Городская фэнтези — 2008

Анастасия Парфёнова

Сестра моего брата

Автор благодарит за вдохновение песни: Nautilus Pompilius «Матерь богов», Агата Кристи «Чёрная Луна», Хелависа «Королевская охота», «Княже», Алькор «Бал».

1

Луна шипела в окно дымчатым оскалом. Почему-то красным. Как символично!

— Высокая госпожа, — простонала я, натягивая на голову одеяло, — молю вас, не сегодня!..

Если бы удалось вытерпеть до завтра! Когда можно будет соврать что-нибудь торопливое и сбежать на дачу. Когда никто не заметит, как я выскользну за дверь, исчезая из мира обеспокоенных родителей и мобильных телефонов.

На этот раз Зову придётся потерпеть.

До.

Завтра.

Ломота в суставах перешла в ноющую боль. Дыхание перехватило, ноги свело резкой судорогой. Я наклонилась, массируя окаменевшие мышцы. Жжение под коленями и в локтевых сгибах нарастало волнами, то набегая, то неожиданно исчезая.

По опыту я знала, что до рассвета знобящее неудобство превратится в острую, режущую агонию и придётся вцепиться в подушку зубами, чтобы не выдать себя спящим в соседней комнате родителям.

«Ничего. Выдержу».

Думать о том, что будет, если сломаюсь, было невыносимо. Я затихла, дыша через рот, ни звуком, ни движением не привлекая внимания находящихся за тонкой стеной людей. Только бы они ничего не услышали. Пожалуйста. Пусть они вновь ничего не заметят!

Тело била крупная дрожь. В уголках глаз собралась влага, и я судорожно сморгнула, натягивая одеяло. Если что, скажу, что плачу по какому-нибудь из одноклассников. Вспомнить бы ещё их имена, этих смертных мальчишек, мелькавших перед глазами, точно неубедительные дневные декорации…

— Хватит.

Одеяло оказалось сдёрнуто безжалостной рукой, и я сжалась ещё сильнее, прячась не столько от холода, сколько от недружелюбного взгляда. Один из тех самых смертных мальчишек стоял надо мной, правой рукой сжимая одеяло, а левой придерживая сумку с ноутбуком. И уж забыть его имя мне никак не грозило.

— Дим… Я…

— Хватит. — Парень, шестнадцать лет веривший, что является моим братом, отвернулся. — Ещё одну ночь слушать, как тебя корчит, я не намерен. Поднимайся.

Я обречённо выползла из кровати, не зная, куда девать превратившиеся в провалы бархатной тьмы глаза. Затем, совершив над собой усилие, выпрямилась. Прятаться не только унизительно, но и бессмысленно. Надо собираться.

Из одежды на мне была лишь старая Димкина футболка, достававшая до колен, и я поспешила натянуть висевшие на стуле джинсы. Димка бросил на кровать пару мягких игрушек, накрыл их одеялом, взбил — и получилась полная иллюзия, будто я сплю на своём месте. Даже грива плюшевого льва удивительно напоминала мою собственную взлохмаченную причёску.

— Ловко.

— Я же говорил, ты многое потеряла, когда удрала из летнего лагеря. Там приобретается масса полезных навыков.

— Позвольте не согласиться. — Я вздёрнула подбородок и с аристократическим высокомерием выгнула брови. — В данном случае убегать пришлось из санатория, а не из лагеря. Ничего нового, помимо бессмысленных физиопроцедур, меня там не ждало.

Он помрачнел.

В гостиную пробрались на цыпочках. Брат подхватил меня под локоть и вытолкнул на балкон, вдогонку кинул старые кроссовки, жестом предлагая поторопиться. Сам завозился, подключая ноутбук, что-то в нём настраивая.

— Кто там? Даша, ты ещё не спишь? — недовольный голос мамы.

— В моей комнате что-то с розеткой, — как ни в чём не бывало откликнулся Димка. — Я пока тут поработаю, ладно?

— Опять собираешься до утра сидеть над своим ящиком? — возмутилась она. — А спать когда?

— Мне к третьей паре. А Дашке я не помешаю, она сопит как сурок. Причём здоровый.

— Дмитрий Шувалов, как у тебя язык поворачивается…

— Мам, ну не надо. Ни над кем я не насмехаюсь. — Он тряхнул в воздухе ненавистным баллончиком. — Ингалятор под рукой, если начнётся приступ, я ей помогу. Ма-ам, курсовую сдавать через три дня, а у меня ещё конь не валялся…

— Если бы ты ещё занимался курсовой, а то лазишь не пойми где ночи напролёт! Открой дверь к сестре, ничего ведь не услышишь…

— Угу.

Я прижалась спиной к холодному бетону под окном, зажмурилась. Димка теперь всю ночь просидит, карауля. Чтобы оказаться в моей комнате, нужно пройти мимо гостиной и засевшего в засаде студента-полуночника. То есть попытаться пройти. В отличие от меня, Димка врать умел с виртуозностью и достоверностью цыганского барона. Прямо сомнение берёт: как в таком приличном окружении выросли такие… гм, детки и кто же из нас двоих подменыш?

Скрипнула балконная дверь. Я торопливо натянула обувь и, запрокинув голову, снизу вверх посмотрела на брата. Димка разглядывал висящее в небе грязно-оранжевое безобразие.

— И это называется луной? Кто-нибудь, проводите меня в консульство планеты Земля!

Я тихо фыркнула в ответ на старую шутку, и усмешка исчезла с лица брата, будто её удалили.

— Сегодня далеко не полнолуние, — бесцветным голосом заметил он.

— От этого ничего не зависит. — Я не то извинялась, не то оправдывалась, и только ещё более накалила обстановку.

Брат рассматривал мою освещённую красноватым лунным светом физиономию, и лицо его было непроницаемо. Закрыто, точно выросшая вдруг поперёк знакомой дороги стена. Крепостная такая, сложенная из огромных неровных валунов. Полгода прошло, как появилась эта броня, скрывшая мысли и душу Дмитрия Шувалова. Я до сих пор не могла привыкнуть.

— Не позже рассвета. Мне и в самом деле когда-то надо спать, — сухо приказал тот, кто когда-то заплетал мне косички и учил ездить на велосипеде. И скрылся в проёме.

Я какое-то время сидела неподвижно, но Зов, как всегда, оказался сильнее совести. Неуклюже поднялась на ноги, выпрямилась. Руки легли было на балконную ограду и тут же отдёрнулись. Не то чтобы железо причиняло мне боль, но близость к этому металлу плачевно сказывается на здоровье. Учитывая популярность среди современных строителей разнообразных железобетонных конструкций, самочувствие Дарьи Шуваловой хронически оставляло желать лучшего. Только вот там, куда меня Зовут, это никого не волнует.

Глубоко вздохнув, я сосредоточилась. Мысленно потянулась, расправляя чувства, мысли, воображение. Коснулась теней, отбрасываемых оранжевой луной, мягко толкнула их. И опрокинула, как опрокидывают чернильницу, расплескала тьму по фасаду, по окнам, по своей фигуре. Чёрно-чёрная ночь живым плащом скользнула на плечи, пряча меня от случайных взглядов. Где-то переливались колокольчики. Откуда-то прилетела тонкая, ломкая мелодия флейт. Дышать стало свободнее, спина неосознанно выпрямилась, плечи расслабились. Я запрокинула лицо. И прекратила сопротивляться Зову.

Мир опрокинулся. Кувыркнулся вниз, вперёд и вверх одновременно, промелькнул перед глазами смазанными пятнами, просвистел в ушах, простонал далёкой болью в теле. Небо дрогнуло, наливаясь новыми, недоступными человеческому глазу глубинами, в то же время теряя цвета и оттенки. Распахнулись под ногами горизонты, разлетелись шёлковыми рукавами тропы иных измерений, зазмеилась по крышам и деревьям вязь чужих чар. Прошлое и будущее исчезли, оставив в сознании лишь исполненное смутной тоски «сейчас». Я расправила крылья.

Серая неясыть, маленькая, невзрачная сова из тех, что водятся даже в человеческих городах, слетела с балкона и бесшумно скользнула в ночь.

2

Воздух упруго ложится под крылья. Летать совсем не сложно. Ночь несёт тебя в сильных ладонях, расстилает дали небесного лабиринта. Порыв ветра, качаешься сначала на одно крыло, затем на второе, удерживая равновесие. Будто идёшь по перекладине, раскинув руки, — только вот свернуть можно куда угодно.

Сейчас, приняв свой истинный облик, я не могла не дивиться, насколько же беден человеческий мир и как ограниченно человеческое зрение. Вокруг сходятся и разбегаются пласты реальности, опираясь на координаты куда более запутанные, чем привычные мне длина-ширина-высота. Затеряться среди миров так же легко, как шагнуть не в ту дверь, и, признаюсь, даже здесь, совсем рядом с домом, я ориентируюсь в плетении воздушных тропинок весьма приблизительно. Впрочем, в данном случае надо было всего лишь следовать Зову.

Неторопливый поворот, и я оказываюсь над рекой. Тёмный бег осенних вод скован гранитом набережных, человеческие огни отражаются в своевольной глади наряду с сиянием иных миров и нездешних чар. Текущая вода, дорога старых сказаний. Я опускаюсь почти к самой поверхности, вижу своё отражение. Тело птицы, сменяемое раскинувшей руки девушкой в просторной футболке, сменяемое совой, сменяемое чем-то ещё… Резкими взмахами крыльев карабкаюсь по пластам не-реальности. Один, второй, третий, потом сразу седьмой, нырок вниз, и вот я уже лечу над рекой в мире чистого волшебства.

Напитанные силой воды плавно текут среди высоких, древних, как само время, лесов. Чужое небо… Если бы ты мог это видеть, братик, ты бы не стал больше шутить о земной луне! А воздух? Разлитая в осенней свежести магия, и каждый вздох — точно глоток силы, и каждое движение отзывается томительной радостью!

Глаза не видят человеческих красок, но разве доступны людям те цвета, что можно найти здесь? Тёмный, окутанный ночью пожар осенних клёнов. В листьях деревьев живёт огненная стихия, в непостижимой гармонии с силой земли, наполняющей ветви и корни. Пламя над водами: золото, багрянец, медовая, солнечная тягучесть янтаря.

Зов подгоняет, заставляя свернуть и, сложив крылья, устремиться к почтительно расступающимся стволам. Закладываю круг, постепенно снижаясь. Прогалина — точно зал, сплетённый из поцелованных пожаром ветвей.

Уоу-х. Похоже, я опоздала.

Опять.

Звёзды и листья обнялись в танце, оседая на медяных травах, на гривах коней, на плащах всадников. Тревожные всплески музыки и похожий на переливы арфы смех. Хищное предвкушение в воздухе. Моё сердце болезненно замирает, затем несётся вскачь.

Скакуны, чьи серебряные копыта нервно переступают по колдовским травам, прекрасны. Сотканное из света и тени сочетание хрупкого изящества арабской породы с силой и мощью першеронов. Гривы молочного тумана, глаза, в которых мерцают звёзды, — это не кони, это платоновские идеи, воплощающие самое прекрасное в лошади.

Псы, ластящиеся к ногам хозяев, несут отголосок стремительности, даже застыв в ожидании. Серебряный полумесяц мерцает на их лбах как знак чистоты породы, умные глаза впитали в себя лунный свет. Нет дичи, что скрыла бы свои следы от гончей теней. Нет добычи, что смогла бы противостоять слаженной атаке такой стаи.

Хищные птицы восседают на руках царственных всадников. Всадников… Есть ли слова, чтобы описать этих существ? Линии их тонких лиц и узких плеч, варварскую пышность их одеяний и утончённую сдержанность драгоценных камней? Сила течёт сквозь дивные тела, наполняя их магией, как воздух наполняет флейту музыкой. Глаза сияют внутренним волшебством, чем-то ещё, более неуловимым, и чуждым, и прекрасным.

Прежде всего — прекрасным. По спирали огибая звенящих музыкой и чарами высоких фейри, я как никогда чётко понимаю, что нигде больше я не увижу ничего чудеснее Королевской Охоты. Первобытная сила ритмично бьётся в воздухе, подобно древнему сердцу, подобно смене сезонов, подобно зарождению миров.

Знаю, что нет в моей жизни действа, настолько исполненного смыслом, и сотворением, и памятью.

И больше всего на свете я хочу оказаться как можно дальше от этого чуда.

Силы могут вернуться к истокам мира, и я ничуть не буду против. Предназначение пусть предсказывает судьбу самому себе, если уж больше нечем заняться. А серая неясыть по имени Дарья хочет домой. К пледу, к книжкам и другу-компьютеру. К брату, который не смотрел бы на неё, точно на липкую, дурно пахнущую субстанцию, непонятно как оказавшуюся под его ботинком.

Жаль, что моё мнение на этот счёт никого не интересует.

Дама Аламандин изящно поднимает затянутую в охотничью перчатку руку, и я приземляюсь на её запястье, несколько раз бью крыльями, чтобы удержать равновесие. Зов вспыхивает последней вспышкой боли и исчезает, растворяясь в глубинах моего тела. До следующего раза.

— Ты опоздала, — серебристым голосом говорит хозяйка, легко касаясь перьев на моей спине. — Опять.

Я разворачиваю голову так, как это умеют только совы — почти на сто восемьдесят градусов. Она в последний момент успевает отдёрнуть пальцы, и мой клюв щёлкает вхолостую. Послушной и воспитанной зверушкой я не была никогда.

Аламандин смеётся, запрокидывая увенчанную тяжёлой причёской голову, и в воздухе раскалённым золотом растекается её искреннее веселье. Волосы моей хозяйки темны, а кожа столь светла, что кажется почти прозрачной. Тонкие жилки вен чуть ли не сияют пульсирующей в них магией, создавая вокруг неё ореол обманчивой хрупкости. Раскосые глаза её цвета камня, который дал ей внешнее имя, но из драгоценностей моя госпожа предпочитает прозрачные, исполненные внутреннего света слезинки, бриллиантов.

Хозяйка моя не принадлежит к высшей знати: единственный титул Аламандин — рыцарство, пожалованное ей в последней крупной войне. Не знаю, за что именно: это было за несколько столетий до моего рождения, а вопросами я себя не особенно утруждаю. Честно говоря, мне просто страшно их задавать. Сила дамы Аламандин сосредоточена в основном вокруг трав и растений, хотя она так же изумительно умеет работать с кристаллами. При дворе моя госпожа считается негласным специалистом по зельям и наркотикам, изменяющим сознание и пленяющим разум иллюзиями. Не хочу думать, как именно её умения можно превратить в оружие массового уничтожения. И того, что мелькало в интригах и дуэлях двора, более чем достаточно. Если бы высокую даму не забавляли мои попытки бунтовать, она давно бы могла убедить меня в чём угодно и добиться сколь угодно рабской покорности. Однако же метанья глупого птенца почему-то развлекают госпожу, а фейри мало что ценят превыше возможности развеять скуку. И мне предоставлена иллюзия свободы.

Относительной, разумеется. Время от времени поводок дёргают и смотрят, как я бьюсь в затягивающейся всё туже и туже удавке. Вот, например, сегодня…

— Его высочество изволит быть хмурым в эту прекраснейшую из ночей, — раздаётся сдержанный, чуть хрипловатый голос, от которого перья на моей спине встают дыбом. Причём отнюдь не от страха. Сэр Шерессан, Властелин Дальних Ветров (чем бы они, эти ветра, ни отличались от всех остальных сквозняков), оказывает подобное воздействие на женщин. Вне зависимости от того, в каком физическом теле они в данный момент обитают.

— Настроения принца легки, точно Туман на перевалах. — Дама Аламандин не поворачивается к нобилю, держащему на запястье беркута, но даже затылком своим умудряется передать впечатление, что уж она-то знает и чем вызвана хандра его высочества, и как использовать её к собственной выгоде. — Они мерцают и изменяются. Но горы остаются прежними.

— Ветер подтачивает даже горы.

— Но воля короля остаётся неизменной.

— Воля короля остаётся неизменно исполненной.

— Разве я сказала иначе?

Хозяйка игриво щёлкает меня по клюву, ведёт рукой. Моя голова поворачивается вслед за кончиками её пальцев, описывая почти полный круг. Снова пытаюсь цапнуть, промахиваюсь, получаю ещё один щелчок. Губы моей госпожи изгибаются в улыбке. На мгновение мелькают клыки, слишком тонкие и острые, чтобы принадлежать примату.

Интере-есный диалог. Что же я пропустила на этот раз? И вообще, по какому поводу назначена охота? До Самейна и осеннего выезда в мир смертных ещё две недели, да и не похоже это сборище на официальное Деяние Силы. Раз сам король отсутствует, речь идёт не о великой магии, а о рутинной перетасовке энергий. В то же время подслушанный разговор наводит на размышления о более… политической подоплёке.

Я выпрямляюсь на руке госпожи и, игнорируя дальнейшие подначки, вращаю головой, оглядывая высокое собрание. Королевская семья представлена лишь младшим принцем, золотокожим юношей с рассыпанными по чёрным доспехам волосами цвета снега. Рядом, придерживая нетерпеливых коней, застыли королевские рыцари, вежливой такой стеной отделяя его высочество от остальной свиты. Принц не выглядит хмурым. Скорее задумчивым, непроницаемым и очень одиноким. Но мало ли каким он кажется? Я готова признать, что благородные фэйри куда более поднаторели в чтении себе подобных, нежели едва оперившийся совёнок.

Перезвон серебряных копыт, новая тема в окутавшей поляну музыке, — из тьмы возникает огромный скакун, несущий на своей спине мастера охоты. Лорды и леди оживляются, но я не обращаю внимания на подъехавшего к принцу охотника. Нет, мои глаза лишь для сидящей на его руке птицы.

Я не знаю его имени, ни внешнего, ни личного, ни истинного. Да что там, мне пришлось долго лазить в Интернете, прежде чем удалось хотя бы правильно определить, к какому виду он относится. Филин Маккиндера, самая крупная из африканских сов, мощная, страшная птица, основным оружием которой являются сила и скорость. Не говоря уже о чудовищном клюве и когтях, выглядящих наглядным доказательством происхождения птиц от динозавров.

С филином мастера охоты мне приходилось сталкиваться лишь дважды, и оба раза получилось так, что я, исключительно по собственной глупости, ставила под угрозу его жизнь. Стоит ли говорить, что впечатления у нас обоих остались более чем запоминающиеся. Третьи лица, развлекающиеся в свободное время недобрыми сплетнями (не будем показывать пальцем на сидящую на руке среброглазой леди полярную сову), передали, что разъярённый филин пообещал не то свернуть кое-кому шею, не то выдергать из хвоста все перья. Я информацию оценила и мудро постаралась избегать встреч. До сегодняшнего дня.

Точно почуяв испуг, филин Маккиндера мгновенным, жутким и в то же время естественным совиным движением разворачивает ко мне голову. Машинально сжимаюсь и опускаю крылья, стараясь прикрыть хвост. В круглых глазах читается одновременно насмешка и что-то ещё. Чувствую, охота эта запомнится мне надолго.

По рядам всадников летят брызги оживления, птицы бьют крыльями и рвут когтями перчатки.

— Гончие взяли след…

— Королевские гончие почуяли след!

— След, след!

Протяжно поёт рог, будоража во мне что-то дикое, трепетное.

— Наконец-то! — восклицает дама Аламандин, нетерпеливо разворачивая скакуна.

Один за другим тёмно-серые кони срываются с места в карьер, тенями перелетая через поваленный ствол, устремляясь вслед за перекликающимися впереди псами.

Скачка в ночи. Погоня. Охота.

Госпожа моя, как же люблю это ощущение! И как презираю нас обоих, когда приходит утро.

Мы летим, дикие твари дикого леса. Свободные. Дерзкие. Сильные.

Тревожный переклич рогов, азарт, голоса гончих. И магия. Магия, что пульсирует в такт ударам копыт, что охватывает всех нас, слившихся в этой погоне в единое целое. Столь странных. Столь разных. Составляющих вместе много больше, нежели просто сумму отдельных частей.

Дама Аламандин мчится бешеным галопом, одной лишь мыслью направляя бег теневого скакуна. На щеках её мерцает румянец, глаза горят, из горла вырывается торжествующий клич. Причёска давно растрепалась от поцелуев ветра. Удерживающие волосы длинные шпильки в виде платиновых драконов ожили, чтобы лететь в вихре чёрных прядей. Бриллианты, которыми инкрустированы их крылья, вспыхивают, когда волшебные ящерицы вырываются вперёд или зигзагами вьются в конской гриве. Многослойное платье благородной фейри сначала напомнило мне о сложных китайских одеждах, но теперь, в вихре развевающихся рукавов и вышитых камнями подолов, я понимаю, что одеяние соткано не из шёлка, а из ночного ветра и медвяной росы. Искры взмывают из-под серебряных копыт. Смех мечется золотыми брызгами. Я несусь в ночь, вцепившись когтями в перчатку, чуть расправив крылья, подавшись всем телом вперёд. И я счастлива, счастлива, счастлива!

След. Его невозможно ни с чем спутать. Вот призрачная тень, оставленная нашей дичью, мелькает справа, чудится среди ветвей. Это эхо… Человек! Наша дичь — смертный, дитя моего приёмного мира. Что же он сделал, чтобы стать развлечением для охоты? Оказался не в то время и не в том месте? Увидел что-то, что не должен был? Именно излишнее любопытство и вселенское невезение наказываются обычно диким гоном. Что-то во мне трепыхается слабым протестом и тут же вновь опадает под волнами магии и азарта. Какая разница, что сделал этот человек? Исход всё равно известен, так зачем тратить своё сочувствие?..

Хозяйка вскидывает голову, тоже услыхав отголосок присутствия дичи. Я напрягаюсь, чувствуя, как по её приказу вскипает во мне присущая лишь хищным птицам магия, находя невидимые для других следы, цепляясь за них, толкая меня вперёд. С торжествующим звонким криком дама Аламандин вскидывает руку, отправляя меня в полёт.

«Найди. Схвати. Принеси!»

Беззвучной серой тенью я срываюсь в свободный поиск. Мысли и сила хозяйки всё ещё со мной, но они лишь поддерживают, не направляя. Дальнейшая охота принадлежит мне.

Я мчусь по следу. И царственные дубы, и раскидистые ясени расступаются передо мной, ветви исчезают с пути, послушные власти королевской охоты. Лес склоняется перед силой, которая в той же мере часть его, в какой и правит им.

Уоу-ух! А дичь наша не так проста, как кажется. Я петляю вслед за тем, кого преследую, на мгновенье проваливаясь в иной, сине-серо-стальной мир, возвращаясь через ствол сумрачной ели. Значит, я преследую чародея. Да такого, что умеет ходить совсем непростыми тропами и маскировать своё эхо. Что ж, так даже интересней!

След раздваивается, затем раздваивается ещё раз, но я уже знаю, с чем имею дело. Резкими взмахами крыльев поднимаюсь над кронами деревьев, кружу, ища что-то, до конца не ясное мне самой.

Позади звенит охота, и в музыку погони вдруг вплетаются новые ноты: удивление, боль, страх. Битва. Принц и его свита сражаются с кем-то, с чем-то, воздух леденеет недобрым предчувствием. С криком гнева я разворачиваюсь, готовая броситься на помощь госпоже, но дама Аламандин властным приказом останавливает свою птицу, посылая меня вдогонку за беглецом.

«Найди! Убей!»

Я повинуюсь.

Где-то перекликаются остальные птицы, сбитые с толку и залетевшие слишком далеко. Я позволяю себе беззвучно ухнуть. Соколы-сапсаны (мерзкие каннибалы!), конечно, самые быстрые из птиц, а ястреба (снобы!) яростны в битве, но использовать их, чтобы выследить ночную дичь? Уоу-ух! Нет, они, конечно, великолепно видят в темноте, в конце концов, мы — хищные фэйри, а не родичи куриц из тех, что водятся на смертной земле. Однако у каждого есть свои слабые и сильные стороны. Совам доступны пути, скрытые от всех остальных, — особенно под покровом тьмы.

Я испускаю тот жуткий стон-крик, из-за которого смертные так долго верили, что совы являются порождениями зла. И в чём-то были правы. Ночь откидывает покрывало, заново вспыхивая багрянцем клёнов и одуряющим запахом кедров. Доверившись инстинкту, я падаю вниз, несусь слепо и абсолютно беззвучно, как умеет лишь серая неясыть. Петляю среди стволов, меж уходящих с моего пути ветвей и открывающихся передо мной миров. Где-то посреди этого безумного полёта присутствие госпожи Аламандин покидает меня, оставляя лишь мою собственную магию и начинающий постепенно возвращаться разум.

Разум — это хорошо, это просто замечательно! Способность думать мне ой как понадобится, если дело придётся иметь со столь… сообразительной дичью. Я лечу по следу, теперь видному совершенно отчётливо, снижаюсь почти к самой земле, чтобы не пропустить ещё один трюк из тех, на которые горазда моя добыча. Тихо, тихо. Все совы — специалисты по беззвучным полётам, но неясыть особенно тщательно следит за своим оперением и движениями, услышать её приближение практически невозможно. По крайней мере до тех пор, пока она не издаст этот ужасный, потусторонний крик-вой, пугающий порой даже меня саму!

Почти… Я вылетаю на поляну и от шока резко выворачиваю крылья, меняя направление. Да-a-a! Целых два пренеприятных сюрприза.

Во-первых, не одна я такая умная, что смогла выследить смертного беглеца. Совершенно ясно, что до меня по этому же следу прошли три теневые гончие.

Во-вторых, выследить добычу, оказывается, не самое главное. Её ещё надо схватить. И как мне сделать то, с чем не совладали темноглазые псы дикой охоты, я не очень представляю.

А они не совладали. Иначе с какой бы стати им лежать среди серебристо-зелёных трав пахнущими колдовством тушками?

Я облетаю поляну по кругу, отмечая, куда пошла дальше неожиданно зубастая дичь, но не спешу следовать за ней. Часто работая крыльями, зависаю над землёй, тяну что-то глубоко внутри себя, и мир закипает магией, чтобы задрожать, чтобы измениться, чтобы опрокинуться…

3

Я поднялась, по колено утопая в упоительно пахнущих травах, отряхнула джинсы. Как всегда после превращения, потребовалось какое-то время, чтобы человеческие глаза приспособились к столь прозрачной для совы тьме. Привыкну ли когда-нибудь к этим сдвигам в восприятий?

Вряд ли.

Мир вокруг завораживал красотой, но я, не обращая внимания на волшебство ночи, подошла к телам гончих. Опустилась на колени, зарылась пальцами в шёлковую, как дым, шерсть. Магия в моих ладонях окликнула ту силу, что спала в этих поджарых телах, и я с облегчением откинулась на пятки. Живы. Просто слегка… не в форме. Хвала всем лордам и леди, не хотела бы я столкнуться с тем, кто способен взять и убить тройку серых пёсиков. Теневые гончие не просто так заработали свою репутацию фактически неуничтожимых созданий.

И, кстати, не стоит ждать, пока собачки придут в себя. Вряд ли они будут разбираться, кто здесь враг, а кто так… мимо пролетал.

Отойдя на несколько шагов, я кончиками пальцев коснулась следа. Зажмурилась. Близко. Очень близко. Продолжить преследование или ждать подмогу?

А будет ли она, эта подмога?

Благородные господа заняты, и, судя по тому, что я успела ощутить, прежде чем Аламандин отдала приказ на уничтожение, заняты серьёзно. Оставшаяся свора, скорее всего, бьётся бок о бок со своими могущественными хозяевами. Там уже не до охоты. Если кого и послали закончить дело, то только птиц.

Дневных можно вычеркнуть сразу. Не найдут. Разве что ворон его высочества, но этот наплюёт на любые приказы и бросится на выручку своему господину. Ночные… Кого же из наших я успела заметить, пока хозяйка обменивалась выпадами с Владыкой Дальних? Только одну мою старую знакомую. Ну, от неё много ждать не приходится. Не поймите неправильно, я с огромным уважением отношусь к полярным совам. В магической силе им нет равных среди владык неба. Но вот интеллектуальные способности этой конкретной птицы… Скажем так, её леди выбирала спутницу исходя из того, что белые перья идеально гармонируют с платьем и причёской.

Остаётся… филин Маккиндера. Вот уж кто совершенно точно будет здесь. Причём скорее раньше, чем позже. Я поёжилась. Огляделась. Неожиданно близость опасного беглеца перестала казаться такой уж неуютной.

Решительно повернувшись к тропе, я направилась по следу. Тонкая паутинка-заклинание, настроенная лишь на одного филина во вселенной, затрепетала между стволов. Ничего хоть сколько-нибудь серьёзного или заметного, но я узнаю о присутствии птицы мастера охоты за несколько минут до того, как она свалится мне на голову.

Кто знает? Быть может, я даже сумею сохранить хвост в неприкосновенности.

Угу.

А как насчёт шеи?

Звериная тропа упруго ложилась под ноги. Следы беглеца можно было заметить уже без всякой магии: сломанная ветка тут, цепочка кровавых капель здесь. Чужая магия прерывиста и истекает болью. Дичь загнана, почти на грани истощения. Может, очередной трюк?

Двигаться бесшумно в человеческом теле не так просто, как в совином, но кое-какие способности сохраняются. Сбитое, судорожное дыхание добычи я услышала раньше, чем смертный заметил приближение новой опасности. То есть смертная. Страшный колдун, заморочивший дикую охоту и уложивший трёх гончих, оказался на поверку колдуньей.

Я неподвижно застыла в сплетении ветвей, оценивая противницу. Дичь, упала среди корней поваленного дерева, явно неспособная бежать дальше. Ноги сбиты в кровь. Пальцы бессильно царапают шероховатую кору. Плечи сотрясаются от хриплых, бессильных рыданий.

На волшебнице была одежда благородной фейри — верный знак, что добыча жила среди нас, а не забрела сюда случайно из мира смертных, как я сначала думала. Некогда роскошное платье, сотканное из глубокой синевы сентябрьского неба, было грязно, местами разорвано. В разрезах рукавов должна бы проглядывать белоснежная рубашка, но, похоже, смертная использовала её, чтобы перевязать нанесённые гончими раны. Тяжёлое золотое шитьё накидки странно контрастировало с покрытой ссадинами и синяками кожей. Сетка, в которую были когда-то убраны длинные волосы, давно порвалась, но в спутанных прядях ещё мелькали жемчужины и золотые нити. Лёгкие бальные туфельки… точнее, то, что от них осталось. Бальные? Да откуда же она сбежала, такая… неподготовленная?

Неуютное чувство, преследовавшее меня с тех пор, как Аламандин крикнула «Убей!», превратилось в почти уже принятое осознание грядущей катастрофы. Что вообще тут происходит? И не лучше ли удрать сейчас, чем увязнуть ещё глубже?

Почти против своей воли я сделала шаг вперёд. Затем ещё один. И ещё.

Добыча медленно, обречённо повернулась. Лунный свет обнимал её сломленную фигуру, обрисовывая каждую чёрточку, каждое движение. А я стояла в нескольких шагах, скрытая лесными тенями и скованная тоскливым ужасом.

Стояла и смотрела в своё собственное лицо.

4

Самое обидное, что я до сих пор не знаю, зачем создаются подменыши. Фейри не любят объясняться, и в ответ на свои вопросы я услышала с полдюжины вариантов, начиная с «влиять на мир смертных» и заканчивая «избавиться от полудохлого птенца». Последнее выглядело наиболее убедительным: родители не раз говорили, что без чудес современной медицины я никогда не смогла бы пережить младенчество. Полагаю, теперь ко всем этим теориям придётся добавить ещё одну: украсть наделённого даром человеческого ребёнка, чтобы потом было на кого охотиться. Мотивация как раз в стиле высоких господ.

Каковы бы ни были причины, я — подменыш. Дитя фейри, которое положили в колыбель взамен украденной смертной девочки. Существо, принявшее чужой облик, жившее чужой жизнью. Думаю, больше всего от этого кошмара пострадали родители: мои бесконечные болезни, бесчисленные аллергии, перепады настроения и внезапные исчезновения были в ответе за раннюю седину отца и мамино больное сердце. Они-то чем заслужили аутичного, странного, проблемного ребёнка, преследуемого приступами астмы?

До пятнадцати лет я жила, искренне считая себя пусть и неудачным, но человеком. Закатывала истерики, считалась отличницей в классе, где-то даже была счастлива. А ещё у меня был брат. Самый лучший старший брат на свете, с которым можно было говорить обо всём. То есть совсем обо всём. Например, рассказать, что ты видишь вещи, которых никак не может быть на самом деле.

А потом мне исполнилось пятнадцать. И вместе с запоздалой первой кровью пришли странные гости. Хищные птицы, прилетавшие в наш двор, видения, отражённые оконным стеклом, сны, голоса. Зов. Следуя ему, я поднялась однажды на крышу.

И чьи-то сильные, жёсткие руки толкнули меня вниз.

Падение… Вихрь, и ужас, и панический поиск спасения, любого, любой ценой, сейчас! Интересно, что бы они сделали, если бы я не смогла тогда обернуться? Позволили упасть? Оставили маму с папой расхлёбывать последствия? Это было бы не в первый раз.

Но я смогла. И, упав в тот день в объятья собственной магии, я, невежественная и неумелая, запуталась в сетях чужого колдовства. Первый полёт запомнился смутно: очнулась я уже в другом мире.

Обучение, королевский двор, магия… Самое дикое — они искренне ожидали, что я буду счастлива. Фейри, высокие и низшие, одновременно жалели меня за то, что мне пришлось жить в мире смертных, и презирали за это. Теперь, говорили мне, всё будет по-другому. Теперь ты спасена, ты здорова, ты можешь жить так, как тебе предназначено.

Они искренне ожидали, что я буду благодарна.

Не знаю, быть может, крестьянка, вышедшая из средневековой нищеты и не видевшая в жизни ничего, кроме своей деревни, и была бы ослеплена великолепием двора. Легко могу понять, как забитый ребёнок из неблагополучной семьи поверил бы, что волшебство — это единственный ответ на все вопросы.

Силы ночные, да я сама бы и ослепла, и поверила, если б не одно. Если бы они не отняли у меня семью. Узнать, что мама и папа — совсем чужие. Понять, что Димка для меня — никто. Услышать: «Если они увидят, кто ты, они будут в ужасе». Кажется, я выклевала глаза тому, кто это сказал. Какая разница? Через пару дней он вырастил новые.

Я возненавидела жизнь среди фейри. Существование, ограниченное сплетнями в птичнике, поручениями мелочных нобилей и кровавым опьянением охот, казалось тюрьмой после поездок с папой по столицам мира. Какое сравнение может быть между вечером, проведённым с любимой книгой, и яростной, навеянной извне злобой, заставляющей рвать когтями тело другого разумного существа? Воспоминания о лёгкой доступности Интернета мучили, когда любую кроху информации приходилось добывать чуть ли не с кровью. Ну а магия… зачем нужна магия, если её используют против тебя?

Не знаю, сколько длился этот кошмар. Время иначе ведёт себя рядом с фейри, но по моим ощущениям прошло около трёх лет. Воспоминания о доме поблекли и подёрнулись сияющей дымкой, заставлявшей всё видеть в радужном свете. Забылись болезни, ссоры, тоскливость школы. А потом была история… Не важно. Я сломалась. Поднялась в небо над пиками забвения, так высоко, как только смогла. И обернулась человеком.

Спас меня филин Маккиндера. Мы тогда оба едва не разбились, и это был второй раз, когда он рисковал из-за меня бессмертием. Мастер охоты пришёл в ярость, окончательно уверившись, что толку от «человеческого выкормыша» не будет. Тогда бы всё и закончилось, но вмешалась дама Аламандин.

Уж не знаю, что такого забавного госпожа моя находит в фейри, ненавидящей свой народ. Благородная леди-рыцарь заявила, что хочет видеть бесхозную и бесполезную неясыть своей личной птицей. А потом сделала предложение: мне позволено будет вернуться домой, более того, хозяйка сделает так, что там никто не успеет заметить моего отсутствия. Ценой этому будет моя верность. Абсолютная. Преданность ей, Аламандин, даже вопреки приказам короля и велениям судьбы.

Я согласилась.

Дома… всё оказалось не так. Нет, там и в самом деле прошло лишь несколько минут и ничего не успело измениться. В этом-то и проблема. Измениться успела я. Но как доказать папе, что я способна сама принимать за себя решения? Как объяснить маме, что взрослый оборотень здоровее любого смертного, что моя астма давно в прошлом, что приступы головокружения и слабости сейчас в основном связаны с близостью холодного железа?

Как сказать им, что порой я должна, что я обязана исчезать на целую ночь, а то и несколько ночей?

Первые месяцы были… сложными. Но они любили меня, и это стоило всех усилий.

А потом Димка застал свою «сестрёнку» в момент превращения.

Мне даже не понадобилось ничего объяснять. Откуда этот молодой смертный знает столько о потустороннем мире? Порой мне кажется, что он понимает куда больше меня самой. Дмитрию хватило одного взгляда, чтобы уяснить суть.

Холодный, холодный вопрос: «Где моя настоящая сестра?»

Моё запинающееся: «Н-не знаю».

Он развернулся и ушёл. Я не сразу поняла, что потеряла брата. То есть совсем его потеряла.

Вспоминая сейчас о прошлом, я гадаю: надо ли мне извиняться перед тем фейри, которого я когда-то пыталась убить? За правду глаза не выклёвывают. Или если уж выклёвывать, то не только за неё.

5

Трепет паутинки, предупреждающий о приближении филина. Он будет здесь через пару минут. Я отбрасываю воспоминания о прошлом, застываю на ветке.

В сотый раз прикидываю соотношение сил.

Я крупнее обычной серой неясыти, но не намного. Размером я примерно… ну, от макушки до кончиков когтей я в длину столько же, сколько будет от локтя до кончиков пальцев моей госпожи.

Уж не знаю, каков размерами настоящий филин Маккиндера, но в том, что служит мастеру охоты, поместятся три молодые неясыти. И это если мы говорим только о размерах. А есть ещё скорость, сила, умение, опыт. Магия, в конце концов.

Единственное, что на моей стороне, — естественный темперамент. Хорошо быть злобной и агрессивной по природе. Серые неясыти считаются одной из самых сложных птиц для фотографов, поскольку, защищая гнездо и охраняя птенцов, они атакуют с самозабвением берсерков. Это полезное качество я унаследовала в полном объёме. Не уверена, правда, в птичьей ли натуре тут дело или же в характере милейшего создания по имени Дарья Шувалова.

Тень звука. Тень движения. Огромный филин летит над тропой, прекрасный в своём охотничьем скольжении.

Не давая себе времени задуматься, срываюсь с ветки и с криком, заставившим содрогнуться деревья, падаю ему на спину. Злость. Боль. Вина.

Комок перьев, рвущих тело когтей, хлещущего клюва. Я пытаюсь убить птицу, которой дважды обязана жизнью, и стыд, смешанный с ощущением чего-то непоправимого, неправильного, лишь ещё больше подхлёстывает ярость.

Ещё один крик, сопровождаемый волной дробящей кости магии, — но он выдерживает атаку, как будто та ничего не значит, подминает меня под себя, сжимает бока огромными страшными когтями. Выпрямляется, распахнув для равновесия крылья… И падает на меня тяжёлым мешком перьев.

Смертная чародейка с моим лицом стоит над нами, глядя внутрь себя измученным взором. И тоже падает, достигнув наконец предела выносливости. Я с трудом выбираюсь на волю, расправляю смятые чужими когтями конечности. Удивительно, но я почти не пострадала. Теперь, глядя назад, на эту короткую, безумную схватку, понимаю, что он старался не причинить мне вреда. Хотел обездвижить, а не ранить.

Вина, сомнения и боль поднимаются приливом. Госпожа моя, простите, высокая моя хозяйка, что же я делаю…

Со страхом касаюсь клювом груди филина, но смертная, как и обещала, использовала то же заклинание, что и на теневых гончих. Он всего лишь спит.

С неохотой оставляю старшую птицу, подхожу к своей «добыче». Смотреть на неё без содрогания не могу, но есть вещи, которые исчерпываются словом «должна».

Как маленькой, избитой сове унести в безопасное место тело взрослой девушки? Больно вспоминать, но и этому меня научил филин Маккиндера. Тогда, над пиками забвения. Есть вещи, которые для фейри зависят лишь от точки зрения. Верность. Время. Форма.

Масштаб.

Расслабляю глаза, заставляя себя видеть чародейку такой, какая она есть на самом деле, и в то же время маленькой, лёгкой, похожей на деревянную статуэтку. Одно изображение накладывается на другое, но какое из них верно?

То, которое я выберу.

Сжимаю добычу когтями и поднимаюсь в небо.

По крайней мере, она не будет вырываться и брыкаться в полёте. В отличие от некоторых.

Путь в безопасное место более утомителен, нежели весь предыдущий вечер вместе взятый. Я не могу возвращаться лёгкой дорогой, поскольку там можно наткнуться на охоту, а этого совсем не хочется. Приходится искать обходные тропинки. Уоу-ух! Навигатор из меня, мягко говоря, сомнительный.

Дважды залетаю куда-то… гм, не туда, дважды вынуждена возвращаться, причём во второй раз едва успела унести ноги. Будем надеяться, что преследователи, буде такие имеются, решат, что это очень умная ловушка, призванная сбить их со следа. Удирать от погони, которая отлично осведомлена, что на самом деле ты банально потерялась, — что может быть унизительней?

Ноша во время этих метаний отнюдь не становится легче. Масштаб — он, конечно, явление относительное, но вот когти у меня начинает ломить очень даже конкретно. И крылья скоро отвалятся совершенно объективно. И плакать хочется. Только совы не плачут.

Наконец облетаю странное, похожее на облачный замок строение и оказываюсь над знакомым посёлком. Минута, чтобы сориентироваться. Здесь есть одна тропка, которая могла бы помочь срезать десяток километров, но я сегодня уже наплуталась. Стиснув клюв, лечу напрямик, в обычном октябрьском небе. Добравшись наконец до места, не столько влетаю, сколько вваливаюсь в оставленное специально для таких случаев открытым окно.

Волшебница бесцеремонно брошена на кровать, а я долго сижу, пытаясь дать отдых усталым мышцам. Затем, не оглядываясь, улетаю в предрассветную тьму. Мне ещё надо успеть добраться до дома.

6

Димка ждал на балконе, нервно меряя шагами огороженные холодным железом два метра. Обернувшись в воздухе, я свалилась ему прямо на руки и, едва удерживаясь на грани сознания, позволила втащить своё тело в мою комнату.

— Что ты творишь? — Брат бесцеремонно сгрузил меня на постель и теперь тихо шипел, доставая из-под кровати аптечку. — Совсем очумела — превращаться без прикрытия?! Уже светает, тебя мог увидеть кто угодно!

Успокаивающе запахло бальзамом Вишневского, и я наконец позволила себе расслабиться. Полупроглоченное рыдание, заклокотавшее в горле при попытке заговорить, удивило меня саму. Димка, лишь теперь по-настоящему рассмотрев, в каком я виде, застыл.

— Даша?..

— Всё… в порядке. Кровь… не моя. В основном.

Почти все раны, оставленные короткой схваткой с филином, зажили при обращении, но ничто не могло скрыть кровоподтёков. Я безуспешно попыталась прикрыть пожелтевшие, но всё ещё впечатляющие синяки на рёбрах.

Брат выругался так, что услышь его мама, без мыла бы не обошлось. Короткими, резкими командами он заставил меня поднять и опустить руки, несколько раз вздохнуть. Спор в приглушённых тонах, спор детей, не желающих тревожить сон родителей:

— Переломов нет. Дима…

— Всё равно надо забинтовать.

— Я должна сказать тебе…

— Повернись.

— Это вовсе не обязательно. Дим…

— Кто тебя так поцарапал? Не отвечай. Сейчас, достану антисептик…

— Дима!

Раздражение вскипело и превратилось в какую-то детскую злость. Я поймала его руки, сжала, едва ли не в первый раз показывая свою силу.

— Дмитрий Шувалов, посмотри на меня!

Лёд в его глазах на мгновение треснул, и мелькнуло что-то… Страх? О госпожа, только не это! Сглотнув, я чуть сжала его ладони и выпустила их, делая медленный шаг назад. Уходя из его личного пространства.

— Сейчас я приму душ, а потом мы вместе поедем на дачу. Тебе надо быть там как можно скорее.

— У меня сегодня занятия, — резко бросил он и отвернулся. — Как и у тебя. Если помнишь.

— Дима. — Вдох. Выдох. Момент истины. Ещё не поздно, не поздно, ещё можно всё переиграть. Семья. Моя семья, мои родители, мой брат.

Краденая семья.

Никогда никакие слова не давались так тяжело. — Я нашла твою настоящую сестру.

Мы выехали через двадцать минут. Не знаю, что там наврал Димка, пока я, забившись в душ, пыталась сдержать рыдания. Судя по комментариям сонной мамы, в истории фигурировало домашнее задание и ранний склероз в семействе Шуваловых. Наскоро одевшись, схватив приготовленный с вечера школьный рюкзак, я вылетела на лестничную площадку, отказываясь встречаться взглядом с шагающим рядом братом. Чуть не сломала шею, прыгая через три ступеньки, чем заслужила выговор от ночного охранника. Выскочила наконец в предрассветный двор.

Дожидаясь, пока Димка выгонит из подземного гаража машину, я успела обойти три раза вокруг клумбы, бормоча заговор. Если повезёт, это хоть немного запутает тех, кто будет меня искать.

Чтобы сесть в машину, пришлось собрать всё своё мужество. И не только потому, что за рулём расположился заледеневший, точно лужа в октябре, Дмитрий. Из всех видов транспорта тяжелее всего мне давались автомобили. Самолёты и поезда, состоящие из того же холодного железа, почему-то переносились относительно спокойно, но стоило подойти на метр к даже самому современному, самому комфортабельному авто, как на меня накатывала волна дурноты и ноги сами поворачивались в обратном направлении. Вот и сейчас, набрав полную грудь воздуха, я запихнула себя на переднее сиденье лишь усилием воли. Вслепую нащупала ремень.

Машина тронулась плавно, мягко. Мои мысли метнулись к вчерашнему обеду. Как хорошо, что мама не успела настоять на сегодняшнем завтраке!

Лёгкие начали болеть, и я всё-таки заставила себя сделать глоток воздуха. Неужели никто не замечает этот… запах? Бензин, металл, пластик, кожа мёртвых животных, бензин, газ, яд… Ло-о-орды, как мне плохо!..

— Дыши, — бросил мне брат.

— Пристегнись, — сквозь стиснутые зубы огрызнулась я. И, упёршись стекленеющим взглядом в окно, начала мысленно отсчитывать минуты.

Димка вёл осторожно даже в час, когда на улицах никого, кроме нас, считай, и не было. Вот она, сила привычки. Дмитрий — сорвиголова за рулём, о чём свидетельствовали бесконечные споры с отцом. Но не припомню ни разу, чтобы он нарушил хоть одно правило, когда в машине была я. Даже когда узнал, что автомобильная катастрофа мне страшна не так, как смертным. Даже сейчас, когда имелись все причины торопиться.

Я не пыталась анализировать. Мыслительный процесс вообще плохо сочетается с бунтующим вестибулярным аппаратом.

— Надо было надеть аламандиновую подвеску, — пробормотала я себе под нос.

— Какую подвеску?

Я попыталась вспомнить, встречается ли этот камень в мире смертных или является исключительно собственностью фейри. Последнее время я всё чаще ловила себя на мысли, что, поначалу такие ясные, границы между моими жизнями стираются, а память всё чаще выкидывает странные фокусы, отказываясь каждому факту и поступку выделять чёткий ярлык. Травы, деревья, животные, люди — я уже не всегда могла разделить увиденное на «это-относится-к-совершенно-нормальной-и-не-волшебной-жизни», «это-пришло-из-мира-магии» и «это-вообще-бред-фантазия-чушь-и-не-существует».

— Так. Бижутерия. Он промолчал.

Граница города. Скучающий офицер попытался было остановить дорогую машину, но брат метнул в его сторону острый взгляд, и он отвернулся, неожиданно потеряв к нам всякий интерес. Я сделала вид, что ничего не заметила.

Добравшись наконец до ровного шоссе, Димка плавно надавил на газ. По прежнему в пределах допустимого, но…

У-у-у-у!

Минут десять длился захватывающий диалог с собственным желудком, затем я сдалась и выдавила тонкое:

— Останови!

Взвизгнули тормоза. Я выскочила из машины ещё до полной остановки, пробежала несколько метров, рухнула на колени. Оказалось, от вчерашнего обеда осталось не так уж мало.

Сзади послышались шаги. Поднявшись наконец с земли, я не глядя взяла протянутый кислородный баллон и прижала к лицу маску. Несколько глубоких вдохов, и в голове прояснилось.

— Извини. Слишком много магии прошлой ночью.

Он молча пожал плечами и вернулся к машине.

Иногда я начинаю ненавидеть свой организм.

Во второй раз сесть в машину оказалось проще. Быть может, помогла маска, быть может, тело с неудовольствием признало, что оно опять в мире смертных.

Оставшуюся дорогу я всё так же молчала, раз в несколько минут вдыхая чистый воздух.

К даче мы подъехали, когда солнце уже разлило среди перистых облаков золото и розы. Уединённый загородный домик стоял в стороне от основного посёлка, у самого леса, и папа в своё время заплатил дополнительно, чтобы у нас не появилось нежеланных соседей. Не могу сосчитать, сколько раз за последний год я благословляла его тихий снобизм и пристрастие к высоким заборам.

Димка остановил машину у самого крыльца, принялся искать в карманах ключ. Я, тряхнув головой, подошла к двери и коснулась полированных досок, отпуская охранное заклинание. В глубине дома что-то откликнулось, потянулось ко мне, узнав, отхлынуло. Итак, гостья уже поднялась. А я-то думала, что она пролежит ещё по крайней мере сутки, восстанавливая подточенные колдовством и ужасом силы.

«Дичь» в очередной раз доказала, что куда сложней, чем кажется.

Мягко щёлкнул замок. Одарив брата тоскливым прощальным взглядом, я первая шагнула в дом. И безошибочно направилась туда, откуда тянуло нездешней магией.

Она действительно проснулась. И осмотрелась. И стала самой собой.

Девушке, стоявшей около окна, было на вид лет шестнадцать. Но, в отличие от нескладной меня, эти шестнадцать были грациозные, изящные, исполненные расцветающей красоты. Осанка из тех, что формируется ежедневными прогулками с кувшином воды на голове. Безупречная бархатная кожа, избалованная прикосновениями волшебных эликсиров, прямо-таки светящаяся здоровьем. Волосы, сложенные двумя раковинами поверх ушей, были того же коричневого цвета, что и у меня, однако если моя шевелюра создавала впечатление неприметной серой совиности, то здесь каждая прядь, даже заплетённая, мерцала своей жизнью, отливала золотом, или бронзой, или глубоким каштановым заревом.

Мне хватило одного взгляда, чтобы к общей неприязни к колдунье добавить более аргументированную ненависть к каждой её отдельной чёрточке.

Она повернулась. И нас окатило ощущение напряжённой, готовой к бою силы на дне шоколадных глаз. Эта девушка не считала нужным ничего скрывать.

И не скрывала.

Исчезло разорванное и испачканное бальное одеяние. Теперь смертная оделась в серую тоску утреннего октябрьского неба. Нижнее платье из моросящего дождя, лёгкого и пепельного, вышитого тонкими серебристыми каплями. Верхнее платье соткано из отражённых в озёрной глубине облаков, тёмно-стальных, шелковисто-холодных. Шаль, укутавшая её плечи, была связана из бездонного, безбрежного ожидания. Из чувства, разлитого отчаянием до самого горизонта, но вспыхивающего в глубине упрямой, верной надеждой.

Из драгоценностей на ней имелась лишь серебряная цепочка, пересекавшая лоб, и я даже не смогла понять, из чего она скована. Уж совершенно точно не из металла, выплавленного руками смертных.

Лорды и леди! Как можно видеть перед собой точную свою копию и одновременно полную, абсолютную противоположность? Эта человеческая женщина казалась сошедшей с древней гравюры, изображающей ожидающую у окна принцессу. Причём принцессу фейри. Tuatha De' Danaan, которая набросила на себя glamour, пытаясь притворяться смертной.

Без особого, впрочем, успеха.

Дмитрий резко, пришибленно выдохнул у меня за спиной. Волшебница грациозно кивнула нам — благородная дама, признающая присутствие слуг. Лёгкая дымка нетерпения — нет, разочарования — во тьме шали. Она ждала кого-то другого.

— Приветствия вам, достойные.

В её голосе — безупречная вежливость, присущая некоторым из нобилей. Тех, что никогда не позволят себе оскорбить или унизить низшего фейри, просто потому, что оскорбления — привилегия равных. Эта картонная учтивость всегда оставляла у меня впечатление, что говорящий на самом деле не видит меня, что он совершенно не способен хотя бы приблизительно представить, что творится у меня внутри. И не хочет представлять, если уж на то пошло.

— И наши приветствия вам, колдунья. — Я не стала утруждать себя неискренней улыбкой или попытками угадать, каков же её настоящий статус среди высоких дворов. — Оправились ли вы от перенесённых испытаний?

На мгновение брови смертной чуть приподнялись от подобной грубости, затем взгляд вновь прояснился. Она нашла, в какую категорию нас отнести.

— Да, и я понимаю, что обязана этим вам. — Наклон головы в мою сторону, и с нотками формальности и почти неощутимого презрения в голосе: — Примите заверения, что долг жизни не будет забыт.

Категория «мелкие вымогатели». Пытающиеся удостовериться, что имеют право требовать ощутимое одолжение.

— Долг жизни? — тихо спросил Димка, которому так ничего и не было рассказано о событиях прошедшей ночи.

Я нетерпеливо дёрнула плечом. Чем меньше смертный знает о делах, покрытых магией, тем лучше для его безопасности. Доказательство этой нехитрой теоремы стояло сейчас перед нами, изо всех сил пытаясь притвориться, что укусы теневых гончих на её лодыжках и предплечьях уже зажили.

— Думаю, имеет смысл представиться, — намеренно отбросив предписанные этикетом формулы, обратилась я к колдунье.

Неуверенно запнулась. Обозлилась. И, окончательно наплевав на все законы вежливости, дала ей прозвище из смертного мира. Пусть оно по праву принадлежит смертной девушке. К чёрту права! Это моё имя. Чтобы сохранить его, я скандалила, и не подчинялась, и проливала кровь. Не отдам.

— Дарья Шувалова, — я вызывающе вскинула подбородок и, не дождавшись реакции, уже более спокойно спросила: — Могу ли я просить о чести называть вас истинно?

И вновь дрогнули брови под тонкой серебряной цепочкой. Понять бы ещё, чему именно она удивляется. И чего боится.

— Вы можете называть меня Aoibheal Осенняя Гроза, — милостиво дала своё внешнее имя колдунья. Причём с таким видом, будто оно должно мне о чём-то говорить.

— Аф-ил? Аврил? — Димка честно попытался обернуть язык вокруг нагромождения чужеродных звуков.

— Ав-хииль из дома Осенних Гроз, — поправила я его произношение. — В повседневном общении допустимо использование только первой составляющей. Ав-хиль. Старайся не слишком глушить «в» и не слишком смягчать «л».

— Дмитрий Шувалов. — У него хватило ума не произносить своё имя по слогам и не протягивать руку.

— Дмитрий — мой… — Я вновь запнулась. Вновь обозлилась, на этот раз на себя. Если уж взялась, то надо доделывать до конца. — Он ваш брат, колдунья.

Красивое лицо застыло. Глаза… Видели вы когда-нибудь шоколадный лёд?

— Вы ошибаетесь, достойная.

Я внезапно поняла, как же бесконечно устала за эту ночь.

— Послушайте, Aoibheal, хватить играть. Мы не при дворе. Вы всё сами поняли.

Она шагнула вперёд, позволив шали упасть к ногам бурей осенних эмоций.

— Довольно.

— Вас украли в детстве. Подменили на меня. Воспитали при дворах фейри. Теперь вы изгнаны обратно в мир смертных. Должны здесь жить.

— Я сказала…

— У вас тут есть семья. О вас беспокоятся. Вот ваш брат. Он…

— Довольно!!!

Ослепляющий блеск ворвавшейся в окно молнии слился с грохотом, сотрясшим дом. Колдунья выпрямилась во весь свой невысокий рост, полыхая силой и яростью. Маски сброшены. Теперь даже невооружённым взглядом было видно, что в вихре сказочной магии перед ними стояла человеческая женщина. Существо из плоти и крови, но исполненное дикого, какого-то чисто человеческого ведьмовства.

Но не только она лишилась привычного образа. Я успела отвести удар и прикрыть брата, но накатившая сила смыла с сменя glamour, оставив оскалившую зубы-иглы суть. Выцветшие серые волосы, бурлящие ночью глаза, заострившиеся черты. Тело, где нет ни плоти, ни крови, а лишь сущность, которую и магией-то назвать нельзя, потому что в человеческом языке просто нет слов, чтобы описать подобное. Тихо оседало в воздухе совиное перо.

Взводимый курок щёлкнул неожиданно громко, даже после отзвучавшего только что громового раската. Димка тоже отбросил маску. Ствол пистолета глядел точно между изящных бровей явно не понимающей значения этой угрозы Aoibheal.

Я как будто протрезвела. А быть может, прозрела. Даже видя, впервые по-настоящему видя мою не-человечность, даже имея возможность сравнить и понять, брат без колебаний встал на мою сторону. Только вот с каких это пор Димка начал пользоваться огнестрельным оружием? Да ещё так умело?

— Я — леди дома Осенних Гроз, — сказала Aoibheal, — и никто не смеет занять моё место. Между нами долг жизни, и я прощу нанесённое оскорбление. Но вы больше не повторите своей лжи.

Моё восприятие в этот момент сместилось. Расширилось, позволив наконец сделать то, чему я так отчаянно сопротивлялась: признать существование этой девочки. Позволив увидеть не просто отражение своих страхов, но то, какой она была на самом деле.

Воспитанная среди фейри, более того, воспитанная как дочь благородного дома. Возможно, они даже позволили ей верить, что она такая же, как все, одна из них, что она своя.

Как давно она поняла, что это не так?

Как давно узнала о подмене?

Вчера вечером?

Я ожидала, что она попытается бросить мне вызов за имя Дарья. Она считала, что я знаю, как её зовут, и пытаюсь чего-то от неё добиться. Я думала категориями смертных, она продолжала убийственную интригу фейри. Почему за ней послали королевскую охоту? С кем схлестнулись рыцари, пока я выслеживала добычу? Почему Аламандин намекала на несогласия между королём и младшим из принцев?

А главное: к какому двору принадлежит её Дом? Поначалу я решила, что к нашему, ведь в противном случае король просто не имел права объявить высокую леди дичью. Однако как бы плохо я ни знала двор, названия благородных домов пришлось вызубрить. И Осенних Гроз среди них точно не было. Похоже, девочка воспитывалась в другом королевстве.

Как? Как это могло произойти? Значит ли это, что подмену совершил кто-то ещё и наши просто подобрали бесхозного птенца, не особенно заботясь, кто же на самом деле является хозяином? Или… Нет. Об этом потом. Сейчас надо сосредоточиться на Aoibheal.

У похищенной в раннем детстве смертной тоже была жизнь. Возможно, семья. Возможно, хозяин. Каково ей пришлось, когда эта жизнь рассыпалась вокруг неё песчаным замком? Для меня переход ознаменовался падением и пьяным ужасом полёта. Но меня никогда не травили, как дикого зверя, те, кого я ещё вчера считала своим народом. Ладно, допустим, не травили лишь потому, что до сих пор не знали, кто я и что я. Возможно, это ещё впереди.

Как нынешняя ситуация должна выглядеть с её точки зрения? Во вселенной, центром которой является Aoibheal?

В чужом мире, где даже физические законы и те незнакомы, где магия сопротивляется прикосновению, а воздух пахнет бензином. Незнакомые существа, одно из которых олицетворяет всё, что есть ужасного в смертных, а другое, похоже, пытается занять её место. Да попутно ещё и запихнуть ей в глотку постылую правду.

А ну-ка, вспомни, птичка ночная, как ты в своё время реагировала на подобные откровения?

Правильно.

Надо сдать назад, пока у всех целы глаза.

— Говорят, кровь решает в вопросах родства далеко не всё, — светским тоном заметила я. — Я, дочь дома Шуваловых, готова поручиться за это своим словом.

Димка резко повернулся ко мне, продолжая, впрочем, краем глаза следить за мишенью. Затем снова сосредоточился на колдунье. Видя, как расслабилась девушка, услышавшая в моих словах куда больше, чем он мог представить, снял палец с курка. И, повинуясь моему кивку, опустил оружие.

— Авхиль, возможно, вам лучше присесть? — попытался разрядить обстановку Шувалов. Братик, быть может, и не понимал до конца, что происходит, но то, что счастливого семейного объединения на горизонте не предвидится, ясно было и без подсказок.

— Я не вижу смысла и дальше находиться здесь, — холодно заявила колдунья, отказываясь смотреть в его сторону. — Мир смертных, безусловно, прекрасное место, чтобы, запутать следы, однако мы выждали достаточно. Я отдохнула. Вы можете проводить меня к моему господину.

Уоух-х.

— Не могу.

В воздухе запахло ещё одной молнией.

— Я действительно не могу, госпожа Aoibheal. Хотя бы потому, что не знаю, кто ваш господин. И можно ли ему доверять.

Кажется, до этого мгновения она отчаянно бежала от мыслей о доверии. Теперь те её догнали. И вцепились в душу, в сердце, в разум, калеча, как гончие дикой охоты.

Она ждала, что в эту дверь войдёт кто-то другой. Кто-то, в чью помощь она верила, на кого рассчитывала. И кого… здесь не было. Ад во взгляде, тот самый, знакомый ад памяти и сомнений, который мне иногда доводилось видеть в зеркале. Те, кому она доверяла, оказались недостаточно сильны или же… предали? Она только что поняла, что одна. Совсем одна, в незнакомом мире, и надеяться можно только на себя.

Тишина. Неподвижность стрекозы, пойманной в янтаре. Затем на её лице мелькнуло что-то вроде тени былой решимости.

— Что ж. В таком случае проводите меня к вашему господину. — Встретив мой озадаченный (ей что, жить надоело?) взгляд, колдунья уточнила: — К тому, кто приказал вам помочь мне.

Так, пора всё-таки вернуться к правде. Той самой, глазавыцарапывательной. Я покосилась на Димку. До сих пор мы, следуя этикету, говорили так, чтобы быть понятными ему. Благо для волшебницы уровня Aoibheal сплести соответствующее заклинание и узнать язык собеседников было делом машинальным, не требующим ни мысли, ни сознательного усилия. Однако некоторые вещи брату лучше не знать. Я перешла на причудливую речь, принятую при дворе:

— Моя госпожа не приказывала мне помогать вам. Её приказ был найти. И убить.

Смертная замерла. Сделала шаг назад.

— Вы — птица дикой охоты! — произнесла она наконец то, что вертелось у неё на языке с момента встречи, но во что ей не хотелось верить.

— Да.

Её пальцы побелели, сжимая складки платья.

— И вас пустили по моему следу.

— Да.

— И вы ослушались приказа.

— Да.

— Ложь.

Я подарила ей ленивую, мерзкую усмешку, которой могла бы гордиться сама Аламандин.

— В отличие от вас я не могу позволить себе роскошь прямой лжи, смертная.

Пауза. Раненая гордость боролась в ней с вполне обоснованным страхом. Спесь победила. Что, как я начала подозревать, было типичным для этой недоучившейся ведьмы.

— Вы будете награждены за помощь.

Я молчала. Глядела на неё пристальным, змеиным взглядом хищной птицы.

Наконец волшебница выпустила своё платье, и шёлк зашуршал тихим серебром осеннего дождя.

— Почему?

— Потому что вы сестра моего брата.

До неё, кажется, начал доходить весь ужас того, что я натворила.

— Ваша хозяйка…

— Госпожа поймёт. — Я пожала плечами в ответ на исполненный жалости взгляд. — Это не значит «простит». Или «оставит безнаказанным». Но она поймёт.

Семья входила в наш договор. По сути, это единственное, что в него входило.

Колдунья вскинула руки. На грани между злобой и отчаянием:

— Я не верю в такие совпадения.

Я согласно хмыкнула. Покосилась на часы. На первый урок торопиться было уже поздно, но на второй вполне могу успеть. Отвернувшись, уже через порог бросила:

— Если вы хотите возвратиться обратно в реальность фейри, вам придётся самой искать дорогу. А пока советую переждать тут. Дмитрий поможет, если вы захотите принять помощь. Он действительно вам брат, а для Шуваловых родство — не пустой звук. — Госпожа моя, как же высокопарно это прозвучало! Хоть иммигрируй в Дневное королевство, честное слово.

Я выскочила на крыльцо и успела сделать целых три шага, прежде чем Димка нагнал меня и, схватив за руку, развернул к себе:

— Даша, ты — часть дикой охоты?

Я выгнулась в его руках, точно от удара. В глазах потемнело.

Откуда? Откуда он может знать придворное наречие фейри?

А откуда Димка вообще узнал о нашем существовании?

— Болван! — выдохнула я ему в лицо. — Самоубийца! Жить надело? Никогда! Слышишь? Никогда не показывай, что ты понимаешь наш язык! Тем более при посторонних! Ты хочешь, чтобы в одну лунную ночь я полетела охотиться на тебя?!

Он выпустил меня, безвольно уронив руки.

— Значит, это правда. Я думал, что не так понял.

— Вот только не нужно взбираться на моральные вершины и взирать вниз таким осуждающим взором, — бешено прошипела я. — Если бы Дикий Гон не собирался в назначенные сроки, то здесь, в смертной реальности, давно бы прекратили всходить побеги и зарождаться стада. Посмотрела бы я, сколько людям понадобилось бы времени, чтобы оголодать и начать охотиться друг на друга. Как гробить экологию планеты (между прочим, одной на всех), так смертные первые, а как проводить очищение устроенной помойки и обновлять круговорот энергии в реальностях, так им убеждения не позволяют!

— Одной на всех?

Неожиданно погаснув, я отвернулась.

— И не то чтобы у меня был особенный выбор. Он вновь поймал меня на третьем шаге.

— Даша, насколько глубоко ты влипла из-за этой истории?

Я попыталась вырваться.

— Даша!

— Выкарабкаюсь, не волнуйся, — огрызнулась я, попутно делая вид, что собираюсь укусить его за руку. Блеф не сработал, и мои зубы в бессильной ярости щёлкнули в воздухе. — ДПА бывало и хуже.

— ДПА?

— До прихода Аламандин.

— Прихода кого? При чём здесь религиозные притчи?

— Вот и я думаю, при чём?

На самом деле это было отрезвляюще и немного страшно — осознавать, какое место занимают в жизни фейри хозяева. Основой, опорой существования не стал ни прыжок с крыши, ни первая охота, ни танец когтей и крыльев над пиками забвения. Нет, вся моя вселенная делилась на два неравных отрезка: до того, как каблуки госпожи прозвучали под сводами совиной башни, и после. Аламандин являлась эпохой в себе, и ни одна религия не могла поспорить с её жестокой иронией.

— Даша, — Димка погладил меня по волосам. Обнял, впервые за полгода позволив уткнуться себе в плечо. — Что ты собираешься делать?

— Не знаю. Я думала, ты просто поменяешь меня на настоящую Дарью. И соврёшь что-нибудь маме с папой, чтобы объяснить, почему она вдруг стала здоровой и нормальной.

— Что? Нет! — Его руки резко сжались. Если бы я была человеком, то это было бы больно. — Нет.

— Вот и я думаю, что план не выдержал столкновения с реальностью. Но Aoibheal надо как-то вводить в мир смертных. Девчонка, похоже, этого не понимает, но, выжив, она поставила в довольно глупое положение очень могущественные си… существ. Теперь возвращение обратно для неё равнозначно смертному приговору.

— А для тебя? Я отстранилась.

— Дарья, если Авхиль должна была занять твоё место, то что ты планировала для себя?

— Ничего. Так что ты собираешься делать с новообретённой сестрой?

— Для начала не потеряю старую! Даша, есть способы защитить тебя, даже от…

— Я уже поняла, что ты весь по уши в способах. — Я поморщилась от запаха пороха и холодного железа, которым тянуло от его наплечной кобуры. Судя по ощущениям, патроны в запасной обойме серебряные. Интересно, а корочки к табельному оружию прилагаются или всё не так официально? — Но не согласна платить цену, которую они запросят. С тебя. С Aiobheal. И прежде всего с меня.

— Но…

— У меня есть своя защита, Дим. И за неё уже уплачено. Сполна.

— Ты изменилась. Я чуть улыбнулась.

— Для меня прошло немного больше времени, чем может показаться, братишка. Кстати, не спеши записывать Осеннюю Грозу в несовершеннолетние, как бы она себя ни вела. Есть много способов продлить век смертных, а магическая сила этой девочки не соответствует её внешнему виду.

— Да уж. Молнию было трудно не заметить.

— Молния — ничто, — резко сказала я. — Ты заметил, во что она одета?

— Средневековое платье. Фантастически красивое. Покрой означает что-то особенное?

— И не только покрой. При желании я бы могла соорудить для себя нечто подобное, но не так легко. И уж конечно, я бы не стала тратить на это силы в её состоянии. Дима, как волшебница, твоя сестра сильнее меня. Или, по крайней мере, умелее. И намного.

Я замолчала на мгновение, не решаясь продолжить. Мы с братом никогда не разговаривали вот так, откровенно, и не в последнюю очередь из-за моего желания его защитить. Но Димка уже слишком запутался в этой истории. Кроме того, я была уверена, что он и так знает слишком много.

— Среди фейри получить признание не так просто. Даже при наличии кровного родства приходится доказывать, что ты достоин. Это делается в битве — на войне, защищаясь от убийц, в ритуальной дуэли. Или не ритуальной. Для приёмыша, претендующего даже не на дворянство, а на аристократический титул, доказательство должно было быть особенно… убедительным. Она воин, Дим. Что ты собираешься с ней делать?

— Вопрос скорее стоит, что она собирается делать с собой. Я подумал… Думаю, удастся организовать документы, утверждающие, что у тебя была двойняшка. Маме делали кесарево, так что можно будет убедить её, что кто-то украл второго ребёнка. А теперь вот… нашли. Папа, конечно, так просто не поверит, благо мы далеко не нищие, а охотников за наследством всегда хватает. Но анализ крови всё подтвердит. Да и лицо — такого не подделать ни одному пластическому хирургу.

Я молчала.

— Даш… Я и сам не в восторге. Но мы не можем скрывать Авхиль от родителей.

— А врать им можем? Он резко выдохнул.

— Тогда скажем правду о подмене, опустив всю потустороннюю подоплёку. Даже если они узнают, это ничего не изменит. Ты — Шувалова, во всём, кроме биологии, Даш.

— Вот как раз биологически я действительно Шувалова, — горько хмыкнула я. — Что и подтвердит первый же анализ крови. Glamour, особенно такой старый и качественный, не ограничивается иллюзиями, Дим. А вообще ты прав. Это решение Aoibheal. Пусть придёт немного в себя, а там увидим.

Если доживём.

Мы не сговариваясь посмотрели на закрытую дверь. Потом друг на друга.

— Она что-нибудь сказала…

— …Перед тем как я выскочил за тобой? Бросила в спину, что не имеет со мной ничего общего и не нуждается в помощи смертных.

Я закатила глаза.

— Волшебные существа, — раздражённо вздёрнула губу, — традиционно оптимистичны в оценке своей способности справиться с этим миром.

В своё время я задыхалась в реальности фейри, не находя в её чудесах ничего знакомого, ни одной точки опоры. Каково было бы пережить эту ситуацию наоборот?

Знать воздух, из медовых глубин которого палыми звёздами ложится тебе на руку сила? Знать землю, которая, вобрав в себя зерно и слово, на следующее утро рождает могучее, раскидистое дерево? Знать воду, готовую принять по твоей просьбе любую форму, от верного неутомимого скакуна до роскошного просторного замка?..

А затем, в пылу бегства, задыхаясь от страха, потерять всё это.

Я плакала об Интернете и семейных ужинах. О чём и о ком тоскует тёмная шаль зеркально отражающей меня волшебницы?

— Выгрузи пока продукты, — буркнула я через плечо, берясь за дверную ручку. — Я всё-таки попробую поговорить с ней. Раз всё равно не успею на алгебру.

Осенняя Гроза стояла перед старинным зеркалом, накладывая на потускневшую от времени поверхность защитные руны. Я остановилась рядом, глядя на наши отражения.

Одинаковые лица. Тонкие и усталые, по-своему даже красивые, если вам нравится потусторонняя, нездешняя красота, наводящая на мысли о легендах и сумасшествии.

Разные грани, скрывающиеся за этими лицами. Одна — холёная и изысканная, в каскаде придворных шёлков и собственной силы. Другая земная и неприметная, назло элитарной гимназии обрядившаяся в рваные джинсы. И только увидев их рядом, чуешь обман. В блеске регалий Tuatha De' Danaane — вызывающе живое, страстное человеческое существо. В узких джинсах и стоптанных кроссовках — далёкое, холодное и хищное фейри.

Не думаю, чтобы хоть одной из нас нравилось то, что мы видели.

— Ну что, — я сама не знала, у которого из отражений спрашивала, — долго ещё будем находиться в глубоком отрицании?

— Зависит ли это от меня? — риторически поинтересовалась Aoibheal. Разумеется, она слышала весь наш разговор с Димкой.

Я фыркнула. И отказалась отвечать.

— Вы ждёте, что я вдруг ни с того ни с сего всё брошу и начну лепить из себя человека? — Колдунья, быть может чтобы не оставить места сомнениям, пыталась скопировать более привычную мне манеру речи.

Хороший вопрос. Хорошо сформулирован. Жду ли? Не совсем.

— Я этого боюсь. Человек из вас получился бы лучше, чем из меня. Но, честно говоря, тоже весьма паршивый. Что успокаивает.

— Благодарю.

— Aoibheal… Я признаю, что мало знаю и о вас, и обо всей ситуации. Непростительно мало, и это в основном моя собственная вина. Но и вы не всё понимаете. И я имею в виду не только человеческий мир.

— Дарья, это грубо, но я была бы благодарна, если бы вы сейчас ушли. Вместе с вашим пониманием, — вежливо, но всё равно обидно попросила воспитанница фейри.

— Я-то уйду. Вот как только у моей госпожи дойдут до меня руки, так сразу. И, скорее всего, с концами.

— Если это попытка вызвать у меня чувство вины…

— Здесь живут те, кто готов помочь вам, ничего не требуя взамен. Предложить безусловную поддержку просто за то, что вы есть. Отказываться было бы глупо. Но не мне показывать пальцем на чужую глупость, особенно в этом вопросе.

Люди бесконечно адаптивны и при необходимости способны приспособиться к чему угодно. Вот пусть и приспосабливается. А я опаздывала на химию.

7

Развернувшись, я сбросила с плеча рюкзак, накинула невидимость и, кувыркнув мир вокруг себя, распахнула крылья. Сжав когтями лямки, поднимаю с полу «груз знаний» и, часто работая крыльями, вылетаю прочь.

Если ей понадобится со мной связаться, вокруг валяется множество перьев. Уж как-нибудь сообразит. Даже если Димка к тому времени не успеет объяснить ей принцип действия мобильного телефона.

Человек — поразительно гибкое существо, оно и в самом деле может привыкнуть к чему угодно. Но я-то не человек. Госпожа моя, повелительница, если брат провернёт свою бредовую затею, эта ведьма станет моей названой сестрой. И тогда останется только удрать к вам и попросить казнить меня поскорее. Хотя бы из милосердия.

8

Дребезжащий звонок прервал наконец простуженные объяснения историка. И учитель, и класс с редким единодушием вздохнули от облегчения. Я, сонно моргая, подняла голову со сложенных на парте рук. Обычно история была одним из моих любимых предметов, но ночное недосыпание школяра в сочетании с насморком наставника мало способствуют усвоению знаний.

Одноклассники занялись тем, для чего они, похоже, и приходили в школу, — общением и активным развитием своей социальной жизни. Я вытащила учебник по химии и принялась за домашнее задание. Что-то подсказывало мне, что если я не найду для него времени на переменах, то дома мне тем более будет не до смертных уроков.

То есть совсем не до смертных. В том числе и уроков.

Условия задачки легко скользнули в воспалённый магико-политическими махинациями разум, формула уравнения сложилась сама собой. Я заглянула в периодическую таблицу, уточнила валентность, расставила коэффициенты, расписала атомарный вес.

Вздохнула, выуживая из рюкзака калькулятор. Наверное, это не совсем нормально, что учёба доставляет мне такое удовольствие. Всегда бывшая немного ботаником, после открытия мира фейри я не разочаровалась в человеческих науках, а, напротив, вцепилась в них когтями, на этот раз не просто подчиняясь школьным правилам, а устремлённо двигаясь к вполне определённой цели. Мне нужно было как-то упорядочить окружающую действительность. Найти альтернативный взгляд на интуитивную магию и межреальностную навигацию. Точку опоры, которая помогла бы лететь бок о бок с птицами, столетиями покорявшими эти феерические небеса, и не чувствовать себя запутавшимся в собственных перьях птенцом.

В конце концов, научный метод — это ещё один способ познания мира. И не самый плохой. По крайней мере, здешние учителя не требуют за каждую кроху жизненно важных знаний платить верностью и кровью.

А уж химия — владение этим предметом вообще являлось необходимым условием выживания в обществе дамы Аламандин. Или по меньшей мере сохранения рассудка.

Признаю, точность смертных формул имеет мало общего с изящным искусством моей туманной госпожи. Однако понимание фармакологии, трав и минералов позволяло заметить логику в её на первый взгляд диких поступках. Вот я и старалась всеми доступными способами углубить это самое… понимание.

Хм, интересно, тот толстяк действительно думает, что я использую купленные у него… субстанции по назначению? Все виды и типы? Надо, кстати, перенести куда-нибудь лабораторию, а то вдруг папе взбредёт в голову зайти в старый гараж. Объясняй потом, что коллекция разнообразной отравы собрана во имя научного интереса.

В некотором роде.

Треск разлетающегося в щепки дерева вывел меня из навеянного третьей задачкой транса. Рука метнулась к пристёгнутому к бедру деревянному кинжалу, глаза заметались в поисках опасности… и недоумённо распахнулись.

Кудрявый рыжеволосый парень самозабвенно колотил стулом по парте. Не просто играл, а изо всей дури, упиваясь нерастраченной молодецкой силушкой, уничтожал несчастную мебель. Бац! Спинка отлетела, одна из ножек вывернулась под острым углом. С размаху — бум! Окружающие пригнулись, закрываясь от фонтана щепок.

— Уа-а-а! Каринка! Я тебя люблю! — совершенно счастливым голосом, контрастирующим с его разрушительными действиями, заорал смертный и, отшвырнув остатки стула, подскочил, к стоявшей рядом девчонке. Подхватил её, подбросил, закружил по классу, не обращая внимания на улюлюканье, крики и неискренние попытки подруги вырваться.

— Поставь меня обратно! Медведь! Раздавишь! А-а-а-а! И пьяный счастливый смех.

Я недоумённо моргнула. Склонила голову, пытаясь разглядеть происходящее под другим углом. Ни инородного влияния, ни остатков заклинания вроде тех, которыми любила баловаться моя хозяйка, над ненормальным смертным не наблюдалось. Может, это и есть знаменитые подростковые гормоны в действии?

Завораживающе. Но… зачем же стулья ломать?

Это был отнюдь не первый случай, когда новые одноклассники ставили меня в тупик. Первые девять классов Дарья Шувалова ходила совсем в другую школу совсем в другом городе. Да, там тоже была элитная гимназия, с очень хорошими учителями, с расписанием, в котором значились философия, этика, три иностранных языка. Честно проучившись девять классов, я стала свидетелем (а если честно, и участником) драк, соревнований, драматических детских конфликтов. Но спокойные годы в несколько чопорной, порой даже снобистской и неизменно вежливой атмосфере совершенно не подготовили меня к культурному шоку, которым оказалась незнакомая школа.

Новые одноклассники были людьми. Им было шестнадцать. И они были сумасшедшими. Все, как один.

Поначалу, узнав о переезде, я почувствовала лишь облегчение: друзья и приятели замечали перемены, которые прошли даже мимо внимания родителей. И задавали вопросы. За возможность бежать от их недоумённых, а порой и испуганных взглядов надо было хвататься клювом и когтями.

На новом месте я приняла сознательное решение ни с кем не сближаться. Говорила как можно меньше, не проявляла индивидуальности, твёрдо, порой грубо уходила от предложений дружбы или помощи. Я даже применила опробованную в мире фейри тактику: отказалась запоминать их имена. Фантастически эффективный способ задавить общение на корню. Меня оставили в покое. Перестали замечать, если быть точной.

Но даже окружённая стеной невидимости, сама я не перестала наблюдать за происходящим вокруг. И тихо сатанеть от своей неспособности в нём разобраться. Быть может, это просто разница в социальном положении? Если раньше критерием отбора был интеллект учеников, то в мою новую школу попадали во-первых богатые и только во-вторых умные. Финансовая безопасность рождает чувство безнаказанности, но достаточно ли этого, чтобы, скажем, запереть учительницу в классе, забаррикадировать дверь притащенными из кафе столами и всей гурьбой отправиться любоваться листопадом?

Вероятно, всё дело в возрасте. Так, похоже, думает директор. Детки растут, деткам некуда деть новую для них, непривычную пока силу. Что, если мой старый класс сейчас тоже коллективно сходит с ума, а я этого просто не вижу?

Просто. Не вижу.

Всегда лучше искать самое простое объяснение. Например, что фейри просто не дано понять людей. Что после долгих лет среди хищных птиц и холодных, равнодушных интриг двора я просто не способна чувствовать и узнавать чувства других.

Те, которые существуют вне погони и охоты, разумеется.

Я внимательным взглядом обежала класс, выбрала одного из мальчишек, который показался мне наиболее симпатичным. Тёмные волосы, серьёзные глаза, намёк на усы. Очень красивые руки, сильные, чуткие даже на вид. Я честно попыталась понять, какие эмоции он во мне будит. И обнаружила лёгкую заинтересованность, тут же погребённую под раздражением и досадой: имя парня никак не вспоминалось.

Безнадёжно. Ты есть то, что ты есть, Шувалова. И у тебя и без того проблем по клюв и выше.

Снова задребезжал звонок. Вернувшийся в класс историк бросил взгляд на свороченные со своих мест парты и разбитые стулья, сообщил в пространство, что мы всё и сами отлично знаем, куда возмещать ущерб за уничтоженную мебель, а посему давайте вернёмся к Московскому княжеству. К доске пойдёт…

Я повела плечами (больно-то как! надорвалась, Осеннюю Грозу таскаючи!) и записала ответ к последней задачке. А затем вытащила учебник по алгебре и, вполуха слушая попытки рыжего влюблённого вспомнить что-нибудь о Юрии Долгоруком и Иване Калите, углубилась в пропущенный с утра урок.

После занятий класс ломанулся на волю, точно стадо мамонтов, спасающихся от ледникового периода. В коридоре, судя по всему, обнаружилось какое-то препятствие, потому как в проёме образовалась пробка, и кто-то тут же попытался снести дверь с петель. Я обменялась мученическими взглядами с историком, роющемся в столе в поисках капель для носа, и, сжалившись над беднягой, послала в его сторону исцеляющее заклинание. Этот рассеянный, увлечённый смертный успел стать моим любимым учителем, одним из немногих, кто делал новую школу меньше похожей на затянувшуюся пытку. Если будет время, надо ему хоть зелье приготовить, что ли.

— Ах, Дарья, — улыбнулся он, заметив, моё приближение и зажатую в руках увесистую папку. — Уже готово?

— Материал я собрала давно, когда проясняла пару вопросов для себя, — пожала я плечами. — Так что оставалось только организовать старые файлы и добавить связки. Не знаю, правда, подойдёт ли это для олимпиады.

— Древняя Ирландия? — Он быстро пролистал оглавление, полез в источники.

— Не только. И тут исследование скорее по истории мифологии. Последняя глава — влияние древних легенд на современное общество, как я его вижу. Вы это имели в виду под анализом?

— Годится. Я отправлю работу на конкурс. М-м-м, — он постучал пальцем по одной из ссылок, — что ещё за «Воок of Invasions»? Чей перевод?

— Мой. — В ответ на чуть укоризненный взгляд я нахохлилась. — Здесь нет точных цитат, так что это не пижонство. Просто «Книга Вторжений» попалась мне в оригинале.

В каком именно оригинале, упоминать не стала. Пусть он решит, что я наткнулась на англоязычную версию.

Учитель закрыл папку, внимательно посмотрел на меня.

— Даша, может, стоит немного сбавить темп? Ты не очень хорошо выглядишь.

Во имя Вуалей, мама уже успела и в этой школе всех проинструктировать по поводу моего «хрупкого» здоровья!

— Просто не выспалась. Я могу идти?

— Да, конечно.

Пройдя мимо подозрительно притихших, всё ещё толпящихся у двери одноклассников, я нервно перебросила рюкзак на другое плечо. Что это с ними? И куда они все смот…

Как удар. Боевым молотом — в лицо. И искры шока, брызнувшие в неестественно тихом коридоре.

Он ждал меня около высоких стрельчатых окон, в перекрестье падающих со всех сторон лучей. Одетый в чёрные брюки и чёрную водолазку, закованный в ночь от подбородка до кончиков начищенных туфель. А поверх — нереально белый плащ, выглядевший стильным, и современным, и нормальным, но на самом деле бывший первым снегом, выпавшим над заснувшими лесами.

Разумеется, я сразу его узнала. С первого взгляда. Даже ни разу не видев человеческой ипостаси, ошибиться было невозможно. Филин Маккиндера, хищная птица, безупречный охотник. Для своего облика он выбрал кожу цвета тёмной, почти вишнёвой бронзы и короткие вьющиеся волосы, цветом напоминавшие оперение. Маска была до головокружения, до крика в ночи красива, но как кто-то мог принять это существо за человека — выше моего понимания. Смотреть на него было всё равно что наблюдать за солнцем сквозь коричневое стекло: через тонкую тёмную преграду пробивалась золотая сила, способная ослепить тебя даже сквозь иллюзорную защиту.

Филин подошёл ко мне двумя плавными, танцующими шагами, так стремительно, что я даже не сразу поняла, что теперь он стоит рядом. Чтобы взглянуть ему в лицо, я медленно подняла голову вверх. И вверх. И…

Владычица моя, ох, хозяйка, где вы, когда я так испугана? Даже в человеческом облике казалось, что в огромном филине поместятся три щуплые девчонки. Это, должно быть, иллюзия, у фейри тонкие руки и узкие плечи, они не набирают такой мышечной массы. Мы не можем быть так сложены, если только… Возможно ли, что Маккиндер — нечистокровный Daoine Sidhe? С его силой он легко мог бы даже не завоевать, а потребовать и рыцарство, и полный придворный титул. Я всегда думала, что птица мастера охоты не делает этого, просто не желая покидать своего друга и хозяина. Однако теперь в голове кружили иные, более личные причины. Примесь чужой, а то и смертной крови… Госпожа, о чём я думаю?!

Нечто кремовое, перекинутое через его руку, оказалось моей ветровкой, и, цепенея от ужаса, я повернулась, позволяя ему помочь мне одеться. Огромные, неестественно горячие руки скользнули по моим плечам, опуская на них куртку. Я сглотнула. Но, к своему изумлению, обнаружила, что шея пока не сломана.

Ударение на «пока». Увесистое такое ударение.

Всё так же молча он подхватил набитый учебниками рюкзак и сделал изящный жест, показывая, что готов следовать за мной. И последовал. К полному шоку всех встретившихся на пути. Интересно, как охранники объяснят, что впустили незнакомца на территорию школы? «Извините, директор, но на самом деле это был древний воин-фейри, и он применил невидимость, или стёр нам память, или подчинил волю. Или вообще убил и поднял в виде услужливых зомби, так что простите, директор, нам пора на собственные похороны».

Я засунула руки в карманы и опустила голову, пряча лицо за неровными прядями. Глянула искоса. Филин шёл рядом, в каком-то шаге, огромный, но при этом такой грациозный, что, казалось, он парит над старинным паркетом.

Спина горела от взглядов однокашников, а выражение лица Каринки совершенно неожиданно и вопреки всякой логике отозвалось во мне странным чувством. Испуганным, возбуждённым и самодовольным одновременно. Было что-то абсурдно приятное в том, чтобы пройти по нелюбимой школе, где тебя даже за ботаника не считают, бок о бок со сверхъестественно красивым старшим мужчиной, под перекрестьем завистливых взглядов. Будь мне шестнадцать лет…

Но о чём бы ни говорила внешность, мои шестнадцать давно прошли, а красивый мужчина, нёсший школьный портфель, был старше не на пару лет, а на пару столетий. И вёл он меня на суд по обвинению в измене. Тёплое самодовольство умерло, не успев расцвести.

Хоть бы всё кончилось быстро. Неблагодарная птица, пытавшаяся убить того, кому дважды должна жизнь, не заслуживает снисхождения. Но всё равно, пусть это будет быстро.

Спустившись со школьного крыльца, филин Маккиндера едва заметным жестом приказал «к ноге!» и направился куда-то в глубь сквера. Взъерошенная неясыть послушно поплелась рядом.

За оградой ждала машина. И какая! Даже я, совершенно не разбиравшаяся в марках и моделях, предпочитая быть демократом и ненавидеть все автомобили абсолютно равно, поняла, что вижу мечту о четырёх колёсах. Чёрную, обтекаемо-спортивную, даже в покое кажущуюся стремительной мечту, словно умоляющую нарушить все ограничения скорости. Пусть госпожа не допустит, чтобы это диво узрел Димка, потому что в противном случае мой брат окажется потерянным для человечества, поступив в вечное и добровольное рабство к фейри.

Подойдя ближе, я привычно задержала дыхание… и удивлённо распахнула глаза, поняв, что не чувствую дурноты. Лишь тонкий, свежий запах реки. И грозы. И травы.

Машина, на самом деле не являвшаяся машиной, была сплетена из той же магии, что и скакуны дикой охоты, но искусство, необходимое, чтобы придать теням и водам эту странную для них форму и удерживать в смертном мире, поражало воображение. Гладкая чёрная поверхность дышала тёмно-золотой силой филина Маккиндера, и это должно было быть заметно даже смертному глазу.

Я поклялась, что, если выживу, в лепёшку расшибусь, но научусь создавать для себя такое вот средство передвижения. Красивое. Стремительное. Могущественное.

Филин беззвучно, как истинно хищная птица, скользнул вперёд, открыл дверцу.

Взгляды в спину. Инстинктивно оглянувшись, я увидела, что на школьный двор высыпал мой класс в полном составе плюс половина параллельного. И все они, а также сгруппировавшиеся около крыльца одиннадцатиклассники, пристально следили за Дарьей Шуваловой, Таинственным Незнакомцем и Авто. Именно в такой последовательности, как ни странно. Не верю. Этого не происходит. Я сплю и вижу сон. «Но какой сон! После такого и умирать не жалко», — счастливо откликнулся внутренний голос. И интонации у него были подозрительно шестнадцатилетние.

Я скользнула на переднее сиденье, позволила закрыть за собой дверь, отказываясь чувствовать себя пойманной. Ловушка захлопнулась в тот момент, когда филин шагнул под старинные своды школы. Теперь паниковать уже поздно. Я откинулась на просторное сиденье, упиваясь запахом свежести, наслаждаясь мягчайшей обивкой, плавностью линий. Впервые в жизни не желая покидать автомобиль и оазис чистой магии, который он создавал в смертной реальности.

Маккиндер обошёл вокруг машины, опустился за руль, и его мощная фигура выглядела удивительно на своём месте, словно внутренний дизайн, равно как и внешний, создавался, чтобы соответствовать хозяину. Когда теневой скакун, то есть автомобиль, тронулся, я даже не сразу это поняла, настолько неощутимым было движение.

В лепёшку. Определённо.

Если будет что расшибать.

Какое-то время мы ехали молча, пока я не признала, что первым он не заговорит. Сглотнула. Ну же, Дарья, изволь отвечать за то, что натворила.

— Властвующий-в-Небесах, позвольте мне просить вас об одолжении.

Он чуть прищурился, глядя на дорогу. Наверное, удивляясь: «И после всего у неё ещё хватает наглости говорить об одолжениях?»

— Позвольте молить о чести называть вас истинно, — отчаянно попросила я.

Он резко повернул ко мне голову — типичное движение филина, даже в человеческом облике.

— Ты не знаешь?

— Я… Попав во владения Tuatha De' Danaan, я была молода и зла, Властвующий-в-Небесах. Во власти юности и гнева я решила, что не буду знать имён тех, что меня окружают, если только они не заставят помнить о себе силой. Вы никогда и ни к чему не принуждали меня, а потому я думала о вас как о филине Маккиндера или просто о Спасшем. Но теперь… Я должна знать, кому… Против кого совершила неправедное. Молю о чести называть вас истинно.

Странно усмехнувшись, он перевёл взгляд обратно на дорогу.

— Ты можешь продолжать звать меня филином Маккиндера.

Лучше бы он ударил. Я зажмурилась.

— Если будет на то ваша воля, Властвующий-в-Небесах.

Больно. Но признай, Шувалова, ты это заслужила.

Филин увеличил скорость, и я, зябко отведя взгляд от окна, не к месту подумала, что впервые в жизни сижу в машине, за рулём которой — незнакомец. Это, наверное, странно, но, оглядываясь назад, я поняла, что раньше ездила только с отцом и Димкой, ещё с дядей Володей, дядей Женей, неулыбчивым телохранителем Михалычем и… всё. То есть вообще всё. До переезда в новый город меня привозили в школу, забирали сразу после занятий, сопровождали почти везде. Не допускались такси, даже общественный транспорт считался негласным табу, так плохо я его переносила. За привилегию покидать дом без увешанного медикаментами сопровождения до сих пор приходилось чуть ли не драться. Нормально ли, что почти уже взрослая девушка постоянно находится под защитой семьи? Причём обычно мужской её части.

Почему я именно сейчас начала об этом задумываться? Честное слово, в данный момент наличествовали проблемы куда более серьёзные, чем излишне заботливые родичи.

— Решил ли его величество мою судьбу или же суд ещё предстоит?

Филин Маккиндера окатил меня непроницаемым взглядом из-под тёмных очков.

— Я никому не рассказывал о том, что произошло между нами этой ночью, Дарья.

Я дёрнулась, впившись пальцами в сиденье.

Что? Как?

Почему?

Быстрый взгляд за окно — мы плавно летели по незнакомому проспекту. В мире смертных. Что совершенно невероятно: я ожидала, что мы будем уже на полпути к королевским владениям, с полудюжиной рыцарей правосудия в качестве не очень почётного эскорта на хвосте.

Мастер охоты замышляет против короля? Или взбунтоваться решил только его филин? Стоп, надо придержать воображение, иначе я себе сейчас такого напридумываю…

Формулировки, Шувалова, тебя прежде всего учили обращать внимание на формулировки. «Я никому не рассказывал о том, что произошло между нами». Это совершенно не означает, что король ничего не знает. И не только король.

Они ищут Aoibheal. Это единственное разумное объяснение. Они ищут Осеннюю Грозу и надеются, что я выведу на её след. Мне только что предложили завуалированную амнистию? Но какой смысл…

Молчи, вспомни уроки госпожи и молчи, Шувалова. Ни одного слова, ни одного вопроса, который мог бы выдать больше, чем ты хочешь. Никогда не предлагай противнику информацию, даже если уверена, что он и так ею обладает.

Я молчала.

Не дождавшись ответа, филин пояснил:

— Я объяснился с Аламандин. Не знаю, чему тебя учила эта… дама, но птенец не несёт ответственности за своего хозяина. Тебя не накажут за выполнение её воли.

Дикий Гон, лорды и леди, и да будут крепки Вуали между мирами! Он не знает. Не ведает о том, что связывает меня с Осенней Грозой. А если и услышит об этом, то всё равно не поверит, что едва вставший на крыло птенец нарушил приказ хозяйки. Разумеется, неясыть действовала, лишь исполняя повеление владычицы, иначе и быть не может.

А Аламандин не стала ничего отрицать. Хотя бы потому, что заранее знала, как я поступлю, увидев лицо добычи. И всё равно послала по её следу.

В глазах у меня потемнело. Нет. Нет-нет-нет. Они не могут винить в моих решениях хозяйку. Вены затопило нахлынувшей магией, превращение забилось в зрачках, в пальцах, в мыслях. Госпожа в опасности! Под угрозой — и из-за меня!

— Дама Аламандин не… — Я запнулась, неспособная дышать, неспособная думать. Почти изгнанный призрак астмы вновь сомкнул костлявые пальцы вокруг горла, лишая воздуха. — Вы… не можете…

Да я сама притащу им эту смертную девчонку! Сделаю всё, что угодно. Госпожа моя, хищная моя владычица…

— Успокойся, твоя повелительница вне подозрений. Они видели следы, указывающие на то, что дичь справилась с тремя гончими и охотничьим филином, а затем исчезла. Твоего присутствия не заметили, а я промолчал.

Дыши. Дыши. И думай. И, ради вечной ночи, не говори ничего лишнего, от этого зависит не только твоя жизнь!

— Могу я спросить, почему вы помогли нам, Властвующий-в-Небесах?

— В основном потому, что согласен с твоей госпожой и принцем, — он пожал плечами, притормозил на перекрёстке. — Королевство сейчас не готово к войне.

Войне? Сейчас?

— Уоух-х, — нашёлся глубокомысленный ответ. Куда бы ни нёсся этот разговор, я за ним не поспевала. Пролетала на поворотах и уносилась под действием инерции совсем не туда, где были мысли собеседника.

— Кроме того, — совсем иным тоном вдруг сказал филин Маккиндера, — дама Аламандин согласилась заключить договор.

Я содрогнулась. Ставшее притчей во языцех королевское правосудие и то лучше, чем ярость Аламандин. В гневе госпожа моя становилась на диво изобретательна, а если вчерашняя выходка стоила ей чего-то серьёзного, я имела все шансы на собственной шкуре познакомиться с очередным приступом её вдохновения.

Филин остановил машину. Удивлённо встрепенувшись, я обнаружила, что он припарковался в моём собственном дворе. Судя по всему, поездка была закончена.

Я потянулась к ручке двери. Прикусила губу. Вновь покосилась на сидевшего рядом фейри.

— Вы позволите спросить, что именно обещала вам моя госпожа?

Филин Маккиндера снял очки. Глаза его были точно такие, как в облике птицы, — насыщенного красного янтаря, дикие, дивные.

— Тебя.

Какое-то время это короткое слово просто не воспринималось сознанием. Затем мир обрушился, потрясённый в самом своём основании. Эпоха осыпалась вокруг дурным, душным пеплом.

— Госпожа больше не желает видеть меня своей птицей? — произнесли чужие, мёртвые губы.

— Нет! — Он удивлённым, а затем защитным жестом вскинул руки, осторожно подался назад. — Конечно, нет.

Сердце моё вновь забилось. И в самом деле, конечно, нет. Филин годами отказывался от титула, не принимал вассальных клятв. Ради службы птенца не нарушают выработанную столетиями политику.

Тогда почему же он так сказал?

Встретив мой полный боли и недоумения взгляд, фейри успокаивающе положил руки мне на плечи. Горячая ладонь скользнула по шее, отвела от лица пряди, коснулась щеки.

— Имелась в виду совсем не присяга.

Не присяга? Разве допустима служба без принесения, клятвы? Что он имеет в виду? За что меня мучает?..

Филин осторожно, за подбородок приподнял моё лицо, внимательно, пристально вгляделся. Полагаю, вид был тот ещё — как на краю самопроизвольного развоплощения. Янтарные глаза вдруг потемнели, наливаясь расплавленной лавой, он опустил руки. Откинулся на сиденье.

— Властвующий-в-Небесах?.. — осторожно сказала я.

— Ненавижу, когда она оказывается права.

— Искренне чтимый, если я могу как-то помочь вам… Сдержанное ругательство, мелодичное и резкое, я даже языка не узнала.

— Всё, успокойся. Аламандин выполнила своё обещание, между нами больше нет никаких договоров. Можешь выбросить этот разговор из головы.

— Но…

— Забудь, я сказал! У тебя это хорошо получается.

Не услышать командный голос было невозможно. Как и не подчиниться.

— Как прикажете, Властвующий-в-Небесах. Я вновь потянулась к ручке.

— Постой! Раз уж свою защиту я тебе дать не могу, дама Аламандин просила проследить, чтобы ты приняла хотя бы её чары.

Холодный шелест магии — в его руках появилась фляга. Небольшая такая, серебряная охотничья фляжка. Инкрустированная светлым аламандином.

Вся покорность и почтительность правильной девочки-фейри испарились в мгновение ока. Если я чему-то и научилась в мире за Вуалями, так это тому, что никогда, ни при каких обстоятельствах нельзя пить предложенное госпожой. Всё наше знакомство началось с «бедная девочка, осуши эту чашу, тебе станет легче». И чем закончилось? Спасибо, больше не хочется.

— Благодарю вас.

Вымученно улыбнувшись, я взяла фляжку, мысленно прикидывая, куда бы её вылить, чтоб потом полгорода не отравилось.

— Э-э-э, нет, — он властной рукой остановил попытку сжульничать. — Госпожа пожелала, чтобы ты отпила. При мне.

Уоух-х! Она слишком хорошо меня знает. Мысленно произнеся нужную формулу, я отвинтила крышку, сделала большой глоток… и переместила оказавшуюся во рту отраву на два метра вниз, в лужу под машиной. Простите, дворовые кошки, но своя шкура дороже!

— Стоять! — Филин стремительно выхватил фляжку, поймал меня за талию, развернул к себе. — Это приказ твоей хозяйки, птенец. Пей!

Угу. Сейчас.

Я отвернула лицо от пахнущей волшбой и дурманом гадости сначала в одну, затем в другую сторону, попыталась оттолкнуть, опрокинуть её. Плюнув на приличия, сжала пальцы когтями и слепо отмахнулась, оставив на тёмно-бронзовом лице глубокие кровавые полосы. Тут же, пока они ещё не затянулись, добавила ногами, одновременно пытаясь ударить и оттолкнуться.

Ход сражения нахальной девчонки с вошедшим в силу витязем-фейри оказался примерно тот же, что и в стычке молодой неясыти с матёрым филином Маккиндера. Сверхъестественно быстрый воин выиграл ещё до того, как противница успела по-настоящему начать битву.

Я даже не заметила, когда он сделал глоток и отбросил флягу. Поняла лишь, что меня подхватили под поясницу, вытянули через сиденья. Он подмял меня под себя, как тогда, во время схватки, так что ни пошевелить руками, ни вздохнуть я не могла. И накрыл, на вздохе накрыл мой рот своими губами, заставляя сделать этот проклятый глоток. Обжигающая холодом и мятой жидкость скользнула в горло, разлилась по венам, накрыла с головой. Откуда-то обрушилась волна знакомой и в то же время неуловимой магии, заставив меня забиться в стальных объятиях. Я даже не успела понять, что именно делало это конкретное зелье, а чары уже растворились в теле, слились с дыханием, стали неотделимы от организма.

Филин, вскинув голову, внимательно наблюдал, как я кашляю, фыркаю и чихаю, точно вытащенный из проруби котёнок. В ответ на возмущённый взгляд фейри удовлетворённо улыбнулся и, помедлив, всё-таки приподнялся, позволяя мне выскользнуть из-под него.

Наконец-то нашарив проклятую ручку, я змеёй вывернулась из машины, вытянула за лямку в последний момент ухваченный рюкзак, поспешно отошла на пару шагов от всё ещё открытой двери. Рука скользнула в карман, через разрез в ткани, к прижавшемуся к бедру тонкому осиновому стилету. Лишь ощутив в ладони неумолимость древесной магии, я обернулась.

Тёмный, с отголоском огненного золота фейри по-прежнему лежал, растянувшись через два сиденья, и янтарные глаза его смеялись.

— Оно было приготовлено для твоей же пользы, птенец.

— Оно всегда для моей пользы, — мрачно сообщила я. — И всегда выясняется, что слово это можно понимать по-разному.

Он засмеялся уже вслух — впервые на моей памяти. Глубокий, озаривший силу винными всполохами, звук, странной дрожью отозвавшийся в моём теле.

Ещё один шаг назад.

Глубокий поклон — Аламандин могла бы гордиться идеально выполненными требованиями этикета. Мне редко удаётся их соблюсти.

— Я благодарю вас, Властвующий-в-Небесах. За всё.

Он вдруг без предупреждения снова стал серьёзен и мрачен.

— Не стоит, Дарья. — Одно движение, слитное, нечеловечески быстрое, и фейри вновь сидел, собранный и отдалённый. — Иди, пока ещё можешь уйти.

Я замялась. Но подтекст был слишком ясен — убирайся, пока отпускают. А то ведь могут и не пустить. Ещё раз поклонившись, я сбежала, с демонстративным достоинством, но от этого не менее позорно.

Шагов сто ноги послушно несли меня, хотя глаза и не видели, куда именно. Затем, у любимой клумбы, колени подкосились, и я не то села, не то упала на цепь ограды. За спиной затих шелест отъезжающего автомобиля.

Подняла дрожащую руку, прикоснулась к губам. К своим горящим, вдруг ставшим неестественно чувствительным губам.

Это не может… Это ведь не может быть то, что я думаю. Правда?

Ему просто нужно было заставить упрямую девчонку выпить. Общаясь с Аламандин, я стада настоящим виртуозом в том, как увиливать от зелий. Госпожа знала, как с этим боротъся, но для филина единственным способом было застать меня врасплох, заставить растеряться, потерять те секунды, когда чужую магию ещё можно было обезвредить, не допустить, изменить. И умелый тактик нашёл самый простой путь. Вот и всё. А неизвестно откуда взявшийся улюлюкающий подросток в моём сознании может замолчать. То есть совсем замолчать. В смысле, заткнуться наконец и дать мне подумать!

— Вы позволите спросить, что именно обещала вам моя госпожа?

— Тебя.

Нет. Филин Маккиндера? Не может быть, потому что… просто не может, и всё.

Это даже не смешно. Совсем.

Непрошеными хлынули и другие, более ранние воспоминания.

Бело-серебряная, наполненная свитками, гербариями и магией классная комната, рассчитанная на одну ученицу. Высокий стул и пюпитр. Огромная книга, причудливую вязь на страницах которой я пыталась изучать.

Знакомый стук каблуков — Аламандин врывается в класс в шёлках парадоксов и глубинных океанских течений.

— Властвующий-в-Небесах уже покинул вас, госпожа? — я всё ещё злюсь на филина за то, что он влез, когда его никто не просил, и спас совершенно не нужную мне жизнь. Ну и за то, что он опять на целый час заперся с дамой Аламандин, а меня теперь и знать не хочет, тоже, наверное, злюсь.

— С этого дня птице мастера охоты запрещено появляться в моём замке, — неожиданно заявляет нелогичное существо, владеющее теперь моей судьбой.

— Госпожа?..

— Ты ещё не готова, — непонятно зачем постановляет леди-рыцарь и передёргивает окутанными туманом плечами, закрывая эту тему раз и навсегда. Подходит к пюпитру, склоняется над страницей. — Итак, вернёмся к чарам долгого сна…

Мои щёки горели, и я поднесла к ним ладони, пытаясь хоть как-то унять жар.

— Вы позволите спросить, что именно обещала вам моя госпожа?

Можно ли было ответить более откровенно? Это даже не намёк, это просто…

— Тебя.

Уоух-х. Я только что пережила грубое сексуальное домогательство. И даже не заметила этого. После стольких лет при дворе. Стыдно-то как, Шувалова, нельзя же быть настолько…

…всё ещё не готовой.

Отняла руки от лица, неверяще разглядывая их. Отказываясь помнить, как эти пальцы запутались в прохладной, душистой ночи его одежды. Тяжёлое тело было неестественно горячим, просто полыхающим силой. Хотелось прижаться сильнее, каждым изгибом, каждой клеточкой впитывая успокаивающую, исцеляющую энергию чистой фейри. Его плащ накрыл нас усыпляющим снежным покровом, тёплым и невероятно мягким, упал, снегопадом отделяя от всего мира. Вьющиеся пряди щекотали моё лицо, а губы, его губы…

Забудь! У тебя это хорошо получается.

Забудется такое, как же. Госпожа милосердная, я же теперь трижды должна ему Жизнь, а вы дали ему разрешение делать со мной что заблагорассудится. И почему именно сейчас, как будто и без того проблем не хватает?..

Попытаемся мыслить разумно. Пусть и приходится этим заниматься под аккомпанемент романтических вздохов внутреннего голоса (того самого, который ни на день не старше шестнадцати), всё же придётся. Как там резюмировала ситуацию Осенняя Гроза?

Я не верю в подобные совпадения.

Кто-то ищет Aoibheal. Все мои инстинкты кричат об этом, вся магия охотницы. Кому-то очень, очень нужна смертная колдунья. А самый надёжный способ выйти на неё — через Шуваловых.

Я поднялась на ноги, твёрдой рукой поправила волосы. Посмотрела туда, где недавно стояла чёрная машина.

Возможно ли, что он действительно что-то ко мне чувствует? Да. Маловероятно, но — да. В конце концов, он трижды спас меня, а мы привязываемся к тем, ради кого рискуем. Это естественно.

Но каковы бы ни были чувства филина Маккиндера, они не меняют того, чем он является. Фейри. Tuatha De' Danaan, дитя Дану, достойный сын истинной расы.

Будучи самим собой, мой филин обладает всеми достоинствами нашего народа, в том числе и воистину легендарной совестью фейри.

То есть полным её отсутствием.

И вот об этом я буду помнить, сколь бы соблазнительным ни казалось забвение.

9

Магия упруго бьётся под пальцами. Летать совсем несложно. Вдохновение несёт тебя в сильных ладонях, расстилает пряные дали многоуровневого лабиринта. Преграда в потоке, пробуешь сначала один способ обойти запрет, затем второй, всё время удерживая нить поиска. Будто ты идёшь по перекладине, раскинув руки, — только вот свернуть можно… куда угодно.

Я отсчитываю секунды, на гребне заклинания бросаюсь вперёд. Проскальзываю, невидимая и бесшумная, какой бывает лишь вылетевшая на охоту серая неясыть. Сама не верю, но, похоже, я нашла. То, чего и быть не может, то, что невозможно. Но я отыскала.

Отложив изумление и возмущение на потом, изучаю каталог. Генеалогия, генеалогия, рождённые, сотворённые, воплотившиеся. Не то. Порядок наследственности. Почти, но… Ага! Семьи и дома Daoine Sidh. Сколько же их! То есть нас. То есть…

Такими темпами я буду сидеть здесь до тех пор, пока река времени не пересохнет! Благо все предпосылки для вроде совершенно ненужного бессмертия имеются. Попробуем, как нормальные герои, пойти в обход.

Программирую заклинание, ввожу параметры поиска: «Дом Осенних Гроз».

Выполнить.

Ответ возвращается практически мгновенно. Осенние Грозы, великий дом, герб, девиз, глава дома, её консорт.

Принадлежность: королевство Времён Года. Двор: Осень.

Хозяин: царица Пламени и Страстей.

Слуги… Дальше, дальше. Дети. Та-та-та, угум… Вот!

Aoibheal, по прозвищу Слёзы Дану, леди дома. Статус: приёмная дочь, подтверждён в неравном бою с воинами расы Fir Bolg, свидетели…

Сморгнув запорошивший глаза снег, поднимаю пальцы над клавиатурой и наконец позволяю себе поверить. Я нашла её.

Самым трудным было уяснить основополагающую разницу между людьми и фейри.

Человек определяется в первую очередь его биологической составляющей и только потом уже призванием. То есть любой смертный — это прежде всего Homo sapiens, существо из плоти и крови, подчиняющееся неким физиологическим законам, и только потом уже инженер, художник, бродяга.

Для Tuatha De' Danaan всё несколько… более запутанно. Вот, скажем, фейри, властвующий над самым суровым из времён года. Прежде всего он — зима во всех её проявлениях и только потом уже сын своего народа. Он подвластен законам, что управляют сменами сезонов. Повелитель вьюг наиболее силён в местах, где в данный момент разгар зимы, оказавшись же в разгар засухи в сердце пустыни, слабеет (впрочем, учитывая, что в любой момент времени где-то на планете зима, совсем обессилеть такому существу не грозит). Чтобы причинить вред этому фейри, эффективнее не протыкать его физическое воплощение острыми предметами (хотя тут многое зависит и от острого предмета, да), а организовать на Земле глобальное потепление. Или, в крайнем случае, создать заклинание иссушающего солнечного света и сосредоточить его на теле противника. Убить не убьёт, а обезвредить может.

Я знала всё это теоретически, но не относила к себе. До тех пор, пока в один отнюдь не прекрасный день не задалась вопросом, почему Аламандин постоянно посылает меня разведать ту или иную сплетню или отыскать редкий ингредиент. И почему, стоит только расслабиться, ноги сами несут меня туда, где находится ответ на её очередное задание.

Потребовалось унизительно много времени, чтобы наконец понять: я — не просто сова, я — птица дикой охоты. Та, кто находит добычу, та, кого посылают по следу, та, чьей сутью является охота. Весь процесс, не только последние мгновения атаки и схватки. Когда я осознала это, дальнейшие выводы были… логичны. Дичью ведь может быть не только убегающее по лесу, полумёртвое от страха существо. Я есть поиск и преследование, я есть распутывание знаков и интерпретация следов. А что именно искать и интерпретировать — вопрос открытый. Информация, как выяснилось, — добыча ничуть не хуже другой. Только более опасная.

Вот тут-то и пригодилось самое великое изобретение человечества, мой лучший друг — Интернет. Созданные из ломких микросхем и подверженных внешнему влиянию программ; компьютеры не очень хорошо реагировали на присутствие магии. Магия, в моём лице, была не в восторге от близости холодного железа. Однако нет проблем, которые не могла бы решить очень упорная неясыть, страдающая хронической бессонницей. Интуитивно, постепенно я научилась окутывать схемы и провода своей силой, посылать совиную суть в глубь информационных сетей. Парить над виртуальным миром, столь же реальным и столь же вещественным для меня, как и тысячи других, открывшихся после прыжка с крыши. Искать. И находить.

Находить даже то, чего в человеческих базах данных нет, не было и быть не могло. Не знаю, является ли мой транс над клавиатурой проникновением в то самое знаменитое информационное поле. Думаю, это скорее схоже с гаданием. Кто-то предпочитает карты Таро, кто-то — водную поверхность, Аламандин вот увлекается стимулирующими ясновидение травами. А я использую www-браузеры. Почему нет?

Именно поэтому, столкнувшись с ситуацией, когда мне катастрофически не хватало информации о происходящем в волшебном мире, я поступила так странно: заперлась в своей комнате в мире тварном с кувшином травяного чая и стареньким компьютером.

И окружающая реальность опрокинулась, обернулась, полыхнула неизвестными доселе гранями.

…Я кружу вокруг знаний о сестре моего брата, украденной во младенчестве и воспитанной как высокородная фейри. Время от времени вдруг застываю, складываю крылья, ныряю. Выхватив тот или иной факт, взмываю в безопасность, чтобы рассмотреть его и добавить ко всё более усложняющейся картине.

Узнаю о ней самой, о её приёмном доме, о дворе, при котором она росла. Королевство Времён Года, одна из бесчисленных реальностей фейри и далеко не последняя по силе. Их владения пересекаются со множеством географических точек в смертном мире, но теснее всего связь с Северным полушарием. Доминирующий анклав влияния находится на запад от моего города, около трёх часов на самолёте. Правящими считаются сразу четыре монарха, сменяющие друг друга в зависимости от сезона. Как сменяются и четыре совершенно независимых двора. Постоянные приливы и отливы магической силы, ежегодные взлёт и падение политического влияния. В какой пугающей и захватывающей атмосфере выросла ты, Aoibheal Осенняя Гроза. А я-то думала, что наш двор, танцующий в такт настроениям ночного короля и вечно враждующий с братом его, королём дня, — неуютное и безумное место.

Заметив интересующий меня след, бросаюсь в преследование, чтобы потерять его. Вновь чую что-то интересное, вновь лечу в погоню, и вновь неудача. Каждая ниточка, которую я пытаюсь проследить, обрывается, каждая цепочка сведений растворяется в неизвестности. Издаю протяжный, горестный вскрик. Нет никаких данных о подмене. Ни намёка на то, зачем было украдено смертное дитя, ни одного упоминания о заменившем её ребёнке фейри. Почему Времена Года покинули свою территорию, чтобы вмешаться в жизнь семьи Шуваловых? Было ли это деянием королевы Осени или же человеческий детёныш попал к ней через третьи руки?

И почему, почему Aoibheal прозвали Слезами Дану? Фейри не разбрасываются именами, тем более такими. За каждой кличкой стоит история, а то и целая жизнь, но мне не удалось найти ни одного намёка на то, как Осенняя Гроза заслужила честь и ужас называться горем великой богини.

Пытаюсь провести параллели между моей судьбой и знаменательными событиями в жизни смертного подменыша.

Бесполезно. Слишком по-разному текут временные потоки, слишком много петель и скачков. И всё же интересно было бы узнать, есть ли причинно-следственная связь между, скажем, боем, вознёсшим Aoibheal до ранга леди Дома, и решением моей госпожи взять под свою руку серую неясыть. Или тем, что филин Маккиндера решил рискнуть собой ради гибнущей птицы.

Или тем, что, собственно, и толкнуло эту птицу на пики забвения.

Интересно было бы узнать, чьи именно сильные руки сбросили меня с крыши. И когда.

Признав поражение, я отступаю, решив обогнуть добычу по спирали и зайти с другого угла. Лечу, отыскивая сведения о моём собственном дворе. Здесь тоже не найти упоминаний о подмене, но меня сейчас интересует иное.

Вот оно, королевство Ночи. Царственная семья, и великие Дома, и наиболее влиятельные нобили: мастер оружия, мастер скакунов, мастер погоды…

На мгновение застываю, борясь с искушением выяснить имя филина мастера охоты, но он болезненно ясно высказал свою волю. Узнаю тогда, когда меня сочтут достойной, и ни мгновением ранее.

Уж столько-то чести у меня есть.

Кружу над «планом сайта», выбирая цель. Что интересует меня в первую очередь? Война, которую столь небрежно упомянул филин. Вряд ли стратегическую информацию можно найти в геологических свитках. Скорее тут необходимо что-то вроде выпуска новостей. Или, быть может, форума, где обсуждают последние сведения. Тут же замечаю нужную ссылку, вхожу, перебираю темы.

Издаю ошалело «уоух!».

Во что же ты влезла, Aoibheal Осенняя Гроза по прозвищу Слёзы Дану?

Двор бурлит от противоречивых слухов. О сорванной охоте, о нарушенных клятвах, о преданных родичах и разгневанных древних силах. Царица пламени и страстей, Осенняя королева Времён Года, находится сейчас на пике своей силы. Её официальный вызов, причиной которого стало нападение на неназванную придворную даму, беспокоит даже самых задиристо настроенных сорвиголов. Грядёт война — но почему-то не с Осенью, а совершенно иным, вообще непонятно как относящимся к этой истории королевством, да и восточные наши соседи, фейри Солнечного и Лунного дворов, подозрительно зашевелились.

Дневные, как всегда, только и ждут возможности ударить в спину. И, как всегда, сотрясают реальности пламенными обличительными речами. Только на этот раз никто почему-то не смеётся и не заявляет, что речами они и ограничатся.

Застываю в немом ступоре. Наверное, так чувствовали себя смертные, стоявшие на пороге их Первой мировой войны. Что за осиное гнездо я разворошила?

Совершенно сбитая с толку, собираюсь было улетать, когда вспоминаю, что ничего не слышала о судьбе младшего принца. Если бы он серьёзно пострадал, это, конечно, было бы у всех на устах, но и абсолютное молчание как-то подозрительно. Перескакиваю с дискуссии на дискуссию, погрузившись в магическое действо, которое можно описать разве что чисто смертным сленговым термином «lurking[1]».

Наконец прихожу к выводу, что принц в порядке, но почему-то о нём стыдятся упоминать. Его высочество не нарушил никаких законов, его ни в чём не обвиняют, но…

Потеряв терпение, вызываю поисковик и сплетаю страстное, почти на грани моих возможностей заклинание-вопрос:

«С кем сражался принц прошлой ночью?» В ответ — вязь старинных рун. Dubh Sidhe.

И я понимаю, что не понимаю уже ничего.

Выхожу из транса, как из иного облика, — слишком быстро, слишком неожиданно, головокружительно. Глупо моргаю, глядя на бессильно лежащие на клавиатуре руки, на мерцающий экран. На мониторе картинка: захлопнувшийся ноутбук, из-под крышки с надписью Linux Inside торчат перепончатая лапа и пингвинья голова. Выключаю компьютер, пока он не передумал и не взорвался, что пару раз случалось после моих экспериментов.

Как-то добравшись до кровати, падаю в беспамятство, точно в сон.

10

Разбудил меня голод. А чего ещё ожидать, учитывая, что перед тем, как провалиться в компьютерный поиск, я успела сжевать только плитку шоколада? Организм, после энергетического подъёма охоты так и не дождавшийся полагающегося затем пышного пира, оправился от изумления и начал возмущаться.

В голос.

Сопровождаемая совсем не сказочным урчанием в желудке, я добралась до холодильника. Кусок ветчины, проглоченный буквально за минуту, дал мне возможность перевести дыхание и обозреть перспективы с более или менее сознательной точки зрения.

В перспективах числился суп, ленивые голубцы и десерт. Бедром захлопнув холодильник, я сгрузила продукты на плиту. Подхватила бокал прозрачнейшего хрусталя и, подставив его под вечерние лучи, поймала в стекле их сладость и силу. Солнечное вино плеснуло золотом, терпкой пряностью оттеняя смертную пищу.

Мама зашла на кухню, когда я уже принялась за фрукты. Залпом осушив бокал, я вновь наполнила его, на этот раз апельсиновым соком, и повернулась к смертной женщине.

Светлые волосы, карие глаза, тонкие нити ранних морщинок. Она нахмурилась, глядя на опустошённые тарелки, покосилась на часы.

— Не поздновато ли для обеда?

— Это был ужин.

Мама сжала губы. Ужин в её понимании был действом почти официальным, собирающим всю семью за большим столом, помогающим обменяться новостями, обсудить прошедший день.

— Дарья, отец придёт всего через час и…

— Мам, я не останусь до его прихода, — перебила я. Фейри не дозволена прямая ложь, но мы яростные поклонники искусства обманывать молчанием и умело выбранными глаголами. — Я хочу на ночь уехать на дачу. Димка сможет привезти меня утром на занятия.

Вот. «Хочу» и «сможет» не означают, что так оно на самом деле и будет.

— Даша…

Она с видимым усилием заставила себя замолчать. Отодвинула стул и села напротив меня, сложив изящные, но такие смертные руки.

Я не без опасений наблюдала за тем, как леденеют решимостью шоколадные глаза, до жути похожие на очи Aoibheal. В Александре Шуваловой спал невероятной силы Дар. Сейчас, имея возможность сравнивать, я подумала, что при должном обучении эта смертная могла бы превзойти даже свою похищенную дочь.

Не знаю, какое событие в прошлом, какая травма заставила её подавить эти способности, полностью стереть из своей жизни и из памяти всё, что не вписывалось в логичную картину мира. За возведёнными старой болью щитами ментально мама была даже более глуха, нежели большинство смертных. Однако и самая непроницаемая защита может быть разрушена. Достаточно сильный шок, достаточно безжалостное вмешательство — и выстраиваемые десятилетиями стены рассыплются вокруг неё, как осыпались когда-то вокруг меня. Оставят её неподготовленной, незащищённой, уязвимой в вихре вырвавшейся из-под контроля мощи собственной магии.

В сочетании с больным сердцем это пугающая перспектива. Я старалась быть очень, очень осторожной с магией в присутствии мамы. Тем более что заблокированный дар или нет, интуицией она обладала воистину ведьмовской.

— Даша, в последнее время нам всем было нелегко. Переезд, новая школа, другие… проблемы. Я понимаю… твоё желание независимости. Но, пожалуйста, постарайся и ты нас понять. Мы с папой совсем не хотим ограничивать твою свободу, запирать тебя или как-то наказывать. Но ведь ты не обычная девочка, Дарья. Ты не можешь позволить себе быть как все, вести себя как все. Не можешь быть беспечной. Твоё тело более хрупкое, чем у остальных людей, и ты должна…

— Мама, я знаю, я знаю. И не рискую без необходимости. — Необходимость ведь понятие относительное, так? — Какой риск может быть в том, чтобы съездить на дачу? Всего час на электричке, ты ведь знаешь, у меня никогда не было никаких проблем с электричками. Тем более Димка уже там, а это всё равно что целая бригада неотложной помощи под боком. Он ни за что не позволит, чтобы со мной что-то случилось.

— Дмитрий пока ещё не врач.

— Но скоро им будет.

— Да как ты не понимаешь, тебе нельзя быть так далеко от медицинской помощи! Пока «Скорая» доберётся в эту глушь! А если случится приступ? Нельзя…

Кажется, всё моё смертное существование вращалось вокруг этого слова. Здоровому человеку сложно представить, насколько мысли, поведение, реакции на самом деле подчинены требованиям тела. И какая внутренняя дисциплина нужна, когда оно предаёт тебя.

Нельзя вступать в конфликты — волнение может вызвать приступ астмы. Нельзя бегать, играть с другими детьми — физическое перенапряжение может аукнуться более редкой, но куда более страшной колющей болью в сердце. Нельзя…

Я рано узнала, что такое «нельзя». И теперь, когда обрела выносливость и живучесть хищной фейри, невидимые оковы стали только крепче. Если раньше в заложниках была лишь моя собственная жизнь, то теперь под угрозой оказались и другие.

Я устало закрыла глаза. Сколько раз мы уже вели этот разговор? Слово в слово.

— Именно на случай приступа мне вручили эту игрушку, — я подняла висевшее на груди чудо современных технологий, снабжённое GPS-навигатором. — Нажимаю одну кнопку, и даже говорить ничего не нужно. Диспетчер частной клиники определит координаты. «Скорая» прибудет так быстро, как это вообще возможно.

— Как можно просто нажать на кнопку, если смартфон постоянно выключен?

— Мама, ну как далеко можно зайти в… в этой паранойе? Что мне теперь, совсем жить отказаться?

— Ты откажешься от жизни, если потеряешь её из-за собственной глупости! Даша, мы хотим для тебя только самого лучшего.

— Я знаю, мама. Знаю. Но в данный момент лучше всего для меня будет оказаться за городом. На чистом, свежем воздухе. Я… задыхаюсь среди железа и бетона, мам.

Подлый приём. Она тут же подалась вперёд, испуганная и напряжённая.

— Задыхаешься? Даша, астма? У тебя снова проблемы с дыханием, а ты никому не сказала?

— Нет, нет, — поспешно покачала я головой. — Уже год, как всё хорошо. Но задыхаться можно не только в буквальном смысле. Я просто хочу на природу. И побыть одной. Мам? Пожалуйста!

Она отвернулась, явно задетая до глубины души.

— Мы просто беспокоимся о тебе. — Да.

Я чувствовала себя последней лгуньей. Если бы был способ покончить с этим враньём! Доказать им, что моему здоровью ничего не угрожает. Сказать правду…

Угу. Как ты себе это представляешь, Шувалова? «Не волнуйтесь, мама и папа. Я абсолютно здоровая и абсолютно бесчеловечная тварь и очень спешу в кровавую сказку. Зачем? На службу к крёстной матери волшебной наркоторговли, по слову которой я буду принимать участие в серийных убийствах». Да, правда — именно то, чего им и не хватает для полного счастья.

Я подняла глаза и застыла, увидев за спиной у мамы отражённую в стекле вышеупомянутую волшебную наркобаронессу. Дама Аламандин сверкнула дивными своими очами и ударила по ладони зажатой в другой руке охотничьей перчаткой. Приказ был предельно ясен: «Ко мне. Немедленно».

Я залпом допила сок.

— Я тоже о вас всех беспокоюсь, мама. Ты даже не представляешь как. — Поднявшись, я поцеловала её в щёку. — Хотя и знаю, что это глупо. Всё. Будет. Хорошо. Веришь? Передавай привет папе. Я побежала.

— Даша, постой! — Она перехватила меня уже в дверях. — Что за мавр приходил к тебе сегодня в школу?

— Мавр? Какой ещё мавр? — Сначала я действительно не поняла, о чём она. Применять расовые предрассудки людей к меняющим облик в зависимости от настроения фейри — это было бы смешно, если б не было так страшно. Как, даже сквозь glamour, сквозь искусно используемую вуаль предубеждений, можно было принять это смертельно опасное существо за человека? Да ещё и навесить ярлык! Ясно, что горе-шпионы в любимой школе ни разу в жизни не видели настоящих мавров.

— Ну… краснокожий негр. С раскосыми глазами, — несколько неуверенно попыталась извлечь смысл из противоречивых отчётов смертная. — Что он делал рядом с тобой?

Хороший вопрос. И как на него отвечать? Не скатываясь до прямой лжи, я имею в виду. Лучше всего агрессивно.

— Минуточку, мам, откуда ты вообще знаешь, что я делаю в школе? Это что, слежка? Мне теперь уже ни с кем поговорить нельзя?

— Дарья Шувалова, следи за своим тоном! Где твоё воспитание? Это право родителей — беспокоиться о больном ребёнке, и…

— И я сейчас опаздываю! Но к разговору о правах и о воспитании мы ещё вернёмся. Скоро! — И я поспешно хлопнула дверью.

Выскочив на лестничную площадку, затравленно огляделась. Наши апартаменты — единственные на этаже, так что быть замеченной подглядывающими в глазок соседями мне не грозило, однако оставались ещё камеры слежения. Бросив в объектив острый взгляд искоса, я заставила мониторы охраны рассыпаться шумным снегом, а сама скользнула в лифт. В глаза бросилось огромное зеркало, занимающее почти всю стену. Отражающее не тесную кабину, а рвущуюся ввысь колоннаду, дымчатые своды и закованную в сновидения бального платья фейри. Дождавшись, когда двери закроются, я прижала ладонь к ледяной поверхности, тут же подёрнувшейся волнами. Узкая рука сомкнулась на моей ладони, сжала тисками холодного железа, рванула… Почти ожидая удариться лицом о стекло, я зажмурилась.

Когда лифт доехал до первого этажа и двери распахнулись, взглядам смертных охранников предстала лишь пустая кабина.

11

Ноги подкосились. Я рухнула на руки госпожи, пытаясь собрать мысли после того, как была протащена сквозь множественные слои реальностей, точно игла сквозь натянутое на пяльца кружево ткани.

Когда миры и звёзды прекратили кружащий танец перед глазами, с усилием выпрямилась. Заставила себя оглядеться.

Мы стояли в спальном покое Аламандин. Огромная зала, из тех, в которых устраивают балы или играют в футбол. Убранная голубоватым и хладно-серым, пустая и просторная. Из мебели — только низкая, застеленная зимним шёлком кровать. Смятые простыни ниспадали на пол чёрного мрамора, отражавшего движение, точно зеркало. Дальняя стена, самая большая в комнате, отсутствовала, вместо неё — гигантское окно. Стекла то ли и в самом деле нет, то ли оно такое прозрачное, что кажется, будто зала просто открывается в застывший, нереально прекрасный пейзаж.

Холод. Скалы. Невероятно чётко, болезненно тонко на фоне неба выписаны изломанные ветви деревьев. До горизонта — сюрреалистическая ясность предзимней равнины.

Как можно спать среди этой навевающей тоску и ужас нечеловеческой красоты, являлось для меня тайной. Дама Аламандин, впрочем, и сама была обретшим тело ночным кошмаром, а потому идеально смотрелась в окружавшем её интерьере.

Госпожа моя отвернулась, прошуршав шлейфом из сновидений. Ни слова о вчерашнем, ни жеста, ни движения, выражающего неудовольствие. Лишь приказала:

— Его величество даёт большой приём. Ты сопровождаешь меня.

Лучше бы это оказалась ещё одна охота.

Из всех обязанностей, которые требовала служба благородной фейри, больше всего я не любила роль фрейлины. Хотя бы уже потому, что она не позволяла мне принять более удобный облик. По какой-то не совсем ясной причине посещать балы в ипостаси совы или любом другом неспособном танцевать и интриговать облике не принято. Что, естественно, лишало меня самого простого способа избежать этих самых танцев и интриг.

Хуже того, совершенно непонятно, зачем вообще придворной даме-рыцарю нужна собственная фрейлина и каковы её обязанности. На охоте я — охотница, на дуэли или в схватке — оруженосец, при совершении сделок — телохранитель. А на торжественном приёме следовало в должной степени торжественно носить за хозяйкой шкатулку с зельями и драгоценностями, стоять за её плечом во время пира и делать вид, что поправляю её причёску после танца. То есть всячески создавать иллюзию собственной полезности.

Я вздохнула. Честность заставляла признать, что настоящая служанка действительно могла быть полезна, хотя бы при создании туалета госпожи. Аламандин, видимо, неплохо представляла себе результат такой помощи, поскольку в сторону её изысканных и хрупких нарядов мне не разрешалось даже думать. Хозяйка была удовлетворена, если я хоть саму себя умудрялась привести в порядок без постороннего вмешательства.

Деваться некуда. Стянув смертную одежду, я сосредоточилась, бессовестно используя атмосферу и настроение комнаты, чтобы создать основу образа. Крой и фасон платья младшей фрейлины при нашем дворе был определён этикетом, однако цвета и ткань обязаны указывать на господина, которому ты служишь… а значит, я должна сплести озарение и безумие, грёзы и кошмары. Вышить их дурманящим дымом, разбросать по длинным рукавам блёстки тайны, заплести волосы камнями драгоценных воспоминаний.

Наконец, вздохнув, я оглядела полученный результат. Тугой корсет, разлетающаяся складками юбка нижнего платья. Рукава платья верхнего скроены так, чтобы постоянно падать с плеч, открывая линии шеи и ключицы. Кажется, ничего не забыла… кроме обуви.

И как всё-таки Aoibheal удаётся в этих средневековых тряпках выглядеть грустно и элегантно, в то время как на мне всё сидит, точно на выпавшем из гнезда совёнке?

Закончив, я подошла к раскинувшемуся от пола до потолка окну, у которого застыла Аламандин.

— Госпожа?

Она подняла руку, сплетая холод серого неба в луч падающего под ноги света. Ступила на него обманчиво хрупким видением.

— Готова?

— Да, госпожа.

Хозяйка окинула меня насмешливо изучающим взглядом, фыркнула и извлекла что-то из воздуха. Протянула.

Я даже не сразу поняла, что именно она держит. Сияя сдержанным великолепием, на ладони лежала аламандиновая маска. Не просто убор, скрывающий лицо, а квинтэссенция чар, созданных мастерицей иллюзий и обманов. В этом меня не узнают, не смогут узнать даже самые близкие, даже самые наблюдательные. Единственным намёком станут цвета госпожи на платье, её сила, окутывающая мою фигуру. Но никто не сможет точно сказать, кто именно сегодня исполняет роль прислужницы дамы Аламандин.

Я бережно взяла маску. Почему? Сегодня не маскарад, ведь хозяйка идёт с открытым лицом в полном блеске своей силы. Что же тогда скрывать мне?

Моё лицо. Лицо Осенней Грозы.

Уоу-ух.

— Благодарю вас, госпожа. — Я надела маску, невольно расслабляясь под покровом анонимности.

Не утруждая себя кивком, она ступила на клинок из света, взмахнула рукавом. Чуть поспешно я поднялась вслед за ней, ощущая хрустальную упругость под туфельками, созданными из кристаллов утреннего заморозка. Мы скользнули по лучу, стали лучом, мы рассыпались ледяными бликами, разлетелись, распались, растаяли эхом.

Мы сложились осколками, стаей птиц, слетающихся домой, мы вернулись, сплелись. Мы стали отблесками звёзд, чтобы стать тенью, чтобы стать плотью. Мы шагнули с луча в приёмном зале ночного дворца.

— …прославленный рыцарь королевства, дама Аламандин по прозвищу Сон Ночи! — размеренно объявлял мажордом, и слова его раскатились по всем комнатам и всем галереям, сопровождая дуновение силы, которой была Аламандин.

Не давая себе сбиться с шага, не делая паузы, госпожа моя скользнула на пол, величественной птицей проплыла в распахнутые двери, ночной бабочкой, лунным призраком, далёким сном, которым её прозвали. Я, благовоспитанно опустив глаза, шла за её спиной — младшая фрейлина, такое же продолжение силы хозяйки, как её шлейф или её чары.

Дворец Ночного короля был нарочито, без особых претензий на воображение… ночным. Потолок терялся в усыпанном звёздами небе. Колонны и стены дышали магией, и тени танцевали, наполняя воздух запахами полночных трав.

Лестница, которой, казалось, нет конца, уносилась вдаль, и было не понять, поднимается ли она ввысь или спускается в пропасть. Призрачный свет серебряных струн, серебро голосов, серебряная музыка. В зеркалах мелькала моя фигура, но в звуке шагов было не разглядеть деталей. Мне начинало казаться, что я исчезла, что меня нет даже для самой себя.

Ещё одни двери. Тронный зал, заполненный феерическими гостями. Фейри, истинная раса, высокие господа и владетельные дамы, абстрактные концепции, обретшие плоть. Мои глаза под маской широко распахнулись, обегая блистательное сборище, задерживаясь на незнакомых лицах и непривычных аурах. Большой приём, сказала госпожа. Она забыла предупредить, что на приёме этом соберётся не только знать Ночи, но и посольства иных королевств, многих из которых я здесь видела впервые.

Причём пришли не только представители фейри. С чувством, близким к панике, я узнала в держащейся особняком группе смертных представителей одного из магических конклавов. Тройка высоких крылатых воинов — это ведь… Неужели немедианцы?

А на ступенях трона… Мой взгляд споткнулся. Странные существа и могущественные послы, собравшиеся в зале, вдруг стали совершенно неинтересны. На ступенях трона Ночи стоял филин Маккиндера. И вполголоса обсуждал что-то с младшим принцем и черноволосым чародеем, бывшим на самом деле вороном.

Точно почуяв что-то, широкоплечий фейри с янтарными глазами поднял голову, безошибочно нашёл даму Аламандин. Улыбнулся взглядом стоящей за её спиной фрейлине. Бесславно струсив, я спряталась за колонну. Минорный смех госпожи расплескался в воздухе.

К хозяйке подошёл один из старших аристократов, завязался разговор, острый, как фехтование изменническими намёками. Я позволила себе облегчённо выдохнуть, но…

— Что печалит юную деву? — спросил раздавшийся над ухом насмешливый голос. — Что заставляет её прятаться… — У меня создалось впечатление, что он собирался закончить вопрос недипломатичным «по углам», но в последний момент манеры всё-таки победили: — …под маской?

Дёрнувшись пойманным на месте преступления воришкой, я подняла взгляд.

Чёрный камзол. Серебро волос. Зарево силы.

Младший принц Ночи насмешливо смотрел на меня с высоты редкого даже для фейри роста и недосягаемого положения.

Ответить на такой вопрос можно было либо флиртующей шуткой, либо никак. Не колеблясь ни секунды, я выбрала более безопасный вариант и опустилась в глубоком реверансе, мысленно обещая, что не поднимусь, пока его высочество не отправится искать более забавное развлечение. Слишком просторные плечи внешнего платья, разумеется, тут же соскользнули, и царственный взгляд не замедлил обжечь оголившуюся кожу.

Я бросила из-под ресниц панический взгляд в сторону Аламандин, но госпожа, даже не соизволив обернуться или прервать свой разговор, едва заметным жестом руки дала понять его высочеству, что юная дева находится в его полном распоряжении. В разумных пределах, разумеется.

Дева не знала, упасть ли ей в обморок от ужаса или начать ругаться, как строитель со стажем.

Принц решил эту дилемму, отнюдь не деликатно ухватив меня за плечи и подняв на ноги. Хорошо хоть вовремя остановился, ещё чуть-чуть, и бальные мои туфельки болтались бы в воздухе.

— Позвольте развеять вашу печаль, о таинственная незнакомка. Позвольте пригласить вас на танец!

— Но… — Я хотела было возразить, что никто не танцует, однако, оглядевшись, увидела, что в центре зала кружатся в лунных мелодиях сказочные пары.

Принц подхватил меня и не то повёл, не то понёс в объятья музыки, двигаясь с кошачьей грацией опытного похитителя. Мы были уже почти на месте, когда я наконец прекратила мысленно перебирать возражения и пробормотала:

— Как будет угодно вашему высочеству. Завистливые взгляды и недоброжелательные чары летели со всего зала и опадали пеплом, спалённые окружающей принца силой. Это было бы похоже на сказку о Золушке, если б не обещало столько неприятностей в будущем.

Единственное, что утешало, это моя анонимность. Не зная, кто именно перебежал им дорогу, придворные не смогут точно нацелить своё возмездие. С другой стороны, принц явно оказался отлично осведомлён о том, кого именно дама Аламандин собиралась привести с собой на бал. Похоже, госпожа, перед тем как дать мне маску, заранее предупредила о ней круг избранных.

Знать бы ещё, кто оказался в этом кругу. Принц, филин Маккиндера… м-м-м, ворон?

Его высочество отпустил меня. Поклонился. Я вновь присела в медленном реверансе. Выпрямившись, положила руку на его плечо. И отдала себя движениям его тела, благодаря судьбу за уроки бальных танцев в детстве и за то, что фейри предпочитают не заранее установленный, набор шагов, а естественное следование зову музыки. Полёт и кружение. Ми… ми… со-о-оль, ля-соль-ля, соль-ми-соль…

— Сегодня необычный бал, вы не находите, о таинственная? — с улыбкой в голосе поинтересовался мой партнёр. — Настоящее нашествие незваных гостей…

Я улыбнулась и чуть склонила голову, надеясь, что это сойдёт за ответ.

— Столь же необычный, как и недавняя охота. И, похоже, столь же полон сюрпризов, — как ни в чём не бывало продолжил юный фейри, «недавнюю охоту» которого сегодняшняя партнёрша по танцу предательски сорвала. О чём он, судя по всему, осведомлён. Неужели филин предал? Или Аламандин вела свою интригу?

— Надеюсь, что это не так, ваше высочество, — тихо ответила я, следуя за его шагами в мелодии, ставшей вдруг смутно напоминать вальс.

— Ну что вы, таинственная, некоторые из этих сюрпризов были весьма приятны.

Медленно, почти против воли я подняла голову и впервые встретилась с ним взглядом.

И споткнулась, удержанная от падения лишь его сильными руками, его телом, продолжившим скольжение в лунном танце.

Глаза Принца были мне знакомы. Оранжевый янтарь, яркий, пламенный, то наливающийся слепящим солнечно-белым светом, то темнеющий раскалённой лавой. И золото кожи, под тонким покровом которой плещет дикая магия. И сила, такая знакомая, обжигающе-златая мощь, раскалённое напряжение неведомых стихий.

Наверное, это простительно — не понять сразу. В конце концов, я впервые была на расстоянии вытянутой руки от представителя королевской династии. Если, конечно, не считать филина Маккиндера. Если не считать те мгновения, когда фейри, пылающий этой же силой, несущий на себе печать этой же семьи, стоял так же близко. И так же пристален был взгляд янтарного золота.

Мысли взвились снежной вьюгой. Филин — родич принцу Ночи. Близкий родич, брат, сын, в крайнем случае кузен или племянник. Но одновременно мне почудилась и иная кровь, не то смертная, не то… Быть может, незаконнорождённый сын нашего короля? Чушь, среди фейри не бывает незаконных детей, только незаконные родители! Однако странная наследственность действительно могла стать причиной, по которой филин отказывается носить титул принца Ночи.

Или… титул принца Дня?

Раздражение на собственную слепоту и неосведомлённость вылилось в странную, какую-то совершенно нездоровую отвагу. Не отводя взгляда, я тихо спросила:

— Относится ли схватка с Чёрным фейри к сюрпризам приятным?

Он остановился посреди танцевальной площадки, в вихре музыки и лунной магии. Янтарь выцвел яростью, выбелел до раскалённой стали.

— Она вообще не относится к сюрпризам. Любым. Вот так.

Плавно, точно опадающие звёзды, мы опустились обратно на пол. Подхватив за талию, принц поспешил увлечь меня к теням одного из альковов. Поначалу скованная ужасом, я сообразила, что гнев его направлен вглубь и мало что имеет общего с моим грубым вопросом. Его высочество скользнул во тьму, музыка танцев затихала, и на ночной зал упала торжественная тишина. Пришло время настоящего приёма.

Король появился без фанфар и торжественных выходов.

Просто в одно мгновение трон Ночи пустовал, а в следующее нас накрыло волной магии и мощи. Ночные тени соткались в высокую фигуру златовласого, златокожего красавца, что небрежно развалился с бокалом вина, точно великий трон был диваном, созданным исключительно для его королевского удобства.

Вместе со всеми собравшимися в зале выпуская с ладоней лунную бабочку приветственных чар, я могла лишь поражаться семейному сходству.

Посольства и делегации иных королевств потянулись к подножию трона, чтобы официально преклонить колени перед правителем. Принц по-прежнему стоял рядом, и потому я почувствовала, как напряглось его тело. Его высочество эдаким небрежным движением плеча задвинул меня себе за спину. Послушно скользнув в тень, я проследила за его взглядом.

Двое рыцарей шли по залу, среди хрупких и красочных придворных, среди тонких нитей чар и призрачных glamour, и разрывали их, как оса разрывает паутину. Фейри не придерживаются единых стандартов внешнего облика, и, казалось бы, среди дам с вольными драконьими крыльями и кавалеров, покрытых тёмно-зелёной чешуёй, трудно выделиться. Выяснилось — нет. Достаточно просто быть чужими.

Чёрные волосы, чёрные плащи, чёрные взгляды. Некий стандартно-красивый антропоморфный облик, их, наверное, даже можно было бы принять за смертных, но…

— Fir Bolg, — тоном лектора произнесла неожиданно появившаяся рядом дама Аламандин. — Одна их старейших и наиболее опасных рас, обитающих среди внешних Вуалей. В данный момент демонстрируют редкие для них манеры, приняв более или менее вежливый облик. Не делай ошибки, решив, что именно так они и выглядят на самом деле.

Я не делала. Взгляд охотничьей совы, тот самый, что позволял различать следы и читать скрытые намёки, уловил тень крыльев на стене, и вихрь клинков, и изгиб гибкой шеи.

«…Статус: приёмная дочь, подтверждён в неравном бою с воинами расы Fir Bolg». Я сглотнула. Совпадения, совпадения. Вот бы мне найти что-нибудь, что не относилось бы к сюрпризам!

Гулкий звон гонга. Волна предгрозовой свежести, эхо грома и размеренный голос мажордома:

— Её превосходительство леди Siobhan Осенняя Гроза, посол королевы Пламени и Страстей!

Я скрыла шок, в очередной раз поправляя упавшее с плеч платье.

Приёмная мать Aoibheal вплыла в зал блеском листопада и зарницами осенних костров. Гордо поднятая голова, отблеск сдерживаемого могущества — госпожа Осенних Гроз не выглядела опустошённой горем. Или хотя бы просто обеспокоенной. Разъярённой — да, определённо. Впрочем, кто я такая, чтобы читать в душах древних фейри?

Высокородная леди проследовала к подножию трона в окружении вооружённых до зубов воинов-фейри. Garda Siobhana, вспомнились мне раскопки в Интернете-которого-не-существует, Стража Времён Года, переходящая к монарху вместе с магической силой сезона и властью над троном. Говорят, их боятся даже собственные хозяева.

Госпожа Siobhan остановилась перед троном и, не утруждая себя поклонами, ровным голосом сообщила, что Времена Года объявляют войну Ночи. И будут вести её до тех пор, покуда Ночь не вернёт похищенное Дитя Осени.

После чего посольство рассыпалось вихрем кленовых листьев и запахом горького мёда.

Принц тихо выругался. Впрочем, и это, судя по всему, не стало для него сюрпризом.

Поступок Siobhan точно послужил сигналом, началась настоящая буря дипломатических катастроф. Посол Дня поспешил официально заявить о и без того уже столетиями ведущейся между нашими дворами войне. Правда, из туманных и витиеватых его умалчиваний следовало, что воевать дневные собрались не совместно с Осенью, а сами за себя. Просматривалась даже некая перспектива объединения с Ночью (!) против общего противника (?).

Гневные речи произнесли посланцы Солнечного и Лунного дворов, причём гневались они, похоже, прежде всего друг на друга. Что действительно поражало, так это заявление Лунного короля о разрыве с нами длившегося тысячелетиями, предначертанного самой природой союза. Не менее шокировало предложение поддержки от двора Солнечного.

По крайней мере хоть Звёздные оставались предсказуемыми и, как всегда, не соизволили появиться.

Дальше — больше. Безумные слухи, которые я прочитала на «форуме», обрели вполне реальное подтверждение. Конфликт всех против всех, где каждый сам за себя и каждый готов ударить в спину.

— Вы заметили герцога Namure из Летнего двора? — спросил принц.

— И то, как он старался не попасться на глаза посланнице Осени или же неофициальному представителю Весны? — иронично уточнила Аламандин.

— Думаете, можно получить их поддержку?

— В разгар чужого сезона? Ни в коем случае. Времена Года ведут сложный танец, но… Но.

— Остаётся лишь надеяться, что танец этот отвлечёт их от внешних проблем.

— На это, ваше высочество, вы можете рассчитывать всегда.

С новой величавой речью выступал очередной пылающий дивной силой фейри. Дама Аламандин вздохнула:

— Он не придёт.

— Нет, — согласился принц.

— Я почти надеялась.

— Я почти боялся.

— Разве в данном случае это не одно и то же?

Слаженно, не сговариваясь, они подхватили меня под руки и устремились глубже в ночные тени. Ворон-чародей замыкал маленькое шествие, прикрывая нас от любопытных взглядов и недоброго оружия. Принц вскинул руку, отведя реальность в сторону, точно тяжёлый занавес. Шагнул вперёд, увлекая за собой остальных.

Пройдя сквозь стену и, как мне показалось, сквозь несколько миров в придачу, мы остановились. Мои руки наконец оказались свободны. Чем я тут же воспользовалась, чтобы вернуть на место соскальзывающее платье.

— Прощайте, благородная дама. И вы, прекрасная незнакомка, — принц поклонился. — Не описать словами удовольствие, что доставило мне ваше общество.

Беловолосый фейри смеялся, но почему-то казалось, что ему совсем не смешно. Друг-ворон застыл сторожем, охраняя нас от любой угрозы, но даже самый умелый чародей не смог бы оградить от ужаса, что зарождался в эти минуты в тронном зале.

— Прощайте, ваше высочество, — сказала Аламандин, точно расставаясь навсегда.

И, прежде чем я успела задать глупый вопрос или сделать что-то непоправимое, окутала меня своей силой.

Мы ударились о землю и рассыпались пеплом, белым пеплом, совиным пером, сотней птиц, улетающих прочь от неминуемой бури.

12

Я кошка, хожу где вздумается и гуляю сама по себе.

Мягким танцем лап, скольжением меж Вуалей я кошкой иду по своим делам, презрительным движением ушей скрывая следы.

Мысли и воспоминания о прошлом далеки в этом облике, но что-то глубоко во мне кипит, вспышками страха и гнева подгоняя вперёд. Не выдержав бурлящей жажды делать хоть что-то, срываюсь вперёд, бегу. Смазанной серой молнией мелькаю в зачарованном лесу, вдруг прыгаю, взбивая выпущенными когтями сосновые иглы и опавшую листву.

Неслышный толчок — не в окружающих мирах, а где-то глубоко внутри, и я вырываюсь в смертную реальность, бегу уже по затронутому людьми лесу, прыжками пересекаю знакомые тропинки.

Забор. Знакомый переплёт окна, родные запахи. От переполняющих меня чувств я выгибаю спину, резко меняю направление, прыжок, когти, вверх, вверх, вверх…

Обнаружив себя на неустойчивой берёзовой ветке, высоко-высоко над землёй, удивлённо смотрю вниз, гадая, как я здесь оказалась. Пытаюсь повернуться, теряю равновесие, цепляюсь когтями.

Мйа-а-аур-р!

Точно белка, ищу равновесие с помощью пушистого хвоста. Как мне отсюда спуститься?

Смотрю вниз. Поднимаю мордочку, смотрю на освещённое окно. Вниз. Порыв ветра вновь заставляет напрячь когти.

— М-м-мр-р-ряу! Ряу-у-уа-а-а-а-а-ау-уа-а-а-а-ау-у!

«Димка! Где его носит? Димка! Выйди немедленно! Сними меня отсюда!»

Не знаю, является ли стремительно распахнувшаяся дверь и выбежавший на крыльцо молодой человек свидетельством телепатических способностей брата или всего-навсего громкости моего голоса.

— Миу! Мйиу! «Сними меня сейчас же!»

Димка запрокидывает голову, вглядываясь в качающиеся ветви берёзы, замечает кошку. Затем почему-то начинает оглядываться.

— Даша?

— Миу!

«Сними! Немедленно!»

— О нет! — Это от кутающейся в шаль Aoibheal, вышедшей на крыльцо и мгновенно разобравшейся в ситуации. Судя по всему, Осенняя Гроза знает, что такое кошачий облик, и имеет некий опыт общения с ним.

«Сними!»

Воспитанница фейри неуверенно спускается с крыльца, останавливается под берёзой.

— Дарья? — Прочистила горло. — Даша-Даша-Даша! Спускайся!

— Мяу! — «Если бы я могла, то давно бы спустилась, глупая смертная!»

— Вниз, Дарья! «Поднимись и спусти меня!»

— Авхиль? Что происходит? Это Даша?

— О да! — Она фыркает, почти одновременно со мной. Поплотнее кутается от осеннего холода, пристально глядя в сияющие кошачьи глаза. — Собственной персоной… в некотором роде.

— Мяу!

С царственностью, достойной королевы или, быть может, даже кошки, Aoibheal отдаёт приказ:

— Сними её!

И, развернувшись, уходит в дом.

Димка смотрит ей вслед. Затем на меня. Закрывает на мгновение глаза. И отправляется за лестницей.

Процесс снятия оказывается не таким уж простым. Когда брат забирается достаточно высоко, он так качает берёзу, что я цепляюсь всеми когтями, оборачиваюсь телом вокруг ветки и отказываюсь отпускать. Димка пытается стащить меня силой, за что получает заслуженные царапины. Держа шипящую фейри одной рукой и ругаясь так, как никогда не позволил бы себе, будь я в человеческом облике, каким-то чудом спускается.

— Сёстры и кошки! — рычит Дмитрий. — Самые несносные существа в мире! Особенно когда они и то и другое одновременно!

Я фыркаю и просвещаю его по поводу братьев и собак. И как первым даже не нужно менять облик, чтобы обладать всеми качествами вторых.

Мр-р-да.

Вообще-то множественные ипостаси не являются одним из моих талантов. Мягко говоря. Единственная форма, которая ощущается естественной, — это совиная, и именно она для меня первая и истинная.

Однако это не означает, что иные облики мне недоступны. Проблема в том, что хотя физическая составляющая даётся относительно легко, ментальная… Есть две крайности — либо я противоестественная смесь птицы и женщины, запертая в теле животного и не умеющая пользоваться естественными инстинктами. Либо полностью подчинена этим самым инстинктам, вплоть до того, что не способна самостоятельно вернуться в более привычное тело.

Когда хозяйка считала это необходимым, она помогала мне в принятии двух традиционных охотничьих ипостасей — волчицы и ласки. Но тот единственный случай, когда Аламандин попыталась оседлать меня в форме молодой кобылицы… Обе мы благодарны, что столь изумительно забавная сцена произошла без свидетелей.

Втайне от госпожи я пыталась освоить ещё один облик, одновременно доступный и сложный. И крайне полезный для того, чтобы бродить на мягких лапах среди ничего не подозревающих смертных. То, что эта ипостась открывает совершенно новую грань магических способностей, сейчас как никогда кстати.

И не будем забывать об удобстве, превосходстве и прочих преимуществах рода кошачьего над остальным миром.

Особенно двуногим.

Вскочив на кухонный стол, сажусь, обернув лапки хвостом, прищуриваюсь. Внимательно слежу за тем, как Димка достаёт мясо.

«Р-р-ровнее, нужно резать мр-р-ровнее. Ты ведь не хочешь, чтобы твоя сестра подавилась?»

— Вопрос, достойный вдумчивого спора, — неприятно улыбается Aoibheal. Она сидит на высоком стуле, прямая и недовольная, и что-то в этой позе неуловимо напоминает мне меня саму.

Выкормыш фейри спокойно встречает мой взгляд, зная, что это испытание воли и власти, зная, что та, кто отведёт глаза первой, признает себя слабейшей. Минуту сидим, застывшие, облачённые в разные ипостаси, но от этого не менее схожие. Димка смотрит сначала на одну, затем на вторую, возводит очи горе.

Вот он, момент, которого я ждала. Смертный слишком много знает, его магия открывает тайну нашей речи, он слишком чуток к беззвучным словам. Но есть и иные способы общения. В глубине моих глаз разгорается магия, мелькают картины, воспоминания. Тронный зал Ночи, осенний вызов леди Siobhan, кружащий меня в танце принц. Я не знаю, кому верить, и не знаю, какой путь будет мудрейшим. Что ж, Aoibheal лучше осведомлена о том, почему и в какую канаву свалилась. Вот пусть сама и выбирается оттуда!

Заметно побледнев, девушка отводит глаза. Тут же гневно вспыхивает, поняв, что безнадёжно проиграла состязание за территорию. Довольно щурясь, я начинаю вылизывать переднюю лапу.

— Мы с леди Авхиль пришли к согласию о том, как представить её родителям, — говорит между тем Димка.

Я поворачиваю в его сторону ухо.

— Вываливать с порога всю правду будет… не самым разумным. Она решила, что набросит иллюзию, несколько изменив черты лица, и познакомится с мамой и папой под личиной обычной смертной девушки. Ты представишь её как свою подругу.

«Да ну?»

Я опускаю лапу. Награждаю своего полезного, но, увы, не обременённого разумом брата высокомерным взглядом.

— Они столько раз повторяли, как беспокоятся, что в новой школе у тебя нет никаких друзей.

«Мои друзья — моё дело. А твоё дело — кормить кошку! Режь аккуратнее. Кусочки должны быть ровными».

— Даша, ну будь разумной. Я не могу привести её в дом как свою подругу. Мама тут же начнёт волноваться и намекать, что совсем не прочь стать бабушкой!

Я спрыгиваю со стола. Медленно подхожу к нему, лентой оборачиваюсь вокруг лодыжек, боком, хребтом трусь. Мурлыкаю: «Кушать-кушать-кушать». Привстаю, балансируя на задних лапах. И со всей силы вцепляюсь передними ему в ноги, потягиваюсь, точу когти, сквозь ткань ощущая, как в плоти расцветают кровавые ранки.

С воплем парень отскакивает назад.

— Дашка!!!

«Не отвлекайся по пустякам, Шувалов. У тебя важная, ответственная миссия — накормить кошку!»

— Дикая! — резкими движениями он вываливает мясо на блюдечко, ставит перед моей мордочкой, отворачивается к умывальнику. — Совсем озверела, на четырёх лапах бегая!

Мр-р-р-р… Напоследок ещё раз обернувшись вокруг его ног, подхожу к миске, не прекращая мурлыкать, впиваюсь в сочный ужин. Фр-р-р-р. Окружающий мир перестаёт существовать.

Димка и Aoibheal смотрят, как я кушаю, со странной смесью ужаса и умиления. А неплохо Шувалов успел приручить выкормыша фейри. Ещё утром она отказывалась признавать, что является подменышем, а теперь сидит в смертном доме, ест смертную пищу и даже согласилась встретиться со смертной семьёй. Обаятельный у меня брат. И опасный.

Хотя до кота ему ещё расти и расти.

Еда приятно согревает желудок. Я не настолько сыта, чтобы свернуться клубком в пряном и томном кошачьем сне, напротив, свежее мясо наполняет меня неспокойной энергией. Элегантно изогнув хвост, захожу в гостиную. Следующие за мной двуногие обсуждают извечный человеческий вопрос: что делать?

— Дарья принесла тревожные вести, — говорит Aoibheal, — Дети Дану собирают клинки и магию. Быть войне.

С шипением я поворачиваюсь к ней, прыгаю боком, выгнув спину, вздыбив шерсть, бешено сверкая глазами. Димка удивлённо вскрикивает, но Осенняя Гроза лишь смотрит на меня беспощадными в своей мудрости глазами.

— Оставьте, госпожа Шувалова. Поздно защищать его. Дмитрий и без нашего вмешательства знает достаточно. Когда эхо битв истинной расы докатится до этих земель, он, как и другие колдуны его ордена, будет призван на защиту реальности смертных.

Что-то во мне вскидывается, услышав «колдуны его ордена», но желание защищать свою территорию и обитающего на ней непутёвого брата сметает всё. Я шиплю и ударом лапы разрываю опускающийся до пола шёлковый шарф. Нервно шевелю хвостом, пытаясь восстановить контроль, вернуть себе разум.

Отпрыгнув, уворачиваюсь от успокаивающих рук Димки, бегу в гостиную. Резкий толчок лапами, и я оказываюсь на каминной полке, слишком узкой для подобной акробатики. Летят вниз рамки фотографий. Я балансирую, царапая когтями кирпич, как-то всё-таки удерживаюсь.

Двуногие усаживаются друг напротив друга на низких диванчиках перед камином.

— В какой форме до нас может докатиться это… эхо? — спрашивает Димка.

— Зависит это от того, будут ли Дворы чтить этикет войны. Создадут ли они реалию, единственное предназначение которой станет служить полем битв. Будут ли следовать предписанному церемониалу. К какой магии решат обратиться.

«Войны истинной расы — весьма ритуализированное мероприятие, — высокомерно сообщаю я, медленно идя по каминной полке. Каждый шаг сопровождается грохотом с невинным видом сброшенной на пол безделушки. — Если младшие фейри могут сражаться, просто чтобы выиграть, то Daoine Sidhe, высоким лордам и леди, важен процесс. Война — это архетип высшего порядка, магический ритуал, источник силы. Способ влиять на мир, такой же, как Дикая Охота, или Дуэль, или Королевский Бал. Выигрыш второстепенен по сравнению с самим столкновением извечно противоборствующих сил».

Я сажусь, размеренно шевеля кончиком хвоста, глядя сверху вниз.

«Однако на этот раз чутьё подсказывает, что на первом месте стоит как раз выигрыш. — Пристальный кошачий взгляд на склонённую голову Aoibheal. — Приз, ради которого, собственно, и идут на войну Ночь и Осень. И который все остальные страстно хотят умыкнуть у них из-под носа. Цель столь желанная, что вполне может оправдать… средства, которые в других обстоятельствах сочли бы неприемлемыми».

Хищная, обманчиво ленивая кошачья улыбка со дна расширенных зрачков.

«Не говоря уже о том, что в центре этой войны, впервые за тысячелетия, вновь окажется Dubh Sidhe. Говорят, заварушки с его участием невозможно сравнить ни с одной другой… битвой. Мр-р-р?»

Я слежу за Aoibheal с терпением и абсолютным вниманием, которое присуще только поджидающей мышь кошке. Однако единственной её реакцией оказывается едва заметное напряжение плеч при упоминании Чёрного. Безмятежные шоколадные глаза надёжно прячут свои тайны. В раздражении бью хвостом, отворачиваюсь, предоставляя смертной самой объяснять Димке таинственные намёки.

Передо мной резная деревянная ваза с узким горлышком. Нетерпеливым движением лапы сбрасываю её с каминной полки, чтобы пройти дальше. Шорох и движение заставляют резко повернуть голову — из опрокинутой вазы на пол высыпаются крупные бусины.

Несколько мгновений сижу, напрягшись, затаившись, следя, как разбегаются в разные стороны крупные жемчужные горошины. Лишь трепещет кончик хвоста. Мягко припадаю на передние лапы, шевелю бёдрами, в охотничьем кошачьем танце, одновременно разогревающем мышцы и уточняющем направление броска. Затем срываюсь взведённой пружиной, стрелой лечу на пол, бегу, ударяя бусины, подбрасывая их, снова ловя, загребая и отталкивая. Наконец застываю, придавив лапками одну из горошин.

Озадаченно нюхаю добычу, фыркаю, теряя интерес. Тень движения на периферии зрения привлекает внимание, и я резко бросаюсь в том направлении, кручусь, пытаясь ухватить ускользающий комочек меха.

Плюхаюсь на пол, сообразив, что охотилась за собственным хвостом.

— С ней всё в порядке? — спрашивает обеспокоенно наблюдающий за моими выходками Димка.

— О да, — пожимает плечами Aoibheal, — госпожа Шувалова просто… в первую очередь очень молодая кошка и лишь затем юная дева. Разум её подчинён ипостаси.

— Это нормально?

— Это, скорее всего, случилось по её воле, — безбожно льстит мне воспитанница фейри. — Если недобрые глаза попытаются нас найти, то искать будут Дарью Шувалову, а не беспечного котёнка. Древние тексты говорят, что из всех ипостасей кошка обладает самой… свободной магией и проследить её не по силам даже лучшим из ворожеев. Когда идущая сама по себе не желает, чтобы бежала по следам мягких лап погоня… — Туманный жест рукой, обозначающий бессмысленную трату сил, которой стала бы подобная охота.

Димка смотрит, как я поднимаюсь, как крадусь к злосчастной вазе. Пытаюсь просунуть мордочку в горлышко, но, конечно, она не пролезает. Тогда запускаю туда лапу, стараясь выудить что-нибудь. Ваза, под действием закона отталкивания, откатывается в противоположную сторону. Я за ней. Наконец вытаскиваю когтями нитку бус, несу их в зубах, спотыкаюсь, падаю, пытаюсь разорвать их резкими движениями задних лап.

— Нет, — вздыхает брат. — Это не ипостась. Боюсь, Дашка всегда такая!

Я возмущённо прижимаю уши и, по-прежнему лёжа на спине, одариваю его пылающим взглядом. Димка, подхватив меня поперёк живота, поднимает в воздух, вместе с бусами и дурным характером.

«Задние лапы, задние лапы!» — возмущаюсь я. Вот вас бы попробовали таскать, точно мешок с мехом!

Брат послушно подставляет руку, давая опору моим задним ногам. Вновь опускается на диван, устраивая меня на коленях. Его пальцы всё ещё едва ощутимо пахнут мясом, и… Димкой. Я жмурюсь, когда они умело начинают почёсывать за ушами. Поворачиваю голову под тёплыми, сильными прикосновениями.

Люди — трагически несчастные существа. Всего две ноги, подумать только! Это их прямохождение создаёт множество проблем, нагружая позвоночник и порождая совершенно нелогичные болезни. Однако у каждого существа в природе есть своё место и своя цель. Причина появления двуногих, без всякого сомнения, — кормить и гладить кошек. Зачем ещё им могут быть даны руки?

«Повыше. Мягче, мягче. Мр-р-р-р-р-р».

Хоть какое-то оправдание бессмысленного в остальном существования.

— Допустим худший сценарий. Что будет, если фейри отбросят этикет и будут сражаться, как это делают смертные? Эффективно и ради выигрыша, — спрашивает Димка.

— Они развоплотят планету до первоначальных элементалей, — спокойно объясняет очевидное Aoibheal.

— То есть… совсем?

— До этого не доходило давно. Даже по меркам Детей Дану. Восстановление смертного мира из осколков изнурит даже сильнейших. Создание же совсем нового требует пробуждения памяти древней и… непростой.

Пальцы Димки на мгновение замирают. Я выпускаю когти, чувствительно раня его сквозь джинсы.

«Не останавливайся. Не отвлекайся. У тебя ответственное дело — чесать за ушами кошку!»

Он автоматически повинуется, увлечённый разговором.

— Как скоро начнётся эта… война?

— Завтра? — пожимает плечами она. — Время — не прямая река, чьи воды ясны и прозрачны. То, как оно течёт в смертном мире, смутно связано с последовательностью событий в иных реалиях.

«Не волнуйся, — успокаиваю я начинающего терять терпение парня. — Даже если смертные миры окажутся разнесёнными в клочья, я возьму тебя с собой. У тебя есть важная цель в жизни — заботиться о кошке. Ты не можешь пренебрегать ею лишь потому, что Земли и людей больше не будет».

— Ну, спасибо!

«Не за что. Теперь чуть пониже. Фр-р-р-р-р».

— Что вы собираетесь делать?

— Я, — выкормыш фейри поднимается, — отправлюсь на ночной покой. Мудрость сна поможет обдумать тревожные вести, принесённые вашей сестрой.

— Что? Постойте!

Я вновь выпускаю когти.

— Мы должны что-то решить!

— Утром я сообщу о своём решении, — она оборачивается уже на лестнице. — Да будет ваш сон ограждён от слуг двора Оживших Кошмаров.

И исчезает.

Всё правильно. Смертный мир, как когда-то заметила сама Осенняя Гроза, — прекрасное место, чтобы отлежаться и замести следы. Сутки у нас в запасе есть, быть может, и больше. А значит, пороть горячку не стоит. Димка явно не согласен.

— И вам спокойной ночи, — ядовито возмущается смертный. — Объявить, что планету завтра, быть может, уничтожат, и спокойно отправиться спать!

Я отвечаю с ощутимым превосходством: «Она не может идти на охоту, не обдумав вести о дичи. Она не столь мудра».

Под мудростью в данном случае имеется в виду исключительно кошачье понятие, включающее ум, хитрость, опыт предыдущих жизней, силу, ловкость… И прежде всего магию.

Димка понимает. Хмыкает.

— А ты, надо понимать, просто кладезь этого многогранного интеллекта?

«Разумеется. Я — кошка. А кошки по определению гениальны».

Спрыгиваю на пол.

— И что же мы будем делать, ваше кошачество? «Элементарно, Шувалов. Завтра мы сделаем то, что скажет Aoibheal. А сейчас мы ляжем спать».

И, гордо подняв хвост, я направляюсь наверх, в свою спальню. Димка пытается ещё что-то возмущённо доказывать, потом машет рукой:

— В этом облике от тебя явно не добьёшься толку.

И тянется за сотовым. Что ж, мой брат, хоть он и двуногий, не глуп. А я давно поняла, что отнюдь не единственная из Шуваловых веду двойную жизнь.

Орден колдунов, мр-р-р? Могла ли Aoibheal такими словами описать непривычную для неё концепцию спецслужб? Или речь всё же идёт о настоящем, секретном, проеденном молью и тайнами ордене? Оба варианта предполагали определённый набор преимуществ и сложностей… Но в любом случае брат сам знает, что, как и кому можно говорить. А кому нельзя.

Я уже наверху лестницы, когда долетает осторожный вопрос:

— Двор Оживших Кошмаров?

Фыркаю. Если эти найдут дорогу в наш дом, волноваться о какой-то там войне будет уже бессмысленно.

Я привычно отправляюсь в свою комнату, но, почуяв на двери чужой запах, останавливаюсь. Гневно бью хвостом. Этот, этот… брат отдал мою комнату выкормышу фейри, подменышу, смертной выскочке! То есть я сама оставила здесь Aoibheal, когда впервые принесла её сюда, но кого волнуют детали. Моя комната занята, и это вина Димки!

Мстительно прищурившись, разворачиваюсь и, мягко ставя лапы, отправляюсь в другую сторону. Можно, конечно, занять спальню родителей, с широкой мягкой кроватью. Но это будет слишком просто.

Туманом просачиваюсь сквозь дверь в комнату брата, легко вскакиваю на его постель. И растягиваюсь на ней, диагонально, на самой середине, заняв просто абсурдное количество места. А затем оборачиваю себя магией, отталкивающей, жалящей и защищающей. Такой, которая не позволит сдвинуть меня с облюбованного места даже подъёмным краном.

Полностью довольная собой и жизнью, я злорадно засыпаю.

13

Вчера, на приёме у короля Ночи, я слышала, как фейри, бывшая бледной и опасной ночной бабочкой, рассказывала о своём взрослении. На пороге зрелости, в том возрасте, который смертные назвали бы подростковым, она тридцать три года провела в надёжном, безопасном коконе.

Как я завидовала! Тридцать три года ничем не прерываемого сна. Какое ещё определение можно подобрать понятию «нирвана»?

Со стоном приподнявшись на локте, я запустила подушкой в надрывающийся будильник. Не помогло. Проклятое орудие пытки упало на пол и продолжило пищать оттуда. Пару раз попытавшись расколошматить поганца магией, я всё же сдалась, сползла с кровати и выключила его вручную.

А люди ещё считают нас садистами. Лицемеры!

Смирившись наконец с тем, что в смертных реалиях наступило утро и время здесь не имеет ни малейшего желания останавливаться ради моего удобства, я проснулась. И попыталась понять, где именно.

По всему выходило, что это — дачная комната Димки. Тогда почему я тут, да ещё в бальном платье и ледяных туфельках?

На границе памяти мелькнули смутные тени. Брат, уставший и злой, пытающийся отвоевать свою комнату у хвостатой захватчицы и наконец отступающий, чтобы найти себе другое убежище. Истощение, телесное и магическое, позволившее сбросить неестественную для меня ипостась. Тупая боль превращения, так и не пробившаяся сквозь пелену сна.

Вчерашние кошачьи выходки.

Уоух-х, госпожа моя! Чтобы я ещё приняла малознакомую форму посреди кризиса! Или в присутствии свидетелей. Хотя в одном Aoibheal права: в таком состоянии меня не нашло бы ни одно поисковое заклинание.

Магию сложно сделать дуракоустойчивой. Мы, дураки, слишком оригинальны.

Если это так можно назвать.

Со стоном я поднялась на ноги. Вы когда-нибудь пытались спать в туго зашнурованном корсете? Уникальный опыт. Кольчуги и доспехи и рядом не стояли. Лежали. Кто-нибудь, принесите мне кофе.

Ослабив шнуровку, жертва недосыпания направилась на поиск одежды, не навевающий ассоциации с застенками инквизиции. К сожалению, мой шкаф, как и всё его содержимое, находится в моей комнате. Той самой, которую оккупировала Aoibheal.

Злая и невыспавшаяся, я спустилась вниз. На кухне кто-то гремел сковородками, напевая отвратительно жизнерадостным голосом. Ну почему, почему у каждой несчастной совы непременно должен быть среди родичей злобный жаворонок?

— Дима. Кофе.

— О! Оно воскресло! Оно говорит — самыми примитивными предложениями. Учёные спорят, можно ли признать это разумным?

— Убью. Кофе.

Брат появился в проёме дверей кухни, одетый лишь в джинсы и кобуру, с дымящейся ароматной чашкой в руке.

— Проснись и пой, о самая утренняя из всех… — Он запнулся, увидев в гостиной меня. Недоумённо огляделся. — Прошу прощения, леди Авхиль, мне показалось, я слышал Дарью.

Теперь настала моя очередь непонимающе оглядываться.

— Дим? — Наполовину ещё спящие мысли наконец смутно зашевелились. — Это я. Я просто вчера не переоделась.

— Даша?

Его глаза вглядывались в меня, постепенно расширяясь. На лицо вновь легла непроницаемая маска, которую я успела так возненавидеть за последние полгода. Всего день, как она начала исчезать, как рядом со мной вновь оказался мой брат. И вот опять.

Надо же было показаться ему в полном придворном одеянии, при драгоценностях, со звёздами, запутавшимися в растрепавшейся причёске! Я ведь отлично знала, что выгляжу совершенно бесчеловечно, что в блеске силы госпожи я с ног до головы — фейри. Зачем тыкать в это носом Димку?

Я попятилась, защитным жестом поправляя съехавший до локтя рукав.

— Даш, постой! Подожди, — он в два шага преодолел разделяющее нас расстояние, протянул чашку. — Твой кофе.

Я осторожно сжала в ладонях горячий фарфор, отказываясь поднимать взгляд от пушистой, нежной горки сливок. Мы стояли рядом, в болезненной неловкости и неуютном молчании.

— Извини, — вдруг сказал брат, не уточняя, за что именно. Я кивнула и молча проследовала за ним на кухню.

Димка колдовал у плиты, а я, растягивая удовольствие, допивала последний глоток кофе. Искоса бросив на него взгляд, сосредоточилась. Творить волшбу в смертном мире не просто, но я много практиковалась, да и фейри, неспособный оперировать собственной одеждой, не считался при дворах разумным существом.

Полностью менять облик не стала, лишь чуть изменила крой платья, избавившись от корсета, шлейфа, каблуков, освежив ткань и в целом сделав наряд чуть более удобным. Облегчённо вздохнула. Теперь хоть рукава останутся там, где им положено.

— Ну, хорошо, — провозгласила я. — Я проснулась, но абсолютно отказываюсь петь. И идти сегодня в школу. Объясняться с родителями и учителями будешь ты.

— Правда?

— Чистейшая. Я не из холодного железа выкована. Жонглировать временем можно только до определённых пределов. А потом ты просто падаешь и спишь. Тридцать три года. Я уже опасно близка к этому и без контрольной по алгебре.

— Так у тебя сегодня контрольная? — У-у-у!

Проговорилась!

— Дим, я серьёзно. Сейчас не до того.

— Угу, — он тряхнул сковородкой, переворачивая блинчик. — В таком случае, быть может, наконец объяснишь, до чего сейчас?

Шантаж! Наглый.

— Дворы Фейри начинают Войну.

— Это я уже понял.

— Не просто войну. А Войну. Серьёзную. Может, и не третью мировую, но вот на вторую точно потянет. И в середине её — Чёрный.

— Угу. — Новый блин. — Вы с Авхиль его вчера упоминали. Какой-то древний полководец, так?

Я уставилась ему в затылок в немом изумлении. Dubh Sidhe? «Какой-то древний полководец?»

— Не только. Дав-шиэ — это… Чёрный фейри. Один из старейших и самых могущественных детей Истинной Расы. Возлюбленный сын Дану, Повелитель Теней. Он…

Я запнулась, не находя слов, чтобы объяснить тот страх, то непонимание, то уважение, с которым говорили при Дворах об этом старом воине.

— Он честь, он сила, он мудрость… как их понимают фейри. Он вёл Tuatha De' Danaan в древних войнах с Fir Bolg, с немедианцами, с расами, чьи имена не сохранились в истории. Чёрный вне Дворов и вне титулов. Если бы он только захотел, то смог бы стать самым могущественным королём в реалиях.

— Угу. А так он всего лишь самый могущественный генерал.

Я закрыла глаза. Как же объяснить…

— Дим, помнишь, ты подарил мне «Янтарные Хроники» Роджера Желязны?

— Да.

— Помнишь, так есть такой герой, принц Бенедикт из Амбера?

На мгновение повисла тишина. Утвердительная.

— Дети Дану относятся к Чёрному примерно так же, как Корвин Амберский относился к своему брату Бенедикту. И примерно по тем же причинам. Восхищение и страх. Если бы он захотел, то мог бы объединить по меньшей мере половину королевств фейри, ту, что наделена наиболее тёмными аспектами силы, и стать императором. А он, понимаешь ли, не хочет. И за это его одновременно уважают, считают непредсказуемым и немного презирают.

— Бывает.

— Как-то, каким-то непонятным образом, это существо замешано в самом сердце происходящего. И одно его присутствие повергло владык со столетним опытом политической интриги в состояние коллективной истерики. Причём с использованием оружия массового уничтожения.

— Замечательно. — Димка переложил на тарелку последний блин и повернулся ко мне, по прежнему держа в руке сковородку. — Я всё равно не понимаю, что этот во всех отношениях страшный и замечательный прототип Бенедикта имеет общего с твоей алгеброй.

И только теперь я наконец сообразила, что Димка Шувалов, умный, осведомлённый, наделённый магией смертный, даже сейчас, вооружённый на фейри и не только на них, видит во мне младшую сестру. Ребёнка, который попал в опасную компанию, но который, без сомнения, останется в стороне от настоящих неприятностей. Мир спасать он собрался сам, быть может, с помощью могущественной волшебницы

Авхиль Эльфийской. Моё же дело ходить в школу и быть в безопасности.

— Дима, — я встретилась с ним взглядом, — как только его величество начнёт собирать армию, меня призовут. В первые ряды. Хочу я того или нет, это моя война, и в ней придётся сражаться. — «Воин из меня никакой, и на поле боя я продержусь в лучшем случае несколько минут» — осталось непроизнесённым, но очень ясным контекстом.

Звон аккуратно уроненной на пол сковородки. Он медленно наклонился за ней и, когда выпрямился, уже овладел своим лицом.

— Даша, я никогда не спрашивал, но… Ты… Твой Двор… Селей? Или Анселей?

Если б у этой ипостаси был клюв, я бы им щёлкнула.

— Что бы там ни считали смертные, фейри не делятся на благих и неблагих. Дворов куда больше, нежели Seelie и Unseelie. Я принадлежу Ночи. Точнее, я принадлежу своей госпоже, которая служит Ночи. Особой разницы в моральных принципах по сравнению со слугами Дня я не замечала. Кроме разве что пристрастия дневных к высокопарной риторике.

— Понимаю. — Димка отвернулся, и стало ясно, что на самом деле ничего он не понимает. Что я теперь безнадёжно записана в ряды недружественных людям Анселей, но он будет считать себя моим братом вопреки всему. Лестно, конечно. Но утомительно.

Повисло молчание. Наконец Шувалов расставил тарелки, водрузил на стол стопку блинов. Посмотрел на меня сверху вниз, явно борясь с искушением вновь предложить мне защиту тех, с кем далеко за полночь говорил вчера по телефону.

— Я приняла решение, — разбил неуютный не-разговор обманчиво спокойный голос.

Aoibheal стояла в проёме двери, внимательно изучая сны и грёзы, соткавшие моё платье. Сама она сегодня была одета во все оттенки медового, от светло-светло-солнечных до золотисто-коричневых.

— Да? — Я чуть склонила голову, не прекращая работать ножом и вилкой.

— Замкнутый круг.

Молчать, молчать! Ни слова по поводу того, что ты думаешь об этой идее. О том, что круг — не решение, что он всего лишь скроет беглянку, развеяв её следы и расплескав ауру по тысячам Вуалей.

Спокойный, невыразительный, вежливый интерес, который я так часто видела на лице моей госпожи. Ни слова о том, что исчезновение следа (и надежды тихо его проследить) лишь спровоцирует владык фейри на свару.

Aoibheal только что объявила, что свою безопасность считает превыше всего. Объективные факты свидетельствуют, что у неё есть на то основания. Они, эти самые факты, говорят, что с такой оценкой согласна как минимум половина повелителей Tuatha De' Danaan.

— Ритуал?

— Танец.

Я медленно опустила на тонкий блинчик завиток масла.

— Нужна третья. Мне связаться с госпожой Siobhan?

— Нет! — Голос её зазвенел, заставив Димку вскинуться. Затем спокойнее: — Нет. Если нужна третья танцовщица, позови ту, что дала тебе маску. Ту, что сказала: «Я почти надеялась».

Она увидела в кошачьих глазах больше, чем мне показалось. Нельзя недооценивать смертную волшебницу. Нельзя. Но и верить ей у меня тоже не получалось.

— Ради сохранения рассудка всех нас, надеюсь, вы знаете, что делаете, Слёзы Дану, — тихо сказала я.

И отодвинула тарелку.

14

Пальцы порхали над клавиатурой. Я сердито нахмурилась. Вывела рядом карту города и геомагнитную схему местности. Совместила.

— Вот здесь, как ты считаешь? — указала на одно из зданий.

— М-м-м, — неопределённо промычал из-за моего плеча Димка. Протянул руку, чтобы запросить дополнительную информацию. — Как насчёт вот этого? Не совсем в шлейфе, зато доступно. Забронировать конференц-залы в пентхаузе будет делом пары минут, и весь этаж — в нашем распоряжении. По-другому обеспечить уединение будет сложно.

— Не в фокусе, — попробовала настаивать я, изучая подземный ландшафт. Геодезия… болото и есть болото. Хорошо хоть вечной мерзлоты тут не бывает. Канализация, с другой стороны, присутствует. И мало ли что ещё спрятано под землёй в современном городе.

— Сорок восемь этажей, — многозначительно указал брат. — Над подземными реками таких зданий не строят, так что можешь не искать. А для наших целей высота так же важна, как и влияние местности. Да и ветер завтра будет подходящий.

— Ну, не знаю…

Круг — это, без сомнения, замечательно. Он свяжет беглянку со смертным миром и спрячет её, сделает магически невидимой. Но как только магия окажется замкнута, все те, кто ворожит сейчас в поиске удравшей дичи, сообразят, что добыча ускользает. Причём использует для этого помощь извне.

И охотники утроят, да что там, удесятерят усилия.

Следующие сутки решат, сработает маскировка или нет. И переждать их надо в безопасном месте. С одной стороны, в шлейфе круга, чтобы можно было воспользоваться его силой, но с другой — на достаточном расстоянии от проведённого ритуала. В окружении душ других людей, но не настолько близко, чтобы заметна стала разница. В смертном мире, но максимально удалённо от смертной земли… Вроде бы простые критерии, но их сочетание самым неприятным образом сужало список потенциальных убежищ.

Я сидела на земле, скрестив ноги, и внимательно изучала варианты. Лёгкая рябь на поверхности озера, холодный осенний ветер. Ожидание.

— Что скажете, Слёзы Дану? Сможете вы из этого места шагнуть в расположенный во-от здесь круг?

— Шлейф тянется вдоль подземной реки?

— Да. В противном случае он не захватил бы город.

— Какова высота здания в драконах? Э-э-э-э…

— Если ночных, то штуки четыре должно поместиться. Скорее даже пять.

— Смогу, — спокойно сказала следившая за моими манипуляциями Aoibheal. Затем заметила: — Смертные слуги Гроз пользуются похожими… компьютерами. Но у меня болят от них глаза. Не проще ли было бы достать бумажные карты?

Я припомнила, сколько нервов тратилось на постоянные зависания, сбои, вирусы и прочие последствия совмещения магии и информатики. Вздохнула.

— Проще.

— Зачем же вы мучаетесь?

— Потому что она предпочитает путь наибольшего сопротивления, — фыркнул Димка. — Ничто не должно даваться слишком просто, так, Даш?

Я высокомерно его проигнорировала.

— He-магические гримуары наших слуг показывали иные изображения, — нахмурилась Aoibheal.

— Какие? — тут же заинтересовалась я, несколько сбитая с толку новым определением ноутбука.

— Там было такое… выгнутое знамя с четырьмя разноцветными полями.

— А-а-а, — я постаралась скрыть разочарование, смешанное с лёгким презрением. — MS Office. Я не пользуюсь Windows. Это — системная оболочка Linux.

— Завораживающе, — как-то подозрительно ровно и вежливо похвалила Осенняя Гроза. Похоже, никакая магия не способна с ходу перевести компьютерную тарабарщину в термины, понятные воспитаннице фейри. A Aoibheal явно привыкла понимать, что говорится вокруг неё.

— Это значит, что Дашка — сноб, пижон и ботаник, — припечатал понятным переводом Шувалов. — Всё, закругляемся. Время.

Я послушно выключила ноутбук, передала его Димке. Присутствие ощущалось всё отчётливей. Она приближалась.

Брат деловито запихивал дорогущую игрушку в рюкзак, а я пыталась справиться с подступающей паникой.

— Aoibheal, вы договорились о цене, но должны понимать, что в отношении магии госпожа моя следует очень жёсткому нравственному кодексу. Безответственное использование созданных ею заклинаний… будет опрометчивым.

Я сглотнула. Критерии, по которым Аламандин определяла, что этично, а что нет, выбирались ею самой, и система оценки оставалась для меня глубокой тайной. Угадать заранее, когда и почему хозяйке попадёт под хвост вожжа…

— Недавно один из придворных щёголей приобрёл у госпожи зелье искренности и использовал его, чтобы выиграть дурацкое пари. Молодая фрейлина стала предметом шуток всего королевства, при свидетелях провозгласив свои чувства. Госпожа моя была раздражена… — Не столько унижением юной фейри, сколько тем, что её магию использовали столь пренебрежительно, но я не стала заострять на этом внимание. — Некоторое время спустя более… изощрённая версия того же зелья оказалась распылена в покоях самонадеянного шутника. Месяцами он не покидал своих комнат, забыв о сне, еде, магии, записывая свои самые сокровенные переживания. Аламандин выпотрошила его душу: скрываемые ото всех чувства, детские воспоминания, интимный опыт. Когда бывший денди появился на пороге её замка с ворохом рукописей в руках, он казался истощённым скелетом, глаза которого были совершенно безумными. Госпожа поблагодарила, забрала принесённый шедевр и через меня выложила его в Сети, а затем отправила в смертное издательство. Книга окажется на прилавках через пару недель. Хозяйка уже одарила экземплярами всех сколько-нибудь значимых нобилей при нашем дворе и рассылает отдельные копии в соседние королевства.

— Как называется, кто автор? — тут же увлечённо спросил Димка, явно нацелившись на контент-анализ произведения, написанного нелюдем.

Я почувствовала, что краснею. Если текст проследят до нашей семьи… Как «это» прошло цензуру, было выше моего понимания. Наверняка не обошлось без вмешательства госпожи. Должен же быть предел жадности издателей. Можно сколько угодно навешивать ярлык эротической фэнтези, но графическое, детальное, искреннее описание похождений бесящегося от скуки тысячелетнего фейри — не то чтение, которое способствует душевному здоровью. Сама я добралась лишь до середины первой главы, но и этого хватило, чтобы начать заикаться и бледнеть в присутствии некоторых из упомянутых на страницах придворных. Ничего удивительного, что злосчастный автор скрылся в неизвестном направлении, не дожидаясь, пока на него начнут охотиться профессиональные дуэлянты. Даже вдруг прорезавшийся редкий литературный дар не извиняет полумиллионный тираж чужих секретов.

— Не важно, — я затравленно посмотрела на брата. Моргнула. С подозрением уставилась на выглянувший из рюкзака продолговатый, закутанный в брезент предмет. Зубы ломило даже на расстоянии нескольких шагов. — Димка, у тебя там что… лом?

У него хватило совести немного смутиться.

— Просто небольшая предосторожность. Предосторожность? А как тогда назвать рассованные по карманам обоймы? А ножи? Зачарованное кольцо на пальце? Сотовый с пеленгующим маяком?..

— Убери это с глаз долой. И сам уберись. Вместе с предосторожностями.

Ох, нельзя, нельзя было позволять ему влезть в эту историю. Что я, спрашивается, делаю?

Присутствие приближалось, нарастало порывами ветра, светлеющим небом, тихими волнами. Димка благоразумно направился в сторону деревьев, Aoibheal выпрямилась, царственная и напряжённая, вглядывающаяся в поверхность озера. Я едва их замечала. Медленно, почти против воли подошла к границе суши и воды.

Границе Были и Небыли.

Она шла. Из озёрных глубин, из неведомых миров, поднималась на поверхность неясными грёзами, бредом беспамятства. Не разлившимся над поверхностью сиянием, не прикосновением магии ощущались её шаги, а смутным обманом глаз, неощутимым шёпотом безумия. Она шла. И мне было страшно.

Дама Аламандин, рыцарь Ночи, Высокая фейри, соткалась из расступившихся волн, ступила на смертную землю. И я поняла, что мир, которого коснулась её лёгкая нога, никогда не будет прежним.

Осенняя Гроза с потрясающим для ситуации самообладанием поклонилась. Точно равная — равной. Госпожа моя окинула смертную волшебницу собственническим взглядом, точно оценивая неожиданное приобретение, но, как это ни странно, поклонилась в ответ.

Она пребывала в странном настроении, дама Аламандин. Одета во все оттенки белого, от только что выпавшего снежного пуха до неделями не прекращающейся вьюжной хмури. Платье её было тяжестью зимнего неба, из которого медленно и лениво падают крупные резные снежинки. Накидка из снега, валящего стеной, так что не разглядеть собственной руки. Опушка рукавов — из тяжёлого, мокрого снега, какой бывает в оттепель. Вуаль — из напряжённой прозрачности воздуха, предвещающей приближение новой горы снега. На фоне этой белизны чёрные пряди распущенных волос выглядели шокирующе. Глазам было больно от одного взгляда на застывшую между водой и землёй госпожу.

— Запомни, птенец, я помогаю лишь тебе, — сказала Аламандин голосом столь же белым и холодным, как её чувства сегодняшним утром. — Выполняю клятву, данную при принесении тобой присяги. Ничего больше.

Она, похоже, ждала ответа, и я послушно кивнула. Разумеется. Оказать помощь Aoibheal означает ослушаться приказа короля Ночи. Немыслимое Невозможно.

Повелений своих хозяев мы, фейри, не нарушаем никогда. Точно так же, как никогда не позволяем себе прямой лжи.

Мы просто предаём и обманываем. Это не одно и то же. Честно.

— Не будем терять свет Дня, — удовлетворённая нашим пониманием, приказала госпожа.

Мы, точно притихшие от испуга дети, пошли вслед за ней в сторону леса.

Выбранную для ритуала поляну хозяйка одобрила. В конце концов, место было найдено не сегодня и не наугад. На очищение окружающей рощи от холодного железа, пластика и прочего мусора, а также отваживание смертных ушли недели. Прямо под нами протекала подземная река, это было неожиданным плюсом. Ну а то, что её рукав ниже по течению проходил сравнительно близко от соракавосьмиэтажного здания, казалось даром Вуалей.

Хотелось и озеро, и полянку приберечь на крайний случай, но что-то подсказывало, что в более крайнем, чем сейчас, мне оказаться не грозит.

Мы сбросили обувь и стесняющие накидки и в лёгких нижних платьях застыли друг напротив друга ровным треугольником. Магия дурманяще текла в земле, омывала стопы ног, захлёстывала тело. Я тихо пожелала Дмитрию Шувалову мудрости не подглядывать и, если её не хватит, силы воли, чтобы не подходить ближе. Если он вступит в круг… Брат нужен был мне живым. И желательно не сумасшедшим.

Разве выдержит разум смертного, закруженного в танце дочерьми Дану?

Музыка коснулась спины, мягкими ладонями провела по лопаткам, холодными губами коснулась позвоночника. Я выгнулась ей навстречу, откинулась назад в её руках, так что волосы почти коснулись земли. Вновь выпрямилась, вытянулась. Лёгкая, далёкая музыка, водные перекаты арфы.

Аламандин рядом со мной медленно повела руками, грациозными и томными, как белые крылья. В движениях её была песня речных флейт, строки, написанные рукой печальной богини.

Aoibheal подалась вперёд, качнулась, откинув лебединую шею. Смертная сила, смертная волшебница, ведьмовской перебор гитарных струн.

Магия обернулась раз, другой, огладила танцующие тела дивными аккордами. И взвилась наводнением, унося мысли и разум, унося всё, что было за пределами круга.

Сознание было легко и кристально чисто. Медленно, удовлетворённо я подняла ресницы, наслаждаясь небом и далью. Предвечерние сумерки в ветвях деревьев.

Я лежала навзничь на холодной листве, одетая лишь в сны и фантазии бального платья и чувствуя себя непривычно лёгкой для смертного мира. Магия пела в венах, касалась губ мёдом, предупреждая, что близость холодного железа сейчас будет не просто неприятна, но и болезненна. Сама мысль о железе бежала, оставив после себя ощущение чего-то грязного и… кощунственного.

Медленно, в поющей тишине, я повернула голову, любуясь потоками силы. Элегантность простоты. Гениальность бесконечного. Торжества не было, только удивление. Я лежала в центре круга. Настоящего, магического Стоунхенджа. И замыкался он на Aoibheal.

Круг не обязательно должен был иметь отражение в физическом мире, хотя обычно складывающиеся в безупречный узор поля всё-таки оказывали влияние. Выплёскиваются, например, в выросших безупречной окружностью грибах или выстроившихся сами собой камнях. Я улыбнулась, увидев ручеёк, текущий, вопреки всем и всяческим законам физики, по идеальной замкнутой линии. Через пару часов он исчезнет, но всё равно сила, которую призвал наш танец, удивляла.

Дама Аламандин сидела рядом со мной с видом королевы, властвующей над всем, чего касается её взгляд. Не дожидаясь приказа, я попыталась встать. Димка, поддерживавший за границей воды поникшую у него на руках Aoibheal, следил за этими потугами обеспокоенным взглядом. Испуг при мысли, что он ринется в круг мне на помощь, придал сил.

Шагнуть наружу было подобно тому, как если бы я вышла из-под водопада. Я вновь подивилась чуду, в сотворении которого приняла участие. Защита и оружие, врата и стены, прячущий туман и путеводная звезда. Круг фейри. Вышивка ришелье[2] на ткани мира.

В смешавшем Вуали узоре совершенно растворилось присутствие воспитанницы фейри. Мне даже пришлось моргнуть, чтобы удостовериться — вот она, усталая и живая, а вовсе не растаяла в воздухе ночной росой.

Если случится невероятное и Aoibheal всё-таки выследят, она сможет использовать силу круга и как оружие. Не абсолютное, конечно, но взять добычу, за спиной которой подобная мощь, уже не так просто. Тем более что она теперь имела возможность шагнуть в круг и уйти через него как сквозь врата, вновь скрываясь между Вуалей. Нет, теперь смертная может считать себя в относительной безопасности.

Чего не скажешь обо всём остальном мире.

Я сжала зубы. Собственное непонимание бесило. Казалось, надо сделать больше, что-то предпринять, что-то доказать. Не прятаться, точно мышь под веником, надеясь, что угроза пройдёт стороной. Но госпожа моя, поразительно легко согласившаяся помочь, похоже, считала, что мы всё делаем правильно. Да и Димка подозрительно притих, не требуя больше ни ответов, ни решений. Если я не могу доверять этим двоим, то какой вообще смысл в дальнейшей борьбе?

Усилием воли я заставила себя расслабиться. И всё же перешагнула через ручеёк. Оказаться вновь в обычном мире было… неприятно. Как если бы я села в машину. И отнюдь не дивный автомобиль филина Маккиндера.

Я пошатнулась, быть может, упала бы, не стой за моей спиной Аламандин. Демонстрация слабости в её присутствии не есть разумный поступок. Димка было попытался протянуть руку, но я отрицательно тряхнула головой. Ощущает ли госпожа, насколько этот смертный обвешан металлом?

Глупый вопрос. Да как это можно не ощутить? В нынешнем своём состоянии я, кажется, чуяла даже то железо, что было в человеческой крови. И не желала к нему приближаться.

— Это было… весьма интересно, — заметил мастер по недомолвкам и преуменьшениям, бывший моим братом. Значит, всё-таки подсматривал. И, скорее всего, пытался записать. Пусть теперь покупает себе новую камеру, антрополог несчастный. Ведь предупреждала!

Дама Аламандин скользнула из круга хищной снежной змеёй. Глаза её полыхнули, заинтересованно остановились на смертном, столь неосторожно показавшемся на глаза. Я напряглась, готовясь к защите, но от дальнейшего разговора нас спас беззвучный зов ночного рога.

Если к нему вообще применимо слово «спас». В принципе.

Госпожа моя и я повернулись на слышимый лишь нам звук, точно хищные птицы к руке сокольничего. Aoibheal подняла ресницы, вглядываясь в наши лица. Обречённо опустила голову.

— Быстро они… сориентировались, — пробормотала я.

— Король наш, славный властелин Ночи, когда хочет того, может быть скор, точно тень.

Я вздохнула.

— Димка, забирай её и вези в… безопасное место.

Я попрощалась с братом взглядом и, запрокинув голову, потянулась к танцевавшей сейчас так близко магии. Вновь запел в крови рог.

— Даша, постой. Что происходит? По…

Мир опрокинулся, обернулся. На бесшумных крыльях я поднималась в небо вслед за белоснежной птицей, которой была моя повелительница.

— Да что такого стряслось? — долетает откуда-то из далёкого далека рычание брата. — Куда они унеслись?

— Умирать, — отвечает спокойный голос Aoibheal Осенней Грозы, прозванной Слёзы Дану.

15

Интересно было бы узнать, входит ли ясновидение в число талантов смертной волшебницы или нет? Просто так, для расширения кругозора.

Ёжась под ударами холодного ветра, я приподнимаюсь на руке госпожи, осторожно обхватив когтями боевую перчатку. Оглядываюсь.

Если мне и предназначено умереть сегодня, то сделано это будет стильно. И в весьма элегантной компании.

По правую и левую руку, насколько хватает взгляда, выстроилось воинство Ночи. Воины-тени, творения магии возлюбленного нашего короля, стоят за спинами закованных в доспехи рыцарей, теряются среди причудливых свит ночных нобилей. Непроглядная (по крайней мере, для творений Дня) тьма, окутавшая ряды, заканчивается на расстоянии одного шага перед линией войск. Когда придёт сигнал к атаке, Ночь ринется вперёд, неся силу, власть и мощь собравшихся под её рукой слуг.

Дама Аламандин, впервые на моей памяти одетая в полный доспех, изваянием застыла на спине ни разу не виденного мною раньше скакуна. На первый взгляд конь этот ненамного отличается от созданий тьмы и вод, сопровождавших её в бесчисленных гонах. Но охотника во мне колотит желанием убраться как можно дальше от этой твари, пока целы кости и перья.

Свита госпожи для невнимательных глаз не слишком отличается от приличествующего благородному рыцарю сопровождения. Два оруженосца, которые до сего дня назывались подмастерьями и прилежно постигали тайны трав и дурманов. Четыре длинные, похожие на огромных летающих червей твари, общающиеся с госпожой посредством переливчатых музыкальных фраз. И две дюжины магических конструктов, нижайшие из низших фейри, созданные магией госпожи и поддерживаемые её волей.

Они не выглядят впечатляюще, эти молчаливые девы, до сего дня исполнявшие роль слуг в замке повелительницы. Все как одна — худые, точно жертвы концентрационного лагеря, высокие, с тонкими, по-паучьи хрупкими руками и извечно голодными глазами. У них неестественно длинные тонкие кисти и чуть заострённые уши. А ещё мне доводилось видеть, как они поднимают груз, на порядок превышающий по весу их собственные тела, двигаются со скоростью, которой может лишь завидовать охотничья птица-фейри, и своими хрупкими пальцами нарезают камень, точно тесто. Нет, сколь бы непрезентабельными ни казались слуги Аламандин, ни на минуту не возникает сомнения, что это настоящая армия — маленькая, но страшная.

Впрочем, она бледнеет рядом с настоящим оружием хозяйки, её магией. Изящная, ускользающая волшба окутывает нас. Призраком, запахом, движением во тьме — сила просто присутствует, как неощутимая, но от этого лишь ещё более реальная. И вещественное её подтверждение стоит за нашими спинами.

Благородные воины фейри. Полдюжины околдованных, одурманенных лордов и одна леди. Каждый из них был, без сомнения, сильнее Аламандин. Каждый был наполнен магией, находился в здравом уме и твёрдой памяти и пребывал на пике боеготовности. И все семеро, судя по реакции окружающих, считались мёртвыми, проиграв когда-то дуэль с моей госпожой. Не знаю, в каком подвале она их держала и из какого угла извлекла. С доспехов одного, по-моему, даже пыль не успели стереть. Но кем бы ни были раньше эти нобили, сейчас в глазах их светилась абсолютная, непоколебимая уверенность, что хозяйка имеет полное право отдавать им приказы и что в жизни нет и не может быть высшей чести, нежели умереть за госпожу. Тотальное рабство, не затронувшее ни воли, ни памяти, ни силы.

Стоит ли удивляться, что даму Аламандин, простого рыцаря без роду и племени, так опасаются при Дворе?

Я бы сама боялась, не будь присутствие этих рабов столь успокаивающим в преддверии битвы. И не неси оно надежду обзавестись ещё парочкой не вполне добровольных защитников в процессе самой схватки.

Противник, правда, тоже обладает магией. И тоже страшной. И кто бы мне объяснил, с кем и почему мы дерёмся?

Аламандин рукой в стальной перчатке проводит по моей спине — легко, почти ласкающе. В перьях путается заклинание.

— Моя маска всё ещё у тебя, — шепчет хозяйка. — Только призови её, и чужие глаза, даже самые зоркие, скользнут в сторону, не замечая. — И после паузы: — Будь мудрой, девочка моя.

Я удивлённо приподнимаю голову, и тут в третий раз поёт рог. Ночь подбирается, застывает. И цунами тьмы бросается в атаку.

Резким, почти отчаянным движением дама Аламандин посылает сову в воздух.

Магия под крыльями. Магия в небе. Магия в душе.

«Найди», — шелестит приказ.

«Прими решение», — вторит ему второй.

«Будь верна», — звенит мольбой и одновременно боевым кличем.

Верна кому?

Женщине, сражающейся сейчас внизу за свою жизнь и своего короля? Смертному подменышу, столь же потерянному и преданному, как и я сама? Семье, которая не понимает и никогда не поймёт?

Широкими кругами я поднимаюсь всё выше и выше.

В воздухе тоже кипит битва, небеса черны от закручивающихся в хлысты облаков, танцуют, бьют во врагов молнии. Сшибаются в схватке птицы, рыцари ветра, дивные существа, которым нет и не может быть имён.

Я ложусь на крыло, зову маску, уходя из реальности. Ускользаю в невидимость, в параллельность, становясь незримой тенью среди воспоминаний о битве.

Владыки фейри всё-таки последовали традиции. Перед битвой короли и королевы, схлестнувшиеся на этом поле, соединили свои силы, чтобы создать новый пласт реалий, предназначенный для одного лишь уничтожения. Сейчас, с высоты охотничьего полёта, я вижу, что земля, по которой несутся навстречу друг другу ряды всадников, сформирована недавно и едва удерживает форму. Как будто кто-то взял облака, текучую гибкость воздуха и упругую эластичность воды, и построил из них ландшафт. Чистая воля и древняя магия не давали растаять рекам, холмам, долинам. Слой за слоем, срез за срезом спаяны в единое целое и в то же время разделены миры. Как будто я лечу над книгой, медленно переворачивающей страницы. На каждой из них — новая картина, не иллюзия и не реальность, а нечто меньшее, чем и то и другое. Пустыня, равнина, могучий горный массив. Единственное, что объединяет страницы, — это бой. Смертный бой, война, кровь. Дивное племя, схлестнувшееся в бессмысленной схватке с себе подобными.

Белое пламя, ударившее сверху. Чудом увернувшись от струи расплавленного огня, я в панике бью крыльями, пытаясь спастись от пикирующего сверху разъярённого дракона. Всё же заметили! А…

Золото. Гигантский крылатый змей оказывается сметён в сторону ударом невидимого тарана. Мелькают знакомые крылья: филин Маккиндера, презрительным всплеском магии отшвырнув разъярённого противника, бросает мне: «Улетай» — и вновь кидается в бой. Не заставляя упрашивать себя, послушно складываю крылья и падаю к земле, прочь от кипящей в небесах схватки.

Внизу, на пологом поле, схлестнулись при помощи магии и мечей рыцарские отряды Солнца и Луны. Осторожно, боясь попасть под шальной град стрел, пробираюсь к границе кипящей магией бури. Вот высокий нобиль в лунной кольчуге выхватил гибкий хлыст. Удар — в небо взвилось веретено тайфуна, чёрная закручивающаяся воронка, понёсшаяся на вражескую пехоту. Удар! Удар! Ещё удар!..

Щелчки хлыста подобны грому, поле потемнело от сметающих всё на своём пути колонн смерти. Вражеские маги пытаются отклонить атаку, направить природное бедствие обратно на противника. Гроздьями сыплются молнии, беснуется в лощине огненная элементаль. Уоух-х, госпожа моя, как страшно, как глупо!

Тишина разливается среди противников леденящими кругами. В дальнем конце поля появляется одинокая фигурка. Хрупкая женщина в белом платье, на белой кобылке, с белыми волосами. Ужас подхлёстывает меня, заставляя бить крыльями так часто, что плечи отдаются болью, заставляя стремиться ввысь. Дальше. Как можно дальше отсюда.

Я ни разу раньше не видела этой фейри, ну и что? Даже глупый совёнок, сделавший всё возможное, чтобы не знать имена окружающих, не мог не слышать её имя: Накнамарр, герцогиня Мора, семнадцатая владычица дома Смерти, вторая из носящих это имя.

С её появлением становится болезненно ясна разница между обычными воинами-фейри и владыками. Бездонная пропасть, разделяющая таких, как я, как госпожа Аламандин, как сотни сошедшихся в схватке на этом поле, и Великих, властвующих над Домами, создающих свои королевства.

Смерть разливается, подвластная воле Накнамарр II. Сначала дюжина солнечных конструктов, пытавшихся её атаковать. Затем рыцари. Затем… Белая всадница неторопливо едет среди битвы, и всё вокруг неё застывает, падает на землю сломанными куклами, засыхает. Ни травинки, ни тварюшки. Медленен, ленив шаг холёной кобылки, но почему никто из пытающихся спастись бегством не способен её обогнать? Лишь несколько мгновений потребовалось леди Море, чтобы пересечь поле, и у меня создалось впечатление, что за её спиной не осталось даже живых бактерий.

Лечу прочь. Накнамарр поднимает скрытое белой вуалью лицо, и, даже не видя её, затылком, охотничьим чувством знаю, что глаза у Смерти васильковые. Ярко-голубые, юные и невыразимо прекрасные.

В крови вскипает чуждое варево — зелье Аламандин, оно и в самом деле было защитой! Вываливаюсь в иную реальность, живая и сама не понимающая почему. Госпожа моя, благодарю вас. От всего сердца вас благодарю.

Сквозь яростную песнь паники пробиваются неуверенные мысли. Что я делаю? Почему мечусь без цели среди этой пляски смерти?

Я ищу. Аламандин сказала: «Найди». Сказала: «Будь верна».

Будь верна самой себе.

Что я хочу больше всего? Прекратить бессмысленную бойню. Эту глупую растрату, потерю жизней и сил, которая является лишь прелюдией к затяжной, возможно, на сотни лет войне.

В чём причина? Где выход?

Я лечу на бесшумных совиных крыльях, невидимая среди то затихающей, то вновь вспыхивающей яростью и магией битвы, и охочусь в своей душе. В своём сердце, своих воспоминаниях.

В конечном итоге ответ складывается из мелочей. Из обрывков и оговорок. Первое, что приказала Aoibheal, — отвести её к господину. Но Осенним двором правит королева, а глава дома Осенних Гроз — леди Siobhan.

«Он не придёт», — прошептала на балу Аламандин.

«Попроси о помощи ту, что сказала: «Я почти надеялась», — попросила Слёзы Дану.

«Его боятся, уважают и немного презирают», — объясняла я брату.

Ответ, конечно, всегда был со мной. Дичь всегда в какой-то мере является частью охотника. И наоборот.

Зная, кого ищу, я поворачиваюсь на кончике крыла, уже осмысленно лечу по следу добычи. Маска Аламандин и зелье, которое влил мне в горло филин Маккиндера, помогают скользить меж опасностей, но они ничто по сравнению с магией, что пульсирует во мне самой. Птица Дикого Гона встала на след после столь долгой, столь изнуряющей охоты. Я точно призрак, тень, серая неясыть, я сама себя боялась бы, если бы в душе осталось место для ещё одного страха.

Листами книги мелькают слои битвы. Наконец безошибочно нацеленной стрелой нахожу его позиции. Здесь — порядок и спокойствие, расслабленная тишина. Ровные ряды тех, чья суть — война и кто носит знание битв в своих костях, а потому не торопится вмешиваться в схватку без необходимости. Здесь в небе, точно обрывки сна, мелькают драконьи крылья, чтобы тут же раствориться, возвращаясь к невидимому патрулю. Здесь меня замечают почти сразу, но, повинуясь взмаху руки властелина, оставляют в покое.

Сбрасываю маску, полностью вхожу в этот мир, становясь видимой и осязаемой. Сотворившая круг, я призываю его теперь, призываю шлейф, отголосок узорных Вуалей.

Позволяю увидеть во мне память о тех, кто танцевал со мной. Лечу на холм, туда, где стоят спокойной, надёжной группой его командиры. Серая неясыть мягко планирует среди них. Несколько воинов вскидывают руки, предлагая опуститься на их запястья, но я маневрирую, уклоняясь, каким-то образом проскальзываю между фигурами. Резким взмахом распахиваю крылья, гася скорость.

И мягко, но крепко охватываю когтями руку Dubh Sidhe. Юный принц Ночи и его фракция провели интригу довольно грамотно. Фейри не могут нарушить приказ своего короля — и они выполнили всё в точности. Aoibheal загнали, точно раненого зверя. А заодно обезопасили себя от любых подозрений, тогда, в день охоты, бросившись в атаку на искавшего колдунью непобедимого её хозяина.

То, что при этом охотники оказались слишком заняты, чтобы обращать внимание на дичь… Ну, что поделать. Так получилось. Слово чести, ваше величество! Кто мог знать, что Осенняя Гроза сумеет ускользнуть?! Действительно, кто?

Аламандин, мудрая моя хозяйка, вывела и себя, и меня из-под удара, приказав не просто найти добычу, а «найти и убить». Причём не делая из этого секрета ни для кого в округе. Что она с самого начала строила наши отношения на основе невыполнимости подобного приказа, знают лишь двое. Я и она.

Осознание, что госпожа изначально видела в серой неясыти лишь двойника служанки Чёрного, ранит. Но возмущения нет. Смертная послужила невольным поводом для столетиями зревшего в королевствах конфликта. Каковы бы ни были истинные корни столь обвального передела магической власти, курок спущен, и лавину не остановишь. Остаётся лишь сделать недосягаемой хотя бы самую очевидную из причин и надеяться, что напряжение конфликта пойдёт на убыль.

Это просто. Чтобы превратить грозящее катастрофой столкновение в заурядную свару, нужно убедить легендарного чёрного полководца не вмешиваться в бой. Всего лишь.

Для величайшего из нас он выглядит не так уж внушительно. Высокий лорд Tuatha De' Danaan, стройный и сильный, чей контроль столь безупречен, что магия его почти не ощутима. На нём серые доспехи в тон раскосым дымчатым глазам. Как озёра ночного тумана эти глаза, непостоянные, неожиданно красивые. Длинные пепельно-серые волосы собраны в тугую косу, опускающуюся до коленей. Она движется в такт его движениям, извивается, точно змея, пробуждая во мне неуместный охотничий азарт. Узкое лицо и обманчиво тонкие, характерные для фейри сильные пальцы. Ничто в нём даже не намекает на то, что по самым скромным прикидкам это существо — ровесник мамонтов. Ничто не говорит, почему годы похитили его имя, оставив лишь прозвище: Чёрный.

Перед ним герцогиня Накнамарр II была бы бессильна, как те лунные рыцари перед ней самой. Но это не ощущается. Совсем.

Мужской голос шепчет что-то успокаивающее, нежные пальцы касаются перьев. Читают память о танце.

Крючок заброшен. Тихо ухнув, я соскальзываю с его руки и лечу, время от времени оглядываясь, чтобы увидеть, следуют ли за мной.

Чёрный говорит что-то своим военачальникам, отвечающим лишь короткими кивками, и вскакивает в седло. Серебристая мелодия копыт расцветает за спиной.

Покинуть битву было бы труднее, не уничтожай следовавший за мной всадник любую угрозу ещё до того, как она успевает стать угрозой. Не желая оставлять видимый след, я всё же пытаюсь полагаться не на силу, а на скрытность, и, судя по окутывающим нас обоих неощутимым заклинаниям, Чёрный со мной согласен.

В мир смертных пробираемся окольными путями. Путешествие по улицам ночного города, с огромным прекрасным скакуном и не менее экзотичным всадником на хвосте, щекочет нервы. Пусть смертные и не видят нас, но что-то (или, скорее, кто-то) заставляет автомобили в последний миг отворачивать и врезаться в фонарные столбы. Чёрный переносит близость громыхающего и взрывающегося в нескольких шагах от него холодного железа с философским спокойствием. А вот я пару раз чуть не запуталась в натянутых где можно (и где нельзя) проводах. Летать в городе — самоубийство. Ну зачем, зачем им эти бесчисленные кабели, троллейбусные провода, антенны? Ловить зазевавшихся фейри?..

Прибыв на место, замечаю, что здание окутано едва уловимыми отголосками шлейфа. Это хорошо. А вот припаркованные неподалёку тёмные микроавтобусы с тонированными стёклами — не очень. Охотничий инстинкт ледяными когтями скребёт вдоль позвоночника — снайперы, засевшие на соседних крышах, следят за моим полётом даже через невидимость. У двустворчатых дверей курит невыразительный полноватый человек, окутанный древней силой матёрого ведуна. Острые совиные глаза безошибочно находят знакомый перстень на толстом пальце. Знакомый… но немного не такой.

Что ж. Димка решил принять свои меры безопасности. Это, наверное, неизбежно. Стало неизбежным в тот момент, когда Осенняя Гроза объявила о грозящей планете опасности и спокойно отправилась спать. И наивно было бы полагать, что хозяева, то есть начальники Шувалова, позволят гостям из иных миров творить что вздумается у них под носом и похищать, как ни в чём не бывало, их детей.

А потом травить их на ночных охотах.

Я не сержусь на брата и не пытаюсь судить.

Я ему просто верю.

Уханьем отправляю спутника внутрь, взбираться по лестнице или разбираться в устройстве лифта, на его усмотрение. В способности Чёрного пройти незамеченным мимо охраны сомнений нет. Но пусть Древний осознает, что смертная его игрушка не так беззащитна в этом мире, как была в реалиях фейри.

Сама лечу вверх, по спирали поднимаясь мимо окон и балконов. На самом верхнем, сорок восьмом этаже нахожу открытую створку.

И опрокидываю вокруг себя мир.

16

Неуклюже соскользнув с подоконника, я застыла, массируя ноющие плечи. Переведя дыхание, отправилась в глубь здания.

Найти людей на пустынном этаже просто: только из-под одной двери мерцает неровный свет и раздаются спорящие голоса:

— Означает ли это, что мне будет отказано в гражданстве? — тихий, на грани бешенства голос Aoibheal.

— Нет, ни в коем случае, — незнакомый мужской баритон. — Но, леди, вам необходима помощь…

— Благодарю вас, господа, но я вполне способна позаботиться о себе сама. Что опасного может быть в городе смертных?

— Что опасного? — Димка, похоже, от возмущения потерял дар речи. Но ненадолго: — Уличное движение, общественный транспорт, подростковые банды, организованная преступность…

Ну, началось.

— …стаи оборотней, ведуны-анархисты, колдовские конклавы, гнёзда вампиров, голодные призраки, коррумпированная милиция…

Что? Чьи гнёзда?. Стаи кого?

У меня возникло странное ощущение нереальности происходящего. Будто брата украли. Подменили, как когда-то меня саму, оставили вместо него расчётливого колдуна с ухватками сотрудника спецслужб. А заодно украли и знакомый с детства мир, подсунув взамен город голодных призраков.

— …сбежавший на той неделе из психушки маньяк, озверевшие террористы, жадные до молодых волшебников секты…

Брат набрал воздуха, явно собираясь продолжить, но заинтригованная Aoibheal перебила:

— Они на самом деле существуют?

«Вампиры и оборотни?» — слабо подумалось мне.

— Преступники и террористы, — уточнила Aoibheal. После безусловной верности, с которой вассалы вынуждены служить сюзерену фейри, осознать концепцию открытого неповиновения властям ей было не просто.

— Ещё как! — отрезал мой брат.

— О, — тихо произнесла воспитанница фейри. Затем: — Безумие правит вашим миром. Своей волей я не стану человеком. А чужая воля меня не заставит.

Судя по тону, действительно не заставит. Дмитрий и его невидимый спутник благоразумно промолчали.

Я осторожно открыла дверь и скользнула внутрь. Aoibheal стояла у окна, занимавшего почти всю стену, и вглядывалась в огни ночного города. Небо затопило невидимое смертному глазу зарево далёкой битвы. Будто весь мир объят пламенем, а спешащие внизу люди этого не замечают.

Моё присутствие волшебница отметила лишь напрягшимися плечами, отказываясь поворачиваться. Всё-таки защита крута была невероятна: даже здесь, в нескольких шагах, я, охотница, не чуяла свою дичь. На её месте — лишь свежий озёрный холод, лёгкая свежесть подземной воды. Осенняя Гроза точно исчезла для тех, кто её ищет, растворившись в бесконечных кругах гитарной мелодии.

Пожилой, но всё ещё крепкий мужчина в дорогом костюме явно был предупреждён о моём появлении заранее: он лишь сдержанно, даже церемониально поклонился, прижав левую руку к груди. Вновь блеснуло ставшее уже знакомым кольцо.

Димка поднялся из-за стола, молча шагнул ко мне. Сгрёб в охапку, уткнувшись лицом в волосы. Подменыш и колдун исчез, а моего брата колотило, не то от страха, не то от облегчения, не то от осознания, что события полностью вышли из-под его контроля. Я было напряглась от близости железа, потом плюнула на всё и расслабилась в родных руках. Накатившая слабость казалась малой платой за подаренное ими тепло. И за возможность спрятаться от расчётливого, изучающего взгляда седовласого чиновника.

Беззвучные шаги за дверью. Дым присутствия.

Медленно отстранившись, я шагнула назад, так чтобы видеть всю комнату. Мягко, но непреклонно увлекла за собой брата.

Dubh Sidhe шагнул в просторное помещение, как в зарево далёких пожаров. Дымчатая его сила, едва ощутимая при всей мощи, окатила комнату, выискивая угрозу. Обернулась вокруг нас с Димкой, вокруг смертного волшебника, пока что мягкая и невидимая, но в любой момент готовая стать смертельной удавкой. Не думаю, чтобы сам Чёрный осознавал эти стандартные меры предосторожности. Глаза его, сияющие, точно дымчатые топазы, были устремлены на Aoibheal.

— Даша? Что?..

— Ш-ш-ш…

Седовласый сказал что-то в невидимый микрофон, поколебался мгновенье и, решив для себя какую-то дилемму, отошёл к нам с Шуваловым. Был он напряжён и явно в любой момент готов к самому мрачному развитию событий.

Высокий фейри тем временем медленно, странно медленно направился к застывшей у окна фигуре. Почти испуганно. Коса его змеёй раскачивалась в такт шагам. Остановился метрах в трёх, будто не смея идти дальше. Aoibheal так же медленно повернулась.

До конца лет своих, сколько бы их ни было, буду помнить это мгновенье: две фигуры, мужская и женская, обрисованные смертельным закатным пламенем. Её глаза блестели, но слёзы отказывались проливаться. Ад памяти и сомнений. Тонкая, тонкая нить надежды, удерживающая от того, чтобы ринуться в безопасность круга. Одна рука неосознанным, защитным жестом легла на живот.

Что?..

Потом он шагнул, протягивая руки. Девушка метнулась вперёд, движением слишком быстрым, чтобы быть возможным для смертного, слишком быстрым, чтобы проследить его глазом или предугадать. В одно мгновение она стояла у окна, а в следующее уже была в его руках, в его объятьях, под его защитой. Беззвучно плакала, так сильно прижималась к закованным в доспехи плечам, что, наверное, ей было больно. Чёрный фейри, старейший и страшнейший из нас, обнимал её, бережно и сильно, целовал её волосы, шептал что-то на языке, который не понимал никто, кроме этих двоих.

Димка пытался озвучить своё мнение цинично, но вышло у него почему-то восхищённо:

— О, ч-чёрт! Истинная любовь.

— И из-за неё нас всех поубивают, — мрачно предсказала я.

Седой, судя по выражению лица, уже прикидывал, как использовать ситуацию к вящей пользе рода человеческого. Не он первый.

Ничего удивительного, что Дворы, все как один, хотели заполучить смертную заложницу. Возлюбленная неуязвимого Dubh Sidhe! Рычаг воздействия, едва ли не единственный, за который они могли ухватиться.

А если жест её означал то, что я думаю, он означал… Что ж, это объясняет, почему Осенняя Гроза готова всю планету спалить синим пламенем, чтобы выжить. И почему некоторые не возражали это самое пламя раздуть, только бы смертная погибла. Два Чёрных — это, если подумать, на целых два больше, чем надо.

Оставалось лишь поражаться выдержке Aoibheal. Не знать того, отдал ли отец твоего будущего ребёнка приказ затравить тебя Диким Гоном… или же просто не сумел защитить. Я и представить себе не могла, в каком ужасе прожила смертная эти дни. Той, что прозвали Слезами Дану, оставалось лишь выжидать, и прятаться, и искать возможность исчезнуть. Зажмурившись, я потрясла головой, вновь посмотрела на невероятную, невозможную пару.

Чёрный фейри нежно сжал в ладонях лицо смертной волшебницы и целовал его. Судя по тому, что пальцы Aoibheal уже скребли по доспехам, пытаясь снять их, опыт у него был не только военный.

Шувалов, удивлённый последним комментарием, разглядывал мою макушку с выражением, отражавшим борьбу незаданных вопросов и оправданного опасения. В конце концов победил инстинкт старшего брата — он попытался оказать мне моральную поддержку:

— Спокойней, Даш. Прорвёмся. В конце концов, это наша сестра.

Я закашлялась от такого предположения:

— Сестра моего брата мне не сестра!

— А как насчёт мужа сестры твоего брата? Я поперхнулась.

А как насчёт сына мужа сестры моего брата? Действительно, как?

17

Распахиваю крылья. Потягиваюсь. Устраиваюсь поудобнее на руке брата, стараясь не поранить когтями нежную кожу смертного.

Жизнь продолжается.

Седовласый чиновник улыбается расчётливо и терпеливо, явно готовясь к длинному, тяжёлому раунду переговоров.

Благо наконец-то удалось найти способ влиять на одного из владык фейри. Мысли его о необходимости официального договора между правительством людей и властителями истинной расы столь отчётливы, что читаются без всякой телепатии.

За горизонтом догорает битва, первая в нудной, долгой и заурядной войне между королевствами. Войне, в которой, несмотря ни на что, мне всё же придётся участвовать. Разведчиком и охотницей, верной спутницей отчаянной моей госпожи. Я обречена каждый день рисковать в бесконечном конфликте Дня и Ночи, Осени и Весны, не до конца понимая, почему и за что сражаюсь.

И всё это, всю круговерть битв, переговоров, споров о гражданстве, нужно любой ценой скрыть от двух нечеловечески проницательных смертных. От потерявшей в молодости Дар женщины. От мужчины, не наделённого ни каплей магии, но тем не менее способного заставить всю свою безмерно одарённую семью ходить перед ним на цыпочках.

Жизнь продолжается, как всегда, всё как обычно.

Луна тихо мурлычет в окно дымчатым прищуром.

Почему-то белоснежным.

Кирилл Бенедиктов

Коралловый остров

Правило номер один заключается в том, что вы не должны нырять с людьми, в которых вы не уверены. Запомните, что если у вас нет хорошего бадди, вы не можете быть уверены в том, что у вас есть резервный источник воздуха.

И раз уж вы нашли себе бадди, которому можно доверять, обращайтесь с ним хорошо — однажды может оказаться, что ваша жизнь будет зависеть от него.

Дэн Уолкер.

1

Круизная яхта «Хатшепсут» (водоизмещение — восемь тонн, порт приписки — Дахаб, владелец — туристическая компания «Лагуна Трэвел», арендаторы — Самойлов Олег Игоревич и Кольцов Максим Эдуардович, капитан — Ахмад Са-ид-бей, команда — два безымянных египтянина, пассажиры — Самойлова Татьяна Алексеевна и Нетреба Оксана Петровна) вошла в территориальные воды Судана вечером 21 октября. Дневная жара уже спала, воздух был чист и прозрачен, африканский берег — волнистая линия жёлто-серых холмов — казался близким, так хорошо различимы были отдельные детали пейзажа. От маленького причала, за которым громоздились одинаковые белые коробки домов, скользил по отшлифованной закатом линзе моря пограничный катер. Флаг с ярко-зелёным треугольником безжизненно свисал с похожего на длинную удочку флагштока.

Максим сидел на свёрнутом бухтой канате, курил длинную египетскую сигариллу и смотрел, как приближается катер. Золотой отблеск закатного солнца танцевал на ржавом борту посудины, превращая её в сказочный корабль из страны Эльдорадо.

Астматически пыхтя, подошёл Ахмад Саид-бей, кашлянул, требуя внимания. Максим лениво повернул голову. Капитан, очень важный и даже надутый, держал в руках пухлую пластиковую папку.

— Суданцы, — произнёс Ахмад Саид-бей на своём странном английском. — Будут проверять документы. Очень долго. Очень… — он запнулся и замолчал.

— Тщательно? — подсказал Максим. Капитан закивал.

— Да-да. Тщательно. Могут даже потребовать идти в порт. Нужен бакшиш, ОК?

— Сколько?

— Двести долларов, — Саид-бей закатил глаза. — Суданцы очень жадные, очень…

— У вас же есть лицензия, — укоризненно заметил Максим. — Зачем же тогда мы купили вам лицензию?

Лицензия на сафари у берегов Судана обошлась им в четыре тысячи — столько же стоила аренда яхты на две недели. Сам Саид-бей никогда бы не потратился на лицензию: египтяне вообще не питают особой склонности к венчурному бизнесу. Теперь же, благодаря щедрым русским, он мог целых два года возить туристов в заповедные, не опустошённые курортным бумом южные воды Красного моря. Впрочем, благодарность, которую капитан «Хатшепсут» испытывал к своим клиентам, ничуть не влияла на его желание вытрясти из них побольше.

— Без лицензии они бы нас арестовали, — ничуть не смущаясь, заявил он. — А может, даже расстреляли бы. Вот так, — коричневый палец указал Максиму на грудь, — пух-пух!

— Хорошо, — Максим вздохнул и поднялся с канатов. Выкинул сигариллу за борт и с удовольствием выдохнул сизый дым в лицо капитану. — Я поговорю с ними. Сам.

В глазах Саид-бея мелькнуло разочарование.

— А мистер Олег? Может, суданцы захотят видеть и его тоже?

— Обойдутся, — отрезал Максим. — Скажите им, что мистер Олег и его леди плохо себя чувствуют. Тем более, что это правда.

После грандиозной прощальной попойки, которую закатили им питерские ребята в Эль-Гуне, чувствовать себя хорошо мог бы только мутант с печенью слона. Максима спасла приобретённая ещё в студенчестве привычка прочищать себе желудок после каждой пятой рюмки. Олег такой привычки не имел и в результате весь день провалялся у себя в каюте. Таня, как настоящая жена декабриста, сидела у койки, меняла холодные компрессы на лоб, подавала воду с алка-зельцером и терпеливо выслушивала мужнино нытьё. «Потрясающая женщина, — в сотый раз подумал Максим. — И почему она досталась Олегу?..»

Катер был уже совсем близко. Оглушительно тарахтел старый движок, с наветренной стороны тянуло резкой бензиновой вонью. Максим, закурив новую сигариллу, рассеянно наблюдал, как суетятся египетские матросы, швартуя яхту бортом к пограничному судну. Солнце стремительно исчезало, его последние отблески дрожали на зубчатых вершинах далёких гор. «Хатшепсут» проваливалась в синие сумерки, хрусталь превращался в тёмный сапфир. Ярко-белая форма суданцев светилась в подступающей темноте.

Командир пограничников поднялся на борт, небрежно козырнул, смерил Максима презрительным взглядом и повернулся к капитану. Спросил что-то по-арабски. Ахмад Саид-бей шелестел бумагами, бормотал полузадушенным голосом. Максим подошёл и встал перед суданцем.

— Добрый день, майор, — сказал он по-английски. Вряд ли командир пограничников был майором, но обращение ему явно понравилось — с лакированного чёрного лица исчезло выражение презрения. — Мы дайверы из России. У нас сафари, две недели. Судан — прекрасная страна. Лучшее море в мире…

— Лисенс, — перебил его пограничник. Максим кивнул капитану. Ахмад Саид-бей протянул суданцу разноцветный лист формата А4, предусмотрительно запаянный в целлофан. Стоявшие за спиной командира солдаты вытянули шеи, чтобы поглазеть на документ — похоже, это была первая легальная лицензия, которую они видели в своей жизни.

— Всё законно, майор. Мы очень любим вашу страну. Вот здесь маленький подарок для вас и ваших людей.

Максим протянул пограничнику плотный пакет, изукрашенный сфинксами и пирамидами — память о посещении сувенирной лавки в Хургаде. Теперь в пакете находилась литровая бутылка водки «Чайковский», тонкую шейку которой охватывала жёлтая резинка. За резинку была аккуратно заправлена купюра с изображением Франклина. Одна, что бы там ни говорил капитан Саид-бей.

Суданец заглянул в пакет. Пошевелил бровями.

— Хорошо, — сказал он без всякого выражения и опять заговорил с капитаном по-арабски. Тот быстро отвечал, ухитряясь одновременно улыбаться Максиму.

— Если яхта быть в порядке, — медленно проговорил пограничник, выслушав речь Саид-бея, — вы мочь следовать дальше. До третьего ноября. Потом — назад, в Египет. Какие места вы хотеть делать визит?

Саид-бей услужливо развернул карту. Один из пограничников зажёг фонарик — темнота быстро доедала палубу «Хатшепсут».

— Сначала пойдём сюда, — Максим ткнул незажженным концом сигариллы в почти невидимые глазу точечки коралловых рифов. — Потом дальше на юг, к мысу Рас-Диша. Затем к отмелям Абу-Дахара. Это здесь. Может быть, сюда…

Сигарилла поползла по глянцевой синеве Красного моря. Пограничник хмыкнул.

— Не сюда, — неожиданно грубо сказал он. Его чёрный палец отпихнул сигариллу Максима к африканскому побережью. — Сюда плавать нет. Нельзя.

Максим удивлённо поднял глаза.

— Почему нельзя? Запретная зона? Военная база?

В темноте сверкнули неправдоподобно снежные белки глаз.

— Нет. Просто плохо. Вернуться — нет. Многие вернуться — нет. Понятно?

— Отсюда? — Максим аккуратно вернул сигариллу на место и очертил ей маленький кружок. — Отсюда многие не возвращаются?

— Да, — теперь в голосе офицера звучало раздражение. — Если вы не дураки, не идти сюда. Ваша лисенс в порядке, ОК, мочь следовать дальше. Сюда идти — не мочь. Всё понятно, нет?

— Всё ясно, майор, — успокаивающе сказал Максим. — Вы нам прекрасно всё объяснили.

На катере вспыхнул яркий прожектор. Его луч скользнул по палубе «Хатшепсут» и остановился на сходнях, переброшенных через борт яхты. Офицер коротко кивнул капитану и повернулся к Максиму спиной.

— Сколько вы ему дали? — трагическим шёпотом спросил Саид-бей, когда катер, оглушительно стуча двигателем, отвалил от «Хат-шепсут» и взял курс на берег. — Обычно суданцы очень придирчивы, всё смотрят, всё ощупывают… Вы, наверное, дали ему слишком много…

Максим помолчал. Потом развернул карту и указал капитану на маленькую тёмную отметину.

— Если доставишь нас сюда, — сказал он, — получишь куда больше.

2

Издалека остров казался золотой медалью, приколотой к лазоревому мундиру моря. За полосой неправдоподобно-жёлтого песка вставала ажурная изгородь перистых пальм. Над тёмно-зелёными кронами лениво парили крупные белые птицы.

— Красотища! — восхищённо протянула Оксана, прильнув к окулярам бинокля. — Как в кино!

Максим похлопал её по круглой оттопыренной попке, перечёркнутой тонкой белой ниточкой стрингов.

— Лучше, котёнок, — сказал он снисходительно. — Гораздо лучше, чем в кино.

На душе у него было неспокойно. Остров выглядел мирным, живописным, совершенно безопасным. Между тем в квадрате, помеченном на карте кончиком сигариллы, больше ничего не было. Голубая пустыня моря и золотое пятнышко острова. Именно сюда пограничники почему-то не рекомендовали им заходить.

— А там есть отель? А то каюта так надоела… Мне хочется выспаться на шикарной кровати, а тебе, Максик?

— Нет там никаких отелей. Это необитаемый остров, понимаешь? Потерпишь со своей кроватью до Москвы…

Оксана была хорошей девушкой — доброй, не подлой, по-своему верной. Но иногда простодушие Оксаны раздражало Максима так, что ему хотелось её ударить.

— Ну и зачем? — Оксана обиженно надула слегка подправленные силиконом губки. — Вы нарочно, что ли, в самую глушь забрались? Ни отелей, ни джакузи, жуём уже третий день одно и то же…

— Конечно, котёнок, — терпеливо ответил Кольцов. — У нас же сафари, приключение. Чем меньше вокруг народу…

Остановись.

Он замер с открытым ртом, будто испугавшись, что голос, прозвучавший у него в голове, может услышать кто-нибудь другой. Оксана, разумеется, ничего не заметила.

— …Тем больше рыбы в море. У популярных курортов давно уже всю распугали. А здесь до сих пор живут гигантские манты — восемь метров размах крыльев. Хочешь увидеть восьмиметровую манту?

— Не нужны мне ваши дурацкие манты. Я кровать хочу восьмиметровую. И ванну… Ой!

Оксана заплясала у фальшборта, не выпуская из рук бинокля.

— А вот он и не необитаемый, твой остров!

— Что ты там увидела? — спросил Максим, подходя. Он попытался отобрать у неё бинокль, но это оказалось трудным делом: Оксана хихикала, изворачивалась, отпихивала его загорелым бедром, и в результате едва не выронила дорогущую цейссовскую оптику за борт. В конце концов Максим одержал победу и поднёс трофей к глазам.

Островок, судя по всему, был атоллом — на это намекала и плавная закруглённость его береговой линии, и голубое пятнышко центральной лагуны, блестевшее за изгородью пальм. Там, у лагуны, стояло какое-то длинное низкое строение — то ли склад, то ли барак. Никаких людей, впрочем, на островке заметно не было.

— Разве ты кого-то там видела? Просто заброшенная хижина, вот и всё. Может, её построили контрабандисты, чтобы хранить свои товары.

Во всяком случае, мне бы этого очень хотелось.

— А вот и нет! Там кто-то живёт. Может, это такой экзотический отель, как на Сейшелах — бунгало на сваях, прямо над морем. Туда ездят влюблённые и молодожёны проводить медовый месяц. Очень романтично, между прочим!

— Этот твой отель построен из гнилых досок, — сказал Максим. — И обломков какой-то проржавевшей посудины, насколько я вижу. И живут там только клопы и песчаные блохи… О чёрт!

Над крышей развалюхи поднимался едва заметный, почти сливающийся с жарким полуденным маревом, дымок.

— Ну-с, и что вы там обнаружили? — произнёс за спиной Максима вальяжный голос партнёра. — Копи царя Соломона? Стриптиз-клуб имени царицы Савской?

Максим медленно обернулся. Чета Самойловых наконец-то изволила выйти на палубу. Олег, невысокий полноватый блондин с обрюзгшим, вялым лицом, и Татьяна — холёная стройная брюнетка с зелёными глазами лесной колдуньи. При виде Татьяны Максим, как всегда, испытал приступ ревности, смешанной с острейшим желанием. За пять лет их знакомства желание это не ослабело, а вот ревность становилась всё сильнее и сильнее. Пять лет назад, когда Таня Смирнова пришла в компанию ОМСИ с дипломом Лондонской школы экономики, у Максима с Олегом были равные шансы затащить в постель молодого сексапильного консультанта по фондовым рынкам. Олег успел первым — он вообще был везунчиком, — и Максим не стал бы переживать, если бы дело закончилось только постелью. Но Олег, женатый к тому времени вторым браком на глупой, как доска, и такой же плоской топ-модели Альмирке, стремительно развёлся и повёл выпускницу London School of Economic под венец. Аль-мирка, даром что дура, сумела отсудить у него пару миллионов и коттедж в ближнем Подмосковье, и уже тогда Максим почувствовал укол ревности — коттедж был записан на баланс фирмы, его потеря обернулась ударом по общему делу. А главное, стало ясно, что Олег Татьяну уже никуда не отпустит, и шансов у Максима нет.

Два года назад Самойлов на заседании совета директоров неожиданно предложил сделать Татьяну младшим партнёром, и никто не посмел возразить. И сам Максим, конечно, голосовал «за» (куда бы он делся, интересно). И вот теперь, спустя годы, он по-прежнему сходит с ума по красавице, умнице, младшему партнёру процветающей компании и по совместительству жене декабриста, а сам вынужден довольствоваться услугами примитивных секс-бомбочек вроде Оксаны.

«Ничего, — подумал он, избегая смотреть на Татьяну. — Скоро всё пойдёт по-другому. Совсем по-другому!»

— На острове есть обитатели, — сказал он. — По крайней мере, один. Вот, можешь полюбоваться.

Олег подошёл и протянул пухлую руку. Эта рука выглядела так, словно никогда не держала инструмента тяжелее паркеровской авторучки. Типичная рука вчерашнего мальчика-мажора из семьи потомственной советской элиты. Кольцов, вынужденный зарабатывать себе на хлеб с первого курса института, ненавидел такие руки.

— Ну-ка, ну-ка, — без особого интереса проговорил Самойлов. — Да, действительно, вроде кто-то сидит. Слушайте, маркиз, почему бы вам не отправиться на берег и не потолковать с этим островитянином? Может, у него на этот клочок суши есть какие-то виды. Не хотелось бы, знаете, нарушать местное законодательство…

— Разрешите выполнять, сэр? — стараясь скрыть сарказм, спросил Максим. Олег рассеянно кивнул.

— Возьми с собой на всякий случай первую серию грузов для лагеря. Переночуем под пальмами.

— Слушаюсь, сэр, — Кольцов всё-таки не стерпел и взял под воображаемый козырёк. — Всё будет проделано в лучшем виде, сэр…

Олег посмотрел на него почти по-человечески — на секунду Максиму даже захотелось его простить и отказаться от своего плана.

— Слушай, ты действительно думаешь, что это смешно? Ладно, считай, что я ничего не говорил… Иди работай, бадди

3

Старик был высохшим, худым, жёлтым, как бумага, из которой капитан Саид-бей крутил свои вонючие папиросы. Он сидел в древнем кресле-качалке, угрожающе скрипевшем при каждом его движении, и время от времени подносил к пергаментным губам банку пива «Миллер». Отхлёбывал он или нет, Кольцов не видел.

— Добрый день, — поздоровался Максим. Голос прозвучал как-то неуверенно.

Старик вновь поднёс ко рту банку, но глаза так и не раскрыл.

— Он, наверное, по-английски не говорит, — прошептала Оксана, прятавшаяся у него за спиной.

— А я не говорю по-арабски, — огрызнулся Максим и повторил ещё раз, чуть громче: — Здравствуйте, мистер!

— Салам, — произнёс старик равнодушно. Губы его при этом не шевельнулись. Слово прозвучало как бы само собой и осталось висеть в жарком воздухе.

— Точно не спикает, — вздохнула Оксана едва ли не с облегчением.

— Ну и хрен с ним, — пробормотал Кольцов, осматриваясь. Строение, которое он разглядывал с борта яхты в бинокль, вблизи оказалось ещё более жалким и несуразным. Низкое, длинное, похожее на ангар для лодки, а не на человеческое жилище. «Как он туда забирается? — подумал Кольцов. — На четвереньках, что ли?»

Если бы не дурацкая уродливая хижина, на острове было бы очень красиво. Песок, пальмы, неправдоподобно-синее зеркало лагуны. «Идеальное место, — подумал Кольцов. — Лучше не придумать».

— Будем ставить лагерь, — сказал он решительно. — На той стороне, чтобы дедушке не мешать.

Тут он вдруг понял, что дедушка открыл наконец свои глаза и смотрит на него неприятным немигающим взглядом.

— Ну, чего уставился? — грубо спросил Кольцов по-русски. — Нравлюсь я тебе, что ли?

Старик не ответил. Молча смотрел на Максима неподвижными чёрными глазами. Потом поднёс к губам банку «Миллера» и сделал большой звучный глоток.

Максим неожиданно разозлился.

— Пошли отсюда, нечего с ним разговаривать.

— Да я и не разговариваю! — возмутилась Оксана. — Ты же сам, Максик…

«А ведь она права! Зачем я вообще сюда попёрся? Разрешения у этой обезьяны спрашивать? Смешно… Нервничаешь ты, Максим Эдуардович, сильно нервничаешь, а это не есть хорошо… Ну-ка, соберись, тряпка, и займись наконец делом!»

Белый песок взлетал из-под белых теннисных туфель Кольцова. Прочь от выжившего из ума старика, прочь от его мерзкого жилища, от зловещего скрипа разваливающегося кресла-качалки!

На берегу он немного отдышался. Сердце колотилось в груди, как после подъёма пешком на двенадцатый этаж.

Олег стоял на палубе «Хатшепсут», облокотившись о фальшборт, и с интересом рассматривал запыхавшегося Максима. Так хозяин смотрит на любимого спаниеля, притащившего ему из болота не ожидаемую утку, а чей-то рваный ботинок.

— Ну что там, маркиз? Огневая поддержка не требуется?

— Пустое, граф, — откликнулся Максим, которого бесила дурацкая привычка партнёра называть его «маркизом», он предпочитал интернациональное «бадди». — Там какой-то африканец преклонных лет хлещет дрянное американское пиво. Нам он не помешает.

— Отлично. Тогда мы высаживаемся. До вечера успеем сделать пару дайвов.

Кольцов пожал плечами и уселся прямо на песок. Он всё ещё чувствовал на себе немигающий взгляд старика. Взгляд был липким, он словно приклеился к одежде и, что самое неприятное, к коже Максима, и отодрать его можно было только с кровью.

4

Первый дайв они сделали с палубы «Хатшепсут» — яхта отошла от острова к проглядывавшему сквозь волны сине-зелёному массиву рифа и бросила якорь у его южной стены. Чередование светлых и тёмных пятен на поверхности подсказывало Максиму, что риф, начинаясь отсюда, выгибается под водой подобием значка доллара, а остров, на котором они разбили лагерь, представляет собою верхнюю полукруглую закорючку этого значка. Что ж, превосходно, они смогут пройти вдоль изогнутой стены рифа до самого острова.

Ни Кольцов, ни Самойлов не были новичками — правда, у Максима опыта было побольше. Он начал заниматься дайвингом лет семь назад, когда это экстремальное времяпрепровождение только входило в моду. Олег присоединился позже, под впечатлением рассказов и фотографий, которые Максим привозил из своих путешествий.

Когда Кольцов закончил подгонку снаряжения, Олег всё ещё топтался возле своего ящика. Максим подошёл к нему и привычно поправил перекосившийся пони-баллон.

— Бадди, — сказал он чуть насмешливо, — вас снова ведёт влево.

— Пояс неотрегулирован, — пробурчал Олег недовольно. — Опять Ахметка грузила перепутал…

Как у многих дайверов со стажем, у него были собственные, хорошо сбалансированные наборы свинцовых грузов, которые вкладывались в специальные брезентовые пояса и равномерно распределялись по пояснице. Грузила Олега были к тому же помечены специальным клеймом: значком ОС, сплетённым из начальных букв его имени и фамилии. Все эти мелкие понты партнёра бесили Кольцова не меньше, чем игра в маркизов и графов.

По правилам дайвинга, совершающие совместное погружение всегда проверяют снаряжение друг друга. Максим тщательно осмотрел регулятор своего бадди, подтянул ремни БСД и ритуально постучал ногтем по стеклу манометра. Потом терпеливо дождался, пока Олег проверит его акваланг.

— Ну что, — сказал он, опуская на глаза дорогую маску Mares Esa. — Указывайте путь, командор.

— Давай вдоль рифа, — предложил Олег. — Идём сначала на двадцать пять, потом по обстоятельствам, но я не думаю, что здесь будет глубоко.

Макс сложил большой и указательный пальцы в кольцо — стандартный жест дайверов «ОК» — и пошёл на корму, где в специальных боксах стояли ласты.

В море он шагнул прямо с кормы.

Золотая плеть закатного солнца хлестнула по глазам. В следующий миг Максим, как пушечное ядро, вошёл в воду, и золото сменилось холодным изумрудным свечением.

Он сразу же отплыл в сторону, чтобы Олег, традиционно погружавшийся вторым, не свалился ему на голову. По правую руку от него сквозь водяную толщу проглядывала тёмная громада рифа. Солнечные лучи освещали лишь те её грани, которые почти соприкасались с поверхностью воды, и из-за этого казалось, что верхушка рифа купается в расплавленном зеленоватом серебре.

Тяжёлый Самойлов погрузился метра на три глубже, поддул компенсатор и поплавком завис в воде рядом с Максимом. Лицо Олега за шестислойным стеклом маски сияло неподдельным счастьем. Это всегда поражало Максима: партнёр, жёлчный и угрюмый в обыденной жизни, волшебным образом преображался, стоило ему надеть акваланг и оказаться в море. Словно Олег Самойлов был рождённой в океане амфибией, чем-то вроде современного Ихтиандра, вынужденного носить личину преуспевающего бизнесмена. На суше ему было плохо, он задыхался и кашлял, постоянно пребывая в дурном расположении духа. И лишь возвращаясь в родную стихию, чувствовал себя полноценным человеком.

Самойлов показал пальцем на риф — «идём туда». Максим снова сложил пальцы колечком и, грациозно перебирая ластами, двинулся к тёмной громаде.

Это тоже была традиция: Самойлов всегда пропускал Кольцова вперёд. Обставлялось всё это так, будто старший партнёр признаёт техническое превосходство младшего, но Максим достаточно хорошо знал Самойлова, чтобы питать на его счёт какие-либо иллюзии. При всей своей любви к морским глубинам Олег был человеком осторожным и избегал ненужного риска.

Риф поднимался из глубины моря, словно затонувший средневековый замок с бойницами, трещинами в стенах, полуразрушенными башнями и массивными контрфорсами. Стайки разноцветных рыб паслись над бурыми и зелёными пластинами кораллов, напоминавших исполинские грибы.

Максим шевельнул ластами и, стравливая воздух из жилета-компенсатора, ушёл на глубину. Стена рифа справа ощетинилась зарослями древовидных кораллов, в просветах между которыми темнели глубокие расщелины. В одной такой щели, особенно узкой и мрачной, мелькнуло длинное глянцево-чёрное змеиное тело мурены.

«Ничего особенного, — подумал Максим слегка разочарованно. — Обычный риф, красивый, но ничем не отличающийся от тех, что мы видели в египетских водах… Похоже, всё, что рассказывали о чудесах Судана — только рекламная ерунда…»

Впрочем, подводные красоты занимали его сейчас меньше всего. Цепкий взгляд Кольцова, как луч радара, ощупывал коралловый массив, составляя его карту. Зрительная память у Максима была исключительной.

Дно обнаружилось на глубине восемнадцати метров. На белом песке чернели какие-то обломки, обросшие ракушками и серо-зелёными водорослями. Кольцов подплыл ближе и, достав из чехла нож, отковырнул кусок нароста. Обломок оказался металлическим — ржавая изогнутая пластина, похожая на фрагмент корпуса лодки. Максим подумал, что здесь затонул разбившийся о скалы небольшой моторный катер.

Подождав, когда приблизится Олег, он жестами показал ему, как собирается двигаться дальше — над самым дном вдоль подошвы рифа. Там, за частоколом странных чёрных камней конусообразной формы, рос целый коралловый лес — зародыш нового рифа, отделившийся от старого массива. Проплывая над ним, Максим распугал целую стаю рыб-попугаев, клевавших ветки альционарии. В тени рифа двигалась величественная, как «Наутилус», крупная рыба-наполеон. Самойлов попытался приблизиться к ней и схватить за хвост — с некоторыми экземплярами такое проходило, но эта рыба дружелюбием не отличалась. С неожиданным проворством развернувшись к Олегу, она так выразительно шлёпнула своими огромными губами, что Самойлов отпрянул, нашаривая на поясе нож.

«Ну же, милая! — едва удержался от восклицания Максим. — Сделай за меня всю работу!» Уже не первый год он мечтал о том, что партнёр, имевший на родине репутацию беспощадной акулы бизнеса, встретит на своём пути настоящую акулу или кого-нибудь столь же опасного и смертоносного. Однако хищницы глубин, словно сговорившись, обходили Самойлова стороной — даже у берегов Австралии, где акулы нападают на человека чаще всего, ни одна из них не проявила к Олегу ни малейшего интереса. Всерьёз рассчитывать на то, что работу акулы выполнит большая, но, в сущности, безобидная рыба-наполеон, Максим, разумеется, не мог. Просто очень хотелось.

Конечно, нож не понадобился. Прежде чем Самойлов вытащил его из чехла, наполеон, вновь продемонстрировав исключительную грацию, повернулся, взмахнул огромным, как лопасть пропеллера, хвостом и исчез в зарослях альционарии. Максим разочарованно проводил его взглядом и внезапно замер, покачиваясь на мягкой ладони придонного течения.

Впереди, чуть выше того места, куда уплыл наполеон, зияло треугольное отверстие пещеры. Довольно большое — два дайвера могли вплыть туда, взявшись за руки. Пещеры всегда манили Максима. Иногда в них можно было встретить что-нибудь действительное интересное: редкий вид рыб, избегающих появляться на открытых просторах, природные скульптуры из сплетающихся между собою кораллов или затаившегося ската, похожего на инопланетное существо. Подплыв к партнёру, Кольцов постучал его по плечу и вытянул руку в направлении чёрного треугольника.

Олег быстро закивал. Он тоже любил пещеры — ещё бы не любить, если первым, как всегда, идёт верный бадди. Главная опасность подводных пещер Красного моря — колонии рыб-крылаток, довольно пугливых и от этого непредсказуемых. Это твари ночные, днём они обычно спят в расщелинах и гротах, прячась от каких-то неведомых врагов. Если аквалангист случайно заплывёт в такое убежище, то перепуганные рыбы, скорее всего, начнут метаться по пещере, неизбежно задевая непрошеного гостя своими крыльями-иглами. Яд крылатки не смертелен, но может вызвать временный паралич и судороги. С ними, как с осами: если человека укусит одна, дело закончится волдырём, а если двадцать, можно проститься с жизнью. Максим слышал несколько историй о дайверах, которые так и не смогли выбраться из пещер, облюбованных крылатками, хотя лично никого из таких бедолаг не знал.

Треугольное отверстие при ближайшем рассмотрении оказалось трапецией, причём на удивление правильной. Кораллы, росшие по краям, были словно подстрижены исполинскими ножницами. В глубине пещеры колыхалась бахрома тёмно-бордовых водорослей. Максим, взяв в левую руку фонарь, а в правую — нож, поплыл к этому занавесу, знаками показав Олегу, чтобы тот держался в двух метрах позади.

Водоросли раздвинулись, открыв почти круглый туннель, под небольшим углом уходящий вверх. Луч фонаря скользнул по неестественно гладким, казавшимся отполированными стенам. Максим никогда в жизни ничего подобного не видел. Искусственный туннель такой длины и такого диаметра, проложенный прямо в теле живого кораллового рифа, должен был убить этот риф за пару лет. Но никаких признаков близкой гибели экосистемы видно не было, напротив, она росла и развивалась, отпочковывая новые колонии. Значит, туннель возник естественным путём? Но кто же отшлифовал эти стены?

Крылаток в туннеле не оказалось, и Максим осторожно двинулся дальше, прикидывая, куда может вывести загадочный ход. Он плыл медленно, время от времени притрагиваясь к гладким стенам. Потом ему показалось, что он видит блеснувший впереди свет. Максим оглянулся — Самойлов следовал за ним на оговорённой дистанции и нервно вертел головой. Кольцов указал на фонарь партнёра, а потом выключил свой. Олег последовал его примеру, и в туннеле воцарилась ночь.

Нет, он не ошибся — метрах в тридцати впереди сквозь толщу воды действительно пробивался слабый отблеск солнечного сияния. Где-то там был выход или, по крайней мере, отверстие. Максим вновь включил фонарь и поплыл навстречу свету.

5

— Не ходи туда, — в десятый раз повторила Оксана, сосредоточенно намазывая вытянутую ногу кремом для загара. — Старик этот, по-моему, из ума выжил. Да и выглядит так, как будто переболел проказой.

— Это от солнца, — возразила Татьяна. — В Африке многие так выглядят.

Она перекинула через плечо ремень фотоаппарата и поправила козырёк бейсболки. На кепке, купленной ещё в Дахабе, безмятежно улыбался условный фараон с испанской бородкой.

— Я задерживаться не буду, — успокоила она Оксану. — Если мальчики вернутся раньше, скажи, что я гуляю по острову.

Прозвучало это слишком уж по-хозяйски. Как приказ — не просьба. Впрочем, чему удивляться? Между женой старшего босса компании и временной подругой босса младшего — пропасть, которую не перепрыгнуть, какими бы длинными у тебя ни были ноги. Татьяна всю дорогу старалась вести себя с Оксаной «как подруга», хотя прекрасно понимала тщетность этих усилий. Ну и, конечно, иногда срывалась. Пусть даже и в такой безобидной форме, как сейчас.

Общество Оксаны было ей в тягость. Нет, девочка вовсе не так глупа, как считают Олег и Максим. Более того, Татьяна вовсе не исключала, что при определённых обстоятельствах у этой киевляночки хватит ума женить на себе Максима. Так сказать, окольцевать Кольцова. Возможно, тогда они и смогли бы общаться на равных. Но не раньше.

Удаляясь от лагеря, Татьяна с каждым шагом чувствовала себя всё спокойнее. Она вообще любила и ценила возможность побыть подальше от людей, ради этого и согласилась на дайвинг-сафари. Сама Татьяна с аквалангом погружалась два или три раза и никакого удовольствия от этого не получила. Но тут просчитала все плюсы и минусы и пришла к выводу, что плюсов больше. Мужчины почти всё время торчат под водой, Оксану можно игнорировать или оставить на хозяйстве, а самой наслаждаться свободой и одиночеством. Ну, придётся в крайнем случае нырнуть разок, полюбоваться на каких-нибудь удивительных рыб… невелика цена за две недели покоя и тишины.

Неправдоподобно синее зеркало лагуны блеснуло из-за частокола перистых пальм. В груди у Татьяны кольнуло — то ли предвкушение чего-то необычного и хорошего, то ли непонятная тревога.

Развалюха, о которой рассказывала Оксана, оказалась не такой уж и страшной — обычная времянка, сложенная по принципу «тяп-ляп» из подручных материалов. А старик и вправду был колоритен — сухой, как папирус, весь в каких-то свисающих серых складках (словно у шар-пея, но без шерсти и не таких мясистых), с кожей, изрытой оспинами и покрытой пятнами солнечных ожогов. Татьяна, находясь под впечатлением рассказов Оксаны, опасалась, что от него будет вонять немытым телом и даже, может быть, гниющей заживо плотью — но нет, старик ничем таким не благоухал. Разве что табаком — вместо описанной Оксаной банки с пивом он держал в руках еле тлеющую сигару и время от времени выдыхал сизый дым.

— Салам алейкум, — вежливо произнесла Татьяна, подходя. Она вряд ли сумела бы объяснить, зачем ей понадобилось заговаривать с этим странным Робинзоном, особенно учитывая её недавнее желание побыть в тишине и одиночестве. Сначала она хотела просто снять его издалека — телевик к дорогущей зеркалке Nikon позволил бы это сделать. Но стоило Татьяне увидеть обитателя острова, планы её неожиданно изменились. В конце концов, из всей компании она одна свободно говорит по-арабски. Почему бы не воспользоваться преимуществом и не узнать у таинственного старикана, что он забыл на этом торчащем из моря куске кораллового рифа?

Но старик не дал Татьяне возможности щегольнуть своей эрудицией.

— Что вы забыли на этом острове? — спросил он на чистом английском. «Почти без акцента», — машинально отметила обладающая отменным слухом Татьяна и только потом сообразила, что старик задал ей тот же самый вопрос, который собиралась задать ему она.

Самым позорным образом Татьяна Самойлова растерялась.

— Вы говорите по-английски? — пролепетала она. Старик поднял пергаментные веки и посмотрел на неё тяжёлым, неприятным взглядом.

— И по-французски, и по-итальянски. Но я не слышал ответа ни на одном из этих языков. Что вы здесь забыли? Что оставили?

Татьяна уже справилась с первым потрясением и взяла себя в руки.

— Мы путешествуем, — ответила она с достоинством. — Наша яхта бросила якорь в бухте. Мы… ну да, мы дайверы. Это значит, что мы погружаемся в море с аквалангом. Дайвинг, знаете?

Старик смотрел на неё, как на умалишённую.

— Разумеется, знаю. Но я, чёрт возьми, не о том вас спрашиваю. Море большое, очень большое. Погружаться можно где угодно. Какого хрена вы приплыли именно сюда?

То, что Татьяна перевела как «какого хрена», в оригинале было весьма экспрессивным сленговым выражением, которое редко употребляли англичане и довольно часто — американцы, особенно выходцы из южных штатов. «А старичок-то — полиглот!» — снова удивилась она.

— Маршрут составляю не я, — дипломатично ответила Татьяна. — Нас отвёз сюда наш капитан. Мой муж платит ему деньги, а куда уж нас за эти деньги везти, капитан сам решает.

— Дура ты, — сказал старик со вздохом. Сигара при этом едва не выскочила у него изо рта, но он каким-то невероятным образом изогнул губу и поймал её в полёте. — Твой муж платит капитану деньги, а тот везёт вас в самое проклятое место Красного моря. Хороший, должно быть, у вас капитан.

— А почему этот остров проклят? — Татьяна выдавила из себя улыбку. «Дуру» она решила пропустить мимо ушей. А что ещё делать, когда тебя походя оскорбляет какой-то сомнительный туземец? Настоящая леди просто не замечает такого.

— Потому что так захотели боги, — непонятно ответил старикан. — На самом деле сюда очень редко приплывают корабли. Больше того, мой остров не всегда находится выше уровня моря. Порой он годами спит в морской пучине.

— Ага, — подхватила Татьяна, — и пальмы в пучине растут, хотя и медленно. Без солнышка-то…

— Самое разумное, что вы можете сделать, — сказал старик, проигнорировав её иронию, — это сесть на свой корабль и плыть отсюда куда глаза глядят, пока не поздно. Потому что поздно может наступить очень скоро.

— Мы вам мешаем? — спросила Самойлова с подкупающей прямотой. Точнее, кого-нибудь из её московских друзей эта прямота и подкупила бы. Старик попросту не обратил на неё никакого внимания.

— Нет, — равнодушно отозвался он. — Вы мне помешать не можете. Он снова посмотрел на Татьяну пригибающим к земле взглядом.

— Не успеет день дважды смениться ночью, — сказал он, — один из вас умрёт. И это будет только начало. Поверь, я знаю, о чём говорю. Лучше всего вам сейчас же уплыть прочь.

Татьяна принуждённо рассмеялась.

— Я не думаю, что смогу уплыть без своего мужа. А он намеревается нырять здесь по крайней мере два дня…

— Что ж, — сказал старик. — Значит, такова ваша судьба. Не говори потом, что я тебя не предупреждал…

Он откинулся на скрипнувшую спинку своей качалки и вновь занялся сигарой. О Татьяне он словно бы забыл.

«Сумасшедший, — решила она. — Вот почему Оксанка меня отговаривала к нему подходить — он, верно, и ей тоже какую-нибудь чушь наплёл…»

— Могу я спросить? — вежливо обратилась она к старику, сосредоточенно выдыхавшему сизый дым. — Вы здесь живёте, на острове? Вы суданец?

Старика этот вопрос почему-то очень рассмешил.

— Что такое Судан? Всего лишь имя для холмов, лесов и песка, одно из сотни имён, которые носила эта земля. Нет, я не суданец. Я — повелитель Пунта. Это мой остров.

— Я бы хотела вас сфотографировать, — решилась наконец Татьяна. Беседовать с умалишённым дальше было бесперспективным занятием. — Можно?

— Попробуй, — равнодушно отозвался старик. — Вряд ли у тебя что-то получится, но почему нет?

Самойлова расстегнула чехол и вытащила Nikon. Отошла на пару шагов, чтобы в кадр попал не только старик, но и его качалка, и притулившаяся к пальме хибара.

Сделав серию снимков — в режиме «автосъемка», «портрет» и «пейзаж», — она вывела их на дисплей. Вместо старика на каждой фотографии расплывалось какое-то размытое чёрное пятно.

— Вы знали, что у меня ничего не получится? — спросила она. Старик насмешливо выпятил губу — сигара опять каким-то чудом не вывалилась у него изо рта.

— Это мой остров, леди. Никто лучше меня не знает, что на нём может случиться, а что — нет. Можешь не тратить время зря.

Он вдруг резко отвернулся от Татьяны и уставился на синее зеркало лагуны. Самойлова испытала странное ощущение — будто чья-то рука отпустила невидимую уздечку, которая всё это время была накинута ей на шею.

«Гипнотизёр, — подумала она. — Он меня просто ввёл в транс, и я фотографировала совсем не то, что хотела…»

Нет, неправда — на снимках чётко были видны пальмы, низкая вытянутая лачуга, даже часть кресла-качалки. Та часть, которую не закрывало уродливое тёмное пятно.

Старик произнёс что-то на неизвестном Татьяне языке — полусвистящем, полушипящем. Голос у него был раздражённый.

Гладкое зеркало лагуны разбилось. Метрах в двадцати от берега из воды высунулась чья-то чёрная голова.

Татьяна закричала.

6

— …Прямо в центральную лагуну, — увлечённо рассказывал Олег в камеру. — Длина туннеля — метров семьдесят, я такого в жизни не видел! Подтверди, Макс!

— Подтверждаю, — Кольцов помахал рукой. — Совершенно уникальная штука. Выглядит так, будто кто-то его отполировал изнутри.

— Я думаю, течение, — перебил его Самойлов. — Хотя, конечно, версия о базе фашистских подводных лодок мне нравится больше…

— Мальчики, как интересно! — пискнула Оксана. — Я тоже туда хочу!

Татьяна сунула ей в руки работающий в режиме видеосъёмки Nikon и встала перед объективом.

— Теперь представьте, как я перепугалась, когда увидела, что кто-то всплывает из лагуны! Я даже сначала решила, что это какие-то чудовища вроде Несси. Откуда же мне было знать, что лагуна сообщается с открытым морем?

— Вот такой таинственный остров мы открыли, — Олег подошёл и обнял жену за талию. — Смотрите, завидуйте — мы здесь первые! Если не считать впавшего в маразм негра, который маячит где-то на заднем плане…

— Он не негр, — возразила Татьяна. — Он вообще непонятно кто. По-английски, между прочим, разговаривает не хуже меня…

Оксана опустила камеру.

— Ролик отснят. Пойдём купаться? Ужас как хочется посмотреть на этот туннель…

— Сейчас уже поздно, котёнок, — Кольцов вытащил из переносного холодильника две бутылки пива «Саккара» и протянул одну девушке. — Солнце сядет минут через двадцать. Завтра с утра пойдём под воду все вместе.

— Танечка, найди, пожалуйста, чехол для подводной съёмки, — попросил Олег. — Хочу поснимать в этом туннеле, хотя, боюсь, там слишком темно.

«Слишком темно, — повторил про себя Максим. — А это мысль!»

— Со вспышкой, может, что-нибудь и получится, — сказал он. — Надо попробовать.

— Давайте, давайте попробуем! — затормошила его Оксана. — Прямо сейчас! Подумаешь, солнце зайдёт! Как будто мы ночью ни разу не погружались!

Её трескотня разозлила Татьяну.

— Между прочим, — раздельно произнесла она, — этот негр, который на самом деле не негр, сказал, чтобы мы вообще как можно скорее убирались отсюда. Здесь опасно, понятно?

Она пожалела о своих словах, прежде чем закончила фразу. Мужчины посмотрели на неё с лёгкой жалостью. «Трусишка, — отчётливо читалось во взгляде Олега. — И почему ты у меня такая трусишка?»

— Старый пень просто хочет получить с нас бакшиш, — хмыкнул Кольцов. — Я вспомнил: в Каире около Сфинкса промышлял точно такой же тип. Похож на этого, как близнец. Тоже пугал всякими ужасами, рассказывал про проклятие фараона, а когда получил десять баксов, сразу же о нём забыл и запел совсем по-другому…

— Кстати, ты заметил: наши египтяне на берег не сошли, — задумчиво проговорил Олег.

«Умница, — с благодарностью подумала Татьяна, — какой он всё-таки умница… Поддерживает меня, пусть и считает трусихой».

— Вот именно! — подхватила она. — Даже Ахметка, который таскается за нашей Оксаной, как хвостик, и тот остался на яхте!

— Что? — нахмурился Кольцов. Нахмурился вроде бы всерьёз, но Татьяна безошибочно распознала в его голосе фальшь. — Дорогая, это правда? Обезьянка положила на тебя свой блудливый глаз?

Оксана загадочно улыбнулась.

— Ну и что здесь такого? Пусть хоть шею себе свернёт, если ему так хочется… Ты же знаешь, я вся твоя, мой сладкий котик!

«Какая пошлость, — подумала Татьяна. — Но как удивительно они подходят друг другу!»

В который раз она поблагодарила небо за то, что пять лет назад приняла предложение Олега. Конечно, Самойлов проигрывал Максу внешне… и плечи у него были уже, и животик больше, в общем, совсем не голливудский типаж. Но за все эти годы она ни разу не пожалела о своём выборе. И не только потому, что Самойлов был главным боссом ОМСИ, а Кольцов лишь его правой рукой.

Главное заключалось в том, что она могла представить себе, как прожить всю жизнь с таким человеком, как Олег, а как прожить жизнь с Максимом — не понимала. Это же должно быть ужасно скучно — жить с таким человеком. Он весь такой целеустремлённый, такой правильный, так заботится о том, чтобы во всём и всегда быть первым… Казалось странным, что при подобной нацеленности на успех Максим был в компании вторым номером. «А это потому, — подумала Татьяна, — что Олег талантлив, а он — нет. В Олеге есть божья искра, а Максим холоден, как не остывшая зола. И никогда ему не стать номером первым!»

Если бы Кольцов умел читать мысли, он бы наверняка рассмеялся. Номером первым он собирался стать в ближайшие двадцать четыре часа.

7

В туннель решили спуститься из лагуны. Кольцов на маленьком «Зодиаке» навестил «Хатшепсут», которая по-прежнему стояла на якоре у южной оконечности рифа, и попытался уговорить капитана отрядить на остров одного из матросов. Оставлять лагерь без присмотра, имея соседом подозрительного старика, не хотелось. Но Саид-бей упёрся, как ишак: нёс какую-то чушь про то, что граждане Египта не имеют права ступать на суданскую землю и тому подобное… Скорее всего, он просто рассчитывал срубить с арендаторов дополнительный бакшиш, но Кольцов полагал, что и так слишком много заплатил капитану за то, что тот привёл яхту к острову. Не договорившись, они расстались, крайне недовольные друг другом.

Пришлось бросать жребий — выяснять, кто же останется в «лавке». Татьяна, правда, сразу же сказала, что не претендует на то, чтобы лезть под воду, но её никто не слушал. Олег зажал в кулаке четыре спички — три длинные, одну короткую. Короткая досталась Оксане.

— Так нечестно! — обиделась та. — Вы все туннель уже видели, Таня сама отказывалась! А я больше всех хотела поглядеть, и мне же теперь оставаться!

— Не проблема, — попыталась утешить её Самойлова. — Иди вместо меня, я вообще туда не рвусь…

— Ну уж нет, — возразил Олег, недовольно поглядев на жену. — Зачем тогда было жребий тянуть? Отказываться от результатов жребия — гневить судьбу. Татьяна идёт первой, Оксана второй. Дискуссия закончена.

— Ну и ладно, — Оксана закусила губу и отвернулась. Ей до смерти не хотелось оставаться на острове одной, но показывать свой страх не хотелось ещё больше. В конце концов в их маленькой компании все роли уже расписаны. У неё амплуа дуры, а не трусихи.

— Не волнуйся, котёнок, — Кольцов полез в палатку, покопался там и вылез обратно с ракетницей в руках. — Вот, это тебе на всякий случай. Спокойнее будет.

— Да вы ж её не увидите! А эти, на яхте, и не пошевелятся даже… Максим снисходительно улыбнулся.

— Во-первых, я уверен, что она тебе не понадобится. Во-вторых, если капитан яхты, увидев сигнальную ракету, не придёт тебе на помощь, на него можно будет смело подавать в суд, и он это знает. В-третьих, ракетницу можно использовать, как оружие. Видишь, здесь два ствола? Первую ракету в небо, вторую — врагу в живот.

— Ну спасибо, Максик, утешил, — пробормотала шокированная девушка, но ракетницу взяла.

Вода в лагуне была почти горячей.

Ласты надевать пришлось уже на глубине — дно, усеянное острыми кораллами, не позволяло войти в воду спиной вперёд, как делается обычно при погружении с берега. На ногах удайверов были специальные боты из толстой резины с укреплённой подошвой, оберегающие от порезов и — теоретически — от шипов ядовитых рыб, прячущихся в песке. Несмотря на все предосторожности, Татьяна пару раз чуть не вывихнула лодыжку и сильно поцарапала колено. Они уже почти добрались до середины лагуны, а глубины всё ещё не было. Наконец дно резко ушло вниз. Татьяна надула жилет-компенсатор и легла на спину, натягивая ласты.

«Странно, — подумала она, — это не лагуна получается, а воронка какая-то… Точно, воронка с туннелем посередине. Удивительно, что здесь нет водоворота…»

Подплыл Олег, вооружённый спрятанной в прозрачный пластиковый чехол камерой.

— Ну как, солнышко? Не очень волнуешься?

Татьяна попыталась пожать плечами, но в положении «лёжа на воде» это оказалось не так просто.

— Да нет, не особенно… Ласта вот не надевается… Поможешь?

— С удовольствием, — он что-то сделал с ластой, и она легко наделась на резиновый ботинок. — Значит, расклад такой: в туннеле впереди идёт Макс, за ним ты, потом я. Это чтобы ты не отстала. Когда выплывем из туннеля, мы с тобой пойдём рядом, параллельным курсом. Главное, не забывай всё время дышать, как я тебя учил. Дыхание не задерживай, договорились?

— Конечно, милый, — она поцеловала его в нос и натянула маску. Сжала зубами загубник шланга регулятора, показала мужу колечко из двух пальцев и нажала клапан, стравливающий воздух из БСД.

Туннель она увидела сразу же, как только оказалась под водой.

Если лагуна напоминала Татьяне нестерпимо-синий глаз острова, то туннель был зрачком этого глаза — круглым, чёрным, гипнотизирующим. Отверстие диаметром метра три окружали коралловые заросли кроваво-красного цвета. В одном месте коралловая изгородь была смята, словно на хрупкие алые конструкции наступила нога гиганта. Или даже не так: будто бы из глубины туннеля выкатился исполинский шар для боулинга и разнёс кораллы, как кегли. В этом месте погружаться в туннель было удобнее всего. Кольцов включил фонарь и помахал Татьяне рукой. При мысли о том, что придётся следовать за ним в темноту, девушку передёрнуло. Олег успокаивающе притронулся к её плечу. Его глаза за голубоватым стеклом маски улыбались.

«Был бы он таким всегда, — некстати подумала Татьяна. — Да я готова за это даже каждый день нырять с его дурацким аквалангом… Что я, собственно, и делаю. Вот для чего — чтобы видеть его счастливым и весёлым, а не злым и замученным, как в Москве…»

Она улыбнулась мужу в ответ и, вытянув перед собой руки, последовала за Максимом.

Ничего особенно интересного в туннеле не было — во всяком случае, на взгляд Татьяны. Скучные гладкие стены, редкие пугливые рыбы, прячущиеся в тень при приближении людей… Когда туннель наконец кончился и они выбрались на открытое место у подножия рифа, Татьяна почувствовала облегчение.

«А я и не знала, что страдаю клаустрофобией, — усмехнулась она про себя. — Бедная Оксанка, она так рвётся посмотреть на этот подводный дымоход, совершенно не подозревая, что наши мужчины, как всегда, всё преувеличили… База нацистских подлодок, как же!»

Олег подплыл к ней, показал большой палец — мол, здорово, а? «Как ребёнок, честное слово! — подумала Татьяна. — Ну, пусть радуется…»

Кольцов между тем нашёл ещё что-то — он отдалился от них уже метров на тридцать и висел теперь над роскошным куполом апельсиновых кораллов, подавая им знаки — «плывите сюда!». Приблизившись, Татьяна увидела, что купол раскинулся на самом краю обрыва, уходящего вниз, в тёмно-синюю глубину моря. Максим указывал на какой-то тёмный предмет, лежащий у самого основания кораллового куста. Указывал, но брать почему-то не спешил.

Это была рыба, безобразная, покрытая бородавками и какими-то сочащимися гноем язвами, с плоской головой и выпученными глазами, прикрытыми белёсой плёнкой. Рыба, судя по всему, умирала: в боку у неё зияла дыра размером с кулак, хотя кто мог позариться на такое страшилище!.. Из дыры медленно вытекала бурая кровь.

Кольцов подплыл к Олегу, показал ему на камеру: снимай, мол. Сам опустился на дно, стянул с левой ноги ласту и очень осторожно подвёл её под издыхающее чудовище. Медленно, боясь спугнуть, поднял ласту вместе с ужасной рыбой на уровень груди и повернулся к объективу камеры.

Татьяна наблюдала за его манипуляциями с плохо скрываемым отвращением. Ясно было, что рыба очень опасна, и Кольцов просто рисуется. Зачем подвергать себя бессмысленному риску? Лишний раз покрасоваться перед ней, показать, какой он герой? Хвастаться потом фотографиями в Москве: «Я и смертельно опасное чудовище морских глубин»? А то, что чудовище дохлое, на фотографиях не видно. Что ж, вполне в духе Кольцова…

Рыба внезапно открыла глаза и шевельнула хвостом — очень слабо, но достаточно для того, чтобы Максим тут же сбросил её с ласты. Страшилище медленно опустилось на грунт, не подавая больше никаких признаков жизни. На ласте Кольцова остались бурые разводы и неприятно поблёскивающая слизь. Максим отплыл на безопасное расстояние и вытер ласту о песок.

Олег парил над обрывом, вглядываясь в темноту. Потом сделал неуверенное движение, словно бы хотел опуститься вниз, но обернулся и посмотрел на Кольцова.

«Не хочу туда!» — подумала Татьяна, но поняла, что её мнение не играет здесь никакой роли. Она даже сказать толком ничего не способна, только помотать головой — и никто, разумеется, не станет её слушать. Максим, понятно, горел желанием разведать что-нибудь новое. Он подплыл к ним, посмотрел туда, куда указывал Олег, и уверенно кивнул. Сделал лёгкое движение ластами и ушёл на глубину.

Спускаться было жутковато, но по крайней мере не так скучно, как плыть по дурацкому туннелю. То, что они принимали за дно, оказалось всего лишь широкой, как поле, площадкой, венчающей древние коралловые структуры, уходившие в сине-зелёную тьму. В нагромождениях уже мёртвых, превратившихся в камень, полипов угадывались руины древнего затонувшего города — массивные контрфорсы, тонкие минареты, зубчатые стены. Глубокие расселины, прорезавшие тёмную гору, казались мрачными провалами между облепленными водорослями и ракушками колоннами исполинского храма. Какому божеству поклонялись в этом храме до того, как над его крышей сомкнулись морские волны, страшно было даже подумать.

А ещё ниже они увидели то, что поначалу представилось им игрой света и теней, хотя того света, что проникал сюда с поверхности, для подобной игры было явно недостаточно. То ли аркады, то ли стрельчатые галереи, вырезанные кем-то в известняке. Тёмные провалы полукруглых окон, нависающие над бездной фестоны каменных кружев. Целый потаённый мир, надёжно укрытый от посторонних глаз под толщей вод.

8

Только оказавшись на берегу, Татьяна почувствовала навалившуюся усталость. Измотанными выглядели и мужчины. Олега пошатывало, Кольцов, ругаясь сквозь зубы, швырнул подбежавшей Оксане под ноги ласты и принялся стягивать с себя гидрокостюм.

— Ну что там, мальчики? — щебетала Оксана, собирая его вещи. — Видели что-нибудь новенькое? Ну, что вы молчите?

— Там полно пещер, — проговорил Олег, снимая маску. — Не гора, а швейцарский сыр какой-то. Заблудиться элементарно.

— Здорово! А вы ещё туда пойдёте? Только чур я с вами! Ведь пойдёте, да?

— Пойдём, — Олег помог Татьяне освободиться от тяжёлого баллона. — Только мы там пробыли на десять минут дольше расчётного времени. Теперь четыре часа отдыхать. Ты, Оксаночка, пока приготовь нам пожевать чего-нибудь…

— Да я ж уже приготовила! Рис с морепродуктами — пальчики оближете! — Оксана, державшая в руках костюм и ласты Максима, вдруг осеклась и уставилась на своё бедро. — Что ж это такое, мамочка моя?

Она взвизгнула и выронила снаряжение. Татьяна смотрела на неё, не понимая, что происходит — на загорелой коже девушки с пугающей быстротой расползалось винно-красное пятно размером с чайное блюдце. Оксана кричала — уже не только от страха, но и от боли: казалось, что ещё мгновение, и она начнёт кататься по земле, как человек, охваченный пламенем. Олег с Максимом подбежали к ней и крепко схватили за руки.

— Погоди, котёнок, не дёргайся! — Максим повернулся к Татьяне и скомандовал: — Аптечку, быстро!

Татьяна метнулась к палаткам, несколько секунд соображала, где же аптечка, потом вспомнила, рывком откинула крышку контейнера, выхватила сумку с красным крестом, бросилась обратно к лагуне. Оксана, не переставая истошно кричать, билась в руках мужчин, пятно на её бедре достигло уже размеров тарелки. Максим выхватил у Самойловой аптечку и, опустившись на корточки, извлёк из неё шприц и ампулу с каким-то лекарством.

— Держи её! — рявкнул Олег. — Мне одному не справиться, она сильная, как лошадь!

Татьяна перехватила руку Оксаны и прижала к себе, стараясь не дотрагиваться до жуткого пятна. Кольцов наполнил лекарством шприц и без всяких церемоний всадил иглу в бедро подруги. Оксана дико взвыла и вырвала руку, угодив Самойловой по челюсти.

— Стоп, стоп, уже всё! — Кольцов выдернул иглу и сжал Оксану в стальных объятиях. — Теперь всё будет хорошо, я вколол тебе антидот…

Оксана обмякла, глаза её закатились. «Обморок», — решила про себя Татьяна, опасливо трогая челюсть.

— Что это было? — спросила она дрожащим голосом. Олег пожал плечами.

— Похоже на укус какого-то ядовитого насекомого. Смотри, уже проходит…

Пятно на бедре девушки бледнело, теряя ярко-бордовый оттенок, хотя меньше пока не становилось. Но и расти, к счастью, тоже перестало.

— Боюсь, это я виноват, — сказал Кольцов, осторожно поднимая потерявшую сознание Оксану на руки. — На ласте, видимо, остались следы яда рыбы-камня, хотя, честно говоря, я не понимаю, как это могло произойти. Я же вытер её, да и потом мы ещё сорок минут находились под водой — всё должно было смыть начисто…

— Рыба-камень? Та уродина, которую вы фотографировали?

— Ну да, — подтвердил Олег. — Бородавчатка. Самая ядовитая тварь во всём Красном море. Оксана прижала ласту к бедру, вот и получила ожог…

«Не успеет день дважды смениться ночью, один из вас умрёт», — вспомнила Татьяна слова выжившего из ума старика. Её передёрнуло.

— Но это же не смертельно? — робко спросила она. К огромному её облегчению, Олег покачал головой.

— Ну что ты, нет, конечно. Вот если наступить на неё босой ногой, тогда всё, гроб с музыкой. А так — ожог и ожог. Завтра будет прыгать, как коза.

— Найди мне ещё адреналин с кортизолом, — деловито распорядился Кольцов. — А ты, Танечка, вскипяти воду и разведи там перманганат калия, ей сейчас будет полезен горячий компресс.

— Да, не повезло девочке, — хмыкнул Олег, роясь в аптечке. — Так и не увидит туннель и пещеры. Вот что значит — не судьба…

— Может, ещё и увидит. Вряд ли мы до завтра успеем исследовать все эти норы…

— Зачем они вам вообще нужны? — нервно перебила Кольцова Татьяна. — Ничего стоящего там нет. Уж лучше за мантами охотиться, и то интереснее…

— Ничего себе! — возмутился Максим. — Да такого подводного дворца нигде не найдёшь! Ты знаешь, какой у меня стаж? Семь лет! Тысяча с лишним дайвов! И я за все эти годы подобного не видел!

— Посмотрим, — Олег примирительно поднял руки. — После обеда мы с Максом ещё раз туда спустимся, а там уже решим — оставаться здесь или нет. Что скажете, маркиз?

— Согласен с вами, граф, — откликнулся Кольцов. — В любом случае, мы уже первооткрыватели. Теперь осталось лишь подтвердить наш статус. Танюша, солнышко, перекинь, пожалуйста, файлы с камеры на ноутбук — нам понадобится много свободного места на карте памяти…

Его энтузиазм покоробил Татьяну. Как бы она сама ни относилась к Оксане, но Кольцов мог бы и не веселиться так открыто, когда его девушка лежит без сознания. А его, похоже, беспокоят только детали предстоящего погружения. Хотя, конечно, первую помощь он оказал Оксане быстро и чётко, чего уж тут.

Она открыла ноутбук, подключила к нему камеру и скопировала файлы на хард-диск. Всего тридцать четыре кадра и шесть видеороликов — негусто. Проверив, открываются ли файлы на ноутбуке, Самойлова стёрла их из памяти компа.

9

Пока что всё шло по плану. Благодаря так вовремя попавшейся под руку бородавчатке, Оксану удалось вывести из игры, не навлекая на себя особых подозрений. Первоначально Кольцов собирался просто запретить девушке спускаться с ними в лабиринт пещер, но запрет нужно было как-то обосновать. Оксана, в отличие от Татьяны, была неплохим дайвером. А брать её с собой — неоправданный риск. Конечно, свидетель несчастного случая может оказаться очень полезным, но лишь при условии — он увидит именно то, что нужно. А вот это предугадать почти невозможно. Нельзя исключать и вариант, при котором от свидетеля тоже придётся избавляться. А два несчастных случая подряд — это всё-таки перебор. Поэтому рыба-камень оказалась для Максима (а может, и для Оксаны) просто подарком судьбы. Жалко, конечно, девочку, но ничего страшного, полежит денёчек и к завтрашнему дню будет как новенькая. А вот для некоторых завтра уже не наступит…

Кольцов сделал над собой усилие и согнал с лица мстительную улыбку. Всё-таки очень сложно оставаться спокойным, когда до реализации плана, уже давно ставшего смыслом жизни, остались считанные минуты. Сколько лет он ждал подходящего случая, чтобы расправиться с партнёром? Три года, четыре? Когда впервые увидел Олега и Татьяну, сидящих во главе стола на десятилетнем юбилее компании? Компании, которую они с Олегом когда-то создавали вместе с нуля и которая каким-то удивительным образом стала вдруг семейным предприятием четы Самойловых?

«Предательство, — подумал Максим, — вот за что я осуждаю его на смерть. Я многое могу простить, но предательство — не способен…»

На этот раз он собирался подчёркнуто медленно, краем глаза наблюдая за натягивающим гидрокостюм Самойловым.

— Что-то вы не торопитесь сегодня, маркиз, — недовольно проговорил Олег, подходя. — На солнышке разморило?

Было невыносимо жарко. Термометр показывал сорок градусов, чересчур для конца октября. Но Максим почти не замечал жары.

— Проверьте меня, граф, — попросил он. — Что-то я и вправду какой-то квёлый…

Самойлов бегло осмотрел его снаряжение, слегка подтянул ремень спереди и поощрительно хлопнул партнёра по плечу.

— Ваша очередь, маркиз.

У Максима перехватило дыхание. Манометр пони-баллона Олега был неисправен — точнее говоря, испорчен. Стрелка на нём показывала 200 атмосфер, но в действительности баллон был пуст. Более внимательный дайвер мог бы почувствовать, что баллон весит меньше, чем обычно, но Кольцов рассчитывал на то, что Самойлов, всегда надевающий пони-баллон после основного, ничего не заметит. И оказался прав.

Кольцов привычно постучал ногтем по стеклу манометра. Стрелка не шелохнулась — она была приклеена прозрачным клеем, который Максим нашёл в магазинчике художественных принадлежностей. Помимо прозрачности, этот клей имел ещё одно полезное свойство — он легко смывался водой.

— Порядок, — сказал Максим. — Можем погружаться.

На этот раз туннель они прошли быстро, не глазея по сторонам. По предварительной договорённости, на исследование лабиринта пещер отводилось полчаса, плюс десять минут на спуск, пятнадцать минут на подъём. Почти часовой дайв на приличной глубине — серьёзная задача даже для опытного дайв-мастера. Именно поэтому уже отработанные этапы маршрута проходили, не теряя лишнего времени. Выплыли из заросшей бурыми водорослями трапециевидной дыры, прошли над площадкой, на которой Кольцов играл с полудохлой рыбой-камнем, и «прыгнули» с обрыва. Галереи, в которые они так и не рискнули заглянуть утром, начинались ниже отметки в тридцать метров, а где заканчивались, сложно было даже представить. Максим вспомнил подводные башни Blue Hole — знаменитой Голубой Дыры, природного заповедника у берегов Синайского полуострова, где он погружался прошлым летом с командой безбашенных технодайверов. Blue Hole не зря называют Могилой дайв-мастеров: благодаря удивительному капризу природы солнечные лучи пронизывают эту голубую бездну на глубину более ста метров, и многие опытные аквалангисты не могут устоять перед искушением и опускаются всё ниже и ниже, пытаясь достичь границ освещённого пространства. Сам Кольцов никогда не погружался глубже семидесяти метров — слишком велик риск азотной истерики, отравления закисью азота, тем самым соединением, которое в просторечии называется «веселящим газом». Отравленный закисью азота дайвер испытывает чувство эйфории и полностью теряет контроль над собой. Может рвануть ещё глубже, туда, где чудовищное давление раздавит его череп, как скорлупу яйца, может взмыть вверх, забыв о необходимости декомпрессионных остановок, а то и просто почувствует себя неуязвимым и сорвёт маску. Разрабатывая свой план, Кольцов, разумеется, думал и о таком варианте, но в конце концов посчитал его трудноосуществимым. То решение, которое он принял после длительных раздумий, казалось почти идеальным — с поправкой на то, что по-настоящему идеальных решений не бывает.

Даже эти древние уровни рифа не были полностью мёртвыми, как показалось утром. Верхний ярус пещер был полускрыт зарослями хлыстообразных горгонарий, чьи красные и оранжевые нити медленно колыхались в такт едва заметному течению. Кольцов проплыл между ветвями горгонарий, спугнув стайку алых каменных окуней, и, держа перед собой включённый фонарь, углубился в чернильную тень пещеры.

Здесь было холодно и мрачно. Свет фонаря выхватывал из темноты изломы причудливо изогнутых стен, уродливые наросты на потолке, воронкообразные провалы в полу, ведущие на нижние уровни лабиринта. Несколько раз Кольцов останавливался, чтобы сделать снимок, и тогда вязкую тьму разрывала яркая вспышка электрического света. Самойлов следовал за ним, выдерживая обычную дистанцию в два метра.

«Если бы ты знал, что тебя ожидает, то рванул бы из этой норы, как ошпаренный», — усмехнулся про себя Максим. Он чувствовал почти сексуальное возбуждение — его цель была совсем рядом, достаточно только протянуть руку.

«Ну-ну, не торопись, — осадил он себя. — Не хватало ещё запороть всё на последнем этапе. Прежде всего надо незаметно зайти к нему за спину. А это не так просто».

Он посмотрел на таймер — прошло уже пятнадцать минут с момента их погружения и пять из них они провели на глубине тридцать метров. Следовало торопиться, ещё десять минут — и пора будет поворачивать обратно. И опять Самойлов пропустит его вперёд, как всегда. «Может быть, это не случайно? — в который раз подумал Максим. — Может, он подсознательно чувствовал что-то все эти годы и поэтому старался не поворачиваться ко мне спиной?»

Пещера, по которой они плыли, постепенно расширялась, превращаясь в просторную галерею, стены которой скрывала густая тень. Вода стала совсем холодной — это чувствовалось даже сквозь хорошо изолирующий тепло неопреновый гидрокостюм. Максим уловил впереди какое-то движение и остановился, взяв на изготовку камеру.

Вспышка на мгновение приоткрыла завесу мрака, высветив толстые грибообразные колонны, за которыми медленно скользило что-то смутное, огромное — то ли рыба, то ли змея, то ли какая-нибудь доисторическая тварь вроде шотландской Несси. А может быть, это колыхались в первозданной тьме похожие на змей стебли гигантской водоросли. Максим не успел рассмотреть открывшуюся ему картину как следует, потому что как раз в этот момент луч фонаря, которым светил ему в спину Самойлов, вильнул куда-то в сторону и упёрся в одну из приплюснутых колонн. Палец Кольцова нажал на кнопку фонаря раньше, чем он успел сообразить, что делает. Оказавшись в полной темноте, Максим резко ушёл вверх и вбок. Олег, казалось, не сразу заметил его исчезновение, продолжая водить лучом фонаря по колонне. Кольцов вытащил нож и, стараясь двигаться очень осторожно, начал заходить партнёру за спину.

Луч фонаря заметался по пещере — Самойлов понял, что внезапно остался один. Слишком поздно. Максим приблизился к нему сзади, протянул руку и одним выверенным движением закрутил вентиль баллона.

Олег обычно использовал пятнадцатилитровые баллоны Viking, идеально подходившие под его рост и вес. Дорогие американские баллоны имели только один недостаток — вентильный механизм на них находился ниже массивной насадки-переходника для «октопуса», и дотянуться до него можно было, только сняв жилет.

Самойлов был достаточно опытным дайвером, чтобы не поддаться панике. Воздух может кончиться у аквалангиста по сотне разных причин, и совершенно необязательно перебирать их все. Он начал разворачиваться к Кольцову, одновременно выпустив из рук фонарь. Тот, медленно кружа, опустился на каменный пол галереи. Луч его скользнул по ногам Кольцова, и тот отступил на шаг в темноту, жадно наблюдая за разворачивающейся на его глазах трагедией.

Самойлов, справившись с секундным замешательством, выплюнул загубник. Схватил закреплённый на груди шланг пони-баллона, с силой выдул из него воду, впился в него зубами…

В эту секунду Кольцов включил свой фонарь.

Он увидел искажённое невыразимым ужасом лицо партнёра, его глаза, готовые выскочить из орбит, его сведённые судорогой челюсти, сомкнувшиеся на силиконовом загубнике пустого пони-баллона. На короткую долю секунды он испытал ни с чем не сравнимое ощущение безраздельной власти над жизнью человека, который всерьёз полагал себя лучше, успешнее и талантливее его, Кольцова. Ещё несколько мгновений он мог спасти Самойлова — для этого было достаточно приблизиться и дать ему шланг своего пони-баллона или загубник «октопуса». И эти мгновения были сладостнее всего, что он испытал в своей жизни.

Кольцов отступил назад, во тьму. Олег протягивал к нему руки — вряд ли он видел Максима, только свет его фонаря — и приближался какими-то странными рывками. Воздуха у него в лёгких должно было хватить ещё на полминуты, не больше. Всё, что требовалось от Кольцова, это терпеть и ждать.

Самойлов, по-видимому, понял, что помощь не придёт. Он всё ещё не мог поверить, что всё кончено, что вся его жизнь, сплошная череда побед и успехов, обрывается здесь, в мрачной холодной пещере глубоко под водой. Только теперь он наконец сообразил: ему нужно выпутаться из жилета и попробовать разобраться, что случилось с вентильным механизмом. Но время было упущено.

Когда он попытался расстегнуть ремни жилета, Максим выплыл из тени, перехватил его руки и сжал их так крепко, словно собирался сломать Олегу запястья. Годы посещения фитнес-клубов, изматывающей работы на тренажёрах, тонны железа, которые он выжимал лёжа, сидя и стоя, занятия в залах бокса и дзюдо, горные лыжи и дай-винг — вся его спортивная подготовка была лишь прелюдией к этому триумфальному движению. Он удерживал Самойлова на безопасном расстоянии от себя, не давая выскользнуть из жилета, и ждал его последнего вдоха. И когда Олег выплюнул наконец бесполезный загубник, чтобы сделать этот вдох, и вода под давлением в пять атмосфер хлынула ему в лёгкие, Максим смотрел ему в глаза.

10

На «Хатшепсут» была установлена спутниковая антенна, что позволяло выходить в интернет, используя технологию WiFi. Татьяна настроила соединение и набрала строчку yandex.r u.

Она ввела в поисковик «ядовитые рыбы красного моря», «боро-давчатка» и «рыба-камень». Информации по всем трём запросам нашлось так много, что пришлось вводить дополнительный параметр «лечение». С некоторым удивлением она узнала, что все меры, принятые Кольцовым, были совершенно правильными — даже горячий компресс с перманганатом калия, который показался ей издевательством над пострадавшей (ещё бы — лечить ожог кипятком!) рекомендовался медиками как хорошее подручное средство нейтрализации нейротоксинов.

«При оказании своевременной первой помощи ожог проходит за 6–8 часов», — прочла она на одном из сайтов.

— Потерпи, милая, — сказала Татьяна, потрепав Оксану по растрёпанным белокурым волосам. — Скоро твои мучения закончатся.

— Совсем? — через силу усмехнулась девушка. Она лежала на надувном матрасе под тентом, слегка защищавшем от палящего солнца. Татьяна сидела рядом на раскладном стульчике с ноутбуком на коленях.

— Дурочка ты, — почти ласково проговорила Самойлова. Пальцы её автоматически пробежали по клавишам ноутбука, набирая «рыба-камень летальный исход». «Если нечаянно наступить или дотронуться… стреляющие иглы проникают под кожу… обожжённое место распухает, в нём возникает пульсирующая боль… дыхание становится затруднённым, сердцебиение учащённым, в некоторых случаях возникает частичный паралич… боль не прекращается в течение нескольких дней… иногда возможен летальный исход». Что значит «в течение нескольких дней»? А как же «проходит за 6–8 часов»? Вот ведь воистину не всемирная Сеть, а всемирная помойка, каждый что хочет, то и пишет… — Как ты себя чувствуешь? Сердечко не частит?

— Да вроде нормально… Слушай, Танечка, ну что ты возле меня всё сидишь, как возле умирающей? Ты ж со мной как мама родная, мне, конечно, приятно, но тебе ж тоже хочется отдохнуть! Сходи вон искупайся, тебе жарко, наверное…

«Стесняется, — неожиданно поняла Самойлова, впервые подумав об Оксане без привычного раздражения. — Не хочет быть мне в тягость… Странно: почему некоторые люди раскрываются с хорошей стороны именно тогда, когда им плохо?»

— Схожу, не волнуйся. Сейчас ещё немножко по сайтам полажу и обязательно искупаюсь…

«Повелитель Пунта», — набрала она в строке поиска неожиданно для себя. Как там говорил старик? I am Lord of Punt. Повелитель Пун-та… Что-то очень знакомое…

Сказал он мне: «Не много у тебя мирры, то, что есть, — это ладан. Я же повелитель Пунта, и мирра в нём принадлежит мне».

Мирра, ладан? Что-то из Библии? Нет, гораздо раньше. Вот что говорит нам ссылка на энциклопедию Британника: цитата взята из «Сказки о потерпевшем кораблекрушение», древнеегипетского папируса эпохи Среднего Царства…

Расследование увлекло Татьяну. Поначалу она искала информацию на англоязычных сайтах (сказывалась привычка, приобретённая за годы учёбы в Лондоне), но вскоре выяснила, что папирус был обнаружен русским египтологом Голенищевым и изучался, главным образом, тоже в России. Существовало несколько переводов этого текста, в том числе стихотворные, но все они отличались друг от друга незначительно. И говорилось в них об одном и том же…

Сказал сопровождающий лучший: «Да будет благополучно сердце твоё, о князь. Вот достигли мы родных берегов; схвачена колотушка, вбит причальный столб, передний канат отдан на землю; воздаются хвалы, прославляют бога; каждый обнимает товарища своего; команда наша пришла невредимой — нет потерь в войске нашем.

Достигли мы границ конечных Вават, миновали мы Сен-мут. Вот же мы, пришли мы в мире на землю нашу, достигли мы её. Слушай же меня, о князь.

Отправился я к руднику царя, спустился я в море на корабле: 120 локтей в длину его, 40 локтей в ширину его. 120 гребцов на нём, избранных Египта. Видели они небо, видели они землю, храбрее сердца их, чем ульвов. Предсказали они бурю прежде, чем пришла непогода, до того, как случилась она.

Буря вышла, когда мы были в море, до того, как коснулись мы земли. Поднялся ветер, сделал он удвоение волны там в восемь локтей. Вот бревно. Ухватился я за него. Начал корабль погибать. Из тех, кто был на нём, не стало ни одного. А я был отнесён к острову волной моря. Провёл я три дня в одиночестве, только сердце моё было в качестве сотоварища моего. Спал я в кроне дерева, обнимал я тень. Нашёл я инжир, виноград там, лук всякий, плоды кау там вместе с некут, огурцы, подобные возделанным, рыбы там вместе с птицами, — нет того, чего не было бы на нём.

Насытился я и положил на землю то многое, что было в руках моих. Взял я огниво, разжёг я огонь, принёс я огненную жертву богам. Тогда услышал я раскаты грома. Подумал я — это волны моря. Ломались деревья, земля дрожала. Открыл я лицо моё и увидел я — Змей это.

И вот он шёл — в нём 30 локтей в длину, борода его, больше она, чем два локтя, тело его покрыто золотом, брови его из лазурита настоящего. Извивался он, двигаясь вперёд.

Открыл он рот свой ко мне, я же на животе моем перед ним. Сказал он мне: «Кто принёс тебя, малый, кто принёс тебя? Если промедлишь ты с ответом мне, кто принёс тебя на остров этот, сделаю я так, что будешь ты пеплом, исчезнешь ты!»

Взял он меня в рот свой и потащил он меня к месту отдохновения своего. Положил он меня без повреждений. Был я цел и невредим. Открыл он рот свой ко мне — я же на животе моем перед ним. Тогда сказал он мне: «Кто принёс тебя, кто принёс тебя, малый, кто принёс тебя к острову этому в море, берега которого в волнах?» Тогда ответил я ему это — руки мои согнуты в благоговейном жесте перед ним.

Сказал я ему: «Спустился я к руднику по поручению царя на корабле, у которого 120 локтей в длину, 40 локтей в ширину, гребцов 120 на нём, избранных Египта. Видели они небо, видели они землю. Храбрее сердца их, чем у львов. Предсказали они непогоду прежде, чем пришла буря, до того, как случилась она. Каждый там — храбро сердце его. Сильнее рука его более, чем у товарища его. Не было нерадивых среди них. Буря вышла, когда мы были в море, до того, как коснулись мы земли. Поднялся ветер, сделал он удвоение волны в восемь локтей. Вот бревно. Ухватился я за него. Стал корабль погибать. Из тех, кто был на нём, не осталось ни одного, кроме меня. И вот я перед тобой. Принесло меня к острову этому волной моря».

Сказал тогда он мне: «Не бойся, не бойся, малый, не прячь лицо твоё. Достиг ты меня. Вот бог, дал он жизнь тебе, принёс он тебя к острову этому Ка. Не существует того, чего не было бы внутри его. Наполнен он вещами всякими прекрасными. Вот проведёшь ты месяц за месяцем — всего четыре месяца — на острове этом, и придёт корабль от родных берегов. Команда там, знакомая тебе. Отправишься ты с ними к родным берегам. Умрёшь ты в городе своём. Сколь радостно рассказывать об испытании, когда прошло всё печальное. Расскажу же я тебе нечто подобное, случившееся на острове этом.

Был я на нём вместе с соплеменниками и детьми, был среди них. Было нас 75 змей — детей с братьями и сёстрами моими. Не напомнил я тебе о дочери меньшой, принесённой мне судьбой. Тогда звезда упала. Стали они огнём в руке её. Случилось же, что не было меня вместе с ними, когда сгорели они, не было меня среди них. Тогда умер я душой из-за них, когда нашёл я их в виде трупа единого. Если силён ты и крепко сердце твоё, наполнишь ты объятия твои детьми твоими, поцелуешь ты жену свою, увидишь ты дом свой — прекрасно это более, чем всё. Достигнешь ты родных берегов, будешь ты там среди соотечественников твоих, да будешь ты».

Распростёрся я на животе моем, прикоснулся я к земле перед ним. Сказал же я ему: «Поведаю я о могуществе твоём царю, чтобы узнал он о величии твоём, сделаю я, что принесут тебе иби, хекену, иуднеб, хесаит, ладан для храма — удовлетворит он бога всякого в нём. Расскажу я обо всём случившемся со мной, об увиденном мной могуществе твоём. Будут поклоняться тебе в городе перед Высшим Советом земли всей. Зарежу я для тебя быков для огненной жертвы, совершу я жертвоприношение для тебя птицами. Распоряжусь я, чтобы доставили для тебя корабли, гружёные ценностями всякими Египта, как подобает делать это для бога, любящего людей, из страны далёкой, о которой не знают люди».

Тогда засмеялся он надо мной, над тем, что сказал я глупость в понимании его. Сказал он мне: «Не много у тебя мирры, то, что есть, — это ладан. Я же повелитель Пунта, и мирра в нём принадлежит мне. Что же касается хекену, о котором ты сказал, что будет принесён мне, то много места для него на острове этом. Случится же следующее: покинешь ты место это. Никогда не увидишь ты остров этот — станет он волной».

Корабль тот пришёл, как и предсказал он. Отправился я, влез на высокое дерево и узнал тех, которые на нём. Тогда отправился я сообщить об этом, но понял я, что он уже знает это. Тогда сказал он мне: «Да будешь ты здрав, да будешь ты здрав, малый, в доме твоём. Да увидишь ты детей своих. Сделай имя моё прекрасным в городе твоём — вот это надлежит сделать тебе». Тогда пал я на живот мой. Руки мои согнуты в благоговейном жесте перед ним. Дал он мне груз: мирру, хекену, иуцнеб, хесаит, тишелс, шаасех, чёрную краску для глаз, хвосты жирафов, большой слиток ладана, бивни слона, охотничьих собак, обезьян гемуф, обезьян киу, — ценности разные прекрасные. Тогда погрузил я это на корабль этот, и пал я на живот мой, чтобы восхвалить бога за него.

Тогда сказал он мне: «Вот приблизишься ты к родным берегам через два месяца, наполнишь ты объятия твои детьми твоими, воскреснешь ты в гробнице твоей». Тогда спустился я к берегу вблизи корабля этого, поднял я лицо и призвал воинов, находившихся на корабле этом. Воздал я хвалы на берегу владыке острова этого. Те, кто на нём, сделали подобное же. Плавание это совершили на север, к резиденции царя. Приблизились мы к родным берегам через два месяца, в соответствии со сказанным им. И пошёл я к царю. Вот пришёл я к нему и принёс дары эти, доставленные с острова этого. Восхвалил он бога за меня перед Высшим Советом земли всей. Наградил он меня титулом «сопровождающий», получил я людей его…»

«В соответствии со сказанным им, — повторила про себя Татьяна. Корабль тот пришёл, как и предсказал он». И ещё: «Не успеет день дважды смениться ночью, один из вас умрёт…»

Она посмотрела на Оксану. Та дремала, прикрыв глаза рукой с аляповатым золотым браслетом. Ожог на её бедре заметно побледнел.

— Ты поспи пока, — тихо сказала Татьяна, закрывая ноутбук. — А я и вправду схожу прогуляюсь…

11

Вторая часть плана была технически проще первой. Но сил, как ни странно, потребовала гораздо больше. Может быть, потому что почти всё время, которым располагал Кольцов, ушло на схватку с Олегом.

Первым делом Максим подтащил безжизненное тело партнёра к торчавшему из стены треугольному скальному выступу и с некоторым трудом перепилил об острый каменный край шланг высокого давления. Раздался довольно громкий хлопок, шланг разорвало пополам так, что края половинок распушились мелкой махрой. Из шланга ударил фонтан вскипающих пузырей. Воздух, сжатый в баллоне под давлением в 200 атмосфер, вышел из него меньше чем за минуту.

Максим обнял Самойлова за плечи и выволок его из пещеры. Поглядел на приборную панель: времени почти не оставалось. Он провёл на глубине на десять минут дольше расчётного времени, теперь нужно было сделать две декомпрессионные остановки, а воздуха у него самого оставалось немного. «Не успеть», — мелькнула предательская мысль, но Кольцов тут же подавил приступ паники. Он с самого начала не собирался возвращаться через туннель, а планировал подняться на поверхность за пределами рифа, так, чтобы его заметили с «Хатшепсут». Самое главное — не допустить ошибки сейчас, на последнем этапе плана.

Прежде всего следовало замести все следы. Собственно, вероятность того, что кто-то захочет провести расследование несчастного случая, произошедшего в территориальных водах Судана, была крайне невелика. Но Кольцов задумывал идеальное убийство и должен был предусмотреть любые случайности.

Он поднялся до площадки, на которой утром нашёл рыбу-камень, и принялся стаскивать с Самойлова сбрую пони-баллона. Пустой баллон с испорченным манометром Максим повесил себе на спину, кое-как закрепив ремнём, а свой, с четырьмя литрами драгоценной газовой смеси, отдал мёртвому бадди. На эту операцию ушло ещё пять минут. Компьютер на панели уже давно мигал красной лампочкой: пора всплывать! Воздух на исходе! Во рту ощущался характерный кисловатый привкус — «вкус последнего глотка», как шутят склонные к чёрному юмору дайверы.

Он обхватил Самойлова руками крест-накрест и, стравив остатки воздуха в БСД, начал медленно подниматься на поверхность.

12

— Вы назвали себя повелителем Пунта, — медленно произнесла Татьяна, глядя в немигающие глаза старика. — Пунт — это очень древнее слово.

— А мне очень много лет, леди, — ответил старик. На этот раз он курил кальян — роскошную медную башню, изукрашенную лазурью и серебром. Все прочие декорации оставались неизменными — противно скрипящее кресло-качалка, длинная и низкая лачуга на заднем плане, разбросанные по песку пустые банки из-под пива «Миллер».

— Вы знаете легенду о потерпевшем кораблекрушение? Это тоже очень древняя легенда. Там Змей говорит человеку: «Я — повелитель Пунта». Знаете?

Старик ответил не сразу. Затянулся ароматным дымом кальяна, отчего его пергаментная кожа ещё теснее обтянула костистые скулы. Потом медленно сложил худые руки на впалой груди и принялся мерно раскачиваться в своём кресле.

— Это смешная сказка, леди. За многие тысячи лет было всего три человека, которым удалось вернуться с моего острова живыми. Потерпевший кораблекрушение был первым из них. От него люди услышали сказку о добром Змее.

— А другие два? — Татьяна вдруг почувствовала, что готова поверить старику. — Кто они были?

— Одного звали Моисей, — отозвался старик. — Он был жрецом солнечного бога. Имя второго никому не известно, он никогда не рассказывал о встрече со Змеем и ушёл из мира вместе со своей тайной.

— Ничего себе, — сказала Татьяна по-русски. Старик удивлённо поднял бровь, и она снова перешла на английский. — А почему не вернулись остальные? Повелитель Пунта их убивал?

— Нет, леди. Они всё делали сами.

— Почему? Из-за сокровищ?

Старик усмехнулся.

— Посмотри вокруг, — предложил он. — Ты видишь здесь сокровища? Ты видишь мирру, хекену, иуцнеб, хесаит, тишелс, шаасех, чёрную краску для глаз, хвосты жирафов, слитки ладана, бивни слона, охотничьих собак, обезьян гемуф, обезьян киу? Видишь золото и серебро? Видишь скрижали, на которых записана древняя мудрость погибших племён?

— Ничего я здесь не вижу, — сказала Татьяна с раздражением. — Одни банки из-под пива.

— Каждый видит то, что хочет видеть. Кое-кто верил, что остров Ка хранит все сокровища Пунта. Кто-то приходил сюда, чтобы получить власть. Иные приплывали, чтобы удовлетворить жажду мести. Но все они приносили свою смерть с собой.

Татьяна напряглась. Наступило время задать главный вопрос.

— Вы умеете предсказывать будущее? Как тот, легендарный повелитель Пунта?

Молчание.

— Вы сказали, что один из нас умрёт в ближайшие два дня. Сегодня Оксана… подруга делового партнёра моего мужа… получила очень сильный ожог. Рыба-камень, знаете? Бородавчатка. Вы её имели в виду? Она умрёт?

— Она умрёт, — не стал спорить старик. — Как и все вы. Но я имел в виду не её. Тот человек… он уже мёртв. Это твой муж.

Несколько секунд смысл слов старика не доходил до Самойловой — ей даже показалось, что он перестал говорить по-английски и перешёл на тот самый свистяще-шипящий язык, который так поразил её в прошлый раз.

А потом она поняла — и вскочила на ноги, словно укушенная скорпионом.

— Что вы врёте! — закричала Татьяна. — Вы всё врёте! Мой муж жив! Он сейчас вернётся и вобьёт ваш лживый язык вам в глотку! Старый мерзавец!

На старика её крик не произвёл никакого впечатления. Он приник к кальяну, просто перестав обращать внимание на женщину. Татьяна хотела бросить ему в лицо что-нибудь особенно обидное, но не нашла слов, развернулась и побежала обратно в лагерь.

Там всё было по-прежнему. Оксана всё ещё не просыпалась, пятно на её бедре приобрело нежно-розовый оттенок и было по виду неотличимо от солнечного ожога. Часы показывали половину пятого, мужчины ушли в море почти час назад. Татьяна ощутила липкое прикосновение страха. Старик, конечно, был обыкновенным сумасшедшим, пусть даже и знатоком древнеегипетского фольклора, и верить в то, что он действительно умеет предсказывать будущее, могла бы только какая-нибудь дурочка вроде Оксаны. «Но Олег и Максим уже должны были вернуться, — шепнул Татьяне мерзкий внутренний голос. — А их всё нет…»

«Жаль, что Олегу нельзя позвонить на мобильный», — подумала Татьяна и едва не рассмеялась истерическим смехом. Привыкла, что в Москве муж доступен в любую минуту, даже на самом важном совещании никогда не отключает телефон, номер которого знает только она. У Олега не было от неё никаких тайн, он слишком дорожил их отношениями. Не позволял себе никаких мальчишников и сомнительных саун, стандартных грешков деловых мужчин. И был всегда доступен по мобильному телефону, где бы ни находился. Но то — в Москве…

«Вернись, — попросила Татьяна, глядя на неподвижное зеркало лагуны, — пожалуйста, вернись. Я никогда больше не оставлю тебя одного, я буду нырять с этим дурацким аквалангом столько раз, сколько ты захочешь, только, пожалуйста, вернись!»

Она смотрела на лагуну, боясь даже на мгновение отвести взгляд, как будто это могло разрушить что-то очень хрупкое и важное. Поэтому она не сразу обратила внимание на крики, доносившиеся со стороны «Хатшепсут». А когда наконец поняла, что матросы кричат по-арабски: «Беда, беда!» — целую минуту не могла заставить себя повернуться.

13

— Мы потеряли друг друга в лабиринте, — с трудом подбирая слова, проговорил Кольцов. Руки его дрожали: наливая себе и Татьяне коньяк в пластиковые стаканчики, половину он разлил на песок. — Там… там сам чёрт ногу сломит. Я, как обычно, плыл впереди, потом увидел, что Олега за мной нет… вернулся к выходу… а его и там нет. Видимо, он повернул в какой-то из боковых коридоров. Я минут двадцать его искал. Ты же знаешь, по инструкции я должен был сразу вернуться на поверхность и ждать…

«Это правда, — тупо подумала Татьяна. — Кто только придумал эти людоедские инструкции для дайверов?» «Если вы потеряли вашего бадди под водой, ищите его не более пяти минут, а затем поднимайтесь на поверхность». Конечно, авторы инструкции исходили из принципа минимизации жертв. Но ей-то от этого не легче!

— У меня уже воздух кончался, когда я его нашёл, — Кольцов выпил свой коньяк, как воду. — Он застрял в таком длинном узком кармане, там и развернуться-то было негде… Я надеялся, конечно, что Олег ещё жив. Долго не мог поверить, Танюш… совал ему свой окто-пус… а он, понимаешь, он уже не мог…

Голос его прервался. Он схватил бутылку и сделал большой глоток прямо из горлышка.

— Прости, Танечка, прости… Олег — он для меня был как брат… Больше, чем брат…

«Больше, чем брат, — повторила про себя Татьяна. — Аведь правда, больше. Друг, старший партнёр по бизнесу, бадди… Кто тебя вывел в люди, кому ты обязан всем, что сейчас имеешь? Ачто толку, если ты даже спасти его не сумел?»

— Прекрати, — сказала она неожиданно резко. — Прекрати, пожалуйста, у меня болит голова.

«Что я такое говорю? — изумилась Самойлова. — Какая голова? Олег погиб, муж мой, любовь моя, а у меня, видите ли, голова болит! Нет, это не я, это кто-то внутри меня говорит моим голосом, это какой-то паразит, забравшийся в моё тело…»

Максима, однако, её слова совершенно не удивили. Он часто закивал и плеснул себе ещё коньяка.

— Конечно, Танечка. Ты выпей таблетку и ложись спать. Я всё устрою. Сейчас свяжемся с береговой охраной, сообщим, дождёмся их, все формальности уладим и обратно в Египет. В Дахаб не пойдём, это долго, по такой жаре… ну, ты понимаешь. Высадимся сразу на границе, там до Асуана рукой подать, а в Асуане есть международный аэропорт. Послезавтра уже будем в Москве.

— Да, — механически, как кукла, повторила Татьяна. — Послезавтра будем в Москве.

«Вы все умрёте», — сказал страшный старик. Он не был умалишённым. Он точно знал, что Олег мёртв. Каким образом — Татьяна не понимала. Но если он предрёк им всем смерть на этом острове, значит, ни один из них не вернётся в Москву.

Вот только говорить об этом Кольцову не нужно.

— Иди, Максим. Я побуду тут… с Оксаной.

— Как она? — спросил Кольцов. Равнодушно, как будто девушка его совсем не интересовала.

— Лучше. Спит только всё время.

— Я ей вколол димедрол с тавегилом, — сказал Максим. — Может до утра продрыхнуть.

«Что-то не так, — подумала Татьяна беспомощно. — Как-то он нелепо говорит, только я не понимаю, в чём странность… Сейчас вот сосредоточусь и пойму…»

— Я возьму «Зодиак», — Кольцов поднялся резким, энергичным движением большого хищника. От его растерянности не осталось и следа. — Не волнуйся, я скоро вернусь.

«Он слишком спокоен, — поняла вдруг Самойлова. — Он играл, когда глотал слёзы и проливал коньяк… На самом деле он совершенно спокоен… Он рассуждает чётко, по-деловому, как будто ведёт заседание совета директоров. Или как будто всё уже продумал… давным-давно…»

Она замерла, поражённая внезапно мелькнувшим подозрением. Даже перестала дышать. Кольцов шёл по берегу, направляясь к привязанному к пальме «Зодиаку». Высокий, широкоплечий, уверенный в себе. Слишком уверенный в себе.

«Это невозможно, — кричал её рассудок, съёживаясь под ледяным взглядом поселившегося у неё внутри Чужого, — он бы никогда так не поступил! Он всем обязан Олегу, без Олега он никто! И потом, они же друзья, сколько раз они погружались вместе и вместе выпутывались из разных переделок… Ты ошибаешься, Максим не мог, не мог специально оставить его там умирать!»

«А ты проверь, — насмешливо ответил рассудку голос завладевшего её телом паразита. — Ты ведь можешь кое-что проверить, так давай, сделай это! Довольно тешить себя иллюзиями!»

Татьяна откинула крышку ноутбука. Папка «Красное море, 24 октября». Фотографии и видеоролики, сделанные Олегом сегодня утром.

Вот они спускаются по туннелю… Камера рыщет по гладким, словно отполированным стенам, время от времени в объектив попадает сама Татьяна — её длинные ноги, туго затянутая в синий неопрен попка… Ну конечно, ничего удивительного — Олег, снимавший ролик, плыл за ней, вот и не упустил случая лишний раз запечатлеть любимую женщину…

Татьяна всхлипнула и ткнула курсором в другой видеофайл.

Это был именно тот ролик, который она искала. Кольцов, чрезвычайно гордый собой, держит на ласте чудовищную бородавчатку. Позирует перед камерой, выпячивает грудь — не аквалангист, а живая скульптура «Повелитель глубин». Но вот рыба-камень делает вялое движение хвостом… из распоротого бока её поднимается тёмное облачко то ли крови, то ли яда, и Максим, мгновенно потеряв всякую важность, скидывает рыбу на дно. Уродина медленно опускается к подножию кораллового куста, а Кольцов, проворно отплыв в сторону, пытается вытереть ласту о песок. Олег продолжает зачем-то держать его в объективе камеры, и Таня вдруг понимает, что движение, которым Максим вытирает ласту, на самом деле всего лишь имитация движения — между плоскостью ласты и поверхностью дна отчётливо виден разрыв в несколько сантиметров.

Она прокрутила этот ролик несколько раз, пока окончательно не убедилась, что Кольцов и не думал вытирать яд рыбы-камня со своей ласты. Только делал вид. А выбравшись на берег, демонстративно швырнул ласты под ноги Оксане, прекрасно зная, что она так или иначе к ним притронется.

«Теперь у тебя достаточно информации, — вновь прозвучал в её голове голос Чужого. — Выводы делай сама».

Некоторое время она сидела неподвижно, пытаясь привыкнуть к открывшейся ей новой, отвратительной картине мира. Полными слёз глазами она смотрела на нарисованный яркими, щедрыми красками пейзаж райского острова, за которым проступало что-то невыразимо страшное, бесконечно чуждое. Таня видела тёмно-синюю плиту моря в белых крапинках бурунов, голубое, словно затянутое прозрачной дымкой небо над ним, полоску вскипающего прибоя у первой линии рифов, плетёные стволы пальм с гнущимися по ветру желтовато-зелёными листьями. Видела косо взлетающих над волнами чаек, похожих на оторвавшиеся от полосы прибоя бурунчики. Видела застывшую на фоне окутанного дымкой неба белоснежную красавицу яхту и спешащую к ней надувную моторную лодку, у руля которой сидел убийца её мужа. А за всей этой фальшивой красотой она каким-то внутренним зрением видела мёртвое тело с посиневшим лицом, лежащее на палубе «Хатшепсут» и небрежно прикрытое куском парусины.

14

— Зачем ты пришла? — спросил старик по-русски. Таня обомлела. Она уже смирилась с тем, что хозяин острова может предсказывать будущее, но это было уже слишком.

— Я могу говорить на любом языке. Я — повелитель Пунта. Она покорно склонила голову.

— Прошу вас извинить меня… Я была не права, что не верила вам. Мой муж действительно погиб в море…

Старик ничего не ответил, но что-то в его холодном, немигающем взгляде подсказало Тане, что он ждёт продолжения.

— Мне кажется, это не был несчастный случай. И снова молчание.

— Вы ведь знаете всё… скажите — это Кольцов его убил? Кольцов — его деловой партнёр. Я думаю, это сделал он. Скажите мне!

— Это что-то изменит? — поинтересовался старик. — Если я скажу тебе, что твоего мужа убил его товарищ, вернёт ли правда твоего мужа к жизни? Воскреснет ли он в гробнице своей?

Таня закусила губу и помотала головой.

— Нет. Но я хочу знать!

— Да, — сказал старик без всякого выражения. — Твоего мужа убили. Его товарищ напал на него сзади и убил… Тебе легче?

— Зачем? — прошептала Таня. — Зачем он это сделал? И опять хозяин острова ответил не сразу.

— Ты уверена, что хочешь знать?

— Уверена. Скажите мне. Скажите мне всё.

Луч закатного солнца отразился от блестящего зеркала лагуны и ударил старику в лицо. Тот прикрыл глаза рукой, и на мгновение Тане показалось, что она видит струящиеся переливы серебристой чешуи.

— Из-за тебя. Товарищ твоего мужа желал тебя. Он убеждал себя в том, что хочет убить своего друга, чтобы завладеть его имуществом, его деньгами, присвоить себе компанию, которая принадлежала им обоим. Но на самом деле он хотел только тебя.

— Он бы не смог, — быстро сказала Таня. — Он бы не смог прибрать к рукам компанию, потому что на самом деле она принадлежала нам троим…

— Вот именно, — усмехнулся старик. — Вам троим. Убив твоего мужа, он делал первый шаг к тому, чтобы завладеть тобой. Вам пришлось бы вместе вести дела. Понемногу он окружил бы тебя заботой. Постарался бы сделать так, чтобы ты привыкла к нему, чтобы ты не могла без него обходиться. Он знал, что когда боль утраты станет не такой острой, ты сама согласишься…

— Нет! — крикнула Таня. — Никогда! Он никогда не сможет… И осеклась.

Поняла, что именно так всё и случилось бы. Несмотря на то, что Максим никогда не нравился ей и не питал на этот счёт никаких иллюзий. У неё просто не осталось бы другого выхода. Это Кольцов рассчитал точно.

Несколько минут она сидела молча, глядя в одну точку. Старик неторопливо раскачивался в кресле-качалке.

— Я хочу отомстить, — сказала она наконец. — Вы мне поможете?

На этот раз молчание хозяина острова едва не раздавило её. Тянулось бесконечное ожидание. Потом старик открыл наконец свой чёрный, похожий на пещеру рот.

— Я помогу. Но тебе придётся заплатить, и цена будет велика.

— Почему? — спросила Таня, чувствуя, как отпускает её вцепившаяся в сердце безысходность. — Почему вы не потребовали никакой платы с потерпевшего кораблекрушение? Или это просто сказка?

— Нет, — голос повелителя Пунта прозвучал холодно и твёрдо. — Тот, которого ты называешь потерпевшим кораблекрушение, ничего не просил у меня. Он просто хотел вернуться домой.

— А я, — сказала Таня решительно, — хочу, чтобы этот подонок попал в ад. И для этого я готова сделать всё, что потребуется.

— Принеси мне тело своего мужа, — потребовал старик.

15

Оксана проснулась от холода.

Пока она спала, на остров спустилась ночь, но никто не позаботился укрыть её хотя бы полотенцем. Теперь её бил озноб: лёгкий ветерок, дувший с моря, казался ледяным. Бедро всё ещё болело, хотя и не так невыносимо, как раньше.

— Эй, — позвала Оксана слабым, охрипшим голосом. — Эй, кто-нибудь! Попить дайте!

Горло саднило так, словно его изнутри начистили наждаком. Ужасно хотелось горячего чаю с лимоном. Но никто не спешил принести ей даже простой воды.

«Куда же все подевались? — подумала девушка. Сон ещё не до конца выпустил её из своих мягких лап, в голове была какая-то вата. — Ну, мужики, наверное, в море, хотя какие сейчас погружения, вон ночь на дворе… А где же Танька? Тут ведь сидела, рядышком…»

Она со стоном приподнялась на своём матрасе, увидела опрокинутый раскладной стульчик, косо воткнувшийся в песок ноутбук и ощутила острый укол тревоги. Похоже, Татьяна убежала, бросив её на произвол судьбы.

«Что-то случилось, — решила Оксана. — И не с Танькой, а с кем-то из мужиков».

Над раскинутыми веером верхушками пальм висела серебряная, неестественно яркая луна. В её свете покрытая пупырышками кожа девушки отливала мертвенной синевой.

«Как покойница, честное слово! — ужаснулась Оксана, пытаясь встать на ноги. Получилось только с третьей попытки. — Вот же уроды, бросили голую на берегу, а сами куда-то свалили…»

Лагерь был пуст. Ветер с моря трепал расстёгнутые клапаны палаток. Тент, под которым спала Оксана, покосился, потому что одна из опор выскочила из песка, и вот-вот готов был рухнуть. Костёр, судя по холодным углям, не разводили со вчерашнего вечера.

«Они меня бросили, — подумала девушка. — Уплыли на своей яхте, а меня бросили здесь. Одну на острове, с этим жутким прокажённым…»

Не успела она как следует испугаться, как увидела огни «Хатшеп-сут» — яхта по-прежнему стояла на якоре недалеко от берега. Да и вряд ли её компаньоны оставили бы на берегу дорогие палатки и снаряжение. По крайней мере, с баулами с гидрокостюмами и баллонами они точно не расстанутся.

Оксана, бормоча под нос невнятные ругательства, рылась в вещах, пытаясь найти термос — она помнила, что перед утренним погружением заваривала чай на всю компанию. Термос она так и не нашла, но откопала джинсы и кофту, которые сразу же на себя и натянула. В лунном свете что-то блеснуло, и Оксана, протянув руку, вытащила из песка бутылку «Хеннесси», в которой ещё плескалось на два пальца коньяка.

— Коньяк, — проговорила она жалобно, — не чай, конечно, но тоже ничего…

Она запрокинула бутылку к небу и осушила её одним большим глотком. Закашлялась.

Что-то огромное, чёрное закрыло собой блестящую монету луны. Сразу стало темно, сильный порыв ветра зашумел жёсткими листьями пальм.

Оксана медленно, преодолевая рвущийся из глубины души страх, повернулась. Над перистыми кронами деревьев вырастала гибкая, как гигантский хлыст, тень. Тень поднялась в зенит, замерла, раскачиваясь, затем закрутилась чёрной спиралью и опала. Оксана ожидала услышать хруст ломаемых, как спички, деревьев, но всё происходило в полнейшей тишине. Только когда тень исчезла окончательно, со стороны лагуны донёсся слабый плеск волн.

Оксана выронила пустую бутылку и, не обращая внимания на боль в обожжённом бедре, бросилась к берегу. Где-то там есть надувная лодка, на которой можно добраться до яхты. Пусть компаньоны считают её трусихой, пусть обвиняют в том, что она забрала лодку, бросив всех на произвол судьбы, но на этом страшном острове она больше не останется ни минуты. Но где же эта чёртова лодка?

«Зодиак» исчез. Оксана точно помнила, что Максим привязывал его крепким канатом к кривой, похожей на изогнутую саблю пальме. Теперь там не было ни лодки, ни каната. Берег оказался пуст. Лагерь брошен. Оксана окончательно уверилась: пока она спала, на острове произошло что-то страшное.

«Надо уходить, — повторяла она про себя, — надо немедленно уходить!»

Но как? Добираться до яхты вплавь? Днём, она, пожалуй, рискнула бы, но не сейчас, не в кромешной темноте, когда можно запросто разбить голову о рифы в полосе прилива. Что же делать? Может, надеть акваланг и попробовать пройти под водой? Если сразу уйти на глубину, волны будут не страшны… А с полным баллоном можно, пожалуй, не только до яхты доплыть, но и до суданского берега…

Но для этого нужно возвращаться в лагерь. Снаряжение осталось там… во всяком случае, два баула она видела точно. Вернуться?

Пока Оксана раздумывала, в серебряной полосе лунного света, протянувшейся между островом и яхтой, мелькнула какая-то чёрная точка. «Зодиак»? Нет, не слышно тарахтения мотора, разве что кто-то идёт на вёслах… Тогда что же это? Оксана приподнялась на цыпочки и принялась пристально всматриваться вдаль. Точек, оказывается, было две, и они приближались к острову — не так быстро, как хотелось бы девушке, но всё-таки приближались. Вскоре Оксане удалось различить появляющуюся над волнами маску аквалангиста — стекло поблёскивало в лунном сиянии. Но за головой плывущего к острову дайвера двигался какой-то чёрный вытянутый предмет. Пока Оксана безуспешно старалась понять, что это такое, пловец свернул в сторону и покинул лунную дорожку. Вместе с ним пропал из зоны видимости и загадочный объект.

Оксана запаниковала. Таинственный аквалангист явно не собирался выходить на берег там, где она его ждала. Судя по всему, он решил обогнуть остров с запада. Идти к нему навстречу? Но кто знает, что творится там, на обратной стороне острова, куда Оксана не удосужилась заглянуть и при свете дня? Это Татьяна, неугомонная душа, успела облазить весь остров, а Оксана всё время сидела в лагере, с ракетницей на коленях…

Мысль о ракетнице неожиданно придала ей мужества. Ну конечно, как же она могла забыть! Сейчас она вернётся в лагерь, отыщет ракетницу — какое-никакое, но оружие! — и отправится на поиски аквалангиста. А если не найдёт, то по крайней мере сумеет подать сигнал на «Хатшепсут».

Ракетница лежала там, где она её и оставила — на пластиковом контейнере с грузовыми поясами, в их с Максимом палатке. Оксана припомнила инструкции Кольцова, проверила, заряжен ли пистолет, и, держа его перед собой, осторожно двинулась вдоль берега.

Песчаная полоска пляжа, по которой она шла, оказалась усеяна осколками кораллов, острыми раковинами и какими-то шипастыми шариками, которые искололи ей все пятки. С каждым шагом Оксана всё больше жалела, что не задержалась в лагере ещё на пару минут, чтобы найти фонарик. «А умная девочка к тому же надела бы нормальную обувь и не таскалась по острову в дурацких вьетнамках», — мысленно обругала она себя. В следующую секунду она услышала впереди какой-то звук и резко остановилась.

За небольшой пальмовой рощицей, спускающейся почти к самой полосе прибоя, что-то двигалось. Оксана слышала чьё-то прерывистое дыхание, шорох песка, невнятное бормотание — кто-то волок по песку что-то тяжёлое, часто останавливаясь, ругаясь вполголоса, кашляя и отплёвываясь. Почему-то эти звуки ужасно напугали Оксану: ей представилось, что там, за пальмами, ворочается огромное животное, вроде медведя, хотя откуда взяться медведю на коралловом острове? Захотелось бежать куда глаза глядят, но тут до Оксаны внезапно дошло, что голос, который она слышит, принадлежит женщине. Это открытие сразу успокоило её. Сжимая обеими руками ракетницу, она решительно пересекла рощу и вышла на залитую луной прогалину.

Она увидела тонкую, гибкую фигуру, в которую вцепилась какая-то тёмная, бесформенная туша. В первое мгновение Оксане показалось, что туша тянет свою жертву к морю, и только увидев глубокую борозду, проложенную в мокром песке, она поняла, что всё обстоит как раз наоборот: женщина изо всех сил пыталась оттащить свою ношу в глубь острова.

— Таня? — неуверенно произнесла девушка. Фигура выпрямилась, тёмная туша безжизненно сползла к её ногам.

— А, это ты, — казалось, Татьяна совсем не удивлена. — Очень вовремя. Помоги мне, пожалуйста, а то я одна не справлюсь.

Оксана осторожно приблизилась, по-прежнему держа пистолет на изготовку. Вгляделась в то, что чёрной грудой лежало у ног Татьяны, и едва сдержалась, чтобы не закричать.

— Это Олег, — сказала Татьяна ровным голосом. — Он умер.

— Меня сейчас стошнит, — проговорила Оксана, стараясь не смотреть на распухшее, синее лицо Самойлова. — Зачем ты его туда тащишь?

— Так надо. И ты мне сейчас поможешь.

— Я не могу, — прошептала Оксана. — Я боюсь мертвецов… Танечка, пожалуйста, не надо…

— Закинь его руку себе на шею, — скомандовала Татьяна, не обращая внимания на её бормотание. — Стой, погоди, я сама. Не дёргайся, стой спокойно. Да не дрожи так! Всё, потащили. Видишь, вдвоём гораздо легче…

16

Максим сидел в каюте Саид-бея и ждал, пока тот закончит составлять протокол. Квалификация Саид-бея могла вызвать сомнения, но формально капитан считался руководителем сафари, а значит, составление юридических документов лежало именно на нём.

Писал Саид-бей по-арабски, время от времени зачитывая Кольцову отдельные абзацы и переводя их на английский. Максим записывал английский текст на отдельном листе бумаги, так что в итоге должно было получиться два протокола.

— Нарушив инструкцию, мистер Самойлов удалился от своего партнёра, — переводил Саид-бей. — Он заплыл в опасное место, где получил повреждение шланга своего дыхательного аппарата… Вы записали?

— «Опасное место» — очень расплывчатый термин, — заметил Максим. — Я нашёл его в расщелине, где было полно острых камней. Один из этих камней разорвал ему шланг. Это нужно обязательно отметить.

— Хорошо, — не стал спорить Саид-бей и что-то исправил в своей бумажке. — Так… получил повреждение шланга своего дыхательного аппарата… По неизвестным причинам — в скобках: по-видимому, находясь в состоянии стресса — мистер Самойлов не воспользовался своим пони-баллоном, хотя тот был в полном порядке…

Всё оказалось даже проще, чем предполагал Максим. Капитан нёс ответственность за безопасность участников сафари, поэтому протокол в любом случае был бы составлен так, чтобы возложить всю вину на самого погибшего. А суданская береговая охрана, с которой удалось связаться только с третьей попытки, наотрез отказалась высылать к острову катер, потребовав, чтобы «Хатшепсут» сама шла в ближайший порт.

«И зачем только я так заморачивался? — лениво подумал Кольцов. — Какое, к чертям, расследование? Никому ничего не надо… Но всё-таки я молодец. Получилось у меня идеальное убийство!»

Однако прежнего возбуждения он от этой мысли не почувствовал. Восторг первых минут прошёл, на душе было тяжело, как в душной и прокуренной комнате.

Кто-то с силой забарабанил в дверь каюты. Саид-бей недовольно отложил ручку, кряхтя, поднялся и откинул задвижку замка. На пороге стоял один из матросов — тот самый Ахметка, который ходил хвостом за Оксаной. Лицо у него было белое, как брынза.

Он что-то быстро залопотал по-арабски. Саид-бей задышал с присвистом, побагровел и вдруг громко гаркнул на Ахметку так, что того вынесло в коридор. Потом повернулся к Максиму и, запинаясь, проговорил:

— Матрос говорит, мистер Самойлов пропал… Кольцову показалось, что он ослышался.

— Что значит — пропал? Он же мёртвый!

На Саид-бея было жалко смотреть. Он стал совсем красным, на лбу его выступили крупные капли пота.

— Тело, — пробормотал он, подыскивая подходящее английское слово. — Труп. Труп мистера Самойлова пропал…

Кольцов выскочил из каюты и бросился на палубу. Кусок парусины, под которым лежало тело Олега, был отброшен к фальшборту. Свет фонаря, раскачивавшегося на мачте, скользил по тёмному пятну на досках палубы — гидрокостюм с Самойлова снимать не стали, и воды под ним натекло изрядно. «И осталось от него одно мокрое место, — подумал Максим, — вот уж, действительно…»

Куда делся труп, он понял сразу: достаточно было посветить фонарём, чтобы увидеть тянущийся к корме мокрый след. Кто-то отволок тело на корму и скинул его в воду. Вопрос только — зачем?

— Соберите команду, — приказал он Саид-бею. — Обыщите «Хат-шепсут» — всю, до последнего закоулка. И выясните, может быть, это кто-то из ваших бездельников выкинул труп за борт. А я возьму «Зодиак» и обойду вокруг яхты. Утонуть он не мог, значит, болтается где-то поблизости.

Неприятности, однако, на этом не закончились. «Зодиак», принайтованный к борту «Хатшепсут» канатом, напоминал скомканную груду тряпья. Кто-то проколол его боковые секции ножом, и теперь тяжёлый мотор «Ямаха» полностью ушёл в воду, борта лодки сдулись и над волнами торчал только её вздёрнутый нос.

Кольцов заскрипел зубами. Тот, кто похитил труп Самойлова, действовал по хорошо продуманному плану.

…Итак, у него появился враг. Враг, который, возможно, догадывается о том, что Самойлов погиб не случайно. Правда, для чего ему понадобилось тело Олега, Кольцов всё равно не понимал. И это было хуже всего.

«Нужно уходить, — сказал себе Максим. — Нужно срочно забирать Таню, дуру Оксанку и уходить в ближайший суданский порт. Вот только как теперь эвакуировать лагерь без «Зодиака»?

На яхте была ещё маленькая, так называемая «капитанская» шлюпка, рассчитанная на двоих. Именно на ней Максима доставили на остров после того, как он поднялся на поверхность с телом Самойлова поблизости от «Хатшепсут». Правда, матрос, который отвёз Кольцова на остров, наотрез отказался подходить к самому берегу и рванул обратно к яхте сразу же, как только Максим, матерясь, спрыгнул со шлюпки в воду. Чёртовы египтяне — суеверные, словно бабы! Все члены команды, включая Саид-бея, боялись острова, как чумы.

Капитанскую шлюпку Саид-бей отдавать не хотел. Ругался, брызгал слюной, жаловался, что русские принесли ему столько несчастий, сколько у него не было за всю жизнь. Остров проклят, кричал он, наливаясь дурной кровью и заходясь астматическим кашлем, к нему вообще нельзя приближаться, а глупые русские ступили на его землю и навлекли на свою голову страшные кары… Он уже потерял «Зодиак», а ведь тот стоит целое состояние (о том, что лодка была застрахована, Саид-бей, разумеется, не вспомнил)! Теперь у него хотят отобрать и шлюпку! Немыслимая наглость!

Перекричать капитана было нереально. Кольцов достал бумажник и начал выкладывать перед Саид-беем двадцатидолларовые банкноты. На десятой банкноте капитан поутих, на двадцатой замолчал совсем. Капитанскую шлюпку Кольцов получил в своё распоряжение за пятьсот долларов. Ему показалось, что Саид-бей включил в эту сумму и стоимость самой шлюпки — видимо, назад получить её уже не рассчитывал.

Сопровождать его, разумеется, никто не захотел. Спустили шлюпку на воду — и на том спасибо. Берясь за вёсла, Кольцов остро пожалел о том, что из оружия при нём только подводный нож. В лагере, правда, лежит зачехлённое гарпунное ружьё, купленное на чёрном рынке в Дахабе. Но до него ещё нужно добраться…

Он грёб к острову, уверенный в том, что таинственный враг ждёт его.

17

Тащить Самойлова пришлось не так уж и далеко, хотя Оксане этот путь показался бесконечным. Мёртвое тело было просто нереально тяжёлым — как хрупкая Таня смогла вытянуть его из воды, оставалось загадкой. Впрочем, Оксане было не до загадок. Её трясло от страха; кофта, соприкасавшаяся с гидрокостюмом Олега, моментально промокла и прилипла к коже. «А что если это кровь? — пугала себя Оксана. — Вдруг я уже вся в его крови перемазалась…»

Ей ужасно хотелось бросить труп и бежать, но она не могла. Стыдно было признаться, но она боялась Татьяну. В Самойловой что-то изменилось, как будто лопнула целлофановая кукла и из оболочки выглянула совершенно другая женщина. И эта женщина имела над Оксаной загадочную власть.

Они проломились через кусты, оцарапавшие Оксане лицо и руки, и вышли к центральной лагуне. В неподвижной воде отражался круглый серебряный глаз луны. Неподалёку, метрах в тридцати, чернела под пальмами жалкая лачуга старика, похожая на собранный из подручных материалов ангар для лодки.

— Нам нужно отнести его туда, — сказала Татьяна, показывая на хижину. Сказала так буднично, словно отдавала распоряжение приготовить обед.

— Я не хочу, — пролепетала Оксана. — Там этот ужасный старик…

— Он не ужасный, — ответила Татьяна. — И не старик. И его там нет.

«Откуда ты знаешь?» — хотела спросить Оксана, но не смогла заставить себя открыть рот. Говорить с этой новой Татьяной было ещё страшнее, чем тащить труп. Она знала что-то такое, чего Оксана предпочла бы не знать никогда в жизни.

Они немножко передохнули, снова подхватили мёртвого Олега под мышки и потащили к лачуге старика. Когда до хижины оставалось шагов пятнадцать, Оксана заметила, что в хижине горит свет.

Нет, горит — не то слово. Мертвенное, синеватое свечение едва сочилось из щелей лачуги, как будто там, внутри, на последнем издыхании работала кварцевая лампа. Песок, на который попадали отблески этого странного света, казался чёрным.

Оксана почувствовала, как у неё подгибаются колени. Ей представилось, что синий свет падает ей на лицо и оно на глазах чернеет, превращаясь в обугленную маску. Она отпустила руку мертвеца и рухнула на землю, всхлипывая и размазывая по щекам слёзы.

— Не пойду дальше! — бессвязно бормотала она, молотя кулачками по песку. — Не пойду! Отпусти меня, Танечка, пожалуйста! Там ужас какой-то, я не хочу, не хочу туда идти!

Небрежно заткнутая за пояс ракетница вывалилась на песок, но Оксана этого не заметила. Ей хотелось только одного: чтобы её оставили в покое. Она понимала, что если Татьяна сейчас скажет: «Хватит реветь, тряпка, вставай!», ей придётся подниматься и тащить труп дальше. К счастью, Татьяне, видимо, надоели её истерики.

— Ладно, — равнодушно отозвалась она. — Сама справлюсь.

Самойлова закинула обе руки трупа себе на шею и, покачиваясь под его тяжестью, побрела к хижине. Оксана, глотая слёзы, смотрела ей вслед.

Она видела, как Татьяна свалила свою жуткую ношу на землю у самой двери лачуги. Как встала на колени перед этой дверью и несколько раз поклонилась ей — низко-низко. Смотреть на это было очень страшно, но заставить себя отвернуться Оксана не могла.

Потом дверь открылась, и на лоснящийся неопреновый костюм Татьяны упал отблеск синего света. У порога хижины произошло какое-то движение — Оксане показалось, что Самойлова заталкивает труп мужа в открывшуюся дверь. Мелькнуло что-то чёрное, похожее на шланг регулятора. В следующую секунду синий свет потускнел, дверь закрылась. Стало очень тихо. Оксана слышала, как вода в лагуне с едва различимым шелестом трётся о берег.

Она стояла на четвереньках, глядя на слегка подсвеченный синим силуэт лачуги. Нужно было уходить, и как можно скорее, пока не случилось что-то совсем уж кошмарное. Уходить, убегать, добираться вплавь до яхты, умолять капитана скорее сниматься с якоря и возвращаться в Египет. Но она не могла даже пошевелиться.

«Божечка, — тихо скулила про себя Оксана. — Божечка мой родненький, я плохая девочка, я знаю… Я в тебя не верила, родителей не слушала, уехала в эту чёртову Москву, век бы её не видать… Как будто дома плохо, ой, Божечка, какая ж я глупая! Но я правда больше не буду, я все эти глупости брошу, замуж выйду, ребёночка рожу… В церковь ходить буду хоть каждый день! Только, пожалуйста, сделай так, чтоб я жива осталась… Я так боюсь, так боюсь… Пожалей же меня, я ж тут совсем одна, на этом острове…»

Слёзы стекали по её щекам и падали на песок.

Слёзы мешали ей видеть, застилали глаза пеленой. Потом Оксана услышала скрип старых досок, скрежет жести — и поняла, что дверь отворилась снова.

— Пойдём, — сказал в недосягаемой вышине голос Татьяны. — Вытри слёзы и вставай. Он ждёт тебя.

18

Провести лодку через рифы ночью оказалось чертовски сложным делом, но Кольцов справился. Причалил он в сотне метров от лагеря — на всякий случай. Он вытащил шлюпку на песок и забросал её пальмовыми листьями. История с «Зодиаком» его кое-чему научила.

Фонарь он включать не стал — луна давала достаточно света, чтобы без особого шума приблизиться к лагерю. Максим крался между пальмами, сжимая в руке нож и чувствуя себя совершенным идиотом. Кем бы ни был его загадочный противник, одну победу ему уже удалось одержать: он сломал сценарий Кольцова, превратил респектабельного туриста в какого-то нелепого диверсанта, вынужденного играть в казаки-разбойники. От кого он прячется на острове, где кроме него и девчонок живёт только сумасшедший старик? От этого старика? Максим ни на минуту не допускал мысли, что у древней развалины хватит сил, чтобы доплыть до яхты, украсть труп Самойлова и напоследок дюжину раз продырявить «Зодиак». Но почему он так уверен, что старик живёт на острове один? Он что, обошёл весь этот дурацкий атолл? Да и хибара старика, если хорошенько подумать, с самого начала показалась ему непропорционально длинной для одного человека. Низкой, да, но очень длинной…

К тому моменту, когда Максим добрался до лагеря, он был практически уверен, что имеет дело с человеком, который всё это время скрывался в хижине у лагуны. Новая игра обретала хоть какой-то смысл: теперь Кольцову противостоял уже не бесплотный «призрак острова», а вполне реальный араб, Мустафа или Ибрагим, скрывавшийся здесь от суданских властей. Вот только для чего ему понадобился труп Самойлова?

Выходить на открытое место Кольцов не решился. Он тенью скользнул за свою палатку и осторожно, чтобы не производить лишнего шума, вспорол ножом прочную ткань. Жаль, конечно, вещь дорогая, но жизнь дороже. Отогнув разрезанный кусок, заглянул внутрь — палатка была пуста. Максим ужом заполз внутрь, встал на четвереньки и осмотрелся. Вещи вроде бы пребывали в относительном порядке, то есть в беспорядке, конечно, но таком, который не напоминает обыск или визит стаи обезьян. Кольцов зачем-то потрогал матрас Оксаны, покрутил в руках брошенное у изголовья зеркальце. Похоже, девушка в палатку не возвращалась.

Контейнер, в котором лежало гарпунное ружьё, оказался на месте. Кольцов откинул крышку, вытащил тяжёлый свёрток, расчехлил оружие. Руки почти не дрожали. Зарядив ружьё двухсотграммовым трезубцем, он взвёл пружину и поставил на предохранитель. Почувствовал, как успокаивается зачастившее было сердце.

«Ну, — мысленно сказал он невидимому противнику, — вот теперь поиграем…»

Покинул он палатку так же, как и вошёл в неё — ползком через проделанное в задней стенке отверстие. Обошёл пляж по большой дуге, стараясь держаться в тени пальм. Убедился, что в лагере действительно никого нет, и только после этого рискнул подойти к покосившемуся тенту, под которым несколько часов назад оставил убитую горем Таню и спящую Оксану.

Если где и похозяйничала стая взбесившихся обезьян, то как раз под тентом. Всё здесь было перевёрнуто вверх дном, раскрытый ноутбук валялся в песке, на экране застыл поставленный на паузу кадр утреннего видеоролика. Матрас, на котором спала Оксана, был отброшен почти к погасшему костру, аптечка перевёрнута, лекарства раскиданы в радиусе двух метров. Валялась пустая бутылка из-под «Хеннесси» — а ведь Максим чётко помнил, что не допил коньяк. Впрочем, это как раз могли сделать и сами девушки. Напились и устроили пьяный дебош? Кольцов скептически хмыкнул. Нет, похоже, здесь тоже побывал его таинственный враг. И хорошо, если девушкам удалось убежать…

При мысли о том, что Таня могла попасть в лапы какому-нибудь арабскому хмырю, у Максима противно засосало под ложечкой. Таня, такая гордая, такая неприступная… Все эти годы она хранила верность своему обожаемому мужу, своему Олежке — это Кольцов знал точно, этот вопрос выясняли для него в Москве серьёзные люди, привыкшие отвечать за свои слова. И Олега Кольцов заранее готов был ей простить — в конце концов, Олег уже заплатил ему ужасом своих последних секунд за все те годы, что Татьяна провела рядом с ним. Но представить, что его Таню насилует грязный араб, было выше его сил. Всё равно что выиграть Самый Главный Приз на Самых Главных Соревнованиях и смотреть, как блестящий золотой кубок затаптывает в вонючую грязь толпа пьяных гогочущих уродов.

«Надо идти к хижине, — сказал он себе. — Таня, скорее всего, там, а если нет, надо брать старого мухомора за шиворот и вытряхивать из него всю правду».

Он уловил сзади какое-то движение, резко развернулся — и никого не увидел. Вроде бы что-то светлое мелькнуло между стволами пальм. Птица? Какой-нибудь зверёк вроде лемура? Чушь, откуда здесь лемуры… Сердце колотилось, как будто Максим только что пробежал пятикилометровый кросс. Светлое пятно мелькнуло снова, на этот раз уже дальше. Это человек, понял вдруг Кольцов. Голый человек…

Он пригнулся и побежал вслед за удаляющимся светлым силуэтом.

Максим и забыл, каким, в сущности, маленьким был их коралловый остров. Он проскочил пальмовую рощу и вылетел на берег лагуны. Луна заливала пляж своим холодным сиянием, и холодным серебром светилась обнажённая кожа стоявшей на берегу девушки.

— Оксана? — проговорил Кольцов хрипло. — Оксана, девочка, что с тобой?

Девушка повернулась и посмотрела ему в глаза. Взгляд её Максиму не понравился. Он уже видел однажды у неё такой взгляд — когда увозил Оксану из ночного клуба, где она перебрала экстази.

— Со мной? — переспросила она непонимающе. — Со мной всё в порядке, милый.

«Бред какой-то, — подумал Максим. — Неужели они действительно напились с горя и затеяли какие-нибудь русалочьи игрища?»

— Почему ты голая? Простудишься, холодно же! И где Татьяна?

— Простужусь? — Оксана улыбнулась, блеснув красивыми крепкими зубами. — Нет, милый, не беспокойся. Мне это не грозит.

Она вскинула руки, словно хотела снять с неба луну и бросить её в лагуну. Двинулась навстречу Максиму, зазывно покачивая бёдрами.

«Нализалась какой-нибудь гадости, — брезгливо подумал Кольцов. — Или нашла в аптечке таблетки… Закинулась и бегает теперь голая по острову…»

— Где Татьяна? — повторил он, повысив голос. — Ты её видела? Оксана рассмеялась и подошла к нему совсем близко. Стояла

в двух шагах, дразня своей наготой.

— Видела, милый. С ней всё хорошо. Пойдём купаться, а? Пойдём! Вода такая тёплая…

Максим не шелохнулся, и тогда она положила руки ему на плечи. Руки у неё были ледяные.

— Ты совсем замёрзла, — сказал он, стараясь говорить медленно и внятно, как разговаривают с пьяными или сумасшедшими. — Тебе нужно немедленно одеться и выпить чего-нибудь согревающего. Но прежде скажи мне, где Татьяна.

— А зачем она тебе, милый? Может быть, ты любишь её больше, чем меня? Может быть, ты вообще приплыл на этот остров только ради неё? Я ведь права, Максик?

— Не мели чепухи, — Кольцов попытался отстраниться, но Оксана держала его крепко. — Я приехал за вами обеими. Мы плывём в Египет, немедленно. У меня нет времени на эти дурацкие выяснения отношений…

— Они совсем не дурацкие! — обиделась Оксана. — Я ведь правда думала, что ты меня любишь. Замуж за тебя хотела, хотя и знала, что ты на мне не женишься. Но надеялась, знаешь, как надеялась!

Она прижалась к нему всем телом, обвила руками, ткнулась ледяными губами в ухо, торопливо зашептала:

— И всё тебе прощала, даже то, что ты всё это время любил Татьяну. Думаешь, не видела? Да я бы всё тебе простила, только бы быть с тобой. А вот рыбу эту — извини, не прощу.

— Какую рыбу? — тупо спросил Кольцов и вдруг почувствовал боль. Словно дюжина раскалённых игл вонзилась ему в правую ногу. Он дёрнулся, взглянул вниз — и замер от ужаса и отвращения.

На бедре Оксаны багровым клеймом проступал давешний ожог. Нет, не просто ожог — там, где минуту назад была чистая, отшлифованная лунным серебром кожа, вспухали страшные волдыри, раскрывались кровоточащие язвы, лопались мерзкие гнойники. Сочившаяся из них сукровица, как кислота, прожгла его джинсы там, где они соприкасались с ногой девушки, и теперь разъедала его плоть.

— Мне тоже было больно, — доверительно шепнула ему Оксана. — Очень больно, милый.

Кольцов рванулся, пытаясь освободиться — безуспешно. Девушка будто приклеилась к нему, её руки сомкнулись у него за спиной стальным капканом. Боль в ноге с каждой секундой становилась всё невыносимее. Максим взвыл и изо всех сил ударил Оксану головой в лицо.

Хрустнула кость. Из носа Оксаны хлынула тёмная кровь, и девушка отпрянула, на мгновение ослабив хватку. Кольцов оттолкнул её и, прихрамывая, бросился бежать.

Добежав до лагуны, он обернулся. Оксана, всхлипывая, ползала по песку. «Так тебе и надо, сука, — подумал Максим со злостью. — Скажи спасибо, что вообще не убил…»

Он вытащил нож и располосовал правую штанину от лодыжки до середины бедра. Нога выглядела так, будто на неё плеснули крутым кипятком.

— Ах ты тварь, — растерянно пробормотал он, — как же ты меня так, а?

Вместо ответа Кольцов услышал громкий металлический щелчок. На этот раз боль пронзила левую ногу. Он закричал и, покачнувшись, упал на колени.

Из левой ноги Максима торчал металлический стержень — тот самый двухсотграммовый трезубец, которым он собственноручно зарядил гарпунное ружьё. Ружьё он, видимо, выронил, когда боролся с Оксаной. Вот что она искала, ползая на четвереньках!

Хитрая сука!

Кольцов попытался встать и не смог. Попытался вырвать трезубец из бедра — и чуть не потерял сознание от боли. В конце концов он пополз по песку, опираясь на руки и то и дело заваливаясь на правый бок, словно искалеченный рак-отшельник. Оксана приближалась к нему, сжимая в руках разряженное ружьё.

«Она же с ума сошла, как я сразу не понял! — подумал Максим. — Сейчас забьёт меня этим ружьём насмерть…»

Он полз по берегу, не замечая, что движется по направлению к хижине старика. Оксана медленно шла за ним, словно наслаждаясь его унижением и страхом. Лицо её, залитое кровью, напоминало маску жестокой богини мщения.

— Ксана, — прохрипел Кольцов, чувствуя, что силы оставляют его. — Ксана, девочка, я прошу тебя! Мы же не чужие друг другу люди! Давай прекратим всё это безумие, ну пожалуйста! Я люблю тебя, девочка! Хочешь замуж — прекрасно. Вернёмся в Москву и сразу же идём в ЗАГС. Я знаю, ты всегда хотела венчаться — мы повенчаемся. Полетим в свадебное путешествие на Сейшелы… Только прошу тебя, брось это ружьё и помоги мне. Я всё для тебя сделаю, обещаю…

Он продолжал бормотать бессмысленные слова, а сам всё отползал и отползал от надвигающейся на него обнажённой, окровавленной богини, пока не наткнулся спиной на что-то твёрдое, наполовину закопанное в песок. Камень? Нет, вроде бы металл. Кольцов со стоном повалился на бок, попытался дотянуться до твёрдого предмета. Пальцы сомкнулись на пластиковой рукоятке, нащупали металлическую скобу, спусковой крючок… Ракетница.

«Благодарю тебя, Господи!»

Времени на раздумья не оставалось. Оксана была уже в пяти шагах, уже поднимала ружьё, чтобы ударить. Молясь, чтобы пистолет был заряжен, Кольцов выбросил вперёд руку с ракетницей и потянул тугой крючок на себя.

Перед глазами у него вспыхнул огненный цветок. Ракета, шипя, прочертила короткую сверкающую дугу и ударила Оксану в живот.

Девушка закричала.

Кольцов, приподнявшись на локтях, смотрел, как она зажимает руками расползающееся по животу тёмное пятно. Богиня мщения в одно мгновение превратилась в маленькую, смертельно напуганную девочку.

«Смертельно, — подумал Максим. — Ключевое слово — смертельно».

Он смотрел, как его бывшая подруга корчится на песке, и не испытывал ничего, кроме холодного любопытства естествоиспытателя. Как выглядит смерть под водой, он уже видел. Теперь пришла пора посмотреть, как выглядит смерть на суше…

— Ты убил её, — произнёс чей-то голос у него за спиной. — Зачем ты убил её, Максим?

Кольцов вывернул шею так, что хрустнули позвонки. Оказывается, он почти дополз до уродливой лачуги сумасшедшего старика — до неё оставалось от силы пятнадцать шагов. А на полпути между ним и хижиной стояла Татьяна.

Она тоже была совершенно обнажённой. И выглядела куда соблазнительнее, чем Оксана. Но Максиму сейчас было не до эротических переживаний.

— Я защищался, — прохрипел он. — Видишь гарпун? Она стреляла в меня. Хотела убить…

— Хотела? — усмехнулась Самойлова, и Кольцов вдруг подумал, что если она дотронется до него, то её руки будут такими же ледяными, как у Оксаны. — Но убил её ты. Как и моего мужа, да, Максим?

— Нет! — взвизгнул Кольцов. — Я не убивал Олега! Это был несчастный случай! Несчастный случай, понимаешь?

Татьяна подошла ближе и присела рядом с ним на корточки. Прямо перед собой Максим видел её крепкие маленькие груди с выпуклыми коричневыми сосками. Кожа её отливала голубым и казалась почти прозрачной.

— Ты ударил его в спину, — сказала она спокойно. — Олег всегда опасался, что ты сумеешь оказаться у него за спиной. Поэтому всегда шёл вторым. Но ты перехитрил его.

Кольцову показалось, что в голосе её промелькнуло что-то вроде уважения. Внезапно он понял, что врать больше не имеет смысла. Всё, что он сейчас может ей сказать, не будет иметь никакого значения. Всё, кроме…

— Танечка, — задыхаясь от волнения, проговорил он, — Танечка, я люблю тебя. Я сделал это ради тебя. Я не мог выносить этого унижения, пойми! Он жил с тобой, спал с тобой, он сделал из тебя икону и молился на тебя… А какое он имел право? Ведь ты же для меня предназначена, ты же моя судьба, я люблю тебя, Танечка…

Татьяна негромко засмеялась.

— Пять минут назад ты признавался в любви Оксане. А потом застрелил её.

Она снисходительно потрепала его по щеке и выпрямилась во весь рост.

— Может, ты и меня застрелишь, а, Макс? У тебя в ракетнице как раз остался один патрон.

Кольцова будто хлестнули по лицу мокрой тряпкой. Он приподнялся на локтях и швырнул пистолет прямо ей под ноги.

— Таня! Да как ты могла подумать! Я — тебя? Да я ради тебя весь мир на колени поставлю! Вот увидишь, это не просто слова. У тебя будет всё, всё, понимаешь? То, что тебе давал Олег — пыль, по сравнению с тем, что дам тебе я! Только будь со мной, Танечка! Я никогда никого не любил, кроме тебя!

— Как трогательно, — сказала Татьяна, поднимая ракетницу. — А я никогда не любила никого, кроме своего мужа.

Она направила пистолет на Максима и улыбнулась.

— Если ты думаешь, что я не смогу выстрелить в тебя, ублюдок, то сильно ошибаешься. Я сделаю это с удовольствием. Но поскольку ты так красиво говорил здесь о своих чувствах, я, пожалуй, дам тебе шанс.

— Шанс? — растерянно переспросил Максим. Он не мог поверить, что так ошибся в этой женщине. Как ему могло показаться, что она на его стороне? Что она разгадала его замысел, но не осуждает его, а даже в некоторой степени гордится им?

— Если ты сумеешь переплыть лагуну, я обещаю оставить тебе жизнь. Не буду преследовать тебя, не сдам тебя полиции. Живи, если сможешь. Но сначала ты должен переплыть лагуну.

— Я ранен, — быстро сказал Кольцов. — Как я поплыву с такой железкой в ноге?

Ствол ракетницы упёрся ему в переносицу.

— А вот это меня не интересует.

Максим неловко развернулся и пополз к воде. Правую ногу как будто поджаривали на адской сковороде, левую сводило судорогой каждый раз, когда торчавший из неё гарпун задевал за камень или втыкался в песок.

«Ничего, — думал он, стараясь не закричать от боли, — я переплыву эту чёртову лагуну. На одних руках переплыву. Подумаешь, гарпун…»

Оказалось, однако, что он недооценил всё коварство замысла. Дно лагуны у самого берега состояло сплошь из острых, как бритва, кораллов, и скользких камней. Руки Максима превратились в изрезанные и кровоточащие куски мяса, прежде чем он добрался до настоящей глубины.

Когда дно под ногами Кольцова наконец ушло вниз, он сделал глубокий вдох и перевернулся на спину, едва сдерживаясь, чтобы не завыть от боли. Чёрный купол южного неба висел над ним, отражаясь в водах лагуны россыпью крупных звёзд.

До берега было метров двадцать. «Спасён, — подумал Максим. — Даже если она сейчас выстрелит в меня, то наверняка не попадёт».

Мысль эта не принесла ему никакой радости. Всё, что происходило с ним в последние полчаса, казалось кошмарным сном, и единственным желанием Максима было поскорее проснуться.

Что-то с силой потянуло его вниз. Он глотнул солёной воды, вынырнул, отплёвываясь, забил руками по неподвижному зеркалу лагуны.

И снова ушёл под воду.

Максим был хорошим пловцом и неплохим ныряльщиком. Перед тем как уйти на глубину, он успел как следует вдохнуть воздух. Его тренированным лёгким этого должно было хватить минуты на полторы.

Сначала он ничего не увидел — поднявшаяся со дна илистая муть клубилась вокруг, словно дымовая завеса. Он чувствовал: кто-то, вцепившийся сзади в пояс его джинсов, тянет его всё глубже и глубже. Пытался извернуться, чтобы схватиться с невидимым врагом врукопашную, и не мог.

А потом хватка ослабла, и Максим всё-таки повернулся к своему противнику.

У него за спиной скалился Олег. У Олега было посиневшее, раздувшееся лицо и мёртвые, лишённые всякого выражения глаза. Но он улыбался.

19

Старик сидит в своём кресле, скрипучем и древнем, отхлёбывает из банки дрянное американское пиво и смотрит на воды лагуны. Он сидит так много, много дней. Так много, что уже не помнит, сколько их было. Не помнит, менялся ли узор созвездий над островом. Приплывали ли на остров корабли с изящными изогнутыми носами, с грузом мирры, золота и чёрных жемчужин, которые порой снятся ему в красочных снах.

Он не помнит, как его зовут. Он — повелитель Пунта, и этот ничего не значащий уже много тысяч лет титул заменяет ему имя.

Боги стареют, вот печальная истина, которую открывают для себя все бессмертные на этой земле. Боги становятся дряхлыми и забывчивыми. Они перестают вмешиваться в судьбы людей, предоставляя их самим себе. Когда-то старику казалось забавным играть с людьми, искажая или выпрямляя линии их судеб. Это время прошло. Теперь он устал и потерял интерес к играм. Если людям хочется играть, он не мешает им — только и всего.

Люди раз за разом приходят на остров, будто надеются найти здесь скрытые сокровища. Ведь его остров — это остров Ка, и не существует того, чего не было бы внутри его. «Наполнен он вещами всякими прекрасными», — говорил он когда-то египетскому мореходу, и это была правда. Но не вся.

Не существует того, чего не было бы внутри его. Всё, что находит своё отражение в душе человека, есть и на острове. В этом — вторая, ужасная часть правды острова Ка.

Старик смотрит на сонную гладь лагуны и думает о кораблях с парусами, золотыми, как восходящее солнце.

Автор выражает глубокую признательность своему инструктору Ахмаду Мохаммеду из Макади-Бей — за профессиональную подготовку, своему другу Владимиру Смирнову — за своевременные консультации и ценные советы, а также своему бадди Кэтрин — за резервный источник воздуха.

Александр Белаш, Людмила Белаш

Вражда

Leicht aufzuritzen ist das Reich der Geister;

Sie liegen wartend unter dьnner Decke

Und, leise hörend, stürmen sie herauf.

Schiller

Царство духов где-то рядом — только руку протяни;

Под тончайшим покрывалом притаилися они,

Но внезапно, словно буря, налетают, атакуя.

Шиллер

В «Одеоне» мсье Оффенбах дирижировал представлением «Прекрасной Елены», услаждая цвет маэнской публики своим волшебным мастерством. А как его встречали. Редкий индийский раджа столь величаво и торжественно возвращается с охоты на тигров — море живых цветов на вокзале, духовой оркестр кадетов мореходной школы! Целая процессия кабриолетов и колясок сопровождала маэстро до гостиницы.

О, в Маэне умеют принимать высоких гостей. И гонорары здесь солидные. Королевский золотой талер уважаем всюду, куда доплыли корабли цивилизованных наций и куда долетели снаряды их орудий, посланные меткими бестрепетными комендорами. Говорят, что дирекция «Одеона» намерена пригласить божественную Аделину Патти, а может быть, самого синьора Верди для постановки «Травиаты». Через год здесь зазвучит сопрано виртуозной итальянки, и мы увидим её в роли Виолетты! или Верди покажет нам «Аиду»?., от предвкушения захватывает дух. Пока утешимся парижской опереттой и весёленькими водевильчиками Поль де Кока.

Гертье через театральный бинокль изучал ножки Елены. За этими тряпками ни черта не разглядишь. Какая-то новенькая этуаль, содержанка Рахмана. В каком притоне Рахман её отыскал? Златокудрая, как же… сорвать парик — окажется чернявой. Гертье взглянул в программку — «сьорэнн Мальвина Хансен». Лоретки и камелии — через одну Мальвины.

— Он прятал её у себя в поместье, — скабрёзно нашёптывал тем временем всезнайка Бабель, наклонившись к уху младшего приятеля. — Начинала на острове Свейн, шоколадницей, потом позировала в Академии искусств самому…

Услышав известное имя, Гертье поднял брови: «Неужели?!.»

— …тут вдруг голосок прорезался. Возомнила о себе, стала искать богатенького покровителя, Рахман её и сцапал. Теперь выпустил напоказ — вот, мол, чем владею.

Рахман, разумеется, расположился в бельэтаже. Гертье и его смерил испытующим взором бинокля. Надо полагать, у хозяина певички манишка и манжеты не съёмные, а под жилетом — не голое брюхо, а сорочка из лучшего батиста. Перстни на волосатых пальцах, одутловатое застывшее лицо Будды.

Лицезрение Рахмана повергло Гертье в завистливую, злобную тоску. Сегодня он подписал вексель на пятьсот талеров, предъявив отцовскую доверенность, где собственной рукой Гертье были выведены слова:

«Разрешаю моему сыну кавалеру Гертье дан Валлеродену выдавать заёмные письма, а также брать кредиты на сумму не свыше…»,

и подпись батюшки, и дата. Печать нотариуса спроворил Бабель, знавший в Маэне все входы и выходы. Как же Бабелю не хлопотать! им предстояло вместе тратить денежки. И часть из этих пяти сотен уже ушла на уплату самых неотложных долгов.

Что прикажете делать, если отец родной промотал состояние Валлероденов, с шиком разъезжая по всемирным выставкам и игорным домам? На те гроши, которые с кряхтеньем скряги выдавал Гертье банк, можно лишь снимать квартиру на окраине и столоваться в матросской харчевне. А платье? А досуг, приличный не просто дворянину, но человеку, в чьих жилах течёт 1/64 королевской крови?!. Любой знаток родословных из герольдии подтвердит, что Гертье — потомок великой княжны и коннетабля в шестом колене!

Наконец, учёба в Кавалерском корпусе. Кавалькор — университет для благородных юношей. Курсантам Кавалькора полагается повесничать, кутить, знать толк в шампанском и девицах-шансонетках, драться на дуэлях с гардемаринами и лупить студентов третьего сословия. Да, ещё надо изучать механику и философию.

Гертье подумывал об отъезде в колонии. Сейчас деньги в кармане, а завтра вексель предъявят к оплате. Граф-отец крут на расправу. Лишить наследства не посмеет (нечего лишать!), но проклянёт и отдаст банку распоряжение: «Кавалеру Гертье не платить ни цента!» Само собой напрашивалось решение — уплыть за линию экватора. Записаться под чужим именем в Восточную Его Величества Компанию, перетерпеть морскую болезнь и, разбогатев, вернуться лет через двадцать, как раз к батюшкиным похоронам.

Заодно отпадёт необходимость соблюдать брачное обязательство, тем более не он его давал. Это феодальный пережиток — совершать помолвку мальчика с девчонкой. Что за нелепая традиция — сводить троюродных сестру и брата, добившись от церкви разрешения на брак! И год за годом устраивать им подневольные свидания, чтоб наречённые глядели друг на друга исподлобья, обоюдно терзаясь сознанием — «Как ужасно — ведь это мой будущий муж!», «Это моя, чёрт побери, жена!..»

С другой стороны, женитьба на Атталине могла стать для Гертье подлинным Эльдорадо. За ней давали сто пятьдесят тысяч золотом, четыреста привилегированных «адмиральских» акций Восточной Компании, земельную ренту в пять тысяч, имение с парком, конюшнями и штатом слуг… Только руку протяни и скажи у алтаря «да».

«Все так женятся, — поучал Бабель, искушённый в марьяжных делах. — Не зевай, хватай — само к тебе идёт! Чего теряться? Разве тебя заставляют безвыездно жить в имении? Исполнил супружеский долг, ха-ха, на поезд — и сюда! С такими деньгами полсвета объездишь, а она пускай наследников растит!»

Но Гертье было достаточно вспомнить совершенный и холодный профиль Атталины, её ровный бесчувственный голос и неподвижные глаза, чтобы его неудержимо повлекло к продажным девкам. Вырастили, называется, завидную невесту! Прежде она была худой и угловатой, но живой и непосредственной, а стала чем-то средним между Спящей Красавицей и Снежной Королевой. Поцелуем не разбудишь и слезами не смягчишь. Брак с Атталиной рисовался Гертье чем-то готическим и роковым, вроде обручения с Венерой Илльской по новелле мсье Мериме.

— Бабель, давай напьёмся после оперетты! — буднично предложил Гертье. — В дым, в прах; я хочу превратиться в животное…

— Охотно! — поддержал его приятель. Он знал дорогу к Цирцее, обращающей мужей в свиней. Постоянно шныряя по этой тропе то туда, то оттуда, он отчасти утратил облик, данный человеку Богом, и выглядел почти дозревшим до скотства. Наливные щёки его цвели томатным румянцем, маленькие глаза горели беспутством и похотью, словно фонари у входа в бордель, на уме вечно были фривольные мыслишки, отвислый нос пьяно и жирно блестел салом, а толстый язык то и дело облизывал пухлые губы. На галстуке Бабеля виднелись пятнышки соуса, искусно прятавшиеся в узоре ткани. «Мой Фальстаф!» — говорил Гертье, словно давая другу титул. Тот охотно принимал прозвище, даже требовал орден в придачу к новому званию. Знаменитый брелок Бабеля в виде аметистового сердца всегда вызывал у куртизанок взрывы хохота, когда кутила доставал прозрачное лиловое сердечко и, целуя его, приговаривал: «Ну-ка, сделай чудо — спаси меня от пьянства!»

Почтово-пассажирский поезд № 106 загремел вдоль дамбы, проложенной сквозь болотистый лес. Тьма впереди и тьма по сторонам, лишь мощный керосиновый фонарь с вогнутым зеркалом, укреплённый спереди на паровозе, выхватывал из мрака рельсы колеи и редкие столбы на насыпи.

— Дамы и господа, — унылым голосом тянул проводник, проходя коридором вдоль вагона и позвякивая колокольцем, — следующая остановка — Маэн, конечная. Дамы и господа, прошу готовиться к выходу. Если изволите заказать носильщика в вагон, доплата за место багажа пять центов…

Печка не справлялась с обогревом, до того было студёно снаружи. Проводник заправил печку остатками угля, чтоб хоть перед Маэном господам пассажирам стало потеплей и они не высказали жалоб железнодорожному начальству. Ну кто мог подумать, что грянет такой холод! Запас угля взяли обычный, по погоде, но уже на полпути пришлось его пополнить, а ближе к Маэну угольщик так прямо и сказал: «Вы грешники на сто шестом — мороз привезли!» Оледеневшие усы угольщика топорщились сосульками, морда его лошадки покрылась иглистым инеем, а земля будто спеклась и железно звенела под тележными колёсами.

— Дамы и господа… — нудил своё проводник, хотя в вагоне первого класса было занято только три купе из восьми. Адвокат с секретарём, какие-то насупленные дельцы-компаньоны, одинокая девица. Нехорошо, когда девушка разъезжает в одиночку. Серьёзна, не легкомысленна, держит себя строго. Шляпка скромная, тёмное пальто-ольстер, платье небогатое, но тёплое, добротное, а из багажа — только ридикюль. Попробуй разберись, с чего её вздёрнуло путешествовать одной и без вещей. Может, из дома сбежала? Вроде бы не служанка — как-никак первым классом едет. Опасно это. Если её некому встречать на вокзале, то найдутся ушлые молодчики, из-за которых девушек потом находят мёртвыми и обесчещенными где-нибудь между склепов на Голодном кладбище. И даже очень просто — стоит им заметить, как она из лучшего вагона выйдет без сопровождающих.

Исполнив всё, что полагалось сделать перед прибытием, проводник остановился у своего закутка. Есть немного свободного времени; можно у лампы почитать газету. Хотя — что утешительного там прочтёшь? Катимся в пропасть, ничего хорошего ждать не приходится. В Бельгии социалисты, в Пруссии Бисмарк, Франция вооружается — хочет отплатить пруссакам за Седан, Дания вооружается, все вооружаются! кругом кошмар» анархисты — вот и погода собачья!

Не заработать ли на девушке лишний десятицентовик? Скажем, предложить ей: «Сьорэнн, если хотите, я найду крепкого, честного кучера. Он отведёт вас к коляске прямо от вагона».

Он постучал в купе. Не услышав ответа, встревожился и сам открыл дверь.

Из темноты на него смотрели карие глаза под полями шляпки и большой, отнюдь не дамский револьвер, сжатый руками в зимних касторовых перчатках.

— Сьорэнн, я проводник! — вскричал он, испуганно подняв руки. — Ради бога, осторожней!

— Вы напугали меня, — девичий голос был сух и резок. — Больше так не делайте, ясно? И не бойтесь, — она проворно убрала оружие в свой ридикюль.

Желание помочь ей за небольшую плату улетучилось, словно его и не было. Вон как! с пистолетом! Пожалуй, к такой колючей никакой нахал не привяжется.

— Хотите получить четвертак? — спросила девушка спокойно, как будто не целилась в него мгновение назад.

— О!., да, — у проводника отхлынуло от сердца.

— Вы знаете, где телеграфная контора в Маэне? Когда она закрывается? Как до неё добраться?

— Я видел, на вокзале табличку — «Телеграф работает с 10.00 до 20.00». Должно быть, там есть пункт приёма телеграмм.

— В котором часу мы прибываем?

— Через десять минут, сьорэнн… даже меньше того. У вас вполне хватит времени, чтобы отправить депешу. Спасибо, — с поклоном принял проводник монету. — Нижайше прошу вас простить меня за доставленное беспокойство.

— Ступайте, — девушка отвернулась к окну, где глухо постукивала тьма.

«Не сообщить ли в полицию? — грея в ладони четвертак, раздумывал проводник. — А то ишь ты — пистолетом грозить!.. Анархистка какая-то. Или вовсе — керосинщица!..» — ему вспомнились газетные статьи о коммунарках из Парижа, которые поджигали дома и требовали отрубить сто тысяч голов.

При мысли о керосине и пожаре ему как наяву предстала вспышка огня, на миг ослепившая глаза, — пришлось проморгаться, чтобы вернулось зрение, но и спустя минуту перед ним мерцали тающие сполохи багрового пламени, похожие на языки кукольных чертей из святочного вертепа. Мимолётное наваждение было столь ярким, что ему даже почудился запах гари.

У подъезда «Одеона» сгрудилось множество фиакров и собственных экипажей. В первый момент Гертье удивился белёсому туману, колеблющемуся в газовом свете над столпотворением экипажей, но едва он шагнул на улицу, как его щёки стало покалывать, а дыхание вырвалось из губ клубящимся паром.

— Что за дурной каприз природы? — недовольно посапывая и фыркая, ворчал Бабель. — Окоченеть можно! Когда мы сюда прикатили, была прекрасная погодка!

Напротив, Гертье вдохнул сухой, бодрящий воздух с лёгкостью и радостью. Белое вино, выпитое в буфете, слегка кружило голову, и вечер казался чудесным. Дамы и девицы спрятали украшенные перьями токи и береты под капюшонами бурнусов; розовые личики в бело-пуховых воротниках бархатных ротонд были милы и лукавы, глазки загадочно отблёскивали, а щебет тонких голосов волновал сердце. Хотя Бабель тащил его на край извозчичьего скопища, торопясь поймать свободную двуколку, Гертье успел подарить красавицам пару беглых комплиментов, отвесить несколько многозначительных поклонов и, подпрыгнув, послать воздушный поцелуй, при этом мастерски лавируя, чтоб никому не наступить на шлейф. Мысли о выгодном, но нежеланном браке покинули его. Слышались оклики знакомых по Кавалькору: С нами, Гертье! Едем в ресторан!

— Я с Бабелем! — вскинул Гертье руку с тростью, давая понять, что на нынешний вечер он обеспечен и весельем, и приятным обществом.

— Эй! — замахал тростью и Бабель, заметив незанятый фиакр. — За полталера на Свейн!

— Прибавьте центов десять, — охотно отозвался возница, привставая, — мигом домчу! Куда прикажете, светлейший князь?

Подкатила конка. Студенты и прочая небогатая публика с галёрки повалила в вагон, сталкиваясь и вскрикивая на витой лестничке, ведущей на империал. Последний пассажир, повиснув на подножке, запалил бенгальскую свечу от папиросы и стал писать вензеля искрящимся огнём:

— Виват, мсье Оффенбах! Виват, сьорэнн Мальвина!

— Потаскуха!

— Ещё раз посмеешь её так назвать, Нардо, — я тебя сброшу! головой о мостовую!

— Слушайте, да это прямо какой-то дьявольский холодище!

И студиозусы бешеным хором хватили: «Не зря зовуся я Ахиллом — хилым, хилым, хилым!»

— Вот бы когда нам пригодился твой медвежий плащ, Гертье!.. Если я обращусь в ледышку, — бормотал Бабель, угнезживаясь на сиденье, — вели растереть меня ромом. Ещё час на улице — и я пойму тех воришек, что крадут ротонды! надо же им обогреться наконец!

— Надёжней будет влить ром тебе в глотку! — Гертье ощутил, как неожиданно нагрянувший мороз пробирает его ноги в штиблетах и вкрадывается мурашками под панталоны. Может, в самом деле стоит побороть свою неприязнь к наречённой? Ведро угля стоит девять центов, а если холода продержатся, то уголь вздорожает и отопление квартиры влетит в копеечку. До какой же степени падения может довести дворянина нужда! Подделать доверенность — ещё не горе; достаточно перезанять денег и погасить вексель, но — жениться потому, что твоё жильё промёрзло?! А как же честь и достоинство древнего рода?..

— Первым делом закажем пунш с лимонными цукатами, — Бабель спрятал почётный нос алкоголика в складках шарфа и поднятом воротнике пальто. — И шоколаду!

— Вот напасть, господа хорошие! — громко бросил через плечо возница. Он был из тех говорунов, которые молчание терпеть не могут. — Я вёз таможенного комиссара от святого Готвина, так он сказал мне, что залив стал замерзать!

Девушка зябла; от проникающего извне мертвящего холода не спасало ни тяжёлое сукно ольстера, ни застёгнутый поверх платья казакин, ни слоистая пелена юбок, ни чулки с башмачками, ни тем более шарфик. Руки деревенели в перчатках. Она сама поражалась, как скованным пальцам удалось так быстро извлечь из сумочки массивный «гассер».

Её убеждали, что пуля австрийского револьвера на близком расстоянии отбросит и повалит даже грузного циркового борца, одетого в кирасу. Хвалёное оружие не прибавляло ей уверенности. Она больше надеялась на телеграф, хотя и это спасительное средство может подвести. Провода могут порваться, батареи — разрядиться, аппараты Юза — поломаться.

Её терзали два серьёзных обстоятельства. Она не знала, откуда нагрянет опасность, и ей никогда не приходилось бывать в Маэне. Здесь у неё не было знакомых. Она взяла билет до Маэна потому, что это большой город, где множество людей. Есть хоть какой-то шанс затеряться… …или встретить своих.

«Не обманывай себя, — одёрнула она трепещущие мысли. — Не следует на это полагаться».

Вокзал был грязным, суетливым, тесным и громоздким. Ей едва не подурнело от запахов, которые витали в воздухе, несмотря на холод. Многолюдье кишело здесь, дышало сотнями смрадных ртов, кашляло, отхаркивалось и галдело. Дым стелился вдоль дебаркадера, смешиваясь с резким духом керосина и отравно-сладким угаром светильного газа, сочащегося где-то из дырявой трубы. В плотно спёртой атмосфере вокзала чувствовался душок картошки, пережаренной на постном масле, мясной чад, привкус нагретого сургуча и винные пары. Она постаралась пройти через зал ожидания затаив дыхание, отыскивая взглядом телеграфную контору.

— Я хочу послать телеграмму, — положила она пальцы на барьер, истёртый множеством локтей.

— Пожалуйста, сьорэнн. Возьмите бланк; вот перо и чернильница, — равнодушно показал телеграфист.

Она долго дышала на руки, стараясь вернуть пальцам гибкость. Но главная трудность была впереди — она забыла, как пишутся буквы.

Какое коварство! перо тупо ковыряло бумагу, оставляя кривые безобразные следы вместо аккуратных E-R-L–L. Оставив попытки написать адрес как положено, она почти в ярости перешла на родной шрифт — и что же? строки послушно побежали, складываясь в письмо-крик. Нет, так нельзя. Скомкав бланк, она бросила его в корзину и торопливым шагом вернулась к барьеру.

— Месьер, можете ли вы написать за меня? Я… Позорно вымолвить такое, но приходится. Могло быть гораздо хуже — если б она разучилась говорить.

— …я неграмотна.

— Диктуйте, — не выказав никаких чувств, согласился человек за барьером.

— Эрль, улица Дикелен, дом пятнадцать, Манфреду Вернике в собственные руки, срочно. Скажи Цахариасу, что Рагнхильд жестоко гонима и просит о помощи. R., Маэн, вокзал Гуфарат, до востребования.

— До востребования кому? — впервые поднял скучающие глаза телеграфист.

— Вы там пометили в конце — литера R. R — это я.

— Этого недостаточно, сьорэнн. Вы можете не называть имя, но представьте, что сюда придёт за телеграммой какой-нибудь Рудольф, тоже указавший для ответа свой инициал. Произойдёт путаница. Укажите хотя бы девиз, — губы телеграфиста тронула улыбка; хотя кареглазая девушка выглядела сердито, это не портило её миловидности. — Знаете, как делают в разделе предложений о женитьбе и замужестве.

— Какой девиз?! — возмутилась злая красотка. Тёмные глаза её полыхнули, лицо расцвело гневом.

— Пароль, условная фраза.

— Ах, так… хорошо. Девиз будет — «Гром и молния».

— Звучит романтично. С вас два талера и восемьдесят семь центов.

— Отчего так дорого?

— За срочность, сьорэнн. Вы сказали — «Срочно»,

— Когда телеграмму доставят?

— Сегодня, после восьми.

— То есть в эту пору вы уже закроетесь?..

— Увы и ах, но таков распорядок конторы.

Она едва не застонала. Значит, ответа придётся ждать до завтра! Телеграф откроется в десять утра — а где устроиться на ночь?

Впрочем, есть гостиницы. Портовый город, узел железнодорожных путей, населённый больше, чем столица, — здесь должно быть много мест для ночлега. Другое дело, что ей никогда не приходилось искать крышу над головой.

И надо найти не крышу, а убежище!

— Что за дрянная погода! — пробурчал солидный господин в пальто с бобровым воротником, входя и потирая уши, слегка тронутые белизной обморожения. — Любезный, дайте-ка вашу бумажку!.. Я только что видел — воробей застыл на лету и упал, как деревянный! А ведь ещё утром холодок был еле-еле, почти мягонький. У меня в гавани застрял корабль с товарами, — продолжал он, заполняя бланк, — можете себя вообразить? И я — понимаете?! — должен оправдываться за задержку! Пришлось ехать в портовую контору и брать свидетельство, что таких заморозков не было полсотни лет. Они вызовут ледокольный пароход, ха! а сколько он будет сюда пробиваться?

— Птицы падают?.. — потерянно спросила девушка.

— Да-с! шмяк — и готова! Я всё выведал, — господин с бобром на шее был горд тем, что всюду проник и выяснил наимельчайшие подробности. — Они собрались подрывать лёд. На казённом заводе в Шарлахте солдаты грузят в вагоны порошок Нобеля и бумажный порох. Вот-вот загромыхает…

— Птицы падают… — повторила она обречённо.

В восемь вечера закроется телеграф. Потом — зал ожидания. Не ютиться же на вокзале тайком, как бродяжка… Неожиданно девушка поняла — прямо-таки кожей почувствовала, — как на Маэн с моря наползает смерть. Тот, кто не скроется с улиц, не сможет согреться, — погибнет. Завтра полиция будет подбирать трупы замёрзших пьяниц. Тела, похожие на камни. Десятки тел.

Она сжала пальцы от бессилия, к глазам подступили жгучие слёзы горя и ненависти.

Лишь бы не разрыдаться. Нельзя. Отчаиваться не позволено!

Даже если в кошельке осталось всего тринадцать центов.

Безветренный холод ровно и тихо веял над замёрзшими просторами залива. Тьма простиралась и сгущалась над крепнущим льдом. Ветер лился узким языком, подгоняя двоих мужчин, скользивших по льду стремительно и гладко, словно на норвежских лыжах или на стальных коньках. Двое были в серых цилиндрах и ладно сидящих приталенных пальто с пелеринами, в панталонах со штрипками и ботинках на высоких каблуках; руки в кожаных перчатках поигрывали дубовыми тростями с круглыми, серебряными с чернью набалдашниками. Ветер помогал идущим, дул в их спины, как в паруса. Вдали, за редким морозным туманом, виднелись огни набережных Маэна.

— Видимо, мы не успеем к прибытию поезда.

— Не страшно. Если дело обстоит так, как мы ожидаем, раньше половины десятого с Гуфарата ни один поезд не отправится. Кефас, как бы ты поступил на её месте?

— Перерезал бы себе вены, — рассмеялся высокий, стройный Кефас.

— Ты говоришь глупости и накликаешь несчастье. Думай глубже!

— Телеграф. Для неё это единственный способ подать о себе весть. Но ближе Эрля у них нет ни одного доверенного человека.

— Эрль, затем замок Цахариаса… — задумчиво склонил голову тот, что задавал вопросы. Видно было, что вопросы — его привилегия. — Не близкий путь для плохих вестей. Цахариас не сможет прийти вовремя.

— Значит, мы обречены на успех, Гереон! — воскликнул Кефас.

— Я предпочёл бы убедиться, что события развиваются должным образом.

Вокзал произвёл на них не лучшее впечатление, чем на девушку. Гереон решил вовсе не входить. В здание отправился Кефас как младший.

— Месьер, телеграфная контора закрыта, — вежливо предупредил служащий явившегося позже 20.00 щёголя в прекрасно сшитом пальто и выбритого так гладко, что казалось — этот покоритель дамских сердец с бритвой вовсе незнаком. Молодчик в жемчужно-сером цилиндре даже не оглянулся на голос. Опрокинув тростью мусорную корзину, он брезгливо, но внимательно ворошил кончиком палки измятые бланки.

— Я попросил бы вас не нарушать порядок и покинуть учреждение.

— Здесь была девушка? — вместо ответа спросил гладкощёкий золотоглазый юноша. Нос с еле заметной горбинкой, с висков спадают прядки светлых шелковистых волос; щёголь слегка походил на молодого и красивого еврея. — На полголовы ниже меня ростом, брюнетка, глаза карие, одета в иссиня-чёрный ольстер, ведёт себя нервно. Она была?

— После закрытия я не обязан отвечать на ваши… — недовольно начал телеграфист, но тут незнакомец дунул на него, как бы желая погасить свечу. Телеграфист внезапно ослаб, словно его охватил сон. Оседая у стены, он шевелил губами, пытаясь звать на помощь, но язык ему не подчинялся. Сквозь мутную пелену он различал, как блондин поднял одну из мятых бумаг, разгладил в руках и улыбнулся. Затем странный гость зашёл за барьер, покопался с шорохом на столе, радостно произнёс вполголоса: «Есть!», вырвал и спрятал в кармане некий документ.

Задержавшись в дверях и нахмуренно обдумав что-то, блондин в пальто с пелериной на прощание ещё раз дунул в сторону телеграфиста — и к тому начала возвращаться подвижность. Но не голос. Способность произносить слова он обрёл через сутки, а как пишутся буквы, вспомнил лишь через неделю.

Мадам была непреклонна, словно оберегала невинность Христовых невест.

— Нет и ещё раз нет, господа! Девочки не могут вас принять, не будем понапрасну тратить время на пустые разговоры.

— О, Магдалена, разве вы забыли нас?! — раскатисто пел Бабель, потирая замёрзшие руки. — Я и граф Гертье…

— …прекрасно помню; вы были у нас третьего дня. Но монсьер Бабель, посудите сами — до вас я отказала нескольким господам, чьи состоятельность и знатность столь же очевидны, как и ваши. У нас заведение для благородных, мы обязаны соблюдать чистоту и… — заботливая хозяйка нахмурилась, чтобы не ошибиться в произношении мудрёного словечка, — гигиену. А водопроводные трубы промёрзли, даже кран на улице заледенел. Чтоб раздобыть воды для умывания и утреннего кофея, швейцару придётся откалывать лёд пожарным топором. Не говоря уже о прочем! Девочки должны быть чистыми и свежими, как розочки, чтоб я могла допустить их к вам, — и никак иначе!

Это был четвёртый по счёту дом с девками, где приятелей завернули с порога. Окоченевший извозчик, успевший заломить цену до полутора талеров, предложил, стуча зубами, съездить на Сьеренборд к Голодному кладбищу, а не повезёт — так на Висельный берег.

— Уж там-то обслужат! — заверял он как знаток. — Там девчонки — у-ух-х! не то что тутошние неженки. И прислуга расторопная — в момент котёл воды нагреют.

Гертье, ёжась под тощим пальто, живо представил себе безобразие, которое их ждёт, — грязный, пьяный и прокуренный кабак в полуподвале, музыка расстроенной фисгармонии, кельнеры, похожие на карманных воров, измятые и осовевшие девушки с перегаром изо рта, портовая рвань за изрезанными и прожжёнными столами, скверное пойло вместо доброй выпивки, визгливый смех, скандал с дракой и битьём бутылок… Есть любители сойти на городское дно, но Гертье был не из их числа. Мысли о приятных посиделках с флиртом вымерзли, осталось одно желание — добраться до жилья, растопить печурку и зарыться в постель.

— Бабель, довольно дверные замки целовать. Едем ко мне! Посчитай, сколько ты прокатаешь, если отправишься домой, — и соглашайся.

— О, мой добрый камрад! я с тобой, рука об руку! погоняй, Автомедон, наш верный колесничий! — Привстав, Бабель толкнул кучера кулаком в спину.

— Куда ехать изволите? — Извозчик, не сведущий в поэзии Гомера, за хорошую деньгу готов был стерпеть любое путешествие.

— Маргеланд, Вторая набережная.

— Эх ты!.. Ну, ваше сиятельство, с вас ещё талер, всего два пятьдесят — и на том поладим.

— Грабитель! — Бабель возмутился. — Как ты смеешь требовать столько?! Обирала!

— Ничуть, светлейший князь, — я так понимаю, что на девках вы сегодня сэкономили, значит, на лошадку сможете потратиться…

— Резон, — согласился Гертье, залезая в фиакр. — Ещё двадцать центов получишь, если будешь погонять как следует.

Чтоб скорей добраться на восточную приморскую окраину, смекалистый извозчик выбрал путь покороче, по мостам через острова левобережья. Гулкая звёздная ночь простиралась во всё небо; дрожали и гасли огоньки в окнах. Цокот копыт и стук колёс могли бы убаюкать ездоков, если б не пробирающий до костей холод, который всё усиливался. Когда миновали церковь Марии Стелла Гратис, Бабель заухал, сильно хлопая в ладоши и подпрыгивая на сиденье, словно бесноватый.

— Как же! я! не подумал! надо! было! в аптеку!

— Зачем? — Гертье растирал щёки.

— Спирту! склянку! выпить! огнём бы зажгло!

— Не боишься? Проспиртованное тело может загореться от малейшей искры — один пепел останется.

— Ха! мне! ничуть не страшно!.. Лучше в пекло, чем стать снеговиком! А говоришь, медвежий плащ греет в самую лютую стужу? Он б-большой, м-можно д-двоим з-завернуться!

— Д-да, — клацал зубами и Гертье, — на охоте, на ночёвке мы с батюшкой в нём как в мешке… Мех толстый!

— О, не рассказывай! я сейчас завою!

На перекрёстке с телеги сгружали деревянные плахи, а согбенный полицейский унтер в пальто с поднятым воротником, натянув фуражку околышем на уши, приплясывал у наваленных на мостовую дров, стараясь запалить спичку — те ломались в пальцах, шипели и не загорались. Рядом кутался младший чин, держа факел со смоляным набалдашником.

«Костры на улицах, — мелькнуло у Гертье, — как в старину… Когда это в последний раз было? Похвальная забота; наконец-то отцы города расстарались для бездомных… вон уже собираются», — пожухшие, бедно одетые фигуры стягивались к будущему кострищу, перешёптываясь с надеждой при виде заполыхавшего факела.

Облитые керосином, плахи с треском вспыхнули, озаряя лохматым оранжевым пламенем заснеженную улицу, сугробы вдоль тротуаров, стены домов. Выглянув из-за поднятого фордека, Гертье увидел, как люди тянутся к огню, топчутся, отыскивая место поудобней, чтоб и не мёрзнуть, и не обжигаться.

Впереди на тротуаре замаячила одинокая фигура женщины; с каждым поворотом колёс она становилась ближе. Гертье различил аккуратную шляпку, оценил покрой просторного и вместе с тем изящного пальто, но было в её фигуре нечто, обеспокоившее его. Спина сгорблена, плечи вздёрнуты, воротник поднят, а локти прижаты к бокам. Не шатаясь, молодая женщина (дамы в возрасте так не одеваются) шла медленной, нетвёрдой походкой, склонив голову.

— Бабель, тебе не кажется, что…

— Что?

— Эй, приятель, ну-ка останови! — Гертье спрыгнул на ходу и летучим прыжком ловко перемахнул через сугроб. Сзади раздалось запоздалое: «Тпр-р-ру!»

— Сьорэнн!.. — окликнул Гертье. Женщина сонно обернулась — лицо её было белым, глаза застывшие, отсутствующие. — Извините, но, может быть, вам нужна помощь?

…Молодой человек, нагнавший Рагнхильд, был одет просто, но со вкусом, что выдавало в нём натуру, изощрённую в умении нарядиться по средствам и при этом соответствовать богемной моде. На его охотничьем картузе красовалась малиновая лента-околыш (цвет Кавалькора — девичья погибель!). Серого сукна пальто-честерфильд с бархатным воротником в тон шарфу, панталоны в чёрную и серую полоску, чёрные суконные штиблеты с белыми металлическими пуговицами. Но в глаза Рагнхильд бросилось не платье, а его лицо — утончённое и столь чистое, словно его не касалась бритва, хотя рост и стать указывали на уже достаточно зрелый возраст, крепость мышц и привычку держаться независимо и смело. Улыбка на тонких и ярких губах мужчины была осторожной, нерешительной, а его светлые глаза внимательно и чуть встревоженно наблюдали за Рагнхильд.

— Я… — только и смогла вымолвить она. Пронизывающий холод сковывал ей лицо, сводил ноги судорогами, а язык едва мог выталкивать слова изо рта. Холод стягивался, как петля на горле, он искал её — слепая неживая сила, направляемая чьей-то твёрдой волей.

С тринадцатью центами в Маэне можно было выпить стаканчик рома, съесть порцию жаркого с картофелем и согреться солидной чашкой кофе. Или взять три небольших пирожных. Или снять койку в ночлежке, перед тем насытившись благотворительной похлёбкой, — тогда ещё останется пять центов на завтра. Но Рагнхильд знала о существовании ночлежек лишь по книгам. Увидев это заведение, она скорее застрелилась бы, чем вошла туда. Умереть — но не поступиться гордостью, не замарать свою честь! Поэтому она прошла мимо кондитерских и харчевен, даже мимо приюта церкви Стелла Гратис, где на ночлег принимали бесплатно.

С каждым ударом часов на колокольне она всё отчётливей осознавала, что не доживёт до утра. Холод многих убьёт нынешней ночью, но они — его случайные жертвы, потому что он ищет и замораживает её одну. Те, кто наслал его, знают: она не станет просить приюта и искать спасения ценой унижения.

Осталось лишить их радости, не дать себя схватить. Волшебный конь, который унесёт её от погони, смирно ждал в ридикюле — когда же она сожмёт его рукоять и взведёт курок.

Но она не хотела делать это перед молодчиком в картузе и честерфильде.

— Уйдите, — проговорила она. — Уйдите прочь.

— Вам плохо? Я могу отвезти вас к врачу. Рагнхильд еле справилась с застёжкой ридикюля.

— О, нет, оставьте! Все расходы я беру на себя, — светлоглазый взволнованно приложил ладонь к сердцу в знак искренности. — Или доставить вас домой? Назовите адрес — экипаж, к вашим услугам.

«А вдруг?.. — робко блеснула далёкая вспышка в потёмках тоски и безнадёжности, сгустившихся вокруг Рагнхильд. — Нет, нет! Я не стану ни о чём просить!..» — мгновенный блеск погас, осталась только тлеющая где-то в глубине сердца крохотная искорка.

Она покачнулась, закрыв лицо рукой. Озабоченный Гертье осторожно подхватил её под локоть.

— Простите мою вольность — я без позволения… Клянусь честью, сьорэнн, я защищу вас от любой опасности. Кавалер Гертье, ваш покорный слуга. Разрешите помочь…

— Да… я… разрешаю, — выдохнула Рагнхильд, слабея.

— Бог мой, Гертье! — вытаращился Бабель, когда его молодой приятель подсаживал девицу в фиакр. — Кого ты подобрал?

— Замолкни, дружище, и перебирайся на подножку. Девушка совершенно замёрзла, вот-вот лишится чувств. Приятель, гони! Бабель, как только приедем, беги наверх и растапливай печь, а я поведу барышню по лестнице.

Рагнхильд слушала их диалог еле-еле, в полуобмороке. Она старалась сжаться под ольстером, чтобы сохранить хоть малую толику тепла, доехать до жилья и — о, счастье! — до печки! Только бы оказаться в закрытом помещении, где есть очаг и дрова — или торф, или уголь, безразлично, — тут-то она сумеет согреться!

Холод немного ослабил хватку. Рагнхильд стало чуть легче. Но порой за звуками копыт и колёс ей мерещился бесплотный голос: «Ты думаешь, это — спасение? Не радуйся раньше времени. Мы сломим тебя!» Из-за дуги кожаного фордека, накрывшего пассажиров, словно раковина, на миг показался чей-то прозрачный лик с острыми глазами-звёздами, взглянув из стылого воздуха в лицо жертвы.

Заставив себя забыть о приличиях, Гертье обнял девушку за плечи, чуть прижав к себе, чтобы ей стало немного теплее.

— Мой дом совсем недалеко, скоро приедем. Постель, ужин… вино, если захотите. Когда оттаете — скажете, кто вы и куда вас отвезти. Не бойтесь, мы — порядочные люди.

— О да! — важно фыркнул Бабель, потирая нос. — Мы — джентльмены!

— Мой милый джентльмен, мы будем спать на полу. Тюфяки и покрывала возьмём у консьержа.

— Если даст. Мне так и кажется, что он обложился всеми тюфяками, сколько у него есть.

— Думаю, уступит на ночь… по талеру за штуку. И вот ещё — войди к нему и отвлеки внимание. Мне всё равно, что старикан думает о нас, но репутация сьорэнн не может быть запятнана ни в коем случае. Она войдёт и выйдет незамеченной, и так будет, даже если ради этого тебе придётся отречься от пьянства, а мне — от наследства.

— Вот так оказия! — Кефас задумчиво поковырял плотно утоптанный снег наконечником трости. — А ведь мы почти настигли её. И вдруг… словно улетела, Не думаю, что сейчас она способна быстро двигаться.

Гереон осматривал улицу с того места, где обрывался след. Девушка не могла исчезнуть, не оставив никаких примет. Скажем, отпечатки башмачков. На снегу, прорезанном ободьями тележных колёс и смятом литыми каучуковыми шинами фиакров, виднелись оттиски подошв и каблуков, осели и твёрдо запечатлелись запахи. Гереон втянул едва ощутимый кисловатый дух крепко выделанной воловьей и козлиной кожи, шерстяной аромат отлично промытого и окрашенного сукна, стальной привкус обувных подковок и железо конских подков.

— Уехала в экипаже. Она остановилась здесь, — указал Гереон тростью. — Кто-то приблизился к ней, она повернулась… Некоторое время они беседовали, затем вместе пошли к проходу между сугробами. И отправились в ту сторону, — трость показала на северо-восток.

Кефас провёл глазами по траектории, описанной тростью Гереона, принюхиваясь и присматриваясь.

— Её увёз мужчина, — уточнил он, поразмыслив. — Молодой; он немного надушён опопанаксом… духи из камеди, слышишь? А экипаж был наёмный.

Вскоре они встретили пустой фиакр, ехавший с полуночной окраины к главным островам города. Извозчик остановил коня в надежде, что щегольски одетым господам потребуется экипаж, но двое в жемчужно-сером с обеих сторон заглянули в двуколку, пошевелили тростями под сиденьем, молча обменялись взглядами, и потом младший из них заговорил:

— Ты возил девушку и парня. Только что, не более получаса тому назад. Куда ты их отвёз, где высадил?

— Запамятовал, — усмехнулся в ответ извозчик.

Кто знает, зачем они разыскивают парня и девчонку? Откуда им стало известно, что те двое встретились и укатили вместе?.. Девица может оказаться улизнувшей из родного дома; договорилась сбежать с милым — а её дружок сердечный нарочно петлял по Маэну и морочил голову извозчику, чтобы в условленное время как бы случайно подхватить свою пассию на улице. Если их поймают — вроде сговора и не было, а кучер — свидетель. Или окажется, что она — служанка, утащила из ларца хозяйки бриллиантовую парюру, весь набор — кольца, серьги, фермуар и фероньерку! немыслимых денег стоит! и, конечно, из-за слепой любви к молодчику. А он её в висок свинчаткой — бац! и в прорубь. Всяко может статься — у жулья много разных затей!

В общем, как ни поверни, придётся франтам раскошелиться за искренний рассказ.

— Морозно, знаете ли, господа! До нутра проняло; станешь ли тут запоминать?..

— Бывает ещё холодней, — спокойно сказал старший денди, глядя извозчику в глаза. Возница вдруг понял, что щёголь и не мигает вовсе, а зрачки у него будто разгораются. Извозчик в полной растерянности повернулся к младшему франту, а он — о, матерь Божия! — ну вылитый ночной кошмар!.. С перепугу кучер вздумал посильней тряхнуть вожжами, послать лошадь вскачь — но, оказалось, руки так сковало мертвящим холодом, что они одеревенели по плечи и стали бесчувственными.

— Ты хочешь денег… — начал молодой франт, а старший закончил:

— …или вернуться живым?

— Вторая набережная, — в ужасе забормотал извозчик, ощущая, как лёд, обездвиживший руки, наползает, пробирается в грудь и останавливает дыхание, — на Маргеланде, двадцать седьмой дом…

Щёголи отвели глаза — и к рукам извозчика вернулась подвижность. Не медля, он хлестнул коня и поспешил уехать подальше от страшных встречных.

— Меня охватывают нехорошие предчувствия, — признался Кефас. — Вторая набережная… Этого не могло случиться!

— Как правило, Кефас, случается то, против чего не принято надёжных мер, — мрачно ответил Гереон. — Надеюсь, ты заметил запах третьего ездока — рыхлый, полный мужчина, что натёрся иссопом от прыщей и намазался кольдкремом. И у него талисман из аметиста.

— Не могу поверить, — Кефас поводил головой из стороны в сторону. — Нет, так не должно быть!..

— Бывают встречи, которых нельзя избежать, — напомнил Гереон о чём-то общеизвестном, но Кефас упорно отвергал его мудрость:

— Расстояние, вражда, полное неведение друг о друге! И чтобы первым встречным оказался именно…

— Хватит сетовать. Поспешим; ещё не поздно вмешаться, — поторопил Гереон.

Поднимаясь по лестнице как можно тише и поддерживая незнакомку под локоть, Гертье задумался о том, какое мнение сложится у кареглазой красотки, когда она вступит в жилище кавалера дан Валлеродена. Ни швейцара, ни лакеев, принимающих в прихожей верхнее платье господ. Он сам велел кривой старухе-служанке не переставлять ни одной вещицы во время уборки; значит, всё осталось так же, как было брошено утром.

Третий этаж — почти роскошно, не правда ли? В центре Маэна за те же деньги сдадут комнатку на чердаке, под самым небом, и уголь для печки придётся таскать самому.

Из комнатной тьмы дохнуло слабое дуновение тепла — последний вздох остывающей печурки. Служанка едва протопила жильё, бестолочь! Гертье поставил трость рядом с зонтом, бесшумно и ловко метнул свой картуз на крючок вешалки — и, как всегда, попал.

— Секунду. Скоро вы согреетесь. — Сняв ламповое стекло, он чиркнул спичкой, поджёг фитиль и подвернул винт десятилинейки. Серный дымок и горячая вонь пиронафта противно защекотали ноздри. Посмотрев мельком на вёдра с углём, стоявшие за дощатой загородкой у двери, Гертье с огорчением вспомнил, что поутру не дал старухе денег, чтоб она пополнила запас. Служанка, разумеется, и пальцем не пошевелила, поскольку, по её любимой присказке, «задарма и прыщ не сядет». Итого осталось дай бог ведро с четвертью. И наверняка старая карга долго выступала перед сочувствующим консьержем с проповедью о пустоголовых ветрениках: «В тиятры ходить, пить-гулять — это они умеют, а о дровишках забывают господа-то наши расчудесные!»

Рагнхильд блаженно прикрыла глаза, наслаждаясь теплом; закоченевшие пальцы мало-помалу отогрелись. Над фитилём сиял язычок, похожий на пламенный ноготь, приветствуя её и приглашая поднести к нему ладони, чтобы почуять живительный пыл огня. Она сделала несколько шагов к свету, нетерпеливыми рывками сдёргивая перчатки, глаза её блестели от радости. Дом казался Рагнхильд прекрасным и надёжным, как старинная крепость в лучах зари.

— Прошу, не обращайте внимания на беспорядок, — с наигранным пренебрежением повёл рукой Гертье, как бы оправдывая всё, что обличало его в беспечном образе жизни.

Обстановка вовсе не подобала званию кавалера. Мебель, обитая дешёвым полосатым тиком или протёртым до залысин плисом, мутное зеркало в дверце платяного шкафа, грошовые бумажные обои с простейшим рисунком, мещанская кровать из грубых железных труб… никто не назвал бы квартиру шикарной, но наблюдательный гость мог отметить, что в ней обитает человек с великосветскими претензиями. На жардиньерке вместо комнатных растений были расставлены в стиле натюрморта вещицы севрского и старого веджвудского фарфора, терракотовые фигурки, трубки, мельхиоровые спичечницы, пачки папиросных гильз и табака высших сортов. На полочках и крышках стола-бюро, под зеркалом столика-туалета тоже пестрели выставки изящных мелочей — пудреницы на ножках, настольные флаконы из малахита, мрамора и декорированного золотом стекла, даже чьи-то шляпные булавки. Просторный плед с бахромой повис на буковом венском стуле. Орнамент обоев разрывался акварелями и офортами в багетных рамках — ближе всех к Рагнхильд оказалась карикатура, где кайзер Вильгельм в образе Ганса-Колбасы, с хищной ухмылкой схватив за подол испуганную и возмущённую Францию, заносил над нею саблю. Интерьер довершали кофемолка с кофеваркой, спиртовка, ковш для пунша, шеренга пустых (и не пустых) бутылок и полки с множеством книг, а воздух жилища был напоён смешанными запахами впитавшегося в мебель табачного дыма, коньяка и благовонного стиракса.

Увидев, что гостья стала озираться, Гертье поспешно подошёл к бюро и, держась как можно естественней, убрал в ящичек фотографический портрет Атталины и начатое позавчера письмо к невесте.

— Позволите вам услужить?..

— Да. Вы весьма любезны, — губы Рагнхильд порозовели, и она заговорила не дрожащим, а обычным голосом. Правда, тон остался чрезвычайно сдержанным. Она под крышей, она в доме — да, но кто этот человек? кто его приятель? чего от них ждать, можно ли им доверять и насколько?..

Честной, а тем паче благородной девушке более чем предосудительно быть наедине с незнакомым мужчиной — в особенности ночью, в его доме, без ведома старших. И обычай, и суд на сей счёт одинаково строги — такой поступок называется распутством, а юристами квалифицируется как безнравственное поведение и является законным поводом к расторжению помолвки, изгнанию из дома и лишению наследства. Быть застигнутой в подобном двусмысленном положении — позор и ужасный скандал, даже если между девицей и мужчиной ничего не произошло. Но что было делать? Ей не оставалось ничего другого, как положиться на слово кавалера.

Она позволила Гертье снять с неё Ольстер, но старалась ни на минуту не выпускать из рук ридикюль.

— Я не стану расспрашивать, почему вы оказались одна и в таком бедственном положении. Вы поступите разумно и ничуть не обидите меня, если не назовётесь, — Гертье решил сразу обозначить свою позицию, чтоб незнакомка не тяготилась и не чувствовала себя неловко и тем более — чем-то обязанной ему. Конечно, его мучило любопытство, но для того и существует вежливость, чтобы разумные люди могли сами выбрать тот предел откровенности, который им кажется приемлемым. — Не могу предложить много удобств, но то, что у меня есть, — в полном вашем распоряжении. Нагретое вино, сыр, хлеб и грильяж — пожалуйста. Кофе, к моему глубокому сожалению, нет. Будете кушать?

Незнакомка! незнакомка в доме! Боже, как это горячит и волнует! Гертье не упускал ни одного мгновения, которое позволило бы незаметно задержать взгляд на ней — она ещё скованна, смотрит сердито, но к лицу возвращаются краски, алеют щёки; ещё недавно ледяные от замёрзших слёз, пленяют своей живостью глаза — чарующие очи тёмно-медового цвета. Поизящней застелив гнутый стул пледом, Гертье усадил гостью. Сняв честерфильд и оставшись в элегантной полосчатой тройке, он принялся расхаживать по комнате, не прекращая разговора:

— Я учусь в Кавалькоре. Скоро у нас рождественская вакация — собираюсь ехать домой. Зимняя охота — не доводилось выезжать на зимнюю охоту? — Подпалив спиртовку, он налил в ковш вина. — Грог или пунш согревают куда лучше, но вам столь крепкий напиток будет вреден. А ещё мы делаем жжёнку и пьём её горящую, да! — Загрузив печку углём и капнув пиронафта из бутылки, он разжёг огонь и закрыл дверцу печурки.

— Не люблю охоту, — тихо молвила Рагнхильд, глядя на ламповый огонь. — Она принесла мне большое горе.

— Кто-нибудь погиб? — спросил Гертье с печалью в голосе, но радуясь в душе, что гостья наконец отозвалась.

— Мой брат.

— Ужасно. На охоте бывают трагические случаи…

— Это не было случайностью, — проговорила Рагнхильд почти неслышно. Она не мигая смотрела в пламя.

— Я вам искренне сочувствую, сьорэнн…

— Рагна. Меня зовут Рагна.

— Рагенхильда? Чудесное имя! А знаете, на Свейне, где стоит Кавалькор, есть церковь Святой Рагенхильды — она небесная покровительница кавалеров корпуса…

— У нас говорят — Рагнхильд, — безразлично поправила девушка, а потом с нежностью прошептала, повернув ладони к лампе, совсем близко, отчего в комнате возникла тень, широкая, как занавес в театре: — Zhar…

— Вы из Ругии? ругинка? — Гертье, всыпав в вино сахар и корицу, помешивал питьё серебряной ложкой. — По-ругски жар — это «пыл», или «тепло огня».

— Знаете ругский язык? — девушка была немного удивлена. — А я… мне показалось, вы из салического рода.

— Можно сказать, что так. — Польщённый вниманием Рагны к его родословной, Гертье счёл благоразумным не называть свою прославленную в веках фамилию и ответить уклончиво, неопределённо… даже загадочно. Незачем открываться барышне-ругинке, чтобы она потом разносила по званым вечерам: «Валлеродены? те, у кого в шестом колене по отцу дед был архиепископом, а в пятом по материнской линии — коннетаблем и мужем великой княжны? так их отпрыск живёт на окраине, в третьем этаже, а обедает с грязной матроснёй…» Рагна, Рагнхильд — у кого из соседей есть дочки с таким именем?.. у Каллерсонов? или у Вихертов? нет, у Вихертов — Радегунда, а у Каллерсонов — Розалия… обе милашки, щёки яблоками. Видимо, Рагна из тех ругов-дворян, что с пришельцами-салисками не знаются из-за восьмисотлетней антипатии. Но хороша! Едва не обморозилась, а в тепле вмиг расцвела, словно бутон шиповника. Так и пылает… воистину, zhar в крови. Невольно сравнив Рагну с Атталиной, Гертье не нашёл у невесты явных преимуществ, а недостатков — массу. Высокомерна выше собственного роста, губы на замке, белоснежна, а вместо крови — уксус.

Вслед за сравнением Гертье почувствовал стыд. Незачем разжигать в себе неприязнь к Атталине. Она не виновата в том, что выросла заносчивой гордячкой. Сложно сберечь дружелюбие, лёгкость манер и отзывчивость, если бонны, домашние учителя и слуги день и ночь твердят, что она — штучка с огромным приданым, а должна выйти за голодранца из дотла разорившихся Валлероденов. Сумели внушить тёплые чувства к жениху, дьявол их съешь!

«Но отчего она ко мне переменилась? Я же помню, как мы играли, гуляли… даже целовались по-детски. Она была просто прелестна. И в какие-нибудь год-два стала совсем иной. Холодная, безмолвная и недоступная. Или кто-то запугал её страшными сказками о женской доле и смерти в родах?..»

Рагна, всем телом вбирая тепло и согреваясь, минута за минутой чувствовала себя всё лучше, но со свободным дыханием и гибкостью рук возвращался тёмный страх. Успеет ли прийти дядюшка Цахариас?.. Никто не отменил и не прекратил погони. Те, что ищут её, по-прежнему идут по следу, и они доберутся до неё. Вопрос лишь в том, как скоро это случится.

Они могут двигаться быстрей призовых скакунов, но на людях этого показывать не станут. Хотя — ночью, в пустынном городе, когда мороз разогнал всех по домам… А тем более в поле, на равнине за городом — или над горами! Рагнхильд не просто ждала, а страстно жаждала услышать на улице грохот и увидеть слепящую вспышку за окнами — знамение того, что пришёл старый, угрюмый Цахариас. Но ночь была беззвучна, как зарытая могила.

И этот Гертье — настоящее ли имя он назвал? Здесь, в западных землях, царит галломания, здесь из пижонства коверкают имена — его крёстное имя может звучать как Герард, Геррит, Герхард, для друзей — Герке. В Ругии она могла насчитать дюжину молодых дворянчиков по имени Герхард. И столько же, если не больше, неизвестны ей. Но почему черты его лица почти по-девичьи тонки? почему светлые волосы переливаются шёлковым блеском?.. Случайна ли встреча? Вдруг это ловушка? Заманив её в дом, он будет ждать, когда придут те, преследующие.

— Мы не встречались раньше? — с невинным лукавством начала она, в душе сохраняя твёрдость и решимость.

«Если хоть что-то покажется мне подозрительным… я смогу оборониться».

— Я выезжала на балы. Валка Вузель, Корва Долена, Ярига, Балтрва Глень — не приходилось там бывать?

Знакомые названия родного края заставили Гертье ностальгически улыбнуться. Усадьбы ругов, как же — Волчий Узел, Кривая Долина… Салисков туда не зовут.

— Нет, в этих местах я не танцевал. На вакациях посещаю кое-кого из соседей, но дольше двух недель в своём поместье не задерживаюсь. Давно ли вы приехали?

— Сегодня. Вечером, — сухо ответила Рагна, наблюдая, как сверкает пламя в щели между окантовкой и дверцей печи. Кавалер Гертье щедро напоил огонь, но уголь не спешит разгореться сильно, с настоящим жаром, почему-то истлевает — словно тает впустую. Странно… и зловеще это выглядит. Будто огонь чем-то подавлен, болен, не способен разгуляться.

— Следовало точней договориться с теми, кто должен был принять вас в Маэне. И не приезжать одной… — Ставя перед ней стакан с глинтвейном, Гертье бегло, но пытливо заглянул в лицо Рагны, но девушка была сурово замкнута, и выражение лица её напоминало дверь на запоре.

Со стуком ввалился Бабель с тростью под мышкой, несущий в обнимку два пухлых тюфяка и пару толстых одеял:

— Уф-ф! и в жар, ив холод! Еле-еле в цене сошёлся, ты представляешь, Гертье?!. Обормот не отдавал меньше чем за три талера! Живодёр — вот он кто!.. Сьорэнн, нижайше прошу прощения за столь нескромное вторжение, но… ба! печка! Да она еле тлеет, так мы до утра будем зубами лязгать!..

— Не вздумай плескать пиронафт на огонь, — предостерёг Гертье. — Полыхнёт в лицо, брови опалит.

— Расположиться следует у печки, — Бабель примеривался, куда плюхнуть тюфяки. Он даже в комнате не снял пальто — его так прохватило на морозе, что и раздеваться не хотелось. На спиртовку он посмотрел с укоризной, как бы желая сказать: «Ох, напрасная трата! Лучше б внутрь!» — Боком или головой к печи ляжем?

Пока приятели возились с импровизированными лежаками, пока Гертье вытаскивал из бельевого шкафа стопки постельных принадлежностей, Рагнхильд улучила момент и, протянув руку в сторону печки, быстро прошептала:

— Ogenjdesh!

Пламя в печи ярко вспыхнуло и загудело, прорываясь язычками в щель.

Голос её был достаточно тих, но Гертье оглянулся с изумлением, сперва на гостью, а затем на печурку.

— Как вы сказали? Огеньдеш?..

— Что?.. я ничего не говорила, — безмятежно ответствовала Рагна, непринуждённо отпивая глоток горячего, пряно пахнущего сладкого вина. Между тем в её душе взбудораженно метались противоречивые мысли и чувства: «Он услышал… он понял! Быть не может! Как мне себя вести? Делать вид, что ничего не случилось. Да! Будь он из них — и ухом не повёл бы, прикинулся бы глухим и глупым. А он от неожиданности даже встрепенулся. Не притворщик! о, как хорошо!.. Он дворянин; мне нечего бояться. Наделённый столь тонким слухом должен обладать умением молчать — да, должен, должен!..»

У Гертье сразу возникла масса вопросов, но если девушка утверждает, что не произносила тех или иных слов, публично уверять её в обратном — недостойное кавалера занятие. Он сдержанно промолчал — однако, поражённый и восхищённый, смотрел на Рагну так, словно впервые увидел её.

— Что это значит? — с интересом закрутил головой и Бабель. — А, Гертье? Почему так загорелось?

Рука Рагнхильд дрогнула, когда ставила стакан на стол. Она встретилась глазами с кавалером и изо всех сил постаралась, чтоб её взгляд стал говорящим. Чтобы он угадал её волю и подчинился.

«Надеюсь, сударь, вы не станете приписывать мне ничего из тех басен, которые именуют фольклором "?» — подумала она, высоко держа голову, и на лице её было написано требовательное ожидание того, что Гертье ответит согласием.

Гертье изучал гостью, пытаясь отыскать какие-нибудь тайные знаки. Но перед ним сидела миловидная и разрумянившаяся девушка — пожалуй, чрезмерно строгая и властная на вид, но ничем, кроме красоты, не связанная с искусством чарованья.

— И всё-таки — в чём дело?.. — Бабель недоумевал, но надеялся докопаться до истины.

«Сударь, я не хотела бы, чтоб моё имя связывалось с… нелепыми фантазиями ругов! — мысленно настаивала Рагнхильд. — Боже мой, почему вы застыли?! Скажите что-нибудь!..»

— Ничего, — Гертье вышел из столбняка. — Я вместе с углём бросил в печку коробок спичек, и они занялись все разом. Сьорэнн, сыр, хлеб и орехи — что подать? Вам понравился глинтвейн?

— Очень вкусный напиток, — кивнула Рагна снисходительно, про себя искренне поблагодарив Гертье за находчивость. Напряжённое беспокойство стало понемногу покидать её.

В дверь осторожно постучали. Гертье указал Рагнхильд на ширму, отгораживающую кровать от комнаты, и зашептал:

— Сьорэнн, ради вашего блага — скройтесь! И ни звука, прошу вас! Бабель, убери тюфяки! Открой и спроси, что надо! Я… я сделаю вид, будто ложусь спать, — следом за Рагнхильд он отступил за ширму.

Бабель отворил — за порогом топтался хмурый консьерж, побуревший от морских ветров и рома, с обгрызенной погасшей трубкой в рыжих зубах, от холода обмотавший голову фуляровым платком и завернувшийся в одеяло. Свет десятилинейки превратил лицо консьержа в деревянную резную маску, где живыми казались одни влажные глаза в старческих жилках и мокрая синеватая губа, вывернутая вниз мундштуком.

— Монсьер Бабель, там внизу… какие-то приличные господа очень настойчиво просят выйти к ним кого-нибудь из вашей квартиры.

— А вы не ошиблись, милейший? А эти господа не пьяны? — допытывался Бабель. Он в толк взять не мог, кому они с Гертье сейчас понадобились. Ночь на дворе! Какая такая забота выгнала людей на улицу в жутчайший холод и заставила их добираться на край света, до Второй набережной?

— В точности вас требуют. Они ясно сказали — девятая квартира, где проживает кавалер Гертье, — прожевал консьерж, покусывая трубку.

— Гертье! — окликнул друга Бабель. — Я спущусь и выясню, что этим… приличным господам угодно.

— Да! — притворно зевнул Гертье, пытаясь догадаться, что вынудило господ искать его общества — или что они имеют передать ему. Если б пришла полиция или судебный исполнитель — консьерж так бы и сказал. Но пока векселю не вышел срок, стражам закона незачем являться. — Бабель, раз уж ты идёшь — возьми-ка заодно ведро и принеси угля. У тебя должно быть десять центов… Консьерж! Откройте ему ларь, пусть наберёт!

Быть другом знатного кавалера — нелёгкая доля. Надев цилиндр и захватив порожнее чёрное ведро, Бабель удалился.

Рагна сжалась, держа ридикюль обеими руками, словно опять оказалась на ледяной улице. В глазах её трепетал страх.

— Кто это пришёл? Вы их знаете? — шёпотом спросила она, прислушиваясь к далёким, слабеющим звукам за дверью — консьерж спускался по ступеням, гулко стуча подошвами, а Бабель с частым топотом и жестяным звяканьем ведра катился впереди.

— Почему вы шепчете? — так же шёпотом ответил Гертье встречным вопросом. — Здесь нет посторонних.

— Мне что-то показалось, — она заговорила громче. — Наверно, от вина.

— Красное эрльское, вполне обычное. Жаль, что я не могу предложить лучшего.

— Кавалер, я не хотела сказать о вашем угощении ничего дурного.

«Огеньдеш, — вертелось у Гертье на языке. — Или «дух огня», я прав? Чёрт побери, как славно за одну ночь узнать сразу две истины — во-первых, что у вечерних костров егеря и ловчие рассказывали отнюдь не пустые байки!.. а во-вторых, что если ругинка — то уж непременно ведьма… и красавица».

— Знай я заранее, что встречу вас, сьорэнн, — припас бы провизии для настоящего ужина. Можете удивляться, но я неплохо готовлю — правда, лишь те блюда, что можно сделать на бивуаке, разведя костёр. Жаркое из косули, пальчики оближете. И не бывало так, чтоб мы оказались вечером без дичи — я стреляю без промаху. Батюшка тоже, да и дед… у нас это умение в крови, от предков.

— Умение ваше — ещё полбеды, — Рагнхильд вновь посуровела, раздосадованная его похвальбой, и взглянула на Гертье недобро. — Иных тянет проверить свою меткость на всём живом. Не выношу я таких… удальцов!

…Бабель выглянул на улицу, дрожа от почти нестерпимого холода. Тело тотчас покрылось мурашками, жёсткими, как бисеринки, а дыхание потекло по верхней губе каплями и набухло слизью в ноздрях. Едва завидев обещанных «господ», он захотел унырнуть назад и захлопнуть дверь, но тот из джентльменов в жемчужно-сером, кто был постарше, остановил его негромким вопросом. Певучий голос прозвучал так, что Бабель почувствовал себя виновным, заслужившим наказание:

— Ты не узнал нас?

— Нет, почему же, — Бабеля трясло, как желе. — Очень даже узнал. Здравствуйте.

Мороз на пришельцев не действовал, они держались величаво и свободно, как если б стояли вдвоём на пьедестале, отлитые из серебра, и слабый звёздный свет мёртвыми бликами лежал на пелеринах их пальто и цилиндрах. Со статуями их роднил и тот знобящий душу факт, что из носа и губ у них не выходил пар. Будто они сдерживались, чтобы не осквернять дыхание городским воздухом. Глаза их зеркально мерцали, завораживая Бабеля.

— Твой приятель Гертье дома?

— М-м-м… Да! Он… готовится ко сну!

— Он привёз с собой девушку.

— Ну что вы! — задребезжал Бабель трусливым неискренним смехом. — Кавалер их к себе не возит. Он к ним ездит!

— Мы платим за то, чтобы ты служил нам, а не ему, — тоном повелителя напомнил старший. — Мы можем рассердиться на тебя. Кефас, напомни ему, как выглядит наш гнев.

— Я помню, помню! — Бабель умоляюще затрепыхал руками, поскольку молодой красавчик, черты которого неуловимо и как-то ужасающе исказились, стал всматриваться в лицо Бабеля, и у того начал подниматься изнутри к сердцу давящий, неживой лёд. — Не надо, пожалуйста!.. Я всё вам расскажу. Да, верно! он приволок какую-то девчонку. Довольно чистенькая. Он подобрал её на улице, совсем замёрзшую.

Кефас, выдавив неразборчивое проклятие, яростно ударил наконечником трости о каменную ступень. Бабель с содроганием увидел, что от камня с шипением полетели белые искры, каждая с горошину. Старший с осуждением покосился на младшего.

— Вексель, — Гереон протянул руку.

— Что-с? — пролепетал Бабель.

— Вексель, который он подписал. После полудня ты телеграфировал посреднику, что Гертье взял деньги в кредит по фиктивной доверенности. Ты ленив и не успел отправить нам бумаги почтой — значит, они при тебе. Это весьма кстати. Давай их сюда.

— Господа… — боязливо вручая улики, Бабель съёжился с видом Иуды, протянувшего расписку за тридцать сребреников. — Когда он узнает, что я… с ним… для вас…

— Вот уж не думал, что у тебя есть совесть, — презрительно процедил Гереон, словно увидев нечто гадкое. — Любым способом уговори Гертье покинуть дом. Если преуспеешь, сто талеров золотом — твои. Иди и помни: ты должен устроить так, чтоб он ушёл. Делай, что велено, да поживей!

Бабель торопливо поклонился хозяевам с заискивающей улыбочкой и шмыгнул в подъезд.

— Единственный человек, — бормотал Кефас, вскинув голову и наблюдая за окнами третьего этажа, — единственный в городе, кто в состоянии её укрыть, — и она в его. доме!.. Гереон, что нам делать?! Его надо устранить во что бы то ни стало!

— Только заставить уйти. Больше никак, — отрезал Гереон.

— А где уголь? — спросил Гертье, увидев Бабеля пришедшим без ведра.

— Идём, — поманил Бабель, маяча в дверях. — Надо поговорить, это важно.

— Какие секреты? — Гертье с досадой дёрнул плечами. — Говори здесь.

Но Бабель с таинственными ужимками звал его за собой, подмигивал и причмокивал. Поняв, что он не угомонится, пока не выскажет наедине своих дурацких тайн, недовольный Гертье двинулся к нему.

— Кавалер! — окликнула Рагнхильд. — Что случилось?

— Я вынужден ненадолго покинуть вас, сьорэнн, — за-

держался Гертье на выходе, сделав извиняющийся жест. — Ни о чём не тревожьтесь, я сейчас вернусь.

— Но…

Дверь захлопнулась, и Рагнхильд осталась в одиночестве. Она почти перестала дышать, пытаясь расслышать голоса за дверной филёнкой, но Бабель намеренно говорил шёпотом, вынуждая делать то же и Гертье.

Приятели оказались тет-а-тет на промёрзшей лестничной площадке между маршами уходящих вниз и вверх ступеней. Света здесь было мало, но Гертье неплохо видел в темноте и заметил, что Бабель выглядит слишком бледно и понуро; любому другому Бабель представился бы безликим, сдавленно дышащим силуэтом, чей колышущийся объём смутно проступает из темноты при жестикуляции.

— Ну, и зачем ты выволок меня?

— Сейчас же собирайся и уходи из дома чёрным ходом.

— Почему это?!

— Тише! Не так громко… Послушай, Гертье, ты много сделал для меня, мы славно проводили время, и я не хочу остаться в твоей памяти гнусной свиньёй.

— Хм! Ты выдумал странный способ прощаться. Из-за чего ты решил срочно абонировать тёплое местечко в моих воспоминаниях? И затем — кто дожидался тебя там, внизу?

— Тс-с-с!.. именно о них я веду речь. Ты можешь влепить мне пощёчину, Гертье… или две, как захочешь. Я заслужил. Они наняли меня, чтоб я повсюду с тобой шлялся, водил по злачным местам…

Гертье перестал замечать холод. Он впился глазами в раскисшую физиономию приятеля и старался не пропустить ни слова из его покаянных речей. Внешний холод для Гертье исчез — зато душа оледенела, и по ней двигались стальные резцы, выцарапывая глубокие, незаживающие раны-борозды. Неожиданно он до болезненной ясности понял, что означает фраза «сердце истекает кровью».

— Ударь, — плаксиво канючил Бабель, и в его просьбе не было ни грана криводушия. — Мне легче будет, ударь. Да, я подлец. Это профессия, я уже насквозь ею пророс, мне поздно переучиваться. Знаешь, когда катишься вниз, схватишься за любое предложение… Ведь я не кто попало — я окончил Хартес, практику свою имел, у меня был диплом, патент нотариуса… Что мне было — отказаться от всего, переехать с вещами на Висельный берег? Оттуда на лучшие улицы не возвращаются. А в колонии надо ехать смолоду, без семьи. Вот и взялся. Платили гроши. От тебя я больше получал…

— Кто они? — железным голосом спросил Гертье.

— Не знаю, — Бабель вконец осип или боялся говорить о нанимателях. — Я их всего три раза видел; нынче — четвёртый. Беги от них, Гертье, беги не глядя. Они хуже чертей. Убьют походя, как одуванчик тросточкой сшибут.

— Что им надо от меня?

— Чтоб ты по уши залез в долги, — открылся Бабель. — Теперь пришли чего-то требовать. Беги, пока не поздно. Оденься — и улепётывай что есть духу.

— Они внизу?

— Да. Не вздумай к ним сойти! Я говорю — чёрным ходом, а потом быстренько на вокзал! И первым поездом — домой, в Ругию. Граф-отец поймёт, он простит, я уверен!

— Убирайся, — коротко бросил Гертье, навсегда отсекая от себя всё связанное с Бабелем.

— Не выходи к ним, Гертье! — бочком обходя бывшего друга, молил Бабель. — Христом-богом заклинаю! Они не помилуют. Только бежать, только бежать… Уйдём вместе, а? Зайди, скажи ей что-нибудь, чтоб не волновалась, одевайся — и на Гуфарат. Пусть её ждёт, зачем она тебе! с ней ничего не сделается. А ты — ту-ту-у!.. — изобразил он паровозный гудок. — Только, пожалуйста, вынеси мою трость…

Гертье сгрёб Бабеля за грудки так, что тот запищал. У студента, с малых лет верхом охотившегося в лесах, была железная хватка.

— Проваливай, и побыстрее, гадина. Иначе на Висельном берегу тебя будут звать Нос-В-Лепёшку.

Дважды просить Бабеля не потребовалось — он понёсся по лестнице со скоростью, опровергающей все толки о том, что-де пузаны — народ неповоротливый. Внизу его подстерегал консьерж, которому уже надоело караулить раскрытый угольный ларь:

— Месьер Бабель, да что я, из-за вас тут должен до утра на холоду стоять? Набирайте-ка своё ведро и денежку гоните. Разбудили меня, вытащили из кровати, а сами…

Проскочив мимо, Бабель вскинул щеколду задней двери, вылетел из дома на манер артиллерийской бомбы, покидающей дуло пушки, и припустился по набережной.

— Он не преуспел, — констатировал Кефас. — Войдём? Консьерж диву дался — парадная дверь открылась сама

по себе, без ключа и скрипа. Вошедшие господа — те, что домогались встречи с кавалером или его убежавшим приятелем, — вели себя в подъезде как домовладельцы, даже не заметили консьержа, и это его рассердило.

— Позвольте, господа, позвольте! Здесь вам не галантерейный магазин, чтоб без спроса заходить; тут частный дом, а не публичный! Ежели вас не принимают, так разрешите вас наружу проводить! Не время для визитов — полночь тёмная!..

После этого язык консьержа окостенел во рту, словно кляп, и старому привратнику показалось, что его подняло и бросило во внезапно раскрывшуюся дверь каморки, зашвырнув прямиком в кровать, где его плотно обняли одеяла. Затем он провалился в непроглядный, чёрный сон беспамятства.

Гереон с лёгкой гримасой помял пальцами что-то невидимое и отбросил, будто скомкал ненужную бумажку.

Безмолвный и подавленный Гертье остался на площадке.

Когда рушатся иллюзии, их обломки ранят душу, а прозревшие глаза жестоко режет свет обнажённой правды. За какую-то пару минут полунищая, но весёлая студенческая жизнь предстала ему в подлинном виде — камрад оказался наёмным шутом, предателем всех тайн Гертье, свидетелем его поступков, по чьему-то наущению коварно завлекавшим графского сынка в паутину долгов, как в ведьмин лес, откуда нет выхода. Душа, растянутая между бедностью и желаниями, надрывалась — и дала тонкую трещину, которую Бабель расширил разговорами о вольготном житье в кредит… затем последовал намёк, как добыть денег путём почти невинной махинации. Ни слова о том, что это — преступление. «Ловкость», «находчивость», «удобный случай» — Бабель-искуситель использовал весь лексикон соблазна, чтобы Гертье воспринял трюк с векселем как приключение, где нужны выдержка и гибкость ума. Когда веришь в то, чего хочешь, — поверишь и в ложь. Оп-ля! и вот они, монетки!..

Даже в конце своей миссии Бабель ломал комедию, изображая приступ дружеского участия.

Но с какой целью была соткана паутина? Кто хотел запутать Гертье и привести его к подлогу?

Ответа он не знал. Но по шагам, доносившимся снизу, Гертье догадался, что ответ близится. В колодце пустоты, обвитой ступенчатой спиралью лестничных маршей, он увидел две неторопливо восходящие фигуры.

Вид этих двоих, поднявшихся на лестничную площадку, немного смутил его.

Они были похожи на него самого… даже, скорей, на него и батюшку, стоящих рядом. Разве что щегольские пальто и цилиндры были не того фасона, какой носили Валлеродены. А вот лица, осанка, уверенная надменность показались Гертье знакомыми.

— Монсьер Гертье дан Валлероден? — нарочито громко, но вежливо спросил старший.

— Это я. С кем имею честь? — взведённый беседой с Бабелем до звона, как часовая пружина, Гертье тем не менее вёл себя с подчёркнутой церемонной сухостью.

— Гереон, — старший слегка наклонил цилиндр.

— Кефас, — представился младший, который вполне мог быть двоюродным братом Гертье, если б у его тётушки хоть раз родился мальчик.

— Что вам угодно?

— Пожалуй, это не лучший час для встречи, — плавно начал старший гость, спокойно и пытливо изучая Гертье, — но так вышло, что мы не имели возможности явиться раньше. У нас, кавалер, есть разговор щепетильного свойства, непосредственно касающийся вас.

— Час в самом деле поздний, когда в гости не ходят, — категорично заявил Гертье. — Если у вас ко мне дело, его можно перенести на другой день. Завтра… то есть уже сегодня после завтрака я смогу вас выслушать. Надеюсь, это вас устроит.

— Отнюдь нет, — Гереон умел настаивать. — Дело должно быть решено безотлагательно и чем скорее, тем лучше. Разговор не займёт много времени — не дольше получаса, я думаю. Но говорить о личном… даже о глубоко личном на лестничной площадке не следует. Было бы уместней продолжить беседу в квартире. У вас.

— Нет, — сразу и решительно отказал Гертье. Довольно и того, что приятель, сосавший его деньги как пиявка, после каждого кутежа докладывал этим блондинам о всех тратах и долгах кавалера дан Валлеродена. Честное имя девушки не может быть запятнано, никто посторонний не увидит её в его доме. Нет сомнения, что Бабель всё выложил своим хозяевам о гостье кавалера, но болтовня проходимца — опустившегося бывшего нотариуса и поверенного без диплома — это одно, а личное свидетельство двух приличных господ — совсем другое.

— Видите ли, монсьер дан Валлероден, — афронт не обескуражил терпеливого гостя, — ваша будущность под угрозой, и мы стремимся уберечь вас от опасности. Поверьте, мы руководствуемся самыми искренними побуждениями. Так может быть, мы вместе пройдём в квартиру?

— Нет, — твёрдо повторил Гертье. — Мы с вами незнакомы, и, признаюсь, я чрезвычайно удивлён тем, что вы так обо мне печётесь.

— Мы — ваши родственники, и наш интерес к вашей судьбе вполне объясним. Мы действуем по праву кровного родства, — ответил Гереон.

— Я вас не знаю. — Мысль о каком-то дальнем родстве с незваными гостями не была совершенно чужда сознанию Гертье, но их визит выходил за рамки вежливости, принятой у порядочных людей.

О родичах с подобными именами он никогда не слыхивал. Какая-то побочная ветвь, отколовшаяся и затерявшаяся в колониях или в Америке?.. В родне всегда найдутся отщепенцы, опорочившие фамилию и скрывшиеся от суда за океаном.

Невольно примерив к себе последнюю мысль об отщепенцах, Гертье с тревогой понял, что она вот-вот придётся ему впору, как платье брата-близнеца. Для чего эти, с фамильной внешностью, подводят под него мину? На что они надеются? Пригрозить разоблачением и предъявить права на наследство Валлероденов? На титул и земли?.. Немного же им достанется. Но если в субституции отцовского завещания назван какой-нибудь заморский Гереон, блондинам выгодней, чтобы Гертье попросту исчез. Сменил имя, присоединился к авантюристам, сгинул где-то в тропиках… А как деликатно подбираются: «стремимся уберечь вас», «по праву кровного родства». Нет, пока не предъявят доказательств, уступать им ни в чём нельзя.

— Вы никогда не приезжали в поместье батюшки.

— Приезжали, только вы нас не видели. Вы спали.

— Что же мешало вам приехать днём, когда все бодрствуют?

— Ряд обстоятельств, которых вы не поймёте.

— Можете их перечислить, у меня хорошее образование.

— Эти причины не входят в круг гимназических и университетских дисциплин.

— Иными словами, вы ничем не можете подтвердить своё родство со мной. Не смею вас дольше задерживать. Будьте здоровы.

— Монсьер дан Валлероден, я советую вам хорошенько подумать, прежде чем наотрез отказываться от беседы с нами. Мы можем обождать вашего решения… скажем, около часа. Но не дольше. Вы сами можете назвать срок.

— По-моему, я свободен располагать своим временем, как мне угодно, и не обязан принимать в расчёт сроки, назначаемые вами, — Гертье заговорил резче.

— Всё зависит от погоды, — туманно заметил Гереон. — Итак, мы хотим услышать, какой срок больше подходит вам.

— Я дам ответ, как только выпью кофе, — сказал Гертье, про себя решив, что, поскольку в квартире нет ни одного кофейного зерна, исполнить обещание он всё равно не сможет, но обманывать гостей не стоит — утром можно послать служанку в лавку колониальных товаров, и тогда… А вот дождутся ли господа ответа на крепнущем морозе — это их заботы, не его.

— Что ж, нас это устраивает. Мы прогуляемся по улице и вскоре возвратимся.

Когда Гертье вошёл в комнату, на лице его было выражение, которое можно наблюдать лишь у гренадеров, несущих караул при гробе государя. Но оно вмиг сменилось непритворным удивлением, едва он увидел, что Рагна — откуда что взялось?! — держит нацеленный ему в грудь увесистый револьвер. Девушка выглядела дико, словно прибежала сюда в слезах после душераздирающей семейной сцены, а вслед ей неслось: «Ты мне больше не дочь! Вон из дома, мерзавка!» Бабель после переговоров с жемчужно-серыми блондинами был бледен и подрагивал, но Рагна выглядела куда хуже — белее свежевыпавшего снега, а револьвер в её руках трясся крупной дрожью, как телега на ухабах.

— Вы! — крикнула она ломающимся от душевной боли голосом. — Не приближайтесь! Я выстрелю!

— Сьорэнн, да вы не в себе, — подойдя, Гертье с большой осторожностью вывернул оружие из стиснутых пальцев девушки, следя за тем, чтобы ствол был направлен в сторону. — Эта штука не для дамских рук. Отдайте, пожалуйста.

— Почему вы… почему вы не назвались? — обезоруженная, она держалась так же нервно и дерзко.

— Отчего же? Я сказал вам своё имя.

— Но не фамилию! Вы — Валлероден! я всё слышала!

— А что в этом такого? Действительно, я — дан Валлероден.

— Я не могу! я не желаю оставаться рядом с вами ни секунды! Подайте мне пальто. Я ухожу. Кто к вам приходил? Их было двое — Гереон и Кефас, да? Я так и думала! Вы заодно — ну как же, родичи! — В последнем слове прозвучала ненависть крайней степени. — Но я не позволю, слышите, не позволю вывести меня к ним за руку. Я выйду — сама… и кинусь в лестничный пролёт!.. живой я им не достанусь! никогда!!!

— Э, постойте-ка, — Гертье цепко удержал её за руку, когда она попыталась рвануться к двери, до затмения рассудка взвинченная своей идеей, — я вас не понимаю. Что значит — «не достанусь»? Они что-то замышляют против вас? Они вас преследуют?

Рагна ошарашенно замерла, даже не попытавшись высвободить руку или хотя бы возмутиться его непочтительным обращением, вскрикнув: «Что вы себе позволяете?!» Глаза её округлились.

— Как… Вы не… не знаете, почему…

— Рагнхильд, я знаком с вами всего пару часов, а с теми господами — меньше четверти часа. До сего дня я не встречал ни их, ни вас. Я не знаю за собою никакой вины, из-за которой вы могли бы целиться в меня. Тем более я не состою с этими Кефасом и Гереоном в сговоре. И наконец, у вас короткая память, сьорэнн: я поклялся, что оберегу вас от любой опасности — а Валлеродены словами не бросаются.

— Вы будете защищать меня?.. — в полной растерянности проговорила Рагна. — Ведь вам ничего обо мне не известно!..

— Какое это имеет значение? Слово есть слово.

— Отпустите мою руку, — попросила она тихо. — Вы не можете обо мне заботиться. Вам нельзя. Я — ваш враг.

— Не смешите меня, Рагнхильд, — Гертье осмотрел револьвер. Хм, заряжен!.. После родичей-блондинов, посвящённых в его секреты, — девушка с оружием и некой безумной враждой к Валлероденам. Будь ты вдвойне душевно крепок, и то голова кругом пойдёт. Однако если встреча с Ратной явно случайна, те двое шли по адресу, который знали точно — от Бабеля. Во всём этом следует разобраться. — Лучше расскажите, кто эти двое, — кажется, вы с ними знакомы куда больше моего.

— Чёрт бы побрал их обоих, — в голос Рагны вернулся холодок самообладания. — С меня достаточно, что я помню их имена, а их лица — хоть бы и вовсе не видеть! Они в самом деле ваши родственники… не улыбайтесь! Я говорю серьёзно. И то, что я враждебна вам, — чистая правда. Я… — Она сжала губы, обдумывая, говорить ей дальше или нет. — Как это отвратительно, что я с вами встретилась…

— Боюсь, без этой встречи вы замёрзли бы насмерть.

— О, не переживайте — они не позволили бы мне умереть. Я нужна им. Слушайте, кавалер дан Валлероден, вы ещё готовы мне помочь?

— Всегда. Но вы рассказываете мне нечто бессвязное. У меня складывается впечатление, что один из нас помешался. Я начал сомневаться в том, что вижу и слышу. Так вы говорили о вражде… продолжайте!

Узел загадок скручивался всё туже. Оказывается, блондины шли и к нему, и за ней! И с каждым шагом вопросов больше, чем ответов.

— Должно быть, между нами возникла связь, — задумчиво произнесла Рагна, бессознательно теребя складки своего платья, — чего я не предвидела… сгоряча… ах, зачем, зачем так случилось!.. Кавалер, это давняя история. Тому уже четырнадцать лет. Я была маленькой. Отец вашей невесты охотился; его земли граничат с нашими. А мой брат… в общем, он гулял… в необычном виде. Барон Освальд застрелил его, приняв за… ну, это не важно. Короче говоря, — взглянула она в глаза Гертье, — тогда я прокляла вашу невесту насмерть. Атталину дан Лейц. А меня зовут Рагнхильд Брандесьер. Если вы верны слову — дайте мне нож. Или верните пистолет.

Брандесьеры! Гертье словно водой окатили — это соседнее семейство ругов, чьи владения вплотную примыкают к имению Лейцев — и чью границу, как говорила Атталина ещё в детстве, запрещено переступать. Почему? Нипочему, просто нет с ними ни дружбы, ни каких-то других отношений. Ручей и рубеж, проходящий по лесам, пересекают только браконьеры и зверьё, да ещё государственные землемеры, сверяя межи господских владений с картой. Сколько детей у Брандесьеров и какого они возраста, Гертье никогда не интересовало. Сказываются восемьсот лет вражды ругов и салисков.

— А нож вам для чего? — вырвалось у Гертье, оторопевшего от признаний Рагны.

— Нарезать сыру, — буднично ответила Рагна, но во взгляде её читалось иное, страшное намерение.

— Чушь какая-то… Атталина жива! Она здорова, ничего с ней не случилось…

— Всё впереди. Скоро ваша свадьба, вот тогда исполнится проклятие. Мне… я старалась причинить Лейцам как можно больше зла и боли, — Рагна сжала кулачки, — потому что у меня был брат! любимый! Если бы вы увидели своего родного брата с грудью, разорванной пулей?!. Я его помню живым как наяву. Мне до сих пор больно. И я сделала так, чтоб Лейцы страдали годами, а в конце пусть их ждут муки дочери, смерть и погребение. Я сказала… — Рагна в жестоком упоении вскинула голову: — Огеньдеш на Атталину дан Лейц! Пусть он падёт на новобрачную в день её счастья и она вспыхнет как факел! Барон Освальд, прими отмщение от Рагнхильд Брандесьер! Я своих слов обратно не возьму!

Голос её погас в тишине комнаты. Гертье показалось, что он слышит, как оконные стёкла с медленным шорохом затягивает морозный узор.

— Я не метила в вас, — глухо выговорила Рагна после долгой паузы. — Так получилось… Теперь-то вы меня, выгоните?

— Холодает, — невпопад сказал Гертье. Печь почти угасла…

— Немудрено, — Рагна вздохнула. — Ваша родня старается. Они лишили меня силы — и теперь будут нагонять холод, пока мы не окоченеем. Впрочем… вы можете уйти. Тогда они войдут, ведь я здесь — не хозяйка жилья и огня.

— Почему они вас преследуют?

— Я же все объяснила! Может, мне по-ругски повторить, чтоб вы поняли? Они хотят, чтобы проклятие исчезло… вместе со мной.

— А вы ничего не можете сделать? — спросил Гертье негромко. — Снять его, отменить…

— И не могу, и не хочу. Пусть горит.

Гертье, хотя он был смятен и угнетён обрушившимися на него откровениями, машинально примечал какие-то мелкие, но необычные перемены в комнате. С момента, когда он вернулся после беседы с Гереоном, окна сильно затянуло морозными узорами. Дыхание Рагны начало вырываться из её ноздрёй и рта полупрозрачным паром — да и у губ самого Гертье пар явственно заклубился слабым тающим облачком. Понемногу становилось все холодней. Подойдя к умывальнику, Гертье обнаружил, что вода в нём покрылась ледяной каймой. Льдистые иглы вытягивались от краёв посудины, обрастая хрупкими перемычками, соединяясь ими и расширяя кольцо наледи.

— Чертовщина, — вырвалось у него. — Сплю я, что ли?.. Что происходит?!.

— Холод стягивается к нам, — Рагна, озябнув, обхватила себя руками, положив ладони на плечи. — Они собирают его в шар. Мы будем в центре. Уходите, кавалер; ещё не поздно. Они могут пожертвовать вами; в конце концов, найдут другого жениха для Атталины. Без проклятия, без меня она спокойно выйдет замуж.

— «Найдут»? Что вы этим хотели сказать? — Гертье кинулся к угольным вёдрам, заглянул — осталось мало… и печь горит так, будто умирает.

— А вы не знали?.. Ну конечно, вам знать не обязательно. Они сводят вас и женят, чтобы их порода не угасла. Сохраняют кровь. Радетели!

«Обычай жениться на троюродных кузинах, — блеснуло у Гертье новое открытие. — Будто племенное скотоводство!.. Бедняжка Атталина — и бедняга я, куда влип!»

Он ссыпал весь уголь в одно вёдро и переставил к печке.

— Ничего, согреемся. Пиронафтом оболью — разгорится как в аду!

— Бесполезно, — голос Рагны слабел то ли от холода, то ли от предсмертного уныния. — Они крадут тепло, оно уходит к ним.

— Если вы можете управляться с огнём, — свирепо выпрямился Гертье, — то пусть от вас будет хоть какая-то польза. Насылайте, если жить охота! Сюда, — показал он пальцем на печку.

Теперь он целиком и полностью поверил в сказки о ругинках, заклинающих огонь, воду, раны, дождь и волков. К тому же и фамилия! Не надо ни догадок, ни заумных толкований — истина лежала на поверхности, на виду у всех. Люди ленились напрячься, чтобы понять: Брандесьер — Пожар-Господин. Ну и достались Лейцам соседи!..

— Зачем вы стараетесь? — с упрёком в голосе спросила Рагна. — Все напрасно! Вам с ними не сладить. Вы — полукровка, а они — чистокровные…

— Ничего, потягаемся и с чистокровными. А насчёт полукровок — выражайтесь осторожней, милая, это звучит оскорбительно. Разжигайте.

— У вас нет угля! Это последний!

— Что-нибудь придумаем.

— Прекратите издеваться надо мной! Или выставьте меня — или уходите!

— Не дождётесь. Я вас не выпущу, даже если вы захотите уйти.

— Да вы… с ума сошли от вашей феодальной гордости!

— Благодарю за комплимент. Я постараюсь сохранить этот предрассудок. Так вы будете разжигать?

— Я вас ненавижу! И вы должны ненавидеть меня!

— Мало ли как я к вам отношусь. Есть понятия выше личной неприязни. Короче, договоримся так: вы не совершаете никаких глупостей и поддерживаете огонь в печи до моего возвращения.

— Куда вы?! — всполошилась Рагна.

— Ах да… забыл кое-что. Позвольте-ка надеть на вас ольстер. Так теплее.

— Нет, вы ответьте мне — куда вы собрались? — Рагна лихорадочно застёгивала пуговицы, поскольку служанки тут не было. — Вы обязаны сказать!

— Почему — обязан? — Гертье засунул револьвер за пояс.

— Потому что я так хочу! — она негодующе топнула каблучком.

— Хорошо — я иду за дровами. Довольны?

— Да, да. Только…

— Что?

— …поскорее, — прошептала она, но затем гневно блеснула глазами: — И не вздумайте хитрить! Иначе я разобью бутылку с пиронафтом об пол и подожгу.

— Себя вы не жалеете, так вспомните о тех, которые спят в доме; их-то за что? Не беснуйтесь и ограничьтесь пока печкой.

На площадке первого этажа Гертье снял со щита пожарный топор с крюком на прочном топорище. Ларь с углём оказался закрыт на замок и весь заиндевел. Попытки сбить замок топором ни к чему не привели — ларь будто окаменел или весь был сделан из железа. Оглядевшись, Гертье убедился, что инеем покрываются и стены подъезда, и перила, и ступени — седой налёт стелился белой накипью, снежным пухом, нарастал рыхлыми свисающими прядями. Топор и револьвер показались Гертье ненужным железом — куда стрелять, кого рубить, если враг разлит в воздухе и поступь его видна лишь на термометре как понижение красного спиртового столбика?.. Наскоро проверив, хорошо ли заперты двери дома, он побежал наверх, боясь, что замок и щеколда — не преграда и жемчужно-серые уже входят в квартиру, невидимо обогнув его с потоком холода.

К счастью, опасения его не оправдались. Крюком, что торчал на обухе топора, он зацепил кровать за верхнюю трубу спинки и с грохотом подтащил почти вплотную к печке.

— Забирайтесь в постель, — велел он Рагне, с треском обрушив топор на венский стул. — Нет, погодите! сперва тюфяк. Вторым накроетесь. Прячьтесь с головой, как в нору. Вот ещё покрывало вдобавок, — отставив топор, Гертье достал из шкафа длинный и просторный плащ, подбитый тяжёлым медвежьим мехом. — Завернитесь в него и укладывайтесь.

— В пальто?.. — Рагна колебалась, не решаясь поступить вразрез с приличиями.

— Ив обуви! Сейчас не до этикета.

— Ogenjdesh! — призвала она, указывая на печь, набитую обломками букового дерева. Дух, с трудом очнувшись от усыплявших его чар, воспламенил топливо, и огонь в печи загорелся жарко и ярко. Скованными движениями Рагна взвалила тюфяки на кровать, замоталась в медвежий плащ и кое-как влезла между пышными объёмами тюфяков. Прикончив и второй стул, Гертье отрицательно покачал головой:

— Не так. У вас ноги снаружи. Сьорэнн, вам придётся смириться с тем, что я вас разую. Представьте, что я — паж… Снимайте шарф, — он снял свой, затем взял пару полотенец.

— Я обойдусь без вашей помощи, — пробормотала Рагна сердито, путаясь в шнуровке башмачков. — Что вы надумали? зачем шарф?

— Вместо портянок. Ботинки тесные, ноги в них скорей замёрзнут, поэтому надо чем-нибудь обернуть ступни.

— Не дотрагивайтесь до меня!

— Рагна, для препирательств и смущения у нас нет времени. Вы не умеете защищаться от холода. Предоставьте это мне. Поверьте, мне сейчас куда важнее выжить, чем любоваться вашими ногами.

Она перестала противиться. Ступни её сильно прозябли в чулках и — тут Гертье испугался по-настоящему — никак не отвечали на его прикосновения.

— Вы их чувствуете? Вы чувствуете свой ноги? Рагна!

— Да. Вроде бы. Укройте меня побыстрее.

— Согните колени, — он подвернул юбки так, чтобы они закрыли поджатые ноги, а ниже подоткнул край медвежьего плаща. Только теперь он заметил, как застыли его собственные руки — пальцы едва гнулись, а кожа рук заметно побелела. Гертье плеснул на ладони спирта из спиртовки и стал растирать кисти, пока они не согрелись; тогда он надел перчатки.

Рагна сложила верхнюю кромку плаща в подобие капюшона; из мехового кулька выглядывал её носик и моргали насторожённые глаза. Дрова из стульев прогорали слишком быстро, давая мало тепла. Сдёрнув скатерть со стола, Гертье примерился, как будет удобнее рубить его. Для начала расколол на три части трость Бабеля.

Лопаясь, тихо звякнула промёрзшая бутылка с вином.

Со звоном треснуло от холода оконное стекло.

Гертье взмах за взмахом посылал лезвие топора в неподатливое дерево, превращая работу столяров в щепу и обломки. Он старался ударить сильней, размахнуться шире, чтобы движения мышц грели тело изнутри, как у дровосека. Он вымел из головы все иные соображения, кроме своей цели — добыть из обстановки комнаты как можно больше дров для чудовищно прожорливой и почти не согревающей печи. За столом в горящий зев последуют диван и жардиньерка, потом туалет (зеркало — разбить крюком топора, чтоб не возиться, вынимая его), затем — бюро. Книги? нет, никогда. Хотя… может статься, настанет и их черёд. А вот привезённый из дома кофр сгодится однозначно.

— Кавалер… — робко позвала Рагнхильд из своего мехового гнёзда.

— Да? Что такое?

— Вы… продержитесь до утра?

— Трудно сказать, — Гертье утёр пот, и стоило ему остановиться, как холод стал смыкать тиски, опаляя кожу леденящим дыханием. Пальцы свело на топорище, он лишь с усилием смог разжать их. — Термометр больше не работает, спирт опустился ниже шкалы.

— Вы не заснёте?

— Ну уж нет! — На душе было тоскливо, но Гертье всё-таки усмехнулся. — Если заснуть — не проснёшься. Лучше следите за собой, сьорэнн. Лёжа в тюфяках скорее задремлешь.

— Мне не до сна. Поймите, я совсем не против вас…

— Ба! а как же вражда?

— О, она всегда со мной! Я не отступлюсь. Я только хотела сказать, что… я не знала, кто именно станет её женихом. Вас-то проклятие не касается, понимаете? Вам не обязательно жениться на Атталине. Ведь это задумано нарочно, чтоб у неё родились дети от вас. А она вас не любит и замуж не хочет… вы что, не догадываетесь, как поступить?

Топор Гертье звучно хрястнул, разваливая крышку стола.

— Вы предлагаете расторгнуть помолвку — или сбежать из-под венца. Мило, очень мило. Но теперь… — Наметившись, Гертье ударил, разрубая сухое дерево, и по лакировке молнией пробежал бело-жёлтый косой раскол. — Теперь я проникся чувствами Атталины. Вы же не хотите умереть, верно? Вот и она не хочет. И боится меня. Любой другой жених принесёт ей то же самое. Приятное ожидание замужества, не так ли?.. Но я не просто наречённый — я её троюродный брат. Я не оставлю сестру в опасности. Это было бы постыдно, сьорэнн. И я ни за… — прицелился он топором в крупный кусок столешницы, где трещинами обозначились её составные части. — Что!.. — топор клином расщепил плотно пригнанные доски. — Не покину её. Запомните это.

Он до жгучей боли ясно представил, что значат слова «вспыхнет, как факел», прозвучавшие в проклятии. Как факел… Огонь может наброситься в любой момент. Падающая свеча в церкви. Прикосновение кисейным рукавом к ночнику у брачного ложа. Отлетевшая головка спички. Скольких женщин и девиц окутал огненный саван внезапно загоревшегося платья! И нет спасения. Обожжённое тело цвета мяса, слезающая мокрой кровянистой плёнкой кожа, спалённые до корней волосы, смерть в невыразимых муках. Разве что забытье смилуется, избавит от адской пытки.

Гертье вообразил себе, как Атталина при свете мирной лампы разглядывает своё лицо в зеркале и думает: «Мои ресницы, мои губы, мои ушки — неужели они только пища огня? А мои драгоценные глаза? они помутнеют, словно у вареной рыбы? А мои волосы, мои чудесные локоны — разве они обречены в жертву пламени?..» Она — дочь барона, она тверда; нельзя позволить страху исказить черты лица, плаксиво искривить дрожащий рот. Но по сторонам точёного носа появляются блестящие дорожки медленных слез: «Стать кем угодно — ивой у пруда, птицей на ветвях, летним облаком, чёрной монахиней — только не снохой дан Валлеродена, не женой Гертье!..»

И годами жить, зная о проклятии, с каждым годом, каждым днём приближаясь к роковой развязке!.. Сьорэнн Брандесьер сумела состряпать мщение по высшему разряду, ни с какой стороны не объедешь. Если только… Гертье ощупал пальцами гладкое, крепкое топорище. Один удар! Всего один! Главное своими руками. Иначе отчего Рагна так стремилась умереть сама, по собственной воле? Не от рук его родичей, распоряжающихся холодом как оружием… Убийство тоже подчинено правилам. Убить оскорбителя на дуэли — значит смыть бесчестие, а если его сбросит лошадь, если он споткнётся на лестнице, утонет, отравится, повесится — сатисфакции не будет, уязвлённая честь навсегда останется неудовлетворённой. Но получение сатисфакции можно передоверить — прежде всего единокровным родичам; на этом основаны все процедуры кровной мести — все сеньориальные файлы и вендетты.

Видимо, Рагна что-то заподозрила в его остановившемся взгляде и топоре, замершем в наполовину поднятой руке. Она не проронила ни звука, но глаза её наполнились слезами.

Двуручный пожарный топор тяжёл и остёр. Сила, с какой Гертье делал из мебели дрова, была велика. Взмах, блеск — и проклятие рассеется, разлетится тёплыми алыми брызгами, сольётся с постели на пол дымящейся, замерзающей вишнёво-красной струйкой. Атталина с улыбкой пойдёт под венец, больше не боясь объятий огня.

«Я погибла», — подумала Рагна, ощущая неотвратимую близость смерти. Каменный взгляд Гертье приказывал не уворачиваться и не шевелиться, чтобы всё удалось с одного удара.

Подняв топор — Рагна ахнула, спрятав лицо в ладонях, — Гертье всадил его в доски пола.

— Становится прохладно. Я, пожалуй, оденусь.

Надевая честерфильд и картуз, он с трудом двигал руками и туго поворачивался застывшим туловищем. Он всегда относился к холоду легко, даже любил прохладную погоду и считал умение переносить мороз фамильным свойством наряду с ночным зрением и тонким слухом, но сегодня это свойство начало изменять ему. Холод охватывал тело, проникая вглубь, от кожи в плоть. Гертье разминал пальцы, но это почти не помогало от нарастающей скованности. Поводив глазами, он отметил, что инеистый пушок начал появляться на обоях и на потолке комнаты. Сонливая усталость подкрадывалась, наливая тяжестью руки и ноги, заставляя веки смыкаться, а голову — клониться под весом дремоты.

Он очнулся и поднял глаза, заслышав деликатный, негромкий стук в дверь. Вырвав из пола топор, он оглянулся на Рагну — та совершенно зарылась в покрывала и тонко всхлипывала. Поразмыслив, Гертье отставил топор, но расстегнул пальто, чтобы удобней было достать револьвер.

Гереон и Кефас стояли в шаге от порога, такие же свежие и нечувствительные к морозу, как и в прошлый раз. Похоже, замки и засовы не могли их удержать — они ждали только приглашения, чтобы переступить рубеж.

— Вы что-нибудь надумали, монсьер дан Валлероден? Времени у вас было вполне достаточно, чтобы выпить кофе.

— Если оно есть. А поскольку у меня нет кофе, я не могу его выпить и, следовательно, не дам вам ответа.

— Ах вот в чём причина… Это поправимо, — Гереон протянул ему мешочек, пахнущий хорошо обжаренными кофейными зёрнами. — Примите в подарок. Преподносим от души, как близкому родственнику. Пейте — и отвечайте.

— Я не обещал пить немедленно, — Гертье нашёл в себе солидный запас дерзости, хотя холод уверенно одолевал его. — Возможно, вам придётся ждать до утра.

— Боюсь, к утру вы уже не сможете ни пить кофе, ни отвечать, ни вообще делать что бы то ни было, свойственное живым людям, — жёстко молвил Гереон. — Монсьер Гертье, советую вам умерить своё упрямство. Полагаю, что вы уже сделали ряд интересных и неприятных открытий по части родословной и дел между соседями.

— Да, вы на сей счёт неплохо постарались.

— Что вам ещё надо узнать сверх того? Теперь вам известно, кто та молодая особа, которую вы скрываете…

— Вы ошибаетесь, — высокомерно ответил Гертье. — Я проживаю один; никаких гостей в квартире нет.

— Полноте, кавалер, — Гереон стал чуть фамильярней, — не отрицайте очевидного. Вы не хотите компрометировать девушку? Поверьте, ваше доброе отношение к ней совершенно излишне. Она не та, чью честь и репутацию вам следует оберегать.

— Позвольте мне самому решать, кого оберегать, а кого — нет. Вас не касается, находится или не находится кто-то в моём доме, а ваше утверждение о молодой особе по меньшей мере бестактно. На первый раз прощаю, но — не испытывайте моё терпение, оно не бесконечно.

— Я уверен, что она вам назвалась, — продолжал Гереон как ни в чём не бывало, — и не смолчала об отношениях, которые связывают её с семейством Лейцев. Она гордится тем, что натворила. Вы поступили разумно, обезоружив её. То, что она хочет сделать с собой, должны совершить мы… или вы сами. Только тогда проклятие утратит силу. Решайтесь, кавалер. На карту поставлена судьба ваших детей.

— Ничто не заставит меня изменить своему слову, — помедлив, твёрдо промолвил Гертье.

Он сделал движение, чтобы вернуться в квартиру, но тут Гереон достал вексель и доверенность. Подъезд был освещён почти никак, но глаза Гертье различали все до мелочей — и он увидел, какие именно бумаги предъявляет ему жемчужно-серый господин.

— Простите, кавалер, но если вы — вы один — сейчас не покинете квартиру, эти улики окажутся в руках полиции. И вы отправитесь в тюрьму за подлог. Но прежде мы вызовем полицейских и будем понятыми при обыске. Надеюсь, вам известно, что по обвинениям в убийстве, государственной измене, изготовлении фальшивых денег и безнравственности полиция имеет право вторгаться в жилище без судебной санкции. Вашу гостью выведут из квартиры как шлюху, и ей придётся объяснять судье, как и почему она ночевала у мужчины. Вам известно слово «позор»?

— А вам — слово «честь»? — Удар не пошатнул Гертье. — напротив, прибавил ему стойкости, поскольку дело дошло до крайностей. — Вы шантажируете меня, как мелкий подонок.

— Сударь!!! — Гереон умёл и рычать, но Гертье устоял, даже не шелохнувшись:

— Ваш следующий шаг будет попыткой войти без разрешения. Думаете, я не смогу вас остановить?

Гереон быстро укротил порыв гнева, вернувшись в позу серебряной статуи.

— Я против дуэлей между родственниками, — произнёс он ровным тоном. — А то бы вы недолго прожили.

— Как знать; я метко стреляю. Родственные чувства не помешают мне принять ваш вызов. Можете присылать картель, в делах чести я всегда к вашим услугам. Будьте уверены — я научу вас биться на равных.

— Чему вы можете научить нас? — Гереон свёл брови, уставив на Гертье немигающий взор. — Вы настолько молоды, сударь, что вам чужда забота о своём роде и потомстве.

— А вы, монсьер, настолько стары, что ваша кровь остыла. Чтобы выжить, вы снисходите до браков с нами, молодыми и горячими, иначе угаснете, как догоревшие свечи.

Осанка Гереона не изменилась, но на лице под внешним лоском проявилось нечто устрашающее, словно с величавого господина спала маска, обнажив доселе скрытый лик древности, — и горькая, бездонная печаль звучала в его стихшем голосе:

— Вы даже отчёта себе не отдаёте в том, сколь жестоки ваши слова, кавалер Гертье. Поступайте как знаете, а мы продолжим добиваться своего.

— Я тоже, — войдя в квартиру, Гертье хлопнул дверью.

— Наша кровь, — отметил Кефас не без гордости.

— Он готов умереть за то, что сказал сгоряча, — вздохнул Гереон. — Что ж, друг мой, примемся за дело! Утро близится, а наши усилия пока безуспешны.

— К чему ваше самопожертвование? — укоризненно спросила Рагна. — Поймите, кавалер, — я всё равно не изменю проклятие.

— Незачем повторять, я это уже слышал, — Гертье ходил по промерзающей комнате, то хлопая себя по плечам, то энергично потирая руки. Пальцы почти потеряли чувствительность, да и нос едва ощущался, если его тронуть. Самое подходящее — присесть у печки, приблизив лицо и ладони к огню, но при сидении на корточках начинали коченеть ноги и туловище. Тряхнув чернильницу, Гертье вполголоса выругался — и чернила замёрзли! Керосиновая лампа горела кое-как, крохотным изнемогающим огоньком. Достав неоконченное письмо к Атталине, Гертье поставил чернильницу на спиртовку — может, содержимое оттает.

— Зачем вы так делаете? — не унималась Рагна. Гертье догадался, что она продолжает вести беседу, чтобы он отвечал. Когда воцарится гробовое молчание, родственники войдут.

— Вы можете меня не отвлекать? Я пишу невесте. На всякий случай хочу вас попросить о небольшой услуге — отправьте письмо, если я не смогу. Обещаете?

Сняв перчатки, Гертье долго дышал на пальцы и пробовал согреть их во рту.

Начатое третьего дня послание к Атталине никуда не годилось. Оно выглядело лживым, насквозь неискренним. Порвав его и бросив в печку, Гертье принялся за новое:

Дорогая моя Атталина!

Извините за скверный почерк, но иначе при таком холоде писать невозможно. Лишь сегодня я узнал причину Вашей нелюбви ко мне — всему виной проклятие, наложенное дочерью Брандесьеров. Милая, я всецело понимаю Ваше нежелание выходить замуж. Поэтому я приму как должное Ваш отказ, ибо речь идёт о Вашей жизни или смерти. Если мне суждено сегодня остаться в живых, я употреблю все свои силы на то, чтобы избавить Вас от проклятия. Знайте, что я не отказываюсь от нашей свадьбы и готов отложить её на любой срок, необходимый для Вашего спасения…

Закончив, он растопил на спиртовке палочку сургуча, запечатал письмо и приложил к сургучной кляксе перстень с гербом первого сына-наследника Валлероденов. Пятизубцовая фигура на нём означала, что ещё жив дед Марей. Оказалось, что среди вещиц, вытряхнутых в угол из ящичков пущенного на дрова бюро, нет почтовых марок. Тогда Гертье поставил ещё одно сургучное пятно и прилепил к нему два десятицентовика.

— Здесь — плата за пересылку, — показал он письмо Рагне.

— У вас пальцы посинели, — тихо сказала она.

— Пустяки, — Гертье поводил ладонью над пламенем спиртовки, как бы пробуя себя на роль Муция Сцеволы, но не почувствовал огня. «Плохо дело», — со снежным шорохом пришла тревожная мысль.

— Идите ко мне, — решившись, Рагна приподняла тюфяк, служивший ей одеялом, и край медвежьего плаща. — Слышите? забирайтесь в постель!

— Простите, Рагнхильд, но я с вами не лягу.

— Боже, что вы себе вообразили?!. Я вас ненавижу, да — но не хочу, чтобы вы умерли. Сами же сказали — не время для приличий. Перестаньте делать вид, что мы с вами расшаркиваемся в салоне. Полезайте сюда… я прощу вас! пожалуйста, Гертье! не заставляйте меня унижаться! Я сама себе противна за то, что говорю, — а тут ещё вы со своей гордостью!..

— Жаль, нет меча, чтобы положить его между вами и мной, — пробормотал Гертье, устраиваясь в нагретом Рагной гнезде среди тюфяков и путаясь в полах её пальто и рыхлом ворохе юбок.

— Обнимите меня, — сурово велела Рагна. — Покрепче. Так будет теплее. Накроемся с головами, чтоб ни отдушины не было.

— Как нелепо то, что с нами происходит, — во тьме губы Гертье были совсем близко. Рагна старалась держаться подальше от них; его дыхание ласкало её лицо. — Вряд ли кто-нибудь сейчас сможет понять, каковы наши истинные отношения. Признаться, если б мы увиделись в салоне или в театральном фойе, я бы попробовал за вами приударить.

— А я бы отвергла ваши ухаживания.

— Из-за внешности?

— Да. Ваш род приметный. Вы отличаетесь тонкой красотой — и дамы, и мужчины.

— Не сочтите ответной любезностью, но вы не менее красивы. Барышня с огоньком… — голос Гертье зазвучал как-то сжато и принуждённо.

— Что с вами? вам больно?

— Пальцы ломит, — нехотя признался Гертье. — Кажется, я всё-таки их отморозил.

— Дайте мне ваши ладони, — властно потребовала Рагна. Трогая его пальцы, охваченные сильной болью, она что-то шептала, потом заговорила, и тон был невесёлым: — Да, крепко вам досталось от родни. Через полдня-день станет ясно, чего ждать — омертвения или исцеления. Тут я бессильна. От холода, который они насылают, нет лекарства.

Она подумала, что её могло так же хватить морозом по рукам, если бы не… Следом пришла волна тяжкого, пламенного стыда за все — за свою слабость, за помощь от вражеского рода. За то, что будущей ночью пальцы Гертье опухнут, станут красно-синими, кожа отслоится от них кровавыми пузырями и полопается, истекая сукровицей. Кожа сойдёт, обнажая чёрные пятна умирающей плоти, затем безжизненная чернота иссохнет до костей, и пальцы начнут отваливаться. Калека с култышками вместо рук, без ушей, с дырой на месте носа — ради неё? для того, чтобы она жила? согласно клятве, сказанной, быть может, ради красного словца?..

Раны от мороза так похожи на ожоги!

— Я не могу ничего сделать. Я не могу… не могу!

— Эй, успокойтесь-ка, сьорэнн. Хватит оправдываться; нам бы рассвета дождаться.

— А все ваш предок, этот Эрвей! Мало ему было знатных девушек и деревенских девок! понесло искать себе подружку там, куда и заходить нельзя!..

— О, вы знакомы с нашими фамильными анналами! — Гертье пытался говорить непринуждённо, превозмогая невыносимую боль в пальцах.

— Историю врагов надо знать лучше, чем свою.

— А я полагал, что вражда началась у вас с Лейцами, не раньше.

— Куда раньше, чем вы думаете. Но сильные роды стараются держаться врозь, не сталкиваясь. Нам с вами и так тесно на этой земле.

Гертье боролся с болью и надеялся, что она не позволит ему уснуть. Последние слова Рагны пробудили в нём небывало сильное чувство — его можно смело назвать великой любовью, если напрочь отрешиться от вечной игры мужчин и женщин. Внезапно ему предстала череда предков, уходящая в тёмное начало рыцарских времён — к основателю рода Эрвею, посадившему перед собой на спину коня девушку с золотыми глазами и светлыми шелковистыми косами. Его взор сиял восторгом, её — был нежен и таил в себе невысказанный вопрос. Достоин ли избранник? любит ли он её больше жизни? пронесут ли потомки его доблесть по дороге веков?

Во тьме под покрывалами для Рагны. забрезжил слабый, призрачный свет — он лился из зрачков Гертье.

И Гертье увидел, как дыхание исходит из губ Рагны едва видимым прозрачным пламенем.

— Я попытаюсь, — неуверенно проговорила она, распознав во враге истинного наследника по крови и вновь взяв его руки в свои. — Если не сможете терпеть — скажите. Не бойтесь.

Огонь изо рта её стал ярче, он сгустился и обрёл осязаемую теплоту. Она сдерживала мощь выдоха, выпуская пламя тихими, плавно струящимися языками, бережно обвивавшими пальцы так, чтоб не лизнуть кожу. Резь в пальцах стала почти нестерпимой, заставляя Гертье до скрипа сжимать зубы, — но, достигнув предела, стала отступать, бледнеть, рассеиваясь в воздухе.

— Теперь уши.

Закрыв глаза, Гертье выжидал, пока она овевала пламенным дыханием его виски и щеки. Он слышал глухое, мерное шипение, долгие звуки «х-х-ха-а-а-а». Временами его ноздрёй касался странный запах, в котором не было ни лёгкости птичьего пера, ни звериного шерстяного духа, ни бархатистого оттенка людской кожи — но слышался накалённый и живой металл. Он таил в себе глубинный пыл надёжно укрощённого огня, гибкую гладкость чешуи и упругий пульс тугих жил, несущих тяжёлую, вязкую, чёрную кровь.

— И нос.

Они сблизились лицами почти вплотную, их разделяла длина двух ногтей. Гертье осмелился посмотреть ей в глаза — и подивился, увидев её розовое, свежее лицо освещённым, но не трепетно-огненным, а ровным, будто лунным светом. Во влажных зеркалах её очей он узрел себя — и тогда понял, откуда этот свет.

Дверь не просто открылась — в неё ударили снаружи, не кулаком и не ногой, а словно могучим порывом ветра; затем послышались шаги. Отбросив плащ и тюфяк, Гертье выметнулся из постели, держа наготове револьвер, но замер.

Печь давно угасла, потухли и десятилинейка, и спиртовка, но сквозь замёрзшие окна в комнату пробивалось настойчивое бело-голубое зимнее утро. Безмолвный дом оживал — где-то за стенами, над потолком, под полом слышались бормочущие голоса, вскрики, шум передвигаемой мебели. Квартира в свете утра являла собой безобразное зрелище погрома — ничто из мебели не уцелело под ударами топора, даже доски из пола были кое-где выломаны. Вещи валялись по углам в хаотическом нагромождении, а железный лист, на котором стояла печка, был скрыт грудой пепла, похожей на курган в миниатюре. Иней, наросший на потолке и стенах, темнел мокрыми пятнами и таял, пропитывая обои. Холод исчез.

Где-то очень, очень далёко раздавалось неясное громыхание, словно в небесах резвилась гроза.

У порога стояли двое вошедших, в чёрном с головы до пят — чёрные шапки с шёлковыми отворотами, пристёгнутыми к тулье пуговицами, чёрные длиннополые сюртуки с необычно высокой талией и обшлагами до середины предплечий на крупных застёжках. Чёрные брюки их были заправлены в лоснящиеся ваксой сапоги; в руках они держали толстые трости с набалдашниками в виде волчьих голов — и блеск этих наверший вполне мог быть золотым. Одетые в чёрное были весьма высоки ростом и широки в кости, лица их выглядели вырубленными из желтоватого дерева! Молодой носил чёрные усы, а у старшего седые усы переходили в бакенбарды, и белые брови его выступали козырьками. По платью и наружности в них легко было распознать богатого ругского помещика из глуши — редкая в больших городах птица! — и его то ли племянника, то ли сынка.

— Рагнхильд, дитятко, с тобою все благополучно? — хрипловатым басом спросил пожилой великан на ругском языке, не меняя грозного выражения лица.

— Дядюшка! — радостно вскрикнув, Рагна мигом выбралась из постели. Она бросилась к седоусому и повисла у него на шее.

Ободряюще похлопывая Рагнхильд по спине, сумрачный старый здоровяк обводил комнату взглядом из-под щетинистых бровей. Всё, что здесь происходило ночью, он различал так же ясно, как если б события были описаны в раскрытой перед ним книге.

— Не плачь, деточка, все невзгоды позади.

— Я услышала гром — прогремело вдали — и подумала, что это — вы; но потом опять и опять…

— Взрывают лёд в гавани, чтобы дать ход кораблям. Под канонаду и мы незаметно пришли.

— Дядя Цахариас, это… — обернувшись, Рагна посмотрела на Гертье.

— Вижу.

— Он…

— Знаю. Милостивый государь, — гулко обратился Цахариас к Гертье на официальном языке королевства, — вам нет надобности представляться нам и объясняться. Вы принадлежите к издревле уважаемой семье, и в вашем благонравии нет и не может быть сомнений. Мы чтим долг, а посему вы вправе пожелать любой мыслимой награды и возмещения убытков. Я внимательно вас слушаю.

— Благодарю за предложение, монсьер Цахариас, но мне ничего не надо, — ответил Гертье вежливо и непреклонно. — Я вас не задерживаю. Будьте счастливы… как я.

Цахариас в раздражении пошевелил усами. Рагна отвернулась, а лицо черноусого богатыря стало враждебным.

— Не могу принять такого пожелания. Я догадываюсь, что вам стало известно… но сказанного об Атталине не вернёшь.

— Вот и я не стану провожать вас по-другому. Может быть, это отучит вас приравнивать временную боль утраты к ожиданию неминуемой и страшной смерти. Я скажу и во второй, и в третий раз — будьте счастливы как…

— Постойте! — Цахариас предостерегающе вскинул руку. — Будьте осторожнее в речах!

— Скажите это сьорэнн Рагнхильд.

— Каждый страдает своей болью, — зло проговорила Рагна, — и никто не хочет понять чужую. Я сравняла счёт утрат, и справедливо сравняла — невиновную за невиновного, смерть за смерть. Кавалер, таков закон мести!

— Я стою за свой род — это тоже закон.

— Всю минувшую ночь вы стояли за нас, — молвил Цахариас, понизив свой мощный голос.

— Так сложились обстоятельства.

— Не воздать за это было бы бесчестно, — Цахариас требовательно посмотрел на Рагну.

— Дядюшка, дайте ему денег на починку квартиры и новую меблировку.

— А исправить твоё заклинание?

— Невозможно, — Рагна сокрушённо поникла.

Наступила тишина. Склонивший голову Цахариас, казалось, глубоко задумался или прислушивался к чему-то. Наконец он поднял лицо:

— Пусть отменить слова нельзя, но в моей власти к ним прибавить и тем самым изменить грядущий ход событий. Итак, внемлите — «Как он победил стужу, так он победит и жар».

— Что это значит? — недоверчиво спросил Гертье.

— Сие мне неизвестно, — Цахариас искренне развёл руками. — Я вещаю по наитию, как то было явлено извне, из вечного мира. Не требуйте от меня большего, кавалер. Мы ждём, как вы распрощаетесь с нами.

— Что ж… Будьте счастливы — и доброго вам пути.

— Благодарю вас, — склонил голову Цахариас. Черноусый повторил за ним движение, а Рагнхильд сделала на прощание книксен. Она после ночёвки под тюфяком выглядела помятой и растрёпанной, но черноусый обвёл её тростью по ходу солнца, заключая в незримую овальную раму. Гертье успел заметить, как платье и волосы Рагны сами собой пришли в порядок. Затем черноусый без слов подошёл к кавалеру, протянул ладонь — и Гертье вложил в неё ставший бесполезным револьвер. Наследнику Валлероденов стало ясно, что одетых в чёрные долгополые сюртуки гостей пули не возьмут, хотя под их верхним платьем нет ни кольчуг, ни кирас. Только меч их сразит, да и то не простой. Zhar невидимо клубился у их уст, как марево над костром, словно намёк на готовность выдохнуть струю палящего огня.

Церемония расставания состоялась, но гордая ругинка не спешила уйти. Предчувствуя, что больше она с Гертье не увидится, Рагнхильд хотела высказать последнее, что лежало на душе и предназначалось кавалеру.

— Прощайте, — бесчувственно сказала она, приближаясь и отводя взгляд. — Я подумала, что… ваши ноги, должно быть, обморозились.

— Надеюсь, не слишком. Кажется, вы прогрели меня насквозь.

— И разбудила вас, — то ли с сожалением, то ли с сомнением Рагна поджала губы. — Встреча с нами не проходит бесследно… как и встреча с вами. Во мне что-то изменилось. Не знаю, к добру ли эта перемена.

— Всего лишь одна встреча на пути старой вражды — что она может изменить?

— О, многое! Впредь я воздержусь атаковать Властителей Зимы — и огнём, и словом, всё равно. Если только вы не нападёте первыми; тогда берегитесь.

— А я стану спрашивать — не состоит ли мой противник в родстве с Господами Огня. Тех, кто скажет «да», я буду склонять к мировой.

На улице молодой Кефас ловил ладонью капли, падавшие с края крыши. Несмотря на пасмурное настроение, лицо его освещала улыбка — как не радоваться солнцу, голубому нёбу и оттепели, чудесно нагрянувшей в город. Подумать только — пять часов назад над улицей трещал мороз, стояла немая иссиня-чёрная ночь, а с рассветом прилетел на тёплых крыльях южный ветер и продул оледеневшие улицы, выметая прочь кусачий холод и гнетущую тьму.

Гереон смотрел вдоль Второй набережной — становилось шумно, люди на тротуарах мелькали в своей внешне бессмысленной муравьиной суёте. Но его зоркий глаз усматривал в беспорядочном перемещении фигур зловещий порядок смерти — вот выносят из дома стонущего, а вон там прорывается плач по умершему; подъезжает фура, и полицейский чин распоряжается, как класть на телегу труп, и дворник накрывает застывшее, скрюченное тело мешковиной. Холодная беда многих обморозила, а иных убила — особенно малоимущих людишек, что ютились в плохо отапливаемых мезонинах. Господин в бархатном пальто, выйдя из пролётки, изумлялся рассказу приказчика:

— Всю ночь разве?.. верно, вечером был морозец, но потом стало мягче.

— Нет же, месьер, уверяю вас — ночь напролёт калило, мы едва не обратились в сосульки.

— Ну, не преувеличивай!

— А вон смотрите — насмерть поморозились! Полусонный, продрогший консьерж, кланяясь, отворил дверь высоким и сильным ругам, сопровождающим кареглазую девицу в сине-чёрном ольстере. Старый привратник никак не мог припомнить — когда он впустил в дом эту троицу?.. Десять центов, опущенные ему в ладонь черноусым ругом, заставили консьержа забыть о сомнениях. Видно, что господа из глубокой провинции, но понимают в том, как благодарить за услуги.

Поравнявшись с Кефасом и Гереоном, Цахариас и Черноусый в знак почтения наклонили голову и приложили пальцы к отворотам шапок. Жемчужно-серые ответили лёгкими полупоклонами, немного приподняв свои цилиндры.

— Рад видеть вас в добром здравии, монсьер Цахариас.

— Взаимно рад, монсьер Гереон. Прекрасная погода, не правда ли?

— Если бы погоду можно было делать, я сказал бы, что она сделана мастерски. Можно поздравить автора погоды.

— Есть мастера куда более искусные — скажем, по части отнятия природных дарований. Как по-вашему — возможно ли, не прикасаясь, избавить человека от навыка правописания или умения бегать и прыгать?

— Так же легко, как вернуть утраченное, — Гереон с невозмутимым лицом (надо уметь достойно проигрывать) по часовой стрелке обвёл серебряным набалдашником трости воображаемый овал вокруг Рагнхильд, разрушая результат кропотливого труда.

— Премного вам обязан, монсьер Гереон.

— Не стоит благодарности.

— Я высказался о том, что вас заботит.

— Я все слышал. Вы поступили достойно.

— Всего вам наилучшего, господа, — руги и ругинка скрылись в подворотне. Спустя пару минут за домом грохнуло, как если б выпалила пушка, а над крышей быстро сверкнуло зарево. Господин в бархатном пальто вздрогнул и порывисто обернулся:

— Эт-то что такое?! Прямо у берега взрывают, что ли?.. Так ведь и стекла повышибет!

Гереон проводил взглядом то, что могли видеть лишь они с Кефасом, — три стремительных тела, взвившиеся в зенит и затем крутым поворотом «все вдруг» перешедшие в горизонтальный полет.

— Пора подняться и поговорить с ним, — нерешительно предложил Кефас.

— Трудно будет втолковать ему, что мы действовали исключительно в его интересах, — Гереон был грустен. — Особенно в том, что касается денежных дел.

— Надеюсь, он поймёт — мы только пытались удержать его и заставить жениться. И еще… Гереон, мы увидим не того, кто ночью не пускал нас в дом. Она дышала на него, и даже в лицо. Прежний Гертье сгорел.

Снег сошёл, и расцвели сады, опал вешний цвет, и налились колосья и плоды. С приходом осени, богатой яблоками и вином, усадьба Свенхольм стала прихорашиваться, готовясь к свадьбе.

Барон Освальд дан Лейц принимает гостей. В Свенхольм съезжаются родственники, добрые знакомые, соседи дальние и ближние, их дочки на выданье, их сынки с мечтами о славе и богатстве, какие-то вытащенные из чулана сказочные горбатые бабушки и зловещие деды, скрипящие на ходу, с перекошёнными параличом лицами. По господскому дому, вырываясь из окон и эхом отдаваясь меж хозяйственных пристроек, гуляет громкий голос графа Гальдемара. Этот длинный и неугомонно подвижный родич, без пяти минут сват Освальда, с утра в подпитии, но никто не в состоянии понять, насколько пьян сьер дан Валлероден. И трезвый, и хмельной, он одинаково быстро шагает на ногах-ходулях, горланит, машет руками, как огородное пугало на ветру, целует в мокрые носы охотничьих псов, нахваливает стати лошадей и готов на пари с кем угодно стрелять по мишеням.

В иные времена граф Гальдемар отправился бы через море на спор, что первым водрузит знамя с крестом на главной мечети Иерусалима — причём, скорей всего, он позабыл бы поставить домашних в известность о своём поспешном отъезде.

Старый граф Марей дан Валлероден приехал из своего имения со штатом слуг — двое дюжих молодцев носили его в резном кресле с мягкими подушечками, лектриса читала ему из Белой книги, а мальчик опахалом отгонял мух от графской персоны.

После утончённого и модного житья в Маэне вновь попав в захолустное общество, Гертье недоумевал — как он мог здесь родиться и жить? Как вообще можно жить среди помешанных на псовой охоте фанфаронов, пропойц, сдобных безмозглых девиц и паяцев, непрестанно дёргающихся от наследственных нервных болезней? Гертье старался не оказаться в компании, не попасть кому-нибудь лишний раз на глаза, чтобы не вызвать шквала глупейших вопросов и плоских свадебных острот о первой брачной ночи. Впрочем, и за глаза его склоняли почём зря, и он это точно знал. Помогал слух — и от природы чрезвычайно острый, он стал небывало чутким после того, как ушей коснулся огонь Рагнхильд.

Он слышал, что говорят за стеной, любое слово, каждый вздох.

— Жених изысканно одет, прямо-таки красавец.

— И каждая его пуговица куплена на деньги тестя.

— Похоже, барон оплатил также наряды свата и сватьи. — Обеднели Валлеродены… Одно спасение — богатая женитьба. Видели Атталину?

— Мимоходом. Лица нет на несчастной. Каково ей выходить за неимущего? Только название что студент и кавалер, а за душой ни цента.

— Троюродные. Наплодят дегенератов.

— Вдобавок она — лунатичка.

— Да что вы?!

— Так и есть. За ней много чего замечали…

— Она… о, пресвятые угодники… до брака?

— Это бы ещё ладно. А ходить ночами по лугам в одной рубашке — это, по-вашему, нормально?

С горьким осадком в душе уходил Гертье в другую комнату, а там слышались беседы из лакейской. Нет-нет да и мелькнёт феодальное желание вырвать прислуге язык.

— Бедняжка наша, птичка наша! Отец родной отдал на погибель. Что бы ему на палец выше не взять, мимо выпалить, чем попасть в отродье Брандесьеров…

— Сьер Освальд бьёт без промаха, с зароком — если нацелился, то пли!

— Пропадёт ни за что наша хозяечка, совсем молоденька!

— Дурацкий твой ум!.. Может, так лучше — пых, и нету. Чем вечность гореть в пекле, легче краткий миг мученьев претерпеть. Это расплата за родство проклятое, за то, что по ночам бродила…

…Атталина сидела напротив зеркала, вглядываясь в своё отражение. Что будет вместо лица завтра? Сожжённая, сочащаяся кровью алая маска боли…

Даже если вся родня, посещавшая Свенхольм при свете звёзд, соберётся вокруг как заслон, это не поможет. Огонь везде — в лампах, свечах, спичках, папиросах, трубках и сигарах, в бутылках с пиронафтом. Придёт ночь — и огонь будет зажжён, чтобы прогнать темень. А настанет зима — он будет дарить тепло. Пишут про «русский свет», какие-то беспламенные свечи, горящие от электричества, — но и от них будет веять zhar, сила огеньдеша.

Пришёл последний день, настал последний час.

Все собрались, все ждут её выхода. Так парижская чернь ожидала восхождения Марии Антуанетты на эшафот. Нельзя споткнуться, нельзя опустить голову, нельзя дрожать — поведение приносимой в жертву должно быть безупречным. Лейцы — славный и почтённый род; гости будут судить об их достоинстве по тому, как она пройдёт все ступени обряда. Она обязана скрыть свои истинные чувства, чтобы история сгоревшей невесты стала легендой, возвеличивающей баронское семейство.

— Сегодня сподобимся чудес, — предвкушали гости.

— Воистину чудо — имея полтораста тысяч приданого, выйти за Валлеродена.

Шутка удачна, крутом хихикают. Расходы на свадьбу — за счёт Освальда. Граф Гальдемар смог обеспечить лишь своё с супругой блестящее присутствие.

Белая невеста вышла под вздохи восхищения и стоны зависти. Вся — белизна! платье, фата, перчатки, даже кожа — белые. Гертье взял её руку и свёл Атталину вниз по ступеням.

Перед тем как сесть в черно-лаковое ландо и поехать в церковь, надо вытерпеть ритуал Лейцев, о котором ходит много толков. Освальд, как ныне старший в роду, как владетельный сьер и мировой судья околы, сиречь округи, должен зарубить свинью. Священник при сём не присутствует ни в коем случае, хотя, наверно, втайне очень хочет. Свенхольм — Свиной, а может и Святой, то есть идоложертвенный Холм, некогда был местом поклонения языческим богам. «Чтобы дом стоял, чтобы дети родились», хозяин посвящает лучшую свинью ревнивым духам земли. Не задобришь их — жди беды.

Прошептав себе под нос: «Мясо и жир — дедам на пир, кровь солона — чаша вина. Деды, берите, добром одарите. Жениху, невесте — целый век жить вместе. Да будет их деток, что на ели веток!» — барон взмахнул широкой старинной саблей. Гости, все как один примерные христиане, толкаясь, полезли к ещё вздрагивающей свиной туше, чтобы омочить пальцы в горячей крови, — но первыми допустили жениха с невестой. Втихомолку судачили о тех, на кого попали брызги в момент отсечения головы, — этим везучим до Рождества обеспечены достаток и удача.

Такие вот обычаи живы в эпоху пара, телеграфа и Суэцкого канала. Они рядом — стоит заехать чуть глубже в Ругию, погруженную в тысячелетний сон забвения, сон тёмных чащоб, сон мшистых и бездонных топей.

— Мимо, — едва слышно сорвалось с губ Атталины, стоявшей с отсутствующим видом. Плохой знак — на неё кровь не брызнула, кипенно-белое платье осталось девственно чистым. Земляные деды отказали ей в покровительстве.

В толчее у свиного тела Гертье заметил странных гостей. Люди двигались плотным месивом, склоняясь и протягивая руки к остывающей луже, и среди рук высовывались шерстистые кабаньи головы с красными глазками — разрывая копытами и тупоносыми мордами пропитанную кровью землю, они чавкали, пожирая её.

— Приняли, — тихо сказал он, чтобы услышала одна Атталина.

— Да? — В её взгляде блеснула надежда, но слёзная пелена отчаяния затмила огонёк мимолётной радости.

Они пошли к ландо, где на козлах восседал парадно одетый кучер, а на запятках стояли украшенные бантами и лентами грумы в цилиндрах, великолепных сюртуках и панталонах. Девочки-малютки несли шлейф невесты. Идущая сквозь зыбкий кошмар Атталина вдруг обрела опору — верную, твёрдую руку Гертье. Пальцы невесты впились в ладонь жениха.

— Не так заметно, милая. На нас смотрят.

— Гертье, вы что-нибудь знаете?

— Нельзя говорить. Крепитесь. Улыбайтесь людям.

— Что там было? О ком вы сказали: «Приняли»?

— Кабаны ели кровавую землю. Они довольны.

— О, матерь Божия… Гертье, Гертье, кто ещё вам показался? ну скажите мне! скажите! Днём мой дар покидает меня, а вы — видите…

— Пока ничего явного, — Гертье настороженно повёл глазами. Если бы что-то чуждое выглянуло, он бы заметил. Скверно, что все попрятались и затаились, словно перед грозой. Одни кабаны пришли на кровавую приманку, соблаговолили показать себя, но это — слабое утешение. И неживое, и живое, и нездешнее — всё боится духа огня; значит, он близко. Надо каждую минуту быть начеку.

Рука Атталины была напряжена и холодна. В глазах стояли ледяные слёзы, застывшие и потому не вытекавшие. Она и верила, и не верила в своего спутника, который явился, чтобы проводить её к костру. Или чтобы защитить?

Бьют колокола. Цокают копыта свадебных коней. Атталина сидела в ландо, немного опустив лицо, а из памяти выплывали строки баллады о загубленной невесте:

Звон над полями протяжён и мрачен, Колокола не трезвонят, а плачут, Мёртвую деву в гробницу несут…

Едва заставила себя войти в церковь. Здесь столько огня!.. Любой огонь — глаз, метящий в неё, содержащий в себе пламенный луч, подобный струе из огнедышащей пасти. Но огни горели ровно и чинно, не колеблясь, и потаённый дух-убийца позволил совершить таинство брака как должно. Свадебный поезд направился обратно в Свенхольм, на большой семейный праздник. Пиршество и фейерверк, да здравствуют молодые!

— Ну-с, сьер кавалер, отныне вы — женатый человек! — батюшка хлопнул Гертье по плечу. От графа Гальдемара на сажень разило ругским самогоном — где успел нахлестаться?.. — И Атталина с сего дня зовётся — сьорэ кавальера! Однажды меня не станет, — батюшка всплакнул, роняя сивушную слезу, — и вы закажете себе перстень с гербом без зубцовой фигуры, так-то!

— Батюшка, загасите сигару, — строго попросил Гертье, за день научившийся примечать малейший zhar ближе чем в трёх метрах от фаты и шлейфа Атталины.

— О, кстати — ссудите батюшку на сигары; вы теперь человек со средствами! Верну с первого дохода от имения.

— Через два года. Батюшка, вы забыли — я могу пользоваться приданым только по достижении…

— Ах да! память подводит. Ничего, я буду наезжать к вам в имение, гостить иногда. Устроим охоту!

Атталину еле держали ноги. За сутки непрерывного страха она так устала, что едва находила силы озираться с опаской и держаться подальше от каждой лампы. В опочивальню для новобрачных она вошла как в полусне, немного пошатываясь. Наконец-то их оставили вдвоём, наедине с судьбой.

«Гнёздышко для голубка и горлицы» было устроено со всей возможной пышностью и выглядело как декорация к манерной пасторали прошлого века. Здесь тоже всё принадлежало Лейцам, кроме медвежьего плаща — Гертье за годы охотничьих приключений и житья в холодной квартире на Маргеланде оценил его теплоту и мягкость. Он решил постелить меховое покрывало под ноги новобрачной; пусть ей будет сладко ступать босыми ножками по медвежьей шкуре. До свадьбы Гертье позаботился отдать плащ на реставрацию, распорядившись заменить сукно бархатом; мех просушили, вычистили и щёткой вычесали выпадающие шерстинки.

— Неужели всё кончилось? — не понимая, как миновал самый трудный день в жизни, Атталина шла прямиком к кровати, пытаясь вынуть булавки, удерживающие фату.

Гертье не успел открыть рот для ответа, как вдруг почувствовал тревожную боль в пальцах. Боль от холода. Что это?

А Атталина шла и шла, её будто вело на столик, где горел…

«Кто поставил сюда ночник? я же запретил!..» — мысль ослепила Гертье.

Огонь лампы манил, зазывал, шептал: «Ближе… ещё шаг… ко мне!»

— Милый, я… — Атталина обернулась как во сне, покачнулась. Её рука, отыскивая, на что опереться, вскинула фату, и невесомая ткань накрыла скромный ночник, поджидавший на столике. — Гертье!!! — завопила Атталина.

Огонь жадно побежал по фате. Атталина заметалась, и горящая фата коснулась платья, тотчас занявшегося ярким пламенем. То был багровый, проворный и хищный огонь, ярый огонь-пожиратель. Его языки были как руки, смыкающиеся на Атталине, а всполох над фатой смеялся разинутым ртом и глазами.

Гертье прорвал оцепенение и бросился к жене.

Он действовал мгновенно, не раздумывая. Пригнувшись, Гертье подхватил с пола медвежий плащ и в развороте накинул его громадным крылом на жену, охватив её плащом всю.

Зажатый медвежьей шкурой, огонь умер сразу, остался лишь запах горелой материи и жжёного волоса. Стремглав убедившись, что ни язычка пламени не осталось, Гертье позволил плащу упасть к ногам.

— Гертье… Гертье… Гертье… — лепетала Атталина как безумная, изо всех сил прижимаясь к мужу и держась за него так, словно он мог исчезнуть. Но он был рядом. В глазах его остывал лунный свет, и с каждым ударом сердца тот фосфорический воин ярости, что ринулся ей на помощь, всё больше походил на человека. Седой пыльцой мотыльковых крыл опадал свет на складки медвежьего плаща и опалённое, покрытое выгоревшими чёрными разводьями платье. Из раскалённых добела глаз уходил свет каплями чистых слез, а локоны Гертье, взметнувшиеся в броске, как вымпелы на копьях летящей конницы, стекали на её горячее лицо.

— О Гертье! как я тебя люблю! — воскликнула она, и губы их встретились. Пыл, с которым Атталина целовала мужа, ошеломил его; так внезапен был переход от панического ужаса к всеохватному и упоительному счастью. Гертье не принадлежал к числу девственников, но то, что он испытал в этот миг, было во много крат сильней всех вместе взятых поцелуев, которые он дарил и принимал до сих пор. Ему довелось пережить пробуждение, когда он вдыхал пламя Рагнхильд, — а теперь проснулось сердце Атталины. Где та закрытая снежная дева, куда она делась? В объятиях Гертье была самая огневая из красавиц, страсть которой способна испепелять сердца.

Когда их скреплённые долгим поцелуем уста разомкнулись, ненадолго насытившись негой, известной лишь влюблённым, супруги смогли с неведомым доселе наслаждением полюбоваться друг другом.

Глаза их светились, как звёзды, жаждущие стать созвездием, а на губах был вкус огня.

Александр Сивинских

Закопай поглубже

Барак вздымался передо мной, будто дом — пожиратель людей из ночного кошмара. Да так оно, собственно говоря, и было. В эту двухэтажную хибару с заколоченными окнами только попади! Большой удачей будет, если назад выйдешь. Тем не менее я собирался именно войти. Более того, я собирался и выйти из него. Живым и по возможности невредимым.

Попрыгал на месте, попробовал, легко ли ходят кинжалы в ножнах, снял «моссберг» с предохранителя и спросил Мурку:

— Готова, девочка?

Мурка посмотрела на меня из-под чёрных косм и как будто кивнула.

— Тогда входим. — Я зажёг укреплённый на лбу фонарь, натянул респиратор и открыл тяжёлую, обитую изнутри кошмой дверь. — Да пребудет с нами ярость!

Мурка одобрительно рыкнула и рванулась вперёд. Ярости ей не занимать.

Внутри пахло мокрой землёй. Облупившаяся штукатурка, могильная темень, какие-то звуки, напоминающие постукивание тысяч крошечных коготков, — все как всегда. Никаких неожиданностей. Это хорошо. Мы с Муркой не из тех, кто любит неожиданности на охоте.

Первый кровосос попался нам сразу же, в коридоре. Несмотря на позднее утро, он ещё не спал. Как ни странно, среди упырей тоже имеются бедолаги, неспособные к здоровому сну в каморке уютного гроба. Частью это новообращённые, а частью, наоборот, старцы, мучающиеся бессонницей. Был ли этот старым или молодым, во тьме барака не разобрать.

Да нам и неважно.

Наверное, это всё-таки был желторотик. Опытная тварь почуяла бы нас заранее, а этот лишь хлюпнул, когда Муркины клыки разорвали его жилистую шею. Сделав дело, Мурка отпрыгнула в сторону. Из дыры в глотке кровососа ударила струя горячего пара. Издыхающий упырь буквально выкипел дочиста, и через пару секунд его опустевшая одежда шлёпнулась на пол мокрым комком. Даже сквозь респиратор я ощутил жуткую вонь тухлятины. Бедная Мурка, каково сейчас ей, с её нежным обонянием!

Впрочем, моя четвероногая напарница не стала ждать окончания процесса, а метнулась по лестнице на второй этаж. Следовать за ней смысла не было. Обычно наверху скрываются самые малахольные кровососы. Те, которые в чёткой вурдалачьей иерархии соответствуют армейским «духам». «Старики» и «дедушки» спят внизу. «Сержанты» и «старшины» — в подвале. «Офицеры» же, называемые также патриархами и матриархами, в таких хибарах не обитают никогда. Честно говоря, мне пока не приходилось с ними сталкиваться, чему я очень рад. Даже «старшины» — чертовски опасные противники. Что уж говорить об упырях, способных расхаживать под солнцем и неслышимым пением приманивать жертвы прямиком себе на ужин.

Первый наш крестник, сдохнув, переполошил, понятно, весь гадючник. Не успел я решить, в какую дверь зайти сначала, как выбор был сделан за меня. Из квартиры с сохранившимся номером три выперло нечто огромное, пузатое, однако довольно проворное. Определённо женского пола. В руке у толстухи был кривой, как ятаган, обломок стекла, и орудовала она им, будто заправский башибузук. Два раза крест-накрест рубанула зубастая тётка, и всякий раз кончик стеклянной сабли проходил в каких-то сантиметрах от моего лица. Оба раза я уклонялся играючи: реакции мне не занимать, да и ловкости тоже. Но мы ведь не на арене цирка, верно? К тому же клоунессе могли прийти на подмогу другие артисты. Поэтому, когда она махнула стекляшкой в третий раз, я поднырнул под её руку и перехватил кисть. Под пальцами оказалась субстанция, мало похожая на человеческую плоть. Что-то вроде пластилина, и только кости, сухожилия да суставы были на ощупь вполне твёрдыми.

Это ненадолго. По опыту знаю.

Вместе с кулаком противницы я повернул острие стеклянной сабли на сто восемьдесят градусов и толкнул толстуху-кровопийцу от себя. Сопротивляясь, она подалась вперёд — и наделась горлом на стекло, как каплун на вертел. Я едва успел отскочить в сторону. Гейзер горячего пара, в который превратилась упыриха, шипя, взметнулся до потолка.

Не слишком верьте, когда вам говорят, что вурдалака можно прикончить только серебром да осиновым колом. Чем угодно можно. Главное — знать, куда всадить клинок или пулю. Или клыки. Мы с Муркой знаем.

Следующие две квартиры оказались пустыми. Лишь следы когтей на стенах и полу да кучи тряпья в углах.

Зато за дверью с номером один меня ждал весьма тёплый приём. Сразу две твари, находившиеся в превосходной форме — худые, подвижные, зубастые, — рванулись на меня с разных сторон. Одна прыгнула с чудом сохранившегося шкафа, другая — из ближнего угла. Должно быть, намеревались привести в замешательство внезапностью нападения. Если бы у меня нашлось немного времени, я, возможно, даже пожалел бы их. За отсутствие изобретательности. Как уже говорилось, упыри всегда действуют однообразно.

Но времени у меня не нашлось.

Я выбросил правую руку с ружьём навстречу тому монстру, что прыгнул сверху. «Моссберг» рявкнул. Свинцовая сорокаграммовая пилюля с начинкой из химически чистой ртути влетела клыкастому прыгуну прямо в пасть. Башку ему разнесло, как фарфоровой кукле, попавшей под трамвай.

Второй тем временем успел не только добраться до меня, но и получить по морде сапогом. Человека такой удар отправил бы в нокаут, упырю же хоть бы хны. Впился в икру зубами и начал грызть. Не будь на мне сапог с укреплёнными кевларом голенищами, остался бы без ноги. Однако кевлар — замечательная штука, не напрасно его используют в бронежилетах. Пока тварь безрезультатно слюнявила сапог, я пригвоздил её кинжалом к полу. Проделывать это пришлось практически наугад. Первый упырь уже вовсю превращался в пар, и даже сильный фонарь не мог толком рассеять туман, заполнивший квартиру. Видимо, поэтому я попал кровососу в плечо. Он дико заверещал и начал скрести пальцами по кинжалу, по полу и по себе самому, отрывая от пола щепки, а от себя клочья гнилой кожи.

Пристрелить его было делом поистине милосердным. Что я немедленно и проделал.

Дождавшись, пока пар несколько рассеется, я выдернул кинжал из пола и обтёр его специально припасённой губкой. Губка была смочена в ружейном масле. Лучший дезинфицирующий состав в данных обстоятельствах.

Первый этаж зачищен. В подпол без Мурки соваться мне было неохота. Я, конечно, парень резкий и настоящий профи по части истребления нежити, но, когда имеешь дело с вурдалачьими «сержантами», лучше перестраховаться. У них резкости не меньше. Да и другие козыри в рукаве припасены.

— Мурка! — крикнул я, выйдя в коридор. — Где ты пропала? Жива?

Последний вопрос был, конечно, риторическим. Росомаха, разорвавшая раз в двадцать больше упырей, чем я имел подружек, вряд ли могла испытать затруднение с парой-другой кровососов-новобранцев.

Однако леденящего душу воя, который означал: «Все путём, чувак, моя часть работы выполнена на пять с плюсом», почему-то не раздалось.

Полный скверных предчувствий, я устремился наверх. Квартира наверху уцелела лишь одна. Остальные переборки обрушились, завалив этаж обломками досок, кусками штукатурки, обрывками обоев. Окна были заколочены и завешены многими слоями одеял и матрасов. Среди мусора исходили остатками пара две мокрые кучи одежды — останки убитых Муркой упырей. Больше ничего.

И никого.

Я вломился в уцелевшую квартиру… и едва не полетел вниз головой. В полу была огромная дыра. На первом этаже, точно под дырой, находилось небольшое помещение, что-то вроде чулана. Как я его проглядел, находясь внизу, ума не приложу. Наверное, вход туда был тщательно замаскирован. Кровососы, несмотря на общую тупость, иногда проявляют чудеса сообразительности.

По чулану медленно кружились, выбирая момент для броска, два ночных хищника. Лесной и городской. Росомаха и упырь.

В том, что тварь является «сержантом», а то и «старшиной», сомнений не оставалось. Голый, с синевато-серой, пупырчатой, как кирзовый сапог, кожей. Удлинённый череп, резко выступающая вперёд нижняя челюсть, почти полное отсутствие носа и волос, зато гигантские хрящеватые уши. Резко выпирающие лопатки, похожие на заготовки для крыльев. Непомерно раздутые суставы плеч, коленей и локтей. А главное — манера двигаться, напоминающая не то птичью, не то змеиную. Неожиданные ускорения, замедления и порывистые, словно клюющие, перемещения головы. Когти.

Опасный, очень опасный противник.

Почти такой же опасный, как Мурка. Даже, может быть, такой же, как я.

Опустившись на одно колено, я стал ждать. Когда крадущийся по кругу «сержант» оказался на линии огня, потянул спусковой крючок.

Помповое ружьё двенадцатого калибра — страшно убойной силы вещь. Особенно на малых расстояниях. Упыря будто лавиной снесло. Он опрокинулся на пол и заелозил там, пытаясь подняться на четвереньки. Из простреленной грудины толчками выплёскивалась пенящаяся жидкость, чертовски похожая на тёмное пиво. Издыхать он, похоже, не собирался. Как не собиралась и Мурка доделывать начатое мною.

Умная девочка, знает, что в нашем деле спешка хуже паники.

Я мягко соскочил в чулан. Передёрнул затвор. Прицелился в голову упырю.

И тут он прыгнул. Только что валялся на спине, еле шевелился и, казалось, был вполне готов к отправке в ад — и вот бросился. Стремительно. Такие впечатляющие броски мало кто, кроме нас с Муркой, видал, и слава богу. Выполнить их способны только раненые кровососы высшего ранга. А раненый упырь, как любой раненый хищник, опасней вдвойне.

В начале полёта поджарое тело «сержанта» съёжилось в комок, а в конце — разжалось. Лапы со скрюченными когтями замолотили по воздуху, точно лопасти промышленного вентилятора. Каждый удар, попади он в цель, разорвал бы меня надвое. Однако я ждал этого прыжка, поэтому за мгновение до него нырнул в сторону и вниз. Упырь врезался в стену. Стена, оказавшаяся всего лишь тонкой дощатой перегородкой, рухнула. Полетела пыль.

Кровосос, нелепый и страшный, как огромное насекомое, кинулся прочь. Зигзагом. Я выстрелил вдогонку, но промазал. Преследовать его смысла не было. Всё равно вернётся. Наружу ему нельзя, сгорит, как бенгальская свеча. Единственный шанс сохранить — не жизнь, нет, существование — это попытаться расправиться с нами. А потом дождаться ночи и отправиться за единственным лекарством, которое требуется упырю.

Он вернулся.

Он был страшен. Ничего человеческого в нём больше не осталось. Семьдесят килограммов перерождённой плоти и сто семьдесят лошадиных сил дикой ярости. Он даже двигался по-звериному, на четырёх конечностях. И двигался с такой скоростью, что казалось, бестий здесь как минимум две.

Выставив вперёд ружейный ствол, я прижался спиной к стене барака. Мурка молча скалилась рядом. Упырь тенью метнулся вверх, на миг прилип к потолку, а когда я выстрелил, оттолкнулся и полетел на нас. Это было почти красиво. Гигантская тварь с широко растопыренными лапами и разинутой пастью, несущаяся по воздуху со скоростью атакующего орла. Рассматривать такое зрелище в убогом мерцании горняцкого фонаря? Кощунство.

Локтем и ногой я ударил назад.

Гвозди я предусмотрительно вытащил ещё перед началом операции. Доски, которыми было заколочено окно, держались только на честном слове. Щит-ставня вывалился наружу. В барак хлынул утренний свет солнца.

Мы с Муркой прыснули в разные стороны. Вспыхнувший синеватым огнём упырь с пронзительным визгом вылетел в окно и упал на растрескавшийся асфальт тротуара.

Горел он недолго. Зато чадно, с треском и обилием искр.

Наружу мы вышли, как воспитанные господа, через дверь.

Добравшись до машины, я прежде всего разоружился и сбросил амуницию: шлем с фонарём, респиратор, японские доспехи для кэндо, сапоги. Потом напоил Мурку, умылся под переносным рукомойником и напился сам. И лишь после этого достал мобильник и позвонил. Ответили сразу.

— Александр Романович, — сказал я, — это Колун.

Идиотский псевдоним, по-настоящему идиотский. Но если судить о собственной физиономии объективно, то довольно точный. Не говоря уж о фамилии. Фамилия у меня Раскольник. Угадайте с двух попыток имя. Впрочем, достаточно и одной.

— Здравствуйте, Колун. Чем порадуете?

— Дело сделано, — сказал я. — Было семь штук, полный прайд. «Сержант», баба-«маркитантка» и пять «солдат» разного возраста. Все испарились. Высылайте уборщиков.

— Вы в порядке?

— В полном.

— Отлично. Гарантируете, что все чисто?

— На все сто.

— Принято. Уборщики выезжают. Благодарим, Родион. И погладьте за нас Мурку.

— Весь свет желает, чтоб меня всё-таки сожрали. Не упыри, так напарница, — сказал я. — Сами погладите при случае. Если руки не жалко.

Александр Романович довольно заржал и отсоединился.

— Пора мотать отсюда, — объявил я Мурке, побросал вещички в машину и сел за руль.

Росомаха устроилась по соседству, выставила башку в боковое окно. Требовать от неё пристегнуть ремень безопасности — совершенно бесперспективное занятие. Знаю по опыту.

Сладкая парочка — я и Мурка — картина ещё та. Крупный мужик с лицом, зверское выражение которого не способна облагородить даже шкиперская бородка, плюс росомаха. Считается, что приручить или выдрессировать росомаху невозможно в принципе. Это самый коварный, злобный и независимый хищник на свете, хуже гиен и ягуаров. Так оно и есть. Мурка — коварная, злая, не приручаемая. Да я никогда и не делал попыток приручить её или выдрессировать. Все гораздо проще. Или сложней, как посмотреть.

Мы дружим, сотрудничаем, мы целиком и полностью равны.

Началось все до банальности просто: я нашёл в лесу тяжело раненную росомаху. Другой бы бросил подыхать или добил, а я решил дать ей шанс. Сильное животное, по-своему красивое; редкое. Пусть со скверной репутацией, но ведь и моя собственная — не из тех, что ставят в пример подрастающему поколению. К тому же росомаха пострадала в явно неравной схватке. Кроме огнестрельной раны, на теле имелись множественные следы от зубов. Я решил, что погрызла её охотничья собака.

От потери крови будущая Мурка настолько ослабела, что не могла даже огрызнуться, когда я наскоро её бинтовал. Только приподнимала губу и еле слышно шипела. Наверное, ей казалось, что она скалится и грозно рычит. Закончив перевязку, я отвёз её домой, где знакомый ветеринар залатал её уже всерьёз. Собственно, он только извлёк картечины, наложил швы да обматерил меня за идею выходить зверюгу, которая непременно перегрызёт мне глотку, если выживет. Впрочем, он был уверен, что росомаха не выживет.

Она выжила. И, едва набравшись сил, сполна отплатила мне за милосердие и уход.

Тогда моя карьера истребителя упырей только начиналась. Был я хорош. Разъезжал на мотоцикле «Урал», в кожаном плаще, порыжевшем от времени, высоких шнурованных ботинках и танкистском шлеме. Волосы у меня были до лопаток, на боку казацкая шашка, а за поясом — двуствольный обрез. Ещё имелся топорик, закреплённый на правом бедре. С таким-то именем да без топора?

Меня не принимали в расчёт ни патриархи самих кровососов, ни те большие люди, которые следят за поголовьем «ночного племени». Обе стороны считали, что в самое ближайшее время Родю либо прикончат, либо инфицируют, покусав. Таких ухарей, решивших, что их святое предназначение — истреблять нежить, появляется ежегодно приличное количество. Причины у всех различные. Для кого месть, для кого идея, для кого желание экстремальных развлечений. Для многих — деньги. Сам я как раз из последних. С небольшой, бодрящей примесью идейности.

Будучи восторженным идиотом (тогда преобладало желание поразвлечься «на грани»), я натворил глупостей. Выбил прайд не полностью. И без того семейка была куцая, всего четыре члена, так я ещё умудрился проморгать маркитантку и «сержанта». Обитали упыри в единственной избёнке заброшенной деревни. Питались коровьей кровью: недалеко располагалась животноводческая ферма. Скотовод меня и нанял за какие-то смешные деньги.

В логово я вошёл в полдень, предварительно сорвав с окон ставни и выломав дверь. Без особого труда пристрелил двоих новобранцев, решил, что больше никого нету, и подпалил избу. Дом сгорел быстро, заодно с дворовыми постройками, на которые перекинулся пожар. А две твари в погребе уцелели. Бока им подкоптило, но это только добавило им злости. Они дождались ночи и, руководствуясь нюхом, помчались мстить. Войти в дом незваными упыри не могут, тут известное поверье справедливо… только вот спал я по летнему времени в гамаке, на свежем воздухе.

Разбудил меня громогласный вой и рык — это прикончившая обоих мстителей Мурка торжествовала победу. Впрочем, имени у неё тогда ещё не было.

Она осталась жить со мной. И охотиться. У неё с кровососами собственные счёты. Те рваные раны на боку были именно от вурдалачьих зубов — это я понял позже. Что же касается картечи… Патриархи почти никогда не пользуются на промысле клыками и когтями. Зато огнестрельным оружием — постоянно.

А кровь крупного лесного хищника является для них настоящим деликатесом.

Возле пересечения просёлка и шоссе я должен был встретить колонну уборщиков и показать им дорогу на объект, растолковать, что там да как. Одна из традиций, которую я не совсем понимаю. Можно подумать, уборщики спустились в наши края с облачка и без сопровождающего немедленно забредут в какое-нибудь болото. Однако так принято. А неписаные законы следует соблюдать, это притягивает удачу.

Доехал и стал ждать, наслаждаясь мягким сентябрьским теплом. Мурка, неприхотливое создание, перебралась на заднее сиденье и успела задремать.

Наконец показалась колонна. Впереди милицейский «бобик» с включённой мигалкой, за ним две пожарные машины. «Газель» с разнорабочими, два тягача: на платформах — гусеничный бульдозер и стенобитная машина с чугунным шаром. Потом колёсный экскаватор и самосвал. Замыкал колонну ещё один «бобик».

Я помахал рукой. Колонна стала.

— Здорово, орлы! — поприветствовал я вышедших ментов.

Один из парней мне уже встречался несколько раз. Сержант Ильясов — ему я пожал руку. Другой был совершенно незнаком. Молоденький старший лейтенант со строгим, но по-юношески румяным лицом. Румянец сводил на нет всю старательно изображаемую лейтенантом суровость. Наверное, он об этом не догадывался, иначе давно перестал бы хмурить бровки и сжимать губы в ниточку.

— Ну че? — спросил Ильяс быстро. — Куда ехать? Туда? — Он махнул рукой в сторону просёлка.

— Ага. Слушайте, ребята, зачем такая делегация? Хватило бы вас да пожарки.

— Это не вам решать, — процедил старлей. — Ваше дело указать дорогу. Дальнейшее вне вашей компетенции. Кстати, я бы предпочёл знать, с кем беседую. Представьтесь, пожалуйста.

Я повернулся к Ильясу и мотнул головой на лейтенанта:

— Чего он? Изображает министра внутренних дел? Румяный бурно возмутился:

— Почему вы говорите обо мне как об отсутствующем?

— Потому что ты для меня пока что пустое место. Усёк, лейтенант?

— Старший лейтенант!

— Мне без разницы. Страшный, так страшный. Начинающий беситься старлей переключился на Ильяса:

— Хайруллин, объясните, кто это такой?

Ильяс растерянно заморгал. Ему явно не хотелось рассказывать обо мне, не получив на то одобрения от высокого начальства. Но и перечить старлею казалось неразумным.

— Ладно, сам представлюсь, — сказал я. — Родион Раскольник, сторож коллективного сада номер шестнадцать. В настоящее время нахожусь здесь по заданию партии, правительства и лично полковника Рыкова, чтобы указать воинской колонне дорогу на Берлин.

— Прекратите кривляться, — с досадой проговорил старший лейтенант. — Хайруллин, повторяю вопрос, что это за человек?

— Так это… он же сказал, — протараторил Ильяс. — Родион. Сторож шестнадцатого сада. У моей мамки там участок. Фамилия Раскольник. Его товарищ полковник лично знает.

Старлей хмыкнул с сомнением. Похоже, полковник Рыков не являлся для него очень уж крупным авторитетом.

— Ну а теперь мне хотелось бы знать, с кем имею честь беседовать. — Я прищурился.

— Старший лейтенант Куклин, — сухо сказал румяный. — Ответственный за рейд. А теперь, гражданин Раскольник, сообщите всё, что считаете существенным.

Вообще-то парень я незлобивый и на контакт иду легко. Просто не люблю, когда передо мной начинают выкаблучиваться. Особенно такие Куклины — молодые, да ранние. Я поскрёб пальцем бородку и заговорил:

— Поедете по этой дороге. Километров через восемь будет населённый пункт. Только уже без населения. Десяток двухэтажных бараков и бывшая кирпичная фабрика. Здания деревянные, из бруса. Гнильё. Ваша цель — дом номер два, слева по ходу. Табличка сохранилась, не ошибётесь. Если интересно моё мнение, барак лучше сжечь.

— Ваше мнение не интересно, — отчеканил Куклин. — Вообще не понимаю, зачем мы теряем время, выслушивая то, что уже известно. Можете быть свободны, гражданин Раскольник.

— Премного благодарен, ваше благородие, — сказал я ему и шутовски поклонился. Ильясову кивнул: — Увидимся!

Тот хитро подмигнул и полез обратно в «бобик».

Я не зря предложил уборщикам спалить барак. Любые логова стоило бы сжигать сразу, даже не входя внутрь. И уж тем более не затевая стрельб и размахиваний холодным оружием. В том, чтоб действовать против упырей огнём, нет ничего сложного. Чаще всего их обиталища находятся поодаль от населённых мест. Имея продуманную организацию дела, пожары можно локализовать, а информацию о них — скрывать.

Однако в своё время мне чётко дали понять, что такой подход неприемлем по многим причинам. Например, общественности трудно объяснить, с какой целью государственные структуры варварски уничтожают заброшенные строения вместо того, чтобы аккуратно разбирать по брёвнышку. Почему из сжигаемых домов выскакивают горящие люди? Кто они — бомжи, беспризорники или кто-нибудь ещё? Неужели правительство одобряет геноцид этих неизвестных людей? И так далее. Множество причин — и ни одна из них не является по-настоящему существенной. Что ясно говорит о том, что главная причина крайне цинична. Уверен, существование определённого количества кровососов выгодно очень многим.

Именно поэтому я иногда «работаю» индивидуально, не ставя в известность милицейского полковника Рыкова и Александра Романовича, моего куратора из отдела «У» при МЧС. Удивляться тому, что отдел «У» приписан именно к МЧС, не стоит. Взрывное увеличение числа низших кровососов, происходящее в последнее время, — ситуация самая что ни на есть чрезвычайная. Докопаться до корней её возникновения охотникам вроде меня не позволяют. Но прореживать число упырей мне по силам.

Наверно, такая самодеятельность когда-нибудь выйдет боком. Однако, как я уже говорил, частичка идейности во мне сохранилась. Она-то и заставляет время от времени отправляться туда, куда меня никто не посылал, и уничтожать кровососов без одобрения свыше. Притом совершенно безвозмездно.

Поверьте, именно эти рейды приносят мне наибольшее удовлетворение.

Подождав, пока колонна пройдёт мимо, я сел за руль и покатил прямым ходом домой.

На крылечке моего дома сидела очаровательная особа женского пола и грызла морковку. Зубки у неё были — хоть сейчас на тюбик зубной пасты. Волосы светлые, глаза ярко-синие, а губы ярко-алые. Фигурка превыше всяких похвал. Лет ей, думаю, было побольше двадцати пяти.

Я вылез из машины, прошагал прямиком к ней и сказал: — Войдите-ка в дом, прекрасная незнакомка. Да поскорей.

— Что за спешка? — спросила она чрезвычайно приятным голосом. У меня от таких модуляций даже лёгкая щекотка возникла в животе. Я положил девушке на талию ладонь и мягко подтолкнул к двери.

— Видите зверя на заднем сиденье? Росомаха. Успевайте внутрь, пока дремлет.

— Это и есть знаменитая Мурка?

— Она самая. Жутко раздражительная особа. На незнакомых людей реагирует крайне нервно. Особенно на красивых женщин.

— Ревнует, — заключила девушка и вошла-таки в дом.

— Безусловно, — согласился я, входя следом. — Представляться нужно?

— Вам нет. А я представлюсь. Корреспондент «Вечернего проспекта» Вера Рыкова.

— Рад знакомству с вами, Вера, — улыбнулся я. Окажись на месте этой милашки какой-нибудь журналюга с хитрой рожей или старая кляча с плохо промытыми волосами и папиросой в зубах, я бы отреагировал куда менее благосклонно. Но корреспондент Рыкова была чертовски хороша. — Милости прошу. Устраивайтесь, где покажется удобней. Рекомендую бордовое кресло. Выглядит не ахти, но комфорт неописуемый.

Она уселась, забросив ножку на ножку. Если бы на ней были не бриджи с футболкой, а платьице, мне немедленно потребовался бы ледяной душ. Впрочем, он мне и так не повредил бы. Но как оставишь гостью одну, когда по окрестностям рыщет ревнивая росомаха, верно?

Однако чуточку холодной жидкости внутрь всё-таки пойдёт на пользу, решил я. Достал из холодильника бутылку минеральной воды, разлил по стаканам.

— Вы полковнику Рыкову случаем родственницей не приходитесь?

— Даже не однофамилица, — засмеялась девушка.

— Значит, дочь.

— Не угадали.

— Племянница.

— Снова не угадали. — Вера покачала отрицательно пальчиком. — Жена.

— Ах вот оно что, — протянул я.

Настроение слегка упало. Вообще-то я ничего не имею против чужих жён. Даже наоборот. Но супруга крупного милицейского чина, к тому же пусть косвенного, но начальника, — это вам не супруга садовода.

— Так что же вас привело сюда, Вера Рыкова? — спросил я без былой игривости.

— Хочу написать о вас статью для газеты.

— Что во мне замечательного? Рядовой сторож рядового коллективного сада. Живу, никого не обижаю. Зверь у меня редкий, но есть ведь люди, которые крокодилов разводят. Или страусов. Напишите о них.

Вера посмотрела на меня изучающим взглядом.

— О крокодилах неинтересно. Другое дело — вурдалаки. Как думаете?

Честно говоря, в тот момент я подумал, что полковнику Рыкову стоило бы кое-что несколько укоротить. Болтливый язык имеется в виду.

— Вы зря пришли, Вера, — покачал я головой. — Интервью не получится. Я не понимаю, о чём вы говорите. Вурдалаков не существует. Или знаете что? Обратитесь в Институт исследований таинственных существ. Там вам поведают о вампирах и оборотнях, о том, что среди нас живут эльфы и пришельцы из морских бездн. Чего попросите, о том и расскажут. А из меня выдумщик как из колуна пловец, — выдав эту одному мне понятную шутку, я улыбнулся. — Конечно, это не значит, что я вас выпроваживаю. Будете чай?

— Буду, — сказала Вера. — Родион, почему вы не хотите мне ничего рассказать?

До чего ж настырная особа!

— Так ведь нечего рассказывать. Тема закрыта как лженаучная. И вообще, милая барышня, кончайте морочить мне голову. Какая связь между мной и упырями? Я понимаю, вам, газетчикам, всякое лыко в строку. Вы и чих соседской кошки с тихоокеанским ураганом в два счёта свяжете, лишь бы статейку настрочить. Но я-то…

Вера прервала меня довольно бесцеремонно: приложив ладошку к моим губам. Ладошка была замечательная, тёплая, мягкая — такие только целовать.

Я и поцеловал, а что? Сама спровоцировала.

Она покачала головой, не то укоризненно, не то снисходительно. А потом запустила другую руку в тесный карман бриджиков, что-то оттуда выудила и бросила на столик. Звук раздался, будто от игральных костей. Вера отняла ладошку от моего рта и сказала:

— А это как прокомментируете, Родион?

Я скосил глаза. На столике и впрямь лежали кости. Только не игральные. Да и не вполне кости. Это были зубы. Четыре великолепных упыриных клыка.

— Дьявольщина! — помимо воли сорвалось с языка.

Сказать, что Вера меня ошеломила, значит не сказать ничего. Кровососы, с которыми я имел дело, никогда не оставляли после себя ни скелета, ни волос, ни клыков. Попав на солнце, они мгновенно сгорали дотла. Получив заряд картечи или пулю, будучи проткнуты клинком или растерзаны зубами Мурки, они целиком превращались в густое облако смрадного горячего пара. Да иногда оставался ком мокрой одежды.

Клыки же значили одно. «Верховного». Патриарха или матриарха. О, эти твари и появляются-то иначе, чем рядовые упыри. Никаких укусов, никаких заражений через шприцы и переливания крови. Для того чтобы сделаться патриархом, соискателю следует убить одного из «офицеров» и съесть его сердце и печень. А также, простите за неаппетитные подробности, половые железы. Хотя бы по кусочку. После чего вырвать клыки и предъявить Конклаву Ночи. Если Конклав решит принять неофита в свои ряды, клыки оставят ему. К нему же переходит имя и титул погибшего кровососа, а также право владения крепостными «низшими». Если же нет — смерть. Медленная, мучительная. Упыри в заплечных делах обладают многотысячелетним опытом. И любят пытки беспредельно. Ведь там льётся кровь.

— Где ты взяла это? — спросил я.

— Думала, ты сообразительней. — Она тоже решила перейти на «ты». — У Славика, разумеется. — Взглянув на моё непонимающее лицо, уточнила: — Ну, у мужа. У полковника Рыкова.

И тут меня скрутил приступ смеха. Конечно, это было нервное, но удержаться я не мог. Полковник Рыков, человек, который едва ли не за ручку привёл меня в ряды профессиональных охотников, раскрыл передо мной тонкости истребления кровососов и поведал мне базовые знания о нежити, — не был человеком! Он был патриархом! Реальным оборотнем в погонах. Как тут не заржать? Отсмеявшись, я поинтересовался:

— Ну а от меня-то чего тебе нужно? Хранит твой Славик какие-то зубки, и что? Может, это палеонтологическая находка. Клыки древней акулы или саблезубого тигра. Желаешь получить объяснения, спрашивай у него.

— Не прикидывайся кретином, Родион. И не держи за дуру меня. Я хочу, чтоб ты его прикончил.

— Кого? — вздрогнул я.

— Рыкова. Убей Рыкова, Раскольников.

— Просто Раскольник, без «ов», — механически поправил я. — А зачем, Верочка? Он хороший дядька. Служака отличный. Солнца не боится. По-моему, ты фантазируешь.

— Он высший. Скажешь, тебе неизвестно, кто они такие? Я с самым правдивым видом помотал головой. Вера хмыкнула и заговорила:

— Высшие упыри, они же патриархи и матриархи. Аристократия кровососов. Теплокровные создания, имеющие иммунитет к ультрафиолету. Высшие — не чета бледным ночным уродам. Гемоглобин получают без насилия. Людей на пищу не убивают, при укусах даже не заражают. Владеют множеством способностей. В частности, умеют командовать людьми и рядовыми вурдалаками, которых считают за рабочий скот. Из высших состоит Конклав Ночи, который оказывает громадное влияние на человеческую политику и экономику. Держит в руках прессу, телевидение, Интернет. Внутри Конклава существует несколько группировок, идёт постоянная холодная война за расширение сфер влияния: Когда холодная война переходит в «тёплую», на поле боя выходят солдаты. Те самые вампиры, о которых снято столько фильмов и написано книг. Иногда, помимо солдат, патриархи используют охотников на упырей. Таких, как ты, Родион. Ну как, продолжать или уже достаточно?

— Спасибо, хватит, — пробормотал я, поражённый обширными познаниями Веры. И добавил: — Насколько мне известно, охотниками руководят всё-таки люди.

— А откуда тебе это известно, Родион? — спросила Вера с сарказмом.

— От полковника… Блин! И всё равно, на кой тебе его убивать? Разойдись — и все дела. Суду скажешь, дескать, не удовлетворяет как мужчина. Или ещё чего-нибудь.

— Например, что пьёт у меня кровь. Не фигурально, а взаправду.

— Погоди, — сказал я и взял Веру за плечи. — Ты что, всерьёз?

— Конечно. Рыков жрёт мою кровь, Родион!

Я отстранился и посмотрел на неё внимательно, изучая. Однако ни анемической бледности, ни следов от укусов или донорских игл на руках не обнаружил. Конечно, есть и другие места… Почему, например, она в брючках?

Она истолковала мой взгляд верно. Расстегнула пуговку и стянула бриджи. Трусики у неё были тонюсенькие, розовые, с изображением чёрного большеухого котёнка спереди. Бёдра и ноги — идеальные. У меня сразу вылетели из головы все вурдалаки на свете.

Вера повернулась, демонстрируя, ноги в тех местах, куда обычно загоняют иглы или клыки. Тоже чисто.

— Зря ищешь, Родион. Рыков меня не кусает. Даже не колет. Он ведь любит меня. — Вера сделала паузу и вдруг ткнула пальцем в низ живота. Точно в чёрного котёнка на трусиках. — Он другой кровью лакомится.

Мы пили остывший чай и молчали. Мне нужно было очень и очень хорошо взвесить все «за» и «против». Помочь Верочке — святой долг настоящего мужчины, тем более охотника на нежить. Однако нападение на высшего Конклав Ночи без последствий не оставит. Им даже не придётся действовать самостоятельно. Достаточно натравить на меня человеческое следствие. За убийство полковника милиции шкуру с меня спустят в два счёта.

Стало быть, если соглашусь, в первую очередь придётся подумать, как избавиться от трупа. Если разобраться, ликвидация тела упокоенного патриарха — задачка копеечная. Всего-то и нужно извлечь сердце с печенью и яичками да выдрать клыки. Дальше отработает физиология. Высший испарится так же стремительно, как обычный вурдалачий солдатик первого года службы.

Одна незадача. Тот, кто удалит патриарху клыки, автоматически перейдёт в категорию соискателей на титул высшего. Со всеми вытекающими радостями. Сперва суд Конклава, а после — либо пыточная, либо упыриный титул, вечная жажда крови и умение управлять живыми существами и нежитью. А в перспективе — встреча с тем, кто, в свою очередь, захочет добраться до его внутренних органов и зубов.

Допускаю, кому-то возможность заделаться долгоживущим существом покажется заманчивой. Мне — нет. Слишком уж кардинально придётся изменить жизненные принципы. А я пусть и аморальный тип, но не настолько же!

Тогда какой выход? Болото, сказал я себе. Главное — со стопроцентной уверенностью знать, что погребённый в трясине труп не захочет выкарабкаться оттуда для мести обидчику. Сложно? Ещё бы. Но это уже сложности технические, а не нравственные.

Мысль о том, что убивать придётся не какую-то постороннюю тварь, а отличного мужика Рыкова, я старательно гнал. В конце концов, эта сволочь несколько лет манипулировала мною. Нет сомнений, что низшие кровопийцы, которых я уничтожал с его подачи, были крепостными противников Рыкова в Конклаве. Вера права, холодная война среди упырей-патриархов не прекращается с начала времён. И действуют эти твари помимо прочего человеческими руками.

Я в два больших глотка допил воду и сказал:

— Хорошо, предложение принимается. Поговорим об оплате.

Вера вскинула на меня синие глаза. На лице её появилось выражение несправедливо обиженного ребёнка.

— Об оплате? — тихо сказала она. Тон был такой, что становилось совершенно ясно — мои слова стали для неё неожиданностью. Страшной, горькой неожиданностью.

Я внутренне зааплодировал. Превосходная актриса!

— Милая Верочка, имейте в виду, профессионалы задаром не работают.

— И сколько нынче берёт профессионал Раскольник?

— Договоримся. Полагаю, полковничьей вдове обручальное кольцо продавать не придётся. Всё будет зависеть от сложности операции. Окончательный расчёт произведём по факту. Но аванс пожалуйте вперёд. Десять тысяч вечнозелёных единиц.

— Грабёж, — констатировала она. — Родион, ты, оказывается, и сам кровосос.

— Работа накладывает определённый отпечаток, — усмехнулся я.

— Скидки предусмотрены? — Вера нежно взяла мою кисть в свои руки.

— А то! — Я отбросил ногой столик. — Постоянным клиентам существенные.

Ближе к вечеру, хорошенько отдохнув и подкрепившись, я вновь погрузился в «УАЗ». После того как договор с Верочкой Рыковой был заключён и скреплён многими… гм… печатями (хочется верить, не иудиными), у меня появились кое-какие неотложные дела. Провернуть их следовало до наступления ночи.

Мурка где-то гуляла, и слава богу. Там, куда я направлялся, её присутствие было крайне нежелательно.

Я вывел машину за ворота, церемонно раскланялся с садоводами на автобусной обстановке, получил от пожилой семейной пары бидончик облепихи, а от близко знакомой разведёнки Лилии осуждающий и одновременно пылкий взгляд — и покатил в город.

Час пик ещё не наступил, поэтому до школы № 32, старейшей школы Северо-Восточного района города, я добрался за каких-нибудь сорок минут.

Она и впрямь была чрезвычайно стара: кирпичное трёхэтажное здание с двускатной крышей, окружённое неухоженным сквером. Слева и справа возвышались уродливые пристройки — спортзал и мастерские трудового обучения. Из-за спортзала виднелась длинная чёрная труба котельной. Такие храмы знаний строили, должно быть, ещё до рождения моих родителей. Впрочем, школа меня интересовала мало. Мне был нужен здешний истопник, а по совместительству ведущий стрелковой секции. Фамилия истопника была Игнатьев. По имени-отчеству он являлся моим полным тёзкой.

Загнав машину на хозяйственный двор, я заглушил двигатель и осмотрелся. На двери кочегарки висел замок, зато вход в подвал был открыт. Я направился туда.

Сойдя вниз, прислушался. Слева доносились хлёсткие сухие щелчки. Это в тире стреляли из пневматических винтовок. Игнатьев был, разумеется, там. Я пошагал на звук.

Увидев меня, Родион Кириллович заулыбался, блестя металлическими коронками, и скоренько свернул занятие. Выпроводил стрелков, сгонял меня закрыть подвал изнутри, а когда вернулся, спросил:

— Ну, чего тебе, тёзка?

— Да ты ведь уже догадываешься, Кирилыч.

Он досадливо поморщился и кивнул. Конечно, он догадывался.

— Пришла пора платить по векселям?

— Точно, — сказал я, — пришла.

Уверен, окажись на месте Игнатьева любой другой человек, он постоянно служил бы мишенью для подростковых шуточек и злых розыгрышей. Он как будто нарочно был создан для этого: худенький, низенький горбун с огромными полупрозрачными ушами, вислым сиреневым носом пьяницы й хромающей походкой.

Любой другой человек.

Да только Игнатьев не был человеком — и дети это наверняка чувствовали.

Игнатьев был высшим упырём.

Впрочем, не совсем высшим. И, кажется, не совсем упырём. Когда-то, более полувека назад, молодой комбайнёр Родя Игнатьев прикончил матриарха. Героиню Социалистического Труда, депутата Верховного Совета СССР и проч., и проч. Собственного председателя колхоза.

Председательница была падка до молодой мужской плоти в любых проявлениях. Родион изобразил, что снедаем бешеной страстью, заманил кровопийцу на ток и там стрельнул из двустволки самодельными серебряными жаканами ей в грудь. Потом отсёк косой голову. Распотрошил. От сердца кусочек съел. И от печени съел. А от яичников не смог, сколько ни пытался. Проблевался Игнатьев, вырвал у председательницы клыки, понаблюдал, как «пар ушёл в свисток», и поехал в город на председательском «Виллисе».

Новых сородичей он уже чувствовал нутром.

Суд областного Конклава Ночи не признал его своим. Дело было отнюдь не в нарушении Игнатьевым правил убийства матриарха. Клан, к которому относилась покойная героиня труда, обладал в нашей местности подавляющим большинством голосов. Приговор был закономерен: медленное умерщвление. Очень медленное.

Новоиспечённого вурдалака начали терзать. Высшие упыри живучи, но в конце концов его замучили бы. Однако подоспела кончина товарища Сталина. Последующий расстрел патриарха патриархов, Лаврентия Берия, спровоцировал в вурдалачьей верхушке грандиозную грызню за власть. Механизатор Родя Игнатьев, прикончивший авторитетного матриарха бериевского клана, в одночасье из разменной пешки превратился в фигуру для совсем другой игры. В козырного валета. Он вдруг сделался едва ли не примером для подражания. Его выпустили, обласкали и вмиг забыли. Искалеченного, постаревшего, с удалёнными клыками. Ему предстояло долгое, очень долгое существование в шкуре инвалида и доходяги.

Он ушёл в подполье. Где и пребывал по сию пору.

— Родя, — сказал Игнатьев, начав составлять винтовки в ружейный шкаф. — Я тебе уже говорил, что ты дурачок?

— Много раз.

— Почему же ты до сих пор не поумнел? — Он закрыл дверцу, опечатал и повернулся ко мне. — Почему, мальчик?

— А смысл? Ты вот, Кирилыч, умный — аж страх берёт. Всю вурдалачью историю за пять тысяч лет знаешь, всю человеческую — за три. Но прибытку тебе от этого ноль. Сидишь тут, как гриб, плесневеешь. Ни славы, ни почёта.

— Ошибаешься. Выгода самая прямая. Спокойствие! Ты этого пока не понимаешь, потому я и говорю: ду-ра-чок! А если получишь то, за чем пришёл, рискуешь и вовсе не дожить до понимания.

— Спасибо, дяденька. Приму во внимание. Где она?

— Кто она? — Игнатьев хитро прищурился. — Ты всё-таки уточни, тёзка, чего тебе от меня нужно. А то я ж пожилой. Соображалка плохо функционирует.

— Книга Рафли, — чётко произнёс я. — Кодекс высших упырей, по преданию написанный самим Чернобогом.

— Так ведь такой книги не существует! Она ж на дне Океан-моря, под Алатырь-камнем схоронена. Или под Сухаревской башней Кремля. Я что-то толком и не припомню.

— Мне не до шуток, Кирилыч. Книга у тебя. Ты проболтался, когда окосел от крови того торчка, которого зарезала Мурка. Героин — страшно вредная штука. Даже для высших.

— Понятно, — протянул Игнатьев. — Ну, тогда, серьёзный мой, возьмёшь её сам.

— Далеко ехать? Я на машине.

— Ножками дотопаешь. А далеко или близко — это как получится.

— То шутки у тебя, то загадки.

— Никаких загадок. Сплошная диалектика. Единство и борьба противоположностей, а также переход количественных изменений в качественные.

Он присел на корточки возле лежанки для стрельбы и с неожиданной силой сдвинул её в сторону. Потом пальцем очертил на открывшемся пыльном прямоугольнике пола фигуру вроде эллипса. Пробормотал что-то и надавил открытой ладонью внутрь получившегося контура.

С душераздирающим звуком, напоминающим стон издыхающего слона, пол, очерченный эллипсом, исчез. Из открывшегося чёрного проёма потянуло холодом.

— В добрый путь, тёзка.

— Мне понадобится фонарь, — сказал я, заворожённо всматриваясь в этот жуткий колодец.

— Нет. Либо ты идёшь так, либо мы прощаемся.

— Ох, дьявол.

— Дьявол? Возможно, вы встретитесь, — скверно ухмыльнулся Игнатьев.

Какое-то время я висел на руках, набираясь решимости разжать пальцы. Глубина ямы могла оказаться любой, а переломать ноги хватит и трёх метров. Особенно если внизу набросана какая-нибудь дрянь вроде кирпичей. Мне запоздало пришло в голову множество разумных мыслей. Например: как я стану выбираться? Или: надо быть не просто дурачком, а настоящим идиотом, чтобы поверить упырю. Вдруг он попросту решил избавиться от надоедливого человечишки? В конце концов, что нас связывает? Дружба? Очень сомневаюсь. Деловые отношения? Тоже не факт. Тот наркоман был единственным блюдом, которое я преподнёс Кирилычу. Да вдобавок и неживым уже — едва тёплым трупом.

Я поднял глаза. Подкованные каблуки игнатьевских сапог находились рядышком с моими пальцами.

— Пособить? — невинно осведомился он и качнулся с пятки на носок.

Руки разжались сами собой.

Приземлился почти сразу же, и полуметра не пролетел — однако светлый эллипс над головой исчез, будто не бывало. Под ногами чувствовалось что-то мягкое, пружинящее. Потрогал. Не то мох, не то лишайник. Влажный, прохладный. Я пошарил руками вокруг. С трёх сторон нащупал стены, покрытые тем же лишайником. Справа преграда отсутствовала.

Тишина стояла — гробовая.

Я встал и, ведя пальцами левой руки по стене, чтоб не потерять хотя бы этот ориентир, сделал крохотный шажок. Потом ещё один. Потом остановился. Мне вдруг показалось, что мои шаги вызвали какое-то движение впереди. Движение, сопровождаемое легчайшим шорохом. Словно десятки мелких змеек начали расползаться по стенам, цепляясь чешуйками за мох.

Прислушался. Так и есть, шуршание. Не приближается и не отдаляется. Как будто то, что издаёт звуки, ждёт. Меня ждёт. Я наклонился и достал из-за голенища армейского ботинка нож. Старый добрый нож последнего шанса. Засапожный клинок с простой деревянной рукояткой и лезвием «лист ивы», выкованным из двух зубьев бороны. По древнему русскому поверью, именно зуб бороны — лучшее оружие против упырей.

Испытано на практике. Поверье право.

Стиснув зубы, я двинулся вперёд. Чем дальше шёл, тем больше казалось, что тьма понемногу рассеивается. Что в глубине мха мелькают слабенькие зеленоватые блики. Я поиграл ножом и с отчаянной решимостью гаркнул:

— Кирилыч, хватит баловаться! Свет, живо!

И тут же лишайники — на полу, на стенах, на потолке, с которого свисали клочковатыми бородами, — засветились. Напитались неверным мерцанием, в котором я с отвращением разглядел то, что издавало звуки.

Это была сеть. Решётка. Она полностью перегораживала коридор, она шевелилась. Её ячейки то растягивались, то сжимались, постоянно меняли форму, издавая тот самый шелест. Все потому, что состояла сеть из тысяч уховёрток. Некоторые насекомые были обыкновенными, некоторые — поистине гигантскими. С палец, а то и крупнее. Они ползали друг по другу, стригли хвостами-клешнями, падали на пол и вновь взбирались вверх. Смотреть на это копошение было непередаваемо гадко. Настоящая, мать её, уховерть!

Нас разделяло каких-нибудь пять-шесть шагов.

Позади сети коридор расширялся, образуя значительных размеров помещение. Пожалуй, при желании в нём можно было устроить баскетбольную площадку. Правда, для зрителей места почти не осталось бы.

Я нервно облизнулся, наклонил голову, прикрыл локтем лицо, выставил вперёд руку с ножом и пошёл на штурм мерзостной преграды.

Четыре, три, два шага, последний прыжок — и вот уже на меня обрушился сухо шелестящий дождь. Насекомые скребли цепкими конечностями по коже, извивались в волосах, щипались и кусались. Я замотал головой, выронил нож и принялся с бешеной скоростью стряхивать их с себя. Сброшенные твари немедленно устремлялись обратно к горловине коридора и вновь начинали строить свою пугающую уховерть.

Наконец я стряхнул всех. Пошарил во мху, разыскал нож и как был, на корточках, осмотрелся. Помещение оказалось даже больше, чем виделось из коридора. Высокий потолок, закруглённые утлы — и пустота. Лишь возле дальней стены вздымалась какая-то кочка. Она тоже была целиком затянута мхами-лишайниками — но совсем другого цвета. Если мшистые бороды на потолке и стенах, если влажный ковёр на полу имели преимущественно тёмно-зелёный окрас, то кочка была серовато-жёлтой. Будто огромный гнойник.

Разумеется, Кодексу упырей было в этом гнойнике самое место.

Я встал и двинулся к нему. Вблизи выяснилось, что высота кочки почти мне по грудь. То, что я принял за лишайники, лишайниками не являлось. Это были все те же уховёртки. Бесцветные полупрозрачные букашки — внутри каждой пульсировала светящаяся желтоватая жилка. Они вцепились челюстями в камень, на котором лежал предмет, отдалённо напоминавший небольшой противень с крышкой. Точнее разобрать форму и вид предмета не представлялось возможным. Насекомые облепили его сплошь. Наружу торчали только брюшки с угрожающе шевелящимися крючками.

Пробормотав десятка два наиболее энергичных проклятий и набравшись решимости, я начал счищать уховёрток ножом.

Что тут началось! Насекомые взбесились. Они молотили лапками, изгибались, словно через них пропускали электричество, и стригли, стригли, стригли воздух своими страшненькими «ножницами» на концах тел. А потом начали лопаться. Светящиеся внутренности бесцветных уховёрток разлетались брызгами — и обжигали подобно слабенькой кислоте. Кожа рук терпела, но что будет, если капля едкой гадости угодит в глаз?

Недолго думая, я сшиб то, что могло оказаться Книгой Рафли, на пол. Ногами отскрёб останки членистоногих стражей. Стало видно, что это и впрямь книга, заключённая в корки из черепаховых панцирей и застёгнутая на два медных замка. Я завернул книгу в стянутую с себя куртку и лишь после этого смог наконец перевести дух.

Всего через мгновение выяснилось, что расслабляться было рано.

Мох зашевелился и начал отслаиваться. Сначала небольшими клоками, в основном с потолка и верхней части стен. Однако вскоре стали обнажаться средняя и нижняя части стен и даже пол. А потом — потом мох оторвался сплошным пластом, образовал чудовищное подобие бесформенной лапы и попытался меня схватить! К счастью, это образование было довольно неповоротливым.

Чего не скажешь обо мне. Я задал дёру.

Как миновал уховерть, откровенно говоря, не заметил. За спиной шлёпало и чавкало огромное, мокрое, мохнатое. Наверняка кровожадное. Поэтому сеточку из копошащихся букашек, способную по-настоящему напугать разве что нервных школьниц, я проскочил вмиг. Лишайники приходили в движение уже повсюду. Ноги засасывало все сильнее, на плечи и голову валились отвратительно хлюпающие ошмётки.

Коридор вился, то шёл под уклон, то изгибался буграми. Ничего подобного при движении туда я не замечал. Похоже, подземелье просто-напросто не желало меня выпускать. Вдобавок я стал слышать за спиной тяжёлую поступь и шумное дыхание. Был ли это отзвук моих собственных шагов или какое-то существо действительно выбралось из тайного лаза, выяснять не хотелось абсолютно. Становилось все темней, свечение в лишайниках угасало. Чересчур быстро угасало! Наконец меня охватил полный мрак… и коридор закончился.

От стены, в которую я с ужасающим грохотом врезался, пахло ржавчиной. Кажется, то была железная дверь. Переполняемый ужасом, я свирепо заколотил по ней кулаками. Через считаные секунды в глаза ударил ослепительный свет, и я прыгнул в это слепящее сияние, крича страшным голосом: «Закрывай!!!»

Да и как было не орать? За мгновение до того, как железная дверь распахнулась, мне почудилось, что до спины моей что-то дотронулось. Легко, почти нежно. Но уверен, прикосновения этого я не забуду до самой смерти. Потому что это было прикосновение вечности — той, которая ждёт наши тела в покойной глубине могилы.

Дверь с лязгом захлопнулась. Я проморгался. Передо мной стоял Игнатьев. Удивительное дело, мы находились вовсе не в тире, откуда начался мой поход за Книгой Рафли, а рядом с лестницей, ведущей к выходу из подвала. Обернувшись, я выяснил, что железная дверь принадлежала «Складу хозяйственного инвентаря», об этом извещала аккуратная фанерная табличка.

Игнатьев смотрел на меня, как еретик на Великого Инквизитора, со смесью уважения и испуга.

— Думал, не выберусь, — мрачно заключил я. Он утвердительно кивнул.

— Сволочь ты, Кирилыч. Мог бы предупредить.

— О чём? Клянусь, понятия не имею, что с тобой произошло. Когда сам спускался туда, кроме заплесневелых географических карт да связок старых классных журналов, не заметил ничего.

— Каких, на хрен, карт, Кирилыч?! Там лишайники-каннибалы и насекомые, которых в наших краях не бывает. Да и вообще не бывает!

— Это видел ты, Родя, — мягко проговорил Игнатьев. — Я предупреждал, каждый находит там разное. Например, наш дворник — только лопаты да мётлы.

С этими словами Кирилыч вновь распахнул дверь «склада хозяйственного инвентаря». Помимо воли я отпрыгнул назад… и тут же нервно хохотнул. Действительно, инвентарь. И каморка-то крошечная, три на четыре метра. Никаких вам уховёрток, светящихся мхов. Никакого коридора, где бродит чудовище, дышащее вечностью, и прочего пугающего добра. Вернее, зла. Только носилки, лопаты, мётлы да тачка без колеса.

Я мотнул головой:

— Запирай.

Игнатьев закрыл дверь, повесил замок. На свёрток у меня под мышкой он старался не смотреть. Но время от времени помимо воли косил-таки глазом.

— Хочешь взглянуть?

— Нет. — Он замотал головой, словно эпилептик. — И тебе не советую. Лучше было вообще её не трогать. Если высшие проведают, что Кодекс у тебя, я за твою жизнь и мышиного трупика не дам. — Кирилыч помолчал и добавил: — Меня ведь, Родя, даже не столько за Председательницу пытали, сколько за эту книгу. Хотели, чтоб отдал. А я, дурак, молчал. Думал, она мне власть дарует. Да только ни черта она не дарует. Зато отнимает многое. Почти все.

— Это действительно подлинник Книги Рафли?

— Копия, конечно. Даже не первая. Но ценность её от этого ничуть не меньше. И вред тоже. Зачем она тебе… — Кирилыч пожевал губами и выдавил, как пощёчину отвесил: — …человечек?

— Не грузись чужими проблемами, старый. Обещаю вскорости вернуть твою прелес-с-сть.

— Да чего там, — отмахнулся Игнатьев. — Это ты не грузись, тёзка. Книга ко мне сама вернётся. Не в первый раз.

— Что?

— Она меня выбрала, Родя. Признала владельцем. А может, хранителем. И вернётся всё равно. С тобой или, — он гаденько хихикнул, — без тебя.

— Типун тебе на язык, кровосос, — пробормотал я.

Весила Книга Рафли килограмма три. Как я уже упоминал, обложена она была плоскими черепашьими панцирями. Панцири скреплялись между собой медными кольцами. На кольцах имелись насечки, но такие мелкие, что я и в лупу не смог разобрать, письмена это, рисунки или просто орнамент. Страницы выглядели как пергаментные; все проложены тонкими листами материала вроде слюды. От раскрытия книгу оберегали два хитрых, тоже медных, замочка. Думаю, при желании сломать их не составило бы труда.

Соблазн полистать одну из знаменитых отречённых книг был, конечно, огромным. Не исключено, что именно этот манускрипт входил в пропавшую библиотеку Ивана Грозного. Что именно в нём безумный царь видел лица или имена бояр, которых считал заговорщиками, посягающими на его власть. Разумеется, то не было правдой ни на йоту.

Если Книгу Рафли впрямь написал Чернобог, каждый знак в ней, каждая точка, каждая виньетка на миниатюрах была пропитана ложью. Достоверной, как самая чистая правда, убедительной — и от этого ещё более страшной — ложью.

Что текст? Даже переплёт её таил в себе угрозу. С первого взгляда на него создавалось ощущение: роговые пластины на черепашьих панцирях располагаются таким образом, что узор непременно что-то означает. Казалось, стоит внимательно посмотреть на него минуту-другую, и откроется некий тайный код. Но минуты шли, код не открывался, увиденные образы через мгновение оборачивались обыкновенным переплетением линий. Зато росло какое-то тупое раздражение. Появлялось острейшее желание того, чтобы вот сейчас кто-нибудь вошёл, помешал изучать не поддающиеся расшифровке узоры. И тогда-то, в конце концов, нашлось бы на ком сорвать злобу.

Поймав себя на этой гадостной мысли в очередной раз, я ругнулся, набросил на проклятый манускрипт мешковину, перевязал шпагатом и сунул свёрток в оружейный сейф.

Раздражение, однако, не прошло.

Не знаю, как у других, а у меня для успокоения нервов имеется надёжнейшее средство. Нужно заняться снаряжением боеприпасов и уходом за оружием.

Первым делом я поправил на оселке ножи, топорик и казацкую шашку. Вообще-то шашка — почти идеальное оружие для ближнего боя. Тело низшего упыря сравнительно некрепко. Рассечь его от шеи до седалища или смахнуть голову сможет и подросток. Но в тесных помещениях и подвалах, где приходится орудовать чаще всего, длинный клинок оказывается скорее обузой. Поэтому с некоторой поры я переключился на кинжалы.

Их у меня два, оба выкованы на заказ из зубьев старинной бороны. У них тридцатисантиметровые лезвия; слегка загнутые, отточенные с обеих сторон концы; крепкие овальные гарды и рукоятки из лосиного рога. Гвозди ими рубить, может, и нельзя, но конечности у кровососов отсекаются без проблем. И черепа пробиваются как тыквы. Проверено.

Покончив с холодным оружием, я взялся за огнестрельное. Сначала почистил старый двуствольный обрез «тулки», потом «моссберг», оба зарядил. Семьи у меня нет, поэтому ружья держу с патронами в стволах. Привычка хоть и грубо нарушающая технику безопасности, но для моей профессии чрезвычайно полезная.

На сладкое взялся за любимый процесс изготовления пуль. Классическая пуля «федерал» для помпового ружья свинцовая, я же использую сплав. Семьдесят процентов свинца и тридцать серебра. Конечно, заряд обыкновенной свинцовой картечи, угодивший в голову или грудь, не оставляет кровососу ни единого шанса дождаться следующего заката. Однако «сержанты» дьявольски быстры. Далеко не всегда удаётся попасть, куда хотелось бы. И тут-то серебро в бое-припасе оказывается тем волшебным семечком, что запускает реакцию испарения упыря.

Только мне и этого мало. Сердцевину пуль я начиняю ртутью. Вот уж это для упырей — полный напалм! Хуже термоядерного удара. Грамм ртути способен заменить полкило серебра — и этим все сказано.

Через полчаса дело было сделано. Фирменные снаряды «нарцисс» для вас и ваших ночных кошмаров! Попав в цель, пуля раскроется как цветок (отсюда название), ртуть выплеснется, а кровосос, получивший гостинец, молниеносно превратится в пар. Во всяком случае, любой низший упырь — точно. Сохранится ли эффект при попадании в патриарха, мне предстояло выяснить очень скоро.

Отлив двадцать пять «нарциссов», я решил, что пока достаточно.

Как и следовало ожидать, нервы за время работы пришли в порядок. Чтобы окончательно вернуть себе доброе расположение духа, я затопил баню и позвонил так странно смотревшей на меня давеча разведёнке Лилии.

— Привет, цветочек, — сказал я, когда Лиля взяла трубку. — Спорим на коробку шампузо, что тебе безумно хочется этой ночью посмотреть на звёзды в мой телескоп?

— Продул, — сухо ответила Лиля. — Выигрыш заберу завтра.

В трубке издевательски захохотали короткие гудки.

Вздыхая, я отправился в гараж. Нужно было сгонять за уважаемой мною «Столичной», пока не закрылся алкомаркет. И за проигранным шампанским. Лиля любит полусладкое. Как все они. Как все эти разведёнки, одиночки и просто несчастные в браке женщины. С прочими мне почему-то никогда не везло.

По пути я набрал на мобильнике номер, который оставила Вера Рыкова.

— Слушаю, — ответила она почти сразу.

— Любишь полусладкое шампанское, красавица?

— Терпеть не могу.

— А водку?

— Безусловно, да.

— «Столичная» завода «Кристалл», — сказал я. — Холодная. А ещё баня, жаркая. Гитара… ну, немножко расстроенная. И я. Сама знаешь какой.

— Жди, — сказала она.

Разбудил меня телефон. Звякнул, вырвал из сна — и затих, зараза. Было без четырёх минут час ночи. Час! Егип-петские казни!

Голова, как ни странно, была ясная. Глаза, конечно, слипались. Спал я от силы двадцать минут. До водки со щами мы так и не добрались. Как и до гитары. Сразу из бани под одной махровой простынёй отправились в спальню. Разумеется, жалеть о пропущенном ужине я не помышлял.

Я погладил тёплое Верино плечо, не удержался и повёл ладонь дальше.

Телефон опять забренчал. Ругнувшись сквозь зубы, я схватил трубку, зашипел сердито:

— Слушаю, блин!

— Это я тебя слушаю, блин!

Меня продрало до самой селезёнки. Пот мгновенно выступил по всему телу, точно прессом выдавили. Голос полковника Рыкова, чья драгоценная половина, голая как младенчик, дрыхла рядышком со мной, перепутать с любым другим было воистину невозможно. Фамилия ему подходила идеально.

— Что случилось? — спросил я.

— Где эта сучка, Раскольник? Где! Эта! Мать её! Сучья! Мать её! Сука!

— Рядом лежит, — пробормотал я, набравшись мужества. — Разбудить?

— Ты что, трам-тарарам, издеваешься?! — Рыков заорал так, что меня почти контузило. — Кто рядом лежит? Твоя росомаха? Ты что, трам-тарарам, зоофил, Родя?

— Так вам Мурка нужна?

Облегчение — слишком незначительное слово, чтобы передать ту душевную благодать, которая снизошла на меня, когда я понял, что грозный полковник ищет вовсе не свою легкомысленную жёнушку.

— Сообразил наконец-то, — несколько спокойней и уже без мата сказал Рыков. — Ну да, зверюга твоя. Кто же ещё? Ты в курсе, что она натворила?

— Откуда, товарищ полковник. Вы ж только кричите.

— Тут закричишь. Короче так. Живо на машину и дуй сюда. Сквер возле памятника Челюскинцам, где шлюхи тусуются. Я тут, у самого входа. Пулей, Родя.

— Оружие брать? — спросил я, но Рыков уже отключился.

Сквер возле памятника Челюскинцам, наверное, никогда ещё не видывал такого количества ответственных лиц. «Скорая помощь», штук пять разнокалиберных милицейских машин, два здоровенных «Лендровера» МЧС. Шикарные тачки, судя по номерам, принадлежащие большим городским начальникам. Мигалки разных цветов пульсировали, точно прожектора на концерте поп-музыки. Жёлтые ленты с косыми чёрными полосами трепетали, будто серпантин. Мундиров было как грязи. Словом, имел место форменный карнавал. Только невесёлый.

Меня с моим «УАЗом» не подпустили к массовке и на квартал. Меня бы вообще не подпустили, но Рыков, видимо, дал необходимые указания. Откуда ни возьмись, появился старый знакомый — милицейский сержант Ильяс Какой-то-там. Схватил меня за рукав, поволок за собой. На мои вопросы он не отвечал, только бормотал что-то вроде «ты офигенно попал, Раскольник, офигенно, тебе кирдык». Притащил в сквер.

Народ стоял небольшими кучками. Морды у всех были значительными, с оттенком трагичности. В одной компании я заметил моего куратора от МЧС Александра Романовича. Виду, само собой, не подал. Он, впрочем, тоже. Конспирация!

На асфальтовой дорожке, по которой днём прохаживаются мамочки да бабушки с колясками, а вечером девушки без комплексов, виднелось огромное кровавое пятно. Тела уже не было, зато имелся меловой контур. Кровь, судя по очертаниям, натекла из горла погибшего.

Ох, беда, подумал я.

Подошёл Рыков, решительный и мрачный, как какое-нибудь древнее божество стихийных бедствий. На нём была камуфляжная форма, в кобуре — пистолет. Я помимо воли поёжился. Конечно, сейчас Вера уже находится дома — и, как положено преданной жене, греет супружеское ложе в ожидании мужа и повелителя. Но совесть…

Но пистолет…

— Отойдём-ка, — сказал полковник.

Мы отошли, присели на скамейку. Рядом возвышалась куча строительной арматуры, гора песка и щебня. В сквере что-то ремонтировали или строили.

Рыков закурил. Я косился на него и думал, что ничуть этот крупный, краснолицый и явственно озабоченный серьёзными проблемами мужик не похож на кровососа. Даже на высшего. Обыкновенный замотанный милицейский полковник. Впрочем, доверять внешности было по меньшей мере глупо. Например, горбатенький тщедушный Игнатьев походил на упыря ещё меньше.

— Видишь, что натворила твоя скотина? — спросил наконец Рыков.

— Ну, вижу. Только ведь не факт, что это Муркина работа.

— Не факт, говоришь? — Он искренне удивился.

— Вы же знаете, товарищ полковник, она на людей не нападает. Ни при каких обстоятельствах. Только на ночных, из которых вся жидкость паром улетучивается. А тут — кровища. Или… — я решил подбросить аккуратно замаскированный крючок, — …или она завалила высшего? Кто это был?

— Хох Степан Виленович. — Рыков посмотрел на моё недоумённое лицо и объяснил: — Директор издательского концерна «ТХТ». Крупная столичная птица. С самим премьером знаком. Школьный, блин, однокашник. Приехал к нам по приглашению мэра. Журнал какой-то организовывать или типа того.

— В два часа ночи, — сказал я ехидно. — В сквере, где проститутки собираются. Без охраны. Хороший, видно, должен был получиться журнальчик! С весёлыми картинками. Жалко, если сейчас такой многообещающий проект закроют. Кстати, вы мне не ответили, товарищ полковник. Этот ваш Хенде Хох был высшим? Из-за того здесь и МЧС?

— Не был, не был он высшим! И никакой он не мой, понял, парень? А чрезвычайники тут потому, что сначала была версия… — Рыков хмыкнул: — Ну, ты понял. Когда у трупа глотка разорвана, центральная версия всегда одна.

— Сначала, значит, была центральная версия, — пробормотал я. — А потом отпала. И крайней оказалась почему-то моя Мурка. Почему, товарищ полковник?

— Потому что есть свидетель.

— Здорово! И надёжный? Или так, потас… э-э… девушка какая-нибудь?

— Свидетель надёжный. Мой собственный сотрудник. Да ты видел его вчера. Старший лейтенант Куклин. Рулил командой уборщиков. Румяный такой.

— И чего он тут забыл? — спросил я удивлённо. — Он сутенёр? Или мальчик для…

— Задолбали твои тупые шутки, Раскольник! — рявкнул полковник. — Спортсмен он, ясно? Совершал пробежку перед сном и увидел, как на человека напало хищное животное. Опознал росомаху. Попытался помочь — так она и его цапнула. А потом скрылась. Хох умер у него на руках.

— Где сейчас этот герой? В больнице?

— Нет, дома. В больницу ехать отказался наотрез. Раны, говорит, пустяковые. Карьерист хренов! — с внезапным раздражением добавил Рыков.

— Под вас копает, — понял я гнев полковника.

— Сопля он ещё под меня копать. Хоть и выдвиженец кое-чей. Ты вот что, в сторону не уводи. Короче так. Росомаху надо уничтожить.

— Кому надо? — окрысился я.

— Всем, — веско сказал полковник. — И тебе в первую очередь, Родион. Убитая она будет просто дохлым зверем. Ничьим, диким животным. А пока живая — она твоя. И сто, блин, человек с радостью подтвердят это под присягой. Могут и такие отыскаться, которые слухи о прежних убийствах людей росомахой вспомнят. Понятно?

Я кивнул. Конечно, можно было начать объяснять, что Мурка вовсе не моя. Что она — существо независимое. Но кто бы меня послушал?

— Ладно. Разберёмся.

— Не «разберёмся», Родя. Ты должен сказать: «Есть, товарищ полковник, пристрелить бешеное животное!»

— Слушай, Рыков, — отчётливо проговорил я, уставившись ему в переносицу стеклянным взглядом. — Ты тоже брось тупые солдафонские шутки. Можешь своими ментами командовать. Или женой. А мне ты, в общем-то, никто. Уяснил?

— Вон ты какой, оказывается! — неприятно удивился Рыков.

— Что, не знал?

— Да знал я, Родя, — он расстроенно покачал головой. — Но и ты пойми меня! Куклин, сволочь такая, за это дело зубами уцепится. Ты правильно подметил, у него цель ясная — меня в невыгодном свете выставить. Мне ж его нарочно подсунули, хлыща московского. А он не промах, лезет везде. В каждой бочке затычка. Он уже в курсе, что ты, типа, мой протеже. Что я покрывал тебя, когда слухи поползли, будто росомаха бомжей и наркоманов убивает. Да я не удивлюсь, если Мурка его поцарапала, когда он целоваться на радостях полез. Такой подарок от неё получил!

Я слушал Рыкова, и у меня мало-помалу созревала одна очень любопытная мыслишка. Прямо-таки до крайности любопытная. А если учесть некоторые обстоятельства, то и многообещающая.

— Эй, — он пихнул меня в бок. — Ты чего лыбишься? Я что-то смешное сказал?

— А? А-а, нет… Товарищ полковник, вам, как я понимаю, нужно сейчас обелиться перед начальством. Например, найти настоящего преступника, упыря. Чтобы Куклин со своей выдумкой про росомаху-людоеда оказался полным идиотом. Так?

— Да хрен я уже сейчас обелюсь. Преступник мне тем более не нужен. Я ж за бешеных зверей не отвечаю, на это СЭС существует. А вот маньяк в районе — это уже серьёзно. Нет, парень, выслужиться для меня теперь уже нереально. Погоди, — спохватился он. — Ты сказал — упыря!

— Ага. Высшего, — забросил я следующий крючок. — Наверняка ведь у вас имеется на примете высший, которого хочется прикончить. За патриарха вам не только издателя порнухи простят, но и орден дадут. Или звёздочку. Главное, знать, куда обратиться с его трупом. Если не знаете, подскажу. — Я стрельнул глазами в сторону эмчеэсников.

— Предлагаешь с огнём поиграть, Родя? Патриарх — это не шуточки. Даже самый завалящий.

— Да вы и без того всей задницей в костёр угодили.

— Это точно. Ну, положим, я бы решился. Сразу возникает несколько проблем. Первая и самая основательная: я не знаю ни одного высшего. Ты знаешь? Имеешь точные списки? Могу ручаться, тоже нет.

Ручается он! Ну и змея.

— Ерунда. Отлично обойдёмся без списков, фотографий и прочего барахла. Сами явятся, стоит свистнуть. Как миленькие прибегут. У меня — Книга Рафли.

— Ч-что? — спросил Рыков враз осипшим голосом. — Какая книга?

— Книга Рафли, — повторил я хладнокровно. — Кровосос, в чьих руках окажется эта штука, может однокашников премьера вроде Хоха каждый день на завтрак кушать. А возможно, и самим премьером на Вальпургиеву ночь полакомиться. — Я усмехнулся. — Ну как, играете ва-банк, товарищ полковник?

— Да, — твёрдо сказал Рыков. — С этим джокером можно и рискнуть. Где книжка?

Я заговорщически прижал палец к губам и ушёл.

Росомаха поджидала меня дома, пряталась под порогом. Морда и лапы у неё были вымазаны в крови. На мой взгляд, недостаточно обильно — ведь лужа в сквере была просто огромной. Ещё один факт Муркиной невиновности. Хотя при той скорости, с которой она орудует лапами и зубами, крови на ней вообще не должно было остаться.

— Ну, и как ты объяснишь случившееся?

Мурка, естественно, промолчала. Заметно было, что ей не по себе. Она мелко подрагивала и странно поводила головой — так, будто ей что-то мешало. Что-то, воткнувшееся в шею. Вроде занозы.

— Тебя ранили, девочка? Стой смирно, посмотрю. Честно говоря, мне жутко не хотелось смотреть, что ей мешает. Даже самая преданная собака вряд ли вытерпит, когда хозяин начнёт прикасаться к больному месту. Росомаха тем более. Приговаривая «тихо, тихо, моя радость», я осторожно раздвигал пальцами шерсть, стараясь не дотрагиваться до кожи. Мурка терпела. Несколько раз она принималась урчать — но без угрозы, скорей подбадривая. Наконец я увидел источник её неудобства. Это был зуб. Обломленный зуб высшего упыря.

— Интересно, кто же мне врал, полковник или лейтенант? — буркнул я, разглядывая белую, как сахар, «занозу». Ответ мне был, в общем-то, известен. Главная проблема — разобраться, правильный ли это ответ.

Сходив в гараж, я взял пассатижи, вернулся к пациентке и сказал:

— Мурочка, сейчас будет немного больно. Ты, пожалуйста, попробуй не кусать меня, ладно? Я постараюсь управиться буквально одним духом. Ты же знаешь, милая, Родя не сделает тебе ничего плохого. Знаешь, правда? Вот и славно. Приготовься… Терпи!

Когда я рванул зуб, она коротко рявкнула — и только. Потом я унёс пассатижи, аккуратно присыпал ранку порошком стрептоцида и показал росомахе на «УАЗ»:

— Прыгай! Поедем в пампасы, как можно дальше.

Она переступила с лапы на лапу и вдруг легла. Уезжать ей явно не хотелось.

Что, — спросил я, — удивлена? Считаешь, перетрусил и поэтому гоню? Зря так думаешь. На тебя объявлена охота, подружка. Этот мужик, которого ты видела зарезанным, оказался очень важной шишкой. Вернее, для многих больших людей и упырей вдруг очень важной стала его гибель. Одним так, другим эдак — но всем появление этого покойника оказалось на руку. Так вот, пока они разбираются и грызутся, ты пересидишь в лесу. Соображаешь? Мурка смотрела на меня, не мигая.

— Надеюсь, соображаешь, — сказал я и полез в машину. Она запрыгнула на излюбленное место рядом со мной.

Конечно, из соображений конспирации и маскировки её следовало бы загнать в багажник да вдобавок забросить какой-нибудь дерюгой… Но я решил воздержаться от крайних мер. И без того чувствовал себя далеко не самым лучшим образом.

— Гадская политика, — сказал я с ненавистью и завёл двигатель.

Переночевал там же, где высадил Мурку, в лесу. Идея провести ночь дома, постоянно ожидая, что Рыков или кто-нибудь ещё явится, чтоб с пристрастием расспросить меня, где спрятана Книга Рафли, показалась мне не самой здравой. Я вытащил из багажника спальный мешок, завернулся в него и отменно выспался. Знал: моя лохматая девочка стережёт покой напарника надёжней, чем любые замки и запоры.

На следующий день коллективный сад № 16 стал чертовски популярным местом. Ко мне валом валили журналисты, мелкие чиновники из всяких там «Обществ защиты животных» и просто придурки, желающие посмотреть на росомаху-людоеда. О том, что кровожадный зверь вполне может пополнить список жертв именно ими, любопытные граждане, похоже, не догадывались.

Представители силовых структур своим вниманием меня покамест не баловали. Думаю, милицейских ищеек придержал Рыков, а волкодавов из МЧС, безопасности и тому подобных контор — Александр Романович.

На все вопросы посетителей ответы у меня были заготовлены. Да, говорил я, в прошлом году содержал росомаху. Нашёл в лесу раненной, выходил, а после просто куражился. Считал, что хищный зверь на цепи — это круто. Сначала животное дичилось, потом стало смирным. В конце концов оно мне надоело. Слишком много требуется свежего мяса для кормёжки. Пришлось выпустить. Росомаха некоторое время ещё наведывалась сюда. Видимо, по старой памяти. Рассчитывала, что снова появится мясо. Однако в последний месяц или даже два не видел её ни разу. Что-что, вы утверждаете, будто я лгу? А на каком основании? Ах, имеете показания очевидцев… Ну так пусть вам эти очевидцы и дальше рассказывают небылицы. Смотрите-ка, превосходные стихи получились! Предлагаю вынести их в заголовок вашей статьи. Желаю здравствовать.

Ближе к вечеру навестил Александр Романович. На нём был дорогой свитер, дорогие джинсы и жёлтые мокасины. Поверх свитера висела золотая цепочка с кулоном в виде индейского божка Кукулькана. Такой костюм, очевидно, должен был показать, что общение нам предстоит полностью неофициальное. Примерно о том же извещало его поведение — обходительные манеры престарелого гомосексуалиста, вкрадчивая речь, обращение «дорогой мой». Собственно, он и был гомосексуалистом. Впрочем, личную жизнь со служебной Александр Романович никогда не путал. Поэтому голубизна его мне ничуть не мешала.

Я пригласил его пить чай. Он согласился.

Разговор куратор начал не сразу. Долго ходил вокруг да около, делал туманные намёки. Выслушав очередную историю о «гражданине имярек, который не совсем правильно понимал стоящие перед всеми нами задачи», я потерял терпение.

— Александр Романович, вступление слишком затянулось. Говорите конкретно, что нужно. Чтобы я грохнул Мурку?

— Да ни в коем случае, дорогой вы мой. К чему подобное живодёрство? Такой красивый зверь. Кстати, где она сейчас?

— Убежала, — сказал я бесстрастно. — Со вчерашнего утра в глаза не видел.

— Замечательно, очень удачно. Знаете, дорогуша, мне кажется, вы не видели её ещё дольше. А может быть, вообще никогда. Домыслы сплетников вряд ли могут считаться серьёзными фактами того, что вы владели этим зверем.

«Н-да, — подумал я, — отдел «У» полностью солидарен с Рыковым. Отсутствует Мурка — отсутствуют доказательства. Только полковник прямо велел пристрелить, а этот — тонко намекнул. Дипломат хренов».

— Вы правы, шеф. Пересуды обывателей о какой-то ручной росомахе — полная чушь. Эти бестии не приручаются в принципе, любой дрессировщик скажет.

— Очень верное понимание ситуации. Родион, вы умница! Мы помолчали, прихлёбывая чай. Через минуту я объявил:

— Александр Романович, мне нужен отдых. Месяца на два. Устал.

Он закивал с видимым облегчением.

— Конечно, конечно. Сам намеревался предложить нечто подобное. Более того, мы готовы выплатить вам отпускные. И вычеркнуть вас из своих списков. Временно, разумеется. Чтобы какой-нибудь излишне рьяный функционер не побеспокоил вас в течение этих двух-трёх месяцев. Понимаете, дорогой вы мой?

Само собой, я понимал. Руководство отдела «У» не желало иметь ничего общего с человеком, который вляпался в двусмысленную историю. Да и буй с ними.

— Понимаю. Рад, что мы нашли общий язык, — сказал я.

— Мы всегда его находили, — проворковал теперь уже бывший куратор. — Отдохните хорошенько, дорогой вы мой Колун.

— Просто Родион, — усмехнулся я… и внезапно почувствовал себя мастерски изнасилованным.

Александр Романович с притворным огорчением постучал себя по лбу и начал прощаться. Я проводил его до ворот сада, пообещал непременно звонить, помахал вслед ручкой. Мерзкое ощущение использованной и выброшенной вещи не только не проходило, а даже усилилось.

Содрогаясь от отвращения к самому себе, вернулся домой. Там уже заливался телефон. Звонила Вера. Голос её звучал взволнованно:

— Родион… Относительно нашего договора. Я должна это видеть. Должна обязательно присутствовать. Иначе мне не будет покоя. Буду всё время бояться и думать, что он вернётся.

— Надеюсь, у тебя достаточно крепкий желудок. Сцена обещает быть неаппетитной.

— Приму противорвотное. Но ты-то не против?

— Желание клиента для меня закон. Только имей в виду, красавица, окончательная стоимость возрастёт.

— Договоримся, — сказала она, как я когда-то, и положила трубку.

Не успел я привести мысли в порядок, телефон зазвонил снова.

— Здорово, Родя. Рыков на линии. Проверка канала на прослушку включена, все чисто, так что не мандражи. Относительно ночной беседы. Что ты хочешь взамен?

«Твою шкуру, офицер», — подумал я.

— Сущую малость, господин полковник. Первое: вы быстрым темпом и навсегда заминаете дурацкую версию, что столичного порнографа задрала Мурка. На самом деле виноваты бродячие собаки, которых развелось великое множество.

— Не вопрос, уже делается. Дальше.

— Второе. Если Книга Рафли действительно поможет составить список кровососов, то полная, без купюр копия списка должна появиться у меня.

— Ты храбрый парень, Родя. Я всегда это знал. Годится, замётано.

— Ну и третье. Немного наличных. Из МЧС меня полчаса назад рассчитали, а жить на что-то нужно.

— Сумма?

— Договоримся. — Дьявольщина, до чего ж прилипчивое словечко!

— Когда и где встречаемся?

— Завтра в полдень. На Тёщином болоте. Возьмите джип, дорога дрянная, настоящая канава. Доезжаете до её конца, там уже будет стоять моя машина. Слева увидите тропку, она ведёт в кусты. Пешком двигаетесь по ней метров пятьсот. Там будет ещё один отворот налево, я помечу красной тряпочкой. По нему — метров двести ходу. Выйдете на поляну, там и стану ждать. Сходить с тропинки не советую, можете ухнуть в грязь по маковку.

— Понято, — сказал Рыков, ничуть не удивлённый странным местом встречи. — Увидимся!

Было пасмурно, с неба сыпалась водяная пыль. Я туго затянул пояс и под горло застегнул плащ. К сожалению, с ним скоро придётся расстаться — плащ сковывал движения. Портупея с оружием и ранец с Книгой были у меня надеты под ним.

Полянка, определённая для встречи с Рыковым, представляла собой неправильный четырёхугольник двадцать на сорок метров. С трёх сторон её охватывали густые заросли осокорей и ольхи, с третьей, наименьшей, открывалась топь. Там громоздились разномастные кочки, возвышались гнилые стволики берёзок, а чуть дальше поблёскивали торфяной водицей «окна». Дна у них не было.

Отыскав в кустарнике сухое поваленное дерево, я велел Вере сесть на него и ждать. Думать о том, что полковник сумеет почуять её запах, я себе запретил. Перед делом — никаких сомнений. К тому же испарения сероводорода — достаточно вонючая штука, чтобы перебить запах женского тела. А парфюмерией по моему распоряжению она сегодня не воспользовалась.

— Мне кажется, здесь есть комары, — сказала Вера, когда я уходил. — Разреши использовать хотя бы «Комарэкс».

— Странно жене настоящего кровососа бояться комаров. Она захихикала. Пришлось погрозить пальчиком. Рыков пришёл ровно в двенадцать, хоть часы проверяй.

— Для чего ты взял саблю, Родя? — спросил полковник, приближаясь и протягивая для пожатия руку. — Камыши рубить? Или опасаешься нашествия ночных!

— Ага. Вроде того.

— Так ведь сейчас день.

— И впрямь, — сказал я. Затем крепко сжал ладонь Рыкова в правом кулаке, а левым, с надетым на него бронзовым кастетом, ударил полковника в висок.

Он охнул и повалился ничком. Я снял кастет, спрятал в карман штанов, вытянул из ножен шашку. Примерился по лежащему телу — и с маху рубанул. Потом ещё раз. Шашка, на исходе движения воткнувшаяся в топкую почву, звучно чавкнула. Тогда я стянул с себя плащ и набросил на тело. Обернулся к кустам, где скрывалась Вера.

— Выходи. Полковника Синей Бороды больше нету. Она вышла. Бледная, ссутулившаяся, но губы решительно сжаты и руки-ноги не трясутся.

— Уже все? Он мёртв? Совсем?

— Основная работа сделана. И, смею утверждать, сделана хорошо. Для того чтобы докончить дельце, нужно вырезать ему кое-какие внутренние органы, отхватить кое-какие наружные и выбить зубы. Тогда — точно крышка. Инструменты нужны?

— Какие инструменты?

— Кусачки, скальпель. Молоток. — Я посмотрел на Веру в упор. — Ты ведь не просто так хотела присутствовать во время кончины муженька. Собиралась стать высшей. Разве нет?

— Да, — сказала она с вызовом.

— Тогда приступай. — Я снял с плеч ранец, выудил садовые ножницы, складной нож — и протянул ей.

— А ты… Ты не можешь сделать это для меня? Покачав головой, я бросил инструменты поверх плаща и сделал шаг назад.

— Потроши сама. Захоти ты въехать на моём горбу в рай, я бы, может, и не возражал. Но в ад — уволь!

— А что у тебя ещё в сумке?.. — спросила она с фальшивым интересом.

Вера явно тянула время, дожидаясь чего-то. Или кого-то. Но лицедействовала сегодня куда паршивее, чем во время нашей первой встречи. Всё-таки казнь супруга — зрелище шокирующее. Даже для такой крепкой особы.

— В сумке у меня то, за чем пришёл Рыков, — сказал я нарочно громко. Пусть тот, кого мы ждём, услышит наверняка. — Книга Рафли.

— Да не может быть! — раздался мужской голос. «Дождались», — подумал я с облегчением. Всё-таки было у меня опасение, что Вера действует по собственной инициативе.

Кусты расступились. На полянку шагнул человек в ярком спортивном костюме и пижонских серебристых сапогах. Голова у него была перебинтована, глаза скрыты за синими противосолнечными очками. На щеках играл полупрозрачный юношеский румянец.

Старший лейтенант Куклин, герой борьбы с дикими росомахами собственной персоной.

— Книга Рафли! — повторил он благоговейно. — Кровь господня, а ведь я догадывался, что старый нетопырь ни на что другое не клюнет.

— Наконец-то все в сборе, — буркнул я, отступая к самому краю твёрдой почвы. Ранец перекочевал обратно за плечи. Зато в руке у меня возникла граната. — Можно начинать сеанс чёрной магии с её последующим разоблачением. Сознавайся, Вера, ты с самого начала была в сговоре с этим младым кровососом? Он подговорил тебя пожаловаться на Рыкова мне?

Вера, насупившись, безмолвствовала.

— Ну, не молчи, красавица! — подбадривал я. — Неужели ты, такая сообразительная, не понимала, что ему просто нужно было спихнуть полковника чужими руками? Думаешь, ты ему интересна? Не обольщайся. Патриархи и матриархи предпочитают живых, человеческих партнёров. Если б он даже позволил тебе стать высшей, то лишь затем, чтобы потом прикончить. Знаешь, красавица, эти упыри забавные существа. Вроде американских индейцев, коллекционировавших скальпы. Только собирают не волосы, а клыки сородичей. Чем богаче коллекция, тем влиятельней обладатель. Но не думаю, что лейтенант дал бы тебе шанс присвоить зубы полковника Рыкова. Слишком лакомый кусочек. Скальп вождя, понимаешь?

— Брось заговаривать зубы, мартышка, — презрительно сказал Куклин. — Давай сюда Книгу — и останешься жив.

— Минуту терпения, клоп-переросток, — огрызнулся я и подбросил на руке гранату. — Отдам. В обмен на информацию.

— Наглый какой. Ну, хрен с тобой, спрашивай…

— Зачем ты убил Хоха, офицер?

— Весь город знает, что его загрызли бродячие псы.

— Так мы каши не сварим, лейтенант. Похоже, тебе всё-таки придётся нырять за Кодексом в самую трясину. — Я снова подбросил гранату. — И собирать её там по клочкам.

— Это была месть, — прошипел взбешённый Куклин. — Восстановление справедливости. Лет семь назад Хох был редактором издательства, которым сейчас руководит. Руководил. Я — человечком. Я принёс ему рукопись романа. Отличного романа, гениального. Я вложил в него всю душу. А этот негодяй сначала тянул время, скрывался от меня за своими секретаршами, не отвечал на телефонные звонки и письма, а потом — отказал. Меня даже на порог не пустили, когда я хотел выяснить причину отказа!

— Успокойся, милый, — подала голос Вера.

— В ярости я сжёг роман, — продолжал страстно говорить Куклин. — О чём до сих пор чудовищно жалею. Увидев Хоха здесь, понял, что его смерть будет полезна для моего служебного роста. И это — помимо мести. Я перервал ему глотку с упоением. Жаль, насладиться зрелищем агонии помешала росомаха. Она у тебя настоящая бестия, Раскольник. Я хотел бы попробовать её крови! Теперь давай Кодекс.

— Нет, Куклин. Знаешь, я передумал. Ты недостоин его. Ты же обыкновенный нытик, интеллигентишка. Роман! Гениальность! Месть! Тьфу. Владелец Книги Рафли должен быть хладнокровен, целеустремлён и бесстрастен. Вера, иди сюда. Я отдам её тебе. И даже помогу распотрошить Рыкова.

Вера растерянно оглянулась на Куклина.

— Иди, иди, — подбодрил тот. Видно, считал, что отнять Кодекс у женщины будет проще. Неужели считал меня абсолютным идиотом?

Когда Вера приблизилась, я надел на неё ранец. Оттолкнул. Куклин дёрнулся к ней, но тут же замер. Глубокое, как здешняя топь, дуло «моссберга» смотрело ему точно в грудь.

— Свинец, — сказал я. — Серебро. И ртуть. Адская смесь, лейтенант, просто адская. Пять пуль по сорок граммов каждая. Итого — полфунта самого губительного на свете и во тьме вещества. Сделай один шаг, упырь, и я превращу тебя в пар. Кстати, очаровательные сапожки. Когда сдохнешь, подарю их одному знакомому голубенькому. Он наверняка будет счастлив. Дьявол, да я мечтаю, чтоб ты пошевелился!

Тем временем Вера крошечными шажками двигалась к укрытому моим плащом телу мужа. Казалось, кто-то осторожно тянет женщину за невидимую верёвочку, а она не в силах сопротивляться.

Из-под плаща выставлялась рука. Указательный палец плавно двигался, приманивая женщину. Вера сделала последний шаг, почти наступив на этот палец. И тогда плащ взвился в воздух, отброшенный стремительным движением, а возле женщины встал Рыков. Огромный, улыбающийся. Невредимый.

— Ты молодец, Родя, — сказал он. — Не подвёл меня. А теперь убей сопляка!

Вот так мне посчастливилось услышать первый в жизни приказ высшего упыря. Да не какого-нибудь свежеиспечённого офицера, а матёрого патриарха. Противиться ему — невозможно. Я ещё дослушать не успел эту команду, а ружьё уже выстрелило. Промахнуться на таком расстоянии казалось нереальным.

Я промахнулся четырежды. Пятая, последняя пуля сшибла Куклина с ног.

Он шлёпнулся на живот, но тут же поднялся на четвереньки и вдруг словно вывернулся наизнанку. Одежда и повязка с головы разлетелись сотней грязных лоскутов. Вместо Куклина возникло кошмарное существо. Мертвенно-бледная кожа, сильные конечности с цепкими пальцами, кожистый гребень вдоль хребта, гигантские половые органы и толстая, складчатая, как у игуаны, шея. Головы — не было. Действительно не было. Шея оканчивалась пастью. ПАСТЬЮ. В эту жуткую дыру без труда вошёл бы футбольный мяч. Два ряда треугольных зубов двигались в противофазе, будто зубцы газонокосилки. В ярко-алой с жёлтыми разводами глотке что-то пульсировало. Не то клубок змей, не то десяток языков. Рана от пули — на груди — быстро затягивалась.

Вурдалак обратил пасть к небу, издал вой и прыгнул. На меня.

Я встретил его взмахом шашки. От первого удара он увернулся, вторым я его достал. Кончик клинка чиркнул по гениталиям. Упырь завизжал и сделал длинный скачок в сторону. Ещё один. Повалился, перевернулся на спину и начал с остервенением не то грызть, не то лизать повреждённые органы. Не успел я приблизиться, чтоб довершить дело, как он вновь оказался на четырёх лапах. Прижался брюхом к земле. Омерзительно виляя задом, словно гулящая кошка, и так же противно мяукая, попятился.

А потом втянул шею-пасть в костистые плечи — чтобы через мгновение, подав её резко вперёд, плюнуть. Клубком не то змей, не то языков.

Когда харкотина врезалась мне в лицо, оказалось, что это пиявки. Огромные и очень проворные. Они тут же впились в щеки, лоб, в губы; а одна — в левое веко. Было чудовищно больно — точно на меня плеснули кипятком. Я сразу потерял ориентацию в пространстве. Выронив шашку, принялся с диким рёвом сдирать ногтями извивающихся паразитов. Казалось, они отрываются вместе с кожей и мясом. Кусочком сознания, чудом сохранившим трезвость мысли, я понимал, что являюсь сейчас лёгкой добычей для вурдалака Куклина. Поэтому отступал назад, брыкаясь вслепую ногами. Упырь все не нападал.

Выцарапав последнюю пиявку, я приоткрыл один глаз.

Чудовище тонуло. Из взбаламученного «окна» топи выставлялась только мучительно вытянутая шея с разинутой пастью да скрюченная кисть.

— О-ом-мохы-ы-ы-ы, — вырывался из пасти почти человеческий стон.

Рядом, на травяной кочке, сидела Мурка и внимательно наблюдала за гибнущим вурдалаком.

— Ты едва не опоздала, девочка, — пробормотал я окровавленным ртом.

Мурка неодобрительно скосила на меня глаз.

— Отличная работа! — победоносно заорал Рыков. — Иди сюда, я обниму тебя, Родька!

— С гребаными упырями обниматься…

Он услышал и захохотал. Потом резко оборвал смех и повторил, выговаривая слова заботливо и душевно:

— Подойди, Раскольник. Ты же кровью истечёшь. А я в секунду остановлю кровотечение. Подойди ко мне.

И вновь тело перестало слушаться разума; ноги сами собой понесли меня к проклятому патриарху. Глаза залило кровью из ран на лбу, я не видел, куда ступаю, спотыкался, матерился, но шёл. Приблизился. Он сказал «замри, мальчик» — и принялся вылизывать моё лицо горячим мокрым язычищем. Начал со рта.

— Сейчас вырвет, — предупредил я, едва Рыков оставил в покое мои губы и взялся за глаз.

— Перетерпишь. Иначе заставлю сожрать всё, что попадёт на меня.

Пришлось терпеть. Зато когда он закончил омерзительные процедуры, рожа моя стала как новенькая. Возможно, на ней остались язвочки от челюстей пиявок, но боль прошла совершенно. И кровь больше не сочилась.

— Вот почти и все, — объявил полковник, с любовью поглядывая на рюкзачок. — Осталось решить вопрос с докучливым лейтенантом. Почему-то он все ещё не утонул. Может, упихнуть его палкой? Или пальнуть в глотку из ружья?

— Как выяснилось, вы вообще живучие твари, — сказал я. — Поэтому у меня есть предложение получше.

— Граната! — весело воскликнул Рыков. Настроение у него было замечательное. — Но где же она?

Я мотнул головой:

— Сунул в рюкзак, когда передавал его Вере. Нужно было освободить руки для ружья. Повернись-ка, красавица.

Вера, все ещё безмолвная и заторможенная, будто сомнамбула, медленно повернулась. Когда полковник понял, что я собираюсь сделать, было уже поздно. Упёршись левой рукой между лопаток Веры, я с силой дёрнул рюкзачок на себя. «Липучки» на лямках расстегнулись.

— Стой! — жутко закричал Рыков.

— Мурка! — скомандовал я.

Росомаха, давно уже подкравшаяся сзади, сшибла полковника на землю. Затем несильным ударом лапы хлопнула его по затылку.

— Это предупреждение, — сказал я. — Не вздумай проверять её реакцию, полковник. Переломить упырю шею для Мурки легче, чем для тебя — вылизать мой глаз.

И всё-таки отходил с опаской. По пути подобрал шашку, обтёр о штаны, сунул в ножны. После чего, прыгая с кочки на кочку, подобрался к не желающему тонуть Куклину. Подсунул под когтистые пальцы рюкзачок с Книгой Рафли. Пальцы судорожно сжались, дёрнулись — и упырь, будто только того и дожидался, ухнул в трясину целиком. Лишь на месте широко разинутой пасти закрутилась воронка жидкой грязи.

В эту воронку я и метнул гранату. Изо всех сил рванулся обратно, прыгнул, закрывая голову руками, вжался в мокрую траву и почувствовал, как вздрогнула земля. На спину и затылок упало несколько ошмётков грязи.

Рыков зарыдал в голос, словно единственного ребёнка потерял.

Я встал, развернулся. На взбаламученную поверхность болота поднимались пузыри.

— Вот теперь действительно все, — тихо проговорил я и крикнул: — Мурка, девочка, отпусти полковника. Его время ещё не наступило. А ты, Рыков, не забывай наш договор.

— Какой договор, гадёныш? — всхлипывая, провыл тот. — Книгу-то ты уничтожил.

— Зато жизнь тебе сохранил, ночной. Если это можно назвать жизнью. И жену. Если это можно назвать женой. Пошли, Мурка.

На земле валялись противосолнечные очки с синими стёклами. Одна дужка была погнута. Сначала я хотел наступить на них, но потом раздумал и перешагнул.

Уже заведя машину, вспомнил, что мой боевой плащ так и остался валяться на болоте. Возвращаться за ним жутко не хотелось.

Я и не стал.

Возле коллективного сада № 16 меня поджидали.

— Здравствуй, Родион, — сказала Лиля, закрывая зонт. Дрожала она буквально как цуцик. Должно быть, стояла тут долго. — Я за шампанским. Мой выигрыш, помнишь?

— Садись, — пригласил я её в машину.

— Зачем? Сто метров и пешком пройду. — Она направилась открывать ворота.

— Слушай, Лилька, — сказал я, подъехав к ней. — А что, если часть шампани мы с тобой вместе выдуем? Сейчас. У меня ананас имеется и коробка конфет.

— Ты же не любишь шампанское, — удивилась она. — Бабский напиток. Лимонад.

— Приоритеты меняются. Хочется мне, Лилька, в Париж мотнуть. Пока огородный сезон не закончился, сторож тут не особо нужен. В крайнем случае, Мурка постережет. А во Франции ведь ничего, кроме шампузо, не наливают. Надо потренироваться.

Лиля слабо усмехнулась. Для неё всегда было загадкой, шучу я или нет.

— И знаешь что, — я заглушил мотор и посмотрел ей в глаза, — поехали вместе.

— Разыгрываешь, — проговорила она глухим от обиды голосом.

— Да ничуть, — сказал я, привлёк её к себе и поцеловал. Мурка ткнула меня башкой в бок и одобрительно рыкнула.

Артём Белоглазов

Снова осень

Здесь громады домов будто скалы,

А щетина антенн — лесом копий.

И угрюмый прохожий устало

Режет вены во тьме подворотни..

Сюрреалистический блюз

Провода гудят под ветром. Натягиваются. Дрожат. Ветер холодный. На улице — плюс пять градусов. Жёлтый свет от фонарей падает наискосок. И шуршат на земле жёлтые листья. Я не люблю осень, не люблю проклятый нудный дождь, который идёт здесь каждую ночь. Всё время.

Я сижу на лавочке и развлекаюсь: сплёвываю шелуху от семечек на асфальт. Поблизости суетятся воробьи, склёвывают пустые кожурки. Мелкие наглые твари.

— Пшли! — пихаю воробьёв ногой. — Ничего вам не дам, понятно?

Встаю, высыпаю семечки в урну, засовываю руки в карманы. Я не люблю семечки.

Ледяной ветер забирается за воротник, заставляет ёжиться.

— Апчхи! — Я чихаю, размазываю по лицу сопли. Мерзкая осень. Скоро — смотрю на часы — придёт ночь, а вместе с ней — дождь. Он примется стучать по крыше, течь по стеклу грязными струйками, просачиваться сквозь трещины в потолке и капать в загодя подставленное ведро.

Сначала звук будет громким, очень громким. Бац! — тяжёлые мутные капли одна за другой станут шлёпаться о жестяное дно. Потом звук притихнет, изменит тональность. Бульк, бульк, словно пузыри кто пускает. Чёртово ведро придётся выносить раз пять: оно слишком быстро наполняется.

В соседнем квартале начинают гаснуть фонари, значит, вечер кончился. Пора идти в дом. Я не спешу. Ворошу мокрые, не успевающие высохнуть за день листья. Думаю: почему? Никогда не перестаю задавать себе этот вопрос. Фонарь над головой гаснет.

Темнота.

Продвигаюсь на ощупь к входной двери. Налетаю на урну, она со скрежетом опрокидывается, придавив мне ногу. Мусор вываливается на склизкие листья. Сволочные воробьи (да, их возбуждённое чириканье хорошо слышно) жадно возятся на земле, клюют семечки. Мои семечки. Пусть я их и не люблю.

— Ну что за гадство! — ору я. В досаде пинаю урну. Получи! Н-на! Хотел бы я встретить того, кто подстроил всю эту хренотень. Я бы объяснил ублюдку, что осень — не самое подходящее время года. И я отнюдь не разделяю восторги моей бывшей девушки насчёт прекрасной поры, которая, как сказал поэт, очей очарованье. А Катька бы подтвердила. Жаль, она уже не сможет это сделать.

Кап — раздаётся шорох. Кап, кап. Поднимаю голову. Холодные капли на лице похожи на слёзы. Я не плачу. Теперь. Я и раньше не плакал.

— Да пошли вы все, — говорю я, нашаривая ручку двери. Кап — частит за спиной. Кап, кап, кап.

Начинается дождь.

* * *

Город большой, унылый и опасный. В чём таится опасность, я не знаю. Но надо быть готовым ко всему. Ржавая арматурина в руке совсем не похожа на меч доблестного рыцаря, зато придаёт уверенность. В чём? Я не знаю…

Как же меня угораздило? Пытаюсь сообразить и не нахожу ответа. Голова трещит, во рту горький металлический вкус — будто свинца нажрался. Зубы стучат: холодно. Тонкий свитерок, джинсы, летние сандалии — плохая защита от осенней непогоды. Особенно сандалии. Я уже оступился, черпанул воды из лужи. И мокрый носок неприятно липнет к коже.

— Какого дьявола?! — надрываюсь я. — Почему осень? Вчера было лето!

Никто не отвечает. Тихо, удивительно тихо вокруг.

Иду по улице; мрачные панельные дома провожают меня взглядом тёмных окон. Людей нет. Одинокие тополя с куцыми, словно обрубленными кронами тревожно шелестят на ветру. Жёлто-бурые листочки на ветках то и дело срываются, планируют вниз — на грязный асфальт. Ветер гонит листья по мостовой, сбивает в кучи. Вдоль бордюров по обе стороны проезжей части их скопилось довольно много. В воздухе разлит сладковатый, гнилостный запах прели и разложения.

Я шумно, с присвистом дышу. Близоруко щурюсь, всматриваясь в окна — тюль, занавески, цветочки, сохнущее на балконах бельё.

— Эй, есть кто-нибудь? — слабо бормочу. — Это шутка? Она не смешная.

Ребристый пруток оставляет на взмокших ладонях ржавые разводы. Сердце частит, в животе противно ноет; я обвожу языком пересохшие губы — мне страшно. Я не понимаю, как очутился тут. Почему? Что это за место? Помню только, что сильно напился вчера, поругавшись с Катькиной мамой, и… лёг спать. Проснулся уже здесь.

* * *

Я иду в магазин. Одеваюсь, беру пакет. Помню, раньше, в первые дни, таскался с рюкзаком. Волочил на горбу целую кучу продуктов. Затем уяснил — ни к чему. Вот минералку можно захватить, бутылок шесть. Если ночью захочется пить, а ведь обязательно захочется — замаешься с ведром взад-вперёд бегать, выплёскивать, — минералка ой как пригодится.

Выхожу на лестничную клетку, двери соседних квартир еле угадываются. Зыбкие, нечёткие контуры; синяя краска стен мешается с грязно-белой извёсткой потолка. Ну разумеется, снаружи-то неизвестный мастер постарался, воспроизвёл в точности. Окна, цветы на подоконниках… А внутри — напортачил. Тяп-ляп на скорую руку. Коз-зел.

Ну, магазин — это отдельная тема. Хорошо вышел, и предъявить-то нечего. Но вот квартирка моя на втором этаже… Кособокие стол и стулья. Визгливая кровать с тонким матрасом и жёсткими пружинами. Тяжёлые, болотного цвета шторы. Спасибо хоть не из брезента. Тьфу! — сплёвываю в сердцах, пинком открываю дверь подъезда. Воробьи — вот чмыреныши! — ещё копошатся возле перевёрнутой урны. Интересно, птицы те же, вчерашние? Или другие?

— Чтоб вы сдохли! — приветствую я пернатых тварей. Они оголтело чирикают в ответ, наверно, желают того же самого.

И я мечтаю о ружье, тяжёлом, гладкоствольном. Об охотничьей берданке. С патронами, заряженными картечью. О громком звуке выстрела. Ба-бах! — дробь ударит из ствола, рассыплется веером. Приклад толкнёт в плечо, и в воздухе закружатся серые перья. Ветер подхватит их, понесёт в игривом танце. Перьев будет много, очень много, они повалят, будто из вспоротой подушки, а капельки крови расцветут на жёлтых листьях ярко-алыми точками.

Мечты, мечты… Наверное, Город тоже чья-то мечта. Глупая, идиотская мечта об осени. Но при чём тут я?!

— Кыш! — вызверяюсь на воробьёв. — Паскудники! Они улетают.

До магазина метров триста. Мимо детской площадки с грибками песочниц и сломанными качелями, мимо рюмочной на углу, кстати, весьма похожа. Но одной детали не хватает, самой важной — запаха. Паров, мать-перемать, алкогольных да пьяных, дышащих перегаром голосов. Мимо автобусной остановки; на фонарном столбе болтается замызганная табличка — «Маршрут № 2, 11, 17, 49».

— Эй, шеф, — криво ухмыляюсь. — Покатаемся? Я хочу уехать отсюда на хрен и никогда-никогда не возвращаться.

Светофор горит красным, запрещающим светом, и я нарочито медленно перехожу дорогу. Ну, где вы, машины? Какого рожна мигает эта кретинская штука? Красный, жёлтый, зелёный. Да хоть фиолетовый! Автомобилей-то нет.

Магазин на той, противоположной стороне. В витринах отражается утреннее солнце; пошлые рисунки на стёклах — булочки, молоко, мясо, овощи, — как всегда, раздражают. Еда здесь только консервированная. Ладно, не привыкать, один фиг готовить не умею. Хихикаю: да если б и умел? Газовой плиты нет. Ещё в магазине можно разжиться одеждой; мне чертовски повезло, что тогда я наткнулся на него, всего час проблуждав по Городу.

Замёрзший, голодный, с мокрыми ногами. Есть в жизни счастье, подумал я, решительно сжимая в руке арматуру и готовясь разбить витрину. Ха-ха, дверь оказалась открытой. Да, в тот день я наелся от пуза, а потом заснул в подсобке на мягких пыльных мешках. Довольный, будто кот, сожравший банку сметаны.

Оказывается, чтобы чувствовать себя по-настоящему счастливым, не обязательно быть миллионером. Достаточно набить брюхо, одеться потеплее и крепко выспаться.

* * *

Не возьмусь утверждать, что моя квартира — одна такая. Но в этом районе — таки да. Я все тут облазил. Домик, конечно, неказистый, двухэтажный, зато крепкий. Повезло, короче. Чисто случайно её обнаружил, а то до сих пор жил бы в магазине. Неудобно там, да и большой он; а по ночам страшновато бывало: звуки всякие, шумы, скрипы. Дождь за стеклом — бам, бам, словно рота по плацу шагает. В квартире — тише, в квартире — занавески, можно укутаться одеялом с головой и представить, что ничего этого нет — дождя, Города, одиночества.

Ой плохо мне было, ой хреново в первые-то дни. Тыкался слепым щенком: туда, сюда. Люди, где вы?! Ответьте! Обвык позднее. Сейчас даже смешно. Вспоминаю: бледный, всклокоченный, пруток где-то ржавый подобрал. Иду, озираюсь по сторонам, страшно до чёртиков. И ни фига не понимаю. Впрочем, и теперь — не понимаю. Знаю — что, где, как. Не могу уразуметь — зачем?

Кто ты, Город? Что ты? Откуда? Где твой хозяин? Или ты сам по себе?

Я тоже хочу быть сам по себе. Давай так: ты в одну сторону, я — в другую. Я не нужен тебе, а ты — мне. Разбежимся? Гуд бай, будь здоров, не кашляй. Гуляй под руку с осенью, не возражаю, но верни меня в лето. Видишь — я ложусь спать, закрываю глаза. Это только сон, правда? Пусть холодная дождливая ночь станет последней, станет мостом — из осени в лето.

Я прикрываю веки. Сплю. Продолжая надеяться в глубине души.

Но в самом глубоком, потаённом её уголке дремлет глухое разочарование завтрашнего утра.

Я знаю. Я много-много дней играю в эту игру.

Однако человек, сказавший «Надежда — это та сука, которая умирает последней», весьма мне симпатичен. Прорвёмся. Главное — не сдаваться.

* * *

Встаю, хмуро потягиваюсь, зеваю. Солнце настырно лезет в комнату — сквозь шторы. Обычно тусклое, сегодня оно налилось ярким чахоточным румянцем, но небо по-прежнему выцветшее, линялое. Гнусного бледно-голубоватого оттенка. Чёртово небо похоже на застиранный домашний халат, перепачканный яичным желтком.

Сплёвываю на пол. Ну что за дерьмо! Гляжу на свои электронные часики «Montana» — девять двадцать. Утро, мать его. Ни хрена не выспался. Дождь, с-скотина, лил и лил, ведро пришлось выносить раз десять, а надежда в очередной раз сдохла. Странное чувство, оно — как Феникс. Вновь и вновь возрождается из пепла. Сегодня вечером все повторится. Прочту, блин, ритуальный свой монолог и завалюсь спать. Чудак человек — верит в несуществующее, в Бога, например, в то, что где-то есть лето.

Я одеваюсь, задумчиво меряю шагами комнату. Большая, да, а толку? Ни кухни, ни ванной с туалетом. Стены в розовых с цветочками обоях, скрипучая кровать, стол, два стула, пыльная люстра. Мятое железное ведро.

Не-на-ви-жу, раздельно, по слогам, произношу я. Ненавижу! Пинаю ведро, добавляя ещё одну вмятину. Оно с грохотом катится по коридору. Второе ведро стоит неподалёку от входной двери, воняет, зар-раза. А куда прикажете ночью нужду справлять? Не под дождём же. Ладно, сейчас вынесу. Попью и…

Беру со стола полупустую бутылку минералки. Делаю глоток, облизываю потрескавшиеся, обветренные губы. Плещу воду на руки, умываюсь, протираю глаза. Пожрать бы. Но еды нет — утром она всегда исчезает, сколько ни приноси из магазина. А вода остаётся. Я понял это на третий день. То, что Город фальшивый, я понял гораздо раньше.

Термометр за окном показывает +15. Безусловно, врёт — нагрелся на солнце, тупая стекляшка. По правде не больше семи-восьми градусов. Днём теплеет, но утром и вечером — жуткая холодина. Бр-р. Одна радость — центральное отопление работает исправно, а то бы давно протянул ноги. Замёрз как бобик.

Я вообще не понимаю, откуда здесь это — горячие трубы, магазин с едой и одеждой, фонари на улице. Наглые юркие воробьи. Что они жрут, гады? Насекомых ведь нет! Нет! Теряющие листву тополя, клёны и берёзки давно должны стоять голыми. Ни фига! Ш-ш-ш — листья падают, как из рога изобилия. Они что, вырастают заново? Сухими и пожелтевшими? А треклятый дождь, льющий по ночам, почему он не затопил все к чёртовой матери? Тысячи вопросов толкаются в голове. Миллионы. Будто стайка сперматозоидов, рвущихся оплодотворить яйцеклетку. Когда они достигнут цели — родится ответ.

Я и так знаю его.

Город — ненастоящий! Муляж! Бетонные блоки с нарисованными дверями и окнами — словно кубики в детском конструкторе. Кто-то построил из кубиков дома, школы, офисы, кинотеатры. Натянул сверху синее полотнище — небо, запустил в него жёлтый шар солнца и поселил тут… меня. Этот «кто-то» — мерзкий вонючий ублюдок. Изощрённая сука. Надо полагать, с тонким чувством юмора. В Городе царит вечная осень, опавшие листья кружат по мостовой, стылый ветер пронизывает насквозь, в лужах с грязноватой водой отражаются неопрятные космы облаков, а ночью все окрест взрывается мириадами пузырей. Постоянной, нескончаемой пыткой отверзшихся небес. Боже Всемогущий, ты свалил в отпуск на Канары и забыл закрыть кран? Старый маразматик.

Назойливое «кап-кап-кап» скоро сведёт меня с ума.

Я не люблю осень. Не люблю облака, лужи, ветер и дождь.

Я их ненавижу.

* * *

День начался скверно, а продолжился ещё хуже. Гулял я, значит, по улицам шатался, маясь от безделья. Забрался невесть куда. Дома — незнакомые, улицы — неизменно пустынные. Дворы мрачные. Только солнце блестит надраенным пятаком, усиливает контраст. Неизвестный какой-то район. Существовал ли он вчера! Впрочем, я во многих районах не был. Так что — без разницы.

Ну, послонялся, стало быть. Ничего особенного и полезного не нашёл. Собрался уж домой валить. Все хорошо в меру, знаете ли. И тут… увидел её.

Девушка сидела на скамейке, бросала хлебные крошки суетящимся подле воробьям. Те радостно копались в прелой листве и мерзко чирикали.

Маленькие засранцы, выругался я, облегчив душу. Ненавижу. Ладно, хрен с вами. Всё-таки здорово, что я встретил другого человека, что не один здесь.

— Э-эй! — завопил, привлекая внимание. Замахал руками.

Девушка обернулась.

Около минуты я напряжённо вглядывался в такое знакомое — до боли! до скрежета зубовного! — лицо.

— Ты-ы… — протянул разочарованно. — Уродская осень и так стоит поперёк горла, а тут ещё ты!

Я не удивился — это же Город. Встреться мне мумия фараона, я бы просто-напросто буркнул «здрасьте» и потопал дальше.

Катька встала, взяла со скамейки книжку в строгой чёрной обложке. Подошла ко мне, задумчиво склонила голову набок. Миниатюрная рыжеволосая девчонка, с веснушками и длинными пушистыми ресницами. С пухлыми чувственными губами. Помню, раньше я любил целовать их.

— Валерк… — прошептала она. — Как хорошо, что ты здесь. Я так рада.

Солнце падало на рыжие волосы, подсвечивало сказочным ореолом. Нимбом… Ветер трепал подол лёгкого ситцевого платья. Задирал его, оголяя сильные загорелые ноги с длинными пальцами и нежным пушком на щиколотках. Розовые босоножки с пряжками в виде бантиков оставались сухими и чистыми, хотя я отчётливо видел, как она шла по грязи этой, по лужам, среди месива гниющих листьев.

— Валерка, — Катька провела рукой по моей щеке. — Милый, любимый. Ты ведь не виноват, правда?

— Конечно, — сказал я, отстраняясь. — С чего бы мне быть виноватым? Если такая невнимательная, рассеянная дурёха, как ты, не смотрит по сторонам, перебегая дорогу, то какого дьявола нужно считать меня виноватым?!

— Я не считаю, — опечалилась девушка. — Просто… хотела быть рядом с тобой. Всегда… Вместе…

— Ты, — процедил я. — Неужели это… все ты?

— Что?

— Это все! — заорал я. — Вот! Вот! И вот! Это все подстроила ты!!!

* * *

Расстались мы недавно, примерно месяц назад. Хорошо помню тот день, её зарёванное лицо; Катька плакала и говорила: «Я же люблю тебя, люблю». А матушка её, училка средней школы, рвала и метала не хуже портового грузчика. Короче, скандал дикий. А ниче потом, устаканилось. В гости даже заходил. Иногда.

Они внешне смирились, но тем не менее старались охомутать. Жаждали до умопомрачения, чтоб мой паспорт украсился фиолетовым штемпелем в графе «семейное положение». Может, у Катеньки ребёнок будет, хитро прищурив глаз, заявляла Зоя Степановна. Не будет, возражал я и доставал из кармана пачку презервативов. Что я — дурак какой? Видите — электронный контроль, спермицидная смазка. Фирма опять же гарантирует. Знаете, сколько стоят? Я ими постоянно пользуюсь. Училка краснела, смущённо прятала глаза.

В воскресенье, кажется, четырнадцатого июля — или тринадцатого? впрочем, неважно, — Катька позвонила, зазвала в гости. Долго нудила в телефонную трубку тонким извиняющимся голоском. Просила: Валер, зайди, пожалуйста. Чёрт меня дёрнул. Согласился. Ну и что в итоге? Рассорились, как обычно. На самом деле Катька просто невыносима. Я нагрубил ей, наговорил кучу гадостей и громко хлопнул дверью напоследок. Когда уже выходил из подъезда, на лестнице послышались торопливые шаги.

— Валера! — её голос нагнал меня во дворе. — Подожди, слышишь? Не уходи!

Я угрюмо шёл дальше. Руки в карманах сжались в кулаки. Ещё бы — разозлился жутко, как никогда. Не девчонка, а тряпка. Сейчас виться станет, увещевать, зубы заговаривать. Окручивать, короче. Скажет: прости, это я во всём виновата.

Бип! — машины на дороге неслись сплошным потоком. Я не стал дожидаться зелёного, перебежал перед самым носом белой тарахтящей «Оки». Ругнулся на водителя, мол, куда прёшь, козёл. Старался оторваться от Катьки, чтоб не догнала. Нужна ты мне, ага. Как же. С булочками своими, с тортиками. С очкастой мамой-училкой. Две набитые дуры. Интеллигентки, блин.

Угораздило же познакомиться на дискотеке. Наверное, ты первый раз здесь, спросил я тогда. И угадал, в яблочко самое попал. Мать, старая клуша, дрожала над дочкой, словно та была бриллиантом в десять карат. А я был булыжником, хе-хе, такие часто валяются в придорожной пыли. Обыкновенный рабочий парень. Пьяный и добродушный — принял, естественно, на грудь по случаю дискотеки. Небрежно обнял её за талию, бросил: девушка, разрешите вас пригласить? Валерий, представился. А вас как? Катя, пролепетала она, пытаясь стряхнуть мою руку. Ты мне нравишься, Катька, с чувством произнёс я и поцеловал её в щёку. Она, видимо, не ожидала, даже не уклонилась.

Ну вот, так и стали встречаться. Мамаша, Зоя Степановна, разумеется, стервозничала поначалу. Ворчала: да кто он такой? Слесарь на заводе. Но позже ничего, успокоилась. Нравились ей дорогие подарки — г- кольца, серёжки. Я мог себе это позволить. А Катька простой оказалась, скромной. Но малость шизанутой. На стихах повёрнутой, на высокой литературе, музыке. Что там ещё? Меня все пыталась в это болото затащить. В книжный клуб, ага. Вот смехота.

Ни хрена у неё не вышло. Зато я затащил её в постель. К моему удивлению, Катька в свои девятнадцать умудрилась сохранить девственность. Она визжала, царапалась, кричала «нет!». Бесполезно. Я ломал и не такие бастионы. После секса, как ни странно, она ещё больше в меня втюрилась. А мне, честно говоря, эти муси-пуси уже надоели. Я ей так и сказал. Не люблю скрытничать. Т-ты, ты разве на мне не женишься? — едва не разревелась она. Конечно, нет, дурёха, рассмеялся я. Ладно, бывай. Звони, если захочешь перепихнуться, но не чаще раза в месяц.

Ну, расстались и расстались — нет, названивала постоянно. Докучала. Вот и тогда, четырнадцатого. Я вообще с друзьями на шашлыки собирался ехать. Дзинь — брякнул телефон. Дзи-инь. Валер, приди, пожалуйста, если сможешь. Че-ерт. Зачем согласился? Попил, блин, чайку да плюшками побаловался, ага — разругался в пух и прах. Мамашу чуть на три буквы не послал. В общем, полный пэ.

Я злобно уставился на яркий оранжевый мяч, подкатившийся к ногам. Малыши, игравшие на детской площадке, кричали:

— Дядя, дядя, кинь мячик! Пнул со всей дури.

— Валерка! — неслось со спины. — Прости меня! Гудели сновавшие по проезжей части машины.

Я ускорил шаг, побежал почти. Сзади раздался визг тормозов, протяжные завывания клаксонов, скрежет сминаемого металла. Чей-то пронзительный вскрик. Затем всё утонуло в невообразимой какофонии звуков — мат-перемат, рычание моторов, нетерпеливые гудки, галдёж, бабские ахи-причитания. Даже собачий лай.

Авария, решил я. Человека сбили. Или столкнулись меж собой. Точно. Ну и район. М-мать! Не стал оборачиваться, пошёл себе — в новостях городских потом можно посмотреть. Мимо, по улице Гаврилова, спеша к перекрёстку, промчалась «Скорая». Надсадный вой сирены ещё долго преследовал меня. Вот дебилы! Приехали, а выключить не озаботились.

Вечером позвонила Катькина мама. Сначала я думал, что это Катька. В трубке долго молчали, хлюпали носом. Наконец охрипший, зарёванный голос сказал:

— Гад ты, Валерка. Сволочь. Из-за тебя Катюху машина сбила. «КамАЗ». Слышишь меня?!

— Слышу-слышу, — успокоил я несостоявшуюся тёщу. — Только я-то при чём? Я домой шёл.

— Скотина! Она в реанимации сейчас. Если не умрёт, на всю жизнь останется инвалидом.

— Сочувствую вам, Зоя Степановна, сочувствую, — произнёс равнодушие — Ну? Что-то ещё? Зачем вы позвонили?

— Ах ты… ах… — задохнулась училка. — Проклинаю тебя! Проклинаю!!! Чтоб ты сдох, мерзавец! Чтоб…

Я просто повесил трубку.

* * *

— Тебе не нравится осень? — спросила Катька. — Ах да, извини, забыла.

— Не нравится?! — прорычал я. — Да ты!., ты!..

— Я ничего не подстраивала, — она качнула головой. — Нет. Помню… машина… большая, гудящая. Я… потеряла сознание. Очнулась здесь.

— Врёшь! Врёшь! — я не слушал её. Кричал, брызжа слюной.

— А я мечтала. Всегда. В раю, наверное, тоже вечная осень.

— В аду! В гробу самое место этой дерьмовой непогоде!

— Природа успокаивается, замирает. Люди собирают урожай после летней страды; на морских курортах — бархатный сезон.

— Отвратительное, сволочное время года. — Я немного успокоился. Чуть-чуть. — Будь оно проклято!

— Посмотри на синее бездонное небо, на яркое ласковое солнце. Видишь — золотая осень вокруг, бабье лето. Как вкусно пахнут палые листья, — она нагнулась, подхватила в охапку бурый осклизлый ком, прижала к лицу.

Меня передёрнуло от омерзения.

— Дождь, — сказал я. — Поганый ливень хлещет по крыше и не даёт спать. Жирные комья грязи липнут к ботинкам.

— Взгляни на чистые, безукоризненно умытые окна домов, на радужные блики стёкол. А свежесть, разлитая в воздухе? Чувствуешь? Асфальт — мокрый, глянцевый, нет пыли и жары. Как прекрасно.

— Везде лужи. Воняет гнилью, и губы трескаются от ледяного ветра. Он гудит в водосточных трубах, раскачивает провода; лампы в фонарях трещат и мигают.

— Мягкий тёплый вечер кружевной шалью ниспадает на плечи домов; осколки звёзд, словно крупные кристаллы соли на тёмной скатёрке неба. Луна улыбается, чертит косые дорожки на мостовых и тротуарах; окутанные молочным туманом деревья сверкают платиновыми прожилками червлёных листьев.

— Воробьи. Маленькие сученыши гадят на подоконник. Прыгают по узловатым веткам клёна напротив подъезда. Косят злым глазом, роются в урне.

— Так светло ночью, можно сесть у окна и читать. Слепой мелкий дождик — да, я знаю, слепым называют дождь, который идёт днём, при свете солнца, но чем луна хуже? — он будет тихо пришёптывать, смывая усталость с крон деревьев, и оборачиваться каплями росы поутру. Я выйду на улицу, закружусь в невесомом танце среди терпко благоухающих кустов жасмина и сирени. Звуки «Осенней сонаты» разольются округ, заполонят мир тысячей хрустальных колокольчиков; одинокий тополь-дебютант, притворившись опытным дирижёром, взмахнёт руками-ветками. Призрачный хор цикад плавно вступит в основную партию, эфемерные скрипки и печальный голос флейты добавят в звучание минорную ноту. Я буду петь, смеяться, плакать навзрыд, Город исчезнет, растворится, и я, обессилев, присяду на шелковистую луговую траву. Васильки, ромашки, анютины глазки будут приветливо кивать мне венчиками. Любопытная полёвка высунется из норы, забавно поведёт усатой мордочкой, звонко чихнёт и вновь скроется в своём жилище. А я… я опять продолжу этот безумный волшебный танец.

— Холодно. В дрянном магазине совсем нет перчаток. И варежек там нет. Нет тёплых курток, одни ветровки. Я напяливаю два свитера и две пары носков. Я плохо сплю ночью, я совершенно не сплю. Ведро чересчур быстро наполняется, тяжёлое жестяное ведро. Я бегаю по лестнице — вверх-вниз, проливая воду на ноги. Трещина в потолке расширяется, от неё ответвляются новые. Когда дождь падает отвесной стеной, приходится подставлять второе ведро — с фекалиями и мочой. С потолка льются мутные струйки, брызги летят во все стороны. Я хватаю заляпанную нечистотами ручку, кривлюсь и морщусь, но его тоже нужно выносить. Вонь шибает в нос, а к горлу подступает тошнота.

— Деревья похожи на костры — горят, плавятся ярким огнём, рассеивая дым листьев. Соломенный зрачок солнца в ясном окоёме неба с добродушием взирает на слегка приувядшие краски. Хоровод пастельных тонов и пряных запахов кружит голову. Под моей подушкой спрятан томик Пастернака, я достану его, открою на любой странице, не буду смотреть, что там, — давно выучила наизусть. Продекламирую…

Тучи. Комковатые, бесформенные. Серый свинец неба. Уныние, безнадёжность, депрессия. Острое лезвие у запястья. Тусклый блик хищного жала. Ванной нет, я бы наполнил её тёплой водой. Без воды слишком больно. Муторно без воды. В луже не получится, понимаешь, ты, сука?! Вода в луже чересчур холодная.

— …Ещё пышней и бесшабашней шумите, осыпайтесь, листья, и чашу горечи вчерашней сегодняшней тоской превысьте.

— Дура, — прошипел я. — Сумасшедшая. Хватит грузить! Ты специально, да? На твои нелепые ужимки не поведётся даже самый последний лох. Отвали! Отстань от меня! Да хоть сдохни ещё раз. Снова. Иди в рай, в ад, куда угодно, но перестань мозолить глаза! Не раздражай меня, слышишь?! Прекрати, немедленно прекрати читать стихи. Кто это? Лермонтов? Я не люблю Лермонтова!

* * *

Она стояла посреди улицы, тонкая и хрупкая, как деревце в степи. Слёзы в глазах, уголки рта печально опущены. Прижимала к груди книжку. «Пастернак» — надпись на обложке тиснёными серебряными буковками.

— К чёрту! — выкрикнул я. «У-у», — отозвалось эхо. — Провались со своей осенью!

Из-за угла вывернул грузовик, покатил, набирая обороты, к девушке. За лобовым стеклом болталась прикреплённая к зеркалу заднего вида игрушка. Эти уродские игрушки специально продают в магазинах, чтобы тупые дебилы вроде водителя этого «КамАЗа» вешали их на зеркала. Дерьмо! — выругался я. Откуда в Городе машина? В фальшивом, нарисованном Городе — настоящая, пахнущая бензином и маслом машина?

Грузовик приближался. Катька не оборачивалась. Не слышала, что ли? Может, в прострацию впала? Предупредить? Я рассмеялся. Нет, не стану предупреждать. Сейчас её собьют, размышлял я почти злорадно. Расплющат в лепёшку. Да. Точно. Так ей и надо. Глупая плаксивая дура. Никто больше не будет приставать ко мне с идиотскими бреднями о любви и прочей лабудени. Нудеть с утра до вечера, шумно дышать в трубку телефона, плакать на кухне. Восторгаться красотой и очарованием осени, читать стихи тоже никто не будет. Пушкин? Бродский? На хрен! Мне это не нужно. Я терпеть не могу стихи, слышишь, маленькая дрянь? Дави её, водитель. Я сяду с тобой в машину, и мы вместе уедем из этой гребаной осени.

Грузовик неожиданно вильнул, объезжая Катьку.

Чёрный дым из выхлопной трубы.

Солнечные зайчики на ветровом стекле.

Рёв мотора.

Ах ты, сука, только и подумал я. Время набухло киселём, замедлилось.

Я и смерть друг напротив друга. Двадцать метров. Пятнадцать. Восемь… Дурацкая игрушка вихляется туда-сюда, мешает сосредоточиться, отпрыгнуть в сторону. Ускользнуть.

Свет выключенных фар режет глаза — злостью, болью, равнодушием. Они, тысячекратно отразившись и преломившись, вернулись назад, к хозяину.

Не-е-ет!!! — хотел крикнуть я. Я ненавижу осень! Я не хочу!..

Удар…

* * *

За окном шуршит дождь. Барабанит по подоконнику, брызжет на стекло, оставляя мокрые разводы. Сколько ни задёргивай занавески, между ними всегда остаётся крохотная щёлочка, сквозь которую видны низкое серое небо и косые хлещущие струи. Проклятый ливень идёт день и ночь.

Кап — отдаётся в ушах. Кап. Бульк. Потолок протекает, капли падают в подставленное ведро. Чёртова посудина скоро наполнится, и придётся хватать её за скользкую ручку, выбегать на улицу, выплёскивать мутную, с крошками извёстки, влагу.

— Апчхи! — оглушительно чихаю я. Мне плохо. Знобит. Наверняка поднялась температура. Слабость во всём теле. А таблеток нет. Ничего нет. Вообще.

Магазин закрыт, там второй день висит табличка «Учёт», на полках — пустота. С деревьев облетели последние листья; клёны с тополями тянут вверх корявые ветви, скрипят-жалуются на пробирающем до костей ветру. Даже мерзавцы воробьи больше не устраивают гвалт по утрам — улетели. На улицах — паводок: вода течёт, бурлит, пенится. С каждым днём её уровень поднимается; скоро вода перехлестнёт бордюр тротуара, подберётся к подъезду, ворвётся на лестничную клетку первого этажа. Быть может, хлынет в подвал. Или здесь уже нет подвала? Лишь нарисованная дверь — намёк на прежнюю, скрипучую, с полуоторванной ручкой. Чёрт, вчера подвал был, точно был. Вот дерьмо!

Я лежу на кровати и думаю. О зиме, лете и о весне тоже. Иногда я думаю о Катьке. А что ещё остаётся?

Ведь я теперь совсем-совсем один.

Я и осень.

Сергей Челяев

Склейка

— И запомни самое главное!

Володя, бессменный завмуз нашего театра, нервно глянул на часы. Директриса, в своей излюбленной роли злодейки-судьбы, в кои-то веки раздобыла для него горящую путёвку аккурат под Новый год.

В областных театрах с судьбою спорят редко, и сейчас Володя спешно обучал меня азам звукооператорской профессии, в просторечии «радист».

Ни он, бывший диджей клуба филофонистов, ни я, недавний дембель, тогда и не предполагали, что завтра изменится многое. Мой сменщик, пожилой люмпен Анвар, нечувствительно запьёт, и тут же заболеет Пётр Фадеич, центральная фигура представления. В результате наш театр кукол останется без Деда Мороза и с одним звукооператором-стажёром накануне новогодней кампании. А это — две недели по четыре ёлочных представления в день.

— Запомни: никакого навесного монтажа! Все склейки ленты — только на монтажном станке. Иначе будет рваться.

Володя сунул мне под нос станок — узкий пенал со стальными зажимами для ленты. С одной стороны обрывок фонограммы, с другой — полоска цветной ленты-ракорда. Полоснул лезвием под сорок пять градусов — наложил кусочек скотча. Щёлк! — зажимы отскочили, и завмуз вручил мне ленту, надёжно склеенную с ракордом.

— И только так! — отечески напутствовал он. После чего умчался на вокзал, чтобы успеть к отходу поезда.

А я остался один на один со звукооператорской, набитой проводами, усилителями и древними катушечными магнитофонами всех времён и народов.

…К тому времени я проработал в театре уже неделю.

Ремесло театрального радиста нехитрое: после фразы актёра либо смены картины включаешь очередной фрагмент фонограммы спектакля. Катушка крутится, пока не покажется цветной ракорд следующего фрагмента. Жмёшь на магнитофоне «паузу», лениво слушаешь в наушниках происходящее на сцене и занимаешься своими делами в ожидании очередной контрольной фразы.

Как правило, во время спектакля я предпочитал сладострастно откручивать детали со старой аппаратуры — здорово успокаивает нервы после репетиций с нашими оглашёнными режиссёрами. И уже к концу недели скопил приличный набор плашек, гаечек и другой полезной чепухи.

Поэтому, узнав наутро, что Анвар запил и мне предстоит крутить по четыре ёлки в день, я поначалу не сильно расстроился. К тому же Карабасовна — так за глаза прозывали директрису актёры — туманно намекнула на перспективу получения двойной ставки. И я приступил к репетиции новогоднего представления. До него оставалось два дня, и нужно было погонять ёлочную интермедию и срочно ввести в спектакль нового Деда Мороза.

Его наш администратор сманил на время ёлочной кампании из клубно-заводской самодеятельности. И он того стоил!

Заводской Властелин метелей и пурги выглядел на все сто даже без грима. Николай Степаныч с невероятной фамилией Морозов оказался плечистым, кряжистым и кустистым по части бровей мужчиной. При такой потрясной фактуре он вдобавок обладал звучным, раскатистым голосом, от которого на репетициях поначалу вздрагивали не только пираты, черти, империалисты и прочая ряженая нечисть, но даже сторонники добрых сил в лице зайцев, пионеров, снежинок и буратин.

Снегурочка, пожилая, но опытная и заслуженная Софья Пална, тоже задумчиво косилась на громоподобного напарника. Зато играть с ним оказалось одно удовольствие. Николай Степаныч был поистине великий партнёр. Он все делал сам.

Достаточно было увидеть, как он торжественно появляется из дверей гримёрной, потрясая посохом и потряхивая мешком с подарками, как ты сразу проникался к нему благоговением. Оно пробирало тебя до костей, подобно лесному морозцу, несмотря на текст, который порой звучал из его заиндевелых уст.

Морозов оказался большой фрондёр и творчески относился к сценарию, позволяя себе вносить правки в сюжет. Единственно, на чём настоял бледневший с каждой минутой режиссёр, — это на стихотворных моментах, которые несли основную идеологическую нагрузку.

Завершался восемьдесят четвёртый год, генсеки начали сменяться с головокружительной быстротой, и всю идеологию в ёлочном сценарии скрупулёзно отслеживал парторг театра с честным прозвищем Чекист. Фамилию его я так и не сумел запомнить. Чекист, разумеется, был в курсе своего прозвища, сдержанно гордился им и курировал новогодние спектакли, привнося в сюжет злобу политического дня.

Вот и сейчас Николай Степаныч, прохаживаясь окрест ёлки и милостиво кивая жавшимся к стволу Бабе Яге с Кощеем, мощно басил из-под бороды:

Я летел на крыльях ветра мно-о-о-го тысяч километров!

Над великою страною, где мосты как в сказке строят!

Я спешил, ребята, к вам — моим маленьким друзьям!

После чего покосился на Чекиста, который, по своему обыкновению, стоял во тьме коридора и задумчиво улыбался. Режиссёр сделал отчаянное лицо, Николай Степаныч крякнул й на той же интонации, с пафосом и неподдельным чувством заложил очередной вираж:

Скоро форум коммунистов, съезд откроется в Москве.

Будем жить под небом чистым, скажем дружно: нет — войне!

Дальше от текста у меня просто завяли уши. Я вообще остерегался заглядывать в этот сценарий, предпочитая лаконичный список фраз.

И я побрёл в звукооператорскую, на ходу мурлыкая собственный вариант:

— Скажем дружно, на хер нужно…

Но, разумеется, пианиссимо, поскольку театральные стены всегда имеют немало чутких ушей с невероятно тонким слухом. Талантливые люди талантливы во всём!

Репетиция прошла на подъёме благодаря приглашённой звезде, уверенно руководившей актёрами. Режиссёр тихо млел и закрывал глаза на мелкие правки Мороза. К тому же Николай Степаныч был скрупулёзен во всём, что касалось главного: я видел, как в перерыве он на глаз прикидывал расстояние от центра фойе, где стояла наряженная ёлка, до дверей зрительного зала. Этим путём после театрализованной интермедии помреж и скоморохи уводили из фойе весь ребячий хоровод в зал. Там всех ожидал спектаклик, как правило, короткий и скромный.

Окончив работу, я отправился домой. Но случайно услыхал в гримёрной знакомый звучный бас. И в ответ тут же раздался оживлённый гул многих голосов.

Это было что-то новенькое. За неделю службы в театре я прочно усвоил традицию: после работы актёры не задерживаются. И я осторожно потянул дверную ручку.

Гримёрка была полна народу, собрались все занятые в интермедии. На меня покосился лишь Николай Степаныч.

— Это Вадик, наш радист. Он ещё новенький, Степаныч, — сообщил Данил Потехин. У него были очень добрые и грустные глаза, поскольку он всю жизнь играл в театре Второго Зайца без всякой перспективы выбиться в Первые.

— Ладно, — кивнул Мороз Степаныч, как я мысленно окрестил этого матёрого человечища.

Я приткнулся в уголке и весь обратился в слух. Говорили о вещах неслыханных, и лестно было ощущать себя частичкой актёрского братства, замыслившего маленькое жульство. Верховодил, разумеется, Мороз Степаныч, который меньше всего походил на новичка.

— Я тут засёк время последнего прогона, — солидно изрёк он. — Аккурат один час десять минут. А как у нас с расписанием?

— Оглашаю, — кивнул помреж Саша Карпухин, бригадир скоморохов, которые своей деловитостью на ёлочных хороводах напоминали судебных исполнителей. Саша знал всё, что от него требовалось, был на отличном счету у начальства и притом умудрялся не скатиться до стукачества. Актёры его уважали. — Новогодние представления пройдут с двадцать шестого декабря по десятое января включительно. С перерывом на первое января. Тридцать первого — только утренний и, возможно, дневной спектакль.

— А расписание? — жалобно пискнула травести Майечка, исполнявшая роли пионеров и вызывавшая в родителях искреннюю жалость своими тощими ножками.

— Оглашаю! — кивнул Саша. — Начало новогодних представлений — в десять, двенадцать, шестнадцать и семнадцать часов тридцать минут.

— А последнее на четырнадцать перенести не могли? — раздался чей-то возмущённый голос.

— Перерыв на обед, по трудовому законодательству, — невозмутимо произнёс Саша. — Кроме того, в обеденное время предусмотрен резерв на возможные левые ёлки.

И он почтительно посмотрел почему-то на Степаныча. Как тот успел за полдня создать себе такой могучий авторитет? Поистине, какое-то первобытное, языческое обаяние исходило от этого человека!

— Значит, загвоздка в последнем, вечернем спектакле, — постановил Степаныч. — Положим, представление мы наиграем, подсократим маленько. Но вопрос — до какой степени? Перед последним выходом у нас остаётся пока в теории лишь двадцать минут передыху. А туда ещё надо спектакль впихнуть!

— И как только они расписание составляют, фашисты… — по-бабьи всплакнул толсторожий пожилой пират Авксентий Антропыч.

— Начальству виднее, — примирительно откликнулся маленький буратино Павел с античным отчеством Лисистратович. Впрочем, все его в театре дружно звали Лизоблюдович, и было за что.

— Отставить прения, — по-военному скомандовал Мороз. — Начальство тоже не дураки, понимают, что интермедия наиграется, усохнет. Наша задача — подсократить её разумно, до необходимых пределов.

— Простите, необходимых — кому? — плаксиво уточнил Антропыч.

С минуту Николай Степаныч задумчиво глядел на пирата, так что тот чувствовал себя неуютно и все норовил спрятаться за широкую спину помрежа Саши. После чего неожиданно тихо ответил:

— Тебе. — А потом прибавил: — И всем нам. Всем время понадобится. Если что…

Тут вся актёрская братия поутихла. Будто холодный сквознячок подул в гримёрной. Что-то было в словах этого человека, глубокое и пронзительное одновременно. И я вдруг ощутил тихий, осторожный укол в сердце. Словно предчувствие надвигающейся беды, невесть откуда.

А потом всё исчезло. И актёры дружно загомонили, как на партсобрании.

В итоге решено было постепенно сократить интермедию минут на пять. А лучше — на десять. Иначе перед последним спектаклем актёры элементарно не успевали отдохнуть и освежить грим.

После чего Мороз Степаныч подошёл ко мне. Смерил взглядом, точно царапнул душу тонким лезвием. Примеряя к ней собственный ракорд.

— Как фонограмма, все в порядке?

Тон его был доброжелателен, но я его, казалось, мало интересовал в тот миг.

— Все нормально, — пожал плечами я. И неожиданно для себя прибавил: — Правда, я тут послушал… И тоже есть одна мыслишка.

— Отлично, — кивнул он. — Но это все позже… позже… Пока все складывается неплохо.

И принялся надевать шубу. Я понял, что разговор окончен.

По дороге домой решил прогуляться пешком. У меня и в самом деле родилась одна симпатичная идея.

Назавтра актёры приступили к последним репетициям. Все работали с энтузиазмом, вокруг ёлки царило оживление, и режиссёр был доволен. Он даже удалился в свой кабинет выпить чашечку кофе в компании с главрежем и завлитом. А оттачивать последние штрихи в репетиции было поручено помрежу.

Тут-то и закипела работа.

Саша стоял с хронометром и поглядывал на циферблат. Николай Степаныч энергично прошёл к ёлке, ещё в дверях декламируя приветственный спич. Царственно развернулся и отечески приобнял Снегурку. Софья Пална в мгновение ока растаяла, расцвела, серебристым колокольчиком рассыпала свой монолог. И пошло-поехало!

Баба Яга на пару с Кощеем трещали как сороки. Снежинки порхали точно заведённые, пираты с чертями отплясывали чечётку, дробно стуча об пол бутафорскими саблями, кинжалами и хвостами на проволочных каркасах. И даже империалисты курили фальшивые сигары с удвоенной скоростью, попутно перебрасываясь, как завзятые баскетболисты, набитыми мешочками со стилизованным изображением хищного капиталистического дензнака.

Казалось, актёры наперебой соревновались, кто отыграет свой выход быстрее, ловчее и при этом не скатившись в окончательный гротеск. Хотя такому сценарию не помешала бы самая отчаянная фантасмагория!

— Минус десять минут и двадцать три секунды, — торжественно сообщил после прогона Саша.

— Стоп машина! — скомандовал раскрасневшийся Степаныч. — Чуток перебор. Сбавить обороты пиратам, империалисты — больше достоинства. Да и мы со Снегуркой частим немилосердно.

И он вновь легонько обнял партнёршу, которая тут же принялась млеть в его объятиях. И сомлела бы, не вернись режиссёр. Объявили перерыв, после чего был последний прогон — без сучка без задоринки.

Режиссёр распустил всех до завтра, а я сверил часы. Теперь интермедия заняла час и пять минут. Прогресс был налицо, и здравый смысл в сюжете соблюдён, насколько это позволял сценарий, напичканный форумами коммунистов, лозунгами и призывами. Что поделаешь!

Между тем с успехом прошло первое представление, за ним второе, и пятое миновало. Мы перевалили через новогоднюю ночь, денёк передохнули и продолжили свою ёлочную вахту.

Николай Степаныч по-прежнему дирижировал постановкой на правах главного персонажа, чутко держа руку на пульсе действия. Третий на дню спектакль мы всякий раз играли на пять, а то и десять минут быстрее, выкраивая перед последней ёлкой минуты отдыха.

Правда, теперь в это негласное соцсоревнование за сэкономленные секунды включился и я. Тому было банальное объяснение.

Дело в том, что уже к десятому представлению новогодняя интермедия нам порядком осточертела. И если актёрам обрыдло все это играть, то мне — даже просто крутить и слушать фонограмму. Ёлки шли по четыре в день, и от этой нескончаемой жвачки с картонной интригой, деловитыми хороводами и перевоспитанием наиболее плохих персонажей у меня уже болела голова.

И я решил тоже внести вклад в общее дело. Мало-помалу, от спектакля к спектаклю, я стал понемногу сокращать фонограмму. И разошёлся на славу. То вступительную увертюру урежу, то Чайковского к ритуальному «ну-ка-ёлочка-за-жгись!» смикширую. Она ведь всё равно уже горит, к чему лишняя музыка?

Дошло до того, что я замахнулся на святое: «В лесу родилась ёлочка» у меня добралась лишь до лошадки мохноногой. И куда она бежала-торопилась, так для всего хоровода и осталось тайной.

Поначалу актёры подтрунивали надо мной, а потом почувствовали — реальная экономия, несколько минут передыха я им выкраивал. Даже Николай Степаныч в итоге удостоил меня скупой морозной похвалы.

— Шустрый, — проворчал он. — Есть в тебе этакое рвение-горение. Огонёк махонький… Не застудись только. Сыровато чего-то в здешних стенах…

В итоге нам неплохо работалось, а потом всё кончилось крахом.

Однажды на предпоследний спектакль заявился Чекист, как всегда задумчиво улыбаясь в полутьме коридора. Но потом перестал улыбаться, резко развернулся и рысью метнулся в кабинет директрисы. Никто этого, понятное дело, не заметил.

В композиции и сценических условностях Чекист не разбирался; его задачей было вовремя учуять любую подозрительность и немедля известить руководство. Он и известил.

На нашу беду, Карабасовна была у себя. Она живо кликнула главрежа, завлита, завпоста и главного художника театра. Вся эта свора на цыпочках подобралась к фойе и мигом зафиксировала все наши сокращения, урезки, усушки и утруски сценария. К тому времени, чего греха таить, усушке были подвергнуты и сообщение о скором пришествии форума коммунистов, и прочие сведения, столь же ценные для умов пятилетних детишек.

По меткому ленинскому выражению, это было само творчество масс. И при виде его Карабасовна натурально взбеленилась. После финальной ёлки состоялось общее построение творческой группы, и нам устроили грандиозный разнос.

Обман и обмен — явления одного порядка. Поэтому Карабасовна предложила нам добровольно выдать зачинщиков «возмутительной профанации чудесной и поучительной пьесы». Мы дружно ответили мрачным и тупым молчанием. Только Лизоблюдович горестно ёрзал и маялся, трагически не соответствуя моменту.

Но и Карабасовна не первый год барабасила в театре. В её кабинет были вызваны Николай Степаныч, помреж Саша и я, чьи акустические безобразия были на слуху более всего.

Нам поставили на вид, сделали сокрушительный втык и гневно довели до сведения, что о прибавке к жалованью можно забыть. Напоследок пригрозили лишением премии, выговором в трудовую книжку и пообещали позже разобраться во всём и окончательно вывести нас на чистую воду. Ив театре ощутимо повеяло тлением и безнадёгой грядущей реакции.

О времена, о на фиг!

Настало восьмое января.

Как на беду, ещё навалилась сверхплановая ёлка в 14.00, и все просто вымотались. К тому же после вчерашнего народ был мрачен и неразговорчив.

В 15.40 я заглянул в фойе и ужаснулся. Детей пришло целых семьдесят пять, и поэтому родителей не пустили наверх, дабы не создавать хороводу толчеи. Крайне недовольные, папы и мамы жались на лестницах или пробавлялись пустым чаем в буфете. Наиболее предприимчивые уже получили подарки и теперь гоняли чаи по-дворянски — с конфетами.

Нас ожидали ещё две ёлки, а в актёрских рядах и без того царило уныние. Напрасно я крутил в фойе задорные песенки, а Николай Степаныч изредка подкреплял боевой дух труппы ядрёным словцом.

Не помогла даже моя вылазка под ёлку, где ожидали своего выхода большие ростовые куклы козы и медведя. Обоим бутафорским животным я незаметно сложил лапы в кукиши — это удобно, поскольку на поролоновых руках ростовых кукол обычно делают всего три пальца; видимо, считается, что их вполне достаточно для любой жестикуляции в детских спектаклях.

Помреж Саша обнаружил мою шутку, но даже не улыбнулся, задумчиво возвращая кукольные пальцы в пристойное состояние. Тут я увидел в дверях Мороза. И обомлел.

Повелитель пурги был вне себя: его лицо выражало отчаяние и такую безнадёгу, что я рысцой бросился к нему.

— А, Огонёк… — прошептал он, не сводя глаз с ёлки. — Плохо наше дело.

— Что случилось, Николай Степаныч? — пролепетал я.

— Ещё не случилось, — покачал он головой. — Но чует моё сердце — уже грядёт. А что — не знаю.

Он обвёл тоскливым взором фойе и несколько раз закусил губу. Я ещё никогда не видел, чтобы человек сделал это пять раз подряд!

— Вот что, Огонёк, — сказал он. У Степаныча сейчас были страшные глаза — холодные, больные, как у снулой рыбы. В них совсем не было огня Деда Мороза! — Будь там готов, у себя, — велел он. — Играть будем по-старому. Без лукавства и лишних слов.

Я опасливо оглянулся. И вовремя: в коридорах, как голодные волки, прогуливалась вся придворная камарилья с Карабасихой во главе. Я мысленно примерил им папье-маше волчьих и лисьих масок — убедительно получилось.

— Не сносить нам голов, Николай Степаныч, — покачал я своей.

Он зыркнул на меня бешеным глазом, точно впервые увидел.

— То не беда, — возразил он, прислушиваясь к первому звонку. — Просто будь готов ко всему. И вот что ещё, Огонёк… — Он вдруг положил руку в красной рукавице мне на плечи, подбоченился. — Никогда не просил, теперь прошу. Коль не дрейфишь — помоги. Не все актёры нынче со мной будут. Поэтому крути музычку, как раньше крутил. Ничего объяснить не могу сейчас, сам ещё не ведаю. Но что-то неладное сердце чует. Помоги, лады?

Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга. За это время я мысленно попрощался с премией, зарплатой и всей театральной карьерой. Но — удивительное дело! — у меня и в мыслях не было не исполнить веление Морозова. И потому я лишь качнул негнущейся шеей.

— Ну, вот и славно…

Его взор потеплел, Степаныч кивнул мне на прощание и поспешно скрылся в гримёрной. Уже голосил второй звонок.

Такого спектакля я не припомню за всю новогоднюю кампанию.

Половина труппы усердно гнала свой текст, заискивающе косясь на коридоры, где алчно горели волчьи и лисьи глаза.

Сторонники же Степаныча работали достойно, без лукавства, общаясь с детьми на их языке и позабыв о лозунгах и форумах. Отринул суету и я, видя, как конформисты затягивают действие. Решительно обрезал «хвосты», уводил долгие фанфары, сокращал музыку на выходы и спокойно микшировал последние куплеты.

«Ёлочка» добралась опять лишь до мохноногого непарнокопытного; танец утят плавно перешёл в куплеты скоморохов; госпожа Метелица кружила лишь пятнадцать секунд «Магнитных полей» Жан-Мишеля Жарра, и даже на выход империалистов я зарезал половину роскошного чёрного джаза Диззи Гиллеспи.

В мою дверь уже давно скреблись лисы, колотили и ломились начальственные волки, а из пустого покуда зала в окошко требовательно постукивала сама Карабасовна.

Но дверь и окошко звукооператорской были на замке и шпингалете — я сам запер их недрогнувшей рукой. Все происходившее в фойе я слушал через наушники, мне помогали чувствительные микрофоны над ёлкой.

Этой же рукой я уверенно вёл фонограмму интермедии к финалу. А свою карьеру — к её логическому концу. Но перед моими глазами всё время стоял Николай Степаныч. Просто стоял и смотрел на меня, одобрительно кивая, и мне было легко и спокойно, и плевать на все остальное.

Наконец интермедия завершилась. Я слышал, как шумел ребячий хоровод, ведомый Сашей и скоморохами в зал, где всех ждал кукольный спектакль на сцене. Стук в мою дверь уже давно прекратился, но иллюзий я не питал. Открыв окошко, я смотрел, как в зал входили первые дети, рассаживаясь по местам под бдительным оком администраторов. Мелькнула у сцены Карабасовна, но даже не глянула в мою сторону. Небось отправилась вершить расправу в актёрские гримёрные.

Саша со скоморошьей ватагой, молодцы, быстро заводили зрителей. Пожалуй, минуты через две можно было начинать спектакль. Я зарядил его бобину на верном друге — магнитофоне «Илеть», рассеянно прислушиваясь к голосам и шарканью ног в фойе. Спустя несколько лет, после парада суверенитетов «Илеть» скоренько переименовали в «Санду», якобы потому, что на языке воспрянувшего поволжского народа, всегда производившего этот симпатичный магнитофон, «Илеть» означало весьма неприличное слово.

Я уже собрался переключить коммутатор на стационарном усилке «Бриг» с «фойе» на «зал», как вдруг…

В «ушах» раздался страшный грохот, что-то тяжело упало на пол, покатилось, затем ещё и ещё. Это было так громко, ужасно и невероятно, что в первую минуту я просто возмутился. Что они там творят в фойе, идиоты?!

Я поскорее отпер замок и помчался за угол, в фойе. Но тут же остановился, не веря своим глазам!

Над фойе обвалился потолок. По всей площади пола, очевидно, лежали обломки.

Но трудно было наверняка разглядеть хоть что-то, вокруг висели облака пыли, а фойе густо завалило камнем и штукатуркой. В жёлтом тумане я как сомнамбула перешагнул через ёлку — она лежала на полу, сломанная, с расщеплённым комлем, от которого исходил тревожный запах смолы. И замер в растерянности.

Я не понимал, куда же подевались семьдесят пять детей, которые только что с песнями и смехом водили здесь хоровод!

В тот же миг отворилась дверь зрительного зала, и оттуда опасливо выглянул Саша.

— Закрывай дверь! — благим матом заорал кто-то из начальства, тоже выглядывая из-за угла. — И начинайте спектакль немедля, слышишь?!

Дверь тут же захлопнулась. Я помчался обратно, включать музыку в зал. А по лестнице, снизу, прорвав кордон Чекиста и завлита, уже остервенело лезли в фойе обезумевшие родители.

— Можно только богу молиться, что Карпухин и администраторы успели завести детей в зал, — завершила своё выступление Карабасовна. — Ещё каких-нибудь пара минут, и в фойе было бы просто… — Она замолчала, подбирая нужное, вкусное слово. — Просто месиво! — с чувством выразилась директриса.

На этом наша экстренная летучка и закончилась. Выяснилось, что действительно обвалился потолок над большей частью фойе. И при этом ни одна душа не пострадала! Саша успел-таки к тому времени завести всех детей в зал. Спасло от многочисленных жертв ещё и то, что на эту ёлку пришло слишком много ребят и родителей в фойе не пустили.

Спектакль кое-как доиграли, а потом зрителей, осторожно ступавших по разбитым доскам, вывели на лестницу. Театр закрывался на ремонт, и новогодняя кампания, таким образом, завершилась досрочно. Подведение же итогов Карабасовна многозначительно обещала после нашего вынужденного отпуска.

В этот миг я поймал на себе взгляд Николая Степаныча. На его лице уже угасла былая тревога, и оно выражало лишь усталость, как у человека, только что завершившего порученное ему очень важное дело. Но к тому времени мне было не до Морозова.

Странная, невероятная мысль не давала мне покоя в течение всего собрания. И, едва дождавшись окончания летучки, я опрометью кинулся в свою комнату. Там я вновь закрылся, уже второй раз за сегодня, с твёрдым намерением никому не открывать, пока…

Я ещё и сам точно не знал, что будет потом. Нужно было все досконально проверить. Я рывком сдёрнул бобину спектакля, заправил фонограмму интермедии и перемотал на начало. Потом взял часы, придвинул к себе карандаш с блокнотом, надел «уши» и включил воспроизведение.

Мимо кабинки радиста проходили работники театра, переговаривались, обменивались мнениями. В фойе, наверное, уже работала милиция, следователь прокуратуры. Но я не слышал никого и ничего. Я вымерял каждый фрагмент фонограммы, от первого звука до очередного цветного ракорда. С точностью до секунды. А потом минусовал длительность музыки, которую я сегодня сокращал по просьбе Николая Степановича и по собственному желанию.

Я прекрасно знал все эти лишние, на мой взгляд, куплеты и кусочки музыки, которые уже привык урезать, покуда нас не застукало начальство. Поэтому я вновь и вновь перематывал назад каждый фрагмент, высчитывая отдельно время фонограммы, которая сегодня не прозвучала. Именно сегодня.

Я вспоминал интермедию, реплики актёров в «наушниках», наплывающие фоны и стихающие аккорды фанфар. Я не потерял в подсчёте ни секунды. И в отдельном столбике расчерченного блокнотного листа понемногу вырастала колонка цифр. А я смотрел на неё с нарастающим трепетом и страхом.

Наконец плёнка кончилась. Четыре минуты семнадцать секунд — это было время, на которое я сократил сегодня последнюю ёлку.

Потом я долго смотрел в замёрзшее окно, за которым давно сгустились январские сумерки. Мне было холодно, душа казалась пустой и прозрачной, как вымытое окно. Я думал о тех двух минутах, за которые помреж Карпухин сегодня увёл детей в зрительный зал. Ну, может, их было две с половиной. Об остальных двух минутах, в течение которых хоровод оставался бы ещё в фойе, не сократи я фонограмму, я изо всех сил старался не думать. Но получалось плохо.

И тогда в дверь моей комнатки постучали. Негромко, но уверенно. Словно знали, что я здесь. А мне было уже всё равно.

Я отпер звукооператорскую.

На пороге стоял Николай Степаныч.

— Огонёк… — тихо сказал он. Но мне показалось, что в пустом коридоре его слова вдруг прогремели на весь театр. И театр вздрогнул и содрогнулся всеми стенами и потолками. И лишь сцена осталась незыблемой. Потому что сцены видали всякое.

— Спасибо тебе, — сказал Степаныч. И вдруг… поклонился. Низко, с достоинством.

В тот же миг кончики его волос, брови и даже ресницы вдруг осеребрило! Сверкнул морозный иней на пуговицах шубы, по ней весело разбежались тонкие ледяные иголочки. А в глазах ожили яркие и весёлые огоньки. Ну, наверное, вроде того, как он называл меня, уж не знаю почему. Только у Степаныча их было два.

Я так и обмер, чувствуя, что крыша едет уже бесповоротно.

— Кто вы?!

Он усмехнулся, шагнул ко мне и неожиданно подмигнул. А потом приложил палец к губам и шепнул доверительно:

— Тс-с-с…

Быстро, почти воровато оглянулся, точно кто-то мог нас увидеть и услышать в темноте пустого фойе. И затем медленно, тщательно выговаривая слова, Николай Степанович произнёс, словно припомнив давно забытую детскую считалку:

Я летел на крыльях ветра мно-о-о-го тысяч километров!

Над великою страною, где мосты как в сказке строят!

Я спешил, ребята, к вам — моим маленьким друзьям!

— Мороз Степаныч… — выдохнул я.

И дальше уже не мог выговорить ни слова. Николай Степаныч хлопнул меня по плечу и тихо прибавил:

— Пора мне. А ты оставайся. Спасибо ещё раз. И… побереги свой огонёк, приятель! Мало ли что…

Потом повернулся и просто шагнул во тьму. И она не замедлила укрыть его под своими сводами.

Вот и все. Остаётся добавить немногое.

Николая Степановича я с тех пор больше не встречал. В театр он не вернулся, в городе его не видели, а вскоре и я уволился. С собой на память я захватил из театра только коробку с цветными лентами ракордов, сам не знаю зачем. Она и сейчас пылится на книжной полке.

Спустя годы, вычитав в журнале, что прообразом мифического Деда Мороза принято считать в том числе и реального святого Николая, я даже не удивился. После того памятного спектакля в нашем кукольном театре меня вообще уже трудно чем-либо удивить.

И вы, наверное, не удивитесь, узнав, что эта новогодняя история случилась на самом деле? Честно-честно! И персонажи её реальные, все, за исключением одного. Ну, вы поняли…

Хотя мне и сейчас кажется, что среди нас он — как раз самый реальный. Единственный из всех.

Во всяком случае, я в этом никогда не сомневался. Чего и вам желаю.

Виктор Точинов

Ночь накануне юбилея Санкт-Петербурга

За отдраенным иллюминатором — его писатель, как человек сухопутный, считал открытым окном — плыла ночь. И плыли берега — хотя их почти не было видно. Левый, ближний, во многих местах вздымающийся высокими отрогами, ещё как-то чувствовался. На звёзды (на те, что не догадались забраться на небесном своде в безопасные место, поближе к зениту) — на эти недальновидные звёзды наползали чёрные силуэты утёсов. Звёзды исчезали — словно там, в небесной выси, завелось огромное мрачное чудовище, пожирающее их. Потом появлялись снова, целые и невредимые, — словно прожорливое чудовище обладало весьма слабым пищеварением. Улыбнувшись такому сравнению, писатель отвернулся от окна, которое на самом деле называлось иллюминатором.

…Каюта была роскошная — морёный дуб, сафьян, бархат, слоновая кость, серебро. Поначалу писатель чувствовал себя в ней неуютно — но чувство это слабело по мере того, как убывало вино в покрытой паутиной бутылке. Кончились они одновременно — и «Божоле Луизьон», и писательская неловкость. Впрочем, его спутник и собеседник откупоривал уже вторую — открывал сам, встреча старых знакомых проходила тет-а-тет, без стюарда и прочей вышколенной прислуги.

— Странно, что ты совсем не пьёшь виски, — сказал писатель. — Почему-то мне представлялось, что ты обязательно пьёшь виски.

— Пробовал много раз. Тут же лезет обратно, — коротко и мрачно ответил Хозяин.

Он действительно был хозяином и этого судна, и много ещё чего хозяином. Матросы, и прислуга, и даже сам капитан, — звали его не шефом и не боссом, а именно Хозяином. Звучало это с неподдельным уважением, и как бы с большой буквы — будто имя собственное. Писатель решил, что надо быть весьма и весьма незаурядным человеком, чтобы тебя называли так даже за глаза — и, по неистребимой своей писательской привычке, подумал: вставлю куда-нибудь.

Будем называть владельца судна (и не только судна) Хозяином и мы. А писателя… ладно, писателя будем звать Писателем — тоже с большой буквы. Пусть ему будет приятно — тем более что к тридцати девяти годам известности он добился изрядной.

— Наверное, мой папаша заодно вылакал и то виски, что судьбой было отмерено на мою долю, — добавил Хозяин, разливая.

Вино лилось тонкой струйкой, и ударялось о хрусталь бокала, и в свете свечей казалось… — Писатель мысленно замялся, поняв, что не может с лету подобрать сравнения — не затёртого, яркого, свежего — писательского.

— За Санкт-Петербург, — провозгласил Хозяин уже третий сегодня тост за родной город. — За его юбилей. Семьдесят лет — не шутка, что и говорить. Странное дело, Сэмми, — где я только не бывал, и попадал в красивые по-настоящему места, — но до сих пор мне порой снится этот занюханный, сонный и вонючий городишко, где, по большому счёту, ничего хорошего я не видел.

— Это, Берри, и называется — ностальгия… — сказал Писатель. Произнёс он на французский манер: «ностальжи».

— Теперь я тоже знаю, что такое ностальгия, — кивнул Хозяин. — Мне было тридцать с лишним лет, и я заплатил кучу хорошеньких кругленьких долларов, чтобы узнать это и другие похожие слова. И что же? — ничего не изменилось, когда на душе скребут кошки — назови это хоть по-французски, хоть по-китайски, — а тебе все так же паршиво… Теперь вот мы плывём вверх по реке — а мне кажется, что вокруг не вода, а время… Время — понимаешь, Сэмми? А мы плывём ему встречь… Кажется, что снаружи — стоит выйти из каюты — все по-прежнему. И меня, одетого в лохмотья юнца, вышибут пинками с палубы первого класса, и вообще с парохода… Нет, Сэмми, что ни говори, а Санкт-Петербург — маленькая паршивая дыра. И хорошо, что его юбилеи бывают не часто.

— Зато на завтрашнем торжестве ты будешь первым человеком, Берри. Вот если бы ты родился, скажем, в Бостоне, — на его юбилее затерялся бы в толпе знаменитых уроженцев. А так именно тебе предстоит открывать памятник Уильяму Смоулу… Я, кстати, до сих пор не понимаю, как тот похожий на армянина-ростовщика скульптор сумел уболтать отцов города и добиться возведения этакого бронзового чудища… Да и не Смоул это вовсе. Я сильно сомневаюсь, что старина Билли семьдесят лет назад, — когда он вылез из фургона на берегу Миссисипи и сказал: «Строить будем здесь!» — был в треуголке, камзоле и высоченных ботфортах. Скорее в соломенной шляпе, домотканой блузе и башмаках с деревянными подошвами. И в руках держал не трость, а обычный кнут, которым погонял лошадей… Ты, Берри, видел эскизы памятника? — это же не фронтирьер, а какой-то хлыщ из Нью-Амстердама.

— Что там эскизы, Сэмми. Смоула-основателя отливали на моём заводе в Цинциннати, и везли в Санкт-Петербург на моей барже. Мне он, между прочим, понравился. Большой, внушительный. А что одет не так — и сейчас-то его никто не помнит, а ещё через семьдесят лет не будет и тех, кто слышал рассказы отцов и дедов о старине Билли. И он останется для людей таким, каким мы его изобразим. В треуголке и ботфортах… Но кое в чём ты ошибся. Памятник мы будем открывать вместе, стоя рядом. Потому что более никого, достойного такой чести, Сан-Питер не породил. Гордись. — И Хозяин вновь наполнил бокалы.

Писатель гордиться не стал. Сказал задумчиво:

— А ведь странно… Ведь кем мы были среди сверстников? Я — незаметный в любой компании середнячок… А ты… Ну, не мне рассказывать, кем ты был тогда. Мне всегда казалось, что добьются успеха и прославятся или Джо, или Томми, или… Но никак не мы.

— Джо действительно мог прославиться, — подтвердил Хозяин. — Отчаянный был парень. В войну записался в «Белый легион Миссисипи», потом стал одним из лучших кавалерийских офицеров в армии генерала Ли. Готовился приказ о присвоении Джо чина полковника, когда он погиб под Геттисбергом. Глупо погиб — два эскадрона послали в разведку боем, фактически — на убой. Джо добровольно заменил лейтенанта, что должен был командовать смертниками, — к тому накануне приехала невеста… Кстати, в Санкт-Петербурге есть улица капитана Джозефа Гарпера. Ты не знал?

Писатель знал, но покачал головой.

— Тоже почти слава… — сказал Хозяин. — Правда, через двадцать лет и не вспомнят, кто это такой…

Они, не чокаясь, выпили за упокой души «Джо Кровавой руки» — так в детских играх именовал себя их товарищ, подставивший грудь под картечь федератов. Подставивший за другого, точно так же, как когда-то — с презрительным спокойствием — принимал за чужие грехи розги от мистера Доббинса, учителя, очень не любившего детей.

Помолчали. Хозяин в той войне принимал участие косвенно — занимался поставками в армию северян. А Писатель… Ему довелось взять в руки оружие. Но — как-то не всерьёз, какая-то оперетка получилась. С компанией друзей-сверстников вступил в «Миссурийский иррегулярный эскадрон» — с шутками-прибаутками, казалось: продолжаются игры в Кровавую руку и Чёрного мстителя испанских морей на Индейском острове… Затем — неожиданно — полилась кровь. Настоящая. Понял — не для него. Уехал в Теннеси, в самую глушь, занялся журналистикой. И война прогрохотала мимо. Потом убедил себя — так и надо было: кто-то воюет саблей, кто-то пером… Но не любил, когда при нём вспоминали Джо Гарпера.

Чтобы сменить тему, Писатель сказал:

— А помнишь Томми? Вот уж кто, все думали, прославит Санкт-Петербург. И вон как всё получилось…

Хозяин согласно кивнул:

— Да, голова у него варила… Я всегда говорил: если уж наш Томми до чего-то додуматься не может, — так и никто не додумается. Я в Вашингтоне поначалу-то по делам бывал, все думал: зайду в какой департамент, а там он — в большом кресле сидит, клерками командует… А Томми как смылся с той смазливой блондиночкой, так ни слуху и ни духу…

— Так ты что… — медленно и тяжело сказал писатель, — не слышал…

— Что не слышал? Нашёлся наш Томми?

— Нашли… Год назад… Вернее, сначала нашли залежи руд — ну, знаешь, для этого новомодного металла, как он там называется…

— Алюминий, Сэмми, — мягко подсказал Хозяин. Новомодный металл уже принёс ему немалые деньги.

— Вот-вот… Нашли аккурат под Кардифской горой, начали разработку. И одна штольня натолкнулась на естественный грот. На какое-то дальнее ответвление пещеры Мак-Дугала — милях в четырёх от её главного входа. Там они и отыскались.

— Кто — они? — не понял Хозяин.

— Они. Томми и дочь старика Тетчера. Ну, тогда-то он был не старик, когда…

— Подожди, подожди… То есть — они не сбежали? Заблудились в пещере? И все годы их скелеты лежали там?

— Не скелеты, Берри. Мумии. Такой уж в той пещере воздух… Ты знаешь, я всегда стараюсь заскочить в Сан-Питер, когда бываю проездом неподалёку. И — через два месяца после той находки встретил старого судью… Не узнал. За полгода до того был представительный пожилой джентльмен — волосы «соль с перцем», спина прямая, походка твёрдая… А тут — седой как лунь, сгорбленный, едва ноги волочит. Он ведь двадцать пять лет надеялся — жива его Ребекка, жива, растит внуков где-то, просто на глаза показаться боится. Самое страшное — они там просидели живыми не меньше недели. По крайней мере Бекки неделю вела записи.

— Записи? Она взяла с собой чернила и бумагу? Лучше бы прихватила клубок бечёвки, да побольше.

— Не было ни чернил, ни бумаги. Нашёлся свинцовый карандаш, они отрывали клочки ткани от её юбки, от рубашки Томми, — и Бекки на них писала. Кошмарный получился дневник…

— Ты его читал? — спросил Хозяин с долей скепсиса.

— Нет, это почти никто не читал. Надеюсь, судья Тетчер его сжёг. Никому не надо читать такие вещи — и незачем. Но мне рассказывал Бен Роджерс — ты должен его помнить, он сейчас окружной коронер… Так вот — он читал. И, говорит, не спал потом две ночи. Они… Они умирали от голода, Берри. Вода там откуда-то сочилась. У них была с собой маленькая корзиночка для пикников — пирог, что-то ещё из продуктов… Растягивали как могли, Томми уверял, что их ищут и обязательно найдут. А сам слабел и через неделю умер первым. Она нащупала рядом свёрток со всеми его порциями… Томми до конца надеялся, что Бекки дождётся помощи. Она написала большими неровными буквами, свечи давно кончились: ЛЮБЛЮ ЕГО. НЕ ХОЧУ ЖИТЬ. И больше дневник не вела, сколько ещё прожила, никто не знает… Мне порой хочется написать про них — но с хорошим концом, чтобы они спаслись, выбрались, чтобы жили долго и счастливо, чтобы она родила ему пятерых детей…

— Напиши. А то история действительно поганая, — сказал Хозяин. — Но… знаешь, Сэмми, — я даже не помню лица девчонки. И имя — Бекки — вспомнил, только когда ты его назвал. Звучит для меня всё, как сказка, — страшная, но сказка… Надеюсь, Томми успел, пока оставались силы, попользоваться её любовью.

Прошедшие годы изрядно добавили ему цинизма.

— Как ты догадался? — неприятно удивился Писатель. — Я ведь не хотел тебе говорить…

— Нашёл загадку… Чем ещё может заняться четырнадцатилетний парень с ровесницей — если темно, идти некуда, и надо чем-то задавить страх смерти? Мне тоже было четырнадцать, когда…

Хозяин неожиданно замолчал. Писатель отметил странную вещь: лицо у его старого приятеля стало другим — мрачным, тёмным. Суставы пальцев, сжимавших бокал, побелели. А ведь про заблудившихся в пещере слушал гораздо спокойнее. Вспомнил свою страшную сказку?

Хозяин встал. Сделал шаг к иллюминатору. Постоял, глядя на круглый проём — Писатель мог поклясться, что звёздного неба Хозяин не видит. Потом — два шага к двери. Застыл снова. Потом — быстро, уверенно — раскрыл отделанный слоновой костью погребец, ухватил сразу две бутылки. Поискал глазами штопор… Не увидел, и — резко — горлышком о край стола.

Писатель вздрогнул. Стекло хрустнуло. На палисандре столешницы появилась глубокая вмятина — и была видна даже сквозь накрахмаленную скатерть.

Вино — то, что не выплеснулось при ударе — хлынуло в бокалы кроваво-красной струёй. На скатерти набухали лужицы…

Сейчас расскажет все, думал Писатель с холодным удовлетворением. Расскажет, никуда не денется, — потому что дёрнул за какую-то дверцу в своей памяти, к которой прикасаться совсем не стоило. Пусть расскажет, а я послушаю. Может, куда-нибудь вставлю.

Прошедшие годы изрядно добавили цинизма и ему.

Но знания жизни добавили тоже. Писатель оказался прав. Хозяин рассказал всё. Причём — Писатель удивился — речь его изменилась разительно, словно и не платил старый знакомый кучу хорошеньких кругленьких долларов своим педагогам, словно действительно пароход плыл вверх по реке времени, словно рассказывал эту историю парнишка в лохмотьях, сидящий на старом бочонке, покуривающий трубочку из маисового початка и временами лихо сплёвывающий сквозь зубы…

* * *

Это случилось в то лето, когда меня убили. Меня и моего папашу. Помнишь, Сэмми, ту историю? Я думаю, что в Сан-Питере о ней толковали долго.

Так вот, в то лето мой старик допился до белой горячки. Вроде бы обычное для него дело, да не совсем. На этот раз вместо розовых тараканов или зелёных утопленников на папашу напустился сам Ангел Смерти. Причём мнится ему, что Ангел — это я. Ну, старик мой за топор, и давай отбиваться. Хибарка у нас была — семь футов в ширину, десять в длину, дверь заперта, в окошечко разве что кошка проскочит. Вижу — конец пришёл. Ни увернуться, ни убежать, — разделает, как баранью тушу. Хорошо, успел я… В общем… Короче говоря, споткнулся старикан о бочонок с солониной — и на пол рухнул. А там как раз мой ножик фирмы «Барлоу» валялся, и…

И осиротел я, Сэмми, в четырнадцать лет. Горько мне стало, муторно. Сижу, думаю: вот папашка мой всю жизнь пил, всё, что под руку подворачивалось, — крал, вечно рядом со свиньями на старой кожевне пьяным валялся… А ведь никто мне руку не пожмёт, спасибо не скажет за то, что если не верёвку, то уж ведро смолы и старую перину городу точно сэкономил. Нет, сэр! Сразу вспомнят, что был он каким-никаким, а гражданином Соединённых Штатов, — и упекут меня в кутузку. Могут, правда, туда и не довести, по дороге повесить, — другим строптивым сыновьям для острастки.

И решил я сказать «прощай!» штату Миссури. Но так, чтобы меня потом не ловили и не искали. Ну, и обставил дело соответственно — будто кто-то дверь снаружи топором изрубил, нас с папашей прикончил, а мой труп до реки дотащил — и в воду.

Короче говоря, загрузил в лодку всё, что в хибаре ценного нашлось, — и на Индейский остров. Затаился, день сижу, другой сижу, — самого сомнения гложут. Поверили моей выдумке? Нет? Дай, думаю, сплаваю на миссурийский берег. Подкрадусь-подползу к пристани, может и узнаю чего… Дождался темноты, поплыл. Едва причалил в сторонке — слышу: шум, крики, лай собачий. Факелы мелькают, пальнули пару раз из ружья вроде как… Нет, думаю, не судьба, другой раз как-нибудь. Стал отчаливать — из кустов человек. И — прыг ко мне в лодку! Гляжу — негр! Здоровенный, зараза, пахать на таком можно. Ну вот, думаю, сейчас моя придумка правдой обернётся — и поплывёт мой труп вниз по матушке-Миссисипи.

Но негр вроде мирный: чуть не на коленки хлопается, — спаси, мол, масса, не дай безвинно погибнуть. Линчевать его, видишь ли, собрались. Но мне-то что до его проблем? Своих куча. Да только пока я его из лодчонки выпихивать буду — тут обоих и повяжут. Ладно, говорю, садись за вёсла. Как он грёб, Сэмми, как он грёб! Борта трещат, вёсла гнутся. Даром что негр, а висеть тоже не хочет. Стрелой отплыли мили две — тут луна из-за туч. Негр лицо моё разглядел — и чуть за борт не сиганул. Да не смог — сомлел, отнялись руки-ноги. Тут и я его признал — Джим же это, его сестра старой вдовы Локхид к нам привезла, — когда погостить приехала, да на три года и застряла. Что, говорю, вёсла-то бросил, — греби давай к тому берегу. А он: не тронь меня, не тронь, я мертвецов не трогал никогда, и ты меня не тронь…

Ну, отвесил я ему затрещину, чтоб прочувствовал, какой я мертвец. Помогло. Выяснилось: линчевать Джима собрались не за что-нибудь — за убийство меня и папаши. Он в тот вечер за дровами поехал, как раз неподалёку от нашей хибарки рубил. Ну, видел его кто-то там, потом вспомнил, — и пошла потеха. В Миссури, сам знаешь, даже сейчас негру лучше не мелькать возле места, где белого убили. А уж тогда…

Ладно, думаю, негра от себя отпускать нельзя. Никому он не должен проболтаться, что я ещё по этому свету разгуливаю… Тут он меня за рукав: пойдём, дескать, расскажешь, что я не убивал тебя вовсе… Говорю ему в ответ так спокойненько: мол, папашка мой, думаешь, тоже придёт — и пятернёй на Библию, что не ты его на ножик насадил?

Призадумался черномазый. Да и я в затылке чешу. А лодочку мою помаленьку течением сносит.

В результате всех раздумий получается, что сидим мы с Джимом в одной лодке. И в прямом смысле, и в переносном. Если его линчеватели поймают и он всё расскажет — конец моей привольной загробной жизни. А если я попадусь — придётся на него убийство папаши навесить, нет другого выхода. Так что лучше нам друг другу помочь унести ноги из тамошних мест.

В общем, поплыли мы в сторону устья Огайо вместе, Джим в свободные штаты податься решил. А мне всё равно куда, лишь бы от дома подальше. Ночами плывём, днём отсыпаемся, питаемся чем бог пошлёт. Пошлёт курицу — едим курицу, пошлёт коптильню незапертую у берега — едим окорок, поле с молодым маисом пошлёт — и за это богу спасибо. Рыбу ещё ловили. Папаша мой, наверное, в гробу ворочался — если, конечно, ему городская казна на гроб расщедрилась. Сам-то был он рвань рванью, но белым цветом кожи крайне гордился. А тут сынок его единственный с негром связался, из одного котелка с ним пьёт-ест, в одном шалаше спит, одной циновкой укрывается… Мне и самому дико поначалу казалось. Потом ничего, привык. Да и к Джиму пригляделся получше — все почти как у людей у него. Не совсем, конечно, но очень похоже. Жену он свою вспоминал, дочек, сына, — плакал даже. А со мной — я когда понял это, чуть за борт не свалился — со мной просто подружился. Хуже того, я и сам стал как-то… не знаю, как сказать… в общем, никогда не думал, что я за какого-то негра так тревожиться буду, когда нас у Сен-Луи чуть охотники за беглыми рабами не прихватили. Не того испугался, что все он обо мне расскажет, ничего бы он не рассказал, — за него самого.

Тем временем бог нас не забывал. Послал весьма удачно лавочку скобяную плохо запертую. И стали мы с Джимом богачами — по шестнадцать с лишним долларов на брата, не шутка. Купили у плотовщиков за полдоллара звено плота, палатку там капитальную установили, парусиной обтянутую — чтоб не возиться с шалашом на каждом новом месте. Да и вообще, плот не челнок — на том целую ночь плыть тяжко, ни встать, ни пройтись, ноги не размять. На плоту же — иное дело. Медленнее, конечно, ну да нам спешить некуда.

В общем, плывём вольготно, как короли или герцоги. Обленились, ночью по берегам не пиратствуем, еду покупаем. Одежду себе новую справили… Тогда-то я на всю жизнь и понял, что главное в этой стране капитал заиметь…

…В свободные штаты мы не попали. Вместо этого ночью в тумане угодил плот наш под колесо парохода. Они там, как положено, в колокол били, — но в тумане, знаешь, звуки странно расходятся, — казалось, мимо пароход проскочит… Не проскочил.

Короче, что получилось: плот вдребезги, пароход своей дорогой уплыл, мы на берег выбрались — без ничего и до нитки мокрые. Вокруг тьма, ни огонёчка, лишь звёзды над головами. Вдруг: копыта «цок-цок-цок» — всадники. Подъехали, окружили, все с оружием… Дверцу фонаря распахнули, в лицо мне светят — на старину Джима никто и внимания не обратил. Всё, думаю, конец, догнали нас всё-таки… Думал, к миссурийским линчевателям в лапы попал. Но попал я к Монтгомери, канзасским плантаторам. И до сих пор иногда сомневаюсь: может, к линчевателям лучше было бы, может, столковался бы с ними как-нибудь…

* * *

Полковник Роджер Монтгомери оказался настоящим джентльменом, Сэмми. Мой старикан говорил, что для джентльмена самая главное — порода, хотя сам папаша был не породистей подзаборной дворняжки. Уже ведь в немалых годах был полковник — но высокий, стройный как юноша. Всегда чисто выбрит, каждый божий день — свежая рубашка. Говорил негромко и мало, но когда начинал говорить — все замолкали.

Вся семья — такая же. Джентльмены. Полковник овдовел лет десять назад, три сына с ним жили — Питер, Бакстон и Роджер-младший. Старшим — Питу с Баком — лет под тридцать, Род мой ровесник. И дочь у полковника была, Эммелина, восемнадцатый год ей шёл. Ну и ещё — «сестрёнки» и «братцы», но про них чуть позже.

Дом у полковника стоял большой, внушительный. Двухэтажный, у входа восемь колонн — деревянные, но гипсом обложены, от камня не отличить. Вместительный, пять таких семей разместить можно, но… Но вот чем-то не понравился мне сразу дом тот. А чем — не пойму. Только смотрю на него, Сэмми, — и нехорошо на душе как-то. Муторно. Словно за окно глядишь в ноябрьский день, когда все серое и жить не хочется… Хотя лето в тот год стояло солнечное.

Вот… Комнат в полковничьем доме было чуть не тридцать. Ладно спальня у каждого своя, ладно кабинет у полковника отдельный, ладно гостиная без единой кровати (а в те годы и в городах-то такое редко у кого увидишь) — так там ещё и курительная комната оказалась! У меня — тогдашнего — просто в голове не укладывалось. Ну и комнаты для гостей, понятно, — в одной из них меня поселили. А Джим где-то при конюшне ночевал, с другими неграми.

Я ведь какую историю полковнику рассказал: дескать, была у моего отца плантация небольшая в Миссури, негры были, там и жил я с семьёй, пока не пришла эпидемия оспы. Родные все померли, плантацию банкиры-янки за долги забрали, а я с единственным негром моим оставшимся на плоту в Луизиану плыл, потому что денег даже на билет третьего класса не осталось… В Новом Орлеане у меня, дескать, родня дальняя — примет ли, нет, неизвестно, — но больше податься не к кому. Ну а дальше всё по правде — про туман, про пароход.

Тогда думал — ловко это я про банкиров-янки ввернул, плантаторы их всех поголовно грабителями с большой дороги считали… Лишь годы спустя понял: едва ли старый Монтгомери сказочке моей поверил. Какой уж из меня плантаторский сынок — сразу видно: белая рвань. Но виду полковник не подал. Живу я у него в гостях неделю, вторую, третью — никто меня гнать не собирается. Кушаю за столом со всей семьёй, словно родственник, негры ихние ко мне уважительно: «масса Джордж». Я на всякий случай полковнику Джорджем Джексоном назвался — вдруг в Миссури всё-таки меня в розыск объявили…

А один «братец» — Джоб его звали — надо мной как бы опеку установил. Надо думать, по просьбе полковника. Если я за столом что не так сделаю, или ещё где, — полковник и сыновья вроде как и не заметят, а братец Джоб мне потом наедине тихонечко объясняет: так мол и так поступить надо было, мистер Джексон. И ничего, пообтесался я за то лето…

Кто такие «братцы»? Ну как попроще объяснить, Сэмми… Десятка два их там жило, если с «сестрицами» вместе считать, самому младшему лет двадцать пять уже. В общем, это тоже дети полковника оказались — но от мулаток, от квартеронок, грешен был старик в молодости, хотя совсем чёрными женщинами брезговал. На вид эти братцы-сестрёнки почти совсем как люди — от орлеанских креолов и не отличишь. Жили, понятно, не с неграми в хижинах, в доме — но в двух общих спальнях. И на плантациях спину не гнули: один слугами чёрными командовал, второй счетами да бумагами всякими занимался (они же все грамоте были обучены, что ты думаешь…), ещё несколько за полевыми работами надзирали… Сестрёнки же просто без дела болтались — продать их у полковника рука не поднималась, а замуж кто возьмёт… В общем, ни то, ни сё — ни люди, ни негры.

Как утро — полковник с сыновьями на коней и поля свои осматривать, или на охоту. А я к этим делам не привычный, в доме остаюсь. Хожу, как по музею, — все в диковинку. Картины висят, гравюры старинные — хотя я много позже узнал, что это именно гравюры, но всё равно красиво. Статуи опять же — целых три, не гипс какой-нибудь — натуральный мрамор. Хожу, смотрю — нигде ничего не заперто, даже спальни хозяйские — но туда-то я не совался. Только вот одна дверь… На первом этаже её нашёл, в неприметном коридорчике у чёрного хода — я тот закуток не сразу и заметил. Толстенная, дубовая, с коваными накладками — и два замка врезаны, а третий сверху висит. Интересно, интересно… Дом снаружи обошёл — дай, думаю, в окно загляну, что там такое… Не вышло — нет окон в том месте. Решил: может каморка какая, где полковник капиталы свои держит? Этаж шагами измерил — ан нет, не каморка, здоровенная комната получается, чуть не больше гостиной. Монтгомери, понятно, не из бедняков был, — но и ему под казну что-то больно просторно выходит…

В общем, загадка. Тайна. Всякие мысли в голову лезут. А тут ещё братец Джоб меня грамоте учить затеял — и успешно, я ведь все всегда на лету схватывал. По книжке детской учил — картинки там были, буквы крупные. Хитрую методу придумал — начнёт какую сказку читать, до самого интересного места дойдёт, я от любопытства разрываюсь, до того узнать хочется, чем дело кончилось. А он: стоп, давай-ка сам дальше — ну я и пыхчу, слова из букв складываю… Одолели мы таким манером сказку про Синюю Бороду. И в башку мою дурная мысль втемяшилась: а ну как у полковника там комната, как у той Бороды? С мулатками-квартеронками зарезанными?

Сам понимаю, что глупость, но из головы не выходит.

А как разузнать доподлинно — не знаю. Не спросишь же полковника: что это, мол, вы тут, мистер, от честного народа прячете? Но в закуток тот порой заглядывал вроде как невзначай — вдруг да увижу, как кто входит-выходит. И увидел-таки! Дважды туда Мамочка при мне заходила, да выходила один раз.

Кто такая Мамочка?

Это, Сэмми, негритянка была. Я таких, скажу честно, ни до, ни после не видал. Ростом — на голову выше меня теперешнего. Толстенная — не обхватишь. Старая-престарая, лет сто на вид, не меньше, но совсем даже не усохла, как со старухами бывает. И вполне бодро так по дому шныряет.

Её полковник Монтгомери откуда-то лет пять назад привёз… Причём не купил, а… Не знаю, смутная там какая-то история вышла, мне так толком и не объяснили. Но вроде как её, Мамочку, продать нельзя, если сама к другому хозяину уйти не пожелает. Что — странно? Мне и самому, Сэмми, тогда странным это показалось — чтоб на Юге, да в те годы, да негритянка сама решала, у какого хозяина жить… Но такие слухи ходили.

Вот… А привёз полковник Мамочку не просто так. Я уже говорил — дочка у него росла, единственная, Эммелина, попросту если — Эмми. Красивая девчонка — тоненькая, бледная, хрупкая, на «сестриц» пышнотелых вовсе не похожая. И — с самого детства талант имела. Стихи писала, картинки всякие рисовала — и карандашом, и маслом, и водяными красками… Видел я те картинки, и стихи в альбоме читал — благо крупными буквами, как печатными, написаны оказались. Хорошие стихи, и рисунки тоже, но… Мрачные какие-то. Всё про смерть, да про разлуку. Но талант от бога был, это точно.

Только недаром говорят: кому бог много даёт — в смысле души, не денег, — того к себе и прибрать норовит поскорее. В тринадцать лет заболела Эмми — на глазах чахнет, слабеет, врачи руками разводят, ничего понять не могут. Старик Монтгомери денег не жалел — из Мемфиса докторов привозил, из Сен-Луи. Один даже из Орлеана профессор приехал. Да все без толку. Осмотрел Эммелину профессор, руки вымыл, говорит: мужайтесь, полковник, но жить дочке вашей не больше месяца.

Тогда-то в доме Монтгомери и появилась Мамочка. Поскольку среди негров слухи ходили — знахарка она, силу великую имеет, хоть мёртвого на ноги поставит. Слухи и есть слухи, тем более между чёрными, — кто же к белому больному негритянку-то подпустит. Но полковнику тогда уже не до приличий оказалось.

И — что ты думаешь, Сэмми? — вылечила Эмми старуха. Каким способом — никто не знал, и, кроме полковника, не видел. А он никому не рассказывал… Стала дочка здоровее прежнего, однако рисовать и стихи писать перестала. Напрочь. Словно жилка художественная в мозгу от болезни лопнула… Но полковник и без того рад был безмерно.

Мамочка же так в доме у него и осталась. При Эммелине. Вроде как прислуга личная, только никакая не прислуга, — хотя много времени рядом с Эмми проводила. Знаешь, сейчас я её бы назвал наблюдающим врачом. А тогда… Врач-негритянка? Смешно…

А теперь, значит, выясняется, что и в тайную комнату полковника старуха допущена. Меня пуще прежнего любопытство разбирает. Решил у негров что-нибудь вызнать — через Джима, понятно. Его, лентяя этакого, в поле работать не гоняли, он ведь моим негром считался… Иногда, если я куда прокатиться-прогуляться на бричке соберусь — он на козлы, а так в основном бездельничает. Питается от пуза, раздобрел, животик уже наметился… Ну ладно, провёл через него разведку. Выяснилось: ничегошеньки про то, что внутри тайной комнаты, негры не знают. С приездом Мамочки окна там кирпичом заложили, в дверь замки врезали, — и никому туда хода нет. Саму же Мамочку, между прочим, негры до смерти бояться. Полковник, дескать, ни одного негра не продаст и не купит, с ней раньше не посоветовавшись. А продавать-покупать в последние годы стал отчего-то постоянно, зачастили к полковнику работорговцы. Причём как-то странно все происходит: сегодня партию рабов полковник продаст, завтра — примерно такую же купит, словно не хочет, чтобы чёрные у него на плантациях долго задерживались. Дворовых слуг, с которыми Джим общался, это не касалось, хотя и они порой под горячую руку попадали — и отправлялись на продажу. Но этих-то хоть за дело, за провинности какие-нибудь…

В общем, тайна осталась тайной.

И лишь в конце лета я её разгадал. Вернее, мне показалось, что разгадал.

А тогда, в июле, на время загадка той комнаты у меня из головы вылетела. Потому что со мной другое происшествие случилось.

* * *

Месяц я где-то у Монтгомери прожил, может чуть больше. И вот как-то утром, перед тем как в поля отправиться, приглашает меня полковник, негромко и вежливо: не угодно ли вам, мистер Джексон, проследовать в мой кабинет для серьёзного разговора.

Я не против, в кабинет так в кабинет. Хотя у самого мыслишка — скажет сейчас мне полковник: загостился, парень, пора и честь знать. Одна надежда — может, денег на пароход до Луизианы предложит.

Ладно, прошли в кабинет, полковник за стол свой усаживается, на столе бумаги какие-то. Мне сесть предлагает, и начинает разговор свой серьёзный.

Для начала документ мне протягивает — возьмите, мол, мистер Джексон, ознакомьтесь. Я ознакомился — но не всё понял, а лишь где буквы печатные были.

Полковник объясняет, что мне негра моего, Джима, без документов везти в Луизиану никак невозможно, и продать нельзя, — отберут попросту. А это, значит, купчая, — дескать, купил я его у полковника вполне законно, и все приметы Джима там изложены.

Так-так, думаю, угадал: пришла пора прощаться. Слушаю, что дальше Монтгомери скажет. А он спрашивает этак по-простому: чем вы в жизни заняться собираетесь, мистер Джексон? Как равного спрашивает, как взрослого. А мне всего-то пятнадцатый год идёт, хоть ростом и удался, на пару лет старше выгляжу, но сам — пацан пацаном.

Призадумался я: чем, действительно, в жизни бы заняться? Ну и вспомнил, как папашка мой однажды торговца хлопком ограбил и не попался — и полгода себе ни в чём не отказывал. Жил в Сен-Луи в лучшей гостинице — за три доллара в день, не шутка! Сигары курил дорогущие и хлестал вина, аж из Европы привезённые. Да ещё устриц на закусь требовал — правда, без толку, никто таких зверей в Сен-Луи и в глаза не видел. Потом-то старик все спустил, конечно, но случай мне запомнился.

В общем, я солидно так отвечаю, что хочу заняться хлопковым бизнесом.

Прекрасно, говорит полковник, тогда я напишу письмо моим старым друзьям в Новый Орлеан, в торговый дом «Монлезье-Руж» — чтобы, значит, они вас, мистер Джексон, приняли и к делу этому пристроили.

И что ты думаешь, Сэмми, — взял перо и тут же написал. Мне отдал, потом ещё одну бумажку заполнил. Тоже мне протягивает.

Вот, говорит, мой вексель к Монлезье, на тысячу долларов, — чтобы вы, мистер Джексон, не просто наёмным работником стали, но младшим партнёром. А четверть прибыли, что на эти деньги причитаться будет, мне пойдёт, — пока весь долг не покроете.

Ну, тут я обалдел просто. В те времена тысяча долларов ого-го-го какими деньгами была, а уж для меня…

Так и это не всё. Вручает мне полковник восемьдесят долларов наличными — на проезд в Орлеан и на прочие расходы. Ну дела… Уж не ждал, что Монтгомери так по-царски меня выпроводит. Благодарю его, откланиваться собираюсь. Ан нет, разговор не закончен ещё.

Теперь, говорит, когда я помог вам из стеснённого положения выпутаться, и свобода выбора у вас, мистер Джексон, появилась, делаю вам от чистой души предложение: оставайтесь жить с нами. Вы нам, дескать, понравились, да и вам здесь вроде неплохо — будете, значит, как член семьи нашей. Ну а не хотите — так вольному воля, пожелаю вам удачи во всех начинаниях.

Удивил, ничего не скажешь. Озадачил.

По уму, ясное дело, хватать надо было деньги и документы да бежать, пока полковник не передумал. Когда ещё такая удача подвалит?

А я бумаги взял — но остался. Почему, спрашиваешь?

Все очень просто. Я к тому времени влюбился в Эммелину Монтгомери. Запал. Втюрился. Втрескался. По самые по уши втрескался.

* * *

История, конечно, глупейшая, как в дешёвом романе. Босяк, голодранец, — и положил глаз на дочку богатого плантатора.

Но что делать? Сердцу-то не прикажешь… Сердце, как Эммелину увижу, — норовит из груди выпрыгнуть и ускакать куда-то, будто лягушка какая. На пятнадцатом году жизни только так и бывает.

Она, Эмми, не каждый раз к обеду или ужину спускалась. Да и когда спускалась — поклюёт чуть-чуть, точно птичка, непонятно даже, как прожить можно с таким питанием. Но у меня вообще кусок в горло не лезет. Сижу дурак дураком, чувствую лишь, что уши огнём полыхают. Ночью порой до утра ворочаюсь, представляю: как подойду к ней, что скажу… Но днём увижу — и стою одеревеневший, двух слов связать не могу. А если услышу, как на втором этаже она на клавикордах заиграет (к музыке способность у Эмми осталась), что-нибудь грустное такое, так просто места себе не нахожу. Выбегу из дому подальше, лицом в траву упаду, а мелодия всё равно где-то там в голове звучит — и не понимаю я: не то мне петь под неё хочется, не то к реке пойти и утопиться. Дела…

Не поверишь, Сэмми, даже стихи писать пробовал — хотя только-только карандаш в руке держать выучился. Ничего не получилось, понятно.

Полковник Монтгомери, как я думаю, все заметил и все понял. Он, по-моему, вообще все замечал. И понимал… Потому что в тот же день, как мы с ним в кабинете побеседовали и я остаться согласился, ко мне в комнату, уже затемно, пришла…

Хотя нет, сначала про другое рассказать надо.

Полковник, со мной поговорив, плантации объезжать отправился. С сыновьями, как обычно. А ко мне в комнату братец Джоб заходит — ну, тот, что и грамоте меня учил, и другому…

Тоже разговор задушевный начинает — такое уж утро богатое разговорами получилось. Вам, спрашивает, мистер Джексон, наверное, полковник предложил здесь насовсем поселиться? Не иначе как у дверей подслушивал, морда квартеронская. Я молчу, даже головой не киваю. Он тогда мне так тихонько, чуть не шёпотом: прежде чем вы решение примете, хочу вам кое-что поведать о жизни здешней. Если, конечно, весь разговор наш в тайне останется.

А я всегда страсть какой любопытный был. Помереть мне, говорю, на месте, если проболтаюсь кому.

Ну и начал он рассказывать.

Раз уж, говорит, вас полковник усыновить решил, не мешает вам узнать об одной семейной традиции.

Я перебиваю: как усыновить? С какой-такой радости? У него и своих сыновей-наследников хватает.

И тут выясняется, что родной сын у Монтгомери один — Роджер-младший. А Питер и Бакстон — приёмные. Хотя родила в своё время покойная миссис Монтгомери ни много, ни мало — девятерых сыновей, а десятую дочку, Эммелину. И шесть мальчиков от детских болезней не умерли, выросли, возмужали…

Где ж они все? — спрашиваю. Оспа, что ли, случилась?

Да нет, говорит, поубивали всех…

Оказалось, что Монтгомери, и ещё несколько семейств, с ними в родстве состоящих, издавна враждуют с Шеппервудами, — тоже кланом богатым и не маленьким. Кровная месть. Вендетта. Лет уж сорок тянется, а то и больше. Из-за чего началось, разве что старики помнят, — но стреляют друг в друга Монтгомери и Шеппервуды регулярно. Каждый год кого-нибудь и у тех, и у других хоронят. В смысле убитых, не своей смертью померших…

Вот оно что, думаю… Я краем уха слышал что-то про вражду с Шеппервудами, но и знать не знал, что тут война натуральная. То-то я удивлялся: чего это полковник и сыновья поля свои осматривать ездят, по ружью да по паре пистолетов на каждого прихватив, — словно там за каждым кустом команчи засели…

Как же, спрашиваю, эти господа ещё не закончились все? За сорок лет-то?

Объясняет братец Джоб: палят они друг в друга не абы как, а только по правилам. Нельзя, например, застрелить противника в его доме, или в церкви, или на кладбище, или когда он с женой своей или ребёнком. А если праздники какие, или война с индейцами, или наводнение, — то перемирие наступает. И, опять же, стараются Монтгомери с Шеппервудами делать так, чтобы случайно — в лесу или на реке — пореже сталкиваться. Потому как тогда — хочешь не хочешь — стрелять надо. Родовая честь обязывает.

Ну и, само собой, вендетта — занятие для джентльменов. Неграм и «братцам» вмешиваться не положено.

Рассказал мне все это братец Джоб — и ушёл.

А я сижу, думаю: ну спасибо, господин полковник, за честь великую. Это что же, и мне в Шеппервудов стрелять придётся? Дудки, нечего мне делить с ними. Понимаю: надо брать Джима да бумаги, полковником написанные, — и дай бог ноги. Ну вас к чёрту с вендеттами вашими, и с дверьми секретными запертыми… Уж как-нибудь сам по себе проживу. И, знаешь, Сэмми, — даже собираться начал. Пожитки, что у Монтгомери нажил, в тючок стал укладывать.

Но тут наверху Эммелина на клавикордах заиграла.

И я остался.

* * *

Я уже говорил: полковник, старая лиса, наверняка понял, что я на Эммелину неровно задышал. И — принял меры. Хотя, может, все случайно совпало…

А произошло вот что.

Тем вечером гроза случилась, в июле не редкость. Я спать лёг, — а за окном грохочет, сверкает… Вдруг — между ударами грома — «тук-тук-тук» в дверь тихонько. Сестричка Молли на пороге — со свечой, в одной ночной рубашке. Было ей лет двадцать семь или двадцать восемь — полногрудая такая смугляночка, кровь с молоком. Я удивиться ещё не успел, как она мне говорит: страшно, мол; грозы боюсь до смерти… Задула свечку — и юрк под моё одеяло.

Ну и…

В общем, стал я мужчиной — под гром и молнию. Молли в этом деле большой искусницей оказалась — когда ушла и уснуть мне наконец довелось, спал крепко, без всяких тебе до утра ворочаний… На другую ночь грозы не было — но сестричка снова ко мне… Не скажу, что мне все это не понравилось, наоборот… Но мысль об Эммелине всё равно в голове гвоздём сидела — даже когда Молли самые свои заветные умения показывала.

И началась у меня жизнь странная. Раздвоенная.

Ночью с сестричкой кувыркаюсь, а днём по Эммелине все так же сохну — но, правда, чуть уже поспокойнее. Аппетит вернулся, и стихов писать больше не пробую.

Порой мысль в голову приходит: нельзя так, надо что-то решить, определиться как-то… Но ничего не делаю, живу как живётся.

А потом всё рухнуло.

В одночасье.

* * *

В августе всё случилось, в конце месяца где-то — как сейчас помню, жара не кончилась, но клёны у дома полковничьего уже желтеть начали. Хотя тополя ещё зелёные стояли…

…В воскресенье мы все в церковь отправились — и семья полковника, и другие его родственники. И Эммелина. Ну, и я с ними. Шеппервуды тоже были — сидят на левых скамьях, Монтгомери на правых. Посматривают друг на друга недружелюбно — но все тихо, пристойно. Там, слева, и Ларри Шеппервуд сидел, красивый такой молодой человек лет двадцати пяти. Но я его и не заметил, во все глаза на Эммелину глядел. И думал… В общем, не очень подходящие для церкви мысли думал. После близкого знакомства с Молли у меня вообще мысли не особо возвышенные часто в голове бродили. У нас, кстати, с сестричкой отношения странные были — за всё время и полусотней слов не обменялись; днём она со мной держалась так, словно и незнакомы вовсе, ну а ночью я старался языку воли не давать — чтобы не назвать её «Эмми» случайно. Потому как — что уж скрывать — всегда Эммелину представлял на её месте.

Служба закончилась, все по домам разъехались, и мы тоже. Отобедали — и старик с домочадцами вздремнуть прилегли, был у них такой обычай. Я в своей комнате сижу, чем заняться, не знаю.

Вдруг — в дверь кто-то тихонечко поскрёбся. Словно ногтем царапнул.

Открываю, и — гроб моей мамочки! — Эммелина. Первый раз ко мне заглянула. До того все мои вздохи-страдания она и не замечала вроде бы — и держалась со мной, прямо скажем, как с мальчишкой. Как с младшим братом примерно.

Я стою, язык проглотил, то в жар бросает, то в холод. Но — мыслишка где-то шевелится — а ну как она навроде Молли пришла… Ну как днём в жару одна спать боится?

Эммелина вошла, и меня спрашивает: а как я, собственно, к ней отношусь? Вот так вопрос… Ну, я что-то пробормотал-выдавил: дескать, лучше всех к ней отношусь, ни к кому, мол, так не относился и относиться в жизни не буду… Глупо, наверное, всё звучало.

Тогда она ко мне шагнула и говорит, что забыла в церкви свой молитвенник, на скамье оставила. И не мог бы я за ним сходить и принести, да не рассказывать никому про это…

А я, честно говоря, стою такой ошалевший, что её слова до меня с трудом доходят. Молчу — ни да, ни нет. Хотя по её просьбе не то что милю до церкви — во Флориду и обратно готов был сбегать.

Она ещё ближе ко мне придвинулась. Руку на плечо положила. И говорит спокойно так: хочешь, поцелую тебя за это?

Хочу ли, ха… Только вот сказала она это опять же как братишке младшему, — словно в лобик на ночь его поцеловать собралась.

Но я, спасибо сестричке Молли, уже не мальчик был. Притянул Эмми к себе, да и поцеловал в губы, — по-настоящему, долго, пока дыхания хватило, да со всеми сестричкиными поцелуйными штучками…

И, странное дело, Сэмми, она вроде мне как и отвечает, но…

Показалось мне отчего-то, что губы у неё холодные, неживые какие-то — словно я сдуру статую в полковничьей гостиной поцеловать решил. Причём именно показалось — так-то чувствую, что нормальные губы, тёплые…

Всё это я потом понял — когда вспоминал тот момент раз этак, наверное, с тысячу. А тогда все внутри играло и пело — ну как же, сбылись мечты! И — снова Молли спасибо — вся робость делась куда-то, и я в ход уже не только губы, но и руки пустил…

Однако — сломалось между нами что-то. Она мне и не мешает вроде, но опять же — кажется, что взялся за мраморные сиськи у статуи. Хотя вроде грудь нормальная, упругая… Я попробовал ещё немного её хоть как-то расшевелить — ни в какую. Руки у меня и опустились… Стою дурак дураком.

А она говорит тихонько: не надо. Сейчас — не надо. Выполни просьбу мою — и, если захочешь, приду к тебе завтра, отец на два дня по делам уезжает…

Ух, я обрадовался. Значит, не безразличен ей всё-таки. Значит, лишь отца опасается — и за меня, небось, опасается; прихватит полковник за таким делом с дочкой — мало не покажется…

В церковь пулей домчался. Гляжу — есть молитвенник, лежит на скамейке. Подхватил, обратно тороплюсь — и тут какой-то листок из книги выпадает, к полу кружится. И что-то на нём написано. Поднял, а прочесть не могу, — только печатным буквам научился…

Вернулся, и к ней в комнату сразу — впервые за всё время, кстати. Она у дверей встречает, сразу молитвенник берёт и на листок тот смотрит. Я возьми да спроси: что за бумажка, мол, а то чуть не выпала, не затерялась… Просто закладка, отвечает Эмми, да псалмы на ней кое-какие отмечены, чтобы не искать долго.

Отложила и книгу, и листок, снова меня поцеловала — и к двери легонько толкает, шепчет: завтра.

Я по лестнице спускаюсь, сам от счастья не свой. А навстречу — Мамочка. Вперила буркалы свои в меня, говорит: пойдём, молодой масса, погадаю тебе.

С чего бы? Никогда ни с чем ко мне не обращалась. Может, засекла нас с Эммелиной сегодня? Ну, пошёл с ней.

Завела в каморку свою — жила Мамочка тоже в доме. На стенах какие-то растения сухие развешаны, на полках бутылки с чем-то мутным. На столике штучки разные — деревяшки странного вида, два барабанчика маленьких, погремушки из тыкв высушенных… А ещё — череп. Не человечий, здоровенный такой, вытянутый — вроде как конский, а пригляделся — и не конский вовсе.

Стала гадать мне Мамочка. Странно гадать — без карт, без бобов, без шара волосяного. Подожгла от свечи две палочки — не горят, но дымят, тлеют. На меня уставилась — глаза в глаза. И молчит. Я тоже молчу, только слышно, как палочки дымящие потрескивают.

А потом что-то непонятное получилось. Что-то со стенами её каморки твориться начало — то надвинутся они на меня, то обратно разъедутся. Я это только краем глаза видел — от Мамочки взгляд не оторвать было. Глазищи у неё огромные стали — словно плошки с дёгтем.

Потом заговорила — странным голосом, чуть не басом. Суждено тебе, говорит, быть богатым и счастливым, ни в чём себе не отказывать, прожить до глубокой старости, детей иметь и внуков, и умереть в почёте и уважении. Но для этого придётся тебе любимую убить и друга предать, иначе не сбудется ничего. А теперь, говорит, уходи.

И — отпустило меня. Стены нормальные стоят, глаза у Мамочки тоже обычные стали. Хотел что-то я спросить у неё, да она как рявкнет: УХОДИ!!! Аж пучки травяные со стен посыпались.

Меня из каморки будто ветром выдуло, чуть в штаны не напустил.

Пошёл к себе, стал думать: что же мне старая ведьма напророчила? Гадания-то разные бывают. Одни тютелька в тютельку сбудутся, а другие цента ломаного не стоят — плюнуть да растереть.

Понял: все наврала Мамочка. Потому как я уже богатый — вексель полковника никуда не делся, в комнате у меня припрятан, и — братец Джоб мне объяснил — бессрочная бумажка эта, хоть сейчас пользуйся, хоть через пять лет. И счастлив я уже — а завтра ещё счастливее стану. Если, конечно, полковник поездку не отменит. Так что всё сбылось — и не надо мне Монтгомери (а какие у меня ещё друзья тут?) предавать, и Эмми убивать не надо. Даже Молли — незачем.

Светло на душе стало, радостно. До завтрашнего дня часы считаю — и кажется мне, что ждать целую вечность. Подумал — может, сестричке сказать, чтоб не приходила? Усну — глядишь, и ночь пролетит незаметно. Но не сказал, запамятовал.

А тем вечером и тайна запертой комнаты раскрылась. Я тогда подумал — раскрылась. Только совершенно тому не обрадовался — голова другим занята была.

Дело в том, что к полковнику опять работорговец приехал, уже затемно. Негров пригнал, десятка полтора — за его фургоном топали, цепями звенели. Ну, их принимают, расковывают, суета на заднем дворе, факелы горят… Я как раз по улице бродил после ужина — совсем не сиделось на месте что-то, сам не свой стал. Вижу: от фургона торговца, на отшибе стоящего, две фигуры в темноте к дому идут. И — с чёрного хода внутрь. Скрытно прошли, незаметно. Мамочку я сразу узнал — эту глыбу ни с кем не спутаешь. А рядом вроде как другая женщина, в покрывало закутана… Не Эмми, и не из сестричек — те вальяжно выступают, по-хозяйски, а эта робко семенит, неуверенно… Любопытно мне стало. Вошёл тихонько следом — дверью не хлопнул, ступенькой не скрипнул. В доме темно, но я слышу — ключи в замках громыхают. Как раз там, у потайной комнаты.

Э-э-э, смекаю, вот в чём дело… Все понятно. Ларчик-то просто открывался, стоило ли голову ломать…

Бак и Пит, думаю, мужчины в самом соку — но пока неженатые. И пошли по стопам папашиным — по мулаточкам-квартероночкам. А Мамочка при них сводней. То-то работорговцы сюда зачастили. Надоест ребятам очередная красотка — продают, а в клетку без окон новую пташку сажают. И не мне их судить, в своём праве люди.

Скучно как-то загадка решилась…

И пошёл я спать. Сначала, понятно, с Молли поигравшись.

* * *

А утром грянуло.

Проснулся — за окнами едва брезжит. Слышу — шум, на улице голоса громкие, ржание конское… Что такое? Потом как стукнуло: не иначе вендетта проклятущая. Ох, не вовремя. Оделся быстренько, и — на всякий случай — бумаги полковничьи в кожаный мешочек и на грудь. Вдруг Шеппервуды нагрянут, смываться быстро придётся… Мало что у них врагов в их домах убивать не положено. Любое правило и нарушить можно. Я бы лично так и сделал. Перестрелял бы всех ночью, в постелях, — да и покончил бы навсегда с этой кровной глупостью.

Выхожу из комнаты тихонько. Навстречу — Молли, одетая уже. Хотела шмыгнуть мимо — я её за ворот. Что, мол, за переполох? А она мне: мисс Эммелина сбежала! С молодым Ларри Шеппервудом! Любовь у них, не иначе. Сейчас все Монтгомери в погоню поскачут.

Ну, дела… Но я-то вроде как не Монтгомери? Мне-то скакать вроде как не обязательно?

И тут — сам полковник. К комнате моей шагает размашисто. Молли тут же испарилась, была — и нету. А полковник мне говорит: ну что, мистер Джексон, пора решать. Вы под моим кровом спали, хлеб мой ели, а теперь вот беда пришла, надо за ружья браться. С нами вы или нет? Неволить не буду, откажетесь — негры вас отвезут на пристань, парохода дождётесь, — и будьте счастливы.

Ну что тут ответить? По уму надо бы распрощаться — да и к пристани. Только чувствую — если так сделаю, всю жизнь буду ходить, как дерьмом облитый. Сам к себе принюхиваясь. Сам от себя нос морща. И не потому, что полковник меня последней дрянью считать будет, нет. А потому что вовек себе не прощу, как эта вертихвостка меня обманула. Как своими руками я её побегу помог — дураку ведь ясно, что за псалмы на том листке были…

Да и ещё одна мыслишка копошится. Если не врал братец Джоб, и действительно меня Монтгомери в семью свою принять хочет, — так можно же и не сыном. Можно и зятем. Если именно мне посчастливится первым их догнать, да Ларри-подлеца подстрелить, то…

В общем, размечтался я сдуру. Даже за эти секунды подумать успел, что супружницу в большой строгости держать буду — примерно как папашка мой мамашу-покойницу. Он, бывало, сантиментов не разводил — лупцевал до потери сознания тем, что под руку подвернётся. Старой закалки был человек.

Всего этого, понятно, не сказал я полковнику. Я с вами, говорю. И ничего больше.

Отправились в погоню ввосьмером — полковник, сыновей трое, да ещё трое родственников. Ну и я с ними. Как и все, с ружьём.

* * *

А как из ворот выезжали — только тут я понял, что шутки кончились. Потому что висел на воротах братец Джоб собственной персоной — голова набок, язык наружу, сам страшный, аж кони шарахаются.

За что его? — у Рода спрашиваю. А он зубы скалит: за шею, парень, за шею! Не узнать старину Рода — нормальный был мальчишка, а тут стал весь дёрганый, лицо кривит, в глазах черти пляшут. Но объяснил: через Джоба, мол, любовь вся у них и закрутилась. Зол был тот, дескать, на полковника — и нагадил, как сумел.

Думаю: и чего же человеку не хватало? Ну, пусть не человеку, пусть квартерону, но всё равно? Даже часы имел на цепочке… Но разговор тот замял я — у самого рыльце в пушку. Не хотел на ворота, к братцу в компанию. Да и поскакали тут мы так, что не до разговоров стало.

До пристани, где пароходы причаливали, и куда парочка могла направиться — миль восемь примерно. Можно успеть перехватить было. Да и дождись ещё парохода, расписание лишь на бумаге исполнялось — пять-шесть часов никто и за опоздание не считал.

Ладно, скачем мы по дороге, потом скачем по лесной просеке — изгиб реки срезаем. А из меня наездник-то аховый, таким галопом в жизни мчаться не приходилось, — задницу отбил быстро и капитально. Но креплюсь — спасибо папаше-покойнику, эта часть тела у меня закалённая…

К берегу вылетаем — видим: негры, штук тридцать, лес корчуют. Шалаши стоят — ночевали здесь же. Мы к ним: проезжал, мол, кто?

Надсмотрщик-мулат объясняет: было дело, проскакали трое в сторону пристани — двое мужчин и женщина. Быстро скакали, словно черти за ними гнались. Ещё кто был? Ну и ещё одна парочка, на двуколке катила в другую сторону, к Зелёной косе вроде, — но те медленно, спокойно, не торопясь. Когда те трое проезжали? А откуда он знает, часов не имеет, недавно вроде…

Понеслись мы к пристани. Мили две ещё проскакали — глядь, лошадь дохлая валяется. Нога сломана, голова прострелена… Ага, втроём на двух лошадях быстро не поедешь… Мы ещё наддали.

Тут я вижу — лошади у других от этой скачки сдавать начали. А моя кобыла этак бодро топает, вперёд вырвалась. И — Роджер-младший рядом. Монтгомери мужчины все как на подбор крупные, мы их раза в полтора меньше весили…

Никак, думаю, и вправду суждено отличиться. Про опасность позабыл — азартное дело погоня.

И тут — показались конные впереди! Мужчина и женщина на одной лошади — и ещё один всадник. Платье Эммелины узнал я сразу, сто раз его видел. Оглянулись они, нас увидели, поняли — не уйти. Конь двоих еле тащит.

Так они что придумали: женщину на круп второго коня пересадили, тот посвежее был. Видать, на нём сам Ларри Шеппервуд ехал — потому что с Эмми дальше поскакал. А второй мужчина развернулся — и нам навстречу. Скачет, в руке ружьё — и в нас с Родом целит. Прижался я к гриве конской, только подумать успел: эх, зря мне такая резвая лошадка досталась…

Бах! — что-то над нами свистнуло. А всадник тут же свернул — и в лес, между деревьев запетлял. Думал, видно, за ним кинутся. Да просчитался — Род лишь пальнул на ходу в его сторону, вроде коня зацепил, не разглядел я толком…

Догоняем мы парочку, догоняем! Сердце о рёбра бьётся, ору что-то громкое и самому непонятное. И — обхожу Рода! На пол-корпуса, на корпус, на два…

На берегу, среди деревьев, хибарка какая-то, хижина бревенчатая. Те двое с коня соскочили — и за неё. Тут я подскакал, сзади Род нагоняет, ещё дальше — остальные наши растянулись. Я с коня спрыгнул, на ружье курок взвёл, за угол хижины заворачиваю… И едва не обделался.

Потому что вижу — прямо в лицо мне ружейное дуло смотрит. Широченное со страху показалось, как пушка. А держит ружьё моя Эмми.

Только через секунду понял — не она вовсе, парень какой-то в её платье шагах в десяти стоит. Молодой, едва усики пробиваются. Не знаю, отчего он с выстрелом промедлил. Может, удивился, что совсем пацан против него оказался. А я про своё ружьё вообще не вспомнил, будто и нет его.

Парень первым опомнился — и в голову мне выстрелил. Осечка! Ах так, ну погоди… Пальнул я тоже. Стрелок из меня примерно как наездник. И ружьё мне картечью зарядили — убить труднее, но попасть легче.

Грохнуло ружьё, по плечу врезало. Дымом вонючим всё затянуло, но ненадолго. Вижу — попал. Зацепила картечь парня, правда самым краем. К стволу древесному откинула, а на платье белом, справа, пятнышки красные набухают, — два пятна на груди, и на рукаве тоже… Я стою — и что делать, не знаю.

Но это я рассказываю долго. А на самом деле все быстро вышло. Ещё дым не рассеялся — из-за угла Род. Ружьё вскинул — а оно не стреляет. Забыл перезарядить впопыхах. Так он к парню подскочил — и прикладом. По голове. Раскололась, как спелый арбуз. Звук, по-моему, за милю был слышен…

Тогда и остальные подскакали, спешились. Я полковнику на парня в женском платье показываю. Хотел спросить: где же Эмми-то настоящая? Да не успел.

Нас тут как раз убивать начали.

* * *

Обманули нас Шеппервуды. Провели.

Пустили погоню по ложному следу и засаду устроили. А как наши в кучу собрались — со всех сторон стрелять по ним стали.

Но не такие люди были Монтгомери, чтоб дать перебить себя как кроликов. У полковника ружьё двухствольное: бах! — в одну сторону, бах! — в другую. Попал — застонал в кустах кто-то. Ну и остальные наши пальбу открыли — кто от первого залпа уцелел.

А я так даже и не понял, зацепили меня или нет. В ушах грохот стоит, ноги подкашиваются. Рухнул на землю на всякий случай, прижался. Кто-то на меня сверху навалился, лежит, не шевелится. Надо мной — выстрелы, выстрелы, выстрелы. Ружейные, пистолетные… Потом стихли вроде. Слышу: хрип, ругань, дерётся кто-то с кем-то. Потом и это стихло. Полежал ещё — и встаю осторожненько. На мне, оказывается, Роджер-младший лежал. Мёртвый. Костюм весь мне кровью залил, новый, полковником подаренный…

Гляжу — вокруг одни трупы, никого живых. Да неужто, думаю, они все тут друг друга до единого истребили? Но нет, слышу: топот конский, удирает кто-то. Потом полковника увидел. Весь в крови, лицо от пороха чёрное. Хрипит мне: одни, мол, мы уцелели… Ты ранен, сынок? А я ему так небрежно: пустяк, дескать, царапина. Но сам чувствую — ничего мне не сделалось, цел, слава богу.

Он говорит: тогда поспешим. И в кусты меня ведёт — там кони Шеппервудов привязаны, свежие, наши-то уже никуда не годились.

Полковник в седло, и я в седло. Хотя сам думаю — ему сейчас разве что к врачу поспешать, едва на коне держится.

Однако держится. И поскакали мы обратно — по берегу, мимо негров-корчёвщиков — к Зелёной косе. Моя задница уж и болеть перестала — будто нет её, будто конец хребта о седло бьётся — и боль от него по всему телу разбегается.

Примчались мы на косу. И опоздали. Видим — двуколка пустая. Да лодка на реке — двое негров-гребцов, и мужчина с женщиной. Далеко, лиц не разобрать, но знаем — она, Эммелина. Больше некому. Тут и пароход из-за косы — чух-чух-чух. Мужчина ему тряпкой какой-то машет — знать, заранее уговор с капитаном был.

Полковник сгоряча двухстволку свою вскинул, да опустил без выстрела — не достать уже.

Застыл на берегу, как памятник, смотрит, как трап опускают и парочка на борт поднимается. И я смотрю — а что ещё тут сделаешь? Даже название парохода запомнил: «Анриетта». Не иначе как с низовьев был, там любят имена такие корытам своим давать…

Ну и поплыл себе пароход дальше. Думаю: все, конец истории. Но, как оказалось, ошибся. Я тебе больше, Сэмми, скажу, — самое странное и страшное после случилось. Такое, чему и поверить трудно. Я порой сам сомневаюсь: может и не было ничего? Может, меня пуля у той хижины по черепушке чиркнула — и привиделось в бреду всё?

Сам себя уговариваю — а память, проклятая, мне твердит: было, было, было…

Жила бы, Сэмми, у меня собака, назойливая, как память, — я бы её отравил.

* * *

Честно сказать, я не понимал, зачем полковник к усадьбе своей торопится. Дочь сбежала — ничего теперь не поделаешь. Но сыновья-то на берегу валяются, убитые, прибрать надо бы. Негоже парням из рода Монтгомери ворон кормить. Я, Сэмми, к тому моменту себя уже вполне членом семьи считал. И на усыновление был согласный. Другие-то наследнички — тю-тю…

Ладно, полковник скачет, я рядом. Железный он что ли? — думаю. Кровь из ран сочит и сочит, другой бы свалился давно, а этот лишь побледнел как смерть — и всё.

Проскакали мы в ворота — братец Джоб там так и болтается. Только кто-то штаны с покойника стащил, хорошие штаны были, выходные, почти новые. Вороватые тут негры, думаю. Ну да ничего, наведу ещё порядок. А вендетту замну как-нибудь — дурное это занятие, если честно.

Полковник с седла спрыгнул — и в дом. Я, чуть поотстав, за ним. И слышу: впереди перебранка. Орёт на полковника кто-то — голос неприятный, словно ворона каркает. Подхожу поближе — Мамочка! Дорогу хозяину загородила, не пускает. А полковник, между прочим, прямо в тот коридорчик рвётся, где дверь секретная. Интересные дела, думаю…

Ну, он старуху отталкивает. А такую тушу сдвинь, попробуй. Но полковник попробовал — и отлетела она, как кегля сбитая. Вскочила кошкой — не ждал я такой прыти от старой рухляди. Из одёжек своих разноцветных нож выдернула. Во-о-о-т такенный — туши свиные хорошо разделывать. Но и человека порубить можно так, что любо-дорого. И — с тесачищем этим — на полковника.

У него двухстволка за спиной висела. Я и не думал, что так быстро с ней управиться можно — одним и тем же движением полковник ружьё вперёд перебросил, курки взвёл, приложился — бах! бах!

Стрелок он был — не мне чета. Оба выстрела — ровнёхонько в голову. Только пули, похоже, у полковника ещё на берегу закончились. Картечью зарядил, или дробью крупной. А она, если почти в упор стрелять, — плотной кучей летит, страшное дело. Короче, была у Мамочки голова — и не стало. Разлетелась мелкими ошмётками.

А туша — стоит и тесак сжимает! Ну, дела…

Полковник мимо неё — и уже ключами в замках гремит. Я чуть задержался — на Мамочку смотрю, и жутко мне, и любопытно. Она все стоит. Головы нет, вместо шеи лохмотья красные — но стоит! И, странное дело, вроде бы кровь должна хлестать из жил разорванных — а не хлещет!

Не по себе мне стало. Толкнул Мамочку в брюхо толстое стволом ружейным. Осела она назад — словно человек живой, смертельно уставший. А я — за полковником, он уже в комнату секретную входит.

А там…

А того, что там, лучше бы, Сэмми, никому и никогда не видеть. Идолы какие-то стоят кружком, из дерева чёрного. Человеку по пояс будут. Скалятся мерзко. Губы чем-то измазаны, на чёрном не понять, чем, — но подумалось мне, что совсем не кленовой патокой… А на стенах… На стенах головы! Настоящие самые головы!!! Женские — негритянок, мулаток, квартеронок! Пара сотен их, не меньше. Одни свежие, другие ссохлись, сморщились, кожа черепа обтянула, глаза высохли, внутрь запали — как гнилые изюмины там виднеются. Но трупным запахом не тянет — лишь дымком пованивает, тем самым, под который гадала мне Мамочка.

Я так и сел. Натурально задницей на пол шлёпнулся. Думал — стошнит сейчас, но удержался как-то.

С большим трудом от голов этих взгляд оторвал. Но там и остальное не лучше было. Всего я разглядеть не успел, да и темновато — весь свет от свечей шёл — они в виде звезды шестиугольной на полу стояли. Идолы как раз звезду ту и окружали — охраняли словно бы.

В центре звезды что-то небольшое лежало. Ну… примерно с руку мою до локтя. А что — не рассмотрел я сразу. Свечей вроде и много, но все из чёрного воска, и горят как-то не по-людски — тёмным пламенем, не дают почти света.

Кресло я чуть позже увидел. Потому как высоко стояло, чуть не под потолком, на глыбе квадратной каменной. Нормальные люди так мебель не ставят.

А в кресле — девушка! Пригляделся — нет, квартеронка. Чуть шевельнулась — никак живая? Оторвал я от пола задницу, и к глыбе и к креслу тому поближе направился.

Полковник тем временем — к идолам и к звезде из свечей идёт. Только странно идёт как-то, Сэмми… Всего шагов пять-шесть надо сделать — а он согнулся весь и по дюйму едва вперёд продвигается. Словно ураган ему встречь дует. Но в комнате — ни сквозняка, ни ветерочка.

Я к креслу подковылял — тоже медленно, ноги что-то ослабли. И разглядел: точно, на нём квартеронка молоденькая. Сидит, ремнями притянута. На левом запястье ранка небольшая кровит. От подлокотника желобок — поверху тянется, на цепочках к потолку подвешен. Через всю комнату — и ровнёхонько над центром звезды обрывается. И с него — кап, кап, кап — кровь вниз капает, почти чёрной от свечей этих дурных кажется…

И тогда наконец я увидел, что там, между свечей, лежит…

Эммелина там лежала!

Крохотная, с фут длиной, — но как живая. Из воска, наверное, была вылеплена и раскрашена — но будь размером больше, точно подумал бы, что никуда Эмми не сбегала. Лицо — её, фигура — её, волосы — её, одежда — тоже её. Даже ожерелье на шейке такое же, но уменьшенное. Серёжки в ушах знакомые, синими камушками поблёскивают — но крохотные-крохотные, скорее догадался про них, чем разглядел.

А кровь сверху — прямо на неё капает. Но что удивительно — должна бы маленькая Эмми при таких делах все липкая и заляпанная быть — ан нет! Лежит чистенькая, нарядненькая, на платьице — ни пятнышка. Вижу ведь, как капли на неё попадают — но исчезают тут же, словно испаряются. Чудеса…

А полковник тем временем почти уже до идолов добрался — рукой дотянуться можно. Но не успел он ни дотянуться, ни чего иного сделать… Шаги сзади затопали. Тяжёлые, грузные.

Обернулся я — и натурально обделался! Полные штаны наложил. И ничуть не стыжусь. Другой на моём месте вообще бы от ужаса помер.

Мамочка к нам шагает!

Как была — без головы! И тесак в руке занесён!

Тут всё, что я до того момента повидал, показалось мне пикником младшего класса воскресной школы. А уж денёк выдался на зрелища богатый. Но до того все пусть и страшно было, и мерзко, но… как-то жизненно, что ли… А тут…

Окаменел я. К месту прирос. В голове пусто. Мыслей нет. Совершенно. Исчезли куда-то мысли. Потому что человек в присутствии ТАКОГО мыслить не может. Может лишь с ума сходить — причём очень быстро. Чем я и занялся. Мыслей-то нет, но чувства остались. Хорошо мне так стало, тепло и расслабленно — словно я бадье с горячей водой нежусь, а Молли мне спинку трёт, и не только спинку — бывали и такие у нас развлекушки. И совсем мне всё равно, что дальше со мной будет.

Не знаю, как уж там полковник — думал что-нибудь в тот момент, или нет. Скорее, он на направленное оружие без всяких мыслей реагировал. Тело само по привычке что надо делало.

В общем, когда Мамочка попыталась его тесаком рубануть, полковник ствол ружья поставил. Дзинк! — только искры полетели. Она снова, да быстро так. И ещё. И ещё. Дзинк! Дзинк! Дзинк! — не поддаётся полковник. И орёт что-то.

Что именно — я не понимаю. И вовсе мне безразлично, чем эта кошмарная дуэль закончится.

А они по комнате кружат, места хватает там. Дзинк! Дзинк! Дзинк! Дзинк! Полковник едва прикрываться успевает, самому и не ударить никак. Да и что толку бить труп безголовый? Мертвее всё равно не станет. И кричит, кричит всё время что-то… Да нет, не труп кричит, — Монтгомери.

И докричался-таки. До меня докричался. Услышал я. Пробудился от безмыслия своего. Разбей её! — вот что полковник кричал. И я как-то сразу понял, кого разбить надо. Эммелину восковую. В ней вся пружина этой свистопляски. Ладно, разобью…

Но это легче оказалось подумать, чем сделать. Шагаю я к идолам — точь-в-точь как полковник давеча. Чувствую как бы, что бреду я в реке из липкой патоки — причём против течения. Давит, отталкивает что-то. А сзади всё: Дзинк! Дзинк! Дзинк!

Через плечо глянул — гроб моей мамочки! Трупешник-то старухин до меня теперь добирается! Полковник из последних сил спину мне прикрывает. Стиснул я зубы, шагаю, по ногам дерьмо тёплое стекает — потом думал не раз, что про героев всё в газетах пишут, лишь про подштанники их после подвига — ни словечка.

Оскалы идольские все ближе, но чувствую — не дойти. Кончаются силушки. И тут как надоумил кто. Ружьё-то у меня в руке оставалось, протянул я его — тык идола ближайшего прямо в рожу.

Помнишь, Сэмми, на ярмарке в Сан-Питере один чудак фокусы показывал с банками лейденскими? Так здесь то же самое вышло. Словно голой рукой за ту банку схватился. Тряхнуло аж до печёнок, и онемела рука. И потом три года ещё немела время от времени…

Но идол упал с грохотом. И — все. Нет патоки, нет течения встречного. Слышу сзади не то вой, не то рёв какой. Оглянулся скорей — неохота тесаком получить по затылку.

А это Мамочка трубит гудком пароходным. Стоит, замерла, тесаком не машет больше — а из шеи разлохмаченной вой несётся и струи кровавые фонтанами — чуть не до потолка достают.

Ага, не нравится! Свалил я ещё двух идолов — и ничего, никаких тебе лейденских банок. Сквозь строй их протиснулся, свечи перешагнул. Над Эммелиной помедлил немного — красивая все же была, и как живая. Затем — сапогом сверху — хрясь!!! Разлетелась на куски. Я и куски топтать давай… Но не успел в мелкую крошку растоптать. Пол чуть не дыбом встал, я на ногах не удержался. И обратно провалился. И снова — дыбом. Словно не дом тут, а пароход. И угодил тот пароход в самую страшную бурю. Лишь много спустя я узнал, что и с домами такое бывает — узнал, когда в Калифорнии в землетрясение попал.

Ну, головы со стен попадали, как тыквы по полу покатились. Идолы, что стояли ещё, свалились. Кресло с квартеронкой рухнуло — я это не видел уже, лишь услышал — свечи упали и погасли почти все. Что с полковником и с Мамочкой происходит — не видать. Да и некогда всматриваться — выбираться скорее надо, похоже, дом развалиться собирается. Я на карачках к двери — как пьяный матрос в шторм по палубе. Пол всё в свои игры играет, сверху дрянь какая-то сыплется — штукатурка, ещё что-то. Вижу — светлее стало, по наружной стене трещины сквозные поползли. Все, думаю, конец — сложится сейчас особняк полковника, как домик карточный. Но кое-как в коридорчик вытряхнулся, к чёрному ходу ползу…

И всё кончилось.

Для меня кончилось — доской тюк по темечку, только через два дня я оклемался. Открыл глаза — темно, лежу я вроде как на полу, на груде тряпок всяких. А пол не угомонился, все качается, — правда едва-едва уже. Но тут плеск волн услышал — понял, что опять на плоту мы плывём.

Джим, оказывается, не только пузо у Монтгомери отъедал — он и плот новый потихоньку сколотил, как чуял, что добром житьё тамошнее не кончится.

Как спасся я из дома рухнувшего? Джим же и вытащил. Услыхал он выстрелы полковника — и в дом вошёл. Не сразу, но вошёл. Один он только на это и отважился, все братцы и сестрички разбежались-попрятались. В комнату потайную лезть побоялся, но из-под перекрытий падающих меня выдернул.

А дом не просто на куски рассыпался — даже руины дотла сгорели. Джим говорил: необычным пламенем горело, никогда он такого не видел. Не горит так дерево, хоть бы и нефтью политое.

Тем и закончилась история. Вот только не спрашивай, Сэмми, как вся эта чертовщина происходила. Как Мамочка Эмми спасла и жизнь в ней поддерживала, медленно две сотни чернокожих девчонок загубив. Не знаю и знать не хочу. Я и то, что своими глазами видел, позабыть бы хотел. Да не получается никак… До сих пор глаза её голубые помню. И ложь её проклятую…

Нет, нет, Сэмми, насчёт судьбы Эммелины Монтгомери ты ошибаешься — кое-что я о ней узнал. Очень нескоро, через десять с лишним лет, но узнал.

Я пароход тот, «Анриетту», купил. Не особо в нём нуждался — но название вспомнил и купил. Крепкое оказалось корыто, потом машину заменили — до сих пор плавает.

Кое-кто там из экипажа десятилетней давности оставался. И странную историю они любили после стаканчика рассказывать. О том, как забронировала каюту первого класса — третью по левому борту — молодая парочка супружеская. С тем, чтобы подсесть по дороге. Ну, подсели, — на лодке подгребли. И сразу в каюту — нырк. И ни слуху, ни духу. Прислуга всё понимает — то да сё, медовый месяц. Но одной любовью сыт не будешь. А эти два дня взаперти сидят — ни глотка воды, ни корочки хлеба не заказывают. Постучались к ним — звуки из каюты какие-то странные.

И что ты, Сэмми, думаешь? Когда дверь в конце концов сломали — не было там молодой парочки. Мужчина был — седой, голый, ничего не говорит, мычит, слюни пускает. С ума сдвинулся. По слухам, через год в психушке умер.

А ещё в каюте труп нашли — совершенно сгнивший. На вид — тринадцатилетней девочки. Вот как оно бывает…

Конечно, парочка записалась как мистер и миссис Джон Смит — но если это были не подлец Ларри Шеппервуд и не проклятая потаскушка Эммелина Монтгомери — то тогда нет, Сэмми, справедливости. Ни на земле нет, ни на небе…

* * *

Сквозь задраенный иллюминатор — который Писатель, как человек сухопутный, продолжал считать закрытым окном — пробивались первые лучи рассветного солнца. В каюте стояло сизое марево. Пепельницу переполняли сигарные окурки. Роскошный ковёр был завален бутылками с отбитыми горлышками. Писатель отстал на середине дистанции — окончательная победа над содержимым погребца была достигнута трудами одного лишь Хозяина.

Но, странное дело, пьяным он не казался. Говорил тихо и мечтательно:

— Знаешь, Сэмми, я человек по большому счёту не злопамятный. Иногда я думаю, что раздавил восковую Эмми как раз в тот момент, когда настоящая впервые улеглась в койку с подонком Шеппервудом, — и мысленно прощаю им все их подлости. Пусть покоятся в мире.

…После долгой паузы Писатель сказал:

— Берри, я пожалуй выйду на палубу. Душно тут, глотну свежего воздуха. А потом попробую поспать… Когда мы прибудем в Санкт-Петербург?

— Часа через четыре, не раньше. Но ты спи спокойно, без нас всё равно не начнут. Подождут, никуда не денутся. Когда проспишься — загляни сюда, в мою каюту. Тогда и сойдём на берег. А я лягу здесь, проветрю — и лягу. Привык я к этим стенам…

— Загляну, — усталым голосом пообещал Писатель. Шагнул к двери, что-то вспомнил, обернулся.

— Послушай, Берри… Если ты не против, то я, может быть, когда-нибудь использую твою историю…

— Используй, — сказал Хозяин равнодушно. — Только измени фамилии. И, пожалуйста, припиши другой финал. Чтобы все были счастливы…

— Постараюсь. Но тогда ещё один вопрос: а что стало в конце концов с Джимом? Тоже ведь немаловажный персонаж. Он добрался до свободных штатов?

— Нет, Сэмми. Устье Огайо, Каир и участок кентуккийского берега он и не заметил — плот проскочил мимо, когда старина Джим ухаживал за мной, лежавшим без сознания. Вместо этого мы попали в Новый Орлеан — благо с бумагой полковника бояться охотников за беглыми рабами не стоило. А там… О, там Джим оказал мне бесценную помощь в первых шагах моей карьеры. Без него я просто никем бы не стал, Сэмми…

— Ты взял в компаньоны чёрного? — приятно удивился Писатель. — Тогда? В Луизиане?

— Ну что ты, Сэмми… Дело в том, что вексель полковника после его смерти ничего не стоил, в отличие от рекомендательного письма. Мне позарез нужен был стартовый капитал. Я продал Джима на хлопковую плантацию — за такого здоровяка мне отвалили девятьсот долларов. Года через три попытался выкупить, денег уже хватало. Не сложилось. Сам знаешь, какой недолгий был век у негров «на хлопке»… Но ты иди, Сэмми, поспи. Что-то вид у тебя совсем тусклый.

Писатель понял, что ему стоит поспешить на палубу. И глотнуть свежего воздуха. Немедленно. Пошатываясь, вышел из каюты. Потом вдруг вспомнил, что не помнит её номера. Как, впрочем, и названия парохода — на борт они с Хозяином взошли два дня назад уже изрядно навеселе.

Обернулся, посмотрел на роскошную дверь красного дерева. Цифр там не было. Тогда Писатель стал отсчитывать двери от начала коридора.

Каюта оказалась третьей. По левому борту.

Совпадение, конечно совпадение, не мог же Берри и в самом деле… — твердил себе Писатель, шагая к свежему воздуху.

На палубе от вцепился в фальшборт, перегнулся вниз, и долго разбирал перевёрнутые — для его взгляда — буквы на борту, не замечая висевших неподалёку спасательных кругов, тоже украшенных названием парохода.

На середине процесса чтения Писателя стошнило. Он смахнул с губ вязкую горькую жидкость, подышал широко распахнутым ртом. Перегнулся снова — и узнал-таки, на каком судне плывёт.

Пароход назывался «ЭММЕЛИНА». Но Писателю показалось, что сквозь слои белой краски легчайшим намёком проступает другое название.

Тоже женское имя…

Владимир Рогач

Изменить нельзя

— Открой, Володенька, — шелестит мрак по ту сторону запертой на засов двери голосом Горбатого. — Открой, Володенька, я ведь тебя зубами загрызу.

Знаем, видели мы ваши зубы. И в действии, и так… Лучше уж я тут, за дверью, свои от голода на полочку сложу, нежели открою.

— А не хочу-у-у, волки позор-рные, — воет в голос Промокашка. Но даже его полузвериный вопль не способен заглушить неумолимый, беспрекословный приказ Зова, вплетённого красной нитью даже не в шёпот — шорох голоса Горбатого.

— Открой, Володенька. По-хорошему открой…

Старая песня — проходили. Своей монотонной повторяющейся командой хрена с чесноком ты меня вытянешь из-за заговорённого железа двери, Карпуша.

А хороша была затея с ярким светом по глазам — не иначе Огнелов выдумал. И образок на двери опять же…

— Открой-открой-открой, — вкрадчиво вползает в уши уже бессловесный, сплетённый из одной только воли Приказ. И если Огнелов ничего, окромя дверцы и иконки, не припас, я могу и сдать — воля Горбатого против моей? Как говорится, бабка надвое да вилами по воде. А ведь с ним ещё прихвостни его разномастные… Булочник этот, колобок-переросток — хлебный голем. Мелкий бес с родимым пятном в форме Числа Зверя на всю рожу поганую. Промокашка, конечно, — вон, визжит уже, выворотень паскудный. Ну, пара мелких упырей, инициированных лично Карпом, но едва ли способных потягаться с Горбатым силой. Да ещё азиат этот странно знакомый, львиный перевёртыш, — как он-то к ним в шайку попал?

— Зубами, Володенька… Зубами загрызу, падла!

А это ты зря, Карпуша, — мне с моей психообработкой нужен непрерывный Приказ, а ты сам, пусть ненадолго, ослабил воздействие Зова.

Хотя кто ж знает твои таланты, старый упырь? Не зря ведь Горбатым прозвали — от тебя ведь пошла приговорка, мол, Горбатого могила исправит. Уж она тебя правила-правила, правила-правила…

— Граждане упыри! — подобный праздничному фейерверку в пугающем мраке ночи, нарушает оглушительную тишину, до тех пор заполненную только Зовом Горбатого и его зубастыми угрозами, долгожданный, усиленный рупором голос Огнелова — Огненного Ловчего, начальника местного Управления упыриного розыска. — Вы окружены! Предлагаю сдаться! Выходить по одному, у двери бросать оружие и артефакты на землю!

— Это кто там тявкает? — наглеет напоследок Карп, одновременно скребя когтями железо разделяющей нас двери — та держит.

— С тобой, рожа нетопырья, не тявкает, а р-разговаривает начальник Управления упыриного розыска! Огненный Ловчий — может, слыхал?

А кто ж не слыхал? Глеб гордится своим прозвищем по праву, и Карп должен понимать, что ловить ему уже нечего. Разве что меня, но я за дверью, которая пока держит — и его, и меня… Но чёртов упыриный Зов! Я ведь могу и не выдержать, Глеб! Ты уж быстрее их вяжи!

— А мусорка своего отдашь нам на съедение? — рычит Горбатый, параллельно вплетая новые паутинки-ниточки-канаты в волну Зова — и как ему удаётся?

Помимо воли — моей воли! недели психообработки! — руки мои тянутся к засову — открыть, впустить, выйти… «В белом венчике из роз впереди Исус Христос…» Блок! Блок! Удаётся — наполовину, но удаётся! Психокод «Воск Улисса» — отключает слух на трёх уровнях, в том числе и на том, по которому идёт Зов. Но с Карпом «Воск Одиссея» не проходит — вернее, проходит лишь частично. Глохну на одно ухо, упираюсь с трудом послушной пока правой рукой в стену, пытаясь удержать себя на месте. А левая, подчиняясь Приказу упыря, тянется, тянется послушно к засову…

«Иди-иди-иди-иди…» — пульсирует возле самого беспорядочно бьющегося, мечущегося во все стороны сразу сердца, грозя и так ополовиненный «Воск» нейтрализовать полностью.

Пальцы правой натыкаются на ребристую рукоять пистолета — и я с истерическим каким-то остервенением палю прямо сквозь дверь, нутром чуя, как пули с серебряной сердцевиной и стальным наконечником проходят через неодолимую для упыря с той стороны преграду, находя со смачными всхлипами неживую плоть…

Зов смолкает — но на чудо можно не надеяться. Конечно, Горбатый жив, и шавки его пока целы. Так, царапины плюс удивлён, ошарашен таким отпором старый упырь.

— Хрен тебе с чесноком, а не Шарапова! — тоже услыхав выстрелы, откликается Огнелов. — А теперь выходи по одному! И быстро — я устал упрашивать и ждать!

— Дождётесь вы у меня, — шепчет мне с той стороны Карп, и уже громко — Огнелову: — Твоя взяла, начальник! Мы выходим!

Нащупав запасную обойму, вгоняю её в пистолет — мало ли чего могут выкинуть эти обречённые на скорый и справедливый суд упыри. «Я ведь тебя зубами загрызу, Володенька», говоришь, Карпуша? Спаси бог, не надо мне этого.

Но они выходят — сдаются.

— А теперь Гор-р-рбатый! — радует слух надсадная хрипотца Огненного Ловчего. — сказал — Гор-р-рбатый!

— Зубами, Володенька… — шелестит мрак на прощание, и старый вампир беззвучно скользит к выходу, где его встретит Глеб с бригадой.

Интересно, остался ещё кто за дверью из шайки?

— Выходи, Шарапов, — знакомо хрипит с той стороны. — Все свои…

Знаем мы ваши шутки замогильные.

— Как ты Кирпича брал, Огнелов? — спрашиваю, направив ствол на предусмотрительно закрытую пока дверь.

— Я этому голему глиняному кошелёк незавязанный с серебряными монетами за ворот кинул, — смеётся Глеб, довольный моей осторожностью. — Моя школа! Выползай! Хорош мурку водить!

Выползаю.

Свет. Жизнь…

— Хорошо-то как! — говорю.

Огненный Ловчий хлопает меня по плечу и, дружески приобняв, выводит наружу.

— Молодец, — хвалит сдержанно. — Молодец! И ребята улыбаются.

Только что-то не так — и круглолицый азиат Чен Ко, видно выходивший последним из членов банды, прямо в руках конвоиров оборачивается могучей кошкой с солнечной гривой и, никого, что странно, не покалечив, в три прыжка преодолевает расстояние до стены близлежащего склада.

— Уйдёт ведь!.. — кричу, хватаясь за оружие.

— Уйдёт, — чуть придержав меня, едва слышно произносит Глеб. И вдруг улыбается хитро. — Он ведь с тобой шёл — банду сдавать, — одними губами выдыхает. — Теперь ещё куда-нибудь внедрится — может, ещё встретитесь.

Нет уж, спасибо. Лучше вы к нам. Работа внедрённого агента — не для меня! Хотя…

* * *

— Заходи, Шарапов, — рыкнуло из-за двери. Поражаюсь этому умению Огнелова — угадывать, кто стоит за дверью. И как ему удаётся? Слух, верно, на зависть многим перевёртышам.

Спеша воспользоваться своевременным приглашением, делаю-таки два шага, отделявшие меня от обитой чёрным дерматином двери, толкаю её и вхожу.

Глеб с мрачным видом развлекает себя тушением свечи с трёх метров — нарочно для этого приспустил огромную, на девяносто свечей, чугунную люстру из-под потолка и теперь злыми взмахами один за одним сбивает трепещущие огоньки, причём даже не становясь в позу, без всяких видимых усилий — а огоньки в трёх метрах от его рук срываются с фитилей и пропадают. Заметив, что я уже вошёл, Глеб сжимает в кулак правую пятерню и бьёт наотмашь воздух между собой и люстрой, отчего гаснет сразу шесть или семь свечей и ещё две, словно подумав, мгновением позже.

— Экономить надо, — не без скрытого бахвальства комментирует свои действия Глеб. — Материальный отдел все жалуется, что на нас много свечей уходит.

— Стул у тебя в кабинете именно поэтому только один? — спрашиваю, усаживаясь на краешек стола — я сегодня не на дежурстве, так что мне можно, трупов не будет. Хотя в приметы эти я не верю, конечно. — Экономишь?

— Ага, — кивает. — Сэкономил. Остальные поломались. Обо всяких тут разных…

Сэкономленный стул, на котором восседает, разумеется, хозяин кабинета, выполнен из замечательной цельной осины. Для всяких там разных — в целях экономии. И мебель, и оружие в одном флаконе.

Несмотря на показуху со свечками — подозреваю, устроенную нарочно для меня: мол, учись, пока я жив, — Огненный наш Ловчий явно не в духе, потому некоторое время, которого ему хватает, чтобы вновь подтянуть к потолку тяжеленную люстру, мы молчим слаженным дуэтом. Что называется, в унисон. Нам бы концерты давать — художественного молчания дуэтом. На подобном представлении никто не скажет, мол, и я так могу, а ты вот «Мурку»…

— Как думаешь, Шарапов, — покончив наконец со своим подсвечником, бурчит Глеб, — почему горбатого упыря Карпом прозвали?

— Потому что зеркальный? — выдаю первую пришедшую в голову и, по-моему, единственно возможную ассоциацию.

— Ас чего бы вампиру зеркальным быть? — словно хваля мою сообразительность, задаёт следующий вопрос Огнелов.

— У него что — отражение есть? — предполагаю несмело.

— Ага, — хмыкает, — вон, у тебя за спиной…

Прямо со стола, на углу которого так удобно расположился, ухожу перекатом в сторону, одновременно дёргая из заплечной кобуры пистолет. Едва не открыл пальбу по ни в чём не повинному овалу зеркала.

— Шуточки у тебя, Глеб! — обижаюсь.

Ловчий смеётся, хоть и не особенно весело. Зеркало слева от его стола спокойно и деловито отражает мою надутую от досады физиономию — никаких упырей в нём нет и вроде бы быть не должно.

— А вот это ты зря, — качает головой Глеб. — У нашего неисправимо горбатого друга и впрямь было отражение.

Вот тебе и раз — выпал снег!

— В смысле? — то ли не понимаю, то ли не верю. Оказывается, когда наши пилаты проводили опознание

Горбатого — все как положено, в условиях, исключающих визуальное наблюдение опознаваемым опознающего, — наш «заклятый друг» (возможен также вариант — «кровный друг») вдруг отразился в односторонне прозрачном зеркале, у которого их выстроили, — и шагнул навстречу своему двойнику в глубине стекла…

— И что? — спрашиваю.

— И все, — вздыхает Глеб. — Ни Горбатого, ни его отражения… Кто ж мог предполагать — там же амальгама, вроде бы на серебряной основе.

Я снова, уже с неприкрытой опаской оборачиваюсь к зеркалу, и мне чудится, будто успеваю заметить лишнее отражение там, в самой глубине ненадёжного отныне стекла.

— Не паникуй, Шарапов, — успокаивает меня Огненный Ловчий и рубит раздражённо ребром ладони воздух, отчего гаснет пара свеч на люстре под пятиметровым потолком. — Аналитики уже работают, опять же остальных из шайки ребята поспрашивали с пристрастием — ему не все зеркала подвластны. Сам понимаешь, серебро всё-таки…

— То есть он ушёл? — окончательно доходит до меня.

— Нет, хрен с чесноком! — рявкает Глеб. — Тебя ждёт, говорит, пока не увидится — ни ногой из здания Управы!

Молчим.

— В общем, вот тебе пара образков и крестик особый нательный — сам Патриарх Всея освящал. Кроме того — строгая изоляция до…

— До чего? — взрываюсь. — Пока Карпуша меня зубами не загрызёт, как обещал? Почему его сразу осиной не нашпиговали?!

— По кочану, — совершенно спокойно парирует Глеб. — Потому что если мы преступим Закон…

Надо же, Огненный Ловчий про Закон вспомнил! Как серебро голему кирпичному за ворот сыпануть в трамвае переполненном или Лиса-оборотня с моей помощью подловить на записочку, так пожалуйста, а тут…

— Не рефлексируй, поймаем мы его, — обещает Глеб. — И без тебя поймаем, — добавляет, но тут же прикусывает язык, понимая, насколько двусмысленно прозвучало это его «и без тебя». — С тобой, конечно, Шарапов. Только ты до окончания операции из Управы ни ногой. Иначе — сам понимать должен.

Понимаю, не дурак. Иначе одна нога — здесь, другая — там, голову вообще не нашли… «Я ведь тебя зубами загрызу, Володенька…» — вспоминаю шёпот-шелест из мрака.

— Он придёт за мной, Глеб, — понимаю. — Обязательно придёт. И за Лиса поквитаться, и за себя…

— Я знаю, Шарапов, — глядя чуть исподлобья, кивает Огненный Ловчий. — Я знаю.

* * *

— Чеснока многовато! — позволяю себе покапризничать на пятый день вынужденной изоляции, принимая от дежурного очередной обед.

— Жри давай, — добродушно советует Гоша, гордящийся своими кулинарными способностями и внешностью. Сегодня он опять привычно гладко выбрит, не то что последние четыре дня, когда ходил, явно стесняясь неопрятной щетины. — Зато никакой упыряка не позарится, если, конечно, зубы и желудок чистить не будешь.

Умиляюсь заботливости товарища. Хорошо хоть осиной и серебром не потчует — чтоб уж наверняка никакой мертвяк не позарился.

— Где Глеб? — дежурно интересуюсь отсутствием новостей. Чесночная диета и вынужденная изоляция — не лучший способ быть в курсе событий.

— Ловит, — пожимает плечами Гоша, не меньше меня тяготясь своей ролью сиделки. — А я вот тут с тобой…

Молча жую, глотая досаду с ядрёным чесночным привкусом. Обидно ему, понимаешь, в тягость за товарищем присмотреть! Небось нарочно чеснока не жалеет — отыгрывается на моём несчастном пищеварении.

— Наши, должно быть, уже берут мертвяка зеркального, — задушевно так вздыхает Гоша, отчего очень хочется согласиться, поддакнуть…

— Хрен им, — говорю, — с редькой на серебряном блюдце. Карп точно где-то здесь — меня ищет наш упырь. Я ведь ему первейший враг — и Лиса, и его самого со всей шайкой… В обиде на меня Горбатый.

— На обиженных воду возят, — задумчиво изрекает Гоша, сам неосторожно вкушая в мечтательной своей и отрешённой задумчивости с моего блюда. Кривится и смотрит на меня с неподдельным, как мне тогда показалось, уважением — мол, как ты можешь это в себя?..

Это было не уважение — отвращение. Природное, естественное.

Больно гладко выбрит, — замечаю, демонстративно отправляя в рот очередное не пойми что, похожее на галету. Вздыхает — как-то даже сочувственно.

— Умный? — спрашивает, сплёвывая с нескрываемым отвращением насквозь прочесноченную дрянь. — Умный, да?..

Потом следует безобразная сцена отнюдь не беспорядочной стрельбы в четыре руки. Спасибо Гоше — его тело, видимо, все же противится воле подселившегося и трансформирующегося сейчас Горбатого — упырь так ни разу и не попал. А я не промахнулся…

* * *

— Как ты догадался? — интересуется Огнелов, изучая беснующегося упыря, преобразовавшего-таки чужой облик в свой, родной, до сих пор невозможно живого, хорошо хоть упакованного в серебряные цепи. Оказывается, Глеб лично все пять дней сидел безвылазно в потайной каморке у своего кабинета — ждал явления нашего заклятого, или, если хотите, кровного врага. Ну и меня стерёг, понятно, пока бригады по городу рыскали в бессмысленном поиске.

— Выбрит он был больно гладко, — объясняю. — А потом Гоша умудрился-таки, воспользовавшись его задумчивостью или ещё чем, сунуть ему в пасть собственной стряпни. А там же чеснок сплошной. — какой упырь проглотит? Его чуть не стошнило…

— Понятно, — кивает Ловчий. Потом коротко бьёт по воздуху между собой и Горбатым. Глаза того, только что налитые красным, гаснут, словно свечки. «Мне бы так», — завидую. Глебу завидую, а не вампиру, схлопотавшему от Огнелова, — тому сейчас не больно-то позавидуешь.

— Жалко Гошу, — кривится Глеб. — Его ведь теперь от этого не отделить, — кивок, как плевок, в сторону погашенного упыря. И уже деловым тоном добавляет: — Кстати, готовься, Шарапов. Командировка в Африку. Твой друг Чен Ко уже там — внедряется в шайку местных перевёртышей-людоедов. Ты будешь от нашей Управы в качестве специалиста-консультанта по работе с внедрёнными агентами. На рожон не лезть — тамошние выворотни тебя вмиг раскусят… — Поняв излишнюю недвусмысленность своего «раскусят», умолкает на миг, но тут же, звеня серебром в голосе, напоминает: — Только кабинетная работа! Чисто консультативная помощь! Все остальное сделают Чен Ко и тамошние силовики!

— А почему я-то вообще? — то ли удивляюсь, то ли возмущаюсь я — сам для себя пока не решил.

— Ну, во-первых, Чен Ко просил — понравилось ему с тобой в связке работать.

«Эй, полоняне, берегите глотки — облизнулись золотые львы», — пришла на ум строчка из старой песни.

— А во-вторых?

— Ты че, Шарапов? — вытаращился Глеб. — Фамилие своё забыл? Ну тогда в зеркало глянь — думаю, уже можно…

Помню я «своё фамилие», Ловчий мог бы и не напоминать. Шарапов — вроде сокращения от «шар арапов». Шар — идеальная форма, в данном случае — форма ауры. Максимальная защищённость, максимальная приспособляемость и т. д., и т. п., и др., и пр. Ну а какого цвета на лицо арапы, думаю, жителям страны, где родился, жил, летал и погиб в воздушной дуэли Пушкин-ас, объяснять не нужно. Чёрен я ликом от природы, но, в силу идеальной формы ауры, способен к смене характерных расовых признаков. Непонятно? Я — человек-оборотень или расовый выворотень — как угодно. В зверя-то не превращусь, а вот пигментация кожи и волоса, фигура, разрез глаз, нос, губы, надбровные дуги там…

— Только здесь не меняйся, — просит Глеб, не привычный ещё к таким способностям у людей. У нечисти, нежити и нелюди это привычно, у них это — зло, если, конечно, как в случае с Чен Ко, не обращено во благо. А вот у просто людей чтобы — мало кто привык. Даже Глеб, Огненный Ловчий. — Не люблю, — добавил, невольно скривившись.

Вежливо приостанавливаю обратную трансформацию на середине. Хоть «а то меня стошнит» не говорит, как в первый день знакомства, — и на том спаси бог.

— Встретимся ещё, — протягиваю ему уже почти чёрную ладонь.

— Ну и рожа у тебя, Шарапов! — хмыкает, пожимая мою руку, Глеб. — Встретимся, конечно.

А где, не уговариваемся. Известно ведь, что место встречи изменить нельзя.

Алексей Бессонов

Памятью крови

Сквозь шум дождя, столь обычного для осени в Нормандии, прорвалось, постепенно становясь все громче, мягкое гудение автомобильного двигателя. Зашуршали по бетону шины — ближе, ещё ближе, и вот машина замерла в паре метров от окон большой, немного аляповатой старой фермы.

Тогда лев, лежащий на вытертом ковре в холле первого этажа, ненадолго поднял голову и вздохнул. За дверью раздались голоса.

— Похоже, он совсем плох, мсье. Ветеринар уехал час назад, мсье, и он говорил, что сделать уже ничего нельзя — Гийом слишком стар… львы, как он сказал, столько вообще не живут.

— Мы знали, что это должно случиться, Луи. Он ел что-нибудь?

— Сегодня ни крошки, мсье.

— Ну, что ж, заставить его нам вряд ли удастся…

Скрипнула дверь — тёмная, выкрашенная некогда коричневой краской, давно уже растрескавшейся от старости и сырости. Лев поднял веки и глянул на вошедшего. Высокий мужчина в шуршащем плаще и клетчатой кепке, не раздеваясь, присел возле зверя на корточки. Его рука, обтянутая жёлтой автомобильной перчаткой, ласково коснулась все ещё густой гривы.

— Как ты, дружище?

Бернар Брезе, парижский финансист и подрядчик, обожал цирк с детства. Его отец, известный в своё время художник-иллюстратор, любил путешествовать с сыном на автомобиле — и стоило их маленькой «Симке» въехать в очередной городок, намеченный для ночлега, Бернар тут же принимался ёрзать на заднем сидении.

— Знаю, знаю, — добродушно ворчал в ответ отец, — сейчас спросим у портье в гостинице. Они всегда все знают.

И если в городке по случаю оказывался какой-либо из бродячих цирков, во множестве колесивших по дорогам прекрасной — той ещё, действительно прекрасной! — Франции, они обязательно шли смотреть представление. Конечно, Бернару нравились и акробаты, выделывающие невероятные фокусы под полосатым куполом шапито, и маги, невесть как выуживающие золотые часы из карманов восхищённых буржуа в первом ряду, но по-настоящему счастлив он бывал лишь тогда, когда в составе труппы оказывались укротители диких зверей. Однажды в Реймсе ему посчастливилось увидеть выступление знаменитого в те годы немца Райнхарда Гольца. Как заворожённый, смотрел он на пару львов, стремительно повинующихся каждому щелчку бича, пляшущего в руке дрессировщика — длинного, кажущегося из-за своей худобы неловким мужчины в чёрном кожаном костюме. Когда представление закончилось, и Гольц заставил своих львов поклониться публике, Бернар вдруг понял, что один из них, тот, что стоял слева, смотрит прямо на него. И в глазах могучего льва мальчишка прочёл муку…

В тот день Бернар дал себе слово стать дрессировщиком — но не таким, как Гольц, а другим… Он хотел, чтобы львы, грациозные и безжалостные, ощутили его своим другом, приняли в стаю, признав его силу не из страха боли: иначе. Правда, пока он ещё не знал, как… Оказавшись в Париже, Бернар попросил родителей приобрести ему кота.

Брезе-старший, с младых ногтей отличавшийся изрядной эксцентричностью, лишь поднял бровь и рассмеялся, но мать, упрямая, костлявая голландка из Роттердама, пришла от подобного заявления в неистовство.

— Что за блажь правит в этом доме? — поинтересовалась она. — Где это видано, чтобы тринадцатилетние оболтусы таскались с какими-то котами? И потом, ты хоть представляешь себе, сколько стоит приличный породистый котёнок?

— Зачем мне породистый? — резонно возразил Бернар.

Примирителем, как всегда, выступил отец. Съездив в Нормандию, где дед Бернара держал большую ферму, он вскоре вернулся с корзинкой, из которой торчала любопытная мордочка месячного котёнка.

Своего нового друга Бернар окрестил Леоном.

…Плавные движения руки заставили льва погрузиться в дрёму.

И видения пришли вновь. В общем-то, они и не оставляли его уже много лет, с тех самых пор, как из забавного котёнка он превратился в молодого льва. Стоило ему уснуть, ощущая тепло и безопасность, как откуда-то из неведомых глубин всплывали удивительные картины, яркие и завораживающие. Сперва он только видел — позже пришли запахи и ощущения. Шелест ветра, играющего с травами саванны, бешенство белого солнца, пробивающегося сквозь прикрытые веки, топот копыт антилопы, пытающейся уйти от погони.

Он спал — и он жил.

Днём всё начиналось заново. Папаша Морис с неизменным запахом дешёвого вина, просовывающий сквозь прутья клетки ломоть лежалого мяса, надетый на кусок толстой проволоки. Злобные взрыкивания его партнёра Арлу, тупого и всегда раздражённого. Репетиции: хозяин и хозяйка, гибкие, не знающие усталости. Гийому было смешно: Арлу не то чтобы не хотел прыгать сквозь блестящее металлическое кольцо — он просто боялся, сам не зная, чего. С ним же хозяева почти не занимались. Ему достаточно было все объяснить да потрепать за ушами, и ближайшие полчаса Гийом не скучал. Потом ему всё надоедало, и тогда хозяева переключались на Арлу.

А ночью приходила другая жизнь. В какой-то момент Гийом стал понимать, что это чужая жизнь, уже прожитая кем-то, потому что иногда, осенью, он переживал смерть. Точнее, смерти…

Они были разными: иногда он, лишённый сил и порядком облезлый, умирал от слабости и голода, иногда точку в давно прожитой кем-то судьбе ставили молодые самцы, пришедшие, чтобы захватить чужой прайд. Однажды он познал неведомый ранее страх. Сумерки, и слабое движение травы, отчётливо различимое для его зрения: ощущение опасности, непонятной, но от того не менее реальной; потом вдруг короткий укол боли, маленькие фигурки, не похожие ни на антилоп, ни на шакалов, ни на трусливых обезьян — маленькие, назойливые… слабость, слепота.

Смерть.

В то утро Гийом отказался выполнять команды хозяев. Не помогло ни свежее, пахнущее кровью мясо, ни ласки хозяйки — он просто лежал и не реагировал на слова. К нему приходили какие-то люди, источавшие острые неприятные ароматы; потом короткий хлопок — и знакомый уже укол.

Снова слабость и слепота.

Но смерть не пришла. Он очнулся в грязной вонючей клетке; где-то неподалёку испуганно всхрапывали лошади.

Гийома продали.

… — Ну же, Леон! Алле… ап!

Котёнок зевнул и, повернувшись к Бернару хвостом, неторопливо забрался на диван. Бернар вздохнул. Леон рос на удивление бестолковым, и максимум дрессуры, которого Брезе-младшему все же удалось добиться — это привычка кота ходить в свой особый сортир. На большее его артист оказался не способен.

Да и дружбы у них отчего-то не получалось: Леон вообще вёл себя так, словно никого в упор не видел. В конце концов он сбежал, и Бернар, немного удивляясь самому себе, не стал слишком переживать по этому поводу. Тем более, что в то лето к ним в гости приехал один из родственников матери, известный голландский адвокат. Дядюшка Ханс рассказывал такие удивительные истории из своей жизни и деловой практики, что Бернар вдруг решил поступать на факультет права. Родители, конечно же, пришли в восторг.

На какое-то время детские мечты о цирке покинули его, тем более что вскоре в жизни студента появилось нечто не менее захватывающее: один из новых приятелей привёл его в аэроклуб. Занятия стоили немалых денег, но семейство Брезе могло позволить себе подобные траты, благо мать считала, что общение с представителями «золотой молодёжи», проводящими время рядом с самолётами, поможет молодому юристу в будущем. В семье матери, уехавшей некогда из Трансвааля из-за туманной ссоры с самим папашей Крюгером, твёрдость духа только поощрялась — и Бернар летал. Годы Сорбонны промчались столь быстро, что он даже не успел их заметить: а впрочем, ему было некогда отвлекаться на такие глупости.

Однажды — дело было за несколько дней до получения степени, означавшей конец вольной студенческой жизни — Бернар, возвращаясь в свою съёмную квартирку на набережной Сены, решил, что сегодня, учитывая пляшущее вокруг лето, не грех раскупорить бутылочку кальвадоса. Он остановил мотоцикл возле ближайшей лавки, взял с прилавка плотный бумажный пакет и вышел на бульвар. Из дверей кабачка напротив доносились звуки аккордеона и взрывы весёлого смеха.

— М-мяу, — вопросительно произнёс кто-то.

— Что? — удивился Бернар (впоследствии он не раз со смехом вспоминал о том, что умудрился заговорить с подошедшим к нему животным).

Рядом с ним, задрав вверх голову и смешно щурясь, стоял серый полосатый котёнок.

— М-мя, — повторил он.

Бернар присел на корточки. Котёнок совсем не выглядел уличным: наоборот, от него даже припахивало дешёвыми дамскими духами.

— Тебя как зовут? — поинтересовался Бернар.

— Пьер-ро, — промурлыкал котёнок и неожиданно потянулся мордочкой к его руке.

— Ну ничего себе! — изумился Бернар. — Так что, ты хочешь сказать, что я должен взять тебя с собой?

— Мя-мя, — закивал котёнок.

Так у него появился настоящий друг. А потом лето закончилось — слишком резко и трагично.

…Запах опилок, смешанный с болью от ударов длинной гибкой палкой, извивающейся в руках крупного седобородого мужчины. Гийом покорялся, но тому было мало. Удар следовал за любой косой взгляд. И лишь вечером, на арене, слыша восторженные крики публики, лев отходил от ощущения безысходности, не оставлявшей его с того момента, как он проснулся после укола в новой для себя, давно не чищенной клетке нищего бродячего цирка. Ночные видения оставили его. Засыпая, он теперь проваливался в чёрное ничто, несущее в себе лишь неизбежность завтрашнего дня.

Но однажды всё изменилось.

Выступление закончилось. Помахав публике хвостом, Гийом без лишних понуканий протрусил по проволочному коридору в свою клетку и со вздохом лёг на тронутые гнилью доски пола. Незаметно на него опустилась лёгкая дрёма. Мимо клетки сновали уже пьяные рабочие, и никому не было до него никакого дела. Но потом вдруг раздались шаги: незнакомые шаги… и Гийом открыл глаза. К его клетке шли трое: новый хозяин со своей неизменной палкой в руке, а рядом с ним — молодой мужчина с резкими, неприятными чертами лица, держащий за руку маленькую девочку. В пару косичек по бокам её головы были вплетены голубые ленты. Люди подошли к клетке, и девочка решительно вырвала свою ладошку из руки отца.

Их глаза встретились.

— Почему ты такой грустный? — тихо спросила девочка. — Ты ведь хороший, правда?

Гийом тяжело вздохнул и отвернулся. Ему стало больно, но он не знал, почему.

То, что он увидел ночью, заставило его проснуться от ужаса, судорожно подёргивая лапами.

Он был маленьким котёнком… над ним шумела трава, рядом тихо посапывал его брат, такой же толстопузый и круглоухий. Они лежали в узенькой лощине, внимательно прислушиваясь к происходящему. Они знали: смерть рядом, и единственное, что может их спасти — это неподвижность. В подсознании Гийома мелкой жилкой бился слабый шум, издаваемый парой приближающихся молодых львов. Львы всегда убивают потомство прежнего хозяина прайда, таков закон саванны, и он знал это, не нуждаясь в понимании.

Они были все ближе и ближе, и тогда его брат, не выдержав напряжения и ужаса, шумно напустил прямо под себя. Тот, кто был сейчас Гийомом, тот котёнок поднял голову и успел увидеть, как тёмная стремительная тень накрывает отчаянно кричащего братика. И тогда он прыгнул в сторону, но второй самец оказался куда проворнее и навис над ним, щерясь в отвратительной победной ухмылке. Из его пасти ударила волна смутно знакомого запаха — так пахла кровь их отца.

Где-то далеко, невесть в каком из миров раздался короткий сухой гром… и это было все.

На годы.

… — Ваши странности, су-лейтенант, уже сидят у меня в кишках. Я понимаю, у всех свои талисманы, но всё-таки брать с собой кота — это, по-моему, слишком. Он что, толчётся в кабине у вас под ногами? Вы понимаете, чем это может закончиться?

— Мой майор, Пьеро всегда остаётся у меня на плече. Даже в бою. Более того, не знаю как, но он подсказывает мне направление атакующего истребителя быстрее, чем это делают стрелки. Если вы мне не верите, можете поинтересоваться на этот счёт у сержанта Клери. Или у Пуссена. Они скажут вам то же самое.

Майор Кордье — на голову ниже Бернара, — поднял глаза и с интересом посмотрел на поджарого молодого кота, спокойно сидящего у су-лейтенанта на плече.

— Ваш Пьеро… — вздохнул он.

— М-мя, — произнёс кот и дёрнул хвостом.

— Ладно, прикажу взять его на довольствие, — пожал плечами Кордье. — Что с вами ещё делать… вы ведь у меня последний из «стариков». И вот ещё что, Брезе: сегодня у вас двадцать шестой вылет. Вы пойдёте с полной нагрузкой… и да поможет вам Бог!

Командир группы резко повернулся и зашагал в сторону штабного барака. Бернар проводил его взглядом, после чего задумчиво провёл рукой по голове кота, все так же смирно сидящего на его правом плече.

— Вот так-то Пьеро, ты понял? Двадцать шестой вылет, и полная нагрузка…

Кот повернул голову и с явным презрением посмотрел на неуклюжий двухмоторный «Амье», на борту которого красовался его собственный портрет, мастерски выполненный одним из техников эскадрильи. Войдя в свою палатку, Бернар стряхнул с себя Пьеро, бросил на складной парусиновый стульчик синий китель и устало опустился на койку.

— Надо поспать, братан, — сказал он коту. — Кто вообще знает, вернёмся ли мы сегодня ночью?

Пьеро запрыгнул на койку, ласково потёрся щекой о щёку Бернара, а потом свернулся клубком возле его живота и тихонько замурчал.

В синих майских сумерках тяжело загруженный 250-килограммовыми фугасками «Амье» начал неспешный разбег по грунтовой полосе аэродрома. В середине полосы Бернар дал полный газ, и от рёва звездообразных «Гном-Ронов» Пьеро недовольно поджал уши. Но вот наконец наполовину скрытые обтекателями колёса шасси оторвались от земли. Черно-коричневый бомбардировщик медленно полез в темнеющее небо…

…Он снова видел саванну. Снова ощущал восхитительную охотничью ярость короткой погони, снова окутывался запахом горячего свежего мяса только что задранной антилопы, а потом — ароматом течной львицы, обещающим ему продолжение рода. Так шли годы, годы в бестолковом и малоприбыльном бродячем цирке. Иногда еду не давали по два-три дня, но Гийом смирился с судьбой. Единственное, что радовало его по-настоящему — это визг детишек, сидящих вокруг засыпанной опилками арены. Сам не зная почему, он работал только для них, и часто, завершив очередную серию прыжков, всматривался в раскрасневшиеся счастливые лица, ища средь них невесть чьи глаза…

Но однажды, гулкой осенней грозой, Гийом увидел то, о чём предпочёл бы забыть навеки.

Уже наклонившийся к нему молодой лев странно содрогнулся и рухнул набок. Его приятель, только что расправившийся со вторым котёнком, прижал уши и неожиданно бросился наутёк. Чудом выживший малыш прижался к земле, не понимая, что теперь делать. Матери, равно как и её подруг рядом не было — это он чувствовал совершенно отчётливо, и растерянный, перепуганный, он вдруг заплакал. Смерть была бы избавлением от непонятного, но она гуляла где-то в другом месте, отчего страх становился совсем невыносимым.

К нему приближались. Он не знал, кто, однако на всякий случай перестал плакать и замер в полной неподвижности. Неподвижность давала шанс, но он не мог знать, что зрение тех, кто идёт к нему, устроено совершенно иначе, и застывшие предметы они различают ничуть не хуже движущихся. Непривычно тяжёлые шаги сотрясали саванну. Потом раздались голоса: низкие, рыкающие. Он никогда не слышал ничего подобного, и ему казалось, что сердце сейчас вылетит из груди. И вот небо накрыла тень, не похожая ни что из виденного им ранее.

Маленького испуганного котёнка бесцеремонно схватили за шкирку, он скрючился и замолотил по воздуху лапами.

…И снова Пьеро первым заметил крохотные оранжевые шарики, медленно — как казалось — поднимающиеся им наперерез с земли.

— Зенитки! — заорал Бернар, стоило ему ощутить давно знакомый шлепок кошачьей лапы по макушке, обтянутой кожаным лётным шлемом. — Зенитки!

— Вижу! — отозвался из передней кабины его штурман Раймон Клери. — До цели три!

Подчиняясь инстинкту, Бернар рванул обе рукоятки управления двигателями и что было сил потянул штурвал, уводя тяжёлую машину вверх. В это мгновение тёмное небо по левому борту озарилось ослепительной алой вспышкой. Бомбардировщик вздрогнул.

— Это «четвёрка»! — выкрикнул стрелок-радист Пуссен.

— Бедный Качиньски, — пробормотал Бернар. — Вот и ему не повезло.

Теперь их осталось только двое. Два устаревших тихоходных бомбера, под завязку загруженные фугасками и в бомбоотсеке, и на внешней подвеске. Три тонны смерти на двоих, в любую секунду грозящей превратиться в их собственную смерть.

— Боевой курс! — рявкнул Клери.

Пьеро навострил уши и с силой хлопнул лапой по левому плечу Бернара. Шерсть на спине кота встала дыбом, хвост мелко рубил воздух.

Поняв, что от него требуется, Бернар довернул машину влево. Ведомый, давно привыкший повторять все манёвры командира, сделал то же самое.

— Опять ошибка? — процедил сквозь зубы Клери, приникая лицом к резиновой маске прицела. — Вижу цель! — завопил он секундой позже.

Его палец лёг на выпуклую кнопку сброса. Бомбардировщик качнуло и он, облегчённый, тут же пошёл вверх. Внизу расцветали дымные розы горящих цистерн с солярой.

Бернар взял южнее, надеясь обойти зенитное прикрытие. Пьеро недовольно заворчал. Минуту спустя небо пронзили ослепительные белые столбы.

— Фоше отстал! — доложил Пуссен сквозь грохот разрывов.

— Пускай возвращается сам, — фыркнул Бернар, с трудом удерживая рвущийся из рук штурвал.

Самолёт тряхнуло сильнее обычного, и стрелка на датчике давления масла правого двигателя быстро пошла к нулю. Пьеро предупреждающе зашипел, но Бернару и так всё было ясно. До линии фронта оставалось не более двух-трёх минут. Если движок не загорится, то экипаж сможет выброситься с парашютами, а он, возможно… на одном двигателе, учитывая его изношенность, «Амье» до базы не дойдёт. Бернар выключил правый мотор. Держать самолёт на курсе становилось все труднее: он с надеждой смотрел на высотомер и горько прикидывал, сколько ещё протянет на полном газу левый «Гном», давно уже выработавший положенные ему моточасы.

— Всем покинуть машину! — приказал наконец Бернар.

— А ты? — спросил Клери.

— Некогда! Прыгайте, пока есть высота.

Штурман и оба стрелка ушли вниз. Теперь всё зависело только от Пьеро. Бернар медленно снижался, повинуясь командам кота: «правее», «прямо», «ещё правее». Из живого ещё двигателя выбило струю масла, тахометр дёрнул стрелку влево. Включив посадочные фары, Бернар опустился до пятидесяти метров; вот Пьеро, нервно ёрзающий у него на шее, ударил его лапой по затылку. Су-лейтенант Брезе послушно отдал штурвал от себя. Через пару секунд бомбардировщик тяжело хлопнулся на пшеничное поле и, сразу упав на правое крыло из-за подломившейся стойки шасси, потащился к виднеющейся впереди церквушке.

Они встали в двух метрах от ограды небольшого старого кладбища.

…Испуг маленького львёнка скоро прошёл. Единственное, что доставляло некоторое неудобства — это размеры деревянного вольера, в котором он теперь жил. Десять шагов, всего десять шагов. Но зато каждый день к нему приходила девочка, дочка хозяина фермы, и приносила с собой кусочки вкусной требухи и обязательную миску молока. Джимми — так она назвала его — быстро толстел и позволял чесать себе за ухом.

Однажды девочка надела на него прочный кожаный ошейник с верёвкой и вывела во двор. Чёрные голые люди, и до того не решавшиеся подходить к его жилищу, тотчас же прижались к бревенчатой изгороди. От них пахло ужасом. Девочка что-то прокричала, заставив Джимми прижать уши. Из большого деревянного строения на краю двора вышел человек в высоких неприятно пахнущих сапогах. Львёнок узнал его: это был тот самый человек, что убил льва, готового наброситься на Джимми тогда, в саванне. От обрушившегося на него страха львёнок прижался к земле и жалобно пискнул.

— Ну не бойся, малыш, — ласково заговорила девочка. — Он такой милый, правда, дядя Карл?

Сапоги приблизились к львёнку. Мужчина присел на корточки, осторожно потрепал его по загривку.

— Да, но он вырастет настоящим зверем. И что ты будешь делать тогда, а, Лотта?

Джимми ощутил спокойную уверенную силу, исходящую от этого человека, и успокоился. В его груди зашевелилось вдруг чувство, незнакомое ранее ни ему, ни сотням поколений его предков. Благодарность. Он не мог понять, что с ним происходит, но ему отчего-то хотелось встать на задние лапы и потереться щекой о руку Карла: Джимми слишком хорошо знал, что случилось бы с ним, не появись тот со своими людьми в саванне…

Теперь Гийом с нетерпением ждал видений, превращающих его в Джимми. И ещё — вечерами, лениво прыгая с тумбы на тумбу в ослепительном свете прожекторов, он скользил глазами по рядам зрителей, терзаемый смутной надеждой встретить там синие глаза той самой Лотты. Он знал, что это невозможно, но все же ложь бывает иногда такой сладкой!

…Двенадцатого мая «Москито» майора Брезе приземлился на авиабазе в Реймсе. Прежде чем Бернар и его неизменный штурман лейтенант Клери покинули машину, на крыло грациозно спрыгнул огромный серо-полосатый кот с белым шрамом на спине. Подошедшие к самолёту люди с некоторым удивлением заметили, что широченная физиономия кота как две капли воды походит на злобную оскаленную морду, украшающую потёртый борт бомбардировщика.

— Машину доставил, — доложил Бернар молодцеватому генералу, который внимательно рассматривал кота, уже занявшего своё привычное место на плече хозяина.

— Я много слышал про вашего молодца, — щурясь, ответил генерал. — Но не думал, что увижу его воочию. Да и, честно говоря, не слишком верил…

— Это вы про сержанта Пьеро? — осклабился Клери. — Многие тоже не хотели верить, мой генерал. Но он, знаете, умеет внушать доверие. Когда хочет, конечно.

— Сержанта? — поднял брови генерал. — Ну вот, а я хотел его погладить.

— Лучше не надо, — помотал головой Бернар. — Со временем у него испортился характер, и он не подпускает к себе решительно никого, кроме нас с Раймоном.

Пьеро умер сырым майским вечером ровно через два года после того, как последний раз поднялся в воздух. Бернар сидел возле окна, за которым мягко шептал тёплый дождь, пил виски и смотрел на тело друга, минуту тому назад прошептавшего ему «ор-ревуар, мон ами…». В смерти Пьеро стал как будто меньше, вновь превратившись в маленького серого котёнка, смешно щурящегося в глаза молодому студенту…

Позади было все, решительно все. Первые парижские ячейки маки, расстрел родителей на небольшой площади в Сен-Дени, бегство в Англию на крохотной рыбацкой лодке, учёба в лётной школе в Бристоле, невыносимо долгие вечера в ожидании, когда его зачислят наконец в боевую эскадрилью. Десятки раз их «Москито»-патфайндер прорывался сквозь зенитки к германским городам, чтобы сбросить светящиеся бомбы, указывающие путь армаде тяжёлых «Ланкастеров», идущих следом, и благополучно возвращался назад. Их везению поражались все.

Но однажды, августовской ночью, крохотный осколок, прошив тонкую стенку кабины, разорвал Пьеро спину и царапнул по позвоночнику. Рана казалась несерьёзной, после недолгого лечения кот снова занял своё место на плече хозяина. Да, тогда она казалась несерьёзной… А через год после окончания войны Бернар заметил, что Пьеро стал прихрамывать. Он возил его к лучшим ветеринарам, но те, стоило им увидеть шрам и услышать о его происхождении, только разводили руками. Пьеро боролся как мог, но осколок оказался неумолим.

Бернар зарыл Пьеро в саду своего особняка и позвонил старому скульптору, другу отца. Услышав его просьбу, тот не удивился.

…Когда Джимми подрос, Лотта стала брать его с собой на прогулки вокруг фермы. Иногда с ним гулял и Карл. Глянцевокожие чёрные люди, что работали в полях, уже привыкли к присутствию молодого льва и перестали пугаться. Иногда они даже подходили ближе, опасливо заглядывая в блестящие глаза зверя.

Джимми вполне устраивала его жизнь, но иногда по ночам к нему приходили неведомые прежде желания, заставлявшие его тихонько скулить, глядя на висящий в небе белый диск луны. Однажды в таком виде его застал Карл, мучившийся бессонницей.

— Да ты уже вырос, мой мальчик, — заметил он, усаживаясь подле льва на корточки. — Скоро вам придётся расстаться — Лотта уезжает в Кейптаун в пансион для девочек. Жаль, я не успел подготовить тебя к самостоятельной жизни.

Джимми всхлипнул и потёрся носом о его штанину.

После отъезда Лотты в его жизни наступила пустота. Он не хотел вспоминать сцену прощания, поэтому не увидел её и Гийом. Но, живя в своих видения жизнью того юного льва, он ощущал боль, терзавшую дух Джимми, его отчаянные попытки уловить хотя бы тень привычного запаха девушки — и снова принимался искать Лотту среди улыбающихся лиц вокруг арены.

Постепенно видения стали приходить реже, да и выглядели они какими-то тусклыми. Гийом понял, что к нему мягко подкралась старость. Его тело, прежде безупречно гибкое и сильное, теперь болезненно реагировало на осенние дожди. У него выпал зуб, потом другой. Он продолжал работать на арене, но по взглядам хозяина понимал, что конец карьеры не за горами. Гийом не знал, что станет с ним в тот неизбежный день, когда он больше не сможет потешать публику, но догадывался, что ничего хорошего ему не светит.

…Годы спустя колонель Раймон Клери, выйдя наконец в отставку, написал книгу «Хвост укажет цель», посвящённую удивительной дружбе человека и кота, не раз спасавшего ему жизнь. Приём, посвящённый её выходу, решено было провести в особняке видного финансиста мсье Брезе, майора в отставке и одного из главных героев книги.

Колонель Клери долго стоял в саду особняка, вытянув руки по швам, глядя на странный памятник, зачем-то установленный там: огромный кот, подняв к небу щекастую морду, сидит на спинке пилотского кресла. Потом двое молодых офицеров в синей форме установили перед памятником венок и отдали коту честь. Клери отошёл в сторону: на глазах у него блестели слёзы.

В тот вечер к Бернару подошёл человек в поношенном пиджаке с кожаными накладками на локтях.

— Мы с вами встречались в префектуре, мсье, — начал он.

— Да, — кивнул Бернар, отвечая на рукопожатие. — Вас зовут Шони, если не ошибаюсь?

— Да-да, Шони… у меня к вам немного необычная просьба, мсье Брезе. Один мой приятель — владелец небольшого цирка. Бродячего цирка. Так вот, у него есть лев, совсем уже старый, работать почти не может, а усыплять его жалко. Я знаю, у вас связи решительно везде, так вы… вы не бы могли помочь устроить его в какой-нибудь зоопарк? Лев такой славный, совершенно ручной, с ним не будет никаких проблем…

— Лев? — что-то вдруг пребольно кольнуло Бернара под левой лопаткой. — Ну вы даёте, мсье Шони… впрочем, давайте сделаем так: у вас есть визитка?

Той ночью Бернар, утомлённый количеством поглощённого с Раймоном Клери кальвадоса, долго ворочался в постели. Едва он уснул, как перед ним появилась умильная мордочка маленького серого котёнка, и мсье Брезе, видный финансист, боевой пилот и майор в отставке, беззвучно зарыдал во сне.

Следующим вечером его «Кадиллак» остановился возле каких-то облупившихся складов в парижском пригороде.

— Ну, показывайте вашего льва, — приказал он.

Шони и хозяин цирка мсье Робер провели его длинным, воняющим навозом коридором в большое помещение с крашеными зелёными стенами. Мсье Робер отдёрнул край полога, накрывавшего клетку. Брезе подошёл ближе.

На дощатом полу, робко моргая от бьющего в глаза света, сидел старый, облезлый, как древний плюшевый диван, лев в широком кожаном ошейнике. Бернар встал вплотную к прутьям и поймал вдруг взгляд зверя. В этот миг он понял, что у льва отчаянно колотится сердце; он хотел что-то сказать ему, даже приоткрыл немного рот, но не решился, так и замер с чуть высунутым языком.

— Как его зовут? — отрывисто спросил Бернар, не оборачиваясь.

— Гийом, мсье, — с готовностью ответил Шони.

— Очень хорошо. Анна, — Бернар повернулся к секретарше, стоявшей у двери, зажимая нос надушённым платочком, — распорядитесь насчёт купчей. И сегодня же закажите приличный вольер.

— Купчей? — растерялся хозяин цирка.

— Ну да, купчей. Я забираю его. Или вы не хотите его продавать?

…Видел он уже плохо, но зрение почти не потребовалось. В тот миг, когда в глаза Гийома ударил свет, заставивший его очнуться от дрёмы, он понял, что нашёл то, что искал столько лет. Высокий человек, стоящий перед клеткой, имел внутри себя нечто, объединявшее его с друзьями почти забытого уже львёнка Джимми — Лоттой и Карлом. Гийом не знал, что именно, да, собственно, подобное знание и не несло в себе какого-либо смысла. Он чувствовал, и этого было достаточно.

Его сердце заколотилось, как после долгой погони. Гийом вдруг испугался, что умрёт прямо здесь: ему надо было многое рассказать этому человеку, но он не знал, как…

На следующий же день он оказался в грузовике, и его долго куда-то везли.

Гийом прожил ещё достаточно долго. Ему было хорошо: часто, погружаясь в старческую дрёму, он ощущал себя юным львом Джимми, окружённым прежде незнакомой человеческой любовью. Хозяин, Бернар, часто приезжал на старую нормандскую ферму, чтобы посидеть с рюмочкой рядом со львом, которого по такому случаю приводили из чистого просторного вольера в дом, пахнущий теплом множества поколений. Он, проживший внутри себя десятки чужих жизней, жизней своих предков, ощущал это тепло, и оно несло ему умиротворение.

В один из вечеров Гийом понял, что жизнь подошла к концу. Старый лев уснул — и вновь ощутил себя посреди саванны. Он опять, как когда-то, стал Джимми; но не тем львёнком, которого подобрал бур по имени Карл, а взрослым зверем, давно уже живущим собственной жизнью.

Что-то беспокоило его, и это беспокойство, свербящее затылок, с каждым шагом становилось все сильнее. Не понимая, зачем он это делает, лев бросился вперёд. Взлетев на невысокий холм с плоской, будто срезанной вершиной, он словно окаменел. Прямо на его глазах творилось нечто невозможное, необъяснимое.

Но ещё раньше его ноздри поймали лёгкий горячий ветер, принёсший с собой запах — чужеродный настолько, что бока Джимми нервно вздулись и опали в растерянности. А потом он увидел Карла. В том, что это именно Карл, а не другой белый, не могло быть ни малейших сомнений: Джимми мог узнать его хоть днём, хоть ночью. Но что-то было здесь не так… Две блестящие фигурки, внешне похожие на человеческие, но на самом деле абсолютно чуждые этому миру, стояли в двух прыжках от замершего, нелепо скорчившегося Карла, издающего странные всхлипывающие звуки. Неожиданно Карл повернул голову. Их глаза встретились, и отчаянная немая мука, сверкнувшая в подсознании Джимми, заставила его, не раздумывая, броситься вниз с холма.

При виде несущегося на них льва, серебристые фигурки нелепо задёргались из стороны в сторону. Вскрикнув, Карл распрямился и тут же попятился: чужаки потеряли свою власть над ним, он вновь обрёл способность двигаться.

Джимми взревел. Ему оставалось два прыжка. Теперь — один!

Что-то ударило его по глазам, и он с изумлением понял, что серебристые исчезли в плеснувшем с неба алом луче — пропали, словно их никогда и не было.

Судорожно крестясь, Карл упал на колени. Джимми, все ещё смущённый исчезновением серебристых, осторожно подошёл к нему и басовито муркнул. Не поднимаясь с колен, Карл обнял его правой рукой, зарывшись лицом в спутанную гриву. Лев улёгся рядом с ним и прикрыл глаза. Живые золотые искорки, лишившись хозяев, медленно таяли вокруг человека и лежащего рядом с ним льва.

Человек и лев разошлись в разные стороны: одного из них ждали с донесением в отряде, все ещё продолжающем сражаться в проигранной войне, второму же пришла пора собирать собственный прайд. А через три дня Карлу приснилась совсем другая война: та, о которой он лишь читал. Он видел оранжевое знамя, бьющееся на сером зимнем ветру, короткие ослепительные вспышки испанских аркебуз, ощущал тяжесть абордажной сабли в своей руке, и — вот странно бесцветное небо повернулось над ним, и лишь всполох знамени на миг отсрочил наступление тьмы. Карл с детства знал слово «гёз», но для него всё было проиграно, он не хотел помнить о виденном ночью: в пять утра лагерь окружил британский карательный отряд, и грудь охотника оказалась разрезана очередью «Максима».

Парой лет позже мистер Руфус Хаксли, известный поставщик зверей в зоосады и цирки всего мира, привёз в Англию маленького ушастого львёнка. Всем потомкам этого малыша предстояло странствовать по Европе в ярких фургонах бродячих цирков, но об этом ещё никто даже не догадывался…

…Гийом вздохнул и попытался встать. Задние лапы почему-то не хотели держать его, и тогда он пополз, загребая под себя ковёр передними.

— Что ты? — вскинулся Брезе. — Тебе плохо?

Лев подполз к Бернару, устало опустил тяжёлую голову у его ног и едва слышно мяукнул. Потом его сердце ударило в последний раз, и Гийом навсегда вернулся в залитую белым солнцем саванну.

Санкт-Петербург, 14–15 июля 2006 г.

Андрей Дашков

Дом на Лысой горе

Квинт считал свою жизнь апологией серости. На протяжении многих лет в ней не обнаруживалось ничего, заслуживающего внимания — ни чужого, ни его собственного. Он коптил небо строго в отведённых для этого судьбой местах: по будням — на маленьком заводике, где работал технологом (по девять часов в день его слух бесплатно услаждала злобная и подлинная индустриальная музыка в исполнении металлорежущих станков и зудящее пение стружки), по выходным и по ночам — в квартире многоэтажки, торчавшей на окраине города, с видом на грандиозную мусоросжигательную печь, которая навевала бесформенные мысли о концлагере и вполне реальный дым. В этом дыме, уплывающем в никуда, угадывалась не только его сгоревшая молодость; он мог бы показать желающим ещё по крайней мере тысяч двадцать таких же счастливчиков. Но кого интересовала эта безликая толпа?

В иные дни он, случалось, коротал вечера в бильярдной под перестук шаров и тихий интеллигентный мат, и совсем уж редко его заносило в местный театр, где Квинт никак не мог решить, что хуже — неизбежное клеймо провинциализма или снобизм заезжих столичных штучек.

При этом он вполне осознавал, что жизнь бывает и хуже. Намного хуже. С возрастом он научился ценить то, что имел. Обывательский комфорт — совсем не плохая штука, особенно когда возвращаешься из холодной сырой темноты.

Друзей-приятелей у него не было. Постоянной подружки — тоже. При зарождении каждого нового романа он почему-то заранее знал, что это ненадолго. Убийственное начало для прочных отношений, не правда ли? Книги заменяли Квинту почти все. И почти всех. С ними ему было как-то спокойнее, чем с людьми — с живыми людьми, конечно. Квинт частенько жалел о том, что некоторых типов нельзя свести к набору букв, спрятав их между страницами. В конце концов, плохую книгу всегда можно было отложить или выбросить в мусорное ведро. Затем она превращалась в дым, который плыл над западной окраиной и временами застилал даль.

Хорошие книги, хорошая музыка вызывали у Квинта двойственное чувство. С одной стороны, в них была тайна и запредельность, в которые ему не дано было проникнуть, с другой, он испытывал горечь и сожаление — нечто похожее на детскую обиду, когда понимаешь, что всего лишь ещё раз побывал в Диснейленде для взрослых, позволил воображению вдоволь поиздеваться над собой, застрявшим в тупом углу реальности.

И всё-таки Квинт не мог и двух дней прожить без очередной дозы интеллектуального наркотика. Компьютеры, интернет, аудиокниги и прочие современные игрушки его не увлекали. Он признавал лишь добрые старые прошитые томики, в которых находил подтверждение тому, что по большому счёту ничего не меняется, а значит, черпал утешение, разделяемое всеми, не оставляющими следа.

На тряпки и еду он тратил мало, поэтому у него всегда водилась лишняя сотня в кармане. Вместо того чтобы пропивать излишки образования, как это делали многие из его ровесников — и может быть, поступали мудро (разве Хайям не твердил о том же?) — Квинт предпочитал покупать книги. Страсть, ошибки, устремления и, самое главное, понимание в одном флаконе. Если вдуматься, перечисленное обходилось ему совсем дёшево. Только иногда он спрашивал себя, глядя вслед уходящему поезду: где же его собственная жизнь?

В книжном магазинчике с незамысловатым названием «ВООКашка» была продавщица по имени Маргарита, с которой у Квинта установились приятельские отношения, основанные исключительно на схожих литературных пристрастиях. Марго много курила, поглощала кофе в непостижимых количествах и была поведена на теме смерти. Какой-то злой шутник из заезжего балагана однажды сказал ей, что она умрёт молодой. Предсказание стало чем-то вроде раковой опухоли. Возможно, оно не убивало её медленно (или быстро — как посмотреть), но во всяком случае сильно затемняло горизонт. Порой Квинту начинало казаться, что в голове у Маргариты тикает часовой механизм и вот-вот эту тощую девицу с преждевременно посеревшим лицом размажет взрывом по стенам, стеллажам и книгам. Впрочем, впечатление бывало секундным, а до и после они могли мило и откровенно беседовать о чём угодно. В том числе и об адских машинках в мозгах некоторых людей. И о смерти, конечно, тоже.

Эти беседы нередко затягивались на несколько часов. Квинт имел обыкновение заходить в «ВООКашку» вечером, незадолго до закрытия. У него оставалось время ознакомиться с книжными новинками, а потом Марго запирала дверь, и они устраивались в маленьком уютном кабинете в задней части магазина, где к их услугам была пара уютных кресел, а самое главное — огромное количество объектов общего интереса, стоило лишь сделать несколько шагов и протянуть руку.

Пару раз они засиживались далеко за полночь, а однажды даже провели подобным образом Новогоднюю ночь. Когда Квинт возвращался домой, он чувствовал все тот же холод самоотчуждения. Оба были одиноки, но это их не сблизило по-настоящему. Квинта она не возбуждала. Возможно, что-то отталкивало его на подсознательном уровне. Они обсудили и это — запретных тем у них не было. Квинт понимал, что, вероятно, и сам отмечен таким же невидимым клеймом. Другие люди садились с ним рядом лишь тогда, когда не оставалось других вариантов, да и он с трудом выдерживал компанию подавляющего большинства себе подобных. Зато калеки, собаки и кошки ничего не имели против него. Маргарита, кстати, держала дома тритона.

В общем, их не тянуло друг к другу, если не считать потребности в эпизодических бесполых отношениях. В некотором смысле разговоры в задней комнате магазина были трёпом идеальных читателей, не отягощённых попытками выставить себя в выгодном свете и преуспеть на поприще самоутверждения. Впрочем, иногда они подолгу молчали, глядя на догорающие свечи или на догорающую вечернюю зарю — в зависимости от времени года.

Казалось, так и будет и впредь, по крайней мере ни Квинт, ни Марго не захотели бы ничего менять по своей воле. Инстинкт подсказывал, что серая жизнь имеет огромный запас устойчивости — в подавляющем большинстве случаев. Но не всегда. Равновесие было нарушено в последнюю субботу октября.

* * *

Квинт появился в «ВООКашке», имея при себе бутылку сухого вина и твёрдое намерение обеспечить себя чтивом на грядущий выходной. Заметив три-четыре фигуры между стеллажами, он поприветствовал Маргариту издали. В ответ она предъявила ему улыбку с сильно смещённым центром тяжести. Марго перешла на толстые сигары. У Квинта это вызвало предположения в духе папаши Фрейда, которые он решил пока оставить при себе. Он двинулся вдоль стеллажей, высматривая добычу, а Маргарита тем временем обслуживала крупногабаритную даму, покупавшую всего «Гарри Поттера».

Находясь в свободном поиске, Квинт вполне доверял своей интуиции. Она его редко подводила. Он почти не глядел на обложки и никогда не читал аннотаций. Блуждающая правая рука сама обнаруживала цель. Квинту оставалось лишь следовать игре, об истинных правилах которой он имел самое смутное понятие.

В тот вечер, совершая обычный ритуал, он наткнулся на «Эхо проклятия», открыл книгу на первой странице и понял, что воскресенье не пропадёт зря. Прихватив с собой ещё и DVD с энциклопедией средневековой японской живописи, Квинт направился к кассе. Марго уже выпроводила толстуху и теперь сквозь зубы отвечала молодому человеку, который, похоже, не знал, чего хочет. Квинт подождал в сторонке, глядя через витринное стекло на улицу. Там скользила неясная череда теней, как будто ад уже наступил, поднялся подобно тёмному континенту из глубин тотальной летаргии — тяжёлый мутный сон, завоевавший явь без единого звука. Электрический свет был последней надеждой существ, навеки утративших звёзды…

Звякнул колокольчик над дверью. Юнец удалился. Квинт ринулся на свой обитаемый остров, ощутив желание поскорее переместить вино из бутылки в желудок, но на полпути его остановила Марго.

— Сегодня смываюсь раньше, — сказала она, надевая плащ, и быстро пересчитала деньги в кошельке.

— Ладно.

Он не сильно огорчился. У него уже было все, чтобы хорошо провести этот вечер.

— На, прочти, если интересно. — Уже возле двери Марго сунула ему какую-то карточку, размером чуть больше обыкновенной визитки, а сама занялась сигнализацией.

При свете фонаря, горевшего над входом в магазин, Квинт прочёл запись, явно сделанную наспех её рукой, словно под диктовку с чьих-то слов: «Программа «Последний свидетель». Переживите чужую смерть, как свою собственную, — и ощутите вкус жизни заново. Глубокий психотерапевтический эффект. Не виртуальные технологии. Не галлюциногены. Только для совершеннолетних». В самом низу мелким почерком был записан адрес и номер мобильного телефона.

Квинт криво усмехнулся. Марго, чей способ мышления иногда напоминал ему кристаллическую решётку, в которой заблудились призраки позапрошлого столетия, имела как минимум одно слабое место. «Смерть» — это было, конечно, ключевое слово. Услышав или увидев его, Маргарита превращалась в животное на ночном шоссе, ослеплённое фарами тяжёлого грузовика. До сих пор грузовики проезжали мимо. Но Квинт отчего-то был уверен, что так будет не всегда. И она, должно быть, тоже предчувствовала это.

— Ну, что скажешь? — бросила Марго на ходу, устремляясь к стоянке такси. Квинту пришлось её догонять. Он не делал бы и этого, если бы не возникшая слабая искра интереса.

— Херня какая-то.

— Посмотрим.

— Что за контора?

— Увидишь.

Она была полна решимости. Он подумал, почему бы не развлечься. Чтобы нанести цветной мазок на однообразно серый фон, вполне сойдёт и «Последний свидетель». Насчёт «нового вкуса жизни» — конечно, дешёвка. Квинт считал, что жизнь имеет в лучшем случае пресный вкус овсянки, в худшем — дерьма. И если не хочешь жрать дерьмо, довольствуйся овсянкой.

Похоже, вялая философия сочеталась у него со столь же вялым чувством долга. Марго могла влипнуть в неприятную историю, проще говоря, в то самое дерьмо. Дело было в указанном в карточке адресе. Улица на Лысой Горе. Одно это название тотчас вызывало у Квинта наплыв воспоминаний не самого приятного свойства.

* * *

Лысая Гора — это была северная окраина города, когда-то действительно безлесный холм, затем район респектабельных особняков, который ныне пришёл в упадок по не совсем понятным причинам. Лет тридцать назад здешние обитатели — публика вполне благополучная — ни с того ни с сего принялись вымирать с пугающей и необъяснимой быстротой. Большинство оставшихся предпочло переселиться, бросив шикарные по средним городским меркам дома. И лишь немногие продолжали испытывать судьбу. Впрочем, рак, шизофрения, психозы, самоубийства и прочие смертоносные факторы грозили вскоре выкосить последних упорствующих.

Недостатка в предположениях не было. Среди них хватало и научно обоснованных, и совсем уж фантастических вроде того, что Лысая Гора — никакая не гора, а могильник Древних или место крушения инопланетного корабля. Независимо ни от чего территория площадью в несколько десятков квадратных километров уже лет двадцать как превратилась в идеальную декорацию для съёмок постапокалиптических фильмов.

Поскольку аномальная зона не обнаруживала тенденции к разрастанию и была достаточно чётко очерчена, городские власти были вынуждены смириться с её существованием. Время от времени Лысая Гора попадала в фокус внимания исследовательских групп и, соответственно, прессы разной степени желтизны, но из-за отсутствия внятных результатов каждая новая волна шумихи была чуть слабее предыдущей и быстро сходила на нет.

Квинт побывал на Лысой Горе дважды. Впервые — когда ему было лет тринадцать. Он отправился туда со своим школьным дружком, склонным к авантюрам и впоследствии плохо кончившим. Оба начитались Эдгара По, а щекочущие нервы слухи только начинали распространяться. Во время восьмичасовой экспедиции приятели многократно нарушили границы частных владений, но не обнаружили ничего достойного их возбуждённого Эдгаром По воображения, если не считать дохлой кошки в колодце на заднем дворе пустого особняка. Дружок Квинта был наказан за длительное отсутствие потерявшими терпение предками, а сам Квинт нимало не пострадал — тётка, у которой он жил, исповедовала передовой принцип, согласно которому лучшее воспитание состояло в его отсутствии.

Второе посещение Лысой Горы состоялось в гораздо более зрелом возрасте. И что, как не взыгравшие гормоны, могло заставить Квинта сделать глупость? Ему казалось, что он без памяти влюблён, его тогдашняя подруга, по-видимому, тоже пребывала в подобной приятной иллюзии. Во всяком случае, они решили устроить пикник на вершине Горы, откуда теоретически открывался прекрасный вид на город.

Обоим было по двадцать пять. Наверное, сказалась задержка в развитии, но тогда Квинт, помнится, ещё был способен на дурацкие подвиги ради любви и совершил противоправное деяние, угнав мотоцикл. Подруга оценила такую лихость и отдалась ему сначала на открытом воздухе под заходящим солнцем, затем на шикарной, хотя и чрезвычайно пыльной постели размером с вертолётную площадку в доме, облицованном розовым мрамором и принадлежавшим когда-то местному преступному авторитету. Позже они переходили из комнаты в комнату и занимались любовью под покрытыми странной лиловой плесенью картинами и фресками, среди засохших цветов и напольных часов с неподвижными стрелками и маятниками.

…Солнце угасало, мрамор наливался кровью, холодный ветер проникал через разбитые стекла, дом оживал с приходом темноты, и в этом не было ничего приятного. Правда, до определённого момента Квинт мало что замечал вокруг, вернее, замечал ровно столько, чтобы осознавать: такое случается раз в жизни. Девушка предавалась сексу самозабвенно, и в этом деле для неё не существовало запретов; любовники, которые вкушали роскошь первой ночи, были целиком поглощены друг другом и не обращали внимания на знаки, а между тем божок расплаты уже ухмылялся вовсю.

Водопровод, как ни странно, оказался исправен, и они вдоволь побарахтались в бассейне. Хотя секс в невесомости не слишком впечатлил Квинта, он, по крайней мере, мог сказать, что испробовал и это. Потом они проголодались, но лёгкий ужин не притупил другого аппетита. Квинт вдоволь напился шампанского из её впадин; она продемонстрировала ему, каким может быть оргазм, массируя пальчиком его простату. Ему также врезался в память зимний сад — он лежал на полу, подруга была сверху, а вокруг неё размытым ореолом шевелились силуэты орхидей, за которыми вроде бы некому было ухаживать… Тогда-то и начался кошмар.

В тот день и особенно в ту ночь Квинт узнал много нового о сексе, о себе и о Лысой Горе. Достаточно, чтобы это навсегда отбило у него охоту бывать там и убедило в преимуществах тихой спокойной жизни без всяких приключений.

Он вернулся домой под утро. Пешком. Один.

Труп его подруги так и не нашли.

* * *

Устроившись рядом с Маргаритой на заднем сиденье такси, Квинт пытался понять, какого чёрта он здесь делает. Таксист согласился везти их только до Круглой площади, от которой начинался Розовый бульвар — когда-то центральная улица Лысой Горы. Маршрут, как видно, был для него привычным — парочки нередко искали уединения в пустующих домах. При этом все отлично знали границу, дальше которой углубляться не стоило.

Но поскольку Квинт собирался пересечь вслед за Маргаритой запретную черту, он спрашивал себя зачем. Ему не было свойственно извращённое любопытство, а как женщина Марго его абсолютно не волновала. Конечно, он до сих пор ощущал какую-то смутную рудиментарную вину — иногда ему снились плохие сны, в которых он снова оказывался в доме на Горе и, что хуже всего, не один. И снова шевелились тени орхидей на фоне разбитых окон и падающего закатного неба, и кровь заливала розовый мрамор, и вкрадчивый плеск воды в бассейне оборачивался то тёмным приливом страха, то звуками шагов, то шёпотом в голове, от которого было одно спасение — загнать десятисантиметровые гвозди себе в уши.

Таким образом, ему оставалось посмотреть в глаза не очень красивой правде: он решил воспользоваться подвернувшимся случаем и выбрал весьма опасный способ избавиться от своих кошмаров. Ну а кто и когда видел красивую правду? Всё складывалось гладко: инстинкт жертвы увлекал Маргариту навстречу неизбежному концу, а Квинт всего лишь сопровождал её до входа в лабиринт, словно девушку, приготовленную для Минотавра. Правда, по слухам Минотавр жрал не только девушек…

Что-то подсказывало Квинту: отговаривать Марго бесполезно, для неё это важно, намного важнее всего, что было и случалось раньше. Кроме того, ему не хотелось выглядеть малодушным — пусть даже в глазах не вполне здоровой женщины. И если заявленная «Программа» окажется просто чьей-то дурацкой шуткой, они оба потеряют разве что пару часов. Ещё останется время вернуться в «ВООКашку» и напиться.

* * *

Когда Квинт очутился на Круглой площади и поднял глаза на тёмную громаду Лысой Горы, решимости у него поубавилось. Задние огни такси быстро удалялись — момент запрыгнуть обратно в машину он явно упустил. Но, честно говоря, он готов был и пешком топать прочь отсюда — чёрт с ними с лужами и дождём, с разбитыми дорогами и октябрьской грязью. Тем не менее, помедлив секунд десять, он поплёлся вслед за Марго, будто Данте за тенью мертвеца, — в то самое место, которое вполне могло снова оказаться для него адом на земле.

Правило «не оборачиваться» он нарушил дважды. Городишко сиял внизу россыпями электрических огней, которым разлитая в воздухе сырость придавала слезоточивое свойство. Но вскоре бульвар обнял Квинта своими чёрными ветвящимися руками и прижал к своей чёрной асфальтовой груди, так что он больше не видел смысла пялиться назад в светлеющий проём между деревьями. Кроны разрослись и порвали провода, в двух местах пришлось перешагивать через поваленные ветром стволы. Декоративные живые ограды, некогда аккуратно подстриженные, теперь достигали трёхметровой высоты и, если бы не облетевшие листья, полностью скрывали бы постройки. Сквозь плотный частокол ветвей можно было разглядеть ветшающие крыши, каминные трубы, покосившиеся антенны, белеющие беседки, детские качели. Всё изменилось почти до неузнаваемости, впрочем, в прошлый раз Квинту было не до знакомства со здешними достопримечательностями. Зато подкатывало свинцовое чувство, хорошо знакомое ему по дурным снам: лёд в кишках и гнетущая тревога. Вдобавок не хватало то ли воздуха, то ли слюны.

Марго, даже если и попала под гипноз этого места, ничем не выдала смятения. Как оказалось, она успела заранее посмотреть старую городскую карту и теперь более-менее уверенно ориентировалась на местности. Дело несколько облегчалось тем, что кое-где на заборах и воротах ещё сохранились номера домов. Побеги дикого винограда сплетались в хитрые вензеля, сквозь которые проступали цифры, будто скрытые образы прошлого, и можно было только гадать, во что превратятся здешние головоломки лет через пятьдесят.

Они дошли до перекрёстка, и Квинт оглянулся опять. Стало ясно, что забрались они не так уж далеко, просто каждый шаг давался ценой определённого напряжения. И чем дальше, тем оно нарастало — ожидание худшего, выносимое до тех пор, пока не зазвенело в ушах. Откуда тут мог взяться треснувший церковный колокол? Его и не было.

Остановившись, Квинт схватил и потянул Маргариту за руку. Она странно посмотрела на него и сказала:

— Правильно, уже пришли. Вот это место.

Только теперь он осознал, что было не так на самом деле: слабое свечение, которое немыслимым образом легло на её лицо, словно тень. Пепельно-серый свет проникал из окон ближайшего особняка сквозь плотные шторы. Этот свет чем-то напоминал паутину — такой же эфемерный и почти незаметный до того момента, пока Квинт не обнаружил его источник, а потом оставалось только удивляться тому, что так долго и тщетно вглядывался в темноту. Но возможно, всё объяснялось гораздо проще: свет в особняке зажёгся минуту назад.

Ясно было, что этот дом в отличие от соседних обитаем — пока или уже? — и хозяин поддерживает его в сносном состоянии. Конечно, признаки упадка были заметны и здесь, парк одичал, невысокая ограда и южная стена сплошь заросли диким виноградом, однако чья-то рука определённо и не без умысла придавала медленному умиранию ностальгический оттенок, в котором, по мнению Квинта, заключалось несомненное очарование. Настоенный на осенней горечи воздух был почти неподвижен. В узкой аллее, ведущей от калитки к дому, сплошным ковром лежали листья — скорее всего не по причине хозяйской лени.

Кованные ворота отлично сохранились — обращал на себя внимание сложный символ на обеих створках, зашитый в абстрактный узор. В углу двора торчал флагшток, на котором повис флаг неразличимых цветов. Тускло поблёскивали влажные каменные скамейки и стол.

Маргарита уже протянула руку к кнопке электрического звонка, когда на улице раздался едва слышный скрип. Квинт быстро обернулся. Звук стал громче. К ним приближалась тёмная тощая фигура на старом несмазанном велосипеде. Человек в дождевике неспешно проехал мимо, не обратив на гостей ни малейшего внимания. Им так и не удалось разглядеть его лица под капюшоном.

Велосипедист представлял собой исключительно мирное зрелище, однако Квинту сделалось не по себе. В движении тощего всадника было что-то сомнамбулическое, едва ли не бредовое. Его кажущаяся нелепость ни на секунду не выглядела забавной и была будто позаимствована из какого-нибудь сюрреалистического фильма. Спустя всего минуту после того, как затих скрип ржавой цепи, Квинт не поручился бы, что велосипедист не был плодом его воображения.

Он повернулся к своей спутнице. В ответ на его недоуменный взгляд Марго пожала плечами и сказала:

— Не бери в голову.

Звонок прозвучал приглушённо и мелодично, напомнив Квинту китайский «поющий ветер». Из дома вышел человек, который при ближайшем рассмотрении оказался молодым и улыбчивым. Он был одет во все чёрное, только шею окаймлял белый воротничок, из-за чего парень смахивал на католического священника — современный прогрессивный вариант святого отца, имеющего возможность в любой момент связаться с Богом по мобильному телефону. Голос у него был глубокий и низкий, а тон уверенный.

— Вы, должно быть, Маргарита. — Не дожидаясь подтверждения, он представился: — Меня зовут Рауль, я ассистент профессора Леонарда. Добро пожаловать. — Он распахнул калитку и подкрепил свои слова приглашающим жестом.

«Ещё и профессор на мою голову», — подумал Квинт. Марго опередила его на несколько шагов. Он украдкой посмотрел, на чём держится калитка и с некоторым удовлетворением убедился, что держится она на соплях.

Ковёр из листьев заглушал звуки шагов. По обе стороны аллеи стояли кадки, в которых когда-то что-то росло, а теперь торчали белёсые скелетики. Квинт двигался медленно, по возможности изучая обстановку. Рауль держался в метре позади него. Увидев, что Маргарита остановилась перед дверью, «ассистент» сказал:

— Входите. Профессор вас уже ждёт.

Квинт напрягся. Ему не понравилась, что Марго не предупредила его о назначенной по телефону встрече, хотя это ничего не меняло.

Внутри особняк ничем не напоминал роскошные интерьеры дома на Горе. Квинт даже поймал себя на том, что не возражал бы, если бы так выглядело его собственное жилище. Это был просторный и основательный дом без намёка на всякую паранормальную чушь из обожаемых Маргаритой мистических триллеров. Обилие дерева, стены и потолки пастельных тонов, приглушённый и не раздражающий глаз свет ламп, зажжённый камин и неплохие пейзажи в кабинете профессора, куда препроводил гостей услужливый Рауль. И, конечно, книги. Множество книг в добротных старых шкафах. Квинт обратил внимание на полное отсутствие фотографий. Единственным необычным предметом была установленная посреди кабинета четырёхгранная воронка из какого-то тёмного материала на ажурной стальной раме, обращённая раструбом к письменному столу, за которым восседал хозяин.

Квинт обратил на него свой предвзятый взгляд. Придраться было не к чему. Внешне профессор Леонард оказался само благообразие. Тёмный костюм был безупречен. Манеры и голос также производили самое лучшее впечатление. Состоялось краткое знакомство. Квинт не выносил прикосновения влажных ладоней при рукопожатии. Рука у профессора была сухая и твёрдая.

С его позволения Квинт расположился в одном из кресел справа от стола, а Марго — на диванчике, напоминавшем анекдотическую кушетку психоаналитика. Рауль тихо удалился.

— Благодарю вас за то, что согласились принять участие в эксперименте.

Поскольку профессор явно обращался к ним обоим, Квинт решил дать понять, что он хоть и заинтересованное лицо, но все же занимает позицию стороннего наблюдателя.

— О каком эксперименте идёт речь?

— Вы, безусловно, имеете право получить исчерпывающую предварительную информацию. Эксперимент состоит в следующем. Вы приобретаете новое качество жизни путём временного внедрения в чужое сознание. Я нашёл способ присоединить вас — не в физическом смысле, конечно, — к обречённому человеку. Таким образом, вы сможете сопровождать его до последнего мгновения и даже м-м-м… немного дальше.

— К какому именно человеку? — спросила Марго. Квинт видел, что при слове «обречённому» у неё загорелись глаза.

— В некотором смысле это зависит от вас. Заранее указать конкретный объект невозможно, но уверяю вас: все это люди, которые действительно обречены. Жить им осталось не более суток. Вы проведёте эти сутки вместе с ними.

— Смертельно больные? — подал голос Квинт.

— Не обязательно. Среди них есть и те, которые не ведают о скором конце. Например, будущие жертвы автокатастроф.

— Тогда зачем… — Квинт осёкся.

— Хотите сказать, какая польза от такого взаимодействия? Для вас — вполне ощутимая. В большинстве случаев объект не подозревает о близости смерти или не в состоянии адекватно воспринять её неизбежность. Но вы-то предупреждены. Согласитесь, это многое меняет. Уверяю вас, эффект глубочайший.

— Откуда вы знаете?

— Уже испробовал на себе.

— Значит, мы первые подопытные?

— Я же сказал: первым был я.

— У вас не возникало желания вмешаться? — неожиданно спросила Маргарита.

Профессор пристально посмотрел на неё. По мнению Квинта, этот вопрос должен был окончательно убедить Леонарда в том, что девица с прибабахом.

— Если под вмешательством вы подразумеваете попытки изменить судьбу обречённых, то это совершенно исключено. Вы станете именно свидетелями, а не участниками событий — если согласитесь, конечно. Поток информации, воспринимаемой объектом и передаваемой вам, имеет сугубо однонаправленный характер. Это принципиальное свойство открытого мной метода, иначе я навлёк бы на себя гнев того, чья заявка имеет абсолютный приоритет.

Квинту пришло в голову, что профессор выражается чересчур витиевато. Кроме того, от последнего замечания потянуло ненавистным ему мистическим душком.

— Поймите, — продолжал Леонард, — Тут не должно быть места ложному состраданию. Дни и часы этих людей уже сочтены. Никто не в силах им помочь. Единственное, что вы в состоянии сделать, это использовать чужую смерть, чтобы продолжать жить. Звучит немного цинично, но так оно и есть. Учиться жить никогда не поздно. Я, конечно, имею в виду полноценную жизнь.

— Я не знаю, что это такое, — вставил Квинт.

— Правильно, иначе вас бы здесь не было, — тотчас отозвался профессор. — Не хочу показаться самодовольным, но, если речь идёт об ограниченном времени, мой метод представляется мне единственно действенным и быстрым способом радикального изменения сути нашего бытия. Обычно все мы понимаем, что жили не так, как надо, когда уже слишком поздно. Таким образом, мы узнаем истину, ставшую к тому моменту бесполезной и даже болезненной. Профилактическое лекарство существует, и оно доступно буквально каждому, однако мы отделены от него завесой, сотканной нашим сознанием. Это самая изощрённая и смертельная ловушка из всех, которые мне известны.

— Ну а вам-то что за дело? — прямо и грубо спросил Квинт. Маргарита бросила на него гневный взгляд, но он продолжил:

— Надеюсь, вы не станете убеждать нас, что занимаетесь благотворительностью или спасением заблудшего человечества?

— Боже упаси. — Профессора Леонарда эти вопросы, похоже, нимало не задели и даже немного позабавили. — Вам предлагается участвовать в промежуточной стадии эксперимента. Как вы понимаете, предела совершенству нет. Лично я собираюсь пойти гораздо дальше.

— Куда уж дальше, — пробурчал Квинт, собираясь с мыслями. Объяснения Леонарда звучали бредово, но в этот бред Квинт уже поверил. От слова «дальше» на него повеяло неземным холодком. В то же время оставалось непонятным, зачем профессору вообще нужны добровольцы, если эксперимент совершенно безопасен.

Маргарита по-прежнему взирала на Квинта враждебно. В её взгляде явно читалось: «Какого чёрта тянешь волынку, кретин? Не нравится — вали отсюда!» Квинта это не удивляло — потенциальные жертвы не ведают сомнений. Он стал демонстративно разглядывать мебель. Проследив за его взглядом, Леонард, похоже, решил воспользоваться моментом, чтобы разрядить обстановку.

— Прекрасный дом, не правда ли? И обошёлся до смешного дёшево. Мне показалось, прежние хозяева были рады от него избавиться. Ну теперь-то я понимаю почему.

— Вы могли бы и не покупать.

— Мог бы, но купил и не жалею. Видите ли, я люблю тишину и уединение. Там, откуда я приехал, не было ни того, ни другого. А здесь идеальное место для моих исследований. Я могу заниматься ими без помех, шума и суеты. Особенно по ночам.

Квинт вслух усомнился, что и днём на Лысой Горе царит оживление.

— Ваш друг большой скептик, — заметил Леонард, обращаясь к Маргарите.

Та пожала плечами:

— Никто никому ничего не должен. Лично я по-прежнему хочу попробовать.

Тон Леонарда сразу стал деловым и похолодел градусов на двадцать:

— Отлично. Тогда, если не возражаете, молодой человек, Рауль вас проводит…

Квинт попытался представить, как все это выглядит со стороны. И озвучил в отрезвляюще простых выражениях. Некий тип, называющий себя профессором, заманивает к себе одержимую смертью дурочку со своим дружком, у которого не хватило духу отказаться. Интересно, кстати, как этот Леонард вообще узнал о её существовании. Скорее всего, побывал в «ВООКашке» и, поговорив с Марго, сразу смекнул, с кем имеет дело. Далее: профессор рассказывает своим гостям о якобы открытом им способе сопровождать без пяти минут мертвеца до могилы. Занятие в высшей степени облагораживающее и, если верить Леонарду, эффективно прочищающее мозги. А теперь позвольте вопрос на засыпку: кто из этих троих псих? Ответ: как минимум двое. И Квинт вроде бы не собирался становиться третьим. А если так, то что ему остаётся? Правильно — послать профессора к чёрту.

Что он и сделал.

Напоследок он повернулся к Маргарите и спросил на всякий случай:

— Ты идёшь?

— Нет.

Ему показалось, что теперь она смотрит на него с презрением. Ну, этими штучками его не проймёшь.

Он направился к выходу, внутренне готовый к худшему. Рауль не выглядел здоровяком, но на всякий случай Квинт по пути прихватил кочергу. Она ему не понадобилась.

Он без помех выбрался на улицу и быстро зашагал в сторону Круглой площади. Он глубоко дышал, словно пытался избавиться от последнего кубика отравленного воздуха в лёгких. Обратная дорога показалась вчетверо короче. На часах было без двадцати одиннадцать, когда он пересёк незримую границу между тревожным ожиданием и относительной безопасностью. Так закончился для него третий визит на Лысую Гору.

Но закончились ли сны о Доме на Горе?

В этом он не был уверен.

* * *

Об исчезновении Маргариты он узнал следующим вечером, когда отправился в «ВООКашку». Магазин был заперт. Нельзя сказать, что это явилось для Квинта полной неожиданностью. Но прежде была ночь и был день, и ночью ему снились странные вещи. Это было какое-то новое измерение снов — все происходящее казалось абсолютно реальным и в то же время лежало за гранью устоявшихся представлений Квинта о допустимой реальности.

Сначала он обнаружил себя стоящим в тумане по щиколотку в чёрной траве. Все вокруг было влажным, холодным, тяжёлым. Ветви деревьев словно прорастали прямо из плотной серой пелены. Он долго озирался по сторонам, выбирая направление. Если не считать того, что он стоял на пологом склоне, все стороны света, а вернее, тьмы выглядели одинаково. Нельзя было даже понять, утро теперь или вечер. Квинт склонялся к тому, что попал в безвременье. Есть сны, которые поджидают, будто капканы, в ночи и никогда не меняются…

Затем туман начал постепенно рассеиваться. Стали видны дома, столбы, деревья — силуэты с размытыми краями, что не давало точного представления о расстоянии. Но Квинт уже знал: он попал на Лысую Гору. И двинулся к ближайшему дому.

Джинсы намокли, впитывая обильную росу. Склон сменился горизонтальным участком. В темноте Квинт едва не свалился в бассейн, доверху наполненный дождевой водой. И немудрено — почти сплошь воду укрывали почерневшие листья. А там, где осталась полынья, виднелось что-то бледное и неподвижное, как живот дохлой рыбы.

Квинт предпочёл обойти бассейн с другой стороны и приблизился к особняку. Он мог бы поклясться, что видит этот дом впервые. Спутниковая антенна была направлена в землю. Окна, затянутые чёрной плёнкой, наводили на мысль о поражённых катарактой глазах. Под ногами были плотно прилегавшие одна к другой многоугольные плиты. Сколько Квинт ни пытался, он не сумел уловить закономерности мозаики, а то, что все плиты могут быть разными, почему-то казалось ему вопиющей и раздражающей нелепостью. Потом он вспомнил, что явился сюда из мира прочно устоявшихся стереотипов. Едва заметные и вроде бы безобидные отличия заставили его ещё сильнее почувствовать свою чужеродность.

Он увидел дыру в плёнке и подошёл, чтобы заглянуть внутрь. Вогнутая поверхность лоснилась от влаги и напоминала ему что-то. От дыры разбегались радиальные морщины — казалось, огромный, непроницаемо чёрный зрачок взирал на него из мёртвого дома.

Вдруг он понял, что воронка профессора Леонарда всё-таки заманила его в ловушку, расставленную посреди сновидения. И, конечно, понял он это слишком поздно. Неодолимая сила не дала ему отпрянуть, выдернула его из тумана, из преддверия пустоты, а заодно из тела, оставшегося неподвижно торчать на затерянной земле, как пугало для лунатиков, скульптура из плоти посреди декораций кошмарных воспоминаний. Причём даже не его воспоминаний — от тех сохранились лишь вялые обезличенные образы, окончательно утратившие притяжение чьего-либо сознания…

Квинт нёсся сквозь тьму, перемежаемую срезами жизней. Это была решётка из вибрирующих от ужаса прутьев — вечная и безвыходная тюрьма вселенной. Её камеры были обиты мягкой материей упований. Упругим слоем служили надежда, милосердие, любовь, вера в Бога, созидание, продолжение рода. Слой был ровно такой толщины, чтобы узники не расшибали себе головы о стены. А под ним — нержавеющая сталь.

Прав был этот проклятый Леонард: только теперь до Квинта стало доходить, насколько чудовищно заблуждение, в котором он пребывал до сих пор, — заблуждение худшее, чем слепота, уродство и все смертные грехи вместе взятые. Однако это осознание не освободило его — по крайней мере пока не освободило. Он по-прежнему был сгустком чего-то сомнительного, вдыхаемым или выдыхаемым невероятной глоткой, но механизм того, как происходит опыление смертью, постигнуть ему было не дано.

В какой-то момент он вдруг оказался в салоне машины, которая летела по ночному шоссе. Грохотал рок, способный вынуть душу из тела, если бы это уже не свершилось с ним. Человеку за рулём, похоже, никакая музыка не казалась слишком громкой — не иначе, тот пытался сбежать от ревущей тишины. Квинт «видел» его из точки, которая находилась где-то за левым плечом чуть выше уха. Очевидно, водитель что-то почувствовал — он вздрогнул и невольно оглянулся. Квинт понял, что тот неведомым образом ощутил его бесплотное присутствие. Замешательство длилось всего пару секунд. Этого оказалось достаточно.

Впереди вспыхнул свет. Слишком яркий свет последней истины. За мгновение до столкновения со встречным автомобилем человек в машине, наполненной роком, тоже был ослеплён этим светом. Потом всё померкло.

Во второй серии сна Квинт скитался рука об руку с мертвецом в лабиринтах смерти, и там не нашлось ни единого слова, ни единой ассоциации или откровения, которые он смог бы захватить с собой, вернувшись в эту неправильную, омрачённую, противоестественную явь.

* * *

Прошло трое суток. Маргарита так и не появилась на работе. Квинт знал, где она живёт, и наведался к ней домой. Некоторое время он обманывал себя, наблюдая за тёмными окнами. Как и двадцать лет назад, у него даже мысли не возникло заявить об исчезновении человека. Из свидетеля он автоматически и очень быстро превратился бы в единственного подозреваемого. Он не задумывался над тем, что им руководило в большей степени — благоразумие или эгоизм. Но трусом он не был точно. Хотя бы потому, что неделю спустя снова собрался на Лысую Гору. И в этом своём глупейшем намерении он не пытался искать мотив. Так же, как не пытался обзавестись оружием.

На этот раз он не брал такси, а доехал на автобусе до конечной. Преодолев пешком пару километров, он вышел на Круглую площадь. Старухи и старички выглядывали из окон и настороженно смотрели ему вслед, напоминая своим присутствием о том, что никто не хочет жить по соседству с Лысой Горой и близлежащие районы тоже постепенно вымирают.

Шагая по Розовому бульвару, он испытывал странные, трудносочетаемые чувства. Ему пришло в голову, что он, кажется, сомневается в том, выполнила ли некая сила, пожелавшая принять облик профессора Леонарда, условия заключённой сделки.

Он отправился на Гору среди бела дня, но, чем выше поднимался, тем глубже становились сумерки, как будто глаза постепенно теряли способность видеть свет. В этих неестественных сумерках он двигался уже знакомым маршрутом по взломанному растениями тротуару мимо домов, которые поджидали лунатиков, сбежавших за край ночи, мимо тишины, заключавшей в себе всю невнятную азбуку глухонемого божка Горы, мимо фонарных столбов с развешанными на них призраками света. Его сердце наливалось соком проклятия.

Услышав ржавый скрип за спиной, он не удивился и решил не оглядываться. На этот раз велосипедистов было трое. Они обогнали его, без труда крутя педали, хотя дорога была разбитая и шла в гору. Краем глаза он успел заметить только бледные лбы и носы — остальное было скрыто под капюшонами и длинными плащами. Ему показалось, что двое из троих — женщины. Впрочем, это не имело значения.

Свернув в переулок, он вскоре увидел дом, где их с Маргаритой принимал профессор Леонард. Само собой разумеется, дом был заброшен и полуразрушен — возможно, даже в большей степени, чем особняки, стоявшие по соседству. На ум приходила старуха, дорого заплатившая за операцию по омолаживанию.

Квинт открыл калитку, висевшую на ржавых петлях, и прошёл по наплывам земли и песка, оставшимся после дождей. Дверь была заколочена, но он без особых усилий сорвал прогнившие доски. Изнутри на него дохнуло сыростью и тленом. Без сомнения, это была резиденция Леонарда, только пришедшая в полное запустение. Относительно сухие углы были затянуты серым бархатом паутины. В тех местах, над которыми прохудилась крыша, стояли невысыхающие лужи.

Квинт ступил на вспученный паркет и ощутил, что пол колеблется под ногами; при каждом шаге из щелей выплёскивалась грязь. Он всё-таки прошёл в кабинет, где картина была примерно такой же: покрытые плесенью стены, диван со вспоротым брюхом, покосившиеся кресла, испорченные холсты. Неплохо сохранилась только таинственная воронка на подставке из нержавеющей стали. Она была обращена раструбом к стене и чем-то напоминала забытый реквизит для ретро-фильма.

Квинт, конечно, не стал испытывать судьбу.

* * *

Его покинула тревога, но не было и подлинной удовлетворённости. Пустота поселилась внутри прочно и надолго. Минуло время жутких чудес. Снова воцарилась спасительная серость.

Квинт не ждал ничьего возвращения. Жертвоприношение на Лысой Горе — это был билет в один конец, даже если всё было подано как эксперимент с пересадкой сознания и сдобрено интеллигентной беседой. Он остался со своей неподвижной жизнью, книгами, работой и ночной тишиной. Иногда он заходит в «ВООКашку» и покупает книги у продавщицы, которая сменила Маргариту. За всё время они не обменялись и десятком фраз. Им не о чем говорить друг с другом.

Квинт окончательно закрыл вопрос о смысле своего существования. Возможно, он был единственным, кто извлёк пользу из всей этой истории. Во всяком случае, ему больше никогда не снились кошмары о Доме на Лысой Горе. Правда, иногда он видит мёртвых девушек, которые медленно катят на велосипедах по шоссе из нигде в никуда. Он точно знает, что это девушки, но образы их лиц ускользают, и то, что ему, посланнику смерти, отказано в таком пустяке — узнавать приговорённых, — наполняет его невыразимой скорбью. Внезапно ощутив его присутствие, они оглядываются через плечо, шарахаются в сторону и гибнут под колёсами тяжёлых грузовиков, которые мчатся по встречной полосе.

Октябрь 2005 г.

Михаил Кликин

Тени под лестницей

Я нашёл этот текст в кладовке квартиры, купленной не для себя. Тридцать восемь листов, вырванных из разных тетрадей, — в клеточку, в линейку, с перфорацией и без оной, мятые и ровные — всякие. Они были завёрнуты в «Литературную газету»: профиль Пушкина — словно портрет на суперобложке.

Литературка-то меня и привлекла — я люблю читать старые газеты. Я развернул её — и увидел эту стопку. Начал просматривать — и уже не мог оторваться.

Это был дневник.

Очень странный дневник.

Странный дневник странного человека.

Да и человека ли?..

Вот пишу — и понимаю, что выгляжу сейчас дико неоригинальным. Как можно начинать повествование с такого стандартного хода? Избитый приём, заезженный штамп, пошлятина — где только литераторы не находили чужие рукописи: и в бутылке, и в ванне, и в кармане.

У меня вот — в кладовке, на полке, заваленной старыми ботинками, заставленной пыльными банками и бутылками.

Но что делать, если всё, что я рассказываю — правда?!

Вернее, почти всё.

Что-то — совсем немногое — я домыслил. Многое поправил. Ещё больше выкинул.

Но суть не изменилась.

Вот эти листы. Сейчас я смотрю на них, я касаюсь их. Они лежат возле клавиатуры компьютера, и мне хочется отодвинуть их подальше, придавить чем-нибудь тяжёлым. А лучше — убрать в ящик стола — на самое дно. И забыть об их существовании.

Я так и сделаю — но лишь после того, как закончу этот рассказ.

Мне жутко. Очень жутко.

Потому, что я верю: в этих бумагах — правда.

Запись первая

Зачем я её послушал? Почему я всегда её слушаю, хотя, казалось бы, кто она такая? Бывшая жена, чужая жена — раздражённый голос в телефонной трубке. Я даже не знаю, как она сейчас выглядит.

Она велела разменять трёхкомнатную квартиру.

И я был не против — действительно, зачем мне большая квартира?

Мне достаточно и однокомнатной, пусть только будет просторная кухня — такая, чтобы можно было там поставить диван. Кухня с диваном — это больше чем кухня. Это уже настоящая комната.

Я давно хотел кухню с диваном.

А жене нужны были деньги.

«Продай квартиру, — сказала она холодным ровным голосом. — Нам с Машей нужны деньги.»

Маша — это моя дочь. Она уже большая. И я не знаю, как она сейчас выглядит.

«Купишь себе что-нибудь поскромней, — сказала жена. — А остаток денег перешли нам.»

Я никогда не умел с ней спорить. Даже когда она стала чужой.

Я продал квартиру.

Вернее, лишился её.

Вот уже вторые сутки я ночую на вокзале.

Дурак! — отчаянно ругаю себя, и морщусь, и трясу головой. — Знал же о риске! Но не захотел лишней беготни, доверился напористому улыбчивому человеку, пришедшему по объявлению. Дурак, дурак, дурак! Что теперь? Куда теперь? В милиции сделать ничего не могут — так они мне объяснили. Все документы чистые — я сам их подписал, безо всякого принуждения. А улыбчивый покупатель больше мне не улыбается. Он страшный человек — как же я сразу этого не заметил?!

Господи, ну что я за дурак!

Завтра опять пойду туда, к нему. И пусть будет, что будет…

Запись вторая

На третий этаж поднимался долго — будто по ступеням эшафота шёл. Встретил соседку, перекинулся парой слов, хоть совсем не хотел разговаривать. Какой у неё был взгляд! Видимо, всё уже знает.

Наверное, весь дом уже в курсе случившегося со мной.

Ну и пусть!

Позвонил в квартиру. Кнопка возле двери моя, а голос звонка чужой, переливчатый, насмешливый. Вышел новый хозяин: в шёлковом халате, босой, бритый, в зубах спичка. Привалился к косяку, глянул сквозь меня:

— Чё?

— Поймите, — говорю ему жалостливо, забыв поздороваться. — Мне совсем негде жить. Вы обманули меня, совсем обманули. Ну купите мне хоть дом в деревне. Какую-нибудь развалюху с печным отоплением. Я не могу без крыши… — тороплюсь, видя, как мутнеют его глаза. И ненавижу себя за слабину в голосе, за дрожь, за неуверенность. — Пожалуйста! Пока лето, я ещё как-нибудь. Но ведь осень, зима — как же я буду?..

— Я те говорил, чтоб ты больше здесь не показывался? — Его пальцы сжимаются. — Говорил. Я тебя предупреждал, что урою, если ещё раз увижу? — Он делает шаг вперёд, прикрывает дверь. — Предупреждал!

Я отступаю, лепечу что-то. Он сильней меня, моложе, тяжелей. Но это не главное. Я знаю, что он страшный человек, что у него много друзей — они все такие же бритые, молодые, здоровые. Я знаю, что у него есть оружие, знаю, что он уже убивал — он хищник, он людоед. А я? Кто такой я? Слабовольный хилый неудачник.

Удар бросает меня на ступени лестницы.

Я задыхаюсь, в животе горячо — но я ещё пытаюсь ему что-то доказать.

Мне дико, мне чудно и обидно — меня бьют в моём доме, меня не пускают в мою квартиру.

Очередной удар отзывается звоном в ушах. Я почти слепну. Во рту — вкус крови. Губы горячие, большие, мягкие. Я уже ничего не понимаю, ничего не вижу, закрываюсь руками, пытаюсь спрятаться от ленивых сильных ударов.

Какое счастье, что не встретил никого знакомого, пока катился с лестницы.

Только в самом низу, в тамбуре подъезда мне почудилось шевеление теней под лестницей, где стояли старые детские коляски.

— Это из двадцать восьмой, — послышался мне сиплый голос.

Кто там был?..

Запись третья

Как пёс зализываю раны, отлёживаюсь. Пробую языком шатающиеся зубы. Нянчу больную руку. Ругаю себя.

Кажется, у меня поднялась температура. То знобит, то в жар бросает. Сознание вялое, растекающееся. Грежу. Запрещаю себе думать о плохом и потому вспоминаю прошлое — всё хорошее теперь только там.

Студенческие годы вспоминаю, поездки в колхоз на картошку, весёлую жизнь в общежитии. Стройотряд астраханский, который свёл меня с Верой — моей будущей женой. Свадьба…

Двенадцать лет жили душа в душу. А потом вдруг всё начало рушиться. Страна, работа, семья. Всё, всё развалилось, рассыпалось в прах…

Стоп! Нельзя думать о плохом. Думай о хорошем, вспоминай, мечтай.

Машенька, дочка. Чистый светлый человечек, нуждающийся в заботе. Как смешно она боялась разных пустяков — старинной иконы, стоящей в шкафу, оленьей головы, висящей в прихожей, ночной темноты и кладовки в маленькой комнате.

Она уже в школу ходила, но ещё верила в буку, живущего за дверью кладовки. В страхе своём не признавалась, стеснялась его, но иной раз, проснувшись ночью, вскрикивала негромко и звала меня — отца, способного защитить…

Как быстро всё переменилось, как скоро я стал ненужным и жалким. Теперь я пугаю её больше, чем тот безликий бука.

Самое ужасное в том, что я её понимаю.

Как же она, наверное, выросла. Совсем взрослая уже, должно быть. Кто теперь её защищает? Что, если какой-нибудь молодчик вроде того, что занял нашу квартиру? Наглый, бритый, татуированный, с машиной, с пистолетом, с деньгами.

И что теперь я? Пустое место!

Запись четвёртая

Днём ходил в свой двор. Надеялся встретить знакомых, чтобы попросить хоть немного денег. Видел соседку — но она сделала вид, что меня не знает. А я не решился к ней подойти. Возле мусорных баков нашёл сумку с бутылками. Сдал, купил аспирин и булку. Сходил за водой на соседнюю улицу, там есть колонка. Умылся.

Хочу в ванную! Боже, как же я хочу забраться в ванну или хотя бы встать под горячий душ!

Нашёл бритву, кое-как побрился. Рука почти уже не болит, но на ноге вылез огромный чирей — мешает ходить.

Нельзя, нельзя опускаться!

Постирал носки и рубашку.

Ближе к вечеру обнаружил, что сарай, в котором я отлёживался несколько последних дней, облюбовали подозрительные молодые ребята, похоже наркоманы.

Ушёл от греха подальше.

Переночую на улице. Ночи стоят на удивление тёплые.

Запись пятая

Как же я, оказывается, одинок! Раньше этого не замечал. Но вот случилось несчастье — и кому я нужен, кто мне поможет? Старые соседи ссуживают иногда небольшие деньги — но я стесняюсь их брать, а они стесняются давать. Физически ощущаю, что им неприятно меня видеть, — но нисколько их не осуждаю.

А что стал бы делать я, если бы на улице оказался кто-то из них? Пустил бы жить к себе? Конечно, нет. Смущался бы, при встрече опускал глаза, торопился бы дать мелочь или мятую десятку, откупиться от встречи, от разговора, от совести — точно как они сейчас.

Я уже почти и не хожу к нам. И знакомых стесняюсь, и обманувшего меня человека боюсь. Он ведь не просто квартиры меня лишил. Он документы мои отобрал, все вещи куда-то вывез — уничтожил любое напоминание обо мне. А стану мешаться — так и меня уничтожит.

Решил! — переживу зиму и уеду. В глушь, в деревню. Тихо поселюсь в брошенном доме, расскажу сердобольным бабушкам свою историю, попрошу на развод картошку, лук, цыплят попрошу. За грибами стану ходить, рыбу ловить…

Глупо начинать в таком возрасте новую жизнь! Но что ещё остаётся? Обитать в городе, словно бездомный пёс, питаться с помоек, ночевать на вокзале — и паршиветь, дичать, опускаться?..

Только сейчас понял, что я ещё чего-то жду, ещё на что-то надеюсь. Потому стараюсь не уходить далеко от знакомых мест.

Как же трудно расстаться с прошлым!

Нашёл укромное место в кустах за теплотрассой. Притащил со стройки два листа пенопласта, на помойке нашёл лист шифера и много картонных коробок — из всего этого соорудил подобие шалаша. В десяти шагах ходят люди — но им меня не видно. Здесь можно жить, будто в логове — но только до холодов.

Думаю, что делать дальше…

Запись шестая

Не вытерпел — зашёл в свой подъезд. Поднялся до своей квартиры. Дверь уже другая, бронированная — чужая. А кнопка звонка всё та же — моя.

Что теперь там внутри? Посмотреть бы. Найти бы своё.

Единственное место, где я был счастлив, — вот что такое моя квартира. Потому так и тянет сюда…

Меня спугнул шум за дверью.

Странно. Я точно знал, что в квартире никого нет. И тем не менее, я отчётливо слышал шум — будто кто-то, особенно не скрываясь, подошёл к двери с той стороны, щёлкнул крышечкой дорогого глазка и, громко сопя, на меня уставился.

Я испугался.

Внезапно я вспомнил буку, которого так боялась дочка.

Я почти его увидел — стоящего возле дверного глазка, в полушаге от меня.

Глупость, конечно. Нервы. Разыгравшееся воображение.

Или… Нет, нет, нет!

Я сбежал, чудом не упав по дороге, не поломав ноги и не пробив голову.

И снова во мраке под лестницей мне почудилось движение. И опять я услышал голос:

— Скоро будет наш.

«Наш-ш-ш», — будто змеи клубились там среди ржавых колясок.

Никогда не нравилось мне то тёмное место. Всегда, войдя в подъезд, я торопился его миновать. Оттуда ощутимо веяло угрозой, там могли прятаться грабители или… Или кто похуже.

Что за чушь лезет мне в голову?! Может, я болен?

Наверное, почти наверняка — я болен, я в расстройстве, у меня расшаталась психика. Мне бы нужно какое-нибудь лекарство — валерьянка? ноотропил? — я не силён в медицине и потому пью настойку боярышника, аптечными дозами пью — алкоголь немного успокаивает, я крепче сплю, меньше тревожусь.

Так легче…

Сбился. Отвлёкся. Слегка пьян…

На улице я посмотрел наверх, на окна своей бывшей квартиры. И — клянусь! — увидел, как дрогнула занавеска на окне.

Там кто-то был.

Он стоял за дверью, когда я к ней подошёл. Он следил за мной, когда я спустился вниз.

Кто?! Кто?! — это не даёт мне покоя.

Запись седьмая

Чувствуется близкая осень. Ночами холодно. Я успел привыкнуть жить на улице — но теперь мёрзну. Натаскал в свою берлогу рваных матрасов и прочего тряпья, устраиваюсь на них как в гнезде. Содрал с теплотрассы изоляцию, теперь жду, когда включат отопление. И успокаиваю себя, разговариваю с собой: тебе, говорю, грех жаловаться. Вчера на вокзале видел нищего, он босой сидел на бетонном перроне. Подошёл, спросил, где он живёт. Оказалось, здесь же — под этой же бетонной плитой, в норе-расщелине, забитой мусором и газетами.

У меня-то лучше. У меня почти дом. Почти лачуга.

Вчера весь день ходил по городу. И поражался, сколько же кругом нищих. Раньше и не видел их, не замечал. Пробегал мимо, отворачиваясь. А теперь — будто глаза открылись. Поговорил ещё с двумя — помимо того, что сидел на перроне. Они даже милостыню не клянчат, говорят, бесполезно. Живут как бродячие псы.

Невыносимо смотреть на таких людей.

Когда поеду в деревню, попробую уговорить их отправиться со мной. Хотя вижу, что им это не нужно, они не мыслят уже другой жизни.

Я не такой, нет. Я пишу, связано излагаю свои мысли — я не отупел. Я стараюсь мыться, стараюсь стирать одежду. А ещё у меня есть дом — крохотная лачуга из картона и пенопласта. Она куда уютней туристической палатки. А я ничем не хуже отдыхающего в лесу туриста.

Запись восьмая

Схожу с ума?

Происходит что-то невообразимое, что-то невозможное. Я начинаю видеть странные вещи. То, что раньше составляло мою жизнь, теперь ушло на второй план, словно дымкой подёрнулось, размылось, поблекло. И сквозь этот мутный фон начинает проступать нечто совершенно мне незнакомое, пугающее, страшное.

Не верю своим глазам, свои ушам — всем своим чувствам.

Галлюцинации! Да, галлюцинации!

Я болен, я сильно болен — больше не знаю, чем объяснить происходящее со мной.

Запись девятая

Два дня лежал в берлоге, никуда не ходил, лечился боярышником. Кажется, мне чуть лучше. Но — чёрт возьми! — я начинаю бояться большого мира. С ним определённо что-то происходит.

Сегодня пойду в свой дом клянчить деньги у соседей. Стыдно. А, впрочем, ладно! Не обеднеют. Я же не по сто рублей прошу. Десятка — это максимум, на который я рассчитываю.

Вот только наберусь храбрости — и сразу отправлюсь.

Запись десятая

Это невыносимо! Это невозможно!

Я видел их! Я говорил с ними!

Напьюсь! Сейчас же! Только бы забыть эти лица!

Неужели со мной всё кончено?

Не верю, не верю, не верю…

Запись одиннадцатая

Теперь пьян. Так лучше. Могу рассказать, что произошло. Должен рассказать. А то эти истерики на бумаге мне самому неприятны. Так хоть будет ясно, почему я взвинчен.

Итак: сегодня после полудня я отправился обходить знакомых. Двери открыли только трое. Они смотрели сквозь меня, когда я просил у них денег, — будто не могли сфокусировать на мне плавающий взгляд. Их лица были похожи на обмылки. Кажется, они с трудом меня понимали.

Но дали сорок рублей.

На четвёртом этаже на окне лестничной площадки подобрал пять пивных бутылок, сунул в пакет, который теперь всегда ношу с собой.

Постоял у своей квартиры, испытывая жгучее желание позвонить. Знал, что хозяина нет, но предчувствовал, что звонок мой заставит кого-то зашевелиться.

Кого?

Не подобного ли тем, что живут под лестницей?

Стоп! Забегаю вперёд…

Постоял у двери и побрёл вниз. Наткнулся на соседку с пятого этажа. Поздоровался. Она повела себя странно: вздрогнула, дёрнулась, и заторопилась — почти побежала по ступенькам.

А потом я услышал песню.

«Вставайте, товарищи, все по местам, последний парад наступает…»

Галлюцинация — решил я. Но, спустившись ниже, вдруг понял, что песня доносится из-под лестницы, где мне уже не раз чудилось движение.

И я заглянул туда — за коляски и ржавые санки.

Там оказалось больше пространства, чем я всегда думал.

Там в глубокой тьме тлел крохотный огонёк, а вокруг него сидели люди.

Впрочем, нет, не совсем люди.

Там сидели СУЩЕСТВА, похожие на уродливых людей. Они были невысокого роста, горбатые, колченогие. Их бледные лица были раздуты и напоминали неровные комки теста. Волосы — у некоторых как грязная пакля, у других как звериная шерсть. Одежда — сплошь рваньё.

«… Врагу не сдаётся наш гордый „Варяг“…»

— Привет, — сказало одно из этих существ, поворачиваясь ко мне. — Водка есть?

— Нет, — на автомате ответил я.

— Будет, приходи, — сказало оно.

— А вы кто? — очумело спросил я.

— А то ты не видишь… живём мы тут…

Они действительно там жили — и, кажется, довольно давно. Как же я раньше их не замечал? Почему их не гонят отсюда? Почему им позволяют здесь находиться?

Всё это промелькнуло в моей голове в одно мгновение.

Второе мгновение дало разгадку — никого тут нет. Это лишь моя галлюцинация. И живёт она не под лестницей, а в моём больном мозге.

Запись двенадцатая

Я вижу их всё больше, всё чаще. Они всюду. Уродливые и страшные. Отвратительные, отталкивающие. Они сидят на тротуарах, роются в урнах, справляют нужду в кустах, в лифтах, за гаражами. Они ютятся под лестницами, они оккупируют дома-развалюхи, они обитают в подвалах и на чердаках. Они всюду, буквально везде — в парках они ловят собак, на свалках ищут одежду и прочее барахло, с помоек тащат еду, на рынках воруют кошельки. Они паразиты, как клопы, как тараканы. Но клопов и тараканов можно увидеть, включив ночью свет, их можно поймать и раздавить, а эти — совершенно неуловимы, абсолютно невидимы.

Я один их вижу.

Всюду.

Это потому, что я постепенно становлюсь таким же, как они.

Запись тринадцатая

Это не галлюцинации. Теперь я в этом уверен. Эти существа абсолютно реальны. Все они когда-то были обычными людьми, но потом их жизнь сломалась — и они изменились. Они опустились — и оказались на самом дне мира, куда взгляд обычного человека не может проникнуть.

Это словно параллельные пространства. Да, да! Именно так! Мы здесь, рядом, мы живём в одном мире, но в разных его плоскостях.

Когда-то я читал, что пчёлы не замечают, не воспринимают людей, не знают об их существовании. Так уж они устроены.

А благополучное человечество не подозревает о существовании другой вселенной — вселенной изгоев.

Вчера я, уже ничего не боясь, ходил к своей квартире — и нос к носу столкнулся с новым её хозяином. Он не увидел меня. Он прошёл рядом — я мог бы его пнуть, мог бы толкнуть, подставить ногу, ударить по голове.

Наверное, он даже ничего не понял бы.

Как же я его ненавижу!

Другие люди тоже не замечают меня. Не все. Но большинство.

Вчера я воспользовался этим и украл бумажник.

Нет, мне не стыдно. Документы я вернул — подбросил к двери. А денег там было сто тридцать рублей. Я никого не разорил.

Нужно бояться собак. Они нас чуют.

Ещё я опасаюсь милиционеров. Многие из них меня всё ещё замечают. Думаю, это временно.

Дна я пока что не достиг.

Но я туда стремлюсь.

У меня есть план…

Запись четырнадцатая

Наблюдаю. Анализирую.

Они разные. У них существует определённая иерархия (очень долго вспоминал это слово — чувствую, что тупею). Те, что обитают на улице — самые низшие. Они держатся стаями, и воюют с другими подобными стаями. Из-за помоек воюют, из-за еды, из-за пространства. Другие селятся в домах — в подвалах, в подъездах, на чердаках. Их меньше, они образуют подобие семей. Они обычно сильней тех, что живут на улице, хитрей и умней. Но выше их стоят «домовые» — живущие в квартирах бок о бок с обычными людьми. Эти пользуются всеми благами, не знают проблем с едой, и даже с домашними животными находят общий язык.

За последнюю неделю обошёл все окрестности. Трижды дрался. Они слабы. В подвале дома номер десять на Минской улице я легко одолел троих мужчин.

В иерархии я стою выше их. Физически я более развит. И мой ум гораздо острей.

Эти, уличные — почти животные.

Моё место не с ними.

Экспериментировал. Подсаживался к обычным людям, придвигался в упор, заглядывал им в лицо. Они меня не замечают, но какое-то чувство заставляет их отодвигаться. Если я их касаюсь, они вздрагивают и либо начинают чесаться, либо ищут на себе насекомых. Одного я сильно ударил в лоб — и тогда он меня увидел.

Делаю вывод: надо вести себя тихо.

Странно: в зеркалах и в витринах я с трудом различаю своё отражение. Приходится напрягать глаза и всматриваться.

Осталось подождать немного.

Нестерпимо хочу домой.

Запись пятнадцатая

Привык к зиме. Морозов почти не ощущаю. Когда очень холодно, иду с водкой в подъезд под лестницу. Разговариваем о разном, много поём. Они глупые, но лучшей компании мне не нужно. Узнаю много нового о жизни.

А пишу всё реже и реже. Заставляю себя, голова должны работать. Но вроде не о чем писать. Зато много читаю, когда светло. Люди теперь выбрасывают много разных книг. Особенно нравится читать цветные журналы.

Когда не очень холодно, живу в своём доме. Как эскимос. Как чукча. Снега навалило много, дом завалило с крышей. Получилась такая снежная избушка. Забыл как называется. Внутри тепло — особенно если прижаться к трубе.

Ем совсем немного. Но всегда сыт. Даже чудно.

Хорошо живу. Жду весну.

Запись шестнадцатая

С крыш капает. Слякоть и неприятно.

Самое время.

Вчера ходил на разведку. Разговаривал с домовым через дверь. Его зовут Саша, он уже старый. Помнит мою дочку. Говорит, она его несколько раз видела. Маленькие дети нас могут увидеть, я знаю.

Меня тоже помнит. И жену.

Я ему угрожал. Велел убираться.

Он просил неделю. Хочет перебраться к соседке. Там пока свободно.

Боится меня.

Ещё бы — я хозяин.

Разрешил ему. Вернусь домой через семь дней.

Скорее бы!

Запись семнадцатая

Сегодня!

Собираюсь. Вещей почти нет. Складываю эти записи.

Избушку оставлю Вадику. Он из уличных, но совсем не глуп. Просто слабый. И много пьёт.

Даже жалко всё бросать. Уж вроде и привык.

Нет! Хочу домой! Там есть телевизор и ванна и диван.

Там лучше.

Сейчас иду…

Вот сейчас…

Запись восемнадцатая

Как всё просто. Позвонил. Он открыл. Наверно думал мальчишки балуют. Выглянул, посмотрел вниз по лестнице. Никого не увидел.

А я спокойно боком прошёл мимо. вошёл в квартиру.

В свою квартиру.

В прихожей другие обои и мебель другая. Оленьей головы нет. Зеркало напротив двери, его раньше не было. И тумбочки не было. Ничего моего не осталось. И так везде — во всех комнатах, на кухне и даже на балконе. Но всё равно это моя квартира. Я её знаю. Я помню, какой она была, когда здесь жила моя семья.

Я вернулся домой.

В кладовке много места. Поселюсь там.

Но не собираюсь торчать в ней всё время.

Запись девятнадцатая

Он чужой!

Не могу жить с ним рядом. Не хочу.

Ненавижу! Ненавижу!

Сегодня ночью я подошёл к нему и долго смотрел, как он спит.

Он отвратителен.

Я многое о нём узнал. К нему часто приходят друзья, и они говорят о делах — мне противно их слушать. Ещё они говорят о развлечениях. Они мучают молодых девушек, а потом хвастаются этим. Вспоминаю дочку. Может, у неё такой же друг?

Я решусь.

Честное слово, решусь.

Вчера они гуляли втроём. До утра шумели. Приходил милиционер, но сразу ушёл. Они грозились узнать, кто его вызвал. Потом опять были женщины.

Как же это всё мерзко…

Запись двадцатая

Я словно в раю. Когда никого нет дома, я смотрю телевизор. Я снова стал читать хорошие книги. Откуда они у этого недочеловека, зачем? Я принимаю душ. В холодильнике всегда есть еда. Впрочем, я не сильно в ней нуждаюсь. Я очень изменился. Боюсь признаться себе в этом — но, кажется, я больше не человек. Я кто-то другой. Вылупившийся из старой оболочки — так бабочка выходит из кокона.

Я — человек-невидимка.

Я могу всё. Мне всё дозволено.

Не боюсь его больше.

Вчера облил его красным вином. Позавчера выкинул в окно бутылку водки. Одному из его дружков отрезал волосы.

Не могу удержаться. Хоть и ругаю себя каждый раз за это.

Он приглашал попа. Тот махал кадилом и кропил святой водой. Обрызгал и меня. Что толку? Я не чёрт. Я — хозяин этой квартиры.

Запись двадцать первая

По ночам наваливаюсь на него сверху и душу. Не даю двинуться. В полночь включаю телевизор на полную громкость. Сбрасываю с полки книги. Рву простыни. Рисую на зеркале разные знаки и буквы.

Он боится, я это вижу.

Когда ложится, оставляет свет в других комнатах. Под подушкой прячет пистолет и фонарик. Всё чаще вызывает себе подружек — при них я веду себя тихо. А сегодня он врезал замок в дверь спальной комнаты. Что ж, даже если он сумеет там без меня запереться, я всё равно смогу стучать и царапать дверь.

Я здесь хозяин!

Я заставлю его отсюда съехать.

Не будет ему никакой жизни!

Запись двадцать вторая

Перестарался.

Но ничуть не жалею.

Только холодок в груди — я убил человека.

Да, он, наверное, заслуживал смерти. Но сейчас мне как-то неуютно, и тошно, и муторно.

Я лишь хотел выгнать его из квартиры, как он сделал это со мной.

Этой ночью он заперся в спальне, но я был уже там. В два часа ночи я сел ему на грудь. Я душил его, и чувствовал, что ему сниться кошмар. Потом он проснулся. Вокруг была непроглядная тьма, хотя вечером он оставлял включённой лампу на тумбочке. Он захрипел, задыхаясь, вырвал правую руку из-под одеяла. Ударил ладонью по невидимой кнопке. Но лампа не зажглась. Я выдернул её из розетки.

Он задёргался, пытаясь меня скинуть. Но я крепко держался.

Он вытащил пистолет из-под подушки. Но я увернулся от выстрела, и выбил оружие из его руки.

И тогда он выхватил фонарь.

Луч света ударил меня в лицо. Я совершенно ослеп, я ослабил хватку. Но он уже не пытался вырваться. Он вдруг весь обмяк, и воздух вышел из него, как из проколотой шины.

У него не выдержало сердце.

Думаю, я знаю, почему. Уверен.

Он увидел меня.

И умер от ужаса.

Запись двадцать третья

Наконец-то всё кончилось: шум, сутолока, милиция, чужие люди.

Теперь я один. В своей квартире.

Теперь у меня всё хорошо.

Жду. Знаю, что рано или поздно у меня появятся новые жильцы. Я не собираюсь им мешать. Опять займу кладовку. Стану жить тихо, ничем себя не выдавая.

Если, конечно, они будут хорошие люди.

Ну, а если нет… Что ж…

Тогда придётся напомнить им, кто здесь хозяин.

Андрей Басирин

Та, что приходит вопреки

1

Мартовское солнце играло в стёклах буфета радужными рыбками. Димур сидел у окна и листал книгу. Время от времени он поглядывал в окно, проверяя: ничего не изменилось? Двор пересекала тройная цепочка следов. Она решительно, словно нож раскройщика, сворачивала к подъезду, а затем бросалась прочь. Девушка в чёрном топталась у мусорных баков, не отваживаясь войти.

— Давай уж, решайся, гил, — бросил Димур вполголоса, — чай прогорчит.

И девушка услышала его. Беспомощно поведя плечиком, зашагала к подъезду — словно в омут бросилась.

Димур налил чаю: себе в пиалу с летучими мышами, гостье в кружку. За спиной уютно гудел холодильник. На белой эмали его дремал игрушечный щенок с магнитами в лапах. К щенку этому гости относились загадочно. Не один, так другой подвешивал зверька на краю пропасти: передние лапы на крышке, задние в воздухе.

Люди опытные скажут, что это крик о помощи.

Димур же считал, что его гости забыли порох господа.

Звонить гостья не стала. Она топталась под дверью, не решаясь войти.

— Открыто, — позвал Димур. — Входи-да, не бойся. Я-человек говорю.

Замок щёлкнул.

— Здрасьте. — Гостья придержала сползающий с плеча рюкзачок. — А я к вам. Можно?

Робость различается по возрастам. Бывает детская — озорная, щенячья. Годам к шестнадцати она становится хмурой и насупленной, чтобы смениться очаровательной сутулостью двадцатилетия. Вот как сейчас.

— Мне сказали, кроме вас, никто не поможет. Это правда, да?

— Правда. Садись, гил, — Димур протянул кружку с чаем. — Звать-то тебя как?

— Тамой. Томкой только не зовите, — предупредила она сердито. — Я вам не собака.

Снег таял на шубке, заставляя мех топорщиться чёрными иглами. Димур разглядывал третью. Скуластое лицо, удивительно белая кожа, волосы в тон шубке… вернее, наоборот. И — вызывающе розовая прядь надо лбом. И — чёрные тонкие колготки (хотя по мартовским погодам лучше бы джинсы).

— Тама, — проговорил он. — Утро начинается с доброй удачи. Ты ведь не знаешь этого слова, маленькая гил?

Ресницы вверх-вниз. Тама пожала плечиками и беспомощно улыбнулась.

— Садись, Тама, я-человек говорю. Когда ты сбежала из дому?

— Сегодня… сейчас то есть. — Она взяла кружку и осторожно отпила. — Да! — вдруг выпалила она. — Вы же не знаете! Я ночью все поняла. Ну… что я особенная. И куда идти сразу поняла.

Веки Тама чернила густо-густо — видимо, так полагалось в её представлении женщинам-вамп. Утром она ревела, и на щеках остались едва заметные чёрные полоски.

— А чему вы будете меня учить? — спросила она деловито. — Против вампиров, да?.. Или, — понизила голос, — вы тёмный? Я и тёмной могу, не думайте! У меня даже вон…

Она схватилась за рюкзачок. Рукав шубки мазнул Димура по пальцам, выбивая пиалу.

— Ой!..

Движения его Тама не заметила — таким быстрым оно было. На рукаве Димура, там, куда плеснул кипяток, расплылось влажное пятно. Спасённая пиала дымилась в руке.

— Цы-ыпа. — Тама потрясённо выдохнула: — Вы её поймали! Но как?!

Димур не ответил. Поставил пиалу на подоконник — подальше от края, от непредсказуемой гостьи — и взял со стола чайничек.

— Она у вас любимая, да? Учитель подарил?

— Учитель… Я её украл. У Ян… у одной гил вроде тебя.

— Значит, любимая, — отрезала Тама. — А на вид такая уродская, с мышами… — И спохватилась: — Слушьте, а чему вы меня учить будете? Боевке? Ну, в смысле магии боевой?

Обожжённое колено саднило. Димур покачал пиалу в пальцах (летучие мыши укоризненно взмахнули крыльями) и приказал:

— Раздевайся.

— Чего?..

— Раздевайся, говорю. Это первый урок.

Пальцы Тамы потянулись к верхней пуговице шубки и замерли. Глаза подозрительно блеснули:

— Вы… серьёзно?!

— Совершенно. И не реви, опять тушь потечёт.

Напоминание про тушь и про «опять» подействовало. Тама растерялась. Стянув чёрный с розовым свитер, она застыла, зябко обнимая себя за плечи.

— Юбку… тоже?..

— Юбку оставь пока. И бюстгальтер не надо, с ним ясно все, вот сапоги сними. — Фразы ложились барабанной дробью. В их ритме билась жестокая сила приказа. — Стань у стола, где свет.

Димур осмотрел шубку и с сожалением бросил на стол. Поднёс к глазам свитер; ткань затрещала искрами статического электричества.

— Мне холодно!

— Стой-жди, маленькая гил. Я-человек говорю. «Цыпа, — дёрнула плечом Тама. — Словно с армейским барабаном разговариваешь».

Димур обошёл вокруг Тамы, разглядывая мочки её ушей. Заставил вытянуть в стороны руки и осмотрел пальцы.

— Порох господа… без ауры, да. Выворачивай карманы. До сих пор Тама крепилась. Но тут уж, конечно, не выдержала:

— Как это — без ауры?! Я что — мертвячка?! И карманов у меня нету!

— Ц-ц-ц, маленькая гил. Нет так нет, рюкзачок покажи.

— Не стану! — она прижала рюкзак к груди. И вдруг рванула завязки: — Да на, подавись! А то, что у меня миссия… что я с детства всем чужая… это плевать?! Да?..

На стол посыпалась разная мелочёвка, что обычно копится в девчачьих рюкзачках: просроченные билеты, фломастеры, монетки. Помаду и духи Димур отложил сразу. Поколебавшись, добавил к ним фонарик. На «дерринджере» его взгляд задержался:

— Бандитов боишься?

— Одного, — хмуро отозвалась Тама. — Который пистолет подарил.

— А пули — почему серебряные?

Девушка засопела. Весь вчерашний вечер она убила на возню с серебрянкой. Тогда эта идея казалась превосходной. А сейчас… Куча отвергнутых вещей росла: билеты, грубо оструганный колышек, флакон с мутной водой.

— Это зачем? «Ты тринадцать картечин козьей шерстью забей»… — Димур щелчком отправил в кучу патрон двенадцатого калибра. — На оборотней охотишься?

— Слышь, ты, — разозлилась Тама, — хва издеваться, да? Декольте мёрзнет.

Димур протянул ей свитер:

— Одевайся, маленькая гил. Спасибо тебе.

— Че спасибо-то? — опешила Тама.

Димур вытащил из горки вещей головку чеснока.

— За это, храбрая, безрассудная гил. — Жёсткие ритмы в его интонации понемногу смягчались. — Это послание без надежды. «Тама» на языке моего народа. Доставила ты его быстро, я-человек говорю. И чья-то добрая жизнь вернулась в руку господа. Стой-жди здесь.

— Цы-ыпа… Эй, постой! — Да?

— Димур, слушай… — Девушка сдула со лба непослушную прядь. — А послание — куда?.. И почему послание, когда это чеснок?.. — Она нервно сгребла со стола «дерринджер», затем бросила обратно. Прижала ладони к груди: — Димчик… У меня же миссия!..

— Вот твоя миссия, — Димур показал чеснок. — Другой не будет. Извини.

— Как это?.. Я, значит, как дура… пёрлась… — губы её задрожали.

Димур не дослушал и вышел из кухни.

…К девушкам на Земле обращаются по-разному: «мисс», «донья», «мадемуазель», «эй ты». Обращения «гил» Тама что-то не припоминала. Хоть выглядел Димур вполне обыденно: невысокий, белобрысый, на носу веснушки, но Тама не обманывалась. Он странный! Жаль, цвет глаз не запомнила… наверное, голубые. Должны быть голубыми или серо-стальными. Что ещё? Джинсы вытерты на внутренней стороне голени. Потому что ноги кривые. Как у кавалериста.

Девушка прошлась по кухне. Взяла с подоконника книгу, перелистала. В первый миг буквы показались ей незнакомыми. Затем они перетекли друг в друга, складываясь по-особому, и Тама прочитала: «Послания из Слаг-Равина. Пилообразная зелёная аура (рис. 74). Денеб — фиолетовая аура и кремовая кайма с невыраженной фрактальной структурой. Денеб-1 и Денеб-3 отличаются лишь частотой пиков (рис. 75)». На той же странице переливались объёмные картинки: гелевая ручка «Forpus» в зелёной ауре (как было обещано) и голый мальчишка с равнодушным отталкивающим лицом.

Девушка испуганно оглянулась на дверь. К счастью, Димур возился в соседней комнате, так что Тама спокойно могла рассмотреть глупую картинку.

Позавчера она села на диету. А вчера (четырнадцатого, только не февраля, а марта) к ней пришёл Валентин.

Ввалился он в три часа пополуночи, что, говоря прямо, и вчерашним-то не считается. Несло от него селёдкой и «Джек Дэниэлсом». В сортах виски Тама разбиралась слабо, зато она прекрасно разбиралась в Валентине.

— Чего тебе, цыпа? — начала она и осеклась.

Из-под полы пальто торчали стебли. Колючие, тёмно-зелёные, изломанные по самое не могу. В Валькином шарфе запутался сморщенный махровый бутон — словно ломтик розовой ветчины. Из кармана выглядывала банка шпрот.

— Том-м-м-м, — мелодично промычал Валентин. Собравшись с духом, он начал расстёгивать пуговицы пальто. Из-под пальцев вывалился неопрятный комочек, в котором с трудом угадывалась обгоревшая долларовая купюра. — А я того… с влюблюбле… тебя…

— Спасибо.

— Да, Томусь. Я того… п-предложение шёл д-делать… — Он полез в карман. — От кторого невозможно…

Обнаруженная в кармане банка шпрот поразила его до глубины души. Он тряс её, словно надеясь, что та превратится в бархатный футляр, и заискивающе поглядывал на Таму, приглашая разделить с ним изумление.

— С днём, Томусь! Я тебя люблю. Люблю как… как сорок тысяч…

— Долларов?

— Б-братьев. Я, может, к твоим ногам…

И заснул. Тут же, на коврике. Тама, как могла, втащила его на диван, а могла она плохо. Сидящая на диете двадцатилетняя девчонка вообще мало что может. Ни коня остановить, ни в избу.

Утром её накрыл зов. Она ушла из дома, накрепко решив больше сюда никогда не возвращаться.

…Он вообще неплохой человек, Валька-то. Можно сказать — цыпа. Но бандит. Тама о нём только хорошее слышала: и Робин Гуд он, и вообще. Однажды Леньку Кибенематика дедовским «шварцмессером» порезал. Они об анимэ поспорили, и Ленька сказал, будто «Унесённые духами» Миядзаки — это мура для баб. Ну ерунда, правда? С «Унесёнными ветром» перепутал.

Ленька провалялся в больнице два месяца. А Валентина с тех пор уголовники прозвали «Миядзаки».

Комната, куда ушёл Димур, выглядела бедно. Радужное зеркало на стене, тюфяк, компьютерный стол с помигивающим лампочками кибернетическим монстром, этажерка, вся уставленная разномастными шахматными конями.

— Стой на месте, гил, — не оборачиваясь, приказал Димур. — Ты и так зашла далеко.

«У него что, глаза на затылке?» — удивилась Тама.

Димур подошёл к компьютеру и отщёлкал на клавиатуре сложный ритм. Радуга сошла с зеркала, открывая чёрное закатное небо и витые шпили замка. От неожиданности Тама ахнула.

Димур размахнулся и швырнул чеснок в зеркало. Пробив невидимую границу, тот расправил крылья и нетопырём умчался к замку.

— Цы-ыпа… — только и смогла сказать Тама.

— Вот твоя награда, гил. — Димур протянул девушке пачку денег и блюдце со щепоткой крупной сероватой соли. — Выйдешь отсюда, не оглядывайся. Соль господа разъест твою память, я-человек говорю. Ты проживёшь счастливую жизнь.

— Нет.

— Почему?

— Не хочу. — Тама демонстративно уселась на пол. — Не хочу я счастливой жизни. Думаешь, пнул под зад и все, да?! А вот фиг тебе. — И добавила устало: — Мне некуда идти.

— Почему, гил?

Тама вздохнула и призналась:

— Я слабая. Я у одного мерзавца в… в… — она поискала слово, но не нашла, — в общем, он на меня глаз положил. И все. Парни как чумную обходят. Один вообще без вести пропал — в день святого Валентина. Понимаешь? — Она на четвереньках подползла к Димуру и схватила его за руку. — Слушай… Ты не хочешь учить, ладно. А может, — она с надеждой кивнула в сторону зеркала, — там научат? Мне сила вот так нужна!.. Валент, он ведь никто и звать никем!.. Но живёт как заговорённый. И все его боятся. А я — ненавижу! Сильнее жизни ненавижу!!!

Димур поднял девушку с пола. Та не сопротивлялась.

— Помоги! Прошу тебя!

— Ты забыла руки господа, гил. Что ж… Я расскажу тебе. Слушай и слушай.

Туман затянул зеркало. Скрылся замок под тусклым свечением жидкого олова, исчезли шпили, погасло небо цвета мазутного пламени.

— Порой случается, что зов о помощи не может дойти. Людей разделяют океаны, лиги и мили пути, века или чужие миры. А от того, дойдёт послание или нет, зависят чьи-то жизни. И тогда человек отправляет таму. На языке Браваты, моего народа, — «то, что дойдёт вопреки». Это может быть бутылка с письмом, брошенная в океан, стрела, отданная на волю ветра, пёс, несущий пакет за ошейником.

Рано или поздно все они попадают на Землю. Сперва в виде неясного беспокойства, обрывка души — ищут человека, способного воспринять их, сделать явными. Потом обретают форму. Слово «там» вашего языка — искажённое браватийское. Как и слово «томиться».

Но не каждый способен вынести бремя тамы. Тоска о несбывшемся слишком сильна. Она лишает покоя и сна, толкает на необдуманные поступки. Слабые торопятся избавиться от непосильной ноши: кто-то превращает её в песню, в книгу, кто-то ищет утешения в играх. Некоторые упиваются нытьём и жалобами; таких тама покидает раньше всего.

Лишь самые упорные идут до конца. Рано или поздно они оказываются у этого зеркала: ведь я живу во всех городах мира. Ты зря отказалась от соли господа, гил. Тяжело жить, зная, что ты — всего лишь почтовый голубь в клетке.

— Но… Но, Димчик, ведь миссия… Я же чувствовала, что я — особенная!

— Прими мою печаль.

— Ни фига, — Тама зло сдула со лба розовую прядь. — Это не может быть так. Ты ведь что-то недоговариваешь, да? А если кто не отдаст?

— Иногда человек забывает порох господа и присваивает таму. Тогда сила, запертая в ней, творит чудеса.

— Ага. Например, банку шпрот — в «Ролекс».

— Что-что?..

— Ничего, я так.

— Так… На время обманщик получает небывалое могущество. Но порох господа горит быстро. Рано или поздно тама сожрёт упрямца.

— А отправленную таму вернуть можно?

— Нет.

— Ясненько. — Чтобы Димур не видел её лица, девушка отвернулась. — Ну, спасибо за участие. Огромненькое! Я пойду?

Отчаянно горбясь, она потянулась за рюкзачком. «Мне бы только отсюда выбраться, — мелькнуло в голове. — А там до реки — и все».

О том, что Москва-река ещё подо льдом, Тама старалась не думать.

Ох, она дура. Припёрла чесночок, идиотка. Сама, своими руками силу отдала! Миссия у неё, блин!

Уже на кухне, когда она кидала в рюкзак ставшую ненужной мелочёвку, её настиг голос Димура:

— Постой, гил. Не взяла деньги, возьми другое.

— ?

— Ты можешь отправить таму. Отсюда она дойдёт мгновенно.

— Таму?! — Она выпрямилась. — Кому?

— Кому угодно.

— А если… — Она облизала внезапно пересохшие губы. Кричать из комнаты в комнату показалось ей ужасно глупым. — А если я потеряла этого человека? Ну… его месяц уже как нет?..

— Это неважно.

— И… и я увижу его в зеркале?! — В комнату с шахматными конями девушка просто ворвалась.

— Конечно. Отдай мне свою самую ценную вещь. И пиши письмо, которое хочешь переслать.

Ломая ногти о застёжку, Тама рванула с запястья золотой браслет.

— Вот, держи! Я… я сейчас!..

Димур с интересом осмотрел переданные ему часы. «Rolex Lady Oyster». Сапфировое стекло, циферблат «шампань» с сахаринками бриллиантов. Он нечасто покидал свою квартиру, но кое-что о мире людей знал. От часов несло чванством и большими деньгами.

На оборотной стороне чёрными искорками вспыхивала гравировка: «Принцессе Тамаре от властелина Лапуты». Неведомый даритель обожал японские мультфильмы.

— Написала? — Да.

Димур бесцеремонно пробежал записку глазами. Для любовного письма в ней было слишком мало слов и много зачёркиваний. А ещё от листка веяло опасностью.

— Ты рискуешь, гил. Это письмо нарушит нопу — ход вещей.

— Да засунь эту нопу себе в жопу!!! — взвилась Тама. — Понял?! И мне вообще на вас плевать, ур-родов!

Она подбросила на ладони часы с защёлкнутым застёжкой письмом и швырнула их в зеркало. Отскочив от стекла, часы упали на пол. Повисла звонкая тишина.

— Эти часы… — Димур пошевелил браслет носком ботинка. — Это ведь ли-ша, вещь без цены. Ты хотела меня обмануть, гил.

— Сволочь, — прошептала Тама побелевшими губами. — Какая же ты сволочь… — Она бросилась на Димура с кулаками: — Ты!!! Ты просто не хотел отправлять!.. Потому что Стэн… Стэна…

И разревелась.

Димур пожал плечами. Женские истерики его мало трогали. Девчонка пыталась отправить таму мертвецу. Мало того — в послании хотела предупредить, как тот погибнет. И, наконец, использовала для отправки письма ли-шу. А это уж совсем недопустимо.

Тама состоит из двух частей: послания (браватийцы зовут его «сага») и носителя-артеака. Одно без другого бессмысленно. Бросьте письмо в океан без бутылки: далеко оно уплывёт? Бросьте одну бутылку — дождётесь ли вы помощи?

На пути к адресату посланию приходится пересекать много миров. Переходя из одного в другой, артеак меняется, подчиняет своей воле окружающих, творит чудеса. Чтобы послание дошло, нужно много силы. Поэтому артеаком может стать лишь действительно ценная вещь.

Святой порох господа! Часы эти — вещь, конечно, дорогая. Но для Тамы стоят не больше пушинки на свитере. Разве есть в них сила?

А неудавшаяся тама — вещь опасная. Записку надо сжечь как можно быстрее, а то натворит дел. Димур нагнулся за часами. Хлопнула входная дверь, но он даже не оглянулся девушке вслед.

Белый прямоугольничек письма куда-то исчез. Димур ещё раз проверил браслет. Записки не было. Значить это могло только одно: в последний миг Тама нашла и инициировала другой артеак.

Сама, без его, Димура, помощи.

— Клянусь револьверами господа, — проговорил он вполголоса, — это чудо. Расскажи мне кто другой, я-человек сказал бы: «Ты лжец и забыл порох всевышнего».

Он ненадолго задумался. Потом подошёл к окну, раскрыл его и выбросил часы в синеющий московский вечер.

Шубку Тама забыла у Димура. Вернуться она не могла, даже если бы захотела. Адрес выгорел в Таминой памяти. Но это и к лучшему. По крайней мере, дурацкие мысли отвязались. Топиться идти, надо же!.. Анна Каренина нашлась. В горле застыл ком, затылок томило предчувствием простуды. Зато при одной мысли о ледяной воде Таму начинало мутить.

Раз утонутие отменилось, с взрослой рассудительностью решила она, это как бы новая жизнь. И отпраздновать её надо чем-то особенным. Таким, чего никогда в жизни не было.

Так что она купила в киоске бутылку дешёвого «кьянти» и, гордо хлюпая носом, отправилась на мост.

Промозглый ветер лез под свитер нахальными Валькиными руками. Лёд у опор моста смёрзся глыбами; глядя на них, Тама подумала, что утопиться здесь можно, лишь пригнав баржу динамита.

Порывшись в рюкзачке, она достала «кьянти». Бутылка эта в Таминой жизни была первой, так что о штопоре девушка не подумала. Пришлось бить горлышко о камни.

Стерев осколки носовым платком, она сделала первый глоток.

Ну! И! Дрянь!

Как вообще это пьют?!

Ладно. Домой она все рано не пойдёт. Квартиру подарил Валентин, а она, дурочка, приняла. Ещё нос задирала, цыпа. Валент-то, конечно, не вампир (при мысли о вчерашних глупостях с серебрянкой Тама покраснела), но что-то с ним нечисто.

Уж больно легко ему все сходит с рук. Ленька Кибенематик — не авторитет, но с уголтой якшается. А Валька его в шмакутья. И ни одна цыпа не чирикнула.

Почему?

Тама наверняка знала, что Валька — ботаник. Лет пять назад, ещё в прошлой жизни, до Стэна, она как-то повстречала его в Сокольниках. Ну цыпа же: куртешка кургузая, на щеке крем для бритья, и рубля на какую-то перумовщину не хватает.

Тама и одолжила. Пожалела бедолагу.

Когда Валентин её отыскал через несколько лет (и как запомнил утёнка-то гадкого?!), она его не узнала. Не ботаник, настоящий зоолог — по волкам да Шакалам. И взгляд соответственный. Принц на белом «Ламборджини».

Ёжась от ледяного ветра, она вновь отхлебнула из бутылки. Машины неслись мимо неё равнодушным потоком. Мосты строят поперёк рек, сбивчиво подумала Тама, а почему-то получается вдоль. Вот она, настоящая река: течёт и течёт себе, а она, Тама, сидит на берегу и не знает, куда податься.

Аив самом деле, куда? К родителям нельзя. Там Валент её на раз-два отыщет. И к подругам нельзя, зачем им неприятности?

Куда же?

В другой город?

В другой город — это правильно. Стэнька мечтал повидать мир, это будет ему прощальным салютом. А там, накопив сил, можно и с Валентом посчитаться. Потому что жизни тот всё равно не даст.

Вот только для этого понадобятся союзники. И зря Димурчик нос воротил. Не хотел по-хорошему, будет по-плохому!

Девушка покопалась в рюкзачке и достала пиалу с летучими мышами. Её она приручила у колдуна… или «стамила» — как она сама говорила. С пиалой в руках Тама вскарабкалась на перила моста. В голове шумело, камень скользил под каблуками сапог. Москва-река серебрилась под ногами — соль господа, боль забвения.

— Диму-ур!!! — крикнула Тама, протягивая пиалу пятнистой громаде города. — Помоги мне! Слышишь?! Я ведь её выброшу, честно!

Город молчал. Лишь заунывно ревели машины за спиной.

— Ну, как знаешь! Получай!!! — Тама неловко размахнулась.

Ветер, до этого дувший ей в лицо, резко изменил направление. Мягкое крыло толкнуло девушку в спину. Взвизгнув, она плюхнулась задом на камень. Долю секунды балансировала над белой солью реки, уже понимая, что срывается и…

…сильные руки подхватили её.

— Психованная, — слова эти прозвучали для Тамы небесной музыкой. — Ты что? До свиданья, мой любимый город?

Спаситель рывком втянул её на перила. Развернул к себе.

— Я почти попала в хроники твои, — заплетающимся языком ответила Тама. — Ожиданье… как там дальше?..

— Самый скучный повод.

— Стэн!.. зануда ты мой!..

Когда человека бросает из безнадёжности в счастье слишком быстро, случается, что он не успевает понять, что произошло. Тама закрыла глаза и уткнулась носом в плечо спасителя. Пластиковая пряжка расцарапала щёку.

— Живой… хороший мой!.. — шептала она, комкая в кулаке синтетику дурацкой Стэновой «аляски». — Как же я измучилась без тебя!..

Стэнова «аляска» оказалась не только дурацкой, но и тёплой. Даже в безопасности квартиры, стянув свитер и вымокшую от сидения на мосту юбку, Тама не захотела с ней расстаться.

Залитое ночной смолью окно бесстыдно отражало диван-сарайчик и счастливую девчонку с распухшим от простуды носом. Ещё отражался буфет, на нём — Тамина фотография («Стэну, Стэнчику, Стэненку!..» на обороте), пиала с летучими мышами. Остальное съела голодная луна.

— Прикинь, Там? — кричал с кухни Стэн. — Иду, а под ногами блестит!.. А я…

Слова тонули в шуме льющейся воды и грохоте посуды. Тама вынырнула из блаженного забытья, слезла с дивана и отправилась на кухню.

— Чего кричишь? — спросила она сердито.

— Рассказываю, как тебя нашёл. Вот смотри, — сквозь пальцы блеснуло золото. — Это в снегу. Я за ними, а автобус — опачки! Ну, я через мост…

В Тамину ладонь легли золотые часы. Те самые.

Станька ещё долго что-то рассказывал о том, как заметил в сугробе блеск, как опоздал на автобус, как… Тама не слушала. Она перевернула часы; гравировку съедало тёмное, почти коричневое пятно, но всё-таки она была.

Сердце тревожно зачастило.

— Станька, — она прижалась раскалённым лбом ко лбу Стэна, — занудик мой любимый. Выбрось ты их, а? Ну пожалуйста!..

Тот надулся. На год младше Тамы, он был чуть ниже её ростом. И ужасно не любил, когда его звали Станькой или Станчиком. Станислав — что за имя? Размазня какая-то. Вот Стэн — другое дело, солидно и мужественно.

— Не дуйся, лапа, — Тама пригладила его мягкие пушистые (ой, немужественные!) вихры. — У меня предчувствие дурное. Выброси.

— Ладно. Только я историю читал… Ну, типа у мужика «Ролекс» был, а он его угробить хотел. С вышки прыгал, тряс, все такое. А потом — в кастрюлю и кипятить. Полчаса кипятит, час — ничего.

— И?..

— Ну, остановились. Мужик сразу: в компанию письмо, дистрибьютору письмо, в швейцарское консульство письмо. Мол, часы стали, моральный ущерб охрененный.

— А те?

— Без проблем, говорят. Мы вам заплатим, только скажите, ради бога, что вы с ними сделали? Выплачивают компенсацию, чин чина, новые часы дают. Он думает: «О, халява прилетела!» Потом зырь в инструкцию, а там строчку добавили: «Кипятить больше часа строжайше запрещено».

— Здорово! — Тама хихикнула. Станька заулыбался:

— Вот я и хочу проверить: эти час протянут?

— Давай!

Тама сама набрала воду в кастрюлю и включила огонь. Часы обречённо булькнули.

Стэн склонился над кастрюлей.

— Идут. — Лоб его собрался озадаченными складками. — А вдруг это не подделка?

— Это ли-ша, — уверенно отозвалась Тама. — В сто раз хуже любой подделки.

Стоять над кастрюлей показалось ей ужасно скучно. И она утащила Стэна в комнату с буфетом, под насмешливый взгляд голодной луны.

…Когда через полчаса Стэн голышом выскочил на кухню, вода в кастрюльке била ключом.

— Ну что? — высунулась следом всклокоченная Тамина голова.

— Идут.

— Обалдеть! — Она деловито зашлёпала к плите. Стэн оглянулся:

— С ума сошла? Ты простуженная! Брысь в постель!

— О да! Лечи, лечи же меня, мой повелитель!

2

Тама лежала под колючим одеялом, вдыхая острый запах верблюжьей шерсти. Простыня сбилась куда-то под диван, но искать её не хотелось. За окном по-утреннему деловито собачились коты, выясняя, кто из них орёл, а кто — мокрая курица.

Вот уже бог знает сколько дней Тама определяла время по кошачьему ору. «Ролекс» всё-таки сварился, и счастливые не наблюдали ни часов, ни календаря.

Тама потянулась. Стэн отправился на лекции, заучка. Обещал вернуться к обеду, принести чего-нибудь вкусненького. Сама-то она решила лежать, пока не захочется в туалет, а потом уж встать окончательно.

Утреннее солнце заглянуло в комнату. За окном захлопали птичьи крылья, и Тама вдруг вспомнила.

Ей опять снилась стена из кирпича. Самая обычная стена, вот только кладка слишком свежая. Раньше сон этот приходил чуть ли не каждую ночь — с тех пор, как пропал Стэн, — потом исчез и вот сегодня вернулся вновь. Что в этой стене такого жуткого, Тама не знала. Но всякий раз, увидев её во сне, она просыпалась с тяжёлым сердцем.

Солнечный луч передвинулся, зажигая искру на фаянсовом боку Димуровой пиалы. Крылья летучих мышей предупреждающе поднялись.

«Гил… — ворвалось в голову Тамы, — опасность… порох господа…»

— Иди на все четыре полдня! — Тама вскочила и принялась сердито одеваться. Повалялась, называется! Ещё придурок этот в голову лезет.

«Это важно, гил! Порох господа…»

— Отвянь!

В этот миг в дверь позвонили.

— Кто там? — Девушка бросилась в прихожую. — Стэнчик, ты?

Дверь отозвалась нетерпеливым лязгом. Тама насторожилась. Стэн тоже дёргал ручку, но не так требовательно.

— Кто там? — повторила она.

— Телеграмма, — отозвался казённый голос. — Откройте. Сердце пропустило два удара и заколотилось с бешеной скоростью. За дверью стоял Анатолий Павленко, телохранитель Валентина. Рассказывали, что как-то он бежал с лесоповала и две недели пёр сквозь тайгу, питаясь мясом убитой им сторожевой овчарки. Байка эта была сродни историям булгаковского Бегемота, но почему-то Толика все звали профессором Павловым.

Не отрывая взгляда от дёргающейся ручки, Тама потянулась за рюкзачком. Возня за дверью усилилась. Вместо того чтобы выломать фанеру, Павлов зачем-то принялся ковыряться в замке. «Домушником себя мнит», — решила Тама. У уголовников тоже есть свои комплексы.

«Дерринджер» куда-то запропастился. Тама подняла рюкзак и вытряхнула его на пол. Оружие загремело по линолеуму, кувыркаясь, и в этот миг дверь сорвало с петель.

Ослепительный свет залил комнату. Тяжёлая рука сграбастала девушку за ворот («мамочки! мамочки! мамочки!») и швырнула на диван.

— Что, овца? Беды не нюхала?!

От удара у Тамы из глаз посыпались искры.

— Полегче, Толик. Она мне целой нужна.

«И Валентин здесь, — обмерла Тама. — Ну, сейчас начнётся…»

— Да ты че, Миядзаки? Ты гля на лярву! Она ж с козлом этим и в рот, и в грот, и в красную армию!

— Стал здесь. Умер. Понял?

Валентин подошёл к Таме. Поправил на её груди разорванную рубашку:

— Ну здравствуй, девочка моя. Что ж ты? Гуляешь с кем попало, от жениха бегаешь…

— Кто ещё жених?! Ты, что ли?

Разбитый глаз уже начал заплывать. Тама потрогала его пальцем и подтянула колени к груди. Будущее виделось ей всё более и более расплывчатым.

— Тома…

— Слышь, бугор, — перебил Павлов, — а может, её того… с нежностью?

— Пасть закрой с нежностью. И фильтруй базло. — Валентин повернулся к Таме: — Не жених, говоришь… Ты подарки брала? Брала. За красивые глаза, думаешь?

Тама хотела былб объяснить за что, но пороху не хватило. Пришлось отмолчаться.

— Вот, сама видишь. Но я гордый, навязываться не буду. Часы верни, и в расчёте. Ну? Что молчим?

— Нет у меня… часов…

— Правильно. Вот они.

В его руке мелькнул «Ролекс». Тама сжалась. Глядя на её лицо, Валентин смягчился:

— Жив, жив твой гадёныш, не бойся. Я просто так не убиваю… Но тебе многое придётся рассказать. — Взгляд его упал на пиалу: — Вот об этом, например.

Павлов с осторожностью коснулся пиалы пальцем. Отдёрнул. Покосился на Валентина:

— Это его, что ли?.. Колдуна твоего?

— Да, Толик. Видишь, как вышло? А теперь оставь нас наедине.

Когда телохранитель ушёл, Валентин присел на диван рядом с девушкой:

— Тома, слушай. Твой парень жив и в общем-то невредим. Я…

— Так в общем или невредим?!

— Да ты дослушай, дура! — обозлился он. — Пара рёбер, фингал… Ничего особенного. Давай лучше о Димуре поговорим.

— Ты и о нём знаешь.

— Я многое знаю, Тома. Не о том речь. Ты была у него, а значит, все мелкие обиды, — он подкинул в ладони «Ролекс», — в сторону.

Девушка насупилась, а Валентин продолжил:

— Он ведь тебе рассказывал, кто он, зачем?.. Вижу, что рассказывал. Димур — это сила. Письма куда угодно. Мгновенно. Понимаешь? А если послание не отдать — оно наполняется магией. Магией… — Валентин вытер испарину на лбу. — Я ведь когда-то фэнтези любил. Все снами жил, мечтаниями. А самая магия здесь, — он с хрустом сжал кулак. — Вот она. Толик любому назгулу сто очков форы даст. Короче, Тамара, нам нужна твоя помощь.

— В чём именно?

— Забьещь Димуру стрелку. Так, мол, и так, пиала твоя у меня, хочешь её обратно — выходи, потолкуем.

— Он не станет с вами разговаривать.

— Знаю. Разговаривать мы и не будем. Я был у Димура два раза. Мог бы и третий, да вот не сложилось. И знаешь, что я увидел? Царапину на щеке — от бритвы. А раз его можно ранить, значит, и убить можно.

С деланым равнодушием Валентин откатал штанину и вытащил из ножен «шварцмессер».

«Сейчас будет ногти чистить», — решила Тама.

Так оно и вышло.

— Нам квартира его нужна. Зеркало. Сам-то колдун — союзник ненадёжный. Морок наведёт, магией ударит, хрена ли? Мне требуется кто-то вместо него. А на кону — жизнь твоего парня.

— Понимаю, — Тама облизнула пересохшие губы, — А если… — она чуть помедлила, — твоё бандитьё не справится?

— Тогда, милая, всё будет зависеть только от тебя.

Грязные московские улицы слились в один гремящий, вопящий, воющий моторами водоворот. Тонированные стекла «Лендровера» серебрились весенними брызгами. Тама скорчилась на заднем сиденье, прижимая к груди пиалу.

Джип вёл Павлов. Рядом сутулился кадыкастый нескладёха с моноклем в глазу. Валентин сидел за его спиной. Они неспешно переговаривались на тягучем воровском арго. Для Тамы их болтовня была, что Каинова «трека калач ела» для филолога, — сплошные загадки.

— Теперь направо, — сказала она.

— Здесь поворота нет, — не оборачиваясь, бросил Павлов.

— Давай, Толян, жми, — отозвался Миядзаки. — А то пусть Денди за руль сядет.

Кадыкастый Денди осклабился. За руль его сажать было никак нельзя: под Новый год его раздухарило и он обещал своей подруге, что будет бить по машине в месяц. Зачем, никто не знал. Но две машины уже скончались (обе краденые), а март близился к концу. От Денди следовало ждать любых подвигов.

А Таму вело. Чувство избранности вновь захватило её. Путь к Димуру она нашла бы с закрытыми глазами.

Эх, если бы утром она не отмахнулась от голоса…

«Димур! — мысленно крикнула она, стискивая потными ладонями пиалу. — Димур, в бога порох, откликнись! Тебя ищут!»

Летучие мыши помалкивали. Не интересны были колдуну ни запутавшаяся в тридцати несчастьях гил, ни его собственная пиала.

— Налево теперь, — буркнула Тама. Валентин поднял бровь:

— Парня тебе не жаль. Думаешь, я не знаю, где колдун живёт? Шкурой чую, каждым миллиметром.

— А чего сам не штурманишь?

— Нельзя мне к нему. Есть причины.

Джип тряхнуло, и Тама увидела вокруг Валентина сияние. Зелёное, с ершистым «заборчиком» по краю. «Послания Слаг-Равина, — откуда-то прорезалось в памяти. — Пилообразная зелёная аура».

Её осенило.

Так вот откуда Валентин столько о Димуре знает. Вот откуда его сила. Присвоил таму, и запертое в нашем мире послание бунтует. Звенит перегретым паром в котле, цепным псом ярится — ищет, как бы сбежать.

Каково, интересно, сейчас Валентину? Каждую ночь видеть во сне чужие миры, томиться, рваться туда, куда путь заказан, зная, что навеки обречён жить здесь и сейчас, наедине с постылым могуществом? Глупый бедный властелин уголовников!

— Здесь останови. — Валентин искоса глянул на Таму: — Места узнаёшь?

— Узнаю.

— Вот и славненько. Значит, не заблудишься. Сейчас выйдешь во двор, позовёшь Димура.

— Нам следом? — настороженно спросил Денди.

— Нет. Ты засядешь на чердаке. Увидишь колдуна, стреляй при первой возможности. Если промахнёшься, считай себя трупом.

— За лоха держишь? — удивился тот. — Как этот Димур снайпера-то со двора снимет? Святым духом?

— Он тебя на беду посадит. Понял? — И повернулся к Павлову: — Теперь ты за главного. Расставляй ребят и дальше по плану.

С этими словами Валентин вышел из машины и растворился в воздухе. Отправился за Стэном, поняла Тама.

За прошедшие дни двор изменился мало. Полотно снега, раскроенное когда-то одиноким Таминым следом, так и осталось нетронутым. В синем небе клоком сахарной ваты застряло облако.

Тама вошла во двор, чувствуя себя в перекрестье прицелов. Где-то на крыше затаился снайпер Денди. За поленницей, у мусорных баков тоже прятались люди — Толик постарался на славу. Сам он шёл чуть впереди, настороженно озираясь по сторонам.

— Здесь остановись, — приказал он. — Пришли мы.

— Зачем? А Валентин сказал…

— Заткнись. — Толик достал портсигар и протянул Таме: — Будешь?

Та помотала головой.

— А вот я буду, — он закурил и поморщился. — Тебе правду надо знать. Хреново, если овцой сдохнешь… Не знаю я, что у вас там с Миядзаки, но ни как жена, ни как варюха ты ему не нужна.

— Кто-кто?

— Варюха, любовница. Слышь, девка… Я ведь раньше ни во что не верил. В колдунов не верил, в шмагию… А Валент мне доказал. Ты уже четвёртая, кого он с малявами гоняет. — Толик затянулся, выпустил дым. — Четвёртый раз я здесь. А дорогу хоть убей не помню. Специально искал — ну нет, нету этого двора нигде! Как-то он, Валент, вас чует, гонцов. И тебя почуял. И первую… земля ей синтепоном.

Ноги ослабли, сделавшись мягкими, непослушными. Синтепоновыми. Только сейчас Тама заметила, что вторую руку Толик держит в кармане куртки. Будь у него там пистолет, смотрел бы точнёхонько Таме в бок.

— Как это… синтепоном?

— Пошли, на скамеечку присядем, — предложил Толик. — Колдун этот как? Он ведь за гонцов отвечает. И за малявы тоже. Если какая пропадёт, видать, начальство его крепко вздрючит. Первую овцу мы в Нескучном отловили. Валент сказал её раздеть, маляву искал. Думал, больше маляв соберёт, силы больше. А по мне — хрень это все, морока одна…

— И что дальше-то?

— Что-что… Колдун объявился. Как раз когда Миядзаки бабу на беду посадил. — Таме вспомнилось, что бедой уголовники зовут нож. — Мулька у него такая, у колдуна: каждый свою маляву должен сам нести. Типа Исуса. И вот картина: кровища бэлтимором, а этот бабу на руки, тряпьё в охапку — и ноги. И с каждым шагом все прозрачнее делается. Мы стрелять, да попади в него! Ваську, кента моего, походя уработал. Ствол у него чудной, антиковый… Вот с тех пор на живца и ловим. А живцом нынче ты у нас.

Тама сидела неподвижно, успокаивая звонкое колотьё в груди. Во рту сделалось сухо-сухо. Все ведь одно к одному. Толик говорит, будто здесь не первый раз, а дорогу не помнит.

А она — с ходу нашла.

И Валька нашёл. Но это потому, что у него тама.

Означает это одно: она несёт новое послание и находится под защитой Димура.

«До подъезда рукой подать», — мелькнуло в голове. Там Димур, там бандиты не найдут. Вот только для неё это «рукой подать» как до Слаг-Равина. Что же, придётся умирать?

Толик докурил и с сожалением бросил окурок в снег.

— Ты-то посильнее прежних будешь. Миядзаки чуял, что ты к колдуну с малявой сорвёшься. Уж как мы тебя пасли, а всё равно выломалась. И парня своего вытянула. Извини, подруга. Ничего личного.

— Стой… — сипло сказала Тама. — Ты это… Покурить дай.

— Ты же не куришь вроде?

— То раньше. А сейчас без разницы.

Толик хмыкнул и полез в карман за портсигаром. Глаза он опустил лишь на долю секунды. Но этого хватило. Тама влепила ему в лоб Димуровой пиалой.

Уголовник увернулся, и зацепило его лишь краем. Пиала вырвалась из Таминой руки и покатилась по снегу.

— Ах ты, сука! — Толик зажал расцарапанный висок. — Я ж по-человечески… Не, ну бабы!

И потянул руку из кармана.

— Стой, мян, — прозвучало за его спиной. — Подожди. Толик мгновенно обернулся. Его «глок» прыгнул, уставясь в переносицу Димура.

— Т-ты!..

— Подай мне пиалу. Я-человек скажу тебе спасибо.

Толик озадаченно хмыкнул. Колдун давно должен был валяться с дырой в черепе. Спит Денди, что ли?.. Но смелость чужака ему определённо нравилась.

— «Спасибо» не булькает, колдун, — сказал он, поднимая пиалу. Ствол «глока» уткнулся Димуру в живот. — С тебя кубло чифира.

— Я-человек говорю: спасибо. А вот мой ответный дар.

В ладонь бандита лёг забрызганный бурым кругляшок в серебряной оправе. Монокль.

Тама такой у Денди видела, только без дыры в центре.

— Су-ука… — тихо выдохнул Павлов. И заорал: — Мочи его, братаны!!!

Миг этот навсегда впечатался в Тамины сны. Грязная пастила снега. Грохот автоматных очередей. Спинка скамьи, пулями размётанная в лучину. Стрелки видели Димура, он их нет, но роли это не играло. В руке Димура тускло блеснул револьвер; колдун ударил ребром ладони по курку, и оружие отозвалось пламенем и рёвом.

Начался бой.

Таму оглушило и отбросило. В снег порхнула синяя стрекоза — разбитая пулей заколка. Следом обрушилась тишина.

Девушка стояла, тупо глядя на побоище. В ушах звенело. Расплывались пахнущие фейерверками синеватые облака дыма. Толик полулежал среди Щепок, неловко подогнув ногу. Штанина его намокла тёмным; там где она касалась снега, расплывалось брусничное пятно.

В руке бандита матово поблёскивал «глок».

— Не оборачивайся, анчутка, — прохрипел Толик, глядя на Димура. — Христом-богом молю: не оборачивайся!

— Ты можешь ещё уйти, мян. Я-человек говорю. Солнечная полоса, накрывавшая Димура, сместилась влево. Ни Толик, ни Тама не уловили движения, однако стоял колдун уже не там, где раньше.

— Чур меня, чур! — зачастил уголовник, отодвигаясь. — Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий… помилуй раба грешного!.. Я ведь выстрелы считал! И ствол у тебя один!

— Лишь Господь носит два револьвера, мян. Безумными глазами Толик посмотрел на зажатый в руке «глок». Потом бросил в снег. Тамин «дерринджер» отправился следом.

— Господи, Господи, Господи! — бормотал Толик, отползая. — Прости святотатца, Господи! Свечки… Дом отпишу…

— Пойдём, гил, — Димур повернулся к Таме. — Для нас эта часть истории уже закончилась.

Девушка отступила на шаг.

Вид стрелка был страшен. Рубашка и левая штанина джинсов влажно поблёскивали тёмным. Рукав топорщился лохмотьями, лицо побелело.

— Ты помоги мне, гил. Один я не дойду.

Тама торопливо кивнула. «Кровь алая, значит, перебита артерия, — стучало в висках. — Человека было бы не спасти… Но это браватиец! А там Стэн…»

Подбежав к Димуру, она подставила плечо. Стрелок навалился всей тяжестью, едва не сбив девушку с ног.

— Ты человек кости, маленькая гил, — прошептал он.

— Молчи. Береги силы!

«Стэн! Стэненок!» — стучало в груди.

— Теперь всё… зависит только от тебя…

Услышав это, Тама закусила губу. Тащить Димура было тяжело, но она терпела. Возле скамейки она присела и подобрала «дерринджер».

Сколько Димур провёл в беспамятстве, Тама не знала. Однажды она сдуру записалась в санитарки хосписа. Произошло это где-то между первым сексом, первым падением с лошади и первой кражей в универмаге. Тама всегда жила по принципу «Человек должен испытать все».

В хосписе она продержалась месяц. Оттуда она вынесла кипу обрывочных медицинских сведений и неуёмное отвращение к смерти. Сепсис, пневмоторакс, гемоторакс — раненого подстерегает много опасностей. Тама меняла повязки, перестилала Димуру постель, кипятила настои из немногих знакомых трав, что нашла на кухне.

И думала, думала, думала, силясь найти выход.

Иногда становилось совсем плохо. Тогда Тама доставала «дерринджер» и смотрела на мечущегося в бреду Димура. Ей представлялось, как она накрывает лицо раненого одеялом, жмёт на курок — и прочь. К Валентину и Стэну, подальше от места нет-и-не-будет.

Бог знает, что останавливало её. Валентину она не верила. Кроме того, ей страшно было покидать безвременье, царившее в доме Димура. За порогом время текло как обычно, и она боялась, что не успеет.

Когда это случилось последний раз, в дверь позвонили. Спрятав оружие, Тама выбежала в прихожую. За дверью стоял хмурый мешковатый мальчишка лет пятнадцати.

— А это… — деловито произнёс он. — К рыцарям сорока островов отсюда отправляют?

— Куда-куда?

— Ясно…

Вокруг гостя кружились тёмно-синие искорки. Больше всего их было вокруг рукояти старой истёртой шпаги, спортивного эспадрона.

— Ты входи, — Тама посторонилась, пропуская мальчишку. — Сейчас что-нибудь сообразим.

Выяснилось, что прибыл он из девяносто пятого. С благоговейным ужасом, в глазах слушал он рассказы о Москве будущего. «World of Warcraft», третий «Doom», мобильники, возня с Плутоном, mp3-шки — его интересовало все.

Тама отдала ему на растерзание свой мобильник, а сама быстренько перелистала справочник. Оказалось, что тёмно-синяя аура с блочной зубцовкой — это послание на Альтаир.

Обломок спортивного эспадрона, которым был вооружён мальчишка, отправился в портал. Чувствуя неловкость, Тама рассказала гостю о посланиях. Узнав, что мир мечты заканчивается Димуровой кухней, мальчишка позорно разревелся. Далее случилась знакомая сцена. Мальчишка набивался в юнги, в оруженосцы, посудомойки, наконец. Грозил, льстил, умолял. Тама была непреклонна. Уже на пороге он обернулся.

— Вам хорошо… — сдерживая слёзы, сказал он. — У вас вон приключения на каждом шагу, а я?.. Это несправедливо!

Когда дверь за гостем закрылась, Тама рассмеялась. В смехе этом уходило напряжение последних дней, боль и страх за Стэна, тягучее одиночество безвременья. И, словно откликаясь на этот смех, заворочался на тюфяке Димур:

— Ты здесь, гил? Хорошо. Свари чаю.

Тама опрометью бросилась на кухню. Игрушечный щенок на холодильнике из последних сил цеплялся лапами за край, и Тама пересадила его в безопасное место.

— Скорей. Скорей, — подбадривала она себя. — Сейчас все решится.

Чаёв у Димура было много. Банку с «Гилеанским маком» Тама на всякий случай отодвинула. И «Хохотушку илама» тоже. Ишь, цыпа. Интересные чаечки у него водятся… «Гриб полетани», «Отрав твар»… или как-то по-другому? А вот «Тёмный пустошанг» заварим. Кружки, чайник на поднос — и пулей господней обратно.

За то время, что Тама возилась на кухне, Димур ожил. Уселся, уютно скрестив ноги, по уши закутался в одеяло. Таме он напоминал гипсового Будду из магазинчика «Путь к себе».

— Садись, не стой, да-я говорю. Пей, гил Тама. Девушка покорно уселась рядом с колдуном. Несколько соломинок кружились в медном с прозеленью настое. От чая ощутимо тянуло багульником. Некоторое время они сидели рядом и сосредоточенно прихлёбывали «пустошанг». Когда молчание стало невыносимым, Тама сказала:

— Он приказал мне вас убить.

— Я знаю.

— А иначе он Стэна… Стэн…

— И это знаю. Что ты решила? Убьёшь?

— Теперь уже нет. Наверное… Димур, а может быть, ты поможешь? Ты ведь мастер! Ты же из револьвера — бац-бац, ваших нет! — Она прищурилась и помахала в воздухе указательным пальцем. — Пожалуйста!

— Не могу. Валентин несёт таму. Он под моей защитой — как и ты.

— Но это же несправедливо!

— А справедливости не существует. Есть лишь стрелки с хорошей реакцией. Ты помнишь, как пришла ко мне в первый раз?

— Да.

— Ты хотела спасти своего мяна. Это нарушало все на свете — нопу, закон, здравый смысл, — но ты действительно любишь его, маленькая безрассудная гил. Любовь — это то, что приходит вопреки.

— Так письмо дошло?

— Да.

— Но ведь ли-ша! Я же сама видела, как часы — об пол!

— Посмотри в зеркало, гил. Что ты там видишь?

Тама подошла к зеркалу. Оловянная гладь протаяла, впуская в себя комнату, часть стены и саму Таму.

Ох и видик… Синячище, губа рассечена. А причёска-то! Она потянулась за расчёской и замерла. Вокруг отражения колыхалось золотистое марево с редкими лучиками протуберанцев. Даже без Димуровой книги было ясно, что это аура Земли.

Свечение не было привязано ни к какому предмету. «Так вот почему в перестрелке меня не зацепило. Только заколку расплющило…» — с удивлением подумала она.

И всё стало на свои места. Послание, предупредившее Стэна о бандитской засаде, — вот оно, перед зеркалом. Сама Тама. Только оно ещё не отправлено. А для колдовской почты Димура времени не существует. Прыгни она в портал сейчас, через год, через двадцать — всё равно окажется рядом со Стэном в нужный момент.

Изображение в зеркале затянулось дымкой. Тама поёжилась.

— А что будет, если я — туда?

— Не знаю. Обычно артеак разрушается. Иногда превращается во что-нибудь интересное. Но прежним не остаётся никогда. Если хочешь, я дам знать на Бравату. Мастера судьбы с радостью окажут тебе гостеприимство.

Другой мир! Как она мечтала об этом когда-то…

— А Стэн — я точно окажусь рядом с ним? — Да.

— Тогда я иду к нему.

— Подожди. У меня для тебя есть подарок. — Димур вытащил что-то из-под подушки, пошептал, а потом протянул Таме. — Я-человек молю о прощении, гил.

— За что, мян Димур?

— Я усомнился в тебе. Те, кто любит по-настоящему, несут жизнь, а не смерть. Ты вернула меня на дорогу, и я-человек говорю: спасибо тебе.

В Тамину ладонь упали два патрона от «дерринджера». Не веря своим глазам, она вытащила пистолет: разряжен! Но как? Когда?!

Головки пуль горели белыми искрами. Не краска, настоящее серебро; металл этот был сродни металлу зеркала.

— Теперь все. Заходи в гости, если окажешься на Бравате. Да и просто так заходи.

— Обязательно, мян Димур!

Тама перезарядила оружие и шагнула в портал.

Радуга миров подхватила её. Альтаир и Денеб, Проксима и Слаг-Равин — все они пронеслись сквозь девушку, оставляя частичку себя, словно приглашение вернуться.

Последней оказалась Земля.

С мрачной весёлостью Тама смотрела, как летят к чертям бандитские планы. Ожидавшая Стэна шпана ни с того ни с сего ввязалась в драку с приблудами из чужого района; чёрный «бумер» врезался в столб, ослеплённый невесть откуда взявшимся светом; снайпер выпрыгнул в окно, увидев призрака — девчонку в золотом сиянии, с «дерринджером» в руке.

Когда срывалось одно нападение, Валентин затевал другое. Тама уж отчаялась выбраться из этой кутерьмы, как вдруг всё закончилось.

Московские улицы рывком исчезли, и девушка очутилась в сереньком скучном подвале. Полки, заваленные всяким хламом, уютное сияние свечи, запах селёдки и «Джека Дэниэлса».

И кирпичная стена. Та самая, из снов.

В центре её зияла огромная дыра. За ней открывался крохотный глухой закуток, заставляющий вспомнить о фамильных призраках, ночном глинтвейне и звоне цепей. Похоже, хозяин подвала затеял ремонт. В углу сгрудились стройматериалы: кирпичи, мешки цемента, вёдра с остатками песка. Чуть поодаль стояла огромная бадья, заляпанная раствором. Юноша с разбитым лицом без энтузиазма бултыхал в ней мастерком.

— Стэн!

Скорчившийся на табурете Валентин вздрогнул. Юноша поднял голову. Тама бросилась к нему, не в силах поверить, что все наконец закончилось.

— Стэн… Стэнчик!.. — шептала она. — Ты жив!..

— Тамка!!! — Юноша неловко прижал её к себе одной рукой. Вторая была прикована наручниками к бадье.

Валентин недовольно пошевелился, закрывая книгу.

— Могла бы и поздороваться, милая. — Встал с табурета и подошёл к бадье. — Как ты сюда попала?

— Не твоё дело! Меня Димур отправил.

— Значит, он жив. Жаль… О судьбе моих ребят, полагаю, спрашивать бесполезно?

Тама презрительно дёрнула плечом. Принц воров, называется! Сам бросил, и сам ещё спрашивает!

— Впрочем, — продолжал Валентин, — теперь это не имеет значения. — Он задрал штанину и вытащил из ножен «шварцмессер». — Димур хороший стрелок, но до бога ему не хватает одного револьвера. Рано или поздно я его достану.

Тут Тама не выдержала:

— Ну за что?! За что ты его так ненавидишь? Он же тебя защищал!

— Конечно. Когда братва подписалась за Деньку, устроил им баню. И всё-таки я его ненавижу. — Валентин зашагал по подвалу: — Ненавижу. Я ведь тоже не дурак… Я в Нескучном своим человеком был. Эти мальчики, девочки — они бог знает где живут, только не здесь. Все мечтают. Где-то кто-то их ждёт, кто-то любит… принцев-принцесс хреновых. А нет никаких миров, понимаешь? Есть рефлекс. Где-то кто-то писульку черкнёт, а у голубков наших почтовых пёрышки встопорщатся. — Он резко остановился. — Вот за это и ненавижу. Понимаешь, Томка? Он мечту мою отобрал. Если бы не он, не тамы его — ох, каким бы я человеком был!

— Бандитом, например, — вполголоса сказала Тама.

— Да хоть и бандитом. Но Все ж не слизняком убогим… Так что пойми: я его убью всё равно. Чтобы других не мутил. Помнишь Этанор, эльфийку? Да где тебе… молода ещё. Сгерилась наша Этанор. Отправилась искать свой мир. Из-за него.

У Тамы перехватило дыхание.

Вот это да! — бабочкой вспорхнула мысль.

Он же не колдуна убить собрался. Мечту! Дух приключений, то, что срывает людей с места, отправляет на поиски нового, странного. И пусть поиски эти временами превращаются в бегство от себя, что с того? А книги? Песни? А огонь, горящий в глазах искателей?

— Ты псих, Валент. Ну ты и псих…

Она выхватила пистолет и шагнула к Валентину. От грохота выстрела заложило уши. Пули ударили в Валентинов свитер и бессильно плюхнулись в бадью с раствором.

Тама смотрела на оружие, не веря своим глазам. Вокруг пуль, упавших в строительный раствор, расплывались серебряные змейки. Чем-то они напоминали туманные разводы, бегущие в зеркале портала.

Но как же так?

Димур ведь не предатель!

Этого не может быть!..

— Бедная девочка… — Валентин покачал головой. — Ты поверила ему, да? Димур будет защищать меня, пока я не доставлю таму. Или пока не умрёт.

Клинок «шварцмессера» окутался зелёным сиянием.

— Прощайся со своим дружком, милая. Знаешь, я всё-таки вам завидую… Сам-то я остаюсь здесь и сейчас.

Тама опустилась на пол рядом со Стэном. «Ничего, — мелькнула мысль. — Зато я подарила ему месяц жизни. А он целую неделю был рядом — только со мной, только для меня».

— Тама, знаешь что? — шепнул он. — Я тебя люблю.

— Я тебя тоже люблю. Нет, без всяких тоже. А теперь не шевелись.

Тама потянулась губами к губам Стэна. Смешно: мужественный, ершистый Стэн закрыл глаза. Словно девчонка. Валентин деликатно отвёл взгляд; целуясь, Тама зачерпнула из бадьи грязи и влепила ему в лицо.

— На раз-два! — звонко крикнула она. — Вперёд!

Вцепившись в край бадьи, они толкнули её под ноги Валентину. Тот потерял равновесие и рухнул прямиком в раствор. Пульсирующий зелёной аурой кинжал без плеска ушёл на дно.

Побежали неясные волны. Там, где сталь коснулась отравленного Димуровым серебром раствора, туман бледнел, открывая путь в другой мир.

Земля, покрытая лесами и горами, — с птичьего полёта. Плывут облака, и меж ними лавирует обломок скалы — весь в мраморе дворцов и зелени виноградных плетей.

Летающий остров Лапута.

Тама-кинжал захлопала крыльями, становясь почтовым вороном.

Валентин вцепился в стенки бадьи. Пальцы скользили в растворе, срываясь, ветер пробивался в воссозданный Тамой портал, унося затхлый воздух подземелья. С отчаянным криком Валентин-Миядзаки сорвался и улетел вниз.

— Е-моё! — Стэн вытер щеки грязной рукой. — Он всё-таки попал туда.

— Вот что значит мечтать по-настоящему!

И они рассмеялись. Рассмеялись так, как умеют смеяться лишь люди, живущие здесь и сейчас, и где-то ещё, и там, где ничего нет и быть не может — одни только мечты.

Сияющее окно в Слаг-Равин затягивало грязью. Человек, пытавшийся убить то, что приходит вопреки, исчез, как и не было его никогда.

Ключи от наручников, правда, он унёс с собою. Даже после смерти навредил. Тама отыскала обломок ножовки, и они со Стэном принялись пилить ручку бадьи, поочерёдно меняясь.

— Слушай… — Тама сдула с потного лба розовую прядь. — Димур меня в Бравату приглашал. А если мы туда махнём, бадья что, за нами двинет?

— Вряд ли. Пробуем?

— Давай!

Генри Лайон Олди

Посети меня в моём обиночестве…

Сегодня опять никто не пришёл.

Лодочник вздохнул, докурил трубку и встал с чурбачка. Для вечерних посиделок он всегда выносил к берегу чурбачок, ставил под ивой, садился, закуривал и смотрел на воду. Табак он выращивал сам, в огороде, за грядкой укропа и двумя кустами красной смородины. Он много чего делал сам, потому что помощников здесь не водилось.

Только он — и те, кого требовалось перевезти на другой берег.

С недавних пор он остался один.

С давних, поправился лодочник. С давних, приятель. Никому больше не надо плыть через твою дурацкую реку. Мир изменился. Никто не приходит, а ты ждёшь, как дурак. Готов поклясться, ты и завтра явишься сюда — ждать. Сотня дел по дому, тысяча забот по хозяйству, а ты, выкроив по минутке от каждого часа, станешь бегать к реке, как мальчишка, и глазеть по сторонам, сопя от огорчения.

Ага, так и будет, и никак иначе.

Тонкие ветви ивы купались в чёрной воде. В бочаге плеснула рыба. Луна, белёсая, как рыбий пузырь, качалась в смутном небе. Вдали, за рекой, выла собака. Отражаясь от луны, вой дробился, расслаивался, летел над коврами маков и диких лилий. Казалось, воет не один пёс, а по меньшей мере, три.

— Хватит, дурачок, — шепнул лодочник, словно несчастный зверь мог его услышать. — Хватит. Не трави душу. Ну, луна, понимаю. А их всё равно нет, хоть вой, хоть рвись с цепи…

Он знал, что на той стороне реки тоже никого нет. Несколько раз он садился в лодку — без пассажиров, хотя это было противоестественно! — и плыл на другой берег. Оставив лодку на песчаной косе, он шёл и шёл, углубляясь в дикие, безлюдные земли. Крепкие, хотя и непривычные к долгой ходьбе ноги меряли пространство. Зоркие, несмотря на возраст, глаза шарили вокруг, слезясь от надежды. По дороге он волновался, что лодку могут украсть.

Иногда он кричал:

— Э-эй! Эге-ге-гей!

Ему не отвечало даже эхо. Здесь не было эха, хоть в бубен стучи.

Время лодочник рассчитывал так, чтобы успеть вернуться к вечеру, переплыть обратно и ночевать в хижине, а не под открытым небом. Иногда, по пути домой, он думал, что стоило бы хорошенько запастись провизией — и уйти в поход дней на пять, или на неделю. А вдруг там, за рекой кто-то остался? Затаился в пещере, укрылся в лесу; спрятался за скалой и боится выглянуть… Не все так общительны, как некий брошенный на произвол судьбы лодочник.

В конце концов, если они перестали являться на этот берег, то им совершенно необязательно исчезать сразу по обе стороны реки! Надо взять сыра, и лепёшек, и курева, и воды в бурдюке, набрав её из родника, потому что из реки пить нельзя, и пойти куда-нибудь, куда угодно. Может быть, даже туда, откуда они приходили раньше. Найти их, спросить, почему столько времени никого нет…

Ясное дело, он тешил себя иллюзиями, но есть ситуации, в которых тебе остаются лишь иллюзии. Он знал, что не уйдёт ни на пять дней, ни тем более на неделю. Он не мог так долго оставлять лодку без присмотра.

Взяв чурбачок под мышку, он побрёл к хижине. Они ушли, думал лодочник по дороге. Они ушли, и я не понимаю — куда. Они забыли дорогу к реке, и я не знаю — почему. Это началось давно, но я не помню — когда именно. Что мне осталось? Лодка, река и славный табачок. Пожалуй, немало. Я знаю многих, кто с удовольствием поменялся бы со мной местами.

Раньше, везя пассажиров через реку, он иногда в шутку спрашивал: не хочет ли кто-то поменяться с ним местами? Желающие, как ни странно, встречались редко. Но кое-кто соглашался. Если сосчитать всех, давших согласие, выйдет вполне пристойная компания.

Многие — это немногие, умноженные на время.

Лодочник улыбнулся, вспоминая, как предлагал хитрецам сесть на вёсла. Лодка через минуту начинала вертеться, вода хлюпала через борт. Хитрецы тщетно орудовали вёслами, бранясь и всхлипывая, остальные пассажиры вопили от страха… Когда он наконец возвращался на законное место, его благодарили. Крохотный мир лодки на мгновенье забывал, где они, кто они и куда плывут. Оставалась лишь шутка, и глупость, и страх, и спасение.

Вполне достаточно.

Высаживаясь, каждый давал ему монетку. Возвращаясь домой, отдыхать или за новой партией желающих переправиться, он останавливал пустую лодку на середине реки и бросал монетки в воду: одну за другой. Какой-то пассажир, грустный человек с влажными глазами навыкате, задержавшись на переправе, потому что в тот день пришло много народу, сказал ему:

— Так делают, чтобы вернуться. Куда хотите вернуться вы, лодочник?

— Я хочу вернуться на свою реку, — ответил он.

Грустный пассажир удивился:

— Неужели? Разве вы когда-нибудь покидали эти места?

— Нет, — ответил он. — Никогда. А разве для того, чтобы хотеть вернуться, непременно надо сперва уйти?

— Вы философ, — засмеялся грустный пассажир. Смех у него был под стать облику: тихий и невесёлый. — Тогда сделайте одолжение, киньте монетку и за меня. Я тоже хочу однажды вернуться. Февральский снег, рыхлый и ноздреватый, вкус свежего хлеба… Крики галок над колокольней. Да, я очень хочу вернуться. Я бы кинул сам, но свою монетку я только что отдал вам.

Лодочник, извиняясь, развёл руками:

— Ничего не получится. Простите, если обидел, но я не умею лгать. Такие, как вы, не возвращаются. Зачем зря тратить монету?

«Зачем зря тратить желание?» — хотел добавить он, но промолчал. Монетка что, ерунда — бульк, и нету, а хорошее желание всегда пригодится. Даже на той стороне, где маки и лилии.

— А такие, как вы, не уезжают, — подвёл итог грустный. — Ладно, я пойду. Удачи!

На середине реки лодочник всё-таки кинул в воду монетку за этого пассажира. На всякий случай. Монетка, конечно же, пропала даром. Впрочем, остальные монеты утонули со смыслом, вряд ли большим, а значит, беспокоиться было не о чем.

Сейчас, в сумерках возвращаясь к хижине, лодочник вспомнил грустного пассажира. Жаль, что он не вернулся. Сидели бы вдвоём, на двух чурбачках, курили и болтали бы о пустяках. Грустный научился бы грести, и конопатить лодку, и ухаживать за курами…

Лодочник остановился.

У него перехватило сердце. На лбу выступили крупные капли пота. От волнения ему показалось, что возле хижины стоит грустный пассажир с влажными глазами навыкате. Лишь спустя два томительно-долгих удара сердца он понял, что ошибся.

У хижины стояла женщина.

Он ускорил шаг, но быстро опомнился. Негоже бежать навстречу случайной гостье, словно ты — сопливый мальчишка. Мало ли, что здесь давно никто не появлялся. Возможно, с завтрашнего утра они пойдут толпами — только успевай перевозить. Надо будет заново просмолить лодку, и разобраться с уключинами. И укрепить причал: случались дни, когда третья справа доска не выдерживала.

Он уже и забыл, когда они случались, такие дни.

— Добрый вечер, — сказала женщина, дождавшись, пока он поднимется по тропинке. — Я понимаю, что некстати… Вы разрешите мне переночевать в хижине? Поверьте, я не стесню.

Высокая, стройная, она была в годах, но не выглядела старухой. Уж точно, не старше лодочника. Ветер трепал подол чёрного платья, шелестел на белых кружевах воротничка и рукавов. Ноги, открытые до колен, казались изящными и сильными. Чувствовалось, что женщине доводится много ходить пешком, и она знает толк в удобной обуви.

В правой руке женщина держала серп.

— Разве вам не надо на тот берег? — удивился лодочник.

— Мне? Нет. А что, там кто-нибудь есть?

— Нет. Я думал…

Он хотел сказать, что перевезёт её, и с этой минуты на том берегу будет она, а дальше, глядишь, все опять наладится, станет, как раньше… И не сказал. Вой собаки стих, луна поднялась выше. В наступившей тишине стало слышно, как внизу плещет река.

— Уже поздно, — лодочник поставил чурбачок на землю. — Давайте ужинать. У меня есть сыр, лепёшки, и сушёная рыба, и вода из родника. Ещё на леднике яйца, пять штук. Мои куры хорошо несутся. Вы как любите, вкрутую или «в мешочек»?

— Я люблю яичницу, — ответила женщина. — У вас найдётся сковородка?

Сковородка нашлась. Вскоре на ней зашкворчала грудинка, которую гостья извлекла из дорожной котомки. Яйца растеклись между поджаренными ломтиками, застывая и уплотняяясь. Сушёная рыба быстро превратилась в набор из маслянистых рёбрышек, жирной спинки и тускло-красноватой, слезящейся икры. Сыр расплавился на подогретых лепёшках, а сверху женщина насыпала горсточку мелко порубленного укропа.

— Царский ужин, — сказал она. — Спасибо.

— Это вам спасибо…

Все это время лодочник сидел на чурбачке, курил вторую за вечер трубку и смотрел, как она стряпает. Чудесное зрелище. В самом начале он сунулся было помочь, но женщина решительно отстранила его, велев принести воды и отдыхать. Уверена, что вы устали, сказала она. Я что, я просто шла и глазела по сторонам, а у вас река, и лодка, и хозяйство, и вообще…

Он не стал спорить. Хотелось, конечно, возразить: дескать, вы целый день шли, а может, и не день, и даже не неделю, пока я бездельничал на бережку… Но грудинка пахла так вкусно, а лепёшки с сыром и зеленью выглядели так красиво, что любой спор заканчивался, не начавшись.

— У вас есть инструменты? — спросила она после ужина.

Он встревожился. Сейчас женщина попросит иголку и нитки, а костяная игла и моток суровых ниток вряд ли уместны, если возникла нужда пришить оторвавшееся кружево.

— Что вам нужно?

Вопрос прозвучал грубовато. Он покраснел от стыда. К счастью, сумерки скрыли его неловкость. Вечером все кони бледны, как говорил один пассажир, мрачный и неприветливый.

— Я хочу привести в порядок мой серп. Хорошо бы точильный камень, и наждак…

— Конечно! У меня есть даже ножовка по металлу…

Он снова покраснел. Хвастается, как мальчишка! Но женщина благодарила его со всей искренностью, а ножовка привела её в восхищение. Через десять минут, доедая от нечего делать последнюю лепёшку, он с удовольствием наблюдал, как она возится с серпом. Чем-то это напоминало его возню с вёслами. Привычка, за много лет не утратившая оттенок любовности.

Темнота не была женщине помехой. Ей вполне хватало света луны.

— Я бы мог смастерить вам новую рукоять для серпа, — сказал он. — Здесь рядом есть буковая роща. Ваша старушка, конечно, ещё послужит. Но всегда хорошо иметь под рукой запас.

Она улыбнулась.

— Вы очень любезны.

Лодочник понял, что это отказ, но рискнул ещё раз.

— Я умею работать с деревом. С металлом — не очень, а с деревом умею. Я сам делаю себе вёсла. Хотите посмотреть?

— Уверена, что у вас чудесные вёсла, — засмеялась она. — И золотые руки. Просто мне не хотелось бы обременять вас пустой работой. Если я ухаживаю за серпом по привычке, это не значит, что и вы должны делать то же самое. Но если случится чудо, и у меня возникнет нужда в новой рукояти, вы будете первым, к кому я обращусь.

— Хорошо, — серьёзно кивнул лодочник. — Пусть я буду первым.

Женщина вдруг отложила серп в сторону.

— Знаете, что я скажу? Я удивляюсь, почему вообще не выбросила эту железяку. Кому она теперь нужна? — разве что мне. И то как память. Одни хранят любовные письма, другие — медальон с локоном волос, а я — этот серп.

— А я — лодку.

Слова вырвались сами, непроизвольно. В следующий миг он уже пожалел о сказанном. И, чтобы скрыть замешательство, задал вопрос — главный, мучительный, который терзал его день за днём, пока он ждал на берегу:

— Скажите, там, откуда вы пришли… Там и впрямь больше никого нет?

— Никого, — ответила женщина.

— Совсем?

— Совсем.

— И никто больше не придёт к переправе?

— Думаю, что так. Я искала — может, хоть кто-то остался… Я очень долго искала. Там, откуда я пришла, есть много заповедных уголков — в джунглях, в горах, на островах. Не скажу, что обошла их все, но…

Она не договорила, бесцельно играя серпом.

Я их всех перевёз, подумал он. Всех. До единого. Ему казалось, эта мысль должна принести покой и удовлетворение, но он ошибся. На сердце скребли кошки, руки, словно чужие, лежали на коленях. Сейчас он был лодкой, брошенной на произвол судьбы.

— А зачем вы пришли сюда?

— Я вам надоела? — она кокетливо оправила платье.

— Нет, что вы! Я просто… я хотел спросить… Ну, вам же не надо на тот берег!

— Простите, я не думала вас смутить. Понимаете, когда я убедилась, что нигде никого не осталось, я задала себе вопрос: а на том берегу? Мне захотелось переплыть реку, пройтись по землям, где я раньше не бывала, найти хоть кого-то, кто скажет мне, что я ещё существую, что я — не бесплотная тень… Теперь я понимаю, как это было глупо.

Лодочник нахмурился, чувствуя, что к горлу подкатывает ком, и решился.

— Вы — не тень. Вы существуете. Хотите, я скажу вам это сто раз подряд?

— Хочу, — ответила она. — Но уже очень поздно. Пора ложиться спать.

Утром женщина ушла. Лодочник предлагал свозить её за реку, погулять, нарвать букет лилий… Ничего не получилось. Женщина сказала, что вернётся, откуда пришла, и продолжит поиски. Что остались ещё укромные места, где вполне мог бы кто-то сохраниться.

Что минутная слабость ничего не значит.

Когда она скрылась за буковой рощей, лодочник долго смотрел ей вслед. Стройная, легконогая, в чёрном платье с белыми кружевами, с серпом в руке, она почти бежала, словно боялась: умерь она шаг, и её потянет назад.

До обеда он возился в огороде. Потом чинил лодку. Потом вытащил лодку подальше на берег, под навес. Вёсла завернул в дерюгу и положил рядом. Вернулся в дом и собрался в дорогу. Она не могла уйти далеко. Если он поспешит, он успеет её догнать. А если даже и не догонит сейчас, то обязательно найдёт после. Со временем. Уж чего-чего, а времени у него навалом.

Он знает, где её искать. В укромных местах. В заповедных уголках. Не может быть, чтобы двое не встретились там, где не осталось никого, кроме них, Адама и Евы нового мира.

И она ещё нестарая.

В любом случае, младше его.

«Надо будет потом вернуться за собакой, — думал лодочник, уходя и не оглядываясь. — Хорошая собака всегда пригодится в хозяйстве. Вернуться, привести лодку в порядок, переплыть на тот берег и забрать Кербера с собой. Старик заслужил это. Да, и не забыть ножовку по металлу — боюсь, пёс до сих пор на цепи…»

На дне покинутой реки блестели камешки.

Словно мириады монеток.

Михаил Кликин

Дом на отшибе

Чёрного человека Анна Николаевна увидела, когда поздно вечером возвращалась домой с дальнего ягодника.

— А я и гляжу, — рассказывала она всем на следующий день, делая круглые глаза и промокая слюнявый рот углом головного платка. — Чужой. Не наш. И одет чудно. Здравствуйте, говорю ему. А он так странно повернулся, будто шею выкрутил, — и вроде бы зашипел на меня, неслышно так. Я пригляделась — батюшки! — а через него окошко видно. Степановых дома окошко — просвечивает. Тут уж мне будто в голову тяпнуло — и не помню ничего. Ужас! Очнулась в избе. Занавески задёрнула, на печь забралась, лежу, думаю, стукнут сейчас кто в окно или в дверь — сразу со страху и помру.

— Так это отец Гермоген был, — важно сказал дед Артемий, выслушав соседку. — Он и раньше появлялся. Я, было дело, видел его как-то. Точно, как ты говоришь: большой, огрузлый, в чёрной рясе, и видно сквозь него.

А вот Василий Дранников бабке не поверил. Заметил рассудительно, как и положено человеку с высшим образованием:

— В сумерках чего только не привидится. Ты бы уж народ не смешила. Придумала тоже: чёрный человек.

А жена его, Светка, улыбнувшись, добавила:

— Ты у нас чисто сорока, баба Аня. Всё через тебя узнаём. То чёрная машина, то чёрный человек. Что дальше-то будет?

На сороку Анна Николаевна обиделась. Буркнула:

— Смейтесь, смейтесь. Про машину тоже говорили, что привиделась…

Чёрный джип Анна Николаевна заметила два дня назад. Рано утром, ещё затемно, отправилась в лес за черникой, и проходя мимо каменного, давно заброшенного дома, увидела за кустами плоскую лакированную крышу автомобиля. Удивилась, кто бы это мог быть, подумала сперва, что, наверное, городские заехали в одичалый безнадзорный сад. Да только ведь не сезон: малины почти нет, терновник не вызрел, яблоки вообще не уродились, да и рано ещё для яблок-то.

Так чего же им тут надо?

Подкралась Анна Николаевна ближе. Подивилась на невиданную машину, внутри которой, наверное, десять человек могли спокойно рассесться. По налипшей грязи да по следам поняла, почему никто не слышал, как приехало в деревню это железное чудище: прибыло оно с неезженной стороны, по старой дороге, что шла мимо кладбища и терялась в лесу. Когда-то это был короткий путь в соседний район; теперь тут разве на танке проехать можно.

Ну или на такой вот громадине: вон колёса-то, шире тракторных.

В доме что-то громыхнуло: будто железяку какую уронили или специально бросили, и Анна Николаевна вздрогнула. Вспомнилось, как лет пять назад вот такие же вот заезжие убили старушку в соседнем Ивашеве, вынесли из дома все иконы и фарфоровый сервиз.

Много людей сейчас повадилось по заброшенным деревням ездить: одни полы в заброшенных избах снимают, другие по чердакам разное старьё ищут, третьи просто хулиганят: оставшуюся мебель крушат, стекла бьют, печи раскурочивают. Забавы ради могут целую деревню подпалить.

А этим-то что надо? Почему тихо приехали, ночью, с заброшенной стороны? Заблудились, настоящей дороги не знали или таятся?

В заколоченном окне мелькнуло что-то, и Анна Николаевна совсем перепугалась. Забыв о ягодах, пригнулась, повернула назад. Сперва быстро шагала, оглядываясь, потом не выдержала, побежала. Пока добралась до крайней жилой избы, всё прокляла: и себя, старую, неуклюжую, и сапоги неудобные, и портянки некстати сбившиеся, и тропку неровную. Ворвалась в деревню красная, задыхающаяся, едва живая. Переполошила спящих ещё Степановых: забарабанила им в окно, крича сама не понимая что, торопясь высказать всё сразу, а оттого сбиваясь, впустую тараторя.

Ну, чисто сорока.

Иван Степанов вышел на крыльцо с ружьём. В трусах, фуфайке на голо тело — и с заряженным ружьём на руках. Спросил, колко оглядывая округу из-под седых бровей:

— Что?

И Анна Николаевна вдруг сообразила, до чего смешны и надуманы её страхи, потеряно махнула рукой и, чувствуя, как отнимаются ноги, опустилась на скамью, что была вкопана ещё отцом нынешнего хозяина…

Ближе к вечеру собравшиеся мужики всё же сходили посмотреть, кто это приехал в заброшенный дом. Степановское ружьё пока решили не брать. А, вернувшись, доложили:

— Из города. Трое. Один как бы за главного. Говорит, что хочет дом купить.

— Председателев дом? — удивился дед Артемий, с мужиками не ходивший. — Каменный, на самом отшибе?

— Его.

Дед нахмурился, покачал головой:

— Ох, как бы не вышло чего. В том доме уж сколько лет никто не живёт. И неспроста…

* * *

Историю этого дома в Матвейцеве знал каждый. Построен он был в первые годы советской власти, во времена смутные и непонятные, когда приезжие чужаки рушили старый уклад и призывали идти в новую светлую жизнь.

Мишка Карнаухов, непутёвый сын Петра Ивановича Карнаухова, вернулся в деревню после трёх лет безвестного отсутствия. Был он одет в кожаную куртку и военного образца шаровары, рукав у него был обвязан кумачовой полосой, а на голове красовался лихо сдвинутый на затылок картуз. Имелись у Мишки наган в самодельной липовой кобуре и целая стопка разных бумаг, писем и декретов, из которых получалось, что он, Михаил Петрович, является всей местной властью и представителем пославшей его партии.

Первым делом организовал Мишка комитет деревенской бедноты.

Потом сослал в Сибирь Фёдора Незнанцева, у кого, было дело, батрачил мальчишкой.

А после этого рьяно взялся бороться с поповским мракобесием, отчего вскоре получил намертво прилипшее прозвище «окаянный».

Кончилась эта борьба большим взрывом и пролитой кровью.

По специальному запросу прислали из города ящик взрывчатки. Под самый фундамент заложил окаянный Мишка заряды. В набат колотя, собрал народ поглядеть, как рухнет, подрубленный взрывом, местный лукоголовый оплот мракобесия. Только — вот незадача — заперся, забаррикадировался в церкви поп Гермоген с попадьёй и малолетним поповичем.

Недолго уговаривал их выйти Мишка. Злой, как чёрт, пообещал им прямую дорогу в ихний рай, да и запалил фитили.

Как из преисподни полыхнуло пламя, лизнуло белые стены храма, дотянулось до червлёной маковки, до золочёного креста — и опало. Громыхнуло так, что в ближайших избах из окон стёкла повылетали.

Но устояла церковь. Только трещинами вся покрылась, на несколько частей раскололась.

И тогда красный Мишка приказал народу браться за топоры, ломы да за кувалды. По кирпичику, по досточке велел разобрать церковь, а изувеченные тела поповской семьи распорядился схоронить в лесу.

Не все послушались окаянного, хоть и угрожал он револьвером. Но нашлись люди, что помогли Мишке. А он уже новое дело задумал: из останков церкви, из старинных кирпичей решил построить себе дом. Место выбрал на отшибе, недалеко от кладбища, подальше от людей. Вызвал в помощь артель строителей, сказавшись, что строит общественный клуб с читальней.

За полтора месяца возвёл он себе каменные хоромы с жестяной крышей и башенкой. Переехал на новое место из тесной отцовской избы. Но не заладилась у него тут жизнь. Видели люди, что изменился Мишка: притих, лицом побледнел, похудал сильно. Каждую ночь светились окна каменного дома — пугала окаянного Мишку темнота. И разное стали поговаривать в деревне: то, вроде бы, кто-то крики слышал, доносящиеся из стоящего на отшибе дома, то, будто-то, кто-то видел чёрную фигуру, похожую на отца Гермогена, сидящую на жестяной крыше возле башенки.

Через год Мишка Карнаухов из каменного дома съехал.

А вскоре грянула коллективизация, и Мишка, ставший председателем колхоза «Ленинский завет», велел устроить правление в оставленном им доме. Почти каждый день сидел он в своём кабинете, но никогда не задерживался здесь до ночи. Видели люди — боится Михаил Петрович темноты, и даже заряженный наган от этого страха его не спасает.

Семь лет просуществовал «Ленинский завет». Семь лет председательствовал Мишка Карнаухов. А потом пришла директива из области, и на базе нескольких колхозов за считанные недели был создан крупный животноводческий совхоз «Ленинский путь». Опустело ненужное больше правление. Освободившийся от должности Мишка, грозясь вскоре вернуться, впопыхах уехал в район, где занял какое-то новое место и получил казённую квартиру.

А дом, построенный из кирпичей порушенной церкви, так и остался брошенным. С годами недобрая слава его крепла, и всё больше жутких историй складывали местные жители про стоящее на отшибе каменное здание, не забывая поминать окаянного Мишку Карнаухова и убитую взрывом семью отца Гермогена.

* * *

Приезжие показались на следующий день. Они прошли через всю деревню, осматривая избы и, порой, останавливаясь, чтобы перекинуться парой слов с попадающимися навстречу селянами. Говорили они скупо, будто слова берегли, или боялись ляпнуть что-то лишнее. Здоровались, спрашивали, как обстоят дела, и выслушав обычно короткий ответ с делано скучающим видом следовали дальше.

Василий Дранников пригласил заезжих гостей в дом. Те переглянулись, немо поиграли лицами — и согласились.

Стол Василий накрыл в прохладной горнице. Скрепя сердце, выставил бутылку «Пшеничной» водки, с советских ещё запасов, и банку самогона. Жена его, Светлана, принесла закуску: огурцы солёные, картошку на постном масле жареную, две банки кильки в томатном соусе и жёлтое, нарезанное тонкими ломтиками сало.

Гости много не ели: то ли брезговали, то ли пища такая была им непривычна. А вот бутылку «Пшеничной» уговорили быстро. Потом и за мутный самогон, на можжевёловом корне настоянный, взялись.

И странный разговор у них у всех получился.

Василий, хитро щурясь, ненавязчиво пытался втолковать чужакам, что затея их бестолковая и ненужная. Дом этот старый, нехороший, стоит на отшибе, кладбище, опять же, рядом. Да и деревенька-то их, Матвейцево, хоть и не шибко далеко от райцентра находится, но всё же край захудалый и вымирающий. Нет тут никакого будущего, ещё лет двадцать — и все избы зарастут крапивой да иван-чаем по самые окна. Зачем же дом покупать в таком бесперспективном месте? Пошто впустую деньги тратить?

Раскраснелся Василий со спиртного, разошёлся, раздухарился: историю дома рассказал, про явление чёрного человека вспомнил, хоть сам в страшилку эту не верил. Почти уже угрожать начал, что, мол, если купите дом этот, то ничего хорошего не ждите…

Гости внимательно его слушали. И странный блеск в их глазах появился, когда хозяин фамилию окаянного Мишки назвал. Переглянулись они, ухмыльнулись, закивали бритыми головами понимающе: знаем, мол, почему ты нас гонишь отсюда. И тоже угрожать взялись: если вы нам мешать в чём-то станете, то несдобровать вам. А коли разузнаем, что взяли вы из того дома, что вам не положено было брать… — верните лучше, не доводите до греха. Улыбались, угрожая, но слова-то какие-то в свою речь вворачивали незнакомые, неуютные, а, как ни странно, понятные: блатные на таком напористом языке говорят, любого говоруна своей феней заткнут.

Ушли гости. На прощание главный их, Михой назвавшийся, будто бы невзначай продемонстрировал пистолет, спрятанный под навыпуск одетой рубахой.

А Василий ещё долго сидел в холодной горнице, катал по столешнице пустую бутылку и, хмурясь, гадал, сами дошли гости до идеи, которую он давно в голове держал, или надоумил их кто.

Горько вздыхал Василий, с досады хлопал ладонью по столу.

Украли! Пришли непрошеные — и разом все планы поломали!

Иначе зачем бы им председателев дом потребовался?..

Чувствовал Василий себя так, будто чужаки эти городские белым днём при всём народе обворовали его, да так хитро, что ни правды, ни управы на них теперь ни за что не сыскать.

* * *

Василий Дранников был мужиком работящим, хозяйственным и очень аккуратным. Во дворе у него всегда всё по полочкам разложено было. Стога он ставил по отвесу ровно, и так их граблями вычёсывал, что они, вроде бы, даже лосниться начинали. Да и дом его был — одно загляденье. Наличники новые, резные, двери всегда свежевыкрашенные, на печной трубе жестяной петух носом показывает, откуда ветер дует.

Односельчане относились к Василию по-всякому, но плохого слова никто про него сказать не мог. Ну и что с того, что странный он немного? Мало ли у кого какие странности бывают? Вон, Измайлова бабка на старости лет фантики из-под конфет стала собирать. Ей бы деньги на похороны копить, а она цветные бумажки утюгом гладит, да в сундук складывает.

У Василия странность была другая: он с детства мечтал о разном. Из-за этих своих мечтаний даже в армию не пошёл. Врачиха сказала, что у него с головой не всё в порядке. Хотя, это как посмотреть. Таких ясных голов ещё поискать надо.

Лет пятнадцать назад сделал Василий ветряк с электрическим генератором, провёл свет в курятник — так у него курицы нестись стали в два раза лучше соседских.

А десять лет назад соорудил он позади двора железный ящик, подвёл у нему трубы, пустил их в дом. Теперь из навоза да помоев получает газ, баллоны ему больше не нужны, да и на дровах экономит.

Не всё, конечно, удавалось Василию. Как-то задумал он построить летательный аппарат, чтоб по воздуху в любое бездорожье до райцентра летать. Не вышло у него ничего из этой затеи, только денег кучу потратил, и сам едва насмерть не разбился. Зато, из больницы выйдя, смастерил он вскоре аэросани с двухметровым берёзовым пропеллером и тракторным пускачом вместо двигателя. Ревели эти сани так, что слышно их было за несколько километров — но ведь ездили, и быстро! И дорога им не требовалась, был бы только снег.

Внедорожную машину Василий потом продал знакомому из райцентра. На новые затеи требовались деньги, а нормальной работы в деревне уже не было. Крутился Василий как мог: скотину выращивал на мясо, металлолом собирал для сдачи, рыбу на продажу самоловными удочками добывал. И всё размышлял, как бы в родную деревню новую жизнь вдохнуть — в тетрадки мысли свои записывал, на рыжих листах миллиметровки планы чертил.

Выходило у него, что на месте Матвейцева нужно создать место отдыха. И требовалось для этого речку Ухтому перегородить плотиной, дабы около деревни образовалось водохранилище. С плотины бы пошло дешёвое электричество, а на берегах можно было бы организовать песчаные пляжи. Получившийся водоём следовало обрыбить: щука и карась расплодились бы сами, а вот карпа надо завезти. Заезжим рыболовам можно продавать недорогие лицензии, зимой и летом сдавать под жильё маленькие бревенчатые домики. Организовать походы по окрестностям: за ягодами и грибами, да и просто красивые места поглядеть, их тут много, а городской житель до этого дела жадный. Ну и, конечно, надо бы построить достопримечательности, чтоб и заграничный гость сюда ехал, и своему вдвойне интересно было: восстановить взорванную церковь, сделать музей, а лучше несколько, бани построить — особые, русские, детский парк разбить. Ну и, конечно, дорогу необходимо поправить. И рекламу дать.

— Есть такая штука Интернет, — говорил Василий. — Вот мне бы ещё компьютер с модемом, я за неделю бы сайт смастерил. А это реклама на весь мир!

Куда только не ездил Василий со своими планами: и в район, и в область. Даже в Москву, в министерства письма писал. Кое-кто отвечал: отдел по развитию туризма обещал свою помощь, если найдутся инвесторы; епархия положительно отнеслась к идее возрождения храма, обязалась прислать рабочих, если Василий сумеет собрать денег на благое начинание; сам губернатор прислал письмо, в котором давал слово следить за ходом строительства, когда оно начнётся.

Чудилось Василию, что в его силах сдвинуть великое дело. И обидно ему стало, когда заподозрил, что с покупки председателева дома городские чужаки начнут воплощать его тщательно проработанный план.

Потому и отговаривал их Василий.

Потому и стращал.

Сам всё хотел сделать — как всегда делал.

* * *

Ночью случилась стрельба.

Чёрный джип, буравя тьму дюжиной фар, рокоча и сигналя, несколько раз прокатил по деревне из конца в конец. Остановился возле колодца, едва не своротив его установленной на бампере лебёдкой. Из машины вывалились пьяные чужаки, загорланили, матом ругаясь:

— Выходи строиться!

Не обращая внимания на злобный собачий лай, обошли ближайшие избы, тяжёлыми ботинками попинали запертые двери, разбили несколько окон.

— Мы вам покажем! Пугать нас вздумали!

Потом прозвучали выстрелы — будто в ладоши кто-то несколько раз хлопнул.

Мужики на рожон не лезли. Не зажигая свет, тихо покидали дома, вооружались топорами да вилами, собирались в темноте на задворках. Вышли к разбуянившимся гостям толпой человек в двадцать. Первым шагал Иван Степанов с ружьём в руках.

Увидев селян, чужаки притихли, отступили к похожему на крепость джипу.

— Чего шумите? — сходу спросил Иван.

— А вы чего нам спать не даёте? — огрызнулся на него бритоголовый Миха. — Попугать нас решили? Или шутки у вас тут такие?

Плечистый товарищ его, выдвинувшись вперёд, глянул на охотничье ружьё, сплюнул сквозь зубы:

— Убери, отец, свой шпалер. А то завтра здесь пять машин с бойцами будут.

— А ты меня бойцами не пугай, — зыркнул на него Иван, и сам мужик крепкий, немалого размера. — Мы тут на своей земле, управу на вас найдём.

— Видно будет, кто на кого управу найдёт, — ощерился Миха.

— Идите-ка вы лучше проспитесь, мужики, — миролюбиво сказал Тимофей Галкин, пряча за спину большой хлебный нож. — Никому до вас дела нет. Чудите в своём доме, что хотите, только нам здесь не мешайте. И мы вам мешать не будем.

— То-то же… — процедил Миха, тяжёлым взглядом обводя мужиков. — Да я вас за такие шутки…

Обошлось без драки. Городские гости скрылись в джипе, а мужики, поболтавшись для порядка на улице, минут через двадцать разошлись. Остаток ночи прошёл спокойно, хотя в деревне уже глаз никто не сомкнул. До самого утра простоял возле колодца чёрный автомобиль. Несколько раз выбирались из него чужаки, ходили кругами по деревне, уже не шумя. Догадывались, что много человек следят сейчас за ними. Озирались, оглядывались затравлено. Боялись чего-то. А как стало светать, завели машину и укатили в сторону кладбища, вернулись в каменный дом.

Было о чём поговорить селянам утром.

Было, что послушать.

— Говорил же! — гордо восклицал дед Артемий, потрясая клюкой. — Предупреждал — не вышло бы что! Нету добра от тово дома. И никогда не было.

Ежеминутно крестящаяся Анна Николаевна кивала, соглашаясь с дедом, и говорила шёпотом, что видела из окна, как по пятам за троицей пьяных чужаков следовал большой человек в чёрной рясе.

* * *

После обеда к Василию ввалились гости. Прошли, не разуваясь, в дом, встали, загородив выход. Хозяин на тот момент отдыхал, лежал на продавленном диване, сквозь дрёму смотрел телевизор.

Испуганная Светка, ойкнув, исчезла на кухне, спряталась за печкой, притихла, в тяжёлую кочергу вцепившись.

— Небогато живёшь, — хрипло сказал привалившийся к косяку Миха.

Василий торопливо поднялся. На ноги вставать не стал, сел только, лицом повернувшись к гостям. Кивнул:

— Не с чего мне богатеть.

— Ладно, если так… А может прячешь ты богатство-то? — Взгляд гостя сделался цепким, внимательным.

Василий хмыкнул:

— Ну да… Прячу… Ищи давай. Найдёшь, так со мной поделишься. Рад буду.

— Ты с нами не шути… Мы тут подумали, решили, что это ты ночью ряженый приходил. А кто ещё? Вчера пугал, истории про привидений рассказывал, гнал нас из деревни. Вот и пришёл…

— Ряженый? Ночью?

— Ты не придуряйся. Ещё раз явишься, точно пулю в лоб получишь, понял?

— Да не ходил я к вам, мужики! Правду говорю!

— Ну-ну… Говори, почему не хочешь, чтоб я дом купил? Утащил из него что-то, боишься, что откроется?

— Да нет же! Что там утащить-то можно? Давно всё разворовано, сами, чай, видели.

Гости переглянулись.

— Смотри у меня! — погрозил кургузым пальцем Миха. — Я тут, надо будет, всё вверх дном переверну. Дай срок!

Чужаки помолчали тяжело, дыша перегаром, потом развернулись дружно, как по команде, и вышли один за одним.

Простонали под ботинками половицы. Хлопнула дверь. Мелькнули за окном тени; широкая ладонь легла на стекло, сжалась в кулак — и исчезла.

— Да что же это делается, Вася? — жалобно спросила жена, заглядывая в комнату.

— Из-за денег всё, Света… — сказал Василий, слепо глядя в телевизор. — Почуяли волки поживу… Эх, не успел я… Чуть-чуть не успел…

* * *

Вечером того же дня чёрный человек явился всей деревне. Вышел он из леса, с той стороны, где, вроде бы, был похоронен отец Гермоген со своей семьёй. Зина Горшкова как раз отвязывала козу, что паслась у кустов. Выпрямилась с верёвкой в руках, глянула — и аж затряслась.

Чёрная фигура словно плыла над травой. А сквозь неё тускло просвечивали белые берёзовые стволы.

Вдовая Танюша Смолкина, живущая на краю деревни, вышла запереть рассевшихся по насестам куриц. Увидела бредущего мимо человека в рясе, поняла, кто это, взвизгнула — и осеклась, вмиг онемев. Три дня потом ещё заикалась.

Алексей Злобин, заядлый рыбак, вытащил из пруда проволочную вершу, вынул пяток карасиков, на чешуе которых отсвечивала вечерняя заря, повернулся к стоящему сзади ведру — и остолбенел, открыв рот.

По обкошенной тропке бесшумно двигалась чёрная одутловатая фигура. Вместо лица — мутное пятно с дырами глазниц, колючие травяные стебли босые ноги пронзают, а с белой, словно из прозрачного воска вылепленной руки кровь алой струйкой на землю течёт — будто нить вьётся.

Вдоль всей деревни прошёл призрак.

Медленно шёл, будто каждому хотел показаться.

Видели его и Захарьевы, и Прокопьевы, и Измайлова бабка, и дед Кондратенков. Видел его и Василий Дранников.

Обмирали от страха люди, немели. Кого-то холодом обдавало, кто-то, наоборот, мелкой испариной от накатившего жара покрывался. Никто не решался потревожить призрака. Один только дед Артемий, собравшись с духом, чуть слышно окликнул Гермогена по имени. Тот приостановился, повернулся медленно. И, вроде бы, всхлипнул. Дед потом клялся и божился, что видел, как бесформенное серое лицо на миг обрело человеческие очертания.

Страшное, говорил, это было лицо…

Последним чёрного человека видел Иван Степанов.

— Меня напугать трудно, — рассказывал он после. — Но тут сердце словно в живот провалилось и замерло там. Волосы дыбом встали — и будто кто невидимый ледяной ладонью по голове провёл…

Прошёл чёрный человек возле Степанового дома, высокого забора не заметив, и пропал за кустами.

Всем было ясно, куда он направляется.

* * *

Новость о том, что каменный дом ночью рухнул, принесла Анна Николаевна. Утром она, как обычно, отправилась за ягодами. Свернула чуть с дороги, обходя кладбище, поднялась на холм, глянула — а председателева дома-то и не видать. Только чёрный джип лакированной спиной поблёскивает.

Развалился дом, рассыпался — будто взрывом его тряхнуло, а то и не одним.

Да только не было ночью никакого взрыва. Тихая была ночь.

С лопатами, с ломами сбежались мужики на развалины. Разобрали поломанную крышу, оттащили в сторону, взялись за кирпичные завалы, да быстро поняли, что с работой этой им одним не управиться.

— Без техники тут не обойтись, — сказал, отдуваясь, Иван Степанов. — Хуже бы не сделать. Да и милицию прежде надо дождаться.

— А люди как же? — спросил сердобольный Тимофей Галкин.

— А что люди? Ты погляди, это ж натуральная могила. Нет там живых. Всех, кто там был, сразу задавило… Пошли-ка домой, мужики. А то как бы чего не вышло…

Потихоньку разбрелись мужики. Остался на развалинах один Василий Дранников. Не давала ему, человеку с высшим образованием, случившаяся мистика покоя. Как же так может быть? — восемьдесят лет стоял крепкий дом, а потом вдруг в один миг по кирпичику рассыпался. Может, действительно, взорвалось что-то? Газ, может, в подвале скопился? Но почему тогда никто ничего не слышал?..

Долго бродил Василий по останкам дома, с собой разговаривая, высматривая сам не зная что. Ковырял ломом куски цемента, переворачивал кирпичи, ворошил ногами каменное крошево. О планах своих думал; смущаясь сдержанной радости своей, судьбу за второй шанс благодарил. Решал, с чего же начать планы свои реализовывать: запруду ли строить, или церковь начать восстанавливать.

Чтоб самую маленькую плотину поставить, кучу разных бумаг надо подписать, множество кабинетов необходимо обойти. С церковью, вроде бы, куда проще. Епархия поможет, обещала. А стройматериал — так вот же он, под ногами. На фундамент точно хватит. Хоть сейчас стройку затевай.

Эх, денег бы ещё чуть…

Мысок его сапога ткнулся во что-то тяжёлое, отозвавшееся глухим бряцанием.

Василий наклонился. Отодвинул обломок стены. Отбросил пластину застывшего цемента.

Из завала торчал мешок. Или что-то, очень на мешок похожее.

Василий ещё раз пнул находку, проверяя, а не труп ли это.

Нет.

Он присел. Пощупал прелую ткань. Потянул её — и подгнившие волокна легко разошлись.

Василий обмер.

На цементную пыль, на кирпичное крошево из прорехи полился сверкающий металл: старинные монеты, цепочки, браслеты, кольца. Охнул Василий, ладонями зажимая дыру, почувствовал, сколько ещё драгоценностей прячется в мешке. Обернулся, зыркнул по сторонам.

Никого!

Что же теперь делать?

Да чего тут думать, дурачина?! Денег хотел? Так вот — пожалуйста! Только шустрее теперь надо, шустрее! Но с оглядкой! Мешок вытащить, мелочь по карманам распихать, крупное поблизости перепрятать.

Ах, нехорошо!

Ну а как иначе-то? Как?..

Он горстью подхватил просыпавшееся золото, пихнул в глубокий карман. Неуклюжими пальцами подцепил две серебряные монетки, крестик с зелёным камушком, цепочку с кулоном.

Будет, будет в Матвейцеве теперь церковь! Вроде бы новая. Но как старая.

Всё теперь правильно. Всё теперь сходится.

Всё теперь будет…

* * *

Через месяц после этих странных событий вернувшийся из райцентра дед Артемий с нескрываемым удовольствием рассказывал селянам всё, что удалось ему выведать через работающего в милиции внучатого племянника Гришку.

— Троица эта была из Ярославля. Братья они, двоюродные, что ли — не знаю точно. Искали они тут клад. При них письмо старое нашли, там всё написано было. А письмо-то знаете чьё? — дед Артемий хитро щурился. — Мишки окаянного. Он, комиссарничая, золотишка-то, видно, изрядно понахватал. Ну и спрятал у себя дома. Разное золотишко — и с раскулаченных, на каторгу сосланных, и церковное. Вот эти трое его тут и искали. Да так ретиво искали, что дом обрушили.

— Ну да?

— Ага… Я вот тоже с этим не согласен, племяннику прямо так и сказал. Но милиции ведь надо грамотну бумагу написать. Вот они и решили: копали клад, да засыпались.

— Так золото-то нашли?

— Да какое тут золото! — отмахивался дед. — Мишка, небось, в незапамятные времена его отсюда вывез. Поди теперь найди концы, время-то уж сколько прошло… Да и чёрт с ним, с золотом! Вы самое главное слушайте: троих-то этих с Ярославля знаете как звали?

— Ну?

— Карнауховы они. Все. А Миха-то этот так и вовсе — Михаил Петрович. Точно, как Мишка окаянный. Понятно теперь откуда у них письмо про клад взялось? То-то! Родственники они, правнуки его или праправнуки. Вот я и думаю, мужики, что дом-то неспроста рухнул. Вовсе не газ это, как Васька говорит. Это мёртвый отец Гермоген за семью свою Мишке окаянному отомстил. Самого убивца не достал, так на родственниках его отыгрался. Вот оно значит как выходит. Вот она какая правда-то получается…

Артём Белоглазов

Туманы сентября

«Коля… Коля… Коля…» — выводит палец на запотевшей поверхности. «Коля…»

Нет, это не стекло. Но похоже, да. Напоминает… Как и сама ты будешь напоминать человека. Потом. Надо лишь дождаться, просто дождаться. Только дождаться!

Когда-то, очень-очень давно, так давно, что уже и не вспомнить, не представить ясно и зримо, не ощутить те холодно-влажные прикосновения подушечками пальцев… Да, когда-то ты стояла у окна. Настоящего, с деревянной двустворчатой рамой, маленькой форточкой и широким подоконником. Ждала. Рисовала пронзённые стрелой сердечки, кольца, бессмысленные завитушки, собственные инициалы. Поглядывала на часы, что тихонько тикали на стене. Секундная стрелка тягуче-медленно тащилась по циферблату — круг, второй, третий, — тянула за собой стрелку минутную, длинную, прищёлкивающую при переходе с деления на деление, а та уже влекла часовую, ленивую и апатичную толстуху. Вечность дробилась на отрезки — большие, маленькие, совсем крохотные. Доли, частички, мгновения… И ты ждала; ждала, боясь, что шесть вечера никогда не наступит, что стрелки просто не достигнут этой заветной цифры, как в известной апории Зенона про Ахиллеса и черепаху. Без десяти шесть. Без пяти шесть. Шесть ровно.

Десять… двадцать минут седьмого. Его нет. Нет! Он не пришёл! Понимание обрушивается хищной птицей из поднебесья, валит с ног. Чтобы не упасть, хватаешься за сдвинутую к краю окна шторку. Нечаянно задеваешь горшок с геранью, и он летит на пол, разбиваясь вдребезги, рассыпая вокруг рыхлый чернозём, испятнанный кроваво-красными лепестками. Будто разорвался в гуще сражения артиллерийский снаряд, взметнул и перемешал землю, технику, людей… Щедро окропил багрянцем. «Коля…» — выводит палец.

Часы издевательски быстро отмеривают время; секундная стрелка, кажется, возомнила себя метеором — так и носится по кругу, сливаясь в мелькающие светлые полосы, так и…

Полвосьмого. За окном колышется, тянет ввысь жадные щупальца туман. Протискивается в щели.

Битые черепки под ногами противно хрустят.

Коли нет.

Чёрная, с белой грудкой и белыми носочками на лапках собака выбрела из-за торгующего пивом и сигаретами ларька — одного из многих в серой массе таких же угловатых ларьков на этом небольшом базарчике. Народ, толпившийся на остановке с противоположной стороны улицы, не обратил на животное никакого внимания. Люди дожидались маршрутку, они, чёрт возьми, опаздывали на работу, и на пса им было просто-напросто начхать. Его даже не заметили. Знаете, сколько здесь таких бегает? Прорва. Наблюдать за ними? Следить? Удостоить хотя бы мимолётного взгляда? Зачем? Да тьфу — плюнуть и растереть, на свете есть более интересные вещи. Вон и автобус едет, никак девятый? И опять битком? Да что такое, в конце концов! Непременно надо втиснуться, взгромоздиться на подножку — на работу ж! спешим! пройдите вперёд, товарищи, ну ещё немножечко, а? — и уехать, раствориться в прозрачно-прохладной дымке осеннего утра, лишь взревёт напоследок мотор, и гулкое эхо затеряется в панельных многоэтажках. Сизый бензиновый выхлоп осенит пожилого дворника, Сгребающего палую листву, и он задумчиво воззрится вслед исчезающему за поворотом «пазику». Сплюнет затем, одёрнет фартук и вновь зашаркает метлой по асфальту; окрасится алым горизонт на востоке, а остановка примет новые толпы торопливо снующего люда…

Обычное утро обычного дня.

Так было — до поры. Так будет — потом.

Сейчас на той, другой стороне дороги, рядом с закрытой покамест торговой палаткой творилось странное. Собака вытянула хвост, пригнулась и, прижав уши к голове, зашлась в пронзительном кашле. Из её глотки вылетали осязаемо плотные облачка пара, они не таяли в воздухе, отнюдь нет, наоборот — становились больше. Росли, ширились, расплывались окрест; белёсая мгла оседала на землю, натекала под железные и затянутые в пластиковый сайдинг ларьки, стлалась по тротуару, скапливалась в низинках и проходах. Дворник озадаченно смотрел на ненормальное поведение животины, пока внезапный порыв ветра не разметал аккуратно сметённую к поребрику кучу листьев и мусора. Дворник витиевато выругался и, лихорадочно размахивая метлой, принялся восстанавливать нарушенный порядок. Ветер усилился, он ровно и мощно дул к базару, подхватывал молочно-белый пар, рвал в клочья, относя его все дальше и дальше.

Собака кашляла. Ей точно вставили в пасть зажжённую сигарету, и она теперь дымила, как завзятый курильщик, как гейзер, извергающий фонтаны горячей воды и пара. Псина с трудом держалась на подгибающихся лапах, тело её содрогалось, сквозь впалую грудь отчётливо выпирали рёбра, а в слезящихся глазах проступали тоска и обречённость.

Народ на остановке с подозрением и беспокойством косился на малахольную дворнягу, окутанную туманными клубами. «Может, ветслужбу вызвать? — неуверенно предположил седобородый мужчина в очках с толстыми линзами. — Вдруг зараза какая? Никто номер не подскажет?» Присутствующие вяло откликнулись: нет, мол, сами не припомним. Звони ноль-два, посоветовал кто-то, пусть менты разбираются. Или это, ноль-один лучше, пожарники — они вроде как эмчеэсниками стали. Менты пошлют, да и все, возразил бородач. А пожарники уж вообще…

Тут к остановке подъехал очередной автобус, за ним ещё один — толпа ломанулась к дверям. Дворник сосредоточенно пихал мусор в мешок, поёживаясь от дуновений не по-сентябрьски студёного ветра. Марево возле базарчика рассеивалось; барбос куда-то запропал — в толкотне и суматохе, когда люди штурмовали переполненные маршрутки, дворник упустил его из виду, поэтому не смог бы поручиться: оклемалась шавка и умотала по своим собачьим делам или уползла-заныкалась в узкий проход между ларьками и там благополучно издохла.

Приказ об эвакуации настиг Ксению Стрельцову в кафе «Эспрессо», что напротив «Аки-банка». Она как раз зашла сюда с подружкой Людой перекусить и выпить чашечку кофе — многие сотрудники её отдела обедали здесь: собственной столовой в фирме, где работала Ксюша, не имелось. Присев за столик, девушка достала зеркальце, лёгким движением поправила растрепавшуюся причёску и убрала зеркало в сумочку. Люда в это время заняла очередь.

Томный голосок ведущей «Европы-плюс», которая пространно рассуждала об искусстве составления букетов, был оборван надсадным воем сирен. Радио захрипело, закашлялось, и мужской бас, грубый и прокуренный, заявил: «В городе объявлено чрезвычайное положение. События, произошедшие час назад в десятом микрорайоне и ошибочно принятые за крупный пожар с выбросом ядовитых веществ на заводе «Химфармпрепараты»…»

Бармен нервно переключил несколько каналов: все радиостанции крутили раз за разом одно и то же.

— Облако тумана распространяется в южном и восточном направлениях со скоростью до километра в минуту. Срочно покиньте захваченную зону, двигайтесь перпендикулярно к направлению…

Пронзительно закричал мальчишка лет десяти за крайним столиком: он тыкал пальцем в окно, лицо его исказилось в испуге. Люди в кафе повскакивали, опрокидывая столы и стулья, загомонили, кинулись к выходу. Снаружи клубилась белая с серым дымка, и тёмные фигуры растворялись в ней, как кусочки сахара в горячем чае. Туман возник ниоткуда. Сразу. Точно был здесь всегда.

— Отключите свет, газ, воду. Возьмите документы, деньги, продукты, воду, медикаменты. Предупредите соседей, окажите помощь больным и престарелым. Сбор на эвакопунктах Северного и Западного районов, вывоз из которых будет осуществляться железнодорожным и автомобильным транспортом. Также будут организованы пешие колонны. Сам туман, предположительно, не опасен, угрозу представляют неизвестные формы жизни, обнаруженные…

Ксюша растерянно вглядывалась в стелющуюся за окнами мглу. За спиной шумно дышала Люда.

— Там… — Она всхлипнула. — Там…

— …повторяю: враждебные человеку формы… Ксюша не видела, что — там. Но ей было страшно, страшно до оглушительно звонкой, вибрирующей пустоты в голове, ватных, негнущихся ног и противного, вяжущего привкуса во рту.

— Пойдём! — истерически взвизгнула Люда. — Пойдём, ради бога, пока они не пришли и…

Кто «они»? — хотела спросить Ксюша, а ноги уже несли её вперёд.

«…лено чрезвычайное положение! — гремело в динамиках, когда девушки выбегали из здания навстречу бурлящей толпе, мгновенно образовавшимся пробкам и гибели привычно-обыденного. — Соблюдайте спокойствие и порядок. При невозможности эвакуации…»

Девушки двигались в непроницаемой для света, ощутимо вязкой мути, как в киселе, как в дурном сне, нескончаемом кошмаре, когда хочется проснуться, когда за то, чтобы проснуться, можно отдать полжизни, но сил не хватает, хуже — их совершенно нет, силы давно иссякли, последний отчаянный рывок забрал эти крошечные остатки сил, но вместо того, чтобы вывести из кошмара, погрузил в новый, ещё более отвратительный, в котором наконец-то появились… они. Да! пусть! наконец-то. Ты устала бояться, устала шарахаться от каждого встречного, где они, неизвестные и враждебные формы? Где враг?!

И они появились. Медлительные, размыто-кисейные, похожие на медуз, на рыб, вообще ни на что не похожие. Они плавно кружили над ополоумевшей, невменяемой от ужаса толпой и неторопливо, разборчиво выхватывали то одну, то другую жертву…

После те, кто выжил, рассказывали о ртутно блестящих, переползающих с места на место лужах — пластунах; о пепельных сгустках, напоминающих воздушные шары; о тихом шорохе разворачивающегося и скользящего со змеиной грацией «серпантина». Тем, кто выжил, катастрофически не хватало слов, и они называли все эти ленты, и сгустки, и шары первым, что приходило в голову. Ведь как-то нужно было их называть. Все это было после, а тогда… никто не ощущал ничего, кроме страха.

Туман наползал на город, окутывал, оплетал жуткой сетью, его рыхлые молочные пласты погребали под собой людей, машины, улицы. В вышине белёсая дымка истончалась, и крыши домов сливались с серой извёсткой неба. В навалившейся в одночасье мгле мелькали бледные чужеродные тени. Городом владела паника.

Я никогда не брошу тебя, сказал он давным-давно, в прошлой, досентябрьской жизни. Даже если умру.

«Даже если умру», — пишешь ты на невидимом стекле. Оно давит, давит со всех сторон, если писать — становится не так тяжело, и кажется, что давление слабеет, исчезает.

«Коля…» — палец скользит по твёрдой, слегка упругой поверхности.

«Коля…»

Ты — мушка в янтаре, в доисторическом янтаре. Прекрасно сохранившийся осколок эпохи. Время бежит тебя, и твой удел — ждать, ждать, ждать, пока однажды…

«Ты прекрасна, возлюбленная моя», — говорил он, смеясь.

«Песнь песней?» — узнавала ты.

«Как лента алая губы твои, — продолжал он. — Глаза твои голубиные под кудрями твоими».

И ты счастливо жмурилась, думая: ещё, говори ещё, не останавливайся, пожалуйста, мне так приятно слышать это.

«Пленила ты сердце моё, сестра моя, невеста! пленила ты сердце моё одним взглядом очей твоих, одним ожерельем на шее твоей, — говорил Коля и тут же шутливо предлагал: — Выходи за меня замуж».

Это у вас была такая игра. На самом деле до свадьбы оставалось всего ничего. Её, посовещавшись с родственниками, назначили на октябрь. Уже и заявление в ЗАГС подали: очередь там, загодя надо. А Коля раз за разом все просил твоей руки.

И ты с радостью подыгрывала ему. Обещала, отказывала, дразнила. Но тогда, в тот незабываемо долгий августовский вечер — вы ещё бродили в парке, сидели на скамеечке возле фонтана, и струи воды, бьющие из гранитной чаши, искрились в лучах предзакатного солнца, — он, внезапно посерьёзнев, сказал: я никогда не брошу тебя.

Ты лишь крепче обняла его, прошептала: зачем… Давать такие обязательства? А вдруг…

«Думаешь, любовь — это только свобода? — Он гладил твои волосы, и тебе было — так хорошо, так… — Ещё и ответственность».

Я тоже не брошу тебя, пообещала ты. Никогда. Случай, лежавший у бортика фонтана и притворявшийся лохматой дворнягой, зыркнул на влюблённых жёлтыми глазищами и что-то отметил для себя: за неимением блокнота — когтями на фигурной брусчатке. Случай знал: клин вышибают исключительно клином. Случаю предстояло собрать ещё много свобод и ответственностей, как можно больше. И, накопив критическую массу, бросить их против другой, иной свободы. Ведь любая свобода кончается там, где начинается чужая.

С Колей они столкнулись на площади Циолковского: он схватил её за руку, Ксюша сначала и не поняла — кто это? Вообще не понимала, что происходит: металась в обезумевшем людском потоке, потом… Потом они бежали. Долго. До колотья в боку, потерянных туфель, сбитых ног и темноты в глазах. Наручные часы показывали два, по ощущениям казалось — все девять.

Сквозь туман, искажённые многократным эхо, пробивались голоса репродукторов. «Всем, кто не может самостоятельно покинуть город. Всем, кто не успевает прибыть в указанные штабом ГО эвакопункты…» Из скудных обрывков сообщения стало ясно — спасение в домах. Забраться на верхние этажи, где нет проклятого тумана и тех, кто живёт в нём. Закрыть окна и двери. Переждать. Называлось и время — ориентировочно шесть часов вечера. Только продержитесь, только не бросайтесь никуда очертя голову. Запритесь и ждите, на подходе спасатели, армия, техника…

Коля оставил её в одной из шестнадцатиэтажек, что ровными свечками вонзались в плывущие по небу облака. Казалось, туман добрался и туда и старается взять город в клещи. Многие квартиры в доме были не заперты, на лестнице валялись игрушки, одежда, сломанная мебель. Хрустели под подошвами упаковки с сухими завтраками. То ли хозяева, едва услышав об эвакуации, покидали квартиры в страшной спешке, то ли здесь уже успели побывать мародёры.

Лифт не работал; прыгая через две ступеньки, Коля тащил её за собой и наконец втолкнул в прихожую с обоями в цветочек и низкими антресолями, с которых тут же сверзились, подняв кучу пыли, толстые стопки давнишних газет и журналов. Коля велел ждать, сказал, что должен вернуться за родителями, которые живут в совсем другом районе, что ждать придётся долго, но ты уж дождись, пожалуйста. И ушёл.

Руководство гражданской обороны ошибалось: спасение было не в домах, не в напряжённом сидении в забаррикадированной квартире — лишь в немедленной эвакуации. И отчасти в движении, пусть бестолковом и суматошном. Те, кто явился с туманом, двигались медленно, гораздо медленнее людей. От них можно было убежать, но не спрятаться. Ни закрытые окна, ни двери, ни даже стены не помогали. Не выручили никого из оставшихся.

Дав неверную оценку происходящему, штаб ГО ошибся и в возможностях: техники не хватало, спасатели опаздывали, отдельный мотопехотный батальон развернулся и закрепился на подступах к городу далеко за полночь. К утру усилиями руководства ГО и военных население эвакуировали. К утру же исчез, сгинул туман; и город, пустой и безмолвный, с выбоинами от пуль и снарядов на стенах зданий, с развороченным взрывами асфальтом, угрюмо пялился выбитыми окнами на перебегавших от угла к углу вооружённых людей в камуфляже, на дула пушек и спаренных пулемётов движущихся следом БМП.

Специальная комиссия, долго выяснявшая обстоятельства этих более чем странных событий, так ничего и не установила. Батальон расквартировали поблизости — мало ли что; город наводнили военспецы и жуткая обстановка секретности, которая через пару месяцев сошла на нет. Город вздохнул с облегчением и зажил прежней, как будто спокойной жизнью. Весь понесённый ущерб жителям возместили, а на площади Циолковского на выделенные мэрией средства и народные пожертвования воздвигли мемориальную плиту — без вести пропавшими числились около тысячи человек.

«Коля… Коля…»

Незримая, видишь его. С недавних пор — постоянно, ежечасно. Раньше… тебя словно не было, ты словно спала, и вечность баюкала тебя на коленях. Но что-то прервало летаргию, пробудило тебя от спячки. Огромное, властное. Как бурлящий стремительный поток. Захватило, понесло и…

Видишь Колю, площадь, здание театра напротив и одновременно — струящиеся мутные потоки, завихрения, кольца; они пересекаются, расходятся, вновь сплетаются меж собой. Не задевая тебя. Не трогая.

Видишь, как две картинки совмещаются, проникают друг в друга. Тебе неприятно смотреть на серые дымные полосы и тёмные, мелькающие в их глубине пятна — на тех, кто утащил твою счастливую юную жизнь в свою, которая для тебя всё равно что не-жизнь, не-существование. Утащил низачем. Беспричинно. Просто потому, что так сложилось.

Отстраняешься от двойного восприятия, отодвигаешь на самые дальние задворки все несущественное. Тебе важна площадь, и здание театра, и бегущие по небу облака, и солнце, настоящее жёлтое солнце! И буквы, вспыхивающие в горячих солнечных лучах. Буквы, которые…

Коля стоит у мемориальной плиты. Коля беззвучно плачет, глаза его — два пересохших колодца. Коля неотрывно глядит на высеченные в камне строки; губы его бледны, весь красный цвет будто вобрали в себя гвоздики, что он принёс… для тебя. Три завёрнутых в целлофан цветка. Он неловко кладёт гвоздики к десяткам других букетов, и одуряюще сладкий гвоздичный запах… кажется, он проникает к тебе. Оттуда — сюда.

Коля отворачивается и уходит.

Тянешься к нему, но не можешь достать, не можешь дотянуться. Руки натыкаются на неразличимую, но прочную преграду. Если долго-долго «дышать» на это прозрачное «стекло», оно немного мутнеет, превращая окружающий мир из глянцевого, играющего яркими красками в чуточку блеклый, матовый.

«Коля…» — выводит палец.

У тебя нет пальцев, ты знаешь. Нет лёгких, способных насытить организм кислородом, да и не нужен он тебе. Совсем. Грудь твоя не вздымается и не опускается, и ураганной силы ветер никогда не нарушит причёску. Ты не живёшь здесь, а только ждёшь, ждёшь, ждёшь.

Ты чувствуешь: скоро. Сейчас?

Сейчас — откликается Случай. Здесь. И готов отразить угрозу. Как и год назад, ровно год. Тогда он чуял опасность, готовился к ней заранее… Но не смог, не успел помешать — не хватило ни свободы, ни ответственности. Он проиграл, едва ввязавшись в бой, был повержен и использован. И как ни обидно осознавать, что тот, иной случай, иная, чужеродная свобода вторгаются в мир через тебя же, ничего с этим не поделаешь. Однако можно помешать. Воспротивиться. Дать отпор.

Ведь те, кто ждёт, на его стороне. И пусть в этот раз не получится. Пусть. Но в следующий… Третий-четвёртый-пятый…

Коля идёт по тротуару, минует подворотню, каких много на Карла Маркса; впереди маячит остановка.

И ты вдруг понимаешь: сюда проникают запахи! и звуки! Тебе это вовсе не кажется! И что есть силы налегаешь грудью на непрочные — да! уже! — стены темницы. И видишь, как… Коля пристально разглядывает очередную грязную и тёмную подворотню, откуда на свет божий выбралась рыжая, с подпалинами собака. В её свалявшейся густой шерсти запутались паутина и мелкий мусор, и столько пыли скопилось в этой шерсти, что хочется немедленно взять и выбить-выколотить пса, как какой-нибудь палас или коврик.

В глазах дворняги, печальных карих глазах, стыла неимоверная усталость и безысходность. Собака понурила кудлатую голову, припала к земле, подогнув передние лапы, и с трудом, будто через силу гавкнула. Хрипло, надсадно. Верхняя губа задралась, да так и не опустилась, отчего казалось, что пёс злобно щерится. Один из желтоватых клыков был обломан. Собака гавкнула ещё раз, потом вдруг взвизгнула, как щенок, напуганный здоровенным кобелём, и глухо, утробно зарычала. Из пасти её потекли тонкие мглисто-дымные струйки, собиравшиеся в туманные клубы. Белые поначалу, они приобретали сероватый оттенок, становились гуще, непроницаемей. Дворняга тяжело дышала, тощие её бока ходили ходуном, лапы дрожали. Она надрывно скулила и скулила, пока наконец не заперхала, задыхаясь то ли от дыма, исторгавшегося из её глотки, то ли от недостатка воздуха. Кашель душил пса, глаза его налились кровью, и с кончика чёрного мокрого носа, пятная асфальт рдяными капельками, тоже текла кровь. Вокруг стлалась белёсая непроглядная муть, в которой уже водили бесовские свои хороводы кромешники, непокойцы, пластуны и иные обитатели Мари-Хмары…

Сентябрь близился к концу, на город надвигался туман, и «мёртвые» — те, кто не выжил тогда, кто исчез, растворился вместе с забравшим их туманом, кто не смог, не сумел, кого не удалось спасти, но кто давал обещание ждать, и вернуться, и всегда быть рядом… «мёртвые» восставали ото сна, долгого, длинного сна, от томительного ожидания, от небытия, серого и вязкого, обретали на краткий миг плоть и кровь и, разбивая стеклянно звонкие стены «саркофагов», рвались в прежний, вещный мир, в здесь и сейчас, чтобы защитить живых. Друзей. Родных. Близких. Оберечь, не дать повториться тому, что случилось с ними.

— Коля-я! — кричишь ты, ломая вмиг ставшую хрупкой преграду. — Ко-оля-а!

Протягиваешь руки.

— Ксюша?.. — он удивлённо оборачивается. — Ксюша?! Бежишь навстречу.

Пеннорожденная Афродита, сотканная из мельчайших капелек тумана. Осеннего. Сентябрьского. Тумана-врага. Тумана-друга.

И не надо больше выводить милое имя на скользкой «стеклянной» поверхности. Незачем. Пусть даже у тебя есть пальцы. И руки. И туловище. И голос.

У тебя! Есть! Голос!

Поэтому можно громко и радостно закричать, заорать на всю улицу:

— Ко-оля-а!

— Ксю-уша-а! — Он тоже бежит навстречу. Он плачет, не веря нежданному счастью.

— Любимый…

— Любимая…

Марево со всхлипом раздаётся в стороны, огибая двух целующихся людей, надёжно укрытых, как мушки янтарём, коконом безвременья. Марево-Мара, злосчастный призрак наступающей осени. Инфернальный зародыш, спора, отзвук чужого мира — немыслимого, чудовищного мира, по непонятным причинам выбившегося из накатанной колеи предопределения, зацепившего соседей, вторгшегося на порубежье. Мира, пошедшего вразнос и крутящегося теперь бешеным волчком.

Период — год, место соприкосновения — этот небольшой город, продолжительность — восемь — двадцать часов. Дата — конец сентября.

Осень.

Ты прекрасна, возлюбленная моя…

Туман.

Глаза твои голубиные под кудрями твоими…

Необычное утро необычного дня.

Как лента алая губы твои…

Так не было — раньше. Так не будет — потом.

Но так есть — сейчас.

И уста твои любезны; как половинки гранатового яблока — ланиты твои…

Счастье и несчастье, слитые воедино.

Это агрессия? Нет, какая ещё, к дьяволу, агрессия?! Вы не правы, и я, возможно, тоже. Правы они — те двое. Ксюша и Коля.

— Я буду ждать.

— Я буду ждать.

Вся ты прекрасна, возлюбленная моя, и пятна нет на тебе!

Примечания

1

То lurk (англ.) — таиться, оставаться незамеченным. Также используется по отношению к посетителям интернет-форумов и чатов, читающим чужие сообщения, но не участвующим в дискуссиях.

2

Вышивка ришелье — вид вышивки, при котором узор создаётся не только нитями, но и созданием тщательно обработанных отверстий в ткани. Иногда на место вырезанного вставляется другой вид ткани, допустим, прозрачной.

Content

Городская фэнтези — 2008

Анастасия Парфёнова Сестра моего брата

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Кирилл Бенедиктов Коралловый остров

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

Александр Белаш, Людмила Белаш Вражда

Александр Сивинских Закопай поглубже

Артём Белоглазов Снова осень

Сергей Челяев Склейка

Виктор Точинов Ночь накануне юбилея Санкт-Петербурга

Владимир Рогач Изменить нельзя

Алексей Бессонов Памятью крови

Андрей Дашков Дом на Лысой горе

Михаил Кликин Тени под лестницей

Запись первая

Запись вторая

Запись третья

Запись четвёртая

Запись пятая

Запись шестая

Запись седьмая

Запись восьмая

Запись девятая

Запись десятая

Запись одиннадцатая

Запись двенадцатая

Запись тринадцатая

Запись четырнадцатая

Запись пятнадцатая

Запись шестнадцатая

Запись семнадцатая

Запись восемнадцатая

Запись девятнадцатая

Запись двадцатая

Запись двадцать первая

Запись двадцать вторая

Запись двадцать третья

Андрей Басирин Та, что приходит вопреки

1

2

Генри Лайон Олди Посети меня в моём обиночестве…

Михаил Кликин Дом на отшибе

Артём Белоглазов Туманы сентября

Примечания