Александр Годов

Двери в черную радугу

nomen illis legio

Первый

Солнечные лучи били в глаза, и его голова опять разболелась. К этой боли он уже привык и не обращал на нее внимание. Иногда она обрушивалась на него, словно кузнечный молот, а иногда действовала с аккуратностью хирургического скальпеля.

Сергей Тропов стоял на склоне, окруженный вязами и дубами, и всматривался в окна особняков. Казалось, что вот сейчас промелькнет зомби, и тогда ему и девушкам придется вновь ночевать в лесу. А спать на земле Сергей больше не мог. Тропов проклинал казавшуюся вечной боль в пояснице. Не счесть сколько раз он простужался, сколько раз из-за холода ломило зубы.

Зубы… Он лишился левого клыка из-за проклятой ночевки на свежем воздухе. Все! Завтра точно переселится в один из этих дорогущих особняков. А может быть, и сегодня.

Хрустнули за спиной ветки. Тропов вздрогнул и обернулся. Никого. Чертовы нервы гудели, как провода. Вот уже вторые сутки Сергей не мог заснуть — мысли, как рой разъяренных пчел, метались, сшибали друг друга, гудели. Тревога вгрызалась в сердце, не давала покоя. Он старался думать о настоящем: что пить, что есть, как сохранить жизнь. Ему казалось, что все вокруг ополчились против него. Анжела устраивала истерики, даже ее аппетитная попка опротивела мужчине; из-за жары в лесу загорелись торфяники и приходилось быть постоянно на чеку, — а это изматывало Тропова. Добавок ко всему Сергею не везло: то ботинок развалится, то поранится о ветку, то поскользнётся там, где девушки спокойно проходили.

Сергей до хруста стиснул зубы и продолжил смотреть на элитный поселок. Восемь дачных домиков, находящихся где-то в пятидесяти километрах от города. Особняки выглядели ухоженными: краска на домах не обвалилась, черепица поблескивала в солнечном свете. Удивляло другое — в поселке не было людей. Совсем. Будка сторожа пустовала, никакой охраны в домах. Но дачи-то богатеньких! Должен же кто-нибудь смотреть за дорогими особняками?

Тропову показалось, что он увидел кого-то возле гаража. Он напряг зрение. Глаза заслезились.

Кукольные домики, но без маленьких гномиков.

Щебетали птицы да шелестели листьями деревья.

Никого.

Кукольные домики, но без маленьких гномиков.

Сергей поднял сумку с земли. Отсутствие людей давило подобно тискам. Тропов, чтобы хоть как-то успокоиться, выбрал дом, в который поселится. Ему приглянулся трехэтажный особняк с покатой крышей и пристроенными к нему башенками. Четырехметровый решетчатый забор вселял уверенность в неприступность здания. Наверняка в этом доме жил какой-нибудь вор в законе, который оборудовал его по последнему слову техники, подумал Сергей. А Таня с Анжелой выберут вон тот одноэтажный особнячок — он казался уютным. «Хотя кто этих баб знает», — шепнул внутренний голос.

Тропов вытащил бутылку воды из сумки, открыл ее и стал жадно пить.

Он решил, что если за два часа он никого не увидит, то рискнет войти в дачный поселок. Возможно, зомби там не было. Или они просто высматривали новых жертв. От последней мысли по спине Сергея скользнула холодная ящерка ужаса.

Окна особняков казались глазами огромных чудовищ. Сергей невольно поежился от такого сравнения.

Он устал ждать и теперь шел в сторону понравившегося ему дома. Прошел совсем немного, но сумка уже терла плечи, спина гудела от боли, а кофта успела пропитаться потом.

Шаг, еще шаг.

Под ногами хрустел песок.

Солнце, казалось, решило спалить Сергея. Он посмотрел на небо: лишь два одиноких облачных барашка лениво ползли на юг. Сейчас ему больше всего хотелось превратиться в птицу и улететь от всех проблем. Беспокойство с каждым часом лишь усиливалось. Несмотря на это, Сергей позволил себе отвлечься на дома. Здания были такими фешенебельными, наверняка стоили многие миллионы рублей. И теперь, возможно, он поселится здесь.

Сергей направился к воротам участка. Они оказались выше его на несколько метров. Тропов подошел к домофону и скорее ради шутки нажал на кнопку вызова. Тишина сменилась гудками. Время на миг остановилось, показалось, что вот сейчас ему кто-нибудь ответит. Охранник или сам хозяин дома — неважно. Спросит, что надо.

Но гудок шел за гудком, а к домофону никто так и не подходил.

Поднялся ветер. Сергей втянул теплый воздух — глубоко, до предела. Потом очень медленно выдохнул, стараясь убедить себя, что сейчас он обойдет поселок и вернется в лагерь. Взгляд упал на далекий лес. Дожил, подумал Тропов, теперь чувствую себя в безопасности, спрятавшись в сраных десяти елях.

Зайка-бояка. Вот кем он являлся на деле.

Сергей отпер ворота и зашел на участок. Газон топорщился пожухлой травой, среди которой ржавыми огрызками торчали лейки оросителей. Перед собачей будкой валялся обрывок цепи. Краска на пристройке охранника облупилась, лежащая на столе книга шелестела пожелтевшими страницами в ожидании читателя.

Тропова мучал вопрос: где люди? А они ведь должны быть! Но он обошел участок несколько раз, заглянул в окна, но никого так и не увидел. Однако воздух казался наэлектризованным, словно вот-вот наступит гроза, а сердце тяжело билось в груди, предвещало беду.

Но в поселке было тихо. Тихо, как в могиле. Цвирикали кузнечики, шумел лес. Никаких зомби. Только сейчас до зайки-бояки дошло: если мертвяки выйдут из ворот, то он окажется в ловушке. Потому что других выходов не было, а перелезть быстро через забор не сможет и профессиональный вор. Спастись удастся, если проникнет в дом. Но не факт, что и в нем нет зомби. Сергея прошиб холодный пот.

Он подскочил ко входу дома, дернул за ручки и — о чудо! — дверь открылась. Холл оказался просторным и вел к трем большим комнатам и винтовой лестнице на второй этаж. Сергей скинул сумку, вытащил револьвер. «Курносый» как всегда придал его хозяину храбрости.

Паркет казался старомодным из-за странных рисунков: двойные спирали из клиновидных дощечек. Дерево потемнело, но было навощено до блеска.

Тропов шагнул, заранее сморщившись, но пол… не скрипел. Звук оказался такой, словно под ногами каменная плита. И ощущения похожие.

Сергей подошел к лестнице, взгляд зацепился за фотографию в золотой рамке. Мужчина лет сорока с пивным животом и тремя подбородками. Щеки испещряют глубокие рытвины. Не красавец. Молодая девушка в узкой юбке чуть ниже колена, на ней приталенный жакет из зеленого бархата, под ним выступает что-то белое с подобием банта между отворотов. Ей годков на двадцать пять. Может, тридцать — белый цвет волос очень ее омолаживает. Тропов представил, как этот бандюган жмякает сиськи блондинки, и отвернулся от фотографии.

Сергей зашел в комнату, огляделся. Телевизор на пол стены, кожаный диван, пуфики да столешница. И никаких мертвяков.

На кухне он первым делом полез в холодильник. Разумеется электричество было выключено и продукты давно попортились, но Сергей ожидал увидеть баночку с энергетиком. Еще до нашествия зомби мужчина выпивал в день по литру этого живительного напитка. Тропов отдал бы зуб за глоток «Ред Булла» или «Адреналин Раша».

Запах из холодильника чуть не свалил с ног. Кислинка стухших яиц, затхлость сгнившего мяса. И за всем этим — слабый, но тяжелый запах, давящий в нос. Застарелая кровь. Много крови. Ее словно специально размазали по стенкам холодильника. Сергей сильнее сжал рукоятку револьвера. На короткий миг он оцепенел. Тропову захотелось уйти в лес. Убежать, поджав хвост и забыть о домах. Он всем телом, кожей чувствовал, что в поселке было что-то не так.

Вот только бы понять что…

Внимательно оглядываясь, Тропов медленно зашагал вперед, стараясь держаться поближе к стене. Мало ли.

И этот чертов паркет: шаги отдавались громче, слабое эхо походило на цоканье звериных коготков. Сергей прижал револьвер к плечу.

Его проверенный старый револьвер. С титановый рамкой. Способный размозжить голову любому зомби.

Тропов поймал себя на мысли, что уже слишком долго находится в поселке. Девчонки, наверное, волнуются. Вообще не стоило их оставлять в лесу. Что бы случилось с палаткой, если бы они пошли с ним? Да ничего.

Пора возвращаться в лагерь.

Послышался какой-то странный шорох. Прямо над головой. Сергей направил дуло револьвера в потолок и постарался ничего не чувствовать. Не чувствовать ледяные капельки пота, проступившие у него на лопатках. Как они скатываются по спине маленькими градинами, оставляя за собой влажный след…

Потом шорох прекратился — вернее, переместился вниз, на первый этаж.

Сергей рванул к винтовой лестнице. Он надеялся на то, что мертвяк не ожидает его быстрого появления. Ноги налились свинцом, не желая идти вперед. Назад! Только назад. Тело знало, что идти вперед нельзя.

Стиснув зубы, Тропов выбежал в холл.

Никого.

Сергей облизал губы. Нервы, чертовы нервы. Конечно же никого нет. Просто послышалось.

Просто он перенапрягся, и больше ничего. Конечно же.

Тропов поднялся по лестнице. Он решил, что проверит только второй этаж и пойдет к девчонкам. И это было неприложной истиной. На что-то большее его сегодня не хватит. Вот завтра…

Два стула лежали на полу, усеянные осколками большой керамической вазы. Напряжение схлынуло, но с утроенной силой навалилась депрессия. Он опять испугался собственной тени. В который раз. И если бы не его трусость, то родители и брат были бы с ним. Им наверняка приглянулся бы этот дом. Да в особняке можно поселить футбольную команду!

Сергей проглотил комок в горле.

Бешенство заиграло на его лице, но еще больше ярости заклокотало внутри. В череп волны раздражения били с такой силой, что он ощутил приступ безумия. Тропову захотелось сжечь дом, поймать девчонок. Захотелось полоснуть по главной артерии Анжеле и наслаждаться, как яркие ленты крови будут стекать по бархатной коже.

Сергей схватился за стул и кинул его в стену. Звук от удара получился негромким, но отчетливо разнесся по этажу.

— Заморыш! — выкрикнул Тропов. Собственный голос испугал его — таким он оказался глухим и надтреснутым.

Мужчина поднял второй стул.

«Трус, трус, трус,» — повторял внутренний голос.

Глаза Сергей заволокла красная пелена. Он бил все, что попадалось под руку: шкафы, мебель, окна, телевизор. Мир рушился для него. Рушился вот уже в который раз. Тропов жалел лишь о том, что рядом с ним не оказалось девчонок. Он так давно хотел с ними расправиться. Они тяжкий груз! Ему не удавалось прокормить себя, и что говорить о двух тупых сосках! Анжела каждый день повторяла, что она много работает, что все держится на ней, но на самом-то деле ни черта не делала. Сергей мечтал плюнуть ей в лицо за тупость и нерасторопность.

Тропов направил револьвер на окно и нажал на курок. Но выстрела не было, лишь дребезжащий щелчок. Тогда Сергей шмякнул «курносым» по стерео-установке.

Он подошел к зеркалу на двери. Глаза поблекли, лицо осунулось. От левой щеки до носа тянулся шрам. Сергей невольно коснулся его. Какой же урод, подумал он. Волосы свисали сосульками до плеч, борода непокорно топорщилась во все стороны, была неприятно к ней прикасаться. Тропов походил на старика. Он оттянул большим и указательным пальцами нижнюю губу. Зубы были желтыми, с коричневым налетом. Десна кровоточили, хотя он ничего не ел.

Сергей нахмурился и плюхнулся на диван.

Ярость спадала. Солнце, между тем, клонилось к закату. Свет, лившийся из окна, становился холоднее и… равнодушнее, как показалось Тропову. Он внимательно прислушивался к себе, боясь наступления волны злости. Сергей начал дышать медленно и глубоко.

Теперь, когда бешенство перестало висеть шторами перед глазами, он словно заново увидел мир. В поселок опасно заходить. Не проверены дома, участки, гаражи, пристройки охранников. Ко всем напастям еще добавился не стреляющий револьвер. Тропов решил, что завтра обойдет хотя бы три особняка, убедится в их безопасности и тогда можно переселиться. Осторожность позволила ему выжить и нельзя ей пренебрегать. Даже если осточертело спать в палатке. Даже если отвалятся последние зубы, — Сергей жаждал жить.

Побег из города, кража машины, убийство полицейского, ночевки в лесу — лишь конец тяжелой суеты.

Тропов стиснул ручку дивана — до боли, до хруста суставов.

Пора в лагерь.

Пятый

Дверь бешено затряслась.

Дохляк кинулся к куче мусора, чтобы найти нож, но ничего не получалось. Он кожей ощущал шершавый вязаный свитер, холодные и гладкие бутылки, мягкую бумагу с мельчайшими частичками пыли, колючие засушенные розы, склизкие, но приятные на ощупь кусочки тухлого мяса.

Ощущал кожей.

Кожей, что умерла давным-давно. Кожей, что покрылась трупными пятнами и разлагалась с каждым днем все сильнее и сильнее.

Свет от свечи стал ярче. Дохляк попытался закричать, но из горла вырвался лишь сдавленный хлип. Он давно разучился говорить, но не жалел об этом. Зато мог думать.

Мог.

Дохляк закопался в тряпье глубже. Нож. Он должен был найти его.

За спиной громыхнуло. Мертвяк ощутил, как кто-то вцепился в спину и вытаскивал его из кладовки. Вытаскивали из его дома. Он обернулся. Один из «архаровцев» вырвал дверь и смог схватить его за футболку.

Наверное, когда-то «архаровец» был человеком или таким же живым мертвецом, как он, Дохляк. Лицо монстра было обезображено шрамами, веки сшиты грубыми нитками, вместо рта — хоботок нелепого насекомого. И одежда… Она была чиста, она смердела трупами и абрикосовыми духами.

Не было времени, чтобы найти нож. Не было времени, чтобы уклониться от «архаровца». Оставалось рвать кожу монстрам, чтобы сохранить свою. Свою мертвую кожу. Дохляк широко улыбнулся — кожа лопнула и выступила кровь. Он почувствовал, как стекали холодные капли по подбородку.

Дохляк схватил стеклянную бутылку с кучи мусора и ударил о голову «архаровца». Он осел на пол, но руки сильнее сжали футболку мертвяка.

Они упали, они дрались. Дохляк — за жизнь, «архаровец» — да какая была разница?

На них упала тень: это был еще один «архаровец». Дохляк вскочил и начал ногами бить лежащего монстра. Удары громко отдавались в кладовке.

«А может, стоит сдаться? — шепнул ему внутренний голос. — Ты и так очень долго борешься за жизнь. Разве стоит она того? Все равно ни дочь, ни жену не вернуть».

Нет. Если он и сдохнет, то только от разложения. Ему случалось попадать и в более плохие и опасные ситуации.

Дохляк нырнул в кучу.

Нож. Должен найти его.

«Архаровец» вцепился в его ногу, и Дохляк сильно, как только мог, лягнул монстра босой ногой, целясь в кровавые шрамы на голове, но тварь не расцепила руки.

Дохляк нащупал нож. Его кухонный, остро заточенный, но ничем не примечательный нож.

Теперь у него была прекрасная возможность вынырнуть из мусора, перерезать горло лежащей твари, а потом накинуться на другую.

«Ну, а если «архаровцев» нельзя убить?» — подленько шепнул внутренний голос, но Дохляк отказался ему верить. У него все получится, надо лишь сосредоточиться и напасть.

Он кинулся на стоящего в проходе монстра. Ему не было страшно. Разве что самую малость. Чуть-чуть. Дохляк ударил ножом по горлу монстра. Тот попытался отойти, но мертвяк держал его за плащ. «Архаровец» захрипел. Дохляк ударил снова. Что-то хрустнуло.

Мертвяк выбежал из кладовки.

Резкий холодный ветер ударил ему в лицо. Как бы говорил, чтобы он остановился и передохнул.

Дохляк осторожно выглянул в коридор. Но никого не увидел. Но не стало легче. Мало того: он понял, что ему конец.

Он в западне.

Наверняка твари поджидали его на лестничной площадке.

Дохляк сел на пол.

Из улицы донеслась песня «Темная ночь». Голос певца то усиливался, то ослабевал. Нельзя было сказать точно, как далеко «архаровцы» оставили свой граммофон.

— Темная ночь…

Может быть, стоило выпрыгнуть из окна? Но ведь пятый этаж.

— Только пули летят по степи…

Дохляк заметил, что кожа на правой ладони порвалась до самой кости. Из раны стекала, как варенье, кровь. Он подумал: как забавно. Если удастся выжить, то ему нужно было найти иголку с нитками и зашить руку.

— Только ветер гудит в проводах…

Последний раз Дохляк окинул взглядом свое уже бывшее жилище. Стекла были выбиты, обои за давностью лет потускнели, лишь с трудом можно разглядеть, что на них изображено (пальмы, белый песок, жгучее солнце). Линолеум был грязен: валялись банки из-под лимонада, газеты, полиэтиленовые пакетики; ближе к окну рассматривалась небольшая мутная лужа.

— Тускло звезды мерцают…

Мертвяку захотелось заплакать, но вот только слез больше не было. Он подумал: парадокс. Он мог ощущать боль, радость, злость, обиду, горе, но не получалось плакать. Это несправедливо.

Дохляк поднялся и пошел в коридор. Будь у него сердце, то оно бы сейчас билось с бешенной скоростью.

Вот только не билось оно.

И ему было не страшно. Лишь самую малость.

Чуть-чуть.

— В темную ночь ты, любимая, знаю, не спишь…

Дохляк вышел на лестничную площадку, но никого не увидел. Он посмотрел на выбитую дверь своей квартиры — прощался. Естественно, он больше не мог здесь оставаться.

Он сжал крепче рукоятку ножа.

Последовало долгое мгновение тишины: было слышно, как завывает ветер, слышно, как шумит дождь, слышно, о чем поет граммофон. Затем раздался грохот, от которого вздрогнул пол. Из квартиры Дохляка выбежал «архаровец».

— И у детской кроватки тайком ты слезу утираешь…

Тварь прыгнула на него, вцепилась руками в его раненную ладонь и начала рвать кожу. Прошла целая вечность, века и эпохи, как показалось Дохляку, пока он всаживал нож в грудь «архаровцу». Но тот как будто не чувствовал боли и продолжал кромсать руку.

Но Дохляку было не страшно. Практически.

Лишь чуть-чуть.

Он попытался оттолкнуть тварь, но ничего не получилось. В его голове начало гудеть, мысли вязли.

От истерзанной руки исходили волны тепла и легкости. Дохляк с ужасом понял, что ему нравится, как «архаровец» сдирал кожу.

Мертвяк хотел сказать, чтобы он прекратил.

Мертвяк хотел вновь залезть в свою кладовку и вспоминать прошлую жизнь.

Мертвяк хотел…

Волны тепла сменились резкой болью. Тварь задрожала. В руках она держала кожу Дохляка. Он посмотрел на раненную руку и обомлел. Кожи и мяса больше не было — лишь заляпанная давно остывшей кровью кость.

Вот тут Дохляк испугался. Страх съедал его всего. Внизу живота что-то лопнуло и ему стало трудно моргать.

Хлоп-хлоп.

Наверное, подумал Дохляк, стоило уже умереть и плюнуть на ту жизнь после смерти, что он вел. Хватит кукол. Хватит помоек. Может, он снова оживет в другом, лучшем мире. Где больше не будет чувствовать. Совсем ничего чувствовать. Еще лучше было бы, если сотрутся и воспоминания. Давно пора ему забыть дочь и жену. Их больше нет. В принципе, как и его.

Дохляк потянулся к рукоятке ножа, что торчал из груди «архаровца», но силы покинули его. Боль не давала думать.

С самого начала его борьба против этих тварей была бесполезной. Убить «архаровца» можно, но их так много…

И сколько прожил в кладовке? Год? Месяц? День? Иногда Дохляку казалось, что очень долго, а иногда — очень мало. Кажется, что время здесь текло иначе.

Захотелось есть. Прожаренное мясо с кровью, яичницу на сале, мандарины, апельсины, яблоки, рыбу… Вот только появилась проблема — Дохляк забыл, как сглатывать. Его убьет нормальная еда. Он потеряет свою драгоценную кожу. Он потеряет человеческий вид.

«Архаровец» схватил его за щеку и потянул ее на себя. Дохляк услышал, как затрещала кожа. Боль сменилась радостью.

Мертвяк хотел сказать монстру: не трогай лицо.

Но не мог. Язык давно распух и еле вмещался во рту.

Дохляку оставалось чуть-чуть до смерти. Он не хотел больше прятаться и драться. Он знал, что все закончится именно так.

Первый

Небо постепенно темнело, переходя от синевы дня к фиолетовым сумеркам.

Сергей продирался сквозь заросли крапивы и матерился из-за того, что решил срезать. Он надел ветровку, чтобы не обжечься жгучкой, но все равно руки горели. Тропов остановился, чтобы собраться с силами. Сумка давила на плечи так сильно, что в голову мужчине ударила шальная мысль избавиться от ноши. Вдобавок слезились глаза.

Сергею казалось, что он никогда не дойдет, что вконец заблудился и умрет от голода и усталости. Но Тропов разглядел впереди костер, двинулся на свет. Их палатка в сумерках походила на большого зеленого червя. Анжела сидела на самодельной скамейке, наблюдая за огнем. Наверное, думает как меня попилить, решил Тропов. Он скинул сумку и рухнул прямо на землю.

Анжела даже не бросила на мужчину взгляда. В ее голубых глазах отражались пляшущие огоньки костра.

— Живой? — Голос Бурой казался безжизненным. От него так и тянуло космическим холодом.

— Как видишь, — ответил Сергей.

— Что с домами?

Тропов не успел ответить: из палатки выскочила Таня. Она кинулась к Сергею, обняла его крепко, задержалась так на миг.

— Что с домами? — как робот повторила Анжела.

— Все отлично, — сказал Сергей.

— Мы сегодня ночуем в поселке? — поинтересовалась Таня.

Тропов помотал головой.

— Нет. Придется потерпеть. Я не успел проверить все дома. Вот завтра, возможно, переселимся…

Он поднялся и, пошатываясь, направился к костру.

Бурая закатила глаза и запричитала:

— Тропов, ты каждый день кормишь нас «завтраками». Что ты вечно бздишь на пустом месте? Я не могу больше спать в этой ссаной палатке, не могу больше умываться водой не первой свежести из бутылки, не могу, простите, гадить на улице и подтираться лопухами, не могу! Я хочу спать на мягкой кровати, хочу помыться!

Сергей плюхнулся на пень. В данный момент он бы не отказался от пульта, который смог бы подавить все звуки, вырывающиеся изо рта этой крикливой стервы.

Анжела распалялась:

— Перестань быть размазней! Ты же мужик. А ты ноешь над каждым синяком. Да тебе, Тропов, нельзя ничего доверить — все испоганишь. Все потому, что руки растут из жопы.

Зайка-бояка, заметил внутренний голос. Настал черед Сергея пялиться на костер. Он не понимал, почему не может заехать Бурой по челюсти, чтобы заткнулась. Не может и все. Может, всему виной хорошее воспитание или… Трусость. По спине скользнула боль. Тропов зажмурился.

— Хватит его пилить, Бурая! — сказала Таня. Девушка уперла кулачки в бока.

Сергей мысленно поблагодарил ее.

— Заткнись, малолетка, — ответила Анжела. Девушка вскочила и продолжила: — Если ты ссышь, интеллигент хренов, то я возьму — опять! — все в свои руки.

Каждое ее слово вбивалось в череп Тропову, будто гвоздь. Первый раз, когда Сергей ее встретил, она показалась умной и надежной. Он не заставлял Бурую идти с ним, девушка пошла по своей воле. Надо было ее прихлопнуть или бросить на съедение зомби. «Какой же я дурак!» — подумал Тропов.

— Но Сережа ради нас старается! — сказала Татьяна. — Он бы мог тебя, Бурая, давно бросить.

Анжела засмеялась, показав ровные, но немного желтоватые зубы:

— Ага, щас! Тропов размазня, Танечка. Чтобы кого-то бросить, нужна сила воли, которой у него не было и не будет никогда. В общем, мне надоело трындеть — я ухожу в поселок.

Сергея словно ошпарили кипятком.

— Куда ты пойдешь на ночь глядя? — спросил он. — Там небезопасно. Я проверил только один дом.

Бурая улыбнулась. От ее злого прищуренного взгляда захотелось спрятаться в палатке:

— Меня сможете найти в одном из прекрасных особняков. А вам разрешаю ночевать на свежем воздухе и трахаться, трахаться, трахаться!

Когда Анжела уходила в темноту леса, Сергей невольно проводил взглядом ее подтянутый округлый зад на длинных ногах.

Костер трещал, гудел, даже рычал, почти заглушая мысли Тропова. Таня села на скамейку, взяла его ладонь. От неожиданности мужчина задержал дыхание.

— Надо привести обратно Анжелу, — сказал он.

— Да забудь ты про нее. Пусть ее сожрут мертвяки, — Таня матюгнулась. — Нам будет только хорошо, если эту проклятую бабу кто-нибудь поймает. Давно напрашивается на неприятности.

Девчонка была права — догонять Бурую не хотелось. Сергей помассировал виски.

— Голова болит?

Он кивнул и почувствовал, что роднее Тани у него никого не осталось. Тропов взглянул в открытое веснушчатое лицо девчонки. Его последняя связь с миром. Хотя Таня тоже порой чудила и пыталась походить на Анжелу. Но Сергей сводил все к возрасту. Шестнадцать лет — время начала взросления. И чтобы не говорила Бурая, он относился к Тане, как к сестре. У него даже в мыслях не было утащить этого ребенка в постель.

— Возможно, крикливая дура права — я размазня, — сказал Сергей. — Нам надо идти в поселок. Поспим на нормальной кровати и даже помоемся.

Таня растянула губы в улыбке:

— Я бы очень хотела полежать в теплой ванне. Но ты же сказал…

— Мы рискнем, — перебил Тропов. — На крайний случай у меня есть револьвер. Только давай я быстро перекушу, а потом соберем палатку.

Под ногами хрустели сосновые иголки и сухие ветки. Иногда в лесу вскрикивала коростель.

Сергей поправил ремень рюкзака с палаткой и смахнул со лба пот. Он с трудом дышал, ноги словно забили ватой. Тропов хотел вытащить бутылку с водой, но не решался из-за укоризненных взглядов Тани. Они шли приблизительно около часа, но так и не вышли к поселку. «Заблудились!» — настаивал внутренний голос Сергею.

Тропов готов был провалиться сквозь землю. Мало того, что устал — он не соображал, куда шел.

Ухнула сова. Казалось, что тьма в лесу с каждой минутой сгущалась сильнее.

Таня остановилась:

— Мы заблудились.

Сказала как отрезала. Тропов не ответил девчонке — это ничего бы не изменило. Поэтому он лишь хмыкнул и растянул губы в веселой улыбке идиота, которому на все наплевать, кроме собственных козявок.

Сергей не сдержался, полез в боковой карман рюкзака за водой, но как назло порвалась лямка. Мужчина чертыхнулся и врезал кулаком по дереву.

Тишину леса нарушил смех Тани. Она хохотала не зло, от души. И Тропов облегченно выдохнул. Считала ли Танечка его неудачником? Похоже, что нет. Может быть, чуть-чуть невезучим и от того очень забавным.

Смех прогнал и страх, и плохие мысли. Тропов скинул рюкзак на землю, чтобы приделать как-нибудь лямку, и остолбенел — в нескольких шагах от Тани стоял зомби. Откуда он взялся, Сергей не понимал: мертвяк материализовался точно из воздуха.

Глаза зомби блестели в темноте. Глаза хищника. Тропов помотал головой, прогоняя наваждение, но «обгорелый» не исчезал.

Таня же смотрела на мужчину, продолжая хохотать.

Сергей потянулся к большому карману джинсов, чтобы вытащить револьвер. Ему показалось, что его рука слишком медленно шла к оружию. Но Тропов наконец обхватил рукоятку «курносого», кожу сразу кольнул холод металла. Успеет или нет? Сердце гулко билось в груди и рвалось к горлу.

Зомби угрожающе рыкнул. Таня вздрогнула, частые встречи с мертвяки разбудили ее рефлексы, и она рванула к Сергею. Тропов надавил на курок, но лишь щелкнул барабан. Вот тут мужчину сковал страх: он совсем забыл, что револьвер не стрелял еще в поселке.

Мертвяк бросился на Тропова. Это оказался тот жирный боров с фотографии в золотой рамке — ублюдок с рытвинами на лице и тремя подбородками. Зомби схватил Сергея за плечи — легонько, казалось, что можно без проблем освободиться от рук мертвяка, но на деле Тропова поймали в тиски.

Сергей закричал. Еще чуть-чуть и ему прокусят шею. Боров неотрывно пялился в глаза Тропова. Колени мужчины подогнулись, и он попытался потянуть зомби к себе, чтобы повалить наземь.

У Сергея получилось — они рухнули на сухие ветки и листья. Тропову ударило в грудь, врезало прямо в солнечное сплетение, выбив воздух и заткнув глотку невидимой пробкой. Хотелось жить. Кусаться, ломать ногти, зубы, кости, но — чтобы жить. Слишком мало сделано, слишком рано уходить. Гнев накатывал с силой горного оползня.

Мертвяк нависал над ним. И его проклятый глаз, затянутый белой пленкой, улавливал малейшее движение Тропова. Сергей сдерживал зомби, но мышцы были напряжены на пределе — сказывался недостаток еды.

Тропов ударил правой рукой в челюсть, попытался столкнуть с себя, но с таким же успехом можно толкать танк. В груди жгло, туша зомби выдавливала последние крохи воздуха.

Тело Сергея становилось чужим, едва слушалось, а белесый глаз опускался все ближе к лицу. Тропов решил, что необратимо наступал конец.

Зомби потянулся к шее мужчины. Прежде, чем Сергей осознал, что делает, он нащупал камень с острыми краями. «Ты должен жить! Должен!» — закричал внутренний голос. Вырвав камень из земли, Тропов шмякнул его что есть силы о лоб мертвяка.

Хрустнуло! Из дырки в черепе брызнула кровь.

Белый глаз зомби расширился, может быть, от боли, а может быть, от удивления. Давление ослабло. Сергей попытался скинуть с себя труп, но ничего не получилось — руки дрожали, не слушались.

Таня стащила с него мертвяка.

Тропов с наслаждением втянул воздух, расслабился. В поселке должны быть зомби! Он знал, он чувствовал. А значит — в дома опасно заселяться.

Сергей нащупал «курносого» в листьях.

— Вот это мне повезло, — вырвалось у Тропова.

— Он тебя укусил?

Сергей не был в этом уверен, но помотал головой. Боль в левом предплечье расцветала. Прокатывалась с каждый ударом пульса по руке.

Тропов готов был поклясться, что в лесу должны быть еще зомби.

Много зомби.

Пятый

Дохляк с трудом открыл глаза. Ему было жарко, ему хотелось есть.

По правой щеке расползались паучки боли, руки подрагивали. Мертвяк попытался приподняться, но его словно пригвоздили к полу.

Полу… Грязный линолеум с бесконечными ромбиками и треугольниками. Дохляк видел линолеум! Он жив!

Эта мысль обрадовала, вселила надежду, что удастся выбраться.

Тук-тук-тук.

Это капли дождя стекали с подоконника на неизвестно откуда взявшийся черный пакет. В комнате было тихо: граммофон не играл, «архаровцев» не… Где «архаровцы»?

Живот скрутило. Надо поесть, решил Дохляк. Надо поесть. Господи, он совсем не соображал!

Дохляк собрался с силами — чтобы встать, чтобы посмотреть на руку.

Раз, два, три — и ничего не произошло.

Взгляд по-прежнему упирался в грязный линолеум.

Дохляк прислушался: гудел ветер, шелестел пакет, капало.

«Соберись, тряпка!» — сказал внутренний голос.

С огромным трудом мертвяку удалось посмотреть на руки. Одна — грязная, пухлая, с черными полосками под ногтями. Другая… Другой не было. Месиво из костей, кожи и крови.

Страх придал силы: Дохляк сел. Медленно-медленно. Он оглянулся: «архаровцев» нигде не было. Возможно, они поджидали его на… Дохляка осенило, что он вновь оказался в комнате, а не на лестничной площадке.

В животе настойчиво булькнуло. Мертвяк решил, что должен убегать. Но сначала необходимо было поесть. Дохляк поднялся — аккуратно, боясь задеть больную руку.

Перед глазами все кружилось.

Шаг.

Главное не спешить.

Еще шаг.

Равновесие удерживать было очень тяжело. Постоянно клонило к полу.

Дохляк добрался до кладовки. Здоровой рукой пододвинул куклу к краю полки — так, чтобы ноги игрушки свисали. Достал зажигалку.

Вжик-вжик.

Маленький язычок пламени лизнул красивую ногу куклы. Дохляк жадно сглотнул, ожидая, когда же появятся первые живительные капельки пластика.

Кукла ему нравилась. Было у его жены хобби покупать таких же Барби и Кенов… Может быть, она пыталась вернуть детство.

Нога куклы начала плавиться, мертвяк подставил язык под слабую струю капающего пластика.

Дохляк подумал: какое блаженство.

Он попытался что-то сказать, но вырвался лишь слабый хрип. А после мертвяк зажмурился, позволяя впитаться пластмассе в его язык. Становилось немного больно, но больше — приятно.

Дохляк знал, как это странно выглядело — есть кукол. Но у него не было выбора. Нет кукол — нет кожи. Он пробовал есть нормальную пищу. Человеческую пищу. В магазинах еще остались продукты: банки тушенки, сгущенки и прочего. Но он больше не мог заглатывать. Забыл.

Дурак, наверное, решил Дохляк.

Ему были нужны лишь куклы. Нужны, чтобы кожа перестала сползать и плохо пахнуть.

Тяжесть в животе проходила. Похоже, наелся, решил живой мертвец.

Дохляк подошел к окну.

Дома-муравейники, «архаровцы»-затейники и зайки-бояки. Зайки-бояки — те, кто тоже прятался в городе как и он.

Надо было спешить. Мертвяк поднял с пола грязную дырявую футболку, обмотал ею больную руку.

Куда идти? Какой дом выбрать? Удастся ли выжить? А может, вообще стоило свалить из Города?

Дохляку было не страшно (самую малость). Не грустно. Не больно. Лишь очень холодно.

Страшно заболела голова. Дохляк на секунду закрыл глаза, а когда открыл все краски у окружающего мира поблекли. Белое, серое, черное. С вариациями.

Хлоп-хлоп.

И все вновь стало разноцветным.

***

Чем выше здание, тем легче натолкнуться на такого, как он — живого мертвеца. Дохляк поражался глупости подобных ему. Наверняка поражались и «архаровцы». Первым делом твари расчищали многоэтажки. Дохляк же искал неприметное логово. Необычное логово.

Солнце клонилось к закату.

Дохляк сидел на скамейки напротив своего дома. Специально не прятался — хотел, чтобы «архаровцы» его заметили.

Он боялся и не боялся. Пугала мысль о поиске нового места, пугала обмотанная рука, но — не «архаровцы». Хотя внутри подленький голосок нашептывал о новом жилище. Просил… Дохляк не хотел его слушать.

Живой мертвец поднялся со скамейки и направился к своему подъезду, но переступить через порог не решился — смотрел, как ползал жучок по ржавой трубе.

Жучок-паучок.

Он шевелил усиками и лапками. Хитиновая спинка поблескивала на свету, переливалась всеми цветами радуги.

Дохляк знал, что похож на эту букашку. Некто-самый-главный наверняка также смотрел на него и радовался слабости мертвяка — ведь в любой момент можно раздавить неугодного таракана.

«Зачем «архаровцы» оставили меня в живых? И означает ли это, что больше не тронут?»

Не тронут жучка-паучка.

Дохляк оглянулся.

Никого.

Некая сила не пускала его в дом. Сила из прошлого.

Дохляк попытался испугаться. Он хотел стать зайкой-боякой, а не жучком-паучком.

Мертвяк отвернулся от насекомого и пошел в сторону магазина.

Пошел вальяжно, нарочито наслаждаясь каждым шагом. Дохляк пытался любоваться красотой увядающего дня. Жаль птички не пели.

За поворотом, ведущим на рынок, мертвяк заметил «архаровца».

Монстр сидел на корточках и возился с граммофоном. Со спины эта тварь могла показаться человеком. Одежда была безупречно чиста и пахла абрикосовыми духами (если подойти к чудовищу поближе, то запах парфюма сменится запахом гнили). Все пальцы чудовища были покрыты черными волосками, и даже на ладонях виднелась поросль. Но если посмотреть в лицо…

(Одна из особенностей: «архаровцы» слушали только «Темную ночь» или «Случайный вальс» в исполнении Утесова).

Монстр обернулся и взглянул на Дохляка.

Дохляк не прятался.

Не хотел. Устал.

«Архаровец» не сводил взгляд с мертвяка. Его хоботок подрагивал, из глаз стекала сине-зеленая слизь.

Наверное, монстр удивился наглости живого трупа.

«Архаровец» отвернулся от него. Будто не заметил. Дохляк никак не ожидал подобной реакции.

«Все страньше и страньше», — подумал он.

Дохляк пошел дальше к магазину, часто оборачиваясь в сторону монстра.

Тысячу раз он видел как «архаровцы» — все быстрые и непоколебимые, — раздирают живых мертвецов. Никогда не забудет, как из глаз некоторых тварей выходила жирная зеленая слизь, что казалось, будто на них очки. Никогда он не забудет, как трещит кожа, когда ее разрывают. Не забудет, как гудят твари, как наслаждаются мучениями жертвы.

Твари красивы в своей жестокости.

Дохляк зашел в магазин. Возле стойки кассира валялись банки из-под кока-колы и пакетики с чипсами. На двери, ведущей в подсобку, красовалось кровавое пятно сантиметров десять в диаметре. Самое интересное, что не было подтеков.

Мертвяк закрыл глаза и представил, что будто бы в магазине есть люди, что запах пыли сменился запахом свежих фруктов. Всего лишь на мгновение. Всего лишь…

Дохляку показалось, что вот-вот он вернется в то время, когда не гнил заживо.

Жизнь несправедливая штука, считал он.

Бог не любит людей.

Поправка: не любил.

Дохляк старался не думать о плохом. Его должно было волновать то, какое выбрать жилище.

Упала с прилавка бутылка пива. Упала, но не разбилась — покатилась в сторону Дохляка.

В горле запершило, но он понял, что не мог выпить пива: скорее всего вырвет.

Хотя в прошлой жизни мертвяк не любил алкоголь, отдал бы обе руки, чтобы вновь насладиться вкусом спиртного напитка.

Или энергетика.

Или лимонада.

Или кваса.

Или воды.

Хоть чего-нибудь.

Взгляд вновь зацепился за подсобку.

Раз «архаровцы» больше не гонялись за мной, решил Дохляк, то буду жить в магазине. И к черту, что в двух шагах находится логово этих тварей. Поселюсь назло им. Поселюсь назло себе.

Больная рука заныла. Словно говорила: «архаровцы» убьют тебя.

Наплевать.

Он и так уже мертв.

Наплевать.

В голове гудело, трудно было связывать мысли.

Дохляк нахмурился.

Он хотел, чтобы колокольчик памяти больше не работал.

Хотел, чтобы «архаровцы» вырвали язычок колокольчика.

Мертвяк сел на пол. Грязные разводы на стендах, пятно на двери подсобки сбивали с мысли.

Ворвались воспоминания из прошлой жизни. Жена в коротком голубом платье. Дочь играется в песочнице.

Повторить.

Жена готовит мясные рулеты у плиты. Дочь рисует за столом зайцев.

Просто жена. Просто дочь. Дохляк не помнил имен, но отчетливо видел лица. Второй раз за день ему захотелось плакать.

Всякий раз, когда в голове хаос, Дохляк сжимал кулак до боли. Вместо кулака можно было скулить по-сучьи.

Нестерпимо жить в Городе, думал мертвяк, но выхода из него нет. Иногда себя утешаешь, что вот сейчас соберешь куклы и свалишь из проклятого зомби-муравейника, однако уйти не удастся. Три шага от Города и ты снова в нем.

Дохляк знал. Дохляк пробовал. Поэтому оставалось только смириться и найти новое жилище.

Дохляк нашел его.

Назло «архаровцам».

Первый

Маленькая змейка боли скользнула по правому плечу. Сергей посмотрел на небо и постарался не обращать внимания на немеющую руку. Звезды казались близкими, но колкими.

Тропов облокотился спиной к вязу.

Было тихо и спокойно.

А ведь еще минуту назад…

Не успел он с Таней добраться до поселка, поэтому решили подождать, пока солнечные лучи не разгонят тьму.

По правую сторону от Тропова сначала зашелестело, а потом зачмокало — это Таня что-то ела.

— Как ты можешь есть после всего, что произошло? — спросил Сергей.

— Ты бы лучше спросил, как я могу есть, когда в двух шагах лежит труп.

Тропов не ответил. Как назло проснулся подленький внутренний голосок и начал пилить его за нерасторопность, глупость, невнимательность, невезение. Мужчина старался не воспринимать его всерьез, но получалось плохо.

Послышалось щелканье и треск сухих веток. Сергей проглотил вязкую слюну и сильнее прижался к вязу. Вот не было уверенности, что зомби в темноте видели плохо.

Воздух из сырого стал затхлым, тяжелым, как гиря. Если бы он и Таня, решил Сергей, пошли в ночь, то они бы шли как в жидком киселе, липком, забивающем дыхание. Может быть, наткнулись на мертвяка…

— Страшно, — призналась девчонка.

— Мне тоже немного.

— Как думаешь, где еще могут быть «горелые»?

— Не знаю. В поселке должны быть. В лесу.

— А в темноте зомби видят? — спросила Таня.

— Не знаю.

— А Бурой конец?

— Не знаю! — вскрикнул Сергей.

И опять замолчали.

Деревья, казалось, увеличивались в размерах. Отвлечешься на секунду от какой-нибудь ели, а потом глянешь на нее — и выше, и чернее стала. И заснуть-то не получалось: вдруг мертвяк вылезет из кустов.

Надо было держать ухо востро.

Запах гнили усилился. Сергей посчитал, что это труп стал пованивать сильнее. Хотя внутренний голос не согласился с ним, начал говорить о новом госте.

Тропов вспомнил о своих нечастых, но очень запоминающихся встречах с зомби. Память услужливо выуживала воспоминания в самых мельчайших подробностях. До случая в лесу Сергей столкнулся с мертвяком на бензоколонке. Он, Анжела и Таня тогда бросили автомобиль и шли пешком в сторону деревни Батино. Шли, надо сказать, через лес и поля, стараясь находиться как можно дальше от дороги, — пугали скорее не зомби, а мародеры. И вот нашли бензоколонку, решили подойти к ней… Зря.

Продавец оказался обращенным.

Но тогда, вспомнил Тропов, у него стрелял револьвер.

Сейчас же он беззащитен, как ягненок.

Сергей потер правое плечо, но оно все равно продолжало неметь. От мысли, что зомби успел-таки цапнуть его, сердце забилось быстрее, а по телу пробежал озноб. Тропов засунул руку под футболку, опасаясь нащупать укус, однако ничего не нашел. Решил, что перепроверит утром.

— Мне страшно. — Голос Тани в темноте звучал часто и высоко.

— Прекрати.

— Давай поставим палатку?

— Не думаю, что это хорошая идея, — ответил Тропов. — Могут появиться еще мертвяки.

— Давай тогда хотя бы разожжем костер!

Сергей отказал девчонке. Не потому, что боялся нападения мертвяков. Он решил, что слишком часто потакает Тане. Тропов с каждым днем все больше убеждался, что превращался в подкаблучника и тряпку. И винил в этом девушек.

В темноте зло блеснули глаза Тани:

— Ну и дурак!

— Помолчала бы лучше, — глухо, со сдавленной яростью ответил Сергей.

Но Таня сделала то, чего он совсем не ожидал: прижалась к нему.

Стиснув челюсти, он мысленно заругал себя за недалекий ум. Девчонке страшно, думал Сергей, и нет ничего плохого в том, чтобы разжечь костер. Стоило дорожить хорошими отношениями.

— Я, наверное, вывихнул плечо, когда упал. Ты можешь сделать все сама? Зажигалка в правом большом кармашке рюкзака.

Когда Таня разожгла костер, пламя для привыкших к темноте глаз показалось до боли ярким, а за кругом света сразу словно настала ночь.

Тропов бросил взгляд на зомби. Мертвяк лежал спиной к нему и мог сойти за спящего, если бы не лужа крови.

Девушка присела на корточки перед Сергеем. Она коснулась пальцами его небритой щеки.

— Давай я посмотрю, что у тебя с плечом? — предложила Таня.

Сергей согласился и приготовился к тому, что пальцы девчонки будут холодными, но они оказались теплыми.

Сергей посмотрел на Таню. От нее веяло чистотой и свежестью. Часами можно было любоваться ее курносым носиком, зелеными глазами, в которых светился ум. Девушке шла худоба. Делала ее красивой. Тропов подумал, что если бы Таня отрастила волосы, то она бы смотрелась как взрослая, а не как шестнадцатилетний подросток с прической в стиле боб.

— На что смотришь?

Ее голос пробил все его доспехи, толстую кожу и проник в каменное сердце.

— Красивая ты, — сказал Сергей.

Таня раздвинула губы в едва заметной улыбке:

— Вроде с плечом все хорошо. Даже синяков не видно.

— Но правая рука из-за чего-то немеет? — спросил Тропов.

— Будем надеяться, что плечо пройдет само.

— Звучит обнадеживающе.

Найти поселок удалось практически сразу. Оказалось, что Тропов и Таня находились в десяти шагах от тропы, ведущей к дачам.

Светило яркое солнце, тепло которого мужчина и девушка ощущали на лицах. В небе не было ни облачка. Схватка с зомби при свете дня казалась ненастоящей и забывалась.

Плечо Сергея прошло за ночь. Тропов решил, что не стоило раздувать из мухи слона. Ударился — пройдет. Не первый и не последний синяк.

Улыбаясь, Таня водила пальчиком по сетке его рюкзака. Взгляд ее скользил по домам. Сергей ухмыльнулся: в мечтах девушка уже нежилась в теплой ванне.

— Анжела должна быть в поселке, — сказал Тропов.

— Если ее никто не съел или она не заблудилась в лесу, — съязвила Таня.

Сергей не хотел признаваться перед девчонкой в том, что без Бурой ему было легко и комфортно. И в глубине души желал смерти Анжеле. Стервозность этой красотки убивала все нервные клетки Тропова. Он залезет в дом, помоется, приведет себя и одежду в порядок и уже потом пойдет искать Бурую. Если, конечно, не уснет в теплой постели…

Мысль о полчищах мертвяков в подвалах уже не казалась столь пугающей, какой была ночью. В лесу Сергей подобрал длинную палку, на конец которой изолентой примотал ножи и вилки. Получилось что-то вроде булавы. У Тропова чесались руки опробовать новое оружие.

Сергей выбрал уже осмотренный вчера особняк. В доме по-прежнему было тихо. Тропов заставил Таню дожидаться его в холле, пока он обходил комнаты.

Все на том же месте висела фотография в золотой рамке, все также был испачкан в крови холодильник. Зомби не выпрыгивали из-за углов и не хватали Сергея за горло. Второй, третий этажи — все чисто. Оставался подвал. Однако спускаться туда до болей в животе не хотелось. Но только в подвале мог оказаться электрогенератор.

Тропов стоял перед дверью и пялился на выключатель. Он подергал бегунок, но свет не загорелся.

«Вот хоть бы раз повезло», — подумал Сергей. Сердце, казалось, выскакивало из груди. Участилось дыхание.

Каждый миг Тропов ожидал почувствовать холодок, как налетающий порыв ветра, — только холодит не кожу, а изнутри, в висках. Он расстегнул куртку, чтобы не сковывала движений, и заставил себя сделать шаг в подвал.

Было темно. Темнее, чем ночью.

Сергей ставил ногу всей ступней и только потом, медленно-медленно, переносил на нее вес. Он успокаивал себе тем, что зомби тупые, предсказуемые, что будь хоть один из них в подвале, то сразу же бы кинулся на него. Даже если мертвяк нападет, он сможет добежать до двери.

Тропов боялся темноты, хотя через маленькое-маленькое окошко в подвале падал свет. Сергей подумал, что умрет скорее от испуга, чем от «горелого». Его так и подмывало сорваться с места и бежать к Тане.

Каменные ступени даже сквозь ботинки прожигали холодом.

От света в окошке толку было мало. Действительно, он высвечивал кусок стены и картонные коробки. Но эта обманчивая яркость смешивала реальность и нереальность. Большая часть подвала была поглощена тьмой.

— Ты в порядке? — Тропов подскочил от испуга и чуть не поскользнулся.

В дверном проеме стояла Таня.

— Иди отсюда! — закричал мужчина. — Ты свет загораживаешь!

Таня уперла руки в бока и подумала, что делать: стоять дальше и действовать на нервы Сергею или же подождать на кухне. Победила кухня.

Когда девчонка ушла, Тропов с удивлением понял, что страх отпустил его.

Мужчина положил самодельную булаву на ступеньки. Глаза привыкли к темноте и удалось различить очертания предметов.

Мебель, чемоданы, наверное, с инструментами, три холодильника и… электрогенератор.

Тропов хлопнул в ладоши и с улыбкой на лице уже представил, что за многие-многие дни после нашествия зомби он наконец-то будет спать с включенным светом.

Седьмой

Вдали, низко над горизонтом, горел в морском тумане огонь. Через ядовитую зелень облаков пробивались солнечные лучи. Ветер, пришедший с севера, жег кожу, не спасал ни пуховик с тройной прокладкой, ни шерстяной свитер. Седьмой глядел на море и матерился, словно мат должен был придать ему сил и уверенности, что путешествие закончится удачно.

Весь заляпанный грязью и продрогший мужчина вытаскивал из сумки вязаные варежки. Он с горечью думал о том, что от сегодняшнего дня зависит не только его судьба, но и судьбы сотни тысяч людей, а у него не было ни одного помощника, который хотя бы смог установить палатку.

Очередной порыв ветра ударил с такой силой, что у Седьмого подогнулись колени, и он рухнул на камни. Мужчина до крови расшиб руку и вдобавок ко всему обмочился. Через неделю наступит его тридцать второе день рождение, но тело уже поедал артрит. Лицо было испещрено глубокими морщинами, а из зубов оставались лишь два клыка.

Одно из чудовищ, окружающих Седьмого, грозно рыкнуло, но мужчина даже не посмотрел на монстра: времени еще было полно до того момента, когда они будут способны двигаться. Десять страшилищ не могли сделать ничего, кроме как бросать злые взгляды. Когда-то очень давно уродцы наводили на Седьмого оторопь, но с годами он смог рассчитать все действия монстров и сейчас воспринимал их, как молчаливых зрителей в его игре.

Море зашумело и с жадностью накинулось на прибрежные камни. Огонек в тумане, между тем, слабел.

Соленый воздух высушил губы, и Седьмой откупорил крышку фляги. Мужчина посмотрел на чудовищ. Сегодня все уродцы выглядели как на подбор: на гигантских телах бугрились мускулы; кожистые крылья покрывали струпья, и это говорило о том, что чудовища преодолели огромные расстояния дабы поймать его. Дурак бы и испугался Охотников, но только не Седьмой.

— Бойтесь меня, твари, — сказал мужчина и посмотрел в сторону огонька.

«Еще сорок минут, мне осталось всего ничего», — мысленно подбадривал себя он.

На северо-западе туман рассеивался и открывал пугающие красоты Новой Земли: бесчисленные гробы зубчатыми рядами усеивали равнину. Зубья были серы и похожи между собой. В гробах покоились отнюдь не мертвецы, это с виду они напоминали трупы, но на самом деле жизнь еще теплилась в их сердцах. Людей, которые не успевали спрятаться в норах, Седьмой жалел, но не мог им помочь. Новая Земля выворачивала их и обрекала на страдания. Кого заживо хоронила, кого дарила чудовищам, а кого заставляла умирать бесконечно. Вот именно поэтому Седьмой постоянно ошивался возле нор. Всплеск мог ударить в любое время, он не поддавался расчетам.

Огонек в морском тумане погас.

Черные тучи затянули небо, предвещая молнии и ливни.

Из воды показался первый плетеный человек. Морская пена покрывала морду монстра, поэтому Седьмому было сложно сказать, правильно ли он выбрал место. Оставалось уповать на Бога и на чудо.

В тишине, нарушаемой воем ветра, доносились всплески воды, словно где-то резвилась рыба. Плетеные человечки выбирались на берег. Их тела блестели на свету и переливались всеми цветами радуги, а челюсти клацали. Сюрреалистическая картина сумасшедшего художника.

Плетеные человечки шипели и отхаркивали воду вместе с мелкой рыбой и водорослями.

Седьмой слышал, что в некоторых деревнях, находившихся возле Норовых Мест, наловчились охотиться на этих морских чудовищ. Из плетеных человечков получались отличные удобрения.

Но мужчина добрался до моря не для того, чтобы смолоть кости уродцев. Его миссией было проверить собственные расчеты. И если его вычисления окажутся верными…

Седьмой оглянулся, еще раз вздохнул жгучий запах моря, пригляделся к далеким башням, спицами торчащими над равнинами и реденькими лесами, пролепетал молитву и направился к берегу. Сердце, высушенное горем, забилось сильнее. Седьмой мечтал умереть. Веревка, мыло, сук — и дело с концом. Или позволить растерзать себя Крылатым. Или дождаться Всплеска. Или перерезать вены. Или… Вариантов подохнуть уйма. Да только не спасет смерть.

Мужчина подбирался к плетеным человечкам. Каждый шаг в сторону моря словно отнимал у него силы. Казалось, что его путь длинною в четыре года подходил к концу, что клубок загадок распутывался и оставалось довериться господину случаю, что мир, который Седьмой познал наконец-то захлебнется в крови и даст началу новому, более светлому.

Ближайший к мужчине плетеный человек зашипел. Седьмой вытащил булаву и обрушил ее на голову твари. Подогнулись узловатые ноги. Только и успел выдохнуть плетеный человек, повалился на острые камни. Седьмой давно не испытывал того чувства, когда кажется, что все происходит не с ним, а с кем-то другим, а он только наблюдает, как время песчинками просачивается сквозь пальцы.

Плетеные человечки набросились на мужчину, словно по команде невидимого кукловода. Седьмой достал из кобуры револьвер и начал палить. Он стал отличным стрелком: все пули находили свою цель. Атональная музыка ада стояла на берегу моря, которое давно уже не принадлежало людям. А чтобы артрит не мешал давить на курок, Седьмой вспоминал тех, кому Новая Земля зашивала рты, выжигала глазницы, тех, кого он навсегда потерял.

Позже, когда с плетеными человечками было покончено, мужчина обходил трупы и хмуро заглядывал в морды. Ни одна тварь не подходила. По расчетам Седьмой должен был увидеть плетенных с тремя глазами. Он мечтал создать новую библию, основанную на понятных ему формулах и непоколебимых теоремах, но все оказалось тщетным. «Но ведь я смог рассчитать, когда плетенные человечки выйдут на сушу!» — мысленно подбадривал он себя. Седьмой даже захрипел от ярости, замахнулся булавой, только вот живого противника не было. Крылатые не в счет, те сейчас не страшнее стены.

Солнце клонилось к западу. Еще немного, и коснется холодных вод, утонет в море, и опустится на Новую Землю темная-темная ночь, когда жители последних деревень, что обитали возле Норового места, попрячутся в своих хлипких от Всплеска лачугах. Пожрет бывшие мегаполисы тьма, и начнутся веселые пляски чертей и чудовищ.

Седьмой вернулся к брошенному рюкзаку, плюхнулся на землю и обхватил руками голову. Ветер становился злее и кусачее, но мужчина старался не обращать внимания на него.

Сколько осталось времени? Год? Два? Но мало. Очень мало.

Надо было спешить к норам.

***

Дорога шла по выщербленному ветром и бедному на траву плоскогорью, с высоты которого открывались красоты на руины города. Седьмой частенько предавался воспоминаниям о прошлой жизни. Человек, который лишился крова, родных, а мечты передавили жернова горя и страданий, не мог не возвращаться к давно минувшим дням. К дням, когда не было ни чудовищ, ни Всплеска.

Под ногами хрустел песок, и шуршали камушки. Предстояло пройти еще лес и мертвую деревню. Солнце давно ушло за горизонт, ночь вступила в свои права.

Седьмой долго не решался устроить привал, но вынужден был отдохнуть: ноги становились ватными, заплетались, сердце обжигало болью, а в глазах троилось.

Где-то на западе раздался вой Крылатых.

Но Седьмой все равно ощущал себя человеком, на которого смотрят или сквозь прорезь прицела, или сквозь кровавую запруду монстра. Мужчина лизнул губу, почувствовал соль и полез в сумку за сухарями и водой. Не стоило думать о плохом. Дурные мысли притягивают дурные события. К утру он будет уже возле норы, там переждет Всплеск, а потом наведается в свой дачный домик в лесу, где выдует не меньше двух литров виски.

А сейчас нужно было бросить все силы на преодолении тропы, то и дело исчезавшей под ногами. Возможно, удастся запутать Крылатых и пустить их по ложному пути, хотя Седьмой и не надеялся на такую удачу. Единственным козырем у мужчины оставалось время, которое он бездарно тратил на еду и отдых. Но заставить суставы не болеть Седьмой не мог.

Тучи закрыли луну и звезды. Над морем лежала тьма, как и у него на душе. Люди доверились ему, а он оказался брехлом. И новые смерти от Всплеска будут лежать на его плечах. Пришлось засыпать пять нор, чтобы оживить одного мертвяка. Пять нор! Как крестьяне могли согласиться на это безумие? Деревня умрет. «Зато мертвяк рассказал много интересного и нужного», — решил Седьмой.

Под вой ветра он слабо-слабо слышал, как бились волны о берег, словно насмехались над ним и его глупыми расчетами.

Мертвяк был прав: он никогда не сможет контролировать то, что создано богом. Не сможет вечно бегать от Крылатых, ибо они стражи Новой Земли. Но даже если он родился под счастливой звездой и монстры все-таки не поймают его, то артрит разрушит тело. Так говорил живой мертвец.

Седьмой не нашел ответа у моря, и дальнейший путь не открылся ему. Оставалось возвращаться в деревню ни с чем.

Мужчина замерз, но в сердце все еще пылал огонь, и он в кои-то веки надеялся на чудо.

Седьмой поднялся с холодного камня и двинулся дальше по тропе. Ноги казались деревянными и не хотели сгибаться, но мужчина заставил себя идти. Ночной ветер был сильным, резким и колким.

Хищники не умирают от холода и усталости, решил Седьмой. А он себя ощущал хищником — опасным и непобедимым. Седьмым овладело странное спокойствие. Ему вспомнилось, как однажды он рухнул с высоты четырехэтажного дома, сломал ногу и пару ребер, но все равно сумел доползти до деревни, где его и вылечили. Нынешняя ситуация была не страшнее.

Седьмой настолько сильно задумался, что и не заметил, как что-то скрипнуло под его ногами, а затем затрещало. Перед глазами закрутилось, завертелось, тело на миг словно воспарило.

Но только на миг. Потом последовал сильный удар, выбивший последние крохи воздуха из легких Седьмого.

Мужчина попробовал пошевелиться, но боль незамедлительно отозвалась в голове и ногах. Пугало Седьмого и то, что ничего не было видно. Он протянул левую руку, уронил ее и поднял правую. И стал шарить, ожидая почувствовать твердую поверхность.

«Наверное, я умер, — подумал Седьмой. — Но ведь это не так уж и страшно?»

Ему удалось нащупать стену. Он угодил в ловушку. Свалился в яму, заготовленную Крылатыми. Твари все-таки оказались хитрее.

Думать и гадать можно было о множестве разных вещей, но истина пугала своей простотой: его поймали как тупого лоха.

— Я не сдохну! — закричал Седьмой. — Не дождетесь!

Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти врезаются в ладони, оставляя кровоточащие следы-полумесяцы. Достав из кобуры револьвер, Седьмой начал размахивать «курносым» и материться. Все его мысли тонули в заволакивающей изнутри ярости. Хотелось давить мерзких тварей, рвать им кожистые крылья, выдергивать клыки и наслаждаться кровью.

Седьмой с силой провел рукой по губам, попытался встать. На этот раз ему удалось подняться. Яма оказалась глубокой и для того, чтобы выбраться из нее, нужно было иметь либо рост под шесть метров, либо чертовски высоко прыгать.

Он вдруг вспомнил байки мужчин в деревне о том, что земли возле моря принадлежали каннибалам. Охотники на человеческую плоть тем и жили — вырывали ямы, в которые попадали люди и твари Новой Земли. Но чудовищ каннибалы не ели — то ли брезговали, то ли боялись заболеть, а вот человечину…

Тьма, между тем, загустела так, что ею, казалось, можно было захлебнуться.

Седьмой часто размышлял вслух. Это помогало собраться, сконцентрироваться на проблеме. Разговаривая с собой, он успокаивался. Возникало обманчивое ощущение, что он не один.

— Главное не бояться. Успокойся. Дыши глубже. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Ситуации у тебя и похуже были.

Вновь раздался вой Крылатых, но на этот раз ближе к нему… намного ближе. Мужчина стал водить руками по стенкам, надеясь найти корень дерева или хоть какую-нибудь выемку. Тщетно: земля была твердой как камень и гладкой как зеркало. Сердце забилось сильнее. В голову полезли дурные мысли, а кромешная тьма лишь вселяла уверенность в скорую гибель.

За спиной зачавкало. Сильнее сжав рукоятку револьвера, Седьмой обернулся на источник шума. Чавканье было смачным, словно ребенок жевал любимую конфету-тянучку. В ноздри ударили запахи мочи и немытого тела. От мысли о том, что в яме еще кто-то, по телу пробежала легкая дрожь. Возможно, какой-нибудь путник-бедолага попал в ловушку, но ведь тогда бы дырку в земле мужчина бы увидел. Седьмой заиграл желваками.

Чавканье, между тем, не прекращалось, наоборот — становилось громче и нахальнее. Прижавшись к стене, мужчина пытался рассмотреть источник шума.

Из-за туч выглянула луна, позолотив яму. Света теперь хватало, чтобы увидеть все.

Из земли тянулась рука. Ее испещряли пузырчатые маленькие гнойники, из которых сочилась то ли черная, то ли красная жидкость. Скатывающиеся по руке капли гноя приковывали к себе взгляд, завораживали.

Седьмой подскочил к монстру и ловко ударил его ногой. Раздался треск костей. Рука исчезла в земле. Наступившая затем тишина напугала сильнее воя Крылатых.

Была рука — и нет. Осталась лишь глубокая дыра сантиметров пятнадцать в диаметре. Мужчина попытался проглотить слюну, но она застряла в горле вязким комком. Возникло жуткое желание выстрелить в дыру, чтобы добить тварь, но стало жалко пули. Патроны еще понадобятся с Крылатыми. Соображалось плохо, мысли скакали от тварей к проблеме, как вылезти из ямы, но даже сейчас он понимал, что шансы выжить с каждой минутой стремились к нулю.

— Мадам, мне, пожалуйста, тот наикрутейший дубовый гробик с телевизором, — попытался себя подбодрить Седьмой. — Кредитки принимаете?

Из дыры захихикало и тут же с оглушительным ревом рыхловатое дно ямы взорвалось брызгами жирной глины, раззявилось маткой провала. Земля извергла новое порождение ночных кошмаров — Червивого Короля. Чудовище, освободившись от грунтовых оков, выпрямилось и нависло над Седьмым на добрый метр. Потрясенный, мужчина не отводил взгляд от твари. Ее круглое лицо, напоминающее сплюснутую морду акулы, светилось, как янтарь.

Недолго думая, Седьмой выстрелил. Пуля угодила в грудь твари, сбив с ног.

Воспользовавшись моментом, мужчина обежал монстра и ударил ногой по его голове. Не думал он, что столкнется с Червивым Королем на плоскогорье, но, похоже, судьба решила сделать все возможное, чтобы сегодня убить его. Главное, что Седьмой знал — нельзя смотреть твари в глаза — точнее, в два горящих сгустка на морде. Он нажал на курок еще раз, целясь в голову. Оранжевый сполох осветил яму.

Тварь завизжала… Тысячи червей, запутавшихся в густых волосах и бороде, оглушительно зачавкали. Червивый Король вскочил. Рот его открылся. Клыки вышли из кровоточащих десен, словно когти из лап кошки. Седьмой схватил рюкзак и швырнул в тварь. Но та отмахнулась от заплечного мешка как от пушинки и бросилась на мужчину. Нужно было стрелять, размахивать булавой, но Седьмой не мог этого сделать. Он закрыл глаза, пытаясь придумать спасительный план. В следующую секунду он оказался висящим в воздухе — Червивый Король поднял его за горло. Палец скорее по инерции надавил на курок. Раздался выстрел. Чавкающий звук, с который подпиленная пуля вошла в тело твари, Седьмой бы не спутал ни с чем. Хватка ослабла, и мужчина повалился на землю.

Захотелось просто лежать. Всякий раз, когда он решался проверить очередные расчеты, говорил себе: это будет последний раз. Никаких опасных ситуаций. Нельзя скакать аки горный козел от одного плоскогорья к другому, тщась спасти людей. Но все равно он находился на грани. Всегда неприятно ощущать себя бездарностью, знающей об окружающем мире столь мало.

Седьмой открыл глаза. Червивый Король извивался, пытаясь рукой остановить кровотечение из горла. Удивительно, подумал мужчина, он попал твари в грудь, в голову, но только случайная пуля в горло остановила ее.

Потемнело — луну вновь закрыли густые облака. Пошел холодный дождь. Стена падающей воды закрыла и без того плохую видимость. Черви продолжали чавкать, но Седьмой больше не обращал внимания ни на них, ни на тварь. Мужчине удалось вырвать у судьбы еще часа три жизни. Но скоро за ним придут Крылатые…

Первый

Из ванной комнаты послышался смех Тани. Дверь была чуть приоткрыта, поэтому Тропов хорошо слышал и всплески воды, и девчонку. Он валялся на кровати и дымил сигарой. Прошлый хозяин дома, видимо, разбирался в курении, даже отгрохал целую комнату под место, где можно было бы насладиться табаком. Сергей же кроме папирос «Беломорканал» в детстве ничего не пробовал, но знал, что сигареты успокаивают, и решил закурить.

Колечки дыма вырывались изо рта и медленно таяли.

«Прямо как Гендальф, блин. Осталось найти шляпу и большой мешок из-под картошки».

— Ты там скоро? — спросил Тропов. — Я тоже помыться хочу.

— В доме три ванные, а ты мне не даешь поплескаться!

— Я сторожу тебя, дуреха, от зубастых страшных полчищ зомбаков. И жду, когда ты меня будешь защищать.

— Ты револьвер починил?

Сергей кивнул, но понял, что Таня его не видит, сказал:

— Почистил. Вроде должен работать. Шутки шутками, но я очень прошу тебя: будь все равно начеку. Ходим по дому только вдвоем.

— Но почему? — спросила Таня обиженно. — Ты же дом проверил!

— Мало ли.

— Тропов, ты шизоид.

— Живой шизоид, прошу заметить!

Мужчина сел, провел рукой по бороде. Еще немного, подумал он, и буду вновь как человек. Обязательно сегодня постригусь, оденусь во все чистое, а потом схожу в винный погреб и чуть-чуть выпью. Тане не налью — еще маленькая. Пусть чай хлебает с бубликами.

— Ты чего там молчишь? — спросила Таня.

— Наслаждаюсь спокойствием. Вот когда мы с тобой могли так потрепаться? Я ведь даже не знаю, откуда ты. Есть ли у тебя родственники? — слова выскакивали, как пули из узи. — Был ли у тебя парень? Где ты училась? Господи, я совсем о тебе ничего не знаю.

— Не хочу говорить о родителях, — начала девчонка. — Маму укусили еще до того, как об оживших мертвяках заговорили. Ну и…

— Переживаешь?

— Глупый вопрос, Сергей. Конечно же. Но я все равно ничего не могу сделать. Родители умерли. А у тебя девушка была?

— Была. — Тропов нахмурился. — Жена, дочка, родители. Вот только я, похоже, их кинул…

Мужчина ссучил пальцы в узловатый кулак.

— Сереж, прости…

— Сам виноват.

Во рту стало горько, словно кошки нагадили. Тропов бросил сигару в пепельницу. Завитушками заплясал табачный дым. Грызя и без того обкусанный ноготь, мужчина бросил взгляд в открытую дверь ванной комнаты.

Мраморный пол блестел в свете галогеновых ламп; на полках красовались пузатые разноцветные бутылки с мазями, шампунями, кремами и скрабами. А фруктовый запах, тянущийся из ванны, баюкал и обещал крепкие сны.

— Ты знаешь, — начал Тропов. — Я никогда не разговаривал ни с кем по душам. Вообще никогда. Даже родителям боялся говорить о том, что меня волнует и гложет. Я по натуре очень скрытый и недоверчивый тип, Тань. И если быть честным, то меня все устраивает. Ко мне даже жена не лезла с вопросами. Разумеется, я хочу вернуть семью, но что могу сделать?

Повисла тишина. Тропов дышал короткими, частыми вздохами.

— А почему ты решил довериться мне? — спросила девчонка.

— Да мне не дают покоя слова Бурой. Мол, я только и мечтаю о том, чтобы тебя трахнуть. Это не правда. Я чувствую… — Сергей сделал паузу. — Чувствую, что ты хороший человек и сможешь меня выслушать.

В ванной послышался плеск воды. Сергей подумал о том, чтобы заглянуть к Тане, но отказался от этой мысли, решив, что разрушит атмосферу непринужденной беседы. Поэтому он сел на край кровати и начал пялиться на свои поношенные ботинки.

— Ты добрый и нежный, — сказала Таня.

— А вот жена моя всегда говорила об обратном.

— Сереж, ты будешь искать свою семью?

— Честно: не знаю. Моя дочка… Не хочется думать, что ее загрызли мертвяки. Но я должен найти ее. Я ведь отец. Плохой, видимо, но все же…

— Если ты решишься, то я пойду с тобой.

— Спасибо, — сказал Тропов, ежась в улыбке.

— Со мной не пропадешь.

Комочки липкой грязи на ботинках приковывали взгляд. Тропову даже показалось, что увидел скрытый смысл в них: все существующее рано или поздно ляжет в землю и станет ее частью.

— Как думаешь: сколько нам удастся убегать от зомби? — спросил Сергей.

— Я собираюсь дожить до старости и умереть естественным путем. И ты, Тропов, должен делать все возможное, чтобы так и случилось.

Мужчина улыбнулся простой мальчишеской улыбкой, расщепляя уголки глаз на сотни морщинок.

— Мне кажется, что самое страшное позади, — сказал он. — Теперь у нас есть возможность немного передохнуть, собраться с силами. Не думаю, что есть место лучше этого поселка.

В дверном проеме появилась Таня, роскошная и раскрасневшаяся. На верхней губе поблескивали капельки воды. Девушка завернулась в махровое розовое полотенце и теперь казалась красивой и… соблазнительной. Сергей перевел взгляд с нее на окно.

— Тропов, скотина! — с наигранной злостью воскликнула Таня. — Только не говори, что ты в грязных ботинках лежал на чистой кровати!

Мужчина, плотно сжав губы, развел руками.

— Я — большой волосатый обезьян, — сказал он.

— Гамадрил.

Таня затряслась от сдерживаемого хохота, но потом не выдержала — засмеялась. Засмеялся и Тропов. Тут же из памяти всплыл образ жены. Невысокий рост (даже на каблуках она казалась подростком), курносый носик, полные губы, голубые глаза. «Мой лягушонок», — так он называл Кристину. Даже когда злился на нее, Сергей был негрубым и подбирал каждое слово. Только сейчас до него дошло — Таня очень похожа на жену.

— Ты чего нахмурился? — спросила девчонка. Уголки ее губ сползли вниз.

— Обещай, что будешь всегда осторожна, — не своим голосом сказал Тропов.

— Прямо всегда-всегда буду.

— Точно?

Таня кивнула.

У Сергея внутри все задрожало, к сердцу прилила щемящая волна при мысли о том, что, возможно, сейчас его ребенку и родителям требуется его помощь. А он наслаждается комфортом в фешенебельном доме, где даже уборных было целых три.

— Сереж, не переживай. — Девчонка словно читала его мысли. — Все будет хорошо.

— Да что может понимать подросток в свои неполные семнадцать лет?

— Слушай, не груби, пожалуйста. Мне также тяжело как и тебе. Ты постоянно жалуешься, что больше не можешь терпеть страдания. Будь мужчиной: старайся перебарывать себя. Ведь даже я — шестнадцатилетняя сопля — молчу и терплю.

— Бурой наслушалась?

В глазах Тани появилось безмерное удивление:

— Не говори глупости. Тропов, ты вечно ищешь себе оправдания. Вот что думаю. Может, я и малолетка, но мозгов хватает, чтобы понять тебя.

Сергей молчал, прикусив нижнюю губу. Таня оказалась права: он только и делал, что рефлексировал. Ярость застелила глаза. Крякнув, со страшной силой он дернул полотенце с девчонки. Та покачнулась, но не упала. Странно, она нимало не стыдилась наготы. Лишь с укором смотрела на него.

— И что дальше? — спросила Таня. — Ты ведь минуту назад говорил, что относишься ко мне как к другу. Что изменилось? Хочешь трахнуть? Валяй! Я ведь еще не спала с мужчинами, неопытная, но ведь такую дрючить приятнее!

— Прости, — сказал он поспешно. Поднял полотенце и протянул его к Тане. Но та стояла, как изваяние.

— А что ты сразу в кусты?

— Прости.

Девчонка смотрела вопрошающе:

— Кучу времени ты не вспоминал о своих родных! И вдруг решил поизображать из себя страдальца. Сергей, мне казалось, что ты умнее и сдержаннее.

— Да что ты знаешь о боли? — спросил Тропов, заметно подрагивая нижней губой.

— Я пережила не меньше тебя. Твои родители не жрали друг друга и не раздирали на части семилетнюю сестру! Очень, знаешь ли, радостно смотреть, как кричит маленький ребенок, когда взрослый выдавливает ему глаза. А слышал когда-нибудь звук рвущейся человеческой кожи? Ты же много повидал! — Таня заплакала.

— Прекрати, — сказал Тропов, стараясь не ударить девчонку.

— Какой же ты идиот…

Таня подняла полотенце, начала комкать его у глаз.

— Прости, — сказал Сергей.

— Да что ты все извиняешься, придурок!

Широко размахнувшись, Тропов влепил пощечину девчонке.

— Только попробуй еще раз обозвать меня, — сказал он, багровея. — Никому не позволю оскорблять себя.

— Урод!

Сергей выскочил из комнаты, и последнее, что он слышал, — Танин плач в голос.

На улице жарило солнце. Желто-зеленой пылью дымился реденький лес.

Тропов размашисто шагал в сторону ворот. Ноздри вздрагивали, нижняя губа дрожала. Он понимал, что сейчас слишком распален, чтобы спокойно пообщаться с Таней, и решил найти Бурую.

Окна особняков как будто нарочно пуляли солнечных зайчиков в глаза. Матерясь, Тропов искал тот домик, который бы наверняка приглянулся Анжеле. Во рту у него все ссохлось, со лба стекали крупные градины пота, в ушах тренькал неумолчный звон.

— Бурая! — закричал Сергей.

Мокрая от пота рубашка жгла тело.

«А револьвер-то я оставил в доме», — мелькнула подлая мыслишка.

— Че орешь? — Голос Анжелы был веселым и озорным.

Сергей вздрогнул, испуганно обернулся. Взгляд девушки встряхнул его.

— Тебя, дуру, ищу.

— Натрахались?

Анжела была ниже его ростом, худа. Глаза казались стеклянными и холодными. Сутулая спина делала ее некрасивой, если б не большие сиськи и аппетитная попка, которая так возбуждала Сергея, то Бурую можно было бы назвать уродиной.

Не без труда Тропов уговорил Анжелу перебраться в дом, который он выбрал. Девушка бросила на мужчину снисходительный взгляд, сморщила носик и, повиливая бедрами, направилась в особняк.

Сергей глядел в зеркало и не узнавал себя: бороды нет, вместо длинных жирных патл — короткий ежик волос. Рубец на щеке, конечно, стал выделяться сильнее, но Тропов решил, что шрамы украшают мужчину.

«Вот теперь я прямо как Брэд Питт».

После ванны Сергей чувствовал себя другим человеком. Хотелось петь, танцевать и пить вино. Он предложил Анжеле «продегустировать какой-нибудь мускат», но та отказалась. Бурая закрылась с Таней в комнате и не вылезала вот уже третий час.

Тропов наслаждался одиночеством.

Спустившись в холл, он плюхнулся на диван.

Окна были распахнуты, но холода Сергей не чувствовал. Тонкий месяц плыл сквозь разрывы туч. Но ночь не могла ворваться в особняк: в каждой комнате горел свет. Сергей боялся, что генератор не выдержит, но Бурая разубедила его: сломается — всегда можно переселиться в новый дом.

Тропов прикидывал в голове план дальнейших действий. Стоило раздобыть машину, а еще лучше мотоцикл. Автомобиль жрет слишком много бензина, да и маневрировать на дороге им стало очень сложно. Опять же: внимание привлекает. Можно собрать мертвяков со всей округи. Не вариант, в общем. Мотоцикл же идеально подходит для быстрых и незаметных перемещений. Найти его в элитном поселке будет не трудно.

Дальше необходимо запастись едой. На бензоколонках искать банки с тушенкой, сгущенкой, пакеты макарон и прочее — бесполезно. Следовательно, ехать придется в город или в большой поселок. Опасное мероприятие. Есть нехилый шанс остаться без башки. Но выхода нет. Хотя надо почистить домики. Мало ли что попадется.

Ну и про зомби забывать не следует.

План казался простым как три копейки.

Сергей поднялся с дивана и включил телевизор. Появился синий экран. Мужчина вставил в Blu-ray плеер первый попавшийся диск. Из динамиков донесся могучий надменный голос. В телевизоре появился мужик с тремя подбородками. Держа в руке бутылку пива, он ржал в камеру. За его спиной угадывались пальмы.

«Видимо, в Турции или в Египте этот богатенький жирный боров отдыхает».

Камера затряслась, потом снимавшая (Сергей это понял по голосу) тоже засмеялась. Наверное, жена-блондинка, решил Тропов.

Боров качнулся, повалился на землю.

Картинка погасла. Через мгновение на экране появилась девушка. На вид ей можно было дать лет шестнадцать-семнадцать. С трудом, но Сергею удалось узнать черты лица блондинки с фотографии. Только на записи у нее были темные, ниспадающие до плеч волосы. Девушка лежала на кровати и сонным голосом говорила в камеру, как сильно она любит пусика, какой он хороший и добрый. Тропов растянул губы в ехидной улыбке и промотал запись.

Вот парочка устроила вечеринку у себя в особняке; вот жирный боров тычет в камеру пышным букетом роз; вот девушка красуется в новом коротеньком платье; вот роддом. Сергей остановил перемотку. Видимо, решил он, на этом диске находились все более-менее значимые события в жизни этой парочки.

В сморщенном комочке плоти было трудно увидеть человека. Крошечный гомункул. Он пищал и тянул ручки к камере. Сергей вспомнил младшего брата. Когда тому было лет пять-шесть, он утром приходил к нему в комнату, прыгал в кровать и лез обниматься. Наверняка и эта кроха… Тропов отбросил дурные мысли.

Картинка вновь погасла, но больше не ожила.

Странно, размышлял Сергей, оказывается у борова и блондинки был ребенок, но тогда почему в доме нет его фотографий? В конце концов, нет детской комнаты! Тропов еще раз решил пройтись по дому и попытаться найти объяснение на свои вопросы. По возможности удастся найти камеру.

Тропов спустился в подвал в надежде найти хоть какие-нибудь детские вещи, которые бы смогли прояснить ситуацию с ребенком. Тихо тарахтел в углу электрогенератор, от окошка тянуло холодом.

«А что искать-то в самом деле?»

Звуки его шагов, точно испуганные голуби, взлетали к потолку. Сергей вяло начал разгребать картонные коробки и прочий хозяйственный мусор.

Время скупо отсчитывало минуты. Найти что-нибудь связанное с ребенком не удавалось. Тропов все больше мрачнел.

«Должна же быть хоть одна игрушка!»

Сергей сел на корточки. Где искать? Он приподнял картонную коробку, под ней валялся велосипедный руль. Только сейчас до Тропова стало доходить, что вещи, находившиеся в подвале, не могли находиться в таком беспорядке у богатого человека: есть прислуга, которая все уберет. А главное: предметы не имели никакой ценности. Вот зачем владельцу шикарного дома держать в подвале части старого «аиста»? Или старые кожаные перчатки? Или поношенные кроссовки?

Тропов нервно жевал нижнюю губу, перебирая все возможные варианты происходящего. Но из-за усталости цепочка мыслей ускользала, и он не мог собрать все кусочки пазла. Его охватило чувство страха перед неизвестностью. Возможно, в доме был кто-то и следил за ним, Таней и Бурой. Сергея прошиб холодный пот. Он огляделся еще раз.

Генератор отбрасывал широкую продолговатую тень; слабо помаргивала лампочка.

Сергей и сам не знал, что хотел услышать. Тихое поскрипывание двери и крадущиеся шаги? Или приглушенные звуки, сопровождающие вторжение в дом безжалостного убийцы?

«Это все из-за того, что я мало сплю, — размышлял Тропов. — Придумываю тут врагов. Еще чуть-чуть — и почувствую запах зомби».

Он вышел из подвала и направился прямиком к окну в холле. Хмурясь, Тропов вглядывался в соседние дома. Было тихо и спокойно.

Фотография в рамке. Это раз. Семейная хроника на диске. Это два. Ребенок у жирного борова и блондинки. Это три. Но никаких детских вещей и беспорядок в подвале. Это четыре.

Вскоре Сергей бродил по комнатам, чтобы еще раз перепроверить дом. Он осматривал каждый шкаф, каждую полку. Сердце его билось, как кузнечный молот.

Бурая вновь появилась неожиданно и не к месту. Одета она была в серую пижаму.

— Ты че не дрыхнешь, дурачок? — спросила она.

— В этом доме что-то не так, — выпалил Тропов.

— Совсем ошизел? — Девушка преувеличенно вздохнула и закатила глаза.

— В особняке должна быть детская комната! — прокричал Сергей.

— Знаешь что: ложись спать и не выдумывай.

В этот момент тишину нарушил высокий пронзительный визг с улицы.

Пятый

Дохляк заперся в подсобке. Сначала он хотел остаться в магазине, чтобы любоваться тем, как свет играет в стеклянных бутылках из-под кока-колы, как ночь обгладывает зомби-муравейники, но «архаровцы» не давали по ночам спать.

В подсобке тихо.

Помещение выдержано в черно-серых тонах. Стены обклеены фотографиями с грудастыми красотками. В углу стоит ламповый телевизор — большой и старый, как тираннозавр. На нем — ядовито-желтая игрушка-бабочка. На полу ворсистый серый ковер. Возле двери красуется трехметровый шкаф, внутри которого валяется разное барахло: шубы и свитеры, изъеденные молью, восемь пар обуви сорок пятого размера, сломанные вешалки.

В подсобке пахло помойкой. То что было нужно Дохляку. Он устал. Очень устал. Он больше не вставал с тахты.

(Тахта была шершавая на ощупь. От нее разило мочой и алкоголем. Но она ему нравилась.)

Боль разорвала грудь. Дохляк бросил рассматривать подсобку и постарался сосредоточиться на боли. Внутренний голос начал говорить о том, что он подыхает.

«Но ведь я и так умер! Трупак!»

Бум, бум, бум. Как бой долбаного барабана! Удары в груди становились чаще, как будто сходились вместе, удары в груди становились реже, потом прекращались.

И через минуту все начиналось по-новой: бум, бум, бум.

Дохляк поднялся, колени задрожали. Он подошел к своему пакету с уродинами-куклами. Перед глазами все расплывалось.

Мир тонул в белой дымке.

Дохляк схватил пакет. Полиэтилен заскользил и начал морщиться.

Боль поглощала.

Бум-бум-бум. Из груди слышалось постукивание.

В тихой подсобке запредельно громко разнесся треск одежды — мертвяк рвал на себе футболку.

Правда — она простая. Он знал, что умирает. Даже если откинется не завтра, так послезавтра — точно. Даже если заработает давно неработающий моторчик — сдохнет. Конец близок. Эта должна быть та смерть, которая спасет.

Который день Дохляку снился один и тот же сон: он находит тоненькую-тоненькую иголку. Глядит, как блестит крохотное острие. Она — иголочка — говорит: я помогу избавиться от всех проблем, я это умею. Мертвяка аж прошибает слеза от радости. А маленькая спасительница продолжает: давай я зашью тебе веки.

Он соглашается.

Сияющее серебро все ближе и ближе к глазу.

Главное не моргать.

Пот градинами скатывается с него.

Не моргать!

А иголочка шепчет и шепчет о спасении.

Ближе. Еще ближе.

Кончик касается века. Боли Мертвяк не ощущает.

А потом он чувствует, как вытягиваются губы и превращаются в мушиный хоботок.

Дурацкий, глупый сон.

Боль в груди утихла. «Архаровцы» что-то сделали со мной, решает Дохляк. Чертовы уроды никогда не отпускают своих жертв. До некоторых пор он боялся того, что лишится своей кожи, лишится части прошлого, но теперь ему ничего было не страшно.

«Господи! Какой же я идиот!»

Он выплюнул зеленую слизь. Густую, как смола.

Дохляк бросил взгляд на постер с полуголой девицей. Та ехидно улыбалась, обнажив белые зубы. Зубы у нее были идеальные, словно ненастоящие. Впрочем, ненастоящие у нее были и сиськи.

Глаза заволокла серая пелена. Дохляк коснулся левого века и посмотрел на палец. Какая-то коричневатая жидкость обволакивала ноготь. Он скривился.

Дохляк не понимал, что с ним происходило. Не понимал, с чего его сердце начинало биться. Не понимал, почему «архаровцы» не нападали на него.

Не понимал.

По потолку полз паучок. Дохляк даже слышал, как шуршали лапки насекомого, цепляясь за бугорки побелки.

Шерк-шерк-шерк.

Странно, но в Городе нет мух, подумал мертвяк. Он видел кузнечиков, бабочек, личинок, скарабеев, жучков-пожарников и даже мушек и комаров. Однако, нет мух. Куда они все могли деться?

Зато были «архаровцы».

На столе что-то блеснуло. Дохляк, кряхтя, поднялся.

Похоже, решил он, смерть сегодня отменяется. И это скорее плохо, чем хорошо. Внутренний голос опять обманул его.

Плохой-плохой внутренний голос.

Дохляк подошел к столу. То, что лежало на нем обожгло льдом здоровую руку.

Иголочка.

Тоненькая, как женский волосок.

Лживая сучонка!

В бешенстве Дохляк схватил иглу и бросил на ковер. Он мог поклясться, что вчера этой дряни не было на столе.

Вспышка.

На его кровати появляется «архаровец». Лицо его напоминает сморщенный холщовый мешок. На хоботке шевелятся маленькие-маленькие волоски. Белесые, как черви-паразиты. Они пищат и лопаются слизью. Веки твари зашиты грубыми нитями красного оттенка. Одной руки у «архаровца» нет, вместо нее — отросток. То ли жало, то ли щупальце.

Вспышка.

«Архаровец» поднимается с кровати и тянет к нему нормальную руку.

«Я — это он».

Тварь пахнет абрикосом.

Вспышка.

Подсобка пропадает. Теперь Дохляк находится на детской площадке.

Небо затянуто черными тучами. Тучами, наполненными старой венозной кровью.

Абсолютная тьма.

На площадке никого нет, кроме него.

В песочнице вместо песка булькает вода; из рваных дыр на металлических трубах вырывается зеленоватый газ; от домов тянутся блуждающие огни.

Дохляк хочет крикнуть: оставьте меня!

Дохляк хочет сказать: пожалуйста.

В груди вновь просыпается боль.

— Темная ночь, только пули летят по степи…

Мертвяк оглядывается, пытается взглядом поймать тварь с граммофоном. Но на площадке нет никого, кроме него.

— Только ветер гудит в проводах…

Вспышка.

Граммофон оказывается возле ноги Дохляка. Рупор блестит золотом; тонарма подрагивает, словно кто-то невидимый качает ее, чтобы испугать мертвяка.

— В темную ночь ты, любимая, знаю не спишь…

Кажется, что с каждой секундой музыка становится все громче и громче, пролезает в мозги и рвет острыми коготками нервы.

Боль в груди снова дает о себе знать. Она разбухает, давит на ребра.

Бум-бум-бум.

Это мертвое сердце бьется.

Это вновь возвращается жизнь.

Или смерть?

Трубки сосудов давно разорваны.

Трубки сосудов давно гниют.

Кровь — лишь отравленная вода. Органы — лишь воспоминания о прошлой жизни.

Бум-бум-бум.

На качелях блестит игла. Она зовет Дохляка, чтобы открыть ему новый, необычный мир. Предлагает ему стать на сторону «архаровцев». Все, что нужно сделать мертвяку — это зашить себе веки.

Всего лишь соединить куски кожи.

Вспышка.

Дохляк вновь оказывается в подсобке.

На полу пузырился складками пакет с куклами, испорченными огнем; на столе ждала хозяина сучонка-игла.

Бум-бум-бум.

Сердце оживало.

Дохляк превращался в «архаровца».

Утехи времени. Отступление первое

Лев проклял тот день, когда согласился работать на даче приятеля. Мало того, что дом держался на соплях, так и воздух прогрелся до сорокоградусной отметки. Лев не мог работать в такую погоду. Ему хотелось получить наконец аванс за сделанную лестницу и искупаться в деревенском пруду, в котором били ледяные родники. Мужчина не только физически, но и морально устал. Поэтому он дал себе зарок закончить дачу своего старого друга и уехать в Каменногорск к родителям.

А друг не спешил расплачиваться. Лев не видел его с того момента, как поставил двери. А на звонки друг не отвечал.

Лев вышел на крыльцо, сел на ступеньку и закурил. Солнце нещадно жгло, лишь слабый-слабый ветерок приятно холодил кожу. По лицу мужчины скатывались крупные капли пота. Но Лев не обращал внимания ни них, ни на жжение глаз. На его груди и на кистях рук можно было увидеть водяные волдыри. Они повыскакивали из-за того, что мужчина упал ночью на борщевик, когда шел в туалет.

Лев вспоминал свою молодость. Ведь еще пятнадцать лет назад он жил в Москве, у него была просторная трехкомнатная квартира, небольшой, но прибыльный бизнес (продавал курицу оптом). Все было хорошо. На работу уходило лишь часов пять-шесть в день и поэтому у Льва оставалось свободное время. И он с красавицей-женой колесил по пригородам, весям и селам. Это было их общее хобби. А теперь ни квартиры, ни бизнеса у Льва не осталось. Шальные девяностые, чтоб им пусто было, считал Лев. Кур отняли, а квартиру заставили продать братки. Хоть жену не тронули. И пришлось Льву переехать в Псков. В маленький провинциальный городок с численностью в сто пятьдесят тысяч. Но мужчина не отчаялся, стал плотничать. Плотничать хорошо, всего себя вкладывая в работу.

Калитка заскрипела, и Лев увидел кота, с трудом перебирающего лапами из-за полноты. Серая шерстка его и глаза блестели на солнце. Не кот, а произведение искусства. Хоть сейчас доставай холст и рисуй.

Кот вскарабкался на ступеньку и уселся на колени Льву.

— Какой непугливый-то, — сказал мужчина. — А если я собачник? Или аллергия у меня?

Кот лениво бросил взгляд на Льва.

— Вот ведь морда. Как зовут тебя, жирдяй? Васей или Пушистиком?

Лев не очень любил котов, ему больше нравились собаки. Но этот нахал приглянулся мужчине. Что-то в коте было от собаки. Но что именно он не знал.

— Ладно, Пушистик, мне работать надо.

С этими словами Лев оттолкнул кота и встал.

Сегодня предстояло много сделать. Покрыть бесцветным лаком лестницу, разобрать мебель и выкинуть на помойку, содрать обои, соединить комнаты… Размах предстоящих дел впечатлял. Похоже, что ему придется работать допоздна и ночевать на даче. А может, все бросить и помчаться к жене, подумал мужчина. Ведь не на злого дядечку работает он, а на друга. Днем раньше, днем позже. Хотя…

Работалось тяжело, через силу. Руки и ноги болели, глаза слезились. Настроение Льва все сильнее и сильнее портилось.

Мужчина сломал электродрель и разлил лак на чистую одежду. Он смотрел, как густая вязкая жидкость расползается по футболке, и сидел на полу, обхватив голову руками. Пусто было на душе и противно. Льву хотелось плакать, хотя он считал, что слезы — дело исключительно женщин. Мужчину тянуло сесть в машину, добраться до жены и упасть ей на колени. И признаваться, признаваться в собственном бессилии и слабости. А жена поймет. Она чувствовала своего мужчину. У знакомых Льва складывалось ощущение, что он и Марина — так звали жену, — созданы друг для друга. Есть люди, которые всю жизнь бродят по земле и маются, не найти им вторую половину, а есть, которые находят быстро. Вот Лев относился к последним.

С Мариной он познакомился в университете где-то на втором курсе. Девушка была безумно красивая: маленький, чуть вздернутый носик, полные губы, большие голубые глаза, тонкая талия. Лев как увидел ее, так и пропал интерес ко всему, что не касалось Марины. Он решил, что девушка станет его любой ценой. Звучит, конечно, эгоистично, но… Но все закончилось свадьбой. Семейная жизнь не испортила ни Льва, ни Марину. Они еще больше стали прислушиваться друг к другу, старались понять свои проблемы вместе. И если бы Льву предложили миллион долларов, дачу, машину и Жанну Фриски в обмен на Марину, то мужчина бы выбрал жену. Ну и пусть с каждым годом на лице женщины все больше морщин, он сам — не идеал. И брюшко у него есть, и вредные привычки.

Лев вытащил мобильник, но номер жены набирать не стал.

— Есть хозяин?

Лев вышел на веранду. Возле забора стоял невысокий мужчина лет пятидесяти в белых шортах и футболке.

— Я за главного, — ответил Лев.

Мужчина в белом посмотрел на калитку, а потом кинул вопросительный взгляд на Льва.

— Входите.

Мужчина в белом зашел, крепко пожал руку Льву.

— Олег, — представился он.

— Лев.

— У вас ремонт?

Лев кивнул.

— Но я не хозяин дома, просто рабочий, — сказал он.

— Понятно. Я вот что пришел… Не могли бы вы сегодня и завтра не шуметь вечером? У меня внук приехал на два дня. Утром-то мы на рыбалку поедем, а вот…

— Хорошо, — перебил Лев. — Никаких проблем. Все равно не работается по вечерам.

— Я в долгу не останусь, — сказал Олег. — Как внук уедет, так дерябнем пивка или коньячка, это уже по вашему усмотрению.

Лев уже было хотел ляпнуть, что не пьет, но вовремя себя отдернул. Душа требовала градуса. Хоть и через два дня.

— Хорошо здесь, да? — спросил Олег. — Все никак не могу надышаться на природе. Моложе себя на даче чувствую лет на двадцать, ей богу. Надо почаще выбираться сюда, а то, знаете, работа, работа, как проклятый крутишься. А удовлетворения-то от сделанного не чувствуешь. А здесь покосишь — и на сердце тепло разливается.

— Есть такое, — сказал Лев.

— Вам хорошо — у вас работа на природе. Вы же плотник, наверное?

— Да.

Льву не понравилось, что незнакомый человек начал изливать ему душу. Хватало и своих проблем. И что-то во внешности Олега было отталкивающее, но что именно Льву не удалось понять. То ли глаза злые, то ли внешность бандитская. А может, все сразу.

— Я бизнесом занимаюсь, — Олег произнес «бизнес» через «е», а не через «э». — Поставляю в автосалоны запчасти. Могу и вам достать, если что-то надо. Вы только не стесняйтесь. Мне кажется, что мы с вами подружимся. Вот вы насколько?

— Это как по работе получится. Неделю, может, еще здесь проторчу или больше.

— Совсем шикарно. — Олег улыбнулся. — Хоть не в одиночестве здесь торчать.

Лев уже мысленно молил, чтобы мужчина побыстрее свалил к себе и не мешал ему грустить. Вот что за напасть: когда человеку надо побыть одному, собраться с мыслями, то всегда появляется какой-нибудь «кадр».

— Мне работать надо, — сказал Лев.

Олег ухмыльнулся и спросил:

— Шуметь будете?

Настал черед улыбаться уже Льву.

— Нет, надо покрасить лестницу, — ответил он.

— Ну тогда бывай, Лев. Ты заходи, если что. А то ведь в поселке, кроме нас никого и нет совсем.

— Откуда знаете?

— Так оглянись по сторонам.

С этими словами Олег резко повернулся и пошел домой.

Вот ведь балда, подумал Лев. Ляпнул ему, что по вечерам не работается, а сам только пять минут назад заявил об обратном. Ой дурак. Хотя… Не понравился Олег Льву. Как-то неожиданно перескочил на «ты». Будто друзья какие.

Была полночь.

Лев лежал на кровати и смотрел в окно. Сейчас ему о многом думалось, о многом мечталось. Он представлял, как продаст квартиру во Пскове и возвратится в Москву. А в столице он снова откроет свое дело. Курицами, конечно, мужчина больше не будет торговать. Можно было со шмотками работать. Купить, например, в Великих Луках подешевле, а продать в Москве подороже. Ну и пусть его будут называть спекулянтом. Главное, чтобы деньги водились. И ведь сейчас в стране с законом-то получше, чем в девяностых. Нет братков, нет мзды.

Мужчина посмотрел на экран мобильного телефона. Марина звонила три раза, но Лев отвечать не стал, лишь отправил смс-сообщение, где написал, что много работает и ему некогда. Врал безбожно. Врал впервые жене. Мужчина вспомнил слова матери, что женщина более в ладу с собой, чем мужчины, и поэтому их жизнь гармоничнее; по этой причине Лев решил солгать жене. Ей хорошо сейчас: она нашла работу, хобби. Жизнь Марины стала тихой и радостной. И Льву не хотелось грузить жену. Он сам разберется с душевной пустотой и болью одиночества в сердце. Он заверил себя, что если груз переживаний будет уж слишком тяжелым, то тогда расскажет все Марине. Но не сейчас.

По окну забарабанил дождь; в ноздри мужчине ударил запах цветов.

Лев повернулся к стене и заснул.

Проснулся мужчина лицом вниз, прямо на полу. Было жарко и неудобно.

Обливаясь потом, Лев снял майку. Во сне он пустил слюну, но даже не удосужился вытереть ее с подбородка. В конце концов, кто его видит в этой глухомани?

Легким пружинистым шагом он направился в коридор. «Еще один пустой день, — подумал мужчина. — Сейчас я попью чаю, потом оденусь и до вечера буду работать, прерываясь только на обед и ужин». Но его ждал неприятный сюрприз.

— Вот это да, — только и сказал он, когда вошел в коридор.

Стены, лестницу и пол облюбовали мухи. Тысячи этих крылатых тварей ползали, летали.

Лев ощутил гулкое биение сердца. Он испугался. Но не видом мух, а тем, что придется их выкуривать из дома.

Надо позвонить Владу и сказать, что произошли непредвиденные обстоятельства.

Лев достал мобильный, набрал номер друга.

— Алло? — Голос Влада оказался веселым.

— Привет.

— Хай, индейцы. Закончил, что ли, уже?

— Нет. Но есть тут кое-что…

— Не темни. Балакай уже.

— В общем, мухи.

— Не понял.

Лев посмотрел в зеркало. Он выглядел лет на десять старше своего возраста: темные круги под глазами, глубокие морщины на лбу. Надо уезжать.

— Мухи появились в коридоре. Много мух. Буквально ступить некуда, чтобы не раздавить их.

— И что я могу сделать? — спросил Влад.

— Приехать и помочь.

— А деньги за ремонт дома получаешь ты, — с непоколебимой убежденностью проговорил Влад.

Лев шмыгнул носом. Грязное замечание друга шокировало его так, как шокировала бы новость ребенка, узнавшего, что бабушка и дедушка тоже занимаются сексом.

— Теперь слушай меня, мудак, — начал мужчина. — Если ты не прикатишь и не уберешь мух, то я пошлю в жопу и тебя, и твой дом. И кстати, ты мне должен деньги за лестницу. Не забудь привезти их.

— Я устал, — умоляюще произнес Влад. — Лев, это твоя работа, не моя. Сам-то подумай. Давай сделаем так: я приеду завтра днем, отдам тебе деньги за все, а потом ты будешь плотничать спокойно и без спешки. И за мух я добавлю. Просто у меня сейчас много дел. У меня ж сын скоро родиться, не порть мне, пожалуйста, настроение. Не надо ругаться, хорошо? Я честный человек, и ты это знаешь.

— Мне вот постоянно кажется, что ты меня обманываешь, Влад.

— Да я…

— Пока.

Что ж, если Влад обидится на его бесцеремонность, пускай. Эта сволочь заслуживает большого пинка под зад.

Мухи продолжали ползать по лестнице и стенам. Лев слышал звуки движения их ножек, крыльев. Но теперь он воспринимал на слух то, что не мог уловить ранее: их мысли в маленьких головках. Мухи хотели ему насолить, они специально влетели в дом.

Им было Льва не жалко.

Их беспокоил только голод.

Их жизнь так коротка, а злость на мир так велика.

Лев зажмурился и попытался отогнать параноидальные мысли. Не хватало еще, чтобы он сошел на даче с ума.

Мужчина нашел в шкафчике просроченный дихлофос и принялся за работу. Лев почувствовал, что воздух в коридоре изменился. Не то чтобы стало холодно: казалось, что от мух исходит тепло. Тем не менее в атмосфере произошли изменения: появилось что-то чужеродное. Он понял, что мухи перестали двигаться, махать крыльями.

Лев сглотнул, распылил дихлофос и стал ждать. Ему надо было на улицу, чтобы не дышать ядовитыми парами, но мужчина посчитал, что дихлофос все равно просроченный и ничего страшного не произойдет. А вот мухам придет неминуемая смерть.

Но насекомые никак не реагировали.

Лев сделал три шага до лестницы… два…

Ничего.

Или нет?

Мухи зашевелились.

При мысли о том, что насекомые разлетятся по дому, рухнула лестница. Лев видел все, как в замедленной съемке: вот затрещали верхние ступеньки, вот прогнулись перила. Но ведь это невозможно, подумал мужчина. Поднялся клуб пыли. На мгновение Лев ослеп. Он не мог поверить, что его работа оказалась напрасной. Две недели он делал лестницу. Две недели! Сколько сил и нервов было вложено. И наверняка во всем случившимся виноват дом. Лев руку давал на отсечение, что в стенах есть или крысы, или древесный жучок. И как же он не проверил?

В памяти возникли картинки из детства.

Денег на покупку велосипеда мать и отец не давали, поэтому Лев решил собрать двухколесного друга сам. Тогда еще совсем мальчик он придумал схему, как собрать велосипед. Материал Лев нашел на ближайшей свалке. Днями и ночами он пропадал там. В итоге мальчишка осуществил задуманное. Но покататься ему так и не удалось: по иронии судьбы велосипед у Льва отобрали незнакомые парни.

— Проклятое место, — он вслух произнес эту мысль и закашлял. Он чувствовал, что здесь можно хоть сто лестниц построить, и они все развалятся. Но отступать мужчине было нельзя. И дело не в том, как станет беситься Влад, когда узнает что случилось. Дело в самом Льве. Он при любых обстоятельствах доводил начатую работу до конца. Закон жизни: если ты хоть один раз бросишь дело на полпути, то и остальные дела не будешь заканчивать. Просто правило, которое действует и при строительстве домов, и при написании книг.

За спиной потянуло холодом. Лев решил, что от удара лестницы о пол открылась входная дверь.

Наконец пыль осела. Глаза мужчины по-прежнему слезились, а горло саднило.

А вот мухам случившееся не доставило никаких хлопот. Они продолжали махать крылышками и ползать. Самое смешно для Льва было то, что даже частички опилок не прицепились к телам насекомых.

Внимание мужчины привлек странный предмет, торчащий из стены. Лев подошел к нему поближе, чтобы тщательно рассмотреть. Какой же ужас охватил его, когда он понял, что увидел.

Палец… Из стены торчал палец…

Кожа вроде была здоровой, если не считать лихорадочных красных пятен на фалангах.

Лев поискал глазами людей в коридоре, чтобы они подтвердили его вменяемость. Ему нужна помощь, без сомнений. Необходимо срочно сесть в машину и мчаться-мчаться до ближайшей больницы. Наверное, он надышался парами яда и теперь его мозг выкидывал такие фортеля.

«А если палец действительно существует? — предложил внутренний голос Льва. Он напоминал шелест ненастроенного радиоприемника или же легкий шум, возникающий в ушах больного перед операцией. — Что если в стене был захоронен человек?»

Но мужчина не соглашался с внутренним голосом. Если бы в стене и был человек (или его части), то тогда бы в доме пахло гнилью, и никакой другой запах его бы не перебил, здраво рассудил он. В коридоре же кроме опилок и пота Лев ничего не чувствовал.

Вывод: пальца не существовало.

Лев успокоился. Паника сменилась тупым принятием мира как он есть.

Удивительно, но палец казался настоящим. Мужчина загордился своим воображением. Это ж надо было так до мелочей воссоздать кусочек человеческого тела. В нем умирал великий художник. Если у него появится свободное время, то надо обязательно записаться в творческую мастерскую.

Из-за открывшейся двери в коридор проник легкий ветерок, который зашевелил — у Льва было превосходное зрение — длинные волоски на нижней фаланге пальца. Мужчина облизал пересохшие губы.

Он стоял в нерешительности. Можно было, конечно, уйти из дома, подождать, когда выветрится помещение и продолжать работу. Но что-то удерживало Льва.

«Что же делать-то? — холодно спросил он у внутреннего клеветника. — Улепетывать так, чтобы только пятки сверкали, не в моем стиле. Все должно объясняться просто. Наверное, галлюцинация появилась не только из-за яда».

Клеветник молчал, посеянные им сомнения остались. Что ни говори, а все-таки палец мог реально быть. И в таком случае появлялись вопросы к Владу. Лев догадывался и раньше, что его друг занимался темными делами, но чтобы такими. Также мужчина не исключал тот факт, что Влад мог оказаться психом. Хотя в жизни всякое бывает. Нажрешься, например, повздоришь с собутыльником и убьешь его. Или разозлит сосед и… В общем, понятно.

Палец шевельнулся…

Таких результатов в спринте он в жизни не показывал, Лев не любил спорт, — но понесся с олимпийской прытью; под ступней что-то подалось, он сбился с бега и упал лицом в молодую крапиву — не чувствуя жгущих листьев.

Сердце Льва билось с бешенной скоростью. Тело пробирал озноб, несмотря на жаркую погоду.

Он рвал листья крапивы и кидал их в рот, чтобы почувствовать боль. Потом Лев поднялся и пошагал дальше и дальше от дачи. Оглядываться мужчина боялся, ему казалось, что дом был живым существом. И это существо собиралось сожрать его.

«Мерседес» белого цвета, плавно покачиваясь, прорулил по прогону и вывернул к Льву. Машина остановилась в проходе, и из нее вылез Олег.

— Ты что бледный такой? — спросил он.

Льва пробил озноб от постороннего звука.

Звук раздался из-за окна.

От его дачи.

Крик? Хрип?

— Ты слышал? — чуть ли не срываясь на крик, сказал Лев.

Олег огляделся.

— Понятно. Пил. И без меня.

— Олег, тут такое случилось! Я, значит, распылял дихлофос, чтобы мух прогнать, а там…

— Успокойся, — перебил Олег. — Без маски распылял, что ли?

— Да. Но…

— А еще плотник. Кто ж распыляет без маски-то?

У Льва явно росла и развивалась мнительность — и тон, и фразы Олега казались фальшивыми.

— А ты чего ко мне приехал?

— Лев, да я с магазина возвращался и увидел, как ты выбегал из дома. Подумал, что загорелось что-то, и ты побежал к колонке за водой. Ну и решил помочь. Я внуку еду привозил. В доме-то хоть шаром покати. Ведь не ожидал, что родители его мне подсунут, а сами смотаются в Турцию.

— Ты же говорил, что завтра внука уже не будет. — Подозрительность переходила в уверенность.

— Все верно, — говорил Олег. — Я его к своей жене сплавлю. Пущай с внуком сидит. Такая несносная баба, я тебе скажу. Пусть хоть помучается немного.

Олег упер руки в тощие бока и, запрокинув голову, разразился лающим смехом.

— Слушай, — начал Лев, — пойдем ко мне. С тобой не так страшно. У меня, кажись, труп замурован в стену.

Седьмой

Дождь превратился в ливень. И когда Седьмой оттащил тушу Червивого Короля от норы, он уже промок до нитки. Ботинки неприятно хлюпали, пуховик не согревал, а наоборот холодил тело из-за скопившейся влаги. Вдобавок ко всему поднялся ветер и начал залетать в яму. Убрав тварь, Седьмой уставился в подземный ход.

Он в диаметре был около метра. И именно в нем он собирался спрятаться от Крылатых. Седьмой боялся лишь того, что нора может очень сильно сузиться и не удастся в нее втиснуться. Он слышал, как мужики-охотники в деревне травили байки о том, что подземные твари обладают поразительной гибкостью, что им достаточно небольшого отверстия, чтобы пролезть через него.

Даже если и получится, то придется забраться глубоко, решил он. Есть вероятность, что повезет и можно будет выбраться на поверхность.

Седьмой сел на колени, вытащил булаву и начал ей расчищать дыру. Пахло сыростью и болотными миазмами. Грязь чавкала и сочилась жидкой дрянью. Мужчину не покидало ощущение, что он раскапывал могилу.

«Нет, ты копаешь могилу себе», — сказал внутренний голос, но Седьмой отогнал эту мысль.

Когда работа была сделана, Седьмой еще раз взглянул в чернильный зев. Что могло ждать его во тьме? Червивые Короли? Или и того хуже — тупик? Крылатые не сунуться в нору: она была слишком узкой для них. Но выбора у него нет — придется лезть и точка. Револьвер с тремя патронами не спасет от шести тварей.

Седьмой поморщившись, опустил ноги в углубление. Бросив последний взгляд на сумку, которую пришлось оставить на поверхности, он полез под землю.

Нора шла вертикально вниз, словно колодец. Седьмому приходилось упираться спиной и руками на стенки подземного хода.

Дождевые потоки стекали в дыру, и из-за этого Седьмому было сложно держаться.

Мужчина на миг замешкался, руки дрогнули, и он даже охнуть не успел, как полетел вниз. Но полет закончился быстро. Седьмой шлепнулся на мягкую землю.

Ход Червивого Короля из вертикального положения перешел в горизонтальное. Тяжело вздохнув, Седьмой поднял голову и посмотрел на монетку ночного неба. Возможно, он больше никогда не увидит света и останется погребенным под жирной землей.

«Ни хрена! Еще как выберусь! Буду жрать червей и пить собственную мочу, но выживу», — решил Седьмой.

Он упал на колени. Ужас перед подземными тварями Новой Земли утихал, на его место приходила ярость. Послышался вой Крылатых. Теперь он был очень и очень близко.

«Буду надеяться, что проход не сузится».

Возмущенно закричали Крылатые.

Мужчина весь сжался. Твари все-таки добрались до ямы и теперь оставалось только пробираться глубже в подземный ход. Он дрожащей рукой вытащил из карманов пуховика варежки и прижал их к груди. Седьмой очень надеялся, что они спасут его от холода хотя бы на небольшое время.

Крылатые срывались на визг, казалось, что в их глотки вонзались тысячи заноз. Перед мысленным взором возникли образы орущих тварей. Стало немного легче.

— Я живой, — шепотом подбадривал он себя. — Живой.

Седьмой превратился в статую. Он ждал, что же предпримут Крылатые. Завалят выход? Попробуют все-таки залезть в нору?

Время шло, а Крылатые продолжали горланить.

Обязательно выберусь, решил Седьмой, и повыдергиваю яйца каждой твари. Заставлю сожрать собственное дерьмо. Ерунда… Выберусь. И не из такого выпутывался. Нет ничего на Новой Земле, что смогло бы остановить меня. Ничего!

Бездонность тьмы заставляла усомниться в возможном спасении. Может быть, у норы был один выход…

Только сейчас до Седьмого дошло: он совершенно вымотан. Тело била дрожь, сердце тяжело ухало в груди, левая нога онемела от холода. Мужчина отогнал дурные мысли. Он достал из кармана зажигалку, чиркнул по колесику. Тусклый свет отогнал черноту подземного хода.

Шмыгнув носом, Седьмой пополз. Он старался держать зажигалку ровно, но язычок пламени все равно колыхался от каждого движения. Усиливающиеся головная боль все больше давала о себе знать с каждым вымученным метром.

«Еще чуть-чуть… Еще проползу немного и отдохну».

Холод жалил руки. Седьмой убрал револьвер и натянул варежки, подождал с минуту, чтобы они начали согревать уже не сгибавшиеся пальцы.

Один метр пройден. Два метра. Три. Четыре.

«Ты не дойдешь, — заговорил внутренний голос. — Смирись уже. Тебе остается лишь скопытиться от холода!»

Со злостью Седьмой зачерпнул пригоршню песка и протер ею лицо, сморщившись и часто заморгав. Он хотел почувствовать себя подземной тварью, хотел сжиться с абсолютной чернотой и кладбищенскими запахами.

«Твою мать! Не задумывайся над тем, где ты находишься!» — решил он. Но легче было подумать об этом, чем сделать. Он продолжал ползти, надеясь на то, что вот-вот нора закончится.

Двигаться стало сложнее. Седьмой решил, что ход Червивого Короля теперь повел на поверхность. Но силы покидали его. Мышцы гудели, горло горело, перед глазами все кружилось и вертелось. Он тяжело, с присвистом дышал, точно пробежал марафон.

Удары сердца отдавались болью в груди.

Седьмой зажмурился.

Вдох.

Медленный выдох.

Вдох-выдох.

Могильную тишину нарушало лишь дыхание мужчины. Воздух словно был шершавым, его с силой приходилось забивать в легкие. Казалось, что там он превращался в камень и разрывал тонкие нежные капилляры к чертям собачьим. С каждым новым вздохом воздуха было все меньше и меньше. К тому же сердце билось редко и глухо, словно собиралось остановиться и сказать: «осторожно, ты откинул копыта, следующая остановка — ад».

Чтобы успокоиться, Седьмой уставился на зажигалку. Пламя подрагивало и шипело. Из-за болей в голове оно то раздваивалось, то собиралось в один язычок огня. В ноздри бил запах газа.

Мужчина вытащил одной рукой флягу, открыл ртом крышку и начал пить. Вода была такой холодной, что сводила зубы.

Седьмой полз, но подземный ход все не выводил на поверхность. Мыслями мужчина возвращался в свой деревянный домик в лесу. Конечно, после Всплесков чудовищ в роще появлялось немерено, но Седьмому удавалось справляться с проблемами. Можно было жить в деревне, поближе к норам, вот только люди там забитые и испуганные. Да и опасно стало там. В последнее время Крылатые стаями налетали на деревни.

По спине скользнула змейка боли. От неожиданности Седьмой вскрикнул. Из рук выпала зажигалка. Огонек на короткое мгновение червяком изогнулся на песке и потух. Между тем боль от спины разлилась по рукам и ногам. Седьмой с силой зажмурился. Только сейчас он вспомнил, что оставил обезболивающее в кармане рюкзака. А это могло означать одно: его убьет скорее артрит, чем нора Червивого Короля.

Седьмой попытался подумать о своем доме, но сверло, вгрызающееся в спину, не давало сосредоточиться. Сотни иголочек впились в руки, медленно-медленно погружаясь в мясо и дробя кости. Мужчина закричал. Он расстегнул куртку, но снять ее не получилось из-за тесноты норы. Артрит вгрызался в ослабленное холодом тело.

Мужчина лежал в позе эмбриона, скованный пульсирующей болью, и думал о том, что наступает его конец.

Утехи времени. Отступление второе, и последнее

Олег сидел белый как мел; он достал из кармана пачку валидола, вытащил таблетку и закинул в рот. Одно веко его подергивалось; лицо приобрело синюшный оттенок; глаза мужчины бегали.

Лев же смотрел в окно машины и раздумывал, что ему делать дальше. Он должен позвонить в милицию и сообщить о трупе. То, что палец не плод воображения, подтвердилось на сто процентов. Но Олег отговаривал его привлекать ментов. Мало ли у Влада есть связи и там. Ведь может так получиться, что кого-то еще замуруют… К любым ошибкам, в том числе самым фатальным, ведет недостаток информации.

Вот и оставалось мужчинам сидеть в машине.

— У тебя закурить есть? — спросил Олег.

Лев помотал головой.

Солнце стояло в зените. На небе не было ни облачка. Лишь редкие птички расчерчивали синеву.

Пахло свежескошенной травой.

— Я думаю, что ничего делать не надо, — сказал Олег. — Не будем звонить ментам и Владу. Мы сделаем по-умному: проигнорируем. Ты сегодня переночуй у меня. Завтра я отвезу внука к бабке и приеду обратно. А там уже можно либо вытащить труп и закопать по-человечески, либо засунуть палец туда, откуда он вылез. Второй вариант предпочтительнее. Мало ли Влад догадается… Понимаешь?

— Хорошо. Ты не против, если я у тебя теперь буду ночевать? Я вообще что-то стремаюсь возвращаться в дом Влада.

— Без проблем, — сказал Олег. В его испуганном лице было что-то мистическое. — Вот это ты попал, Лев. В такое говно вляпаться — надо постараться. Мне девяностые вспоминаются. Вот тоже было время. Столько плохого навидался.

Через несколько секунд Лев понял, что пальцы — до боли, до хруста — стискивают ручку сиденья. Олег прав — он наступил на такое большущее, дурно пахнущее собачье дерьмо. Ему остается только смириться с тем, что сделать ничего нельзя.

Злость на себя, на Олега, на Влада нарастала.

— Надо дерябнуть коньячка, — сказал Олег.

— Не люблю его.

— Почему?

— Клопами пахнет.

— Дурачок. Это клопы коньяком пахнут.

На минуту воцарилась тишина, а потом мужчины засмеялись. Надо было расслабиться.

Дом Олега находился возле реки. Он напоминал особняк из фильма ужасов: треугольная крыша, украшенная гранитными горгульями, две остроконечные башенки в высоту пятнадцать-двадцать метров, длинные и высокие балконы. Четырехэтажный дом смотрелся гармонично среди остальных жилых построек дачного поселка. Территорию вокруг него патрулировала грязно-серая псина на трех ногах. Одну ногу она то и дело поднимала в знак того, что это место — ее собственность.

— Вот это дом, — сказал Лев, когда они подъехали к гаражу.

— Стараемся, — воодушевился Олег. — Люблю я все необычное. Вот и решил отгрохать себе вот такой особнячок. Ты еще внутри не видел, как все выглядит.

К машине подбежал мальчик лет восьми-девяти. Лев поразился его сходству с Олегом. Те же голубые глаза, тот же курносый нос, те же толстые губы. Но в отличие от деда мальчик был одет в синюю футболку с Микки Маусом и в зеленые шорты.

А вот детей у Льва не было. Марина сделала аборт в двадцать один год и после этого не могла забеременеть. Сколько раз мужчина корил себя за то, что позволил жене пойти на такой поступок, сколько раз он винил Марину — не счесть. И нельзя сказать, что Лев не пытался исправить ошибку молодости: он искал докторов, способных сделать так, чтобы Марина снова смогла рожать, он ходил к священникам, черным магам, колдуньям, ведуньям. Но… ему пришлось смириться. Конечно, можно было бы взять ребенка из детдома, но Лев и Марина хотели своего.

Раньше мужчина представлял, как его будет встречать его сын (а хотел он только сына).

Как будет гулять.

Как будет жить.

Светлые мечты всегда остаются мечтами.

Олег вылез из машины и, широко раскинув руки, подошел к внуку.

— Кто тут у нас самый сильный? — спросил он.

Мальчишка широко улыбнулся и гордо заявил:

— Я!

Дед и внук выглядели счастливыми. Льву даже показалось, что Олег забыл про труп в стене. Но ошибся. Глаза деда были серьезными. Возможно, Олег сейчас прикидывал стоит ли отвозить внука к бабке.

— Лев, пошли в дом.

Темнело.

В окне удавалось увидеть лишь колкие точки фонарей.

Лев сидел в кухне и пил темное пиво. Олег укладывал внука спать, но должен был вот-вот вернуться.

А вообще богато живет дедок, думал Лев. Восемь комнат в доме, три машины и мотоцикл в гараже. Какая же у Олега работа? Наверное, тоже с криминалом связан. Нельзя жить в таких хоромах и не убить никого.

Удовлетворенный, что сам он чист перед законом и богом, Лев раскинулся на диване. Минуты три он сидел неподвижно, тупо глядя на огромный бар перед ним. Губы его скривились. Он буквально физически ощущал, как тянула его выпивка, обещая подарить забытье.

Завибрировал мобильный телефон, на экране возникла фотография Марины. Лев заколебался. Частично из-за того, догадается ли жена, что он выпил. Но в большей степени потому, что не хотелось разговаривать с ней. Он вдруг понял: ему не выдавить ни слова.

— Иди к черту. — Алкоголь превратил речь Льва в смазанный звуковой поток.

Чтобы отвлечься от дурных мыслей, Лев рассматривал кухню. Высокие потолки, дорогая плитка цвета мокрого асфальта, мебельный уголок, широкоформатный телевизор, холодильник, бар…

(Возьми телефон, милый.)

…кондиционер, стойка для посуды.

(Я волнуюсь.)

Мужчина увидел на столе рисунок внука Олега. Черной краской на бумаге была выведена загадочная фраза: БЭТМАН СЖУЕТ ТЕБЯ.

Лев на мгновение задумался. А потом, подчиняясь неожиданному порыву, который был вовсе и не порывом, а чем-то другим, непонятным, он схватил мобильный и выкинул его в окно. Завтра он пожалеет об этом, но это будет завтра. Сейчас же Лев ненавидел Марину. И если бы она появилась в доме Олега, то мужчина бы ее сильно избил.

— Шалишь тут в мое отсутствие. — В дверном проеме стоял Олег. — Лучше б мне мобильник отдал — я бы его продал.

Лев мрачно усмехнулся:

— Жена звонила. Не знаю, что ей сказать. — Он думал, что звучание собственного голоса поможет ему успокоиться. Но голос дрогнул, а потом сорвался на хрип.

— Слишком сильно нервничаешь. Она же беспокоится о тебе. А ты ведешь себя глупо и по-детски.

— Учить меня будешь?

— Разве что немного. В силу возраста, так сказать.

— Дело не в жене, а в сам понимаешь в чем. Такое ощущение, будто меня измазали в грязи и еще требуют, чтобы я съел собачьи какашки. Разве тебе не мерзко, что мы ничего не можем сделать?

— Мы можем, — сказал он тоном человека, выигравшего миллион. — Захороним труп, если уж так не можется. Только бывают ситуации, в которые лучше не лезть.

Лев понимал, о чем говорит Олег. Но натура его не терпела несправедливости. Не мог он даже разговаривать с предателем или преступником. Возможно, неприятие зла шло у него из девяностых годов, когда Лев сам потерял бизнес. А может, и из самого детства. Вор должен сидеть в тюрьме.

— Все-таки, Олег, я завтра позвоню в милицию и все расскажу. Не смогу смолчать. Понимаешь?

Олег кивнул и закатил глаза, изображая классический взгляд, апеллирующий к собеседнику: мол, видали дураков на свете.

— Хорошо. Я тоже в городе не последний человек — подсоблю чем смогу. Только такая канитель может начаться. Ведь замуровали-то мужика не просто так. Хотя с другой стороны ты прав: че мы кипешуем раньше времени? Вот начнут наших жен убивать, тогда и начнем бояться.

— Типун тебе на язык, — сказал Лев.

— Давай лучше выпьем.

Олег подошел к бару, вытащил бутылку коньяка. Лев выкинул пиво и рассеянно улыбнулся. Он было хотел спросить, а как же утром Олег повезет внука, но передумал. Если дед жил в четырехэтажном особняке, то сможет договориться с ментами. Льву повезло: он познакомился с крупной персоной.

Мужчины выпили по рюмке коньяка и начали разговаривать. Болтали о жизни, о несправедливости судьбы. Потом опять дерябнули по рюмочке, и разговор уже перетек на женщин. Сколько у кого в молодости было, как ухаживали, сколько раз ссорились. И как-то оба мужика позабыли о пальце, торчащем из стены.

Рюмка… Еще рюмка… И еще за здоровье…

Перед глазами Льва все плыло и кружилось. По животу разлилось приятное тепло, дарующее успокоение. Мужчина уже был близок к тому, чтобы извергнуть лишнюю пищу и алкоголь.

— А ему ка-а-а-а-ак залеплю в рыло, — говорил Олег. — И он мордой в грязь. Понимаешь? Он там хрипит, пердит, а я смотрю, значит, так пристально и…

Лев встал со стула, Олег бросил на него сердитый взгляд.

— Мне на улицу надо. Телефон найти и позвонить Марине. Я на пять секунд уйду и вернусь. Все-таки совесть загрызет.

— Стоящее дело, — согласился Олег. — Помощь не нужна?

— Лучше не надо. Я сейчас вернусь.

На улице шел мелкий дождь. Лев чувствовал себя усталым. День выдался чертовски трудным. И меньше всего ему хотелось искать по кустам мобильник, когда он едва шевелился от усталости и от количества выпитого.

Вот разберусь с трупом, а потом махну с женой в Турцию, думал Лев. Денег, конечно, мало, но должно хватить на дешевый отель (три звезды) и на развлечения. А родители в Каменногорске подождут. Он к ним зимой приедет, когда работы будет поменьше.

С такими мыслями мужчина ковырялся в клумбе. Надо было быть очень осторожным, чтобы не сломать цветы.

За спиной кто-то засмеялся. Потом раздался звук, испугавший Льва до смерти: волчий вой. В желудке словно закопошились добрых два десятка улиток.

Мужчине хотелось вернуться в дом, хотелось верить, что вой ему показался. Он сглотнул вязкую слюну и принялся дальше искать телефон.

Дождь усилился.

Лев старался не притрагиваться к цветам, но случайно провел подушечками пальцев по лепестку розы и закричал. Прикосновение вызвало у него ужас: из закрытого бутона он увидел палец. Маленький детский пальчик. Обугленный пальчик.

«Тебе кажется, — говорил внутренний голос. — Все из-за алкоголя! Такого не бывает».

Мужчина повалился на землю, и вот тогда он осознал, насколько были плохи его дела: из клумбы торчали не менее пяти рук. Из-за темноты они казались шевелящимися растениями.

Загорелся фонарь возле гаража. Руки замерли. Они были покрыты красными лихорадочными пятнами на тонких кистях, фалангах пальцев и локтях. И запах… из клумбы несло гнилью.

Лев закрыл глаза, два раза глубоко вздохнул. Почувствовал он себя гораздо лучше, практически пришел в норму. Но руки из клумбы никуда не делись. Мало того — из огорода, из асфальтной дорожки и даже из стены дома появились новые.

Лев поднялся и, пошатываясь, двинулся к дому. Сердце билось, как барабан, по телу пробегала дрожь. Его мутило, но вырвать так и не удалось. И тошнотворное головокружение только усиливалось, особенно когда он смотрел на шевелящиеся в клумбе руки.

— Ну че ты так долго? — На пороге появился Олег. Он минуты три рассматривал подъездную дорожку, а потом побежал в дом.

Неподалеку закричала женщина. К ее крику присоединился волчий вой.

Воздух сгущался, заполняя уши, рот и нос, превращаясь в вату.

Но в какой-то мере Льву удалось взять себя в руки и сосредоточиться на входной двери дома.

«Это восстание зомби», — пронеслась в его голове глупая, невероятная, но пугающая мысль.

Дверь с грохотом закрылась.

Тяжело дыша, Лев облокотился на стену. В коридоре было светло и сухо. Тишину нарушал лишь стук капель о крышу да с кухни тиканье часов.

— Олег! — крикнул Лев.

Тишина.

— Олег! — Когда слова сорвались с губ мужчины, он прикрыл рот рукой, словно понял, что может привлечь внимание оживших рук.

Лев пошел в кухню.

Что ему делать? Дожидаться утра? Много вопросов, а ответов нет. В любом случае ему необходимо немного передохнуть, а потом найти телефон в доме, чтобы вызвать милицию. В поселке творилось что-то необъяснимое.

Мужчина нашел пульт и включил телевизор, но по всем каналам было одно — сообщение о профилактике.

Свет в кухне моргнул, а потом и погас вовсе. Самое удивительное было то, что на улице фонари работали. Словно некая сила заставила Льва посмотреть в окно и испугаться. Количество рук на газоне и подъездных дорожках увеличилось. Удивляла их большая скученность.

Десятки рук.

Сотни рук.

Тысячи.

Они тряслись.

Они притягивали.

Они хотели поиграть.

Лев зажмурился. Он всегда противостоял окружающему миру. Друзья, враги да даже родители говорили ему: остановись, у тебя ничего не получится. Но Лев пер вперед и никогда не слушал эти подленькие голоса. Мужчину не могли сломать ни слова, ни ситуации.

Лев достал нож и уж было собирался пойти на второй этаж, когда кафель на полу взорвался пылью. Плотник готовился к любым сюрпризам…

Но ничего.

На полу образовалась воронка сантиметров двадцать в диаметре. Лев сглотнул вязкую слюну и подошел к ней. Глупо, конечно, смотреть в дырку, откуда может выскочить рука, но его тянула некая могучая сила.

Шаг.

Ни звука.

Шаг.

И из воронки показалась голова. Лев скорее догадался, чем увидел: на белых острых зубах не земля — спекшаяся, почерневшая кровь. Мертвые веки поднялись — под ними ничего не оказалось, вообще ничего — бездонные дыры. Волосы у головы были коротко пострижены. На щеках красовались паутинки вен; на лбу висели куски кожи; на подбородке извивались черви.

Голова глубоко вздохнула. Лев почувствовал, как задрожали ноги.

Потом раздался снова взрыв, и возле входной двери появилась еще воронка, из которой вылез кот. Серая шерстка его и глаза блестели в темноте.

— Вот тебе и Пушистик, твою мать, — шепотом сказал Лев.

Кот доковылял (из-за полноты он еле перебирал лапами) до головы и начал ее облизывать. Мертвые губы и мертвые веки плотно сомкнулись. Лицо чудовища замерло.

Лев побежал в коридор, чтобы по лестнице подняться на второй этаж. Ноги его плохо слушались, перед глазами все плыло.

«Нужно место, где смогу спрятаться, — вертелось в его голове. — Нужно место, где смогу спрятаться. Нужно место, где смогу спрятаться».

Люстра вспыхнула и погасла. Лампы полопались, кусочки стекла посыпались на ковер. Лев уже не задумывался о том, как происходящее выглядит для этого мира. Только его жизнь решает все. Победа или смерть. И начхать на законы физики и природы.

Мужчина уже поднимался по лестнице, когда из кухни появилось облако мух. Твари жужжали и — Господи боже! — кричали. Кричали низко и протяжно. Практически на одной ноте, не выражающей никаких чувств.

Стараясь сохранять спокойствие, мужчина дошел до второго этажа. Здесь оказалось темнее, чем внизу, но Льву удалось разглядеть Олега. Дед валялся на полу, голова его была повернута под неестественным углом.

В комнате что-то зашевелилось. Лев отвлекся от трупа и, сощурившись, вгляделся во мрак. Не внук ли Олега решил спрятаться? Лев позвал мальчика, но ему никто не ответил, лишь шевеление усилилось и стало более нервным. Тогда мужчина подбежал к двери комнаты и закрыл ее на задвижку.

В дверь заколотили. Дерево треснуло, створки распахнулись. Ворвался внук Олега. Точнее — уже не внук. Из его рта торчала рука; глаза мальчика болтались на нервах. На его теле Лев не увидел ни одного живого места: щеки, горло, лоб, руки покрывали глубокие порезы и надрывы.

Лев побежал. Куда — он и сам не знал. Лишь бы подальше от этого ада. Потом мужчина зацепился за что-то и потерял сознание.

***

Лев очнулся в пристройке дома — в башне. Монстры не могли попасть сюда. Может, не могли взломать дверь. Может, хотели испугать мужчину, прежде чем убить его. Но он не знал. Ему лишь оставалось либо ходить в тесном помещении, либо лежать. И ждать утра. Утром наверняка монстры пропадут.

Мужчина заглянул в шкаф, под тумбочку и под раскладную кровать. Среди пыли и пустых бутылок из-под пепси он разглядел кое-что еще. Тетрадь.

Это была обычная тетрадь в восемнадцать листов. С зеленой обложкой и в клеточку.

Лев открыл ее.

Тетрадь

Я нашел эту тетрадь и карандаш в шкафу. Наверное, внук Иосифа постарался… Я сижу в башне уже третий день, но зомби никуда не пропали. Я надеялся, что солнечные лучи как-то повлияют на них, но ошибся. Мертвяки стоят за моей дверью и ждут. Ждут, когда я выйду. У меня нет ни еды, ни воды. И выбраться из башни не могу. Помощи нет. Возможно, зомби повсюду.

И мне страшно. Я не хочу умирать. Не хочу!

Спасите меня!!!!!

20 июля 2011. Алексей Семенов.

Скоро вечер и я не смогу писать. Электричество пропало еще вчера.

Зомби по-прежнему стоят за дверью.

Лариса, если ты найдешь эту тетрадь, то знай, что я люблю тебя. Жаль, что выкинул мобильник в окно…

Я постараюсь вылезти на крышу, а там позвать на помощь.

21 июля 2011. Алексей Семенов.

ЭТО НЕВЕРОЯТНО!!!!!!!!! 20 июля! 20 июля!!! Что за шутки????

20 июля 2011. Александр Юшин.

Сегодня я могу думать более трезво, чем вчера, поэтому постараюсь разобраться. Я тоже нашел тетрадь и карандаш в шкафу. Я тоже сижу в башне третий день. Вот только зомби никаких нет. Все, что со мной случилось более или менее объяснимо: на поселок напали волки. Эти твари пришли из лесу, когда я искал в клумбе мобильник.

Кирилла с внуком загрызли, я видел.

Самое смешное, что волки чертовски умны и их много. Они умудрились залезть в дом и загнать меня в башню. Я почему-то верил, что когда наступит утро, то смогу выбраться. Я ошибался. Утром волков стало еще больше. Я насчитал (в башне есть маленькое окно) около тридцати хищников.

Жду помощи.

21 июля 2011. Александр Юшин.

Я схожу с ума. Прочитал дневник. Это, блядь, невозможно! У меня, наверное, шиза.

Я каким-то образом оказался в городе. По улице бегают какие-то придурки с граммофонами.

20 июля 2011. ЕВГЕНИЙ ТРОПОВ!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

Монстры из леса.

Жену зовут Ольгой.

Детей нет.

Застрял в башне. Кирилл и его внук убиты.

20 июля 2011. Владимир Докучаев.

Люди сошли с ума.

Жену зовут Мариной.

Детей нет.

Застрял в башне. Дмитрий (хозяин дома) убил внука и теперь пытается убить меня.

20 июля 2011. Александр Ромашенко.

Змеи.

Женат, детей нет.

Застрял в башне. Дед с внуком живы!!! Прячутся на крыше. Я слышу их.

Неужели, это все по-настоящему? Или я в аду?

Сколько раз я застревал в башне???? Сколько меня не писало в этот уебский дневник?

Черт! Меняются только имена и чудища…

20 июля 2011. Григорий Дятлов.

Ядовитый дождь. Сидим в доме. В башне нашел тетрадь.

20 июля 2011. Василий Куклин.

Туман и руки из земли. В доме около пяти человек.

20 июля 2011. Иосиф Лавров.

В поселке появилась башня + монстры. Я забаррикадировался в доме.

20 июля 2011. Василий Годов.

Лев лежал на полу и смотрел в потолок. Правда ли была написана в тетради? Если да — то как же оказалась бессмысленна его жизнь, подумал он. Если нет — есть еще шанс вырваться из рук монстров. Благо уже рассветало.

Надо решиться…

***

Саша проклял тот день, когда согласился починить машину приятеля. Мало того, что машина держалась на соплях, так и воздух прогрелся до сорокоградусной отметки. Саша не мог работать в такую погоду. Ему хотелось получить наконец аванс за сделанную дверь и искупаться в пруду, который находился неподалеку от мастерской. Мужчина не только физически, но и морально устал. Поэтому он дал себе зарок закончить тачку своего старого друга и уехать в Сочи к родителям…

Первый

Зомби было много.

Сергей смотрел на казавшееся бесконечным поле голов мертвяков и ловил себя на мысли, что выбраться из сложившейся ситуации невозможно. Лунный свет скрывал изъяны на лицах и одежде зомби, но и то, что можно было разглядеть, пугало до дрожи в коленках. Сотни стеклянных глаз; сотни измазанных в грязи и крови пустых морд.

Тропов шмыгнул носом и сильнее вцепился в ручку балкона.

Бурая же смотрела на толпу оживших мертвецов и улыбалась. Сергей не понимал, чему девушка радуется, потому что теперь его, Анжелину и Таню могло спасти только чудо.

В эту минуту он готов был вот-вот сорваться и пустить себе пулю в рот.

Напитавшее атмосферу электричество ощущалось без всяких приборов — чисто физически. Вдали загромыхало — и громовые раскаты быстро приближались. Появились первые дождевые капли.

— Почему они просто стоят? — спросила Бурая.

Тропов пожал плечами.

Он вытащил из кармана джинсов пачку «честерфилда», которую он позаимствовал в кабинете жирного борова, поджег сигарету и сделал глубокую затяжку. Видимо, слишком глубокую — когда дым попал в легкие, Сергей задрожал, несмотря на удушающе жаркую погоду. Звук сгораемых кусочков табачных листьев плохо, но успокаивал. Тропов смахнул дождевые капли, стекающие по лицу. У него появилось нехорошее подозрение, что до утра можно не дожить.

— Тропов, не молчи уже, — начала Бурая.

Но мужчина не проронил ни слова: курил и продолжал смотреть на зомби. Не такого конца он желал для себя, для Тани. Очень хотелось жить. Сергей вспомнил утренние планы найти мотоцикл и съездить в город за продуктами. Как же глупо было с его стороны планировать даже на день вперед, когда мир давно съехал с катушек. Тропову тянуло зайти в комнату к Тане и помириться с ней.

Анжелина бросила на него высокомерный взгляд. В мозгу Тропова мелькнула неприятная мысль о бесконечной глупости, свойственной Бурой. Должно быть, это отразилось на его лице: улыбка девушки погасла. Он ударил ее кулаком в нос. Голова Бурой откинулась назад, а потом дернулась вперед, как воздушный шарик на палочке. Анжелина осела.

Сергей же почувствовал облегчение. Он протянул руку к девушке. Та попыталась опереться о нее, но Тропов неожиданно влепил Бурой звонкую пощечину. Звук получился такой, словно хрустнула ветка. Сергей хотел ударить еще раз, стереть с лица высокомерное выражение. Хотел сделать так, чтобы милое личико было изуродовано синяками.

— Послушай меня, — начал он. — Это из-за тебя я оказался в жопе. И теперь будешь слушаться меня, как собачка. Не дай бог, если ты опять начнешь качать права. Я или всажу нож в твой плоский животик, чтобы долго-долго мучилась, или отдам мертвякам. Поняла?

Бурая кивнула.

Сергей спустился на первый этаж и начал проверять двери. Он долго возился с замками, пока не убедился, что мертвякам потребуется гранатомет, чтобы ворваться в дом. Окна же защищали сварные решетки. Единственное место, от которого стоило ждать маленькие неприятности, было окошко в подвале. Но Тропов сразу выкинул из головы мысль, что зомби пролезут в столь малую дыру.

Ночное небо озарила молния. Свет моргнул. Тропов зашел в кухню и расположился в кресле, обитом тонким красным шелком. Он выбросил сегодня сгнившие и протухшие продукты, отчистил следы крови на холодильнике. Теперь в кухне пахло дезинфицирующим раствором и лакрицей.

Мужчина провел рукой по лысине. Он пытался разобраться в своих чувствах. Еще двадцать минут назад его душила ярость, хотелось размозжить голову Бурой. Эти приступы агрессии в последнее время накатывали все чаще и чаще. Но если раньше ему, размышлял Сергей, хватало разбить стекло в машине или проткнуть ножом пустую бутылку, то теперь хотелось причинять боль.

Не о своей чертовой ярости сейчас надо думать, решил он. Как выбраться из дома?

За спиной что-то зашуршало, послышался глухой удар. Сергей вскочил с кресла и огляделся.

Никого!

В который раз никого!

На цыпочках Тропов выглянул в коридор. Мигал красными и зелеными светодиодами кондиционер на потолке. Фотография в золотой рамке… она была сдвинута набок. Сергей почувствовал, как по спине побежали мурашки.

Зигзаг молнии вновь разорвал чернильно-черную ночь. Возле лестницы валялась самодельная булава. Тропов поднял ее. Он присмотрелся, насколько сильно изолента обматывала ножи и вилки. У него были сомнения в эффективности оружия, но Сергей понадеялся на авось. Если в доме и находился зомби, то вогнать острый кусок металла в голову будет проще простого.

Тропов еще раз посмотрел на фотографию.

И тут до него дошло.

Конечно! Как он раньше не догадался: саморез, ввинченный в стену и на котором держалась рамка, казался чужеродным предметов в богатой обстановке особняка. Слишком грубо присобачен винт. Если приглядеться, то можно увидеть крошки стены на полу.

Нужно убегать из дома, решил Сергей. Неважно куда и неважно удастся ли вообще скрыться от мертвяков — лишь бы подальше от проклятого особняка.

Сергей носился по комнате в надежде отыскать револьвер. Он перерыл все ящики, заглянул в каждый угол. За несколько десятков минут опрятная комната, в которой утром Сергей курил сигару и беседовал о жизни с Таней, превратилась в логово бомжа. Подушки валялись на полу, на них красовались следы кроссовок; пепельница была разбита; гора тряпок возвышалась напротив двери в ванную.

— Таня! — кричал Сергей. — Таня, ты где? Куда я дел револьвер?

Но Таня не отзывалась. Драгоценные минуты уходили, и страх паучьими лапками все чаще касался живота Сергея. Колена мужчины дрожали, сердце гулко билось в груди.

В ванной хныкала Бурая, переходя от еле слышимого плача к визгу, способному разбить стеклянный бокал. Казалось, что она сломала ногу в трех местах и потому так сильно визжала. Сергей подумал о том, что, возможно, Бурая припрятала пистолет. Он попробовал открыть дверь, но она была заперта.

— Открой дверь, — приказал Тропов.

Но Анжелина продолжала ныть.

— Я изобью тебя сильнее, Бурая, — сказал Сергей. — Ты достала меня сегодня, девочка. Мне нужен мой револьвер. Отдай его.

— Нету у меня никакого револьвера! — отозвалась Анжела. Ее хриплый голос бесил Сергея еще больше, чем гонор.

Тропов схватил самодельную булаву, размахнулся и шмякнул по двери. Звук получился такой, будто бы уронили арбуз.

— Открой дверь! — закричал Сергей и продолжал лупить булавой. — Открой эту проклятую дверь!

Намотать изолентой вилки и ножи были плохой идеей, решил Тропов. С каждым новым ударом булава лишалась «боевой мощи»: столовые приборы со звоном падали на пол. Но проломить дверь так и не получилось. Лишь удалось поцарапать ее. Тропов откинул бесполезную палку.

— Анжелина, пожалуйста, верни мне револьвер! — проорал Сергей. — Мы должны уходить. В доме небезопасно. Похоже, здесь кто-то есть.

— Сереж, отстань от меня! Ты сломал мне нос! И у меня нет твоего идиотского револьвера.

— Впусти меня.

Замок щелкнул, и Тропов зашел в ванную.

Тушь растеклась по лицу Бурой, сделав ее еще больше некрасивой: кожа приобрела синюшный оттенок, нос распух, нижняя губа выступила вперед как у обиженного ребенка. Так же Сергей не мог не заметить влажные пятна под мышками.

— У меня нет твоего револьвера, — спокойным голосом повторила Анжела. По ее лицу было видно, как тяжело давалось это спокойствие.

— Где Таня?

— Я не знаю. Я прибежала в комнату и закрылась в ванной… Девчонку не видела.

Тропов огляделся, но «курносого» нигде не было. Похоже, Бурая не врала.

— Дай я гляну на твой нос.

Анжелина не успела ответить: Сергей коснулся ребром ладони ее щеки, провел указательным пальцем по размытым следам туши. Другой рукой Тропов схватил ее за запястье и слабо сжал. Ему хотелось как можно быстрее выйти из дома, но особняк словно не собирался его выпускать, боясь снова остаться без людей.

Нос Бурой распух, но не был сломан. Перед Сергеем стояла задача успокоить эту ошалевшую стерву и убедить ее идти с ним.

— Прости меня, — сказал Тропов. Но на самом деле он не чувствовал угрызений совести. Ему было все равно. — Я просто устал. Столько всего свалилось на мою голову. Нервы сдали, понимаешь?

Анжелина кивнула и сквозь слезы ответила:

— Понимаю. Я тоже перегнула палку.

Сергей обнял Бурую. В нос ударила смесь из запаха пота и духов с ванилью. Тропов сдержался, чтобы не чихнуть и тем самым не развеять дружескую атмосферу. Поэтому он закрыл глаза и представил зомби.

— Ты меня хочешь? — спросила Бурая.

— Не самый подходящий вопрос. Нам надо бежать, Анжелин!

— Куда бежать? Вокруг дома одни мертвяки.

С улицы раздался выстрел. Тропов выбежал в комнату, выключил свет и прилип к окну. Мгновение глаза привыкали к темноте. Когда Сергей смог различить фигуру стреляющего, самые дурные догадки оправдались. Таня бежала в сторону ворот. Зомби, словно по чей-то команде, ожили и бросились к забору. Из-за дождя картинка расплывалась: мертвяки казались одним длиннющим червем-богом, готового поглотить все живое. И этот червь был неуязвимым из-за ненависти к миру и безжалостным из-за мертвого гниющего сердца.

Тропов распахнул окно и выкрикнул:

— Таня, стой!

Но девчонка даже не обернулась. Она подбежала к воротам и стала палить по мертвякам.

Раз выстрел… Два выстрела… Три выстрела… Короткая тишина.

Зомби хватались за ручки ворот, кричали, толкались.

Сергей выскочил из комнаты, пролетел по лестнице и рванул в коридор. Он знал, что затеяла Таня: она хотела собрать как можно больше зомби в одном месте, а затем побежать к другим воротам, чтобы спрятаться в лесу. И тем самым Таня могла убить и его, и Анжелу: укрываться в доме долго было невозможно.

Когда Тропов выбежал из особняка, Таня находилась уже возле другого выхода из участка. Девчонка повернулась в сторону Сергея, пожала плечами и дернула за ручку ворот. Створки заскрипели, прошипели по песку. Сергею хотелось верить, что Танька одумается, но она устремилась в сторону леса.

Заголосили зомби. Заголосили зло и яростно, чувствуя возможность добраться до живой добычи. Первый мертвяк ворвался на участок спустя секунды после того, как ворота распахнулись.

Заляпанные краской и кровью шорты и сланцы — вот и вся одежда. На груди красуется рваная рана в форме буквы «T», в остальном зомби похож на живого человека.

Мертвяк двигался неуклюже из-за полноты. Оставалось догадываться, как эта гигантская туша, весившая, наверное, килограмм двести, умудрилась первой добраться до ворот. Сергей побежал обратно в дом. Он запер дверь на четыре замка, но уверенности в безопасности не прибавилось. Тропов выглянул в окно: толстый умудрился доковылять до гаража и теперь лупил по железным листам. На участке появились еще мертвяки. Они бежали к дверям особняка.

— Мы умрем?

Сергей вздрогнул и обернулся. Бурая сидела на ступеньке винтовой лестницы.

— Нет, — прохрипел он.

Дверь затряслась. На кухне раздался звон стекла. Тропов огляделся, но ничего похожего на оружие так и не заметил. Оставалось отдаться судьбе. Он с Анжелой в ловушке.

— Зомби все равно не пролезут через решетки, — подбодрил Сергей. Но слова прозвучали фальшиво.

Решетки-то не сломают, но ворваться в гараж, а там уже выбить деревянную дверь смогут, заметил подленький внутренний голос.

Зомби лупили по двери, исполняя только им понятное барабанное соло.

Бум-бум-бум.

Повинуясь какому-то непонятному импульсу, Тропов выключил свет. В темноте звуки показались еще более громкими. Сергей, вытянув руки вперед, направился в сторону, где должна была находиться лестница.

— Анжела, отзовись, — попросил он.

— Зачем ты это сделал?

Через несколько шагов он коснулся мысками кроссовок ступеньки.

Поднявшись вместе с Анжелой по лестнице, Тропов вошел в курительную комнату, закрыл дверь на ключ. В помещении пахло табаком и деревом. Даже на втором этаже было слышно как зомби молотили по двери и сварным решеткам окон.

Бурая закрыла руками уши. Слезы бусинками стекали по щекам, падали на пол и оставляли на светлом деревянном паркете темные пятна. Сопя, Анжела села на подлокотник кресла, в который мог запросто поместиться слон.

— Не реви, — сказал Сергей. Он старался сдерживать эмоции, но голос предательски дрожал. — У меня есть план.

Но Бурая ничего не ответила. Ее взгляд приковало чучело медведя.

На первом этаже бухнуло, словно разорвалась граната. Вой мертвяков прекратился.

Окон в курительной комнате не было, но Тропов укрылся здесь не случайно: в помещении находилась лестница, ведущая в домашний кинотеатр на третьем этаже. План казался простым: с кинотеатра вылезти на балкон, а уже с него — на крышу. Что делать потом Сергей старался не задумываться. По обстановке можно будет легко определиться: либо сигать головой вниз на асфальтовую дорожку, либо ждать помощи. В любом случае другого пути у него не осталось — только на крышу.

— Вставай и пошли, — сказал Тропов.

Анжела поднялась. Сергей схватил ее за руку и направился к лестнице. Шрам растекался кипятком по щеке, боль сверлом ввинчивалась в череп. Но не это беспокоило Тропова — предательство Тани.

Как она могла так поступить? Неужели его вспышка ярости так сильно задела ее чувства? Ведь Татьяна приговорила его к мучительной смерти. Еще и оставила без оружия. А ведь он доверял девчонке.

Тропов отогнал плохие мысли. Не сейчас, решил он. Рефлексировать надо в тишине и покое.

Квадратная дверца, ведущая на третий этаж, без усилий подалась. Сергей помог Бурой подняться. Руки Анжелы были холодными как лед и липкими от пота. Тропов попытался улыбнуться, но его губы словно превратились в гранит. Он лишь подмигнул, как бы говоря: все под контролем, девочка.

Что-то засвистело этажом ниже. Свист становился жутким, не неся никакой мелодии. Этот звук до скрежета в зубах вгрызался в мозг и сдавливал сердце.

Только сейчас Тропов осознал гибельность ситуации, в которую он и Бурая попали. Выбраться из особняка будет намного сложнее, чем ему показалось.

Намного сложнее.

Практически невозможно.

Пятый

Раньше Дохляк считал, что стоит остерегаться девушек. Ему они казались хищными, расчетливыми тварями.

Сын, все бабы стервы, говорил отец из другой, мирной жизни. Демоны, раздирающие твое сердце по кусочку каждый день на протяжении всей жизни. Они не могут почувствовать любовь или радость от прикосновения. В их лексиконе лишь два слова: выгодно и невыгодно.

Но и отец, и он ошибались, считал Дохляк. Стоило остерегаться не женщин, а своего прошлого. Дохляк был уверен, что в аду, если он существует, черти заставляют грешников вспоминать свою жизнь.

Погруженный в мысли, он лежал на кровати, уставившись в потолок и почти не двигаясь.

Дохляк чувствовал себя… иначе. Звуки были приглушены, будто сквозь вату; в груди ближе к вечеру вновь начинал биться моторчик; но самое главное — ему казалось, что оживает мозг. От скачущих мыслей раскаливалась голова.

Мир вновь наполнялся красками.

В мозгу вспыхивали воспоминания: дед сидит на табуретке, дымит папиросой, чинит радио. Родители дарят ему, ребенку, большую машину на пульте управления. Школа, институт, женитьба, ребенок…

За всем этим ворохом страниц из прошлой жизни выскакивает настоящее имя мертвяка — Коля.

Николай — в паспорте.

Колян — для знакомых.

Конь — для друзей.

Коляша — для любимой.

Теперь Дохляк выходил каждый вечер, чтобы подышать свежим воздухом. Он пытался проветрить подсобку, но запах разложения въелся в каждую ниточку, в каждый предмет. Как только солнце клонилось к закату, Дохляк открывал дверь магазина и наслаждался тем, что мог дышать.

Грудь вздымалась и опускалась. Вздымалась и опускалась.

Воздух был такой теплый, настоянный на запахах свежего кофе и абрикосов.

Боже, это круто!

Левая рука зажила. Дохляк долго не хотел разматывать тряпки, но рано или поздно ему бы все равно пришлось это сделать. Ожидал увидеть кости, что пока еще держались на хрящиках, но рука оказалась здоровой.

Почти здоровой.

Под новой кожей пульсировали зеленые прожилки. Они мерцали по ночам, притягивая к себе взгляд.

Но не мысль о зажившей руке согрела сердце мертвяка: ему удалось проглотить шоколадный батончик. Вчера после того как Дохляк посмотрел на закат, он хотел было уйти лечь спать в подсобку, но остановился у кассы. В открытых картонных коробочках ожидали своего покупателя шоколадки, жвачки, драже. Пыль покрывала упаковки тонким слоем, но прошло не очень много времени (по крайней мере, Дохляку так казалось), чтобы сладости испортились. Мертвяк взял шоколадку «марс», без раздумий открыл ее и откусил кончик. Он прожевал тридцать два раза, и лишь после проглотил лакомство.

Вкуса Дохляк не помнил. В тот момент он боялся, чтобы не скрутило живот и его не вырвало. Но обошлось.

Еще пугали сны. В них Дохляк оказывался на детской площадке. Черное небо изрыгало молнии; ветер был колючим и сбивал с ног. Вокруг мертвяка сидели «архаровцы». Из их хоботков стекала гниль, капала на песок и оставляла темные пятна. Голос в голове говорил о том, что времени осталось совсем чуть-чуть, что скоро Дохляк станет надеждой Города. Обратная дорога есть, но захочет ли он возвращаться? Ведь это означает, что придется снова жрать кукол, а мысли в голове опять сгниют.

В этих снах Дохляку «архаровцы» зашивали рот, перебивали ноги и бросали на съедение дождю.

Мертвяк старался не задумываться о ночных кошмарах, предпочитая не придавать им значения. Пугают сны — и ладно. Это равноценная плата за воспоминания и левую руку.

Рука легла на шероховатую ручку двери подсобки. Он понял, что теперь ему надо бояться скорее заноз, чем неведомую силу из кошмаров.

Жарило солнце. Несмотря на то, что до заката оставалось мало времени, погода стояла знойная и душная. Редкая трава, пробившая себе путь через асфальт, иссохла. Вывеска на витрине магазина поблекла, с трудом можно было разобрать надпись «24 часа». Еще парочка таких деньков, подумал Дохляк, и деревья подохнут.

Скрипнула за спиной дверь магазина.

Дохляк радовался жаре, так мог наслаждаться водой путешественник, затерявшийся в знойной пустыне. Его кожа приобрела коричневый оттенок, а трупные пятна, расползшиеся в основном на груди и животе, исчезли. В тело возвращалась жизнь. А с ней и надежда на спасение. Дохляк не понимал, что творилось с ним, но надеялся, что сказка не превратится в кошмар.

Он сидел на каменных ступеньках, ведущих в магазин, и ощупывал руки. Удивительно — кожа не слезала и не воняла гнилью. Дохляк ущипнул себя за ладонь и улыбнулся, ощутив боль. Сегодня он решился на невиданную прежде наглость — взял с собой баночку с кока-колой. Если удалось слопать шоколадку, то от сладкой воды ничего не будет. Дохляк облизнул губы, поднял со ступеньки газировку и открыл ее. В ноздри ударил сладкий запах ванили. Пена полезла с таким напором, словно жаждала попасть в рот.

Дохляк отхлебнул. Как и вчера с шоколадом почувствовать вкус не получилось. Но мертвяк не переживал из-за этого. Возможно, уже через несколько дней…

Взгляд зацепился за перекресток, что был напротив магазина. Возле давно потухшего светофора стоял «архаровец» и пялился на Дохляка. В руках он держал граммофон.

Лицо мертвяка скривилось. Дохляк больше не боялся тварей, мало того — он поселился в магазине, который находился в нескольких шагах от улья «архаровцев». От монстров всегда можно скрыться: граммофоны были главными маячками, предупреждавшими об опасности.

«С другой стороны я не знаю сколько времени провалялся, — подумал Дохляк. — Вдруг что-то поменялось? Ведь, наверное, не только со мной происходят изменения?»

Словно в доказательство его мыслей «архаровец» бросил граммофон. Звук получился сочный и одновременно гулкий, словно тараном ударили по каменной стене. Труба граммофона отскочила от асфальта и покатилась к кучке мусора. «Архаровец» сделал шаг к магазину, и Дохляк готов был поклясться, что услышал, как заскрипел песок под ногами монстра.

Мушиный хоботок твари извивался как змея, предчувствуя скорый пир.

Дохляк бросил банку в «архаровца», но большую часть кока-колы он выпил, и газировка шмякнулась за спину монстра. Мертвяк рванул к твари. Он не желал прятаться и не хотел бояться собственной тени. У каждого есть слабые стороны. Не бывает неуязвимых.

Когда до «архаровца» оставалось несколько шагов, Дохляк опустился на колени. Монстр перекувырнулся через мертвяка и шлепнулся на землю. Его дыхание из горла вырывалось со зловещим всхлипыванием.

Ощущая себя стариком, Дохляк поднял камень, по форме походивший на яйцо динозавра, и шмякнул им по лбу «архаровца». Чавкнуло. Лицо окатило потоком гнили. Мертвяк машинально поднял руку к глазам и стер едкую жидкость. Драка кончилась также быстро как и началась.

Дохляк почувствовал, как начали пульсировать зеленые жилы на руке.

Он взглянул на «архаровца». Кровь тяжелыми густыми каплями стекала со лба на асфальт, лицо и руки были белыми, как мел. Большие карие глаза остекленели.

«А если другие придут за мной, чтобы отомстить? — подумал Дохляк и в груди у него похолодело. — Должен быть простой выход».

И его осенило. От трупа можно избавиться. До ночи еще оставалось достаточно времени, чтобы скрыть следы. Тело и граммофон в подсобку, кровь можно вычистить газировкой. Потом переждать ночь, а на рассвете отнести труп к мусорным кучам. Простой-простой план. Одно Дохляк знал наверняка: он не уйдет из магазина.

Сначала мертвяк обмотал голову «архаровца» простыней, чтобы кровь не оставила следов на асфальте, а потом оттащил тело в подсобку. Труп стал попахивать, но не гнилью, а абрикосовыми духами. Дохляку даже понравился этот запах.

Когда солнце коснулось крыш многоэтажек, больше ничего не говорило о драке: с помощью газировки удалось стереть пятна крови с асфальта, граммофон Дохляк унес в магазин.

Прислонившись к стене, мертвяк так плотно закрыл глаза, что в их углах образовались морщины. Болезненная улыбка искривила рот, обнажив желтые изъеденные кариесом зубы. В голове гудело. Сотни молоточков били по вискам настолько сильно, что было тяжело сосредоточиться. Мысли разбегались как тараканы.

— Бля, — сказал он и замер.

Это был как гром среди ясного неба. Он смог сказать. Осознание того, что из его рта вырвалось слово (хоть и ругательное), заставило сердце забиться. Дохляк почувствовал, как волны боли расползались от груди к животу и шее. Он не шевелился, боясь, что проснется.

Мертвяк засунул руку в рот и пощупал язык. Тот был все еще распухшим, но каким-то образом Дохляк мог разговаривать.

— Шла-а-а Маша-а-а по… — Слова выходили с трудом, но произносились четко и ясно. — По… по… шос-с-с-е-е-е.

Дохляк оскалился в усмешке. Ему показалось, что день с большей силой начал дарить тепло и веселое настроение. Но солнце светило все так же. Просто вокруг него образовалась некая тончайшая пелена счастья и радости, которая грела и вселяла уверенность в завтрашнем дне.

Солнце садилось, и улица наполнялась тенями. Дохляку хотелось увидеть закат, но он побоялся того, что на перекрестке могут показаться еще «архаровцы», и ушел в магазин. Однако мертвяк не уполз в подсобку, а устроился возле кассы. Он здраво рассудил, что ночью надо будет проследить за улицей. Да и не удалось бы заснуть с мертвой тварью под боком.

Растянувшись на полу, Дохляк подложил под голову двухлитровую бутылку с минеральной водой и задумался. За много-много дней впервые он себя чувствовал хорошо. Наконец-то бог услышал его молитвы. Если все будет и дальше хорошо, то, возможно, вернется человеческий вид.

Человеческий вид!

Дохляк бросил взгляд на витрину. Солнце светило остывающим багровым жаром, но готово было вот-вот опуститься в ад. На Город упадет холод, и наступит ночь. Кто-то из живых мертвецов умрет. Кто-то из «архаровцев» получит в коллекцию новую гниющую кожу. В общем, заканчивался старый серый день, на смену ему приходил новый серый день.

Или нет? Дохляк подумал о том, что, может быть, изменялся не только он. Тогда есть шанс…

«Не думай о подобных вещах, — заметил внутренний голос. — Нет смысла гадать на кофейной гуще. Исходи из того, что знаешь наверняка: меняешься ты. На остальных наплевать. Пускай и дальше другие полуживые роняют слюни и жрут кукол».

Мертвяк согласился с голосом.

— Я… могу-у-у… говорить… — Голос был хриплый и слабый, словно доносился из-под земли.

Завтра надо будет еще потренировать связки, решил Дохляк. Сегодня он еще помолчит, чтобы растянуть сладостный миг возвращения в мир живых. Тому, прошлому Дохляку, надо выказать почтение. Прощайте кукольные барби и кены! Оревуар мусорные кучи! Гудбай «архаровцы»! Теперь он — Николай. Живой!

В голове бешено крутились, сталкивались, взрывались картины из прошлой жизни: жена, ребенок, взрыв, «архаровцы», смерть.

Жена. Из пучины воспоминаний выплыло ее имя — Алена. Девушка с голубыми глазами. Дохляк вспомнил, что она любила носить голубые, обтягивающие бедра джинсы и розовую маечку с открытым животом, чтобы не закрывать в пупке капельку пирсинга. Алена любила кинотеатры, соленый попкорн и воздушные шарики. Она всегда вела себя как ребенок с мной, подумал Дохляк.

Лапочка-дочка. Маша. Пухленькие щечки, ободранные коленки, курносый носик как у мамы.

Седьмой

Нора закончилась тупиком.

Седьмой лежал, прислонившись головой к стене, и глядел на пламя зажигалки. Он не знал, насколько хватит газа, но находиться в темноте больше не было сил.

— Я умру, — Седьмой сказал это с напряженностью человека, к виску которого приставили пистолет.

Он тяжело застонал. Не хотелось умирать. Но, похоже, не было выхода. По лицу тек пот, но его трясло от холода. Седьмой мечтал умереть в тепле. Не важно от чего. Пусть бы разодрал Крылатый или Червивый король. Пусть на голову упал бы камень. Все равно. Лишь бы было тепло.

— А ведь по сути-то я и не умру, — прошептал он.

Мысленно чертыхнувшись, Седьмой запустил руки в сумку. Где эта чертова тетрадь? Надо взглянуть на нее в последний раз, пока газ в зажигалке не кончился, решил он. Седьмой выудил из сумки тетрадку в зеленой обложке.

Обыкновенная тетрадь в клеточку. Восемнадцать листов.

Даже сейчас, застряв в норе, Седьмой боялся того, что больше никто не узнает… «Не думай об этом!» — мысленно приказал он себе. В зловещей тишине шелест страниц казался притухшим и отдаленным. В мигающем пламени глаза горели зеленым огнем. Седьмой сосредоточенно перечитывал первую страницу тетради, лишь изредка бросая взгляд в черноту подземного хода.

Он не мог поверить, что судьба так несправедлива к нему. Все его знания, добытые болью и кровью, исчезнут вместе с ним. Он был близок к разгадке. Но чертова удача показала задницу и сказала напоследок: выкуси, придурок.

Пламя погасло. Перед глазами еще сохранялся контур тетради, но с каждой секундой он растворялся во тьме. А вместе с контуром — жизнь Седьмого.

Седьмой закричал. Он так сильно сжал зажигалку, что почувствовал, как ее крышечка сломалась. Выть! Надо выть, чтобы дать знать Богу или кто там заправляет всем, что под землей живой человек.

Втянуть воздуха как можно глубже и драть горло, что есть мочи. Он может кончиться? Начхать!

Первый

Сергей затаил дыхание и прислушался. Тишина… Абсолютная тишина. Лишь сердце гулко стучало в груди да Анжела сопела за спиной. Зомби словно по команде невидимого кукловода умолкли. Будто бы они сейчас и не гнались за живой плотью, будто бы не выбивали стекла. В доме было тихо, как в могиле.

Вздохнув, Тропов поставил ногу на деревянный паркет, потом переместил вес не нее. Сергей облизал губы и бросил взгляд на Анжелу. Бурая дрожала, но не издавала ни звука. Лишь нижняя губа подрагивала. Тропов кивком показал Анжеле, чтобы она подошла к нему.

Он настоял на том, чтобы они двигались в метрах четырех-пяти друг от друга. Так было проще ориентироваться в доме. Так было проще спастись в случае атаки мертвяков — пока у одного выгрызают кишки, другой спасается бегством.

Вообще двигаться Сергею не хотелось. Навалились усталость и напряжение, копившиеся все эти дни в дачном поселке. Ванна с теплой водой не восстановили тело и душу Тропова.

Шмяк.

Словно кусок мяса упал на пол.

Тропов подскочил к двери и успел сдвинуть щеколду. В мире не осталось ничего, кроме ужаса. Все тело Сергея напряглось, мышцы стянулись в натянутые тросы, готовые в любой момент швырнуть его с места.

— Сергей…

Он бросил на Анжелу взгляд, полный презрения и ярости. Бурая в ответ… улыбнулась. Она прижала указательный палец к губам, потом развела руки в стороны. Тропов решил проигнорировать выходку этой самодовольной курицы и сосредоточился на звуках.

За дверью слышался шелест одежды и тихое-тихое рычание. Так, наверное, рычит тигр перед раненной ланью. Пару секунд Тропов стоял, решаясь заглянуть в дверной замок. Если мертвяк почувствует живых, то… Не хотелось даже думать о последствиях.

Сергей глянул в замок, металлическая декоративная планка приятно охладила щеку. Его сердце, может, и молотилось, как у загнанной мыши, но зомби-то этого слышать никак не мог. Наверное, не мог…

— Что там? — спросила Бурая.

Дверь затряслась от ударов. Бам-бам-бам-бам!

Тропов повалился на пол. На миг его лицо потеряло выражение, глаза осоловели. Всего на миг. Страх же никуда не пропал, наоборот — окатил новой удушливой волной. Анжела закричала так, что на кухне наверняка полопалась вся стеклянная посуда. Она отпрыгнула от двери и заголосила еще сильнее.

«Если что — прячься за спину этой шлюхи!» — дал о себе знать внутренний голос Тропова. В другой ситуации бы Сергей и послал этот голос к чертям собачьим, но сейчас доводы показались разумными и единственно правильными.

Мертвяк продолжал бить дверь.

Самое противное в сложившейся ситуации было то, что выйти на улицу получилось бы только через окно. Да и то пришлось бы прыгать с четвертого этажа на асфальтовую дорожку. Сергей и Анжела смогли спрятаться в гостином зале, но на этом удача покинула их: мертвякам удалось ворваться в дом.

Дверь тряслась от ударов и казалось, что вот-вот да петли или замок не выдержат.

— Сделай же что-нибудь?! — закричала Бурая.

Поднявшись, Тропов огляделся в поисках предмета потяжелее. Но как назло ничего не попадалось на глаза. Фарфоровая посуда в шкафу, телевизор, проигрыватель, диван, кресла…

— Тропов!

— Да заткнись же, соска!

И тут Сергея осенило. Мысль показалась гениальной. Тропов подошел к шкафу и вытащил графин. Тот оказался достаточно тяжелым, пришлось держать его двумя руками. Вес графина отогнал страх. Выйти из дома можно было только одним путем…

— Анжела!

Секунды растянулись в минуты, минуты — в часы. Тропов поднял над головой графин и бросил в Бурую. Фарфор летел медленно. Очень медленно. Сергей опасался того, что он промахнется, но графин попал точно в лоб Анжеле. Чавкнуло. Бурая сделала шаг назад, потом повалилась на землю. Куски графина разлетелись по полу.

Лоб Анжелы был в крови. Бурая зашевелилась, и Сергей встретился с ее неожиданно осмысленным взглядом.

— Без обид, — сказал он и ударил ногой девушку в лицо.

Раздался хруст. Сперва Сергей не сообразил, что произошло. Он продолжал бить Бурую, но через мгновение понял, что девушка мертва. Лицо Анжелы от ударов распухло. Кровь теперь лилась и из рта, и из носа. Она стекала на пол, пожирая деревянный паркет. Взгляд Сергея стал холодным и тяжелым.

В дверь колошматил зомби, но Тропов стоял как вкопанный над телом Анжелы и размышлял, как ему поудачнее скоромить эту шлюшку мертвякам — целиком или по частям. В уголках губ Сергея пряталась легкая улыбка. Восходящее солнце подсветило волосы Тропова.

Пару секунд Сергей просто стоял и молчал. Но потом его пробрало на смех. Как же просто оказалось избавиться от Бурой, словно муху прихлопнуть! И что же сдерживало его раньше от убийства, думал Тропов. Мир изменился. Люди теперь живут по законам волчьей стаи. И почему он должен соблюдать старые правила? Все! С добрым милым Троповым покончено! Теперь не будет пощады врагам.

Лицо Сергея стало безумным и алчным. Он высунул кончик языка и начал водить им по губам. Его план был простым: оставить Анжелу напротив двери и впустить зомби. По прикидкам в коридоре находится один мертвяк. Максимум два. Потому что зомби, если бы их было много, без усилий выбили бы дверь. Он, решил Сергей, откроет дверь, мертвяк накинется на еще теплое тело Анжелы и… Тропов рассчитывал добежать до ванны. Там он закроется и сможет попасть на крышу третьего этажа через маленькое окно. Дальше — по обстоятельствам. Ничего сложного. Проще пареной репы.

Сергей бросил последний взгляд на Анжелу и постарался запомнить ее такой — мертвой и изуродованной. Когда в дверь перестали колотить, Тропов сдвинул щеколду и отпрыгнул. Минуту ничего не происходило. Зомби не ворвался в комнату и не налетел на Бурую. Сердце Сергея билось так часто, что удары отдавались в ребрах. «Тебе все снится», — дал о себе знать внутренний голос.

Дверь открылась и… Ничего. Тропов вжался в стену.

— Ну же, — одними губами произнес он.

Послышались тяжелые шаги. Тропов не мог увидеть мертвяка — его и зомби разделяла дверь. Но Сергей чувствовал запах гнили. Его охватила паника. Он отпрыгнул от стены и ударил ногой в дверной проем, но задел лишь косяк(?). Зомби кинулся на Тропова, попытался укусить, но Сергей вмазал ему кулаком в нос. Голова мертвяка откинулась назад словно воздушный шарик.

— Да отвали же ты от меня, кусок говна! — закричал Сергей.

Он бил зомби по лицу, пытаясь вывести его из равновесия и кинуть на пол. Но несмотря на все усилия, мертвяк крепко стоял на ногах.

Тропов чувствовал, что начал сдавать — мышцы на руках чуть ли не лопались от напряжения. Чудовищный, пронзительный вой пронесся по коридору, впился Сергею в уши иглами, потом полез вверх, чтобы добраться до его мозга. В ответ Тропов тоже закричал. Он не хотел умирать. Не для этого он столько месяцев убегал от мертвяков, не для этого сегодня прозрел. Не обращая внимание на боль в мышцах, Сергей приблизился к зомби и укусил его за щеку. Разумеется, мертвяк ничего не почувствует, но вкус плоти врага должен был придать сил.

На вкус щека была жесткой, склизкой, как стухший банан. Сергей пялился в глаза зомби и, жуя, улыбался.

И вдруг мертвяк ослабил хватку. Тропов воспользовался моментом: рывком оттолкнул врага и побежал в ванну. Не успел он пройти и десяти шагов, как по коридору прокатился вой. «Не смотри назад, не смотри назад!» — сказал внутренний голос. Но Сергей обернулся. По парадной лестнице бежали четверо мертвяков.

Благодаря бога за то, что зомби были слишком далеко, Тропов ввалился в уборную, закрыл дверь и сдвинул щеколду. Он выплюнул щеку на пол и подивился тому, что его не тянуло блевать. Хотелось лишь пить.

Сергей взглянул на окошко и похолодел. Прижимаясь носом к стеклу, на него пялился очередной мертвяк. Его лицо было измазано в грязи, а вместо глаз зияли провалы глазниц, из них вытекала зелено-коричневая слизь. Гниль падала на окно, стекала вниз, оставляя жирные следы на стекле.

За спиной послышались тяжелые шаги, и дверь сотряслась от ударов. Тропов осклабился, обнажив ровные, но желтоватые зубы. Игра ему начинала нравиться. Пока он проигрывал, но не беда — в отличии от ходячих кукол у него есть работающие мозги. «Работающие мозги? Метко сказано», — заметил внутренний голос. Некстати одна из петел оторвалась, от очередной удара дверь ванны покосилась, и в образовавшемся проеме появилась рука.

«А если я сейчас умру? — Тропов прислушался к себе, ожидая хоть какое-нибудь душевное волнение, но внутри было пусто и холодно. — Ну и ладно. Людям свойственно умирать».

Тропов перекрестился, открыл окошко и отошел в самый угол ванны. Дверь сотряс град ударов, после чего она с хрустом отвалилась. «Все!» Сергей разбежался и прыгнул прямо на мертвяка за окошком. Тропов почувствовал, как его тело воспарило. Секунды ничего не происходило, мир кувыркался в бешенном водовороте. А потом Сергея кинуло на что-то твердое. Он попробовал вздохнуть, но в горло словно воткнули пробку.

Медленно, слой за слоем, возвращалось чувство реальности. Вот черепичная крыша, вот небо цвета индиго — такие же, как во всем мире. А вот зомби без глаз пытается дотянуться до его горла. Сергей собрал последние крохи сил и ногой саданул в грудь зомби. Тот зарычал, раскинул руки и повалился на крышу. Сергей схватил голову мертвяка. Та неожиданно легко подалась. Тропов не верил собственным глазам: голова зомби отделилась от тела. Минус один противник.

Наконец-то пробка в горле исчезла, и Тропов с наслаждением вздохнул. Тело била дрожь, перед глазами плясали красные круги. Стараясь не удариться в панику, Сергей попытался подняться, но не тут-то было — позвоночник словно проткнули раскаленной спицей.

Теперь точно конец, решил Тропов. Сейчас зомби из ванны полезут на крышу и сожрут его. Интересно, а Таню будет грызть совесть? Или ее душонка прогнила также как у Бурой? Чертовы соски. Надо было быть постоянно начеку…

Злость разгоняла кровь по сосудам, посылала электрические импульсы в больные мышцы. И если у него сломаны кости, решил Сергей, то эта же праведная злость заставляла их срастаться.

«Я тебя достану, Танечка. Ты еще пожалеешь, что кинула меня».

Превозмогая боли в груди и спине, Тропову удалось сесть. Сергей бросил взгляд на окошко ванны. Зомби толпились в уборной, скалились на него, но, видимо, их мозги настолько протухли, что мертвяки не знали как перелезть через окошко. А он, Сергей, сидел на крыше и не мог подняться. Лакомый кусочек для любого зомби.

Тропов показал средний палец в окошко ванны и огляделся. Возле гаража стояли три мертвяка и пялились в небо. Но Сергея поразило больше то, что на участке кроме этих троих не было зомби. Видимо, основная часть бродит в доме. Ворота оказались свободными… Воодушевленный Тропов даже присвистнул негромко. Правда, как до них добраться еще. И главная проблема даже не в болях в спине, а в том, что надо спуститься с крыши третьего этажа.

«Стоп, дурья башка! Как зомби попал на крышу?» — сказал внутренний голос. По спине Сергея пробежала холодная ящерка. Тропов попробовал встать, но спину и ноги обожгло болью.

Спокойно, утешал он себя… Ты еще ни в чем полностью не уверен. Просто подумай хорошенько. Как зомби оказался на крыше? Как мертвяк — твою мать! — оказался на чертовой крыше?! Должно быть объяснение. Но Сергей не находил ответа. Лестниц на крыше не было, да и не мог зомби забраться сюда: слишком туп. Но с другой стороны что-то сегодня с мертвяками было не так. После того как открылись ворота, они рванули именно к главным дверям, начали ломать стекла, чтобы забраться. Сергей матюгнулся. Как же он сразу-то не заметил странности в поведении мертвяков!

Тропов почувствовал, что он близок к разгадке, что сейчас он все поймет, но мысли разбегались, как тараканы. В голову словно вкручивали гайки. Руки задрожали, по спине вновь расползлась волна боли.

«Дурья башка! Дурья башка! Дурья башка!» — повторял внутренний голос. Сергей схватился за голову.

— Со мной все в порядке! — выкрикнул он.

«Уверен? А как объяснить, что ты убил Анжелу? А откусил щеку? Это ты считаешь нормальным?»

— Прекрати!

Тропов попытался сконцентрироваться на безглазом зомби, но голос в голове становился настойчивее. Он приказывал встать и поймать Таню в лесу. Приказывал ее расчленить и скормить мертвякам. Никогда раньше голос не был таким громким. «Это из-за зомби, — думал Сергей. — Во всем виноваты эти твари!»

И тут Сергей увидел ребенка. Мальчик стоял на краю крыши и смотрел на Тропова. На его лоб падал завиток светлых волос, лицо же ребенка казалось ненастоящим, восковым. Сергею даже на миг померещилось, что на крыше стояла кукла. Слишком глаза казались стеклянными.

Тропов узнал мальчика. Это был ребенок с видео-записи.

Мальчик показал на Сергея пальцем, вспышка зеленого света сорвалась с его ладони и пролетела через Тропова, как копье, потом ударилась в убитого мертвяка. Зеленая молния растеклась по телу зомби, и на мгновение оторвавшиеся голова вновь ожила. Синие губы трупа зашевелились, лицо исказила гримаса боли. Из пустых глазниц потекла кровь. Молния перекинулась на Сергея. В тело вонзились сотни иголочек.

А потом сознание Тропова померкло…

Пятый

У Алены были маленькие сиськи. Дохляк улыбнулся. У его жены были маленькие сиськи! Точно! И именно из-за них он часто ссорился с Аленкой. Воспоминания выплывали из глубин памяти для того, чтобы побольнее ужалить душу Дохляка.

— Я больше не Дохляк, — поправил себя он. — Меня зовут Николай.

…Алена отворачивается от него. Не хочет смотреть в глаза. Она такая красивая, когда злится. Да и когда не злится — тоже красивая. Его любимая звездочка. Его жизнь. Алена со злобой в голосе говорит:

— Ну вот и дай денег для того, чтобы я себе сиськи побольше сделала!

А ему смешно до слез. Он сдерживает себя, чтобы не расхохотаться. Поэтому хмурится и низким-низким, как говорили крутые детективы из фильмов-нуар, отвечает:

— Прости. Я же пошутил!

На его лице появляется заискивающая улыбка. Он пытается посмотреть в лицо Алене, но та все равно отворачивается. У него в запасе есть еще одна уловка. Он обнимает Алену и целует в макушку. Ее волосы пахнут ванильным шампунем.

— У тебя дурацкие шутки, Шолохов! — говорит она. Голос как у обиженного ребенка, но ему все равно удалось растопить лед обиды.

Ему ничего не остается как снова сказать:

— Я пошутил. Прости…

Николай посмотрел на труп «архаровца». С какого момента его жизнь разделилась на «до» и «после»? Как он стал жрать кукол и ползать по помойкам? Не помнил. Обрывки прошлого крутились в голове так же, как космонавт в центрифуге. В груди вновь раздалось — бам, бам, бам.

…Глаза и лицо. Лицо жены. Очень красивое. Ослепительно прекрасное, — и такие блестящие в ночи глаза. Он обнимает свою звездочку и говорит:

— Я так боюсь тебя потерять.

— Не потеряешь, если сам не захочешь, — отвечает она…

Дохляк прислушался. Но в магазине было тихо. Возможно, ему сегодня повезет и «архаровцы» не будут искать исчезнувшего соплеменника(?), подумал Николай. Может, твари вообще не обращали внимания друг на друга!

Бам, бам, бам.

Толчки в груди скорее раздражали Дохляка, чем радовали. Его чертов механизм, называемый сердцем, работал со сбоями, но с каждым днем он «тикал» дольше и дольше. Николай пытался представить, как кровь вновь струится по сосудам, как легкие опять засасывают испорченный воздух Города, но у него ничего не получалось. Его внутренний голос говорил о том, что сердце заработало не просто так, что за вернувшиеся воспоминания придется платить. Но платить чем?

…Маша стоит на подоконнике и смотрит на прохожих. Он поддерживает ее и смеется. Эта кучерявая кроха оставила его сегодня без сил. Он носился за ней по комнате, причесывал куколок, возился с детским обедом и, наверное, поменял миллион памперсов. А Маше хоть бы хны (?) — носится по квартире, полная сил и энтузиазма.

— Бибика! — говорит она.

— Да, бибика, — отвечает он.

— Бибика тр-р-р-р-р-р?

Он секунду колеблется и кивает:

— Бр-р-р-р.

Машенька смеется и показываем ему два передних зуба. Он стаскивает ее с подоконника, ставит на пол…

Свечи подрагивали в темноте, шипели фитили.

Дохляк сел на пол и облокотился спиной на дверь. В комнате было тихо, как в могиле. Сравнение с могилой усиливал накрытый пледом труп. То, что испытывал сейчас Дохляк, было больше похоже на приятную меланхолию. Это была не грусть, а скорее — печаль по «прошлому» Дохляку. Сегодня изменился мир. Сегодня был брошен вызов «архаровцам». Николай решил для себя, что больше не будет прятаться. Возможно, его сердце вновь завел бог. Для чего — пока не понятно, но Дохляк пообещал себе, что он обязательно разберется со всем.

…на улице зима. Ночь, редкий снежок, минус девять градусов. Он и Алена возвращаются из магазина. Маши тогда даже в планах не было. Жена идет довольная: ей удалось найти те духи с ароматом роз, что так давно хотела купить. До дома совсем близко. Мы идем и кушаем мороженное. Такое мороженное шариками в вафельной трубочке. Ночь, редкий снежок, минус девять градусов. Редкие прохожие смотрят на нас как на идиотов, но нам все равно…

Николай еще немного посидел на полу, опустив голову и зажав руки коленями. В конце концов он понял, что не может больше находиться рядом с трупом и вышел обратно в магазин, где его ждала двухлитровая бутылка минеральной воды вместо подушки и грязные витрины. Навряд ли удастся сегодня поспать, решил Дохляк. Он уже пытался заснуть в магазине, но мешали выплывающие из памяти воспоминания. И труп в подсобке.

Пригибаясь, Дохляк нырнул к стойке с комиксами, закрывающей витрину. В магазинчике было темно. Солнце давно уже село, а звезды и луну скрывали плотные облака.

Николаю хотелось свернуться калачиком и погрузиться в собственные чувства. И темнота должна была помочь ему в этом.

— Но-о-о-очь, — шепотом сказал он и облизал пересохшие губы.

Дохляк бросил взгляд на дверь подсобки, высматривая пробивающиеся лучи света. Он не хотел задувать свечи в каморке: а вдруг ему все-таки надоест сидеть в темноте? Но «архаровцы» могли разглядеть свет, и поэтому Дохляк плотно прикрывал дверь.

Город погрузился в больной сон. Выжившие прячутся на крышах домов, в мусорных кучах, в подвалах и канализациях в попытке обмануть «архаровцев». Твари же выходят на охоту, чтобы содрать с очередного полоумного бедняги кожу под романтическую музыку военных лет. Но сколько бы «архаровцы» не ловили «живых мертвецов», все равно зомби не становилось меньше. Почему? Нет ответа.

…Он, Алена и Маша возвращаются с пикника. Вечереет. Небо окрасилось дымкой рассвета. На улице достаточно тепло — градуса двадцать три. Алена и он выпили немного красного вина, поэтому у обоих блестят глаза и на щеках разливается румянец. Маша держит в руках пузатую бутылку «кока-колы». Вообще-то Алена запрещает дочке пить газировку: боится испортить желудок. Но ведь сегодня особенный день. Девятая годовщина свадьбы.

— Коль, а ты уверен, что два литра газировки для нее не много? — спрашивает Алена. Спрашивает потому, чтобы Маша ей возразила. Алена улыбается.

— Не много! — отвечает Маша и оттопыривает нижнюю губу. На кукольном личике отражается целая гамма чувств: обида, огорчение и возмущение.

Он смеется и пожимает плечами. Мол, ничего не поделаешь. Маше не возразишь. Алена порой упрекала его, что он слишком добрый с дочкой. Но как можно было запрещать этому милому комочку с золотистыми волосами?

— Пусть пьет, — говорит он.

Маша смеется, а Алена прижимается к нему и целует в губы…

Одна четкая, ясная мысль все же пробилась через смесь противоречивых эмоций и мыслей: нужно сопротивляться «архаровцам». Не надо сдаваться. Не надо. Да, именно так.

В магазинчике пахло шоколадом и пылью. Дохляк пообещал себе, что после того, как он избавится от трупа, обязательно приберется. Вымоет витрину, выкинет протухшие продукты, отдраит до блеска полы. Дохляк сравнил магазин с садом. Вместо бутонов роз, ромашек, фиалок повсюду росли сорняки, плоды яблок пожирали черви. Но ничего: ему удастся вновь вернуть саду прежнюю красоту. Всегда можно вдохнуть жизнь в любую вещь или в любое место. «И даже в кусок говна?» — спросил внутренний голос. Дохляк не стал отвечать.

Бум-бум-бум. Сердце все не хотело остановиться, не хотело отдохнуть, настойчиво билось. Дохляк сосредоточился на сердцебиении. Ему показалось, что если считать удары, то моторчик в груди остановится, и Николай вновь превратиться в Дохляка-мертвяка. Но сердце продолжало жить.

…Вокруг него толпятся родители с детьми. Запредельно шумно. Галдеж такой, что хочется закрыть уши руками и бежать-бежать скорее в машину. Но он заставляет себя улыбаться и терпеть выпавшие на его душу мучения. Все-таки Машенька идет в первый класс.

Алена держит букет с пятью розами. Цветы он купил сегодня ранним утром. На лепестках роз блестят капельки воды — только что прошел дождь.

Маша щебечет с мальчиком (поправка: с будущим одноклассником). Она вся такая нарядная, хоть отправляй на подиум: воздушное розовое платьице, банты в волосах, белые чулочки и белые туфельки. Ангел во плоти.

— Сфотографируй ребенка, — говорит Алена.

Он мысленно ругает себя за нерасторопность, достает фотоаппарат и…

Дохляк схватился руками за голову и свернулся калачиком на полу. Жена, дочь. Дочь, жена. Воспоминания каменными плитами падали на Николая, заставляя ожившее сердце стучать быстрее. Дохляк и был бы рад отказаться от картинок из прошлой жизни, но только не знал как.

Тоска раздирала душу Николая. Раздирала восставшую из ада душу.

Ночь наполнялась звуками. Заиграли граммофоны где-то поблизости от магазина. На улице послышались тяжелые спокойные шаги. «Архаровцы» просыпались. Городу нужна была еда.

Силой воли Дохляк заставил себя остаться в магазинчике, хотя его так и подмывало спрятаться в подсобке. Вдруг «архаровцы» учуют труп? Тогда он, Дохляк, сможет попытаться убежать… Нет, решил он. Хватит скрываться! Если «архаровцы» придут, то он будет бороться!

«Правильно. Не сдавайся!» — Голос в голове Дохляка принадлежал Алене.

«А ради чего бороться?» — спросил Николай.

«Ради меня».

«Ты мертва! Я мертв! Маша мертва! Я разговариваю сам с собой».

«Не говори так, Коль. Ты же сильный, ты справишься».

«Все эти слова — ложь!»

«Не правда».

«Правда!»

«Коль, перестань спорить».

«Ты мертва».

«А ты повторяешься. Послушай, ты должен бороться! Должен ради того, что, возможно, ты сможешь выбраться из Города! Представь только!»

«Из Города нет выхода».

«Но ведь сердце твое забилось, дурачок. Разум вернулся к тебе. Бог дает тебе шанс».

«Ален…»

«Что?»

«Я люблю тебя».

«Я тоже».

Голос Алены умолк.

Дохляк почувствовал, что засыпает.

Седьмой

Седьмой приготовился к смерти.

Он, закрыв глаза, начала бить по песчаным стенкам в надежде, что нора начнет осыпаться и его заживо закопает. Седьмой вкладывал в удар всю силу, ярость и отчаяние, на которое был способен. Но Червивый Король оказалось делает норы прочными. Ход не завалило, а Седьмому грозила смерть от обезвоживания или от удушья.

Если бы у охотника за тайнами чудовищ оставались силы, он бы заплакал. Но вместо этого позволил усталости взять верх над собой и тяжело выдохнул. Он бы все равно попался бы Крылатым. Попался…

Когда веки Седьмого уже слипались, он заметил, как зашевелилась земля в тупике. Через мгновение он поймал себя на том, что в норе стало светло, как днем. Казалось, что камушки и комья грязи вспыхивали огнем. Только огонь был зеленоватым и не обжигал кожу. Седьмой встал на четвереньки и пополз во тьму норы. Он не знал, что происходило. Тишину нарушил крик. Земля пришла в движение. Седьмой вытащил револьвер, но потом бросил его. Патронов-то все равно не было.

Один из камней начал раздуваться, как шарик. Камень на глазах увеличивался в размерах. Последовала серия вспышек, сопровождаемая женскими криками. Седьмой зажал уши руками.

Всюду мелькали необычные картины. По револьверу заплясали электрические разряды, «курносый» закрутился как волчок. По стенкам норы пошли трещины, из которых вываливались черви.

В раздувшемся до размера большого арбуза камне плавала в жидком зеленом огне кукла. Она походила скорее на плохо сшитого медвежонка: глаза-пуговки, части тела были соединены грубыми нитками, на туловище красовались камешки. Лицо же куклы украшала гигантская улыбка.

Послышался хлопок, огонь вырвался из камня и набросился на Седьмого. Вновь раздался крик.

— Ки-и-и-и-в-и-и-ир!

Сплетения и узлы на кукле оживали, нити вытягивались, выплескивая звезды в нору. Седьмой закрыл лицо руками, но все равно свет вгрызался в его глаза, грозя ослепить навсегда. Звезды ударялись в него, превращались в пауков, по тельцам которых плясали электрические разряды.

Седьмой словно разделился на две части: одна его часть боролась с огнем, охватившем нору, другая пробилась сквозь землю и понеслась к звездам. Он по-прежнему видел все обычным зрением и в то же время мог смотреть на Норовые места, на Крылатых, летающих вокруг его ямы. Картинки складывались в мозгу Седьмого, перемешивались. Крылатые превращались в камни, камни превращались в Крылатых. Труп Червивого короля подняла в воздух неведомая сила, а потом бросила на камни. Из груди монстра вырвался хрип. Раздался хруст. Через мгновение Червивый король вдруг стал… деревом. Седьмой не мог объяснить подобную метаморфозу. Монстр превратился в старый дуб, покрытый зеленоватой корой. Но в то же время ствол был прозрачным, внутри которого застыл Червивый король.

В ночном небе возникла… дырка. Возможно, неведомая сила прорыла коридор сквозь пространство. Седьмой не знал наверняка. А потом в «дырку» заглянул гигантский глаз — с той стороны. Это взгляд придавил Седьмого. Зрачок размерами в миллионы световых лет рассматривал мир, в котором остатки человечества боролись с неведомыми тварями. Рассматривал мир, в котором выживал Седьмой.

Все исчезло.

Потом возникло снова.

Седьмой пытался закрыть глаза, не думать о происходящем, но все равно неведомые силы вкручивали в мозг образы чудищ.

— Кивир! — шептали камни в норе. — Кивир! Кивир!

Но вот два зрения соединились, и взгляд Седьмого застыл на кукле. Она тянула бесформенные руки к мужчине и плакала словно младенец. Пренебрегая грозящими опасностями, Седьмой подполз к кукле и коснулся ее головы.

— Кивир, — сказал он.

Нити, выскакивавшие из тельца игрушки, взлетали и разрывались над Седьмым, некоторые разбивались о его тело. Их прикосновение не причиняло ему вреда, а наоборот — придавали силу. Тело Седьмого подрагивало, как будто он только что вышел из ледяного душа. В голове гудело. Во рту было сухо как в Сахаре.

Седьмой взял в руки куклу. Он готов был поклясться, что игрушечное тельце вибрировало в такт биению его сердца.

Пар вырывался из рта Седьмого, брови и взъерошенные волосы покрылись инеем, куртка заблестела, от тающего льда, но он не почувствовал холода. Кукла повернула к нему голову, глаза-пуговки притягивали к себе взгляд. Одна из нитей, тянущееся от головы игрушки, обвилась вокруг кисти Седьмого. Камни зашипели. Словно огромная кисть мазнула по норе, выкрасив ход Червивого Короля в отвратительно пахнущий оранжевый цвет.

«Хочешь ли ты жить?» — раздался голос в голове Седьмого.

— Да, — прошептал он и провалился в пучину забытья.

Помнил ли он свое настоящее имя? Ведь Седьмым его звали лет пятнадцать-семнадцать. Влад, Слава, Толя, Рома, Артем, Дима, Коля, Ваня? Седьмой забыл. Да и неважно имя в мире, где человеку постоянно грозит опасность. Выжить бы. Хотя Седьмой отличался от других. Отличался прежде всего тем, что научился не только выживать, но и познавать (?). И если бы волшебник спросил у него, хотел ли бы он, чтобы исчезли чудеса, то Седьмой бы не смог ответить.

А прозвище «Седьмой» он получил после того, как прикончил Червивого короля, появившегося в Норовых местах после Всплеска. Шесть местных жителей пытались убить тварь, но были сожраны ею. И только когда старейшине хватило ума обратиться к изгою, живущему в Диком лесу, Червивого короля удалось извести. А изгоя жители обозвали «Седьмым». Давняя та история…

Седьмой смутно помнил то время, когда жил в лесу. С чего он вообще ушел из Норовых мест? Жена с ребенком умерла? Или поругался с кем из местных? Память молчала. В общем, спрятался Седьмой от людей в лесу. Построил дом, научился жить с тварями, коих рождал Всплеск, да вел дневник, в котором описывал увиденных монстров.

После того как Седьмой расправился в деревне с Червивым королем, старейшина разрешил изгою торговаться с жителями. К тому моменту Всплески становились сильнее. В лесу завелись твари пострашнее Червивых королей. Мало того: после Всплесков начали пропадать люди.

И как-то так получилось, что заботы о защите деревень упали на плечи Седьмого. Изгой превратился в защитника…

…Сознание вернулось к Седьмому сразу, будто он вынырнул из тьмы. Он лежал на деревянному полу своего дома, воздух был сырой и холодный. Тикали большие настенные часы в коридоре. В глаза больно бил солнечный свет. Кряхтя, Седьмой поднялся. Кости ломило. Казалось, что его тело прошло через мясорубку. Каждая клеточка кричала о боли.

На столе попискивала кукла. Она дергала ручками, словно пыталась взлететь. Глаза-пуговки блестели как цветные стеклышки, притягивали к себе взгляд. Матерясь, Седьмой схватил нож с полки, медленно подошел к кукле и проткнул ее. Из игрушки не выстрелил лазерный луч, Седьмого не убил электрический разряд. Ничего. Кукла продолжала пищать и размахивать руками.

— Я действительно дома? — спросил Седьмой и огляделся.

На стене красовалась свирепая кабанья голова. Возле кресла-качалки в пустоту смотрело чучело дикой собаки. Хомяк Фома, (?) ничуть не удивившейся появлению хозяина, крутился в колесе. На столе валялись книги.

Седьмой закусил губу, до крови, до мяса, чтобы в голове немного прояснилось. Что получается? Он, Седьмой, жив-здоров и находится у себя дома. На столе пищит кукла… «Не кукла, — поправил он себя. — Скорее всего очередная тварь Всплеска. И дома ли я нахожусь?».

Дневник!

Седьмой полез во внутренний карман куртки и с облегчением выдохнул. Он вытащил зеленую тетрадь, открыл ее, пересмотрел каждую страницу, боясь, что волшебство куклы уничтожило очень важную информацию. Но дневник был цел и невредим.

— Убралась бы ты, чёртова кукла, — Седьмой произнес это как приказ, вложив во фразу всю свою злость, ярость, так, что кулаки сладостно зазудели.

Кукла крутила ручками. Седьмой вытащил нож из игрушки, приметив, что разрез затянулся моментально.

Что теперь делать с куклой? Где-то на задворках сознания внутренний голос язвительно подсказал, что оставалось лишь полюбить игрушку отцовской любовью. Седьмой растянул губы в улыбке и представил, как нянчит на руках этот оживший кусок холщи.

От куклы веяло ощущением злой силы. Если она смогла перенести его за много километров домой, смогла задавить сознание образами монстров, подумал Седьмой, то на что еще способна кукла? От нее надо избавиться.

Седьмого так поглотила игрушка, что он даже не заметил, как в комнате стало темнее. Затренькали настенные часы — мерно и мрачно. Он не слышал их, во всяком случае, не осознавал, что слышит. Боль в мышцах спадала. Чем больше Седьмой смотрел на куклу, тем сильнее он хмурился. Запищал хомяк в клетке.

А часы продолжали тренькать. И хотя мужчина знал, что они находились в соседней комнате, треньканье доносилось откуда-то издалека, словно через невидимую дверцу, которая находилась в кукле.

Скрипнули половицы. Седьмой обернулся, но, разумеется, в комнате никого не было. Но когда он вновь бросил взгляд на игрушку, то не поверил глазам: солнечные лучи выгибались в комнате и сходились на глазах-пуговицах куклы.

— Я не умру, — пробормотал Седьмой, надеясь подавить нарастающий страх.

Солнечные свет становился сильнее. Под его сокрущающей силой кукла заверещала и растворилась в нем. Казалось, что игрушка высасывала свет, потому что в комнате становилось темнее. Терялись очертания предметов, комната тонула во тьме. Тогда как в куклу вгрызались солнечные лучи. Чучело собаки, клетка с хомяком, кабанья голова почернели, словно под воздействием сильного, но не видимого пламени.

В комнату ворвался новый запах. Немного резкий и немного горький.

— Ты не избавишься от меня. Взамен будешь жить. — По голосу нельзя было определить, кому он принадлежит — мужчине или женщине. Он был одновременно низким и высоким. Голос хотелось слушать и выполнять любые просьбы. При этом Седьмой не мог сказать, что слышал куклу. Голос исходил от него самого, хотя мужчина не шевелил губами.

— Кто ты? — спросил Седьмой.

— А кто ты?

Седьмой открыл рот, но из его глотки не вырвалось ни звука. Он не знал, что сказать.

— Я Кивир, — сказал Голос. — Ты Седьмой.

— Зачем я тебе?

Молчание.

— Я нахожусь дома? — спросил Седьмой.

— А как ты считаешь?

— Не знаю.

— Значит, и я не знаю.

Седьмой сделал два шага к столу, когда Голос приказал:

— Стой!

В голове будто взорвалась бомба. Сотни невидимых иголочек впились в мозг. Седьмой вскрикнул и упал. Из тьмы выплыли, расталкивая друг друга, фигуры. Одни жадно скалились и клацали острыми, как у акулы, зубами, другие — смеялись, как дети. Действующие лица развернувшейся драмы.

— Я отпускаю тебя, — сказал Седьмой. Он не знал уместно ли обращаться к Голосу на «ты», но тот, похоже, не обращал на это внимание. — Можешь идти куда тебе хочется.

— Он смешной? — обратился Голос к фигурам. Те вмиг замолчали, с лиц спали эмоции и словно по команде невидимого кукловода одновременно кивнули.

— Что ты хочешь?

Вопрос вновь завис в воздухе.

— Ответь мне! — крикнул Седьмой.

— Ты знаешь, кто я?

Лучи света пропали. На столе вновь появилась кукла. Но что-то было с ней не так: она больше не шевелила ручками, а вместо глаз-пуговиц зияли провалы.

— Кивир, Кивир, — зашептали фигуры. — Кивир.

Но вот кукла пришла в движение: зашевелились ножки, ручки. За спиной Седьмого скрипнула дверь. Но он продолжал пялиться на игрушку, боясь моргнуть. Из куклы полезли, извиваясь подобно червям, нити.

— Я долго наблюдал за тобой, — сказал Голос.

Одна из фигур приблизилась к Седьмому, и он смог ее получше рассмотреть. Каждый сантиметр головы фигуры покрывали язвы. Лицо было сморщенным, как печеное яблоко. Монстр, которого мог породить лишь Всплеск.

— Хо-о-о-озяин долго наб-б-б-блюдал за тобой, — заикаясь, произнесла фигура и протянула Седьмому руку. Ее цыплячья грудка подымалась и опускалась с невероятной частотой.

— Я долго наблюдал за тобой, — повторил Голос. — Я могу помочь найти то, что ты ищешь.

— И что же?

— Знание. Записи в дневнике не врут.

— Ты поможешь мне просто так? — спросил Седьмой.

— Да.

— Но почему?

— Ты умрешь. На смену придет Восьмой. Но Восьмой тоже умрет. Появится Девятый. Мне скучно, Седьмой. Я хочу дать тебе надежду.

— Дать надежду? — спросил Седьмой.

— Да. Ты первый человек, которому удалось узнать столь много о Всплеске, о Крылатых. Тебе удалось выжить в Диком лесу. И ты смел. Не каждый сможет нырнуть в ход Червивого короля.

— Я прыгнул в нору от безысходности.

— Не прибедняйся, Седьмой, — сказал Голос. — Кто и заслужил награду, так это ты.

Несколько секунд Седьмой стоял в нерешительности. Возможно, перед ним сейчас разыгрывается фарс. Но для каких целей? Явно не распотрошить и сожрать. Седьмой не знал, что делать: напасть на тварей, чтобы убежать, или… согласиться на предложение куклы. Если предположить на мгновение (всего на такое малюсенькое-малюсенькое мгновение), что он, Седьмой, встретился с Силой, управляющей мирозданием и способной раскрыть тайны Всплеска, то от перспектив захватывал дух. Только червь сомнения все равно грыз Седьмого. Голосу хотелось поверить, он располагал к себе, но бесплатный сыр бывает лишь в мышеловке.

Крутите барабан револьвера, сэр.

Седьмой поднялся. Кукла повернула к нему голову.

— Что тебе известно, Кивир?

— Неуместно торговаться в сложившейся ситуации, человек. Но я пойду на уступки. Знаешь, например, что ты Седьмой по счету? С этой цифрой многое связано.

— Я не понял тебя.

— Естественно. Твой мир зациклился, Седьмой. Пройдет еще год, и все начнется заново. Время отмотается назад, если ты понимаешь, о чем я говорю. Отмотается к тому моменту, когда в твоем мире, человек, появится… — Голос замолчал. — Появится магия. Вот тебе сейчас сколько лет?

— Сорок один.

— То есть тебе вновь стукнет двадцать четыре года. И Всплеск, монстры повторятся заново. Лишь с малыми изменениями. Появится Восьмой. Он, если доживет до сорока двух лет, станет Девятым. И так до бесконечности. Самая забавная штука заключается в том, что жизнь начинается с чистого листа. Второй не помнит Первого. Четвертый не помнит Третьего. В этом заключается ирония судьбы, Седьмой. Твоя тетрадь — уникальная вещь. Она не подвержена преобразованиям. Тем и ценна.

Монстр с язвами взял куклу со стола и начал гладить ей голову. Нити, исходящие от игрушки, обвили запястья урода. Седьмой ожидал, что кукла вновь попытается проникнуть в его голову. Сердце его билось с бешенной скоростью. Перед глазами плясали кровавые пятна. Его колени дрожали от усталости. По позвоночнику пробежала змейка боли.

Седьмой взглядом нашел кресло, но подходить к нему не спешил — боялся тьмы. Поэтому он решил пока не думать о том, чтобы отдохнуть, и сосредоточиться на разговоре с Голосом, хоть это и требовало больших усилий.

— Но ты помнишь все, Кивир? — спросил Седьмой. — Кто ты?

— Повторяешься, Седьмой. Я буду говорить с тобой честно. Я не знаю, кто я. Возможно, человек. Но скорее всего нет. Я тот, кто следит за тобой. Тот, кто разговаривал с тобой, когда ты был Первым, Вторым, Третьим… В общем, в какой-то степени я, наверное, твой ангел-хранитель, Седьмой.

Урод с язвами открыл перекошенный рот, темные, кожистые губы растянулись, и язык, длиной в метр, может — больше, вывалился с чавкающим звуком на пол. Седьмой прикусил губу.

— Так ты согласен? — спросил Голос. — Я могу показать тебе много интересного. Очень много. Хотя времени у тебя, Седьмой, в обрез. Тик-так, тик-так.

— Согласен.

Из глаз-пуговиц куклы вырвалась молния, она расчертила комнату ослепительно яркими венами и артериями. В пульсирующем свете Седьмому удалось разглядеть больших белых бабочек, летавших за спинами уродов куклы.

А потом и тьма, и монстры исчезли. Кукла плюхнулась на пол с глухим стуком, словно была набита металлическими гайками. Лучи света вновь падали в окно.

Седьмой улыбнулся, подошел к креслу и сел в него.

Пятый

Казалось, что тело «архаровца» за ночь потяжелело килограмм на сто. Николай с трудом вытащил мертвого монстра из подсобки. Ситуация осложнилась тем, что тварь распухла и сочилась гноем. В неподвижном воздухе висел удушающий запах смерти.

Николай взял труп за подмышки, чтобы перетащить к двери магазина, но один из гнойников на хоботке лопнул, и слизь брызнула ему (?)в глаз.

Матерясь, он пнул «архаровца» в грудь. Чавкнуло. Дохляк старался дышать через рот, чтобы не ощущать медный запах. Но во влажном воздухе чувствовался еще и медный привкус, который вызывал еще большее отвращение, чем запах, и он сжал зубы, все-таки задышал носом.

Николай с грустью подумал о том, что придется достать из подсобки его единственный плед, чтобы обернуть им тело. И хвала господу, если ему удастся дотащить «архаровца» до свалки без проблем. А проблемы могли быть.

«Что мешает тебе просто поселиться в другом месте? — раздался в голове голос Алисы. — Ты рискуешь зазря. Можно натолкнуться на «архаровцев»! Ты же знаешь, что порой они бодрствуют, когда светит солнце. Вспомни, как эти уроды напали на тебя!»

«Я хочу жить в магазинчике», — мысленно ответил Дохляк. Ответом было молчание.

Николаю пришлось какое-то время посидеть на ступенях магазина, чтобы просчитать все возможные опасности, которые могли возникнуть по пути на свалку. Ни в коем случае нельзя было оставлять следы. «Архаровцы» хоть и монстры, но мозги у них работают как надо.

Тело придется тащить на плечах, решил Николай. При чем надо сделать так, чтобы плед и ноги твари не волочились по земле. Также нужно учесть то, что «архаровец» разваливался слишком быстро. Ни одна капля гноя не должна упасть на песок или асфальт. А вот это самое сложное.

Дохляк взглянул на белесое небо. Светило белое, а не желтое солнце, словно загрязненный городской воздух изменил его естественный цвет. Дохляк подумал о том, что у него еще вагон времени. Но все равно надо определиться с тем, как избавиться от гнили. Возможно, стоит «отжать» всю жидкость, скопившуюся в теле, в подсобке… И уже после тащить «архаровца» на свалку. В этом есть смысл. Другое дело, что придется потратить много времени. Находиться еще ночь рядом с трупом Николай не хотел. Он обернулся и бросил взгляд на «архаровца».

«Что делать?» — мысленно спросил у Алены Дохляк.

«Найди себе новое убежище».

«Я не могу».

«Но почему?»

«Я не хочу больше бояться «архаровцев». Я не буду убегать. Хватит».

«Но ведь они тебя чуть не убили?»

Сердце стучало, как паровой молот. И Дохляк не знал — радоваться ли тому, что мотор работал, или огорчаться. Он чувствовал себя иначе. Мысли больше не разбегались, как тараканы. Не хотелось жевать пластик. С тела спали черно-синие пятна. Его кожа приобрела коричневый оттенок. Но Николай боялся мысли, что он вновь живой. Живой. От этого слова во рту чувствовалась горечь.

Дохляк зашел в магазинчик. Стоял резкий, неприятный запах. Но Николай взял с полки упаковку с чипсами и открыл ее. Ломтики картофеля на первый взгляд казались жирными и слишком тонкими, чтобы почувствовать вкус. Николай засунул руку в упаковку. Медленно-медленно, с неохотой, думая о том, что не сможет проглотить и крошки. Дохляк застонал, содрогнулся всем телом и начал блевать. Блевотина была гнойно-желтая, ее испещряли черные точки, которые напоминали яйца муравьев.

Желудок крутило. Сильная пульсирующая боль отдавалась во всем теле. Но через минуту она исчезла также быстро, как и появилась. Хватая ртом воздух, Дохляк нагнулся и сосредоточился на зубной щетке, невесть как появившейся на полу. А потом он рассмеялся. В смехе слышались неприятные нотки.

«Что такого веселого в блевотине?» — Голос-призрак был полон негодования.

«Я не могу сделать этого, Алена. Не могу распотрошить труп и утащить на свалку».

«И поэтому ты радуешься?»

«Я смеюсь от того, что не могу съесть чипсы. Словно я вновь мертвяк. Но все-таки понимаю, что меня стошнило из-за того, что на полу гниет тело, и стоит отвратительный запах в магазине».

«Так ты найдешь другое убежище?» — спросила Алена.

«Нет. Я заставлю себя избавиться от «архаровца».

«Какой же ты упертый дурак, Коля. Прямо козлище!»

«Прости, милая».

Николай вновь бросил взгляд на разлагающийся труп. Надо взять себя в руки, спуститься в подсобку и взять плед, решил он.

Времени много, но надо приняться за дело.

Дохляк скривился. Он завернул тело в плед и хотел было уже идти на улицу, когда увидел лужу гноя. А это означало одно — придется «осушить» дохлую тварь.

Плед был старым. Большая часть ворса осыпалась, тут и там виднелись небольшие, миллиметров десять, дырки. Возможно, этот плед принадлежал охраннику магазина. Воображение Николая нарисовало хмурого мужика лет пятидесяти с лысиной и блестящим от пота лицом. Охранник обязательно нажирался в свою смену, запирался в подсобке и дрых, укрывшись старым дырявым пледом.

Нахмурившись, Николай ходил по магазину и размышлял, как ему избавиться от гноя. Повесить «архаровца» на лампе вниз головой, подставить пот труп ведро и ждать? Непомерная задача. К тому же ведра не было. Все мысли сводились к тому, что магазин необходимо бросить и поселиться в другом месте!

Ярость нахлынула на Дохляка следом за гневом. Он зарычал как зверь и начал бить тело. «Я не уйду, я не уйду, я не уйду!» — крутилось в голове. Не давая сказать себе ни слова, Николай схватил плед и потащил «архаровца», превозмогая боль в мышцах. Он скрипел зубами от неистового желания бросить все к чертям собачьим.

В ушах стоял звон, Николай пыхтел, ноги дрожали, мышцы напряглись так, что стало невыносимо жарко, едва не лопались жилы… и вдруг труп стало тащить легко. От неожиданности Дохляк чуть не упал, но все же ему удалось устоять. Он выбрался на улицу. Дойдя до асфальтовой дорожки, Дохляк бросил труп, побежал обратно в магазин, вернулся с двумя полулитровыми бутылками виски. От дома Николая тянулся полузасохший след гноя.

— Ты-ы дума-аешь, что-о я тебя бою-юсь? — заикаясь, прокричал Дохляк. В горле першило, жгло, губы двигались с таким усилием, словно превратились в каменные плиты. Он показал трупу средний палец, вытащил из кармана джинсов зажигалку. Сердце танцевало ламбаду.

Николай разлил виски на плед. Наслаждаясь видом того, как алкоголь впивался в ворс, Дохляк поджег «архаровца».

Ворс затрещал и наконец вспыхнул слабыми оранжевыми огоньками. Казалось, что гной не даст пламени разгореться сильнее, но получилось с точностью наоборот — огонь с ревом и гулом начал поднимать искры. Стало жарко. Дохляк присыпал землей гной, ниточкой тянувшийся до магазина. Не хватало еще спалить новый дом.

…Коля заглядывает в комнату Маши. Света, падающего с кухни, вполне достаточно, чтобы разглядеть дочурку. Маша спит. Одеяло скинуто на пол. Коля подходит к дочке и укрывает ее. Она частенько по ночам скомкивает одеяло под ноги и мерзнет, свернувшись калачиком. А он, когда идет в туалет или выпить стакан воды, всегда заходит к ней, чтобы убедиться — Маша спит хорошо.

Но сегодня Коля сидит в кухне, смотрит на телевизор (звука нет) и теребит в руках мобильный телефон. Наручные часы уже пропищали час ночи, но Алены дома нет до сих пор. Коля вновь набирает мобильный жены, но оператор сообщает ему, что данный абонент вне зоны доступа.

Час ночи.

Где Алена?

Коля не спешит звонить в полицию. Алена, несмотря на дочь, любит погулять с подругами. Наверняка опять тусуется в клубе. Только сердце Коли все равно тяжело бухает в груди, не помогла и валерьянка, и пустырник, и валидол, и даже стакан виски. Алена вновь нарвется на неприятности. Нарвется на его кулак. Прощать ее выходки Коля не собирался. Хватит. Он и так долго терпел, пытался достучаться до Алены. Жена обещала, что больше не будет ходить в клубы, что ребенок для нее важнее всего-всего на свете, что она полная дура, аминь! Но эта сука все равно гуляет на стороне и наверняка трахается с каким-нибудь малолетним обсосом.

Гнев стихает, Коля тяжело вздыхает, бросает мобильный на стол и сдерживает себя, чтобы не расплакаться. Он любит жену, и ему не хватит силы духа развестись с ней. Слишком многое связывает их — ребенок. Коля понимает, что не может оставить Машу без матери. Да и если разводиться, то суд, разумеется, оставит дочку Алене. Суд всегда встает на сторону матери. Не важно, что жена бухает, дымит как паровоз и занимается сексом с сопляками.

Час пятнадцать.

Коля пытается вытащить из глубин памяти его первую встречу с Аленой. Он познакомился с ней на последнем курсе университета. Познакомился случайно: Алена уронила учебники, и он решился ей помочь. Ее большие блестящие глаза сразили Колю прямо в сердце. Смешно, но он не запомнил их цвет… Коля начал ухаживать за Аленой. И через две недели предложил ей выйти за него замуж. А она, дуреха, согласилась, хотя ей только-только стукнуло девятнадцать на тот момент.

Свадьбу сыграли пышную — помогли родители. Лимузины, кольца с бриллиантами, самый шикарный ресторан Петербурга. Свадебное путешествие на Гавайях. Родители Коли любили единственного сына. Через год появилась Маша. И вроде жить — не тужить. Но после появления дочки Алена загуляла. Возможно, думал Коля, жене требовалась эмоциональная разгрузка: пелёнки-распашонки, молочные смеси убивали на корню всю романтику. Вот и развеялась девка в клубе. Первую выходку Алены Коля простил. Да и времени на обид не было — голова была забита Машей. То у удочки колики ночью (?) случаются, то зуб начнет расти, то прививку надо сделать, то Маша грипп подхватит… Кошмарное и в то же время счастливое время.

Алена продержалась два года, прежде чем снова пустилась в загул. Только в этот раз она пропадала недели две. Коля и в полицию звонил, и по моргам бегал, и подруг обзванивал. Бестолку. Как сквозь землю провалилась. Но зато потом к Коле приехал паренек лет двадцати и с порога заявил, что Алена будет жить с ним. В общем, этот юнец получил сотрясение мозга, перелом рёбер и не досчитался зубов. Алена вернулась в этот же день с опухшим лицом. Долго-долго клялась Коле, что больше пить не станет, забудет дорогу в клуб. Бла-бла-бла. Коля поверил.

Час двадцать.

Коля встает из-за стола и смотрит в окно. Сердце его бьется часто-часто, по-птичьи. Что творится за окном не разглядеть: не горят фонари. Тьма. Как и на душе Коли.

Настойчивый звонок в дверь. Снова и снова. Коля бежит в коридор. Боится за то, что звонок разбудит Машеньку. Коля тяжело вздыхает и открывает дверь. Алена врывается в квартиру, сшибая парня. Ударившись о крючок, Коля гладит ушибленное плечо. Алена напоминает маленький вихрь: кричит, плачет и носится по коридору. Тушь растеклась, оставив на щеках черные дорожки, губная помада размазана, красивые волосы растрепались.

— Закрой дверь! — кричит Алена. — Закрой дверь, бля!

Коля хмурится и закрывает входную дверь. Пытается унюхать запах алкоголя, но ничего не чувствует. В висках, за бровями ломит.

Возможно, Алена не пила…

— Не ори, — говорит спокойно Коля, хотя спокойствие дается ему нелегко. Сердце готово вот-вот выпрыгнуть из груди. — Разбудишь ребенка.

— Меня чуть не изнасиловали! — тараторит Алена. — Я хотела пойти с подругами отдохнуть. Совсем-совсем немного выпить. И я не собиралась нажираться, честное слово! Да и Даша не пила. Она отвезла меня домой. А потом какой-то псих схватил меня и начал бить…

— Да не так быстро!

Ярость, животная ярость сводит все мышцы лица Коли, отражается в его темных, огромных глазах. ЕГО жену кто-то обидел!

— Кто-то тебя ударил? — спрашивает Коля.

Алена бросается к нему, прижимается к груди, запруда в ее глазах не выдерживает напора и слезы текут двумя ручейками. Коля обнимает ее и целует в лоб. Алена еще громче всхлипывает.

— Я была уже возле подъезда, когда на меня напал этот урод. Он начал давить на мою шею и… и… А он еще такой страшный, лицо так обгорело… А потом он начал что-то кричать… Я попыталась заскочить в подъезд, но не смогла.

В комнате Маши загорается свет.

— Па-ап, что случилось? — слышится голос девочки.

— Ничего! — кричит он. — Ложись быстрее спать. Мама просто поранилась и плачет.

Воздух в коридоре кажется Коле теплым и влажным, как в парной.

— Коль, мне плохо.

— Успокойся, моя хорошая, все уже позади.

Алена испуганно вскидывает глаза — Коле кажется, что прямо на него, но она смотрит на дверь и ожидает, когда же ее мучитель постучится.

— Все хорошо, сладкая.

Алена перестает плакать. Губы трясутся, в глазах страх.

В коридоре темно.

Отупляющая темнота.

Успокаивающая темнота.

И тут раздается звонок в дверь. Коля вздрагивает и инстинктивно отталкивает Алену.

— Это он!

Алена срывается на визг. Смятение Коли усиливается, сердце часто-часто колотится, отдается в висках. Внутренний голос просит Колю подойти к двери и посмотреть в глазок, а потом… Что потом?

— Я боюсь, Коля! Боюсь!

— Да перестань ты! — в ответ кричит Коля.

«Это сосед. Всего лишь сосед».

Коля скорее чувствует — за дверью враг. Не сосед. Не старушка-пердушка, которая пришла к Коле, чтобы попросить сделать телевизор тише. Не соседка-красавица, пришедшая за солью. Враг. Воздух превращается в ледяной студень. Две эмоции борются в Коле — страх и гнев. Страх за Машу, Алену и… за себя. Но гнев с каждой секундой накатывает все сильнее, заставляет открыть дверь и…

— Это он, — уже шепчет Алена.

— Нет. Просто пьяный мужик перепутал квартиру. Я сейчас посмотрю в глазок, открою дверь и все улажу. Иди в кухню и выпей валерьянки.

Но Алена не уходит, лишь делает четыре шага к комнате Маши и прикусывает нижнюю губу.

Настойчивый звонок.

Коля решается не думать о страхах, подходит к двери и вглядывается в глазок. На лестничной клетке топчется Влад с двадцать второй квартиры. Облегченно вздохнув, Коля открывает дверь.

— Привет, Влад. Что…

Сосед по-прежнему стоит на пороге. Его глаза блестят. Коля думает, что Влад попросту нажрался, и его выгнала жена. Такое уже было. И не раз. Это Влад напал на Алену, думает Коля. Но это всего лишь мысль. Призрачная, неважная мысль — среди захлестывающих волн его страха и гнева. Если бы на Алену напал сосед, то жена уже бы визжала. Значит, можно расслабиться.

— Влад, что случилось? — спрашивает Коля.

Сосед молчит. Его лицо покрывает блестящая пленка пота. С нижней губы стекает слюна. Влад выглядит очень усталым.

— Сосед, ты меня слышишь? — Коля проводит рукой перед глазами Влада.

На миг Коле кажется, что на лестничной клетке есть кто-то еще. Нечеткий, завернутый чернильными тенями силуэт вырисовывается за спиной Влада. Медленно, сантиметр за сантиметром проступает его лицо — худое, остроносое, скулы натягивают кожу до болезненного блеска… Вот только вместо губ у силуэта хоботок.

— Коляныч, выручай, — говорит сосед.

Силуэт пропадает, и Коля словно выныривает из сна. Влад широко улыбается, обнажая желтые ровные зубы.

— Дашь сто рублей на бухло? — спрашивает он. — Моя дура сегодня на даче копается в навозе, так хоть нажрусь, как свинья. Если хочешь, то давай забуримся ко мне?

Коля вытаскивает бумажник из куртки на вешалке и достает сотенную купюру. Адреналин больше не разрывает вены, сердце успокаивается. На мгновение Коле удается даже забыть про Алену. Но лишь на мгновение. Тревога вновь дает о себе знать.

— Извини, но сегодня не могу, — говорит Коля и протягивает купюру. Но сосед не спешит брать деньги. Несмотря на улыбку и пот на лице, он кажется… неживым.

— Почему не можешь?

— Влад, бери деньги и шуруй домой. Мы спим, понимаешь? Или ты перепутал день с ночью? — Коля отвечает грубо, старясь придать голосу суровость.

Влад дотрагивается до шеи Коли. Рука его холодна как лед. Коля инстинктивно делает шаг назад. В этот момент сосед открывает рот: из его горла вырывается визг. Глаза Влада лопаются. На переносице появляется трещина, пробегает вверх, рассекая лоб, и вниз — разрывает надвое губу и подбородок.

Коля бросается на Влада, чтобы вытолкнуть его на лестничную площадку, но кажется, что сосед потяжелел килограмм на двести.

Визг прекращается. Глаза жжет, словно в них насыпали песку, но Коля не отводит взгляда от лица Влада…

Тук-тук-тук.

Ожившее сердце дрогнуло, трепыхнулось, холодная рука ужаса накрыла его, как теплого цыпленка, и сжала. Дохляк вскрикнул от острой боли. Он схватился за грудь, ноги дрогнули, и Николай рухнул на землю. По телу пробежала дрожь. Воздух со свистом попадал в легкие и со всхлипом выходил.

«Тише, мой милый», — раздался в голове голос Алены. Дохляк хотел ответить, хотел утонуть в нежности и любви жены, но боль с груди перекинулась на все тело.

Первый

«Темнота».

Сотни голосов говорят в голове Сергея. Эти голоса так похожи на его собственный, отца, Анжелы, Татьяны. Тропов пытается закрыть уши руками, но только ни ушей, ни рук нет.

Вокруг темнота. Закричать бы. Но сил у Тропова нет. Устал, он очень устал.

«Спаси нас! Мы хотим с тобой!» — кричат голоса и смеются.

Куда?

Зачем?

Почему?

«Я умер?» — думает Сергей.

Опять вопросы. Куча вопросов, еще чуть-чуть и слова обретут форму насекомых.

Кузнечики и тараканчики. У всех есть усики и лапки.

А жвала? Жвала есть? Как они его будут кусать? И больно ли?

Мухи и стрекозы. А у них есть крылышки. Мухи буду ползать по нему, забираться в нос, в рот, в уши.

Но у него нет ни носа, ни рта, ни ушей.

«Свет. Увидь его».

Яркая вспышка. Сергей пытается зажмуриться. Но век-то нет. Лучи подобно иглам вонзаются в глаза.

Пустота взрывается. Мир взрывается.

Бах! И все пространство пронизывают краски. Сначала формы слишком хаотические, чтобы увидеть в них смысл, но Сергей ждет. Пылинки белых, зеленых, желтых и красных цветов подлетают ко нему.

«Сейчас я чихну», — думает Тропов.

Нет. Нечем.

Пылинки падают на его ноги, выпустив крошечные ростки. У него есть тело! Сергей видит его.

Ростки превращаются в зверей: кошек с шестью лапами, собак без шерсти, трехглазых крыс с металлическими зубами, белых летучих мышей с длинными игольчатыми хвостами.

«Сергей… это твое ненастоящее имя»,

говорят голоса… или уже голос? Тропов кивает. Ему хочется убежать. Он устал.

Звери окружают его. Смотрят своими белыми глазами-бусинками. Наблюдают. А может, хотят сожрать?

«Идите все к черту!» — хочет закричать Сергей, но из глотки вырывается лишь сдавленный хрип. Звери смеются. Протяжно так. И противно.

«А зачем тебе ненастоящее имя»?

Тропов молчит. Боится.

Пылинок все больше и больше. Некоторые из них падают на зверей, и тогда из ростков появляются насекомые и цветы. Нити окутывают пустоту и окрашивают в фиолетовые цвета. Там, куда идет Сергей — фиолетовый в моде.

«Отвечай мне, человек»!

Сергей смелый. Сергей не боится. Сергей выдержит. Хоть он и устал.

Звери разбегаются, вереща. Бум-бум-бум! Крысы взрываются кровавым туманом. Кровь цвета спелой вишни. Кровь повсюду.

«Я не пущу тебя. Ты знаешь куда идешь»?

Тропов знает!

Или нет?

Сергей не может вспомнить. Голову словно забили ватой.

Насекомые ползут к Тропову. Тараканчики и кузнечики. Мухи и стрекозы. Все их тела покрыты прочнейшим хитином, которые красиво блестит в фиолетовом цвете.

Тир-лим. Тир-лим. Тир-лим.

«Ты знаешь куда идешь»?

повторяет Голос.

Тропов оглядывается. Ему хочется домой. Он устал. Но в то же время, Сергей не может уйти обратно. Что-то его держит. Может, чувство долга.

Кровь смывает насекомых. Повсюду кровь, она грозит затопить мир. Но зачем?

«Туда нет входа человеку»!

Фиолетовые ростки тянутся к Сергею.

«Ты — Первый. И ты умрешь».

Сергей набирает полную грудь воздуха и кричит: «Я НЕ УМРУ. Я ОБЯЗАН. Я…»

Мир взрывается яркими красками.

Сергей открыл глаза. Небо окрасилось в оранжево-сиреневые цвета. Следовательно, он пролежал достаточно долго, чтобы зомби могли сожрать его. Тропов сел, осмотрел себя. Вроде все части тела на месте. Но каждая клеточка горела в диком огне боли.

Зомби по-прежнему стояли в ванне и пялились на него из окошка. Но выглядели мертвяки иначе — их лица корчились в конвульсивной злобе. От этой догадки по спине Сергея пробежали мурашки.

Он вспомнил мальчика, из руки которого выстрелила зеленая молния. Тропов огляделся, но пацаненка нигде не было.

Самый ближний к окну зомби раскрыл рот. На мертвяке была рваная водолазка и рваные шорты. Из-за грязи их цвета не угадывались. Рот, подбородок и щеки мертвяка были измазаны кровью.

Зомби зарычал на Сергея. Рычание рождалось в глубине горла — звук, бросающий в дрожь. Потом мертвяк попытался залезть на окошко, но потерял равновесие и плюхнулся на пол.

Крыша находилась под небольшим уклоном, и Сергей старался не делать резких движений, чтобы не упасть. Но ситуация усугублялась и тем, что скат покрывала ленточная черепица, которая от дождя стала скользкой. Тропову было сложно представить, как он умудрился попасть на крышу и не свалиться. Чертовски огромное везение.

Сергей подполз к краю крыши, не переставая следить за зомби, столпившихся возле окна. Бросил быстрый взгляд вниз. Кирпичная дорожка заросла, но было все равно понятно, что прыгать бесполезно. Если очень повезет, то он вывихнет лодыжку. А если не очень, то сломает ногу.

Что-то холодное и колкое упало на шею Сергею. По телу пробежала дрожь. Тропов провел пальцами по шее. Капля.

Вновь зарядил мелкий дождь. Матюгнувшись, Сергей посмотрел на водосточную трубу, соображая, как спуститься с крыши и обойтись без переломов. Капли стучали по крыше, стекали по черепицам и падали на траву.

Водосток.

Вот пока единственный выход оказаться на лужайке.

Но вот только сам вид водосточной трубы…

Сергей сглотнул вязкую слюну. Подпорки заржавели, если он начнет спускаться по трубе, то они отвалятся и… Лучше не думать об этом.

«А смогу ли я вообще встать?» — поймал себя на мысли Сергей. Спину по-прежнему жгло, болели ребра.

Грохнуло.

Тропов посмотрел на окошко и обомлел. Одному из зомби удалось вылезти из ванной комнаты. Мертвяк шлепнулся на крышу. Звук получился мощный, словно метеорит размером с быка впечатался в железный лист. Сергей пополз от края крыши как можно дальше, хотя руки и ноги скользили по черепице.

Видимо, при ударе зомби повредил позвоночник. Он тянул руки к небу, но подняться не мог. Его рот открывался-закрывался, словно невидимый кукловод дергал челюсть за веревочки.

В ноздри Сергея ударил тошнотворный запах старой крови и гниющего мяса. Тропов вжался в крышу, замер, даже дышать перестал. Сосредоточился, вышвырнул из головы все мысли. Зомби. Вот о чем стоило беспокоиться.

От мертвяка по черепице тянулись ниточки воды, черные от грязи и крови. Нос зомби был большим и приплюснутым, как у свиньи. На руке блестели золотые часы. Наверняка раньше они стоили бешеных денег. А теперь на них не поменяешь и банку с тушенкой.

Время тянулось медленно и тяжело. Хотелось уже спуститься с крыши и бежать-бежать к спасительным воротам, а вместо этого приходилось ползать змеей. Влево, вправо. Влево, вправо. Влево, вправо…

До ряби перед глазами, до тошноты, до отвращения.

Предательский внутренний голос не давал покоя. Говорил о том, что спуститься с крыши можно двумя способами. Первый: по трубе. Второй: скинуть зомби на асфальт и уже потом спрыгнуть на мягкое гниющее тело…

Ну же! Работайте, мозги.

Дождь усилился, залупил крупными каплями. Сергей вцепился в черепицу так, что костяшки пальцев побелели. В окошке ванны показался еще мертвяк. Из одного его глаза торчала рукоятка отвертки. Лицо покрывали язвы, кожа свисала лоскутами. Но не это вызывало ужас — тот, который превращал Сергея в мешок с говном. А голодный взгляд мертвяка.

Зомби высунулся из окна.

Сергей пополз к водостоку. Если и дальше тянуть рязину, то какой-нибудь из этих проклятых мертвецов обязательно доберется до него и оторвет добрый кусок ляжки. Тропов схватился за черепицу, потянулся. Казалось, что вся вода, стекающая с крыши, впиталась в его одежду. Двигаться было невыносимо тяжело.

Превозмогая боли в спине, Тропов добрался до водостока. Пришлось вцепиться в трубу, чтобы вода не скинула с крыши. Ливень оказался настолько сильным, что сломавший позвоночник зомби начал сползать в сторону Сергея.

Черт! Черт! Вот бы дождь стал чуточку слабее: было бы не так страшно спускаться по трубе.

Зомби, висевший на окне, высунулся еще больше, потерял равновесие и шлепнулся на крышу.

Сергей закрыл глаза, собираясь с силами. Или сейчас, или никогда. Тропов ногой нащупал подпорку, надавил на нее, чтобы проверить, выдержит ли она его вес. Подпорка скрипнула, но не отвалилась. Потом Сергей схватился за желоб водостока, бросил последний взгляд на крышу, на мертвяков и начал спускаться. Руки и ноги его дрожали, адреналин был готов разорвать мышцы.

Главное не смотреть вниз.

Тяжело дыша, Сергей сосредоточился на холодных и колких каплях дождя, на подпорках, готовых в любой момент оторваться с противным скрежетом, на сумасшедшем биении сердца. Лишь бы не думать о высоте.

Сергей начал нащупывать левой ногой новую подпорку. Но как назло нога натыкалась на гладкую трубу. Сергей непроизвольно посмотрел вниз… От высоты захватило дух. В груди закопошился холодный слизень. Воображение Сергея начало рисовать, как подпорки не выдерживают веса, отваливаются. А Тропов раскидывает руки и падает с десятиметровой высоты. Бах! И голова лопается, как арбуз, мозги разбрызгивает по мокрому асфальту.

Хватит. Надо лишь глянуть, где находится подпорка.

Найдя выступ в трубе, Тропов ставит на него ногу.

«Умрешь… Все равно ты умрешь… Умираешь… Ты!.. Умрешь!..» — шептал внутренний голос. Но Сергей старался не слушать его. Время растянулось для него. Минуты превратились в часы. Часы — в дни. Дни — в годы.

Мышцы на руках онемели, пальцы были готовы в любой момент разжаться.

Капли дождя попадали в глаза, размывая мир. Тропов жмурился, но становилось лишь хуже.

Выступ, еще выступ. Ладони сводит от боли.

Не обращай внимание.

Тропов наклонил голову, на мгновение зрение вернулось. До земли оставалось метров семь-шесть, хотя Сергей все равно бы не рискнул спрыгнуть. Нижний желоб водостока погнулся. Вода с ревом вытекала из него и пенилась на асфальте. Стена из-за дождя из светло-коричневого цвета приобрела шоколадный оттенок. Тропов почувствовал себя Гензелем, выбирающимся из пряничного домика от злой колдуньи. Вот только Гретель ему пришлось убить…

Новый выступ.

До земли оставалось совсем чуть-чуть. Оставалось самую малость.

Тропов наткнулся на окно. Только разглядеть, что за ним было невозможно. Черная дыра вместо окна. И чем больше Сергей вглядывался в нее, тем сильнее она затягивала. Надо было спускаться, улепетывать как можно дальше от этого проклятого дома и зомби, надо было скрыться в лесу, чтобы малость перевести дух. Но черная дыра обездвиживала, заставляла повисеть на трубе еще чуть-чуть.

Посмотри в меня, мой милый. И быть может, разглядишь труп Анжелы.

Сергей закрыл глаза и продолжил спускаться. Боль в спине еще оставалась, но с каждым пройденным метром она ослабевала. Двигаться стало легче.

Что-то твердое уткнулось в спину. Тропов вскрикнул, нога соскользнула с подпорки. Мир уже во второй раз за сегодняшний день закрутился в бешеном водовороте. Сергей понял, что падает, но все равно пытался поймать руками хоть трубу, хоть подпорку. Перед мысленным взором пронеслась жизнь после нашествия мертвяков. Бегство из города, звонок жены, встреча с Анжелой и Таней, прятки в лесу от зомби, элитный поселок, мальчишка, из руки которого вылетает зеленая молния…

Второй раз уже не могло повезти. Сейчас он сломает позвоночник, и все. Конец. Пишите письма.

Через мгновение Тропов ударился головой об асфальт, беспомощно раскинув руки. Мир померк. В виски, в лоб и в затылок словно вонзились иголочки. Сначала боль была резкой, но несильной. Потом она поглотила Сергея.

Умер… Конец… Умер… Тьма… Проиграл… Умер…

Но сознание вернулось. Открыв глаза, Сергей увидел вишню и ветку, которая воткнулась в его бок, когда он спускался по водостоку. Капли дождя попадали в глаза, вишня раздваивалась, ее контуры размывались. Камешки и веточки даже сквозь джинсы кололи задницу.

Надо бежать в лес.

Сергей сел, огляделся. Он приземлился на газон. Ворота гаража зияли рваной дырой. Казалось, что все зомби перебрались в дом: на улице мертвяков не было. Ворота по-прежнему оставались открытыми.

Дотронувшись до макушки, Тропов всхлипнул. Будет синяк.

Вставай, тряпка.

Не обращая внимания на боль, Сергей поднялся и заковылял к воротам. Он выживет, он сможет. Разросшаяся трава мешала идти. Но Тропов все равно был рад. Он растянул губы в хищной улыбке. Раз ему мешает трава идти, то будет мешать и мертвякам. Большая трава только на пользу. Да, именно так.

До ворот оставалось немного.

Сейчас обязательно выпрыгнет зомби и вцепится в горло. Ноги Сергея заплетались, дыхание с хрипом вырывалось из груди, но сил еще хватало. Пока хватало.

Когда до ворот было несколько шагов, Тропов закрыл глаза, представил, что у него растут рога на макушке, и наклонил голову.

Не может так везти…

Кроссовки от души впечатались в асфальт. По инерции Сергей сделал два неуверенных шага, ноги подогнулись, но Тропов все же смог не упасть. С него словно спали путы: дышать стало легче, боль, разраставшаяся в голове и в спине, утихла. Открыв глаза, Сергей бросил взгляд на дорожку, идущую параллельно забору. Возле колонки пялился в небо зомби. Лицо мертвяка приобрело сероватый оттенок, надбровные дуги готическими арками выступали наружу.

Сергей решил не испытывать судьбу и двинулся к полосе леса.

Только бы не упасть.

Оскалившись, молясь, чтобы под ногами не оказалось сучков или камней, Тропов быстро зашагал по дорожке в обратную сторону от зомби. Его не покидало ощущение, что он находился на залитой светом сцене, а рядом черный провал зала. Тебя прекрасно видят, а ты ни черта не замечаешь.

Дождь пошел сильнее. Видимость заметно упала.

Ботинки с чавканьем впечатывались в дорожку. Узкий шрам на щеке Сергея багровел и вздувался, как сытая пиявка. Тропов чувствовал, что силы его были на пределе. Еще удавалось переставлять ноги, но если не поторопиться, то он упадет без сил.

На дорожке валялись бокалы-тюльпаны из бордово-фиолетового хрусталя. Только Богу было известно, как посуда появилась здесь. Капли дождя били по пузатым бокалам, заставляя хрусталь катиться по дорожке. По правую руку от Тропова тянулась стена кустов, потерявших листву и похожих на перевернутые метелки. Кусты расступились, Сергей свернул в проем и что было сил побежал к лесу.

Тропов сглотнул. Втянул холодный от дождя воздух — глубоко, до предела. Потом очень медленно выдохнул, стараясь хоть немного успокоиться.

Все. Он смог. СМОГ. Живой. Чуть покалеченный, но не беда. Раны на нем заживают как на собаке. Главное, что живой. Круто.

Сергей сел, прислонившись к сосне.

В лесу было темнее, чем в поселке. Дождь по-прежнему не прекращался. Но стекающая с кустов и деревьев вода успокаивала нервы. И хотя Сергей промок до нитки, он радовался дождю.

«А что теперь ты будешь делать?» Сергей вздрогнул. В нем всегда звучали голоса. Во время головных болей они были такой же неотъемлемой частью, как клубника в клубничном варенье. Но один голос был новым. И совершенно странным и… настойчивым.

«Что ты будешь делать?» — повторил голос. Сергей зажмурился и замотал головой в попытке избавиться от «гостя». Не помогло. Голос вытеснил все остальные мысли и задавал один и то же вопрос. «Что-ты-будешь-делать-что-ты-будешь-делать-что-ты-будешь-делать…»

— Я не знаю! — выкрикнул Сергей.

«Ты должен убить Таню. Отомстить за ее предательство. Ведь именно из-за этой тупой дуры ты чуть не умер. Из-за Тани погибла Анжела. Малолетняя соска предала тебя. А предательство нельзя прощать. Накажи ее».

— Из-за Тани погибла Анжела… — пробормотал Сергей. Голос был прав. Таню нужно отыскать и…

Но где искать девчонку? Лес большой, и ориентироваться в нем Таня умеет лучше него. Сергей хмыкнул. Пока он бегал по дому от зомби, пока пролежал в бессознательном состоянии, пока спускался по трубе, Таня, наверное, уже вышла на шоссе.

«Я помогу тебе», — сказал Голос.

Сергей ничуть не удивился. Голос сможет помочь. И точка.

Воображение нарисовало Таню на шоссе. Тропов ухмыльнулся. У девчонки округлятся глаза от удивления, когда она его увидит. И наверняка попробует убежать. И… и… и… Ее мучения будут долгими.

«Я помогу тебе, и ты выколешь ей глаза палкой, оторвешь губы, сломаешь каждый палец, выбьешь зубы. Тебя ждет чудесное развлечение, Тропов. Развлечение и наслаждение. Только не игнорируй меня. Я пригожусь тебе. Ты так долго был во власти Тани и Анжелы, что превратился в тряпку. Убив Таню, ты, Тропов, перестанешь быть слизняком. С твоим мнением должны считаться».

Сергей заставил себя раствориться в Голосе. Больше никаких сосок. Больше не надо думать над тем, что сказать и что делать. Он хозяин ситуации.

Медленно, облокачиваясь о ствол сосны, Сергей поднялся. Ноги ныли, но терпеть боль было можно. В голове прояснялось.

Сейчас дождь закончится. Откуда появилась эта мысль, Тропов не знал, но через мгновение дождь действительно прекратился.

Пора открыть охоту на маленьких глупеньких девочек.

Седьмой

Открыв глаза и увидев перед собой монстра, Седьмой подумал о том, что забыл закрыть входную дверь. Уродец походил на жирного кота. Вот только вместо морды было лицо человека. Седьмой с силой сжал подлокотники. Сон как рукой сняло, словно по лицу влепили холодным мокрым полотенцем.

Глаза «кота» буравили Седьмого с отвратительным любопытством. Рот монстра непрестанно двигался. Серая шерсть блестела слизью.

Седьмой бросил взгляд на пол. В двух шагах от него по-прежнему валялась кукла. Она то поднимала ручки, то медленно-медленно опускала. От пуговиц на туловище до «кота» тянулись зеленые, желтые, красные, синие нитки. Кукла породила очередную тварь.

— Ну что, браток? — с сочувствием покивал «кот». — Попал, да?

Седьмой пожал плечами. В самом деле, попал. Воняло от «кота» как от козла.

— Хороший каламбур, — сказал монстр. — От кота воняет козлом.

«Кот» оскалился, показав зубы. Крупные, но сточенные и гнилые. Монстр крутанул голову на триста шестьдесят градусов, на шее возникли складки. Седьмой молчал, готовый в любой момент к атаке. Но «кот» высунул язык (вполне человеческий) и прыгнул в коридор.

Настенные часы начали бить. Из медных легких с глухим стуком вырвался сначала один дин-дон, затем второй, третий… Часы умолкли лишь на пятом ударе. Седьмой смотрел в дверной проем и ожидал увидеть кота с лицом человека. Но тот исчез также быстро, как и появился.

Скрипнул пуховик. Оглядев себя, Седьмой понял, что не разделся. Он снял пуховик. Капельки пота скатились по спине маленькими градинами, оставляя за собой влажный холодный след. За пуховиком на спинке кресла оказались шерстяной свитер и водолазка. Водолазка за давностью лет выгорела, лишь на груди можно было разглядеть еле заметную фразу: «Kiss me». Седьмой вновь посмотрел в дверной проем, потом на куклу и решил снять ботинки.

Его комната устроена таким образом, что ходить по ней можно только в том случае, если снять две лески на ручке входной двери. Лески соединялись со шкатулкой на подоконнике, которая ловила любое движение. И если непрошенный гость появлялся в комнате, то его убивало электрическим разрядом, вылетающим из шкатулки.

Но «кот»-то прошел спокойно. Следовательно, лески были сняты. Однако Седьмой все равно затаил дыхание, когда встал с кресла.

Он на негнущихся ногах подошел к двери, выглянул в коридор. Солнце садилось, наступало время теней. В коридоре было непривычно сумрачно, лишь в дальнем конце с перебоями горела лампочка. Седьмой, когда находился дома, всегда включал свет после четырех часов во всех комнатах. Лето было на дворе или зима — после четырех все лампы, светильники, фонари должны работать. Порой зверей и монстров притягивал свет в ночи. Но ни одна тварь Дикого леса не могла ворваться в дом.

Седьмой щелкнул по выключателю. На стене, гудя, загорелась люминесцентная лампа. Теперь каждую трещинку, каждую пылинку можно было разглядеть. Под лампой висела фотография маленькой девочки в деревянной рамке. Девчушка держала в одной руке шарик, а в другой — сахарную вату. Цвета на фотографии расплывались и перемешивались. Так левая ножка девочки была зелено-красной, а правая — ярко-золотистой. Седьмой не помнил, откуда у него появилась эта фотография. Он то ли нашел ее в лесу, то ли на озере, то ли купил в Норовых местах. Но это было и неважно. Девочка нравилась Седьмому и лицом напоминала его дочь.

Мысленно обругав себя за неуместную сентиментальность, Седьмой начал осматривать комнаты. Но «кот», похоже, оказался галлюцинацией. Большая серая муха, сердито жужжа, ползала по окну. Седьмой пялился на нее и думал о том, что за его долгое отсутствие в доме начало веять холодом. И дело не в печке, а в темноте. В комнатах было тихо и темно. А возможно, если представить на мгновение, все дело было в тварях, ворвавшихся в его дом. Пусть кукла обладала мощью творца, пусть она могла перемещаться в пространстве. Пусть. Но как это порождение Всплеска попало в его, Седьмого, дом?

«Таковы условия договора», — сказал Голос в голове.

Седьмой вздрогнул, огляделся. Никого. Ни котов с человеческими лицами, ни Червивых королей, писающих в коридоре, ни Крылатых. Лишь мерно качался маятник в часах и жужжала муха на окне.

Тяжело вздохнув, Седьмой поплелся в коридор, чтобы взять несколько поленьев. Он чувствовал себя обманутым, в душе варился сок из злости на себя и из отвращения к монстрам. Неправильно было согласиться на уговоры куклы. Но с другой стороны: у него, Седьмого, выбор-то оказался невелик. Либо сдохнуть в норе, либо принять условия куклы.

Термометр, повешенный над крючками для одежды, остановился на отметке семнадцати градусов. Тепло. Но ведь к вечеру заметно похолодает. Не лето чай. Седьмой вернулся в комнату, где на полу валялась кукла, подошел к камину, бросил в него поленья. Спички оказались на деревянном столике рядом с камином. Седьмой повернулся спиной к кукле, ощущая на спине чей-то взгляд. Спичка вспыхнула с первого раза. Седьмой поднес ее к бумажке, накрывающей поленья, и та зажглась желтым пламенем.

«Подними куклу», — раздался в голове Голос. За спиной Седьмого послышалось шлепанье босых ног (его слух теперь стал намного острее после сна, впрочем как и остальные чувства).

«Подними куклу. Это не приказ, человек. Я хочу что-то тебе показать».

Обернувшись, Седьмой посмотрел на куклу. На такую жалкую слабенькую куклу. Она тянула ручки, еле слышно пищала. Одна пуговица-глаз отвалилась и теперь крутилась волчком на полу. Крутилась и не падала, словно назло пренебрегала физикой. Седьмой поднял куклу.

Раздался хлопок. Из люстры, словно гигантская сопля, потекла серо-зеленая слизь, покрытая белыми волосками. Седьмой подумал, что она сейчас стечет на ковер, но за несколько сантиметров до пола слизь застыла.

«Не бойся».

В комнате потемнело. Тишину нарушал лишь треск огня в камине. Слизь начала раздуваться и походить на грушу. С чавканьем на ее поверхности вспухали пузыри и лопались с писком. Но несмотря на это, белые волоски становились гуще, превращали слизь в кокон. Появился свет. Он исходил от слизи, которая, казалось, распухла настолько сильно, что заполонила всю комнату. От кокона исходило ослепительно сильное сияние, напоминающее свечение из фильмов ужасов — зелено-желтое, холодное и безразличное.

Внезапно «слизь» раскрыла кожистые крылья, такие же, как у летучих мышей. Седьмой ахнул, сделал шаг назад. Кукла в его руках громко и пронзительно закричала. «Подойди к Аангу», — потребовал Голос. Седьмой хотел убраться к чертям собачьим из комнаты, но воздух словно превратился в кисель, загустел.

«Слизь» задрожала. Сияние из зелено-желтого стало синим. Белые волоски начали осыпаться. Падая на пол, они чернели и скукоживались.

«Подойди к Аангу».

Удивительно, но «слизь» пахла апельсинами.

Сердце Седьмого забилось в бешеном беге. Инстинкт требовал как можно быстрее убраться из дома и бежать-бежать, не оглядываясь, в деревню. Однако Седьмой стоял столбом и пялился на большой кусок сопли с крыльями.

«Слизь» прекратила дрожать. А потом сотни глаз открылись на ней и уставились на Седьмого. Раздвигая мягкие ткани, глаза становились больше, отвоевывали место на коже. «Аанг — знаток прошлого, человек, — сказал Голос. — Не бойся его, он питается тварями Всплеска. Подойди к нему».

Один из глаз лопнул с чавканьем. Но кровь и части глазного яблока не стекали на пол, они закручивались, подобно водовороту, на теле «слизи». Седьмой подошел к монстру. Он мог дотронуться до порождения куклы, мог почувствовать тепло, исходящее от «слизи». И сияние не мешало видеть.

В воздухе появился запах, от которого у Седьмого пробежали мурашки страха по всему телу. Кровь. Седьмой мог видеть водоворот на «слизи», мог наблюдать и не бояться. Он не единожды наблюдал в лесу миражи монстров после Всплеска. Однако запах крови заставлял поджилки трястись. «Слизь» настоящая.

«Опусти лицо в водоворот», — потребовал Голос.

Нет, ни за что. Лучше умереть.

«Я обещаю, что ты останешься живым, Седьмой. Разве не знания ты хотел? И неужели ты считаешь, что я бы убил тебя вот сейчас? Потратил много сил для вызова, устроил представление в твоем доме — и все это ради того, чтобы раскидать твои кишки по стенам? Не дури, человек. Загляни в сердце Аанга. Опусти лицо в водоворот».

Поток воздуха подтолкнул Седьмого к «слизи». Кукла в руке умолкла. Седьмой наклонился. Водоворот находился в десяти сантиметрах от его лица. Хотелось смотреть на то, как кровь все быстрее закручивается. Если бы не запах, то Седьмой подумал бы, что водоворот был не из крови, а из густого помидорного соуса.

Не думая о последствиях, Седьмой засунул голову в «слизня»… Шею пронзила боль, словно тысячи зубов впились в нее. Седьмой попробовал вытащить голову из водоворота, но тело с чавканьем всосало в него.

Он словно оказался в утробе. Ветки сосудов, тянущиеся из ниоткуда в никуда в крови, ритмично пульсировали. Весь мир теперь состоял из багровых цветов и прыгающих перед глазами зеленых и фиолетовых огоньков. Огоньки то врезались в друг друга и исчезали в яркой вспышке, то закручивались. Седьмой боялся вздохнуть, но легкие требовали воздуха.

«Ты убьешь себя, если вздохнешь», — сказал внутренний голос. Однако Седьмой его не послушался и… Воздух, наполненный ароматами сладкой ваты, ворвался в легкие.

Между тем, огоньки приняли вид человечков. Одинаковых, безликих человечков. Их тела сплетались воедино и образовывали удивительные узоры. Некоторых человечков выкидывало из толчеи собратьев и тогда «отринутые» подлетали к лицу Седьмого и лезли в нос и рот. Седьмой морщился, плевался и…

Узоры, кровь и человечки исчезли.

Седьмой оказался висящим в воздухе над костром. Вокруг гнилыми зубами торчали кирпичные многоэтажки. Практически все окна в них оказались выбиты. Небо над головой пугало венозной синевой, а солнце было белым, как альбомный лист. Около костра лежал человек. Он держался за живот и что-то кричал. Одежда на нем была измазана грязью.

Наверное, пылал погребальный костер, и человек оплакивал потерю. Седьмой много раз видел, как жители Норовых мест сжигали умерших родственников. Закопать мертвеца — значит, породить новую тварь после Всплеска. Хотя порой и пепел превращался в монстров…

Заголосила чайка. Ветер подул сильнее, таща Седьмого вниз. Он понял, что падает. Попытался раскинуть руки, но лишь перевернулся на спину. Тогда Седьмой приготовился к удару, но тело сначала зависло в воздухе, а потом медленно опустилось на раскаленный асфальт.

Седьмой сел, огляделся. Костер полыхал прямо в центре перекрестка. Огонь трещал, клубился черный дым. На перекрестке пересекались три дороги. Причем они были в ширину метра три-четыре. Асфальт на них во многих местах потрескался, а кое где зияли дыры, в которые могла провалиться стая Плетеных человечков. Но Седьмого поразило больше то, что по обеим сторонам дорог тянулись в бесконечность кирпичные многоэтажки. На фоне венозного неба они казались гигантскими могильными камнями.

Когда человек поднялся, Седьмому удалось разглядеть его лицо. Нижняя губа отвисла, обнажая кривые грязные зубы. На щеках змеились морщины. Кожа на лице была бледно-желтого цвета, отчего казалось, что человек носил резиновую маску. Глаза же пугали стеклянным блеском. Ходячий манекен — не человек.

Вот так и буду его звать — Манекен, решил Седьмой.

«Он тебя не видит», — сказал Голос и умолк.

И правда: Манекен пялился на столб огня и улыбался.

От погребального костра до многоэтажки, стоящей напротив перекрестка, тянулся жирный след. Возможно, бензина. Вот только Седьмой не понимал, зачем Манекен присыпал бензиновую дорожку песком. Может быть, этот человек (человек ли?) хотел поджечь многоэтажку как дань уважения умершему позже.

Седьмой поднялся, подошел к Манекену и встал напротив него. Но Манекен по-прежнему таращился на огонь. Сам он был одинакового роста с Седьмым, но все равно казался маленьким и невзрачным. На его шее вспухала вена и ритмично пульсировала.

Бензиновая дорожка вела к магазинчику, что занимал первый этаж многоэтажки. На двери красовалась надпись «У Елены. 24 часа». Седьмой попытался вглядеться, что же творится внутри магазина, но мешали грязные витрины.

— С-сдохни, т-тварь, — сказал Манекен. Голос его оказался хриплым и сдавленным от ярости. Седьмой даже отступил на шаг.

Понурив голову, Манекен поплелся к магазину. Он шел так, словно вся тяжесть мира повисла на его плечах.

Вновь крикнула чайка. Крупные капли пота усеивали лицо Седьмого, на носу висела капля. Солнце палило не по-осеннему жарко.

Стоп! На улице стояла такая жара, что можно яичницу делать. А это значит, что Аанг отправил его, Седьмого, за много километров от Дикого леса. Или… или… Это была ловушка Всплеска.

Прежде чем уйти вслед за Манекеном, Седьмой бросил последний взгляд на многоэтажку, где находился магазин. Дом отличался от остальных тем, что уходил, казалось, к самому небу. Седьмой прикинул, сколько же этажей могло быть в нем. Наверное, тридцать-сорок. Удивительно, почему монстры не облюбовали многоэтажку. Возможно, она отпугивала как живое, так и неживое. Солнце стояло в зените, но все равно многоэтажку укрывала тень. Что-то плохое обязательно пряталось в ней и давило на сердце.

Седьмой собирался зайти в магазин, когда под ногами звякнуло. Бутылка из-под виски. На донышке еще оставался алкоголь. На один-два глоточка. Седьмой поднял бутылку, убрал крышечку и глотнул. Горячий напиток обжег горло. Мир стал ярче, красочнее.

Побаловались и хватит. Надо идти.

В магазине пахло тухлыми яйцами. Запах сшибал с ног и напрочь истреблял все мысли. Седьмой зажал нос рукой, начал дышал ртом. Картонные упаковки с молоком вспучились, готовые в любой момент взорваться. Колбасы, сосиски, хлеб, пирожки съедала плесень. Бутылки с минеральной водой пугали мутным зеленым цветом. В добавок ко всему на прилавке и на полу был толстый слой пыли.

Седьмой взял со стойки конфеты в глазури. Он повертел в руках пачку, но срока годности не нашел. Дернул за левый уголок упаковку, не рассчитал силы, и конфеты рассыпались по полу. Матюгнувшись, Седьмой взял новую пачку, открыл ее. В этот раз конфетки не выпали. Красные, зеленые, желтые, синие, коричневые, они блестели глазурью на свету и так и просились, чтобы их съели. Сжав большим и указательным пальцами лакомство, Седьмой застыл в ожидании. Последний раз сладкое он ел года два назад. В Норовых местах отмечали женитьбу правнука старейшины с дочкой мельника. Гостей бесплатно кормили, поили. Седьмой случайно оказался на празднике и попробовал кусочек шоколадного торта…

Но безопасно ли есть конфету? Он, Седьмой, не знает, сколько времени пролежала упаковка с глазурными шариками в магазине. По самым скромным прикидкам ей лет двадцать. Но с другой стороны: что-то в окружающей действительности было не так. Во-первых, Манекен не видел его, Седьмого. Во-вторых, на улице жарило солнце, несмотря на то, что на дворе стояла осень.

— Да и хрен, — сказал Седьмой и съел конфету. Чтобы прокусить глазурь, потребовалось приложить усилия. Начинка же оказалась кислой.

Седьмой мысленно воззвал к кукле, но она не ответила.

Что теперь делать? Любоваться Манекеном? Или же возвращаться домой? Другое дело, что Седьмой не знал куда идти. Он спустился в подсобку. В правом дальнем углу комнаты красовался телевизор. На кнопках переключения каналов была пластиковая желтая бабочка. Возле двери стоял шкаф, кровать и маленький холодильник. На холодильнике горели четыре свечи, хотя света из магазина хватало, чтобы все видеть. В подсобке пахло помойкой. Впрочем, помойкой несло во всем магазине.

Манекен сидел на краю кровати и смотрел на пол. Лицо казалось удивленным, глаза загадочно блестели. Седьмой еще больше уверился, что Манекен не был человеком. Тыльные стороны ладоней покрывали трупные пятна, на левой руке пульсировали зеленые прожилки, на шее тянулась глубокая рваная рана. Хотя… Всплеск и не так мог изменять людей.

В подсобке заиграла музыка. Седьмой от неожиданности отскочил от двери, стукнулся плечом о шкаф, зажал уши руками. Музыка звучала очень громко, раздирала барабанные перепонки, но с каждым ударом сердца становилась тише и тише. Сначала слов нельзя было разобрать, голос певца смешивался с музыкальными инструментами. «Темная… гудят… ты не спишь… слезу утираешь», — разобрал Седьмой в песне.

Пластмассовая бабочка на телевизоре затрепетала и взлетела к высокому потолку, затерявшись за шкафом. Манекен по-прежнему пялился в пол. Он, похоже, не слышал и не видел ничего, решил Седьмой.

Музыка исчезла также резко как появилась. Словно некто выдернул провод из проигрывателя. Седьмой присел на корточки. Голова гудела, ломило глаза. И тут взгляд зацепился за иглу, торчавшую из левого глаза Манекена. Брови Седьмого поползли вверх. Он точно помнил, что никакой иглы не было. Но… Но…

Седьмой подошел к кровати и наклонился перед лицом Манекена. Игла торчала прямо из радужки.

«Вытащи ее, — вновь дал о себе знать Голос. — Она тебе понадобится, чтобы понять».

Понять что?

Не думая о последствиях, Седьмой выдернул иглу из глаза Манекена. Тот продолжал сидеть, ничего не замечая. Игла в длину оказалась сантиметров десять. Тонкая на концах, она толстела к середине. Седьмой попробовал сломать иглу, но не получилось даже погнуть ее, словно она была сделана из титана.

«Воткни ее себе в руку», — сказал Голос.

Но выполнять приказ Седьмой не спешил. Он не знал сомнений в выборе пути после того, как поселился в Диком лесу, не знал терзаний, не отвлекался на отдых. Седьмой упрямо шел к своим целям — разгадать Всплеск, рассчитать его появления, найти ту магическую силу, что управляла монстрами. Годы ушли на то, чтобы понять простейшие механизмы возникновения нор. И вот когда перед ним, Седьмым, появилась возможность разгадать загадки Всплеска, он не мог решиться. Мешал внутренний голос, который твердил, что слепо доверять кукле нельзя. Наверняка она прячет козырь в рукаве, но…

Прочь сомнения. Обратного пути нет.

Седьмой воткнул иглу в ладонь, кольнуло, выступила кровь. С минуту ничего не происходило, но потом Манекен… засиял. Седьмой на всякий случай отошел от него к двери. Кожа Манекена заблестела, словно ее посыпали алмазной крошкой.

«Ты сильный, — раздался у Седьмого в голове новый голос. Женский голос, какой бывает у девушек, когда они, затаив дыхание, говорят о своей любви парню. — Уходи из магазина, Коль. Уходи, заклинаю тебя! «Архаровцы» будут мстить. Найди другой дом ради меня».

Манекен вскочил с кровати и закричал:

— Нет! Ты мер-ртва! Мер-р-ртва!

«Я с тобой, я рядом. Коля, ты сильный».

Седьмой хотел вытащить иглу, когда за спиной загромыхало…

Колесо Сансары: Первое интермеццо

Приведённый ниже отрывок и последующие интермеццо взяты из зеленой тетради, найденной Седьмым одиннадцатого июля двадцать второго года после Всплеска. Заметки и фрагменты рукописи написаны самым Седьмым.

1 сентября 23 г.

Я чувствую себя и дураком, и героем одновременно.

Могу ли безнаказанно писать в этой тетради? Не придут ли ко мне Крылатые после того, как я выведу первую строчку? Мне страшно. И радостно. Сложно описать мои чувства. Я черт знает сколько времени провел за формулами и графиками, что начал забывать, как слова превращаются в предложения, а предложения — в абзацы. Но признаюсь: я стараюсь писать так, как писали двадцать три года назад. Это очень тяжело. Появились новые фразеологизмы, новые смыслы старых слов. Язык очень сильно поменялся. Стал более грубым. Если бы эту тетрадь нашел деревенский из Норовых мест, то он бы написал… Хотя кого я обманываю? Деревенский бы подтер зад листами из тетради.

Я веду к тому, что выложился по полной, чтобы мои записи смог прочитать, скажем так, следующий пострадавший.

Нашел тетрадь я в заброшенном дачном поселке, что находится в нескольких километрах от мертвого Икутска. Не помню название поселка. То ли Золотой Бор, то ли Золотое Дно. Не важно. Как я понял по записям из тетради, все равно названия городов, деревень, имена людей меняются.

В поселок я отправился за книгами. В города соваться опасно — там твари Всплеска. Я стараюсь не рисковать. Хотя книги мне очень нужны. Например, месяцев девять назад я нашел учебник по основам схемотехники. Разобрался в формулах и обозначениях, нашел схемы радиоприемника. Осталось найти лишь детали.

Помню, что в тот день, когда наткнулся на тетрадь, жарило солнце. Был июль. В поселке (Золотой Бор или Золотое Дно?) я искал книги в первый раз. Но в других деревнях бывал частенько: заглядывал и в Малые хны, и в Вилевку, и в Лисью топь. Дело в том, что местность возле Икутска относительно тихая. Крылатые, Червивые короли, Кукуксы, Золотые многоножки там не водятся. И люди возле Икутска не живут.

Но деревенские из Норовых мест все равно не суются в деревни и элитные поселки возле Икутска. Возможно, дело в суевериях. После первого Всплеска люди вообще стали набожными. Я, наверное, один из немногих, кто пытается хоть как-то объяснить появление монстров и аномалий. Хотя в последнее время стал сомневаться в нужности моей работы. Вот как объяснить появление тварей? Как не поверить в существование демонов, когда перед тобой стоит трехметровый урод с рогами как у козла и перепончатыми крыльями? Как не поверить в святое распятие после того, как люди, не спрятавшиеся в норах во время Всплеска, оказываются на крестах?

Библия актуальна как никогда.

Понятия «рациональное мышление» и «логика» стерты из памяти человечества. Хотя «человечество» звучит слишком пафосно. Так, живые остатки.

Миром правят демоны, Крылатые, Всплеск и Бог.

Но я увлекся. Деревенские из Норовых мест не суются под Икутск потому, что в лесах якобы обитают демоны. Враки и глупости, говорю я. Демонам нужно море для жизни, а в Икутске нет даже озер.

В день, когда нашел тетрадь, мой рюкзак уже был забит под завязку книгами и инструментами. Я радовался как ребенок: вместо трех дней умудрился найти нужные вещи за день. Видимо, на радостях я спутал дорогу. Понял, что вышел не туда, куда надо, только после того, как набрел на поселок. Добавлю, что набрел на элитный поселок. Особняки сумели пережить двадцать лет запустения. Мне не хватает слов, чтобы описать ту красоту, что я увидел. Дома словно сошли с картинок старых глянцевых журналов: лепнины на стенах, многометровые ротонды. Краска и побелка со стен не стерлись, пугали непревзойденной сохранностью.

Жить бы в таких особняках, но нор в Икутске нет, а до Норовых мест идти несколько дней. Еще пару десятков лет и дома в поселке могут навсегда исчезнуть. А могут и не исчезнуть.

Помню, что меня, когда наткнулся на поселок, поразили даже не особняки, а запахи. Пахло тогда свежевыпеченным хлебом и осенними прелыми листьями. Именно запахи насторожили меня. Я потратил два дня, приглядывая за поселком. Хотя высматривать монстров мне понравилось. Ночи теплые, еды и воды много, есть одноместная палатка и… книги. Я совру, если скажу, что неотрывно следил за домами.

На третий день я решился на вылазку. Мне не терпелось заглянуть в особняки, чтобы найти книги.

Я вышел из лесу. Помню, что оставил рюкзак в лесу. Взял с собой лишь холщовую сумку. Я собирался найти две-три какие-нибудь нужные вещицы и валить домой. Внутренний голос ругал меня за то, что я не надел рюкзак. В поселке могли жить чудовища.

Могли…

В сияюще-синем небе вставало солнце. В лесу было прохладно, я надел ветровку. Зато свежий и влажный воздух прочищал мозги. Земля блестела росой. Я вытащил из кобуры «курносого», взвел курок. Чем ближе я подходил к домам, тем сильнее становился запах прелых листьев и свежего хлеба. Но не ощущалось опасности. Я знаю, что говорю: взгляд монстров чувствуется.

Я крался к дому, медленно-медленно передвигая ногами. Ожидал увидеть в окне морду уродца. Нервы натянулись, как струны. Сердце учащенно забилось. На миг мне захотелось наплевать на осторожность, добежать до двери ближайшего дома, найти библиотеку и… Но бдительность стала моей матерью, а отцом — паранойя. Благодаря им мне удалось не откинуть копыта двадцать два года.

Лучше перебздеть, чем недобздеть.

До ворот особняка я дошел даже чуть быстрее, чем планировал. Ограда оказалась кованной, и все, что творилось на участке, было как на ладони. Я не буду утомлять описаниями того, как стоял перед домом и высматривал тварей, как залез в окно. Замечу лишь то, что особняк отличался от прочих. Он напоминал дом из фильма ужасов: треугольная крыша, украшенная гранитными горгульями; две остроконечные башенки, настолько высокие, что, казалось, протыкали небо; длинные балконы. У прежнего хозяина были странные вкусы.

Пробравшись в дом, первое, что попалось мне на глаза, оказалась двухлитровая бутылка виски. Я помню то, как защемило в груди, как пропала осторожность. Помню до деталей эту бутылку: этикетка выгорела, на горлышке паутиной расползались царапины. Но самое главное: виски никто не открывал. Я забыл про осторожность и подошел к столику. Бутылка так и шептала: «возьми меня, я отлично прочищаю мозги».

Стоит признаться, что я люблю алкоголь, но вынужден контролировать себя, чтобы не спиться. Два раза в неделю позволяю себе выпить стаканчик рома или виски. А раз в месяц нажираюсь до зеленых чертиков. Дома у меня скопилось очень много спиртного.

Я оторвал взгляд от бутылки. Никуда она не денется. Простояла на столе двадцать лет и еще простоит.

Утро я убил на то, чтобы осмотреть все комнаты первого этажа в особняке. Ничего особенного не нашел. За исключением кухни. В ней, прямо у двери зияла дыра диаметром сантиметров тридцать, словно огромный червь прорыл ее. Любопытно, какое чудовище Всплеска смогло сотворить такую нору. Первое, что пришло мне на ум — дыру прокопал Червивый король. Но эта тварь живет в лесу. Да и да диаметр маловат. Тогда Кукуксы? Нет. Дырок было бы больше. Кукуксы охотятся стаями.

Я подошел к столу, взял ложку, вернулся к дыре и кинул в нее столовый прибор. И вот тогда из воронки вылезла голова. Сморщенная голова младенца. Она раззявила рот, показав острые белоснежные зубы. Мертвые веки поднялись — под ними ничего не оказалось, вообще ничего — бездонные дыры. Волосы свисали засаленными прядями на щеки и затылок. Я отпрянул от головы, направил револьвер на тварь и выстрелил.

О, этот чавкающий звук, с которым подпиленная пуля входит в тело!

Его не спутаешь ни с чем. Голова из дыры взорвалась, как прогнивший арбуз. Кровь и части мозга раскидало по стенам. Запахло гнилью.

Я вышел из кухни, закрыв двери на замок. Страха не было. Я решил проверить второй этаж. На первой ступени лестницы нашел рисунок. Черной краской на бумаге была выведена загадочная фраза: БЭТМЕН СЖУЕТ ТЕБЯ. Из памяти выплыл фантастический герой в костюме летучей мыши. Бэтмен спасает мир от злодеев. Господи, как давно я не слышал про него.

Я потому так подробно описываю случившееся со мной, чтобы мои слова, Следующий, оказались для тебя не пустым звуком. Уверен, что ты тоже увидишь дыру на полу кухни, сморщенную голову, рисунок с Бэтменом и… зеленую тетрадь. Я надеюсь на твою благоразумность и на то, что ты окажешься таким же любознательным, как и я. Возможно, захочешь узнать тайны Всплеска. Чтобы упростить тебе задачу я прикрепил к тетради свои объяснения, выкладки, таблицы.

На втором этаже запах прелых листьев стал очень сильным. И в тот момент, когда зашел в первую попавшуюся комнату, я испугался. Сложно описать это. Словно неведомая сила щелкнула в моей голове на включатель страха. Я заперся в комнате, чтобы успокоиться. Руки и ноги одеревенели. Горло сжалось до игольного ушка, воздух с трудом проникал в легкие. Страх шел из глубины меня. Я убеждал себя, что бояться нечего, что все дело в утомлении, но ничего не помогало.

И меня осенило: я попался. Поселок только с виду казался мертвым. Какая-нибудь тварь, способная залезать в человеческие мозги, пряталась в нем. Она растерзывала волю и… Это сейчас я понимаю, что тетрадь, скорее всего, звала меня, просила взять.

В голове мешались образы монстров Всплеска. Превозмогая головную боль, я пытался придумать хоть что-то, чтобы выбраться из дома. Однако страх заставлял меня забиться в темный угол и ждать появления монстра.

Дверцы шкафа распахнулись, и на меня выпрыгнул мальчик. Я попытался выстрелить в него, но мышцы не слушались меня, револьвер словно отяжелел на тонну. Но мальчик схватил мою руку и… потянул в сторону двери. Надо сказать, что мальчик был порождением Всплеска. Изо рта торчала рука с длинными пальцами. Рост его не превышал метр, руки достигали колен. Мальчик был голым, его маленький член болтался вялой сарделькой. Тельце оказалось худеньким-худеньким. Неестественно худеньким. Живот ввалился, торчали ребра.

Окна в комнате распахнулись. Вместо теплого летнего ветра ворвался холодный зимний. Я вздрогнул. Мысленно шептал молитвы. Мальчик дотронулся до моей кисти рукой. Его прикосновение прогнало мой страх. Нет, мое сердце все еще учащенно билось, но калейдоскоп образов смолк. Головная боль исчезла.

Я мог выстрелить. И выстрелил. Помню, что под пальцами затанцевали иглы, руку, держащую револьвер, пронзило колючей дрожью. Я вскинул курносого и надавил на спусковой крючок. Бабахнуло. Мальчика отбросило к стене. Мою руку ударило отдачей, как ударом тока, и улей загудел в плече, коля, жаля.

Я выстрелил еще раз. И еще. И еще. Мальчик упал на пол и не шевелился. Кровь струилась из его ран.

Надо сказать, что Всплеск в последние пять лет порождает тварей, похожих на детей. И это стало огромной проблемой в последнее время для меня. В Диком лесу однажды я натолкнулся на яму, в которой копошились младенцы. Они визжали, тянули ручки к небу. Голенькие, покрытые слизью детишки. Помню, что подумал тогда о Крылатых. Те крали детей из Норовых мест, утаскивали их в свои логова… Мне не хочется об этом писать, но я должен. Я хотел вытащить младенцев из ямы, но, чтобы сделать это, пришлось вернуться домой, взять альпинистскую веревку. Я привязался к дереву. Слава богу, что не спустился в яму. Кожа младенцев почернела, шеи стали длинными как у жирафов… Я чуть не погиб тогда. Только Господин Случай спас меня.

Очень сложно убивать врага, когда он принимает личину ребенка.

Наверное, я слишком сентиментальный.

Однако опять отступил от рассказа.

Я убил мальчика, изо рта которого торчала рука. Мне жаль. (Зачеркнуто.) Я вышел из комнаты, но вместо того, чтобы убежать из дома, двинулся к двери башни-пристройки. Некая сила тянула меня туда, звала. Я облизал пересохшие губы, обернулся. Внешне дом отлично сохранился, но внутри… Краска со стен в некоторых местах слезла, оголив кирпичи. Некоторые двери болтались на одной петле. И грязи на потолке было так много, что казалось будто бы кто-то специально обмазал его. Все это давило на психику.

Я подошел к башенке-пристройке, дотронулся до дверной ручки. Та обожгла холодом. Я долго стоял в нерешительности, боясь зайти. Но все же дернул за ручку. Дверной механизм щелкнул.

Я сильнее сжал Курносого, пальцы на рукояти взмокли. Хотелось мне уйти, хотелось выйти на улицу и не вдыхать больше запахи прелых листьев и свежевыпеченного хлеба. Хотелось… Но невидимая сила звала. Дверь со скрипом открылась. Первое, что поразило меня, было обилие света. В комнатке-пристройке было квадратное окошко, в которое бы не влезла даже моя голова. Но свет, казалось, струился из стен.

На полу валялись пустые пластиковые бутылки из-под пепси. Складывалось ощущение, что их выпили часа два назад: на донышке еще оставался лимонад.

Я зашел в комнату-пристройку. Хотя какая комната — подсобка. Места настолько мало, что два человека в подсобке не поместились бы.

Дверь до конца не открывалась — мешал шкаф. В углу валялась сложенная раскладушка. Я с облегчением выдохнул. Никакой опасности. На всякий пожарный проверил шкаф. Но мальчиков, изо рта которых торчит рука, там не оказалось. Я поставил на предохранитель револьвер, засунул оружие в карман.

Взгляд зацепился за зеленую тетрадь. Она лежала рядом с раскладушкой. Я поднял ее, стряхнул пыль. Обычная тетрадь в клеточку в девяносто шесть страниц. Уголки были обгрызены, наверное, крысы постарались. Я открыл тетрадь.

Я нашел эту тетрадь и карандаш в шкафу. Наверное, внук Иосифа постарался… Я сижу в башне уже третий день, но зомби никуда не пропали. Я надеялся, что солнечные лучи как-то повлияют на них, но ошибся. Мертвяки стоят за моей дверью и ждут. Ждут, когда я выйду. У меня нет ни еды, ни воды. И выбраться из башни не могу. Помощи нет. Возможно, зомби повсюду.

И мне страшно. Я не хочу умирать. Не хочу!

Спасите меня!!!!!

20 июля 2011. Алексей Семенов.

«Не повезло Алексею», — подумал я тогда. И хотел было уже выкинуть тетрадь, когда внутренний голос потребовал этого не делать. Я стоял в подсобке, в которой пахло крысиными какашками и прелыми листьями, и думал о том, что надо скорее выбираться из дома. Я чувствовал, что в поселке мне нечем будет поживиться. В домах нет книг, нет инструментов. Я машинально скрутил в трубочку тетрадь и засунул ее в карман. Хоть что-то нашел.

Кто бы мог тогда подумать: в тетради находились ключи к разгадке Всплеска.

5 сентября 23 г.

Стоит сказать о том, что люди больше не живут в городах. Есть села, деревни, веси, хутора. Само слово «город» стало запретным. Стоит только произнести его — и жди беды. Всплеск все слышит. И все знает. Его щупальца могут дотянуться до каждого человека. Нет такого места, где можно спрятаться.

Наверное, я зря наделяю Всплеск интеллектом. Нет его. Есть только определенные условия, когда Всплеск нарушает физические законы. Хотя жители Норовых мест со мной не согласятся. Я их не осуждаю. Лишь горько на душе от того, что люди столь быстро деградировали за двадцать лет.

Всплеск для деревенских — Вельзевул. Само воплощение Сатаны. Особо рьяные «человеки» говорят о том, что сейчас вовсю идет конец света. Что надо немного подождать и Иисус спуститься с небес. Враки и глупости, говорю я.

Но факт остается фактом: если в одном месте живет более сотни людей, то на следующий день на этом же месте не останется никого. Или Крылатые на деревню нападут, или Червивые короли наружу повылезают. Почему так происходит? У меня есть, конечно, предположение, и в скором времени я попытаюсь доказать его. Как мне кажется, вокруг человека существует некое поле (наподобие электромагнитного), которое окутывает его как кокон. И если в одном месте собирается много народу, то эти поля суммируются и образуют одно большое поле, на которое и реагирует Всплеск. Я не хочу тратить драгоценные листы этой тетради, Следующий, чтобы объяснить свою теорию.

И наконец-то я подхожу к вопросу, почему в деревнях есть норы. Ты спросишь: «что это вообще такое?» Надеюсь, что ты читал роман Льюиса Кэрролла «Алиса в стране чудес». Так мне будет проще объяснить. По сюжету Алиса погналась за Белым Кроликом. И тому удалось нырнуть в нору под колючей изгородью. Алиса, не задумываясь, ринулась за Кроликом. Нора шла ровно, как тоннель, а потом резко оборвалась и превратилась в колодец. А теперь представь, Следующий, что колодец бесконечный. Норы в деревнях спасают от Всплеска. Люди прячутся в них, «ныряют» в бесконечность, а потом… Потом их выталкивает обратно.

Сложно объяснить, что чувствуешь, когда забираешься в нору. Сам вид её вселяет шок и трепет. Она напоминает кроличью нору, но только в несколько раз больше. И как только ты забираешься в нее и падаешь в колодец, то оказываешься словно в космосе. Не хватает лишь колких точек звезд. Тебя охватывает чувство страха. Ведь вокруг тебя нет света. Вокруг тебя нет звуков. Вокруг тебя нет ничего. Можно кричать, но ответом будет тишина. Кажется, что в «космосе» проводишь вечность, но на самом деле проходит всего час или два.

Как-то так.

Забавно, что первые норы появились после пятого Всплеска. Забавно потому, что до этого он не убивал или не изменял людей. Но наступил тот день, когда Всплеск слизал не меньше десяти деревень, о которых я знал. Вообще достаточно трудно сейчас сказать о том, сколько же людей погибло тогда. Думаю, что очень много. После Всплеска в деревнях появились норы. Ты, Следующий, можешь спросить меня: «А как же выжил ты?» Честно отвечу: не знаю. Я вообще смутно помню пятый Всплеск. У меня есть лишь обрывки воспоминаний об этом. Знаю только то, что уже в шестой Всплеск прятался в норе.

Думаю, что я утомил тебя, Следующий. Но прежде, чем я перейду к главной части моего рассказа, ты должен еще потерпеть чуть-чуть. Поверь, самое интересное и важное впереди. Я не оставляю надежду, что ты очень любознательный. Возможно, нож гильотины висит над твоей жизнью, острый, как бритва, но чем больше я думаю над этим, тем сложнее переносить мысли на бумагу. Мои глаза слезятся от тусклого света, но я закончу. Должен. Обязан.

Вернемся к Всплеску. Скорее всего, в твоем мире, Следующий, его называют иначе: Взрыв, Бум, Выброс. Я не знаю. Мой пугливый разум жалобно попискивает в попытке объяснить Всплеск. Представь, как тучи за пару часов наливаются чернилами, как блекнут цвета, как сердце начинает ни с того ни с сего бешено биться. Прокатывается далекий тревожный гул. В лесу воцаряется тишина. Ты чувствуешь, как воздух наэлектризовывается, как волоски на спине встают дыбом. Мысли начинают сталкиваться с силой и грохотом танков.

Плохо твое дело, если ты не успеваешь спрятаться в норе…

Я не знаю ни одного человека, который бы смог перенести Всплеск. Твое тело может выжить, но вот разум…

Я не слишком утомил тебя? Теперь перейду к главной части рассказа: откуда я, Седьмой, понял о твоем существовании, Следующий. Когда я вернулся домой, то первые две недели потратил на изучение найденных книг. Тетрадь закинул в ящик стола, и забыл о ее существовании. Ах, какие книги мне попались! Классика художественной литературы! И «Дэвид Копперфильд» Чарльза Диккенса, и «Луна и грош» Уильяма Сомерсета Моэма, и «Бесы» Федора Достоевского. Господи, сколько наслаждения в этих книгах! И хотя меня ждали расчеты и опыты, я не жалею, что потратил время на чтение классики.

Я, наверное, кажусь тебе, Следующий, немного странным? В моей первой записи ты мог обратить внимание на грубые выражения. Знаешь, порой мне кажется, что во мне живут два разных человека. Один — умный и утонченный, а другой — грубый и циничный. В любом случае, я стараюсь описывать все так, как оно было. Если на ногу мне упадет кирпич, то буду материться. Если попадется достойный собеседник, то я могу общаться красиво. Хотя достойных собеседников я не видел вот уже лет десять. Вымерли, наверное.

Как-то так.

Но вернемся к тетради. Я, как уже написал выше, потратил две недели на чтение. Стоит сказать, что мой дом находится в лесу. И надо было залатать крышу. Да и канистры с водой заканчивались. Я с трудом, но оторвался от книг и занялся насущными делами: нарубал дров, сходил на ручей, приготовил куриную похлебку (до этого две недели питался консервами). О тетради забыл.

Близился восемнадцатый Всплеск. У меня оставалось четырнадцать дней для того, чтобы дойти до Норовых мест. Но я не спешил. Когда ударит Всплеск, с моим домом ничего не случится (возможно, лишь сломаются мои ловушки от монстров), записи останутся лежать на столе, а бутылки с алкоголем будут стоять в погребе.

Я не люблю спешить. Спешка хороша лишь для ловли мух. Тем более, что мое здоровье ухудшилось в последние три месяца. Наверное, все эти ночевки на открытом воздухе зимой сказались на моих костях. Подленький внутренний голосок нашептывает мне, что тело съедает артрит. Хотя стоит признаться, что я не знаю симптомов артрита. По вечерам кости ломит так, как будто бы кто-то пилит их. Безымянный и указательный пальцы на правой руке больше не шевелятся. Я пробовал их сгибать, но боль была ужасной.

Наверное, все-таки я отбегался. Однако рано себя хоронить.

В общем, вспомнил я про тетрадь. Прочитал две страницы. И первое, что бросилось мне в глаза, это даты записи. Они якобы были сделаны в один день, но разными людьми. Алексей Семенов, Александр Юшин, Евгений Тропов, Григорий Дятлов — кто они? И почему фигурировала одна дата — двадцатое июля, день, когда случился первый Всплеск?

Вопросы, вопросы…

Я ломал голову над ними, но так и не смог объяснить взаимосвязь даты и людей. Думал о том, что в элитном поселке, где я нашел тетрадь, все-таки была какая-то аномалия, которая изменяла время. Люди, попадавшие в эту аномалию, оказывались в прошлом и… В общем, бред. В итоге я сошелся на том, что записи сделал один и тот же человек. Мало ли на свете психов?

И если бы не ряд случайных обстоятельств, то я бы сжег тетрадь. Но все произошло иначе. В один из вечеров я засиделся над вычислениями магнитных полей плетеных человечков (кто бы вообще додумался до такого?). Однако перед тем, как уйти спать, я решил последний раз посмотреть на записи в найденной тетради. Как же я удивился, когда заметил, что половина страниц была исписана! Это невозможно! Это невероятно! Я точно помнил, что тетрадь была пустой за исключением первых двух листов. Наверное, невидимыми чернилами сделали записи. Я до сих пор не знаю как они появились. Возможно, лампа на столе как-то повлияла. Или солнечный свет.

Так я узнал о тебе, Следующий.

Первый

Уже светало, когда Сергей тяжело рухнул в кусты кедровника.

«Вставай!» — приказал голос.

Но у Тропова болели все мышцы и даже подняться не было сил. Иголки кололи щеку, губы. Спину царапала ветка кедровника.

«Вставай!»

Нет. Надо отдохнуть. Спешить некуда. Сергей закрыл глаза. Всю ночь он бродил по лесу, внимал советам голоса в голове, но в итоге еще больше заблудился. Толстые деревья стали тесниться плотнее, кусты мешали идти. К тому же ночью Сергея искусали комары, не оставив живого места.

«Ты должен идти. Таня была здесь. Я знаю. Девчонка специально хотела запутать след. Ты должен встать и продолжить путь. Я говорю тебе честно: Таня еще далеко. Но она сейчас сбавила темп, и мы сможем догнать ее сегодня. Догоним, если ты не будешь валяться в кустах и ждать, пока змея не цапнет за яйца».

Превозмогая боль, Сергей поднялся. Шрам на щеке горел огнем, зубы ломило. Он сошел с ума, если верит внутренним голосам. Однако где-то внутри слабо звенела незримая струна, которая могла распознать — сбрендил он или нет. И эта струна давала понять, что с ним, Сергеем, все в порядке. Надо-идти-надо-идти-надо-идти.

Тропов коснулся рукой поясницы и обнаружил на футболке дыру. Он тяжело вздохнул и ломанулся через кусты кедровника.

Сергея мучил зверский голод. Желудок был словно большая дыра, наполненная болью и взывавшая к нему, издавая пронзительные вопли. Тропов засунул руки в карманы в надежде отыскать хоть хлебные крошки, но, разумеется, ничего не нашел кроме сырой папиросы.

«Потерпи чуть-чуть. Обещаю, что к обеду ты выйдешь на дорогу. Только не сбавляй темп. На обочине ты увидишь машину. Зеленую волгу. В багажнике есть консервы. Хорошая награда для человека, который ночь провел в лесу».

Сергей не мог поверить, что еще вчера он грел кости в теплой ванне, пил вино… Картинки как будто из другой жизни. Но ничего-ничего. Он, Тропов, и не из таких ситуаций выбирался.

Кусты кедровника резко сменились мягким мхом. Ели, теперь похожие на длинные зубочистки, находились на большом расстоянии друг от друга. Из-за туч выглянуло солнце, вселив в Тропова надежду на спасение.

Сергей остановился и улыбнулся. Наконец-то мучения кончились. Наверняка поблизости есть дорога, которая и выведет на Таню.

Поднялся ветер.

Идти по мху казалось блаженством. А ведь еще позавчера блаженством казалось заселиться в большущий особняк. Завтра, наверное, мечтой покажется глоток свежего воздуха.

Как Таня могла так поступить? Ведь она обрекла его и Анжелу на смерть! И все из-за того, что обиделась на него. Сергей нахмурился. Еще вчера он ей доверял и плюнул бы в лицо человеку, который бы сказал ему о том, что Таня предаст его. И вот как получилось…

Запахло гнилью. Сергей нервно оглянулся. Неужели опять зомби? Но запах был не таким тяжелым и резким, как если бы поблизости прятался мертвяк. Чувствовались в воздухе запахи стухших яиц и дыма. Сергей ожидал совета внутреннего голоса, но тот молчал.

Отчаянно забилось сердце. Тропов готовился в любой момент побежать обратно. Что-то было не так.

Догадка ударила как гром среди ясного неба: горели торфяники. По спине пробежала холодная змейка. Тропов сел на мягкий мох. Получалось, что ночью он мог угодить в торфяник и угореть. Не самая удачная перспективка. Однако продолжать путь было необходимо. Лес редел, а значит — дорога находилась поблизости. Другое дело, что идти надо осторожно.

Сергей поднял с земли длинную палку, попробовал сломать ее о колено, но ничего не получилось. То что надо.

Послышались неуверенные удары дятла. Раз дятел долбит дерево где-то поблизости, значит, торфяники находятся далеко. Да, именно так. Очень-очень далеко.

Вспорхнув, проворно улетела сорока. Посыпалась кора с веток. Лучи солнца, пронзавшие хвою, озолотили мох.

Сергей поднялся, стряхнул с джинсов иголки и листья и двинулся дальше, останавливаясь через каждые двадцать шагов. Как только очередной порыв ветра приносил с собой запахи гнили, он сворачивал вправо и шел до тех пор, пока не убеждал себя, что может вновь пойти прямо. Все чаще попадались круги пепельного мха.

Тропов вышел на поляну, но вместо радости ощутил отчаяние. Все тонуло в сизоватом дыме. От гари слезились глаза и першило горло.

Надо возвращаться.

«Но Таня смогла пройти, — проснулся голос в голове. — Ты тоже пройдешь. Поляна небольшая. Просто старайся идти напрямую. Я выведу тебя».

Сергей не сдвинулся с места. Через плотный дым солнце казалось зловещим, чересчур багровым и размытым. Глупо было переть через дым, даже если голос мог провести через горящие торфяники.

Облизав губы, Сергей обернулся. Голые ветки ели напоминали костлявые руки. Лишь на самой верхушке вспучивались зеленые иголки. Ветер утих, но все равно дерево качалось, противно скрипя. Сергей подошел к еле, наступил ногой на ветку и попробовал ее сломать. Та хрустнула от малейшего усилия. Забраться на дерево, чтобы посмотреть, насколько далеко расползся дым — глупейшая затея.

Чертыхнувшись, Тропов ударил найденной палкой по стволу. Черт! Черт! Черт!

«Доверься мне».

Боль в голове вспухала, как ядерный гриб. Сергей сжал виски, ожидая очередной приступ. Перед глазами вспыхнули тысячи сверхновых. В затылке как будто рванула граната. Ноги подогнулись, и Сергей мешком повалился на землю. Он тер виски в тщетной попытке прогнать приступ, сдирал кожу с щек.

«ЭТА МАЛОЛЕТНЯЯ ДУРА СМОГЛА ПРОЙТИ! СМОЖЕШЬ И ТЫ!»

— Хорошо! — крикнул Сергей. — Только сделай так, чтобы боль прошла!

Приступ не проходил. Мало того — перед мысленным взором Сергея начинали появляться картинки из побега от жены и дочери. Вот он глушит машину. Дальше ехать не получается — пробка на автостраде тянется на многие километры. Вот он смотрит на жену, улыбается и говорит, что должен отлить. Он выходит и направляется к кустам. А дальше — убегает в лес.

«Я выведу тебя. Я выведу тебя. Я выведу тебя. Я…» — Голос не умолкал. Наоборот — становился громче, настойчивее и злее.

Сергей поднялся, опираясь на палку. Земля под ногами раскачивалась. Чтобы сделать шаг, Тропову пришлось задержать дыхание. Боль хирургическим скальпелем вонзилась в мозг, погружаясь все глубже и глубже. Сергей заорал. Землю опять качнуло, но ему удалось удержаться на ногах. Глаза налились кровью.

«Ты пойдешь через дым. Я смогу вывести тебя».

На миг показалось, что из тумана вышла Таня. Лицо было испачкано в грязи, глаза ввалились. В руке она держала револьвер. Но морок исчез также быстро, как и появился. Виски обожгло холодом. Боль унималась. Глубоко в голове рождался холодный ветерок.

Мысли больше не разбегались, как тараканы. Сергей оперся на палку.

«Иди, иначе приступ вернется».

Тропов маленькими шажками двинулся к стене дыма.

Это самоубийство. Это неправильно. Так нельзя. Нужно осмотреться, чтобы принять верное решение. Очнись же! Идти к торфяникам — значит умереть в муках. Нельзя! Это самоубийство. Это неправильно…

Земля под ногами перестала раскачиваться. Сергей нырнул в плотный дым. Гарь въедалась в глаза, не давала дышать. Тропов закашлял.

«Не бойся. Иди».

Ярость все еще душила, не находила выхода и от этого только усиливалась.

Запахи гнили смешивались с запахами дыма и превращались в нечто осязаемое. Эта гремучая смесь попадала в легкие и, казалось, там затвердевала.

«Шаг влево».

Шаг влево…

«Вперед».

Вперед…

«Вправо».

Вправо…

«Вперед».

Вперед…

В горле все ссохлось, но стоило дернуть кадыком, сглатывая слюну, которой не было, то как будто горло наждаком протирали. Сергей хватал ртом воздух. Лицо стало красным. А потом Тропова словно схватила чья-то рука и потянула вправо. Ослабевший от удушающего дыма Сергей зацепился ногой за палку.

«Нет!» — Голос потонул в собственной ярости.

Тропов упал, пригибая голову. Левая нога провалилась под пепельный мох. Еще не понимая, что провалился в горящий торфяник, Сергей попробовал сгруппироваться.

…Ногу пронзило болью. Показалось, что она попала в тиски. В тиски, унизанные шипами.

Тропов закричал, но крика не было. Язык во рту лежал дохлой лягушкой, безвольный и чужой. Рот не раскрылся, голосовые связки не задрожали.

В груди онемело, хотелось глотнуть воздуха, но рот открывался и закрывался впустую. Слишком плотным был дым. Сергей из последних сил схватился за ногу, застрявшую в торфянике, попробовал вытащить из горящей ямы. Язычки пламени танцевали на джинсах. Боль в ноге была настолько острой, настолько сводящей с ума, что выбивала слезы из глаз.

Сергей мысленно считал секунды и уже надеялся, что потеряет сознание. Потеряет сознание и умрет. Жизнь не стоила того, чтобы бороться за нее. Хватит. Навоевался. Надо лишь закрыть глаза, подумать о том, насколько счастлив он был до появления мертвяков. Тропов готов был уже отдаться судьбе, но ногу удалось вытянуть из горящего торфяника. Штанина почернела от пламени, местами вспучилась. Кроссовка обуглилась, подошва растаяла, словно черное мороженное.

Воздуха, хоть глоточек!

В дыму Сергей потерял ориентацию, но все равно пополз. Пополз, чтобы двигаться. Чтобы продлить агонию. Он так и не поймал Таню. Эту малолетнюю соску с сиськами-прыщиками и с прической в стиле боб. Не поймал. Что ж, такова судьба. В аду его обязательно встретит Анжела.

Мышцы рук слабо покалывало. Тело казалось чужим.

Вот и все. Конец.

Тропов не знал, сколько полз. Может быть, вечность, а может — две. Однако удача не покинула его: дым растаял, яркое солнце ослепило. Перед тем, как нырнуть в забытье, Тропов понял, что он вновь вернулся на прежнее место — на опушку леса.

— Минус одна нога. — Голос оказался детским, но произнесена фраза была по-взрослому.

Зевнув, Тропов открыл глаза. Перед ним стоял мальчик. На лоб падал все тот же завиток светлых волос, лицо же казалось восковым. Стеклянные глаза неотрывно следили за Сергеем. Одет был мальчик в черную футболку, в белые бриджи и в старые запыленные кроссовки. На груди красовалось изображение бэтмена.

— Теперь придется возвращаться в поселок, — сказал мальчик.

Сергей бросил взгляд на свои ноги. Вроде все нормально. Ничего не отвалилось.

— Ты не смотри на них, — продолжал мальчик. — Тебе все это снится. На самом деле у тебя больше нет левой ноги.

— Ноги? — тупо переспросил Сергей.

— Ее самой. Таню ты не догонишь. Если только не научишься летать, конечно.

— Это плохо.

— Не то слово.

Тропов огляделся. Он находился в малогабаритной комнате. Открытая дверь вела в маленькую прихожую. Окна были тусклыми, по стеклу тянулась грязно-коричневая лента лейкопластыря, стягивающая трещину.

Небо казалось бурым из-за того, что тяжелая ржавая туча висела над домом.

— Почему ты меня не послушался? — спросил мальчик.

Сергей отмахнулся.

— Малой, я тебя не понимаю.

— Меня зовут Кивир.

— Необычное имя.

Кивир не ответил. Он, не моргая, глядел на Сергея.

— Где это я? — спросил Тропов.

— У себя дома.

Сергей нахмурился. В комнате помимо стула со сломанной ножкой ничего не было. Стены оказались оклеены голубыми обоями с подсолнухами, пожелтевшими и отслоившимися на стыках. Кое-где большие куски оторвались.

— Не узнаешь? — спросил Кивир.

Тропов помотал головой. Мальчик закатил глаза, как бы говоря: «Что-с-дурака-взять».

— Сергей, ты вообще понимаешь, о чем я говорю? У тебя больше нет ноги. Как собираешься выбираться из лесу?

— Так это все мне снится? — вопросом на вопрос ответил Тропов.

— Да.

— А ты кто?

— Кивир.

— Я уже понял это. Меня…

За окном загромыхало. Похоже, скоро пойдет дождь.

— Таню надо убить, — сказал Кивир.

Сергей молча кивнул. При упоминании имени девчонки сердце забилось чаще. От злости Сергей сжал кулаки. Ему надо отомстить. Отомстить за Анжелу, за дни позора. За не послушание наконец. Таня отняла у него его револьвер. Его красивые револьвер с титановой рамкой.

— Скоро мир сойдет с ума, — сказал Кивир. — Осталось лишь несколько дней. Ты должен выжить.

— Мир давно уже сошел с ума. Все эти ебанные зомби и ебанные люди. Никому нельзя доверять.

— Подожди, тебя еще ждут большие сюрпризы, чем ожившие мертвяки. Я пытаюсь тебе помочь, потому что скоро придет Седьмой. Ты умрешь тогда, когда я скажу.

— Кто такой Седьмой?

— Ты, Сергей. Скоро все поймешь. Тебе надо возвращаться в поселок. Пройти через торфяники ты не сможешь. А если даже и сможешь, то ползти до шоссе придется о-очень долго. Поселок твое спасение.

Сергей заулыбался. В коридоре заиграла музыка.

— В поселке же есть зомби, — прошептал Тропов. — Возвращаться назад — верная смерть. Да и к тому же я умру от голода по пути.

— Доберись до поселка, — повторил Кивир. — Зомби я отгоню на время. Спрячешься в доме напротив того особняка, в котором ты жил. Конечно, домик невзрачненький, но в подвале есть бомбоубежище. В нем полно еды и воды. Тебя хватит для того, чтобы переждать пару дней, Первый.

Тропов почувствовал усталость. Каждое слово мальчика гвоздями впивалось в голову. Сергей встряхнулся, но прогнать сонливость не удалось. Хотелось спать. А еще хотелось спросить Кивира про то, откуда он знает про бомбоубежище, про Таню, про ногу, про то, кто такой Первый… Но Сергей молчал и лишь кивал.

— Ты меня разочаровал, Первый. Очень сильно разочаровал. Ты должен был слушать Голос. — Мальчик прикоснулся ладонью ко лбу Сергея. — Проживи еще хотя два дня.

— Хорошо, — одними губами произнес Тропов.

— А теперь просыпайся.

Сергей ухватился за искорку сознания и больше уже не отпускал ее.

Он попробовал пошевелиться, но малейшее движение причиняло боль. Сознание приобретало ясность.

Удалось открыть глаза. Пока Сергей провалялся без сознания, небо окрасилось в нежные алые цвета, облака застыли, потемнели. Солнце уже наполовину скрылось за горизонтом. Плотная стена дыма из-за горящих торфяников никуда не делась, наоборот — почернела и пыталась пожрать Сергея.

Скривившись, Тропов попробовал сесть, однако пульсирующая боль в левой ноге не дала этого сделать.

«Возвращайся в поселок».

Сергей взмолился о том, чтобы голос умолк. Ему и так хватало проблем. Он взглянул на левую ногу, попробовал пошевелить ею, но ничего не получилось. Тяжело вздохнув, Тропов потер виски.

Хотелось смотреть на небо. Хотелось отдыхать. Сергей мечтал только об одном — о передышке. Ему осточертело убегать. Поэтому он будет лежать и смотреть на закат. И наплевать на больную ногу.

Как же все надоело…

Сергей глядел на огненно-красное небо. Из широко раскрытых глаз текли слезы. Тропов жалел себя. Ему казалось, что после нашествия зомби, он все время попадал в передряги одна другой хуже. И вроде бы неудачи должны закалять душу, но все получалось ровно наоборот: Сергей замыкался в себе.

Скоро умрет этот день. А потом родится рассвет — серый, равнодушный рассвет. И все в мире будет таким же серым и мертвым. Не стоит врать себе: лучше не станет. Сергей закрыл глаза.

Необходимо покончить со всем.

Необходимо-необходимо-необходимо…

Ели при вечернем свете солнца были ужасны. Голые, изломанные ветви — искрученные, неправильные… Этот болезненный лес раскидывался во все стороны, заполнял тревожным морем спутанных ветвей. До самого края мира.

Когда солнце скрылось за горизонтом, Сергей сел. Обожженная нога не болела, но вот в таз словно забили парочку гвоздей. Тропов дотронулся до почерневшей кроссовки. На ощупь она была как холодный асфальт. Решив все же не прикасаться лишний раз к больной ноге, Сергей пополз к пню. Медленно, хватаясь за корни деревьев, вспучивающие мох, Тропов возвращался в лес. Он чувствовал, что во всем мире нет ничего, кроме этого пня, этого проклятого леса, тяжелого неба — и тишины.

«Ты попал в горящий торфяник из-за Тани», — шептал Голос.

Да, именно так. Все неприятности из-за девчонки. Не убежала бы она от него — он бы не валялся в лесу.

«Она убила Анжелу».

— Точно, точно, — прохрипел Сергей.

Таня не оставила шансов выжить ни Анжеле, ни ему. Тропов осклабился. Только чудо уберегло его от мертвяков.

«Месть — холодное блюдо. Я помогу тебе найти Таню, несмотря на то, что ты не послушался меня. Возвращайся в поселок».

Было жарко, сухо и тихо. Стоило отползти на несколько метров от плотной стены дыма, как звонко зажужжала крупная мошка. Отмахиваясь рукой от приставучих насекомых, Сергей облокотился спиной на пень.

Голоса надо слушаться. Придется возвращаться в поселок…

Пятый

…Коля бросается на Влада, чтобы вытолкнуть его на лестничную площадку, но кажется, что сосед потяжелел килограмм на двести.

Визг прекращается. Глаза жжет, словно в них насыпали песку, но Коля не отводит взгляда от лица Влада.

Изо рта и ушей соседа льется темная жидкость. На руку Коли попадает капля этой гадости, кожу жжет. За спиной визжит Алена.

Хватка Влада на миг ослабевает, и Коле удается плечом толкнуть соседа. Тот зацепляется за обувь, поставленную у входа, и падает.

«Что, блядь, происходит?»

— Звони ментам! — кричит Николай.

Алена умолкает. Но глаза испуганные, руки и колени дрожат. Кажется, что она сейчас упадет. Коля хочет подойти к ней, обнять, но ему сначала надо разобраться с Владом. Поэтому он хватает с полки для телефона связку ключей и зажимает два ключа между пальцами.

Влад даже не пытается встать. Грудь вроде бы поднимается и опускается, но Коля не уверен: света в коридоре слишком мало.

Алена удается выдавить почти неслышное слабое хныканье.

Коля делает шаг назад на тот случай, если сосед попытается схватить его за ноги. Но Влад не двигается. В полумгле коридора он кажется кучей тряпья. Коля натыкается тыльной стороной ладони на выключатель. Люминесцентная лампа вспыхивает сверхновой.

Входная дверь чуть приоткрыта, по ногам тянет сквозняком. Коля хмурится. Влад мертв. Никаких сомнений. Лоб превратился в кровавую кашу; губы разорваны. С такими ранами если и живут, то точно не дерутся. Проглотив вязкий комок, Коля мыском ботинок касается ноги Влада. Тот никак не реагирует. Похоже, действительно спекся.

— Он сдох? — шепотом спрашивает Алена.

Коля дергает плечами.

— Звони ментам, — повторяет он. На мгновение умолкает, а потом снова говорит: — И в скорую звони.

Алена отлипает от стены и семенит в зал за телефоном. Коля смотрит ей вслед, а потом переводит взгляд на дверь, ведущую в комнату Маши. Сердце замирает. В проеме стоит Машенька и сжимает плюшевого медведя. В ее глазах страх. Наплевав на осторожность, Коля подходит к Маше, тянет руку, чтобы погладить по голове, но в последний момент убирает ее — пальцы и ладони измазаны в крови.

— Посиди пока в комнате.

Но Маша качает головой, подскакивает к Коле, заключает его в объятья и ревет. Он поднимает руки вверх, словно пойманный преступник. Но на самом деле Коля боится запачкать Машу. Запачкать кровью Влада.

Появляется Алена. Говорит, что линия занята.

Коля мысленно радуется. Возможно, удастся оттянуть приезд полицейских. Алена берет Машу на руки, заходит в ее комнату и прежде, чем закрыть дверь, отдает телефон Коле.

Сквозняком открывается входная дверь. Надо закрыть ее, но Николай стоит как вкопанный. Мысли путаются. Скоро приедут полицейские и арестуют его. Наверняка доводы о том, что, мол, Влад, сам первый начал, не убедят ментов. На руки браслеты — и вперед. Дуй, Николашка, к зекам.

Время медленное и густое.

Коля сам не верит в то, что произошло. Неужели действительно лицо Влада само разорвалось? Это кажется нереальным, выдуманным. Но факт остается фактом: сосед валяется в коридоре и вместо лица у него мясной фарш.

Коля подходит к трупу, переступает через него и закрывает входную дверь.

Звонит телефон в руке.

— Да? — Пластик трубки приятно холодит кожу.

— Привет. Что делаешь? — Голос у мамы радостный. Настолько радостный, что у Коли бегут мурашки.

— Ма, все хорошо. Давай я тебе потом перезвоню?

— Давай. — И тишина в трубке.

Коля смотрит на телефон. Что-то не так… Через секунду внутренний голос замечает, что сейчас где-то часа два ночи. Мама не может звонить в такое время ради пустяка. И ее голос… Он был такой радостный, такой бодрый…

Хмурясь, Коля набирает номер мамы. В трубке щелкает, начинают идти гудки. Коля ждет. Его бьет дрожь.

Телефон умирает: ни шумов, ни гудков.

Из комнаты Маши появляется Алена. Она бросает на Колю быстрый взгляд, идет в кухню. Гремит посудой. Вновь возвращается в комнату Маши. В руках держит стеклянный стакан с минеральной водой.

Коля отходит от трупа на несколько шагов, садится на корточки.

Дьявол! Шесть тысяч шестьсот шестьдесят шесть раз дьявол!

Что делать с трупом?

Кожа Влада уже начинает синеть. На кистях расползаются лихорадочные красные пятна.

Удивительно, но Колю больше всего пугает дырка в носках соседа. Она рваными краями расползается на пятке. Картину страха дополняют черные резиновые шлепанцы, что валяются возле ног Влада.

Коля смотрит то на дырку, то на шлепанцы. Переводит взгляд на дырку, потом опять на шлепанцы. И так бесконечное число раз.

— Ну что?

Коля вздрагивает. Оборачивается. Алена крестом держит руки на груди.

— Ты Машу спать уложила? — спрашивает Коля.

— Нет. Я пока включила ей мультики. Сказала, что сейчас приду.

— Она поняла?

— Не уверена. Я наврала, (?) что дядя Влад просто пьяный.

Ухмыльнувшись, Коля кивает. Ага. Дядя Влад мертвецки пьян.

— Мне надо смыть тушь. Наверное, я испугала Машу еще сильнее.

Коле все равно. Он пытается не думать о трупе. Глядит на обои в коридоре. Кое-где куски отслоились на стыках. Надо будет заклеить… как-нибудь потом.

Алена садится рядом с ним и обнимает. Она пахнет ванильными духами. Пытается поцеловать в губы, но Коля поворачивает голову. Он ловит себя на том, что изо рта Алены несет чем-то несвежим.

— Может, перенести Влада в его квартиру? — спрашивает Коля и улыбается. Дельная мысль. — А потом приедет с дачи его жена и увидит труп, допустим, в ванне? Как тебе, Ален? Мне совершенно не хочется сидеть на зоне из-за этого урода.

— Я даже не знаю… — неуверенно говорит Алена. — Если кто-нибудь из соседей увидит, как мы выносим труп, то ничем хорошим это не закончится.

— Тык часа два ночи на дворе. Все спят.

Алена молчит, но глаза становятся хитрыми, губы едва-едва растягиваются в улыбке.

Коля подходит к Владу и начинает проверять карманы покойника. Брякают ключи. Кажется, что сейчас сосед зашевелится и попробует встать. Схватит за кисть ледяной рукой, а потом укусит шею…

Через пятнадцать минут Коля уже стоит на лестничной площадке напротив двери Влада. Нервно оглядывается по сторонам. Алена осталась в их квартире, чтобы «упаковать» соседа: надеть на голову полиэтиленовые мешки, обмотать шею скотчем, чтобы ни одна капля крови не упала.

Коля вставляет ключ в замочную скважину, поворачивает, прислушиваясь. Дверь со скрипом открывается. В ноздри бьет запах пота и блевотины. В коридоре темно, как в закрытом гробу. Света от лестничной площадки хватает, чтобы увидеть стойку для обуви, угол оранжевых обоев, вешалку с куртками и шкаф. Коля нащупывает выключатель, жмет на него.

Загорается голая лампочка на потолке. Коля быстро заходит, закрывает за собой дверь. Вслушивается. В квартире тихо. Лишь тикают часы где-то да капает вода в ванне. Коля заглядывает в зал, в кухню, везде включая свет. В квартире царит беспорядок. На кухне разбита ваза, опрокинуты стулья, а возле холодильника растекается масляным пятном, судя по запаху, пиво. В зале из шкафов вытащена вся одежда и скинута в одну кучу, вздымающуюся к потолку. От зеркала, прикрепленного к стене, осталась только железная рама. Осколки больно блестят на линолеуме.

Что здесь произошло?

Влад частенько пил, порой нажирался. Но он был тихим пьяницей: никогда не бузил, не ломал мебель. Но в квартире все перевернуто вверх дном. Может, Влад поругался с женой…

Нет. Что-то не так.

Когда сосед пришел к нему, он не выглядел злым или взбешенным.

Коля заходит в спальню. И его сшибает запах гнили. К горлу подкатывает комок, и содержимое желудка оказывается на полу. Коля хватается одной рукой за живот, другой — за ручку шкафа. Во рту становится кисло-кисло.

Проблевавшись, Коля решительно жмет на выключатель. Его брови поднимаются. На лице застывает выражения изумления. Спальня напоминает комнату пыток. Кровь везде: на стенах, на шкафах, на потолке, на люстре, на кровати. Ковер из желто-серого стал темно-розовым. На подушке лежит голова. Голова жены Влада. Как звали супругу соседа? Валя, Оля, Кристина, Таня, Ангелина, Вероника? Коля не помнит.

Отрубленная голова взирает на люстру. Нижняя губа оторвана, но нижних зубов не видно из-за густой крови, запекшейся на них. Рот застыл в немом крике. Нос сломан. В виски вбиты гвозди. Волосы сосульками падают на подушку фиолетового цвета.

Коля не верит своим глазам. Он трет глаза, но голова никуда не исчезает. Коля обращает внимание на какой-то большой предмет, прикрытый пледом.

Не подходи к нему, шепчет внутренний голос.

Но ноги сами несут к предмету. Коля срывает плед. Перед глазами предстает зеркало в высоту метров два. Рама деревянная, резная. А вот само зеркало измазано в крови и в какой-то еще гадости, по цвету и запаху напоминающей дерьмо. Коля часто-часто сглатывает, чтобы вновь не проблеваться. Желудок скручивает.

Зеркало притягивает взгляд. Удивительно, но рама блестит лаком, на ней нет ни одной капли крови. Причем даже основание зеркальной поверхности поражает чистотой. Коля хочет уйти из квартиры. Похоже, соседа даже не придется прятать. Влад знатно порезвился со своей женой. Только богу известно, что ударило в голову этому тихому пьянице.

Раздается хлопок. Коля вздрагивает. Зеркальная поверхность начинает… закипать. За мгновение появляются пузырьки. Некоторые лопаются, некоторые начинают раздуваться.

Надо уходить, нашептывает внутренний голос. Но Коля продолжает стоять и смотреть на зеркало. Он не верит своим глазам. Не может поверить. Сегодняшняя ночь напоминает скорее кошмарный сон. Он смотрит, как пузырьки подлетают к потолку и начинают стукаться друг о дружку с металлическим звоном.

Начинает мигать люстра.

Зеркальная поверхность исчезает серебряными пузырьками на потолке. Коля ощущает в комнате неумолимое движение, которое переполняет его ужасом. Вместе с движением угадывает и звуки. Голоса. Они звучат со всех сторон, сменяются друг другом, становятся то невыносимо громкими, то едва слышными. Вместо зеркала на стене появляется проход. Только куда он ведет непонятно: то ли в овеществленную тьму, то ли в глубины мертвого космоса.

От прохода веет арктическим холодом. Из рта Коли вырываются плотные облачка, в воздухе звенят крохотные льдинки.

Кажется, что сейчас из тьмы выпрыгнет чудовище. Однако ничего не происходит.

— Да что за херня здесь творится, — шепотом говорит Коля. Он делает два шага назад, не переставая пялиться в проход. Больше всего на свете он сейчас боится только одного: попасть в черноту.

Один из пузырьков на потолке опускается на кровать. Не падает, а именно опускается. Словно старый шарик под собственным весом. Потом еще один пузырь оказывается на кровати. Коля не выдерживает, выбегает из комнаты, не забыв захлопнуть дверь. Сердце бешено стучит. Биение отдается в висках, в кончиках пальцев.

Ну же! Вон из этой квартиры!

Когда железная входная дверь с грохотом закрывается за спиной, Коле удается облегченно вздохнуть.

Свет на лестничной клетке кажется ярким. Очень уж ярким. Неестественно ярким…

«Ты сильный, — сказала Алена. — Уходи из магазина, Коль. Уходи, заклинаю тебя! «Архаровцы» будут мстить. Найди другой дом ради меня».

Дохляк вскочил с кровати и закричал:

— Нет! Ты мер-ртва!

«Я с тобой, я рядом. Коля, ты сильный».

Виски ломило от боли. Дохляк с силой сжимал их ладонями, но колкий комок шума в голове не удавалось прогнать.

Казалось, что подсобка уменьшилась до размеров спичечного коробка. Стены давили на нервы. Тяжело было дышать в тесноте, тяжело думать.

«Уходи!»

Нет.

«Уходи-уходи-уходи!»

Потолок качнулся. Николай хотел было схватиться за телевизор, но рука лишь рассекла воздух. Ноги подогнулись, и он рухнул на пол. Голос в голове убивал потоком слов. Хотелось разорвать кожу на висках, чтобы добраться до мозга.

«Уходи. Милый, они тебя убьют. Убьют-убьют. Я с тобой, я рядом. Уходи. «Архаровцы» будут мстить. Уходи!»

Николай открывал рот в попытке сказать хоть слово, но из горла выходило лишь жалкое бульканье. Слова стирались голосом. Голосом Алены.

«Ты убил одного из них. Они будут мстить».

Коля забился в конвульсиях. Грудь часто и нервно начала подниматься, руки и ноги затряслись, глаза вылезли из орбит, брови задергались.

«Я умоляю тебя! Уходи».

Приступ прекратился также быстро, как и начался. На лбу выступили капельки пота. Сердце стучало еще учащенно, но постепенно успокаивалось.

Жара в подсобке оглушала. Лучи от лампочки играли на экране телевизора, разлетались на тысячи зеркальных осколков.

«Ты найдешь другое убежище?»

Нет. Нельзя постоянно убегать от «архаровцев». Надо бороться, сражаться.

«Маша жива».

Коля затаил дыхание. Перед внутренним взором появились ослепительно синие детские глаза, которые пронзают насквозь. Маша умерла. Два года назад или день — неважно. Маша умерла. И точка.

«Нет, она жива».

Наглое вранье! В Городе нет ничего живого. Нельзя верить голосу. Коля зажмурился. Алена и Маша давно погибли. А голос в голове фантомный. Ненастоящий! Надо не обращать внимания на него.

«Если ты уйдешь из магазина, то я скажу, где находится Маша. Ей сейчас так плохо. Она больна и слепа. Но жива».

Нет. Не верь. Нельзя. Город исторгает живых.

Промелькнула подлая мыслишка: если Маша жива? Проверить это несложно. Стоит только выйти из подсобки. Проще простого.

«Ты поверишь мне? Пожалуйста, поверь».

Коля кивнул. Хорошо. Он рискнет. От мысли, что, возможно, его дочь жива, захватывало дух.

Седьмой

Седьмой хотел вытащить иглу, когда за спиной загромыхало. Он открыл дверь подсобки. Поток воздуха толкнул его в спину, он по инерции шагнул через порог. Мир начал терять очертания. Лампочка на потолке упала на пол, но не разбилась на острые осколки, а взорвалась яркими красками. По стенам побежали трещины. Щель была настолько большой, что в нее мог бы пройти кулак. Трещина немного расширилась, и в комнату упал плотный кусок тьмы. Седьмой попытался было поднять его, но очередной порыв воздуха толкнул вперед.

Через мгновение подсобка и Манекен исчезли. Седьмой оказался у себя дома. «Слизь» по-прежнему свисала с потолка. Сотни мелких глаз были закрыты, кожистые крылья исчезли в грушеподобном теле. «Слизь» больше не сияла. Лишь продолжал закручиваться водоворот из крови.

Седьмой на всякий случай отошел от Аанга. Умерла ли тварь? Навряд ли: что-то происходило под каменной кожей. Плоть ритмично вздрагивала.

Кукла лежала на кресле. Одна пуговка на туловище оторвалась и валялась на подушке. Седьмой схватил Кивира и пулей вылетел из комнаты. Он ворвался в кухню, бросил игрушку на кухонный стол.

— Уходи! — закричал Седьмой. — Убирайтесь из моего дома!

Кукла не ответила.

— Убирайтесь!

Тишина. Лишь муха продолжала назойливо биться в окно. Седьмой вцепился в нож, лежащий на столе, и начал вонзать его в плюшевое тельце куклы.

— Сдохни! Сдохни! Сдохни!

Седьмой охнул, когда лезвие сломалось от очередного удара. Он со злостью швырнул рукоятку в стену. Из туловища игрушки лез синтепон, оторвались все пуговицы и левая рука. Тяжело дыша, Седьмой открыл окно, а потом выбросил куклу в ночь.

Хватит! Нельзя доверять тварям Всплеска. Нельзя…

Воздух в кухне показался теплым и влажным, как в парной. И даже боль в суставах замешкалась и затихла. Седьмой вышел в коридор, схватил с настенной стойки двустволку, снял с предохранителя и выбежал в зал.

Нажать на спусковой крючок Седьмой не успел: окно взорвалось осколками. Все произошло как в замедленной сьемке: сначала нечто большое и черное налетело на окно, потом стекло начало змеиться трещинами, с треском лопнуло. Седьмой машинально навел двустволку на монстра, ворвавшегося в дом, но выстрелить не успел — осколок стекла попал в левый глаз.

Зал расплылся в ярких пятнах. Седьмой выстрелил. Грохнуло. Не видя попал ли в тварь, он отпрыгнул назад, нащупал рукой дверь, вновь пальнул из ружья. Левый глаз жгла боль. И скорее Седьмой почувствовал приближение монстра, чем увидел. Он дернул за нитку, что торчала из выключателя. Механизм, спрятанный в стене, щелкнул, и ножи вылетели из притворов двери на тварь. Чавкнуло. В нос шибанул запах гнили.

Седьмой зажал раненый глаз рукой, взгляд сфокусировался на монстре. Урод отдаленно походил на человека: нижняя челюсть была неестественно большой, лицо покрывали морщины, из лба торчал маленький рог. Волосы жирными сосульками падали на плечи. В высоту монстр был метра четыре. Ему приходилось пригибаться, чтобы не задеть потолок.

Ножи нашли свою цель, но, похоже, монстру было наплевать на куски металла, застрявшие в теле. Седьмой прицелился. Двустволка плюнула огнем. Гигант повалился на пол, но тут же вскочил и, рыча, бросился к двери. Седьмой взбежал по лестнице на второй этаж, больно ударившись плечом о перило. Мир опять расплывался в тумане. Левый глаз пульсировал болью.

Выхода нет. Надо бороться. И умереть, прихватив на тот свет хотя бы одну тварь. Кто бы мог подумать, что так все закончится…

Седьмой захлопнул дверь, ведущую на второй этаж, сел на пол и прицелился. Если монстр ворвется, то его мозги окажутся на стене.

Послышался глухой удар.

Бух! Дверь затряслась.

Седьмой часто-часто заморгал, чтобы мир не расплылся. Левый глаз ничего не видел, а правый слезился.

Бух! В этот раз дверь не только затряслась — она прогнулась.

— Ну давай! — закричал Седьмой. — Заходи, выблядок. Сейчас я размажу твои мозги по стене, сука!

Колени дрожали от страха, сердце гулко билось. Седьмой прицелился в получившийся от ударов монстра проем и надавил на спусковой крючок. Ничего не произошло. Патронов не было. Он пополз к кровати. Под матрасом есть пистолет. Еще попляшем…

От очередного удара гиганта дверь выбило. Деревянная щеколда разлетелась на щепки. Седьмой приготовился к тому, что сейчас его схватят и свернут шею. Он закричал, вскочил. До кровати оставалось несколько шагов. Несколько бесконечно длинных шагов. Гигант напрыгнул на спину Седьмому и повалил. Он хрипел и плевался гнилью.

Седьмой попробовал скинуть с себя монстра, но это было равносильно сдвинуть двухтонный грузовик. Гигант схватил его за запястья и… Ничего. Монстр продолжал тяжело хрипеть, как взмыленный конь, и чего-то ждать.

В комнату ворвался новый запах. Немного резкий и немного горький. Тот самый запах…

— У нас же уговор. — По голосу было нельзя определить, кому он принадлежит — мужчине или женщине. Одновременно низкий и высокий. Это был голос Кивира. — Ты, наверно, думаешь, что я играю с тобой?

Седьмой попробовал повернуться, чтобы посмотреть на Кивира — голос доносился с угла комнаты. Но гигант прижал голову к полу. Левый глаз горел от боли.

— Ты думаешь, человек, что я играю?

— Нет, — шепотом сказал Седьмой.

— Я не слышу.

— Нет! Ты не играешь!

— Ты можешь сколько хочешь резать куклы, но легче тебе от этого не станет. Седьмой, я не понимаю! Ты же сам хотел понять Всплеск? Хотел узнать тайны. Я решил помочь тебе. Привел Аанга, чтобы ты заглянул в его глаз. А что попытался сделать ты? Не разобравшись, пристрелить Аанга. Нехорошо.

— Я…

— Молчи, человек! — закричал Кивир. — Больше никаких слов. Я поступил глупо, понадеявшись на твое благоразумие. Я должен наказать тебя.

Гигант ослабил хватку. Седьмой воспользовался моментом и ударил кулаком в рог монстру. Тот взвыл, вскочил. Седьмой на негнущихся от страха ногах поднялся, доковылял до кровати, запустил руку под матрас. Рукоятка пистолета обожгла холодом.

Седьмой повернулся к гиганту, вскидывая пистолет. Что-то ударило его сзади, он вновь рухнул на пол. Нечто тяжелое обрушилось сверху, вместе с оглушительным грохотом выстрела. Седьмой попытался скинуть со спины того, кто напрыгнул на него, но сил уже не было.

Эхо выстрела прыгало между стен, звеня в голове.

В комнате было темно. Лишь через сломанную дверь проникали лучики света с первого этажа. Седьмой хотел увидеть Кивира. Хотя бы силуэт. Но левый глаз ничего не видел, а правый заволокла пелена.

— Бесполезно сопротивляться, — сказал Кивир. В голосе сквозили веселые нотки. — Я не собираюсь тебя убивать. Это не в моих принципах. Я лишь поверну твою силу в нужное русло. И не стоит больше пытаться убить Аанга. Он бессмертен.

— Я хочу умереть, — хрипя, ответил Седьмой. — Не хочу больше бороться. Убей меня быстро.

— Нет.

Хватка сзади исчезла. Седьмой повернулся на спину. Он жадно дышал, грудь часто вздымалась, хватая воздух. Он все еще держал пистолет в руках, но мышцы отказывали служить. Наверное, с телом что-то сделал Кивир.

Чертова кукла сказала, что он, Седьмой, будет жить. Значит, убивать его никто не будет. Вот только непонятно, к чему все это представление? Может быть, чтобы показать силу. А может, чтобы вселить страх в слабого человека. Но для чего?

— Мне придется тебя ослепить, — сказал Кивир.

У Седьмого, несмотря на страх и волнение, перехватило дух. Правый глаз различил очертания трех исполинских фигур. Они стояли полукругом над ним, Седьмым. Сами лица терялись в тенях или кромешной тьме. Кто-то из этих трех наверняка был Кивиром…

— Не надо, — выдавил Седьмой. — Пожалуйста. Я не смогу жить без глаз. Я больше не буду сопротивляться твоей воле, Кивир. Только не лишай зрения. Я…

Седьмой, превозмогая боль в мышцах, было попытался вскинуть руку для выстрела, но одна из трех теней накинулась на него.

Мгновение — и больше не стало и теней. Лишь чернота. И адская боль в глазах.

Пятый

Глупая идея. Очень глупая.

Николай огляделся. Вокруг жались друг к другу обшарпанные многоэтажки. Во многих окнах не доставало стёкол; с водосточных труб стекала густая бело-шоколадная жидкость, похожая на засахарившуюся сгущенку; некоторые балконы обвалились. Некогда цветущая аллея, что опоясывала улицу, превратилась в кладбище деревьев. Липы почернели, даже легкий порыв ветра мог сломать ветки. Березы на фоне венозного неба казались скрученными пальцами великана.

Николай мысленно воззвал к Алене, но голос не ответил. И это казалось несправедливым. Николай ушел от магазина настолько далеко, насколько было возможно. Никогда раньше он не уходил за Помойку.

Куда теперь?

Солнце уже касалось крыш многоэтажек, пройдет час или два — и на улице стемнеет. Поэтому необходимо как можно быстрее найти укрытие на ночь. А утром наверняка Алена вернется и укажет путь к Маше. Да, именно так и будет. Точно-точно.

Свернув к первому попавшемуся подъезду, Николай долго не решался зайти. Верхние углы металлической двери были отогнуты; домофон выдернули с корнем, пучки желтых, синих и красных проводков дохлыми червями валялись на ступеньках. Собрав волю в кулак, Николай потянул дверь на себя. Из подъезда потянуло прохладой. Под ногами хрустела грязь. На ступеньках валялось тряпье. На стенах красовались пошлые анекдоты и нецензурные надписи: «Как увижу я Маринку, сердце бьется о ширинку», «Динка сосет», «сиськи спасут мир», «Зенит — чемпион». Николай коснулся одной из надписей и улыбнулся. Как давно выведены эти «послания потомкам»!

Николай добрался до последнего этажа и полез на крышу. Удача улыбнулась ему: решетка, отделяющая крышу от подъезда, закрывалась на щеколду. Сегодняшняя ночь будет спокойной.

С пятнадцатого этажа вид на Город завораживал и захватывал дух. На севере возвышалась пирамида из мусора — Помойка. Бесчисленные орды чаек кружили над пирамидой и противно голосили. А запах гниющих продуктов и жженой резины доходил даже до многоэтажки. На западе медленно крутилось колесо обозрения. За ним тянулась голая равнина, которая непостижимым образом выводила вновь на Помойку. На востоке шумела река. А вот на юге бесконечным лабиринтом простирались заброшенные многоэтажки. Где-то там была и Маша.

Охватила тоска. Николай зажмурился, чтобы вспомнить хоть еще один момент из той, прошлой жизни, но память отказывалась работать. Все, что он мог выудить из себя — это то, как убегал из соседской квартиры, испугавшись зеркала и летающих шариков.

А как же выглядела Маша? В воспоминаниях у нее были мамины носик и глаза. Но наверняка нельзя сказать. А Алена? Неужели она была шлюхой? Нет, нет и нет!

Николай со злостью пнул антенну. Та скрипнула и закачалась. В этот момент за спиной послышался какой-то звук. Николай обернулся и не поверил своим глазам: со ската крыши на него пялился мертвяк. Голова этого полуживого чучела была непропорционально большой; руки и ноги напоминали длинные, тонкие трубы. Глаза мертвяка в свете умирающего дня напоминали кошачьи — светящиеся, отдающие холодом. Трупные пятна пожрали тело, отчего на груди выскочили волдыри. Мертвяк держал в руках куклу и пытался откусить ей голову. Николай ухмыльнулся. Это чучело так и не поняло, что только расплавленный пластик дает телу энергию.

Мертвяк смотрел на Николая, но продолжал обсасывать куклу. Видимо, мозг совсем атрофировался, раз ничего не боится. Вытащив из кармана зажигалку, Николай сделал несколько шагов к чучелу. Мертвяк даже не шевельнулся. Николай чиркнул по колесику и из кулака вырвался язычок пламени.

Как это чучело оказалось на крыше? С его-то интеллектом… Вот ведь: жил такой на свете Иван Иванов и подумать не мог, как закончатся его дни. Наверняка дети и жена были. Он иногда в порыве благих чувств дарил с получки любимой букетик роз. А может, наоборот: страшно пил и избивал детей. Или мужик был ни рыба ни мясо — радовался поездкам в Турцию, редким встречам с друзьями в баре, мечтал уехать из страны. Человек-загадка.

Мертвяк-загадка.

Николай отобрал у чучела куклу и поднес зажигалку. Пламя облизало туловище игрушки, появились первые живительные капли. Мертвяк тупо пялился на свои руки, не понимая, куда делась еда. Жалкое зрелище. Но вот капля упала на руку чучелу, тот неестественно быстро слизнул её.

Коля поморщился. Он кинул под ноги куклу. Неужели он был такой же еще несколько недель назад? Надо благодарить ту силу, что вернула его к жизни. К настоящей жизни. Усиливающимися волнами росло отвращение к мертвяку. Эти белые рыбьи губы, что растягивались в беззубой улыбке, эти сломанные уши, эта гигантская голова с волдырями на лбу и щеках — все это губило в Николае то живое, что возвращалось к нему.

Не надо это терпеть!

Поддавшись порыву, Николай ударил ногой в челюсть мертвяка. Голова чучела дернулась как воздушный шарик. Но урод не упал — продолжал облизывать руку. Тогда Николай поднял тощее тело и сбросил с крыши. Мертвяк не издал ни звука. Лишь на мгновение блеснули кошачьи глаза. А потом мозги чучела разлетелись по асфальтовой дорожке. Чпок — и нет загадки.

Угасающее солнце окрасило уже навсегда мертвое тело багровым. С высоты пятнадцатого этажа голова мертвяка уже не казалась большой, скорее — какой-то сморщенной. Ночью у «архаровцев» будет новая кожа.

Николай уже отходил от края крыши, когда под ноги попался черный полиэтиленовый пакет. Обычный такой сморщенный, порванный во многих местах, без ручек пакет.

Заглянув в него, Коля вытащил игрушечную лошадку. Грива была грязной и подпаленной; на двух передних конечностях не хватало копыт; на шелковом тельце от хвоста до головы тянулся след зеленой слизи; морду обгрызли. Но лошадка все равно казалась очень красивой. Может, дело было в солнце, в лучах которого даже Город становился чуточку прекрасным. Но лишь чуточку. Может, дело было в том, что Коля давно не видел настоящих игрушек. Свалка кишела куклами. Эти дурацкие Кены и Барби!! Как же они опротивели!

Коля погладил лошадку. Ощутил, как пальцы скользили по шершавой спине, как тепло растекалось в руке. Он решил, что не выкинет игрушку и обязательно подарит Маше…

***

Солнце скрылось за горизонтом. Небо потеряло малиновый цвет, на смену ему пришел черный. Но ни одна звездочка не сверкнула Городу, не подарила надежду. Луна не блестела пятаком, даря мертвый пепельный свет. Лишь поднявшийся ветер навевал тоску и нашептывал о том, что скоро появятся «архаровцы».

Мир замирал: мертвяки в убежищах зарывались в мусор, как кроты — в норы, чайки замолкали и улетали к чертовому колесу — хотя чего им бояться? Даже запахи исчезали с появлением шуршащего ветра. Все, кроме одного — запаха абрикосовых духов.

Николаю не спалось. Он бережно обернул лошадку в полиэтиленовый пакет и положил возле себя. Сейчас, когда ветер бушевал, он придерживал сверток левой рукой.

Голос Алены не вернулся. Николай прижал пакет к себе и свернулся калачиком. Что он сделал не так? Почему удача вновь покинула его? Он решил, что даже если Алена так и не появится, то все равно пойдет искать дочь.

Очередной порыв ветра оказался настолько сильным, что закачал антенны на крыше. Звук удара металла о металл заставил Колю поморщиться. Давненько погода так не бесилась. Того гляди польет дождь. Коля понадеялся, что ливень погасит и пламя на Помойке.

Ночной Город ожил: заиграли граммофоны «архаровцев». Мелодия «темной ночи» заставляла сердце трепетать от ужаса. Она разносилась по пустынным улицам, по аллеям, по пыльным дорогам, по грязным домам. И никто не мог спасти от «архаровцев». Лишь запредельно громкое шуршание игл по пластинкам давало мимолетную надежду на то, что иглы не выдержат и сломаются.

— Тё-ё-ёмная ночь…

Николай надеялся, что высота спасет от въедливой мелодии, но получилось ровно наоборот — каждый аккорд, каждое слово гвоздем впивались в мозги. И сколько бы Коля не зажимал уши, но ничего не помогало.

Надо лишь переждать ночь. Это несложно. Зато в безопасности.

Николай высунул голову из-под крыши. В темноте угадывались лишь черты «архаровцев» — размытые кляксы. Однако очень отчетливо было слышно, как скрипят плащи уродов, как их ногти скребут по коробкам граммофонов, как хрустит под ботинками грязь, как слюнявые хоботки втягивают со свистом воздух…

Должно быть, все это кажется. У страха глаза велики.

Николай проглотил комок в горле и собирался уже попытаться заснуть, когда зеленые вены на левой руке фонарем засветились в темноте. Зеленый свет вспыхнул подобно звезде, осветив крышу и улицу. «Архаровцы» как по команде подняли головы вверх. А потом рванули в подъезд.

Зеленый огонь, бегущий по венам, обжег кожу. Николай укрыл левую руку пакетом, но свет все равно прорывался сквозь него.

Надо что-то делать. И как можно быстрее.

«Архаровцы» все высыпали и высыпали на улицу в тщетной попытке попасть в подъезд. Многие кидали граммофоны в толпу, чтобы расчистить себе дорогу. Они казались муравьями, учуявшими добычу.

Николай обежал крышу, чтобы убедиться, что пожарной лестницы нет. Уроды смогут попасть сюда только через решетку.

Что теперь делать?

Уйдут ли твари утром или будут штурмовать крышу, пока не сдерут кожу с добычи? Или лучше сразу сигануть с пятнадцатого этажа и надеяться на то, что голова расколется на асфальте как орех?

Спрятав пакет с лошадкой в карман, Николай поспешил к решетке. Потянул ее на себя, чтобы проверить насколько сильно она приварена. Мышцы напряглись, на лбу выступил пот. Решетка даже не заболталась. Все-таки приварена на славу. А открыть решетку «архаровцы» не смогут — расстояние между прутьями было маленькое, даже ребенок не просунет руку.

В подъезде стоял такой грохот, что крыша тряслась под ногами. Сейчас сотни рук пачкали слизью стены; сейчас сотни глаз были устремлены вверх — там, где добыча. Грохот шагов, вопли, треск, гул «темной ночи» — все смешалось в атональном шуме ада. Но Николай старался быть спокойным. Судьбу не изменишь. Ведь некая сила вернула его к жизни, указала путь. Не просто так.

Решетка выдержит.

Должна.

Зеленый свет на руке утихал. Вены больше не обжигали болью. Онемение расползалось от кончиков пальцев до плеча. Ногти на глазах росли и скручивались.

Баюкая больную руку, Николай облокотился спиной на парапет. Он больше не мог ничего сделать. Оставалось только ждать и смотреть. Ну, и расслабиться.

Перед решеткой появился первый «архаровец». В темноте его было трудно разглядеть, но вот орал урод как стая голодных обезьян. Он бил по металлическим прутьям в надежде сломать преграду, отделяющую его от добычи, но у него ничего не получалось. С таким же успехом можно пытаться пробить головой кирпичную стену.

Облегченно вздохнув, Коля позволил себе расслабиться. Он скорее услышал, чем увидел, как «архаровцев» стало больше.

Пусть бьются в бессильной злобе. Пусть.

Но вдруг одно из креплений решетки с хрустом отвалилось от кирпичной стены. Николай не поверил глазам. Решетка начала сгибаться в том месте, где вылетел штырь. Из темноты появилась рука со скорченными пальцами. Когти у твари были длинной сантиметров десять. Коле даже показалось на миг, что они блеснули во тьме. Вопли переросли в радостные кличи.

Николай рванул к краю крыши и огляделся. Что делать?! Прыгать со скатов — самоубийство. На земле он расколется, как гнилой арбуз… Однако стоит попробовать соскочить на крышу застекленного балкона. Высота не очень большая — метра три-четыре. Хорошо, у него получается это сделать. Что дальше? На другой балкон не попасть — мешают стеклопакеты.

Хотя выбора все равно нет.

Отвалился второй из штырей. «Архаровцам» удалось отогнуть решетку еще больше. В образовавшейся проем полезла первая тварь. Мушиный хоботок дергался так, как дергается рыба, попавшая на берег; глаза в темноте блестели; руки тянулись к добыче. Кожаный плащ урода порвался во многих местах, из нагрудных карманов торчали куски оторванной кожи.

Николай повернулся спиной к «архаровцу» и сиганул на балкон. Полет оказался недолгим. Когда Коля приземлился, левую ступню пронзила боль, но времени обращать внимание на нее не было. Крыша балкона оказалась под углом, поэтому один неверный шаг — и прыжок с пятнадцатого этажа обеспечен.

Куда дальше?

Присев, Коля как можно осторожнее подошёл к краю. На его спасение окно на балконе было открытым. Остается только надеяться, что квартира заперта и в ней нет «архаровцев». Так что план прост как две копейки.

Мысленно сосчитав до трех, Николай руками схватился за выпирающую деревяшку, свесил ноги с крыши. На миг он закрыл глаза, и, раскачавшись, влетел в открытое окно. Ноги зацепились за что-то, и он головой ударился о кирпичную стену. Перед глазами заплясали звезды, стены закружились в безумном хороводе. Но Николаю удалось закрыть окно на щеколду. Потом он дернул ручку балкона. Та на удивление легко подалась. Попав в комнату, Николай осел. Силы покинули его. Воздух со свистом вырывался из груди, мышцы пульсировали от напряжения, с нижней губы стекала слюна.

Он это сделал! Получилось!!

Чуть отдохнув, Коля огляделся. Комната оказалась большой — можно спрятать целый полк. В двух шагах от него находился кожаный диван то ли белого, то ли серого тона — в темноте плохо разглядывались оттенки. На стене красовался широкоформатный телевизор. Возле телевизора был шкаф с книгами. Потолок украшала люстра-гигант. Такая и убить может, если упадет.

С трудом поднявшись, Николай как можно тише двинулся к двери. Пол предательски скрипел под ногами. В мозгах крутилась только одна мысль: лишь бы «архаровцев» не было в квартире. Если они поймут, что он прячется здесь… Даже думать об этом не хотелось.

Он вышел в коридор. На полу валялись игрушки: машинки, солдатики, роботы, монстры, динозавры. Приходилось ноги ставить осторожно, чтобы ненароком не раздавить что-нибудь. Ведь шум может привлечь внимание тварей. Береженого бог бережет. Николай добрался до входной металлической двери и заглянул в глазок.

Мелькали тени, как будто издалека доносились звуки. Видимо, дверь была звукоизолирующей.

Пока все шло отлично.

Николай позволил себе улыбнуться. Он жив. С трудом, но отнял у судьбы еще один день. Удача пригрела его под своим крылом.

Он вернулся в комнату с гигантским телевизором, плюхнулся на диван и бросил взгляд на балкон. Однако «архаровцы» не висели на крыше. Видимо, не хватило мозгов догадаться, что он запрыгнул в открытое окно. Наверное, твари сейчас носятся по крыше многоэтажки и ищут его. Слава богу, что ни топот их ног не слышен, ни граммофоны не надрываются.

Сердце успокаивалось — больше не билось с бешенной скоростью. Глаза слипались от усталости. Мысли больше не неслись галопом. Сон. Ему нужен здоровый сон, чтобы восстановиться.

Но Николай заставил себя подняться с мягкого дивана и занавесить все окна в квартире. Когда голова коснулась подушки, он сразу провалился в глубокий сон.

***

Солнце еще не взошло, а он уже проснулся. Взгляд вперился в потолок. На миг показалось, что вот сейчас воспоминания нахлынут на него, сметут все преграды, и он захлебнется от образов. Но нет — память молчала. Николай заерзал на диване, перевернулся на другой бок, закрыл глаза, надеясь, что сон вернется. Пролежав минут десять, он недовольно вскочил и двинулся к окну.

«Архаровцы» по-прежнему копошились возле подъезда. Но их вроде стало меньше. Николай не был уверен, все-таки ночь.

Ладно, пусть бесятся твари, он может и подождать.

Как назло и голос Алены молчал. А что если она больше с ним не заговорит? Что тогда? Как найти дочь? Николай бродил по квартире, рылся в ящиках, шкафах. Поднял игрушки с пола и разложил на диване. После недолгих раздумий он выбрал плюшевого жирафа и кинул в пакет с лошадкой. Маше понравится.

Стоп! Колю как ударило током. Только сейчас он понял всю абсурдность его поступков. Голос Алены сказал ему, что Маша жива. Но ведь это невозможно! В Городе не осталось живых людей. Мало того — не все мертвяки были способны соображать. Маша умудрилась выжить. Как? Черт! Вопросов все больше, а ответов — ноль.

Николай нахмурился, стиснул челюсти и бросил пакет на диван. О чем он только думает?! В задницу игрушки. Нужна еда, нужны медикаменты. На кухне Коле удалось найти свечу и спички. Как можно плотнее задернув шторы и закрыв двери, он зажег свечку и принялся искать лекарства.

Валидол — к черту. Активированный уголь — туда же. А вот аспирин и анальгин пригодятся. Йод, зеленка, «антигриппин» — все это в мешок.

Через полчаса пакет распух от лекарств. Если чуть-чуть прижать все эти пакетики, бутылочки и бумажные язычки, то поместиться еще что-нибудь небольшое.

Николай отыскал в шкафу туристический рюкзак и кинул в него лекарства и плюшевого жирафа.

«Приготовься: скоро рассвет».

От неожиданности Коля вздрогнул. Голос Алены был тихим, пришлось максимально сосредоточиться, чтобы не упустить нужных слов.

«Ты молодец. Маша ждет тебя».

«Архаровцы» уйдут?

«Да. Им придется спрятаться в своих логовах, чтобы солнечные лучи не повредили их кожу».

Это отличная новость. В голове роилось столько вопросов.

«Спрашивай, пока есть время».

Маша далеко?

«Путь неблизкий, но, если будешь быстро идти, то завтра ты уже увидишь её».

Почему ты молчала?

«Мои силы ослабевают к ночи. Но я постоянно с тобой, Коль. Даже когда не могу говорить».

Коля замотал головой. Он спрашивал не об этом. Почему она молчала тогда, когда он был мертвяком?

«Не могла. Есть души, что решили помочь тебе. Решили вернуть к жизни Город».

Как Маше удалось выжить?

«Ты узнаешь с её слов. Я не могу пока тебе сказать».

И последний вопрос: память вернется?

«Думаю, да. Это зависит не от меня».

Эта тяжелая ночь действительно уходила. Небо светлело, хотя солнце еще не выглянуло. Ветер больше не гнул деревья, не ломал ветки. Он исчез также быстро, как появился. «Архаровцы» расходились от дома, оставив после себя разломанные граммофоны, лужи крови и слизи. В небе появились первые чайки. Кружа над домами, они то собирались в группы, то наоборот — распадались.

Новый день — старая надежда.

«Когда я скажу, ты откроешь входную дверь и пойдешь на запад».

Николай кивнул.

Маша… жди.

Первый

Нога пульсировала от боли. Самое сволочное в сложившейся ситуации — нельзя снять долбанный кроссовок. Он, сука, приклеился намертво. Только стоило до него дотронуться, как кожу обжигало огнем.

Сергей зажмурился от очередной накатившей волны боли.

Из любой ситуации можно выйти. Надо лишь сосредоточиться. Он огляделся. В двух метрах от него валялась длинная палка, которой он проверял нахождение торфяных ям. Она ему пригодится. Тропов лег на живот. Надо двигаться как можно аккуратнее. Любое неверное движение будет караться адской болью. Он хватался за бугорки земли, подтягивался. Даже сквозь материал кроссовок чувствовалось как нога терлась о камушки. Палка-то была близко — встань и сделай два шага, но Сергей не мог подняться на ноги. Расстояние казалось бесконечным.

Он кричал матом и плакал. Он не заслужил такого наказания. Но ничего-ничего… Рано или поздно боль стихнет.

Схватив палку, Тропов высоко поднял её над головой. Потом он приставил палку к ноге, прикинул, сможет ли она выдержать вес его тела. Снял футболку и разорвал на лоскуты.

Работать необходимо быстрее. До поселка путь неблизкий…

***

Заросли надежно укрывали его от мертвяков. Он больше не мог сделать ни шага. Грудь тяжело вздымалась, по лицу скатывались крупные капли пота, колени дрожали от напряжения, пульсировал шрам на щеке, гудели руки. Хотелось лишь лежать.

Тропов смог добраться до поселка дотемна. Дорогу обратно ему словно подсказывало внутреннее чутье. Вот этот путь надо срезать через кусты кедровника, вот на этот бугор лучше не стоит соваться, его можно обойти. Сверни налево, сверни направо… И Тропов оказался перед поселком. Даже левая нога перестала донимать.

Сергей прикинул, что находится на северной стороне поселка, а выходил он с юга. Нехилый крюк получился. Дома с нового места казались незнакомыми, чужими. Вроде бы он не помнил, чтобы у того коттеджа с зеленой крышей была пристроена башенка. А у домика сторожа не хватало гаража. Или он опять все перепутал?

Проклиная себя, Сергей взглядом нашел свой коттедж.

На крыше он насчитал трех ходячих мертвецов. Плюс: в окне вроде бы мелькнул еще один зомби, но Сергей не был в этом уверен. Получается, что после его побега немногое изменилось в поселке. Твари по-прежнему бродят по домам и дорогам в надежде вкусить свежей крови.

Перспективы очень даже печальные. Соваться в поселок было самоубийством. Но голоса в голове следовало слушаться. Да и нога сама не заживет. Необходимо найти хоть какие-нибудь лекарства.

С этими грустными мыслями Сергей попытался встать, но внимание привлекло шуршание кустов неподалеку. Тропов превратился в камень. Сердце тяжело застучало, по коже побежали мурашки. С мертвяком он точно сейчас не справится.

Но из кустов выпрыгнула Таня. Лицо и руки её были измазаны в грязи. На лодыжке алела царапина длинной в сантиметров двадцать. Кроссовки оказались испачканы в крови. Девчонка хромала на правую ногу. Казалось, что каждый шаг давался ей с трудом. В грязи и крови Таня очень смахивала на мальчика. На очень худого и измученного мальчика.

Сергей также приметил, что девочка по-прежнему сжимала в руках револьвер.

Ути-пути! Какие мы опасные…

Получается, что Таня скрылась в лесу, чтобы обойти поселок. Все оказалось намного проще, чем он думал. Она бы не смогла выбраться из лесу — заблудиться можно в два счета. Тем более ни воды, ни еды, ни теплой одежды у нее не было. Поэтому девчонка какое-то время шастала вблизи поселка и, проголодавшись, решила рискнуть попасть в один из домиков.

Сергей стиснул зубы. А он-то себе сколько накрутил! Всерьез подумал, что шестнадцатилетний ребенок смог пройти горящие торфяные ямы.

Идиот.

Стоп! Но голос в голове…

«Я специально вернул девчонку обратно в поселок…»

Зачем?

«Увидишь», — голос умолк также быстро, как и появился.

Таня всматривалась в высокие заборы, на асфальтовую дорожку, которая выводила на единственную улицу. Не увидев мертвяков, она доковыляла до ближайшего домика, открыла ворота и скрылась за высоким забором.

Сергей растянул губы в улыбке. Все складывалось как нельзя лучше. Он поселится напротив Тани, в соседнем коттедже. И будет следить за ней и слушать приказы голоса.

Тропов поднялся, облокотился на палку и поплелся к соседнему от девчонки домику. Пришлось потратить последние силы на то, чтобы забраться на участок как можно тише. Боль от левой ноги была настолько сильной, что в глазах брезжили звезды. По спине скатывались градины пота.

Домик он выбрал обшарпанный и неказистый. Краска на стенах облупилась, на стеклах змеились трещины, крыша местами обвалилась, покосилась веранда. Идеальное место для слежки, но хреновое — для укрытия. Стоит пойти дождю…

Сергей откинул грустные мысли. Главное — он живой. Все остальное второстепенно.

Зато сад, тянувшийся вдоль забора, пережил сам дом и радовал глаз. Подсолнухи тянулись к солнцу, розы с маленькими бутонами жались друг к дружке. Названиям многим другим цветам Тропов и не знал. Он лишь радовался маленькому уголку жизни, сумевшему спрятаться от всех невзгод. Сад начал разрастаться за переделы отведенного места без присмотра.

Левую ногу кольнуло. Сергей поковылял к дому. Ему некогда предаваться фантазиям.

***

Внутри коттедж оказался так же плох, как и снаружи. По этажу гулял сквозняк. Лестница, ведущая на второй (и последний) этаж, обвалилась. На полу валялись доски, тряпки, осколки стекол — и все это было приправлено толстым слоем пыли. Ни мебели, ни холодильника, ни аптечки. Ничего. Видимо, прежние жильцы так и не успели обжить новый дом…

Тропов прислонился к стене и, опираясь на палку, сполз на пол.

Сколько дней голос просил его переждать в поселке? День? Два? Он не помнил. Черт! Если не обработать больную ногу, то можно будет откинуть копыта. Сергей уже чувствовал, как озноб колотил его. Боль в ноге становилась сильнее.

Что же делать?

В доме нет медикаментов. Даже ебанной перекиси водорода нет!! А сил, чтобы обыскать другие дома, у него не было. Да он дышал с трудом! Остается только заснуть и ждать. Ждать, когда голос позовет его. Ждать, когда здоровье вернется, чтобы отомстить Тане за Анжелу. Сергей попытался вспомнить, как выглядела Бурая. С трудом из памяти возник образ этой шлюхи: большие сиськи, аппетитная попка, сутулая спина и страшное лицо. Сергей ухмыльнулся. А он ведь с ней так и не переспал.

Но ничего…

Он оторвется на Тане. Тропов представил, как схватит девку. Как разорвет на ней остатки одежды, как грубо схватит за мягкую грудь, как тепло разольется в его ладони. А в её глазах будет испуг. Она будет брыкаться, кусаться. Он её даже ударит по лицу. Несильно, чтобы знала, кто здесь хозяин. Потом он доберется до пуговицы на её штанах…

Член Сергея распухал.

…Он резко снимет с Тани трусики. Трусики же она носит? Он немного ослабит хватку, даст надежду на спасение. Таня попытается убежать, но он повалит её. Она обязательно грохнется на пыльный пол или сырую землю…

Даже боль в ноге утихла, хотя озноб никуда не ушел. Тропов поежился. Взглядом обыскал дом в надежде найти хоть что-нибудь, чем можно укрыться. Однако в коттедже можно было лишь взять осколок стекла, чтобы перерезать себе глотку…

***

Сергей вынырнул из сна резко, неожиданно. Он жадно начал глотать воздух, словно долго находился под водой. Голова кружилась, горло саднило так сильно, что даже слюна причиняла боль.

В доме было темно — хоть глаз выколи. Даже чертова луна брезговала дарить свой пепельный свет в этом богом забытом поселке. Еще и ветер задувал в открытые проёмы дома.

Тропов поежился. Озноб вроде бы прошел. Но хорошо это или плохо? От холода дрожали руки, а зубы выбивали барабанную дробь. Он попробовал подняться, опираясь на палку, но тело не слушалось. Сергей дотронулся до раненой ноги, однако ничего не почувствовал. Вообще ничего.

Сердце забилось быстрее.

Ногу! Он не чувствовал ногу!!

Тропов вскрикнул, начал мять больную конечность, и — о чудо! — ляжки, колени, стопу закололо. Он лишь отлежал ногу. Всего лишь. Надо просто взять себя в руки. Надо успокоиться и подумать о чем-нибудь хорошем. Например, о…

О чем?

Сергей шарил в памяти, пытаясь вспомнить нечто хорошее и доброе из свой жизни. Но хорошее и доброе неразрывно было связано с женой и дочерью. Связано с Кристиной и Анной. И как он ни старался подпускать воспоминания в свое измученное сердце, но прошлая жизнь все равно прокручивалась перед глазами.

До того как города заполонили мертвяки, Сергей был… неудачником. С работой не клеилось. Кому нужен один еще один специалист по пиару, который год как закончил технический вуз на гуманитарном факультете? Ответ: никому. Поэтому ему приходилось существовать за счет родителей. Радовало только одно — Сергей жил от них отдельно, и никто его не пилил. И так бы он и пропал в пучине депрессии, а личность добили бы родительские деньги, если бы не встреча с Кристиной. Он познакомился с ней на улице. Девушка поскользнулась на льду, и Сергей случайно поймал её. Была ли эта любовь с первого взгляда? Как потом выяснилось — нет. Кристина была младше Сергея на два года, училась по иронии судьбы в том же университете, где учился Тропов, но на другом факультете.

Через два месяца сыграли свадьбу. Оплатить женитьбу сына согласились родители.

Сергей не любил Кристину — обожал. Он обожал её голубые глаза, что так согревали его сердце. Обожал её губы, которые дарили ему нежность. Обожал всю её без остатка. Он не мог спорить с ней, не мог кричать. Она для него стала воздухом. Целью в жизни.

…Тропов не подозревал, что пригрел на груди гадюку. Через год после свадьбы Кристина начала пропадать в клубах. Стала изменять Сергею. А он, дурак, терпел. Любил и терпел. Надо было сразу выгнать эту шлюху с квартиры и забыть. Но он не мог.

Еще через год родилась Анна. И Сергей полностью переключился на дочь, забыв про жену. Ему удалось устроиться на хорошую работу, и денег вполне хватало и на гулянки Кристины, и на воспитание Анны. Так он и жил: утром — работа, его мать сидит с ребенком, вечером — Аннушка, ночью — Кристина. Все-таки это было счастливое время, несмотря на пьянки второй половинки.

Когда мир съехал с катушек, он собирал Анну в первый класс. Первого мертвяка увидел второго сентября. Стоял не по-осеннему теплый денёк. Светило солнце, на небе не было ни одного облачка. Линейка в школе закончилась, и он повел Анну в кафе, чтобы накормить от пуза шоколадным мороженным и напоить её любимым вишневым соком. До кофе они не добрались…

Сергей поежился.

Нельзя вспоминать. Семья в прошлом. Он их предал. И точка.

Но из памяти всплывали образы, диалоги…

Не надо!!

…До кафе Сергей с Анной не добрался. Когда он увидел мертвяка, то сначала подумал, что на него несется пьяный бомж. Одежда твари была испачкана в грязи и крови. Лицо напоминало большой синяк. Инстинктивно Сергей закрыл дочку собственным телом и вмазал кулаком существу в лицо. Тот даже не заметил удара. Мертвяк накинулся на него, повалил на землю. Но на счастье Сергея тварь помогли оттащить случайные прохожие. Недолго думая, Тропов повел Анну домой…

Сергей схватился за больную лодыжку и с силой надавил на неё. Перед глазами запрыгали звезды. Удалось подавить воспоминания.

Хватит с него для первого раза.

Вдруг стены, потолок и пол окрасились красным. Сергей от неожиданности схватился за палку, чтобы подняться. Но дом вновь поглотила ночь. Через секунду загрохотало. Потом вновь красная вспышка, темнота и гром.

Тропов выглянул в окно и не поверил глазам. Ночное небо пронзали красные молнии.

«Это предвестники», — дал о себе знать голос.

Предвестники чего?

«Нового мира».

Очередная красная молния разделила небеса надвое. Сергей готов был поклясться, что увидел нечто огромное, летающее над лесом. Он бросил взгляд на соседний дом. Таню разглядеть в окнах не удалось, но Тропов был уверен, что девчонка сейчас тоже наблюдала за молниями и тряслась от страха.

«Продержись один день. И тогда ты сможешь отомстить этой малолетней суке. Всего один день».

А нога?

«Ты все увидишь. Продержись!»

С очередным ударом молнии пришел дождь. Крупные капли застучали по стеклу, по шиферу.

Ночь обещала быть долгой и тяжелой.

Седьмой

Он пытается закричать, но голосовые связки не слушаются. Он пытается пошевелиться, но чувствует, как тело остывает на чем-то бесконечно холодном. Тепло вытекает из него, растворяется в окружающей тьме. Седьмой не сдается и ищет выходы из сложившейся ситуации. Но мысли вязнут в холоде, цепляются друг за друга.

…Всплеск… Дикий лес… Аанг… Кукуксы… Дневник… Золотые многоножки… Червивый король… Кивир…

Кивир…

Сердце стучало быстро-быстро, разгоняя тепло по сосудам. Тук-тук-тук. Седьмой много читал про сердце. Правый желудочек, левый желудочек, правое предсердие, левое предсердие, легочный ствол, аорта, нижняя полая вена, верхняя полая вена, легочный ствол… Столько слов, чтобы описать работу одного органа, когда можно всего лишь слушать, как удары отдаются в груди и висках. Тук-тук-тук. Но вот сердце запнулось, боль иглами пронзила тело. Левый желудочек надулся как пузырь, лопнул, и сердце разорвалось.

Больно первые две минуты, а потом тело становится частью тьмы. Или тьма становится частью тела, это как посмотреть.

Седьмой не умер. Он еще здесь, в зловещей чернильной темноте. Пытается найти выходы из сложившейся ситуации.

Кивир же ослепил его? Тогда почему сердце разорвалось?

Седьмой не верил, что умер. Он ослеп. А так он еще живой, валяется на полу в бреду. Кивир же говорил…

Но вот во тьме выкалывается звездочка, а потом — еще и еще. Некоторые колкие точки ширятся, некоторые наоборот становятся меньше. И все они меняют цвет. То краснеют, то синеют, то желтеют.

Калейдоскоп смерти.

Одна из звезд погаснула, но, умирая, испустила голубоватую дымку, что паутиной расползлась по тьме. Не по тьме, поправил себя Седьмой, скорее по звездному небу.

Дымка расползалась, поглощая одну колкую точку за другой. По её поверхности плясали желтые молнии. Седьмой понял, что летит с умопомрачительной скоростью к звездам. Вокруг него плясали галактики, пронзали туманности пульсары, черные дыры пожирали пыль и планеты, рассекали пространство астероиды. Седьмой хотел остановить свой безумный полет, но не знал как. Он нёсся по космосу, проходил сквозь молнии, нарушал все законы физики. Для него больше не существовало преград. Но он отдал бы всё за то, чтобы вновь оказаться на Земле. Пусть даже мертвым. Однако отдавать было уже нечего. Ни тела, ни души.

Он дух. Нежить.

Порой он видел чудовищ: черепах размером с планету, многоножек, которые извивались в туманностях, гигантских мух и тварей, похожих на Крылатых, что заглатывали галактики. Но монстры сменялись в бешенном темпе, разглядеть их получше не удавалось. Седьмой смирился с тем, что он не может управлять полётом.

Тишину космоса разорвал вопль. Он настолько оказался чудовищен, что если бы у Седьмого были барабанные перепонки, то они бы лопнули от такого напряжения.

— ПОКОРИСЬ! — Голос низок, с такими властными нотками, что Седьмой готов выполнить любое приказание. — ПОКОРИСЬ ИЛИ УМРИ!

Седьмой согласился покориться. Выбора все равно не было. Умирать среди газовых гигантов и белых карликов — безумие.

Полёт прекратился. Седьмой застыл перед черной дырой. Он мечтал закрыть глаза, чтобы не видеть ту бескрайнюю бездну, развернувшуюся перед ним. Он находился перед абсолютной тьмой, перед самым наглядным доказательством существования зла.

— ТЫ ВЕРУЕШЬ В БОГА? — спросил голос.

Седьмой поймал себя на мысли: как звук распространяется в вакууме? Родилась надежда на то, что всё это ему только снится.

— ВЕРУЕШЬ?

Нет. Вспомнились Норовые места. Местные верили в бога. У каждого в доме есть место, где можно помолиться. Надежда в прибитого к кресту боженьку — примета нового времени. А как не поверить, когда из земли вылезают твари с ростом с человека, а из леса появляются Крылатые?

— Я ТВОЙ НОВЫЙ БОГ. А КИВИР ЧАСТЬ ТЕБЯ.

Из черной дыры на Седьмого взглянул гигантский глаз. Этот взгляд придавил его. Зрачок размерами в триллионы триллионов километров следил за тем, что творилось в космосе.

— ТЫ ГОТОВ ВЕРНУТЬСЯ ОБРАТНО?

Да, решил Седьмой. Он готов. И согласен молиться хоть левой руке, лишь бы вновь оказаться у себя дома.

Некая сила потянула его назад. Гигантский глаз начал уменьшаться, вновь закрутились в вихре звезды, пояса астероидов, пылевые и газовые скопления. Пришло понимание, что за возвращение придется платить. Вот только чем?

Седьмой решил, что пока не стоит думать об этом.

Звезды погасли, вокруг вновь была лишь тьма. Седьмой хотел услышать, как сердце вновь стучит в груди, хотел почувствовать, как тепло возвращается в тело, но ничего не происходило.

***

— Просыпайся, — шептал голос.

Превозмогая боль в теле, Седьмой попробовал открыть глаза, но на веки словно прицепили пудовые гири. Через мгновение пришло понимание, что монстры Кивира ослепили его.

— Просыпайся. — Шепот был и настойчивым, и мягким. Так бабушка будит любимого внука по утрам. — Седьмой, просыпайся.

Что-то шелестело рядом с Седьмым, но вот что конкретно — непонятно. Может, листья на ветру. Однако этот звук успокаивал, помогал проснуться. Казалось, он обволакивал тело, даря умиротворение. Хотелось даже вздохнуть полной грудью.

— Открой глаза, человек.

Седьмой не понял, как он сможет это сделать. Но он вновь попытался поднять веки, и ему это удалось. Глаза ослепило от ярких лучей. Силой воли Седьмой не дал им закрыться, чтобы привыкнуть к свету. Прошло немного времени, и он удивился тому, что луна светила так колко, так броско.

Вокруг была настолько чернильная тьма, что даже месяц не мог прогнать её. Сколько не вглядывайся, но ничего не разглядишь. Из тьмы то и дело доносились разнообразные звуки: уханье, оханье, шелест, плач.

Оглядев себя, Седьмой обомлел. Кисти рук были прибиты к деревяшке. Из ран, пузырясь, капала кровь. Ладони почернели, пальцы скрутило в узел, они напоминали мясистых червей. Шляпки гвоздей блестели при свете луны. Лодыжки тоже оказались прибитыми к колу, что торчал из сухой безжизненной земли, но кровь из них не шла, хотя кожа приобрела синюшных оттенок.

Седьмой всхлипнул. Его прибили к кресту! Он хотел было закричать, но из горла не вырвалось ни звука — слабость еще не прошла.

— Смотрите! Он очнулся! — донесся из тьмы шепот. — Человек проснулся!

Сотни тоненьких голосков принялись повторять радостную новость и гоготать:

— Очнулся! Очнулся! Человек очнулся!

Невероятно, но тьма чуть отступила, и Седьмой разглядел перед собой яму в несколько метров в диаметре. Голоса доносились оттуда. В трёх шагах от нее валялась лопата. Древко измазали в какой-то серо-бурой слизи, но вот сталь блестела от чистоты. Разглядеть, что творилось в яме не получалось. Слишком глубокая она оказалась.

Шелест усилился, и из ямы показалась детская головка. Глаза младенца блестели, а губы были сложены в улыбке. Кожа лоскутами висела на сморщенных щеках, из лба тянулся отросток, походивший на щупальце осьминога. Густые волосы падали на худенькие плечи.

— Ты живой? — спросил ребенок. Голосок был тоненьким, слабым.

Седьмой не ответил. Он напряг руки, чтобы попытаться вытащить гвозди из деревянной перекладины, но боль, расползающаяся от ран, казалась невыносимой.

Ребёнок чуть склонил голову, облизал губы.

— Так ты живой? — повторил он и вылез ямы. Его ножки походили на цыплячьи, живот ввалился, на груди можно было пересчитать все ребра. На шее вздувались вены, ритмично пульсируя. Правую ручку уродовал глубокий разрез, в котором копошились белёсые черви. Пальцы были настолько длинными, что касались земли.

Сердце Седьмого затанцевало ламбаду. На лбу выступили капельки пота. Он попробовал заговорить с тварью, походившей на младенца, но голосовые связки все еще не слушались.

— Ты не можешь говорить?

Седьмой кивнул.

Младенец улыбнулся, оголив ряд кривых, но острых зубов. Каждый его шаг поднимал клубы пыли.

— Он-не-может-говорить-он-не-может-говорить-он-не-может-говорить, — затараторили голоса из ямы.

Подойдя к кресту, ребенок провел пальцем по лодыжке Седьмого. Кожа младенца оказалась шершавой и неприятной на ощупь. К тому же — холодной, как лёд. По телу Седьмого побежали мурашки.

Черт! Он совершенно не понимал, где находится и что происходит. Его же ослепили! Но глаза видели отлично.

Тогда яма и младенец снятся ему?

Но прикосновение твари было таким реальным…

Младенец коснулся гвоздя, а потом резко выдернул его из плоти Седьмого. Из раны хлынула кровь. Она стекала по кресту, в лунном свете напоминая вязкое варенье, впитывалась в сухую безжизненную землю. Тварь высунула длинный, разрезанный надвое язык и принялась облизывать гвоздь.

От боли у Седьмого потекли слёзы, оставляя на измазанных в грязи щеках дорожки. Он мечтал умереть, потому что не заслужил таких страданий.

— Ты ненастоящий человек, — заявил младенец-урод, чмокая и облизываясь. — Твоя кровь порченная.

С этими словами он вскинул правую руку. Седьмой сжался, подумал, что сейчас монстр попытается проткнуть его, но младенец продолжал просто стоять. Потом на ладони с чавканьем открылся глаз. Зрачок на фоне красной радужной оболочки пугал белизной.

— Я могу освободить тебя, — прошептал ребёнок. — Но ты ненастоящий.

— Ненастоящий-ненастоящий-ненастоящий, — донеслось из ямы.

Седьмому было все равно. Он хотел лишь, чтобы боль прошла. Чтобы появилась возможность мало-мальски соображать, а не страдать.

Младенец припал к земле, а потом прыгнул на горизонтальную перекладину креста. Но он не спешил выдергивать гвозди. Он гладил плечи Седьмого, слизывал соленый пот. Язык монстра был таким же шершавым как и кожа, но при этом ещё и склизким.

— Ты точно хочешь, чтобы я освободил тебя?

Седьмой кивнул… и почувствовал, как гвозди с хрустом вылетели из кистей, как тело на миг потеряло опору, и как потом оно упало на песок. Мышцы дрожали от напряжения. В голове крутилась только одна мысль: надо убегать. Но вот навряд ли младенец отпустит его.

Что тогда делать?

Из ямы появилась еще детская головка. У этой тоже кожа была сморщенной, из лба тянулся отросток, но вместо носа зияла дыра.

— Кто твой хозяин? — Голос у головы оказался низким и властным.

— Ты тупой? Он же не может говорить! — возразила тварь, что выдернула гвозди. Она подошла к Седьмому, присела и принялась гладить ему спину, что-то нашептывая.

— У него должен быть хозяин.

— Думаешь?

— Знаю!

— А если нет?

— Тогда мы можем взять его себе. — Голова из ямы ощерилась. — Он ведь все равно уже не человек. Да он сдох вообще!

— Я не уверен, что человек умер, — сказала тварь и перестала гладить Седьмого.

— А Баораму как тогда пережил?

Седьмой напрягся. Что еще за Баорама? Он попробовал пошевелить пальцами, но не смог. Видимо, сухожилия перебиты. В любом случае без медицинской помощи он покойник. С кровью из ран уйдет тепло, остановится сердце.

— Может, человек все-таки живой? — спросил ребёнок у головы.

— Ты же сам сказал, что он ненастоящий!

— Ну да. Ненастоящий. Но ведь и не мертвый!

— Кидай его в яму!

— Кидай-кидай-кидай-кидай! — затараторили голоса.

— Нет! — возразила тварь. Схватила Седьмого за волосы и приподняла голову. — Посмотри на человека! У него глаза Кумакана! У него есть хозяин!

— Но люди прячутся в норах в Баорам! — возразила голова. — А этот человек не спрятался и оказался здесь! Он мертв.

Седьмой мысленно воскликнул. Удалось собрать кусочки паззла в картину. «В Баорам люди прячутся в норах». Твари говорят о Всплеске. Получается, что Кивир оставил его умирать в доме, а потом шарахнул Всплеск. И вот он неизвестно где. Неизвестно живой ли.

Вдруг глаза обожгло словно огнем. Как-будто бы взорвалась сверхновая. Тьма, окружавшая Седьмого, исчезла под напором огня из глаз. И он увидел. Увидел кресты, что раскидывались на многие-многие километры по серому песку. Увидел людей, чтобы были распяты. Видел каждый их изгиб тела, каждую царапину, каждую каплю пота, что скатывалась по груди. Сотни худеньких детей с глазами на ладонях впивались в кожу распятых, откусывали куски серо-алого мяса. Люди раскрывали рты в крике, но из грудей не вылетало ни звука.

И в тишине мир захлебывался от боли. Изредка появлявшийся из ниоткуда ветер поднимал столбы серого песка. Песчинки забивались в рты, в глаза, в уши распятых. И людям оставалось только надеяться, что страдания не будут долгими.

От волнения у Седьмого перехватило дыхание. Он наблюдал, как луна меняет цвет с пепельно-серого в алый. И готов был поклясться, что она живая. Луна, распухая в небе, ритмично пульсировала.

Седьмой не сразу понял, что кричал. Вопль, вырывавшийся из горла, был низким, но очень громким. И пока весь воздух не вышел из легких, Седьмой продолжал орать. Но образы всё равно не уходили. Мало того — их становилось больше, они давили на мозг. Вот на одном из крестов сломалась горизонтальная перекладина, не выдержав веса пятерых тварей, что пожирали распятого толстяка. Вот в небе словно из ниоткуда появились Крылатые.

— Я же говорил! — расслышал Седьмой голос ребенка, что гладил его. — У него есть хозяин. Он ненастоящий! Нам нельзя его забирать.

Низкий гул прокатился по утыканной крестами равнине. Седьмой повернул голову в сторону звука и разглядел вдали, почти на самой линии горизонта, пирамиду.

— У ненастоящего глаза Кумакана, — продолжал шептать ребёнок. — Он видит Кивира…

Огонь в глазах успокоился, но Седьмой все равно мог видеть на многие километры вперед. Тело била дрожь. Из глаз лились слезы. Зрение Седьмого как бы разделилось. Он видел свой крест, яму, двух тварей и тьму, которую не могла прогнать луна. Но с другой стороны он мог разглядеть песчинку на пирамиде, распятых.

— Бедный… — погладил по спине младенец.

— Отойди от меня! — рявкнул Седьмой. Голос был хриплым и низким.

Ребёнок отскочил от него, вскинул руку, на ладони которой раскрылся глаз, и начал ждать.

Ждать чего?

Голова, торчавшая из ямы, исчезла.

— Где я? — спросил Седьмой.

Младенец молчал.

— Говори! Или я…

Что? Что он мог сделать? Испугать тварь видом крови? Или скорчить страшную рожу?

— Твой хозяин Кивир? — спросил ребёнок.

— У меня нет хозяев.

— Неправда.

— Тогда я не знаю, кто мой хозяин, — честно признался Седьмой.

Ребёнок не успел ответить: из ямы выпрыгнула новая тварь, раззявила пасть, показав маленькие острые зубки, как у пираньи, и похромала к Седьмому. Младенец отличался от остальных тем, что походил на бочку, наполненную жиром. Лицо распухло, отчего носа и глаз не было видно. Второй подбородок при ходьбе противно хлюпал. С губ стекала слюна, блестящая в свете луны.

— Это не твоя еда! — заорал ребёнок, освободивший Седьмого.

Жирная тварь никак не отреагировала. Она лишь облизнулась, показав распухший серый язык, и похромала дальше.

— У него есть хозяин! — продолжал ребёнок.

Сердце у Седьмого тяжело бухало в груди. Хотелось просто отдаться судьбе. Хотелось закрыть глаза и позволить монстрам рвать на себе кожу, позволить сожрать его внутренности. Хуже не станет.

Схватив Седьмого за волосы, толстая тварь потащила его к яме. Кто бы мог подумать, что у такого тщедушного на первый взгляд существа столько сил. Седьмой даже не брыкался. Он выжидал удобный момент, чтобы сделать… сделать что?

Перед тем как бросить человека в яму, младенец позволил увидеть, что творилось в ней. Света луны оказалось недостаточно, чтобы прогнать тьму, но вот второе зрение Седьмого не подвело. Десятки, может, сотни детских тел копошились в яме. Измазанные в слизи, выделявшейся из отростков на головах, и в грязи младенцы беззвучно открывали-закрывали рты и по-рыбьи пялились в небо. Прямо клубок змей.

Жирная тварь схватила Седьмого за руку и, проявив недюжую силу, кинула в яму.

А потом пришла боль.

***

Седьмой не умер.

Когда его кожа превратилась в лохмотья, когда губы сожрали твари, когда оголились ребра, вот тогда он понял, что не сможет умереть, если того не захочет Кивир. Боль утихла, сменилась легким покалыванием.

Грызите, твари! Перемалывайте его кости в своих ротиках. Насыщайте жажду его кровью. Вдоволь наиграйтесь с его кожей.

Грызите! Уже всё равно ему не умереть.

В какой-то момент Седьмой почувствовал силу. Она словно взорвалась в груди, разлилась по телу.

Он может встать. Он может снова ходить.

Всё вокруг чавкало и хрустело. Седьмому надоело валяться в этой зловонной яме, кишащей тварями-младенцами. Скидывая с себя монстров, он сел, поднял голову вверх и мысленно улыбнулся. Страх прошел. Все двадцать лет после первого Всплеска он боялся Крылатых, Червивых королей, кукуксов, золотых многоножек… Боялся потерять что? Никчемную полужизнь? Как же он заблуждался, когда думал, что Кивир хочет лишь убить его. Нет, этой твари нужно что-то иное.

Но что?

Многие ответы таились в тетради. Необходимо вернуться домой и перечитать записи.

Кожа Седьмого теперь болталась отрепьем. Сквозь рваные лоскуты виднелись мясо и кости. Глаза затянула белая пелена, навсегда стерев радужную оболочку и зрачок. Рот обнажился надгробиями зубов, поалевших из-за крови. Его губы вместе с ушами дожевывала толстая тварь. На левой руке не хватало трёх пальцев, на правой — четырех. Скальп волосатым комком переходил из одного рта монстра к другому.

Седьмому было всё равно. К черту лишнее.

Он поднялся, под ногами завизжали твари. Поднял правую руку над головой и закричал:

— Подними меня! — Это был не его голос. Низкий, дребезжащий, с надрывом. Звук исходил не из горла, а словно из желудка.

Твари запищали, тельца забились в конвульсиях.

Мясо-то оказалось с душком.

— Подними! — повторил Седьмой.

Над ямой появилось лицо ребёнка. По его щекам катились слёзы, нижняя губа подрагивала. Ни дать ни взять милое дитя, у которого отобрали любимую игрушку.

— Я убью их, если ты не освободишь меня, — сказал Седьмой. Нагло врал. Он не знал, как расправиться с тварями. Однако чувствовал в себе силу.

Ребёнок протянул худенькую руку. Седьмой ухватился за неё и через мгновение оказался на поверхности.

— Я же им говорил, — словно в оправдание залепетал младенец. — Я им говорил…

— Заткнись, — ответил Седьмой.

Правую ступню перегрызли, но он всё равно мог стоять. Его кость на ноге удлинилась, вместо ступни красовался костяной нарост, напоминавший копыто. Из кончиков пальцев тянулись когти.

«Это новый я!» — подумал Седьмой.

— Ты знаешь, где находится Кивир? — спросил он младенца.

Тот опустил глаза к земле, молча кивнул и бросил руку в сторону пирамиды.

— Отлично, — сказал Седьмой и двинулся к гигантскому строению, тянувшемуся на многие километры.

***

Светало. Солнце лениво поднималось над линией горизонта. Небосвод окрасился в светло-розовые тона. На западе редкие облачные барашки растворялись в солнечных лучах. Слабо дул ветер. Колко светила Венера, пройдет час, и она спрячется туда, где спят звезды и луна.

Седьмой добрался до озера. Некоторые кресты еще можно было увидеть позади, но сил глядеть на распятых не оставалось. Несмотря на превращение в мертвеца, в Седьмом пока теплились чувства и переживания.

Сухой песок давно сменился легким суглинком, на котором росла темно-зелёная трава, карликовые деревца и цветки с желтыми, красными, синими бутонами. Но ни на одном листочке не сидел жучок-паучок, ни одна птица не свела гнездо, ни один лис не прятался в норах. Земля только казалось живой.

Седьмой ломал голову над тем, где он находился. Озеро не было ему знакомо. Ветер приносил тепло, распускались цветы. Но ведь сейчас осень! А значит…

Что значит?

Неужели он до сих пор уверен в том, что после весны приходит лето, что монстров не существует, и весь мир можно объяснить с помощью законов физики и формул? Необходимо мыслить иначе. Только так удастся добраться до дома.

Поэтому оставалось только смириться и радоваться тому, что он, Седьмой, вновь увидел цветы.

Часть берега озера занимал чистый песчаный пляж, часть — высокая трава. Несмотря на легкий ветерок, волн не было, отчего поверхность воды походила на зеркало. Тишину нарушали лишь редкие стоны распятых да приглушенное чавканье тварей. Пирамида в свете солнечных лучей словно растворялась в пространстве. Чем ближе Седьмой подходил к ней, тем более далекой она казалась.

Он провёл языком по верхнему ряду зубов и решил обойти озеро. Конечно, он хотел увидеть свое отражение в воде, но как говорится: береженного бог бережет. В озере могли обитать плетеные человечки. Седьмой их не боялся, но… Но.

Поэтому он, прихрамывая на левую ногу, поплелся подальше от воды, чтобы продолжить путь к пирамиде. Внутренний голос убеждал, что Кивир ждал его там.

Пятый

Чем дальше Николай уходил от дома, тем сильнее он ощущал себя свободным. Преобразилась даже погода. Небо отливало стальной синевой, но больше не казалось мертвым. Облака были молочно-белыми, отчего выглядели легкими.

Николай остановился, закрыл глаза и вздохнул полной грудью. На мгновение представил, что сейчас начало лета, дети играются в песочнице, влюбленные парочки гуляют в парках, ветер шуршит листвой. Солнце припекает, но тепло кажется блаженным после долгой и холодной весны. Время словно остановилось…

Открыв глаза, Николай мысленно одернул себя. Сейчас не время предаваться мечтам. Дочка ждала его, наверняка ей нужна была его помощь. Поправив лямки рюкзака, он продолжил путь. Алёна пока молчала, но когда он сворачивал не на ту дорогу, то она появлялась и указывала верное направление. Налево, направо, иди к той красной многоэтажке. Коротко и ёмко. Она больше не подбадривала его. Но Николаю это и не было нужно. Он сам думал только о дочке.

Многоэтажки теперь сменились дачными домиками. Во многих заборах зияли дыры, а некоторые за давностью лет развалились. Яблони и вишни тянулись голыми ветками к небу. Дачи пугали тишиной и пустотой. На участках не росли даже сорняки. Некогда богатая почва превратилась в сухой безжизненный песок.

Николай шел по грунтовой дороге, под ногами хрустел гравий. Иногда налетал ветер, и с трудом удавалось не упасть. Николай лишь улыбался неприятностям и ускорял шаг. Он как можно скорее хотел увидеть Машу. Хотя днём «архаровцы» прятались в норах, все же некоторых можно было увидеть на улице. Надо было глядеть в оба, пока есть оба.

…Коля врывается в коридор и захлопывает за собой дверь. Его сердце бьётся с такой силой, что удары отдаются в горле. Тело бьет дрожь, на лбу выступают капельки пота.

— Что там случилось? — спрашивает Алёна. Она хмурится, в уголках глаз появляются морщинки, отчего кажется старше.

В коридоре горит лампа, но свету не удаётся разогнать темноту в углах.

— Понесли труп! — шепотом говорит Алёна.

Коля мотает головой, берёт себя в руки и выдавливает несколько слов:

— Надо звонить ментам. Похоже, этот урод убил свою жену. В их спальне кровищи — море.

Коля умалчивает, что еще видел в спальне. Ему просто показалось. Никакие шарики из зеркал не вылетают. Просто показалось. Точно.

И тут на лестничной площадке раздаётся пронзительный крик. Коля вздрагивает, встречается взглядом с Аленой, понимает, что она тоже это услышала, и припадает к глазку. Крик не замолкает, наоборот — становится громче.

— Коля, не молчи! Что там?

Он отмахивается от жены как от назойливой мухи, всматривается — на лестничной клетке ничего не происходит. Крик вроде бы раздается из квартиры пьяницы. По шее пробегает многоножка страха, Коля машинально пытается скинуть невидимое насекомое и замечает, что руки холодны как лёд. Крик стихает.

Он отрывается от глазка, бросает взгляд на труп соседа, потом на Анжелу. Сумасшедший день. Просто сумасшедший день. Коля торопится в кухню, наливает из чайника в стеклянный стакан воду, залпом выпивает. Мысли скачут галопом.

Надо успокоиться. Вдох-выдох. Вдох-выдох.

— Где телефон? — спрашивает Коля.

Алена вытаскивает из кармана джинсов мобильник, протягивает мужу.

— Что мы будем делать с трупом? — спрашивает она.

Коля пожимает плечами. Он мечтает о том, чтобы всё случившееся было кошмарным бредовым сном. Он мечтает проснуться.

Будильник, пищи!

Мобильник молчит. На дисплее красуется надпись «нет связи».

— Что за херня?! — в сердцах кричит Коля, бросает телефон на стол и хватается за голову.

— Не ловит?

— Да.

— Может, к соседям постучаться?

— Пожалуй, это лучшее решение. Хуже явно не станет.

— Тогда я побежала.

— Стой! Останься с Машей. Я схожу. Дверь запереть не забудь.

Через минуту Коля настойчиво вдавливает кнопку соседа, живущего этажом ниже, и ждет, слушая, как по ту сторону двери трещит настоящий звонок — злой, требовательный, а не всякие там соловьиные переливы. Сергей Михайлович вот уже год как ушел на пенсию, до этого проработав тридцать лет на подводной лодке. Увлекается охотой, дома столько огнестрельного оружия, что хватит на взвод. За помощью обращаться стоит только к нему. Проверенный мужик.

«Ну же! Открывай!» — мысленно умоляет Коля. За дверью раздается шарканье тапок, потом низкий прокуренный голос спрашивает:

— Кто там?

— Сергей Михайлович, откройте! — просит Коля. — Это Николай Звягинцев.

Щелкает замок, дверь приоткрывается. На пороге стоит Сергей Михайлович в белом махровом халате. Волосы взъерошены. Под глазами синяки.

— Что случилось, Коль?

— Простите, что я так поздно. Вы Влада, пьяницу, знаете? — Сергей Михайлович кивает. — Этот урод завалил свою жену и пытался убить меня и Алёну с Машей. В общем… можно мне от вас позвонить?

Дед делает шаг назад и говорит:

— Проходи.

В коридоре пахнет нафталином и шерстью. Люминесцентная лампа, прикрепленная к шкафу, периодически мигает, отчего становится не по себе.

— Так куда ты дел этого горемыку? — спрашивает Сергей Михайлович и улыбается, оголив зубы. Его глаза лихорадочно блестят.

Коля молчит, раздумывая. Сказать или не сказать?

— Я его убил.

Наступает тишина, нарушаемая лишь слабым гудением лампы. Коля впивается взглядом в глаза Сергея Михайловича. Ситуация накаляется. Дед без вопросов уходит в комнату, шаркая тапками. Через секунд десять возвращается. Протягивает мужчине телефон.

Лампа перестает моргать, и страх Коли уходит.

— Ну и по делом этому уроду, — на выдохе говорит Сергей Михайлович.

Коле удается набрать номер экстренной службы, хотя руки дрожат, а в пальцы словно воткнули металлические спицы.

Гудок. Еще гудок. А потом в трубке раздается писк, и телефон подыхает.

— Блядь, — с раздражением говорит Коля.

— Что такое?

— У вас тоже телефон не работает.

— Дай-ка сюда.

Коля протягивает трубку старику и прислоняется спиной к шкафу. Обстановка у Сергея Михайловича что надо: на стене красуется картина с медведями, потолок украшен лепниной, возле двери, ведущей к комнатам и кухне, стоит горный велосипед. Квартира у деда трехкомнатная. Недавно сделали ремонт.

— Действительно не работает, — говорит Сергей Михайлович и смотрит на трубку так, словно не понимает, откуда она взялась в руках. — Разрядился, наверное. Щас принесу сотовый.

Коля не знает, что делать. Он трёт виски в попытке унять боль в голове. Но тщетно. Мысли сбиваются друг с другом с грохотом и скрежетом танков. Если и мобильник деда не будет работать, то стоит тогда попросить Сергея Михайловича помочь вынести труп из квартиры. Не оставлять же мертвяка и дальше гнить на полу?! Пусть уж лучше цветет и пахнет на лестничной площадке.

В коридоре вновь появляется Сергей Михайлович. Коля берёт из холодных рук мобильник и звонит. И ситуация повторяется: на третьем гудке телефон умолкает. На дисплее появляется надпись «нет связи».

— Не работает, Сергей Михайлович.

— Может, обрыв на линии какой? Подожди минут тридцать, а там телефон оживет.

— Хорошо.

— Что делать собираешься?

— Надо вынести труп на лестничную площадку, — отвечает Коля. — А если Маша проснётся и заглянет в коридор? Да и Алена вся на нервах.

— Дельная мысль.

— Поможете?

— А как же. Я быстро, щас только оденусь и к тебе приду.

Коля поднимается к себе в квартиру. Труп по-прежнему валяется на полу. Алёна сидит на стуле возле двери дочери. В руках мучает телефон.

За сегодняшнюю ночь она словно постарела лет на пятнадцать: исчез блеск в глазах, лицо стало дряблым, появился второй подбородок, побледнели губы. А тушь, растекшаяся по щекам, делает Алену еще более некрасивой. Коля ловит себя на мысли, что впервые чувствует к жене отвращение. Ему хочется скривиться от одного взгляда на неё.

— Позвонил? — спрашивает Алена.

— Нет. Не ловит. Сейчас придет Сергей Михайлович и поможет перенести труп на лестничную площадку. Мало ли Маша выйдет в коридор и увидит жмура. Не хочу её травмировать.

Через несколько долгих минут в дверном проёме появляется старик. Махровый халат он сменил на черные джинсы и красную футболку. Шрам, тянущийся от левой ноздри до уха, в свете лампы кажется дохлым белёсым червём. Так сразу и не скажешь, что старику в этом году стукнуло семьдесят лет. Он подтянут, нет даже намека на пивной животик; руки все еще крепки. Лишь по поредевшим седым волосам да по паутине морщин на лице можно приблизительно угадать возраст Сергея Михайловича. Коля дал бы ему лет пятьдесят, не больше. Хорошо сохранился, старый чертяка.

Сергей Михайлович взглядом впивается в труп. Мертвяк выглядит ужасающе: вместо лица — кровавое месиво, кожа приобрела синюшный оттенок с желтыми крапинками. Не скажешь, что раньше этот кусок мяса был соседом-алкоголиком.

— Это ты его чем приложил? — спрашивает Сергей Михайлович.

— Ничем, — отвечает Коля.

— Он сам, что ли, несколько раз об косяк ударился?

— Нет. Его голова словно взорвалась. Сама взорвалась. Я ничего не делал с Владом. Алёна подтвердит, — Коля тараторит так быстро, что проглатывает окончания слов.

Сергей Михайлович хмурится. Не верит. Коля уже жалеет, что попросил помощи у старика.

— Николай, ты хватаешь за руки, я за ноги.

— Хорошо.

***

Коля тяжело дышит. Сердце стучит с такой силой, что удары отдаются в ребрах. Лицо красное от натуги, руки дрожат, пальцы побелели. Кажется, что мертвое тело весит не меньше пятисот килограмм.

— Кидай его на пол, — хрипит Сергей Михайлович. Он то и дело облизывает губы. — На счет три. Раз. Два. Три!

С облегчением Коля отпускает испачканную в крови майку трупа. Чавкает. Голова мертвяка с глухим стуком ударяется о бетонный пол.

Всё! На губах Коли появляется улыбка. Они сделали это! Как же тяжко…

— Ты как? — спрашивает старик. Лицо его покрыто красными пятнами. На лбу выступают капельки пота. Однако дышит Сергей Михайлович спокойно. Руки не трясутся. И выглядит он не таким замученным как Коля.

— Хорошо, — с трудом удается выдавить Коле. Дрожь в теле не проходит. — Всё хорошо.

Лампа на лестничной площадке светит ярко и колко. Труп можно рассмотреть во всех подробностях. Майку покрывают жирные пятна, во многих местах она прожжена насквозь. Ногти на руках давно не подстригали. Спортивные штаны испачканы в грязи, от паха до левого кармана тянется след засохшей слизи, словно его оставила улитка. Носки в маленьких дырках. На пятках болтаются нитки.

На площадку выходит Алёна.

— Телефон по-прежнему не ловит, — как бы невзначай говорит она и впивается взглядом в труп. Даже не моргает.

— Может, к другим соседям постучаться? — спрашивает Сергей Михайлович. Но понимает, что ляпнул глупость, и словно в оправдание произносит: — Хотя и у меня, и у вас не ловит. Что-то случилось на линии.

Коля молчит. Нет никакого желания понапрасну раскрывать рот. Слова в данный момент не помогут.

Что делать? Идти в полицейский участок? «Извините, вы не могли бы помочь? Мой сосед хотел меня убить, но у него взорвалась голова, и, чтобы не запачкать любимый тещин ковер, я перетащил тело на лестничную площадку. А еще я побывал у него в квартире. Сосед расчленил свою жену, видимо, в пьяном бреду. Пойдемте, господа полицейские, здесь недалеко».

Бред.

Коля решает, что лучше будет ждать у себя в квартире, пока не заработает телефон. Труп не воняет — и ладно.

Стоп! В голове словно что-то щелкает. Труп не воняет! Даже кровью не пахнет!

— Вы что-нибудь чувствуете? — спрашивает Коля.

Сергей Михайлович переглядывается с Аленой, потом вздыхает полной грудью и говорит:

— Я ничего не чувствую.

— Я тоже! — поддакивает Алена.

— Вот именно, — говорит Коля. — Даже кровью не пахнет. Странно как-то.

И тут из квартиры алкоголика слышится крик боли, сменяющийся плачем.

Вздрогнув, Коля инстинктивно делает шаг назад от трупа и, не моргая, смотрит на металлическую дверь соседа. Ручка медленно поднимается вверх, потом — вниз. Плач не смолкает. Кто-то кричит, надрывает голосовые связки.

Коля проглатывает комок в горле. В квартире соседа никого нет. Мертвая голова жены алкоголика не может орать от боли.

Но кто тогда дергает ручку?

— Надо помочь, — говорит Сергей Михайлович, но не спешит к двери. На лице отражается целая гамма чувств: страх, желание прийти на выручку. Однако что-то удерживает старика на месте.

Крик смолкает. Тишина давит на нервы. Коля слышит удары собственного сердца. Тук-тук-тук. Звук такой же, как при ударе молота о наковальню.

Соседский замок щелкает, и дверь беззвучно открывается. Коля замирает. Воображение рисует, как из квартиры Владимира выбегает маньяк. В одной руке урод держит окровавленный нож, в другой — отрубленную голову жены алкоголика. Маньяк обязательно будет высоким. Метра два, не меньше. Этакое воплощение Майкла Майерса.

Но никто из квартиры не спешит расправляться с людьми. Дверь касается металлического щитка; тьма, таящаяся за порогом, не дает разглядеть, что же творится в квартире.

Сергей Михайлович достает из-за пазухи пистолет. Брови Коли ползут вверх. Старик пришел к нему в дом с оружием, а он и не заметил! И куда смотрела Алена?!

Старик облизывает губы, наводит пистолет на тьму и громко спрашивает:

— Есть кто живой? — Вопрос повисает в воздухе. — Еще раз спрашиваю: есть кто живой?

В ответ молчание.

— В квартире никого нет, — говорит Коля. — Я проверял.

— Включи свет в коридоре, — заявляет старик.

— Что? — переспрашивает Коля.

— Свет, говорю, включи.

— Нет.

Старик отрывает взгляд от соседской квартиры и переводит его на Колю. Смотрит так, словно хочет стереть в порошок. Ничего не говоря, Сергей Михайлович сам подходит к двери, шарит левой рукой в темноте, нащупывает выключатель.

— Света нет, — говорит старик и отступает на два шага от порога.

— Отойдите от двери, — просит Коля.

Сергей Михайлович кривит губы в презрительной улыбке, опускает пистолет и поворачивается к Коле.

— Ты думаешь я такой тупой? — вдруг спрашивает он.

— Нет. Но…

— Какие «но»? Ты кретин?

Коля ощущает, как лестничная площадка вокруг него словно сжимается. В ноздри бьет запах абрикосов, но он настолько резкий, что режет в животе. Свет на площадке становится более ярким и резким. Приходится жмуриться.

— Ты кретин? — повторяет Сергей Михайлович. Его голос меняется. Становится более низким, неприятным.

— Успокойтесь, я просто… — начинает Коля.

— Заткни хлебало, молокос! — кричит Сергей Михайлович. — Ты думаешь, я боюсь?! А? Думаешь?!

Коля вытягивает вперед правую руку и как можно спокойнее говорит:

— Сергей Михайлович, простите. Я не хотел вас обидеть. Я просто…

— Что «просто»? Ты считаешь меня идиотом. Непроходимым тупицей! Остолопом! Считаешь, что я поверил в твою байку про этого алкоголика? А?

Нахмурившись, Коля не понимает, какая муха укусила старика. Запах абрикосов становится сильнее. Резь в животе не слабеет.

— Хочешь, я трахну Алёну? — спрашивает Сергей Михайлович.

Алена, до того просто молчавшая, всхлипывает, зажимает рот ладонью. Старик не дает Коле шанса защитить девушку. Он наводит пистолет на неё и нажимает на спусковой крючок. Звук выстрела оглушает Колю. Парень вздрагивает и поворачивает голову в сторону жены. Время как будто замедляется — секунды растягиваются в минуты.

Но вот взгляд падает на Алену. Она лежит на полу и зажимает двумя руками рану на горле, из которой хлыщет кровь. Девушка пытается что-то сказать, но доносится лишь бульканье. За несколько секунд крови становится так много, что она кажется ненастоящей.

— Все равно она была плохой женой, — говорит старик.

Коля молчит, ноги подкашиваются, он падает на колени.

Что делать?!

Как спасти Алёну?

Коля дрожащей рукой касается горла девушки.

— Я могу убить и твою сладенькую девочку. — Теперь голос старика лишен эмоций, словно говорит бездушный робот, а не человек. — Твоя дочь не должна видеть маму в таком состоянии. Ей надо помочь.

Вздрогнув, Коля понимает, что хочет сотворить старик.

Маша. Нельзя дать этому ополоумевшему придурку убить дочь. Коля бросает последний взгляд на Алену, осознает, что жену он вполне может бросить (её все равно не спасти), и собирает силы в кулак.

Надо действовать быстро и неожиданно. Старик не должен ничего успеть понять.

Раз, два, три!..

Коля вскакивает на ноги, бросается в коридор собственной квартиры и закрывает за собой дверь. Старик не успевает даже прицелиться…

…Николай замотал головой в попытке прогнать видение. С трудом, но образы гасли.

От нахлынувших воспоминаний заныло сердце. К горлу подкатил комок. Каждый раз возвращавшаяся память приносила боль и черную тоску. Уж лучше ничего не вспоминать! Лучше и дальше оставаться полуживым куском прогнившего мяса. Лучше наслаждаться расплавленной пластмассой! И пусть образы из прошлой жизни гниют на задворках памяти.

Тяжело вздохнув, Николай мысленно одернул себя. Нет. У него появился шанс увидеть дочь. Живую дочь! А он вместо того, чтобы забрать Машу, рефлексирует. Видите ли, воспоминания мешают! Бред! Глупость!

Необходимо собрать волю в кулак и продолжить путь. Оставалось сделать лишь последний рывок.

Поправив лямки рюкзака, Николай двинулся дальше. Между тем, в покосившихся и полуразрушенных домах что-то изменилось. Вот только что, он не мог понять. Запахло жженой резиной и гнилью. Николай поймал себя на мысли, что солнце светило уже не так ярко. Светило не по-весеннему. В небе изредка плясали электрические разряды. И это говорило о том, что дальше — дороги нет. Николай вздрогнул. Город не отпускал. Вполне возможно, что через несколько метров путь приведет его к чертовому колесу или к мусорной горе.

«Не бойся, — сказала Алена. — В этот раз у тебя все получится».

Николай кивнул. Хотелось верить, что получится.

Он опустил голову и уперся взглядом на дорогу, стараясь не обращать внимание на запахи и звуки электрических разрядов.

Не подведите, голоса!

С богом!

Первый

Проснулся он от боли в теле. Ломило всё, что могло ломить. Пальцы не слушались, в пояснице стреляло. Одно утешение — раненная нога онемела. Прокляв этот чертов свихнувшийся мир, Сергей попытался подняться, но проще было прогрызть в полу дыру.

Черт! Черт! Черт!

Тропов мысленно досчитал до десяти. Нельзя нервничать. Злость не поможет. Словно в ответ забурчало в животе. Покушать не мешало еще вчера. Сколько он не ел? Два дня? Три? Выходит, что так. С такими темпами и копыта откинуть недалеко.

Но сколько Сергей не пытался встать, но ничего не получалось. Тело не слушалось. Каждый удар сердца отдавался болью в лопатках и груди.

Тропов закрыл глаза и сжал губы. Ему не протянуть этот день без помощи. Если вчера еще был шанс обойтись собственными силами, то сегодня — нет. В этом доме должна быть еда! Должна! Но ему не повезло в очередной раз. Сергей всхлипнул. Не получится обыскать дома, чтобы найти пищу. Не получится! Он встать не может, не говоря куда-то пойти.

Остается только…

Нет! Тропов отогнал противную мысль. Нет!!

Остается надеяться на помощь Тани. Только она может спасти его. Нахмурившись, Сергей молча согласился с собой. Таня — последняя надежда. Как только он наберется сил, то размажет череп девчонки, вырвет сердце и съест его. Тем более ждать оставалось всего ничего — этот день. Голос говорил, что завтра всё изменится.

Сергей собрал всю волю в кулак, поднял с пола палку, оперся о нее и попробовал встать. Колени дрожали, раненную ногу кололо. С трудом, но Тропов поднялся. Крупные капли пота скатывались по лицу, из горла вырывался отрывистый хрип.

Тропов доковылял до калитки дома, где пряталась Таня, и облокотился о забор. Сил не хватало даже на дыхание. Если сейчас появится мертвяк, то ему конец. Останется надеяться только на то, что смерть будет быстрой и безболезненной.

Таня выбрала отличный дом. Крыша была на месте; стены прежние хозяева обшили блокхаусом; от зомби защищали металлические решетки на окнах и массивная дубовая дверь. Убегать удобно — лес рядом. Уютный домик. И топорщившейся газон, и низенькие яблони, и разросшийся цветник — все это придавало ощущение уединенности этого участка от других особняков.

Сергей закрыл за собой калитку. Навряд ли Таня обрадуется его появлению. Даже может пульнет с испугу. Ведь именно из-за нее погибла Анжела и он чуть не откинул копыта. Если бы эта молокососка не открыла ворота, то, возможно, все бы сложилось иначе — менее кроваво. Хотя теперь бессмысленно гадать. Бурую не вернуть. Остается надеяться на то, что Таня не бросит его.

— Таня! — Собственный голос показался Сергею очень хриплым и низким. — Помоги мне! Пожалуйста!

С минуту ничего не происходило. Лишь шумели листья на ветру.

Дубовая дверь распахнулась, и на крыльцо вышла Таня. Нижняя губа её дрожала, слезы бусинками застыли на щеках. Она подбежала к нему, кинулась на плечи и принялась целовать в губы.

— Прости меня! — захлебываясь в слезах, лопотала Таня. — Прости! Это я виновата! Я хотела помочь. Хотела открыть ворота и выстрелами подманить мертвяков, чтобы они побежали за мной. Но эти твари поползли к дому! Прости меня!

Ноги Сергея подкосились, и парень рухнул на землю. В глазах сверкнули звезды…

***

— Проснись!

Тропов очнулся резко. Первое, что он почувствовал — это боль в левой ноге, второе — резь в животе. Нестерпимо хотелось пить. Во рту, казалось, нагадили кошки. Ситуация хуже некуда. Не сдохнуть бы. Слишком часто он теряет сознание.

Рядом с ним сидела Таня. Сергей огляделся. Он лежал на двухместной кровати. В прошлой жизни такая койка стоила бы бешенных денег, а сейчас за нее никто не даст и ломанного гроша. Напротив кровати стояло зеркало шириной в несколько метров. По бокам зеркала возвышались резные шкафы из дуба. Тропов мысленно присвистнул: потолки были очень высокими.

— Болит что-нибудь? — спросила Таня. В глазах все еще стояли слезы.

— Ты меня как затащила в дом? — прошептал Тропов.

Брови девчонки поползли вверх.

— Ты же сам дошел? Ты очнулся, и я помогла тебе зайти в дом.

— Ни черта не помню. У тебя есть что-нибудь попить?

Таня протянула ему стакан с водой.

— Сереж… — Она сделала заминку. Пугливо опустила глаза. — А где Анжела?

Тропов осушил стакан одним глотком. Жажда отступила.

— Загрызли её, — как бы невзначай сказал он. — Когда из дома выбегали. Я сам еле ноги унес. Слушай, а пожрать можно? А то несколько дней не ел. Щас сдохну от колик.

Таня часто-часто закивала, поднялась с кровати и выбежала в коридор.

— И лекарства какие-нибудь принеси! — вдогонку крикнул Сергей и продолжил осматривать комнату.

На полках красовались пузатые кувшины, украшенные в греческом стиле, возле двери стояла мраморная статуя мужчины, настолько миниатюрная, что не бросалась сразу в глаза. На стене висела в золотой рамке репродукция Ван Гога. Прямо музей, а не комната. Пол обложили плиткой. Наверное, с подогревом, решил Сергей. Света в помещении хватало: три больших арочных окна, расположенных друг от друга в нескольких метрах, прогоняли тьму.

Тропов попробовал подняться, но в глазах заплясали красные точки. Твою мать! Он настолько обессилел, что с трудом поворачивал голову. Зависеть от пятнадцатилетней девчонки — то еще удовольствие. Если Таня вновь его кинет? Хотя маловероятно. Она же сказала, что хотела сыграть роль наживки и отогнать мертвяков. Сергей скривился, словно укусил кислое яблоко. Надо переждать этот день. И всего лишь. А там он расправиться с соской.

Таня вернулась с тарелкой супа.

— Лежи, я покормлю тебя.

Она поднесла к губам Сергея ложку. Тот отхлебнул. Зубы свело от холода.

— Холодный? — спросила Таня. — Прости. В подвале нет генератора, поэтому я не могу разогреть тарелку. Я и суп-то в пакетиках с трудом нашла. Пришлось разводить в холодной воде.

— Вода откуда?

— За домом есть колодец.

— Вода может быть отравленной… — Сергей с трудом сдержал позыв отрыгнуть пищу.

— Запаха вроде нет. В любом случае, выбирать не из чего. В доме есть фильтр, я прогнала воду через него. Так что не беспокойся.

Сергей впился взглядом в глаза Тани, пытаясь найти хоть намек на ложь. Может, она только изображает радость, что встретила его, а на деле хочет отравить. Ведь это так просто — подсыпать яд в суп. Пятнадцать минут — и смерть в муках. И только черви и камни будут знать правду…

Тропов отогнал подлые мысли. С такими темпами недалеко до сумасшествия. Откуда у девчонки яд? Глупости.

— Есть в доме лекарства? — спросил Сергей, отхлебнув с ложки супа.

— Я нашла только парацетамол и активированный уголь.

— Это совсем плохо…

— Что с твоей ногой?

— Да чуть не провалился в горящий торфяник в лесу. Можно сказать, чудом выжил.

— Я могу заглянуть в соседние дома, чтобы собрать больше лекарств, — на одном выдохе сказала Таня.

Сергей сделал минутную паузу. Решение он принял сразу, но хотел сделать вид, что ему небезразлична судьба Тани.

— Это опасно, — сказал Тропов.

— Нисколечко! Мертвяки в основном толпятся возле нашего бывшего дома.

— Хорошо. Только будь как можно внимательнее. В случае чего постарайся сначала не бежать сюда.

— Я же не дурочка! — воскликнула девчонка. — Я мигом! Туда и обратно!

Доев суп, Сергей провалился в глубокий сон.

***

Солнце перевалило за зенит, а Таня так и не вернулась.

Тропов сидел на кровати, облокотившись спиной о стенку. В голове гудели, как пчелы, мысли. После сна и обеда он чувствовал себя здоровым. Тело больше не ломило, в животе исчезла резь. Однако руки по-прежнему не слушались. Ноги казались ватными.

Тишину нарушало дыхание Сергея. Тропов старался не думать о том, что Таня может кинуть его. Ему и без того плохо. Не хватало еще тратить нервы на пустые домыслы. Вот кинет девчонка его, тогда и надо волноваться.

Время шло, Сергей пялился в потолок и вспоминал свою прошлую жизнь. Он заслужил передышку, было необходимо собрать мысли в кучу. Прошло уже месяца четыре после того, как мертвяки заполонили города. Мир со своей электроникой, глянцем, со своими блокбастерами и одеждами от Кутюр уничтожен. И в ближайшие года вряд ли все это вновь появится. Вот уже четыре месяца у Сергея больше нет жены и дочери. И если по женушке он не скучал, то по Аннушке…

Тропов закрыл глаза. Нет. Нельзя вспоминать. Слезы и боль не вернут дочь.

…У Анны были маленькие, как у куклы, пальчики. Он любил перебирать их, когда она спала на его руках…

Сергей сжал кулаки.

Нет!! Он убил её и не имел права даже вспоминать о ней.

Он — тварь!

Он — моральный урод!

Он — гниль!

…Тропову удалось вывести Кристину и Анну за город. Они собирались пожить, пока всё не уладится, на даче отца Сергея. Домик находился за триста километров от Москвы. Тихое, а самое главное — глухое местечко. Дачу от соседних участков отделяли лес, десять километров пути и неглубокая река. Дед отца когда-то работал егерем, именно он и построил дом.

Но Сергей так и не довез семью до дачи. У автомобиля спустило колесо, и пока Тропов менял запаску, из леса появились три мертвяка — быстрых и голодных. И он трусливо сбежал. Хотя тешил себя мыслей, что другого выхода не было.

Возможно, Анне и Кристине удалось выжить.

Возможно…

Сергей нашел в себе силы подняться и доскакать до окна. Ему был необходим свежий воздух.

Рука так и замерла в нескольких сантиметрах от ручки. На улице творилось черте-что. По фонарным столбам плясали электрические разряды. Изоляторы полыхали, подобно новогодним шутихам. Мир, казалось, наполнялся новыми, ранее неизвестными красками. Провода искрились, разноцветные искры вылетали подобно пулям, падали на листья деревьев, заставляя те съеживаться и умирать. Только чудом не горели дома.

Всюду мелькали необычные картины. Лампы на фонарях раздувались, как шарики, но не лопались. Они на глазах увеличивались в размерах. Камешки и песок на асфальте закручивались в маленьких вихрях и уносились в сторону леса. Десятки бутонов пламени на изоляторах фонарей разгорались ярче, перекидываясь на основания столбов.

Сергей не верил собственным глазам. В поселке не было электричества, провода давно порвал ветер. Но откуда — твою мать! — появлялись искры? Неужели Таня что-то начудила? Тропов сразу же отогнал эту мысль. Происходило нечто необычное.

На асфальтовой дороге, как грибы, выскакивали черные купола в человеческий рост. Разглядеть, что творилось внутри них, было невозможно — настолько плотной оказалась тьма. И появлялись купола словно из ниоткуда.

В коридоре что-то упало. Сергей вздрогнул и обернулся. Тяжело дыша, Таня ввалилась в комнату. Лицо её покрывали красные пятна, из носа текла кровь. Девчонка скинула с плеч рюкзак, бросила его на кровать и сползла на пол.

— Что происходит на улице? — спросил Сергей. Раненая нога заколола. Он понадеялся, что в рюкзаке окажется обезболивающее.

Таня вскинула руку, отдышалась и сказала:

— Я не знаю. Воздух как будто рябит. Очень тяжело дышать. Я рванула сразу же в дом, когда потемнело.

— Потемнело? — Брови Тропова поползли вверх.

— Ага. Натуральная ночь, блин. Я рыскала в одном особняке здесь неподалеку, когда солнце исчезло. Понимаешь, да? Солнца просто не стало. Я сначала подумала, что ослепла, но увидела, как заискрились фонарные столбы. Я выбежала из дома, бросилась к подъездной дорожке, а потом вновь стало светло.

— Бред какой-то.

— Я говорю правду! — настояла Таня.

Сергей доковылял до кровати и вытряхнул портфель. Антигриппин, валидол, активированный уголь, кетанов, спрей от ожогов, пару бинтов, карандаш йода и вата. Негусто.

— Это все? — задал Сергей скорее риторический вопрос. С такими лекарствами долго не протянуть.

— Прости. Я потом еще схожу.

Тропов кивнул.

— Откуда кровь?

Таня коснулась указательным пальцем верхней губы.

— Не знаю. Я и не заметила.

В окно ударил сильный порыв ветра, задрожали стекла. Сергей хотел было вновь подняться, когда красная молния расчертила небо. От раскатистого грома по коже побежали мурашки.

— Смотри! — крикнула Таня и показала на мраморную статую.

Из скульптуры вылетели синие огоньки, воздух вокруг них начал дрожать и шипеть. Огоньки плавно поднялись до потолка, где столкнулись друг с другом, соединяясь в большое синее пламя.

Таня вытащила из-за пазухи револьвер и сняла его с предохранителя.

— Сколько патронов осталось? — шепотом спросил Сергей, ни на секунду не отрываясь от огоньков.

— Два.

Один из огоньков подлетел к лицу Сергея. Тропов почувствовал, как волосы встали дыбом на голове. Удивительно, но боль, которая, казалось, навечно вгрызлась в тело, проходила. Ребра перестало ломить; пропал звон в ушах; чувствительность вновь возвращалась в раненную ногу. В кожу словно впились острые иголки, но уколы скорее приносили облегчение, чем страдания. Синий огонек распухал, можно было разглядеть, как по пламени прыгали, словно блохи, электрические разряды.

«Началось».

Голос появился неожиданно. Тропов вздрогнул.

По стенам, как по воде, побежали волны. Пространство то сжималось, то растягивалось. Стало трудно дышать. Сергей хотел было коснуться Тани, но рука прошла сквозь её тело. Он зажмурился, чтобы прогнать галлюцинации, но ничего не изменилось.

Из статуи вылетали разноцветные огоньки. Некоторые из них притягивались к потолку, где они становились частью синего пламени. Некоторые на огромной скорости ударялись о стену и пропадали в волнах.

От гула казалось, что вот-вот лопнут барабанные перепонки. Тропов открыл рот, чтобы хоть как-то уменьшить давление на уши.

Таня вскинула револьвер, прицелилась в мраморную статую и нажала на курок. Раздался взрыв. Из дула револьвера сначала вырвалось облачко дыма, потом — пуля. Пространство вокруг свинцового шарика скрутилось в спиралях. Тропов видел, как летела пуля — словно в замедленной съемке. Один из огоньков встретился со свинцовым шариком. Возникла яркая вспышка. Сергей зажмурился. Когда открыл глаза, пули больше не было.

Ревущее над головой синее пламя стихло. Гул прекратился. Тропов с облегчением выдохнул.

Похоже, что все приходит в норму…

Вот тут-то статуя и взорвалась.

Пятый

Николай стоял перед входом в метро и не верил собственным глазам. У него получилось! Он дошел! Голос Алены сказал, что его дочь находится в подземном переходе. Оставалось только спуститься и забрать её. Но Николай переминался с ноги на ногу, не решаясь сделать первый шаг.

Ветер гонял по земле обрывки бумаг, пластиковые стаканчики и пустые бутылки из-под пива. Солнце затянуло серыми облаками. Начал накрапывать мелкий дождь. Николай раскрыл ладонь и смотрел, как капли разбивались о кожу. Руки дрожали, в груди щемило. Невероятно! Николай не мог припомнить, когда в последний раз шел дождь.

По стенам перехода змеились трещины, окна щерились осколками стекол. На ступеньках валялись куклы и пакеты. На каменных парапетах шелестели газеты, придавленные камнями. Николай поборол внутренний страх и сделал два шага к лестнице. Сердце стучало как бешенное. Вены на левой руке вздулись, зеленый огонь пульсировал под кожей.

«Страшно?»

Да. Ему страшно. Он мечтал увидеть Машу, но сейчас… Вопросы роились в голове, как пчелы. Что если дочь изуродована? Что если она ранена? Что если она не узнает его? Что если…

«Иди же!»

Переход уходил под землю. Впереди ждала чернильная тьма, прогнать которую сможет лишь зеленоватый свет, исходящий от левой руки. И дай Бог, чтобы под землей не оказалось «архаровцев» или кого похуже…

Переход разделялся на два туннеля, идущих параллельно друг другу. Через каждые несколько метров они соединялись друг с другом узким коридором.

Шаги в темноте гулким эхом прокатывались по подземному переходу. Тишина давила на мозги. Зеленоватого света не хватало, чтобы полностью прогнать темноту, но и то, что открывалось глазам Николая, давало пищу для размышлений. Через каждые несколько метров Николай натыкался на пустые пластиковые бутылки. В сливных каналах валялись фантики и обертки из-под шоколадных батончиков. Маша была где-то рядом. Наверняка это она оставила мусор.

Туннель вывел к огромному куполообразному помещению. Вены на левой руке вздулись, стали походить на толстых кольчатых червей. Света теперь хватало на то, чтобы разглядеть до мельчайших подробностей зал. Впереди виднелись эскалаторы. По левую сторону от Николая находился ларек: газеты валялись в куче возле кассового аппарата, на полках висели куклы. По правую сторону чернели провалами окошки диспетчеров. На полу блестели монеты.

Николай подошел к ларьку, открыл холодильник. Практически пустой. Лишь на нижней полке одиноко стояла пластиковая бутылка пепси.

«Спустись по эскалатору. Маша на перроне».

Тяжело вздохнув, Николай бросил взгляд на эскалаторы. Он до сих пор не верил, что голос Алены был настоящим. Вдруг ему все это лишь кажется? Но ведь удалось же дойти до метро! Никогда еще Город не подпускал дальше деревянных домов.

Николай прошел через пост охраны и приблизился к эскалатору. Резиновый поручень холодил ладонь и пальцы, в ноздри бил запах сырой земли. От волнения дрожали руки, ноги казались ватными. Ступенек было так много, что от их количества кружилась голова.

«Давай, ты сможешь!»

Опираясь на поручень, Николай двинулся вниз. Рюкзак натирал плечи, хотелось скинуть его. Еще и противный скрип ступенек действовал на нервы.

Спуск казался бесконечным. Когда Николая до последней ступеньки отделяло несколько метров, он поскользнулся и кубарем полетел вниз. Ударившись о что-то головой, он потерял сознание…

…Сердце колотится о рёбра. Он чувствует себя зайцем, за которым гонится охотник-живодер.

К черту страх!

Коля вламывается в комнату Маши, обматывает девочку одеялом и хватает её. Движения резкие. Адреналин в крови заставляет работать мозги быстрее компьютера. План прост: выйти на балкон, спуститься по пожарной лестнице и дёру, дёру от дома. Этот ебнутый старик в любой момент может попытаться выстрелить в замок. И хрен знает, выдержит ли дверь.

Маша даже не открывает глаз. Её дыхание обжигает его руку. Мысль простреливает не хуже пули: МАША СПИТ! Коля хмурится и начинает тормошить дочку. Но та никак не реагирует.

Да что здесь — твою мать! — происходит?!

Он оттягивает верхнее веко Маши. Зрачки расширены. И что? Он облизывает пересохшие губы и бежит в ванну. Страх подгоняет его. Кажется, что вот сейчас грянет выстрел, дверь распахнется, и на пороге появляется старик. Бах! Бах! И все готовы. Мозги стекают по стенам, тела остывают, а души возносятся к небесам.

К черту такие мысли!

Коля включает холодную воду и сует малышку под струю. Предчувствие накатывает удушливым жаром. С Машей в последний раз была Алена, а значит…

Неужели стерва что-то дала ребенку?

Ладно, надо спешить. Неохотно, но Коля двигается к балкону. Как только он окажется на улице, то сразу же марафонцем побежит в больницу. Только так.

Раздается выстрел.

Сердце проваливается куда-то. Только бы успеть. Господи, пожалуйста!..

Но Коля медленно оборачивается.

Не дыша. Обратившись в слух.

Чувствуя жар в груди, но боясь вздохнуть.

Дверь со скрипом открывается. На пороге виден лишь неясный силуэт старика. Неровный и словно дрожащий по границе. Этот ублюдок догадался открутить лампочку.

Вновь хлопает выстрел. На секунду коридор освещается. Глаза старика пугают своей пустотой, губы растянуты в волчьей ухмылке. Не просто человек, а нечто более могущественное.

Коленку Коли разрывает боль. Он успевает нырнуть в комнату Маши и закрыть дверь, прежде чем сваливается на пол вместе с дочкой.

Всё! Им конец. Дверь деревянная, её даже рукой сломать можно.

Чертовы уроды!

Но старик не спешит зайти в комнату. Видимо, наслаждается страхом жертв. А может, выжидает чего.

Коля всхлипывает. Простреленная нога горит, мышцы наполняет колючий жар. Кровь стекает по штанинам. Её так много. Коля прижимает к себе дочку. Нельзя смотреть на рану. Ой, нельзя! Не хватает только потерять сознание.

Вдох-выдох. Вдох-выдох.

Дверная ручка медленно поднимается, потом опускается. Не обращая внимания на боль, Коля встает на ноги и сдвигает защелку.

— Боишься? — спрашивает Сергей Михайлович.

— Не трогайте дочку! — стонит Коля. — Пожалуйста, не трогайте дочку! Меня убейте, только пусть она живет.

— Так не пойдет, — спокойно отвечает старик. — Её я убью первой, потом и до тебя очередь дойдет. Я очень хочу посмотреть на то, как ты будешь ныть и жевать сопли. Самое клёвое то, что я не сразу забью твою дочь. Сначала порежу личико. Потом для красоты вставлю в уши по острой спице, но не глубоко, а так, чтобы порвать барабанные перепонки. Оторву ей щеки и на твоих же глазах их съем.

Коля вздрагивает. Слезы подкатывают к горлу. Мир расплывается в неярких очертаниях. Коля не понимает, что творится вокруг. Всё происходящее кажется дурным сном. За сегодняшнюю ночь уже два соседа хотели его убить. Умерла Алёна. Непонятно чем напичкана дочь. Ему прострелили ногу.

— Зачем ты это делаешь? — спрашивает Коля.

В ответ лишь слышится лишь учащенное дыхание старика. Затем раздается шарканье кроссовок о линолеум.

Что задумал этот урод?

Коля застывает в нерешительности. Необходимо что-то сделать. Его взгляд зацепляется за большое зеркало, прикрепленное к дверце шкафа. Коля инстинктивно сжимает кулаки. Зеркальная поверхность закипает прямо на глазах. Появляются пузырьки. Некоторые беззвучно лопаются, некоторые раздуваются и медленно подлетают к потолку.

Коля чувствует, как в комнате что-то изменяется.

Люстра несколько раз моргает, раздаётся тихий хлопок, и комната погружается во тьму, лишь через проёмы двери выбивается тусклый свет. Коле приходит в голову безумная мысль. Он поднимает дочку.

Когда зеркало выкипает, на его месте появляется проход. Проход, уводящий во тьму. Из него так и веет могильным холодом и тоской.

Выбора нет.

Коля закрывает глаза и ныряет в проход. Мышцы напряжены; кажется, что дочка весит не меньше тонны. Щиколотки что-то щекочет, отчего по спине бегут мурашки. Сердце тяжело бухает в груди, зубы ломит от боли. Ноги по-прежнему находятся на твердой поверхности, но каждый шаг дается с трудом.

Открыв глаза, Коля понимает, что стоит на лестничной площадке. От дочки исходит свет, который заставляет тьму чуть отступить. Металлические перила изъедены ржавчиной, на стенах красуются нецензурные надписи, с потолка сыпется побелка. Вот только на лестничной площадке нет дверей, ведущих в квартиры. Вокруг бетонная стена. Коля оглядывается. Проход в комнату Маши не пропал. Если не поторопиться, то старик сможет догнать их.

Превозмогая боль, Коле спускается по лестнице. Под ногами хрустит песок, глухим эхом отдаются шаги.

Пролёт сменяется пролётом, тьма смыкается за спиной.

Быстрее! Надо торопиться. Лестница должна куда-то вывести.

Пролёт — минутный отдых, чтобы успокоить бешенный бег сердца и проверить пульс на руке дочери. А потом на негнущихся ногах надо вновь спускаться по грязным ступенькам. Мысли путаются.

Глаза сами закрываются. Лишь огромным усилием воли удается держать их открытыми.

Бросает в жар.

Тук-тук-тук. Это сердце стучит.

Крутит живот. Господи! Как же хочется есть.

Боль в ноге проходит.

Тук-тук-тук.

Все сложнее мыслить. Приходит понимание, что туда, куда они спускаются, он не сможет жить.

Тук-тук-тук.

Коле все равно. Лишь бы спасти дочь.

Тук. Мысли застывают. Тук. Время застывает. Тук. Прежнего мира больше нет.

Когда сердце Коли отбивает последний удар, лестница выводит к стеклянной двери, за которой можно разглядеть перрон станции метро…

Чьи-то теплые пальцы коснулись его лба. По телу пробежала легкая дрожь. Там, где нежные-нежные пальчики дотрагивались до его кожи, оставалось приятное покалывание. Этот кто-то нагнулся к нему, щеку обожгло горячее дыхание. Николай открыл глаза. Зрение не сразу сфокусировалось, поэтому несколько секунд он вглядывался в размытые силуэты — буйство ярких клякс.

— Папа? — Одно слово заставило сердце биться с бешенной скоростью. Одно слово подобно электрическому разряду приказало телу: «дрожи!»

Николай приподнял голову и всмотрелся в горящую кляксу перед собой. Но вот зрение вернулось, и он не поверил собственным глазам. Перед ним на коленях сидела Маша. Его Маша. Он узнал эти тонкие шершавые губы, этот прямой Алёнин нос, этот острый подбородок с ямочкой. Узнал бездонные голубые глаза, в которые можно смотреть бесконечно. Узнал всю её без остатка. Он пытался найти в Маше хоть какой-нибудь изъян, но ничего, к счастью, не заметил. Перед ним сидела живая дочь.

От левой руки Николая исходил зеленый яркий свет, который, смешиваясь с белым светом, идущим от Маши, заставлял дрожать пространство вокруг них.

— Папа. — Голос дочери задрожал. Из глаз брызнули слезы. Маша обняла его голову так сильно, что хрустнула шея.

Николай всхлипнул и прижал к себе дочь. Он жадно всасывал воздух, чтобы насладиться запахом тела Маши.

— Это я, — сказал он и поразился тому, с какой легкостью мог говорить. — Это я…

— Тебя не было так долго!

— Пришлось немного задержаться… там, наверху.

— Ты же больше не оставишь меня одну?

— Не оставлю.

— Обещаешь? — спросила Маша.

— Обещаю.

— Я бы умерла, если бы ты не вернулся.

— Я не могу бросить свою лапушку.

— Ты же точно никуда не пойдешь?

— Точно.

Николай поднялся, прижал к груди Машу. Девочка обхватила его шею руками. Её маленькое тельце дрожало от рыданий, а он, чтобы хоть немного успокоить её, целовал в щеку. Воздух вибрировал в горле Николая, предвещая слезы. Однако он приложил все силы, что не захныкать. Всё хорошо. Всё просто прекрасно. Еще несколько дней назад он и подумать не мог, что вновь увидит дочь.

Николай огляделся. Из-за света, исходившего от него и Маши, пространство изгибалось и скручивалось. Перрон станции метро походил скорее на королевство кривых зеркал. Потолок на глазах менял высоту, из-за чего каменные колонны то удлинялись, то наоборот становились толще.

Куда идти? Обратно в Город, пухнущий от живых мертвяков и «архаровцев»? Или вперед? В надежде найти стеклянную дверь, за которой находится лестница, ведущая в квартиру. Николай нахмурился. Пожалуй, стоит попробовать найти дверь.

Воздух грозно шипел, словно некто включил газовую колонку на полную мощность. Исходивший от Николая и Маши свет, пренебрегая законами физики, закручивался возле колонн в маленькие вихри. То и дело по стволам вихрей плясали миниатюрные молнии. В ноздри бил запах горящей плоти.

Стиснув челюсть, Николай сделал шаг вперед. Удивительно: некая сила даже подтолкнула его в спину. Он положил на детскую голову широкую ладонь и тихо сказал:

— Не бойся.

Маша лишь крепче обняла его.

Николай старался не смотреть по сторонам. Все его внимание было направлено на то, чтобы идти по перрону прямо и пытаться не замечать вихри. Он взывал к Алёне, но голос жены молчал.

— Папа, смотри! — крикнула девочка и показала пальцем в сторону железной дороги.

Из высокой платформы торчали десятки лысых голов. Черные глаза неотрывно смотрели на Николая и Машу. Надбровные дуги готическими арками выступали наружу, от лбов до затылков тянулись жилки, похожие на отъевшихся белых червей. Серая кожа тварей лоснилась то ли от пота, то ли от сырости, царившей под землей.

— Закрой глазки, — шепотом сказал Николай.

«И сам не смотри на них, — мысленно приказал он сам себе. — Пока не лезут — и хорошо».

Впереди замаячила стеклянная дверь. До нее было шагов двадцать, но чем ближе она находилась, тем сильнее тускнел зеленый свет на руке Николая.

— Тё-ё-ёмная но-о-очь, — донеслось из железнодорожного туннеля. Играл не граммофон. Кто-то надрывно пел низким с хрипотцой голосом.

Подступил комок к горлу. Николай ускорил шаг. Не хватало, чтобы появились «архаровцы». От тварей он не сможет защитить дочь.

— Только пули свистят по степи… — На мгновение голос умолк, но тут же продолжил: — Только ветер гуди-и-ит в проводах, тускло звезды мерцаю-ю-ют…

— Папа, мне страшно, — сказала Маша и заплакала.

До двери было всего несколько шагов. Вот она, практически рядом.

«Пусть всё кругом горит огнем, а мы с тобой споём».

Николай бросил взгляд в сторону железной дороги. Монстры вылезали из своего укрытия. Они не сводили глаз с мужчины и девочки и ухмылялись, обнажив ряд острых металлических зубов-игл. Николай поразился их худобе — кожа до кости. Вот наверняка эти твари только с виду кажутся слабыми. Чуть зазеваешься — и схарчат с потрохами. Длинные когти, злобные взгляды — этим твари напоминали «архаровцев».

«Пусть всё кругом горит огнем, а мы с тобой споём», — голос принадлежал Алёне, но был лишен эмоций. Каждое слово впечатывалось в мозг, отчего все мысли разлетались как стаи голубей. Николай не мог сосредоточиться. Он остановился и следил за тварями. На лбу выступили капельки пота.

— Почему мы остановились? — жалобно спросила Маша.

Он не ответил. Зеленые вены на левой руке вздулись, сердце учащенно забилось. Николай улыбнулся. Он понял, что хотела сказать Алёна:

— «Пусть всё кругом горит огнем, а мы с тобой споем»! — Под конец его голос сорвался на нечленораздельный вопль.

Из левой руки вырвался шар тёмно-зеленого пламени, медленно поднялся к потолку.

Интересно, подумал Николай, будет ли Маше больно?

По глазам ударила ослепительная вспышка, и сияние сверхновой звездой взорвало пространство.

***

Очнулся Николай от того, что Маша тормошила его.

— Просыпайся! — чуть ли не плача крикнула она.

— Всё, Малышка. Я проснулся, — сказал он и изобразил на лице подобие улыбки.

Николай огляделся. Видимо, от взрыва шара его и дочку откинуло к стеклянной двери. Иначе как объяснить, что он валяется в подъезде?

— Ты не ушиблась? — спросил он.

— Вроде нет.

Закрыв глаза, Николай облегченно выдохнул. Слава богу! Наверное, смягчил удар для нее собственным телом. А вот у него всё болело. Левая рука висела плетью, вены полопались. На бетонный пол стекала зеленая слизь. Теперь только от Маши исходил желтый свет.

— У тебя что-то болит? — спросила девочка.

— Нет, — ответил он. — Пустяки.

Всё, большую часть пути он прошел. Осталось только подняться по лестнице до квартиры. А там… Там посмотрим. Надо решать проблемы по мере их поступления. Сейчас главное изобразить здоровый вид.

Николай поднялся. Голова кружилась. Казалось, что пол раскачивался. Еще и рюкзак мешал прямо стоять.

— Ты голодна? — спросил он.

— Нет.

Он нахмурился. Уйму времени дочка провела в переходе совершенно одна. Чем она питалась? Почему выглядит так, словно помылась час назад? Одежда чистая, волосы не висят сосульками. Очень странно. Он решил оставить эти вопросы на потом.

Свет, исходивший от Маши, прогонял тьму, царившую в подъезде. Николай узнал и эти ржавые перила, и эту бетонную стену, окрашенную в красный цвет, и этот запах сигарет.

— Ладно, пойдем.

Маша лишь молча кивнула.

***

Пролёт сменялся пролётом, и не было конца ступенькам.

— Я устала, — сказала девочка, тяжело дыша. Маленькое личико раскраснелось, грудь тяжело вздымалась.

— Хорошо. Давай чуть отдохнём. Но недолго. Нам нельзя оставаться здесь.

Николай скинул рюкзак и сел на ступеньку. Честно говоря, он тоже устал, но боялся сказать об этом дочке. Боль медленно отступала. Левая рука вновь двигалась, хоть он её и не чувствовал.

— Пить хочешь, милая?

— Хочу.

Николай потянулся к рюкзаку. Вжикнула молния. Опустив руку в самую глубь, он начал искать бутылку с водой. Маша внимательно смотрела в его глаза. В какой-то миг Николаю даже показалось, что перед ним не его дочь, а очередное порождение Города. Слишком уж у девочки был серьезный взгляд. Чтобы прогнать дурные мысли, Николай скорчил рожицу: вытянул губы трубочкой, широко раскрыл глаза. Маша засмеялась.

— Держи. К сожалению, вода тёплая.

Он открутил крышечку и протянул бутылку. Маша начала жадно пить.

Николай решил, что сейчас наступило время задать дочке мучавшие его вопросы.

— Маш, а сколько ты меня ждала на перроне?

Девочка оторвалась от бутылки и подняла вверх глаза:

— Час, наверное. Я проснулась на скамейке и не могла вспомнить, как оказалась в метро. Думала, что все мне снится. Стала плакать. Потом… Потом пришла мама и сказала, чтобы я ждала тебя. Сказала, что я очутилась в волшебной стране. — Голос дрогнул. — И что мне не надо обращать внимание на странности. Ведь в волшебной стране волшебство — обычная вещь. Поэтому, когда появились летающие фонарики, я старалась не бояться.

— Умница… — сказал Николай и задумался.

Черт! Он еще больше запутался. Алёна мертва! Как она могла прийти к Маше? И что еще страннее: по словам дочки, она ждала его час. Час! Да он в Городе прожил больше месяца!

— А мы идем к маме? — спросила Маша.

Николай на мгновение задумался. Сказать правду? Лучше не надо. Чуть позже.

— Да. Мы идем к маме.

— Домой?

— Конечно, моя милая.

Маша тоже села на ступеньку. Улыбнувшись, Николай провел ладонью по её волосам. Душевная боль сдавливала грудь, не давала дышать. Как же сейчас он хотел оказаться дома, чтобы уже никогда не бояться «архаровцев» и прочих тварей Города! Надоело бояться собственной тени, надоело вести полужизнь с получувствами. Хватит!! Теперь у него есть дочка и есть возможность выбраться с Города. Он в лепешку расшибется, но вылезет из грязи.

— Пап?

— Ну?

— А я пойду снова в школу?

— Разумеется, пойдешь, — сказал Николай.

— Буду получать теперь только пятерки. А потом, когда вырасту, стану как ты.

«Неудачником?» — хотел было сказать он, но прикусил язык. Вместо этого спросил:

— А мама тебе еще что-нибудь говорила? Там, в метро.

Маша взглянула на него.

— Вроде нет.

— Мама ничего не давала в тот день, когда ты проснулась от грохота?

— Какой день? — не поняла Маша.

— Ладно. Не обращай внимания. Я оговорился.

Николай махнул рукой. Слишком много вопросов. Похоже, ответы на них придется искать самому. К черту! Не в первый и не в последний раз.

— Давай собираться, — сказал он. — Нам пора.

***

— Ты слышишь? — спросила Маша. В глазах застыл страх.

Он коснулся указательным пальцем губ и прислушался. С верхнего пролёта доносился тихий гул, словно холодильник работал. Николай поежился. Неужели дошли? Надо быть начеку. Чутье подсказывало, что его неприятности еще не закончились.

— Будь за моей спиной всегда, — прошептал он. — И пока молчи. Если что случится, беги на десять пролётов вниз и жди меня там.

Маша часто закивала.

Облизав губы, Николай двинулся вперед — медленно-медленно, весь обратившись в слух. От толчков левая рука разболелась. Гул не стихал, наоборот — становился громче.

Надо переждать, пока звуки не стихнут!

Николай отмахнулся от этой мысли, как от назойливой мошки. Под ложечкой засосало, в спину словно вставили металлическую спицу.

Надо быть осторожным. И всего лишь.

Всего лишь…

Ступени вели переходу. Впереди ждало спасение. Николай остановился, прислушиваясь. Что-то было неправильно в этом переходе. Но что конкретно — он не мог понять. То ли его пугала тьма, затаившаяся в проходе, то ли — гул.

— Стой тут, — сказал он.

Николай закрыл глаза и сосредоточился на запахах. На лестнице воняло ацетоном. С трудом удалось заставить себя не сдвинуться с места. Нельзя убегать! Сейчас не помешало бы услышать Алёну. Может, она подсказала бы выход из той глубокой задницы, в которой он оказался.

Решив, что выход из Города лежит только через портал, Николай преодолел последнюю лестницу и вгляделся во тьму.

Колесо Сансары: второе интермеццо

Дневник Седьмого

8 сентября 23 года

Я надеюсь, что чертов артрит не прикончит меня до того, пока не допишу эти записи. Мне сорок один год, а выгляжу на все шестьдесят. Кожа стала дряблой, зубы выпали, руки перестали слушаться. Порой по утрам меня мучают головные боли. Настолько сильно гудит башка, что не могу делать ничего. Просто сижу и жду, когда невидимые гвозди вытащат из моего черепа.

Но головная боль ничто по сравнению с артритом. Думаю, мне не долго осталось мучиться. Может, год. Или чуть больше. Жаль только, что умру в одиночестве. И это и грустно, и забавно. Грустно потому, что никто не станет оплакивать меня, не станет вспоминать хорошим или плохим словом. Я исчезну и превращусь в Восьмого. Весело потому, что мой труп будет лежать на ссаном и облеванном ковре. Буду вонять дохлятиной и не достанусь проклятым тварям. Пусть отсосут у себя, если есть что отсасывать! Мои ловушки и механизмы защитят даже от Червивых Королей.

Однако я опять увлекся и трачу драгоценные листы. Как я уже говорил: мне случайно удалось прочитать записи Предыдущего. Господи! Да от найденных каракулей у меня чуть не лопнули мозги. Даже подумал сначала, что никаких записей нет, и все дело в чрезмерном пристрастии к виски. В общем, долго не мог поверить написанному в зеленой тетрадке с обгрызенными краями.

Представь, Следующий: я уже существовал! И не исчезну во тьме после смерти. По записям понял, что Предыдущий — это я и не-я одновременно! Голова кругом!! Оказывается, что зеленая тетрадь попадала мне в руки семь раз. И каждый раз я подробно описываю всё то, что со мной происходит. Для чего это делаю? Пока не знаю. Может быть, для того, чтобы наконец-то понять суть Всплесков и остановить появления уродов.

Самый главный вопрос, который меня мучает: умирая, я оказываюсь в новом мире? Или же после смерти время лишь отматывается назад? Идеи, изложенные Предыдущим, очень напоминают выдержки из буддистских книг. Я хорошо знаком с буддизмом и сикхизмом, поэтому попробую объяснить их суть.

Сансара — это круговорот смерти и жизни в мирах, ограниченных кармой. И я специально написал «в мирах». Буддисты верят, что существуют шесть космосов.

— Космос богов

— Космос демонов и полубогов

— Космос людей

— Космос животных

— Космос претов (духов)

— Космос существ из ада

Сансара состоит в том, чтобы душа должна пройти все шесть космосов. Необязательно один мир должен смениться другим. Например, после смерти человек может вновь родиться человеком, а не животным; полубог может превратиться в таракана. Следующая жизнь во многом зависит от кармы — насколько она чистая. Главная идея буддизма: впасть в нирвану, то есть вырваться из сансары и превратиться в небытие. Я понимаю, Следующий, что сложно понять всё это. Надеюсь, ты сможешь найти книгу по буддизму. У меня, к сожалению, нет возможности тратить драгоценные листы.

Надеюсь, я сделал правильные выводы из записей Предыдущего. Дай бог! Однако вопросов меньше не становится. Почему зеленая тетрадь каждый раз попадает мне в руки? Почему записи в следующих жизнях не исчезают? Кто придумал эту тетрадь? Есть ли смысл во всех этих Всплесках? Я многого не знаю. И шансы малы, что когда-нибудь тайны мне раскроются. Может, я встречу того, кто виноват в гибели цивилизаций.

Кстати, пока помню, хочу написать вот о чём: с каждым месяцем моя память ухудшается. Я забываю то, что в принципе не должен. Например, я совершенно не помню смыслы определений «радиация» или «мутация». Приходится лезть в словари. Но опять же: проходит день и нужные воспоминания забываются. И такая «забывчивость» характерна не только для меня. Месяц назад я был в Норовых местах. Я спрашивал у местных про радиацию, про альфа-излучение, про гамма-излучение. Никто не ответил мне. Вывод напрашиваются сами: с каждым новым Всплеском человек деградирует. Это может хоть как-то объяснить упрощение языка и веру в бога.

Листы подходят к концу. Я многое не успел рассказать тебе, Следующий. Все-таки десятки лет потратил на изучение Всплесков. Я вложил дополнительные листы в тетрадь. Надеюсь, что они дойдут до тебя.

Береги себя.

Не теряй веру в науку. Пытайся понять этот новый и незнакомый мир. Возможно, именно тебе удастся вырваться из колеса Сансары. И тогда мучения прекратятся.

Седьмой

Вершина пирамиды протыкала небо. В свете солнечных лучей плиты отливали сталью. Страшно представить, сколько весили они и сколько людей потребовалось, чтобы возвести это монументальное строение. Казалось, что даже пыль и песок боялись коснуться плит. В пирамиде было что-то иррациональное, заставлявшее сердце забиться в бешенном темпе. Хотелось спрятаться в глубокой норе и дрожать от страха, надеясь, что время сотрет из памяти образ пирамиды.

Седьмой стоял в нерешительности. Голоса в голове становились всё более настойчивыми, требовательными. Они не давали сосредоточиться. Иди, иди, иди, иди. Кивир ждёт. Кивир хочет раскрыть все тайны. Кивир могущественен. Однако Седьмой силой воли заставлял себя быть начеку и не торопиться.

Все дороги вели к пирамиде. И Седьмой был не единственный, кого притягивала её сила и тайны: на пути встречались люди с пустыми глазницами, уроды, представляющие собой смесь человека с лягушкой, крылатые, червивые короли. Все они месили грязь ногами и лапами, грызлись между собой в надежде оказаться во чреве пирамиды. И путь их был благословенным Всплеском.

Седьмой старался держаться подальше от тварей и людей. Не хватало еще сдохнуть у самых стен пирамиды, преодолев большую часть пути длиною в двадцать лет.

Резкий ветер приносил с собой блаженную прохладу и песок, застревавший в рваных мышцах Седьмого. От палящего солнца можно было укрыться лишь под голыми ветками древних изогнутых дубов, что торчали из-под земли, напоминая старушечьи пальцы. В небе кружились падальщики. Как только какая-нибудь усталая тварь падала без сил, они набрасывались на неё и пировали. Изредка птиц прогоняли монстры или люди, но не для того, чтобы спасти брата по несчастью, а чтобы напиться кровью и наесться гнилым мясом.

Седьмому было наплевать. Он чувствовал себя посторонним наблюдателем. Его желудок не требовал пищи или воды. После метаморфозы Седьмой не нуждался больше ни в отдыхе, ни в еде. Его белесые глаза смотрели на мир через призму Всплеска. И уже ничего и никто больше не вернет того прежнего Седьмого, что жил в лесу, охотился, читал, вычислял и мечтал. Кивир преобразил его, сделал уродом — все ради того, чтобы раскрыть тайну Всплеска.

Седьмому оставалось идти к пирамиде и разрывать последние ниточки страха, связывающие прошлое, настоящее и будущее.

***

Каменная дорожка вела к мраморным колоннам, затем выводила к поистине исполинской арке. Седьмой озирался по сторонам и плелся мимо скульптур. Его костяной нарост, заменяющий правую ногу, с глухим стуком ударялся о камни. Тишина стояла такая, что можно было услышать, как лохмотья кожи Седьмого с чавканьем бились о кости. Воздух вокруг колонн дрожал. У входа в арку колыхались зыбкие языки пламени.

Нечего бояться! Просто иди и не оглядывайся. Делай вид, что ничего не происходит.

Седьмой стиснул зубы и продолжил путь. Он не сразу понял, что голоса в голове затихли. Больше никто не звал его, не заставлял идти. Такая свобода действий настораживала. Неужели Кивир что-то задумал? Глупости. Скорее кукла поняла, что обратного пути у него не было. Только вперед.

Скульптуры изображали одного и того же голого человека в разных позах: вот он сидит, вот стоит и показывает рукой на арку, вот лежит. Кто это человек? Местный божок? До безобразия толстый: гигантских размеров живот, отчего его обладатель походил на сморщенную грушу, три подбородка, пухлые пальцы-сардельки. Седьмому бросилось в глаза то, что на каждой скульптуре выделялся раздутый, неестественно длинный член толстяка. Головка пениса была не округлой, а скорее напоминала острие копья. Но надо отдать должное скульптору: его творение вызывало скорее восхищение, чем брезгливость.

Седьмой приблизился к арке. Языки пламени грозно зашипели. Они вырывались из-под земли и камней и колыхались на ветру.

— Зайди в арку. — Это был голос Кивира. Он словно раздавался сразу отовсюду. — Чтобы попасть в пирамиду, нужно пройти через огонь.

— А если я не хочу идти в пирамиду? — Язык не слушался Седьмого.

— Тогда ты умрешь. Но я знаю тебя слишком хорошо. Седьмой, ты не отступишь, не обманывай меня.

— Смогу ли я потом выйти из пирамиды?

— Не сможешь. Из нее нет выхода. Я уверен, что ты сам не захочешь её покидать.

— Я умру?

— А разве сейчас ты не мертв?

— Мое сердце еще бьется, — сказал Седьмой. — Я могу думать, разговаривать. Я еще жив. Не лги мне!

— Твое сердце бьется, но кровь не бежит по сосудам. Твои органы разорваны в клочья, а кожа висит лохмотьями. У глаз нет зрачков, они белее снега. Ты думаешь и разговариваешь только потому, что я так хочу. Ты свое отбегал, мертвый человек.

Седьмой огляделся по сторонам. Вдруг Кивир лишь забалтывает его, чтобы дать своим тварям возможность нанести удар исподтишка?

— Здесь нет больше никого, кроме тебя и меня, — сказал Кивир и засмеялся. — Будь же смелее! Больше нечего терять.

— Можно я задам последний вопрос?

— У тебя еще будет прорва времени в пирамиде, чтобы спрашивать.

С этими словами голос Кивира умолк. Седьмой звал куклу, но ответом ему было лишь шипение огня. Он в последний раз оглянулся, чтобы запомнить цвет неба, песка, грязи и камней. Похоже, больше их он никогда не увидит.

Тянуть нельзя.

Седьмой сделал шаг в сторону арки…

***

Тьма была настолько плотной, что, казалось, ей можно задохнуться. Она обволакивала тело, давила на каждую клеточку кожи. Сестрица тишина усиливала страх. И если ад существует, то в нем нет чертей, жарящих грешников на сковороде, нет хитроумных машин, расчленяющих тело, нет кипящих смол. Ад — это бесконечная пустыня черного хрустящего песка с вечной ночью. В нем не свистят ветра и не идет дождь. Ад — это пустота.

Седьмой старался не думать об окружающей тьме. Кивир сказал, что он мертв. Чего терять? Надо привести в порядок мысли и попытаться понять, где находишься. Седьмой пошарил руками вокруг себя. Пальцы нащупали нечто холодное и склизкое. Так же медленно, слабыми руками провел по поверхности чуть дальше.

Стена?

— Тебе нужен свет? — раздался в голове голос Кивира.

— Где я? — как можно спокойнее произнес Седьмой.

— В пирамиде, разумеется.

— Ты обманул меня!

— Я задал тебе конкретный вопрос, мертвый человек. Тебе нужен свет?

— Да.

— Хорошо. Тебе придется меня найти. Ты должен заслужить нашу беседу. Отыщи проводника.

— И где мне его искать? — спросил Седьмой, но Кивир умолк.

Вспыхнули факелы. Сердце Седьмого вздрогнуло.

Он находился в длинном коридоре, стены, потолок и пол которого были обшиты человеческой кожей. Сотни искаженных страданиями лиц пустыми глазницами уставились на Седьмого. Сшитые между собой грубыми нитями, они представляли огромное полотно мук и боли сумасшедшего художника. Из ртов мертвецов (мертвецов ли?) периодически вытекала вязкая черная жидкость. Она попадала на сделанные из сотен отрубленных рук желоба в полу.

Седьмой с отвращением отпрыгнул от стены, но взгляд все равно цеплялся за человеческие лица. В надежде, что вся пирамида не может быть сделана из людей, он осторожно двинулся по коридору. Под ногами хлюпало и чавкало. Затхлый воздух пахнул едкой мочой, кровью и экскрементами — тяжелый, вызывающий рвотный рефлекс.

Седьмой остановился возле факела. Сердце бешено молотилось о ребра.

Это невозможно! Нереально! Кивир лжет.

Факелом служило детское тело. Ребенка прибили длинными ржавыми гвоздями к стене. От огня тело слегка обуглилось, щеки, шея и ягодицы пузырились и шипели. Седьмой пригляделся получше. Мучители вспороли ребенку живот и распотрошили, ногти выдернули. Похоже, затем они прибили тело к стене и подожгли. Только вот странно: огонь то затихал, то сильнее разгорался, однако не уничтожал черты лица ребенка.

Седьмой никогда не верил в бога, но начал молиться. Он убеждал себя, что ни стены, ни ребенок ненастоящие. Все это иллюзии Кивира.

— Я тебе не верю, — прошептал Седьмой. — Не верю! Меня таким не проймешь. Всплеск способен и не на такое.

Коридор все не кончался. Лица на стенах искажала еще большая боль, а факелы из детей горели ярче. Седьмой проклинал себя за то, что пожелал увидеть свет. Тьма была бы сейчас куда кстати. Чтобы хоть как-то отвлечься, он размышлял над тем, где оказался. Кивир мастер иллюзий. Еще свежо в памяти путешествие через чрево Аанга. Черт, да тот же Манекен очень напоминал его, Седьмого. Только… только казался ненастоящим, словно сделанным из воска.

Что теперь будет на этот раз? Кивир говорил, что выхода из пирамиды нет, но ведь он как-то оказался у него дома? Очередной блеф? Или Кивир и есть создатель Всплеска? Одни вопросы без ответов.

Голова пухнет от интриг. Один неверный шаг — и конец. Подленький внутренний голосок нашептывает, что он, Седьмой, уже давно проиграл Кивиру. Проиграл тогда, когда позволил себя убить. Был ли у него хоть один шанс против твари, способной не только создавать монстров, но и менять реальность? Загадка.

Придется играть по правилам Кивира. И первое, что надо сделать — найти проводника.

Раздался стон. Седьмой замер. Стон повторился. Наплевав на осторожность, Седьмой заковылял в сторону звука.

Перед ним оказался мужчина. Из рук и ног страдальца тянулись сухожилия, соединенные со стенами. Из глаз торчали спицы. На теле не было ни одного живого места: порезы, синяки, шрамы.

— С-стой! — приказал мужчина. Язык его заплетался. — Дальше пути нет!

Седьмой застыл в нерешительности.

— Кто ты? — спросил он.

— Я Тысяча Лиц.

— Проводник?

— Проводник там, наверху. — Страдалец поднял голову (?) к потолку.

— Я могу помочь тебе.

— Чем же ты мне поможешь, мертвый?

— А как ты понял, что я мертв? — вопросом на вопрос ответил Седьмой.

Губы Тысячи Лиц растянулись в хищной улыбке, обнажив ряд острозаточенных акульих зубов.

— Я не вижу, но чувствую, как сладко шелестит твоя кожа, как пахнут рыбой твои глаза, — сказал он.

Седьмой чувствовал себя полным дураком. Этот мужчина — создание Кивира. Ему не нужна помощь. Тысяча Лиц всего лишь очередная марионетка.

— Мне нужен проводник, — сказал Седьмой.

— Сначала ты должен забрать мое лицо, — покачал головой страдалец.

— И как же я это сделаю?

— В мою спину воткнут нож. Вытащи его. Затем вырежи мое лицо. Только сделай это как можно аккуратнее: проводник не любит, когда ему дарят рваные лица, — ответил страдалец.

— И это все?

— Да.

Тело Тысячи Лиц задрожало. Трудно было себе представить, что сейчас чувствовал страдалец — удовольствие или боль.

Седьмой заглянул за спину мужчины. Рукоятка ножа торчала чуть ниже правой лопатки. Когда грудь Тысячи Лиц поднималась, из плоти показывалась блестящая сталь. Удивительно, но на ней не было ни каплей крови, ни разводов.

Собравшись с духом, Седьмой схватил нож и выдернул с чавканьем из тела. Из раны хлынула желто-зеленая слизь. Стекая по спине, она жгла кожу. Плоть шипела и пузырилась. Пахло жаренным мясом.

— Хорошо-о-о, — прошептал Тысяча Лиц. — Очень хорошо-о-о. Прия-я-ятно.

Нож оказался настолько тяжелым, что Седьмому пришлось держать его двумя руками.

— И как же мне тебя резать? — спросил Седьмой.

— Как тебе нравится.

— Ты чувствуешь боль?

Тысяча лиц осклабился, затем языком провел по губам. Тело забила дрожь.

Седьмой стоял в нерешительности. Он не мог. Просто не мог. А если Кивир задурманил голову этому мужчине? Возможно, страдалец не понимал, что говорил. Только сейчас Седьмой заметил, что у мужчина был очень красив: лет двадцати, молодой и стройный, идеально правильные черты лица. Слащаво-красивые, до приторности. Испортить их сродни кощунству.

Надо всего лишь поднять нож и…

Но рукоять тяжелая, невыносимо трудно её удержать. Мышцы сводит боль…

Чертовы твари!

— Почему ты медлишь? — с печалью в голосе спросил Тысяча Лиц. — Я прошу, я умоляю: сделай же это! Я хочу утонуть в боли, хочу почувствовать касание холодного лезвия на щеках. Ты лишаешь меня удовольствия! Хватит бояться! Сними с меня лицо. Оно мне надоело.

Будь по-твоему.

Седьмой поднял нож над головой и вогнал лезвие по самую рукоять в ухо мужчине. По коридору прокатился душераздирающий вопль. Тысяча Лиц орал и бился в конвульсиях. Из рта текла кровавая пена вперемешку с желтым гноем.

— Сделай! — кричал он. — Да! Мне приятно. Мне хорошо!

Нож пришлось вытащить, так как кость мешала снять кожу. От кровавого месива уха до лезвия тянулись паутинки гноя. Тысяча Лиц дрожал, больной, возможно, умирал. Он походил на большую куклу с красным плачущим ртом.

Седьмой перевел дух. Закрыл глаза и сосредоточился на ритме своего тела, на миллионе троп, по которым текла остывающая кровь, на равномерной работе бесполезных легких, шуршащий вдох-выдох, на мягком гудении мозга.

Не думать о ноже, не слышать криков. Надо стать бездушной машиной. Монстром, порожденным Всплеском.

— Сними мое лицо! — надрывался мужчина. — Я хочу стать свободным!

И полный радости вопль превратился в хрип.

Седьмой открыл глаза и вновь принялся за дело. В этот раз он рассчитал силы и лезвие снимало кожу. Приходилось работать одной рукой, а второй держать расползающуюся плоть. Тысячи Лиц затих, лишь еле слышно хрипел от оргазма. Кожа снималась легко. Седьмой старался резать быстро и аккуратно.

Когда лезвие сделало свое дело, он бросил нож на пол.

— Прости меня.

— Не… за что… прощать, — выдавил Тысяча Лиц. — Мне хорошо. Я… избавился от ненужной кожи. Возьми нож с собой. Он… он тебе пригодится.

— Для чего?

Но мужчина не ответил.

Седьмой держал в руках лицо. Плоть была скользкой и противной наощупь. Работа получилась неаккуратной: щеки представляли собой лохмотья из кожи, вместо носа зияла дыра, не было век.

Тяжело вздохнув, Седьмой бросил взгляд на мужчину. Голова упала на грудь, вместо лица — месиво из мышцы, костей и крови. Тело больше не дрожало, грудь мерно вздымалась, пульсировала тускло-синяя сеть вен на шее.

Седьмой поднял нож и срезал сухожилия, соединявшие страдальца со стенами. Тело с глухим стуком ударилось о пол. Шансы, что Тысяча Лиц выживет, минимальны. Однако был ли в пирамиде хоть один живой человек? Вряд ли. Попасть сюда можно через огонь арки. Хотя Кивир способен на многое.

Седьмой в последний раз взглянул на Тысячу Лиц и двинулся дальше. Вскоре коридор вывел его к лестнице, ступеньки которой были сделаны из человеческих черепов. В свете факелов кости пугающе блестели. Поднимать не хотелось, но выбора не было. Седьмой поставил ногу на первую ступеньку, переместил вес на неё. Видимо, черепа чем-то обработали, потому что легко переносили тяжесть.

Первая ступенька.

Вторая ступенька. Третья…

Лестница вела к большой комнате. Факелы освещали каждый уголок, но в отличии от коридора здесь они были сделаны из женщин. Пахло паленым. К горлу подкатывал комок.

В центре комнаты на полу сидел толстяк. Седьмой узнал его. Это тот жирдяй, чьи скульптуры были у входа в арку. Чудовищно огромный и противный. Липкий пот струился по лицу, вдоль висячих сисек, затем стекал по животу к неестественно длинному члену. Пальцы были толстыми и заканчивались закрученными когтями.

Седьмой дотронулся до груди, чтобы убедиться, что еще состоит из твердой плоти. За последние несколько дней все происходящее напоминало сон сумасшедшего. Кресты, дети с глазами на ладонях, пирамида, коридоры, сделанные из человеческой кожи, Тысяча Лиц… И вот теперь этот толстяк с эрегированным.

— Ты проводник? — спросил Седьмой. Голос был холоден и тверд. То что нужно.

Толстяк посмотрел на Седьмого. У него оказался осмысленный взгляд — умный, растерянный и… невинный.

— Я проводник, — сказал толстяк высоким и приятным голосом. — Ты принес лицо?

— Да.

— Дай мне его.

Седьмой бросил вырезанную плоть под ноги жирдяю. Тот молча поднял кожу и стал тщательно рассматривать её.

— Это плохое лицо, — сказал проводник. — Взгляни сам! Носа нет. Где он?

— Какая разница? — спросил Седьмой. Весь этот хреновый театр порядком надоел ему.

— Идиот! — воскликнул толстяк. — От этого лица зависит дойдешь ли ты до Кивира или нет. В поле Желаний тебя могут раскусить. Неужели Тысяча Лиц не объяснил ничего? Как же можно так относится к коже, глупый?! Мое сердце разрывается от боли при виде того, что ты сделал. Я не хочу больше быть проводником. Не хочу!

Седьмой нахмурился. Голова идет кругом от новых слов. Этот жирдяй так говорит об оторванном коже, словно ему каждый день кто-нибудь приносить её.

— Подожди, — прервал Седьмой словесный поток проводника. — Я ничего не понимаю. Я не сдвинусь с места, пока ты не ответишь на вопросы. А их у меня скопилось предостаточно.

Толстяк утопил лицо в ладонях. Пот крупными каплями скатывался по лысой, как колено, голове.

— Я постараюсь ответить на те вопросы, на которые знаю ответы, — промямлил проводник. — Но учти: мы тратим твое время.

Седьмой не поверил своим ушам. Наконец-то хоть кто-то объяснит происходящее. Он подошел ближе к толстяку, присел, чтобы лица оказались на одинаковом уровне. В ноздри ударил запах скисшего молока. Несмотря на обстановку, проводник показался добрым.

— Где я нахожусь? — спросил Седьмой.

— В моей пирамиде, — голос лился какой-то вязкой, обволакивающей волной.

— Ты её построил?

— Разумеется, нет, — возмутился толстяк. — Её построили мои рабы.

— То есть ты здесь самый главный?

— Нет.

— Кивир главный?

— Нет.

Седьмой опешил. Как-то все странно и непонятно. Надо задать такой вопрос, который бы смог поставить толстяка в тупик.

— Ты человек? — спросил Седьмой. — В пирамиде вообще есть люди? Ты можешь сказать больше двух слов?

Толстяк убрал ладони с лица. Его нижняя губа дергалась, глаза бегали по факелам, словно прося помощи. Не походил он на хозяина пирамиды: такой жалкий, такой беспомощный из-за своей полноты.

Седьмой крепче сжал рукоятку ножа. Можно будет попробовать силой выбить ответы, если проводник заупрямится…

— В пирамиде нет живых людей, — прошептал жирдяй, слегка покачиваясь в такт словам. — Она построена для поисков ответов. Любая душа вольна получить здесь свободу. Грубо говоря, неупокоенные мертвецы собираются в пирамиде и становятся независимыми от этого мира. Взамен они отдают свои воспоминания, знания и чувства. Кивир — собиратель ответов. Он тот, кто первым порожден Всплеском.

— Все равно непонятно, — сказал Седьмой. — Что значит «становятся независимыми от мира»? Перерождаются? Как ты объяснишь существование круга Сансары? По моим исследованиям получается, что любая жизнь перерождается. Семь раз уже всё начиналось сначала. Я седьмое воплощение себя.

Жирдяй растянул губы в улыбке. Он с минуту смотрел в глаза Седьмому, а потом засмеялся.

— Глупец, нет никакого круга Сансары! Нет никаких перерождений. Все намного проще.

— Так объясни же! — крикнул Седьмой. — Хватит водить меня за нос. Я уже ничего не понимаю. Дневник не может врать. Я все проверил, расчеты совпали. Мне практически удалось разгадать тайну Всплеска.

Толстяк коснулся плеча Седьмого. Его рука была холодной и липкой от пота.

— В этом и суть. Ты можешь найти тысячу, миллион объяснений Всплеску, но ни один из них не будет правильным. Всплеск нельзя объяснить человеческой логикой. Отбрось все свои мысли. Просто смотри.

— Это глупо, — сказал Седьмой. Разговор его порядком утомил. Он хотел спрятаться в каком-нибудь тихом местечке и обдумать все.

— Вовсе нет, — смеясь, сказал толстяк. — Ты должен добраться до Кивира. В сердце пирамиды откроется тайны.

— Но ты же сам говоришь, что Кивир собирает ответы, — не унимался Седьмой. — И при это сказал, что Всплеск не объяснить. Что мне нужно всего лишь смотреть.

— Я простой проводник, мертвый человек. Может, в моих словах и есть ошибки, но они от того, что приходится объяснять словами. Мой самый главный тебе совет: не пытайся осознать увиденное. Прими всё так, как оно есть. Будь терпеливым. Тайна откроется, но позже.

Седьмой недовольно хмыкнул. Появилась шальная мысль подтолкнуть толстяка к ответам с помощью ножа. Однако проводник не казался испуганным.

— А теперь сделай то, что я тебя попрошу, — сказал жирдяй. — И сделай это без разговоров. У меня уже болит язык от болтовни. В общем так: сейчас ты вспорешь мне живот и залезешь в него. Я начну зашиваться. И как сделаю иглой последнюю затяжку, ты поплывешь по реке Боли. После того, как ты доберешься до нижнего яруса пирамиды, пойдешь по коридору. В конце коридора я буду ждать тебя. Я не смогу с тобой разговаривать, но, думаю, ты не расстроишься. И умоляю тебя: ты должен следовать за мной.

Седьмой остолбенел.

Что сделать? Не ослышался ли он?

— А куда девать вырезанное лицо? — спросил Седьмой.

— Этот кусок плоти станет твоим временным лицо. Мы должны будем обмануть олгов, Аанга и Человека-мотылька.

— Бред.

Толстяк улыбнулся.

— Тысяча Лиц еще поможет тебе, — прошептал он. — Вы увидитесь на нижнем ярусе. А теперь пора заняться делом. Время уходит.

У Седьмого было много вопросов, но жирдяй больше ничего не сказал. Проводник помял в руках вырезанное лицо, затем приложил его к лицу Седьмого и начал тихо петь. Из глаз толстяка вспыхнул свет, огненные ленты заплясали по потолку. В комнате возникли существа, однако определить их вид было невозможно. Они то появлялись в коконе света, то превращались в огненные конфетти. Существа бесновались и кружились вокруг Седьмого.

Огненные ленты закрутились вокруг толстяка, обжигая его кожу. На пузе проводника вздулись широкие волдыри. Внутри них появились белесые червяки, излучающие холодно-пепельный свет. В комнате все грохотало и взрывалось. Казалось, сам воздух приобрел цвет.

Жирдяй вскрикнул и раскинул руки. Пот из него буквально хлынул во все стороны. Те капли, что попадали на пол, шипели и превращались в уродливых худых существ: глаза-булавки, скрюченные лапы, длинные ногти, широкие лягушачьи рты, мокрые от крови языки-змеи.

Седьмой хотел бы закрыть глаза, но у него больше не было век. Толстяк держал вырезанную кожу на его лице и громко неразборчиво кричал.

Поскорее бы все это закончилось, подумал Седьмой. Может, его опять обманывают? Сложно поверить, что ходы в пирамиде никак не связаны. Думай, тупая голова! Он прошел через арку и оказался в коридоре, который вывел его к этой комнате. Других коридоров или дверей больше нет. А если есть потайной ход? Где он может быть?

— Делай же свое дело! — закричал толстяк.

И Седьмой сделал.

Он без сожаления воткнул нож в живот проводнику и повел лезвие к паху. Мышцы его напряглись, на шее вздулись жилы. Из пуза толстяка вывались кишки и полилась зелено-желтая жидкость.

— Меня зовут Кумакан, — прошептал жирдяй. — Запомни: Кумакан. А теперь — лезь.

Седьмой бросил нож и без раздумий нырнул во вспоротый живот. Мгновение — и по телу прошла волна холода. Ноги и руки увязли в чем-то склизком и зловонном.

Еще мгновение — и Седьмого полностью засосало в чрево толстяка.

Пятый

Николай не мог решиться переступить через порог без Маши. Мысли метались, как крысы, запертые в клетке. Вдруг он окажется на той стороне, а вернуться к дочке не получится? Нельзя её потерять вновь. Воображение во всех деталях рисовало, как Машу хватает какая-нибудь тварь из подъезда, запускает когти в мягкую кожу ребенка…

Нет! Выкини эти мысли из головы!

Николай зажмурился и замотал головой.

Надо успокоиться. Волнение рождает ошибки, а те ведут к смерти.

Поэтому он выбрал единственно правильное решение.

— Маша, подойди ко мне, — сказал он. — Держи меня за кофту. Как только увидишь кого-нибудь — прячься.

Маша поднялась по лестнице и ухватилась за лохмотья Николая.

— Ты все поняла? — спросил Коля.

Она кивнула.

— Тогда пошли. И ничего не бойся. Я рядом.

Николай стоял перед дверью и вглядывался во тьму. По границам порталам колыхались языки тьмы. Тянуло могильным холодом.

Просто сделай шаг. Один жалкий шажок.

Вот во тьме что-то появилось.

Показалось?

Хотелось бы верить.

Николай вздохнул и заставил себя сдвинуться с места. Шаг — и тьма исчезла. Коля ожидал почувствовать касание холода, ожидал увидеть архаровцев, толпы зомби, тварей, что живут под землей… Однако портал вывел их к дому. Николай не верил собственным глазам: он и дочка находились у себя в квартире.

Возвращение в начало.

— Пап, это же моя комната, — сказала Маша.

Николай крепко сжал плечо малышки. В углу комнаты стояла одноместная кровать — не заправленная, оставленная такой, какой она была, когда сосед сошел с ума. На белом ворсистом ковре валялся плюшевый мишка. Одного глаза не хватало, правое ухо оторвали. В другом конце комнаты возвышался трехметровый шкаф. Рядом с ним стоял письменный стол. На каждой его полке валялись фломастеры, карандаши, книжки и коробки из-под пластилина.

Николай бросил взгляд на окно: голубое небо, летнее солнце. Шелестели листьями деревья. Шелестели листьями. Николай еще раз осмотрел комнату: зеленые обои, возле люстры на потолке жирное пятнышко, телевизор, куклы на специальной подставке на стене.

Николай не верил в то, что оказался у себя дома.

Это невероятно! Уму непостижимо.

Он обернулся. Портал исчез, вместо него — зеркало.

— Маша, держись за меня, — сказал Николай. — Я должен осмотреть другие комнаты.

— Но…

— Никаких «но»! — крикнул он.

Маша нахмурилась, глаза застелили слез. Николай присел и обнял дочь.

— Только не плач, милая. Я не видел тебя очень долго. Я боюсь вновь тебя потерять. Понимаешь?

Маша часто-часто закивала.

— Прошу тебя, — сказал Николай как можно мягче. — Делай, что говорю. Здесь может быть опасно.

Николай приоткрыл дверь, огляделся. Вроде никого. На полу засыхала кровь. Возле шкафчиков для обуви валялся телефон.

Сердце билось с бешенной скоростью, колени дрожали, приходилось держаться за дверь, чтобы не упасть. Холодные капли пота стекали по спине.

Спокойнее, Коль. Пока еще ничего не произошло. Не будь жалким трусом. Соберись.

Он облизал пересохшие губы и вышел в коридор. Как же все-таки жарко тут! Пекло, блин. Николай взглянул налево, и с его губ чуть не вырвался крик. На входной двери кто-то кровью накарябал «НАЙДУ». Добрый сосед-самаритянин? Или кто похуже?

Найдя глазами Машу, Коля жестком показал ей, чтобы она оставалась на месте. Он услышал жужжание мух еще до того, как выглянул на лестничную площадку. Трупы соседа и жены никуда не делись. Они лежали по разным углам площадки, раздувшиеся, в глазах копошились черви.

Сучество.

Уже день, но трупы не убраны. Запах стоит такой, что желудок просится наружу. Смертью пахнет с первого этажа, наверное.

Всё не так, как надо.

Стараясь не смотреть на труп жены — безымянной жены — Николай захлопнул входную дверь.

— Пап, а где мама? — спросила Маша.

Колю как молнией ударило. Он бросил взгляд на дочь, улыбнулся.

— Мама… — Молчание. — Она… она скоро придет.

Ответ, похоже, устроил Машу. Она кивнула и направилась в кухню.

— Подожди, я не успел все проверить, — сказал Николай.

Однако дочь не послушалась.

Ну и пусть.

Похоже, они вновь оказались дома. Спасибо богу за такой подарок. Конец всем мучениям. Больше никаких архаровцев и пожирателей кукол. Выбрались. Николай с облегчением выдохнул. Сейчас он возьмет телефон, позвонит в полицию, в скорую.

В памяти всплыл образ Алёны.

Николай мысленно позвал жену, но она не ответила. А может, и не было никаких голосов в голове… Он зашел в кухню. Маша наливала в стакан воду из графина. В лучах солнечного света она казалась такой нереальной, такой красивой: сквозь румянцы щек пробивается легких пушок, волосы отливают синевой металла, глаза ярко блестят.

Его дочка, его прелесть. И теперь единственный смысл жизни.

Николай осмотрел кухню, чтобы в очередной раз убедиться — он у себя дома. В центре помещения стоял большой дубовый стол, по левую сторону от него — мягкий уголок и стулья, по правую сторону — деревянная стойка, шкафчики, газовая плитка, вытяжка.

Вроде все на месте.

Скинув рюкзак, Николай подошел к Маше, поцеловал её в лоб и тоже налил себе воды в стеклянный стакан. С удовольствием сделал глоток. Боже, чистая вода! Вкусная и холодная.

— Ты устала? — спросил Коля.

— Нет.

— Может, все-таки приляжешь? Я пока нам что-нибудь поесть приготовлю?

— Я не хочу, пап.

Он обошел квартиру, но никого не нашел. Затем взял телефон, заперся в ванной от Маши и набрал номер полиции. Удивительно, но трубку взяли и хриплый голос сказал:

— Пятое отделение полиции слушает.

На мгновение Николай лишился дара речи. Ох ни хрена себе! Настоящий человек на том конце линии! Человек!!

— Как я рад вас услышать, — сказал Коля. — Мне нужна помощь. Мою жену убили.

Мою жену убили. Он произнес эту фразу буднично, спокойно. Он продиктовал адрес, полицейский сообщил, что наряд уже в пути.

Вот она, финальная точка. Гильотина всем сомнениям.

Он с Машей в безопасности. Похоже, все позади.

Разве что…

Николай замер. Да нет же — глупости.

Всё хорошо.

Откинув сомнения, Николай вышел из ванны. Сейчас он быстренько приготовит поесть дочери, потом разберется с полицейскими…

Однако сумасшедшая мысль вгрызалась в мозг. С какого момента сияние от Маши исчезло? На лестнице? Или на перроне метро? И ведь у дочки были светлые волосы, а не черные. И зеленые глаза, а не карие. Коля потер лоб, боясь спугнуть мысль.

Нет-нет-нет-нет. Что же в итоге получается? Маша ненастоящая, что ли?

Бред. Может, из-за усталости или из-за игры света перепутал. Коля нахмурился. Телефон же работает, на лестничной площадке лежат два трупа. В квартире вещи оставлены так, как были оставлены, когда он и дочь убегали от соседа. Или нет? Блядь! Он не помнил.

Николай вышел из ванны и направился к Маше. Однако дойти не получилось. Линолеум пошел волнами. Что-то чавкнуло. Затем линолеум взорвался. Из образовавшиеся дыры вырвались сотни, тысячи бабочек. Николай зажал уши. Черные крылья так громко шелестели, что, казалось, барабанные перепонки вот-вот лопнут.

Шерк-шерк-шерк. Словно крысы скребутся.

Бабочки лезли в глаза, в уши и в рот. На вкус они были как песок. Николай махал руками, отплевывался. Однако насекомых не стало меньше. Чертовы усики и лапки щекотали кожу.

Убрать-убрать-убрать. Крутилась лишь одна мысль: поскорее добраться до Маши и спасти её.

Но вот из дыры вырвался столб огня, пламя опалило крылышки бабочек, и большая часть насекомых упала на пол.

Николай сплюнул, рукой убрал с щек маленьких тварей и всмотрелся в дыру. Не всех бабочек уничтожил огонь. Они кружились в дыре, но не поднимались выше пола. Черные противные гадины.

Однако не насекомые испугали Колю, а длинное, в несколько метров, страшилище, вырвавшееся из прорехи в полу.

Уродина напоминала большую змею. Голова была круглой, как шар. Глаза-бусинки буравили Николая. Человеческие, полные злости глаза. С белой кожи стекала бесцветная слизь. Уродина, пренебрегая законами физики, летала по коридору. Безгубый рот открывался-закрывался, как у рыбы, выброшенной на берег.

Николай ожидал, что тварь кинется на него, но она лишь быстро кружила по помещению, ожидая команды невидимого кукловода.

Только бы Маша не вышла с кухни. Господи, пожалуйста. Одна единственная просьба.

Коля огляделся в поисках оружия. Думай быстрее, тупая башка! Как обороняться от этого уродца? Черт-черт-черт. Он безоружен. Пробоину так не обойти: вдруг тварь набросится?

Бросив взгляд на дыру, Коля похолодел. Из прорехи вырывались языки черного пламени. Портал. Так просто Город не отпустит.

— Давай же, — крикнул твари Николай. — Иди ко мне. Я сверну твою шею, если она у тебя есть. Я больше не Дохляк.

Он медленно начал обходить дыру, с широко раскрытыми глазами, боясь моргнуть.

Шажочек. Ногу ставишь вправо, перекидываешь на неё вес тела, потом подтягиваешь другую ногу. Медленно-медленно. Спешить некуда.

Языки черного пламени лизнули ступни. Кожу обожгло холодом.

Тварь замерла в воздухе. Глаза не отрывались от Николая.

Почему тварь не двигается?

Коля не сводил взгляд от монстра, боясь моргнуть. Сердце стучало как паровой молот, колени предательски дрожали.

Не бойся! Любую тварь можно убить. Ради спасения дочки Николай прыгнул бы и в бездну, кишащую чудовищами и пострашнее этой летающей уродины.

— Па-а-ап!

За мутным стеклом кухонной двери показался размытый силуэт Маши. Щелкнул замок. Как только дверь распахнулась, летающая тварь кинулась на девочку. Маша заорала как резанная.

Коля рывком обогнул дыру и вцепился в чудовище. Пальцы вошли в склизкую плоть, как горячий нож в масло. В лицо прыснула черная кровь уродины, кожа зашипела и запузырилась. Боль сотнями иглами впилась в голову. Из груди вырвался дикий, истошный крик.

Терпи, твою мать! Дочь не должна погибнуть.

Николай сильнее сдавил тварь. Удивительно, уродина не сопротивлялась. Она не пыталась укусить, не брыкалась. Лишь открывала-закрывала безгубый рот и не сводила с Маши глаз. Коля вовремя успел поймать уродину, еще бы чуть-чуть и она дотянулась до девочки.

Раздался хруст. Тварь вздрогнула и тяжело рухнула на пол. Из ранок полилась густая черная кровь. Стекая на линолеум, она зашипела и задымилась. За несколько секунд большая голова уродины сдулась, как воздушный шарик.

Коля рукой оттолкнул дочь, чтобы черная кровь не попала на неё. Затем он ввалился в кухню, одним прыжком оказался возле крана и засунул голову под струю холодной воды. Ледяные струи заглушили боль; по телу пробежала дрожь.

Николай небрежно протер полотенцем лицо и бросил взгляд на тварь и Машу. Кровь показалась шипящей черной смолой. Сама уродина иссохлась и теперь напоминала изжёванный носок великана. Девочка пялилась на Колю. На лице не отражалось ни одной эмоции: глаза пустые и как будто стеклянные, уголки губ опущены вниз, руки висят как плети.

— Он тебя не тронул? — спросил Коля.

Маша мотнула головой.

— Ты хорошо себя чувствуешь?

— Да, папа. — Голос у неё оказался как у зомби.

Дурень! У Маши же шок!

Коля подошел к дочери и обнял её. Девочка всхлипнула, и брызнули слезы. Рыдания сотрясли тело, из горла вырвался звук, похожий на ржание жеребенка. Коля погладил волосы дочери и поцеловал в макушку.

Дыра в полу никуда не делась. За языками черного пламени не было видно ни бабочек, ни прячущихся тварей…

Угомонись! Не время давать волю воображению. К дыре подходить нельзя, слишком велик риск, что из тьмы вырвется очередная тварь. Следовательно, путь в коридор закрыт. Выйти не получится. Если только…

Коля обернулся.

Балкон! Можно будет перелезть к соседям и там спуститься по площадке или дождаться помощи. В любом случае, другого выхода нет.

Николай захлопнул кухонную дверь. Разумеется, она не остановит тварей, но взгляд не будет цепляться за эту чертову дыру!

Теперь к балкону.

Открыть его получилось не с первого раза: заедал замок. Однако легкий удар по ручке исправил дело.

Первое, что поразило Николая, когда он вышел на балкон, — тишина. Собственное дыхание показалось оглушительно громким. Коля окинул взглядом улицу. Ни одной живой души. Такое ощущение, что все люди вымерли. Даже листва на деревьях застыла.

Предчувствие накатило удушливым жаром.

Паршивое предчувствие. Очень паршивое.

За спиной Николая что-то хрустнуло. Он замер, сердце в груди дрогнуло и провалилось куда-то.

Шипение…

Яростное, очень недовольное…

Коля скорее почувствовал, чем услышал движение. Мощное и быстрое. Оконное стекло взорвалось смертоносными брызгами. Нечто схватило Машу и выпрыгнуло из балкона. Настолько молниеносно быстро, что Коле потребовалось несколько секунд осознать произошедшее.

Маша! Нет-нет-нет-нет!

Коля вцепился в перила.

(Добавь описания, что случилось с Машей)

— Дочка еще может выжить, — раздался голос за спиной. Мальчишеский, холодный голос.

Николай обернулся и не поверил своим глазам. Перед ним стоял мальчик. Его кожа блестела в лучах солнечного света, отчего казалась ненастоящей, восковой. В глазах не было радужки — только колкие черные точки зрачка.

Мальчик дотронулся до Коли.

— Извини, но ты не сможешь сейчас двигаться, — сказал юнец. — Не хочу, чтобы ты сиганул вслед за своей дочуркой. Ты мне нужен.

— Пошел к черту! — крикнул Коля. Ярость душила так, что стало трудно дышать.

Он хотел было ударить мальчика, но тело не слушалось: руки висели плетьми, ноги превратились в спицы.

— Ты мне нужен, — повторил юнец. — Меня зовут Кивир. Слушай внимательно. Ты ведь хочешь увидеть дочь? Все, что ты видишь перед глазами — бутафорское. Этот мирок создал я, чтобы затащить тебя. Голоса в твоей голове тоже ненастоящие. Прости, но за Алену говорил я. И на то есть причины. Но самое главное: твоя Маша тоже создана мной. Она та кукла, что ты так любил раньше облизывать в пламени зажигалки.

Тук-тук-тук.

Сердце захлебывалось дробью ударов, как автомат очередью. Коля чувствовал судорожные толчки крови в висках, в ушах, за глазами. Что за бред несет эта тварь? Маша настоящая! Живая, блядь! Не кукла. Не чертова пластиковая кукла! Он же сам проверял. Он сам вынес её на руках из перехода метро.

— Неужели ты думаешь, что стал живым человеком? — спросил Кивир. — Это невозможно. Все дело в игле в твоем глазу. Гляди.

Мальчика словно поднял невидимый фокусник. Левитируя над землей, Кивир коснулся ладонью лба Коли. Кожу обожгло холодом.

Пальцы юнца скользнули к левому глазу мужчины, затем вытащили длинную, сантиметров десять, иглу.

— Ты архаровец, — сказал Кивир. — Не живой человек. Это обман. Фокус. Называй как хочешь. И тебя зовут Пятым.

Только сейчас Коля понял, как сильно от него воняло помоями и гнилью. Кожа на руках, казавшаяся такой живой, была вся покрыта трупными пятнами и паутинками зеленых вен. А перед глазами извивался мушиный хоботок.

«Я мертв?» — подумал Коля.

— Уже очень давно, — сказал Кивир.

«Всё это время я превращался в архаровца, а не в человека?»

— Да.

«И Алёна мертва?»

— Да. Хотя я могу подарить тебе живую куклу, похожую на жену. Она ничем не будет отличаться от настоящей. Будет также разговаривать, также смотреть на тебя, также заниматься сексом…

«Но я буду знать, что ты подсунул мне куклу».

— Я могу убрать любое воспоминание.

Коля закрыл глаза. Это какой-то бред.

«Верни мне Машу».

— Пятый, ты торопишься, — сказал Кивир.

«Убей меня! Я не хочу так жить, я не хочу обратно в Город. Не хочу! Опять эти куклы, граммофоны, играющие «Темную ночь». Почему я не могу сдохнуть?»

— Потому что мне нужны ответы. Я предлагаю заключить тебе честную сделку. Ты получишь Машу и Алёну. Получишь собственный мир, где все будет у тебя хорошо. Никаких тварей. Дочка ходит в школу и любит папу, жена ждет дома мужа. Хорошо же звучит! И самое главное: ты забудешь весь этот кошмар.

«А что я должен сделать?»

Бред. Не соглашайся с тварями. Они обманут. Они всегда лгут.

Однако есть ли другой выход?

— Ты должен меня найти в Городе. Не волнуйся, я дам проводника. Он поможет тебе.

«Почему я не могу дать тебе ответы сейчас?»

Кивир улыбнулся:

— Потому что сейчас ты не сможешь ответить ни на один мой вопрос. Ну так что? По рукам?

«С Машей точно всё будет хорошо?»

— И не сомневайся.

«Я согласен».

— Сделка закреплена, — сказал Кивир. — Теперь тебя зовут Пятым.

***

Раздирающий душу вопль, полный злобы и смертной муки, вырвался из хоботка Пятого. Миры крутились в бешенном танце друг с другом. А звезды на небе крошились серебряной пыльцой. И только бог мог спасти невинные души от той боли, что выливалась кипящей смолой на их морщинистые головы.

Где же ты, бог? За что так ненавидишь Город? Хватит истекать злобой.

Ноги Пятого подогнулись, и он рухнул на землю.

Видения исчезли.

Пятый скривился от боли. В затылок словно вогнали гвоздь, желудок скручивало от спазмов, кости ломило. Каждая клетка тела лихорадила и вопила от страданий. Чтобы хоть как-то успокоить боль, Пятый улегся на землю в позу эмбриона (?).

Стало чуть-чуть легче. Он по-прежнему себя чувствовал жеванным носком, однако мысли больше не метались подобно пуганным воробьям.

Надо оглядеться. Собрав всю волю в кулак, Пятый приподнял голову. Кругом стояли надгробия. Гранитные, каменные, железные, деревянные… Насколько хватало взгляда.

Стоп. Какие надгробия? Пятый зажмурился. Он же только что стоял на балконе и разговаривал с мальчиком… Нет, не мальчиком — тварью, вырвавшейся из дыры. Как его звали? Кинур? Кибур? Килир? Чертова боль мешала думать. Канур? Кибир? Уже ближе, но не то.

Кивир!

Полдела сделано. Врага он помнил в лицо и знал его имя.

Они заключили сделку. Точно! Но куда идти? Впрочем, какая разница? Кивир что-то говорил про проводника.

Пятый бросил взгляд в небо. Одинокий облачный барашек тонул в бесконечной синеве. Вот и он, Пятый, такой же — сирота, оказавшейся в пустыне.

Хватит себя жалеть. Надо подняться или хотя бы присесть. Необходимо было двигаться. Отдых казался непозволительной роскошью.

Пока ты тут прохлаждаешься, подумал Пятый, Маша страдает… Дочка ждала его. Кивир врет. Как можно вообще поверить монстру? Дочка настоящая, живая. Не какая-то там бездушная кукла. Он же сам помнил этот нежный взгляд её глаз, это бешено бьющееся сердечко… Кивир не способен создавать живое. Не способен — и точка. Однако слова Кивира могут быть частично правдивыми. Мальчик сказал, что всё это время он, Пятый, разговаривал не со своей женой. Именно Кивир мог превратиться в Алёну и прийти к Маше на станции метро. Паззл складывается. Только нужно уточнить: складывается вроде как.

Пятому удалось сесть. Его уже не мутило. Он дополз до ближайшего надгробия и прочитал:

Владимир Крабов

Январь 15, 1984 — Июль 2021

Помним, любим, скорбим

По спине пробежал холодок. В Городе не было кладбища, тем более такого огромного. Пятый нахмурился. Где он? Черт! Какой же он тугодум! Надо было сразу догадаться, как только увидел надгробия. Если и дальше шестеренки в голове будут крутиться с таким скрипом, то добраться до Кивира станет проблематично.

За спиной что-то хрустнуло. Пятый обернулся.

Перед ним стоял Сергей Михайлович — сосед. Вот только на человека он больше не походил — скорее на высохшую мумию. Лицо испещряли глубокие морщины. Шея и руки казались коричневыми, как крылья летучей мыши. Однако глаза под нависшими седыми бровями горели мрачным огнем решимости. В правой руке он сжимал пистолет.

«Стой!» — подумал Пятый и вскинул руки. До него не сразу дошло, что он не мог больше говорить из-за мушиного хоботка.

Старик не двигался.

Первый

— Вставай, человек. — Голос был высоким, но приятным. Хотелось раствориться в нем и наслаждаться тем, как звуки складываются в слова.

Сергей улыбнулся и открыл глаза. Наверное, он окончательно сбрендил. Перед ним стояло четырехметровое существо с гигантскими крыльями. Руки и ноги напоминали тонкие стальные прутья; кожа обтягивала тело так сильно, что казалось вот-вот разорвется; пальцы соединялись перепонками; на тонких губах виднелись гнойники; лицо было опухшим, однако в его складках прятались добрые бусинки-глаза.

У Тропова в животе всё похолодело.

— Не бойся, — сказала существо. — Я Человек-мотылек.

Крылья Человека-мотылька напоминали скорее крылья летучей мыши, поэтому для Сергея оставалось загадкой (??) имя четырехметровой твари.

— Я умер, — выдавил Тропов.

— Нет, Первый. Я пришел, чтобы помочь тебе.

— Помочь в чем? — спросил Сергей.

— Выбраться из деревни и найти Кивира. Ты помнишь Кивира?

Тропов кивнул. Мальчик из снов.

— Он очень волнуется за твою жизнь, — сказало существо. — Ты чуть не погиб. Хорошо, что ты смог продержаться до положенного срока. Теперь я вылечу твою ногу. Ты станешь прежним.

Чем больше Сергей смотрел на Человека-мотылька, тем сильнее его охватывал страх. Видимо, когда взорвалась статуя, кусок мрамора угодил ему в голову. И теперь — распишитесь, вы счастливый обладатель четырехметровой галлюцинации.

Надо просто не обращать внимание на существо.

Сергей огляделся. Таня лежала в двух метрах от него. Без сознания? Или умерла?

— Ты не веришь, что я здесь стою, — сказал Человек-мотылек и присел. Колени противно хрустнули.

Существо провело скрюченным пальцем по щеке Сергея. Рот раскрылся, как гнилая рана, обнажая острозаточенные зубы. Эти зубы приковывали на себе взгляд: почерневшие, но все равно способные отгрызть что-нибудь. Высунулся язык, испачканный в зеленой слизи, и облизнул губы, растянутые в хищной усмешке.

— Я настоящий, человек, — сказало существо. — Куда более чем. И у тебя есть два варианта: хороший и плохой. Хороший вариант заключается в том, что ты выслушаешь меня и исполнишь мои указы. Тогда я вылечу ногу, и ты отправишься к Кивиру. Плохой вариант — ты ослушаешься меня. В таком случае я брошу тебя умирать. Мертвяков в деревне сейчас очень много. Без помощи не выбраться.

Сергей кивнул.

— Не волнуйся ты так, — продолжал Человек-мотылек. — Просто выполни мои просьбы — и я уйду.

— Ты какая-то новая мутация мертвяков? — спросил Сергей.

Существо улыбнулось:

— А ты считаешь, что зомби заражены?

— Ну да.

— Ошибаешься. Нет никакого вируса. Люди одержимы демонами. Всё просто.

— А ты тоже демон? — спросил Сергей.

— Нет, Первый.

— А кто такой Кивир? Он демон?

— Кивир собирает ответы, — сказал Человек-мотылек.

После взрыва статуи комната напоминала место бомбежки: все окна разбиты, на потолке красуется черное жирно пятно, пол испачкан кусочками мрамора, кровать перевернута. Сергей мысленно присвистнул: удивительно, как его кишки не разбросало по стенам. После такого взрыва глюки — меньшее зло.

— Слушай же меня! — крикнул Человек-мотылек и вцепился в горло Тропова. — Я последний раз предупреждаю.

— Хорошо, — прохрипел Сергей.

Хоть бы глоточек воздуха…

— Проводник укажет тебе путь, — сказало существо. — Выполняй все его указания. Плата за непослушание — смерть. Понятно?

Лицо Тропова покраснело. От недостатка кислорода перед глазами запрыгали яркие звезды.

Человек-мотылек отпустил Сергея. Тропов начал хватать ртом воздух, но в грудь ничего не входило. Вдруг в горле что-то хрустнуло, и дышать стало легче.

Вдох-выдох, вдох-выдох.

— Ты должен убить Таню, — сказал Человек-мотылек и протянул револьвер. — Только после этого я вылечу твою ногу.

— Зачем? — спросил Сергей, тяжело дыша. — Я не буду никого убивать.

— Ты забыл, что она сделала? Она же обрекла тебя на смерть. Она убила Анжелу! Кивир хочет, чтобы ты расправился с девчонкой.

Сергей зажмурился. Еще вчера он мечтал убить эту малолетнюю дуру, но сегодня внутри что-то переменилось.

«Убей, — зашептал внутренний голос. — Ты вновь станешь свободным как ветер. Начнешь жизнь с чистого листа. После того, как найдешь этого Кивира, подашься на Юг, где потеплее, отыщешь себе новую девчонку. Построишь домик для двоих. Заведешь детишек… И больше никогда и не вспомнишь про Таню и про Анжелу».

Возможно, голос прав. Однако убивать стало бы легче, если бы он знал наверняка, что Таня хотела сбежать из дома. Что специально открыла ворота, чтобы мертвяки «подчистили» территорию.

«Не глупи! Ты хочешь остаться с Таней? С больной ногой? Это же самоубийство, идиот! Шансов выбраться из деревни нет. На взрыв зомби сбегутся сюда, как воробьи на хлеб».

Таня не бросит его! Она же сказала, что хотела помочь тогда. Открыла ворота и ждала, когда мертвяки побегут за ней. Чтобы у нас с Анжелой появился шанс убежать.

«Что-то не сходится. Разве не должна была Таня сказать тебе о своем плане? Разве в тот день ты не поругался с ней? Напряги извилины».

Сергей нахмурился. Девчонка могла убить его вчера! Он же беззащитен как ребенок. Да любой мертвяк сожрет его в один присест.

«Она не убила потому, что хочет сделать из тебя наживку. Подумай сам: на вас нападают зомби, Таня избавляется от одноногого дурачка и остается в живых. Гениально простой план».

Ярость накатила волной. Сергей стиснул челюсти, заиграли желваки. Он схватил у Человека-мотылька револьвер и нацелился на девчонку.

«Сделай это», — зашептал внутренний голос.

— Сделай это, — с улыбкой на лице сказало четырехметровое существо.

Спусковой крючок обжег палец холодом металла.

Не получится. Нет. Нельзя убивать последнего родного человека…

Под кожей дернулась жилка, заставляя палец тянуть за крючок. Вот и всё. Раздался оглушительный грохот выстрела. Брызнула вспышка. Голова Тани взорвалась как спелый арбуз. Впитываясь в мраморную пыль, кровь вперемежку с мозговой жидкостью начала растекаться по полу. Девчонка так никогда и не узнает, что её убило.

Тропова забила дрожь. Он так легко расправился с человеком, с которым делил хлеб вот уже несколько месяцев. Таня всегда выслушивала его и всегда жалела. Девочка с прической в стиле боб.

Направив дуло револьвера на Человека-мотылька, Сергей сказал:

— Теперь лечи меня.

Существо осклабилось. Оно острыми когтями распороло правую штанину джинсов, затем, что-то шепча, принялось водить указательным пальцем по волдырям и ожогам. Сергею показалось, что четырехметровая тварь сейчас исчезнет, и он останется один на один со своими проблемами.

Однако Человек-мотылек никуда не пропадал.

«Ты будешь вновь здоровым, — сказал внутренний голос. — Тебя ничего больше не остановит. Выкини к черту сострадание и любовь. В этом мире нет места щенячьим радостям».

Сергей старался не смотреть в сторону трупа, но взгляд притягивало туда как магнитом. Большая часть головы Тани разлетелась по комнате: стены, потолок, входная дверь — все были заляпаны кровью и мозгами. Раскинутые руки девчонки уже синели. Одну из лямок маечки разорвало, видимо, из-за взрыва мраморной статуи, оголив правую грудь. Торчащий, как кончик стрелы, сосок целился в потолок. Тропов почувствовал, как в штанах набухает член.

Господи, что за мысли! Сергей отвел взгляд от Тани. Он же её убил! Однако воображение рисовало, как он подходит к ней, расстегивает ширинку и…

Нет!

«Ты ведь давно хотел взять её. Что же мешает сейчас?»

То, что она мертва, твою мать…

— Я вылечил ногу, — сказал Человек-мотылек. — Поднимайся, хватит валяться.

Сергей глянул на больную ногу. Волдыри не исчезли. Как и ожоги.

— Но…

— Вставай, — перебило четырехметровое существо и протянуло Тропову руку.

Сергей поднялся сам. Он ожидал, что боль обожжет тело, но её не было.

— На крыльце тебя ждет проводник, — сказал Человек-мотылек сладким голосом. — Затем вы отправитесь к Кивиру. Запомни: теперь твое имя Первый. И забудь прошлое. У тебя его нет. Больше мы с тобой не встретимся, человек.

Сергей ожидал увидеть, как под ногами существа откроется дверь в ад. Вспышки огня запляшут по стенам. В комнате раздастся вой мучеников. Однако Человек-мотылек просто исчез.

***

Тропов в нерешительности стоял в коридоре. Он боялся выходить на улицу. Сердце гулко стучало в груди, каждый удар болью отдавался в спине. Шрам на щеке горел. Неведомая сила тянула Сергея обратно в комнату.

«Что ты как баба? Соберись».

Идти не хотелось. Что за проводник встретит его? Очередное страшилище?

Сергей обернулся. Прежде чем выйти в коридор, он все-таки трахнул Таню, накрыв её голову одеялом.

Сергей провел указательным и средним пальцами по нижней губе. Хороша же оказалась девчонка! Жаль, что он не изнасиловал её раньше. Хотя такой — молчаливой и холодной — она понравилась ему больше. Если проводник разрешит, то он попытается подцепить еще девчонку на дороге для любовных утех.

С этими мыслями Сергей вышел из дома. Нещадно палило солнце. Казалось, на асфальтовой дороге можно пожарить яичницу. Пахло травой и… гнилью.

Возле яблони на Тропова пялилась Анжела. Сергей узнал её по сутулой спине, по огромным грудям и темным волосам. Глаза девушки затянули бельма (?). Лицо же напоминало сгнившее яблоко. Вместо щек — кровавая каша, в которой копошились черви. Со лба свисал лоскут (?) кожи. Нижняя губа была оторвана.

Это не Анжела, убеждал себя Сергей. Это не может быть она. Он же убил её!

Недолго думая, Тропов наставил на мертвячку револьвер и нажал на спусковой крючок. Клацнул барабан.

Сергей замер. Анжела продолжала тупо глазеть на него.

Попробовать убежать из деревни? Но Человек-мотылек сказал, что на улице будет ждать проводник. Неужели Анжела и есть…

Бред. Бред в кубе.

— Ты проводник? — осипшим голосом спросил Сергей.

Продолжая молчать, Анжела растянула верхнюю губу в улыбке. Из её рта потекла черная жижа. Кровь? Стекая по подбородку, она капала на траву.

Сергей поежился от омерзения.

— Ты умеешь говорить?

Молчание в ответ.

— Ты помнишь меня? Я Тропов. Узнала?

Анжела лишь шире улыбнулась.

Сергей покачал головой. На зомби она не очень-то и похожа. Видимо, Анжела и есть проводник. Как заставить её показать путь к Кивиру?

«А зачем тебе вообще идти к какому-то Кивиру?» — спросил внутренний голос.

У Сергея не было ответа. Нет никаких гарантий, что Человек-мотылек вновь не навестит его. И существо вряд ли будет довольно, если узнает о его бегстве.

Лучше не рисковать.

— Анжела? Ты слышишь меня? Отведи меня к Кивиру.

Никакой реакции.

Сергей спустился с крыльца, поднял с земли камушек и бросил в мертвячку. Удар пришелся прямо в правую щеку. Чавкнуло. Голова Анжелы качнулась, как воздушный шарик на ветру.

Однако мертвячка продолжала изображать из себя столб.

Твою мать!

— И как мне тебя разговорить? — спросил Сергей.

И тут его осенило:

— Я Первый! — сказал он.

Улыбка исчезла с лица Анжелы. Она наклонила голову к правому плечу и сделала несколько шагов к Тропову. Запах тухлятины, исходивший от её тела, буквально сваливал с ног. Сергей вспомнил, как в детстве нашел за дачным домиком мертвого воробья. Птичка пахла также отвратительно.

Он попятился. Страшно подумать, что мертвячка сможет коснуться его. Или укусить…

Анжела ускорила шаг. Каждая часть её тела словно жила собственной жизнью: руки извивались, как черви после дождя, пальцы сжимались-разжимались, голова поворачивалась то влево, то вправо. Когда до Сергея было всего несколько шагов, Анжела остановилась. В сухой тишине сада каждое её движение казалось вызовом природе.

Тропов вытянул руки вперед на тот случай, если мертвячка решится напасть. Холодные струйки пота текли по спине, оставляя влажный след.

Спокойнее, Сергей. Всё хорошо. Она не собирается тебя убивать.

«Откуда такие светлые мысли?» — с ехидцей спросил внутренний голос.

Пошел к черту.

— Ты меня отведешь к Кивиру? Правда же?

Сергей как можно медленнее сделал шаг назад, бросил взгляд под ноги. Как назло не было ничего тяжелого. Если эта полумертвая дура нападет…

Прочь, дурные мысли.

— Я Первый, — говорил Сергей как мантру. — Я Первый…

Анжела замерла. Словно невидимый кукловод вытащил душу мервячки. Тело её застыло. Лишь слабый ветер трепал космы черных волос, свалявшихся в сальные колтуны. Только что мертвячка дрыгалась словно в эпилептическом припадке, а теперь — статуя, сделанная из кожи и тухлого мяса.

— Ты проводник? — в сотый раз спросил Сергей.

Кивок.

Наконец-то! Спасибо богу за такой маленький подарочек! Эта дура хоть что-то понимает.

— Ты отведешь меня к Кивиру?

Кивок.

— Куда мы пойдем?

С минуту ничего не происходило. Затем Анжела подняла руку и повернулась в сторону леса.

— Ты помнишь меня?

Молчание.

Несмотря на то, что Анжела походила на статую, тело её напоминало сытую, но опасную змею.

— Веди меня, — сказал Сергей.

Анжела повернулась к Тропову спиной и поковыляла к воротам. Только сейчас Сергей обратил внимание, что спереди футболка мертвячки была чистой за исключением несколько пятен черной жижи, тогда как сзади её облепляли комья грязи.

Мужчина выругался в сердцах и двинулся вслед за проводником.

Лес. Его ждал лес.

Седьмой

Он тонул. Пытаясь ухватиться хоть за что-нибудь, Седьмой бултыхался (?) в кромешной тьме. Его легкие обжигало от недостатка кислорода. Лишь одна мысль билась в голове: воздуха! Однако бесконечно долгие секунды сменялись бесконечно долгими минутами. В какой-то момент Седьмой с облегчением вспомнил, что дышать-то ему и необязательно. Что страшного может произойти с куском мяса? Из сухого мертвеца он превратится в мокрого. Вот и вся беда.

Действительно: легкие продолжали гореть, но боль становилась привычной. Теперь в животе Кумакана он, Седьмой, мог плавать хоть месяц.

Кровь (кровь ли?) толстяка оказалось достаточно жидкой и теплой, чтобы в ней можно было находиться. Главное, надо не думать, что плаваешь в желудке твари Всплеска… Хотя Седьмой сомневался, что в данный момент он все еще был в животе Кумакана. Возможно, как только он нырнул, сработала магия Кивира и его перенесло на другой уровень пирамиды. А может, толстяк оказался в буквально смысле пришит к полу и как-то соединялся с другим уровнем. Очередная загадка, ответ на которую знает лишь Кивир.

Седьмой пытался найти стены, однако руки выхватывали пустоту.

Куда плыть? Кумакан ничего не говорил про то, как выбраться на поверхность. Как определить, где низ, а где вверх? А если толстяк заманил его в ловушку?

Глупости. Надо лишь сосредоточиться. Седьмой попытался расслабиться. Течение не сносило его. А по логике костяной нарост должен был тянуть его на глубину из-за веса. Всё просто.

Мощно взмахивая (?) руками, Седьмой позволил себе не думать о том, получится ли ему выбраться или нет. Пирамида — место, где не действовали физическое законы. Он сейчас мог слепо поверить в то, что плывет в правильном направлении, тогда как на самом деле — двигался ко дну. Если дно вообще существовало. Сейчас самое время обдумать всё происходящее, попытаться связать на первый взгляд несвязанные ниточки событий.

Кумакан… Седьмой уже слышал это имя. Точно! Когда он очнулся прибитым к кресту, младенцы с глазами на ладонях говорили про Кумакана… Что-то про глаза… Седьмой не помнил. По тем крупицам, что удалось ему собрать, Кумакан хозяин пирамиды. Он построил её. Но что толстяк вкладывал в смысл «хозяина»? Находился на вершине главенствующей иерархии? А существовали ли эта иерархия? Черт! Опять ворох вопросов. Как же все сложно. Наверняка точно одно: жирдяй — хозяин и проводник. Вяжется слабо.

Кивир — собиратель ответов. Для чего он их собирает? Или для кого? Для Кумакана? Тогда зачем толстяк ведет его, Седьмого, к говорящей кукле? Да и вообще: к чему весь этот фарс? Почему Кивир сразу не появился перед ним и не получил свои ответы? К черту всё! От вопросов пухнула голова.

Седьмому было лишь жаль, что дневник, найденный в деревне, оказался фальшивым. Кумакан сказал, что колеса Сансары не существовало. Или жирдяй наврал?

Седьмой поднял голову и заметил пятно яркого света, дрожавшего от колебаний крови.

Предчувствуя глоток воздуха, он быстрее загреб руками. От свободы его отделяло несколько метров. Седьмой молил бога, чтобы свет выводил на поверхность, а не в чью-нибудь огромную глотку.

Вынырнув, он зажмурился от яркого света. Кровь теплыми струйками потекла с лица. Если бы сейчас шаман из Норовых мест увидел его, то принял бы за порожденную Всплеском тварь. Седьмой мысленно улыбнулся. Впрочем, он и стал порождением Кивира. Многое ли отличало его от прочих уродов?

Когда глаза привыкли к яркому свету, Седьмой ахнул от изумления. Он находился в огромном зале, потолок которого скрывался во тьме. Как и на другом уровне пирамиды стены и пол оказались сделаны из человеческой кожи. Факелами служили тела детей. Кровяное озеро занимало большую часть зала. Лишь в дальнем конце помещения виднелась мраморная лестница, появлявшаяся из крови.

Тишина стояла могильная, лишь изредка её нарушало шипение огня. Седьмой вздохнул полной грудью. Удивительно, однако никаких запахов он не почувствовал. Совершенно ничего.

Седьмой поплыл к лестнице. По обе стороны от неё стояли две колонны. Чтобы их обхватить, потребовалось, наверное, десять крупных мужчин. Но самым необычным был материал, из которого оказались сделаны колонны — кожа и глаза.

Когда костяной нарост ударился о мраморную ступень, Седьмой позволил себе лечь на лестницу. Отдых ему не требовался, но он хотел более внимательно рассмотреть колонны. Тысячи глаз пялились на него в немой мольбе. Седьмой коснулся колонны и обомлел. Только сейчас он заметил, что во многих глазах что-то отражалось.

Седьмой смотрел словно в сотни маленьких телевизоров. Вот две огромные тени переплелись друг с другом. Нет, не тени. Мужчина и женщина. Мужчина высок, плечист и хорошо сложен. Ему лет тридцать. Женщина же худа и сутула. Они целуются и ласкают друг друга. В их движениях столько любви, столько нежности.

Следующий глаз. Вот одна маленькая тень стоит перед чем-то неясным, темным. Хотя Седьмому показалось. Какая же это тень? Это мальчик лет восьми-девяти стоит перед пузатым телевизором. Ребенок смотрит мультики. Но он не радостен. Его лицо искажено то ли обидой, то ли болью — не понять. А за окном гуляет снежная ночь. В квартире нет родителей, понимает Седьмой. Мальчик один. Мальчик смотрит телевизор.

Следующий глаз. Здесь картинка совсем нечеткая… Тени, тени, тени, тени… Стоп! Это вокзал. Возле железнодорожных путей стоят юноша и девушка. На девушке большая смешная шапка с помпончиком. На улице холодно? Да! Вон сколько снега навалило. Юноша обнимает девушку. Поезда гудят…

Седьмому надо было идти. Но он продолжал вглядываться в глаза на колонне. Убеждал себя, что сейчас пойдет, лишь посмотрит еще чуть-чуть — минутку или две.

Следующий глаз. Размытые тени пляшут в роговице… С каждой секундой картинка становится четче, наполняется цветами. Старик сидит в кресле-качалке. Волосы седые, лицо испещрено морщинами, губы непрестанно дергаются из-за нервного тика. Однако глаза старика горят по-юношески ярким огнем. В этом деде еще много сил. Он бы горы мог сейчас перевернуть. Если бы не… Седьмой удивился. Откуда всё это он знал? Нарисовало воображение? Или в колонне есть какая-то магическая сила?

С трудом Седьмой оторвался от чертовых глаз. Нужно было идти. Он находился не на прогулке. Возможно, Кивир специально заманивал чудесами пирамиды.

Седьмой провел ладонью по ступеньке. Вроде действительно мрамор. Никаких костей.

Лестница прямой стрелой шла к огромной, высотой в восемь-девять метров, арке, украшенной черепами и костями. Никаких парапетов или перил строители не придумали. Седьмой мысленно улыбнулся. Если он поскользнётся в конце лестницы, падать будет долго.

Сутулясь, Седьмой двинулся в путь.

***

Арка нависала над головой, словно молот над улиткой. Сделанная из костей, сухожилий и камня она издавала глухой надтреснутый звук. Казалось, что еще чуть-чуть и арка рухнет со страшным грохотом. Седьмой не спешил её проходить. Внутренний голос так и надрывался в истошном вопле: что-то не так! Вот бы еще понять, что конкретно не нравилось ему.

За аркой находился широкий коридор, в конце которого была деревянная дверь. Всё просто: прошмыгни коридор, открой ларчик и получи гору золота. Проводник наверняка стоял за дверью. Седьмой на это мог поспорить на что угодно. И съел бы собственную руку, если бы ошибся.

Но что-то не так было с аркой.

Что? А черт его знает: не нравилась она — и всё.

Седьмой еще раз пригляделся к арке. Наверняка за черепами и оторванными конечностями прятались металлические сваи, потому что конструкция была огромной. Должно же что-то держать вес! Седьмой нахмурился. Все-таки арка выбивалась на фоне зала и коридора, несмотря на то, что оказалась сделана из кожи, человеческих тел и черепов.

Только сейчас Седьмой осознал, как в зале было тихо и пусто… И еще холодно.

— Я не хочу играть по твоим правилам, Кивир, — сказала он как можно громче. — Ты обманываешь меня. В очередной раз! А я ведусь как десятилетний пацан.

Ему никто не ответил. Что и неудивительно. Выбора у него не было (?): либо идешь к двери, либо стоишь и ждешь, стоишь и ждешь…

Ну же! Всего один шаг. Смелее!

В тишине зала раздался глухой стук. Седьмой в очередной раз оглядел арку. Вот оно! На импосте зияли дыры размером с детскую голову. Из-за того, что факелы находились у основания лестницы, большая часть арки оставалась в тени.

В дырах мог прятаться кто угодно. Или что. И проверять это на своей шкуре Седьмой не собирался. Но и стоять как истукан нельзя было!

— Ладно, — прошептал Седьмой. — Будь по-твоему.

Он ступил в пролет арки, приготовившись в любой момент бежать к маленькой деревянной двери. Костяной нарост звонко ударил по полу, гулким эхом разлетаясь по внутреннему своду. И Седьмой увидел. В одной из дыр показалась сморщенная голова. Лицо испещряли морщины, пустые глазницы смотрели жутко и мертво, нижняя челюсть была неестественно вывернута. Из-за тусклого света кожа казалась эбонитовой. В других дырах Седьмому удалось разглядеть искореженные руки и ноги чудища. Видимо, тварь замуровали в арку, оставив немного места для передвижений. А отверстия в импосте служили для дыхания и для возможности ловить пищу.

Седьмой ринулся к двери, пока уродец не решил накинуться на него. Арка сменилась душным коридором. Света здесь было больше. Казалось, сами стены испускали синеватое свечение. Седьмой оглянулся. Арка оставалась позади, утопая в сумраке. Зря он так боялся пройти её! Тварь, прятавшаяся внутри сводов, оказалась безобидной. Или прикидывалась безобидной. Но Седьмого больше поражало то, как он смог не заметить дыры! Необходимо чаще полагаться на внутреннее чутье!

Седьмой доковылял до конца коридора. Дверь оказалась больше, чем он поначалу предположил, — высотой в полтора метра, толщиной — где-то в десять сантиметров, необтесанные доски, из которых её изготовили, соединялись металлическими накладками. Подумать только — деревянная дверь! Никакой кожи, никаких сухожилий и костей.

«А вдруг это ловушка?» — спросил внутренний голос.

Другого выхода не было.

Дернув металлическую ручку, Седьмой потянул на себя дверь. Та со скрипом открылась. Седьмой рассчитывал увидеть широкий коридор или просторный зал, но то, что он обнаружил, превзошло все его ожидания. За дверью простиралась бесконечная равнина, утыканная гигантскими лысыми головами. Головы, роняя пену, открывали-закрывали лягушачьи рты и дико вращали глазами. А над ними парили мотыльки. Насекомых оказалось так много, что они полностью закрывали небо. Шуршание их крылышек было настолько оглушительно громким, что Седьмой зажал уши.

Резкий ветер бил в лицо, заставляя жмуриться. Вокруг голов кружились маленькие красные смерчи, испускающие электрические разряды. Стоило мотыльку, оторвавшемуся от своих собратьев, подлететь к губам головы, как его сразило миниатюрной молнией.

Казалось, что этот уровень пирамиды состоял из красного цвета и его оттенков. Песок под ногами алел, изредка жутко поблескивая; мотыльки красовались ярко-красными крылышками. Даже кожа у голов была рубинового тона.

На плечо Седьмого опустилась сильная рука. Мужчина вздрогнул и обернулся. Перед ним бесформенной тушей возвышался толстяк. Его пузо стало меньше с последней встречи, но все равно казалось, что Кумакан не способен передвигаться из-за необъятного живота, свисавшего до самых колен. Губы жирдяя оказались зашиты грубыми нитями. Однако глаза по-прежнему светились детской теплотой и даже радостью. Седьмой был рад увидеть Кумакана вновь.

— Куда мы пойдем? — Седьмому пришлось закричать, так как ветер заглушал его голос.

Толстяк поднял правую руку и указал к голове, находившейся недалеко от двери.

— Ты меня доведешь до Кивира?

Кумакан кивнул.

— Мы в пирамиде?

Толстяк вновь кивнул и двинулся в путь. Шел он медленно, ему приходилось держать руками живот. При каждом шаге плоть расходилась волнами.

Седьмому оставалось гадать, сколько же он времени потратит на дорогу. Хотя бы можно было подробно рассмотреть уровень пирамиды и попытаться понять его устройство.

В лицо ударил очередной порыв ветра. Седьмой оторвал лоскут ткани из лохмотьев футболки и обвязал им рот, чтобы не попадал песок. Толстяку же, похоже, было наплевать на ветер: он продолжал ковылять к гигантской лысой голове.

Седьмого тревожила мысль, что Кумакан может обмануть его. Нельзя доверять тварям. Нельзя! Внутренний голос не давал покоя. Стоит только потерять бдительность…. Седьмой отогнал плохие мысли. Он хорошо помнил, как Кивир заманил его в ловушку и убил. Он отомстит и выбьет все ответы из вшивой куклы. Но пока надо ждать.

Седьмой поднял голову. Толстяк сказал, что они находятся в пирамиде. Однако мотыльки, пренебрегая всеми законами, летали очень высоко. До них было не меньше двухсот метров. Как в пирамиде мог существовать такой уровень?

Мысли Седьмого прервал Кумакан. Толстяк резко остановился в десяти шагах от лысой головы и принялся размахивать руками.

Из песка появились маленькие смерчи, на поверхности которых заплясали паутинки молний. Они шипели, как змеи, и искрились красными и зелеными огоньками. Кумакан приблизился к крохотному смерчу и засунул в него руку. Кожа толстяка запузырилась, пальцы почернели. Из смерча выскочили молнии, обжигая руку Кумакана.

Седьмой не понимал, зачем жирдяй решил сделать из себя жареную отбивную, пока не увидел, как из красных и зеленых огоньков не начали появляться человечки.

Толстяк хватал свободной рукой огоньки, те превращались в бесформенные создания и соединялись друг с другом. Через мгновение Кумакан держал шевелящийся комок плоти с множеством малюсеньких глаз. Человечков же, бегающих возле миниатюрного смерча, превращали в красную пыль электрические разряды. Седьмой не мог оторвать взгляда от той картины мерзкой красоты, что разворачивалась перед ним.

Огоньков становилось все больше, толстяк с трудом их ловил комком. На спине и лице Кумакана выступил пот. Одному из человечков удалось увернуться от молнии, и он рванул к Седьмому. От него шло слабое желтоватое свечение.

Седьмой присел и протянул руку к человечку. Лилипут остановился в метре от него и, тонко вереща, принялся размахивать руками. Карлик лишь издали походил на человека. Его плоть на лице казалась расплавленной: рот тянулся до ушей и поражал кривизной, левый глаз находился под нижней губой, а правый — посредине лба. На груди лилипута болталась третья рука.

Кумакан замычал. Седьмой бросил взгляд на жирдяя. Прямо на него уставились воспаленные глаза толстяка. Тот выдернул руку из смерча и, тряся головой и громко мыча, быстро заковылял к нему.

Что-то просвистело, а затем Седьмой почувствовал резкую боль в здоровой ноге. Он дотронулся до больного места. Рука коснулась чего-то влажного и теплого. Седьмой обалдело посмотрел на ногу и не поверил собственным глазам: лилипут уже наполовину проник в плоть. На красном песке расплывалась лужа крови.

Седьмой попытался выдернуть маленькую тварь, но руки соскальзывали. Странно, но боли не было. Лишь кровь приятно грела кожу…

Он упал.

Кумакан доковылял до Седьмого, рухнул на колени, взвив облако красного песка, и положил рядом с собой комок плоти. Толстяк здоровой рукой принялся ковыряться в ране Седьмого, но было уже поздно: лилипут умудрился скрыться в мясе и сухожилиях.

Гигантские головы раскрыли пасти и заголосили так громко, что Кумакан от страха закрыл глаза и задрожал. Тысячи бабочек закружились в бешенном танце, крылышки противно затерлись друг о друга. И словно по чей-то команде насекомые все разом посыпались на землю.

И Седьмой увидел…

Мотыльки прятали огромное лицо, тянувшееся на многие километры вокруг. И как только они упали… Гигантские глаза всматривались в путников. Неестественно растянутый нос со свистом втягивал сухой воздух.

Тут же по уровню пирамиды раздался громкий, мучительный, полный ужаса вопль:

— Беги! Беги! Кто же?! Как же больно!

Еще одно мгновение — и неизвестный голос затих где-то вдали, а уровень погрузился в прежнее мертвое безмолвие, нарушаемое лишь треском электрических разрядов смерчей и шелестом крыльев мотыльков.

Огромное лицо по-рыбьи пялилось на Седьмого и Кумакана и открывало-закрывало лягушачий рот. Толстяк упал на землю и задрожал. Мотыльки продолжали падать, и через мгновение все тело жирдяя покрылось черным шевелящимся ковром.

Седьмой попробовал подняться, приготовился к боли, что прострелит ногу, но к его удивлению удалось встать без труда. Он наклонил голову, стараясь не смотреть на гигантское лицо, и принялся тормошить толстяка.

— Вставай, — сказал Седьмой. — Ну же! Поднимайся!

Мотыльки противно захрустели, когда он начала стряхивать их с жирдяя. Руки почернели от пыльцы.

— Да вставай же!

Драгоценные минуты утекали, а Седьмой тратил силы на ополоумевшего проводника.

Глухое безмолвие вновь нарушил душераздирающий вопль, взывающий о милости:

— Больно! Как же больно!

Седьмой начал оглядываться вокруг. Голос раздавался сразу из нескольких мест, и его источник было трудно обнаружить.

Прежде чем Седьмой успел осознать случившееся, над его головой что-то тяжело прогромыхало и упало с глухим протяжным грохотом. В нескольких метрах от него появилась густая склизкая масса.

Грохот вырвал Кумакана из лап страха. Толстяк самостоятельно поднялся, схватил шар из плоти и принялся водить над ним обожженной рукой. Сотни маленьких глаз, покрывавших шар, открылись.

— Больно! Мне больно! — раздался неизвестный голос.

По спине Седьмого пробежала холодная змейка страха: из склизкой массы вылезали новые твари пирамиды.

Возясь в слизи, монстры тянули изуродованные гнойниками руки к лицу, выблевывавшему их жалкие жизни. Тела уродцев обвивали металлические цепи. При каждом слабом движении они звонко гремели. Животы тварей раздувались от страшной ноши — сквозь прозрачную кожу можно было разглядеть распухшие эмбрионы с большими головами и руками-отростками. Однако Седьмого испугали не зародыши, а лезвия, воткнутые в плечи уродов. В красноватом свечении уровня пирамиды металл горел алыми зорями.

Кумакан замычал и замахал рукой в сторону самой маленькой головы, торчащей из-под земли. Седьмого не надо было уговаривать: он как можно быстрее заковылял от кучи со странными существами.

За его спиной что-то лязгнуло.

Не оборачивайся, заговорил внутренний голос. Не оборачивайся, не оборачивайся, не…

Седьмой оглянулся. Несколько уродов вылезли из кучи и принялись вытаскивать лезвия из собственных тел. Оказалось, что оружие соединялось с цепью, вплавленной в кисти. Седьмой поймал себя на мысли, что уроды с зародышами в животах напоминали свиноподобных людей: вытянутые носы, похожие на рыла, толстые нижние губы, глаза-бусинки, покатые лбы, странные большие уши.

Кумакан обогнал Седьмого: несся толстяк очень быстро для своей комплекции.

Проклиная проводника, Седьмой поковылял за жирдяем.

— Больно! — вновь прокатился по равнине вопль. — Больно мне!

Над головой Седьмого просвистело лезвие человека-свиньи.

Не оглядываться! Нельзя! Однако взгляд словно магнитом тянуло к уродам. Внутренний голос назойливо шептал, что вот-вот лезвие коснется тела, свиноподобное существо натянет цепь…

Нет. Не думать! До маленькой головы осталось чуть-чуть.

…Уроду совсем необязательно задеть лезвием — достаточно цепи, что жгутом обхватит руку или ногу. После того как он, Седьмой, потеряет равновесие, ему останется лишь молиться о быстрой смерти. Люди-свиньи набросятся на него, вопьются острыми зубами в плоть, перемолотят большими челюстями его кости, чтобы накормить ненасытные эмбрионы.

Надо поднажать!

Кумакан остановился в десятке шагов от Седьмого, поднял над головой мясной шар и принялся раскачиваться. Через несколько мгновений шар окутала сероватая дымка.

Лезвие коснулось плеча Седьмого, он потерял равновесие и рухнул на красный песок. В ноздри ударил запах гнилой плоти, во рту появился металлический привкус крови — при падении Седьмой ударился головой о камень.

Не сдаваться! Встать и идти.

Превозмогая усталость, Седьмой пополз к проводнику.

…Сейчас лезвие вопьется в спину, разрывая мышцы, дробя кости…

Нет!

…Человек-свинья набросится на него, Седьмого, длинные ногти вонзятся в шею, но так, чтобы он не умер, иначе нельзя будет насладиться муками. Из ран потечет кровь, свиноподобное существо захрюкает от удовольствия и…

Из дымки, окутывающей руки толстяка, выпорхнула птичка, сделала несколько кругов гад головой жирдяя и стремглав полетела к толпе людей-свиней. Седьмому удалось разглядеть животное: острый, загнутый, как у орла, клюв, перья коричневого оттенка, маленькие крылья. Седьмой никогда не видел такой птицы — она походила на смесь сокола с колибри.

Люди-свиньи остановились возле одной из голов, захрюкали и принялись размахиваться цепями. Лезвия противно засвистели. Словно по чьей-то команде эмбрионы забились в животах, еще не до конца оформившиеся человеческие лица исказили гримасы боли.

Птица накинулась на одно свиноподобное существо и исчезла в груди урода. Чудовище завизжало и рухнуло на землю. Остальные твари отошли от поверженного сородича, готовые в любой момент разрезать птицу лезвиями.

Воспользовавшись заминкой, Седьмой поднялся и заковылял к Кумакану. Дымка, скрывавшая комок плоти, исчезла, и теперь жирдяй прижимал шар к груди. Седьмой подошел к толстяку и оглянулся.

Птица вырвалась из груди твари и кружила вокруг свиноподобных существ. Но уроды не подпускали животное к себе: размахивали лезвиями и громко хрюкали.

Огромное лицо, растянувшееся то ли в небе, то ли на верхнем уровне пирамиды, открыло рот и вновь изрыгнуло склизкую массу. В ряду людей-свиней прибыло.

Толстяк схватил Седьмого за локоть и потащил в сторону маленькой головы.

— Больно! Как же мне больно! — прокатился по равнине вопль.

Седьмой двигался на пределе своих сил. Низ живота тянуло, боль с каждым шагом расползалась по телу. Но он продолжал идти, несмотря на плохое состояние. Кумакан был не лучше: рука обожжена, из глаз течет кровь, пот льет градом.

В воздухе вновь засвистели лезвия. Хрюкая, люди-свиньи догоняли беглецов.

До маленькой головы, торчащей из-под земли, оставалось несколько шагов.

Кумакан замычал и с размаху кинул шар плоти в голову. Удивительно: живой комок взорвался яркими красками. По уровню пирамиды прокатилась взрывная волна, сбившая с ног свиноподобных существ. Огромное лицо раскрыло рот и комки слизи посыпались на красный песок как конфетки из автомата.

Голова, торчащая из-под земли, начала расти: сероватая кожа затрещала и запузырилась как от огня, губы набухли, брызнула кровь, на лбу выступили паутинки вен.

От очередного удара земли Седьмой потерял равновесие и упал. Внутри него что-то происходило: в легких словно разгоралось пламя, перед глазами всё кружилось и вертелось. Седьмой хотел окликнуть Кумакана, чтобы тот помог ему избавиться от боли, однако толстяк сцепился с человеком-свиньей.

Урод размахивал цепью и наносил точные удары в живот жирдяю. Кумакан не отскакивал от лезвий, позволяя металлу оставлять на теле глубокие раны. Казалось, ему было вообще все равно на боль. Он лишь пытался схватить цепь и подтащить к себе противника, однако свиноподобное существо двигалось быстро, предугадывая любой шаг.

Седьмой лежал и смотрел за тем, как плоть Кумакана с чавканьем шлепалась на горячий песок. Людей-свиней стало больше. Все они кружились в своем смертоносном танце, пытаясь отхватить от жирдяя кусок побольше. Седьмой пытался разглядеть птицу, что отпугивала тварей, но нигде её не видел.

Кумакан схватил цепь человека-свиньи, потянул на себя. Урод забрыкался и завизжал так громко, что у Седьмого заложило уши. Толстяк схватил тварь: глаза-бусинки свиноподобного существа бегали по мордам сородичей, ища помощи, изо рта текла пена вперемежку с кровью.

Голова, торчащая из-под земли, росла и удлинялась. Из лба, из переносицы и из губ тянулись ветки, обтянутые в человеческую кожу. На глазах Седьмого голова превращалась в необъятное дерево. Комок плоти, что швырнул Кумакан, растворился в песке.

Голова скривилась от боли, лицо исказила гримаса страдания. Она открывала-закрывала лягушачий рот, пыталась что-то сказать, но вырывался лишь сдавленный хрип. Наконец голова зажмурила глаза и закричала:

— Больно мне! Больно!

Седьмой пополз к голове-дереву. Он решил, что как только появится очередная ветка, то схватится за нее и попытается залезть повыше от людей-свиней. Кумакану не помочь: твари отрезали проводнику кисти рук. Впрочем, Седьмому толстяка было не жаль.

Пятый

Старик обходил могилы. Порой он спотыкался о камни, падал, но молча вставал и продолжал идти. Он не обращал внимания ни на жару, ни на поцарапанные руки и ноги. Старик молча ковылял в только ему понятном направлении. Шаг, еще шаг, шаг… Зомби.

Пятый держался в нескольких метрах от бывшего соседа. Взгляд не отрывался от пистолета Сергея Михайловича… Хотя, какой к черту Сергей Михайлович? Просто Ублюдок. Ублюдок, убивший Алёну.

Николай оглядывался, пытаясь увидеть конец кладбища, но на многие километры вокруг простирались деревянные кресты, гранитные надгробия и миниатюрные мраморные статуи. Мертвецы, мертвецы, мертвецы. Одна мертвечина.

Порой старик останавливался и долгими часами пялился на памятники. Пятый выглядывал из-под его плеча и читал обыкновенные эпитафии. Сергей Алексеев (1999–2005), надпись: помним, любим, скорбим. Владимир Грибанов (1956–2001), надпись: герой войны. Владислав Подольский (1991–2045), надпись: музыкант. Николай пытался вспомнить умерших, чтобы найти связь со словами Кивира, однако ничего не получалось. Мертвяки были ему незнакомы.

Коля бросил взгляд на небо. Солнце по-прежнему висело в зените, чуть ниже него висел бледный пятак луны. Однако внимание Пятого привлекали черные полосы, прорезавшие небо. Что это? Сколько Николай не силился, разглядеть получше их не удавалось.

Ублюдок остановился. Губы скривились в легкой ухмылке; в запавших глазах блеснули и погасли красные искорки.

Пятый огляделся. Ничего. Тишина стояла такая, что можно было услышать дыхание старика.

Червь выскочил неожиданно и быстро. Недалеко от Николая задрожали кресты, земля взбугрилась темной кучей. На поверхности появился исполинский червь: серая кожа заблестела в лучах солнца, малюсенькие лепестки век раскрылись, округлый рот ощерился кривыми острыми, как бритва, зубами.

Старик не сдвинулся с места — лишь тупо улыбался.

Вот он момент!

Пятый подскочил к Ублюдку, выхватил пистолет. Он думал, что проводник будет защищаться, однако тот отдал оружие без сопротивления.

Направив дуло на червя, Пятый приготовил нажать на спусковой крючок.

Пробьет ли пуля кожу монстра? И нападет ли тот вообще?

Пятый ждал.

Червь не шевелился, лишь моргали десятки слепых глаз. Комья земли прилепились к массивному телу, отчего монстр становился еще страшнее. Пятый представил, как червь ползает под землей, как поедает трупы, как роет бесконечные ходы. От этих мыслей он поежился.

Не говоря ни слова, старик доковылял до монстра, нагнулся…

Пятый не поверил глазам. Сердце гулко забилось, прошиб пот. Пистолет, казалось, отяжелел на тонну.

Выбравшись на поверхность, червь вынес (?) остатки гробов и трупы. На куче валялся мертвец. Девушка. Лицо осунулось, губы были растянуты в широкой ухмылке, обнажая желтоватые зубы, глаза запали, кожа приобрела сероватый оттенок. Костлявые руки сжимали то ли иконку, то ли крестик — Коле не получалось разглядеть получше. Больше всего Пятого поразила одежда девушки: пышное свадебное платье, которое не портили ни комья грязи, ни слизь, стекавшая с червя.

Старик подошел к мертвячке, схватил её за руки и потащил к Коле. Платье противно зашуршало, трясь о землю и траву. Голова трупа билась о ноги проводника. Пятый застыл, не в силах пошевелиться. Лишь пялился на девушку. Пялился-пялился-пялился…

Улыбнувшись, старик подошел к Пятому и бросил труп. Удивительно: от мертвячки исходил запах роз.

«Прекрати», — хотел сказать Коля, но из хоботка вырвалось лишь слабое жужжание. Чтобы хоть как-то оторваться от страшной картины, Пятый бросил взгляд на земляную кучу, на которой королем возвышался исполинский червь. В отвалах сухой почвы валялись ошметки гнилых досок, выбеленные подземными тварями человеческие черепа, посиневшие части тел — руки, ноги.

«Я хочу увидеть дочь, — подумал Коля. — Хочу вернуться в прошлую жизнь. Когда грязь льется только из телевизора. Когда голова забита тем, как бы отправить дочь в школу, как записать её в спортивную секцию, потому что она слишком много времени проводит за уроками и за компьютером. Когда вечером после работы тебя встречает жена. Я хочу домой».

Старик скрипуче захохотал. Он поднял руку и тыкнул пальцем в небо. В небо ли? Или в черные полосы?

Червь маленькими глазками впился в Пятого. Он перестал моргать. Коля наставил дуло пистолета на монстра.

Пусть только попробует шевельнуться.

Издав хлюпающий звук телом, червь нырнул в нору. Старик же согнулся пополам в приступе смеха. Его зрачки хаотично блуждали под опущенными прозрачными веками, а из-под волос вытекали струйки пота, оставляя мокрые дорожки на морщинистом лице.

Пятый саданул ногой в лицо старика, отчего ублюдок упал на труп девушки. Раздался хруст. Продолжая хохотать, бывший сосед выставил вперед руки. Ладони оказались испачканы липким месивом. Месиво сминалось, брызгало темным соком.

Старик поелозил над телом девушки, облизнул языком тонкие губы, а потом с новой силой засмеялся.

Пятый направил пистолет на Ублюдка. Ярость душила его, не давала вздохнуть. Перед глазами плясали красные круги.

«Проводник, — раздался в голове голос Алёны. — Ты не сможешь найти дорогу без проводника. Успокойся, милый. Он сошел с ума. Он не понимает, что творит. Опусти пистолет. Я тут, я рядом с тобой, родной».

Коля с силой зажмурился.

Тебя нет! Ты сдохла!

«Я жива. Я с тобой».

Пятый надавил на спусковой крючок.

***

Кресты, надгробия, кресты, надгробия. Иванов, Годов, Краснова, Мельник, Романова… Ничего незначащие имена, фамилии, даты рождения и смерти. Труп N1, труп N2, труп N3. Кто хоронил всех этих людей? И кто ухаживает за могилами? Возле каждого надгробия лежали четыре гвоздики и конфеты. Трава была аккуратно пострижена.

Голова раскалывалась от вопросов. Ответы, где вы? Ау!

Коля потер виски. Где он находится? Кладбище часть Города? Что это еще за место? Откуда черные полосы в небе? Где архаровцы? Почему солнце застыло на одном месте? Где птицы, в конце концов? В Городе всегда было много чаек. Кто такой Кивир? Врал ли он? И на какой вопрос он, Пятый, должен знать ответ?

Стоп-стоп-стоп. Надо мыслить последовательно. Необходимо нащупать зерно истины в происходящих вещах. Ответ должен быть простым. Обязан быть.

Пятый нахмурился.

Первый главный вопрос: кто такой Кивир? Предположим, что мальчик (мальчик ли?) — порождение Города. Некая главная сущность, управляющая архаровцами и мертвяками. Этой сущности зачем-то понадобился он, Пятый. Зачем? Вопрос… Возможно, для того, чтобы получить его душу. Нет, глупо. Остановимся на том, что Кивиру зачем-то он понадобился. Мальчик говорил, что может создавать людей, может влезать в голову. Силен — ничего не скажешь больше.

Получается, что Кладбище — дело рук Кивира. Это он создал кресты, надгробия, червей, вылезающих из земли, черные полосы и… старика. Старик, скорее всего, тоже порождение мальца. Можно отмести большую часть вопросов. Кивир способен менять миры, создавать свои реальности. Не стоит обращать внимание на застывшее солнце, на бесконечное кладбище и прочее-прочее.

Пятый покачал головой.

Снится ли ему это все? С какого момента, он потерял связь с реальностью? Возможно, сейчас он лежит на больничной койке, подключен аппарат искусственного дыхания, на диванчике сидит и плачет Алена.

Стоп. Не спеши. Думай последовательно!

Второй вопрос: можно ли доверять Кивиру? Не кинет ли эта псевдо малолетняя тварь? Пятый сильнее сжал пистолет. Нет никаких гарантий, что после того, как он дойдет до нужного места, Кивир создаст для него новую реальность. Остаётся надеяться на честность главного игрока.

И самое важное: на какой вопрос он, Пятый, должен ответить? Зачем отвечать? Какие цели преследует Кивир?

Нет ответов.

И вот еще: как он умудрился перепутать цвет волос Маши? Белое и черное. Это невозможно! Что должно было замкнуть в мозгах, чтобы не узнать собственную дочь? Была ли в его голове некая сущность, подавляющая мысли? Вопросы-вопросы без чертовых ответов. Что за игла была воткнута в глаз? И когда её воткнули? Зачем? Что за монстр прятался в метро? Список можно продолжать до бесконечности.

Пятый бросил взгляд на старика, идущего впереди него. Пистолет оказался не заряжен. Ублюдку повезло. Однако Коля поклялся себе, что как только старик отведет его до нужного места, так сразу прикончит урода. Разобьет сморщенную голову о гранитное надгробие, выдавит глаза, вырвет язык. От Ублюдка останется лишь кровавое месиво. И пусть старик окажется ненастоящим — наплевать.

«Не злись, милый», — раздался в голове голос Алены.

Иди к черту! Ты ненастоящая! Ты очередное порождение Кивира.

«Да, меня создал Кивир. Но ведь это ничего не меняет. Я Алена».

Пятый сильнее сжал пистолет. Нельзя верить этому голосу. Жена мертва.

«Я помню, какой суп ты больше всего любишь. Тебе нравится солянка. И чтобы обязательно копченую колбасу порезали кубиками. Суп должен быть теплым, но негорячим. Соленым, но не острым. Я знаю, что ты ненавидишь борщ».

Не верить… Это не Алена.

«Ты постоянно раскидываешь носки по квартире. А еще ты обещал мне подарить новый мобильник. А еще ты любишь мороженное шариками. И обязательно развесное».

Пошла к черту!

«Коля, это я! Я! Как мне доказать это? Помнишь, ты рассказывал, как в детстве сломал палец, когда ходил на рыбалку? Ты споткнулся о камень и неудачно упал. Поверь мне! Во время секса ты любишь, чтобы я кусала тебя за мочку уха. А еще…»

Хватит.

«Не хватит! Я люблю тебя. Правда-правда. Я хочу быть с тобой. Прости меня, дуру, что изменяла тебе. Это все от того, что мне стало скучно с тобой. Но ты правда был скучным! Весь в работе постоянно. Сидишь за своим чертежами день и ночь. А если и говоришь, то только с дочерью. А я ведь не железная. Я тоже человек. Мне хотелось, чтобы кто-нибудь любил меня. Чтобы каждый день говорил о том, как сильно влюблен, как дня не может прожить без меня. Просто говорил, тупой ты обормот!»

Уходи! Уходи из моей головы! Нет тебя, Ален. Ты сдохла, умерла, откинула копыта, отдала богу душу. Труп.

«Но я ведь в твоей голове, милый. Ты меня слышишь. Слышишь мой голос. Разве нет? Мы через многое прошли после моей смерти. Я спасла Машу! И ты можешь снова меня оживить. Можешь вернуть дочь».

Пятый мысленно засмеялся.

Алену никто больше не вернет. Её нет. Есть шансы спасти Машу — и только. Кивир хочет запутать его, Пятого. Хочет дать ложную надежду. Этого кладбища нет. Нет старика, нет голубого неба, нет солнца и луны.

Всё — иллюзия. Бутафория.

«Я настоящая! Не иллюзия!»

Сгинь!

И голос умолк. Но надолго ли?

***

Пятый смотрел в небо и не мог сдвинуться с места. Сердце тяжело бухало; казалось, что по зеленым жилам, опутывавшим левую руку, струилось пламя; мушиный хоботок лихорадочно бил по щекам и подбородку.

Так не бывает. Невозможно.

Черные полосы в небе были… людьми. Сотни, тысячи тел скатывались по невидимой трубе прямо в человеческое море.

Коля проклинал себя за то, что мечтал выбраться из Кладбища. Старик «вывел» его. Проклятый ублюдок! Урод!

Пятый хотел закрыть глаза, чтобы не видеть, как тела с противным хлюпаньем падают на… Не думать!

Самым удивительным было то, что человеческое море появилось внезапно, из ниоткуда. Пятый по привычке считал кресты, лениво скользил взглядом по эпитафиям, выбитым на гранитных памятниках, как вдруг услышал шум прибоя. Шум прибоя! Каким прекрасным казался этот звук!

Пятый мысленно обрадовался, догнал проводника и двинулся на шум. Он вглядывался вдаль, силясь разглядеть океан или море. Да хоть что-нибудь! Однако кресты по-прежнему сменялись крестами.

Старик положил руку на плечо Коле. Пятый вздрогнул, посмотрел в стеклянные глаза проводника. А когда отвел взгляд, то опешил. Могил больше не было. Вокруг простиралось море. Море из человеческих тел. Сколько трупов плавало в густой крови? Миллионы? Пятый не знал ответа.

Вот возле песчаного берега оказалось тело девушки. Лицо исказило страдание, зеленые глаза глядели в чистое голубое небо. Тело посинело, однако не потеряло. Но больше всего Пятого поразили капельки крови, бусинками застывшие на её животе. Рядом с девушкой плавало тело мальчика. Коля бы дал ребенку лет шесть. Может, младше. Лицо было спокойным. Казалось, мальчик спит и видит сны.

Человеческое море не знало состраданья. Дети, старики, девушки. Порой Пятый замечал чернокожего или азиата.

Огромный человеческий бульон.

И подпитывали это страшное море тела, скатывающиеся с неба.

Удивительно, но запахов крови, запахов гнилого мяса не было. Не роились над мертвецами мухи, не клевали глаза вечно голодные чайки. Могильную тишину нарушали лишь шум прибоя (порой волна крови прибивала к берегу раздувшийся труп) да чавкающий звук упавшего с неба тела.

Пятый хотел повернуть назад, хотел крикнуть в лицо старику, чтобы тот увел его обратно на кладбище. Из тела словно выдернули позвоночник: тянуло к земле, ноги подгибались. Иногда Коля в море замечал лица Алены и Маши. Но стоило с силой зажмуриться, а потом открыть глаза, как морок проходил.

Это все сон, убеждал сам себя Коля. Так не бывает. Тела не скатываются по невидимой трубе!

И запах! Его не было. За эту мысль Пятый цеплялся как за спасительную соломинку. Если бы море действительно существовало, то были бы и запахи, и чайки, и…

— Темная ночь…

Пятый обернулся. Архаровцы длинной цепочкой выходили на берег. Каждый держал в руках раскрытую черную коробку с граммофоном. Музыкальные аппараты синхронно исполняли одну песню.

— Только пули свистят по степи…

Пятый сильнее сдавил рукоять пистолета. Сверхновой вспыхнула мысль: патронов нет. Если архаровцы нападут, то бежать некуда. Коля подошел ближе к проводнику.

Старик тоже обернулся, губы раздвинулись в широкой улыбке (?), в глазах заплясали искры.

— Только ветер гудит в проводах, тускло звезды мерцают…

Пятый пытался придумать пути отхода. Мозг лихорадочно анализировал ситуацию, предлагал варианты решений, но все мысли сводились к одному — выхода не было. Его, Пятого, загнали как крысу. И теперь остается лишь сражаться до последнего…

Старик грохочуще засмеялся. Он бросил взгляд сначала на Колю, потом на архаровцев. Его рот раскрылся, словно он хотел что-то сказать, но из глотки донеслись лишь невнятные клокочущие звуки. Продолжая смеяться, проводник подошел к берегу, зачерпнул крови и с наслаждением размазал алую жидкость по лицу.

Пятый замер.

Внезапно его осенило.

Конечно же! Теперь он такой же как архаровцы. Похож на них как две капли воды.

В ноздри ударил сладкий запах абрикосовых духов. Сначала Пятый подумал, что абрикосами несло от тварей, но, принюхавшись, понял, что абрикосами несло от него.

— В темную ночь ты, любимая, знаю, не спишь, — надрывались граммофоны.

Пятый засмеялся бы, если бы было чем.

Старик же перестал обращать внимание на архаровцев. Он складывал руки ковшиков, зачерпывал кровь и жадно пил, разливая её по подбородку и груди.

«Они не тронут тебя», — раздался в голове голос Алены.

Знаю. Догадался уже.

«Сейчас ты уплывешь от меня. И теперь только от тебя будет зависеть, захочешь ли ты вновь увидеть меня».

В смысле?

«Тебя ждет Кивир. Меня не будет с тобой».

Пятый нахмурился.

Начхать!

«То есть ты не веришь, что я — это я? У меня нет больше времени, чтобы что-то доказать тебе. Ты дурак, Коль! Непроходимый дурак. Надеюсь, что все же будешь вспоминать меня. Хоть иногда. Я люблю тебя».

Пятый, повинуясь порыву, произнес про себя ту единственную молитву, которую знал.

«Я и так в мире. Мне не нужна молитва, глупый. Я просто надеюсь, что ты вернешься. Я так хочу исправить прошлое. Какой же идиоткой я была! Все эти измены, ночные клубы. Прости. Ты хороший. Если бы у меня был шанс, я бы сделала все возможное, чтобы вернуть твое доверие».

Тебя нет.

Тебя нет!!!

Тишина. Голос умолк.

Смотри, они идут по кладбищу, идут, идут. Герой всё видит. А потом вдруг видит, что место другое. Без мерехода вообще. Он даже не моргнул. Посмотрел в глаза старика, да, но если посмотреть кому-то в глаза, боковое зрение продолжает работать. Невозможно не заметить перемен, ну должны же были они хоть как-то себя проявить. Сменилсась панорама, пропали кресты и прочее. Он не переставал их видеть, когда смотрел на старика, но изменения не засёк, и потом начал озираться.

Пятый подбежал к берегу, сел на корточки и начал размазывать кровь по лицу. Он не знал, зачем это делает. Внутри него всё клокотало, ярость душила, обручем сдавливала горло. Мысли кружились, толпились в черепе. Хотелось убивать и рушить. Как жаль, что он не в Городе! Вот бы ему только попался живой мертвяк! Как бы он на нем оторвался.

Коля закрыл глаза.

Надо успокоиться. Нельзя давать выход гневу. Кивир так и ждет, когда же жалкий человечишка даст слабину.

Когда же сдастся…

Подлый внутренний голосок не давал покоя, усиливал пламя злости. Откуда ты, Пятый, знаешь, что Кивир ждет от тебя? Вдруг Анжела настоящая? Может, «паренек» специально обманывал? Никто не знает, какую игру он ведет.

Нет! Уйди!

Коля с силой сдавил виски. Чертовы граммофоны продолжали изрыгать звуки.

«Заткнитесь!» — хотел закричать Пятый, но из хоботка вырывалось лишь слабое жужжание.

Заткнитесь-заткнитесь-заткнитесь!

Старик продолжал хохотать. Казалось, он не видел ничего смешнее моря трупов и толпы людей-насекомых с граммофонами в руках. Проводник кидал взгляды то на Пятого, то на мертвецов, падающих с неба, и разрывался от гогота.

Пятый вскочил и набросился на Ублюдка. С размаху ударил ногой старика в живот. Тот рухнул на мокрый песок. Однако смех не затих. Тогда Коля влепил кулаком проводнику в лицо.

И бил, бил, бил…

Взмах. Удар. Нос старого пердуна превратился в гнилую картошку. Из ноздрей брызнула вязкая черная жидкость, лишь отдаленно напоминающая кровь. Ярость не собирается уходить. Наоборот: хочется вмазать еще и еще. Хочется услышать, как Сергей Михайлович будет просить о пощаде.

Взмах. Удар. В этот раз кулак угодил прямёхонько в челюсть. Раздался хруст. Старческие зубы рассыпались с легкостью — хватило одного удара. Пятый мысленно возликовал. По телу прокатилась волна удовольствия. Как же это здорово — уничтожать врага, выбивать каждый атом из противника. Кулаки просятся в бой. Перед глазами мелькают красные круги, будь они неладны.

Взмах. Удар. Надбровная дуга хрустнула, кожа на лбу порвалась как сухой пергамент. Из раны хлынула кровь. Кровь! Настоящая! Темно-алая, густая. Старик живой! Пятый втянул ноздрями воздух, чтобы почувствовать запахи противника, его страхи, но пахло абрикосовыми духами. Абрикосами, блядь. Это распалило (?) Колю еще сильнее. Ярость и не собиралась уходить.

Взмах. И из пучины воспоминаний всплыл образ Алёны. Жена предстала в воображении так ярко, что Коле на миг показалось, что он почувствовал её запах, услышал дыхание. Алена стояла в шаге от него и пыталась что-то сказать. Её губы шевелились, но из рта не доносилось ни звука.

Злость утихла. Образ жены исчез также быстро, как и появился. Коля почувствовал, как внутри него что-то пропало. Дышать стало тяжелее. Отчего? Непонятно. Казалось, что он, Пятый, вот-вот поймет нечто очень важное, отчего его жизнь станет капельку легче. Однако озарение не приходило.

Коля бросил взгляд на проводника и вздрогнул. Лицо старика превратилось в кровавую кашу: нос расплющило, губы распухли, напоминая толстых слизней. На лбу была большая вмятина. После таких ударов не живут — особенно семидесятилетние. Однако грудь старика мерно поднималась и опускалась.

Проводник попробовал встать, Коля подхватил Ублюдка за локоть, помог подняться. Пятый не сразу понял, что Сергей Михайлович смеется. Только теперь его смех был очень тихим и напоминал скорее бульканье.

Архаровцы никуда не делись: продолжали стоять в некотором отдалении от берега, сжимали на груди коробки с граммофонами и не сводили глаз с Пятого.

Пусть смотрят, решил Коля. Чертовы уроды. Чтоб вы сдохли.

Раздался всплеск. Пятый обернулся и посмотрел на человеческое море. Раздвигая огромными ручищами трупы, на берег выходил великан. Огромный словно небоскреб. Руки были как стволы дубов. На теле бугрились мышцы. Голова казалась маленькой по сравнению с туловищем. Удивительно, но на лице не было ни глаз, ни носа, ни рта — ровная плоская поверхность. Но больше всего Пятого поразила дыра в животе великана. Словно гигантский крот прогрыз нору. С верхней части дыры свисали лоскуты кожи и куски мяса. Можно было разглядеть даже ребра.

Пятый лишь хмыкнул. Сердце продолжало еле-еле стучать, колени не подогнулись от страха. Если суждено умереть, то от судьбы не убежишь. И тем более не убежишь от Кивира. Не хочется думать, что вся эта клоунада с монстрами, выпрыгивающими из дыр в полу, с кладбищем, растянувшимся на многие километры, с морем из человеческих тел, была только ради того, чтобы великан сожрал полудохлое человекоподобное существо.

Великан, молотя мускулистыми ногами тела, выходил на берег. Кровь струйками стекала с него, отчего бы неподготовленный зритель убежал с воплями ужасами. Но Пятого уже ничего не удивляло.

Старик обратной стороной ладони стер кровь с губ. Смех прекратился.

— Ты полезешь в желудок этого большого остолопа, — выдавил из себя проводник. Несмотря на сломанную челюсть и выбитые зубы, Пятый расслышал каждый звук, вырвавшийся из рта старикашки. Когда-то у Ублюдка был красивый низкий голос, но сейчас он напоминал больше скрежет металлических листов.

Пятый кивнул. Он почувствовал, как сильно вспотели руки — липкий противный пот, который Коля всегда воспринимал как первые признаки гриппа. Он вытер влажные ладони о кофту. Где-то глубоко внутри него опять распухала злость. Нужно научиться сдерживать её, не давать выхода.

Великан вышел на берег и упал на колени. Из дыры доносилось тиканье, словно работали часы. Только сейчас Коля осознал то, насколько же огромен оказался гигант. Как его кости вообще выдерживали столь колоссальное давление?

Все вопросы вон из головы. Оставим их для Кивира.

— Больше не бей меня, — сказал проводник и, захлебываясь кровью, противно засмеялся.

За несколько минут его лицо распухло, из носа потекла кровь вперемежку с вязкой черной жидкостью. Пятый сжал кулаки. Ему стало противно за свой поступок. Как он мог ударить старого урода? Он никогда раньше так не срывался. Это всё Кивир! Его рук дело. Гаденыш как-то умудряется залезать в мозги.

— Больше не бей меня, — повторил старик.

Коля кивнул. Надо больше думать о Маше. Именно дочка станет защитой от ярости и злости.

Маша… Думай о Маше. Да, точно. Она поможет. Всего дел-то: представить в голове образ дочки, вспомнить её глаза, голос, цвет волос…

Цвет волос…

Черные или светлые? Как можно было вообще не заметить?!

Проводник полез в дыру на животе гиганта. Даже стоя в полный рост, старик не касался головой мясной поверхности. Пятый думал, что Ублюдок завязнет в сизых кишках, но плоть колосса была плотной. Коля без раздумий полез вслед за проводником. В ноздри ударил запах гнилой рыбы. Но Николаю он даже понравился! Лишь бы не воняло абрикосовыми духами.

— Скоро ты увидишь Кивира, — сказал старик. — Осталось чуть-чуть.

Архаровцы продолжали стоять на берегу. Неожиданно появившийся ветер затрепетал полы плащей уродов. Только сейчас до Пятого дошло, насколько жалко выглядели твари. Мало того: он узнавал в них человеческие черты. В их взглядах читались боль и страдание. Они такие же как он! Архаровцы и рады бы сдохнуть, да не могут. Бог давно бросил их души на растерзание. Живите как хотите, дети мои.

Архаровцы и жили как могли. Ведь все, что им оставалось, это покрепче сжимать граммофоны и ждать ночи, чтобы найти несчастную жертву и снять с неё кожу.

Темная ночь… Над Городом навсегда повиснет темная ночь. Пусть солнце и выглянет над мертвыми многоэтажками, но Зло — с большой буквы! — никуда не уйдет. Зло будет пакостно нашептывать гадости: тебе не скрыться, не уйти. Ты можешь прятаться в кладовке, можешь зарыться в куче мусора. Однако тебя все равно настигнет моя кара.

И на самом-то деле и живые мертвяки, и архаровцы — жертвы. Жертвы той силы, что управляет Городом, что не дает даже сдохнуть. Смерть — это освобождение. А её надо сначала заслужить.

Пятому было жалко архаровцев. Но ведь он сам находился не в лучшем положении. Но в отличие от тварей у него есть шанс вернуть прежнюю жизнь. Возможно, еще удастся обнять дочь, еще получится вдохнуть запах волос Алёны.

Есть шанс…

Прощайте, архаровцы!

Пятый вскинул руку.

Прощайте! Дай бог никогда не увидимся.

Великан поднялся с земли.

Первый

Сергей стоял на холме и смотрел на элитный поселок. Внутренний голос говорил, что больше он никогда не вернется сюда. Поэтому Тропов попытался запомнить каждый дом, каждую пристройку, каждый забор. В поселке он пробыл совсем недолго — неделю, может чуть больше. Однако за эти чертовы семь дней жизнь повернулась на сто восемьдесят градусов. Подумать только: когда-то у него были друзья.

Друзья. На вкус это слово напоминало фруктовый щербет.

А уходил Сергей один. Мертвую Анжелу можно было не брать в расчет. Она стала лишь куклой, за ниточки которой дергал Кивир или Человек-мотылек. Таня мертва. Девчонка сама виновата. Впрочем, виновата и Анжела.

Дуры. Идиотки. Кретинки.

Ведь как могла сложиться их жизнь, если бы девушки не скрысятничали! Тропову их было не жаль. Собакам — собачья смерть.

Вглядываясь в дома, Сергей искал ответ на давно мучивший вопрос — что ждет его в будущем? Смерть от пули или от голода? А может, хуже? Не превратится ли он в мертвяка?

Солнце противно светило в глаза. В скором времени голова Тропова чуть ли не разрывалась от дикой боли в затылке. Но Первый продолжал смотреть. Вот на восточной окраине поселка стоял покосившийся домик. В нем Сергей нашел свое спасенье на ночь. Вот блестел окнами двухэтажный особняк, в котором поселились он, Анжела и Таня. Возле ворот можно было разглядеть мертвяков. А вот одиноко стояла будка сторожа.

Прощайте, домики.

Тропов почувствовал, как ему на плечо легла холодная рука Анжелы. Сергей молча кивнул и двинулся за мертвячкой.

Предстояло вновь углубиться в лес. А дальше-то куда? Возможно, Анжела вела его к шоссе или к другому поселку. А может, к людям. Неизвестность мешала расслабиться даже на мгновение. Казалось, что мертвячка сейчас уведет в лес, а потом растерзает. Анжеле было за что мстить Сергею.

Тропов отгонял гнусные мысли, но они с упорством голодного питбуля набрасывались снова и снова.

Под ногами хрустели ветки, в кронах деревьев вздыхал ветер. Удивительно, но в лесу было куда теплее, чем в поселке. Идиллию природы портила вонь. Пахло от Анжелы отнюдь не свежестью — нестиранной синтетикой и протухшим мясом. Сергей старался дышать ртом, однако вонь все равно чувствовалась.

«Считай, это платой за вылеченную ногу, — дал о себе знать внутренний голос. — Могло быть и хуже. Намно-ого хуже».

Первому нечему было возразить. Он почесал подбородок. Зашуршала трехдневная щетина. Сергей поправил рюкзак. Не мало ли еды взял с собой? Хотя выбора-то большого и не было: в домике, где Таня пряталась, хранилась лишь пара пакетиков с супом быстрого приготовления да банка с просроченной томатной пастой.

Тропов остановился.

— Стой! — приказал он Анжеле.

Мертвячка обернулась.

— Куда мы идем?

Молчание.

— Ты меня вообще понимаешь? — спросил Сергей.

Анжела лишь шире улыбнулась, обнажив гнилые зубы, и двинулась дальше. Тропов хотел было схватить мертвячку за руку, но не сделал этого из-за того, что побоялся почувствовать могильный холод её кожи. Подумать только: когда-то Анжела нравилась ему. Несмотря на скверный характер, девушка была порой милой. Тропов знал, что за личиной грубиянки пряталась добрая и ранимая женщина.

Хватит забивать голову ерундой, решил Первый. Проблем хватало. Он до сих пор удивлялся тому, как легко ему удалось выбраться из поселка. Да зомби кишмя кишели на улицах и подъездных дорогах! Однако обошлось. И слава богу. Сергей нахмурился. Сейчас он беззащитен как котенок. Последний — как выяснилось уже в лесу, — патрон Первый потратил на Таню. Ножей в доме не было. Оставалось надеяться, что ему по пути попадется хотя бы какая-нибудь крепкая палка.

Похоже, ему предстоял долгий-долгий путь.

***

Время — странная штука. Бывает, минуты растягиваются в часы, а часы — в месяца. А порой наоборот: года пролетают как дни.

Сергей плелся за Анжелой и проклинал весь белый свет. Казалось, в лесу они провели вечность. Однако положение солнца, застывшего в зените, говорило об обратном.

Прорываясь через кусты, Тропов прикидывал сколько времени шатался в этом чертовом лесу. Час? Два? Проклятые комары не давали покоя: жужжали возле ушей и словно специально норовили сесть на лицо. Сергей отмахивался, фыркал, но насекомых не становилось меньше. Анжеле доставалось сильнее: вокруг неё летало целое облако мух. Хотя откуда им взяться-то в лесу? Однако факт оставался фактом: мухи облепили испачканное в крови лицо мертвячки.

Матерясь, Сергей остановился. Чем глубже он пробивался в лес, тем сильнее нарастало беспокойство. И дело не в комарах и мухах.

Что-то было не так. Что-то с лесом.

Сергея не покидало ощущение, что сквозь еловые ветви за ним и Анжелой наблюдали. Казалось, что порой в свете, проникавшем сквозь полог листвы, мерцали влажные, голодные глаза. Тропов останавливался, чтобы получше их рассмотреть, но они пропадали.

Чертовщина…

— Давай остановимся, — сказал Сергей. Звук собственного голоса его успокоил. — Я устал.

Анжела остановилась, медленно помотала головой, разгоняя облепивших лицо мух, и двинулась дальше.

Тропов поправил рюкзак. Спина нестерпимо заныла, хотя с собой он взял немного. Шрам на щеке начал гореть.

Надо собраться. Мужик или кто?

Валежник хрустел под ногами, разлетаясь на куски. Раздвигаемые Анжелой ветки хлестали Сергея по лицу. Приходилось пробираться через поваленные деревья, крапиву, непролазный колючий кустарник и океан сухих листьев. Сергея не покидало чувство, что лес сжимался вокруг него.

— А мы не могли бы пойти по тропинке? — спросил Сергей.

Анжела не ответила.

Пот ручьями стекал с Тропова. Джинсы намокли и почернели.

— Всё, — сказал Первый. — Больше и шага не сделаю.

Тяжело вздохнув, Тропов скинул рюкзак на землю. Сердце гулко билось в груди, горло словно сжимал обруч. Чтобы хоть чуть-чуть прийти в себя, Сергей повалился на землю. Всё тело саднило и чесалось. Проклятые комары постарались на славу.

Анжела остановилась и… застыла — Тропову показалось именно так. Только что руки мертвячки дергались, как вдруг она словно превратилась в статую. Казалось, даже мухи не ползали по лицу.

— Анжела? — позвал Сергей.

Нуль реакции.

Тропов поймал себя на мысли, что боится леса. Пугал каждый шорох, каждый треск ветки. Сергей вспомнил детство. После смерти дедушки он боялся находиться в квартире один. Стоило, например, сесть за книгу, как казалось, что за спиной кто-то стоит, кто-то наблюдает. Маленький Сергей оборачивался, но никого не находил. И сколько бы он себя не убеждал в том, что в комнате нет ни души, но воображение подкидывало образы мертвого деда, смотрящего на него.

В лесу Тропов чувствовал нечто похожее. Возможно, дело было в Анжеле. Или нет. Мужчина не мог разобраться в собственных переживаниях.

Оглядевшись, Сергей поднялся и выдавил:

— Пошли.

С минуту ничего не происходило. Взгляд Анжелы упирался в землю. И Первый было уж хотел вновь сесть, как мертвячка ожила: руки затряслись, губы раздвинулись в широкой улыбке.

Надев рюкзак, Сергей направился за Анжелой.

***

Лес впереди исчезал за стеной тумана. Откуда он появился? Солнце же припекало как надо. Даже в тени было где-то градусов тридцать. Невероятно. Невозможно. Настораживал серый цвет тумана. Когда Сергей увидел эту странную мглу, он подумал, что горели торфяники. Однако запаха костров он не почувствовал.

Но самым противным в сложившейся ситуации было то, что Анжела собиралась зайти (?) в туман. Сергей не стал останавливаться, чтобы не растерять остатки храбрости. Если он сейчас сделает привал, то ни за что потом не полезет в серую мглу. Поэтому Тропов схватил Анжелу за руку. Кожа мертвячки оказалась холодной и склизкой. Однако больше всего на свете Первый не хотел потеряться в тумане. Да он трахнет труп, но не полезет один!

Чем ближе Тропов подходил к стене тумана, тем сильнее билось сердце. Бум-бум-бум. Воздуха не хватало, несмотря на то, что Сергей дышал часто. Внутренний голос тараторил с такой скоростью, отчего слова превращались в мало разборчивый шум.

«Не-иди-там-будет-плохо-стой-стой-пожалуйста-готов-ли-ты-не-иди-будет-плохо-поверни-обратно-останься-в-поселке-останься-останься-не-иди».

Хватит!

Бормотанье внутреннего голоса причиняло боль. Казалось, в череп забивали гвозди.

«Не-иди-будет-больно-Кивир-ждет-твой-смерти-брось-брось-брось-не-ходи-Кивир-лжет-Кивир-не-умеет-говорить-правду»…

Тут голос запнулся. Боль исчезла. Сергей было подумал, что мучения позади, как в сознание ворвались новые звуки…

Первый с силой сжал виски.

Кто-то дышал в его голове…

Да, точно — дышал. Сипло, прерывисто (?).

«Боже, прости!»

— Хватит! — закричал Сергей. — Я больше не могу!

Анжела остановилась. На её губах заиграла злорадная ухмылка. На миг Сергею показалось, что девушка вновь стала живой. Той Бурой, которую он знал — невыносимой дурой.

Однако мысли Сергей потонули в вопле голоса в голове.

Хватит!

«Не-иди-не-иди-не-иди-не-иди-не-иди-не-иди-не-иди-не-иди»…

Анжела прикоснулась кончиками пальцев к ладони Сергея — и звуки стихли. Словно кто-то в голове прокрутил (?) ручку громкости до минимума.

С минуту Тропов приходил в себя. Сердце бешено молотилось о ребра. Перед глазами плясали красные круги. Шум листвы казался оглушительно громким.

«Я схожу с ума, — подумал Тропов. — Я, блядь, схожу с ума!»

Тяжело дыша, он сел на корточки. Мысли сталкивались с грохотом танков. Больше всего на свете Тропов сейчас хотел попасть в прошлое. В то время, когда никаких мертвяков не было. Когда будущее казалось таким… спокойным. Когда можно было мыться, не заботясь о нагреве воды, когда еду покупали в магазине!

Когда… Можно продолжать до бесконечности.

— Убей меня, — попросил Сергей Анжелину.

Девушка в ответ лишь шире улыбнулась.

Хватит лыбиться, стерва!

— Пожалуйста. Убей!

По щекам Тропова покатились слезы. Он закрыл лицо руками и зарыдал как ребенок.

Сергей понимал, насколько глупо плач выглядел со стороны: худой лысый дядька давился собственными соплями напротив зомби. Однако он не мог сдерживать слез. Усталость могильной плитой обрушилась на него. Хотелось сдохнуть.

Опустив руку Тропова, Анжела побрела к туману. Сергей растер слезы по щекам и, хлюпая носом, заковылял за мертвячкой.

Там, в тумане, ждал Кивир.

И Сергей во что бы то не стало жаждал получить ответы на все свои вопросы.

***

Туман позволял разглядеть детали только мельком. Однако и того, что видел Сергей, хватало, чтобы испугаться.

Они вырастали как тени. Люди-грибы: без рук, без ног — лишь тонкое туловище да сморщенная голова. У существ была серая кожа, местами в темно-зеленых пятнах. Рты людей-грибов то открывались, то закрывались, но ни звука не доносилось из глоток.

Тропов тер глаза, чтобы прогнать галлюцинации, но существа вновь и вновь появлялись из тумана. Лишь одна мысль билась в голове: получается, что твари всегда были в лесу? Но откуда они появились? Или всё дело в серой мгле?

Иногда Анжела останавливалась и поднимала голову вверх. Проходило несколько секунд, и возникала огромная, как скала, тень. Монстр, сминая деревья как тростинки, громко пыхтел. Сергей пытался разглядеть его, вглядывался во мглу до слез, но ему удавалось лишь разглядеть две циклопические ноги, покрытые шрамами. После того, как монстр исчезал в тумане, по лесу прокатывался истошный вопль:

— Больно! Как же мне больно. Я не хочу! Я устал!

Анжела улыбалась и шла по известному только ей пути. Тропов же поражался тому, насколько ему было все равно. Монстры в тумане пугали его, однако Сергей с радостью бы принял смерть от когтистых лап или острых кривых зубов.

Не было сил сопротивляться.

— Долго нам еще идти? — спрашивал Сергей у мертвячки.

Но Анжела молчала.

Тропов зацепился за что-то и упал. Матерясь и отряхиваясь от грязи и налипших елочных иголок, он поднялся. Черт бы побрал эти пни! Сергей от злости хотел было ударить ногой по выступу, но замер.

Никакой это был не пень.

Гидроцефал молча лежал на холодной земле, и лишь бегающие глаза говорили о том, что существо еще живо. Голова оказалась размером с гигантский арбуз! Именно за нее зацепился Первый. Гидроцефал бросил полный боли взгляд на Тропова, и тщедушное тельце пришло в движение: тонкие ручки потянулись к мужчине, ножки зашевелились. Сергей прирос к земле. Тело одеревенело и не слушалось.

Надо идти к Анжеле, крутилось в голове. Надо идти за мертвячкой, иначе потеряешь её.

Но Сергей не мог отвести глаза от гидроцефала.

Насекомые облюбовали уродца: на лбу сидел жирный мохнатый паук, на груди суетился рой муравьев, а по тонким губам полз, оставляя желтые следы, маленький кузнечик. Казалось, гидроцефалу было совершенно все равно, что, где и как ползало по его телу.

Сергей скривился. Во рту ощущался привкус дыма, словно пепельницу облизал.

Уходи!

Тропов наконец-то оторвался от уродца и огляделся. Анжелы нигде не было. Сердце испуганно ёкнуло. Мертвячка не могла далеко уйти, прошло от силы пять секунд. Куда она пошла? В какую сторону, мать твою?!

Напрочь забыв о гидроцефале, Первый побежал в ту сторону, куда, как ему показалось, двинулась Анжела.

Нужно прислушаться. В лесу даже треск ветки кажется невероятно громким. Однако сколько бы Сергей не напрягался, кроме собственного дыхания ничего не слышал.

Да не могла Анжела пропасть! Не могла — и всё тут!

Сергей стискивал кулаки до хруста, но толку-то? Возвращаться обратно к гидроцефалу? А с какой стороны он шел? Черт-черт-черт!

— Анжела! — надрывался Тропов. — Я тут!

Пожалуйста, пусть эта дура услышит…

— Анжела!

Тишина.

Чертова тишина!

— Как была ты стервой, так и осталась, — сказал Сергей.

Стоять или идти?

Эники, бэники, ели вареники…

Тропов чувствовал удары пульса в ушах, как они отдаются в пальцах. Главное — успокоится. Из любой ситуации есть выход. Сергей огляделся, но из-за серой мглы не было видно ни зги.

Поправив рюкзак, Первый двинулся вперед.

Последнее письмо Восьмого

Я — Восьмой. И я собираюсь заживо себя похоронить.

За окном льёт дождь, но по моим прикидкам он скоро пройдет и будет опять адски жарко. Никогда не любил лето. И особенно июль. Это проклятый месяц. Все близкие мне люди умерли в начале июля — дочь, жена…

Извини, Девятый, я непоследовательный.

Начну с того, что мне стукнуло семьдесят лет. Да с меня уже песок сыплется! Спина частенько ноет: например, пойду дрова рубить да как схватит — сил терпеть нет. С левой рукой что-то не то: постоянно трясется. Колени болят. Слава богу, что зрение не испортилось. Да разве оно накормит, когда тело не слушается? Крепкие руки и ноги — вот что главное! Хотя еды достаточно у меня. Неподалеку от дома течет речка, рыбы очень-очень много. Щуку можно зажарить, из леща суп сварить. Конечно, надоедает лопать одну рыбу, но ничего-ничего… Скоро конец мне всё равно. Я так решил — и так будет.

Девятый, если ты еще молод, то прочти скорее этот дневник. И особенное внимание удели записям Седьмого! Даже напишу так: ЗАПИСИ СЕДЬМОГО ВАЖНЫ!!! В моём письме я постараюсь объяснить тебе настоящую природу Кивира, его чудовищ. Седьмой был не прав. Точнее, не совсем прав.

Как я уже написал, мне семьдесят лет. Живу один в небольшом домике. Городов поблизости нет. До ближайшего — километров сто. Деревень в округе тоже нет. Хотя я точно не знаю. В последнее время всё чаще встречаю людей: может, и поселились недалеко от меня.

Большую часть жизни я прожил с женой и дочерью. Как-то так получилось, что когда привычный мир полетел в тартарары, я не бросил свою семью. Хотя я был тогда молод — мне было двадцать с лишним лет. Молодость — это время ошибок. Скажу честно: я хотел оставить жену и дочь. Хотел бросить. Стыдно сейчас об этом писать, но зато я искренен с тобой, Девятый.

Мне кажется, что если бы я остался один, то долго бы не протянул. И дело скорее в чувстве одиночества. Ксения, жена, всегда могла вытащить меня из депрессии. Могла одним словом вернуть меня к жизни. Могла поцелуем подарить надежду на хорошее будущее. Я понимаю, как глупо это звучит, но… Но не знаю как сказать иначе. Пусть будет так.

Мне казалось, что к старости наши с Ксюшей чувства поостыли. Мол, года уже не те для всех этих поцелуйчиков и нежности. Однако когда жены не стало, я понял, что любовь никуда не делась. И дело не в привязанности. Мне не хватает Ксюши. Я бы всё отдал ради того, чтобы вновь увидеть жену хотя бы на минутку.

Возрождать мертвых может лишь Кивир.

Что-то я увлекся. Прости, Девятый.

В общем, семью я не бросил. Седьмой писал о каких-то Всплесках, червивых королях и прочих монстрах. В моей жизни, скажем так, трупы перестали умирать. (Зачеркнуто.) Мертвецы соединяются друг с другом и превращаются в гигантских монстров. Может, Девятый, ты помнишь фильмы «Годзилла» или «Кинг-Конг»? Вот у меня нечто похожее. Только вместо огромного динозавра и большой волосатой обезьяны — циклопических размеров человекоподобные твари. Есть еще кое-что, но об этом я напишу чуть позже.

У меня была дочь — Маша. Самая прекрасная девушка, что я видел на свете. Может, сейчас скажу крамольную вещь: Маша красотой превосходила даже Ксюшу. О эти голубые глаза! Они мне до сих пор часто снятся. Дочка была бы прекрасной женой, если бы… если бы… (зачеркнуто). Девятый, умоляю тебя, если ты нашел это письмо до событий или до появления Кивира, найди свою семью. Это очень важно!

Ты сейчас можешь спросить у меня: скорее всего, жены и дочери давно нет в живых. Ты скажешь: прошли года с того момента, когда я последний раз их видел. Знай: никто из родных не погиб. Наши жизни немногим отличаются, как ты думаешь. Общие события неизменны. Тебя, Девятый, могут звать иначе, ты можешь быть стар или молод — все равно наши жизни схожи, как игрушки в конвейере.

Черт! Я по-прежнему всё хожу вокруг да около.

В общем, моя привычная жизнь рухнула за один сраный — прости за вульгарность! — день. Я не знаю, откуда появились гигантские монстры. Совершенно забыл, как изменился мир. Итогом катаклизма (буду называть случившееся так) стало то, что люди оказались на грани вымирания. Ты можешь резонно спросить меня: откуда мне это известно? Я не знаю. Всего лишь предполагаю.

Города давным-давно превратились в руины. Нет больше ни деревень, ни сел, ни поселков. Радио и телевидение давно молчат. Я в последний раз видел группу людей, когда мне было лет тридцать.

Честно говоря, мне всё равно, что случилось с миллиардами Homo sapiens. Главное: я и моя семья выжили. Не буду рассказывать всю историю нашего путешествия, замечу, что мы спрятались от всего мира в заброшенном пионерском лагере. Прожили там несколько лет, потом ушли на восток, где я и построил дом. Хотя «дом» — слишком громкое название. Малюсенькая бревенчатая постройка. Сколько лет мне тогда было? Наверное, где-то в районе двадцати пяти, Ксюше — двадцать два, а Маше — три.

Именно тогда, когда мы «переселились» в деревянную постройку, появилось Чудо Моисея, как называла необычное природное явление Ксюша.

Девятый, представь водопад. С гигантской скалы низвергаются потоки воды. Шум стоит такой, что заглушает собственные мысли. В воздухе висит морось. Пройдет несколько секунда — и вся твоя одежда промокнет и потемнеет. Ты, Девятый, стоишь завороженный и не можешь пошевелиться.

Представил? А теперь вообрази, если бы капли воды не падали из-за силы притяжения, а наоборот взмывали вверх. Но и это еще не всё: ты можешь осознать, что вся вода рек, озер, океанов, ручьев, болот и даже луж два раза в год взмывает к небесам и покрывает весь земной шар. Мне не хватает слов, чтобы описать тебе эту красоту. Приходится подбирать хоть какие-то аналогии. Поверь: Чудо Моисея прекрасно. И безумно красиво особенно ночью.

День, когда океаны становятся небесами, нельзя предугадать. Ты ничего не чувствуешь. Никаких тебе землетрясений, пений ангелов и голосов бога. Просто вода медленно поднимается в небо.

Чудо Моисея длится около месяца. Примерно тридцать дней нельзя увидеть солнце, так как лучам не удается пройти сквозь толщу воды. Но самое удивительное заключается в том, что монстры пропадают вместе с океанами и озерами. Блаженное время покоя! Когда не надо волноваться за жизнь семьи, когда можно наслаждаться чувством безопасности. И начхать на сраное солнце!

Ты, Девятый, можешь спросить меня: что я и моя семья пьем в месяц Чуда Моисея? Обычно я храню воду в герметичной цистерне, которую привез из пионерского лагеря, и в пятидесяти двенадцатилитровых канистрах. Пить приходится из трубочки, так как жидкость норовит «убежать».

Чудо Моисея прекрасно зимой. Я до сих пор вспоминаю тот январский день, когда с дочерью игрался во дворе. Если мне не изменяет память, Маше исполнилось тогда лет семь или восемь. Мы катались на ледяной горке и изображали на снегу ангелов. Прекрасный был денек: яркое дневное солнце бросало с безупречно голубого неба в глаза лучи, мороз щипал щеки. Я даже на час забыл про все беды, выпавшие на мою жизнь.

Мы лепили жену снеговика, когда Маша первой увидела, как малюсенький комочек снега взмыл к солнцу. Из-за двух свитеров и плотной зимней куртки дочка походила на круглого и толстого гномика.

— Папа! Папа! — кричала она. — Смотри! Снежинки летят обратно на небо!

Я не верил собственным глазам. Это невероятно! Невозможно! Снег поднимался в небо! Подумать только!

Потом мы услышали хруст, и из озера, проломив плотный слой льда, вырвалась струя воды. Она скорее походила на щупальцу осьминога, тянущуюся к солнцу.

Как же был прекрасен тот зимний день.

После того, как проходит месяц, вода возвращается… возвращается на землю. Нет, она не обрушивается своей многотонной громадой на голову — из небесного океана вылезают «щупальца», которые направляются в заброшенные русла и каньоны.

В общем, ничего необычного. Уверен, что у тебя, Девятый, тоже есть, что рассказать. Знаешь, я пытался объяснить Чудо Моисея, но забросил это дело. Как обойтись без мистики? Как с физической точки зрения объяснить все? Не знаю. Честно говоря, мне хочется думать, что к Чуду Моисея приложил руку Господь.

Кстати, с богом у меня сложные отношения. Верю, что он существует и следит за живыми людьми, чтобы потом призвать к себе. Не могли миллиарды умереть просто так. Не могли! Должна быть цель. Смысл жить, если знаешь, что твоя дочь погибла, стерта с лица земли и никогда не вернется?

Погибла дочь…

Два очень странных слова, не передающие мою боль и опустошенность.

Дочь умерла по моей вине. Я убил Машу! Да! Да! Ей было всего пятнадцать лет. В тот день, когда дочка умерла, с утра она жаловалась на боль в животе. Я — дурак! — не придал этому большого значения. Болит и болит. Растет девочка. Само пройдет. Ведь у меня было столько серьезных проблем: протекала крыша, сломался насос, в окрестностях слонялась пятиметровая тварь, которую нужно убить или хотя бы отвести подальше от дома, птица разбила стекло в парнике, подвал подтапливало — дел не в проворот. К вечеру боль оказалась такой сильной, что Маша лежала на кровати, боясь пошевелиться. Появилась тошнота и рвота.

Вот тогда-то я и Ксюша забили тревогу. Болезнь не напоминала простуду или грипп. Мы с женой гадали, чем могла заболеть дочь. Отравление? Я ухватился за эту мысль, как за спасительную соломинку.

Отравление не страшно. Пустяк. Мелочи. Глупости. У жены наверняка есть настойка, которая прочистит желудок Маши — и всё вернется в норму, думал я тогда.

Дочь лежала на правом боку и стонала. Малейшее движение причиняло ей дикую боль. В мою память до сих пор врезался образ её языка — сухой, покрытый белым налетом.

Я и Ксюша хлопотали над Машей всю ночь. Безрезультатно. Боль не проходила. С каждым часом она становилась всё сильнее. Я достал медицинскую энциклопедию, которую нашел в городе, и пытался найти похожие симптомы болезни.

Аппендицит.

Ужасное слово.

Приговор.

Я учился на инженера телекоммуникационных систем, Ксюша на экономиста.

Прошло два дня, а боль у Маши не стихала. Скорее от отчаяния я решил, что попробую вырезать чертов аппендицит. Господи, как же мне было тогда страшно! Руки дрожали, ноги подгибались. Но я должен был попытаться! Должен!

И у меня ничего не получилось… Дома, конечно же, не было наркоза, поэтому пришлось напоить Машу виски. Когда дочка впала в забытье, Ксюша привязала её руки и ноги к кровати, и я принялся за дело: изредка поглядывая на анатомический атлас, сделал надрез на животе, затем… (неразборчиво). Чувствовал ли я тогда, что операция идёт не так? Я пытался найти проклятый червеообразный отросток, но у меня ничего не получалось. Жена следила за пульсом Маши. Именно она первой забила тревогу. Давление дочери резко подскочило до двухсот ударов минуту!

Я потерял над собой контроль: руки затряслись как у паралитика, стало трудно дышать. Пот так сильно начал застилать глаз, что пришлось часто-часто моргать, чтобы зрение восстановилось…

Маша умерла через несколько часов. Я, весь измазанный в её крови, сидел на крыльце и тупо смотрел на ступеньки. В голове не было ни одной мысли. Тук-тук-тук. Моё сердце билось, а вот маленькое сердечко Машеньки, моей жизни, моей судьбы — нет. Я хотел заплакать, хотел, чтобы эмоции захлестнули меня, но, видимо, я оказался сильно вымотан операцией.

Похоронили Машу через два дня. Сжигать тело я не решился, поэтому выкопал недалеко от дома, возле полосы леса, неглубокую могилу. Гроб сделал сам. Деревянный ящик получился неаккуратным, кривым, хотя я очень старался.

После смерти дочери мы с женой стали мало общаться. Лишь за завтраком перекидывались парой слов. Доброе-утро-что-будешь-делать-почини-крышу. Я неделями пропадал на охоте или в городе. Среди развалин искал вещи, книги, консервы. Порой следил за монстрами, чтобы понять логику их поведения. В городе было опасно. Я мог умереть в любой момент. Но тогда я сам желал смерти. Ксюша же копалась в огороде, разводила кур, и занималась черт знает чем еще.

Годы шли. Постепенно мои отношения с женой улучшались.

Однажды ночью, когда мы собирались ложиться спать, Ксюша спросила:

— Давай заведем ребенка?

Блестящие в ночи глаза жены казались ослепительно прекрасными.

— Ты уверена, что это хорошая идея? — спросил я тогда.

— Да… Я хочу маленького.

— Ладно.

— «Ладно»? И всё?

— Да.

— И не ходи больше в город. Я тебя прошу. Не хочу быть одной в этом доме. Я не выдержу.

— Хорошо, — сказал я. — Больше не буду.

Потом мы занялись любовью.

Мне было тогда тридцать семь лет.

Я и Ксюша много раз пытались завести ребёнка. Очень много. Мы трахались утром. Мы трахались днем. Мы трахались ночью. Семь дней в неделю. Тридцать дней в месяц. Нам казалось, что стоит только в доме появиться маленькому голосистому комочку, так сразу же забудем о Маше. С новым ребенком мы бы не совершили так много ошибок!

Драгоценное время уходило, а у меня с Ксюшей ничего не получалось. Видимо, у Бога были другие планы. Я его не виню, хотя так хотелось вновь услышать в доме детский смех.

Не судьба.

Я тебя еще не достал своим старческим брюзжанием, Девятый? Ты, наверное, хочешь, чтобы я сразу раскрыл все карты — рассказал бы о встрече с Кивиром, об устройстве мира. Можешь пропустить несколько абзацев и перейти к самому главному. Я не обижусь. Но если все же интересна моя жизнь, то я продолжу. Осталось совсем немного до конца.

В общем, детей у меня и у Ксюши не было после Маши. Как и обещал, я больше не ходил в город. Хотя зря, наверное. Многие вещи еще ждут своих хозяев. Монстры отчего-то перестали появляться в моем лесу. Не знаю причины. Я их вообще последний раз видел лет семь назад. Может, вымерли. Хотя навряд ли.

Мне всегда казалось, что я буду вечно молодым. У меня же прорва времени, думал я. Всё успею! Всё смогу! Оглянуться не успел, как стукнуло шестьдесят пять. Что сделал я за свою жизнь? Построил дом — хлипкую хижину! — в лесу, убил собственного ребёнка… Мало поводов для гордости. Перед сном, лежа вместе с женой на кровати, я мечтал, как найду других людей, построю новый город и объявлю войну гигантским тварям. Я хотел быть мессией! Избранным.

Пустые мечты…

Господи, каким же дураком я был! Как умудрился потерять тридцать лет? Еще же вчера, кажется, у меня на руках мирно спала дочь, а жена на кухне готовила ужин. Во мне кипела жизнь!

Теперь я усталый и глупый старикашка с трясущимися руками.

Ксения умерла четыре года назад. Умерла так, как хотел бы я: легла спать и не проснулась. Похоронил жену рядом с дочкой.

Старый идиот! Надо было сжечь тела!

На седьмой день после смерти Ксении я решил, что построю часовню возле могил. Хотел соорудить небольшое строение, где смог бы молиться и просить Бога о прощении.

Иконы у меня были: я в свое время рюкзаками таскал их из города. Однако мне приходилось прятать их, так как жена ненавидела церковь и не верила в бога. Господи, прости её грешную. Она не понимала, что творила.

На постройку часовни ушло два года. Я бы и за месяц управился, если бы мое здоровье не подкосили… мертвые близкие, что ли. Не знаю, как сказать иначе. Назвать жену и дочь тварями — язык не поворачивается. Я совершенно забыл, что тела нельзя хоронить рядом, иначе они оживают и соединяются в таких уродов, что от одного вида можно отдать Богу душу.

Я нес воду из озера, когда увидел руку, торчащую из земли. Стояло жаркое летнее утро. И мертвеца я скорее почувствовал, чем увидел: запах гнили хорошо ощущался во дворе. Помню, сначала подумал, что свинья издохла. Но дело оказалось не в несчастной хрюшке. Я смотрел, как длинные изогнутые пальцы мертвяка вяло шевелились, а мысли крутились вокруг вони — смеси тошнотворно-сладкого и тухло-кислого.

Сколько тогда простоял на улице и тупо пялился, прежде чем побежал за лопатой и косой? Не знаю. В голове не укладывалось, что мои близкие превратились в причудливых уродцев, что бродили в разрушенных городах и деревнях.

Работать надо было быстро: если существо — кем бы оно не являлось! — вылезет из могилы — пиши пропало. Монстры крайне быстры и такой старикашка как я оказался бы легкой жертвой.

Ты еще не утомился, Девятый?

Ладно, я и так слишком многословен. Рука устала держать ручку, а до самого главного я так и не добрался.

Существо — не могу! Не могу назвать Ксюшу тварью, монстром! — усмирил Кивир. Мальчик появился словно из ниоткуда. Вот его не было на поляне — и вот он там есть. Чудеса. Помню, что испугался поначалу Кивира, спутал с тварью.

— Любишь жену и дочку? — спросил тогда он. Я поразился тому, что голос у мальчонки оказался как у робота — механический, лишенный эмоций. А еще испугал меня цвет его кожи. В общем, странный малый.

Я молчал, как рыба об лед, и ждал, когда ребенок подойдет ближе, чтобы одним взмахом косы отрубить голову.

— Я Кивир, — сказал малец. — Могу сделать так, чтобы твоя жена и дочь вновь покоились в земле. Хочешь?

Что я ответил тогда? Черт-черт-черт! Не помню. Наверное, согласился, потому что с тех дней рука больше не вылезала из земли.

Кивир после странного разговора исчез также неожиданно, как и появился. Боже, я в тот день по-настоящему усомнился в своей адекватности. Думал, что года берут своё. Мозги прогнили, шестеренки вращаются с жутким скрипом.

Я сделал небольшой перерыв, чтобы с новыми силами рассказать тебе, Девятый, о Кивире. Как-то так получилось, что за последние несколько лет мальчик стал дорог мне. Ты даже не представляешь, сколько раз он просил прийти к нему! Кивир обещал вернуть близких. Но я не могу согласиться на его предложение. Во-первых, не позволяет вера. Во-вторых, я стар — вряд ли осилю дорогу.

Заклинаю, Девятый, не бойся мальчонки. Он нестрашен, хотя и способен на многое. Природа его скорее сатанинская, чем божественная. Но Кивир не выбирал свой путь. Я много общался с ним. И кое-что удалось выяснить. Жаль, что я не ученый. Возможно, у меня бы получилось объяснить физику явлений. Да бог с ней, с ученостью. Буду писать то, что знаю.

Седьмой ошибается. Нет никакого круга Сансары. Первый, Второй, Третий, Четвертый и остальные — живут одновременно. То есть, например, сейчас я пишу это длинное письмо и готовлюсь умереть, а в это же время ты, Девятый, читаешь мои строки, а Десятый убегает от зомби-собак. И совсем необязательно, чтобы тебе и мне по семьдесят лет. Ты, Девятый, можешь быть молод.

Не понимаешь?

Посмотри на этот рисунок. Получилось немного неаккуратно, но надеюсь, что ты простишь старика.

Самый большой круг — жизнь Первого. Дальше следует жизнь Второго, Третьего и по возрастающей. Как видишь, круги соприкасаются. Это говорит о том, что в этих местах все наши жизни соединяются. Это время перемен, когда появляется Кивир и собирает у нас ответы. После того, как мальчик получает нужную информацию, он отправляет нас обратно, к себе в миры, если так можно выразиться. Мы умираем, потом опять рождаемся. Опять ходим в детский сад, в школу, опять встречаемся с девушками, опять переживаем мировую катастрофу. Опять, опять, опять… А Кивир ждет, когда наши жизни, наши миры вновь соприкоснулись друг с другом.

Надеюсь, тебе понятно, Девятый.

Ты можешь заметить: радиусы у кругов разные. Маленький радиус говорит о том, что время в этом круге течет быстрее. И, соответственно, момент встречи с мальчиком наступает быстрее (угловая скорость, считай, у всех кругов одинаковая). Как я понял из разговоров с Кивиром, чем меньше радиус, тем важнее жизнь этого человека. Допустим, ответы Второго нужнее, чем Первого. А Девятого нужнее Восьмого. В теории есть некто, чей круг жизни крайне мал. И можно считать, что этот N-ый постоянно встречается с Кивиром. И его ответы самые важные, самые нужные. Для чего нужные? Не знаю. Возможно, N-ый — и есть Кивир. Но я не уверен, а сам мальчик не отвечает.

Кивир много о чем мне рассказывал. У меня голова шла кругом от всех этих причудливых миров, в которых приходится жить моим двойникам. Червивые короли, Всплески, крылатые, кукуксы, норовые места, архаровцы, копченые, плетеные человечки, олги… Столько всего, столько необычного. Каждый мир уникален своими тварями. И всем управляет, похоже, Кивир. Как я понял, у мальчика — мальчика ли? — есть помощники: Человек-мотылек, Кумакан-проводник, Аанг-предсказатель и Тысяча-лиц.

Ты, Девятый, можешь спросить: откуда я всё это узнал? Удивительно, но об устройстве миров рассказал сам Кивир. Возможно, мальчик открыл тайны из-за моего возраста. Всё-таки я слишком старый. И после перерождения я всё забуду, к сожалению. Но вот мое письмо сохранится. Надеюсь, оно дойдёт до тебя, Девятый. Кивир обещал.

И есть еще кое-что: все-таки не рассчитывай, что мое описание устройства мира правильное и единственно истинное. Кивир может лгать. Я уже несколько раз ловил его на вранье. Допустим, мальчик частенько путает имена Седьмого. Намеренно или случайно он ошибается — не знаю. Порой Кивир говорил мне: «ничего не имеет смысла. Пытаться объяснить причину перерождений бесполезно. Всё постоянно меняется, Восьмой. Прими на веру мои рассказы».

Мальчик часто противоречит сам себе. Может, он лишь озвучивает ответы моих двойников? Озвучивает их взгляды на мироустройство? Не знаю. И знать не хочу, если честно. Мне наплевать, как там всё устроено. Но я обязан поделиться своими знаниями с тобой, Девятый. Это мой долг.

Я до сих пор удивляюсь, как быстро Кивир стал частью моей жизни. По сути, я пригрел змею на груди. Не должен я был обольщаться на внешность Кивира! Не должен! Лишь с виду он похож на мальчика… Но ведь Бог велел прощать врагов своих? Или же я просто неправильно понял строчки из Священного Писания? Опять одни вопросы.

Девятый, не борись с Кивиром! Попытайся понять его.

Об устройстве миров и о Кивире я тебе рассказал. Если ты позволишь, то я хотел бы написать еще о кое-чем.

Написать о том, как я умру. Девятый, позволь старику выговориться.

Часовню я построил. Надеюсь, после моей смерти она простоит долгое время. Потому что её я строил со всей своей любовью. Я приложил массу сил, чтобы укрепить фундамент, поставить несущие балки. За часовню мне не стыдно. Хотя в ней тесновато и душно. Но зато в помещении вкусно пахнет ладаном и деревом.

Я много молюсь, соблюдаю посты. Я стал набожным человеком. Бог — вот моя сила. Он направляет меня на путь истинный и бережет от зла. И хотя Кивир говорил о том, что после смерти меня ждет перерождение, я молю Бога о Спасении. Хочу увидеть Святилище. Хочу услышать пение ангелов. (Неразборчиво.)

Надеюсь, я жил не зря. Верю, что после моей смерти за домиком будет кто-нибудь ухаживать. Еще остались люди. Должны остаться. Я попрошу Богу и Кивира, чтобы они направили усталого путешественника (или семью путешественников) к моему скромному жилищу. Дом хоть и покосился, но выдержит еще много зим. Да и крыша не протекает.

Опять мысли разбегаются. Прости, Девятый, старого дурака.

Я писал о Боге, о семье, об устройстве мира. (Неразборчиво.)

Я скоро умру. Уже выбрал день — в субботу, седьмого июля. Возле часовни вырыл двухметровую яму. Можно было, конечно, и не копать так глубоко, но мне надо быть на сто процентов уверенным, что я не оживу тухлой горой мяса. Гроб в яму уже я опустил, трубочку для вентиляции поставил. Хороший гроб сделал, качественный. Все-таки научился делать за сорок-то лет. Надеюсь, земля не продавит крышку.

Я умру в могиле! Заслужил! Над ямой растянул тент, сделанный из очень плотного матерчатого материала. На тент насыпал столько земли, сколько по моим прикидкам хватит, чтобы меня похоронить. Завтра я лягу в гроб, дерну за веревку и… И дальше понятно. Ты, Девятый, спросишь у меня: «Зачем ты хочешь себя убить? Это же грех!» Я и не собираюсь умирать. Специально проделал трубочку для дыхания. Я буду молиться в гробу. Буду просить Бога о прощении. Буду вспоминать прошлое, в конце концов. Надеюсь, Господь поймет мой поступок. Ведь у меня нет другого выбора. Не хочу вонючим кульком дерьма валяться на кровати в ожидании смерти.

Знаешь, Девятый, что самое забавное? Меня не крестили. Отец был воинствующими атеистом, если так можно выразиться. Он считал, что религия — опиум для народа. Мол, Бога нет, Иисуса никогда не существовало, а библию написали идиоты. Как ты был неправ, отец! И я очень жалею, что так и не покрестился. Эх! Натолкнулся бы на мой скромный домик священник! Вот бы чудо было! Не пришлось бы мне и закапываться.

Какое длинное письмо у меня получилось. Пора закругляться. Если честно, не хочу заканчивать. Я боюсь. Боюсь завтрашнего утра. Страшно представить, как спрыгну в холодную яму, как лягу в гроб и… Лучше не думать об этом. Зря себе накручиваю. Легче мне не станет. Пожалуй, сегодняшний вечер подходит для того, чтобы напиться. В подвале меня ждет пузатая бутылки виски. Заслужил…

Ах да! Я же совсем забыл назвать своё настоящее имя. Меня зовут (зачирикано). Так привык к прозвищу «Восьмой», что и забыл про свое истинное «я».

Да, Девятый. Вот моя мудрость и вот мое письмо. Сейчас пятница, и я иду нажираться.

Завтра тяжелый день.

Седьмой

Седьмой не сразу понял, что кричит. Он цеплялся за отросток человеко-дерева и молился богу, чтобы сил хватило не упасть. Еще минуту назад казалось, что лицо, заменявшее небо, совсем-совсем далеко, но сейчас Седьмой мог бы дотронуться до шершавой кожи. Действия происходили слишком быстро. Голова, торчавшая из-под земли, после броска Кумакана шаром плоти начала разрастаться: губы надулись как воздушные шары; глаза вылезли из орбит; изо лба, порвав кожу, вылезла костяная ветвь, за ней другие…

Только чудом Седьмой не рухнул вниз. Он пытался разглядеть жирдяя и свиноподобных существ, но из-за стремительно разраставшихся ветвей рассмотреть ничего не получалось. В голове крутилась лишь одна мысль: «как я найду Кивира без проводника?». Седьмой осторожно приподнялся на локтях, затем, стараясь не потерять равновесие, пополз в сторону, где ветвь была толще. Каждое движение сопровождалось чавканьем лоскутов кожи.

Воздух дрожал. Ветвь колебалась и тряслась. Вокруг Седьмого разыгрывалась настоящая буря. Оторвавшиеся костяные наросты кружились вокруг человеко-дерева. Ветер то усиливался, то ослабевал. Невесть откуда взявшиеся лоскуты кожи летали вокруг Седьмого и сияли радужными цветами. Что же натворил Кумакан? Для чего он бросил комок плоти в голову? Калейдоскоп цветов сбивал с толку глаза и разум. Ветви то соединялись друг с другом, то распадались. Иногда они словно змеи переплетались между собой и вонзались в Лицо, обнажая красные куски мяса.

— Больно! Мне больно! — заглушая шум ветра, раздался неизвестный голос.

Как только тряска прекратилась, Седьмой бросил взгляд на землю. Люди-свиньи окружили ствол — или еще голову? — человеко-дерева и задрали рыла. Кого они разглядывали? Его, Седьмого? Он готов был поклясться, что твари по-человечески улыбались!

Некоторые из свиноподобных существ пытались забраться на дерево, но ветви росли слишком высоко — уродцам не дотянуться.

Седьмой хотел разглядеть толстяка, но, видимо, хряки оставили от него лишь кровавое месиво.

Что теперь делать? Куда двигаться?

Седьмой прислонился спиной к стволу. Карабкаться по ветвям не получится — мешает его левая нога.

Думай, думай, тупая голова!

Что-то хрустнуло в нескольких метрах от Седьмого. Затем раздалось мычание. Мужчина встрепенулся. Звук слышался откуда-то с правой стороны.

Мучительное мычание стало очень громким и яростным.

Седьмой бросил взгляд на нижнюю ветвь и не поверил собственным глазам.

Ни хрена себе!

Кумакан лежал на костяном отростке человеко-дерева. Из культи хлестала кровь: удивительно, что проводник еще не потерял сознание. Лицо толстяка превратилось в кровавое месиво — нет ни носа, ни рта, ни глаз. С плеч была снята кожа: мышцы и жир поблескивали в красном свете пирамиды.

Отросток был совсем тоненький, приходилось гадать, как жирдяю удавалось удерживать равновесие.

Главное — Кумакан жив!

— Эй! Я тут! — заорал Седьмой.

Толстяк тяжело поднял голову вверх.

— Ты видишь что-нибудь?

Кумакан покачал головой.

Дерево-человек вновь затрясся. Толчки оказались слабыми, однако их хватило, чтобы костяной отросток, на котором лежал жирдяй, угрожающе затрещал. Кумакан замычал, попытался подняться. Ветвь чуть наклонилась.

— Стой! — крикнул Седьмой. — Не шевелись!

Летающие вокруг ствола лоскуты кожи соединялись друг с другом, образовывая шары плоти. Они, сияя лиловым светом, прицеплялись к ветвям и распухали до невероятных размеров. Седьмой поймал себя на мысли, что шары казались огромными яблоками. Несмотря на тряску, он завороженно глядел за развернувшимся перед ним представлением.

Раздался хруст. Седьмой взглянул вниз. Кумакана не было… Вообще не было! Словно испарился. Костяной отросток стремительно падал.

Где жирдяй?

— Эй! — заорал Седьмой. — Кумакан!

В ответ лишь шуршание лоскутов кожи.

Между тем, шары покрылись белыми волосками. Иногда на их поверхности вспухали пузыри и лопались с писком. Седьмой не сразу осознал, что «шары» раскрыли кожистые крылья, такие же, как у летучих мышей.

Твою мать! Аанг… Аанги?

Белые волоски осыпались: их подхватывал ветер, и они кружились, чернея, вокруг дерева вперемежку с кусками кожи.

Запахло апельсинами.

Сотни глаз Аангов открылись и, казалось, уставились на Седьмого. Затем на «шарах» лопнула кожа, и на месте ран возникли кровавые водовороты.

Седьмому ничего не оставалось, как смотреть на уродцев и надеяться, что не придется вновь прыгать в Аанга. Он не сразу осознал, что к шуму ветра добавился новый звук: свист лезвий. Седьмой лег на ветвь и бросил взгляд на землю.

Это его и спасло.

Лезвие просвистело над самой головой и вошло в ствол дерева. Ничего не понимая, Седьмой вцепился руками в металлическую цепь и инстинктивно потянул её на себя.

На одной из верхних ветвей сидело свиноподобное существо. Тварь ногами упиралась в костяной отросток и тащила оружие на себя.

— Выкуси! — крикнул Седьмой и рывком дернул цепь.

Действия происходили как в замедленной съёмке: свиноподобное существо потеряло равновесие и, размахивая руками, упало на костяную ветвь. Затем уродец шлепнулся мордой об отросток. Лишь застрявшее в стволе лезвие спасло жизнь твари. Звякнула натянутая цепь.

Седьмой глянул вниз. Человек-свинья болтался в воздухе и противно хрюкал. Его измазанный в крови пятачок походил на большой клоунский нос-пищалку. Седьмой рассчитывал, что у него есть время вытащить лезвие из ствола и скинуть тварь к чертям собачьим. Однако свиноподобное существо оклемалось поразительно быстро: оно ухватилось руками за цепь и, подтягиваясь, полезло наверх.

Сучество, сучество, сучество!

Седьмой сел. Костяной отросток угрожающе затрещал.

Не думай о ветви, говорил внутренний голос. Сейчас ты попробуешь встать и рывком прыгнуть на соседнее переплетение. Шанс будет лишь один. Не получится — смерть. Главное не бояться. Всё будет хорошо. Да… Хорошо.

Седьмой не сразу осознал, что ветвь не выдержала веса и сломалась. Верх и низ поменялись местами. На миг тело воспарило, показалось, что этот момент продлится вечность. Наверняка у Кумакана припрятан какой-нибудь фокус! Возможно, проводник с помощью магии заставит его, Седьмого, тело левитировать…

Надежды разрушились о костяную ветвь. Боли Седьмой не почувствовал. Позвоночник хрустнул, а ребра, порвав кожу и мясо, раскрылись словно бутон. Седьмой попытался схватиться за отросток, однако рука лишь скользнула по гладкой поверхности.

Опять мгновения полета…

Свиноподобному существу не повезло сильнее: в полете цепь обмоталась вокруг толстой шеи, и при падении на ветвь лезвие угодило прямо в рыло. Тварь умерла мгновенно.

И когда полет Седьмого остановил очередной костяной отросток, мужчина думал лишь об одном: сможет ли он продолжать путь? Сможет ли подняться?

В воздухе кружились кусочки кожи. Пахло горелым. Гигантское Лицо то открывало, то закрывало рот, роняя липкую слюну на кроны человека-дерева и красный песок.

Седьмой закрыл глаза. Только чудом удалось не свалиться на землю. Спасло чертово везение! Хотя… Везение ли? Сможет ли он подняться и не раскидать собственные кишки?

Вот сейчас и проверим. Седьмой попробовал пошевелиться. Руки слушались, ноги — тоже. Торчащие из груди ребра не причиняли никакой боли. Сев и прислонившись спиной к стволу человеко-дерева, Седьмой перевел дух. Откуда тварь взялась? Поднялась? Навряд ли. Для свиноподобных существ дерево слишком высоко, чтобы на него залезть. Остается одно: когда из головы, торчащей из-под земли, полезли кости, кому-то из уродцев удалось-таки забраться.

Нужно глядеть в оба, а то зазеваешься и останешься без частей тела. Седьмой кивнул собственным мыслям. Где один урод, там и несколько. Не расслабляться.

Седьмой открыл глаза.

Только сейчас он заметил, что пропустил: из кровавых водоворотов Аангов вылезали… люди. То тут, то там из «шаров» торчали облепленные мясом головы или руки. Порой кружащиеся кусочки кожи подлетали к крылатым монстрам и начинали светиться всеми цветами радуги. По кроне человека-дерева прокатилась волна рыданий и воплей. Седьмой завороженно смотрел на появление людей и не мог оторваться.

Вот из маленького «шарика», пренебрегая законами физики, вылез мужчина. Поджарый и стройный. Он сполз на ветвь и лег в позе эмбриона. Его тело сотрясла дрожь. На левой щеке мужчины оказался длинный шрам от подбородка до нижнего века. Желудок Седьмого свело судорогой, словно в её внутренностях извивался клубок змей. Из Аанга вывалился он — Седьмой! Только намного-намного моложе!

Бред какой-то. Это невозможно.

Вот из крылатого монстра показался еще один мужчина. Голова была тщательно забинтована, хотя Седьмому удалось разглядеть глаза. Без радужных оболочек — лишь блестящие белки, похожие на вареные яйца. Тело испещряли глубокие морщины. Вместо правой руки — обрубок. Мужчине не повезло: он поскользнулся в луже собственной крови и рухнул вниз.

Вот Седьмой заметил еще несчастного. Тип уже мало походил на человека: вместо рта у него оказался мушиный хоботок, от руки исходило зеленоватое сияние. Но чем больше Седьмой смотрел на уродца, тем сильнее ему казалось, что он видит себя. Дело было в глазах — в их слабом лиловом сиянии. Седьмой вспомнил! Дохляк! Человек с мушиным хоботком — Дохляк.

За несколько минут на костяных ветвях человека-дерева появилось не меньше полусотни людей. Здесь оказались и юноши, и мужчины, и старики. Объединяло их всех то, что они внешне походили на Седьмого. Некоторые из них доползали до ствола, а другие поскальзывались и находили свою смерть на красном песке пирамиды.

Вой стоял такой, будто все демоны ада собрались в одном месте. Кто-то из людей выблевывал кровь Аанга, кто-то испуганно озирался по сторонам, а кто-то лишь трясся от страха и плакал. Десятки странных копий Седьмого. Некоторых из копий даже людьми сложно было назвать из-за уродств тела и лиц.

Седьмой с трудом оторвался от «шаров», глянул вниз и остолбенел. Если бы сердце еще работало, то оно бы захлебнулось дробью ударов. Свиноподобные существа все-таки нашли способ забраться на дерево: медленно, совсем вяло, но неуклонно уродцы забирались друг на друга, образуя живую лестницу, тянущуюся к ближайшей ветке. Еще чуть-чуть, и они заберутся…

Что делать?

Можно попытаться залезть выше, однако на некоторые отростки нельзя будет забраться — слишком высоко. Не стоит забывать и появившихся из водоворотов крылатых уродцев людей. Вдруг они опасны?

Чертова ситуация. И вниз, и наверх лезть нельзя. Хоть ложись и жди смерти.

Седьмой присмотрелся к ранам Лица. Костяные отростки проделали глубокие порезы… План показался сумасшедшим. И потому мог сработать. Если удастся забраться на самые верхние ветви, то можно будет спрятаться в ране Лица. Вряд ли люди-свиньи начнут искать его, Седьмого, в глубоких порезах своего бога. Однако встает другой вопрос: как долго придется прятаться? Вдруг уродцы все-таки… Не думать. Проблемы необходимо решать по мере их поступления.

Обхватив ствол одной рукой, Седьмой поднялся и вытянул другую руку к ближайшей костяной ветви. Пальцы едва-едва касались гладкой поверхности. Твою мать! Стоп. Не волнуйся. Можно подпрыгнуть и подтянуться на отростке. Внутренний голос проснулся и начал говорить про то, что прыжок — верная смерть, что минуту назад он, Седьмой, ударился спиной о…

Седьмой, стараясь не думать о последствиях, присел и резко оттолкнулся. Получилось! Руки обхватили костяной нарост. Седьмой боялся, что подтянуться не получится, однако забрался без труда.

Не расслабляться! Забирайся выше. Да побыстрее.

Внизу послышался сильный скрежет, словно какое-то тяжелое тело терлось о ствол, затем раздался хруст. И тихие похрюкивания переросли в крещендо ликования. Люди-свиньи забирались всё выше и выше. Их было так много, что они напоминали единое существо. Опасное существо.

Седьмой поднял голову. Не смотреть вниз! Не хватало еще сорваться и угодить в эту хрюкающую массу.

— Шевелись, — сказал он сам себе.

На следующую ветвь Седьмой забрался на удивление легко. Себе он казался мухой, угодившей в мёд. Слишком медленно он карабкался.

Между тем, Седьмого и людей-свиней отделяло лишь несколько метров. Твари уверенно волочили свои тела, подтягиваясь на мощных руках за маленькие выступы в стволе человеко-дерева.

Седьмой собирался лезть дальше, когда его плеча кто-то коснулся. В мозгу вспыхнула мысль: это свиноподобное существо! Не оборачиваясь, Седьмой ударил локтем тварь. Раздался всхлип.

— За что? — простонала… тварь?

Седьмой бросил взгляд на нападавшего. Бля! Его коснулся мужчина, как две капли воды похожего на него.

На тебя, когда ты еще был человеком, заметил внутренний голос.

Незнакомец держался за разбитый нос, пытаясь остановить кровь. Голый и испачканный в жидкостях Аанга — жалкое зрелище. Тело тряслось, зубы стучали, как у бешеной обезьяны.

— За-что-за-что-за-что-за-что-за-что, — повторял мужчина.

Седьмой хотел было коснуться незнакомца, чтобы успокоить, но рука застыла в нескольких сантиметрах от плеча мужчины. Только сейчас он обратил внимание на свои пальцы — сужающиеся гангренозные обрубки. Когда его рука так болезненно изменилась?

Послышалось хрюканье. Лицо голого мужчины исказила гримаса ужаса. Седьмой не успел даже среагировать: лезвие свиноподобного существа осиным жалом впилось в плечо человека. Брызнула кровь. На ветку запрыгнул хрюкающий уродец. Морда — почерневшая и сморщенная, как сушеный гриб. Тело оказалось обглоданным, и из ран начали вываливаться белесые черви.

Седьмой уже распластался на ветви, когда лезвие твари снесло нагому человеку голову. Из шеи бедняги брызнул фонтан крови. Тело простояло несколько бесконечно долгих секунд, а затем рухнуло с отростка.

Свиноподобное существо смотрело на Седьмого сверху вниз, в маленьких блестящих глазках читалась уверенность в беспомощности жертвы. Губы уродца расползались в улыбке, обнажив гнилые, но всё равно острые зубы. На подбородок стекала слюна. Руки, обмотанные металлической цепью, были опущены. Лезвия болтались в воздухе, с них капала кровь.

Седьмой лихорадочно искал пути спасения, но драгоценные секунды уходили, а выходов из сложившейся ситуации он не находил. Никогда раньше его голова не работала с такой скоростью. Мысли сменялись подобно кадрам из фильма.

Спрыгнуть с ветви? Бесполезно. На нижних костяных отростках поджидают другие уродцы. Попробовать накинуться? Не успеть. Что-придумать-что-придумать-что-придумать…

Свиноподобное существо не стало медлить: одним ловким броском лезвие отсекло Седьмому четыре пальца на левой руке. Взмах — и оружие с хрустом вонзилось в плечо, где и застряло. Седьмой не почувствовал боли. Он попытался закричать, чтобы уродец прекратил отрезать от него кусочки, но горло словно сдавил обруч. Свиноподобное существо дернуло цепь, лезвие вышло из тела Седьмого.

Тварь радостно захрюкала.

Вот и конец, подумал Седьмой. Так и не удалось добраться до Кивира. Как глупо…

Седьмой ощутил, как его охватила какая-то странная дрожь. Из ран на груди возникло легкое голубоватое свечение. По телу прокатилась волна слабой боли.

Свиноподобное существо раскручивало цепь, когда грудь Седьмого взорвалась кровавыми ошметками, и из неё выскочил крошечный уродец. Монстрик походил на куклу: тонкое тельце, руки, доходящие до колен, восковая кожа, которую каким-то чудом не запачкала кровь, большая голова, похожая на воздушный шарик. Седьмой совсем забыл про маленького человечка, прятавшегося в его теле. Всё это время уродец ждал удобного момента для… для чего?

Издав протяжный визг, монстрик накинулся на свиноподобное существо. Крошечный человечек двигался с такой невероятной скоростью, что казалось, будто бы от двуногой хрюшки куски тела отваливались сами собой. Вот лопнули маленькие глазки. Вот в кровавое облако превратились руки. Падая с костяной ветви, звякнули цепи. Вот на груди твари появилась глубокая рваная рана. За несколько мгновений человек-свинья превратился в мясной фарш.

Затем монстрик возник перед Седьмым. На его лице не было глаз, однако чувствовалось, что крошечный человечек может видеть. Седьмой ожидал, что новоявленный помощник накинется на него и превратит в гору гнилого мяса, однако маленький уродец спрыгнул с костяного отростка и накинулся на свиноподобных существ.

Седьмой оглядел себя. Кишки вывалились, окрасив ветвь в алый цвет. К его удивлению, боли не чувствовалось. Жизнь продолжала теплиться в изуродованном теле.

Оторвав кишки, Седьмой рассматривал собственные органы. Эти два черных сдувшихся мешочка — легкие? А этот склизкий шарик зеленого цвета — почка?

Седьмой поднялся. Жив! И хотя на человека он меньше всего сейчас походил, жизнь все равно не покинула его. Наверняка в этом была заслуга Кивира.

На нижних ветвях творился хаос: люди-свиньи то тут, то там взрывались кровавыми ошметками. Твари пытались убить маленького уродца, однако лезвия рассекали лишь воздух.

Рано или поздно монстрика поймают и уничтожат. Людей-свиней было слишком много. Поэтому ему, Седьмому, нужно пошевеливаться, если дорога жизнь.

Неожиданно шансы на спасение возросли: на самой верхней ветви стоял Кумакан. Жирдяй держался за живот и раскачивался на костяном отростке, словно собирался с духом, чтобы прыгнуть.

Каким образом толстяк оказался на вершине человеко-дерева?

— Кумакан, я тут! — закричал Седьмой. Собственный голос показался чужим. Он словно исходил не из горла, а из каждой клеточки тела.

Вопль Седьмого потонул в яростном визге свиноподобных существ и в вое людей, вывалившихся из «шаров».

Жирдяй, разрывая здоровой рукой кожу на животе, вскинул голову. Из огромного пуза выплеснулись кровь и кишки.

Седьмой закрыл голову руками. Тело окатило что-то теплое, липкое. Когда кровь Кумакана иссякла, Седьмой заметил в нескольких шагах от себя переплетения кишок толстяка. Вот он путь наверх!

«Цепляйтесь за кишки! Быстрее! Обмотайте их вокруг руки. Держитесь крепче!» — раздался в голове голос Кивира. Седьмого не нужно было просить дважды: он вцепился в спасительный «канат» и стал ждать.

Толстяк вскинул руку, словно поприветствовал невидимого собеседника. Затем его кишки полезли обратно в распоротый живот.

Где-то в глубине сознания Седьмого мелькнула мысль: а если потроха не выдержат его веса? А если полезут другие люди? Не порвутся ли внутренности жирдяя? Не думай об этом. Просто хоть раз в жизни постарайся не забивать голову ерундой. Седьмой почувствовал, как кишки Кумакана сильнее сдавили руку, потянули наверх. Через несколько мгновений тело оторвалось от костяной ветви.

Люди, вылезшие из чрев «шаров», не хотели умирать: они хватались за внутренности жирдяя и старались не упасть. Некоторым из-за слабости не удавалось долго висеть на потрохах, — и они падали с человеко-дерева. Но были и те, кто цеплялся за жизнь всеми силами.

Седьмой радовался тому, что оказался выше остальных на кишках. Его никто не пытался скинуть. Люди внизу же боролись за шанс выжить. Мужчина со шрамом на щеке оказался вторым после Седьмого. Их отделяло друг от друга несколько метров. По широко распахнутым глазам человека было видно, что он не понимал, где находится. Голый и запуганный. Седьмому стало жаль мужчину.

Кумакан хватался здоровой рукой за собственные кишки и втягивал их обратно в живот. Сейчас толстяк меньше всего походил на человеческое существо — без лица, тело испачкано в крови. Скорее он напоминал мясного монстра, про которого Седьмой читал в далёком детстве.

— Ну же! — кричал мужчина со шрамом. Голос у него оказался хриплый, прерывистый, словно у человека, только что побывавшего в драке. — Давай быстрее!

Седьмой опустил голову и не поверил собственным глазам: вместе с людьми на кишках висели свиноподобные существа.

Черт!

Шансы на спасение стремительно падали.

Ухватившись второй рукой за кишки жирдяя, Седьмой попробовал потянуться. Получилось!

Он боялся, что силы покинут его в любую минуту. В руках исчезнет крепость и — здравствуй, горячий красный песок. Седьмой не понимал, кто его питал жизненной энергией, и это сводило его с ума. Может, он уже мертв. Может, нет никаких Кивиров и людей-свиней. Может…

Кумакан протянул ему руку, чтобы помочь забраться на ветвь. Ладонь жирдяя оказалась влажной и приятно прохладной. Седьмой бросил взгляд на людей, висевших на кишках толстяка. Мужчина с шрамом на щеке что-то громко кричал, пытался забраться по внутренностям Кумакана как по канату, но ноги постоянно соскальзывали. Человека от спасительной ветви отделяло несколько метров.

Седьмой стоял в нерешительности. Помочь? Или нет? Испугается ли человек? Нельзя вот так бросить его! Судя по всему, Кумакан забросил этих несчастных, чтобы дать ему, Седьмому, скрыться. Ведь не просто же так люди похожи на него, как капли воды?

К черту сомнения!

— Я помогу! — крикнул Седьмой. — Лезь сюда!

Кишки втягивались в живот Кумакана с противным чавканьем. Казалось, в пузе жирдяя пряталась огромная лебедка. Только сейчас Седьмой заметил, как из раны толстяка вылетали черные мотыльки, в красном свете пирамиды походившие на реющие угольки. Насекомые сначала кружили вокруг Кумакана, а затем пропадали в порезе Гигантского Лица.

На ветвь взобрался мужчина со шрамом. Седьмой помог ему лечь на спину.

— Я-первый, — повторял незнакомец. — Я-первый-я-первый-я-первый.

Седьмой кивнул. Он надеялся, что мужчина со шрамом сможет продолжить путь.

— У тебя есть несколько секунд, — сказал Седьмой. — Надо идти. Чем дальше мы окажемся от людей-свиней, тем лучше. Не сможешь ходить — оставлю тут!

Он посмотрел вниз. Остальных людей ждать бессмысленно: свиноподобные существа тоже пытались оказаться на вершине человеко-дерева как можно быстрее.

— Поднимайся, — сказал Седьмой.

— Я первый, — прошептал мужчина, задыхаясь.

— Хорошо. Ты первый взобрался на ветвь. Нужно идти.

— Я Первый! — перешел на крик человек.

И тут Седьмой понял. На мгновение он потерял дар речи. Мужчине не первым оказался на костяной ветви, он — Первый.

Стоп.

Это невозможно. В теории…

На плечо Седьмого легла ладонь Кумакана.

Необходимо спешить.

— Идём!

Цепляясь за наросты на ветви, Седьмой начал карабкаться в порез Гигантского Лица.

***

— Тебя зовут Сергей? — переспросил Седьмой.

Голос гулким эхом разносился по туннелю… Или по порезу? Черт бы побрал эту пирамиду!

— Да. Сергей Тропов. Или Первый, как назвал меня Кивир.

Седьмой кивнул. Затем понял, что Тропов плохо видит его в сумраке, и сказал:

— Понятно.

Седьмой рассчитывал лишь спрятаться в ране Лица, но как только он оказался в порезе, то увидел, насколько же глубоко костяная ветвь вошла в кожу. Он и Тропов вот уже долгое время карабкались наверх, а туннель — туннель ли? — всё не кончался.

От полного мрака спасали мотыльки, сияющие голубым светом.

Порой Седьмой кидал взгляд вниз, в пугающую черноту. Странно: в туннеле было оглушающе тихо. Сколько он и Первый карабкались по ветви? Долго. Времени прошло достаточно для того, чтобы в ране Лица появились люди или свиноподобные существа. Неужели Кумакан как-то закрыл проход? Маловероятно.

Вопросы, вопросы…

Седьмой ожидал, что в ране будет очень мало места, однако костяную ветвь отделяло от мясных стенок несколько метров свободного пространства. Получалось, что человеко-дерево проткнуло кожу Лица именно в том месте, где уже находился туннель. Иначе как объяснить столько свободного пространства?

Удивляло и другое: из костяной ветви торчали отростки. Словно кто-то специально сделал их, чтобы ему, Седьмому, стало легче забираться. Порой попадались отростки, напоминающие гигантские языки, на которых можно было немного отдохнуть.

— Ты меня не боишься? — спросил Седьмой.

— А должен? — вопросом на вопрос ответил Первый.

— Я сейчас мало похож на человека. Я могу оказаться уродцем Кивира.

— Вряд ли. Сам посуди, — сказал Тропов. Голос звучал его как-то странно. Хрипло. Плакал, что ли? — Стал бы ты мне помогать там, на ветви? Смысл было спасать меня?

— То есть ты меня не боишься?

— Нет. Во-первых, в этой ебанной темноте тебя плохо видно. Во-вторых, встречал я и страшнее. Взглянул бы ты на Анжелу.

— А кто это?

— Да так… Одна мертвая соска, которая пыталась меня убить.

— Убить? — спросил Седьмой, смутно осознавая бессмысленность своего вопроса. Ответа не последовало, и ему стало немного не по себе.

Дальше Седьмой и Первый карабкались в полной тишине, нарушаемой лишь дыханием Тропова и хлопаньем крыльев мотыльков. Казалось, время в туннеле шло иначе. Не покидало ощущение, что в ране Лица ничего плохого не могло случиться. Только не здесь.

Седьмой начал было считать костяные отростки, но быстро сбился. Мысли разбегались, как тараканы. Не рассказав о себе ничего, Седьмой понадеялся на откровенность Первого. Вопросов к мужчине хватало. Как Тропов узнал о Кивире? Почему не боится его, Седьмого?

Однако Первый молчал. Нужно было найти подходящий момент и подходящее место для разговора.

— Давай заберемся на большой отросток и передохнем? — предложил Седьмой. — Я же слышу, как тяжело ты дышишь.

— Ты говорил, что мы торопимся.

— Но ведь свиноподобных существ не слышно! Можно немного отдохнуть. К тому же я устал, — соврал Седьмой.

— Хорошо. Давай передохнем.

Взобравшись на большой костяной отросток, Седьмой освободил место для Первого. Тяжело дыша, Тропов сел. Седьмой очень хотел сейчас взглянуть на свою молодую копию, но в сумраке угадывались лишь общие черты мужчины.

— Отдохнем минут пять и полезем дальше.

— Хорошо, — сказал Первый.

Вот он удачный момент для откровенного разговора.

— А что это за хряки? — спросил Первый. — Откуда они взялись?

— Я точно не знаю, — ответил Седьмой. — Может, их создал Кивир. Ты мне лучше расскажи, как попал на дерево? Ты знаешь про Аанга?

Тропов тяжело вздохнул.

— Я брёл в тумане, потом поскользнулся и угодил в какое-то болото. Знаешь, испугался до усрачки. Думал, кабзда наступила. Я ведь недавно совсем провалился в торфяник. Ногу обжег. Если бы не Человек-мотылек — помер бы.

Седьмой вздрогнул от неожиданности. Смысл сказанного сотряс душу, как гул медного гонга, по которому ударили молотком. Что за Человек-мотылек? Очередная личина Кивира?

— Я не встречал Человека-мотылька, — сказал Седьмой. — Странно…

— Да тут вообще всё ебанутое. — С этими словами Тропов обвел рукой туннель. — Я ни хрена не понимаю, что со мной происходит. За последние несколько дней столько всего увидел! Мне уже сложно сказать, что правда. Существую ли я вообще? Мир сошел с ума. То блядские зомби, то туман, в котором прячутся чудища размером с дом, то какие-то люди-хряки! Я даже не помню, как оказался на ветви.

Седьмой встряхнул оцепенение. Собрав крупицы знаний, он попытался сложить цельную картину. Похоже, его теория неверна. Или Кивир пытается запутать…

Стоп, стоп. Мыслить надо последовательно.

Получается, что колесо Сансары — хрень собачья. Как говорил Тысяча Лиц. Как говорил Кумакан. А он, дурак, не поверил им. Первый — явное доказательство ошибочности его, Седьмого, теории.

Но что получается тогда? Как объяснить появление его копий на человеко-дереве? Двойники выскочили из других миров? Первый говорил что-то про зомби…

— Не молчи, — сказал Тропов. — А то я начинаю думать, что ты хочешь меня сожрать.

— Да вот пытаюсь мысленно объяснить происходящее, но кусочки мозаики не складываются. Ничего не понимаю. Совершенно ничего.

— Ты тоже не веришь в происходящее? Не веришь, что, блядь, эти монстры существуют по-настоящему? Почему-то мне до сих пор кажется, что я сплю.

— Я запутался, Сергей, — Седьмой опустил глаза и уставился на свои руки.

Тропов засмеялся.

— Что смешного? — спросил Седьмой.

— Меня уже лет сто, наверное, никто не звал по имени. В последний раз меня так называла одна милая девочка.

— Она умерла?

— Да.

— Прости.

— Ничего. Всё нормально. Слушай, ничего страшного, что мы тут сидим и болтаем, а за нами гонится орда двуногих хряков?

— Ты их слышишь? — вопросом на вопрос ответил Седьмой.

— Нет.

— Вот ты и ответил на свой вопрос. Я думаю, у нас есть время на небольшой отдых. Возможно, тварей перебил Кумакан. Но не стоит обольщаться.

— А Кумакан — этот тот жирдяй без руки? По его кишкам я забрался на верхнюю ветвь?

— Да, — сказал Седьмой.

Он попытался вспомнить слова Тысячи Лиц, но ничего не получилось.

Седьмой чувствовал: он упускает что-то. Связь между ним и Первым есть. Но вот какая? Только внешнее сходство? Ответ должен быть очевидным…

— Сколько лет тебе было, когда мир покатился к чертям собачьим? — спросил Седьмой.

— В смысле? Когда появились зомбаки? Да недавно совсем. Месяцев пять назад началась вся эта херня с мертвяками.

Мотылек, пролетев вокруг головы Первого, сел на плечо мужчины. Голубоватого свечения хватило, чтобы разглядеть Сергея получше: щеки впали, под глазами синяки, лицо бледное. Шрам на щеке не украшал Тропова, а наоборот — придавал внешности нечто пугающее.

— А сколько тебе лет? — спросил Седьмой.

— Это допрос, что ли? Мы сидим, бля, на чертовом дереве, а ты спрашиваешь у меня возраст!

— Прости. Я не хотел…

— Это я должен задавать вопросы!

Седьмой вскинул руки. Испачканные в крови и гное, с налипшими ошметками кожи, они заметно дрожали.

— Хорошо-хорошо, — промямлил Седьмой. Голос у него оказался жалким и потерянным. — Можешь спрашивать у меня, о чем хочешь.

Первый почесал щеку; многодневная щетина зашуршала под его пальцами, словно наждачная бумага. Седьмой поймал себя на мысли, что не доверяет Тропову. Чувствовалось в Сергее нечто ущербное.

— Как тебя звать-то? — спросил Первый.

— Седьмой.

— Нахер эти погоняла. Как тебя зовут по-настоящему?

— Седьмой. Я всегда был Седьмым. Это моё имя.

— Охеренное имечко у тебя. — Первый облизал губы. — Где мы находимся?

— В пирамиде. Хотя я не уверен до конца.

— А чего надо этому Кивиру?

— Не знаю, — сказал Седьмой. — Кумакан говорил, что Кивир — собиратель ответов. Но что конкретно хочет кукла — не знаю.

— Кукла? Разве Кивир не мальчик?

— Уродец может принимать разные формы.

— Фигово, — сказал Первый. Произнеся это слово, он сплюнул с костяного отростка.

Пахнуло сильным запахом горящего дерева.

— Чувствуешь? — встрепенулся Тропов.

Седьмой кивнул.

— Смотри, — сказал он и показал пальцем в чернильную темноту, раскинувшуюся под костяным отростком.

Пятый

Горизонт полыхал желтыми молниями. Вспышка — и на небе появлялись паутинки электрических разрядов. Однако грома Пятый не слышал. Он заворожено смотрел на молнии и думал лишь о том, как невероятно быстро менялась его жизнь. Казалось, еще недавно у него была жена, дочка. А затем в одночасье он потерял семью. Он превратился в зомби, живущего на помойке и питающегося расплавленными куклами.

За ним гнались твари, любящие слушать на своих граммофонах «Темную ночь». Существа хотели одного: содрать с бедняги-мертвяка кожу. Он — тогда еще Дохляк! — сумел вылечиться. Сердце забилось, кровь заструилась по сосудам, и появилась надежда спасти дочку. Он — уже Николай — нашел Машу, вырвался из Города. Попал в свой мир, в свою квартиру. И часа не прошло, как дочку украли. А мальчик с восковой кожей попытался объяснить, что мир, в котором, он, Николай, существовал — ненастоящий, вымышленный.

Пятый закрыл глаза и тяжело вздохнул. Чертова карусель, а не жизнь. Теперь он вместе с убийцей своей жены сидит в огромной дыре на животе великана. Вместо рта — мушиный хоботок, вместо сердца — камень. Без надежды на спасение. Без надежды найти дочь.

«Не сдавайся. Может, в этот раз тебе повезет. Нужно бороться. Вспомни ту притчу про двух лягушек. Меси лапками молоко!»

Да уж… Меси молоко, братец.

После того, как Пятый и старик забрались в дыру на животе великана, гигант поднялся и двинулся к человеческому морю. Коля стиснул зубы, сжался и приготовился услышать, как массивные ноги колосса будут ломать кости мертвецов. Однако обошлось. Подобно Иисусу, идущему по воде, великан шел по трупам и по морю крови.

Пятому казалось, что прошло много часов с того времени, как он бросил последний взгляд на ряды архаровцев. Но солнце висело в зените, и поэтому Коля мог ошибаться в своих ощущениях. Возможно, прошло десять минут, как гигант шел по мертвякам. Или десятилетия. Или год. Или эпохи. Или секунды.

Ни в чем нельзя быть уверенным.

Пятый взглянул на старика. Выглядел сосед скверно: лицо распухло, грудь часто-часто поднималась и опускалась, руки дрожали.

Не помер бы.

Хотя… Помрет старик — и еще одной тварью станет меньше в мире. Или мирах. К черту эту софистику!

В спину Коли ударил сильный порыв ветра. Затем раздался громоподобный рев. Пятый обернулся и замер.

Перед ним возвышался гигантский монстр. Великан с дырой в животе смотрелся жалкой букашкой по сравнению с чудищем. Пятый поразился тому, как проворганил такого урода.

Из сутулой спины монстра торчали кирпичные многоэтажки, фонарные столбы и деревянные домики.

По шее, рукам и ногам змеились, словно вены, асфальтовые дороги. На груди чудища росли ёлки, березы и дубы. При каждом вздохе деревья приходили в движение, некоторые, скрипя, ломались, падали на море человеческих тел, где их и затягивала кровавая пучина. Монстр походил на человека внешним видом: длинный нос, толстые губы, огромные рыбьи глаза, две толстых руки, две ноги. И как великан с дырой, чудище тащилось по поверхности моря.

Но что больше всего удивило Пятого — это то, что на спине урода кто-то жил! Горели окна многоэтажек, из труб деревянных домов валил густой черный дым, а по асфальтовым дорожкам разъезжали невероятной конструкции машины. Пренебрегая всеми законами физики, люди — скорее существа, похожие на людей — двигались по спине монстра.

Невероятно!

Пятый хотел было закричать, чтобы привлечь внимание людей, но из хоботка вырвались лишь нечленораздельные, скрипучие звуки.

«Эй! Я тут! Посмотрите на меня! Пожалуйста!»

Всё бестолку.

Старик, облокотившись спиной о мясную стенку великана, засмеялся. Из его губ потекла вязкая, черная жидкость, похожая на нефть.

Коля ощутил боль в руках, и только через мгновение понял, что ногти впились в ладони, так сильно он сжал кулаки. Клокочущая злоба вырвалась из груди, проникая в каждую клеточку тела. Перед глазами заплясали кровавые круги.

Нет!

Терпи.

Только с огромным трудом Пятому удалось подавить ярость.

Старик своё получит. Но позже…

Город-монстр издал страшный звериный рёв. Он повел пастью, выплевывая белесые комки. По огромному телу прокатилась волна дрожи: зашелестели листьями деревья, один из кирпичных домиков с грохотом обвалился, раздались крики людей. Немигающие глаза города-монстра посмотрели на Пятого со свирепой жадностью.

Колю словно прибили к месту. Сердце забилось бешеным галопом. Боясь пошевелиться, Пятый не отрывался от глаз монстра. Его охватил страх: казалось, город-монстр сейчас нападет на великана с дырой в животе и… По спине пробежал холодок.

Однако обошлось: огромное чудище просто исчезло, испарилось, словно и не существовало его никогда. Вот только что немигающие глаза пожирали несчастного человека, но стоило Пятому моргнуть — город-монстр пропал.

Пятый зажмурился и с силой сжал виски. Показалось? Или гигантская тварь действительно существовала? Но куда она пропала?

«Как же мне всё надоело! Я хочу проснуться. Хочу прямо сейчас открыть глаза и оказаться в своей постели. Рядом со мной будет лежать жена. Надоели эти игры!»

— Пора, — сказал старик.

Открыв глаза, Пятый бросил на него взгляд. Сосед по-прежнему сидел, облокотившись о мясную стенку, и тяжело дышал. Он походил на брошенную на пол куклу: руки были повернуты под неестественным углом, как наклонившиеся стойки указателей, голова упала на грудь.

— Пора, — повторил старик. Губы его даже не шевельнулись, однако Пятый отчетливо услышал голос.

«Пора куда?»

— Кивир ждет. Ты готов.

«И что мне делать?»

Проклятый мушиный хоботок зажил своей жизнью: начал извиваться и издавать чавкающие звуки.

— Ты должен прыгнуть в море, — сказал старик. — У тебя есть право на последнюю беседу со мной.

«Я увижу дочь?»

Губы старика раздвинулись в отвратительной усмешке.

— Решать тебе.

«Зачем ты убил мою жену?»

— Так было нужно.

Пятый не сразу осознал, что набросился на старика. Он ударил кулаком в распухшие губы урода, затем — в сломанный нос. Внутренний голос закричал: старик не будет жить! Старик умрет! От каждого удара из ушей Ублюдка сыпались жучки и маленькие пауки.

«Ты! Убил! Мою! Жену!»

Кулаки Пятого, словно глыбы скал, падающие на корабль, неумолимо рушились на голову Ублюдка. Череп старика противно хрустнул. Через несколько секунд дряхлый урод отдал богу душу.

***

Свесив ноги с края дыры великана, Пятый сидел и смотрел на человеческое море. На его кулаках запекалась черная кровь старика; вены на левой руке сияли ядовито-зеленым светом; лоб испещряла глубокая морщина. Кровь бешено стучала в висках, отмеряя секунды. Сознание вбирало ужасающие красоты мира, растворяло их в душе Пятого, как вода растворяет завиток краски с кончика кисти.

Прыгать в море? Или все же не стоит? Великан по-прежнему шел по телам, не обращая внимания ни на вспышки молний, ни на нити мертвецов в небе. Пятый пробовал поговорить с ним, но ответом ему была тишина. Изредка великан изрыгал крик. Но этот крик звучал безжизненно, точно свинцовая пуля, выпущенная из револьвера.

Пятый не мог решиться прыгнуть в море. Он представлял, как опуститься в холодную, липкую кровь, которая запустит свои ледяные щупальца в его тело, как придется касаться мертвецов, придется вдыхать запахи разложения. Чего он, Пятый, добьется, прыгнув в море? Нет ответа…

«Я должен. Обязан. Не ради себя — ради дочери. Я же через столько прошел… Неужели я так сильно боюсь каких-то мертвецов? Я должен прыгнуть… Должен».

А если старик обманул? Если он хотел лишь избавиться… Бред. Бред в кубе. Ублюдок мог бросить его, Пятого, еще на кладбище. Мог натравить архаровцев. Однако не сделал этого.

Надо прыгать.

Надо…

Но Коля по-прежнему сидел в дыре великана. Его чувства с каждой секундой затапливались образами мертвого моря. Рассудок терял ясность. Сколько бы себя Коля не убеждал, но все равно не мог решиться прыгнуть.

Не мог даже ради нового мира для себя.

Ради ответов Кивира.

Ради дочери…

Пятый не верил в реальность происходящего. Солнце, великан, море, нити тел — всё казалось бутафорским. Чертов Кивир! Коле лишь оставалось переживать кошмарную тишину, охватившую весь мир.

«Ссыкло! Неужели ты больше не хочешь спасти свою дочь? Совсем расклеился, чертов трус. Встань — и прыгни. Это же так просто. Хватит жевать сопли! Сейчас не время рефлексировать».

Собрав всю волю в кулак, Пятый поднялся. Он вдыхал запахи пота вперемежку с запахами крови и гниения. Голова кружилась, словно кто-то сильно ударил его. Солнечный рев в ушах не смолкал. Было трудно дышать. Казалось, горло сжимает металлический обруч.

«Прыгай-прыгай-прыгай-прыгай-прыгай-прыгай», — тараторил внутренний голос.

Пятый бросил взгляд на море. Вот качалась на волнах крови девушки лет восемнадцати. Фиалковые глаза смотрели в голубое небо. На шеи и груди красовались пятна ожогов. У неё была тонкая талия. Широкие плечи, изящные длинные пальцы со сломанными ногтями. Пятый чувствовал себя рыбой, пойманной на крючок за губу. Вот рядом с девушкой был маленький мальчик. Сколько же ему стукнуло лет, когда он умер? Шесть? Семь? В отличие от девушки у ребенка оказались серые, как штормовое море, глаза.

В сердце Пятого защемила неизбывная тоска. Душевная боль так сильно сдавила грудь, что даже последние крохи воздуха перестали поступать в легкие. Коля представил, что когда-то этот мальчик смотрел на полет ласточек, играл в солдатиков, строил себе штаб на яблоне… Думал ли ребенок о смерти? Конечно нет.

Задыхаясь, Пятый спрыгнул с дыры великана в море человеческих тел. Казалось, полет длился тысячу лет. Миллионы мыслей посетили Колю, сотни эмоций иглами впились в душу.

Когда Пятый полностью погрузился в море крове, он почувствовал адский жар, прокатившийся по телу. Каждая мышца, каждый орган наполнился энергией. Коля ощутил себя богом — столько сил у него никогда не было. В мозгу ожили фрагменты чужих жизней. Словно море, напитав его, Пятого, энергией, решило поделиться воспоминаниями своих мертвецов.

…Парень лежал на кровати и тупо пялился в потолок. По щекам, оставляя влажные следы на коже, текли слезы. Парень хотел разрыдаться, но лишь сильнее сжимал кулаки и стискивал зубы. Надо быть сильным. Он не размазня! Теперь он должен следить за своим братом. Должен зарабатывать деньги, одевать себя и младшего, водить брата в школу, на футбол, на английский…

Боже! Сколько же дел легли на него тяжким грузом. Придется бросить университет, забыть про жизнь в столице. Парень, чувствуя, что сейчас разрыдается, схватил подушку, с силой прижал её к лицу и позволил эмоциям выплеснуться. Нельзя, чтобы младший брат услышал! Родители умерли, но это не повод сдаваться. Парень попытался успокоиться. Он не оставит младшего! И никто его не заберет.

…Мужчина схватил стакан с водкой и залпом влил в себя спиртное. Удивительно, но алкоголь не ударил в голову. И пусть! Еще не вечер! Сегодня он имеет право нажраться до зеленых чертей. Жена и ребенок уехали на дачу, чтобы не мешать ему горевать. Мужчина плюхнул водки в стакан, но пить не стал.

Он глянул в окно. С ним столько всего случилось за этот месяц, что, казалось, все чувства должны были сгореть в пламени горя. Но не сгорели. Напарник по работе его кинул на несколько миллионов долларов, бизнес прогорел, кредиторы хотят отнять квартиру. Но и это все не главное. Умерла бабушка. Человек, который был дороже родителей. Мужчина нахмурился. Его отец и мать всю жизнь беспробудно пили. И если бы не бабушка, то он бы сейчас повторил судьбу родителей. Не сдаваться!

…Девушка с силой сжимала четки. Он настолько нервничала, что из-за напряжений не могла даже перебирать деревянные шарики. Ей хотелось кричать! Выть! Рвать на себе волосы! Сердце её молотилось так сильно, что болью отдавалось в груди. Воздух с трудом попадал в легкие. Девушка схватила ноутбук и швырнула его в стену. Раздался треск пластика. Из сломанных частей компьютера повалил дым. Девушка упала на холодный пол и заплакала. Она больше не могла терпеть эту душевную боль. Как так получилось, что её парень оказался женат? Ведь она столько времени с ним проводила, столько любви ему отдала!..

Пятый хотел выплыть на поверхность, но сила, пронзавшая его, тянула на дно. Чужие воспоминания проносились в его голове со скоростью сверхзвукового самолета. В какой-то момент Пятый осознал, что если и дальше позволит силе делиться фрагментами жизней других людей, то он лишится собственного «я».

Коля стал вытеснять чужие воспоминания собственными созвездиями образов. Он выуживал из памяти обрывки своего прошлого, как фокусник достает из шляпы зайцев.

Затем мир взорвался яркими звездами.

***

Тьма.

И мертва тишина.

Пятый даже не пытался пошевелиться, не пытался закричать. Его тела, как и души, больше не существовало. Он умер? Нет. Лишь растворился в силе, покоящейся в море крови. Возможно, тьма исчезнет под острыми стрелами солнечных лучей. Или нет. Но Пятый еще мог думать. Мысли мерцали, точно капельки зажженного масла.

Неужели конец? Он, Пятый, добрался до конечной точки своего долгого путешествия? Итог — тьма? Кивир с самого начала хотел заманить его в ничто…

Стоп.

Послышалось? Пятый напряг слух. Да, точно! Из тьмы раздавались голоса. Сначала они были на пределе слышимости, но с каждой секундой становились всё громче и громче.

— Я хочу увести ребенка! Женя не должна на это смотреть.

— Вы и ваша дочь обязаны остаться. — Другой голос. Мужской, с хрипотцой. Но в то же время мягкий. — Это необходимо. Только так я смогу вам помочь.

— Мама, мне не страшно…

— Вы испортите ей психику, — сказал женский голос.

— Ваш муж уже испортил девочке психику, если вам от этого станет чуточку легче. Поверьте: я знаю, что делаю. Мы все должны находиться в одной комнате. Бесы сильны.

Пятый узнал женский и детский голоса. Алена и Маша! Но ведь это невозможно…

— У нас нет больше времени на препирания. Я должен приступить как можно скорее к обряду. Вы слишком поздно обратились ко мне.

— Хорошо, приступайте.

Вновь навалилась тишина. Однако во тьме начали вырисовываться четки контуры трех фигур. Пятый почувствовал собственное тело: трение обожгло его, будто горячие и холодные снежинки поочередно искрились на коже и назойливо щекотали.

— Отче наш, — послышался мужской голос с хрипотцой. — Да светится имя Твое, да придет Царствие твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли…

Пятого словно проткнули раскаленным прутом. Но боль прошла также быстро, как и появилась.

— Пошел в жопу, гандон! — Пятый услышал собственный голос. Его рот сам выплевывал ругательства.

— Хлеб наш…

— Нахуй!

— Насущный даждь нам…

— Тупой мудила.

— Даждь нам днесь…

— Засунь себе крестик в жопу! И проверни его там раз двадцать, ебанный мудак. Развяжите меня. Я хочу дать в ебало этому толстому уроду.

Вспышка — и тьма исчезла. Пятый не поверил собственным глазам: он лежал на кровати у себя дома. Перед ним стоял маленький толстый священник. В одной руке жирдяй держал деревянный крест, в другой — книгу. Пятый попробовал подняться с кровати, но не смог — руки и ноги его были крепко привязаны к прутьям.

— И остави нам долги наша! — закричал священник. — Якоже и мы оставляем…

— Развяжите меня, — сказал Пятый. — Что вообще происходит?

Из-за плеча священника выглянула… Алена. От неожиданности Коля вздрогнул. На лице жены застыла маска страха. Выглядела Алена паршиво: кожа обтягивала скулы, под глазами чернели синяки. Руки дрожали, как у паралитика.

— Алена, — позвал жену Пятый. — Ты жива?

— Не говорите с ним, — сказал священник. — Вашего мужа сейчас нет с нами. Это бес.

Девушка кивнула, то ли соглашаясь с жирдяем, то ли отвечая на вопрос Пятого. Из её глаз брызнули слезы.

— Я не Алена, — прошептала она. — Ты не узнаешь меня?

— Узнаю, конечно. Я…

— Не говорите с бесом, — закричал священник.

Пятый почувствовал себя ненужным и жалким, эпизодическим дополнением в разыгрываемом перед Кивиром представлении. Коля попробовал освободиться, но чертовы веревки были крепкими.

— Назови себя, бес, — сказал священник, брызжа слюной. Его лицо раскраснелось.

— К чему вся эта клоунада? — спросил Пятый у Алены. — Я… я ничего не понимаю. Объясни, что происходит. И развяжи меня. Пожалуйста.

— Назови себя, бес!

— Иди к черту. Я хочу, чтобы меня освободили.

Священник улыбнулся, обнажив крупные, как у лошади, желтые зубы. Он вытащил из-за пазухи очки, словно дешевый маг, водрузил их на свой нос-рубильник, раскрыл книгу и принялся читать.

— Живый в помощи Вышняго в крови Бога Небеснаго водворится. Речет Господеви: Заступник мой еси…

Пятый почувствовал, как закипает от злости. Этот жирный хряк в рясе устраивал перед Алёной и Машей шоу: выкрикивал строчки из молитвы и размахивал крестом. Тупой идиот…

Коля бросил взгляд на Алену. Ему как никогда захотелось обнять её, поцеловать, почувствовать запах её волос. Она находилась от него в нескольких шагах, но он не мог даже коснуться жены. Эта мысль сводила с ума.

— Алена, прекрати этот цирк, — как можно спокойнее сказал Пятый. — Неужели мне опять все снится? Почему Кивир не может успокоиться? Почему не перестанет перекидывать меня с одной мнимой реальности в другую?

— Я не Алена! — закричала девушка. Злость и отчаяние, скапливавшиеся много дней, выплеснулись наружу. — Я Ольга! Ольга! Понял! Я больше не могу так жить, у меня нет сил. Очнись, очнись, очнись!

Крик перешел в шепот. Но она всё повторяла и повторяла: очнись.

Видимо, священник не ожидал от девушки подобной выходки, потому что смолк и неотрывно пялился на него, Пятого.

— Папа…

Дочка стояла в углу комнаты и сжимала в руках куклу.

— Не говори с ним, — сказала Алена.

— Почему? — спросил Пятый.

— Потому что вчера ты её чуть не убил, псих долбанный! Ребенок к тебе не подойдет ближе, чем на три метра.

Пятый попробовал вспомнить. На какой-то миг он даже ощутил, как настоящая память ожила у него перед глазами: огромная, помятая бредовыми снами, текучая, влажная в первозданных красках подсознания. Но этот миг прошел также быстро, как и появился.

— Игорь! — закричал священник. — Неси зеркало.

Дверь комнаты распахнулась, и на пороге появился парень-служка, держащий в руках большой странный предмет. Пятый поймал себя на мысли, что юноша очень красив: волевой подбородок, чувственные губы, крепкие руки, длинные пальцы пианиста. На миг Коля ощутил сексуальное влечение к служке священника.

Парень, опустив глаза, взгромоздил странный предмет на кровать и перевернул его. Зеркало! Некая сила заставил Пятого с силой зажмуриться.

Не смотреть! Нельзя…

— Боится, — сказал священник. — Бесы не любят свое отражение.

Пятый в отместку с вызовом глянул на прямоугольник зеркала. Он слабо походил на человека: губы были перепачканы в желтой слизи, по телу расползались паутины зеленых вен. Что-то странное произошло с зрачками. Из них хлынула чернота, растекшаяся по глазным яблокам, и те стали похожи на два темных шара.

— Отпустите меня, — прошептал Пятый.

— Скажи свое имя, бес! — проорал священник.

— Со мной что-то происходит. Я схожу с ума…

— Имя!

— Я Николай! Алена, сделай так, чтобы этот урод отпустил меня.

Алена-Ольга схватила девочку и, рыдая, выбежала из комнаты. Пятый закричал вслед жене, чтобы она осталась, чтобы помогла выбраться ему, но всё было тщетно.

— Стойте, вы должны остаться, — сказал священник.

Однако Алена-Ольга не послушалась и жирдяя.

Воспользовавшись моментом, Пятый дернул левой ногой. Затрещала, разрываясь, веревка. Юноша ахнул, попытался убрать зеркало с кровати, но не успел: Коля ударил в своего ненастоящего двойника. Зеркало взорвалось снопом ослепительных разноцветных искр. Один из осколков впился в ногу Пятому, но мужчина не почувствовал боли. Ему захотелось сжать глотку юноши, вырвать с хрустом кадык, а затем разобраться с жирным священником, посмевшим размахивать гнилым крестом и выхаркивать молитвы…

Чертовы веревки на руках не хотели разрываться.

Толстяк, несмотря на свою комплекцию, ловко подскочил к Пятому и приложил крест к его лбу.

— Божий вечный, — забормотал священник, — избавляющий род от плена дьявола. Освободи твоего раба Александра от всякого действия нечистых духов, повели злым и нечистым духам и демонам…

Гнев нахлынул на Пятого с такой мощью, что голова едва не взорвалась от прилива крови. Во рту разом пересохло, язык царапал нёбо.

— Прекрати, — сказал Коля.

И вдруг он вспомнил слова молитвы жирдяя. «Освободи раба Александра». Можно попробовать обмануть священника…

Порыв холодного воздуха пронизал до костей, Пятый поежился, чувствуя себя как с содранной кожей. Он напряг мышцы рук в последней попытке разорвать веревки.

Не получилось.

— Ольга, пожалуйста, помоги мне, — прошептал Пятый.

— Как тебя зовут, бес? — спросил священник.

— Александр. Меня зовут Сашей.

— Врешь!

— Я Александр!

— Назови свою фамилию, — сказал священник.

Пятый от бессилия закричал. Он хотел встать с кровати и обнять жену, а вместо этого слушал вопли сумасшедшего толстяка. Ярость душила, в груди разгорался огонь гнева. Осознание того, что веревки нельзя порвать, заставляло Пятого биться в конвульсиях с еще большими силами. Однако сколько бы он не старался — свобода не становилась ближе.

Священник продолжал выблевывать молитвы. Делал он это так иступлено, что каждое слово, вырывающееся из дурно пахнущего рта, произносилось с разной интонацией, отчего от Пятого ускользал смысл предложений.

Святой… Господь… Мщение… Бесы… Грехи… Покаяние…

Мешанина образов, плохо сваренный суп звуков.

Пятый сосредоточился на собственных мыслях. Молитвы жирдяя не причиняли ему никакого физического вреда, однако мешали думать. Удивительно: от слов священника в голове Пятого сформировывался образ человекоподобной мухи, сидящей на троне из еще живых детей. У твари были длинные худые руки, увитые веревками черных вен, палочки-ноги, приплюснутое туловище и насекомья голова. Вместо рта — загнутый отросток, испачканный в зеленой гнили, вместо глазных яблок — фосфорицирующие фасеточные глаза, похожие на красные рубины.

Тварь восседала на троне и поглаживала суставчатыми пальцами лысую голову ребенка. Пятый поймал себя на мысли, что Муха напоминала архаровца. Но только внешне. Окажись простой человек возле трона, его бы ослепило величие существа. Несмотря на свою худобу, Муха была невероятно сильна. Она — бог. Она — творение Великого Космоса. Могущество Мухи настолько велико, что одна её мысль может создать новый мир — безобразный и красивый одновременно. Существо может забыть о человеке — и человека не станет, он сотрется из памяти Космоса.

Что есть люди? Труха, сыплющаяся с ногтей Мухи.

Что есть жизнь? Страдание, отражающееся в глазах детей.

Что есть спасение? Ядовитая зеленая гниль в отростке-трубочке.

— Назови свое имя, бес! — надрывался священник.

Муха протянула костлявую руку к Пятому и коснулась его лба.

— Имя, — настаивал жирдяй.

Плоть существа вошла в кожу Коли, словно в воду. Миллионы нейронов Мухи соединились с нейронами мужчины.

Вельзевул. Имя беса — Вельзевул.

— Назови себя! — закричал священник.

Пятый позволил себе улыбнуться. Видение исчезло, но осталось имя. Он оказался на кровати — привязанный и больной. Однако Коля знал, что сейчас Кивир отправит его в другой мир.

И будут даны ответы на все вопросы.

И будут наказаны виновные.

А пока надо ждать. Времени впереди — бесконечность.

— Твое имя, бес!

— Иди к черту, — сказал Пятый.

В комнату ворвалась тьма.

***

Пространство сжалось до одной колкой точки, уступив место кромешной темноте. Пятый растворился во мраке: тело распалось на атомы, остались лишь мысли-молнии, летающие в небытие. Чувства, надежды, желания — их не стало. Исчезли. Вырваны за ненадобностью милостивой мглой. Ярость больше не коснется мыслей, зло искоренено из тела и уничтожено, добро оплевано и забыто. Никаких крайностей — только бесконечность времени. Никакого света — только блаженная тьма.

Только сейчас Пятый осознал, как качественно отличались минуты друг от друга. Его сердца не существовало, чтобы отмерять драгоценные время, но чертов кусок плоти ему и не требовался — Коля словно превратился в секундомер. Он мог удариться в воспоминания, мог мысленно строить невероятно сложные логические схемы и цепочки, однако в любой момент мог сказать себе: прошла минута, прошел час.

Пятый стал тьмой. И его это не пугало. Он тратил силы лишь на то, чтобы убрать колкую точку пространства, из которой пришел. Он еще не готов разговаривать с жирдяем в рясе. Наступит момент — и от ходячего куска сала не останется и мокрого места. Глаза толстяка лопнут, кости превратятся в труху, а ряса сгорит в пламени. И тогда он, Пятый, заберет свою жену и дочь к себе. Во тьму.

Какая же глупость руководит людьми! Как могут эти мешки с кровью цепляться за жизнь? Они блуждают в бесконечных лабиринтах миров, любят друг друга, плодятся как кролики, не подозревая, что каждую секунду, каждый миг некто меняет их реальности, желания и мечты. Сегодня твою жену зовут Ларисой, завтра — Оксаной. А ты не подозреваешь подмены, потому что сам являешься порождением некого могучего существа. Являешься мыслью. Ты целуешь родинку на плече своего мужа, когда через несколько часов родинка исчезнет или переместится на ягодицу. И ты не заметишь это. Потому что тебя саму изменили.

Пятый вынашивал план мести жирдяю в рясе, когда из колкой точки вырвался зеленый луч.

Знак.

Кивир зовет.

Коля услышал ритм прибоя, настойчивый и недолговечный, шум затопил невидимые уши, точно ракушку, оставшуюся на песке после отлива. Чернота соткала из пустоты омертвелые глаза Пятого, затем появились кости. За несколько секунд Николай вновь материализовался. Материализовался для того, чтобы угодить в луч и полететь к свету.

Пятый летел в свете луча и гадал над тем, как долго Кивир будет над ним издеваться. Ради чего эти игры в миры, добро и зло? Какова цель? Мальчик из воска появился неожиданно, спутал все карты и растворился в иллюзорных вселенных. Пятый встал перед выбором: доверять Кивиру или нет? Стоит ли выполнять указания неведомой твари, прятавшейся под личиной человеческого детеныша? И вновь нет ответов. Если бы из вопросов можно было бы сделать кирпичи, то у Пятого бы набралось их (?) на пятиэтажный дом. Самое смешное, что Коля не мог выбрать собственную смерть. Внутреннее чутье подсказывало, что мальчик из воска не даст своей игрушке сломаться.

Пятый со скоростью истребителя несся по световому туннелю. Он не мог поверить, что несколько минут назад хотел остаться во тьме. Зеленоватый свет слепил глаза, однако Пятому удалось разглядеть пространственный люк, куда выбросит его луч. Впереди маячил диск красной пустыни: красный песок, красные звери (или не звери?), даже ветер был красным. Царство крови и боли. Коля смиренно принял ту мысль, что его в очередной раз выбросит в незнакомый мир. Ему хотелось верить: вот она, остановка, на которой он встретится с Кивиром. И разговор будет долгим.

Коля закрыл глаза. В безмятежности, затопившей его, он увидел сотни своих копий. Все эти человекоподобные существа походили на него. Кто-то казался старше, кто-то — моложе, но их объединял блеск голубых глаз Пятого. На миг Коля даже усомнился в том, что сам не является копией. Однако затем он вспомнил госпожу Муху, вспомнил, как она коснулась его лба и поделилась самой сокровенной информацией.

Вельзевул.

Одно слово, но сколько силы оно несло в себе! Сколько надежд и энергии дарило Пятому! Придется время, когда он предстанет перед Кивиром и поделится словом Мухи.

Шум ветра красной пустыни стал громче.

«Больно, — услышал в голове Пятый неизвестный голос, полный страдания и мольбы. — Как же мне больно! Хватит-хватит-хватит-хватит!»

Коля почувствовал, как его копии разом скривили рты. Где они находились? В какой-то части луча? Или во тьме? Существовали ли они?

Додумать Пятый не успел: луч вытолкнул его в пространственный люк.

***

Раздалось чавканье. Колю окатило чем-то липким, затем мужчина почувствовал, как сила тяжести навалилась на него, словно молот на мышку.

В ноздри ударил запах горящей плоти.

Пятый не сразу понял, что лежит. Мучительными толчками билось сердце, отдаваясь болью в ушах, извивался мушиный хоботок. Каждый нерв в теле дрожал. Над Колей висел грушеподобный мешок, покрытый мелкими белыми волосками.

«Всё, у меня нет сил», — подумал Пятый. Внутренний голос требовал, чтобы он немедленно поднялся, огляделся и разобрался в ситуации. Однако один тягучий, бесконечный, ужасный миг слабости сменялся другим. Пятый чувствовал пальцы, холодные и онемевшие, зажатые между спиной и полом… Полом ли? Закрыв глаза, он заставлял собственное тело пошевелиться.

Ну же!

Это так просто. Так легко.

Медленно согни ноги, упрись в пол и, пренебрегая колючей болью в мышцах, поднимись.

Усталость отступала. Медленно, но отступала. И теперь кроме свинцовой тяжести Пятый почувствовал странную скованность в спине.

Сломал, когда выпал из луча?

Или просто ударился?

«Господи, как же всё надоело, — подумал Коля. — Я не могу, я устал».

Вокруг него что-то шуршало, но у него не оставалось сил даже открыть глаза. Наверное, листья шуршали. Что еще может издавать подобный звук? Затем раздались пронзительные крики сотен копий Пятого и…

Хрюканье? Или кажется?

К черту!

«Я трус. И мне наплевать».

В луче он вскипал от дармовой энергии, готов был свернуть горы. Готов был добраться до Кивира. Но некто перекрыл источник силы и…

Мысль о том, чтобы найти смерть в красной пустыне, теперь не казалась бредовой, она засела на донышке его души, зацепилась ноющей занозой. Если все ненастоящее, то нет никакого смысла бороться. Ляг — и умри.

«Цепляйтесь за кишки! Быстрее! Обмотайте их вокруг руки. Держитесь крепче!» — раздался в голове голос Кивира.

Чавкнуло.

Пятый сел и открыл глаза. Какой же он идиот! Почему сразу не догадался, что лежал на чем-то твердом, а не на песке? Коля бросил оставшиеся капли разума и воли на то, чтобы разобраться, где находился и что вокруг происходило.

Похоже, он сидел на ветви, но вот только меньше всего гладкая поверхность пепельного цвета походила на дерево. Ладно, наплевать. Если нечто напоминает дерево — будет считать, что это оно и есть.

Голое дерево, растущее из красного песка.

На других ветвях находились его, Пятого, копии. Некоторые сидели, прислонившись к стволу, и закрывали голову руками — измазанные в крови, испуганные, жалкие. А некоторые озирались по сторонам — глаза их были полны решимости спастись. Колю неприятно поразило, что его копий оказалось так много. Многие из них напоминали его, но молодого, еще до того, как он превратился в зомби. Здоровые и полные сил: по телу бугрились мышцы, под ногтями не пряталась мертвячья синева, а сердце исправно гоняло кровь по здоровым сосудам. Но среди копий были и те, кто походил на архаровца или на Ублюдка. Искореженные мутациями, с потухшими глазами, они смиренно сидели на ветвях и ожидали своей участи.

Пятый поднял голову вверх и похолодел. Даже сквозь корявые «руки» дерева проглядывало гигантское лицо, растянутое… в небе? Нет, скорее лицо заменяло само небо. Большие глаза были сильно вытянуты к толстым губам — зеленоватые, полупрозрачные, без тени эмоций. Пятому они напомнили бессмысленные линзы, наполненные стоячей болотной водой. Гигантское лицо открывало-закрывало рот, словно рыба, иногда из нижней губы вытекала на красный песок пустыни мутная струйка слюны.

«Забирайся быстрее по кишкам!» — раздался голос Кивира. Зеленые вены на левой руке вздулись, сияя болотным светом. Пятый почувствовал, как в тело возвращалась сила. Колени больше не дрожали, исчезла тяжесть в мышцах.

Надо спешить. Еще побрыкаемся.

Коля искал глазами ветку, на которой он смог бы подтянуться и добраться до красной кишки, когда за его спиной раздалось хрюканье. Он обернулся, мысленно приготовившись к схватке. И не зря: к нему, лавируя по тонким сучьям, приближалась тварь, походившая и на человека, и на хряка. На руках уродца звенели металлические цепи, оканчивающиеся острыми лезвиями.

Если бы у Пятого был рот, то он бы растянул губы в хищной улыбке. Свиноподобного существа он не боялся, наоборот — хотел показать твари свое место.

На мгновение морда хряка исчезла в тени, густой, как черная сметана. У Коли не было времени разбираться, откуда появилась тень: он кинулся к уродцу, готовясь первым же ударом уничтожить противника.

Мгновения растянулись в бесконечность. Пятый занес кулак для удара. План был прост: оглушить тварь и скинуть с ветви.

В глазах свиноподобного существа мелькнуло удивление. Наверняка оно не ожидало, что кусок мяса будет сопротивляться.

Пятый увидел ярость, мелькнувшую на морде уродца, почувствовал на губах её выдох…

Удар Коли оказался настолько сильным, что раздался хруст ломаемых костей. Первый гневный нахрап превратился в цепкие, осмысленные зуботычины. Свиноподобное существо не успело замахнуться цепью, поскольку сейчас ему приходилось закрывать морду руками, чтобы очередной удар Пятого не оказался последним. Балансируя на тонкой ветви, оно попыталось отойти от человека.

Воспользовавшись моментом, Коля ногой пихнул хряка, тот потерял равновесие и, размахивая руками, полетел с дерева. Прошло всего несколько секунд с момента драки, однако для Пятого они растянулись в часы. Ярость душила его, хотелось кромсать мягкую податливую плоть, хотелось перемалывать зубами кости врага.

Кровь… Пятому была нужна кровь.

«Я больше не Дохляк, — повторял про себя он. — Я больше не хочу убегать от жалких уродцев».

Он бросил взгляд вниз. На нижних ветвях свиноподобных существ было очень много. Твари кишмя кишели, толпились, стремясь поскорее подняться повыше. Пятый бы сиганул к уродам, если бы его не остановил крик.

— Помогите! — Голос оказался низким и до боли знакомым. — Пожалуйста! Я не хочу умирать!

По другую сторону ствола на Колю глядела его «копия»: голова была рыхлой, как тесто, с глубокими провалами вместо глаз, безгубой извилистой щелью рта и дорожками морщин. По телу Пятого пробежала дрожь. Узнать в этом инвалиде себя он не мог, Коля скорее почувствовал, что его просил о помощи двойник.

— Я не могу добраться до кишки, — лопотал калека. — Мне не допрыгнуть до вашей ветви: ствол слишком широкий. Помогите мне. Я хочу жить!

Пятый подошел ближе к «копии», размышляя о своих дальнейших действиях.

Бросить?

Или все-таки помочь?

Ветер пустыни слизывал с лица Пятого остатки черной крови и последние крохи тепла. Через минуту лицо замерзло, онемели скулы, лоб. Только сейчас Коля понял, что стоял на ветви совершенно голый. В горячке драке он совсем не обратил на это внимание.

— Помогите! — закричал безгубый. — Я Тринадцатый! Понимаете? Тринадцатый!

Пятый дотронулся рукой до мушиного хоботка, как бы давая понять, что не может говорить. Но Тринадцатый уяснил всё без слов. Он кивнул, облокотился грудью о ствол и снова принялся тараторить:

— Вы сможете меня поймать? Я попробую оттолкнуться от ветви и схватиться о вашу руку. Не пугайтесь: вы не упадёте! Я могу изменять свой вес.

Пятый кивнул. Он все еще размышлял над тем, стоит ли помогать своей копии. Вдруг его хотят обмануть, вдруг Кивир управляет мозгами двойников, вдруг… Слишком много «вдруг». Он велся на обманы как ребенок. Еще в той, в прошлой жизни, он никогда не плел интриги и предпочитал говорить в лицо все, что думает. Однако мальчику из воска нельзя сказать: «Стой! Хватит! Я не участвую в этих играх». Как вообще можно просчитывать ходы врага, если враг обладает нечеловеческой логикой?

Сжав кулаки, Пятый смотрел на Тринадцатого и пытался понять, чего стоит ожидать от двойника.

Черт! Ведь «копия» — его проекция. По другую сторону ствола от него ждал помощи он сам. Тринадцатый чувствовал то же, что и он, прожил ту же жизнь. Соответственно, и вести себя двойник будет также…

Стоп-стоп-стоп.

Пятый нахмурился. Какого черта он решил, что видит двойника? Лишь из-за того, что его посетило некое мистическое чувство, рискнет собственной жизнью… Глупо. Необходимо оперировать логикой и здравым смыслом. А они подсказывали, что спасать человекоподобную тварь — глупо.

Тринадцатый сделал несколько шагов назад по ветви, разбежался и прыгнул. Пятый на мгновение увидел, как сверкнули звезды в глубоких провалах глаз инвалида. По телу Коли пробежали мурашки. Хватило одной миллионной секунды, чтобы принять решение. Пятый лег грудью на ствол дерева и протянул руку, пытаясь схватить липкую ладонь Тринадцатого.

В прыжке двойник изменился: тело уменьшилось, превратилось в бесформенный кожаный мешок, голова сдулась, как воздушный шар. Послышался хруст костей, в ноздри ударил сладковатый запах ацетона. Пятый хотел было убрать руку, однако инвалид уже ухватился за него. Жужжащая кожа Тринадцатого задымилась на его ладони.

«Тяни его! Быстрее!» — надрывался внутренний голос.

Пятый затащил инвалида на ветвь и с отвращение отпустил руку. Казалось, у урода не было костей. Вообще! Тринадцатый лежал кожаной простыней, и ветер играл его складками.

«Скинь его. Пока еще можно».

Однако Пятый сидел, прислонившись спиной к стволу, и смотрел за превращениями своей копии. За несколько мгновений Тринадцатый вновь превратился в подобие человека. Инвалид начал лопотать слова благодарности, но Пятый его не слушал.

— Спасибо-спасибо-спасибо…

«Надо идти», — подумал Коля, затем понял, что не может говорить, и кивком показал Тринадцатому наверх.

Двойника вырвало: изо рта начали вытекать комки зеленой слизи и нити засохшей крови. Вся эта каша из желудка инвалида, попадая на поверхность ветви, тут же сворачивалась и покрывалась алой коркой. Пятый скривился от отвращения. Он разглядел, как в блевотине копошились то ли сороконожки, то ли мохнатые черви. Проклятые твари пищали и лихорадочно извивались.

Пятый не стал дожидаться Тринадцатого: подпрыгнул к новой ветви, подтянулся и без труда вскарабкался. Из-за холодного ветра его тело потеряло чувствительность.

Ублюдочный Кивир! Неужели не мог выбрать место потеплее?

Дойдя до кишки, болтающейся из переплетений ветвей, Пятый дернул «веревку».

Вроде крепко. Должна выдержать.

— Подожди меня! — закричал Тринадцатый.

После прыжка он выглядел еще хуже: кожа на руках свисала и волочилась по ветви, лицо так сильно распухло, что за складками плоти исчезли провалы глаз. Удивительно, как Тринадцатый умудрялся что-то видеть.

Послышалось хрюканье. Коля бросил взгляд вниз, и его глаза полез на лоб от ужаса. Пока он прохлаждался, хряки поднялись совсем близко к нему. Какие-то пять метров отделяли его от острых лезвий и кривых зубов.

Твою мать!

Не мешкая, Пятый вцепился в кишку и пополз (?) вверх. Он старался не смотреть на Тринадцатого, потому что жить инвалиду, судя по всему, оставалось недолго.

— Подожди меня! — надрывался двойник. — Пожалуйста! Я не могу идти.

Каждое слово Тринадцатого гвоздями впивалось в уши Коле.

Инвалид ненастоящий! Всего лишь копия. У него нет ни чувств, ни эмоций…

Вранье. Зачем обманывать самого себя?

«Просто лезь! Не думай ни о чем. Ты уже помог ему тем, что дал возможность спастись. Тринадцатый никогда бы не смог перелезть на другую сторону ствола. Ты не обязан спасать каждую попавшуюся собаку. Вспомни: много ли тебе помогали в Городе? Времени у тебя нет. Добро не окупится добром. Ты еще должен найти Машу».

Пятый почувствовал, как затряслась «веревка», бросил взгляд вниз. Тринадцатый таки добрался до кишки и теперь болтался на ветру. Карабкался он быстрее, чем мог подумать Коля. Видимо, двойника подпитывала та же сила, что и его. Хряков отделяло от кишки несколько метров. Пройдет немного времени, и уроды… Нет, лучше не думать об этом.

Однако что-то со свиноподобными существами было не так. Приложив огромные усилия, Пятый сумел повернуть голову настолько, чтобы получше разглядеть хряков. На секунду он подумал, что его подводят глаза. Свиноподобные существа прилипали друг к другу. Вот один уродец коснулся спины другого, и его рука растворилась в плоти, словно сквозь воду прошла. Вот хряк поскользнулся и рухнул прямо на своих собратьев, через несколько секунд его голова исчезла в животе одной из тварей.

Пятый оторвал взгляд от свиноподобных существ и с новыми силами принялся карабкаться по кишке.

— Смотри! — закричал Тринадцатый дрожащим голосом.

Пятый даже представить не мог того, что через несколько минут кишка порвется, и он угодит прямо к свиноподобным существам…

Первый

Тропов не мог поверить, что полз по костяным отросткам в ране какой-то твари вместе с живым мертвецом, который уже мало походил на человека. Уму непостижимо. Еще несколько часов назад он бродил в тумане, звал чертову суку Анжелу, а сейчас голый карабкался по дереву. Дереву ли? Наплевать!

Мышцы рук сводило от боли, а из-за собачьего холода хотелось только одного: спрятаться да сдохнуть. Сергей из последних сил двигался за Седьмым в надежде отдохнуть. Но, похоже, мертвяку было абсолютно насрать на его страдания.

Ничего-ничего… Как только Седьмой приведет его к Кивиру или к Человеку-мотыльку, так сразу он избавится от вонючего ходячего куска плоти.

Чтобы хоть как-то отвлечься от мыслей о холоде, Первый еще раз прокрутил в голове то, как попал на дерево.

Он плелся в тумане, особо не рассчитывая отыскать Анжелу. Смирившись, что его конец близок, он прокручивал в голове картинки из прошлого. Память услужливо подсовывала образы из мира, который тогда еще не успел слететь с катушек. Подумать только: у него, Тропова, были жена и дочка. Жена и дочка. Зря он их бросил. Может, сейчас бы не оказался в тумане — забытый и грязный.

Под ногами хрустели ветки и шуршали листья. Изредка в тумане появлялись складчатые комки лучей. Однако Сергей не спешил идти на их свет. Он отлично знал, что могло прятаться во мгле. Часы сменялись часами, а Тропов продолжал брести, не разбирая дороги.

Нестерпимо хотелось курить и пить. Последняя бутылка с водой закончилась, еще когда он и Анжела ломились через бурьяны.

Кожа в тусклом свете приобрела тот же тусклый цвет, что и одежда, и казалась такой же дряблой и обвисшей.

Тропов не останавливался потому, что знал: стоит лишь сесть, как оставшиеся крохи сил уйдут из тела, словно последние листья на ноябрьском ветру. Появится страх. Ведь в тумане прятались самые разнообразные уродливые твари…

Сергей не помнил, как угодил в дыру. Он продолжал брести — усталый и измученный, когда мир завертелся в бешеной круговерти. Ноги потеряли опору. Мгновение — и он лишился сознания, ударившись обо что-то головой.

Очнулся Тропов на дереве.

Господи! Как же он тогда испугался. Голый, измазанный то ли в своей крови, то ли в чужой, он выглядывал с ветви и не верил собственным глазам. Полулюди-полусвиньи, люди, как две капли воды похожие на него, куски плоти, кружащие вокруг дерева. В тот момент он подумал, что окончательно сошел с ума. Все эти уродцы просто не могли существовать.

До сих пор мурашки по телу бегают при воспоминании.

Еще Сергея поразил холод. Ветер был столь сильным, что пронизывал до костей. Однако больше всего стоило опасаться лоскутов кожи, которые висели в воздухе, пренебрегая всеми законами физики. Как только летающая плоть попадала на тело, то голову сжимали холодные тиски боли. Ледяной шторм, стискивающий череп изнутри. В одно мгновение пропадали все чувства, мысли, желания…

Вспоминая, Сергей поежился. Он бы так и сдох на дереве, если бы не голос воскового мальчика, раздавшийся в голове. «Цепляйтесь за кишки! Быстрее! Обмотайте их вокруг руки. Держитесь крепче!» Каждое слово впечаталось в память Тропова.

Сергей помнил, как схватился за пахнущую дерьмом «веревку», затем сделал все, что потребовал Кивир, и начал подниматься. А потом… Потом он встретил Седьмого, увязался за ним, попал в рану огромного лица, тянущегося над деревом, и…

И теперь он ползет по ветвям в практически полной темноте. Голый, голодный, грязный, замученный холодом…

Пахнуло сильным запахом горящего дерева.

— Чувствуешь? — спросил Сергей.

Оживший мешок с костями прекратил подниматься по ветвям.

— Смотри, — сказал Тропов и пальцем указал наверх.

В нескольких метрах от них что-то сверкало, и с каждой секундой сверкание становилось все ярче. Разгорался пожар. Голубое пламя лизало ствол дерева и пожирало костяные отростки, превращая их в угли.

Путь наверх оказался перекрыт.

— Что будем делать? — спросил Седьмой.

— Не знаю.

Сергей настолько устал, что ему было наплевать на пламя. Лишь бы поскорее отдохнуть.

— Я вижу что-то еще, — сказал Седьмой.

— Где?

— Наверху! Огонь мешает разглядеть лучше. К стволам вроде прибито что-то.

Сергей напряг глаза, но ничего не смог увидеть, кроме пламени.

— Там ни хера нет, — сказал Сергей.

— Да вот же! Смотри лучше.

Уголек со свистом вырвался из голубого огня и упал на плечо Тропова. Мужчина зашипел от боли. Ему на кожу словно вылили кислоту или коснулись раскаленным железом. Сергей подавил в себе вопль, коснулся плеча рукой и увидел, что оно в крови.

— Давай спустимся ниже, — сказал он. — Я устал. Еще чуть-чуть и я рухну без сил.

— Но наверху нас ждет Кивир!

— Как ты собираешься пройти через огонь?

— Я не чувствую боли, — ответил Седьмой. — Я попробую проползти через пламя…

— Херня! А если один из костяных отростков сломается? А если до того, как ты доползешь до Кивира, от тебя останутся лишь кости?

— Я…

— Господи, давай спустимся пониже, передохнем и обдумаем план!

Сергей поймал себя на мысли, что скинет мертвяка с дерева, если тот попытается пройти через огонь.

— Хорошо, — сказал Седьмой.

Губы Тропова слегка раздвинулись, приоткрыв крепко сжатые зубы.

Спустившись на костяной отросток, который бы смог выдержать двоих человек, Первый и Седьмой смотрели на бушующее пламя и думали, что делать дальше. Лезть наверх подобно смерти. Невыносимо мучительной смерти. Поджариваться, словно цыпленок в гриле, Сергей не собирался. Однако и спускаться вниз, обратно в красную пустыню, было глупо. Наверняка полулюди-полусвиньи нашли рану в Огромном Лице и уже карабкались по темному туннелю.

Сергей тяжело вздохнул. Он и мертвяк угодили в капкан. Двигаться было некуда.

— Похоже, я наконец-то отбегался, — сказал Седьмой.

Только сейчас Тропов обратил внимание, что лицо у мертвяка было приклеенным. Когда Седьмой говорил, его губы лишь слабо шевелились.

Чертовщина какая-то.

— Можно попробовать найти толстяка, — сказал Сергей.

— Где? На дереве? Ты в своем уме? От жирдяя остались, наверное, уже одни кишки. Не думаю, что хряки пожалели проводника.

— Проводника? — спросил Тропов.

— Да. Толстяк должен был вывести меня к Кивиру.

— Забавно.

Сергей улыбнулся и прислонился спиной к стволу дерева. Между лопаток пробежался холод.

— Что забавного? — спросил Седьмой.

— У меня тоже был проводник. Зомби. Я потерял его в тумане.

— В каком тумане?

— Неважно.

Внезапно Сергей ощутил беспомощность. Словно его вновь заперли в доме с ожившими мертвецами. Ловушка, казалось, захлопнулась, и они оказались в ней.

— По крайней мере, — начал Тропов, — мы можем выбрать…

Он не хотел договаривать. Просто сорвалось с языка. Это было последнее, о чем он желал бы говорить.

Сергей постоянно бросал взгляд в бездну. Казалось, что из чернильной темноты вот-вот выскочат свиноподобные твари и перебьют их. И сколько бы Тропов мысленно не одергивал себя, но все равно ему было страшно. Страх медленно сковывал тело и не давал ясно мыслить.

Сергей сжал кулаки. Он выпутается. Всегда выпутывался.

— Ты слышишь? — спросил Седьмой.

Он вскочил с места и принялся вглядываться во мглу. Сердце Сергея забилось бешеным галопом. За секунды стало невыносимо жарко.

Наверное, мертвяку показалось. Да, точно. Показалось.

— Слышишь? — как заведенный принялся тараторить Седьмой. — Слышишь? Слышишь?

Тропов напряг слух. По тоннелю раздавался низкий гул, похожий на шум старого холодильника при включении. Глаза Сергея быстро забегали из стороны в сторону, а дыхание стало чаще. Он почти задыхался.

По дереву ползли свиноподобные существа… Сколько времени им потребуется, чтобы забраться по костяным отросткам?

— Не похоже на хряков, — заметил Седьмой. — Это… это гул. Ты слышишь звон цепей?

Тропов помотал головой. В данный момент он был уверен только в одном: гул становился громче. Нечто приближалось к ним.

— Мы должны двигаться, — сказал мертвяк.

— Куда?

— Наверх. Я должен попытаться пройти через огонь.

— Я не полезу, — сказал Сергей.

— А я не заставляю. Мне надо попытаться.

Седьмой поднялся.

Не раздумывая, Сергей вскочил и резко ударил в грудь мертвяка. Тот покачнулся, сделал два шага назад, но удержался на ногах.

— Ты никуда не пойдешь, — сказал Сергей.

— Почему?

Отвечать Тропов не стал: он бросился на Седьмого в надежде столкнуть его с костяной ветви. Внезапно в мозгу Сергея возникла картинка — мертвяк падает в чернильную тьму, крича и размахивая руками.

Седьмой среагировал быстрее человека. Он ударил ногой Тропова в пах.

Перед глазами Сергея вспыхнули звезды. Желудок сжался, боль волнами начала разливаться в животе. Все тело содрогалось, органы колотились внутри, словно пытались устроить побег.

В голове крутилась только одна мысль: не дать мертвяку уйти. Нельзя позволить ему добраться до пламени. А что если у мешка с костями получится добраться до Кивира?

Нет. Не дать.

— Извини, друг, — сказал Седьмой, перешагнул через Сергея и направился к стволу.

Тропов заставлял себя подняться, но тело не слушалось. Его вырвало. Затем он забился в конвульсиях, оставляя на поверхности костяного отростка желто-зеленые разводы, — словно ребенок, рисующий пальцем.

Надо подняться. Пока не поздно. Если он умрет, то сдохнет и Седьмой. Пусть уж никто не дойдет до Кивира!

— Стой! — захрипел Сергей. — Ты помрешь!

Ответом ему были треск огня да скрип ветвей, по которым карабкался Седьмой.

Через несколько минут боль Тропова чуть отпустила, и ему удалось доползти до ствола дерева. Он поднял голову и посмотрел, как мертвяк всё ближе и ближе подбирался к синему пламени. Отсюда Седьмой казался неумолимо спокойным, однако сама его безмятежность дышала угрозой. Каждый нерв в теле Сергея дрожал. Он хотел выдавить собственные глаза, оставить от них два комочка слизи, похожих на загустевшую сперму. Мечтал Сергей о том, что огонь уничтожит мертвяка, оставит от него пепел.

Пламя лизало Седьмого, но того, похоже, пламя мало волновало. Его тело скрылось в сиянии.

Сергей с трудом закрыл глаза. Всё. Он потерял последнюю возможность расправиться с зомби.

И что теперь делать?

Из глубины туннеля, усиливаясь с каждой секундой, раздавался протяжный гул.

Это конец. Больше бежать некуда. Смешно же: удалось выжить в доме, полном гнилыми зомби, а смерть настигнет в холодном туннеле. Он собрался с духом и поднялся. Боль в паху не ушла, но, по крайней мере, он мог двигаться.

Сейчас бы сигаретку. Втянуть бы горький дым и держать в легких, пока грудь не начнет жечь глухая боль. К сигаретке можно гамбургер. На худой конец — бутерброд с колбасой.

При мысли о еде Тропова затошнило. Показалось, воздух сгустился. Застучало в висках.

Может, прыгнуть в бездну? Ничего уже не изменить…

— Первый! — раздался голос Седьмого. — Лезь ко мне быстрее! Пламя ненастоящее. Это морок!

Тропов нахмурился.

***

Мышцы не слушались, однако Сергей заставлял тело шевелиться. Чем ближе он подбирался к огню, тем сильнее ощущал жар. Седьмой спятил. Наверняка хотел…

— Где ты? — с нетерпением спросил мертвяк.

— Лезу я, — прошептал Сергей. Разумеется, Седьмой его не услышал.

А если мертвяк хочет специально затащить его в огонь? Глупо. Очень глупо. Хотя что-то тут не вязалось. Сергей застыл в нерешительность. Он не могу заставить себя полезть в пламя. Жар затапливал его с головы до ног. Даже холодный ветер не мог проникнуть сквозь голубой огонь.

Content

Александр Годов
Двери в черную радугу

Первый

Пятый

Первый

Пятый

Первый

Седьмой

Первый

Пятый

Утехи времени. Отступление первое

Седьмой

Утехи времени. Отступление второе, и последнее

Первый

Пятый

Седьмой

Первый

Пятый

Седьмой

Пятый

Первый

Седьмой

Колесо Сансары: Первое интермеццо

Первый

Пятый

Седьмой

Пятый

Первый

Седьмой

Пятый

Первый

Пятый

Колесо Сансары: второе интермеццо

Седьмой

Пятый

Первый

Седьмой

Пятый

Первый

Последнее письмо Восьмого

Седьмой

Пятый

Первый