишья, я расслышал голос. Слов разобрать не мог, но молитвенные интонации то повышались, то понижались.

Господи. Ч-ч… Господи. Ч-ч…

В этой своей исповедальне я принялся размышлять. Почему любовь требует таких крайностей — святости и непристойности? Нет, не мог я ошибаться: любовь абсолютна, а потому вне категорий. Кто, как не Бог, устроил таким образом, чтобы любовь раскидывала свой шатер в органах испражнения? Почему бы тогда и не ругаться, взывая к нему в момент акта любви?

Мои глаза начали кое-что различать. Никакая тьма не может быть абсолютной. Едва горевший фитилек оставленной мною лампы бросал на белые стены слабые отблески. Я различил смутные очертания кровати. Встал во весь рост. На кровати угадывалось что-то живое. Чья-то кожа темнела на фоне белых простыней. И наконец я увидел его — этого самого странного из зверей, зверя о двух спинах, разделенного на светлокожую и темнокожую половины, который борется и витийствует сам с собой, перемежая молитвы проклятьями.

Ах вот, значит, каким был тайный промысел Господень! (Что там говорится в вашей еврейской Библии, ну-ка — се бо в беззаконии зачат есмь?) Легкое изумление посетило меня, и я провел по зубам ногтем большого пальца.

У меня болела голова, но мне было хорошо, и я чувствовал себя легким и сильным, хотя, может быть, слишком легким. Мое тело словно парило в воздухе. Потом я понял, что это начал опускаться метан. Он заполнил высокие темные своды комнаты и теперь попадает в легкие. Сначала я не мог понять, почему у меня так колотится сердце и отчего трудно дышится, если мне хорошо. А потом понял. Это метан. Я стоял над ним. Над ним. Этим зверем. И думал: хорошо бы опуститься и подобраться ближе. Так темно.

Должно быть, я наклонился, но казалось, я над ними парю. Спина Джекоби была мраком во мраке. Я задумчиво прикоснулся к зверю.

— Да, да, — откликнулся он.

Белое бедро и острый угол коленки. Я принялся рассматривать ее (его, зверя) ногу, скошенные и загибающиеся кверху пальцы — не это ли так называемый «рефлекс Бабинского»,[135] доктор, падре, или как тебя там? Знаешь, я не раз замечал у нее эти загибающиеся вверх и наружу пальцы и втайне считал это признаком ее плебейского происхождения — то ли ирландского, то ли техасского, то ли и того и другого вместе. Мне они казались вульгарными. Помню, моя мать говорила, что дамы, когда танцуют, вытягивают пальчики. Моя рука скользнула по белому бедру, поискала и нашла то, что и так хорошо знала — шелковистую полоску вокруг бедра, глубоко врезавшуюся в тело. Мои пальцы прошлись до колена, где волокно стало упругим и гладким.

— Ах, — сказал зверь.

А потом я легонько опустился на зверя. Он дышал тяжело и неровно, контрапунктом. Я тоже дышал с трудом. Метан уже добрался до кровати.

Внезапно зверь затих, прислушался и вскинул голову, как почуявшая что-то вильдебиста. Спина той его части, что представлялась суккубом,[136] — спина Марго — все еще была выгнута, когда я хоть и с трудом, но все же охватил широкую общую талию зверя и сомкнул руки.

Стиснутый мною, зверь попытался разделиться.

— Что там?.. — прокряхтел Янос Джекоби.

— О Господи, — глухо, сквозь зубы, проворчала Марго, сразу обо всем догадавшись.

Придавленным друг к другу телам было никак не разделиться, никак не стать самими собой.

Наверное, я, сжимая их, дышал с трудом, но чувствовал себя сильным и легким, настолько легким, что, думаю, взлетел бы к потолку, если бы за них не держался. Помнишь, как мы исследовали технику «отключки»? Если обхватить кого-нибудь сзади и сильно сдавить в области диафрагмы, чуть приподняв над полом, то сначала человек становится как пьяный, потом перед глазами плывут красные круги, а потом он отключается. Я мог отключить любого в своей команде, даже здоровяка Молидо, который весил сто сорок килограммов.

Возможно, я что-то произнес вслух. Сказал:

— Как странно, что у нас нет больше великих событий.

Я и на самом деле как раз об этом думал — что важного события тут нет, додавлю я их или не додавлю.

— Как странно, что у нас нет больше великих событий, — сказал я.

В общем, я помню только, что через некоторое время Янос прохрипел:

— Вы не меня убиваете, вы убиваете ее.

— Это правда, — ответил я и отпустил. Он был прав. Я вжимал его в мягкую плоть Марго. Твердый, как черепаха, он нисколько не поддавался сжатию, а вот она уже была без сознания. Но не успел я его отпустить, даже быстрее, чем я говорю об этом, он вскочил и начал выкидывать всякие японо-калифорнийские ушу-кунфу-каратистские коленца — ногой в живот, пальцем в глаз, ребром ладони в кадык и тому подобное. Я стоял, с интересом за ним наблюдая. Он провел против меня целую серию хитроумных и бессистемных выпадов, за которыми я следил пусть поневоле, но с пониманием и даже одобрением.

— Постель — не место для драки, — сказал я, после чего мы перелетели через комнату и врезались в шкаф.

Нож, вероятно, забытый мною в заднем отделении куртки, пропорол ткань и был изъят Яносом, поскольку, когда у шкафа мы расцепились, он держал тесак в руке, то судорожно им вращая, то производя ложные выпады и приемы защиты, как в вестерне крутой ковбой на кровавом экзамене у апачей.

— Ах, вот как, — с облегчением пробормотал я, переходя в наступление и радуясь, что обстоятельства приняли такой оборот. О, драка! Драться — дело нехитрое. Да и пострадать в драке не так уж плохо. Я заставлял его пятиться в закуток между шкафом и стеной. Уткнувшись спиной в стену, он сделал быстрое калифорнийское движение, крутнулся, распорол мне ножом плечо и нанес удар по горлу. У меня перехватило дыхание, но это большого значения не имело — все равно мы дышали метаном. Исполнив вращение, он, видимо, еще и метнул нож, так как клинок плоским боком ударил меня по ребрам, а рукоятка легла в ладонь с такой точностью, словно мы долго репетировали этот трюк. Я снова обхватил его сзади. На этот раз я уже отдавал себе отчет в том, что он обнажен, а потому особенно уязвим. Я держал в своих руках этого маменькиного сынка с птичьей грудью, который, несмотря на все свои кунфуистские выверты, вовсе не был спортсменом — не привык быть голым и смердеть потом. Он походил на итальянского или еврейского мальчика, голого и испуганного призывника в каком-нибудь армейском рекрутском пункте Бронкса. Ну не привык он ходить голым! Тебе, кстати, не приходило в голову, что мы массу времени проводили в голом виде — голыми ходили в раздевалках, голыми плавали в реке и загорали на мостике спасательной станции. Вдруг оказавшись голым, он был куда более гол, чем мы тогда.

Мы лежали на полу. Его ноги я держал, обхватив своими.

— Господи, что вы делаете?

— Да так, ничего.

— Мне надо с вами кое о чем поговорить, — неожиданно сказал он. — Несмотря на одышку, его тон был непринужденным и искренним.

— О чем?

— Об абсурдности жизни. Я же чувствую — вы на этом собаку съели.

— А-а.

— Что?

— Да, — ответил я, поражаясь его актерскому дару перенимать манеру речи. В его голосе я обнаружил собственные вялые нотки бессмысленной иронии. Стало быть, все-таки он наблюдал за мной? То ли мы надышались метаном, то ли и впрямь осознали въяве, что в жизни нет «великих событий»? Может, и то и другое вместе?

— Давайте поговорим. Всегда хотелось вам один вопрос задать.

— Да?

— Он связан с тем, чего я всегда отчаянно хотел от жизни. Думаю, вы тоже.

— Да?

— Я хотел…

Мы никогда не узнаем, чего он хотел, потому что я откинул ему голову назад и, кажется, уже вовсю пилил горло. Да, резал, и довольно долго. Как резал, я толком не помню, лучше вспоминаются какие-то растерянные поиски в себе нужного чувства под стать деянию. Разве нам не внушали с детства, что «великие дела» совершаются в приливе сильных чувств — гнева, радости, жажды мести? Помню, искал, искал, да так и не нашел ничего. Однако дело свое сделал, так как его голос изменился. Звук вырывался уже не изо рта, а откуда-то чуть не футом ниже, из трахеи, и выходил толчками, бессловесными сгустками, которые обдавали мне руку с ножом. Я лежал на нем, но горячую кровь на руках не чувствовал, только толчки и бульканье, когда нож перерезывал хрящ. Я подержал его немного еще, пока теплый воздух не перестал шевелить волоски на руке. Да, именно так и было.

* * *

Я стоял у кровати, смотрел на Марго. Урагана не помню. Да нет, она жива была, даже в сознании. По-моему, она тоже на меня смотрела. От света керосиновой лампы ее скулы казались широкими, как у индеанки. Глаза, как два темных провала. Да, думаю, были открыты. Сейчас разве вспомнишь точно? Я сел на кровать подле нее, обхватил ее и прижал ее лицо к своему. Она дышала. Когда она моргала, я чувствовал щекой движение воздуха. И это в разгар урагана! — чувствовать дуновение ветерка от ресниц! Она что-то сказала. Я почувствовал, как у меня под рукой вздрогнул ее живот.

— Что?

— Что нам теперь делать? — проговорила она мне на ухо. — Он, что?..

— Да.

— О, нет! — произнесла она с неподдельной досадой, словно Сьюллен разбила ее севрскую вазу.

Не в пример мне, у Марго какое-то чувство возникло, но вряд ли выдающееся. Это была досада — она с досадой осознала, что уже не управляет обстановкой. Словно начал рушиться дом под напором ветра. Конечно, надо же что-то предпринимать!

— Что нам теперь делать?

— Нам?

— Тебе.

— Не знаю.

— Ой. Ой. Ой, — произнесла она, взяв одну руку в другую и буквально их заламывая. — Может, что-нибудь я смогу? Господи, Боже мой.

— А ведь могла.

— Я? Из-за меня, что ли?

— Да.

— Но зачем?

— Затем, что я любил тебя. — Помню, это было правдой, хоть и не помню уже, как это — любить ее.

— Любил? Любишь? — переспросила она.

— Потому что ты единственный человек, который умел все превращать в любовь.

— Любовь?

— Наслаждение, темнота, искренность, пение и смех. Любовь.

— Смех?

— Видимо, в этом и был твой секрет. Ты умела смеяться.

— Да, я знаю. Знаешь, что я тебе скажу?

— Что?

— Подвинься немножко. Трудно дышать.

— Мне тоже. Это не я. Я не давлю на тебя.

— О Господи. Что происходит? Мне не вздохнуть.

— Да не волнуйся. Это ураган.

— Знаешь что, Ланс…

— Что?

— Давай уедем.

— Куда?

— Куда хочешь. Можно начать все заново. Ведь только я могу сделать тебя счастливым. — Как ни странно, она это произнесла довольно небрежно, словно ей было в общем-то все равно. Она тоже понимала, что «великих переломных моментов» в жизни больше не осталось. Она даже дернула меня за куртку, по старой привычке вытащив из нее торчащую нитку.

— Это верно.

— Я знаю, и я знаю как, и ты знаешь, что я знаю как.

— Да.

Действительно, так оно и было.

Видимо, мы были всерьез отравлены метаном, потому что рев урагана переместился внутрь черепа, и я едва слышал, что она говорит. Она бредила. Она опять что-то говорила, но даже и не ко мне обращаясь. Вспоминала детство, Техас и то, как ходила в город по субботам, прихватив с собой в мешке из крафт-бумаги нарядные туфли, которые переодевала на мосту, а старые совала под насыпь, в трубу водосброса.

— Я, что-то я… — начала было она. — Что со мной?

— Что?

— Знаешь, есть вещь, о которой ты никогда не догадывался. С тобой мне приходилось быть или… или… но никогда я не ощущала… гм… себя женщиной. На время это было ничего, нормально. О-о-ох. В глазах темнеет. Я умираю.

— Нет. Это погасла лампа.

Я сидел на кровати и думал: как лампа могла погаснуть? По сей день не могу этого понять. Может, я слишком глубоко закрутил фитиль?

— Погоди-ка, — сказал я и пополз на четвереньках к лампе. Зачем я ей так сказал? Погоди. Может, хотел узнать у нее, что можно сделать, чтобы начать с начала? Так, шутки ради. Да. Я тоже бредил. Забыл уже о метане и размышлял о том, как куда-нибудь с ней уеду.

Перед тем как зажечь лампу, я сел на пол, поставив ее между собой и кроватью.

— Ты и впрямь думаешь… — начал я, выкрутив фитиль повыше и чиркая спичкой. Десятую долю секунды я еще видел ее во вспышке — она лежала на боку, совсем как Анна, поджав колени, руки ладонями вместе положив под щеку и устремив на меня темный, пристальный взгляд.

Комната беззвучно вспыхнула. Все озарилось разноцветным сиянием, и все пришло в движение, но звуков не было. Меня сдвинуло и куда-то понесло. То есть впервые за тридцать лет меня сдвинуло с той мертвой точки, к которой пришла моя жизнь. Значит все-таки существуют переломные моменты, подумал я. Вращаясь, я медленно летел во мрак, как Люцифер, изгнанный из ада, раскинув огромные крылья на фоне звездного неба.

Я все сознавал. Я даже сознавал, что произошло. Бель-Айл взлетел на воздух. Интересно, любопытствовал я, почему первой не взорвалась комната Рейни? Потому что туда вела труба поуже, или потому что там я оставил на лампе стекло?

+++

Должно быть меня вынесло сквозь стену, вместе со стеной, потому что я рухнул в крону огромного дуба, и сук, на который я опустился, прогнулся до земли и снова выпрямился. Когда я пришел в себя, щеку обжигало пламя. Но особо страшного пожара не наблюдалось. Крыша и верхние этажи дома отсутствовали, а пламя стелилось и местами горело даже вдалеке от здания, как бунзеновская горелка. Южный ветер относил жар прочь от меня. Я ощупал себя. Переломов не было. Осмотрел. Рука и плечо в крови. Но чувствовал я себя вполне сносно. Я встал, почему-то сунул руки в карманы и пошел к парадной двери, как делал это десять тысяч раз до этого. Жар, уносимый ветром, не опалял. Хотя я, вероятно, пробыл без сознания довольно долго. По большей части стена первого этажа рухнула. Второго этажа не было вовсе.

Что ты сказал? Как мне удалось обгореть?

Я нож искал. Пришлось за ним вернуться.

9

Какой прекрасный день! Не правда ли? Последний день сезона ураганов. Ураганы нам больше не грозят. Яркое утреннее солнце стоит высоко в небе, и его лучи преломляются в хрустальной чистой призме северного воздуха, которая их чуть приглушает, а значит в Новом Орлеане будет тепло, настанут чудные ноябрьские денечки. Все так спокойно здесь, все как всегда, не правда ли? Даже погода. К одиннадцати утра пьянчужки с Кэмп-стрит полезут изо всех щелей, растянутся на солнышке или свернутся, как коты, на порогах домов, чтобы вздремнуть чуток еще. Неплохая жизнь.

Да перестань ты метаться туда-сюда по комнате. Заключенный я, а не ты. Что за тревога на лице, что за хмурая озабоченность? Посмотри на улицу. Смотри, какая благодать даже на кладбище — особенно на кладбище. Хризантемы еще свежи и желты. Надгробия вычищены, листья плакучих ив отблескивают медью, как монетки. Вчера в старой части кладбища собралась молодежь, что-то пели. Некоторые из них даже спят в склепах — сдвинет кости в сторону и стелет спальный мешок — чем не лежанка. Странная вещь: кладбища в Новом Орлеане выглядят куда благостнее, чем гостиницы и французский квартал. Объясни мне, как получается, что две тысячи усопших креолов бодрее и живей двух тысяч торговцев «бьюиками»?

Ах да, совсем забыл! Надо же с тобой радостью поделиться. Меня сегодня выпускают. Выписывают. Психически здоров и юридически невиновен. Могу, стало быть, доказать, что я в своем уме. А ты можешь? Что ты на меня так смотришь? Считаешь, что они не правы? Не важно, мой адвокат уже получил судебное постановление, а психиатр заявил, что я здоров как бык в отличие от него самого — бедняга перетрудился, у него депрессия, и он живет на либриуме.

Ты себе только представь! В полдень первый раз за год я выйду из ворот заведения, пройду по улице Благовещенья, кусочек которой я так тщательно изучил из окошка, заверну на улицу Чупитула и прочитаю ту вывеску:

Бесплатный и

Ма

Б

Наконец-то узнаю, что на ней написано.

Потом я обернусь и посмотрю на это окошко, чтобы вернуть туда хотя бы один взгляд из того миллиона, что бросал оттуда.

Не такое уж плевое дело — оглянуться на то место, где провел целый год жизни.

Потом я перейду улицу, войду в прохладный аммиачный сумрак бара «Лябранч», где сам Лябранч моет кафельный пол в маленьком шестиугольном клозете; сяду у стойки и закажу пива и сэндвич с устрицами и сыром.

Потом я возьму свой чемоданчик, в котором хранятся все мои пожитки — смена белья, костюм, носки, свитер, нож Боуи и ботинки, прогуляюсь до церкви Сент-Чарльз, на трамвае доеду до Канальной, сниму все деньги со счета в банке Уитни (около 4 тысяч), дойду до вокзала Юнион и Южным экспрессом — до Ричмонда. Ты только представь. В двухсотлетнюю годовщину Первой революции я буду мчаться по сосновому безлюдью Миссисипи, потом мимо разрезов красной глины Алабамы, к вечеру вплыву под своды вокзала Пичтри в Атланте и, когда поезд двинется на север, в сумерки Джорджии, пойду что-нибудь выпить в вагон-ресторан. Потом на холодном рассвете выйду в Ричмонде, пересяду на автобус и вперед, в горы.

Сиобан? Да, теперь, когда меня оправдали и признали вменяемым, я могу вернуть ее. Я заберу ее у Текса, как только обоснуюсь в Виргинии. Мы с ней прекрасно поладим, лишь бы Текс не свел ее с ума своими «совпадюнечками» и «знайками-зазайками». Наверное, я должен быть ему благодарен. По крайней мере, он о ней заботился. Но все-таки жаль, что она не осталась со Сьюллен. Да, среди черных еще остались нормальные люди.

Анна? Она поправилась. Но она со мной не поедет. Поеду один. Она любезно предложила мне пожить в ее хижине в горах Блю-ридж, пока я не подыщу себе дом.

Что произошло у меня с Анной? Совершенно непонятно. Никогда я не пойму женщин. Собирались новую жизнь начать вместе. Мне казалось, мы друг другу подходим — оба избавлены от прошлого, каждый понимает, что конец пройден и что все нужно начинать сызнова — как паре переселенцев, мужчине и женщине, что плечом к плечу отвоевывали в старину западные земли. И потом, самым невероятным образом я смертельно обидел ее. Сказал, что она перенесла самое страшное унижение и бесчинство, которое только могут совершить с женщиной, изнасилование группой мужчин, принудительный минет и так далее, но и я тоже пережил личную катастрофу, и поскольку нам удалось не только преодолеть самое страшное, что могло с нами произойти, но и выстоять — не только выжить, но и восторжествовать, нас можно считать новыми Адамом и Евой нового мира. И если нам не удастся создать новый мир и взойти на новую высоту в отношениях между мужчиной и женщиной, это не удастся никому.

А она взяла и обиделась, можешь себе представить? Более того, впала в ярость. «Ты что, считаешь, что какой-то там мужчина может изнасиловать меня, мое „я“, мою личность? — возмутилась она. — Вы, чертовы мужики. Ты что, не понимаешь — в этом мире есть вещи куда более важные! Еще немного, и ты заявишь, что где-то подспудно мне это даже понравилось».

Доля смысла в ее словах была. Намедни я открыл «Град Божий» Святого Августина,[137] намереваясь посмотреть, как ваши величайшие корифеи отвечают на извечные вопросы о Боге и человеке. И как ты думаешь, на что я наткнулся? Священномудрый ученый исписал не одну страницу, успокаивая совесть монахинь, девственниц, изнасилованных вестготами и получивших от этого удовольствие. Да уж, несомненно, — они просто выли от восторга.

Короче, Анна прогнала меня. Очень хорошо. Я ушел. Возможно, это и к лучшему.

Я возлагал на нее слишком много надежд. Полагал, что она сделала то же открытие, что и я, что она разгадала великую тайну жизни, старой жизни, догадалась об угрюмострастной радости, получаемой как теми, кто насилует, так и теми — кого. Я надеялся, что нам — ей и мне — суждено открыть нечто лучшее. Ведь в глубине души она знает эту тайну не хуже чем я, только боится признать это. Бросишь ли в нее камень? Мы могли бы стать первопроходцами новой жизни, потому что ни она, ни я не можем терпеть старую. Когда-нибудь женщины поймут, осознают правду, откажутся принимать ее и станут моими самыми преданными сторонницами.

Да, и напоследок вот что она мне сказала. Мы попрощались, обменялись рукопожатием, и перед тем как отпустить мою руку, она ненадолго задержала ее в своей. «Когда доберешься до Виргинии, — сказала она, — увидишь развалившийся дом и маленький крепкий двухсотлетний амбар. Одна его половина — зернохранилище, а в другой — подсобное помещение с чердаком. Зимой там очень уютно и места хватит на троих». Господи, неужто еще одна женщина пытается запереть меня в голубятне? Похоже, прибежища для животных стали теперь более пригодными для обитания, чем нормальные жилища, к чему бы это? Гм, брошенное зернохранилище. Но она сказала, что там места хватит на троих. Такое впечатление, что если бы ей дали отомстить и перестрелять столько мужчин, сколько нужно, чтобы рассчитаться не только за себя, но и за ту злую шутку, которую сыграл с нею и ее сестрами Бог, биология, эволюция или не знаю уж что там еще, она могла бы тогда поселиться со мной в этом амбаре, и мы могли бы обнимать друг друга как любовники и прижиматься друг к другу как дети, в то время как Сиобан играла бы на чердаке. Как ты думаешь, она приедет?

Как-то странно ты на меня смотришь. Кстати, по-моему, я так ни разу и не поблагодарил тебя за то, что слушаешь меня. Ты же знаешь, никому другому я не смог бы это рассказать. Да-да, теперь со мной все в порядке. Нет, падре, нет. Здесь исповедь кончается печальная моя, признаний больше не будет. Вот разве что… Какой-то холод… Знаешь это чувство, когда все немеет и холодно? Нет, это относится не к чувствам, а к отсутствию таковых — то же самое, о чем я говорил, рассказывая, что произошло в Бель-Айле. Я сказал, что это могло быть из-за урагана, низкого давления, воздействия метана — в таком духе. Но у меня это по сей день. Разве что сегодня — сегодня и этого нет. Вообще ничего не чувствую, кроме легкого любопытства — как я пройду по улице. Как ты думаешь, правда как-то холодновато… Тебе — нет?

Я ведь и правда во время всех этих ужасных событий в Бель-Айле ничего не чувствовал. Ни хорошего, ни плохого, ни даже удовлетворения от полученного знания. Вот и сейчас не чувствую ничего, кроме холода.

Мне так холодно, Парсифаль.

Признайся, это ведь всем теперь так холодно? Неужто только мне?

Что? А, ты мне напоминаешь, что еще в начале я хотел тебя о чем-то спросить. Да, конечно. Хотя сейчас это, пожалуй, не так уж важно. Потому что на мой вопрос нет ответа. Что за вопрос? Ладно. Почему в средоточии зла я ничего не нашел? Там не оказалось в конечном счете никакой «тайны», никакого откровения, никакого шевеления любопытства, вообще ничего, даже самого зла. Не было во мне и чувства приближения к «разгадке», какое возникло, когда я обнаружил краденые деньги в отцовском ящике для носков. Когда я держал этого несчастного Джекоби за горло, я не чувствовал ничего, кроме зудящего за шиворотом стекловолокна. Поэтому у меня нет к тебе вопроса, поскольку на него нет ответа. Нет вопроса и нет Греховного Грааля, как не было и Святого Грааля.

Даже нож в его горле, похоже, ничего не изменил. Все свелось к тому, что атомы железа затесались среди молекул кожи, молекул артерий и клеток крови.

Ты смотришь на меня с таким… такой… Печалью? Сожалением? Любовью? Да, любовь… Думаешь, я смогу еще кого-нибудь полюбить?

Но это уже не в ту степь. Главное, я знаю то, что мне надо знать и что я должен делать. Сказать? Ты единственный должен понять. Подойди, встань со мной у окна. Хочу кое-что показать тебе, так, мелочи, которых ты, возможно, не замечаешь. Чего ты испугался? Ведешь себя так, словно я — Сатана, и сейчас буду являть тебе с колокольни царства земные.

Прислушайся. Слышишь? Молодежь поет и смеется, радуется в этом городе мертвых. Может, они что-то знают такое, чего нам не дано.

А я вроде той дамы в окне напротив. Все замечаю. Вот тебя, к примеру, видел еще загодя, там, внизу. На кладбище. Ты удивлен? Я видел, что ты делал, хоть ты и сделал это очень быстро. Ты остановился у могилы и помолился. Это твой родственник? Друг? Или тебя попросили? Значит, читаешь заупокойные. А знаешь, что-то в тебе изменилось. Такое впечатление, что пока я говорил и менялся, ты слушал и менялся тоже. Я ошибаюсь, или ты действительно пришел к чему-то вроде решения? Нет? Хочешь дослушать меня до конца?

Взгляни. Что ты видишь? Та же мирная картинка, которую я показал тебе давеча. Та же улица, тот же брошенный «кадиллак» 1958 года, та же киношка, тот же чистенький «фольксваген» с наклейкой «Занимайтесь любовью, а не войной», который в этот момент как раз тащится мимо со своей мышкой-студенточкой за рулем, те же два гомика держатся за руки в соседнем подъезде — на самом-то деле спокойная, приличная пара, ничем не хуже других супружеских пар, насильник и насилуемый, и желания у них в точности те же, что у тебя и у меня, разве что время от времени им нужно покупать вазелин.

Но приглядись и увидишь, что есть на нашей улице и перемены. Видишь, на бампере «фольксвагена» появилась еще наклейка: «Хочется? Сделай!» Видишь афишу у старого разукрашенного входа в кино. Раньше ее не было. Там, где мы когда-то смотрели «Генриха V»[138] и «Кей Ларго»,[139] теперь показывают «Глубокую глотку»[140].

Согласен, перемены малы. Их и переменами-то не назовешь, тот же самый овес, только гуще пророс. Пожимаешь плечами. Что? Да, ты прав. Что из этого.

Ты хотел узнать, что я собираюсь делать. Ладно. Расскажу с удовольствием, потому что как раз сегодня, проснувшись, я окончательно понял. На самом деле все просто. Даже не понимаю, зачем нужно было столько мучиться, чтобы прийти к этому. Всегда под самым носом лежало.

Да, осенило внезапно, и решение оказалось простым и ясным, как в задачке по арифметике. Между прочим, так оно и должно было быть: немножко логики, простой, как дважды два. И вот вижу, в чем дело и как быть. Ради тебя представлю это как простой школьный силлогизм.

1. Мы живем в Содоме.

2. Я предлагаю не жить в Содоме и не воспитывать в нем своих сыновей и дочерей.

3. Твой Бог либо существует, либо нет.

4. Если он существует, он долго не потерпит Содома. Он или сам его уничтожит, или предоставит уничтожить его русским или китайцам, как он спустил с цепи ассирийцев на иудеев, а спартанцев на афинян. Сколько потребуется спартанцев, чтобы уничтожить эти двести миллионов афинян? Десять тысяч? Тысяча? Сотня? Дюжина? Один-единственный?

5. Если Бога нет, то все за него сделаю я. Я один. Я сам стану основателем нового мира, один или вместе с теми, кто, подобно мне, не может терпеть старый. Мое отличие от Бога всего лишь в том, что с русскими и китайцами я тоже мириться не стану. Бог пользуется орудиями. А я и есть орудие, свое собственное. В долине Шенандоа не будет ни русаков, ни китаёз. Мы их не потерпим. Мы знаем, что нам надо. И мы это получим. Если понадобится меч, мы возьмем меч.

6. Я буду ждать, вашему Богу я дам время.

Молчишь. И глаза у тебя пустые.

Ах да, падре, вы же собираетесь взять небольшой приход в Алабаме, проповедовать евангелие, обращать хлеб в тело Христово, отпускать грехи торговцам «бьюиками» и причащать домохозяек с окраин!

Наконец-то ты смотришь на меня, но как странно! А, вот оно что, я вдруг понял тебя. Я читаю в тебе так же быстро, как тогда, когда мы были неразлучны. Ну, теперь-то мы поняли друг друга по-настоящему.

Скажи мне — прав я или нет?

Ты что-то знаешь, чего не знаю я, и хочешь со мной этим поделиться, но почему-то все не решаешься.

Да.

Ты заговорил! Громко и отчетливо! И смотришь мне прямо в глаза!

Однако по твоим глазам я вижу, что это уже не важно, поскольку то, что должно произойти, произойдет вне зависимости от твоей или моей веры и от того, насколько твоя вера истинна. Я прав?

Да.

И у нас ничего из всего этого не получится?

Нет.

Значит, все кончено? По твоим глазам это вижу. Значит, все-таки мы пришли к согласию.

Да.

Да, но… Но что же дальше? Должно же возникнуть что-то новое?

Да, но…

Но? Но тебе и оно не нравится?

Молчишь. Значит едешь в свою церковку в Алабаме?

Да.

Какое в этом новое начало? Не опять ли все тот же овес?

Молчишь.

Ладно. Но ты это понимаешь! Кто-то из нас заблуждается. И будет либо по-твоему, либо по-моему.

Да.

Единственное, в чем мы едины, так это в том, что так, как сейчас — не будет. Как вон там.

Да.

Ведь кроме наших с тобой путей, других нет?

Да.

И последний вопрос — почему-то мне кажется, что ты сможешь ответить. Ты ведь знаешь Анну?

Да.

Ты хорошо ее знаешь?

Да.

Она приедет ко мне в Виргинию? Мы сможем начать там новую жизнь с нею и с Сиобан?

Да.

Хорошо. Больше мне спрашивать нечего. А тебе? Может, ты хочешь что-нибудь сказать перед моим уходом?

Да.

Примечания

1

Пер. М. Лозинского

2

Ланселот — герой куртуазных рыцарских романов (Кретьен де Труа «Ланселот, или Рыцарь телеги»; Томас Мэлори «Смерть Артура» и др., связанных с именем легендарного короля Артура). Сын Бретонского короля Бана, он был похищен в детстве Владычицей Озера Вивьеной. Когда Ланселот вырос, она привезла его ко двору короля Артура, где он стал первым среди рыцарей «Круглого стола». Ланселот влюбляется в леди Гиневру (Гвиневеру), супругу короля. Племянник Артура Мордред, сын Феи Морганы, открывает королю глаза на связь его жены и Ланселота. По одной из версий легенды, рыцарь, настаивавший на том, что Гиневра сохраняла верность супругу, хотя и проводила ночи с возлюбленным, бежит со своей королевой во Францию, спасая ее от неминуемой гибели — сожжения на костре.

3

Парсифаль (Персеваль) — один из рыцарей «Круглого стола», герой произведений о поисках Святого Грааля (помимо романа Т. Мэлори, — «Парсифаль» Вольфрама фон Эшенбаха; «Персеваль, или Повесть о Граале» Кретьена де Труа; музыкальная драма «Парсифаль» Рихарда Вагнера). Парсифаль, сын знатного рыцаря Гамурета, совершает немало подвигов и становится Королем Грааля (таинственной чаши — символа евхаристии; она отождествлялась с чашей, в которую Иосиф Аримафейский собрал кровь распятого Христа; Грааль, изначально обладающий магическими свойствами, даровал человеку, согласно кельтским преданиям, чудесное, мистическое блаженство; в романе Эшенбаха Грааль изображен как волшебный камень, дающий людям вечную молодость, бессмертие, наполняющий столы пиршествующих яствами и винами).

4

Марди-Гра — «Вторник на Масленицу», народный праздник в Новом Орлеане и других городах Луизианы. Сопровождается красочным карнавалом, балаганами и парадами с участием ряженых и джаз-оркестров; стал своеобразным символом Нового Орлеана.

5

Хьюи Пирс Лонг (1893–1935) — политический деятель, популист, основатель династии миллиардеров; сенатор от штата Луизиана, по прозвищу Царь-рыба; был губернатором — фактически диктатором — Луизианы; возглавил одно из самых массовых профашистских движений в середине 30-х годов. Жизнь и политическая карьера Лонга были положены в основу романа Р. П. Уоррена «Вся королевская рать». В 1935 г. застрелен доктором Карлосом Вайсом.

6

Хавбек — полузащитник в футболе.

7

Родсовский стипендиат (стипендиат Родса) — лицо, удостоенное престижной английской стипендии для учебы в Оксфордском университете; стипендия предназначается для выдающихся молодых людей из Соединенных Штатов, стран Содружества и Южной Африки. Фонд был учрежден в 1902 г. английским политическим деятелем Сесилем Родсом.

8

«Фи-бета-каппа» (сокр. от греч. philosophia biou kubernetes — «философия руководит жизнью») — привилегированное общество студентов и выпускников колледжей; старейшее студенческое братство в США. Основано в Колледже Вильгельма и Марии в 1776 г.

9

План Маршалла — программа восстановления и развития послевоенной Европы путем предоставления ей экономической помощи США. Выдвинут военным и государственным деятелем Джорджем Кэтлетом Маршаллом (1880–1959) 5 июня 1947 г. в речи, произнесенной в Гарвардском университете. В 1948–1951 гг. на цели Маршалла было ассигновано свыше 12 млрд долларов.

10

Папа Пий XII (в миру — Эудженио Мария Джузеппе Джованни Пачелли; 1876–1958) — римский папа (1939–1958).

11

«Золотые перчатки» — высшая награда в любительском боксе и одноименные соревнования; проводятся Ассоциацией «Золотые перчатки» (создана в 1927 г.) в Madison Square Garden; победители получают право представлять США на Олимпийских играх.

12

Джеймс Боуи (1796–1836) — один из наиболее известных защитников форта Аламо (Техас), павших смертью храбрых в бою против значительно превосходящих сил мексиканской армии. Именем Боуи был назван весьма популярный в XIX веке охотничий нож, хотя настоящим его создателем являлся не Джеймс, а его брат Ризин.

13

Анна Элеанора Рузвельт (1884–1962) — журналистка и публицист, общественный и политический деятель, жена 32-го президента США Франклина Делано Рузвельта. В 1945–1952 и 1961–1962 гт. Э. Рузвельт назначалась постоянным представителем США при ООН; сыграла важную роль в разработке и принятии «Всеобщей декларации прав человека» (1948). Автор ряда популярных автобиографических книг. Вырастила шестерых детей.

14

Дэвис Джефф — вероятно, имеется в виду Джефферсон Дэвис (1808–1889) — президент Конфедерации южных (рабовладельческих) штатов, развязавших Гражданскую войну 1861–1865 гг. В 1853–1857 гг. — военный министр в администрации президента Франклина Пирса. Участвовал в нескольких кампаниях, был членом Палаты представителей, сенатором.

15

Вера Елена Ралстон («Пупа») (1923–2003) — голливудская актриса чешского происхождения. Занималась фигурным катанием, участвовала в Олимпийских играх 1936 года. Самый известный фильм с ее участием — «Красавица и чудовище» (1944).

Чарлз Старретт (1903–1986) — американский актер, снимавшийся в 1930–1940 гг. в вестернах («Отважный защитник» (1935), «Дюранго Кид» (1940) и др.).

16

Вероника Лейк (1919–1973) — популярная голливудская актриса; автор книги мемуаров «Вероника». Настоящее имя Констанс Олкмэн. Среди фильмов с ее участием — «Путешествия Салливана» (1941), «Наемный убийца» (1942), «Стеклянный ключ» (1942).

Престон Фостер (1900–1970) — американский актер. Среди фильмов с его участием — «Путешественники по времени» (1964), «Закон и порядок» (1953) и др.

17

Роберт Престон (1918–1987) — американский актер. Снимался в фильмах «Музыкальный человек» (1962), «Молодой Баннер» (1972), «Виктор-Виктория» (1982) и др.

Вирджиния Мэйо (Клара Джонс) (р. 1920) — американская актриса. Снималась в комедийных и драматических картинах («Лучшие годы нашей жизни» (1946), «Белая жара» (1949), «Пламя и стрела» (1950) и др.). Написала автобиографическую книгу «Лучшие годы моей жизни» (2002). Последний раз снялась в 1990 году в роли Жанет Вильсон в «Злых духах».

18

Стручки окры. Окра (бамия; гибискус съедобный) — однолетнее травянистое растение семейства мальвовых.

19

Джин-рамми — карточная игра для двоих противников, пользующаяся особой популярностью в армии США. В настоящее время существует сетевой вариант игры.

20

Джон Л. Салливан (1858–1918) — знаменитый американский боксер ирландского происхождения; первый чемпион мира в тяжелом весе. Владел титулом в 1885–1892 гг. В 1892 г. лишился титула в бою, который состоялся в Новом Орлеане (первый бой с использованием перчаток с мягкой набивкой). Новым чемпионом стал боксер из Сан-Франциско Джим Корбетт («Джентльмен Джим»; 1866–1933), пославший Салливана в нокаут в 21 раунде.

21

Величайший в мире шахматист — имеется в виду американский шахматист, юрист Пол Чарлз Морфи (1837–1884). В 1857–1859 гг. победил в матчах сильнейших шахматистов Европы и Америки. Впоследствии отошел от шахмат.

22

Новоорлеанское сражение произошло в конце англо-американской войны 1812–1814 гг., уже после заключения Гентского договора 24 декабря 1814 г. После этой битвы, в которой англичане, атаковавшие американский гарнизон, были разбиты, начальник гарнизона генерал Эндрю Джексон был произведен в национальные герои.

23

Креолы — в штате Луизиана так называют и белых, и цветных жителей франко-испанского происхождения.

24

Виксберг — город на реке Миссисипи (штат Миссисипи). В период Гражданской войны являлся важнейшим опорным пунктом конфедератов. В мае 1863 года войска генерала Улисса Гранта осадили город. После 66-дневной осады гарнизон Виксберга сдался северянам. В результате территория южан была расчленена на две изолированные части. Захват Виксбурга в ходе войны стал событием стратегического значения.

В 1862 году во время Гражданской войны произошло знаменитое сражение при Шайло. Ныне на этом месте — национальный военно-исторический парк «Шайло» (близ Мемфиса).

25

Рэймонд Торнтон Чандлер (1888–1959) — знаменитый автор детективных романов. Самый известный его персонаж — частный сыщик Филип Марло.

26

Пьер Густав Тутан де Борегард (1818–1893) — генерал армии конфедератов. Во время осады форта Самтер Борегард потребовал капитуляции форта и, получив отказ, приказал открыть по нему огонь, что послужило началом Гражданской войны в США (12 апреля 1861 г.).

27

Гэндальф — волшебник, персонаж романа Дж. Р. Р. Толкина «Властелин Колец».

28

«Тристан и Изольда» — литературный памятник средневековья и нового времени. Прекрасная повесть о любви, ставшая популярнейшим сюжетом рыцарского романа. Корни этой легенды уходят в кельтскую эпоху, где встречаются упоминания о пиктском вожде Друстане, сыне Ирба. Различные версии романа о Тристане и Изольде (и стихотворные, и прозаические) стали появляться с конца 60-х годов XII в. В 1850-е годы Рихард Вагнер пишет свою знаменитую музыкальную драму «Тристан и Изольда», а в 1900 г. Жозеф Бедье на основе научной реконструкции текста создает свой роман «Тристан и Изольда». Обработка легенды, сделанная французским ученым, стала основой для русских переводов романа.

29

Центральный армейский госпиталь Уолтера Рида находится в Вашингтоне. Назван в честь военного хирурга Уолтера Рида (1851–1902), благодаря которому в США было покончено с желтой лихорадкой.

30

«Амекс» — сокр. от «American Express».

31

Профсоюз Эквити (Actors’ Equity Association) — профсоюз актеров и режиссеров, работающих в «законном» театре. Объединяет около 40 тыс. человек. Основан в 1913 году.

32

Карийон — самозвучащий ударный музыкальный инструмент — набор колокольчиков.

33

Фронтир — букв, граница между освоенными и неосвоенными землями; в истории — понятие, обозначающее эпоху освоения свободных земель на Западе США (до 1890 г.).

34

Двое ученых — имеются в виду Альберт Абрахам Майкельсон (1852–1931) — физик; первый американец — лауреат Нобелевской премии по физике (1907). В1970 г. избран в национальную Галерею славы; Эдуард Уильямс Морли (1838–1923) — американский химик и физик. За год до появления теории относительности Эйнштейна вместе с Майкельсоном и Д. Миллером получил экспериментальные результаты измерения скорости движения земли в «эфире» и скорости света, которые могли быть объяснены только на основе теории относительности. Президент американской Ассоциации содействия развитию науки (с 1895 г.) и президент Американского химического общества (с 1899 г.).

35

Бербанк — город в северном пригороде Лос-Анджелеса, а также название студий (Burbank Studios), принадлежащих «Уорнер бразерс», «Коламбия пикчерз» и др. компаниям.

36

Эм-Ай-Ти (Massachusetts Institute of Technology) — ведущий частный научно-исследовательский и учебный институт США в г. Кеймбридже — пригороде Бостона, шт. Массачусетс. Основан в 1861 г. в Бостоне, переведен в Кеймбридж в 1916 г.

37

Арпан — старинная французская земельная мера (0,3–0,5 га).

38

Хогсхед — мера жидкостей и сыпучих тел, — 52,5 галлона британских (238,67 л.).

39

Буровая грязь (шлам) — состав, которым вымывают из скважины высверленную породу.

40

Чилл Уиллс (1903–1978) — голливудский актер и певец. Родился в Техасе. С ранней юности участвовал в различных шоу и представлениях, вместе со своими четырьмя братьями пел в Wills Brothers Quartet. Основал собственную группу Chill Wills, с которой снялся в нескольких вестернах. После роспуска группы в 1938 г. начал сольную карьеру в качестве характерного актера, снявшись в нескольких десятках фильмов.

41

Аллен Тейт (Джон Орли) (1899–1978) — американский поэт и критик. Один из основателей группы фьюджитивистов (литераторов и критиков), объединившихся в 1920-е годы вокруг журнала «Беглец» («The Fugitive», 1922–1925). Руководителями и наиболее активными членами группы, собиравшейся в Ван-дербилдском университете г. Нэшвилл (шт. Теннеси), помимо Тейта, были Дж. К. Рэнсом, Р. П. Уоррен, Д. Дэвидсон и К. Брукс. Деятельность фьюджитивистов, выступавших за сохранение «традиционных ценностей аграрного Юга», — первая фаза того направления англо-американской литературно-критической мысли, которое в дальнейшем получило название «новой критики». Принципы «новой критики» А. Тейт обосновал в своем эссе 1938 г. «Напряженность в поэзии».

42

«Рождественская елка» — похожая на елку конструкция из труб и арматуры с патрубками, вентилями, заглушками и приборами контроля за поведением неиспользуемой скважины.

43

Роберт Эдвард Ли (1807–1870) — главнокомандующий армией южан в Гражданской войне в США. Он отклонил предложение президента Линкольна возглавить войска северян и принял командование Армией конфедератов в Северной Виргинии (1865). Почти всегда численно уступая противнику, одерживал победы. Мужество и военное искусство генерала Ли завоевали ему уважение по обе стороны фронта.

44

Ланселот Эндрюс (1555–1626) — английский богослов, автор «Проповедей», опубликованных после его смерти, в 1628 г. Был епископом в Чичестере, Или и Уинчестере. Любимец королевы Елизаветы, сделавшей его своим капелланом и назначившей деканом Вестминстера — одной из девяти старейших престижных мужских привилегированных частных школ в Лондоне. Американский поэт, лауреат Нобелевской премии Томас Стернз Элиот написал сборник эссе под названием «В защиту Ланселота Эндрюса» (1928).

45

«Киванис» (Kiwanis International) — международная организация т. н. «клубов на службе общества», ставящая целью содействие развитию профессиональной и деловой этики, а также занимающаяся благотворительностью; объединяет в основном представителей среднего класса. Организация основана в 1915 г. в Детройте.

46

Гленн Миллер (1904–1944) — музыкант, руководитель знаменитого джаз-оркестра. В 1940 г. оркестр Миллера снялся в фильме «Серенада Солнечной долины». В 1944 Глен Миллер погиб в авиакатастрофе.

47

Коул Портер (1893–1964) — американский композитор, автор текстов многих мюзиклов, вошедших в классику бродвейского театра, и сотен популярных песенок (мюзиклы «Целуй меня, Кэт», 1948; «Канкан», 1953, и др.; музыка к кинофильмам).

48

Послеполуденный отдых фавна — имеется в виду поэма Стефана Малларме «Послеполуденный отдых фавна» (1876).

49

Ниггер Джим — персонаж романа Марка Твена «Приключения Тома Сойера» (1876).

50

Выдающийся немецко-французский мыслитель Альберт Швейцер (1875–1965) был не только протестантским теологом и миссионером, но также и музыковедом, и пианистом, и врачом.

51

Бен Ганн — один из персонажей романа Роберта Луиса Стивенсона «Остров сокровищ» (1883).

52

Рип ван Винкль — герой одноименной новеллы из «Книги эскизов» (1819) американского писателя Вашингтона Ирвинга.

53

Национальная ассоциация содействия прогрессу цветного населения (NAACP) — крупнейшая негритянская общественная организация, основанная в 1909 г. и ставящая своей целью добиваться равноправия негритянского населения через суды и виляние на общественное мнение.

54

Комус — античный бог пьянства, разгульного веселья и чувственных наслаждений. В Новом Орлеане Масленицу отмечают карнавальными шествиями и балами, знаменитым Марди-Гра. В карнавальных «поездах» принимают участие более пятидесяти гильдий. Народ переодевается в невероятные костюмы и раскатывает по улицам в пестро разукрашенных повозках. Крупные карнавальные гильдии, как, например, Королевская или гильдия Бахуса, выводят более двадцати фур, каждый год по-новому их декорируя. Обычай проходить по всем улицам родился в XVIII веке, а сами гильдии были созданы в XIX веке. Самая старая и знаменитая — Мистик Крю оф Комус — возникла в 1857 году.

55

«Дикая индейка» (Wild Turkey) — марка американского виски. Винокурня в Кентукки, производящая этот виски, была переименована в Wild Turkey — по названию бурбона, выпускающегося с 1942 г. в память о выдающемся событии в жизни одного из членов семьи владельца. Некоторые исследователи утверждают, что первый виски Wild Turkey был выгнан еще в 1855 г.

56

«Вечный сон» (1946) — детектив Р. Т. Чандлера (другой вариант перевода названия — «Глубокий сон»).

57

Скарлетт О’Хара — главная героиня мирового бестселлера, романа Маргарет Митчелл «Унесенные ветром» (1936) и поставленного по нему одноименного фильма (1939).

58

Эдуард VII (Альберт Эдуард Сакс-Кобургский) (1841–1910) — король Великобритании и Ирландии. Вступил на престол в 1901 г.

59

Морис Утрилло (1883–1955) — французский живописец-постимпрессионист.

60

Шильонская темница. — Имеется в виду Шильон, замок на Женевском озере, одна из главных достопримечательностей Швейцарии. Джордж Гордон Байрон, посетивший Шильонский замок в 1816 г., написал поэму «Шильонский узник», в которой описал страдания Франсуа Бонивара, швейцарского народного героя и ученого, автора книги «История Женевы», заключенного в шильонскую тюрьму в 1530 г. герцогом Савойским.

61

Школа имени Агнес Скотт — женская школа изящных искусств в Декейтере, городе в центре штата Джорджия. Основана в 1889 г.

62

«Евангелина» (1847) — поэма американского поэта и переводчика Генри Уодсворта Лонгфелло.

63

Чарлз Томсон Рис Вильсон (1869–1959) — английский физик. Изобрел прибор для наблюдения треков микрочастиц (камера Вильсона). Лауреат Нобелевской премии (1927).

64

«Похищенное письмо» (1844) — рассказ Эдгара Аллана По.

65

«Золотой жук» (1843) — рассказ Э. По.

66

Дэвид Лувелин Уорк Гриффит (1875–1948) — режиссер, классик мирового кино, новатор киноязыка. Лауреат премии «Оскар» (1935).

67

Сайентология — «прикладная религиозная философия», учение, положенное в основу Церкви сайентологии, созданной Ронном Л. Хаббардом в Калифорнии в 1954 г.

68

«Христианская наука» — религиозная организация протестантской ориентации, основанная Мэри Бейкер Морс Эдди в 1866 г. в США.

69

Святой Франциск Ассизский (1182–1226) самый почитаемый итальянский святой. Родился в Ассизи. Основал Францисканский орден монахов римско-католической церкви.

70

Уэверли — возможно, речь идет о романе английского писателя Вальтера Скотта «Уэверли» («Waverley, or „Tis Sixty Years Since“», 1814).

71

«Жан Кристоф» (1904–1912) — роман французского писателя Ромена Роллана.

72

Сент-Экзюпери Антуан Мари Роже де (1900–1944) — французский писатель, публицист, летчик, изобретатель.

73

Ричард Эвелин Бэрд (1888–1957) — полярный исследователь, летчик, адмирал, руководитель американских антарктических экспедиций 1930—1940-х годов. Первый человек, летавший над обоими полюсами — Северным и Южным.

74

«Наука жизни» — популярная книга по биологии, написанная Гербертом Уэллсом и Джулианом Хаксли.

75

Крис Кристофферсон (р. 1936) — американский актер, писатель, музыкант.

76

«Я и Бобби Макги» — одна из самых известных песен Дженис Джоплин на слова и музыку К. Кристофферсона.

77

Генри Клей (1777–1852) — государственный и политический деятель. Был сенатором от Кентукки, членом Палаты представителей, госсекретарем США в 1824–1829 гг. Пытаясь примирить рабовладельческий Юг с северными штатами, получил прозвище Миротворец. Остался в истории как «великий мастер компромисса». В 1900 г. был избран в национальную Галерею славы.

78

Лесли Говард (1893–1943) — английский киноактер, сыгравший Эшли Уилкса в фильме Виктора Флемминга «Унесенные ветром». Ретта Батлера в этом фильме играл американский актер Кларк Гейбл (1901–1960).

Грегори Пек (1916–2003) — знаменитый актер, получивший в 1930-х годах титул «Король Голливуда».

79

Джек Никлос (р. 1940) — профессиональный игрок в гольф.

80

«Ротари» — один из многочисленных филиалов международного клуба Rotary International для бизнесменов и представителей свободных профессий. Основан в США в 1905 г.

81

Метрополитен-музей — (в Нью-Йорке, на Пятой авеню) — самый знаменитый музей Америки.

82

Джоанна Вудворт (р. 1930) — американская актриса. Д. Вудворт и ее муж Пол Ньюмен — один из самых успешных и блистательных супружеских тандемов в истории Голливуда.

83

Пэт Хингл (р. 1923) — американский характерный актер.

84

Ригведа («Веда гимнов») — древнейший сборник хвалебных стихов, обращенных преимущественно к богам, олицетворяющим силы (явления) природы. В XI–X вв. до н. э. отдельные группы индоарийских племен, проникшие в Индию, складываются в единую общность. К этому же периоду современная ведология относит оформление гимнов этих племен в Ригведу.

85

Митра, Мифра (авест. Мшга — букв, договор, согласие) — один из главных индоиранских богов, бог солнца, договора, согласия. Культ Митры был широко распространен на Востоке и в Римской империи.

86

Ингрид Бергман (1915–1982) — шведская актриса, приехавшая в Голливуд в 1938 г. и ставшая всемирно известной кинозвездой. Среди самых известных фильмов с ее участием — «Касабланка» (1942), «Анастасия» (1956), «Осеняя соната» (1978).

87

Жан Лафит — французский пират начала XIX века, действовавший в районе Нового Орлеана; вызвался помочь генералу Эндрю Джексону в войне против англичан; герой многих легенд.

88

Джордж Уоллес (Корли) (1919–1998) — политический деятель, несколько раз избирался губернатором штата Алабама и претендовал на пост президента США. Считается расистом и защитником суверенитета штатов.

89

Натан Бетфорд Форрест (1821–1877) — бывший торговец скотом и работорговец. В ходе Гражданской войны дослужился до звания генерала армии южан. Одержал ряд побед над северянами, но впоследствии вслед за генералом Р. Ли сдался им в плен. По окончании войны стал организатором и первым Великим магом первого ку-клукс-клана.

90

Первая революция. — Первая американская революция 1775–1783 гг. или Война за независимость сыграла выдающуюся роль в развитии американской демократии и конституционализма. Была принята Декларация независимости, написанная Т. Джефферсоном. Она провозглашала бывшие английские колонии «свободными и независимыми штатами», что означало появление на Атлантическом побережье Северной Америки тринадцати независимых суверенных государств.

91

Вторая революция. — 12 апреля 1861 года началась и 26 мая 1865 г. закончилась гражданская война Севера и Юга, в ходе которой были решены все важнейшие задачи, которые стояли перед нацией: была восстановлена целостность Союза, вся полнота государственной власти перешла в руки буржуазии, было уничтожено рабство, тормозившее развитие капитализма, демократическим путем был решен аграрный вопрос.

92

Томас Джонатан Джексон (Твердокаменный) (1824–1863) — генерал Армии конфедератов. Герой Гражданской войны у южан. Вместе с генералом Робертом Ли одержал победу в сражении при Ченселлорсвилле, но случайно был смертельно ранен своими же солдатами.

93

Джонни Карсон (р. 1925) — комедийный актер, звезда разговорного жанра.

94

Билли Грэм (Уильям Франклин) (р. 1918) — священник-евангелист, радио- и телепроповедник; выступал с проповедями перед массовой аудиторией по всему миру; в начале 1990-х посетил Россию.

95

Имеется в виду Чарлз Мэнсон (р. 1934), один из самых знаменитых серийных убийц в мире. В частности, в 1969 году Мэнсон и группа его последователей (так называемая «семья») убили беременную актрису Шарон Тейт и шестерых ее друзей.

96

Джун Эллисон (Элла Гейсман) (р. 1917) — американская актриса, певица и танцовщица.

97

Вашингтон-хайтс — район Нью-Йорка в северной части Манхэттена.

98

Тадж-Махал в Агре, на севере Центральной Индии, — жемчужина индо-исламской архитектуры. Могольский правитель Шах-Джахан (1592–1666, правил в 1627–1658) воздвиг этот памятник как гробницу своей любимой жены Арджуманд Бану, умершей в 1631 г. и более известной по ее титулу Мумтаз-Махал или Тадж-Махал (Корона дворца).

99

«Кукольный дом» — пьеса норвежского поэта и драматурга Генрика Ибсена (1828–1906).

100

Нора — главная героиня «Кукольного дома».

101

Лоуренс Оливье (1907–1989) — знаменитый английский актер и режиссер.

102

Одри Хепберн (наст, имя и фамилия — Эдда Кэтлин ван Хеемстра Хепберн-Растон) (1929–1993) — знаменитая американская киноактриса.

103

Стив Маккуин (1930–1980) — американский актер театра и кино.

104

Шенандоа — река в долине между Аллеганскими горами и хребтом Блу-ридж в северо-западной части штата Виргиния.

105

Давид (с еврейского — возлюбленный, драгоценный) — царь и пророк иудейский. Родился в 1085 г. до P. X. в Вифлееме. Был пастухом, воином, псалмопевцем. В 19 лет тайно помазан на царство. В 1055 г., после смерти преследовавшего его царя Саула, провозглашен царем Израиля. Прославила его знаменитая книга «Псалтирь». Умер Давид в 70 лет, процарствовав 7 лет в Хевроне и 33 года в Иерусалиме. Трудно сказать, сколько в действительности было жен у Давида. Во всяком случае, далеко не триста (в Библии упоминаются Мелхола, Авигея, Ахиноама, Мааха, Агиффа, Авиталла, Эгла, Ависага; говорится о том, что он «взял еще наложниц и жен» (2 Цар 5:13); в другом месте Книги Царств сообщается о десяти женах (2 Цар 20:3)). Давид совершил тяжкий грех, возжелав чужую жену, Вирсавию, и отправив на верную гибель ее мужа, Урию Хеттеянина. Вирсавия родила Давиду сына, будущего иудейского царя Соломона. Впоследствии царь выразил сокрушение о своем грехопадении в 50-м псалме, который до сих пор является образцом истинного раскаяния перед Богом.

106

Саладин, Салах ад-Дин Юсуф Ибн Айюб (по-арабски Салах ад-Дин означает «Честь Веры») (1138–1193) — первый султан Египта, основатель династии Айюбидов. Возглавлял борьбу мусульман против крестоносцев. В истории Востока Саладин остался завоевателем, который остановил вторжениё Запада и обратил силы ислама на Запад и, наконец, святым, воплотившим в своей личности высшие идеалы и добродетели ислама.

107

Ахилл — герой Троянской войны, сын Пелея, царя мирмидонян во Фтии (Фессалия) и морской богини Фетиды. По канонической версии мифа, Ахилл был убит Парисом, стрелу которого Аполлон направил в единственное уязвимое место героя — его пяту. По Гомеру, тень Ахилла обитает в Аиде.

108

Ричард I Львиное Сердце (1157–1199) — английский король с 1189 г., из династии Плантагенетов.

109

Леонид (508/507 — 408 до н. э.) — спартанский царь, правивший в 491–480 гг. до P. X.; командовал союзным войском в битве при Фермопилах. Погиб в сражении, прикрывая с маленьким отрядом отход греческих войск.

110

Гектор — троянский герой, старший сын Приама и Гекубы, супруг Андромахи, отец Астианакта. Во время Троянской войны Гектор был предводителем троянцев. Погиб в единоборстве с Ахиллом, мстившим ему за убийство своего друга Патрокла.

111

Агамемнон — мифический царь Микен, предводитель ахейцев в Троянской войне; сын микенского царя Атрея, брат Менелая. Был убит Клитемнестрой (по другой версии — Эгисфом). За смерть отца отомстил его сын Орест.

112

Рихтхофен — скорее всего, имеется в виду немецкий летчик Манфред фон Рихтхофен (1892–1918) по прозвищу «Красный Барон», лучший ас Германии, имевший на своем счету 80 сбитых самолетов, но, возможно, речь идет о Вольфраме фон Рихтхофене (1895–1945), пилоте Люфтваффе, получившем широкую известность во время Второй мировой войны. Он был командиром легиона «Кондор», печально известного уничтожением Герники.

113

Карл Великий (742–814) — король франков (с 768 г.), основатель Римской империи Средневековья, римский император (коронован папой Львом III в 800 г.), первый король из рода Каролингов; сын Пипина Короткого, внук Карла Мартелла.

114

Хлодвиг (около 465–511) — король салических франков с 481 г.; происходил из рода Меровингов; сын Хильдерика. С целью усиления своих владений Хлодвиг принял крещение (Реймский собор, 496 или 497 гг.), став христианским королем. Французы всегда рассматривали его как родоначальника единой французской нации и французского государства.

115

Карл Мартелл («Молот») (688–741) — майордом Австразии (одного из королевств, на которые распалась держава Меровингов), фактический правитель Франкского государства (с 715 г.); основатель династии Каролингов. Мартелл происходил из богатого и знатного рода Арнульфингов. Родился в Геристале (Бельгия). Являлся незаконным сыном майордома Пипина.

116

Гиневра — красавица-супруга короля Артура из Артуровских легенд. В романе Т. Мэлори Гиневра становится возлюбленной Ланселота. Их бурная греховная любовь протекает среди множества событий и приключений. В конце концов Гиневра уходит в монахини. В идиллии А. Теннисона «Гиневра» она также удаляется в монастырь, где ее позже посещает Артур. Она остается в монастыре и через три года умирает, став перед смертью аббатисой. У. Моррис посвятил ей стихотворение «В защиту Гиневры».

117

«Пороховой дым» — телесериал (1957–1959). Место действия — г. Джордж-Сити во времена Дикого Запада.

118

Генерал Роберт Эдвард Ли потерпел поражение в сражении у Геттисберга (1863), после чего упорно сражался, но вынужден был сдаться генералу Гранту.

119

Мобиль — абстрактная декоративная конструкция с подвижными элементами. Идея мобилей принадлежит скульптору Александру Колдеру.

120

«Добровольцы Америки» — первая религиозная благотворительная организация в США. Основана в 1896 году сыном основателя Армии спасения У. Бута Баллингтоном Бутом и его женой Мод. Выделилась из американского отделения британской Армии спасения.

121

Спинет — струнный щипковый клавишный музыкальный инструмент, клавесин небольшого размера.

122

Меркаптаны (тиолы, тиоспирты) — органические соединения, содержащие сульфогидрильную (меркапто) группу — SH, связанную с углеводородным радикалом. Имеют резкий специфический запах. Применяются, в частности, для придания характерного запаха бытовому газу.

123

Роберт Тейлор (1911–1969) — американский актер. Настоящее имя — Спанглер Арлингтон Бру. Звездой Голливуда стал после фильма «Дама с камелиями» (1936; оригинальное название — «Camille»).

124

О благо одинокое! О одиночество благое! (лат.)

125

Овечка-овечка, ты куда?

На скотобойню, мне туда.

А вернешься ты когда?

Никогда, увы, бя-а!

126

Эндрю Джексон (1767–1845) — 7-й президент США (1829–1837), военный и государственный деятель, один из основателей Демократической партии (1828). 8 января 1815 года генерал Джексон отбил попытку вторжения англичан в Новом Орлеане. В штате Луизиана в память об этой победе ежегодно празднуется День Джексона.

127

Амброуз Пауэлл Хилл (1825–1865) — генерал армии Конфедерации, один из выдающихся военных деятелей времен Гражданской войны.

128

Джордж Бринтон Макклеллан (1826–1885) — военный и политический деятель. Возглавлял вооруженные силы Севера в начальный период Гражданской войны. В июле 1861 г. был назначен командующим Потомакской армией, в сентябре 1862 года вступившей в сражение при Шарпсберге с армией конфедератов под командованием генерала Ли. В ходе кровопролитных боев армии Макклеллана удалось остановить наступление южан и оттеснить их за реку Потомак.

129

42-я улица — одна из самых оживленных деловых улиц на центральном Манхэттене. В восточной ее части расположены различные торговые, деловые и культурные учреждения, в западной — многочисленные секс-шопы, порно-кинотеатры и стриптиз-клубы.

130

Ричард Милхаус Никсон (1913–1994) — 37-й президент США (1969–1974). В 1946–1950 гг. член Палаты представителей. В области внешней политики отказался от конфронтации с СССР (он был первым президентом, посетившим Москву; им был подписан договор по ОСВ-1). Во внутренней политике провозгласил доктрину Нового федерализма.

131

Иорктаун — деревушка на юге Виргинии, в которой фактически закончилась Война за независимость (1-я американская революция). 19 октября 1781 года в Иорктауне армия английского генерала Корнуоллиса сдалась американцам. В 1783 году Англия признала независимость США.

132

Аппоматокс — город в шт. Виргиния, где 9 апреля 1865 г. генерал Ли вручил документы о капитуляции Армии Конфедерации генералу У. Гранту. Этим событием закончилась Гражданская война (2-я революция).

133

Ава Гарднер (1922–1990) — актриса. Широкую известность ей принесло амплуа роковой женщины (фильмы: «Убийцы» (1946); «Снега Килиманджаро» (1952); «Ночь игуаны» (1964) и др.).

134

Джон Колдуэлл Калхун (1782–1850) — государственный деятель, философ, защитник интересов южных штатов и сторонник рабства. Военный министр США в 1811–1817 гг., вице-президент США (1825–1832), государственный секретарь США в 1844–1845 гг. Один из лидеров «ястребов» (политической группировки, сложившейся после выборов 1810 г. в Конгрессе), ярый экспансионист. Принадлежит к числу основателей Демократической партии.

135

Рефлекс Бабинского — медленное тоническое разгибание большого пальца ноги, в меньшей степени других пальцев, возникающее при раздражении подошвы; признак органического заболевания нервной системы, протекающее с поражением пирамидного тракта. Рефлекс обнаружил и описал в 1896 г. французский врач-невропатолог Жозеф Бабинский (1857–1932).

136

Суккуб (по Каббале; от лат. «суккубаре» — «лежать под чем-то») — духи-женщины, обольщающие мужчин и смущающие их сон.

137

Аврелий Августин Блаженный (354–430) — один из выдающихся мыслителей и отцов католической церкви; теолог и церковный деятель, главный представитель западной патристики; епископ г. Гиппона (Северная Африка); родоначальник христианской философии истории (соч. «О граде Божием»).

138

«Генрих V» — режиссерский дебют Лоуренса Оливье, поставившего фильм по бессмертной пьесе Шекспира в 1944 г. (в 1989 г. свою версию шекспировской драмы снял Кеннет Брана). Оливье за этот фильм, получивший ряд престижных международных премий, первым среди кино- и театральных деятелей был удостоен титула пэра Англии, барона Брайтонского и пожизненного членства в палате лордов.

139

«Кей Ларго» — фильм Джона Хьюстона (1948 г.) по пьесе Максвелла Андерсона с Хэмфри Богартом и Лорен Бэколл в главных ролях.

140

«Глубокая глотка» — один из первых профессиональных порнографических фильмов (1972 г.; режиссер Жерар Дамиано), ставший классикой мирового порнорынка. В главной роли — Линда Лавлейс (наст. фам. Борман; 1949–2002). Лавлейс снялась также в фильмах «Глубокая глотка 2» и «Линду Лавлейс — в президенты». Уже без ее участия были сняты порносериалы Deep Throat и Deep Throat Girls. Существует одноименный порносайт в Интернете. В репертуаре Мадонны есть песня «Глубокая глотка». Самая кассовая лента в истории порноиндустрии. Ее создатели заработали на ней 600 миллионов долларов.

Content

Уокер Перси
Ланселот

Знакомьтесь: Уокер Перси

Ланселот

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Примечания