Карлхайнц Штайнмюллер, Ангела Штайнмюллер

Планета терний

ХОЗЯЕВА ПЛАНЕТЫ

С той стороны Великой Пустоши пришли наши предки, из-за края исполинской бездны, в которой холодеет свет и вымерзает жизнь. В провале времен бескрайних блуждали они, в металлической горе стремились сквозь Ничто, пока не увидели наш Мир – страну, пустынную от горизонта до горизонта. С неба спустились они, и плугами, что выше птичьего полета, вспороли жесткую почву, и посеяли в борозды семена деревьев; из мешков, что длиннее суточного пути верхом, вытряхнули они воздух; сквозь гигантское сито процедили море и испекли из мертвого песка живые машины…

В убежище было тепло и уютно. Женщины, сутулясь на грубо сработанных скамьях, прилежно латали изношенные камзолы, чинили кожаные доспехи, людские и конские, резали из дерева кухонную утварь. Дети играли под лавками или помогали матерям в работе. Лишь одна седовласая женщина сидела недвижно, прямая, как свеча, и смотрела перед собой в пустоту. Ее негромкий голос был едва слышен сквозь шум бури, а когда люди вдобавок начинали переговариваться друг с другом – становился и вовсе не разборчив; однако она не позволяла себе сбиться. Лохматый пес положил голову на колени старухи, она почесывала у него за ушами.

Снаружи завывала буря, швырялась обломками скал в створки люка, защищающего световую шахту, – но камни с бессильным грохотом отскакивали от тяжеловесного железа.

– Да, вот что рассказывали Пращуры. Я знаю, вы не верите мне.

Но это – правда. Своими ушами слышала я эти истории из их собственных уст, еще молоденькой девчонкой, и косы мои, нынче седые, тогда были каштановыми, пышными – зато ум мой был переполнен всяческим вздором. Руки мои еще помнят, как в те давно прошедшие годы прикасались к изделиям Пращуров, словно не диковинным сокровищем были те чудо-приборы, а привычной игрушкой. И помню я, старая теперь, престарая, помню день, когда на наш мир обрушилось черное горе…

Воздух тогда еще на вкус горчил, и мы все жили в светлых, крепких домах с гладкими стенами, которые отлили Пращуры. И ветровой генератор – вы его уже не видели, разве только помните заржавленные стальные балки – в ту пору жужжал как пчелка. И наши ночи освещал настоящий электрический свет, а не дымные лучины да мерцающие свечи. И тогда мужчины и женщины работали вместе: что на полях, что по дому. И – хотите верьте, хотите нет – по очереди присматривали за детьми. А героев в ту пору не было, как и нужды в них.

Не назову, правда, нашу тогдашнюю жизнь легкой. Каждый день по какому-нибудь полю или лугу протягивался новый след дракона.

А впрочем… Пусть урожай был никудышный, пусть стада вновь и вновь разбегались в паническом страхе, пусть буря выламывала строевые леса и рушила теплицы, пусть иссякал колодец – зато мы не кричали в ужасе: «Дракон! Дракон!» Страх не витал над нами. Во всяком случае, тот страх, который знаком нам теперь: подобный туче из тяжкого песка, погребающей под собой все живое. И все-таки уже был предначертан закат, уже истекало время Пращуров – родителей и дедов старших из нас. Один за другим уходили они в свои цитадели, в пирамиды из небьющегося стекла. И там смыкали вежды, чтобы навсегда погрузиться… как это они говорили… погрузиться в грезы. Свои знания они уносили с собой, а когда сгинуло знание – умерли и машины.

У меня был друг, Герент по имени, – потом его сочли трусом и в знак этого заставили носить женскую одежду, – так вот, при Пращурах он ходил в школу и выучился на механика. Только он один и пытался следить за ветровым электрогенератором, поддерживать в рабочем состоянии. А еще беспокоило его, что подходят к концу запчасти на складах и пустеют канистры с горючим. Однако не о том хочу я рассказать, а о роковых часах, решивших нашу погибель.

День тогда был солнечный и теплый, с гор тянуло свежестью, высоко в небе кружили ласточки… Разве что земля порой вздрагивала и сотрясалась так, что звенела посуда на полках. Однако мы к этаким встряскам уже привыкли. Последний толчок был посильнее, но и он лишь всполошил скот на лугах, да еще куры, кормившиеся в палисадниках, перестали разгребать мусор, сбились в плотные скопища и попрятали головы под крылья, будто завидев скользнувшую по земле тень ястреба.

Около полудня от дома к дому вдруг пролетела страшная весть: «Ламот погиб!» Я, бросив все, поспешила к сельской площади.

Четверо наших – двое мужчин и две женщины – несли Ламота по пыльной улице, держа его за руки и за ноги. По их окаменевшим лицам я как-то сразу поняла: это не просто смерть, нас постигло чудовищное несчастье. Любопытные дети протиснулись было вперед, но те, кто нес Ламота, сурово отстранили их. А потом уложили тело на скамью.

Я тогда была совсем девчонкой, неуемной и дерзкой, не хуже парней носилась по всей округе и редко упускала случай ввязаться в какое-нибудь лихое приключение. Но на этот раз меня вдруг охватила какая-то непривычная робость. Старейшины поселка столпились вокруг мертвеца, а я все не решалась подойти к ним вплотную.

А потом со стороны скотьего выгона примчался Зейт. Да, тот самый Зейт – герой Пустошей, кумир всех нынешних мальчишек. Зейт, чье имя первым вырезано на Скрижали Почести. Конечно, теперь для мужчины право быть вписанным в Скрижаль есть нечто куда большее, чем цена его собственной жизни. Но Скрижаль Почести еще не существовала тогда, и Зейта знали, по правде-то говоря, как самого обычного парня, пастуха и объездчика. А Ламот – это его брат.

В нос мне шибанул запах конского пота. На мне тогда был свитер затейливой вязки, и Зейт прошел совсем рядом, вплотную, так что пряжка его рукава запуталась в моих кружевах, надорвала их и оторвалась сама, а он этого даже не заметил. Молча уставился на покойника и долго, очень долго не сводил с него глаз.

– Лазер… Кто-то сжег его лазеромУ меня кровь застыла в жилах. Лазер – так называлось оружие для охоты и обороны. Применяли его нечасто, и только против хищных птиц или одичавших зверей; один хранился у Герента, причем тот всегда следил, чтобы лазер был под замком.

Наконец я отважилась пробиться вперед. И увидела: волосы Ламота спеклись в черную массу, кожа на лбу отслоилась от костей и повисла бурыми лохмотьями, щеки полопались, а глаза сварились вкрутую – прямо в глазницах, словно яичный желток. Тошнотворно смердела разъеденная плоть. Даже плащ Ламота был покрыт какими-то пятнами – мерзкими, склизкими, каждое размером с ладонь.

Для меня это оказалось слишком, да и вам, нынешним, такого зрелища не вынести. К горлу подступил горячий комок, и я, зажав рот ладонью, устремилась прочь.

А когда, все еще сдерживая тошноту, снова пробилась вперед – Зейт и Герент уже орали друг на друга. В таком исступлении были они, что даже не обращали внимания: Ламот, страшный, мертвый, лежит прямо между ними, а они бранятся над его телом.

Герент утверждал: это химический ожог, а не след лазера. Он знает точно, он учился у Пращуров. А Зейт кричал, что Герент все выдумывает, что эти хитрости, которым его учило «старичье», лишь отговорки и что именно он, Герент, виновен в смерти Ламота.

Видно было: еще несколько секунд – и они сцепятся в драке. Однако вдруг паренек, который нашел мертвого Ламота, предложил отвести нас всех к тому самому месту: дорога, мол, не дальняя. И мы пошли. Я еще издали поняла, где именно погиб Ламот: там был участок иссохшей травы, потемневшей, обуглившейся. Сперва казалось даже, что в этой точке посреди степи отбушевал пожар. Герент еще на бегу предупредил меня, чтобы я, во имя Неба, не вздумала тут ничего трогать. Сам же склонился к траве, вытащил отвертку – он всегда носил в нагрудном кармане какие-нибудь инструменты – и осторожно провел ею по ссохшимся стеблям. Они мгновенно рассыпались в прах.

Было видно: откуда-то из курящейся дали через степь тянется желтоватая, прямая, как стрела, полоска увядшей травы, заканчиваясь прямо под нашими ногами нешироким кругом. Здесь, в этом круге, трава была уже не просто желтая и увядшая, а чернющая, растрепанная, словно нечесаные волосы. И земля тут тоже черная, с отливом в синеву. Герент осторожно разгреб верхний слой почвы. Чернота уходила в глубину по меньшей мере на палец. А почти точно в центре круга лежал нож Ламота.

И, скажу вам, вид этого ножа потряс меня едва ли не больше, чем вид самого мертвеца. Благородная сталь клинка вспузырилась раковинами, ближе к рукояти лезвие подернулось радужным налетом, а сама пластиковая рукоять оплыла, превратившись в бесформенный, уродливый нарост.

Будто из дальней дали услышала я голос Зейта:

– …Никаких сомнений… МедузаМедузы… Так Пращуры называли этих слизистых тварей в давние годы, да и мы их так называли, вплоть до дней моей молодости. Теперь же мы зовем их драконами.

Воздух в убежище стал жарким и душным. Тяжело пахло землей и свечным воском. На исцарапанной столешнице, на одежде, на руках и в волосах – повсюду оседала тонкая пыль. Хрустела на зубах.

Не было от нее спасу: пыль проникала через световую шахту. А снаружи все так же ревела буря.

– «Медуза» – это, думается мне, слишком благозвучно для черного имени, имени, накликавшего катастрофу. Трудно стало нам звать этих тварей столь незлобиво, когда мы, голодные, валялись на полу земляных убежищ, спасаясь от ядовитых, удушающих, выжигающих все вокруг испарений, насылаемых на нас этими склизкими тварями.

А они ведь, существа эти, еще и умеют убивать издали, разить внезапно, будто налетевший из вышины небесный хищник. Способны они молниеносно поглотить свою жертву, обволочь ее черной студенистой массой. Могут напасть на кого угодно, на все живое по своему выбору.

Так-то вот! Вы, нынешние, разве поймете, что нам довелось вынести?

…Вечером мы собрались в общинном доме. Свет горел ярко, однако тяжесть лежала у нас на душе, и не шло в горло ни ягодное вино, ни сидр, а пили мы только несладкий чай. Потом встал Зейт на лавку и, словно бы обращаясь к своему мертвому брату, принялся выкрикивать или, переходя на полушепот, выцеживать сквозь зубы такие слова, которых мы от него, простого пастуха и объездчика коней, никак не ждали.

Десятилетиями медузы сторонились людей, таясь и скрываясь, прячась и рассеиваясь. Можно было, правда, столкнуться с медузой во время природного бедствия, когда буря валила плодовые деревья, когда солнце сжигало поля, когда питомники превращались в пустыню. Мерзкие они твари, медузы. Однако теперь, без никаких бедствий, посреди ясного дня, медуза напала на человека! Убила! Грань перейдена, чаша терпения переполнена, никогда мы не будем жить в безопасности, если не уничтожим этих гадов, не выжжем их гнезда в дальних горах- Завтра в рассветные сумерки, подвесив к луке седла лазер, поскачу я туда. Кто из вас последует со мной? Кто поможет мне защитить наши жизни и наше достояние, показать медузам, кто хозяин Планеты?

Так сказал Зейт. И поднялись десятки рук, и Зейт считал, и радость заплясала в его глазах, когда он закончил подсчет. Не только мужчины вызвались ему на подмогу, но и кое-кто из женщин, однако он умышленно не заметил их. В том числе и меня.

А из мужчин руку не поднял один лишь Герент. Выждал, пока наступит тишина, потом заговорил по-своему, тихо, раздумчиво и даже почти робко. Он разделяет печаль Зейта, разделяет и его гнев – но не его необдуманную жажду мести! Неужто позабыл Зейт, что за горами громоздятся вечные льды материковых глетчеров? Что по долинам спускается пронизывающий морозный воздух, способный выжечь легкие и коню, и всаднику? Что ни конь, ни всадник не защищены от ядовитых испарений, которые исторгает даже сраженная медуза? Что лазер при седле все-таки не делает человека неуязвимым и непобедимым?

Передо мной стоял стакан чаю, и пока Герент, навеки позоря себя, произносил все это, я сидела, уставившись в темную жидкость, и только вздрагивала порой. Трус! Трус! Вслух этого никто не произнес, но в воздухе, казалось, повисло всеобщее презрение.

– Есть лишь один перспективный путь, – продолжал Герент, -

такой, что пригодится не только сейчас, но и на будущее. Вы все знаете, о чем я говорю, даже если не хотите признаться. А нужно нам призвать на помощь Пращуров. Их энергетических мощностей хватит, чтобы прямо из космоса выжечь разом всех медуз – даже в самом дальнем из их логовищСекунду-другую стояла тишина, потом началась полная неразбериха: одобрительные выкрики, возмущение, упреки, поддержка…

Зейт снова взобрался на скамью и попытался привлечь к себе общее внимание. Герент похлопал меня по руке, успокаивая. Когда шум немного стих и Зейт был готов заговорить, Герент, опережая его, сказал:

– Ладно, не надрывайся. Мне уже все ясно…

И мы с ним вышли за дверь, и ночная прохлада нежно огладила мой разгоряченный лоб, но лишь на улице Герент дал волю своему презрению:

– Этот дурень готов лезть с кулаками на законы природыО том, что и я, вслед за Зейтом, была на это готова, он предпочел не упомянуть.

– Рази дракона! – кричали мальчишки, игравшие внутри убежища. А девочки вздрагивали при каждом шорохе и теснее жались к матерям, но те успокаивали трусих, напоминая об отважных отцах, стерегущих их покой.

Двое особенно расхрабрившихся карапузов дразнили собаку. Она вызова не принимала, однако все же иной раз порыкивала на них. Гдето в уголке тихо переговаривались женщины.

Теперь в убежище стало уже совсем душно. А снаружи завывала нескончаемая буря.

– Ночь была на исходе, странная ночь, когда земля вздрагивала, когда кони беспокойно били копытами и низкие тучи медленно надвигались с гор.

А затем послышался приближающийся шум мотора, и луч фары вырезал из тьмы заборы и палисадники, домики и деревья. Экипаж Пращуров. Никогда прежде не навещали они нас ночью. Да и средь бела дня их машина появлялась на деревенской площади нечасто: я могла бы счесть эти случаи по пальцам.

Шумная повозка остановилась перед нашим общинным домом. Я очень удивилась. В ней сидела женщина: дряхлая, тощая старуха с длинной гривой истончившихся волос, белых как снег… Она помедлила, а затем все же сдвинула с лица дыхательную маску. Я увидела острые черты ее лица, безгубый рот.

Пращурам, изволите ли знать, не нравился наш воздух, очень уж был он для них груб и несвеж. Они так заботились о своем здоровьеОни подключались к аппаратам, фильтрующим их кровь, а свою пресную пищу вкушали лишь в точно отмеренных дозах. Они боялись споткнуться и переутомиться, а вместо этого занимались всякой хитроумной гимнастикой – не то что я, ленивая, толстая. Неудивительно, что они дотягивали до настоящей, глубокой старости, что они переживали своих детей, а то и внуков, и верили – вместе с ними умрет весь мир.

– Какая честь, какая высокая гостья! – не без насмешки приветствовал старуху Зейт, ибо ее и ей подобных следовало, по нашим понятиям, с радостью скорее провожать, чем встречать. Уж очень донимали нас Пращуры своей мелочной опекой, требовали и то, и это, а потом еще упрекали, что никто не посылает больше детей в их, пращуровские, школы, где обучают всякой бессмыслице. И тогда вырастут детки шибко умными, а чтоб родителям помочь – так их нет.

– Меня радует, что вы восприняли это как честь, – ответила Турия (так звали старуху) и тотчас же спросила: – Вы собираетесь убивать терамёб?

Она зажала дыхательную маску под мышкой и осторожными шажками вошла в общинный дом. Я робко последовала за ней. Внутри, едва усевшись, она несколько раз глубоко вдохнула воздух через респиратор, а затем ломким высоким голосом поведала нам, что они, Пращуры, к сожалению, обнаружили терамёб (так они называли странствующих медуз), когда поселения были не просто заложены, но и развернулись вовсю, то есть, мол, ничего уже было не изменить.

Пращуры сперва удаляли терамёб, пытались снимать их с деревьев, с травы, с техники – но те сразу умирали, распадались на едкий пар, отравляющий воздух, и жидкость, впитывавшуюся в почву. Никто не знает, изначальные ли они обитатели нашего Терния – или своеобразный продукт эволюции, существа переходной эпохи. Но сейчас ясно:

речь идет о сотнях, если не о тысячах, десятках тысяч различных видов с непохожими жизненными особенностями – то растительного, то животного типа. Некоторые из них, возможно, образуют колонии наподобие клеточных…

Короче говоря, это была настоящая лекция, вроде урока в тех самых школах.

Я с благоговением взирала на ее изрезанное морщинами лицо – но потупилась, едва лишь Турия поймала мой взгляд. А вот Зейт и старшие мужчины спорили с ней, перебивали ее.

– Так что же,- наконец спросил один из них, – поможете вы нам сейчас или нет?

– Нет! – И все доводы наших разбились о твердость этого единственного слова, точно ледышки о гранитный валун.

Уже не вспомню всего, что было тогда сказано, но поведаю: единственным, кто мог спорить с Турией на равных, оказался Зейт. Она заклинала нас беречь эти уникальные в своем роде формы жизни, а он тотчас же привел искусное возражение, что Пращуры сами заложили основу погибели своих драгоценных амёб: теми атмосферными фабриками, которые делают воздух пригодным для нас, людей, а для «уникальных в своем роде форм жизни» – попросту ядовитым. Ведь люди должны идти к совершенству – это их, Пращуров, учение! А иначе никогда, ни при каких обстоятельствах людям не завоевать и не населить нашу планету и иные миры.

О-о! Какой взгляд бросила на него Турия. Будто нож острый метнула. Нервно вцепилась в свой респиратор и просипела:

– У нас есть основания полагать, что со временем терамёбы приспособятся к окружающей среде. Вы не должны мешать этому процессу- Даже если они теперь все время станут нападать на нас?

– Об этом не может быть и речи. Ведь у них нет органов чувств, способных нас воспринимать.

Властным жестом она отмахнулась от возражений Зейта:

– Хотите знать, как нашел свою гибель Ламот? Вы не можете представить себе, что это было чем-то иным, кроме нападения? Ну так слушайте! Землетрясение растревожило не только скот, но и терамёб. Одна из них случайно наткнулась на Ламота. Он, видимо, испугался, запаниковал. И метнул нож в то, что считал чудовищем. Оно съежилось.

Из его тела повалил густой, едкий чад, окутал Ламота… Трагический несчастный случай. Никаких оснований для карательной экспедиции.

Это очень походило на правду. Все мы посмотрели на Зейта – однако тот не уступал.

– Гады должны быть уничтожены. Иначе вскоре придется погибнуть еще кому-то из нас.

И продолжил: дескать, если она, Турия, слишком стара, слишком слаба, слишком утонченна, слишком мягкосердечна, чтобы помочь нам, тогда он и его друзья поутру оседлают коней и поскачут в бой.

Всем угрозам вопреки- Рассудку вопреки! – прошипела Турия.

Они, Пращуры, не позволят себя шантажировать.

– Даже согласись я с вами, все равно мы не сможем применить наши средства для такого дела. Да, мы в силах развеять на атомы всех терамёб – но что пользы с того вам, если вдобавок будут порушены горы, растоплены льды, сорвутся с цепей такие потопы и бури, которые и представить-то невозможно?

О да, Пращуры, разумеется, давно уже просчитали оптимальный вариант. Нам надлежит жить рядом с терамёбами, и мы вполне можем мирно сосуществовать – при известной осторожности и при более чем скромной потере урожая.

Она откинулась назад и в очередной раз судорожно затянулась воздухом через респиратор. Какой же ветхой и дряхлой, куда дряхлее, чем миг назад, показалась она мне! И усталой, бесконечно усталой…

Но Герент торжествующе посмотрел на меня: его кумир одержал победу. А Зейт только плечами передернул. Что еще ему оставалось?

И вдруг заржали в своих стойлах кони – пронзительно, охваченные смертельным страхом, и голоса их были подобны человеческим воплям…

А теперь в убежище повеяло прохладой. Тяжело распахнулась входная дверь, мелкие камешки простучали по истертым ступенькам крутой лестницы. Вой и грохот бури понемногу затихали, удалялись.

Но рассказчица не замечала этого. Ничего сейчас не существовало для нее, кроме вновь пробудившихся воспоминаний.

– В ту ночь я не могла уснуть. Листья шелестели на ветру, а уцелевшие кони всё ржали и ржали. На дворе было темным-темно, однако стоило мне смежить веки, как я видела перед собой изуродованный труп Ламота – и туши трех наших павших лошадей, покрытые такой же слизью. Я открывала глаза, но все равно мне продолжала мерещиться та же страшная картина. А потом забрезжил рассвет, и утренний холодок пробрался в мою постель, и я услышала крики первых петухов и громкий, уверенный голос Зейта, отдающий команды. Вскоре нашим добровольцам предстояло выступить в боевой поход…

Я поднялась, натянула штаны, сунула ноги в сапоги для верховой езды и вышла из дома. На деревенской площади уже собралось сколько-то мужчин, да и женщины были тоже. Добровольцы зябко переминались с ноги на ногу. Я поискала взглядом Герента. Конечно, он был здесь, даже раньше всех пришел, чтобы раздать лазеры. Но почему он – единственный – в рабочем комбинезоне? И тут он принялся объяснять, что идти на бесполезную, рискованную авантюру ему не должно: механик нужен деревне.

О, как низко он пал в моих глазах! Прав был Зейт, назвав его трусом! Ни о чем ином я тогда и думать не могла, кровь кипела у меня в жилах, и я подошла к тому жеребцу-двухлетке, на котором ездил Герент, затянула подпругу, успокаивающе пошлепала конька по крутой шее – и громко, чтоб слышали все, сказала Геренту:

– Сегодня я поскачу вместо тебя, ясно?

Несколько мужчин рассмеялись, но Герент понял, что я всерьез, и принялся меня отговаривать. Для девушки это слишком опасно: острый ветер на горных склонах, камнепады, нападение медуз, переутомление – и все такое прочее. Исполненная презрения, я пропустила его слова мимо ушей.

С противоположного края площади за нами угрюмо наблюдала Турия. Она сидела на своей машине, сгорбившись, охватив руками иссохшую грудь. Да, медуза не нападала на наших коней: это кони, испуганные, затоптали ее насмерть, и просто так уж получилось, что в результате «бедное безобидное создание» тоже убило их ядовитыми испарениями. Но можем ли мы позволить, чтобы безмозглые гигантские амёбы и впредь опустошали наши поля, губили скот?

Турия подала мне знак приблизиться.

– Дитя, – сказала она осипшим голосом, – будь крайне осторожна- Схватила меня за руку. Ее пальцы были холодны как лед. – Я не могу отправиться с вами: горючего не хватит.

Осторожно сняла с запястья свой браслет и надела мне на руку. Это было не просто украшение, а один из тех старинных приборов, которым вы дивитесь в наши дни, почитая их за чудо. И служил тот браслет, как мне растолковала Турия, чтобы подавать о себе весть с больших расстояний. Крохотный экранчик был на нем, и он тускло светился, что означало – прибор работает исправно.

Турия ласково погладила меня по руке с браслетом.

– Следи только, чтобы контакт не прерывался, дитя. И будь осторожнаЯ высвободилась и, не сказав ни слова, побежала к коновязи.

Меж тем от цитадели Пращуров пришел второй вездеход, на сей раз без водителя: машина-автомат. В кузове его лежали защитные костюмы, похожие на куклы: большеголовые, тощие, нелепые… Это была помощь, которой Зейт добился-таки от «старичья». Да, особые костюмы для защиты от холода и от того, что ныне зовется дыханием дракона. В ту пору мы еще не называли такую одежду «доспехами»…

Я выбрала себе костюм наравне с мужчинами. Материя его блестела и переливалась под лучами солнца, была она толстой, да еще с напылением серебра, но на ощупь оказалась гибкой и мягкой, куда мягче, чем куртка из тонкой кожи или даже льняная рубаха. Вещь из другого, лучшего, былого мира. Из мира Пращуров.

Вот только стеклянный шлем был великоват. Он хлябал на голове и при каждом шаге постукивал по затылку.

Я сложила костюм, перебросила поперек конского крупа и накрепко приторочила к седлу. Наконец можно было отправляться.

Ах, как мы помчались! Мужчины на рослых конях, и я, точно маленький чертенок, на Герентовом двухлетке неслась галопом, ни от кого не отставая. Девятнадцать нас было: восемнадцать мужчин и одна женщина – я. Других женщин, готовых отправиться с нами, Зейт перед самым отъездом принялся отговаривать, и они, что хуже всего, его словам вняли. Хотя вряд ли они держались бы в седле менее крепко. Да, тогда мы, девушки, умели носиться верхом наперегонки с парнями. И еще как обскакивали их! Тогда девочкам ездить верхом еще не запрещали, никто и слыхом не слыхивал, что это будто бы лишь мужское занятие…

Зейт, улыбнувшись, легонько хлопнул меня по плечу.

– Герент, тряпка жалкая, – сказал он, – решил, что ему здесь делать нечего?

Я пришпорила коня. Зейт тоже припустил.

– Ты чудная, Мисна, – крикнул он, – ты нравишься мне, зачем тебе этот отверточник?

Я рассмеялась. Широкая зелено-желтая степь – необозримое пастбище – стремительно ложилась под копыта наших коней. Мне казалось, будто я лечу. Ветер вцепился в мои волосы и одежду. Двухлетка Герента повиновался легчайшему нажиму шенкеля, я была свободна, я отрешилась от всех житейских мелочей и вместе со своими товарищами – непобедимая воительница – скачу теперь навстречу боюПредостерегающий окрик. Мы натягиваем поводья. Кто-то показывает направо. Там, всего в нескольких сотнях метров от нас, по степи неуклюже переваливается медуза.

Зейт крикнул нам не приближаться, сам же направил коня вперед.

Я нажала кнопочку на браслете, посылая весть Турии.

– Делай, чего не можешь не делать, – сказала она отрывисто.

Но через минуту уже осыпала меня вопросами, и голос ее был встревожен: ах, не напугали ли мы несчастную терамёбу? Почему она удирает: от нас или от чего иного? Должно быть, для Турии этот вопрос был очень важен, но мы-то и сами ничего не знали, одно только – вон там ползет наш смертельный враг.

Зейт осадил коня на безопасном удалении. Медуза казалась просто глыбой, тяжелой темной глыбой, высотой лошади до бедра. Ползла она по скудной траве, непрерывно выпячивая вперед бородавчатые, присосчатые щупальца и подтягиваясь за ними. Маслянисто лоснилась ее упругая гладкая оболочка. И когда медуза вдруг разом остановилась, уже никак нельзя было отличить ее от бесчисленных валунов, раскиданных по равнине. Лишь примятая трава, след движения медузы, выдавала ее.

Зейт долго медлил. Задумчиво поднимал лазер, опускал, потом снова брал медузу на прицел… И – яркая вспышка, треск, рвущий барабанные перепонки. По валуну пошла рябь, он сверкнул бликами солнечных зайчиков, сморщился, превратился в дымный шар – бурый, полупрозрачный… вздулся со скрежетом, вырос в набухающее, клубящееся, клочковатое облако…

Я успокоила затанцевавшего коня. Подняв глаза, увидела: нет больше медузы. Прочь уносилось, редея на лету, мерзкое облако, а на земле осталось только круглое синевато-черное пятно.

Вот такой была моя первая встреча с медузой. Однако – хотите верьте, хотите нет – я не почувствовала ни отвращения, о котором рассказывали бывалые, ни тошнотной гадливости, а одно лишь любопытство, желание поближе разглядеть диковинное существо: старопрежнее, немыслимо древнее…

– Ну, насытился местью? – спросила я, когда Зейт снова подъехал ко мне.

– Не глупи! – Он помолчал немного. – Наверное, сейчас нам в самый раз бы и вернуться. А впрочем… Ты браслет-то свой выключила?

Включи: Пращурам настало время узнать, кто здесь хозяин. Стало быть, докладывай им. Вроде как по делу: ну, их техника сработала…

Его колено соприкасалось с моим, его губы были в сантиметре от моего уха.

– Мисна, ты не такая, как другие девушки. Ты настоящий парень, такими, может, были в юности Пращуры. Мисна, а что если нам быть вместе?

Я не ответила. Но мир окрасился свежими красками…

Вскоре после полудня мы достигли предгорий. Перебрались через каменистую осыпь. Теперь перед нами круто вздымались горы. С ледовых полей, что по ту сторону хребта, веют злые, холодные ветры, метут снег по узким ущельям, по просторным долинам… а со скального плато срываются пыльные бури…

Я накрепко затянула рот платком. Кони фыркали, хлопья пены смерзались вокруг их ноздрей. Едва-едва выдерживали они укусы ветра. Мы спешились и повели лошадей в поводу. Следы медуз тянулись в широкую долину, плавно поднимающуюся кверху. Веками буря гнала тут снег с песком, шлифуя скалы до гладкости – и отшлифовала, и с воем плясала теперь меж них, зеркальных.

Мы поставили коней в защищенной от ветра нише, сняли сапоги.

Какое это странное ощущение – скользнуть в похожую на человека оболочку, защелкнуть замки, зафиксировать и подогнать по размеру перчатки, переходящие в рукава костюма, подключить респиратор…

Так непривычно – и все же, трудно поверить, так знакомо… Будто я уже делала это раньше, сто раз делала, только забывала потом.

– Чтобы говорить, надо будет приподнимать забрало, – сказал Зейт и помог мне приладить стеклянный колпак шлема. Громко щелкнули крепления. Все – я отрезана от внешнего мира. Никакая буря больше не поет мне в уши, я слышу только свое дыхание.

Зейт кивнул и двинулся вперед. Все мы взяли лазеры на изготовку и последовали за ним. Меня никак не отпускало чувство невозможности, обманчивости всего, что с нами творится. Слева и справа – стены отшлифованных ветрами скал. Вихрится песчаная вуаль. Сверкает лед в расселинах. Тишина…

Будто бы перенеслась я во времени в те дни, когда Пращуры мчались по небу на своем корабле, и я была с ними, я видела звезды, преодолевала Великую Пустоту, моей воле повиновались стальные диковины, летающие и даже думающие машины, я управляла силами, которые могли сметать горы, стоило лишь нажать кнопку или произнести кодовое слово…

Меж тем сигнальный индикатор на нижней кромке шлема оставался темным, поясные клавиши на прикосновение не реагировали, наушники молчали. Однако всё это не разрушало моего упоения, и стоит мне теперь вспомнить об этом чувстве, заставлявшем сердце биться так бешено, – о да, я понимаю мужчин, которых хлебом не корми, а дай только крикнуть «Рази!» и облечься в доспехи драконоборцев. Плевать им тогда на дом, на подворье, на работу в поле…

О, какой сильной чувствовала я себя! Какой могущественной! Какой неуязвимойВыше в гору видимый след исчез, однако Зейт охотничьим чутьем все же определял путь. И – разом распахнулась перед нами широкая долина, кишащая медузами! Вдалеке, позади этого кишения, высилась отвесная скала, ячеистая, как соты. Часть ячеек была запечатана, а иные вскрыты. Ближе к нам беспорядочно громоздились камни. Одни медузы трудились над ними, перекатывали обломки, другие лежали на открытом пространстве, распластавшись, словно отливающие чернотой лепешки грязи, – грелись, ловя редкие солнечные лучи, пробивающиеся сквозь дыры в облаках.

Подняв забрало своего шлема, я схватила Зейта за руку. Он недовольно скривился, но потом тоже открыл забрало.

– Они разумны… – крикнула я ему сквозь стон ветра и острую, как нож, стужу.

– Разумны? Безмозглые козявки, твари! – Он бросил взгляд на браслет, все еще охватывающий мое запястье. – А если… Нет, это еще хуже! Тогда они – наши противники. Тогда речь идет о верховенстве в этом мире: мы или ониОн резко защелкнул шлем и кивком приказал остальным следовать за собой.

Не помня себя, я бросилась следом. Блеснула первая вспышка.

Беззвучно развалилась скала. Желтоватая пелена развеялась на ветру.

Некоторые медузы раздулись, словно воздушные шары, взлетели и, подхваченные ветром, потянулись прочь. Раз за разом стрелял Зейт, и соты рушились, ячейка за ячейкой. Чаще и ярче пульсировали вспышки над туманной, хмурой долиной. Все пришло в движение: люди, медузы, скалы. По ущелью тянулся густой дым, сквозь него просматривались какие-то неясные тени, а потом исчезли и они…

А я как одержимая рвалась вперед. И вдруг встала словно вкопанная, едва не споткнувшись о кого-то, лежащего передо мной. Опустилась на колени. Это был Зейт. При падении он разбил шлем, из ран на его лице текла кровь, однако не в ранах была опасность, а в том, что воздух вокруг превратился в яд. Зейт пошевелился и сказал что-то, но я не услышала. Склонясь над ним, я осторожно приподняла свое забрало. Едкая вонь ударила мне в нос, а Зейт не говорил больше ничего, лишь смотрел на меня неподвижным взглядом… Я в отчаянии потянула его за рукав, но он по-прежнему молчал.

Затем по телу Зейта пробежала дрожь – и он умер. Я, не помня себя, схватила его за плечи, стала трясти. Его голова бессильно болталась в остатках шлема. Я кричала, плакала, слезы жгли мне лицо, я знала:

Зейт мертв, мертв, и никто не может оживить его…

Потом, когда боль утихла и на сердце у меня стало холодно и скорбно, я неловко выпрямилась. Защелкнула шлем. Помахала рукой, чтобы привлечь внимание движущихся в тумане человеческих теней. Где они, все наши? Сквозь буро-серый пар опять засверкали лазерные вспышки. Я плотно зажмурилась, однако резь в глазах не проходила. Даже сквозь смеженные веки я снова и снова видела высверки света – а потом темноту. Свет. Тьма. Свет. Тьма. Тьма…

Мертвая тишина царила в убежище. Даже буря умолкла.

Как долго, как непредставимо долго это тянулось! Погиб Ламот, погиб Зейт, его брат, погибли еще четверо – «Герои первой битвы».

А затем погибли многие. Лишь воспоминания остались от них, да еще имена, высеченные на Скрижалях. И Герент тоже давно мертв, однако еще при жизни его, единственного, кто воспротивился новой – в память Зейта! – боевой вылазке, подвергли позору и отлучили от машин.

Сегодня наши хижины кособоко торчат из земли, леса одичали, поля пришли в запустение, а станки и инструменты испортились и брошены, и нет с нами больше никого из Пращуров. Все знают: тому виной драконы. Да, конечно, драконы. Все чаще неукротимые бури, докатившись отсюда с гор, разрушают убежища. И опаленных судьбой, гонимых – а может, уже и загнанных, – вас, нынешних, разносит, как перекати-поле, по этому миру. Все чаще оставляют мужчины свои повседневные труды и вскакивают в седло, чтобы выйти на бой с драконом. И каждое деяние свое, каждый вздох посвящают они убийственной, нет, самоубийственной борьбе…

Полный страха, человек снова роет убежища, укрывается в чреве планеты. Он, пришедший некогда для того, чтобы обрести здесь новый мир, достойный людского обитания, растрачивает последние силы на бессмысленную войну с драконами. И уже недалек день, когда мы, утратив разум, вернувшись в звериное обличье, изберем своим обиталищем тьму пещер…

Снова тяжело лязгнули створки входной двери.

– Эй, старая, что ты там бормочешь? Буря давно миновала, а все, кто слушал тебя, разошлись по своим делам. Хватит пересказывать самой себе басни о прошедших днях! Драконоборцы возвращаются из похода! Все вышли приветствовать их, поспеши и ты.

Слепая старуха нащупала кожаный ошейник своей собаки.

– Ну-ка, Зейт, славный пес, выведи меня наверх.

БРАННУР ПОБЕДОНОСЕЦ

Клап, клап, клап – постукивает стеклянный шлем по седельному вьюку. Солнце сияет далеко впереди, над глетчером, пестрыми зайчиками скользят по льду его лучи, то багряным отблескивая, то лазурью.

Узкий ручей струится из-под ледника. А по левую руку стеной вздымаются скалы.

Вот уже третий день Браннур в пути. Встречный ветерок оглаживает холодом его чело, сейчас не прикрытое шлемом. Крепко держится Браннур в седле, будто слился со своим конем, как и он сам, не знающим устали. Уиррал, малорослый, взрощенный в горах жеребец, час за часом без остановки не бежит, а словно плывет над каменистой пустошью. Плавен и мягок его ход, не то что у степных коней, привычных к галопу. Мало кто еще помнит, как назывался в старину этот спокойный и быстрый аллюр, при котором ноги лошади попеременно ступают будто бы накрест: передняя левая, задняя правая – передняя правая, задняя левая. Но в роду Браннура эту память сохранили. «Рысь» – вот как назывался.

Страстно рвался Браннур навстречу этому дню! Он может стать поворотным, день этот. Изменить его, Браннура, снискать ему славу, придать его жизни цель. Никем покинул он свою деревню, героем вернется обратно. Хотя и ведомо ему по слухам: не так уж много драконов ютится теперь в расселинах Рарфрелла – ледяных гор. Да и во всем мире число их изрядно уменьшилось. Некогда завладели они горами, время от времени совершали оттуда опустошительные вылазки в пределы обитаемых областей. Однако это было давно, во времена, когда люди мало-помалу оставляли пришедшие в упадок поселения Пращуров, переходили в Равнинный край, на зеленых лугах его основывая деревню за деревней. Тогда начались войны, люди бились против драконов. Тогда народились поколения героев. От кого же, как не от них, ведет свое происхождение Властитель, которому ныне повинуются и города приморья, и все поселенцы равнин?

А он, Браннур, намерен основать новое колено героев. Никак не менее.

Он ласково потрепал Уиррала по крепкой шее. Смелее вперед, дружище! О тебе тоже будут петь сказители: о коне, который нес Браннура Победоносца к первым его победам.

Победоносный Браннур. Бесстрашный Браннур.

Если он чего-то и боялся, так разве того лишь, что не сумеет выследить ни одного дракона. Ущелья – пустым-пусты. Ничего живого.

Скального зайца – и того ни разу еще не встретил. Правда, с собой вяленое мясо и сушеная рыба: запас недели на две, можно и на три растянуть. А это что за свист?.. И вот – снова!.. Нет, это всего лишь суслики перекликаются, осторожные грызуны, попробуй-ка добудь хоть одного – пустая затеяВысоко в темно-синем небе кружит хищная птица.

Уирралу тоже приходится нелегко. Он может поддерживать силы чахлой травкой, даже лишайниками; и может найти это в горах где угодно. Вот только не прямо на глетчере.

Говорят, однако, будто лед драконам люб не больше, чем людям…

Словно в полусне прорысил Браннур по пересохшему руслу малого ручейка, мимо причудливых скал, изгрызенных ветром так, что они на столбы сделались похожи… И дальше, вперед, по нескончаемой галечной россыпи.

Несколько лет назад в Инвенау после ярмарки случилось с ним скверное. Зашел он в кунсткамеру тхрумского триарха, чтобы вместе со всеми поглазеть на диковинку – «Экземпляр дракона», хранящийся в пузатой стеклянной чаше. Увидел, как в сумерках кабинета всеми цветами радуги переливается внутри чаши слизистое бесформенное нечто – и вдруг мучительно ожгла его безграничная боль, которой истекали эти прозрачные останки, остатки драконьей плоти. Утратив способность владеть собой, бросился он к знаменитому на весь Инвенау старинному туалету с мраморными унитазами, но в беспамятстве обмочился, прежде чем успел распахнуть крышку.

Понятно, все парни его деревни (а потом даже и девушки, когда им рассказали) потешались над ним: ай да герой наш Бран, Браннур Бедоносец, слабачишка… Мертвого пузыря испугался – а что же сталось бы с ним при виде живого драка?Не было в деревне ни одного парня, которого он не вызвал бы на поединок. Порой случалось и ему быть побежденным, однако теперь все знали: Браннур не из тех, кто трусит. Скулы его навсегда украсились памятными знаками схваток, костяшки рук тоже, даже на икрах остались рубцы. Притом не очень-то высока была их цена: большое ли дело – сильнейший в деревне… «Герой курятника!» – кричали вслед ему мальчишки. А по ту сторону полей и лесов ждал его совсем другой мир, полный приключений и славы. Но ведь не бывало еще до сих пор, чтобы деревенского увальня приняли в ряды тех, кого зовут Драконоборцы, они же Непобедимые…

Клап, клап, клап – постукивает стеклянный шлем по седельному вьюку. Слева висит щит, справа – меч «Потрошитель драконов». Непросто было обзавестись древним оружием! Долгие недели горбатился он на ферме Охайма Хардарлта, и все это время, едва выдавалась свободная минута, донимал старика: «Я же твой племянник, первенец твоего покойного брата. Открой сундук, Охм, хоть на минуту – посмотреть! Только посмотреть: хочу я своими глазами увидеть меты, оставшиеся на мече, которым наш славный предок сражал драконов…»

Кто знает, что заставило наконец Охайма смягчиться: усердие Браннура, пролитый им пот или это ежедневное нытье.

Потускнела сталь меча: лишь несколько маленьких пятнышек сверкали на клинке, словно брызги ртути. А во время о- но, когда врубался меч в драконью плоть, небось весь целиком блестелПриметил Браннур, где Охайм хранит ключ – и не успело еще солнце взойти, уже мчался на Уиррале в свою родную деревню, готовиться к великому походу.

Слезно прощалась с ним мать. Перед расставанием пришила к его куртке маленький кожаный мешочек:

– Обещай мне, Бран, что проглотишь это зелье, если… если случится так, что…

Голос отказал, однако Браннур понял, что она имела в виду, и попытался успокоить ее:

– Но, мама, я знаю все драконьи хитрости. А с мечом, щитом и шлемом, на быстроногом Уиррале – да разве могу я пропасть?

Мать, уже больше не таясь, зарыдала.

…Он машинально ощупал мешочек, хрустко зашелестевший под пальцами. «Сухое прощание» – так называют это зелье прибрежные жители. Из листьев редкостного растения готовят его, и покуда те листья свежи и сочны – помогают они восстановить утраченные силы, засушенные же – приносят мгновенную смерть. Последнее избавление.

Драконы – твари, исполненные жестокости. Усладой для них являются мучения жертвы. Пять поколений назад жил Карпиральт Ударостойкий. Уложил он свыше дюжины драконов (по крайней мере, так рассказывают) и все же был повержен в одном из сражений. Гласит легенда: в каком-то скалистом ущелье это случилось – дальнем, безлюдном. Лежал он на камнях изувеченный, с переломленным хребтом и вывалившимися наружу кишками. От пят до темени опаляла его нестерпимая боль. А смерть не приходила, ибо, будто слизистый пузырь, обволок его собой дракон, остановил кровотечение, не давал повышаться жару, да еще и перенаправил капающую сверху ледниковую воду так, чтобы она смачивала пересохшие губы героя.

Один странствующий певец расцветил древнюю сагу: будто лежал Карпиральт, умирая и никак умереть не в силах – когда вдруг предстал пред ним драк в образе юницы дивной красоты, ласковой и заботливой, но прозванием Жестокосердная Дева. И когда уже готова была отступить боль, Жестокосердная снова переломила ему хребет, железной хваткой впилась в его кишки, так что возопил Карпиральт в лютых муках, и от боли оставил его разум…

Три года спустя нашла его в том ущелье группа маркшейдеров из Инвенау: скрюченную, дрожащую мумию, в чьем помутневшем взгляде сквозила лишь одна мольба: «Убейте меня!»

К вечеру Браннур поднялся на осыпь в каньоне Рарфрелла. Уиррал осторожно рысил по гравию. А что это вон там за темное пятно на склоне? Пожалуй, скальная ниша; тут можно укрыться на ночь от морозного ветра, которым тянет с глетчера.

Когда глаза Браннура привыкли к мраку, он понял: не просто ниша это, а широкий грот. Возле входа журчит ручеек; Уиррал, опустив к нему голову, уже пьет воду.

Браннур тоже зачерпнул пригоршней холодную влагу и напился не спеша, маленькими глотками. Ветер мягко посвистывал в расщелинах, с шорохом гонял по полу грота какой-то мусор. Алым цветом полыхали откосы глетчера. Из долины медленно поднималась стена тумана.

Браннур расседлал Уиррала. Потом уселся на седло боком, вытащил из сумки кусок сушеной рыбы, размял в ладонях и принялся жевать, только за ушами трещало. Позабыл о тревоге, чувствовал себя свободным, прямо-таки на удивление. Драком больше, драком меньше… Да хотя бы из-за такого вечера, как сейчас, стоило проделать этот путь. Вдруг представил себе, что теперь – стародавние времена и они с Уирралом несут в горах дозорную службу…

Пожалуй, припасов у него с собой маловато. Да и стремление поскорее убить дракона тоже куда-то сгинуло. Мальчишество это, если по правде. Места, что ли, не хватает под небесной ширью для тех и других, для людей и драков? Облака плывут над скальным гребнем, тянется ввысь сплошная завеса тумана, и отдельные его клочья тоже тянутся…

«Когда же покажешься ты, дракон? – Браннур, прикрыв глаза, все глубже погружался в грёзы. – И в каком обличье ты явишься? Быть может, в образе юницы дивной красоты, Девы Жестокосердной…

Жаль, конечно, что она была столь вероломна с Карпиральтом, ну а случись такое со мной, я бы просто превозмог все его муки. Но я знаю, как сделать, чтобы все получилось лучше, много, много лучше… лишь бы ты не побоялась выйти за меня замуж…»

Браннур вздрогнул. Потянулся к мечу, выхватил его из ножен – и, словно обороняясь от чего-то, простер клинок перед собой.

Ну и дела, однако: здесь, в самом средоточии скверны, таким мечтаниям предаваться! Нечего сказать, доскакался: дремлет наяву…

– Эй, Уиррал! – позвал он. Умный конь встрепенулся и подошел к нему. – Я сейчас немного вздремну, а ты, случись что, буди меня сразуУиррал фыркнул и вернулся на прежнее место.

Спать на голой земле Браннуру было не впервой, а что до опасности, то он знал: Уиррал заметит любую, тут на коня можно положиться, как на самого себя. Так что устроился удобнее – и, едва успев закрыть глаза, задремал уже по-настоящему.

Разбудил его шум: удаляющийся цокот конских копыт. Браннур вскочил, уже сжимая в ладони рукоять меча. Огляделся.

Усталости как не бывало: на смену ей молниеносно пришла сторожкая бдительность. Слух обострился до предела – теперь никакой шорох не укроется…

Браннур нахлобучил на голову стеклянный шлем. Забрало, однако, покамест не опускал.

Кап, кап – срывается с потолка пещеры вода. Высоко в небе ветер гонит перистые облака: легкие, почти прозрачные. Слышно, как вдалеке потрескивают, откалываясь от глетчера, ледяные кристаллы.

Под ногами самого Браннура хрустят мелкие камешки.

Гибкий, точно кошка, он медленно двинулся к выходу из грота.

Совершенно обычная ночь была сейчас – и все же, как удар, поразило Браннура то, что он увидел. Тысячекратно отражаются звезды в леднике, как в водной глади; ультрамариново искрится огнями исполинский панцирь глетчера, глубоко рассеченный темными полосами трещин. Причудливым узором видятся скалы и их тени. А над всем этим величественно вздымается прозрачный купол ночного неба.

Почти в центре его, меж яркими иглами звезд, спешит по своей орбите Быстрая Луна. Вот она – поблескивая, прокладывает путь среди созвездий и туманностей. А вот, оставляя за собой яркий след, срывается с небосвода падающая звезда…

Браннур глубоко вдохнул ледяной воздух. Хотел было свистнуть, подзывая Уиррала, однако свист словно замерз на его губах.

– Ты мог бы убить меня, – проговорил чей-то голос внутри него, – но ты меня не убьешь. Ты мог бы победить меня – но не победишь.

Посреди двух островерхих обломков скалы словно клубилась какая-то масса: бесформенная, хотя и резко очерченная, морщинистая, раздающаяся вширь…

«А ну, брось дрожать, заяц трусливый! – прикрикнул Браннур сам на себя. – Ты еще в штаны наложи! Твой страх лишь потрафляет дракону…»

И – получилось. Стоял он в ночи, под звездопадом – все падали и падали звезды, а у него даже намека на дрожь больше не было. Холоден и бесстрастен был он, как меч в его руке.

– А вы, люди, могли бы править нашим миром – но править им не будете. И сейчас не будете, и никогда, – вновь прозвучал тот же голос.

С драконами не разговаривают, их убивают. Браннур опустил забрало. Теперь он видел все сквозь старое, исцарапанное стекло: полупрозрачная бесформенная масса будто бы приблизилась, вот уже различимо ее нутро, заклубились там маленькие переливчатые облачка, слились в большое облако, серое, изумрудно-зеленое и еще каких-то оттенков, для которых Браннур и названий не знал…

– Рази, Браннур, не будь глупцом! Будь точен, с первого раза попади в мое зеленое сердце, пресытившееся одиночеством. О, как завидую я вам, людямКакой странный сон! Браннур, встрепенувшись, протер глаза. В непривычном виде предстал перед ним грот: одновременно светлым и темным, широким и узким, похожим на какой-то уродливый сосуд.

Он тяжело вздохнул, встал на ноги. Потянулся, ощутив незнакомую ломоту в занемевших суставах, накопившуюся усталость мускулов. Левая нога затекла так, будто ее тысячами тончайших иголок покалывало.

Что за ерунда! Видать, не совсем еще проснулся…

Он расправил плечи, похлопал себя по бокам, сделал несколько шагов взад и вперед. Наконец сознание прояснилось.

Громко позвал Уиррала.

Полное страха ржание было ему ответом. Браннур рявкнул c нарочитой свирепостью, чтобы, раз такое дело, еще больше припугнуть:

куда годится – могучий зверь, а трепещет как сухой лист! Ну надо же, вспотел конь от страха; терпкий, пьянящий запах струями плывет в воздухе! Браннур снова принюхался. Не спеша, осторожно направился к Уирралу. И Уиррал шарахнулся от него – от него, своего хозяинаБраннур громко рассмеялся, протянул к коню руку, однако тот, всегда такой доверчивый, опять прянул назад.

– Ну, ты, кляча бестолковая! – Браннур зло выругался. – А ну, стой! Чего дергаешься, как необъезженный?Спокойней. Что-то не в порядке. Странно острый запах конского пота, путаница ощущений – какая-то непонятная смесь боли и радости… непонятное отупение… Пытаясь сохранить контроль над собой, Браннур поднял седло, взвалил его Уирралу на круп, протащил по спине вперед, к холке… затянул подпругу – раз-два – туже, еще туже…

ремни глубоко врезались в конское брюхо…

Теперь в ржании Уиррала слышалось что-то новое: не только страх, но и боль.

«Что же я делаю?» – Браннур торопливо ослабил подпругу. Однако унять испуг Уиррала ему уже не удалось. Жеребец встал на дыбы, вырвался из его рук, поскакал прочь. Браннур метнул ему вслед меч. Промахнулся.

Долго еще слышал панический перестук копыт. И наконец тот сгинул вдали.

Все потеряно. Все, кроме регалий, подобающих герою: шлема, щита, меча.

Браннур не спеша глотнул немного воды из фляги и зашагал вниз, в долину. На ходу потихоньку бормотал, говорил сам с собой:

– Не растравливай себе душу: теперь это – твое тело; не терзай себя понапрасну: ты сам принял эту ношу, она – твояУзкая полоска земли тянулась вдоль самого края глетчера. Она могла прокормить, эта земля под холодным солнцем, которую еще вчера он считал гибельной пустошью. Браннур жевал мучнистый лишайник, раздвигая увядшие листья, собирал ягоды, вкус которых поражал богатством, ловил и ел крохотных насекомых – но все это отнюдь не могло утолить его голод. Тогда он заходил в воду неглубоких ручьев, переворачивал камни, цепко хватал рачков – маленьких, шустрых…

Это была жизнь. Почти такая же, как и прежде: размеренная, уединенная, без яркой красоты, без сильных чувств. Время потеряло для него значение. Время просто текло…

В свою деревню он вернулся неделю спустя. Навстречу бежали люди, вдруг показавшиеся ему незнакомыми.

– Смотрите, Бран- Смотрите: драконьи меты на мече- Смотрите – Браннур Победоносец вернулся- Слава нашему героюЭто был триумф. Со всех сторон ликующим потоком устремились к нему деревенские. Всех их готов он был теперь обнять. Старого своего недруга Царрура, страдающего язвой желудка. Тетку Алеатру с ее опухолью в зобе. Хиллиарту с воспаленными суставами…

Куда он вернулся?

Ярким пламенем полыхала вокруг него боль. Он никогда не поверил бы прежде, что все его односельчане – включая тех, кто на вид здоров, молод, несокрушимо крепок, – так источены всяческими хворями. Даже этот, не рожденный еще, в утробе Хиллиарты: у него тоже, оказывается, суставы воспалены.

Двое мужчин подвели Уиррала. Рассказали: жеребец с пустым седлом вернулся еще неделю назад. Браннура охватило чувство, подобное опьянению: он почуял страх коня, единственного живого свидетеля его тайны, выхватил меч…

– Этот подлый конь покинул меня и предалКрасная, горячая кровь брызнула из шеи Уиррала.

А когда жеребец уже лежал в пыли, испуская дух, – жгучее сожаление пронзило Браннура. Был Уиррал ему другом, чуть ли не братом…

Но это уже дело прошлое. Теперь важнее всего – не потерять контроль над собой. И разом ушла жалость к убитому коню, иссякла быстрее, чем его кровь.

Сзади – звук шагов. Браннур оглянулся. Нерешительно, с бледным лицом, к нему приближалась мать.

– Ты так изменился, мальчик мойОн обнял ее и, убрав из голоса даже тень фальши, сказал:

– Измучился просто. Долгий путь, голод, жажда… Но я победил дракона! Вот, мама, возьми назад свой мешочек, он мне больше не нужен.

Успел прикусить язык, едва не брякнув: «Скоро он потребуется тебе самой…» Злокачественная опухоль уже глубоко проела ей грудь и росла, казалось, с каждым вздохом. Ах, матушка, если бы ты зналаОн еще крепче прижал ее к себе.

Три дня чествовала его вся деревня. Пришел даже Охайм, похлопал Браннура по плечу, о воровстве и не заикнулся, вместо этого завел речь об их предках, которые, все как один, были героями. А потом Браннур уехал в Инвенау. Новый драконоборец отправился занять свое место в рядах Непобедимых – по крайней мере, в деревне все были убеждены, что дело обстоит именно так.

И никто не знал, что в Инвенау он вскоре получит прозвание «доктор Боль»: «Вот уж, право слово, боль этакая – помучит тебя, помучит… Зато ведь и вылечит!»

ПРОВЕРКА НА ДРАКОНА

– Как они жаждут боя…

Пустынный ветер нес мелкий песок. Ярон вынул трубку изо рта, указал чубуком в сторону тренировочной площадки и юношей, бившихся на ней тупыми мечами. Повинуясь его жесту, кто-то из обслуги распахнул дверцы клетки, оттуда выскочил волк – и сражающиеся мгновенно метнулись к столбам, сорвали висящие на них сети из стальных волокон… На то, чтобы спеленать хищника, им потребовались считанные секунды.

– Отличный выпуск, – сказал Крегерт. – Вполне готовы к Испытанию.

Ярон глубоко затянулся, словно бы ополоснул рот дымом – и вдруг как будто с отвращением выдохнул его.

– Славные ребята… Хорошо бы нам никого из них не потерять- Ну, не будь слабаком! Им ведь все равно предстоит понять, насколько это серьезно: боль, кровь, смерть… «Драконоборцы! Драконоборцы!» Как я люблю этот крик ужасаЛедяная вода Орхеронской стремнины только разгорячила Исбана.

Сейчас он стоял среди своих товарищей, вместе с ними кричал:

«Смерть драконам! Смерть драконам!» Вместе с ними славил трака, вседержателя своей родной Грунелии. И вместе с ними пел старинную боевую песню:

Когда земля полыхает и армия отступает, Нас в бой наша честь бросает, драконью силу круша, Наш долг – это наше знамя: страх, боль не властны над нами, Мы рвемся вперед сквозь пламя, врагов, как траву, кроша.

Вместе с ними он слушал, что говорит Ярон, их наставник, варан.

Три года подготовки миновали, пришло время Испытания, Проверки.

Пробы мужества и мастерства.

– Вы знаете, что до сих пор многие простаки в городах и деревнях утверждают: мы, мол, в жизни не видали ни единого дракона. Это так, и это не так – потому что, чем лучше мы учились защищаться от драконов, тем больше возрастало драконье коварство. Вы знаете: облик их изменчив. Только рыцари Хрустального века могли еще видеть драконов в настоящем их обличье, слизистом, ужасном. С тех пор как мы, драконоборцы, научились преследовать драконов вплоть до самых тайных их убежищ, они маскируют собственный облик, скрываются в чужом – если надо, то и в человеческом. Об этом мы не должны забывать никогдаКак обычно, варан очень любил слушать самого себя. Драконье отродье – проклятие человечества… Но все же что-то сегодня было иначе, чем всегда. Может быть, из-за того незнакомца, что стоял сейчас рядом с ним, широко расставив ноги и развернув плечи? В голосе учителя звучали тревога, напряжение. Варан нервничает! Боится за них, беспокоится, что они не смогут пройти Проверку с честью! Но ведь среди них больше нет ни трусов, ни нарушителей дисциплины… ни тех, кто слишком маялся тоской по дому… Давно уже нет: последних – с той поры как варан их послал в пустыню без пищи и воды.

Ровно на неделю. Вернувшихся раньше срока отсылали в родные края – с позором.

Исбан тогда ел саранчу, выдавливал влагу из кактусов. Днем отсиживался в логове под камнями, ночью ловил мышей-скакунцов… Двое из товарищей так и остались в пустыне. Именно он потом нашел их ссохшиеся тела.

С тех пор он уже ничего не боялся: нет страха для выживших в пустыне. Ну разве что страх перед головоломными вопросами варана. Какое опознание дракона следует признать точным, а какое – не вполне точным? Какими словами Эльм Йоуркъ дал описание своего оружия?

Почему драконы наслаждаются человеческим страхом, человеческим страданием? Назови семнадцать способов искусства приближения к драконуМожет, именно этого варан опасался: что кто-то срежется на теоретической части? Ну, тогда как раз Исбана ему следовало вызвать – не зря среди друзей он носил прозвище Всезнайка…

– Близок день, когда вы, став членами тайного Братства драконоборцев, сможете выйти во внешний мир. Но не всем из вас это предстоит. Вот почему сюда и прибыл Крегерт – глава Драконьего приказа в Ренгоре, варан третьего уровня.

Когда они услышали это имя, по рядам прошла рябь. Исбан даже слегка приподнялся вопреки уставу, стремясь заглянуть через плечи товарищей. Верховный драконоборец был одет в поношенное облачение, более подобавшее торговцу, чем воину. Как он умудрился скрыть под ним шеннсанн и короткий меч? А шрамы у него на лице – это от драконьего дыхания, да?

– Приветствуйте его- Смерть драконам! – Ступни слитно ударили в песок. – Смерть драконамПо суровому лицу Крегерта коротко скользнула скупая улыбка. Он резко поднял руку, обрывая приветствие.

– Юные друзья. Защищаете вы не только Грунелию – вы защищаете все человечество. Бой этот длится уже не первый век. Люди против чудовищ. Добро против зла. Драконоборцы против драконов.

Без нас мир давно бы уже опустел. Все вы принесли клятву железной дисциплины, безоговорочного повиновения и неусыпного внимания. – Он повысил голос. – И где же ваше внимание? Вы наизусть знаете все признаки драконов. Но случалось ли вам применить это свое знание? Поклявшись бороться со злом – почему вы терпите его в своих рядах?

Исбан похолодел, точно воды Орхерона вдруг снова обдали его кожу. Покосился налево, направо. Все стояли замерев, слушали. Как и он. Слева от Исбана Боркъ, стиснув челюсти, поигрывал желваками на скулах. А справа высился Кинноркъ, багровый, краснолицый:

он, видимо, еще не совсем понял значение слов Крегерта. Что один из них…

– Не думайте, что мне было легко отменить Экзамен, – проговорил старший варан. – На наш лагерь наложен карантин, дороги блокированы войском – до тех пор пока чудовище не будет лежать у моих ног. А сейчас – пойте! «Когда земля полыхает…»

Песню они подхватили с запозданием – и Исбан тоже:

Наш долг – это наше знамя: страх, боль не властны над нами, Мы рвемся вперед сквозь пламя, врагов, как траву, кроша.

Зной дня еще гнездился под невысоким потолком спального барака. Но не из-за этого по лицу Исбана струился пот. Жар пришел изнутри: дракон! ДраконВсе они наперебой повторяли сейчас это слово.

Весь выпуск собрался в круг. Сидели, скрестив ноги, как при упражнении на концентрацию.

– Но мы ведь все знаем друг друга! – В голосе Киннорка звучало возмущение. – Зачем же варан позволяет такое?

Его прямо-таки распирало.

– Даже просто подумать, что я дышу одним воздухом с драконом… – Фит передернулся. – Что один из нас – перевертень, нелюдь, чудовище…

Взгляды, настороженные, недоверчиво-жгучие, уже весь вечер перескакивавшие с одного лица на другое, снова заметались. Может быть, ты, Кинноркъ, мой давний друг и товарищ, сам чудовище?

– Мы должны его вычислить, – в очередной раз повторил Дассерт, перебирая, покручивая грязные пальцы ног. – А если не сумеем, тогда…

– Тогда лучше всего его назначить, – усмехнулся Элион, и весь выпуск разом уставился на него с искренней ненавистью.

– Они знают! – выкрикнул Кинноркъ. – Знают, кто из нас! Знают – и не говорят! Это невыносимо…

– Ну-ну, драконоборец! Ты еще не раз встретишься с драконами, – осадил его Исбан, но Кинноркъ глянул бешено:

– Уж не с тобой ли?И Исбан ощутил словно бы жар пустыни и холод Орхерона разом, когда взгляды всех вдруг сошлись на нем.

– Мы должны поступать по правилам нашей науки, – быстро сказал он. – Именно этого варан ожидает от нас. Действовать с умом. Чему нас здесь учили…

Облегчения, которое все разом испытали при этих его словах, сам он не разделял. Ему вдруг пришла в голову мысль, что никакие из обретенных ими знаний тут не помогут. О, трак, ведь никто из них еще не встречался с настоящим драконом- Признаки дракона… – буркнул под нос Дассерт, все еще ковыряясь в пальцах ног. И они заученно подхватили хором:

– Злые деяния, бессонные ночи, огненное дыхание, страх радости, радость от страха, внезапное исчезновение, едкий хват…

– Вот! – Элиона точно подбросило в воздух. Он прыгнул к выходу – и почти мгновенно вернулся. С мечом.

Теперь каждому из них поочередно предстояло положить ладонь на короткий обнаженный клинок. Тридцать шесть ладоней.

Это было как торжественная братская присяга. Клинок медленно переходил по кругу.

– Вот так держи! Правильно… Нет, дольше! Крепче прижимайМеч был скользким от пота, когда очередь дошла до Исбана. Он аккуратно вытер клинок об одежду – а потом взялся за него сразу обеими руками. И мгновенно ему показалось, что сталь от этого прикосновения начала таять. А что если поднимется тонкая струя дыма? Если сталь пойдет пятнами? Они бросятся на него, его друзья, свяжут, отволокут к варану… И пропал он ко всем драконам- Дай сюда! – Элиот отнял меч у Исбана, мельком глянув на клинок, прежде чем передать оружие следующему.

Тридцать шесть рук.

Длинные окна барака вспыхнули в красных лучах заката. И когда солнце ушло за горизонт, в ночном небе заполыхала зеленая звезда Смарагд.

Всерьез ли он верил, что дракона удастся разоблачить так просто?

Меч поблескивал в вечернем свете. Его лезвие, отливающее серебром, было безукоризненно гладким.

– Говорю вам, это случилось тогда, в пустыне! В ту страшную неделю! Тогда отбросили копыта не только Сайт и Хервон, а… – Боркъ замялся, почесал затылок, – еще один из нас. Драконье отродье прикончило его. И приняло его облик.

– Я так не могу! – простонал Кинноркъ. – В пустыне! Но ведь мы все были там! Может быть, все вы – драконыОн подскочил к Элиону:

– Давай! Признавайся! – Повернулся к Исбану, тряхнул его за плечи: – И ты! Вы же теперь в большинстве, чего вам меня бояться?- И ты еще хочешь стать драконоборцем… – Дассерт по-прежнему был занят пальцами своих ног: шевелил ими, поочередно сгибал, осматривал. – Каждый раз на утренней поверке торжественно поешь вместе с нами: «Пускай хоть целый мир драконами кишит…»

Конечно, никаких пятен на клинке не появилось – ни тогда, ни позже. Конечно, никто из группы не обладал огненным дыханием.

Конечно, и другие способы опознания драконов не сработали.

Исбан напряженно вытянулся на циновке. Он знал, что его теперь ждет. То же, что и всех остальных. Бессонные ночи. Второй из признаков.

Кто-то из его друзей тихонько захрапел. Но Исбан не поверил этому храпу. Без сомнения, все они притворялись, через силу изображали равномерное посапывание спящих. Чтобы не попасть под подозрение.

Что само по себе крайне подозрительно…

Ночной воздух проник в окна, над полом потянуло холодом. Исбан лежал, словно окаменев. Конечно же, сна у него не было ни в одном глазу. До такой степени не былоКак это вообще можно: заснуть, находясь под одной крышей с драконом? Ведь тогда он, этот дракон-человек, уже почти вычисленный, полуразоблаченный, «внезапно исчезнет» – воспользуется темнотой, чтобы уйти. Или убьет их всех, одного за другим. Или притворится спящим, чтобы остаться незамеченным…

Он мысленно перебирал всех ребят из своего выпуска. Фит – трепло из Регнора… где у него целая куча «влиятельных родичей»… Боркъ на прошлой неделе поранился, повредил ногу – разве может у дракона течь человеческая кровь, красная и теплая? Или это и надо было учесть при проверке? Вот так же сесть в кружок, и чтобы каждый, следя друг за другом, надрезал сам себе предплечье… Бесполезно. «Уловки драконов», часть третья «Драконы в человеческом облике», раздел Б, пункт 7: «…Хотя змию неподступны истинные проявления людской жизни, он в силах подражать оным с высочайшей точностью. Попробуй душить его – лицо его посинеет. Порежь его плоть – и кровь хлынет из раны. Только не пробуй ее на вкус: смертоносностью она тысячекратно превосходит яд аспида!»

Вот какой должна быть настоящая Проверка: не просто оцарапать себя, а еще и попробовать кровь соседа. Один из них пожертвовал бы собой – зато остальные узнают…

А может быть, достаточно дать попробовать кровь собаке? Странно, что о таком не сказано нигде в Руководствах…

Один из них – дракон! Дассерт Пальцекрут? Или нытик Кинноркъ? Или…

Один из них – драконВсегда ли, чтобы распознать дракона, нужно платить за это человеческой жизнью?

Исбан осторожно встал, бесшумно подошел к окну. В черном небе неподвижно висел Мертвый Пахарь, ясным леденящим светом блестела дюжина его звезд. За спиной Исбана все дружно храпели или имитировали храп. А может быть, украдкой следили за ним в сотню глаз?

«Лжецы! – вдруг захотелось ему крикнуть на весь барак. – Притвориться – это по-драконьему!»

Но разве не по-драконьему – НЕ притвориться? Ради еще лучшего обмана?

Сразу за окном – тренировочная площадка. Дальше – дом наставников, видящийся сейчас всего лишь пятном мрака. А еще дальше без конца – пески, камни, скалы. Где-то там, меж скал и песчаных дюн, они сейчас залегли. Солдаты, караулящие их.

Исбан вздрогнул. На его плечо легла рука.

– Ты что, хочешь навлечь подозрение на себя? – прошептал Пальцекрут.

– Я прямо-таки слышу, как они думают! – шепотом ответил Исбан. – «Это он, Дассерт! Нет, не Дассерт, а Фит! Он храпит как-то не так! Лишь бы меня не подозревали…» А откуда там, в Ренгоре, знают, что один из нас дракон?

– Успокойся.

– Как там вообще могут знать про нас что-то лучше, чем мы сами?

Что, Драконий приказ к нам своего шпиона внедрил? Или наш варан им доложил о каких-нибудь странностях? Но мы же – все вместе – и сами не слепые- Тихо, ты- Я вообще не верю, что один из нас…

Дассерт просто зажал ему рот.

Пускай хоть целый мир драконами кишит, Нас и тогда в борьбе ничто не устрашитСтарая песня словно бы дребезжала надтреснуто, когда они, горстка невыспавшихся героев с красными глазами, шли вдоль оврага к Орхеронской стремнине. Исбан торопливо ополоснулся, стуча зубами от холода. Ледяная вода вдруг принесла осколок ясной мысли: а разве дракон под таким напором струй не утратит человеческую форму, не рассеется в пар и дым?

Он отряхнулся. Покосился на остальных. Люди как люди. Правда, трясущиеся мелкой дрожью, но зато уже сумевшие проснуться. И облика вполне человеческого…

Может, мир и вправду кишел драконами. Никогда раньше он не воспринимал эти слова всерьез. Как-то думалось, что дракон – явление редкостное, почти все уже вымерли, большинству драконоборцев вообще повезет никогда в жизни ни одного не встретить. А теперь вот каждый под подозрением… Пальцекрут, его друг – что им двигало прошлой ночью? Почему ноет Кинноркъ, почему шутит Элион? Все – обман, все – маска, все – камуфляж.

Этого чувства Исбан давно уже не испытывал. Со времен сиротского приюта, где ему довелось расти. Один, не нужный никому, затерянный среди чужих, враждебных существ…

Он стряхнул воспоминания, как только что стряхивал воду. Вместе с другими строем возвращался в лагерь, вместе с другими пел:

С оружием в броне сомкнув железный строй, Мы здесь стоим стеной, весь мир прикрыв собой.

Варан встретил их недобро:

– Нашли его? Почему нет? Вы что же, так ничему у меня не научились?

Он шел вдоль строя, иногда останавливался – и тогда все задерживали дыхание. Словно бы принюхивался к ним. Но гнев его – Исбан это видел совершенно ясно – был наигран. Он, казалось, подпитывается их трепетом. Старый варан…

– Что ж. Значит, вы все-таки нуждаетесь в подсказке. Фит, что Мунрет Сарминтский пишет о западнях для драконов? «Их собственное коварство навлечет на них погибель», не так ли? В этом их слабость! Ни один дракон не сможет вести себя подобно верноподданному грунелийцу. Вы что, признаки забыли?

С веранды наставнического дома на них смотрел Крегерт. Ухмылялся.

– Признаки, Кинноркъ! Ничего не заметил?

Кинноркъ, то и дело сбиваясь, начал перечень:

– Бессонные ночи… – Он запнулся. Сейчас он скажет. О том, что увидел ночью, что ночью подслушал…

Ничего со мной не может случиться. Я же не драконКинноркъ продолжил перечисление, не решился выдать Исбана.

Все же ему хватило ума сообразить: если ты видел, что кто-то бодрствовал ночью, значит, и сам ты не спал.

– Сегодня к вечеру, – сказал варан. – Сегодня вечером я увижу, как вы швырнете дракона к моим ногам. Связанного. Или…

– Но они же не могут, – простонал Кинноркъ, пока выпускники, готовясь к ежедневной тренировке, доставали из оружейного склада арбалеты и аркебузы, короткие и длинные мечи, изогнутые саблишеннсанны. – Они ведь не могут убить всех только из-за того, что один из нас дракон- Ты что, забыл, чему учился? – Элион произнес это с интонациями варана. – Дракон должен превратиться в дым и золу. Все равно, какой ценой. Чего стоит человеческая жизнь, чего стоят тридцать пять человеческих жизней? Новые народятсяУдар. Без предупреждения Кинноркъ взмахнул шеннсанном. Элион успел отшатнуться, однако лезвие все же чиркнуло по легкому кожаному нагруднику, рассекло его. Неглубоко – но тренировочный доспех окрасился кровью.

Элион коснулся раны. Побледнел. И вдруг отскочил назад, схватил арбалет, одним движением заложил в него стрелу и вскинул к плечу приклад.

Кинноркъ уже пританцовывал в защитной стойке: ноги слегка согнуты, шеннсанн выставлен перед грудью, как щит.

– Что, арбалетный болт так отразишь? И не думай. Убери свой проклятый клинок и подойди сюда, идиот! – Элион внезапно засмеялся. – Иди-иди, дружокИсбан вздрогнул всем телом, будто снова оказавшись в ледяной воде Орхерона. Драконоборцы сражаются не с драконом – друг с другомБоевым оружием- Сейчас ты, дружок, попробуешь ее на вкус, мою кровь: смертоносностью она тысячекратно превосходит яд аспида. Давай, тяни сюда ручонку, слабакКогда Кинноркъ поднес ко рту окровавленный палец, вокруг стояла мертвая тишина.

– Не выплевыватьВ следующий миг Исбан едва не расхохотался: Кинноркъ, вполне живой, стоял, медленно открывая и закрывая рот, словно лягушка.

– И сколько времени потребуется, – голос Киннорка дрогнул, – чтобы яд начал действовать?

– Несколько минут, – Элион наслаждался своим триумфом, – или несколько дней. Ну вот, теперь вы знаете, что я не дракон. Удачных поисков, друзьяОн отбросил арбалет в угол и, весело насвистывая, зашагал в сторону барака.

– Я сверну ему шею, – прошипел Боркъ, – даже если он и не дракон.

Исбана сегодня совершенно не тянуло упражняться с оружием. Он потихоньку отошел в тень навеса, опустился на песок.

Надо было собраться с мыслями.

Никто из них не сумел раскрыть эту загадку. Весь день прошел в страхе друг перед другом, в тщетных попытках припомнить какие-то события – несомненно доказывающие, что… В таких же тщетных попытках устраивать друг другу уже совершенно дурацкие ловушки – причем, когда в них никто не попадался, это тоже трактовалось как признак «драконьей хитрости»…

Слишком много думали они о загадке. Смысл ее уже совершенно ускользал.

Тут главное было – не впустить в себя это безумие, этот страх.

Не отравить им свой собственный мозг. Сохранить мысли ясными и свободными.

«Мои мысли ясны и свободны. Моя душа летит над пустыней и видит все. Нет ни страха, ни желаний. Ничего, ничего, ничего – вот чего я жажду».

Это был старый способ драконоборцев – и он сработал. Как тогда в приюте, когда Исбан корчился в темном карцере, поддерживая свой дух одной только мыслью: стать драконоборцем! Лишь об этом он всегда и думал, даже когда старшие ребята били его, забирали еду… Стать драконоборцем, чтобы суметь все отразить. Вся мощь, вся магия содержались в этом слове. Как драконоборец, будешь ты любим, все будут тобой восхищаться и трепетать перед тобой. Ты идешь, переодетый в купца или ярмарочного зазывалу, проходишь по темным улицам -

никто не узнает тебя, никто не ведает, какую тайну ты носишь с собой.

Ты защищаешь неизвестных тебе людей, ты безжалостно разоблачаешь и караешь всякое отродье, а затем снова растворяешься в толпе.

Ты, как легкий челн. Ты везде и нигде. Неуловим. Ты, как молния, блеснувшая во тьме и тут же исчезнувшая, будто и не было ее. Ты тащишь за собой нить власти, известной лишь тебе самому, власти высшего вседержателя, власти трака.

Ему очень повезло, что вербовщики из Ренгора обратили на него внимание, взяли в учебный лагерь. Иначе – ну что могло ждать приютского найденыша, человека, у которого во всем мире нет ни одного родича? В лучшем случае судьба караванщика, обреченного вскоре сгинуть где-нибудь в песках…

Но сейчас, три года спустя – три года кровавых мозолей, гудящих от усталости мышц, обучения навыкам боя и искусству бесшумно красться по пустыне – ему открыт весь мир. От Блистающих островов в северных морях до пояса айсбергов в южных. «Смерть драконамСмерть драконам!» – этот клич вошел теперь в его плоть и кровь. Как и у всего их выпуска…

И вот один из них – чудовище.

Мысленно Исбан вдруг увидел сразу всех: Кинноркъ и Дассерт, Фит… Даже Сайт и Хервон, навсегда оставшиеся в пустыне. Каждого он знал так, словно мог ощущать себя в их коже, видеть их глазами.

Драконы? БредКакая насмешка, что они теперь следят друг за другом! Каждое движение стало подозрительным. Даже отсутствие движений, даже бездействие. Вот они, их движения – фигурки на игральной доске, ограниченные ее пространством, предсказуемые.

И был в этой игре некий Мастер. Который ясно видел и с абсолютной точностью понимал, где находится каждый из них и чего от него ждать. Мастер, который поставил фигурки на начальные позиции.

И теперь со спокойным удовольствием наблюдает за всеми изменениями на игровом поле.

Страх радости… Радость страхаДраконы должны испытывать нечто противоположное тому, что ощущают люди. А от него не скрылась потаенная, ускользающая улыбка на лице варана. И едва различимая усмешка старшего драконоборца из столицы. Когда те, сидя на веранде дома наставников, мельком бросали взгляды на тренировочную площадку – и млели от наслаждения. Наставники-драконы, драконы-повелители – как же долго и умело вы готовили себе эту радостьЕго дух – смерть драконам, смерть драконам! – оказался недостаточно тверд. Он был драконоборцем – и вот он беспомощен. Челн, запутавшийся в водорослях. И никак не убедить друзей в том, что вдруг открылось ему.

А когда двое нелюдей получат наконец свою жертву – это тоже станет для них радостью?

«О, герой под стеклянной горой, помоги мне!» – прошептал он, вставая.

Исбан знал, как должно поступить драконоборцу. В слепящих лучах вечернего солнца он спустился в оружейный подвал. Они все еще сидели на веранде и радовались, эти нелюдиХолод и темнота поглотили его на короткой лестнице. На ощупь нашел он шпинден, короткий меч – свое излюбленное оружие. Проверил большим пальцем остроту лезвия. Потом засунул за пояс еще и кинжал. Скрыл под кожаным нагрудником легкую боевую броню.

Или попробовать воспользоваться арбалетом? Натянуть, вложить стрелу, стать на колено, выстрелить? Но ведь успеешь сделать только один выстрел…

На стене висела стеклянноглазая маска, предохраняющая от едкого дыма, который испускает раненый дракон. Но Исбан ее не взял. Иллюзий насчет того, чем это все закончится, у него не было.

Странно, но он не чувствовал никакого страха перед смертью.

Только бы повезло застать этих перевертней врасплохМедленно ступая, он поднялся наверх, к свету.

– Он приготовился к бою! – встретил его крик товарищей. – Дракон приготовился к бою- С дороги! – он закружил перед собой меч, пытаясь оказаться лицом сразу ко всем. – Уйдите! Я знаю, кто здесь дракон- Знаешь. Это ты, – в голосе Дассерта Пальцекрута была грусть. – И никаких в этом сомнений.

Они обезумели? Сошли с ума, все как один?

Прорваться он не мог. Группа выстроилась живой стеной, преграждая путь к веранде.

– Ты дракон, потому что ты не спал.

– Ты дракон, потому что, прежде чем схватиться за клинок, смазал его воском.

– Ты дракон, потому что у тебя нет родичей среди людей.

– Ты дракон, потому что это ты убил Сайта и Хервона.

– Ты дракон, потому что ты приготовился к битве.

И ужас овладел им. Он не мог с ними сражаться, да и все равно вряд ли выстоял бы – с двумя клинками против всех.

– Попробуйте же мою кровь! – умолял он. И смеялся безумно, когда они связывали ему руки. – Наш варан – вот кто дракон! И тот, из Ренгора тоже! Поверьте мне! Страх радости, радость страха – это же все оно и естьВырываться он мог сколько угодно. Искусство связывать – один из необходимых драконоборцу навыков, они все это умели отлично. Старый добрый способ умерщвления дракона: опутать его веревками, сдавить дыхание, сделать так, чтобы кровь ударила перевертню в голову, а веревка с каждым его движением все глубже впивалась в горло…

Дассерт, которого он считал своим другом, толкнул Исбана на доски веранды, к ногам драконов. Успел как раз вовремя: солнце едва коснулось края пустыни.

И в его лучах доски веранды вдруг волшебно преобразились. Исбан увидел, как они щетинятся мириадами тончайших коротких волосков, упрямо поднимающихся вверх, торчком, навстречу закатному солнцу.

Ворсинки тянулись ввысь, ловя рассеянную в воздухе тончайшую пыль. Маленький прекрасный мир. Каждое утро люди, проходя по веранде, стаптывают их, обращают в ничто – но к концу дня они нарождаются вновь.

– Посмотри-ка сюда, юный Исбан.

– Обрати внимание: он даже не изволит проявить интерес к своей смерти…

Крепкая рука взяла его за ворот, подняла. Миг – и он уже внутри дома.

– Ну что, мой юный друг? Каково это – точно знать, что жить тебе осталось пять минут?

Старший драконоборец потрепал его по щеке и слегка ослабил петлю на горле – ровно настолько, чтобы Исбан мог глотнуть воздуха.

Он, варан третьего уровня, человек, под командованием которого были сотни бойцов, широко осклабился. Начиналась игра в кошки-мышки: драконы всегда стремятся насладиться мучением своих жертв.

– Давай рассказывай. – В губы Исбану ткнулся край стакана. Вода, набранная в Орхероне, за день успела согреться. Он жадно глотнул.

В пустыне вода – это жизнь.

– Что ж, владыки-драконы, – он постарался, чтобы голос его не дрогнул, – я распознал вас. Стало быть, только я, один из всех, и прошел проверку воли и духа. К сожалению, сейчас я не в силах выполнить свой долг драконоборца. Но уж видом своего страха я вас точно не порадую- Отважно, отважно, – они засмеялись. – Ну, посмотрим, как тебе понравится испытание болью- Впрочем, ты ошибаешься, – варан сделал глубокую затяжку, выпустил кольцо дыма. – Испытание воли, проверка духа… Ерунда все это, глупость. Слышу речь не мужа, но мальчика… Если чего и не хватает тебе и твоим друзьям – так это проверки смертью. Убийством.

Этому тоже надо учиться. Убийству чужих… Своих… Тому, кто не может убить человека, нет места в нашем братстве. Драконы, надо же! Ты хоть раз в жизни видел дракона, Крегерт?

– Хватит болтать, варан, – Крегерт отломил щепку от стола и почесал себе шею. – Так ты собираешься дать своему лучшему ученику шанс? Возможно, он и вправду из тех, кто может пройти во Внутренний круг.

Варан отложил трубку. Взял Исбана за волосы и рывком приподнял его голову. Глаза наставника теперь казались незрячими: в зрачках его, как в зеркалах, Исбан видел собственное отражение.

– Ты можешь вытащить свою шею из петли, мальчик. Но только если сделаешь драконом кого-то другого. Испытания смертью миновать нельзя: без этого нет драконоборца. Но ни в каких скрижалях не значится, что умереть должен именно ты. Так что используй все, что сможешь, всю драконью хитрость и коварство, мальчик. Представь, что ты и есть дракон. А о деталях вроде драконьего дыма мы уж как-нибудь позаботимся.

Вараны снова подняли его, точно котенка, и, не развязывая, выволокли наружу.

Товарищи молча смотрели на него снизу. Они чего-то ждали. Какого-то знака со стороны наставников? Приказа начать казнь?

Жарким вечерним ветром дышала пустыня.

Никогда он никого из них не подставит под смертьПошатнувшись, он выпрямился. Преодолел три ступени, спускаясь с веранды к друзьям, уже готовым стать его палачами. «Смерть дра-конам, – слышалось ему в звуке шагов. – Смерть дра-ко-нам».

Они вкопали в песок столб, привязали к нему Исбана, как живую мишень. Он даже не открыл рта, чтобы сказать им: «Не нужно. Я и так не убегу».

Он был ясен и спокоен. Его дух был свободен, как час назад.

Маленькое белое облачко скользило в вечернем небе – нестойкое создание, порожденное солнечным светом и водяными испарениями.

– Смотри на нас, дракон, – что-то холодное и острое уперлось ему в шею. – Ну, сейчас ты у нас затрясешься, нелюдьВесь выпуск столпился вокруг. Фит, Боркъ, Кинноркъ… Им пока самим было неясно, как они станут его убивать. Но их лица прямо-таки сочились ненавистью.

– Отсеки ему ухо! Посмотрим, пойдет ли дым- Хочешь, чтоб я свой лучший нож загубил?

– Стрелу… – Дассерт сплюнул. – Это будет легко и быстро: один выстрел…

– Но мы же не хотим сократить ему удовольствие, правда? – усмехнулся Элион. – Ведь драконы, говорят, испытывают от боли такую радость…

Наставники смотрели на все это с веранды – улыбаясь, будто наблюдали за детской игрой.

И вдруг видеть их торжество стало невыносимо. Наверное, эта улыбка оказалась последней каплей. «Сделай драконом одного из них, мальчик, и станешь одним из нас! Всю драконью хитрость используй, мальчик, все коварство…»

– А вот теперь заноешь ты, слабак! – Кинноркъ пританцовывал вокруг столба. – Помнится, ты всегда так задирал нос… Ничего, если я его подрежу? Правда, ребята, это неплохая идея? – Он прямо-таки задрожал от восторга.

Исбан прикусил губу, чтоб не дать смеху вырваться наружу. Ну, Кинноркъ, ты как раз очень кстати расхрабрился и развеселился, очень правильно ты себя ведешьОн глубоко втянул в грудь воздух:

– Стоп! Ну как, ребята, кто-то еще ясную голову сохранил? Смотрите! Ведь моя ловушка на дракона сработала. Прямо сейчасОни замерли все разом, точно какое-то заклятие превратило их в камень. Лишь варан по-прежнему невозмутимо затянулся трубкой.

– «Страх радости, радость при виде страха» – помните?

Исбану было понятно: никто из выпуска сейчас не сохранил ясную голову и контроль над чувствами, все метались между сочувствием и отвращением, облегчением и состраданием. Но он также знал, что они никогда не признаются себе в этом. Тем легче смогут отбросить колебания, тем с большей уверенностью принесут в жертву Киннорка…

– Что вы сейчас чувствуете? Боль, гнев, смятение. И только он один – радость. Только одного мои страдания веселятИ Исбан сам со спокойной радостью увидел, как у Киннорка отвисает челюсть… как он, грязно выругавшись, хватается за меч… как бросается к столбу… И как кинжал Дассерта пробивает Киннорку плечо.

Много объяснений не потребовалось, всего две-три фразы: он, Исбан, специально (заранее обговорил это с вараном!) встал ночью, чтобы послужить приманкой, и тогда как раз сумел разглядеть, что Кинноркъ не спит, притворяется…

Его развязали.

А потом схватили Киннорка, несмотря на его вопли и отчаянное сопротивление. Исбан отвел взгляд. Молча массировал онемевшие суставы. Самое тяжкое было впереди.

– Вы обещали своему лучшему ученику немного драконьего дыма, господа наставники, – тихо сказал он, поднявшись на веранду, – просто на случай, если кто-то еще сомневается…

На площадке за его спиной во всю глотку орал Кинноркъ, уже привязанный к столбу.

– Добро пожаловать в Братство, – приветствовал его Крегерт, не отводя глаз от того, что сейчас творилось внизу. – Ты выбрал правильно. А трус – пусть он умрет тысячью смертей…

Ярон, все это время не выпускавший изо рта трубку, подтолкнул Исбана ко входу в дом.

– Держи флакон. Быстро! И смотри, сам не обрызгайся! А когда он испустит дух, мы брызнем на него для контроля водой… Вот из этого флакона. Очень полезное суеверие, пока что нужно его всеми силами сохранять. А ты, мальчик, я вижу, далеко пойдешь. Может, до места в гвардии трака. Как тебе такая перспектива?

– Никак, – Исбан качнул головой. Древняя песня клокотала в его груди: «Нас в бой наша честь бросает, драконью силу круша, наш долг – это наше знамя: страх, боль не властны над нами…» Кажется, он пел уже вслух. Холод мечевой рукояти проник в ладонь.

Ярон шагнул к двери, но распахнуть ее не успел. Одним стремительным взмахом Исбан – он три года отрабатывал это движение на столбиках – снес варану голову с плеч. Тело наставника тяжело рухнуло на пол.

Исбан выдернул пробку из флакона, плеснул на труп прозрачную жидкость.

Дверь распахнулась. Шеннсанн Крегерта – клинок его был вдвое длиннее, чем меч Исбана, – со свистом рассек воздух.

Исбан ударил встречно – и одновременно с ударом выплеснул остаток кислоты Крегерту в лицо. Закашлялся от едкого дыма. Перескочил через падающего, оказался на веранде.

И там затрясся в корчах беззвучного хохота:

– Смотрите все! Я убил драконов! Я, Исбан, разом двух драконов уложилА Кинноркъ уже мертво обвис на столбе. Из множества колотых и резаных ран ручьями хлестала кровь.

Была поздняя ночь. Две луны, точно наперегонки, неслись друг за другом по темному небу.

Исбан наблюдал за ними, сидя на веранде дома наставников. Он выбрал одну трубку из коллекции варана, закурил. Табачный дым ему не понравился, но это не могло уменьшить его ликования.

Солдаты не дадут ему уйти из лагеря? Что ж, пусть попробуютЛишь несколько мгновений заняла сегодняшняя схватка, но боевое упоение все еще пульсировало в нем.

Радость страха, страх радости…

Дракон ли он, человек ли – ему еще многим предстоит насладиться в этой жизни.

Content

Карлхайнц Штайнмюллер, Ангела Штайнмюллер
Планета терний

ХОЗЯЕВА ПЛАНЕТЫ

БРАННУР ПОБЕДОНОСЕЦ

ПРОВЕРКА НА ДРАКОНА