Николай Тимонович Федоров

Богиня победы

Рассказы

Скрытой камерой

Примерно раз в месяц Мишка обязательно ездил навещать своего деда. Дед жил далеко — сначала надо было ехать автобусом, потом на метро и ещё четыре остановки на трамвае.

Домой Мишка всегда возвращался с каким-нибудь подарком. То компас с фосфорными стрелками привезёт, то складной ножик, в котором разве что мясорубки не хватает, а то и старинную монету с изображением какого-нибудь бородатого монарха.

Нет, только не подумайте, что Мишка навещал деда из-за подарков. Но такой уж человек был его дедушка, что не мог отпустить внука, не подарив ему что-нибудь.

Подарки эти он редко покупал в магазине, а чаще находил их тут же, у себя в квартире. «Глянь-ка, Мишаня, — говорил обычно дед. — Разбирал вчера антресоли, смотрю — барометр. Помнится, в Риге покупал в сороковом году. Да так никогда и не пользовался. Возьми».

Мишка говорил, что если дед найдёт у себя на антресолях колёсный пароход или зенитное орудие, то он не удивится.

В тот раз Мишка принёс от деда фотоаппарат. Настоящий фотоаппарат в кожаном футляре под названием «Зоркий С».

— Да он, наверное, не работает, — говорил я, с завистью осматривая аппарат.

— Как это не работает, — отвечал Мишка, — Дед говорит, он им почти не пользовался. Всё в порядке. Я уже и плёночку зарядил.

— А ты снимать-то умеешь? — спросил я.

— Запросто. Мне дед всё объяснил. Так что садись вот сюда на диван, а я тебя сфотографирую. Будет называться «Портрет моего друга». Если всё нормально получится, пошлю в пионерский журнал. Я читал, там сейчас конкурс на лучшую фотографию.

— Погоди, — сказал я. — Тогда уж причесаться надо.

Я тщательно причесал свои вихры и на всякий случай вымыл лицо и руки. Потом сел на диван, куда мне указал Мишка.

— Начнём, — сказал Мишка и нацелил в меня объектив. И тут, сам не знаю почему, шея у меня как будто одеревенела, а лицо и руки стали чужими.

— Ты чего это? — спросил Мишка и отвёл аппарат.

— А чего?

— Да вид у тебя такой, будто с тебя скальп снимать собираются. Ты сиди спокойно и улыбайся.

Я улыбнулся.

— Ты что, укусить меня хочешь, — сказал Мишка, снова отведя аппарат. — Я ж улыбнуться прошу, а он скалится.

— Как умею, так и улыбаюсь, — сказал я. — И вообще, чего это я улыбаться буду, если мне не смешно.

— А ты вспомни чего-нибудь смешное и улыбайся. Только не слишком рот-то разевай, а потихонечку так, загадочно.

Я стал вспоминать что-нибудь смешное, но вспомнил только, что сегодня вечером надо давать дневник маме на подпись.

— Слушай, — сказал я, — а зачем обязательно улыбаться. Ты сделай грустную фотографию. И назови «Портрет моего грустного друга».

— Можно, конечно, — сказал Мишка. — Но с улыбкой интереснее. Знаешь, картина есть такая знаменитая. «Джоконда» называется. Там одна старинная итальянская девушка сидит в кресле и так потихонечку улыбается. Будто про себя. Так вот ученые до сих пор всё гадают, чему это она улыбается. А если б она просто смеялась или хохотала, так может картина бы эта и знаменитой не стала. Мало ли чего она хохочет. Может ей щекотно.

Я сосредоточился, собрался с силами и попробовал загадочно улыбнуться.

— Ну вот, — сказал Мишка. — Теперь он плакать собрался. Горе у тебя, что ли, какое? Или зубы болят.

— Ничего у меня не болит, — начал я злиться. — И вообще, мне надоело. Снимай какой есть.

— Хорошо, — сказал Мишка. — Только ты глаза хотя бы не таращь. А то подумают, что у тебя базедова болезнь.

Наконец Мишка щёлкнул затвором. Потом щёлкнул ещё несколько раз и сказал:

— Во! Я, кажется, придумал. Тебя надо снять с какой-нибудь умной книгой. Так будет эффектнее.

Мишка подошёл к книжному шкафу и достал оттуда толстенную книгу.

— То, что надо, — сказал он. — «Идиот». Серьёзная вещь.

— Нет, — сказал я. — С «Идиотом» не буду.

— Почему?

— Не буду, и всё тут, — упрямо повторил я.

— Ну, возьми тогда «Живой труп», — сказал Мишка. — Лев Толстой написал. Или тебе «Курочку рябу» найти? Должен же ты в конце концов показать свой культурный уровень.

Я решил, что Мишка прав, и чтобы показать свой культурный уровень, взял двадцать четвёртый том Советской энциклопедии, начинающийся со слова «собаки» и кончающийся словом «струна». К тому же эта книга была самая большая и толстая.

И Мишка меня заснял.

Потом он сфотографировал меня с кошкой, с электродрелью, с арбузом, за пианино, на балконе и у газовой плиты.

Потом я фотографировал Мишку с телефонной трубкой, в мотоциклетном шлеме, у книжной полки, под столом и даже за швейной машинкой.

А когда Мишка предложил мне встать на голову по системе «хатха-йога», я сказал:

— Хватит. Ерунда всё это. Так мы никогда приличных кадров не сделаем. Я читал в фотожурнале, что все знаменитые фотографии делают скрытой камерой.

— Как это? — спросил Мишка.

— Ну, надо замаскироваться и фотографировать, когда тебя не видят. Тогда вот самые интересные кадры и получаются.

— А что, — сказал Мишка. — Неплохая идея. Надо, конечно, попробовать.

Мы вышли на улицу и спрятались за квасной бочкой. Но ничего интересного как назло не происходило.

Торопливо неслись по улице потоки серьёзных людей, на перекрёстке нервно газовали машины, переполненные автобусы, с трудом закрыв двери, тяжело отъезжали от остановок.

Всё, как обычно. Правда, Мишка щёлкнул пару кадров — собаку, которая несла в зубах сумку хозяина, и автобус, из двери которого торчал портфель и чья-то нога.

Мы уже хотели уходить, как вдруг на балконе одного из домов я заметил толстого лысого мужчину в трусах и в майке. На голове у него было что-то вроде чалмы. Мужчина держал в руках большие пудовые гири и делал с ними приседания.

— Гляди, Мишка, какой силач-бамбула. Ну-ка, быстренько щёлкни его, пока не ушёл.

Мишка поспешно вскинул аппарат и нажал кнопку. Потом он сфотографировал пожарную машину, лоток с мороженым, разгрузку арбузов, очередь за квасом и, наконец, меня рядом с красивой серебристой машиной японской фирмы «Тойота».

Когда мы шли домой, я спросил:

— Слушай, ну нащёлкал ты всякой ерунды, и что дальше. Карточки ты ж всё равно не умеешь делать. Да и увеличителя у тебя нет.

— Без паники, — сказал Мишка. — Я уже договорился со Славиком, соседом. Послезавтра он будет проявлять свои плёнки, так он обещал и мне сделать.

Через два дня мы пришли к Мишкиному соседу за фотокарточками.

— А, фотографы, здорово. Заходите, — сказал Славик, пропуская нас в квартиру. — Только сразу вам скажу — ни черта у вас не вышло. Зря я возился. То ли вы плёнку плохо заряжали и засветили, то ли аппарат у вас заедает. Не знаю. Один кадр, правда, почему-то вышел! Дерево какое-то на крыше.

— Дерево? — удивился Мишка. — Какое дерево? Мы не снимали никаких деревьев.

— Вот уж не знаю, — сказал Славик и протянул Мишке фотокарточку.

Мы пошли ко мне и там внимательно рассмотрели карточку. Действительно, на крыше какого-то дома у самого края карниза росло маленькое деревцо или, скорей, кустик. Рядом с ним сидел голубь, а второй голубь взлетал в небо.

— Что за мистика, — сказал Мишка. — Может, Славик пошутить решил?

И тут вдруг до меня дошло.

— Мишка! Помнишь, ты толстяка с гирями на балконе снимал? Он ещё в чалме был?

— Ну?!

— Так это же тот самый дом. Я его узнал. Ты, наверное, когда толстяка снимал, то в спешке выше взял.

— Может быть, — сказал Мишка. — Но откуда дерево?

— Значит, оно там растёт. Да чего гадать. Бежим сейчас и всё проверим.

Через минуту мы были рядом с квасной бочкой, у которой стояли два дня назад. Теперь никаких сомнений не оставалось — дом был тот же самый, что и на фотографии. Только никакого дерева на крыше не росло.

— Чудеса, — сказал я. — Куда же девалось дерево? Ведь дом тот же самый! Гляди, видишь под карнизом кусок штукатурки отбит. Точно так, как на нашей фотографии.

— Знаешь, что — сказал Мишка, — пойдём и выясним всё у кого-нибудь. Не может быть, чтобы мы с тобой рехнулись одновременно.

Мы вошли во двор загадочного дома и сразу увидели дворничиху, выносившую из парадной вёдра.

— Здравствуйте, — вежливо сказал Мишка.

— Здрасьте, — неохотно отозвалась дворничиха и подозрительно на нас посмотрела.

— Скажите, пожалуйста, вы в этом доме работаете?

— Ну в этом. А вам чего надо?

— Мы насчёт дерева. У вас на крыше дерево росло, а теперь вдруг исчезло.

— Ах, вот вы о чём, — дворничиха поставила вёдра на землю и улыбнулась. — Это верно, рос там кустик. Я, бывало, всё удивлялась: это ж надо, думаю, как природа жизнь любит. Чуть-чуть где землицы соберётся, так сразу живое и родится. Подумать только, на крыше этакой кирпичной махины деревцо выросло. Чудо просто. Ведь никто его там не сажал.

— А где же оно сейчас? — спросил я.

— Так ведь на следующей неделе кровлю-то на крыше менять будут. Поди, лет двадцать не меняли, прохудилась вся. Ну, рабочие вчерась его и вырвали.

— Посмотрите! — сказал Мишка и показал дворничихе фотографию. — Узнаёте?

— Ой, ну конечно! Да как хорошо вышло-то.

— Возьмите, — сказал Мишка. — На память.

Мы снова вышли на шумную улицу, ещё раз посмотрели на крышу, где росло дерево, и я сказал:

— Слушай, а ведь редкий кадр получился. И красивый. Вот что значит «скрытой камерой». Ты попроси Славика, чтобы он ещё несколько карточек напечатал.

— Попрошу, конечно, — сказал Мишка. — Жаль только, что мы с тобой не видели, как это дерево на крыше росло. Представляешь, сами снимали, а видеть — не видели.

После этого мы с Мишкой частенько ходили с фотоаппаратом по городу и искали интересные кадры. Поглядывали мы и на крыши домов. Но деревьев, растущих на карнизах, больше нигде не встречали. Всё-таки деревья, наверное, любят расти на земле.

Подарки

Утром за завтраком я сказал:

— Папа, хочу с тобой посоветоваться. Скоро у Мишки день рождения, а я совершенно не представляю, что ему подарить.

— Сложное дело, — ответил папа и развернул газету. — А когда день рождения?

— Ровно через месяц и четыре дня. Но я так считаю, надо заранее всё продумать, чтобы потом не нервничать.

— Ну что же, — сказал папа. — Мужчине хорошо подарить кинжал в золочёных ножнах или пару дуэльных пистолетов. На худой конец подойдёт турецкая сабля.

— А конскую сбрую с бриллиантами можно? — спросил я.

— Это мысль, — ответил папа и углубился в газету.

Я понял, что он тоже не знает, какой подарок сделать Мишке, и что придётся думать самостоятельно. Я долго ломал голову, а потом решил: «Ну, чего зря мучиться. Взять да и спросить у самого Мишки. А всякие там сюрпризы и секреты ни к чему».

Я позвонил Мишке по телефону и объяснил ситуацию.

— Это хорошо, что ты со мной решил посоветоваться, — сказал он. — А то, действительно, подаришь какую-нибудь дребедень, которая мне и не нужна совсем. Так что, если не жалко, подари твою немецкую модельку старинного автомобиля. У меня две модели есть, так что вроде как коллекция начнёт подбираться.

— Конечно, не жалко, — сказал я. — Только у моей модели руль отбит и колесо плохо держится.

— Ерунда, — сказал Мишка. — Приклею. И вот ещё что. Раз уж я знаю, что́ ты мне подаришь, так дари сегодня. Чего зря целый месяц ждать.

— Идёт, — согласился я.

Я нашёл приличную коробочку из-под маминых духов, положил в неё машинку и, обвязав коробку розовой ленточкой, пошёл к Мишке. Я поздравил его с наступающим днём рождения и вручил презент. Мишка был страшно доволен.

А ближе к вечеру он пришёл ко мне и, вынув из кармана мою коробку с розовой лентой, сказал:

— Дим, ты меня извини, пожалуйста. Но я это… передумал. Подари мне лучше, если можешь, пару поплавков из пенопласта, которые твой отец делает. А то, понимаешь, стал готовиться к сезону — и ни одного приличного поплавка.

— О чём разговор! — сказал я. — Я тебе пять поплавков дам. И в придачу блесну. У нас как раз лишняя есть. А машинку ты оставь. Может, всё-таки соберёшь коллекцию.

На другой день в школьной раздевалке Мишка подошёл ко мне и протянул знакомую коробку, перевязанную лентой. Я вытаращил глаза.

— Что?! Опять передумал?!

— Да нет, — сказал Мишка. — Это тебе. Подарок. И у тебя ведь скоро день рождения. Так что я тоже заранее решил.

— Как это — скоро? У меня же через три месяца?

— Пустяки. Время быстро пролетит. И потом, я, может быть, в июне в лагерь уеду и не смогу к тебе на рождение прийти.

Я поблагодарил Мишку и, развязав ленту, открыл коробку.

Там лежал замечательный Мишкин перочинный ножик, у которого было три лезвия, консервная открывашка, шило, отвёртка, пилка, ножницы, штопор, вилка, зубочистка и даже щипчики для бровей.

— Нет, старик, — сказал я. — Я такой дорогой подарок не возьму.

— Бери, бери, — сказал Мишка. — Он мне совершенно ни к чему. И потом, у моего деда такой же есть. Он мне обещал отдать.

На уроках я беспрерывно крутил в руках ножичек и думал: «Нехорошо получается. Мишка вон мне какой подарок отгрохал. А я ему всякой ерунды надавал».

В тот же день вечером я пришёл к Мишке и преподнёс ему ручной компас, упакованный в известную коробочку с лентой.

— Мне, прямо, неудобно, — сказал Мишка. — Ты меня задарил совсем, честное слово.

И на следующий день он притащил мне в коробке старинный погнутый пятак.

— Собирай коллекцию, — сказал он. — Давно пора стать нумизматом.

Тут уж меня какой-то странный азарт охватил. И Мишку, видно, тоже.

Я подарил ему теннисную ракетку с шариком. Шарик я отдельно упаковал в коробку и завязал ленточкой.

Мишка преподнёс мне увеличительное стекло с отбитым краем.

Я ему — почтовую марку с изображением львинохвостой макаки.

Он мне — магнит с железными опилками в придачу.

Я ему — розовую морскую раковину.

Он мне — стреляную гильзу шестнадцатого калибра.

Я ему — сверло для дрели.

Он мне — еловую шишку…

Коробочка с розовой лентой так и скакала из рук в руки.

А как-то вечером Мишка зашёл ко мне, держа в руках какой-то странный тёмно-коричневый чемодан.

— Держи, — сказал он и протянул мне чемодан. — Тромбон. На нём дедушка играл, когда в добровольной пожарной дружине работал.

Потом Мишка полез в карман и вынул оттуда коробку с розовой лентой.

— А это ещё что? — спросил я.

— Мундштук к тромбону, — ответил Мишка. — Вдруг ты на нём поиграть захочешь. Правда, у него этой штуки не хватает, которую вытягивают. Ну, трубки такой. Но всё равно — сильная вещь. Если его шкуркой надраить, он прямо горит.

После тромбона дарить подарки я больше не решался. Да и нечего было.

Не выносить же, в самом деле, мебель из дома. И Мишка, видно, тоже иссяк.

Прошло несколько дней, и в одно из воскресений звонит мне Мишка и говорит:

— Ну, чего ты сидишь?

— А чего?

— У меня ж сегодня день рождения. Приходи скорей.

— Ой, а я и забыл!

— Я тоже, честно говоря, забыл, — признался Мишка. — Если б меня родители не поздравили, так бы, наверное, и не вспомнил. Ну, давай. Жду.

«Вот те на! — подумал я. — Как на день рождения без подарка идти?»

Я с тоской оглядел комнату, но дарить было абсолютно нечего.

Кругом лежали только Мишкины подарки. «Ладно, — решил я. — Куплю сейчас на углу в газетном киоске какой-нибудь значок — и дело с концом. Всё-таки не с пустыми руками».

Я разыскал знаменитую коробку из-под духов, уже изрядно потёртую, и вышел на улицу.

Киоск был закрыт.

Я потоптался около Мишкиной парадной, но так ничего и не придумав, поднялся наверх.

— Поздравляю, Мишка, тебя с днём рождения, — сказал я и совершенно автоматически, по привычке, наверное, вынул из кармана коробку и протянул имениннику.

— Спасибо, — сказал Мишка.

Он с любопытством открыл коробку и удивлённо захлопал глазами. В коробке, свернувшись змейкой, лежала розовая лента. Та самая лента, которой мы завязывали все наши подарки.

Мишка ещё несколько секунд с изумлением разглядывал ленту и даже вытащил её из коробки, подумав, наверное, что под ней что-то спрятано.

А когда я уже собрался всё ему объяснить, он вдруг просиял и сказал:

— Гениально! Это ж реликвия! Музейный экспонат. Да в этой коробке столько подарков перебывало — не сосчитать. Молодец, Димитрий. Сильно придумал!

И мы пошли есть торт «Ленинградский сувенир».

Дневник

В первый день весенних каникул вдруг повалил снег. Крупный и тяжёлый, как намокшие куски ваты, он шлёпался на асфальт и сразу таял. Одна нахальная снежинка даже залетела мне за шиворот. Я рассердился и вернулся домой с твёрдым намерением заняться чем-нибудь полезным и серьёзным. Вот тут мне и пришла идея вести дневник.

«Все великие и даже не очень великие люди вели дневники, — думал я. — Потом учёные их изучают, статьи про них пишут, спорят между собой. Нужная, выходит, вещь.

В конце концов, если я даже не стану очень великим, то всё равно интересно.

Выйду на пенсию, сяду на диван и подумаю: а чем, интересно, я занимался лет этак пятьдесят назад? В весенние каникулы? Открою дневничок и всё там прочту».

Я достал чистую тетрадь в клеточку и красным фломастером крупно написал на обложке: «ДНЕВНИК». Потом подумал и приписал: «ЖИЗНИ». Так что получилось внушительно: «ДНЕВНИК ЖИЗНИ». Это чтобы со школьным не спутали. Теперь можно было заполнять первую страницу. И я начал:

24 марта

Сегодня первый день каникул. Погода паршивая. Идёт снег. Только что по радио передали, что из Англии пришёл циклон. Ветер западный, 10–12 метров в секунду. Температура ноль градусов. Твёрдо решил как многие знаменитые люди вести дневник. Дневник — вещь важная и интересная. На пенсии пригодится.

Тут я остановился и стал думать, что бы ещё написать. Хотел было добавить про влажность воздуха и про атмосферное давление, но передумал. В дверь позвонили. Я пошёл открывать и впустил Мишку. У него были мокрые брови и ресницы, а с кепки и даже с кончика носа капала вода.

— Здоро́во, — сказал он. — Ну и мерзкая погода. Как назло. Только каникулы начались — и вот тебе здрасьте-пожалуйста.

— Между прочим, — сказал я, — англичане говорят, что не бывает плохой погоды, а бывает плохая одежда.

— Чушь, — ответил Мишка. — В водолазном костюме, что ли, ходить. Ну а ты-то чего делаешь?

— Дневник веду.

— Какой ещё дневник?

— Обыкновенный. Дневник жизни.

— Это как?

— Ну, жизнь свою описываю. Где был, что видел. Как все известные люди делали. Лев Толстой, к примеру.

— Зачем это тебе надо?

— Для потомков может пригодиться. Это сейчас тебе не интересно, что у меня по русскому за третью четверть, или какие брюки на мне надеты. А вот лет через сто пятьдесят, знаешь, как им всё это важно будет! Вот напишу я сейчас, что ко мне Мишка зашёл. А учёные через сто лет прочтут мой дневник и ну давай спорить и дискуссии разводить. Кто такой Мишка? Что за человек? Как фамилия? Загадка века.

— Делать тебе нечего, — сказал Мишка.

— Ты вот что, — сказал я. — Посиди немного, а я тут докончить кое-что хочу.

Я снова открыл дневник и приписал:

Пришёл Мишка. Сказал, что погода мерзкая и спросил, что я делаю. Я сказал, что веду дневник для потомков и объяснил ему, как это важно. Но Мишка сказал, что делать мне нечего. Тёмный человек. Сидит сейчас и в окно глазеет.

— Ну, долго ты ещё кропать будешь? — прервал меня тёмный человек. — Давай хоть в шашки, что ли, сыграем.

— Давай, — согласился я.

Мы сыграли шесть партий, причём две в поддавки. Я продул все шесть. Не шла что-то игра.

— Может, в зоомагазин съездим, — предложил Мишка. — Мне корм для рыбок купить надо. И вообще, не сидеть же дома все каникулы из-за этой погоды. Ты ведь только что тут разглагольствовал, что плохой погоды не бывает.

— Не ворчи, — сказал я. — Сейчас поедем. Погоди только минутку. Я ещё пару фраз накатаю.

И я написал в дневнике:

Играли с Мишкой в шашки. Проиграл все шесть партий. Едем сейчас в зоомагазин за кормом для Мишкиных рыбок.

Тут я на секунду задумался и жирно зачеркнул слова «проиграл все шесть партий». Такие подробности, решил я, ни к чему даже для потомков.

Домой я вернулся только к вечеру и сразу перечитал свои записи в дневнике. «Нет, не то что-то, — подумал я. — У меня не дневник жизни получается, а какая-то смесь милицейских протоколов с прогнозом погоды». И тогда я понял, в чём дело. В дневнике надо только самое главное записывать. Самое важное, что в моей жизни происходит. А про всякие игры, в шашки и корма для рыбок можно не писать. Тогда я стал вспоминать прошедший день, но так и не мог решить, что же было главным. «Ладно, — подумал я. — Завтра обязательно будет что-нибудь главное».

На другой день, когда я проснулся, в окно ярко светило солнце. Небо было совершенно чистое и очень синее. Даже не верилось, что вчера валил снег.

Я сразу открыл свой дневник и написал:

25 марта

В небе светит солнце.

Тут я вспомнил, что решил записывать только самое важное. Я уже хотел зачеркнуть написанное, но потом подумал, что в конце концов солнце в небе — штука важная. И оставил.

А вечером в дневнике появилась следующая запись:

Сегодня ходили с Мишкой в кинотеатр «Молния». Смотрели кинофильм «Любовь и ярость». Так себе картина, ерундовая. Потом пошли к Славе Брындину за победитовым сверлом для дрели. По дороге к Славе Мишка уронил свою варежку в р. Карповку. Достать варежку не удалось. Так она и поплыла вместе со льдинами в Финский залив. Пришли к Мишке и стали сверлить у него в ванной дырки для полки. Одну дырку просверлили прямо насквозь. На кухню. Мишке от мамы влетело. Вечером смотрели телевизор.

Немного подумав, я приписал:

К нам в город приехал король Иордании Хусейн.

Я перечитал написанное и даже обозлился на себя. Опять в дневнике оказалась масса никому не нужных подробностей! Я схватил чёрный фломастер и со злостью почти всё зачеркнул. Осталось только два предложения:

В небе светит солнце.

К нам в город приехал король Иордании Хусейн.

На следующий день Мишка спросил:

— Ну, как твой дневник жизни? Кропаешь?

— Кропаю, — сказал я.

— Дай прочесть.

Я протянул Мишке дневник. Он прочитал и сказал:

— Да, не очень-то много ты потомкам оставляешь. Никаких загадок века. А то, что в небе светит солнце, для них, конечно, будет сенсация.

— Понимаешь, — сказал я, — в дневнике надо самое главное записывать. А я никак не могу решить, что главное. Не писать же про твою варежку, которую ты в Карповку уронил. Или про дырку у тебя в ванной.

— Это верно, — сказал Мишка. — Ладно. Придётся тебе помочь. Бери ручку и пиши. Двадцать шестое марта. Сегодня… эээ, ммм… Сегодня из нашего города на родину отбыл король Иордании Хусейн!

Я засмеялся:

— Ну, а как насчёт неба?

— В небе светит солнце, — ответил Мишка.

Я закрыл тетрадь и больше никаких записей в дневнике своей жизни не делал.

При свече

— И чего тебе взбрело в голову притащить Полкана в школу?! Как маленький, честное слово!

— Да ладно ты, не гуди, — вяло отмахнулся Мишка. — Кто же мог подумать, что он к Ирине в портфель заберётся.

Полкан — это маленький рыжий хомячок, которого Мишкина тётка недавно подарила ему на день рождения. Тётка почему-то никак не может понять, что Мишка давно вырос и что дарить ему сахарных петушков на палочке и плюшевых медвежат несколько поздновато. Вот и на этот раз она принесла хомяка, с которыми так любят возиться в детских садах. А Мишка давно мечтал иметь собаку, большую и лохматую. Поэтому он, не долго думая, и назвал маленького зверька древним собачьим именем.

И вот сегодня, когда Мишка зачем-то притащил хомяка в школу, тот взял и сбежал от него на уроке ботаники. Пока Мишка ползал под партой, пытаясь найти беглеца, я вдруг с ужасом увидел, как Полкан ловко вскарабкался по ножке учительского стула и юркнул в портфель Ирины Васильевны.

— Мишка, — зашипел я, таща его из-под парты, — он к Ирине в портфель залез!

Мишка обалдело на меня посмотрел и прошептал:

— Что же делать?

В ответ я только пожал плечами. И действительно, не говорить же в самом деле: Ирина Васильевна, у вас в портфеле хомяк сидит.

Развязка наступила быстро. Ирина Васильевна закончила объяснять новый материал, чихнула и полезла в портфель за платочком. Мы с Мишкой замерли, ожидая самого худшего. Но учительница проявила завидное хладнокровие. Лишь на секунду она задержала руку в портфеле, чуть изменившись в лице. Потом спокойно достала оттуда Полкана и произнесла ледяным голосом:

— Кто принёс в класс хомяка?

Ребята было засмеялись, но сразу вдруг притихли и замолчали. Мишка обречённо встал.

— Прекрасно, — сказала Ирина Васильевна и нехорошо улыбнулась. — У меня такое впечатление, Лапин, что ты деградируешь прямо на глазах.

— Почему это деградирую, я не деградирую… — забубнил Мишка себе под нос.

— Нет деградируешь, — жёстко повторила Ирина Васильевна страшноватое слово. — Чем иначе объяснить твоё поведение. Вместо того чтобы думать, как исправить свои двойки, ты приносишь в класс животных. Ну вот что. Хватит! Завтра же приведи своих родителей в школу. Или нет, я сама, слышишь, сама сегодня вечером к вам приду. А сейчас можешь забрать своего грызуна. — И она протянула напуганного хомяка ещё более напуганному Мишке.

И вот теперь мы сидели в Мишкиной квартире и гадали, кто придёт раньше — учительница или родители.

— А когда твои должны быть? — спросил я.

— Мама-то поздно придёт, — ответил Мишка. У неё сегодня курсы. А вот папа не знаю. Наверное, вовремя… Эх, началось бы сейчас землетрясение! Или хоть свет бы в квартире, что ли, погас. Придёт Ирина — света нет, родителей нет, ну она и уйдёт.

— А что толку, — сказал я. — Уйдёт, а завтра снова придёт.

— Ну, завтра… Кто там знает, что завтра будет.

— Глупо, — сказал я.

— Нет, не глупо, — упрямо повторил Мишка. Света не будет, родителей пока нет…

— Ну, заладил, как пономарь. Вот мне папа недавно одну интересную штуку рассказывал. Раньше, давно, при царе ещё, преступников не только на каторгу отправляли, но и ко всяким телесным наказаниям приговаривали. Так вот, писатель Достоевский вспоминает такие случаи, когда каторжники перед самой экзекуцией из тюрьмы бежали или ещё какое-нибудь преступление делали. Прямо там, в тюрьме. Пусть, значит, снова следствие будет, суд будет, только чтобы оттянуть эту самую экзекуцию.

— Зачем это ты мне всё говоришь? — с подозрением спросил Мишка.

— А затем, — сказал я, — что ты мне этих самых каторжников напоминаешь.

— Да отстань ты со своими каторжниками! — разозлился Мишка. — Подумал бы лучше, как выкрутиться.

— А чего тут думать, — сказал я. — Хочешь, чтобы свет в квартире погаси? Пожалуйста. Вывинти пробки — и все дела.

— Гений! — сказал Мишка и просиял. — Фарадей! Так мы и сделаем. Света нет, родителей нет, она и уйдёт. Ну, чего ей без света сидеть.

Я понял, что Мишка вбил себе в голову эту дурацкую идею и что никакими силами её теперь оттуда не вышибешь.

Через десять секунд света в квартире не было.

— Темно-то как, — сказал Мишка.

— Темно, — согласился я.

— Это хорошо, — сказал Мишка. — В такой темнотище долго не усидишь.

И тут раздался звонок в дверь. В тёмной квартире он почему-то прозвучал особенно громко и тревожно. Мишка, робея, пошёл открывать, а я остался в комнате.

— Дома родители? — услышал я металлический голос Ирины Васильевны.

— Н-нету, — заикаясь ответил Мишка. — С работы вот ещё не пришли.

— Ничего, я подожду. Я никуда не тороплюсь. И включи же наконец свет!

— И свету нету, — сказал Мишка. — Прямо сейчас взял вдруг и погас. Пробки, наверное, перегорели. Или это… напряжение куда-нибудь упало.

— Неважно, — прервала Мишкино бормотание Ирина Васильевна. — Разговаривать можно и в темноте. Я не в шахматы пришла играть. Проводи меня. И дай хоть руку, что ли! Ничего ж не видно.

В дверях комнаты появились смутные силуэты учительницы и Мишки.

Ирина Васильевна села на диван, а Мишка остался стоять.

Наступило молчание.

И тут я понял, в каком дурацком положении я оказался. Я сидел на стуле в совершенно тёмном углу комнаты, и учительница совершенно не подозревала о моём присутствии. Мне стало совсем неловко, и я, чтобы как-то дать о себе знать, легонечко так начал покашливать.

— О, что это! — испуганно вскрикнула Ирина Васильевна. — Тут ещё кто-то?!

— Это я, Ирина Васильевна, — сказал я. — Я тут в углу, на стуле.

— Господи, Титов! Как ты меня напугал. Миша, да найди же хоть свечку какую-нибудь! Нельзя же так!

— Свечку? Сейчас посмотрю. Была вроде где-то. — И Мишка поплёлся в другую комнату. Наверное, до него стало доходить, что его глупая затея с пробками провалилась.

Через минуту он вернулся с зажжённой свечой.

— Теперь подставку какую-нибудь возьми или блюдце, — сказала Ирина Васильевна. — Воск же будет капать.

— Мишка, — сказал я, — у вас подсвечник, кажется, был. Помнишь, ты им ещё орехи колол.

Мишка залез на стул, достал со шкафа старый бронзовый подсвечник и вставил в него свечу. По комнате забегали красноватые причудливые тени.

Ирина Васильевна сидела молча, неотрывно глядя на маленький живой язычок пламени, и лицо её вдруг показалось мне каким-то другим, незнакомым. И уж совсем неожиданно она сказала:

— Новый год скоро. Сейчас на улице я видела, как люди ёлки несли.

— Это верно, — сказал Мишка, ободрённый таким началом. — У нас тут ёлочный базар недалеко.

— А вот в Италии, — сказал я, тоже осмелев, — есть такой очень интересный обычай. Там под Новый год люди выбрасывают на улицу всякие старые ненужные вещи. Прямо из окон бросают.

— Это зачем ещё? — спросил Мишка.

— Ну, как бы жизнь хотят новую начать. А всё старое, плохое — за борт.

— Хороший обычай, — сказал Мишка. — Если бы у нас был такой, я бы в первую очередь свой дневник выбросил.

Мы засмеялись, а потом Ирина Васильевна сказала:

— Когда я была примерно в вашем возрасте, мы жили на Васильевском острове в большущей коммунальной квартире. И почти в каждой семье были дети. Ну и, конечно, под Новый год каждая семья покупала ёлку и сначала оставляла её в прихожей, у входной двери. Там иногда по девять-десять ёлок стояло. И как же здорово пахло этими ёлками в квартире! Я, бывало, из школы приду, встану в прихожей, стою и нюхаю. А теперь, когда муж ёлку домой приносит, я только и думаю о том, сколько после неё мусора будет.

Ирина Васильевна замолчала, а мы с Мишкой сидели разинув рты и ничего не понимали. Потом она взяла со стола подсвечник и внимательно его оглядела. Огонёк свечи задрожал, и все предметы в комнате будто зашевелились, задвигались.

— А колоть орехи подсвечником не стоит, — сказала она. — Посмотрите, какая вещь-то красивая. И слово хорошее: ПОД-СВЕЧНИК. Звучит, по-моему, гораздо лучше, чем, скажем, «люминесцентная лампа».

— Ясное дело, лучше, — сказал Мишка, и даже в полумраке я видел, как сияла его физиономия. — И понятное к тому же: ставь, значит, его под свечу — и все дела. А то читаю в одной книжке: граф схватил канделябр и ударил незнакомца по голове. Что, думаю, за канделябр такой. Кочерга, что ли? Оказывается, обыкновенный подсвечник.

Ирина Васильевна весело засмеялась, и в этот момент хлопнула входная дверь.

— Мишка! — послышался голос Николая Ивановича. — Почему такая темнотища? Света, что ли, нет?

— Пап, ты? А к нам вот Ирина Васильевна пришла, — невпопад ответил Мишка и почему-то добавил: — В гости.

— Очень приятно, — сказал Николай Иванович. — Сейчас, одну минуту. Я только со светом разберусь.

Я услышал, как чиркнула спичка и через секунду послышался растерянный голос Мишкиного папы:

— Но, товарищи… Тут же нет пробок?!

Наступила нехорошая пауза. А потом Николай Иванович произнёс голосом, не предвещавшим ничего хорошего:

— Михаил! Где пробки?!

Мишка молчал, и я был уверен, что он сейчас, как те каторжники из романа Достоевского, дунул бы куда-нибудь подальше. А землетрясение или цунами подошли бы как нельзя кстати. Одним словом, назревал скандал.

И вот в этот щекотливый момент Ирина Васильевна вдруг вышла в коридор и спокойно так сказала:

— Николай Иванович, не надо. Не ищите пробки. У нас тут свечка горит. Давайте так, при свече посидим.

Амадей

— Подожди, Дмитрий, не уходи, — сказала мама. — Сядь на минутку. Я хочу с тобой поговорить.

Я сел, пытаясь вспомнить, что такого я натворил за последнее время.

Но вспоминалась только сервизная чашка, у которой я проверял термостойкость на газовой плите. Но за чашку мне уже влетело.

Мама села напротив меня и, разгладив на скатерти невидимую складку, сказала:

— Ты бы не хотел учиться играть на каком-нибудь музыкальном инструменте.

Я вздохнул свободнее и бодро ответил:

— Конечно хотел бы. На тромбоне.

— Почему на тромбоне? — удивилась мама.

— Хороший инструмент, — сказал я. — Главное, кнопок никаких нажимать не надо. Работаешь как напильником — взад, вперёд. А вообще я согласен и на арфу. Тоже сильная вещь.

— Не паясничай, — сказала мама. — Я с тобой серьёзно говорю. Знаешь ты, например, что Вольфганг Амадей Моцарт уже в три года умел играть на клавесине? А в девять лет он сочинял симфонии и даже оперы? Тебя не поражают такие факты?

— Поражают, — сказал я. — Но у меня же в три года не было клавесина. А сочинять симфонии я просто не пробовал. Вот возьму да как сочиню что-нибудь такое…

— Болтун ты, — сказала мама и обиженно вышла из комнаты.

«А что, — вдруг подумал я. — Почему бы и вправду что-нибудь не сочинить. Ну не симфонию, конечно, а, например, популярную песню».

И я сразу представил, как моя песня заполняет мировой эфир. Радиопрограмма «С добрым утром» передаёт её три воскресенья подряд, почтальоны устали носить письма на телевидение с заявками на мою песню, в ЦПКиО Кирова она гремит из каждого тридцативаттного динамика, несётся над Финским заливом, и её с восторгом слышат жители города Хельсинки. Даже серьёзная программа «Время» передаёт прогноз погоды под мою мелодию.

В общем, здорово я всё это представил. Вот только сочинить песню оказалось не совсем просто. Во-первых, жутко мешали другие, уже сочинённые песни. Только я начинал сочинять какую-нибудь мелодию, как в голову сразу лезли то «Коробейники», то «Идёт солдат по городу», а то и «Чижик-пыжик».

«Вот чёрт! — с досадой думал я. — Раньше надо было начинать. Как Амадей. Сколько хороших мелодий уже разобрали».

Но я не сдавался и продолжал мычать себе под нос разные звуки. Я так погрузился в творчество, что, наверное, стал мычать слишком громко. Потому что мама вдруг заглянула в комнату и удивлённо спросила:

— Ты что, молишься тут, что ли?

Я ответил, что учу наизусть стихотворение, и продолжал музицировать. Наконец мне показалось, что какая-то свежая мелодия зазвучала у меня в голове. Надо было поскорей её записать. И тут я сообразил, что я ведь нот не знаю! А как без нот музыку запишешь? «Ладно, — решил я. — Запишу пока при помощи слогов. Ну, вроде: ля-ля-ля, ту-ри-ру. Главное, не забыть. А там посмотрим».

Так я и сделал.

Проснувшись на другой день, я сразу схватил листок с записью моей песни. На нём было написано:

Па-ра-ра ти-ду-ду ду-ба-би ту-ри-ру бум-бум!

«Очень интересно, — подумал я, изучив запись. — Но что бы всё это значило?» Особенно меня смущали последние ноты, то есть «бум-бум». И тут я вдруг вспомнил, что у Мишки дома есть пианино. Оно стоит там давным-давно, и никто на нём не играет. Правда, один раз Мишкины родители попытались учить его играть на этом инструменте. Они пригласили для этой цели какую-то троюродную тётю. Но тётя после четырёх занятий заявила, что готова остаток жизни слушать циркульную пилу, но только не Мишкины гаммы. Занятия прекратились.

И вот я отправился к Мишке. По дороге мне довольно легко удалось сочинить ещё одну свежую мелодию, и, поднимаясь по лестнице, я всё время напевал её, чтобы не забыть и «донести» до пианино.

Мишка сидел за столом и читал третий том «Справочника металлиста».

— Слушай, Мишка, — сказал я, — можно мне на вашем рояле поиграть? Мне тут кое-что сочинить надо.

— Играй, — сказал Мишка. — Только не разбирай. А то мама расстроится.

— Не буду, — пообещал я и начал подбирать свою мелодию. Я возился довольно долго, потому что на пианино, как мне показалось, было много лишних клавишей. Особенно меня чёрные смущали, и я никак не мог понять, для чего они вообще здесь поставлены. Тут и белых-то вполне хватало. На балалайке, к примеру, всего три струны. Но в конце концов песню я подобрал. Потом, чтобы снова её не забыть, я сосчитал все белые клавиши и записал на бумажке цифры, из которых состояла моя песня. У меня получилось вот что: 12, 15, 16, 12, 9, 15, 14, 14, 8, 15, 12, 7. Теперь я был спокоен. Можно было посылать мои ноты хоть на радио, хоть на телевидение. А там уж разберутся.

— Мишка, — сказал я, — знаешь ли ты, что Амадей Моцарт умел играть на ксилофоне уже в три года. А в пять лет он сочинил свою первую оперу. «Аскольдова могила» называется.

— Ну и что, — сказал Мишка.

— Да так, ничего, — сказал я. — Я вот тоже тут кое-что сочинил. На, погляди.

Я протянул Мишке листок с моими нотами.

— Что это ещё за шифр? — удивился он.

— Это не шифр, а песня, — сказал я. — Каждая цифра это значит кнопка на твоём инструменте. Улавливаешь? Называется «Первый концерт на фортепьяно без оркестра». Вот послушай.

Я снова открыл пианино и, поглядывая в свой листок, начал вычислять, а потом нажимать нужные клавиши. Но почему-то пианино издавало набор каких-то непонятных звуков. Моя свежая мелодия куда-то исчезла!

— Ничего у тебя не выйдет, — сказал вдруг Мишка. — Звуки у музыки разной длины бывают. А в твоих цифрах об этом ничего не сказано.

— А ведь верно, — сказал я. — Промашка вышла. А такая хорошая песня получилась.

Мишка подошёл к пианино и сказал:

— Слушай свою песню.

И он сразу без ошибок наиграл одним пальцем мою потерявшуюся мелодию.

— Здорово, — сказал я. — Как же это ты, Амадей, запомнил? Ты вроде и не слушал.

— А чего тут запоминать. Тут бы и медведь запомнил. Только этот твой первый концерт называется «Жили у бабуси три весёлых гуся». Очень свежо.

— Н-да, — сказал я. — То-то я всё время знакомое ощущал. Ну, а ты, оказывается, талант. Прямо Амадей. Чего же ты учиться не захотел?

— С тёткой-то? Да ну её. Она мне всё твердила, что музыкант должен работать как каторжный. И что, кроме музыки, в мире ничего больше не существует. Но я так думаю: как же это «не существует»? Полно всего другого существует. И потом, что же это за уроки такие, на которые как на каторгу ходить надо. В общем, я нарочно стал все её упражнения перевирать. Не нужна мне такая каторжная музыка.

На день рождения я подарил Мишке «Самоучитель игры на фортепиано». И когда я прихожу к нему в лирическом настроении, я говорю ему:

— Ну-ка, Амадей, сыграй «Жили у бабуси».

И Мишка играет.

Новый способ

При счёте тридцать два — тридцать два у наших противников сломалась последняя клюшка, и мы великодушно согласились на ничью. Ребята стали расходиться. Я пошёл с Мишкой к нему, чтобы забрать свой портфель. На завтра было задано очень много уроков.

— Когда всё сделаешь, позвони, — сказал я, собираясь уходить.

Мишка поскрёб затылок и сказал:

— Послушай, Дмитрий, представь себе такую штуку. Вот сидят в соседних домах два умных человека и изобретают велосипед. Правильно? Неправильно. А вот если один человек сидит и изобретает велосипед, а другой, его сосед, пишет гениальную поэму. Совсем другое дело! Прогресс. Выходят потом они во двор. Один говорит: вот вам, товарищи, велосипед. Катайтесь на здоровье. А другой говорит: вот вам, дорогие друзья, «Слон и Моська». Читайте, наслаждайтесь.

— Ну и что, — сказал я, не понимая, куда клонит Мишка.

— А то, — сказал Мишка, — что пойдёшь ты сейчас домой, будем мы сидеть и делать одни и те же уроки. Правильно? Неправильно. Ведь уроки прекрасно можно по очереди делать — сегодня ты, завтра я, сегодня ты, завтра я… Красота! Через день выходной! Хочешь велосипед изобретай, хочешь так, отдыхай себе. Предлагаю испробовать новый способ прямо сегодня. Идёт?

— А что. Можно попробовать, — согласился я. — А с кого начнём? Ну, кто первый уроки будет учить?

— Кинем «на морского», — предложил Мишка. — Чтоб всё по-честному.

Мы кинули. Первым делать уроки выпало Мишке.

— Всё по-честному, — сказал он. — Тебе повезло. Так что иди, отдыхай. Через пару часиков заходи, перекатаешь.

Я уж было хотел уходить, потом сказал:

— Знаешь что, Мишка. Я лучше у тебя отдохну. Ребята все разошлись, снег вон пошёл. Чего я буду по улице один ползать. И домой неохота.

— Ну, сиди, — сказал Мишка. — Только не мешай.

Мишка сел за стол, разложил учебники и зашуршал страницами. А я развалился в кресле и стал отдыхать.

Но скоро сидеть в кресле и ничего не делать мне надоело. Я встал, прошёлся по комнате, достал с полки первую попавшуюся книгу и снова забрался в кресло. Книга оказалась третьим томом Толкового словаря русского языка. До чего же, оказывается, много слов, которых я не знаю! А ведь русский человек. Вот хотя бы «плагиат». Я всегда думал, что это рыба какая-то. Оказывается, вовсе не рыба, а выдача чужого труда за собственное произведение. Любопытно. Или вот — «плебисцит». Я и слова такого никогда не слышал.

— Мишка, — позвал я. — Скажи-ка мне, что такое «плебисцит».

Мишка поднял голову, наморщил нос и сказал:

— Фурункул.

— Мимо, — сказал я. — Плебисцит, мой друг, это то же самое, что референдум. Улавливаешь?

— Ты что, издеваешься! — взвился Мишка. — Я тут, понимаешь, корплю, уроки за него делаю, а он со всякой чепухой лезет! Сиди и молчи. Или гулять иди.

— Молчу, молчу, — сказал я и снова стал листать книгу. Но скоро это мне надоело.

Я снова прошёлся по комнате и заглянул Мишке через плечо.

— Что же ты, Лобачевский, от тринадцати семь отнимаешь, а получаешь пять?

— Тебе-то что! — рассердился Мишка. — Я уроки делаю, а не ты. Как хочу, так и отнимаю.

— Как это «как хочу»? Ты же не одному себе, ты и мне делаешь.

— Ах, не нравится! Тогда сам делай и не придирайся.

— Ну ладно, — сказал я. — Не кипятись. Твори потихоньку. А я пойду погуляю, чтобы не мешать.

Я вышел на улицу. Во дворе было пусто, шёл снег и уже горели фонари. Я отошёл подальше от дома и посмотрел на освещённое Мишкино окно. Но была видна только Мишкина макушка. Я ещё немного потоптал свежий снежок и вернулся назад.

— Холодно, — сказал я. — Ну, сделал математику?

— Сделал, — ответил Мишка. — Задача вот только не получилась.

— Давай вместе посмотрим, — предложил я.

Мы начали искать ошибку и в конце концов совместными усилиями задачу одолели.

— Теперь, — сказал я, — ты мне должен полматематики.

Потом Мишка засел за литературу. Нам было задано сочинение на тему «Моё любимое время года». Так что ему предстояло написать целых два сочинения. Я попытался включить телевизор, но Мишка на меня так зашикал, что пришлось выключить. А я уже, честно говоря, начал изнывать от скуки. Я на цыпочках подошёл к Мишке и заглянул в тетрадь.

— Во даёт! — прыснул я. — Ты бы хоть заглавие без ошибок написал. А то пишет: «Моё лУбимое время года». Что это ещё за «лУбимое».

— Опять лезешь, — сказал Мишка. — И потом, если хочешь знать, это я своё сочинение пишу, а не твоё. Так что это мои ошибки. Лично мои.

— Твои, твои, — согласился я. — Никто их у тебя не отнимает.

Я открыл портфель, достал учебник и начал учить историю. Всё равно историю Мишка за меня выучить не сможет. А читать толковый словарь мне надоело.

Наконец Мишка сказал:

— Всё. Держи своё сочинение. Я тебе про осень написал. А себе про лето.

— Почему же мне про осень? Я тоже лето больше люблю.

— Ну, должны же сочинения чем-то отличаться. И потом, чем осень плохо? Пушкин, между прочим, тоже больше всего осень любил.

Я не стал спорить, взял тетрадку и стал читать:

Больше всего я люблю осень. Осенью люди пожинают свои плоды. В садах созревают яблоки, груши, сливы, вишни, персики и бананы. В огородах поспевают помидоры, огурцы, картошка, свёкла, репка, тыква, турнепс и другие. На полях колосится рожь, пшеница и овёс. Фрукты и овощи очень полезны всем людям, потому что в них много разных витаминов и фосфора. Я тоже люблю фрукты и овощи. Но больше всего я люблю виноград. Особенно мне нравится виноград под названием «дамские пальчики» и «кишмиш». Потому что он без косточек. Осенью птицы улетают в жаркие страны.

— Ну, нагородил, — сказал я, кончив читать. — Я у тебя обжора какой-то получился. А Пушкин, по-твоему, осень из-за «дамских пальчиков» любил? Или из-за фосфора?

— Не знаю я, за что Пушкин её любил, — сказал Мишка. — Но ты-то ведь не Пушкин. И вообще — не нравится, сам пиши.

— И напишу. А то ты меня посмешищем перед всем классом сделаешь. Но учти — ты мне теперь должен полматематики и одну литературу.

— Ты записывай, записывай, — сказал Мишка. — А то забудешь.

— Не забуду, — сказал я и засел за сочинение про лето. А Мишка стал учить историю.

…В конце недели ситуация сложилась довольно запутанная. Мишка был мне должен полторы математики и две литературы. А я задолжал ему одно рисование, два с половиной русского и кусочек ботаники. Мы даже пробовали своими долгами меняться. Но всегда начинался спор и обмена не получалось. Например, Мишка хотел поменять кусочек ботаники на полматематики. Но разве это честно?

Но самая удивительная вещь случилась с нашими сочинениями про времена года. Когда Людмила Андреевна раздавала нам тетради, она сказала:

— Что-то сочинения Петрова и Титова подозрительно похожи. Есть, конечно, отличия. В деталях. Но в основном… и про жаркое июльское солнце, и про велосипеды, и про подводное плавание — всё одно и то же. Попахивает плагиатом. Знаете, что такое плагиат?

— Я знаю! — вскочил я с места. — Плагиат — это выдача чужого труда за собственное сочинение.

— Совершенно верно, — сказала Людмила Андреевна. — Вот только не ясно, кто у кого списывал. Потому что ошибки даже почти одинаковые.

— Но этого не может быть! — выкрикнул Мишка. — Ошибки у нас разные.

— К сожалению, может, — сказала Людмила Андреевна и положила на парту наши работы.

Я схватил свою тетрадку и с ужасом прочитал заголовок: «Моё лУбимое время года».

Разрядились

Что может быть хуже диктовки по русскому, да ещё весной, в самом конце учебного года! Лично я не знаю. Разве что контрольная по математике.

Диктовка была намечена на завтра.

Мы договорились встретиться у Мишки в половине пятого и зубрить все правила и исключения по русскому хоть до утра.

Отступать было некуда.

Дверь открыла Мишкина мама.

— Дома мыслитель? — спросил я, входя в квартиру.

— Дома, — ответила Антонина Петровна. — Уроки, вроде, учит. Или спит. Притих что-то.

Я вошёл в Мишкину комнату.

Мишка, в рубахе и в брюках, лежал на диване и читал книгу. Одна нога у него была обута, другая босая. К босой ноге была прикручена медная проволока, которая тянулась куда-то к окну.

— Ого, — сказал я. — Тебя уже приковали. Неплохо бы ещё на окна решётки поставить.

Мишка отложил книгу, на обложке которой было написано «Человек-невидимка», и хотел встать, но привязанная нога помешала, и он снова лёг на диван.

— Ну-ка, мой друг, — сказал он, — подойди, пожалуйста.

Я подошёл. Мишка привстал, пощупал пальцами мою рубашку, потом зачем-то приподнял брючину и посмотрел на мой носок.

— Всё ясно, — сказал он. — То же самое.

— Звонить по ноль три и вызывать скорую? — спросил я. — Или начнём заниматься?

— Ни то и ни другое, — сказал Мишка. — И вообще не нервничай и не суетись. Сейчас я тебе всё растолкую. Сегодня я узнал колоссальную штуку. Ты вот посмотри внимательно, в каком ужасном мире мы живём. Ты не поленись и посмотри.

Я посмотрел вокруг, но ничего ужасного не обнаружил.

— Видишь, — продолжал Мишка, — телевизор стоит, люстра висит, в углу пылесос, на тумбочке магнитофон. А посмотри за окно. Фонарь напротив, через дорогу ткацкая фабрика работает. Это же всё э-ле-ктричество! А что мы носим? Свитер вечером снимаешь, а у тебя на голове бенгальские огни горят и током по рукам лупит. А почему? Потому что свитер синтетический. Он об голову твою трётся и электричество вырабатывает. Как же, спрашивается, после этого твоя голова соображать будет. Это же всё-таки голова, а не электроплитка!

— Ну, и что дальше? — спросил я.

— А то, — сказал Мишка, — что мы пропитаны электричеством. Это называется, знаешь, как? Электростатическим напряжением. Во! Из-за этого напряжения мы и дуреем, плохо соображаем, двойки получаем. А то и колы. Улавливаешь?

— Улавливаю, — сказал я. — Только зачем ты проволоку к ноге прикрутил?

— О! — сказал Мишка, торжествующе подняв вверх палец. — Вот тут-то и зарыта собака. Я заземлился. Понимаешь, другой конец проволоки прикручен к батарее отопления. Я лежу себе спокойненько, а всё электричество, которое во мне сидит и туманит мозги, уходит по трубам в землю. И у меня начинается просветление. Чувствуешь, как всё просто и гениально?

— Выходит, — сказал я, — и к диктовке готовиться не надо?

— Конечно, не надо, — сказал Мишка. — Зачем? Мы же все эти правила когда-то учили или слышали. Но из-за этого проклятого электрического напряжения у нас в головах сумбур и каша. А когда мы разрядимся, выгоним напряжение, то всё сразу вспомним. Надо только хорошенько разрядиться.

— Думаешь? — я стал колебаться.

— Конечно. Ты вот вспомни: у некоторых легковых машин сзади такой чёрный хвостик висит и об асфальт трётся. Это ведь тоже заземление. Для разрядки. Представляешь, если уж машинам разряжаться нужно, то людям и подавно.

— Слушай, — сказал я, — так может лучше закопаться в землю? Вернее?

— Скажешь тоже. Где ты землю возьмёшь. Кругом асфальт и булыжник. Это за километр идти надо. И потом, трубы отопительные глубоко в земле лежат, надёжно. Не выкапывать же нам двухметровую яму? Так что, снимай башмак, раскладывай кресло, ложись и разряжайся потихоньку.

— А проволока ещё есть? — спросил я.

— Навалом, — сказал Мишка. — Возьми у меня в столе. Там, кстати, «Остров сокровищ» лежит. Ты, вроде, хотел почитать.

Когда на другой день начался диктант, то я, честно говоря, особого просветления в мозгах не ощущал. Скорей наоборот, в голове стоял туман. Мишка, похоже, тоже не очень-то просветлел. Он ёрзал, заглядывал мне в тетрадь и наконец зашипел мне в ухо:

— Как пишется «семафор»? Е или И?

— Точно не помню, — ответил я шёпотом. Пиши «и».

Чем ближе к концу подходил диктант, тем меньше во мне оставалось уверенности. Я просто писал наобум. «Проволока плохая попалась», — даже подумал я.

Мария Николаевна продиктовала последнее предложение и сказала, что даёт нам пять минут на проверку.

— Ничего не соображаю, — растерянно прошептал Мишка, тупо глядя в тетрадь. — Не знаешь, как «собака» пишется? Через О или через А?

Ровно через пять минут Мария Николаевна собрала наши тетради. И тут страшная догадка ударила меня по голове!

— Мишка, — зашипел я, — чего это у вас около дома копают?

— Не знаю, — ответил он. — Мало ли чего.

— А трубы навалены, видел?

— Ну.

— А батареи новые штабелями лежат, видел?

— Ну.

— Ну, ну. Вот тебе и «ну». У вас же отопление меняют, балда! Батареи новые ставить будут. Выходит, мы с тобой вовсе и не заземлились! Трубы-то из земли вынули!

— Выходит, зря… — начал Мишка и запнулся.

Через три дня моя ужасная догадка подтвердилась полностью. Я получил двойку, Мишка единицу.

— Одного только не понимаю, — говорил Мишка, разглядывая свою диктовку, сплошь исчёрканную красными чернилами. — Батареи меняют — это ясно. Трубы из земли вынули — тоже ясно. Но почему тебе двойка, а мне — кол?

Ищу человека

Я размахнулся и уже хотел бросить, но Мишка вовремя успел схватить меня за руку — прямо под нами, из-под моста, почти не слышно вылетел корпус крылатого «Метеора». Мы подождали, пока корабль проплывёт, и я снова приготовился бросать. Вдруг совсем близко раздался резкий милицейский свисток. Мы обернулись. С другой стороны моста быстрыми шагами к нам приближался милиционер.

— Бежим! — крикнул Мишка.

Отдышались мы только тогда, когда уже были далеко от моста.

— Вот уж никак не думал, что бросить бутылку в реку — целая проблема, — сказал Мишка.

— Знаешь, — сказал я, — тут недалеко на набережной есть спуск к воде. Там и кинем.

Через минуту мы были у самой воды. Нева отсюда казалась ещё шире и полноводнее.

— Теперь ты бросай, — сказал я, передавая Мишке бутылку. — Давай только сургуч проверим.

Мы в который раз осмотрели горлышко бутылки, основательно залитое толстым слоем матового сургуча. Всё было в порядке. Сургуч плотно облегал толстое зелёное стекло и имел такие аппетитные, как на пирожных «буше», коричневые подтёки, что его хотелось лизнуть.

— Подальше бросай, — сказал я.

— Попробую, — сказал Мишка. Он размахнулся и вдруг опустил руку. — Нет, не нравится мне тут. Гляди, пароходы всё время снуют, катера носятся. Прибьёт волной к берегу нашу бутылочку, и всё. Или вон та черпалка зачерпнёт в ковш — и привет из Гваделупы.

— А что ты предлагаешь? Сбегать к Бенгальскому заливу и там бросить?

— Зачем так далеко. Финский ближе. И не сбегать, а сесть в лодку, доплыть до Парка Победы и там кинуть. Это уж верняк. Пошли на лодочную станцию. Оттуда на лодке до залива всего минут десять.

У входа на лодочную станцию висело объявление: «Для получения лодки напрокат необходим паспорт или иное удостоверение личности».

— М-да, — сказал я. — У тебя есть какое-нибудь удостоверение личности?

— С собой нет, — сказал Мишка. — Может, за дневником домой сбегать?

— Ну, конечно, — сказал я. — Дневник твою личность удостоверяет. И ещё как! Но здесь твои двойки никому не интересны.

Мы замолчали, не зная, что делать.

Из помещения станции вышел высокий светловолосый парень в синем тренировочном костюме. В одной руке он держал вёсла с уключинами, в другой жёлтую спортивную сумку с надписью «ADIDAS».

Было что-то очень располагающее в его большой и в то же время лёгкой и упругой фигуре, в простом открытом лице с весёлыми зелёными глазами. «Красивый человек», — даже мелькнуло у меня в голове.

— Простите, товарищ, — обратился к нему Мишка. — Вы на лодке едете кататься?

— Верно, товарищ, — ответил парень. — Еду на лодке.

— А в какую сторону? К заливу?

— Точно. Курс норд-вест.

— Ой, возьмите нас, пожалуйста. Нам очень-очень надо.

— Нет, мужики, не могу. Я вообще-то не кататься еду. К экзаменам хочу подготовиться, позубрить на свежем воздухе. Вы уж извините.

— Да мы вам не помешаем. Нам только до Парка Победы доехать, а там вы нас высадите. И потом, вы же не сможете заниматься, пока будете грести. А мы с Димкой вдвоём за вёсла сядем и в пять минут домчим. Знаете, как мы здорово гребём.

Парень засмеялся.

— Ещё не знаю, но догадываюсь. Ну да ладно, уговорили. Значит так. Капитаном галиона[1] назначаю себя. Команды выполнять быстро и беспрекословно. Согласны?

— Согласны! — ответили мы хором.

— Тогда свистать всех наверх, убрать швартовые, поднять паруса. Курс норд-вест.

Мы разыскали нашу лодку и уже хотели в неё залезать, но парень вдруг сказал:

— А что это у вас за бутыль? Распивать алкогольные напитки на воде категорически запрещается. Вон, прочтите инструкцию на дверях таможни.

— Да бутылка пустая, — сказал я.

— Зачем же таскать с собой пустую бутылку? Или, быть может, в Финском заливе открыли приёмный пункт, и вы хотите успеть, пока нет очереди?

— Да нет, — сказал Мишка. — Бутылка не совсем пустая. Понимаете, там письмо лежит. Вот мы и хотим бросить бутылку в залив.

— Вот как. Разве наш город уже стал необитаем? А впрочем, догадываюсь. Романтика дальних стран. Ну да ладно. Все по местам!

Парень сел на корму, а мы с Мишкой дружно налегли на вёсла.

Хотя «дружно» — это только так говорится. Мы толкались, цеплялись ручками вёсел, холодные брызги то и дело окатывали нашего капитана, а наша лодка выписывала на воде такие кренделя, что понять, в какую сторону мы собираемся плыть, было совершенно невозможно. Наконец капитан не выдержал.

— Ну-ка, гребцы Российского флота, суши вёсла! — скомандовал он. — Так мы будем плыть до Нового года.

— Это всё из-за Мишки, — сказал я. — Он всё время хочет меня перегребсти.

— Ничего я не хочу, — сказал Мишка. — Ты весло плохо в воду макаешь и брызгаешься.

— Отставить дебаты! — приказал капитан. — Команде перебраться на корму. Я сам поведу наш галион.

— А как же ваши уроки? — спросил Мишка.

— Что делать. Придётся на всю жизнь остаться неучем и мракобесом.

И хотя нам с Мишкой совсем не хотелось, чтобы наш капитан оставался мракобесом, всё же пришлось перебраться на корму.

Парень взялся за вёсла, и наш галион резво понёсся вперёд, легко обгоняя другие лодки. Смотреть, как гребёт наш капитан, было одно удовольствие.

Через несколько минут мы были уже в самом устье Невы. Слева белели новые районы Васильевского острова, справа доносился рёв трибун со стадиона Кирова, а впереди, прямо по курсу, неторопливо покачивалось серьёзное Балтийское море.

— Ну, гардемарины, — сказал капитан, — бросайте вашу стеклотару. Если её не прибьёт где-нибудь в Лисьем носу, то к вечеру ждите письма с Малых Антильских островов.

Я встал на банку, повернулся носом к открытому морю и что есть силы швырнул бутылку. И только тогда, когда крепкие руки нашего капитана уже тащили меня за рубашку в лодку, я сообразил, что плюхнулся за борт.

— Мичман, разве была команда купаться? — строго спросил капитан, втаскивая меня в лодку. — Ох уж мне эти морские волки!

— П-подальше хотелось, — сказал я, выливая воду из ботинок.

— Подальше, подальше… Ну, что теперь с тобой делать? Надо б было тебя повесить посушить, но у нас нет ни верёвки, ни бельевых прищепок. Ладно. Гребём к берегу. И смотрите мне, больше никаких водных процедур!

Вскоре мы выбрались на берег. Я быстренько разделся и развесил свою одежду на кустах. Солнце здорово припекало и вполне можно было загорать.

— А что, Михаил Иваныч, — сказал парень, — давай-ка и мы с тобой позагораем. Говорят, весенний ультрафиолет самый полезный.

— А откуда вы моё отчество знаете? — удивился Мишка.

— Интуиция. И между прочим, меня тоже так зовут.

— Так вы тоже Михаил Иваныч? — Мишка захлопал глазами. — Значит мы тёзки?

— Вдвойне, можно сказать, тёзки. Поэтому, во избежание путаницы, продолжайте называть меня капитаном. Дмитрию, после морского крещения, я, если не ошибаюсь, присвоил звание мичмана. Ну а Михал Иваныч остаётся пока в гардемаринах. Есть возражения?

Возражений не было.

Мы легли на тёплый жёлтый песок, подставив спины полезному весеннему ультрафиолету.

— А теперь, — сказал капитан, — расскажите мне, что у вас за послание в бутылке. Если тут, конечно, нет какой-нибудь кровавой тайны.

— Кровавой тайны нет, — сказал Мишка. — Просто мы написали, кто мы такие, откуда, где учимся. Да вот, у нас черновик остался. Прочтите.

Капитан прочёл листок с нашим черновиком и задумчиво сказал:

— Так-так. Ищу, значит, человека…

— Какого человека? — не понял я.

— Да это я так, вспомнил кое-что. Жил, понимаете, в Древней Греции один чудак философ. Диогеном звали. Большой был оригинал. Ночевал в пустой бочке из-под огурцов, а днём бегал по городу с зажжённым фонарём и заявлял, что ищет человека.

— А город что, пустой был? — спросил Мишка.

— Представьте себе, нет. Полно было народу. Так же как, впрочем, и в нашем городе.

— Кого же он искал?

— Человека.

— Как же так?

— Вот так. Люди, выходит, были, а человека не было.

— Что-то я того, — сказал Мишка, — не улавливаю.

— Да, тёмное дело, — сказал капитан. — Но ведь вы тоже, получается, человека ищете, бутылки «на деревню дедушке» в океан бросаете.

— Почему же «на деревню дедушке», — сказал я. — Ведь могут же её в конце концов выловить где-нибудь в Карибском море, а то и в Индийском океане. Ну, ведь могут?!

— Всё может быть, — сказал капитан. — Можно даже в «спортлото» выиграть. Но уж больно маленький шанс.

— Ничего. Зато это дело. Самое настоящее дело.

— Что значит, настоящее?

— Ну, вот как бы вам объяснить. Смотрите вы, к примеру, «Клуб кинопутешествий» по телевизору, и ведущий вам говорит: сегодня вы побываете на вулкане Фудзияма, в тропической Африке, а также на островах Зелёного Мыса. Но ведь это неправда! Совершенная неправда! Нигде вы не побываете, кроме своего дивана. Это всё ненастоящее. А бутылка наша с письмом самая настоящая. Вон она на волнах качается. — И я махнул рукой в сторону залива.

Капитан привстал и пристально посмотрел в море, будто и вправду желая увидеть на волнах сургучное горлышко нашей бутылки.

В конце лета, перед самым началом учебного года, в один из вечеров ко мне примчался Мишка. Вид у него был совершенно дикий. Он размахивал над головой каким-то конвертом и кричал:

— Письмо! Нам письмо из Японии!!!

— Неужели бутылка? — изумился я.

— Конечно! — крикнул Мишка. — Что у тебя в Японии тётя, что ли?!

На длинном заграничном конверте, залепленном множеством разноцветных марок, был чётко выписан Мишкин адрес, а под ним стояли наши фамилии и имена. В правом нижнем углу было написано: «Япония. Гора Фудзияма».

Мы, затаив дыхание, вскрыли конверт. Внутри лежала глянцевая цветная открытка с изображением знаменитого вулкана. На обратной стороне её было написано:

«Дорогие мичман Дима и гардемарин Михаил Иванович!

Со спортивной делегацией нахожусь в Японии. Сегодня нас привезли любоваться Фудзиямой. Наш гид так нам и сказал: по программе полтора часа любования Фудзиямой. Да, вы были правы, гора намного красивее, чем в передаче клуба кинопутешествий. Но самое главное, её можно потрогать и даже понюхать.

В начале сентября буду дома. Обязательно зайду к вам и расскажу много интересного.

И хотя я не ведущий телеклуба, но зато я «настоящий». Вы ведь меня понимаете?

Вчера ходил по берегу Тихого океана и искал вашу бутылку. Пока не видно. Но её найдут. Обязательно найдут. Я в этом уверен. До скорой встречи.

Ваш капитан».

Мы прочитали письмо, аккуратно вложили открытку назад в конверт и помолчали. Потом я сказал:

— Ты знаешь, Мишка, у меня такое чувство, что нашу бутылку уже нашли.

Сеанс гипноза

После уроков к нам в класс вошла пионервожатая Галя и громовым голосом объявила:

— Всем, кто занят в концерте, остаться сегодня на репетицию!

Остался почти весь класс. К дверям пошли только мы с Мишкой да Славка Брындин. Славке капали в глаза какое-то лекарство, и ему не разрешалось читать. На этот счёт у него даже была справка, которую он всё время таскал с собой. Если на уроке литературы учительница спрашивала его, кто написал «Дети подземелья», он тут же говорил: «Я не могу. У меня справка». И сразу лез в портфель за своей драгоценной бумажкой.

— Титов и Лапин, — обратилась к нам Галя, когда мы были у двери. — Вы бы хоть басню, что ли, выучили, одну на двоих. Не всё же время в «балду» играть.

— Нам нельзя, у нас справка, — пробурчал Мишка, и мы вышли в коридор.

— Басню, ещё чего, — сказал Мишка. — Делать нам больше нечего. Уж если мы захотим выступить, так такой номер отколем, все ахнут.

Когда мы оделись и вышли на улицу, Мишка хлопнул себя по лбу и сказал:

— А что. Может и вправду отколем?!

— Что отколем? — не понял я.

— Номер. У меня мысль. Что, если устроить сеанс гипноза? Представляешь, фурорчик?! Это вам не матросский танец «яблочко».

— А ты что, гипнотизировать умеешь?

— Не умею.

— И кого же ты гипнотизировать будешь? Табуретку, что ли?

— Зачем табуретку. Тебя.

— Ну сказал! Кто же нам поверит. Все знают, что мы друзья.

— А мы тебя замаскируем. Под девчонку. Ведь штука в том, что на концерт собираются пригласить сто двенадцатую школу. Соображаешь? Наши будут думать, что ты из сто двенадцатой, а ихние — что ты из нашей. Устроим такое, о-го-го!

— Дудки. Не буду я под девчонку маскироваться. Чтоб я платье напяливал. Ни за что!

— Не надо никакого платья. Свитер и брюки. Все девчонки теперь так ходят. На ноги кеды. А на голову я тебе такой паричок достану, пальчики оближешь. У меня тётка в театре работает.

— Всё равно не буду, — упрямо сказал я.

— Ду́рик, ну чего ты ломаешься. Это же искусство! Актёрам кого только не приходится играть. Я сам видел по телевизору, один ужасно известный артист играл лошадь.

— Да, так то лошадь…

— Вот же упрямый человек! Да я бы сам девчонку сыграл, но меня все сразу по ушам узнают.

Я посмотрел на Мишкины уши и почему-то согласился. Мы договорились встретиться у него завтра.

На другой день вечером я был у него.

— Гляди, какой паричок я тебе оторвал, — сказал Мишка.

Паричок, прямо скажу, был мерзкий. Рыжий, с крысиной косичкой.

— Слушай, — сказал я, — а помодней нельзя было что-нибудь достать. Доисторический какой-то парик.

— Вот человек! — взвился Мишка. — То бил себя в грудь и говорил, что не будет под девчонку маскироваться. А теперь, видишь, помодней ему подавай. Ну, какая тебе разница! Ты что, замуж выходишь?!

Я не стал больше спорить, надел парик и посмотрел в зеркало. Зрелище было ужасное.

— Великолепно! — кричал Мишка, бегая вокруг меня. — Просто великолепно! Родная мама не узнает.

— Думаешь? — усомнился я. — А вдруг всё-таки узнают. Будет тогда фурор.

— Вот что, — сказал Мишка. — Мы тебе ещё очки наденем. Чтоб уж наверняка.

Он нашёл старые бабушкины очки и надел их мне на нос. Очки были очень сильные, и когда я посмотрел в зеркало, то различил только какую-то рыжую очкастую голову.

— Ну, старик, — сказал Мишка, — теперь и я тебя не узнаю. А вообще, если хочешь, можно ещё бородавку под носом нарисовать.

От бородавки я отказался.

— Теперь, — сказал Мишка, — слушай мой план. Я выхожу на сцену и спрашиваю, кто хочет загипнотизироваться. Ты поднимаешься ко мне и садишься на стул. Я тебя вроде как усыпляю, а ты вроде как во сне выполняешь всякие мои команды. Вот в принципе и всё. Успех гарантирую.

— Слушай, — сказал я. — А вдруг после меня ещё кто-нибудь гипнотизироваться захочет?

— Ерунда. Скажу, что я потратил на тебя очень много умственной энергии и что пока больше не могу. В общем, всё решено. Завтра я говорю вожатой, что буду выступать.

На другой день Мишка подошёл к Гале и сказал:

— Галя, ты была права. Всё время играть в «балду» нельзя. Так что я решил выступать.

Галя с подозрением посмотрела на Мишку.

— Я прочту басню, — продолжал Мишка. — «Мартышка и очки».

— Ну, хорошо, — сказала Галя. — Но смотри, Лапин, не подведи. Я ставлю твой номер четвёртым.

И вот наступил день концерта. Галя, отвечавшая за проведение концерта, как метеор летала по всей школе. Она разыскивала запоздавших артистов, все время звонила куда-то по телефону и, наверное, раз десять спрашивала у Мишки, не передумал ли он и не забыл ли слова. После третьего номера она вышла на сцену и объявила, что сейчас Михаил Лапин прочтёт басню Крылова «Мартышка и очки». Тут же её позвали, и она исчезла из зала по какому-то срочному делу.

Мишка поднялся на сцену и каким-то дурным голосом произнёс:

— Сеанс массового гипноза! Желающих прошу подняться ко мне.

По залу пронёсся ропот, и сразу куча желающих бросилась к сцене. Я кинулся вперёд и, растолкав локтями массу желающих, первым очутился около Мишки.

— Очень хорошо, — сказал Мишка. — Садись, девочка, вот стулик. Сейчас мы погрузим тебя в здоровый гипнотический сон. Не бойся. Гипноз — вещь полезная.

«Ну, болтун!» — подумал я.

Мишка растопырил ладони и, крутя ими около моего носа, принялся бубнить:

— Спите… спите. Вам ужасно хочется спать, вы ужасно устали. У вас смыкаются глаза, вы зеваете, вы не спали три ночи подряд…

Я разинул рот, будто и вправду зевая, опустил голову на грудь и свесил руки. Мишка ещё немного побубнил и сказал, обращаясь к залу:

— Ну вот. Наша подопытная спит глубоким сном. — Он похлопал меня по плечу и довольно чувствительно ущипнул за ухо, что было совершенно лишним.

— А теперь, — продолжал Мишка, — наша подопытная будет выполнять команды.

«И откуда он это дурацкое слово «подопытная» раскопал», — подумал я.

Между тем, Мишка снова покрутил ладонями у моей головы и сказал замогильным голосом:

— Встаньте и идите.

Я встал, медленно, как привидение, побрёл вперёд и чуть не свалился со сцены из-за проклятых очков. Мишка едва успел ухватить меня за свитер.

— Вот видите, — сказал он. — Она ничего не соображает. Она крепко спит.

«Сам ты ничего не соображаешь, — уже со злостью подумал я. — Не мог очки послабее найти».

В зале уже слышались смешки. Мишка вошёл в раж. Он снова усадил меня на стул и сказал:

— А сейчас мы зададим нашей подопытной несколько вопросов. И хотя она спит глубоким сном, она будет отвечать.

У меня внутри всё прямо закипело. Какие вопросы?! Ни о каких вопросах мы не договаривались. «Ну, ладно же, — со злорадством подумал я. — Я тебе покажу вопросы!»

— Для начала, — продолжал Мишка, — скажите нам, подопытная, как вас зовут.

— Травиата, — ответил я басом.

— Прекрасно, — сказал Мишка, ничуть не смутившись. — Скажите, Травиата, сколько будет шестью четыре?

— Сто, — сказал я.

— Вот видите, — сказал Мишка, — гипноз помог нам выяснить, что наша подопытная слаба в математике.

— По географии спроси! — крикнул кто-то из зала.

— Можно по географии, — сказал Мишка, вдохновлённый успехом, — Скажите, какая самая длинная река в мире.

— Карповка, — сказал я.

— А кто написал Хаджи Мурат?

— Робинзон Крузо.

— Ну вот, — сказал совершенно довольный Мишка. — Мы выяснили, что наша подопытная, оказывается, круглая двоечница. А такая с виду прилежная девочка. Хоть и рыженькая. Вот что значит гипноз.

Больше я терпеть не мог. Я вскочил со стула и крикнул:

— А ты круглый болван! Сам в одной диктовке по двадцать ошибок делаешь! И забирай свой мерзкий парик!

Я сдёрнул с головы ненавистные рыжие кудри и швырнул их в Мишку. Эффект был потрясающий. Зал буквально ревел от хохота, и от аплодисментов дрожали стёкла. А когда мы с Мишкой злые друг на друга уже спрыгивали со сцены, в зал вбежала Галя. Довольная, что кругом смех и аплодисменты, она вспорхнула на сцену и бодро сказала:

— Итак, вы прослушали басню Крылова «Мартышка и очки». А теперь выступит…

Но кто выступит теперь было уже невозможно расслышать из-за рёва и хохота.

Ника (повесть)

Глава 1. Полёт

Как-то папа сказал, что такие ступеньки называются царскими. Высота у них всего одиннадцать сантиметров. А ширина — хоть танцуй. Но вряд ли по этой наружной лестнице, не понятно для чего ведущей к окну второго этажа, ходили цари. Раньше в этом кирпичном двухэтажном домике была прачечная. Теперь склад магазина. Так что царям тут делать было нечего.

Впрочем, в тот момент ни о каких царях я не думал. Я уже прилично разогнался, и меня вместе с велосипедом трясло, как отбойный молоток. Когда оставалось проскочить несколько последних ступенек, руль вдруг круто развернуло, заднее колесо дёрнулось вверх, я вылетел из седла и эффектно спланировал в ближайшую лужу.

— Мальчик, ты не ушибся? — услышал я над головой и сразу вскочил. Передо мной стояла девчонка в желтом свитере. — Я так испугалась. Ты ведь мог разбиться.

— Ерунда. Я уже сто раз съезжал. Сейчас просто на камешек наскочил.

— Но зачем ездить по лестницам на велосипеде? Для этого же дороги существуют.

Ох, уж эти дурацкие вопросы: отчего да почему!

Я вытер рукавом грязь со лба и спросил:

— А для чего корове хвост?

Девчонка удивлённо подняла брови.

— Хвост? — переспросила она и неуверенно ответила. — Ну, чтобы мух всяких отгонять, комаров…

— Молодец, — сказал я. — Знание — сила.

Я отряхнул брюки и направился к валявшемуся неподалёку велосипеду.

— Постой, мальчик, — крикнула девчонка. — Ты не знаешь, где в этом доме квартира сорок шесть?

— Вон там, — махнул я рукой, — за углом вторая парадная. Но в квартире никого нет.

— Откуда ты знаешь?

— Так я там живу. А ты к кому?

— Ах, значит ты и есть… — девчонка запнулась.

— Что я и есть?

— Ничего. Вообще-то я к Антонине Петровне. Мама просила передать ей выкройки. Они вместе учатся на курсах.

— Давай мне, я передам.

Девчонка посмотрела на мои руки и сказала:

— Нет, я лучше в другой раз зайду. Или подожду. Твоя мама скоро придёт?

— Скоро. Она в магазин пошла. Можешь зайти, если хочешь. Мне всё равно домой — велосипед чинить.

Дома я усадил девчонку на диван, а сам пошёл в ванную. Видик у меня был страшноватый: куртка порвана, лицо в грязных разводах, на лбу ссадина.

Когда я вернулся, девчонка сказала:

— Вот теперь другое дело.

— А ты вообще-то можешь идти, — сказал я. — Чего зря сидеть. А выкройки я передам.

— Нет, я лучше подожду, — сказала она. — И потом, не очень-то вежливо гостей выпроваживать.

— Да я и не выпроваживаю, — сказал я. — Сиди сколько хочешь. Я думал, ты торопишься.

— Никуда я не тороплюсь. — Девчонка поджала губы и молча на меня уставилась.

Надо было что-то говорить. Но я совершенно не знал, о чём с ней разговаривать. Тогда я сказал:

— А мы вчера с папой в баню ходили. На Разночинную. Папа совершенно в ванне не любит мыться. Веник вот купили…

— Да? А я вчера с родителями в филармонию ходила. Ты был в филармонии?

— Был один раз. На ёлке.

Девчонка прыснула в кулак. Потом спросила:

— Что это у вас на шкафу лежит? Гитара?

— Ага, гитара.

— А кто на ней играет?

— Да никто. Это папе подарили, давно ещё. Так с тех пор там и валяется.

— Можно посмотреть?

— Смотри.

Я встал на стул, достал гитару, обтёр рукавом пыль и протянул девчонке. Она подёргала струны и стала крутить винтики на конце гитары.

— Ты что, играть умеешь? — спросил я.

— Умею немного. Вообще-то я на рояле учусь. В музыкальной школе. Ну и на гитаре немного. Хочешь, сыграю?

— Сыграй, — сказал я.

Если по-честному, то мне понравилось, как она пела. Я даже удивился, что мне понравилось. В комнате сделалось так необычно, что я даже растерялся. Голос у девчонки был сильный и звонкий, и даже когда она пела совсем тихо, я так отчётливо слышал каждое слово, будто она наклонялась к моему уху.

«Сизый лети голубок. В небо лети голубое…» — пела девчонка, чуть кивая головой в такт музыке.

А потом пришла мама.

— О, да у тебя гостья, — сказала она.

— Да нет, — сказал я. — Не ко мне. Она к тебе пришла.

— Здравствуйте, — сказала девчонка. — Мама просила передать вам выкройки.

— А, так ты Верочка. Как хорошо, что ты к нам пришла. Ну, Дмитрий, как ты тут гостей принимаешь? Угостил Верочку чаем? У нас ведь халва есть и торт.

— Да она не просила, — сказал я.

— Видишь, Вера, у него просить нужно. Сам не догадается. Ну-ка, Дмитрий, поставь чайник.

— Спасибо, — сказала Вера. — Мне пора уходить. Мы с мамой будем печь пироги. У меня завтра день рождения. — Она посмотрела в мою сторону и вдруг добавила:

— Я тебя приглашаю.

Когда она ушла, мама сказала:

— Если тебе интересно лично моё мнение, то надо обязательно пойти.

Это всегда так. Когда мама что-нибудь твёрдо решит, она говорит: мне кажется, по моему мнению. Но я-то знаю, что всё это значит. А значит это, что никто на свете маму не переубедит. Поэтому лучше не спорить. Бывает, она и сама потом передумает.

— Ну, сколько можно возиться со всякими гайками и ржавыми железками, — продолжала мама.

— Если металл корродирует, — сказал я, — его надо подержать в керосине, а потом выкрасить свинцовым суриком.

— Правильно. Это ты знаешь. А вот знаешь ты хотя бы, где находится Театр оперы и балета?

— Знаю, знаю. На Театральной площади, рядом с бензоколонкой.

Тут мама вдруг рассмеялась. Хотя ничего смешного я вроде бы не сказал. Там действительно бензоколонка есть.

— Ну какой же ты всё-таки у меня балбес, Димка, — сказала мама. — Помню, когда девчонкой была, я каждый свободный вечер то в капеллу бегала, то в театр. Не потому, что я какая-нибудь особенная. Просто друзья у меня были интересными. А куда тебя может пригласить твой Мишка, кроме как на свалку металлолома. Пойми, Дима, для человека очень много значит среда.

— И четверг, — сказал я.

Но мама на мои слова — ноль внимания. Она продолжала говорить о том, как дружба с интересными людьми прививает культуру, о том, как наши великие писатели устраивали литературные вторники, а великие музыканты — музыкальные пятницы.

А я сидел и думал: почему моя мама такая красивая и так скучно говорит. А мама у меня действительно красивая. Нет, не потому совсем, что это моя мама. Знаете, как в песенках для малышей: нет на свете лучше моей мамы. Она самая красивая, самая добрая. Ну и так далее. Совсем не поэтому. Просто бывают ведь в жизни красивые люди. Вот и мама у меня красивая. Когда мы с ней по улице в хороший солнечный день идём, я вижу, как на неё прохожие смотрят. И мне приятно.

Вообще я иногда думаю: почему говорят — красивый человек или красивый цветок. Посмотришь — действительно красивый, то есть такой, что всё время на него смотреть хочется, и тебе как-то хорошо делается, легко. А почему? Не понятно. Вот если мы скажем: это растение полезное. Тут всё ясно. Значит, из него лекарство можно сделать, или в нём нектара много — пчёлы нектар соберут, будет людям мёд. Или мы говорим: сильный человек. Тоже всё понятно. Значит, может железа много поднять, подкову согнуть. А если человек красивый, как объяснишь?

— А подарок Вере я сама куплю, — говорит в это время, мама. — Ты не сумеешь.

Вот видите. Всё уже решено. Так что лучше не спорить.

Ночью мне снилось, что я качусь на велосипеде с японского вулкана Фудзияма. Я отнимаю руки от руля, ветер толкает меня в грудь, отрывает от велосипеда, и я лечу. Ещё мне снилось, что один великий музыкант пригласил меня и Веру на музыкальный понедельник. Вера играла на электрогитаре и пела на каком-то иностранном языке. А я стучал на барабане.

И только про уроки, которые нам задали на завтра, мне не снилось ничего. А зря.

Глава 2. Если бы я был футбольной командой

Первую двойку я получил на первом уроке.

— Титов, к доске, — сказала Мария Николаевна нехорошим голосом. Вот таким голосом в детективных фильмах говорят: «К стенке!»

— Возьми мел, пиши слова. — Она открыла мою тетрадь с диктовкой: — «Пальто. Выражение. Оттоманка…»

Я писал, и пули летели мне в спину. Было тихо, и никто даже не пытался подсказывать.

— Достаточно. Теперь отойди и посмотри, что ты написал.

Я отошёл и посмотрел. Бледные корявые буквы грустно ползли в угол доски. Если прищуриться, они походили на следы какой-то мокрой птицы.

— Мел сырой, — сказал я. — Плохо пишет.

— Ты прав, — сказала Мария Николаевна. — Очень плохо. С ошибками даже. Может быть, ты задумал реформу русского языка? Расскажи нам.

Тут бы мне помолчать. Постоять и помолчать. Тем более, что огромная красная двойка уже пылала в моей тетради. Но я бодро сказал:

— Чтобы проверить неударную гласную в корне, надо поставить её под ударение.

— Поставь, — сказала Мария Николаевна.

— П́ольта. Рожа. Атаман, — выпалил я.

Тут, конечно, смех и общее ликование. В дневнике двойка и приглашение родителям прийти в школу.

— Есть первых два очка, — шепнул Мишка, когда я сел за парту.

Но это было только началом.

Вторую двойку я получил на математике. На втором уроке. Тут всё было просто. Наш математик, Сергей Сергеевич, человек дела. Он всегда говорит: «Старайтесь отвечать ясно, коротко и точно». С ним лучше не хитрить и не тянуть резину.

Это мы все хорошо усвоили.

— Учил? — спросил он меня.

— Нет.

— Задачу решил?

— Нет.

— А пытался?

— Нет.

— Дай дневник и садись.

Вот это я понимаю! Ясно, коротко и точно.

Когда началась география, я думал, что здесь-то наконец проскочу. Янина Георгиевна сразу сказала, что сегодня большой новый материал и она начнёт с объяснения. «Ура!» — закричал я про себя и сыграл туш. Потому что, когда Янина Георгиевна объясняет, — это целый урок. Иногда вместе с переменой. Ей всегда не хватает времени. Если она рассказывает про какое-нибудь плоскогорье, то заодно мы узнаём про третий ледниковый период, про Тунгусский метеорит или про камчатские гейзеры.

Всё шло отлично.

Я рисовал на промокашке ворон, Мишка разбирал свою авторучку, а Янина Георгиевна говорила об африканских пигмеях.

А когда до конца урока оставалось минут десять, она попросила принести журнал, который она, как всегда, забыла в учительской. Зачем я сунулся?! Наверно, потому, что я уже ликовал. Я думал, пронесло.

Я не торопясь сходил за журналом, попил по дороге воды в туалете — и уже собирался сесть на место, как вдруг Янина Георгиевна сказала:

— Постой, Дима. Раз уж ты у доски, давай я тебя, голубчик, спрошу. У нас осталось как раз несколько минуток.

Это был удар — расплата за потерю бдительности. Но я ещё не верил и надеялся выкрутиться.

— Так ведь звонок сейчас, Янина Георгиевна, — сказал я. — Может, в другой раз?

— Ничего, успеем. Ты кратенько, основное. Ты ведь учил? Помнишь, я обещала тебя спросить на том уроке.

Наверняка ещё можно было выкрутиться. Потыкать указкой в карту, помычать. Ну, сами знаете. Но я как будто одеревенел. Я стоял и молчал как пень.

— Ну, что же ты, голубчик?

Я видел, как мучается Янина Георгиевна, как ей не хочется ставить мне двойку.

Но помочь я ей не мог.

Прозвенел звонок, и в моём дневнике появилась третья двойка. Это уже становилось интересным. Нет, мне, конечно, и раньше случалось получать двойки. Но вот так, на трёх уроках подряд! Такого ещё не было.

— Ты чего это, старик, разошёлся, — сказал Мишка на перемене. — Финишный спурт[2]?

— Это судьба, — сказал я.

— Да ты не нервничай, с кем не бывает. Зато теперь всё. Сейчас физкультура. А по физкультуре, сам знаешь, двоек не ставят.

Мишка был прав. Получить двойку по физкультуре трудно. Потому что Игорь Иванович их просто не ставит. Даже Сашке Веселову, который не может подтянуться на перекладине и одного раза, он никогда не ставил двойку. Единственное, чего не выносит Игорь Иванович, — это когда забывают физкультурную форму. Тут уж будь ты хоть мастер спорта, хоть чемпион Олимпийских игр, он тебе два очка зарисует. Он и урок всегда с вопроса начинает: кто забыл форму?

И вот, когда наш класс пришёл в физкультурный зал, случилось невероятное. Случилось то, чего я себе до сих пор объяснить не могу.

— Кто сегодня забыл форму? — спросил Игорь Иванович.

Тут во мне будто рычажок какой соскочил. Я шагнул вперёд и сказал:

— Я забыл.

А в это время моя форма, завёрнутая в телепрограммку, преспокойно лежала в портфеле. И я это отлично знал!

— Как это тебя угораздило форму забыть, — сказал Мишка, когда мы шли из школы.

— А я и не забывал, — сказал я.

— Как не забывал?!

— Вот так. — Я открыл портфель и показал Мишке форму.

— Ну ты даёшь, — Мишка даже растерялся. — Чего же ты тогда. А вообще правильно. Так им и надо!

И хотя я не понял, кому «им», я был ему благодарен.

— А представляешь, — продолжал Мишка, — если б ты был футбольной командой. Восемь очков из восьми возможных. Да ещё на полях противников. Отличный результат!

Мы помолчали. Потом Мишка сказал:

— А вообще ты не расстраивайся. Мелочи жизни. Значит, так. Сейчас идём ко мне. Надо сегодня обязательно решить, как мы будем соединять трубки каркаса. И с парусом надо что-то делать.

— Нет, Мишка, сегодня не могу, — сказал я. — Я на день рождения иду.

— Это ещё к кому?

— Да так. К родственнице одной. Но я не долго. Посижу немного, сорвусь и — сразу к тебе. Ты жди.

Глава 3. Надень свою шаль и капот

К счастью, маме было не до моих очков на полях противников. Она с ходу начала готовить меня к визиту на день рождения.

— Вымой голову и шею, подстриги ногти, вычисти башмаки, надень новые брюки, — рухнули на меня приказания. Мама уже не говорила: «Мне думается, Дмитрий, тебе не плохо бы вымыть голову». Сопротивление было бессмысленным.

— Вот подарок. Я купила «Рассказы о Русском музее». А посмотри, какие замечательные астры. Ну, иди, сынок, не опаздывай. Точность — вежливость королей.

Учиться вежливости у королей и приходить вовремя я, конечно, не собирался. А то, чего доброго, придёшь первым и будешь сидеть как дурак.

Ещё меня смущали цветы. Книгу подарить можно, но преподносить цветы мне почему-то не хотелось. Сначала я решил их просто выбросить. Но потом пожалел. Астры и вправду были красивые. Я стоял посреди двора и не знал, что с ними делать.

Тут я увидел нашу дворничиху Полину Васильевну. Она возвращалась из магазина. Вопрос был решён. Я подбежал к ней и сунул цветы в сетку.

— Это вам, Полина Васильевна.

— Ой, да что ты, Дима, — удивилась она. — Или праздник сегодня какой? Восьмое марта вроде не скоро.

— Разве вы не знаете? — сказал я. — Сегодня большой праздник. Сто лет лошади Пржевальского.

— Господи, а я-то здесь при чём?!

Но я уже бежал со двора. Под аркой я обернулся. Полина Васильевна поставила сумку на землю, вынула из неё астры и, как-то робко оглядевшись, прижала их к груди. А я вдруг подумал, что зря я про какую-то дурацкую лошадь наплёл.

Вера открыла мне дверь и сказала:

— Молодец. Хорошо, что ты пришёл.

В прихожей стояли ещё две девчонки, одетые в одинаковые платья. Сразу было видно, что они близнецы.

— Меня зовут Кира, — сказала одна из них.

— А меня Ира, — сказала другая. — Правда, мы похожи. Нас даже папа иногда путает. Вот смотри.

Они взялись за руки и закружились по коридору.

— Отгадай теперь, где Кира, а где Ира, — сказала одна из них.

Неужели за всю жизнь им не надоели эти фокусы. И вообще, разве уж так приятно быть похожим на кого-то, как две капли воды. Да ещё нарочно одинаковую одежду носить.

— Каждая из вас Кира-Ира, — сказал я.

Из комнаты вышел Верин папа.

— Наконец-то я вижу в доме мужчину. Дмитрий, если не ошибаюсь. Это хорошо. Просто замечательно. А я Николай Андреевич. Ну, кворум есть, можно начинать. Давай, дочь, командуй. Раз мама уехала — ты хозяйка. А мне нужно разговор с Семипалатинском заказать. — И он начал крутить диск телефона.

Мы вошли в комнату.

— Вера, а мы тебе музыкальный подарок приготовили, — сказала Кира-Ира. — «Спящую красавицу» в четыре руки.

Они сели к пианино и действительно заиграли сразу четырьмя руками. «Интересно, — подумал я, — они и чай из одной чашки будут пить».

Вдруг из коридора, чуть не заглушая пианино, загремел голос Вериного папы:

«Девушка, я говорю: Се-ми-па-ла-тинск! Семь палат, понимаете! Что? Ну, семь комнат! Ах, ты, ёлки зелёные! Колбасу такую, знаете, — семипалатинскую? Ну, вот. Колбасу знают…»

Наконец он заказал разговор и вошёл в комнату.

— Извините, ребята. Я так кричал. Ни черта не слышно. Девочки, можно сначала. Я так люблю эту вещь.

Кира-Ира заиграли сначала. Но тут раздались частые телефонные звонки. Николай Андреевич вскочил и кинулся в коридор.

— Погодите, девочки, не играйте!

Через несколько минут он заглянул в комнату.

— Простите, друзья, я должен бежать. Оказывается, Свистунов уже приехал на завод. А он мне позарез нужен. — И Николай Андреевич исчез.

— Ну вот, опять, что ли, сначала играть? — спросили Кира-Ира, уже притомившиеся у пианино.

— Давайте лучше за стол, — сказала Вера.

Вкуснятины всякой на столе была масса. Но я сидел и думал, как бы поскорей смыться.

— А ты в обыкновенной школе учишься? — спросили Кира-Ира, ловко уплетая «корзиночки».

Никогда раньше и ни перед кем я не хвастался своей школой. Да и чего хвастаться. Школа как школа. Везде, наверно, такие. Но тут мне почему-то стало обидно за свою школу. Я даже обозлился.

— Почему это в обыкновенной, — сказал я.

— А в какой? В английской?

— Нет, — сказал я. — В поэтической.

— В поэтической?! Да ведь таких школ не бывает!

— Здрасьте. Я учусь в ней, а они — не бывает.

— Ой, как здорово! — захлопали в ладоши Кира-Ира. — Расскажи, чего вы там делаете.

— Не чего, а что, — сказал я. — Стихи пишем. Поэмы. Некоторые предметы прямо так в стихах и идут. Литература, конечно. История. У нас даже оценки по-другому ставят. Знаете, как в футболе: два очка, ноль очков. Вот сегодня, например, я на четырех уроках восемь очков получил. Высшее достижение.

— Вы что же, всё время стихи пишете? Или у вас и упражнения какие-нибудь бывают? Ну, как в музыке гаммы.

— Бывают и упражнения. Рифмы составляем. Ну там, чижик-пыжик, галка-палка, штучки-дрючки. Кстати, Кира-Ира, у вас закурить не найдётся? — сказал я, развалясь.

— Мы не курим, — ответили близнецы и захлопали глазами.

— Жаль, — сказал я. — А то я трубку свою забыл.

— Может, ты нам прочтёшь какое-нибудь своё стихотворение, — сказала Вера.

Вот это уже было лишним. Со стихами у меня туго. В голове вертелось только: «Зима!.. Крестьянин торжествуя…» Но это, сами понимаете, каждый знает.

— Ой, пожалуйста, прочти! Хоть маленькое, — закричали Кира-Ира.

Я был приперт к стенке. Надо было что-то читать. И тут я вспомнил строчки какого-то стихотворения, которые папа не то в шутку, не то всерьёз частенько вспоминает, когда мы все втроём идём гулять.

— Ладно, — сказал я. — Вот вчера написал. Правда, не докончил ещё.

И я стал читать:

Какая холодная осень,

Надень свою шаль и капот.

Смотри: меж чернеющих сосен

Багровый пожар восстаёт.

— Как интересно! — закричали близнецы.

— А что такое капот? — спросила Вера.

— Ну, куртка такая, — сказал я. — Типа нейлоновой.

— А почему там пожар багровый? — спросили Кира-Ира.

— Так ведь лес горит, — сказал я. — Осень хоть и холодная, но сухая. Вот он и горит.

— Значит, они пожар идут тушить?

— Ясное дело, — сказал я. — А вообще мне пора. Поэму надо закончить.

В коридоре Вера вдруг сказала:

— Я тебя провожу немного.

Мне этого совсем не хотелось. Начнёт ещё спрашивать, зачем я тут паясничал.

— Не надо меня провожать. Что я, барышня? И гости у тебя сидят.

— Ничего, подождут.

На улице она ни о чём не спрашивала. Просто шла рядом и молчала. И я вдруг взял и рассказал ей и про четыре двойки, и про физкультурную форму, и даже про то, что видел её во сне на музыкальном понедельнике у великого седого музыканта. Только про цветы, которые я Полине Васильевне отдал, я не сказал ничего.

Глава 4. Нужны плащи «болонья»

— Есть новости, — сказал Мишка, открыв мне дверь. — Гляди, что я на свалке нашёл.

Посреди коридора стояла грязная кривобокая ширма с дырявой шёлковой тканью. За такие ширмы, только целые, конечно, в фильмах про старину прячутся любовники и шпионы.

— Всё понятно, — сказал я. — Мой юный друг решил вместо дельтаплана лететь на этом вторсырье. В таком случае могу предложить бабушкин зонтик. Он, по крайней мере, без дыр.

— Всё сказал? Тогда смотри и слушай. Видишь эти бамбуковые палки. Мы пилим их пополам, вставляем в трубку так, чтобы часть палки торчала, и на этот конец надеваем другую трубку. Вот тебе и крепление! Никакой сварки, никаких заклёпок. Причём всё разбирается за пять секунд. Усёк?

Хорошо Мишка придумал, ничего не скажешь.

Сначала мы долго не могли найти лёгкие трубки. Потом меня осенило: надо достать старые раскладушки, у которых каркас сделан из алюминиевых трубок. Мы долго искали эти самые раскладушки, ходили по дворам, выпрашивали у родственников и знакомых и, наконец, набрали несколько штук. А теперь Мишка просто и гениально придумал, как соединить трубки.

— Молодчина, Мишка, — сказал я. — На Нобелевскую не потянешь, но значок «Юный техник» я тебе подарю. Как бы теперь соединить углы каркаса? Эх, скорей бы брат письмо присылал.

— Слушай, я сейчас, до твоего прихода, по телевизору такую штуку видел! Один швейцарский спортсмен на дельтаплане два с половиной часа летал!

— Два с половиной! Не может быть!

— Честно. Сначала он на воздушном шаре поднялся, а с него на дельтаплане… Ух, красотища!

— Здорово. Эх, на нашем бы хоть минутку пролететь.

— Да, вот ещё, — Мишка хлопнул себя по лбу. — Самое главное забыл. Нам нужны плащи из ткани «болонья». Из них мы будем парус делать. Полиэтиленовая плёнка не годится. Она тяжёлая. А я тут в одном журнале прочитал, что лучше всего — это «болонья». Лёгкая, плотная. Ну то, что надо. Один плащ я уже достал. У бабушки выпросил. Всё равно она его не носит. Но я думаю, нам плащей пятнадцать потребуется. Выкраивать же придётся.

— Ого, — сказал я. — А сколько один такой плащ стоит?

— Нечего и считать. Нам стольких денег не набрать. Есть только один выход: надо эти плащи собрать. Ну, как мы макулатуру собираем или металлолом.

— Ты что? Кто это нам плащи отдаст?

— А почему нет? Во-первых, они уже не модные. А во-вторых, у многих они сносились и валяются просто как хлам в старых вещах. Надо попробовать. Чего мы теряем?

В первой квартире дверь открыл мужчина с большими висячими усами.

Мы ещё и спросить ничего не успели, как он сказал:

— Пусто, молодёжь, пусто. Ни одной газетки. Всё на «Графа Монте-Кристо» ушло.

— Да нам не макулатуру, — сказал Мишка.

— Нет ли у вас ненужных плащей «болонья»? — спросил я.

Мужчина дёрнул себя за ус и протянул:

— О-ри-ги-нально. Зина, иди-ка сюда! — Из комнаты вышла женщина в пёстром халате. — Ты слышишь, что теперь собирают пионеры? Они собирают плащи «болонья». Как тебе это нравится?

— Господи! — всплеснула руками женщина. — Скоро они дублёнки начнут собирать.

— Может быть, очень может быть, — сказал мужчина и даже повеселел от этой мысли. — А что, правда, мужики, почему бы вам не заняться дублёнками или хрусталём. Персидские ковры тоже неплохо. Вы подумайте, молодёжь. Потом приходите. А мы тут вам все подготовим, в чемоданчики уложим, хе-хе.

Мужчина вконец развеселился, и даже усы у него от удовольствия вверх поползли.

Мы повернулись и ушли.

— Жмот он просто, — сказал я. — Такой трамвайный билет не даст. Потащит на талоны менять. Ладно. Идём дальше.

В квартире под номером пять долго не открывали. Мы уже хотели уходить, но тут дверь широко распахнулась и на пороге появился опрятный старичок.

— Чем обязан? — приветливо спросил он.

Я решил начать издалека, чтобы сразу так людей не огорошивать.

— Видите ли, — сказал я, — у нас не совсем обычная просьба. Не найдётся ли у вас в доме старого, совсем ненужного плаща из ткани «болонья»?

— Плаща «болонья»? — переспросил старичок.

— Да, — сказал Мишка. — От дождя, знаете, такие делают. Вроде нейлонового. Может, у вас какой драный или дырявый есть. Нам всё равно.

— А позвольте полюбопытствовать, для какой цели?

— Для химической промышленности, — сказал я. — Потом из них сделают всякие полезные вещи. Щётки там, пуговицы, сумки. А может, и подмётки для ботинок. Таким подмёткам сносу не будет.

— Ох, уж эта химия, химия, — закряхтел старичок. — Всё-то теперь искусственное, всё. У дочки с зятем в комоде ёлка стоит. Синтетическая. Они её под Новый год достанут, одеколоном «Лесным» обольют — и довольны. Не надо, говорят, каждый раз бегать, покупать. Я тут в одном журнале прочитал, что и продукты уж синтетические изготовляют. Берут нефть и делают из неё, ни много ни мало, чёрную икру. Нет уж, увольте, я такую икру есть не буду. Что хотите со мной делайте, а не буду!

И он так упрямо замотал головой, будто мы с Мишкой заставляли его есть икру из нефти.

— Вот вы пройдите сюда, молодые люди, пройдите, — засуетился вдруг старичок, приглашая нас в квартиру.

Мы вошли. Старичок открыл стенной шкаф и достал оттуда длинное светло-серое пальто из тонкой материи.

— Видите этот габардиновый пыльник? Я купил его в одна тыща девятьсот сорок девятом году. Посмотрите, он как новый. Сейчас таких не делают. Чистейшая шерсть.

Потом говорливый старичок пригласил нас на кухню и угостил мёдом, который он собрал на своей пасеке.

— Вы чувствуете, какой аромат, какой букет! А теперь скажите, только честно: можно такой мёд сделать из нефти?

Мёд и вправду был очень вкусный. Мы с Мишкой вычистили стаканы, облизали ложки и, чтобы успокоить старичка, сказали, что такой мёд из нефти сделать нельзя.

Старичок проводил нас до двери и, сказав ещё раз, что икру из нефти он есть не будет, распрощался с нами.

— Хороший старичок, — сказал я, когда мы вышли на площадку. — И мёд у него что надо. Но где пятнадцать плащей из ткани «болонья»? Я вот что думаю. Не надо хитрить, а объяснить людям, зачем нам эти плащи. Когда люди поймут, они помогут. Давай в последний раз попробуем.

Начинали мы с верхних этажей. Теперь спустились вниз и позвонили в квартиру под номером один. Дверь открыл высокий мужчина с перебинтованной головой. Я уже приготовил длинную речь о том, что мы с Мишкой хотим сделать дельтаплан. Что дельтаплан — это такое стреловидное крыло, похожее на греческую букву «дельта», и что на нём, разбежавшись с горы, можно лететь почти как птица.

Я уже открыл рот, чтобы всё это произнести, но мужчина, взглянув на нас, вдруг исчез. Через секунду он вернулся, неся в руках какую-то бронзовую фигуру.

— Вот, возьмите. Пока жены нет. Я не могу её видеть. Нет, не жену, а эту чугунную женщину. Она на меня упала. Со шкафа. Возьмите. Вы получите первое место. Посмотрите, какая она тяжёлая.

При этих словах мужчина скривился и, сунув мне в руки фигуру, закрыл дверь.

Мы принялись рассматривать трофей.

Это была бронзовая женщина на массивной цилиндрической подставке. Женщина, наклонившись всем телом вперёд, стояла на одной ноге. То есть нет, она, конечно, не стояла, а бежала или даже хотела взлететь. Правая рука у неё была вытянута вперёд, и в ней она держала какой-то предмет. Левая была отбита.

— Интересно, кто это? — спросил Мишка.

— Терпсихора какая-нибудь, — сказал я. — Или Психея. Старинная, наверно, вещь. А вот, Мишка, ты знаешь, какие глаза считаются красивыми?

— Зелёные, — ответил Мишка.

— Почему обязательно зелёные? А чем голубые или серые хуже?

— Ну тогда не знаю.

— А я вот читал в одной книжке, что красивые глаза — это когда между ними ещё один глаз помещается.

— Ты что, спятил? Где это ты людей с тремя глазами видел?

— Да ты не понял. Два глаза-то. Но чтоб расстояние между ними такое было, что ровно ещё один глаз помещается. Понимаешь?

— Ах, вон как. Интересно.

Мишка померил пальцами свой глаз и, не меняя расстояния, приставил их к переносице.

— Гляди, вроде одинаковые! Выходит, я красивый?

Я оглядел Мишку.

— Ничего. Тощий только. И уши малость торчат.

— Уши? — переспросил Мишка и вдруг, хлопнув себя по лбу, закричал: — Ура! Придумал. Углы каркаса мы соединим резиновыми трубками, а трубки закрепим хомутиками. Во будет держаться!

Мишка подобрал камешек и стал рисовать на асфальте раму дельтаплана.

— Ну ты сегодня что-то разошёлся, — сказал я. — Кулибин, честное слово. А чего это ты вдруг вспомнил ни с того ни с сего? Мы ведь вроде про красивые глаза говорили?

— Не знаю. Ты сказал «уши», а я почему-то про хомутики подумал.

— Во даёт! А если я скажу «шея», ты, может, ещё чего-нибудь придумаешь.

— Не, всё. Пошли по домам, а то по шеям получим. Поздно уже.

— Мишка, я возьму эту статую себе. Ты не против?

— Бери, — сказал Мишка.

Глава 5. Колесо фортуны

Зачем я взял эту бронзовую женщину домой, я и сам не знал. Мне почему-то хотелось поскорей поставить её на стол и долго-долго на неё смотреть. Дома оказался только папа.

— А, Митя, хорошо, что ты пришёл, — сказал он. — Я тут совсем один заскучал. Ты в гостях, мама по хозяйству куда-то ушла.

Папа единственный человек, который почему-то зовёт меня Митей. Однажды я спросил его об этом. «А тебе разве не нравится?» — ответил он. «Нравится, — сказал я. — Только ведь все меня Димой зовут». — «Ну вот, поэтому я и зову тебя Митей», — сказал папа.

— Смотри, что я принёс, — сказал я и поставил на стол бронзовую женщину.

— Откуда это у тебя? — удивился папа.

— Да так, случайно.

— Вот те на! Такая красота — и случайно.

Папа принялся рассматривать статуэтку, и я сразу понял, что она ему здорово понравилась.

— Митька, а ты знаешь, кто это? — спросил папа.

— Не знаю, — честно признался я.

— Это Фортуна. Древнеримская богиня судьбы и удачи. Видишь, она держит в руке рог — рог изобилия. А посмотри внимательно, на чём она стоит.

— Колесо вроде какое-то.

— Верно. Это колесо Фортуны. В древних мифах говорили, что когда колесо Фортуны поворачивается, то кому-то вдруг улыбнётся счастье. А для кого-то, наоборот, беда приходит. Конечно, это красивые старые сказки. Но не будь этих сказок, не было бы и этой замечательной фигурки и ещё многих-многих прекрасных вещей. Да и сами мы были бы другими.

— Жаль, что рука отбита, — сказал я.

— Жаль, конечно, — сказал папа. — Но не беда. Знаешь, в парижском музее Лувре хранится древнегреческая скульптура из мрамора. Ника называется. В греческой мифологии — богиня победы. Так вот у этой скульптуры нет обеих рук и даже головы. Только торс и крылья. Но люди со всего мира приезжают в Лувр, чтобы посмотреть Нику. Представляешь, как, значит, сделал её древний скульптор, если люди продолжают ею восхищаться.

— А разве нельзя к ней новую голову и руки приделать, раз она такая красивая. Взять там всякие древние рисунки, скульптуры и сделать что-то похожее.

— Всё можно, — сказал папа. — Но это будет уже другая скульптура. Понимаешь, другая. Талантливый художник всегда уникален, неповторим.

— А вот, папа, почему про одного человека говорят, что он красивый, а про другого — нет. Чем же тот, который некрасивый, хуже?

— Ничем, разумеется, не хуже, — сказал папа. — А может, и во сто крат лучше. Поэтому и существует ещё понятие «прекрасный». Злого, дурного человека мы никогда не назовём прекрасным, будь он хоть писаным красавцем. И в то же время человек внешне некрасивый может быть прекрасным. Прекрасным своими человеческими качествами, душой своей. Понимаешь?

— Ага. Значит, прекрасными мы можем только людей назвать? А скульптуры, картины и всякие другие вещи — они просто красивы. У них ведь нет души?

— Вот тут ты ошибаешься, — сказал папа. — Настоящие произведения искусства всегда прекрасны. Конечно, у них нет души. Или, как пишут в ваших учебниках по русскому, они предметы неодушевлённые. Но это только формально. Не забывай, что все эти картины, скульптуры создают люди. Причём люди талантливые или даже гениальные. Значит, вещь, которую мы считаем прекрасной, уже не просто кусок холста или глыба мрамора. В ней мысли и чувства человека, сделавшего её. А ведь мысли и чувства — это, наверное, и есть душа. Выходит, Фортуна твоя, — папа дотронулся рукой до статуэтки, — не просто сплав меди с оловом. Она вроде как живая, или, если хочешь, одухотворённая. Только надо это суметь увидеть. А то бывают такие «ценители» красоты, которых в куполе Исаакиевского собора больше всего поражает количество золота.

Папа замолчал. А я легонько, так же как он, дотронулся рукой до Фортуны и сказал:

— А всё-таки хорошо, если прекрасный человек ещё и красивый. Ведь правда, папа?

Папа засмеялся:

— Ну, конечно, хорошо. Разве я спорю.

Потом я рассказал ему про мужчину, который отдал нам статуэтку. Папа до слёз смеялся, потом сказал:

— Вот уж действительно — колесо Фортуны.

Глава 6. «За что мы любим природу»

На другой день, когда я пришёл в школу, в нашем классе висел листок-«молния». На нём был нарисован тощий человек с плаксивым лицом. Под ним подпись: «Дима Титов прославиться решил — за день четыре двойки получил». В общем, скучно придумали. А стих просто глупый. Я бы не так нарисовал. Я бы, например, изобразил Фортуну, у которой на мой дневник сыплются двойки и колы. И то интереснее.

На перемене я подошёл к Ленке Субботиной, нашему редактору, и прямо так сказал:

— Что же вы такую скучную карикатуру повесили? Никто даже не смотрит и не смеётся. Это же сатирический листок! Сатира должна разить. И жалить.

— А ты лучше нарисуй, — вдруг набросилась на меня Ленка. — Ругать каждый может, а делать никто ничего не хочет. Когда меня в редакторы выбирали, все кричали: «Поможем! Рисовать будем, заметки приносить!» А теперь вырезку из журнала не допросишься. Вот тебе не нравится, возьми и нарисуй лучше. Я тебе бумагу дам и карандаши. Хочешь — краски?

— Тащи, — сказал я.

Ленка уже было за бумагой пошла, но тут я опомнился.

— Э-э, нет. Ничего не выйдет. Что же это получается? Я сам на себя карикатуры рисовать буду? Сам себя разить буду?

— Ну вот. Ты себя рисовать не хочешь, другой говорит, занят. И так все. Может, всё-таки нарисуешь; а? Ты никому не говори, что сам рисовал. И я никому не скажу.

В другой раз я бы, конечно, не согласился. Ещё чего. Шаржи на самого себя малевать. Но больно мне идея с Фортуной понравилась. Жаль, пропадала идея. И я согласился.

На следующей перемене в классе висел новый сатирический листок. Как у меня сама богиня получилась, судить не берусь. Не знаю. На всякий случай я ей на лбу написал «Фортуна». А вот колесо и рог изобилия с двойками вышли здорово, честное слово. Ребята окружили листок, смеялись и на меня поглядывали. Если бы кто другой эту карикатуру нарисовал, мне бы не по себе было. Ведь надо мной же смеялись. А так ничего. Даже приятно было, и меня так и подмывало сказать, что это я и нарисовал. Но всё-таки я промолчал и никому не сказал. Кроме Мишки, конечно.

А когда началась литература, я сидел и подумывал, как бы мне не пришлось ещё одну двойку на свою карикатуру пририсовывать.

Мария Николаевна сказала:

— Я проверила ваши домашние сочинения на тему: «За что мы любим природу».

Сердце у меня ёкнуло. Сочинения я не писал и не сдавал.

— В целом я довольна, — продолжала Мария Николаевна. — Много интересных, вдумчивых работ. Правда, не обошлось и без курьёзов. Вот Саша Лобанов пишет: «Мы любим природу за то, что её можно спилить. Потом из неё делают бумагу, а из бумаги — книги, тетради и учебники…»

Хохот в классе стоял невообразимый. Все, наверно, пытались представить, как Сашка пилит природу.

— Тихо, успокойтесь. Очевидно, Саша, мы всё-таки пилим деревья, а бумагу изготовляем из древесины. Потом, разве природа — это только деревья? И самое главное, разве мы любим деревья только за то, что их можно спилить и сделать бумагу? А вот сочинение Лены Субботиной. Очень толковая работа. Да, Лена тоже пишет и о бумаге, и о полезных ископаемых, и о богатстве морей и океанов. Но она не забывает об эстетической ценности природы, о её красоте. Поэтому мы должны любить природу и относиться к ней бережно. Как говорится, все мы дети природы.

Потом Мария Николаевна ещё долго говорила о нравственности и о значении природы в творчестве великих писателей, а я уже начал подумывать, что может она и не заметила отсутствия моего сочинения. Но зря я так подумал. Мария Николаевна вдруг перестала говорить о нравственности и сказала:

— Между прочим, Титов, почему у меня нет твоего сочинения? Ты что, не сдавал?

«Профессиональная память», — с сожалением подумал я и, вздохнув, сказал:

— Не сдавал.

— Почему?

Тут я решил, что терять мне нечего, пара обеспечена, и заявил:

— Потому что нельзя так спрашивать: за что мы любим природу. Любим, и всё тут. Ни за что. И писать тут нечего.

— Так, так, — Мария Николаевна сняла очки и протёрла их платочком. — Значит, твои товарищи нашли, что писать, а тебе писать нечего. Ты, выходит, умнее всех.

— При чём тут умнее. Просто нельзя любить за что-то. Это всё равно, как если мы спросим: за что мы любим маму? А потом напишем, что маму мы любим за то, что она стирает нам штаны, варит обеды и даёт на мороженое. Значит, можно даже и плакат повесить: «Любите маму и относитесь к ней бережно!» Висят же такие плакаты про природу.

Тишина в классе подводная повисла. Все сидят и ждут, что будет. Я тоже стою и жду.

Мария Николаевна молчала несколько секунд, а потом вдруг сказала:

— Ну, вот. Взял бы и написал всё, что ты тут сейчас говорил. Почему же ты этого не сделал?

Я пожал плечами и ничего не ответил. А Мария Николаевна надела очки и спокойно сказала:

— Откройте тетради и запишите число. Сегодня двадцать пятое октября.

Двойку она мне так и не поставила.

Глава 7. Ника

— Значит, так, — сказал Мишка, когда мы вышли из школы. — Иди бери ключ от гаража, а я домой за бамбуковыми палками. Встречаемся через двадцать минут около гаража.

И тут за спиной я услышал:

— Привет.

Я обернулся. Передо мной с портфелем в руках стояла Вера.

— У вас тоже пять уроков было?

— Пять, — сказал я.

— Ты куда сейчас? Не хочешь немного погулять?

Я растерянно посмотрел на Мишку.

— Родственница? — спросил он. — Ну, тогда я пошёл.

— Постой, — сказал я. — Сейчас вместе пойдём.

— Ты торопишься? — спросила Вера.

Я не знал, что отвечать, и беспомощно пожал плечами.

— Ладно, — сказал Мишка. — Трубки я сам распилю. Но ты быстрей давай. Вечером опять по квартирам пойдём.

И Мишка потопал домой.

— Ну, куда мы пойдём? — спросила Вера.

— То есть как это куда? — удивился я. — Разве мы куда-нибудь собирались?

Но напрасно я хорохорился. Раз уж я остался и не пошёл с Мишкой, значит, ясно, что я согласен гулять и пойду куда угодно.

— Вот что, — сказала она. — Пойдём на Ждановку. Я тебе нашу лодку покажу. Между прочим, папа её моим именем назвал.

— У вас лодка есть?! Здорово! С мотором?

— С мотором. Но сейчас мы уже не катаемся. Холодно. А лодка на берег вытащена.

На Ждановке было хорошо. День стоял солнечный, прозрачный и даже чуть-чуть морозный. Деревья в парке совсем пожелтели, притихли, а вода в реке сделалась тёмной и как будто остановилась. Большинство лодок было уже на берегу. Огромные корабельные шлюпки и маленькие пластмассовые катера, глиссеры и катамараны и ещё много диковинных, разноцветных лодок длинной пёстрой лентой далеко тянулись вдоль берега.

А каких только названий не было на лодочных бортах! «Ну, погоди!», «Джек-Потрошитель», «Лунатик», «Чебурашка» и даже «Валерий Харламов».

— А вот и наш корвет, — сказала Вера, останавливаясь около небольшого белого катерка, лежащего на деревянных козлах.

— Хороший корабль, — сказал я. — И рубка есть.

Я стал обходить катер вокруг и вдруг так и застыл. На противоположном борту крупными синими буквами было написано «НИКА».

— Ни-ка, — прочитал я в растерянности. — Но ведь ты сказала, что катер твоим именем назван?

— Так и есть, — засмеялась Вера. — Моё полное имя Вероника. Но это длинно, и все зовут меня Вера. Хотя это и неправильно, потому что сокращённо от Вероники будет как раз Ника. Один только папа меня так зовёт.

Тут я сразу про греческую скульптуру вспомнил, о которой мне мой папа рассказывал.

— Знаешь, — сказал я, — в Париже есть такая статуя, тоже Ника называется. Она у них на самой главной площади стоит. Так вот, по этой площади даже машины не ездят, потому что там всегда полно народу. Со всего мира люди приезжают.

Вера хотела мне что-то ответить, но в этот момент из сторожевой будки, похожей на пивной ларёк, вышел старик в изломанной фетровой шляпе и в потёртой зелёной курточке с надписью «ССО Факел».

— Здрасьте, дядя Гриша, — сказала Вера.

Старик приветливо закивал головой.

— Гуляем?! Это хорошо. Денёк сегодня замечательный. А красотища-то какая, а? Просто диву даёшься! Смотришь вот на всю эту сервировку и думаешь: это ж надо. Какая метаморфоза получается! Не сыт, как говорится, не пьян, а всё равно глядишь и оторваться не можешь. Помнится, в каком-то стихотворении читал, как один поэт жаловался: «Но что нам делать с розовой зарёй над холодеющими небесами? Что делать нам с прекрасными стихами? Не съесть, не выпить, не поцеловать». Во, как загнул! Но я так думаю, — шутил он. — Тут наглядеться-то не можешь. И если есть в тебе какая злость там или обида на кого, так оно вроде и проходит. Верно я, молодые люди, говорю?

— Верно, дядя Гриша, — сказала Вера. — Только при чём тут сервировка?

Старик засмеялся:

— Ну, это я натурально пошутил. Профессия моя всё даёт себя знать. Я ведь без малого пятьдесят лет шеф-поваром отработал. Лучшие рестораны за честь почитали меня в штате иметь. Люди, которые толк в кухне понимают, специально ко мне поужинать приходили. Они не говорили, что идём, мол, сегодня в «Донон», а прямо так и заявляли: «Идём сегодня к Григорию Афанасьевичу на ужин». У меня каждое блюдо — искусство было, ренессанс! Я вам обыкновенную чихиртму так приготовлю, что вы осетрины заливной не захотите… Да. Ну, потом старый стал. Работать, как раньше, натурально, не мог. Пошёл в диетическую столовую. Полегче всё же. Но и там всё покрасивее хотел делать, чтоб у людей сперва глаз радовался, а уж потом желудок. А директорша тамошняя — с высшим образованием женщина — всё мне про калории твердила. «Вы, — говорит, — Григорий Афанасьевич, перестаньте мне тут живопись разводить. У нас главное, чтоб калории соблюдались и чтоб белки и жиры по реестру совпадали. Наша столовая диетическая, а не ресторан восточной кухни». Будто диетики уже не люди. Обозлился я как-то и говорю: «Вы, — говорю, — свои калории шприцем в филейные места втыкайте. А люди хотят, чтоб красиво было. Они тогда и здоровыми скорей станут…» Ушёл я оттуда. На пенсию. Ну, поначалу, натурально, скучал без работы-то. Потом сюда в сторожа подался. И вот ничего, привык. Нравится даже. Уж больно красиво вокруг, душа радуется. По ночам только всё снится, что у меня фрикасе подгорает. Или вот дождь по моей будке шуршит, а мне всё кажется, борщ выкипает.

Мы засмеялись. И дядя Гриша тоже засмеялся, а потом сказал:

— Вы на той неделе приходите, во вторник. Как раз опять моя смена будет. Я пироги с грибами принесу. Вы таких никогда не ели, поверьте старику.

— Придём, — сказала Вера. — Обязательно придём.

— К Григорию Афанасьевичу на пироги, — добавил я.

— Ишь, хлопчик, запомнил, — довольно засмеялся старик и потрепал меня по голове.

Мы перешли через мост и вышли к Петровскому озеру.

Летом, когда погода хорошая, тут всегда полно народу. Прямо, как в Крыму. Вода в озере хорошо прогревается, не то что в Неве. Вокруг песочек жёлтый, тенты от солнца, даже станция спасательная есть. В общем, пляж что надо.

Сейчас тут было совершенно пусто. Только по песку у воды бродила смешная рыжая собака.

— Какой потешный пёс, — сказала Вера.

Она подбежала к собаке и, присев на корточки, стала её гладить. А я остался стоять. Я стоял, и смотрел по сторонам, и вдруг как-то всё сразу увидел: и круглое тихое озеро с плавающими по нему листьями, и жёлтые деревья вокруг, и Веру с рыжей собакой на жёлтом песке. Я даже луну видел, непонятно откуда взявшуюся на совершенно синем небе!

Потом мы шли назад, и Вера вдруг спросила:

— А что, красивая эта Ника? Та, что в Париже на главной площади стоит.

— Не знаю, — ответил я. — Говорят, ничего. Мраморная.

— А я?

— Что ты?

— Я тебе нравлюсь?

Я посмотрел на Верино лицо, соображая, как бы посмешней сострить. А потом взял и, сам не знаю, почему, сказал:

— Нравишься.

— Это хорошо, — сказала Вера.

— Что хорошо?

— Хорошо, что ты так сказал. Не постеснялся. Всегда почему-то стесняются друг другу хорошее говорить.

Я не ответил. Зачем об этом долго говорить? Я посмотрел на чайку, легко скользившую над водой, и спросил:

— А вот как ты думаешь, люди научились летать?

— Летать? — переспросила Вера. — Конечно. Я даже знала, кто самый первый летал на самолёте. Но сейчас забыла. Братья вроде какие-то.

— Братья Райт, — сказал я. — И всё-таки летать люди не умеют.

— Не выдумывай. Я сама два раза летала — в Сочи и ещё на Украину.

— Ну и что. Вот если человек на пароходе плывёт, можно сказать, что он умеет плавать? Человек этот? Да, может, он ванну до краёв налить боится. Может, он через мост со спасательным кругом ходит. Значит, плывёт пароход, а человек наш в каюте в «крестики-нолики» играет. Так и с самолётами. Самолёт летит, а ты сидишь и носки вяжешь, или даже спишь. А тебе на подносике леденцы подают. И это, по-твоему, летать? Да это всё равно, что мороженое через стекло лизать.

— Конечно, — сказала Вера, — человек не может летать, как птица. У него ведь крыльев нет.

— Нет, — сказал я. — Но их можно сделать! И такие крылья уже делают. Вернее, одно крыло, похожее на греческую букву дельта. Поэтому его и называют дельтаплан. Представляешь, забираешься на гору, разбегаешься и…

Я взялся за воображаемую трапецию, разбежался и…

Хорошо, что внизу у воды какой-то мужчина возился со своим катером. Он успел схватить меня за шиворот.

Я выбрался наверх. Вера стояла, обхватив ладонями лицо.

— Ненормальный! Ты же чуть не свалился!

— Ерунда. Я плавать умею, — сказал я, хотя плюхнуться в одежде в ледяную воду мне не очень-то хотелось. Да и без одежды тоже. Я ещё раз посмотрел на тёмную воду и сказал: — А если б я с дельтапланом побежал, я бы уже вон там, над рекой летел, представляешь?! Такую вот штуку мы с Мишкой и хотим сделать. У нас уже и трубки для каркаса есть, и, как соединить их, мы придумали. Только вот с парусом заминка. Ткань «болонья» нужна. Мы хотели старых плащей набрать, чтоб из них парус скроить. Но пока не вышло. Не дают люди плащи.

— А сколько вам таких плащей нужно?

— Ну, штук десять, наверное, хватило бы. Точно мы и сами не знаем. Я двоюродному брату в Николаев написал, чтоб он все размеры прислал, чертежи. Он в аэроклубе занимается, наверняка знает.

Мы подошли к Вериному дому.

— Ну, пока, — сказал я. — Мишка, наверное, меня уже совсем заждался.

— До свидания, — сказала Вера.

В дверях своей парадной она обернулась и сказала:

— А с Никой ты хорошо придумал. Красиво. Правда, было бы здорово, если бы она на главной площади стояла, а не в музее. И чтоб голова и руки целы были.

Глава 8. Прошу заактировать!

Я уже подходил к своему дому, как вдруг увидел странную картину: навстречу мне шёл тощий свирепого вида дядька в коричневом плаще «болонья» и в войлочных домашних шлёпанцах. Дядька держал за руку Мишку, на котором был какой-то задрипанный стёганый ватник с пятнами краски. Ватник был очень большой и доходил ему чуть ли не до колен. Дядька шёл быстро и целеустремлённо, а Мишка отставал и шагал безо всякого энтузиазма, шаркая башмаками по асфальту. Получалось, что дядька вроде как даже тащил Мишку. Я сразу догадался, что случилось что-то недоброе и что Мишку куда-то ведут. Надо было немедленно его выручать. Но как? Я решил огорошить дядьку каким-нибудь неожиданным вопросом, чтобы Мишка смог выскользнуть из его клешни.

Когда мы поравнялись, я шагнул навстречу дядьке, так что он чуть на меня не налетел, и громко сказал:

— Простите, товарищ, одну минутку. Не скажете, как пройти в Кунсткамеру?

Дядька остановился и, выпучив на меня глаза, быстро проговорил неожиданно писклявым голосом:

— Что? В камеру? Это близко, это мы сейчас устроим. — И он понёсся дальше, не выпуская Мишкиной руки.

— Да вы меня не поняли, товарищ! — закричал я и побежал следом. — Кунсткамера — это музей такой. Его ещё Пётр Первый основал. В восемнадцатом веке. Там всякие необходимые вещи собраны, глобус, например, огромный такой…

— Мальчик, отстань от меня со своим глобусом! — закричал дядька. — Не видишь, мне некогда.

Я понял, что такого ничем не прошибёшь, и решил идти в открытую.

— Мишка, куда он тебя тащит? Что случилось? — спросил я.

— Говорит, в милицию, — кисло ответил Мишка.

— Ах, так вы знакомы! — зловеще сказал дядька. — Сообщники, значит. Ну, я так и думал. Я чувствовал, тут целая банда. Вот и хорошо. — И он попытался схватить меня за руку. Но я был начеку и успел вовремя отскочить.

— Нечего меня хватать, — сказал я. — Я и сам пойду.

— Вот и хорошо, — сказал дядька. — Сейчас мы всё и заактируем. Всё по закону.

Вскоре мы подошли к районному отделению милиции. Дядька с Мишкой вошли первыми. Я за ними.

У стола за деревянным барьером сидел очень грузный пожилой милиционер с седыми кустистыми бровями и большой лысиной. Казалось, он спал. А может быть, и не казалось, а так оно и было. Я сразу подумал, что ему, наверное, очень трудно бегать по крышам и чердакам за преступниками.

Как только мы вошли, дядька схватил меня за руку и сказал:

— Вот. Лично задержал и доставил. Прошу заактировать!

Милиционер как бы нехотя поднял голову и, подёргав себя за ухо, устало спросил:

— Что вы просите?

— Заактировать. Акт, стало быть, составить. — И дядька подтолкнул нас к барьеру. Наверно, он думал, что на нас сейчас же наденут кандалы.

— Всё по порядку, пожалуйста, — сказал милиционер. — Что? Где? Когда?

— Понял, — с готовностью сказал дядька. — Значит, так, даю официальные показания. Сегодня около четырёх, а точнее, в пятнадцать сорок восемь, этот подозрительный тип в ватнике позвонил ко мне в квартиру и с невинным видом стал спрашивать какие-то плащи. Но меня на мякине не проведёшь. Да и дверь у меня с цепочкой. Я ему и говорю: «Сейчас, мальчик, я тебе плащи вынесу». Сам быстренько оделся, схватил его — и к вам. А по дороге сообщник его объявился — внизу небось на страже стоял. Начал мне зубы заговаривать, чтоб дружка своего выручить. Но и я не лыком шит. Я в народной дружине семь лет состою. И не такие дела приходилось распутывать.

— Так, — сказал милиционер и взял со стола ручку. — Ваше имя, фамилия, адрес.

— Пожалуйста. Мануйлов Вениамин Кондратьевич. Петровский, одиннадцать, квартира семнадцать. Третий этаж. Лифт. Работаю оператором газового котла. Между прочим, у меня уже два номера «Человека и закона» из почтового ящика украли. Надо проверить, товарищ капитан, не их ли рук дело.

— Не волнуйтесь, товарищ оператор газового котла. Проверим. Всё проверим.

— Надеюсь, о результатах следствия вы мне сообщите?

— Мы вас вызовем повесткой. Можете идти.

— И больше вы ничего не хотите узнать? — удивился дядька. — Может, имеются ещё вопросы?

— Благодарю вас. Вы рассказали вполне достаточно. Дядька ушёл, с сожалением отпустив наши руки. Ему, наверное, страшно хотелось попросить автомат и постоять около нас в карауле.

— Ну, что там у вас? Выкладывайте, — сказал милиционер как-то совсем по-домашнему.

Мы ему всё честно рассказали и про дельтаплан, и про то, что для паруса нам просто позарез нужно несколько штук плащей из ткани «болонья».

— Это ж надо, — сказал милиционер. — Мы в своё время всё самолёты делали да катера. И чтоб непременно с мотором. А теперь вон чего придумали. Ракеты и спутники запускаем, а на воздушном змее кататься хотим. Корабли на подводных крыльях носятся, а люди лодку из камыша свяжут, парус поставят — и вперёд. По морям, по волнам. Этак вы скоро телеги да кареты мастерить начнёте и на лошадях поедете.

Милиционер замолчал и о чём-то своём задумался. Потом посмотрел на Мишку и спросил:

— А ты чего так одет? Работаешь, что ли?

— Да нет, — сказал Мишка. — Просто до того, как меня к вам привели, я ещё несколько квартир обошёл. Вот в одной мне этот ватник и сунули. Я его в руках таскал-таскал, потом взял и на себя надел.

Милиционер засмеялся. И мы с Мишкой тоже засмеялись. Потом милиционер сказал:

— Это хорошо ещё, вам для вашего дельтаплана не бостон или габардин какой-нибудь понадобился. Что бы тогда вы делали? Ну, ладно. Идите по домам.

Мы попрощались и хотели уже идти, но когда были в дверях, милиционер вдруг окликнул нас и сказал:

— Да, вот что, друзья. Мне тут недавно новый плащ выдали. Тоже из ткани «болонья». Так что старый мне ни к чему. Зайдите ко мне завтра. Если меня не будет на месте, спросите Андрея Михайловича.

Глава 9. Портрет герцогини

На следующий день я опоздал в школу. Из-за трамвая. Нет, в школу я пешком хожу. Тут совсем близко. Но по дороге я увидел, как на перекрёстке люди толкали трамвай. Потом один моряк объяснил мне, что трамвай попал в «мёртвую зону» и для того, чтобы он поехал, его нужно было немного сдвинуть.

Согласитесь, не каждый день мы видим, чтоб люди толкали трамвай. И пройти спокойно мимо я, конечно, не мог. Я тоже стал толкать. Тут, само собой, и дирижёр нашёлся, который громко кричал: «Раз, два — взяли! Ещё — взяли!»

Был здесь и теоретик, который говорил, что надо грузовик подогнать и грузовиком толкнуть. Более осторожные люди предлагали подождать следующий трамвай — чтобы он толкнул. В общем, было шумно и весело. А потом какой-то мальчишка маленький подошёл, тоже стал толкать, и трамвай сразу поехал.

Ну, точно, как в сказке про репку, когда мышка пришла.

В школьной раздевалке я вдруг обнаружил весь наш класс. Ребята одевались. С ними была Мария Николаевна. Она меня, конечно, сразу узрела.

— Титов, я засчитываю тебе опоздание, хотя занятий в школе сегодня не будет. Учтите, мы идём не развлекаться, а работать. У нас тематическое мероприятие: «Герои Отечественной войны тысяча восемьсот двенадцатого года». От класса никому не отрываться, по залам не бегать, громко не кричать.

Как будто можно кричать тихо.

Мишка объяснил мне, что мы идём в Эрмитаж, что Янина Георгиевна заболела и поэтому с нами идёт Мария.

…Но как можно пойти в Эрмитаж и не посмотреть египетскую мумию и рыцарские доспехи. Особенно нам с Мишкой хотелось посмотреть доспехи. Мишкин сосед сказал, что современные люди стали гораздо крупнее и что обыкновенный мужчина нашего времени не помещается в латы самых знаменитых древних рыцарей. Нам давно не терпелось это проверить.

В музее мы незаметно оторвались от класса и сперва побежали в зал, где были мумии. Там Мишка всё время порывался сравнить, больше ли современный человек, то есть он, древнего египтянина.

— Чудик, — сказал я, — как ты можешь сравнивать. Они же сушеные.

В рыцарском зале мы были долго. Доспехи и вправду показались нам маленькими, но уж очень хотелось сравнить поточнее. Мы прикладывали к доспехам то руку, то ногу, и всё кончилось тем, что нас выставили из зала.

— Бежим наших искать, — сказал я. — А то влетит.

Когда мы пробегали через один небольшой зал, у Мишки развязался шнурок, он оступился и полетел на пол. Пока он поднимался и возился со шнурками, я подошёл к женщине, которая дежурила по залу, и спросил:

— Скажите, пожалуйста, нет ли где-нибудь в вашем музее Ники?

— Ники? Ты, мальчик, имеешь в виду греческую богиню победы?

— Да, богиню победы.

— Изображение Ники встречается у очень многих живописцев. Я так сразу и не могу ответить. Но здесь, — она обвела глазами зал. — Здесь, пожалуй, Ники нет.

Я тоже огляделся. И вдруг… Вдруг я увидел такое, что даже рот от удивления разинул. На одной из стен, в массивной позолоченной раме висел портрет Марии Николаевны! То есть не то чтобы совершенно она. Там была нарисована молодая старинная женщина в воздушном голубом платье. Но лицо! Лицо женщины необычайно походило на лицо нашей учительницы.

— Мишка, ты посмотри, кто висит! — сказал я.

Мишка подошёл и посмотрел.

— Портрет висит, — сказал он. — Ну и что?

— А кто на портрете, не видишь разве?

— Так тут же написано. «Томас Гейнсборо. Портрет герцогини де Бофор».

— Это ж Мария Николаевна!

— Ты что, спятил. Тут ясно сказано: герцогиня. Тыща семьсот семидесятый год. Да и с каких это дел нашу Марию в Эрмитаже будут вешать.

— Да я ж не говорю, что это именно она. Но похожа-то, похожа как!

— Нет, — сказал Мишка. — Скорей на нашу кассиршу из булочной похожа. Только у кассирши шея покороче будет и губы больше накрашены.

«Как же он не видит?!» — подумал я и даже разволновался. Мне даже показалось, что он хочет надо мной поиздеваться. Вот и кассиршу зачем-то приплёл.

— Ну, как бы тебе объяснить, — сказал я. — Вот когда Мария нам чистку мозгов устраивает или новый материал объясняет — тогда не похожа. А бывает, мы делаем самостоятельную работу, а она стоит себе у окна и про своё что-то думает. Вот тогда похожа! Ты вспомни!

— Чего-то ты того, задумчиво говоришь, — сказал Мишка и поскрёб затылок. — Вообще, конечно, если платье другое, очки там, нос немного подлиннее…

— Ну, видишь?

— Ага, есть немного.

Я чувствовал, что ничего Мишка не видит, но как ему объяснить, я не знал.

Пора было уходить. Мы разыскали свой класс и хотели незаметно смешаться с ребятами, будто никуда не уходили. Но не тут-то было.

— Явились, голуби, — сказала Мария Николаевна. — Имейте в виду, я буду считать, что вы прогуляли занятие. Я ведь предупреждала, что у вас тематическая экскурсия. Такой же урок, только вне школы. И никто не имеет права…

Мария Николаевна говорила и говорила. А я стоял и думал: «Нет, не похожа. Совершенно не похожа. Ошибся».

И тут мне ужасно захотелось всё проверить.

Сделать так, чтобы Мария Николаевна стояла рядом с портретом и можно было бы сравнить по-настоящему. Ведь не мог же я так ошибиться. Ведь что-то было! Тогда я взял и сказал:

— Мария Николаевна, а мы ваш портрет видели.

— Что видели?! — запнулась она и посмотрела на меня так, будто я по-японски или по-гречески заговорил.

— Портрет ваш, — повторил я. — То есть не ваш, конечно. Там одна герцогиня нарисована. Так вот эта герцогиня так на вас похожа!

— Где?! Где?! Не может быть! Пусть покажут! — закричали ребята.

— Да тут близко, — сказал я. — Если хотите, мы проводим.

Я видел, что Мария Николаевна растерялась и совершенно не знала, что ей делать.

— Можно, конечно, сходить взглянуть, — неуверенно сказала она. — У нас, правда, другая тема…

Через минуту мы снова были в том зале. Ребята столпились у портрета, а я сказал:

— Мария Николаевна, вы только очки снимите. Пожалуйста. На одну секундочку.

Мария Николаевна совсем растерялась. Она засмущалась, порозовела и послушно сняла очки. И вдруг как-то вся распрямилась, легко вздохнула и улыбнулась. Глаза у неё счастливо заблестели, и я отчётливо увидел, что она действительно чем-то здорово похожа на красивую иностранку из восемнадцатого века.

Ребята вокруг притихли, поглядывая то на портрет, то на Марию Николаевну. А Мишка толкнул меня в бок и сказал шёпотом:

— А ведь действительно похожа!

Но все услышали Мишкин шёпот, засмеялись и весело закричали: — Похожа! Похожа! — совсем позабыв, что у нас тематическое занятие и что громко кричать запрещается.

А Мария Николаевна вдруг сказала совсем каким-то другим, не учительским голосом:

— Знаете, ребята, когда я была маленькой, мы с папой очень любили в «Рыцарский зал» ходить, оружие смотреть. Давайте и мы сейчас туда сходим. Ведь вам хочется, верно?

Глава 10. У художника

По дороге из Эрмитажа домой я говорил Мишке:

— Странная всё-таки штука получается. То наша Мария не похожа на герцогиню, то вдруг через пять минут похожа. Прямо мистика какая-то. Вот, к примеру, у меня твоя фотокарточка есть. Так ты хоть наголо обрейся, хоть бороду себе приклей — всё равно ты на своё фото похож будешь. Лично я тебя всегда распознаю.

— Да, тёмное дело, — сказал Мишка. — А хочешь, мы сейчас всё выясним? Над нами в квартире с «фонарём» художник поселился. Ермаков его фамилия. А зовут Фёдор Тимофеевич. Он к нам уже три раза приходил. Один раз за спичками и два раза за хлебом.

— За хлебом? — удивился я. — Неужели такой бедный?

— Да нет, просто он всё время забывает хлеба купить. А вспоминает, когда булочные уже закрыты. Он говорит, что главным образом по ночам работает. И ночью у него всегда зверский аппетит.

— Как же он по ночам работает? Ведь художникам свет нужен, солнце.

— Этого я не знаю. Может, он чёрно-белые картины рисует.

Звонка на двери художника почему-то не было. Мы вежливо постучали. Никто не ответил. Мы постучали сильнее, потом ещё сильнее.

— Иду, иду! — послышался за дверью низкий, похожий на рёв голос.

Дверь с треском распахнулась, чуть не стукнув Мишку по лбу. На пороге стоял громадный мужчина в чёрной кожаной куртке, надетой на голое тело. Я ожидал, что художник обязательно будет с бородой и с длинными всклокоченными волосами. Но Ермаков был гладко выбрит, а светло-русые волосы были довольно коротко острижены.

— Здрасьте, Фёдор Тимофеевич, — вежливо сказал Мишка.

— Здорово, сосед, — ответил художник, протянув Мишке огромную волосатую руку. Потом он аккуратно пожал и мою руку и вдруг замер, уставившись на меня. Он даже наклонил ко мне своё большое добродушное лицо, будто пытаясь что-то рассмотреть. Мне даже стало немного не по себе.

— Он! — вдруг закричал Ермаков, да так, что мы с Мишкой присели. — Вот он, этот мальчик! Вот кого я искал! Ну, сосед! Ну, удружил!

Он вдруг схватил Мишку и с такой силой подбросил вверх, что чуть не прошиб потолок Мишкиной головой. Потом снова на меня посмотрел, смахнул какую-то невидимую пылинку с моего плеча и сказал:

— Да что же мы топчемся. Заходите, заходите. Милости прошу.

Ничего не понимая, мы вошли в квартиру. В комнате художника царил такой беспорядок, будто в ней только что произвели повальный обыск.

Весь пол был усеян разноцветными обрывками бумаг, какими-то щепками и стружками. Посреди комнаты, на большом прямоугольном столе, заваленном изрисованными листами бумаги, карандашами, фломастерами и окурками, спал огромный рыжий кот.

В углу в подрамнике стояла какая-то большая картина, завешанная чёрными ватными штанами, перемазанными краской. На стенах вкривь и вкось висело ещё множество других картин с изображением цирковых лошадей, женских голов, золотистых куполов церквей и каких-то бескрайних снежных равнин, залитых лунным светом. На стульях лежали кипы журналов и книг.

И как-то совсем неожиданно для такой обстановки выглядели три большие светло-жёлтые розы, стоящие на подоконнике в тонкой хрустальной вазе.

— Ну, сосед, удружил, — повторял Фёдор Тимофеевич, сбрасывая со стульев журналы и усаживая нас. — Это ж надо, какой пассаж. Нет, не иначе, как мои флюиды проникли к вам в квартиру. Благо, что близко.

— Какие флюиды? — переспросил совершенно огорошенный Мишка.

— А чёрт его знает, какие они, — весело ответил Фёдор Тимофеевич. — Скорей всего и нет никаких флюид. Но вот то, что ты друга своего привёл, — это великолепно. Он-то мне и нужен. Позарез.

— А откуда вы меня з-знаете? — почему-то заикаясь спросил я.

— Не знаю, милый, — ответил Фёдор Тимофеевич. — В том-то и дело, что не знаю. Знал бы, так сам тебя за руку привёл. Понимаешь, заказ у меня срочный. Иллюстрирую я одну книженцию. Детскую, между прочим. Так вот, всё нарисовал: маму нарисовал, папу нарисовал, собаку нарисовал, а вот мальчишку, главного героя — ну, никак. То петрушка какой-то получается — рот до ушей, а то, наоборот, — призрак отца Гамлета в джинсовом костюме.

— Так вы меня нарисовать хотите? Для книжки? — дошло до меня наконец.

— Непременно. Вот прямо сейчас, сию секунду. Васька, брысь! Ишь, развалился, толстопузый. Никакого уважения к творчеству. — Фёдор Тимофеевич смахнул кота со стола, а вместе с ним и всё остальное, что на нём лежало.

Поняв, что меня собираются рисовать, я зарделся и начал усиленно причёсывать свои вихры пятернёй. А Мишка, как мне показалось, с завистью на меня поглядывал. Ермаков достал несколько листов чистой бумаги и быстро заскользил по ним карандашом.

— Да ты не робей, — сказал он мне. — Не сиди как деревянный. Ты же не в фотоателье. Можешь крутиться, разговаривать, петь песни. Это мне не мешает.

Уже через несколько минут было готово несколько эскизов, и мы с Мишкой принялись их рассматривать.

Честно говоря, мне понравилось, хотя у меня было такое чувство, что на рисунках был изображён кто-то другой, а не я.

— Неужели вы его в книжку поместите? — говорил Мишка. — Вот здорово!

— Непременно помещу. Ну, может, изменю малость кое-что. Да, славно всё получилось. — И вдруг, бросив на стол карандаш, Фёдор Тимофеевич всплеснул руками и сказал: — Слушайте, я тут раскудахтался, а ведь вы, наверное, по какому-то делу пришли.

— Вообще-то да, — сказал Мишка.

— Ах ты господи! — заволновался Фёдор Тимофеевич. — Вот так всегда. Как говорил один древний китаец, совершить ошибку и не исправить её — это и называется совершить ошибку. Но мы сейчас всё исправим. Давайте выпьем кофею, и вы мне всё расскажите. У меня, кстати, есть сыр, но как всегда нет хлеба.

Потом мы пили кофе, и я рассказывал о нашем приключении в Эрмитаже.

— Любопытная история, — сказал Фёдор Тимофеевич, когда я закончил. — Очень любопытная. Что ж, попробую объяснить, в чём тут фокус. — Он взял лист бумаги и быстро набросал что-то. — Вот поглядите. Похож?

Мы с Мишкой посмотрели и дружно засмеялись. На листе без всякого сомнения был изображён Мишка. Выглядел он очень потешно: с большими, как у Чебурашки, ушами на круглой лохматой голове, посаженной на тоненькую шею.

— Это называется шарж, — сказал Фёдор Тимофеевич. — Дружеский, разумеется. Посмотрите, всего несколько линий. И если строго разобраться, от настоящего живого Миши тут ничего нет. И всё-таки похож. Потому что схвачено нечто главное, характерное для Михаила. А вот если бы мы с ним, не дай бог, были врагами, я бы уже нарисовал не такой, совсем другой шарж. Злой, обидный. И тем не менее, все бы признали в нём Мишу. Значит, для художника важно не фотографическое, зеркальное сходство, а важна идея. Важно то, что он хочет выразить своим рисунком. Каким видится ему человек, которого он рисует. И я так полагаю, Дмитрий, что ты именно и сумел увидеть не внешнее, физическое сходство (его, кстати говоря, может и нет), а то внутреннее, духовное родство, которое, выходит, существует между вашей учительницей и портретом герцогини. Одним словом, ты разглядел идею. А это замечательно. И ты просто молодец. Ещё добавлю, что с учительницей вам, определённо, повезло. Она, видимо, человек красивый. Внутренне красивый. Я вот её никогда не видел, не разговаривал, а теперь имею о ней представление. И весьма приятное.

Мы стали прощаться.

Фёдор Тимофеевич проводил нас до двери и, пожимая нам руки, сказал:

— А тебя, Дима, я по-другому нарисую. Совершенно по-другому.

— Почему? — удивился я. — Ведь хорошо получилось.

— Нет, милый, плохо. А вот теперь, когда я тебя немного узнал, я сделаю как надо. У меня появилась идея. Понимаешь, идея. Теперь я точно знаю, чего хочу.

И тут Мишка не удержался и спросил:

— Фёдор Тимофеевич, нет ли у вас случайно старого, ненужного плаща «болонья».

— Нет, сосед, такого не имею. Роба брезентовая есть. Ещё с тех пор осталась, как я кильку ловил. Не надо?

— Нет, спасибо. Нам, понимаете, «болонья» нужна. Мы дельтаплан делаем, а парус из «болоньи» хотим сшить.

— А, дельтаплан. Знаю такую штуку. Кстати говоря, в книжке, для которой я рисунки делаю, пацаны тоже какой-то ковёр-самолёт мастерят. Ну, будете над моим чердаком пролетать, посвистите мне. А то и залететь можете. У меня окно большое. Буду теперь держать его открытым.

Глава 11. Закройте глаза, откройте рты!

Хорошая вещь — энциклопедия. Про всё на свете там написано. Хочешь ты, к примеру, узнать, кто такой был Дельбрюк. Пожалуйста. Дельбрюк — немецкий военный историк. К тому же и ещё два Дельбрюка есть. Один лингвист, другой физик. Или вот нужно тебе, к примеру, выяснить, что такое декстрины. Оказывается, это промежуточные продукты ферментивного гидролиза полисахаридов. Всё просто и ясно. Вот только про дельтапланы в энциклопедии не написано ничего.

Не успели, наверное, ещё.

Зазвонил телефон. Мама сняла трубку.

— А, Верочка! Добрый день. Дома, дома. Сейчас позову. Дима, тебя.

Я закрыл энциклопедию, не спеша поставил её на полку и зашаркал к телефону.

— Ну что ты, как сонная муха, — недовольно сказала мама. — Вера ждёт.

Я взял трубку.

— Дима, — услышал я Верин голос, — ты сейчас чего делаешь?

— С тобой говорю, — сказал я.

— Это понятно. Но ты не занят? Можешь ты прямо сейчас зайти ко мне? И захвати своего друга.

— А что случилось?

— Всё узнаете, когда придёте. Жду. — И она повесила трубку.

— Мам, я ухожу, — сказал я.

— Иди, иди, — с готовностью согласилась мама. — Только, мне кажется, не плохо бы сменить рубашку.

Но я успел вовремя выскользнуть за дверь.

Кое-как я объяснил Мишке, куда мы идём. Мишка ничего не понял, но одеваться стал.

Вера проводила нас в комнату и церемонно усадила на диван.

— Ну, мальчики, у меня для вас сюрприз, — сказала она. — Прошу закрыть глаза.

— А рот открывать? — спросил я.

— Не обязательно.

Но через минуту мы с Мишкой и вправду рты разинули. От удивления. Вера вынесла из прихожей большую спортивную сумку, открыла застёжку и, как фокусник, начала выкидывать оттуда плащи из заветного материала «болонья»!

— Восемь штук, — сказала она. — Можете пересчитать.

— Вот это да! — сказал Мишка. — «В мире иллюзий», честное слово.

— Но как это тебе удалось?! — спросил я.

— Очень просто, — ответила Вера. — Я взяла и сказала ребятам из своего класса, что пионеры соседней школы делают важное и полезное дело — строят дирижабль.

— Да не дирижабль, — сказал Мишка, — а дельтаплан.

— Ну, я оговорилась. Но это неважно. Да, кстати, один из этих плащей мне дядя Гриша дал. Но с условием — он сказал, чтобы мы обязательно полетали над его будкой. А потом приходили бы к нему на пироги.

— Что за вопрос, — сказал я. — Обязательно полетим. А сейчас начнём кроить наш парус. Вера, доставай ножницы.

Вера принесла ножницы, и работа закипела. Эх, весёлое это дело — стричь плащи! Вскоре вся комната была усеяна рукавами, воротниками, карманами и пуговицами. Когда всё лишнее было отстрижено, я сказал:

— Так. Теперь надо решить, как мы будем куски соединять.

— Я знаю, — сказал Мишка. — Горячим утюгом. Это же синтетика. Спаяется что надо.

Для пробы мы выбрали несколько обрезков, Вера включила электрический утюг, и мы принялись спаивать куски. Но куски спаиваться не хотели.

— У этого утюга мал температурный режим, — авторитетно заявил Мишка.

— Точно, — сказал я. — Калёным железом нужно попробовать. Вера, дай, пожалуйста, какое-нибудь железо.

Но единственное, что смогла она предложить, была столовая ложка.

— Сойдёт, — сказал я. — Включай газ.

Мы раскалили ложку докрасна и прижали к материи. Но «болонья» моментально расползлась, как масло на горячей сковородке. А на полу образовалось чёрное пятно.

— Нет уж, мальчики, — сказала Вера. — Я лучше всё сошью. У нас ведь швейная машина есть, и стричь я умею. А вы всё остальное готовьте. То, что у вас железное.

— Идёт, — сказал я. — Мы тогда с Мишкой сейчас в гараж идём. Там у нас все детали хранятся. А ты действуй.

На другой день я снова зашёл к Вере, узнать, как продвигается работа. Вера сидела за швейной машинкой.

— Ты знаешь, Дима, я кое-что придумала, — сказала она. — Смотри, тут есть плащи разного цвета: зелёные, синие, коричневые. Можно ведь не просто их сшить, а так по цвету подобрать, что красиво будет. Что-то вроде орнамента. А так какое-то лоскутное одеяло получится.

— Попробуй, конечно, — сказал я. — Идея отличная.

Дома мама затаённо спросила:

— У Верочки был?

— Ага, — сказал я.

— Она тебе что-нибудь сыграла?

— Да, — сказал я. — Ещё как играла. А я пел.

Глава 12. Антикварная вещь

Да, забыл сказать. Папа у меня автолюбитель. У него и гараж есть. А машина называется «Даймлер-Бенц» тысяча девятьсот тридцать девятого года рождения. Папа её очень любит и называет «моя ровесница». До этого у него «Москвич» был самого первого выпуска. На нём мы даже несколько раз ездили. На «Бенце» мы не ездили ни разу. Папа купил его частями. Нет, деньги он уплатил все сразу, а вот машина была разобрана на части. И вот папа уже, наверное, год упорно пытается её собрать. «Главное, — говорит он, — это иметь гараж. А с гаражом можно и вертолёт собрать». А гараж у папы просто чудо. Чего там только нет! Он буквально начинён всякими полезными железными предметами. Тут есть и огромные слесарные тиски, молотки и кувалды, наковальня, которую могут сдвинуть с места только трое взрослых мужчин, тяжёлые ломы и лёгкие сапёрные лопатки; есть тут электроточило, таль для подъёма машины, небольшой сверлильный станок и даже компрессор. В углу лежит несколько тяжёлых железнодорожных рельсов, покрашенных красным суриком. Когда я однажды спросил у папы, зачем ему рельсы, он ответил: «Металл хороший. Чугун. Может пригодиться».

Вот здесь в гараже и лежали детали для нашего дельтаплана.

Когда мы пришли, ворота гаража были распахнуты, а из-под «Даймлер-Бенца» торчали папины ноги.

— Митя, ты? — спросил он. — Подай мне, пожалуйста, накидной ключ на четырнадцать.

— Здравствуйте, Алексей Петрович, — сказал Мишка.

— А, и Михаил тут. Ну, как тебе моя ровесница?

Каждый раз, когда Мишка приходит в гараж, папа задаёт ему этот вопрос, хотя Мишка видел «ровесницу» уже, наверное, сто раз.

— Вы знаете, ребята, — продолжал папа из-под машины, — один знаменитый француз сказал: «Хороший автомобиль только тот, в котором можно сидеть, не снимая цилиндра». А в современную машину чтобы залезть, наголо стричься надо. Не то что в цилиндре.

— Это здорово, — сказал я. — Мы с Мишкой обязательно купим цилиндры. Вот только когда можно будет не только сидеть, но и ехать. Дельтаплан уже почти готов, и было б хорошо, если бы ты нас отвёз в Кавголово.

— Да хоть в это воскресенье, — сказал папа. — Уже почти всё готово.

Он вылез из-под машины и ласково погладил её по капоту.

— Красота, правда? Это не просто старый автомобиль, это старинный автомобиль. Вы чувствуете разницу? Помяните моё слово, скоро на такие машины, как на антикварные вещи, смотреть будут. Вообще машины с бензиновым двигателем скоро вымрут. Жечь бензин — это непозволительная роскошь. Это варварство. Ведь бензин — продукт нефти. А из нефти, друзья, всё можно сделать.

— И чёрную икру? — спросил я.

— Можно икру. Но чёрной икрой пусть уж лучше осетры занимаются. — Папа протёр ветровое стекло мягкой замшевой тряпочкой и сказал: — Ну, а сейчас вы будете присутствовать при торжественном запуске двигателя. Давайте только выкатим автомобиль, чтобы не дышать выхлопными газами.

Но напрасно папа беспокоился о выхлопных газах. Никаких газов не было. Мы выкатили машину из гаража, папа гордо сел за руль и нажал на стартёр. Но мотор безмолвствовал. Он даже не заурчал, как это обычно бывает. Просто стояла тишина, и было слышно, как чирикают воробьи.

— Спокойно, — сказал папа и задумался.

— Может, ручку покрутить, — предложил Мишка.

— Толкнуть надо, — сказал я. — Я недавно трамвай толкал. А тут — раз плюнуть.

— Конечно, толкнуть можно, — сказал папа. — Но машина тем и интересна, что сама едет. Ведь слово «автомобиль» в переводе означает «самодвижущийся». Понимаете? — Папа снова задумался, а потом вдруг хлопнул себя по лбу и сказал: — Склероз! У меня же аккумулятор не поставлен!

Папа открыл капот и забыл о нашем присутствии. А мы с Мишкой занялись своими делами.

Домой папа пришёл поздно. Я уже был в кровати.

— Толкал? — спросил я.

Папа вздохнул и сказал:

— Толкал.

Глава 13. Письмо

Всегда так бывает. Ждёшь чего-нибудь, ждёшь — и всё зря. Потом уж и ждать перестанешь. И тогда то, чего ты ждал, тут как тут.

В день по пять раз я заглядывал в наш почтовый ящик. Я засовывал палец в дырки и скрёб ногтем по шершавой задней доске. Я спрашивал соседей, чей ящик находится под нашим, не попадало ли им моё письмо. Потому что думал, что письмо могло провалиться через щёлку. Завидев почтальона, я бежал за ним как сумасшедший и узнавал, нет ли писем в четырнадцатую. Но письма от брата всё не было.

В тот день мне позвонила Вера и сказала, что парус для дельтаплана готов. И мы решили устроить генеральную сборку аппарата около гаража. Спустившись вниз, я машинально заглянул в дырочки нашего ящика — там что-то белело. Я прильнул к дырке глазом. В ящике явно лежало письмо! Мне даже удалось прочитать на конверте: «…рию Титову». Ну, конечно, это было письмо! Мне письмо. Если бы оно было папе, то я бы прочитал «сею» — Алексею. А «рию» может означать только одно — Дмитрию. Ключа от ящика у меня, конечно, не было. Я попытался вытащить его пальцами, но это оказалось не просто. Хорошо, у меня в кармане был длинный гвоздь. Я подтащил письмо к верхней щели и мизинцем левой руки вытащил его. Это было долгожданное письмо от брата.

«Здорово, Димуха, — писал брат. — Должен тебя огорчить, но боюсь, вы со своим приятелем дельтаплан не сделаете. Штука это сложная и дорогая. Один парус, который обычно делают из лавсана, стоит около шестисот рублей. Размеры паруса двадцать квадратных метров. Для каркаса используют алюминиевые трубки для прыжков с шестом…»

Я читал про размеры трубок, про углы и градусы, про устройство трапеции, на которой висит дельтапланерист, и с каждой строчкой всё яснее понимал, что наш смешной, куцый дельтаплан из разноцветных лоскутков плащей «болонья» и трубок, найденных на свалке, никуда не полетит. Я сидел на ступеньках лестницы, снова и снова перечитывая письмо, и не знал, что делать. Первое, о чём я подумал, — это пойти и рассказать всё ребятам. Но потом решил: нет. Пусть всё остаётся, как есть. О письме ничего говорить не буду, соберём сегодня наш аппарат и, если папин «Бенц» не подведёт, поедем в Кавголово. И я обязательно побегу с горы и прыгну. А там — будь что будет.

Мишка и Вера были уже около гаража. Там же находился и папа. Его ноги, как всегда, торчали из-под машины.

— Димка, ну чего ты так долго! — закричал Мишка. — Такой момент пропустил. Алексей Петрович «Бенца» завёл! И даже проехал вон до тех кустов. Зверь, а не машина!

— И я видела, — сказала Вера, тоже явно обрадованная историческим событием. — Если б мотор не зачихал, можно было б, наверное, и до ворот доехать.

Папа гордо вылез из-под машины, смущённо заулыбался и сказал, вытирая руки ветошью:

— Да вот, прокатился немного. А дело всё в карбюраторе. Это точно. Ну, ничего. Я его сегодня ацетончиком промою и жиклёр сменю. Не нравится мне что-то главный жиклёр! Ну а потом… Потом хоть в Кавголово, хоть в Сочи.

— Не снимая цилиндра? — спросил я.

Папа засмеялся и сказал:

— Ни в коем случае не снимая.

Глава 14. Полёт

«Бенц» не подвёл.

В воскресенье в восемь часов утра мы торжественно выехали на нашу улицу. Папа и я встали пораньше и хорошенько, со специальным автомобильным шампунем вымыли машину. Теперь её солидные чёрные бока весело поблёскивали под лучами солнца.

На удивление, нам с папой даже удалось уговорить маму поехать с нами. Сначала она отказывалась категорически, потом согласилась, но только на электричке. «Неужели вы думаете, — говорила она, — что я сяду в этот музейный экспонат. У меня не хватит духу портить историческую ценность». Но когда я сказал, что и Вера едет с нами, она страшно удивилась и вдруг согласилась.

Утро было светлое и чистое. Ночной морозец ещё не отпустил замёрзшие лужи, и они приятно похрустывали под колёсами нашего кадиллака.

Вдруг мы увидели, как навстречу нам по тротуару не спеша шёл капитан милиции Андрей Михайлович. Он, наверное, о чём-то крепко задумался и даже стал переходить улицу по красному сигналу светофора. Папа посигналил ему, и капитан, застыдившись, поспешно вернулся на панель. Мы помахали ему рукой. Он тоже нас увидел и, сняв фуражку, тоже помахал нам.

— Знакомый? — спросил папа.

— Да, — сказал я. — Это Андрей Михайлович из нашего отделения милиции. Он очень хороший человек. Его плащ тоже, кстати, на нашем парусе есть.

Потом мы увидели вежливого старичка из пятой. Он стоял с лейкой на балконе своей квартиры. А под балконом стоял Вениамин Кондратьевич Мануйлов. Задрав голову, он что-то кричал старичку и размахивал кулаками. До нас долетели слова: «Безобразие! Надо заактировать!» Наверное, на него попала вода, которой старичок поливал цветы.

На углу, в дверях только что открывшейся булочной, мелькнула могучая фигура художника Фёдора Тимофеевича Ермакова. Решил, наверное, купить хлеба с утра, чтобы вечером опять не занимать у Мишкиных родителей.

Потом мы ехали по нарядному Кировскому проспекту, и дежурные инспекторы ГАИ с подозрением посматривали на наш «Даймлер-Бенц».

Когда мы выехали за город, нас стали обгонять «Жигули», «Москвичи» и «Волги». «Запорожцы» и грузовые машины нас тоже обгоняли.

— Пусть себе обгоняют, — спокойно говорил папа. — У нас машина солидная, нам спешить некуда.

Не прошло и двух часов, как мы были уже в Кавголово.

Мы долго ходили, подыскивая подходящую гору. Наконец мы нашли то, что показалось нам подходящим. Гора была достаточно высокая и крутая. Был на ней и небольшой обрыв, с которого мне предстояло лететь.

— Это, конечно, не Джомолунгма, — сказал папа, — но расквасить нос можно и на ней.

— Давайте ей название придумаем, — сказала Вера.

— Может быть, назовём её Никой, — предложил я. — Ведь «Ника» значит «победа».

Никто не возражал.

Мы забрались на гору, и небо сразу стало большое и очень синее.

— Ну, Митя, ты уж не летай слишком долго, — сказал папа.

— И, пожалуйста, не крутись в воздухе, — сказала Вера. — Я почему-то волнуюсь.

— Как! — Всплеснула руками мама. — Ты собираешься лететь на этой штуке?! Я думала, вы будете тащить её за верёвочку.

— Вы путаете, Антонина Петровна, — сказала Вера. — Это же настоящий дельтаплан, а не какой-нибудь там воздушный змей.

Мама с удивлением посмотрела на Веру, но ничего не сказала.

Мы начали собирать наш аппарат. Конечно, не хватило какой-то гайки, папа бегал в машину, но нужной гайки так и не нашлось. Пришлось замотать проволокой. Наконец всё было готово. Дельтаплан почему-то оказался немного кривой, но теперь это уже не имело никакого значения.

— Ну, старик, давай! — сказал Мишка. — Я за тобой.

— И я хочу, — вдруг сказала Вера. — Я после Миши.

— Ну, Тоня, — сказал папа, — раз уж Верочка лететь собралась, то и тебе придётся. Прояви женскую солидарность.

— Упаси боже, — сказала мама. — Да я и не одета для этого.

Папа, Вера и Мишка подняли наше творение, я встал под него, крепко ухватился за алюминиевую трапецию и что есть духу побежал к обрыву.

Вдруг что-то дёрнуло меня вверх, земля ушла из-под ног и поплыла в сторону! Я летел! Мне казалось, что сильный, упругий воздух с каждой секундой несёт меня всё выше в небо и что оттуда, с высоты, я вижу сразу всю-всю Землю. И Земля, сплошь усыпанная жёлто-золотыми листьями, была удивительно красива.

Потом я лежал на траве рядом с обломками нашего дельтаплана. Ко мне с горы бежали папа, Вера, Мишка и мама. Они что-то кричали и махали руками. Я встал и тоже замахал руками и закричал:

— Я летел! Вы видели, я летел!

Примечания

1

Галион — небольшое испанское деревянное судно.

2

Спурт — резкое усиление хода на лыжах, коньках и тому подобное.

Content

Николай Тимонович Федоров
Богиня победы

Рассказы

Скрытой камерой

Подарки

Дневник

При свече

Амадей

Новый способ

Разрядились

Ищу человека

Сеанс гипноза

Ника (повесть)

Глава 1. Полёт

Глава 2. Если бы я был футбольной командой

Глава 3. Надень свою шаль и капот

Глава 4. Нужны плащи «болонья»

Глава 5. Колесо фортуны

Глава 6. «За что мы любим природу»

Глава 7. Ника

Глава 8. Прошу заактировать!

Глава 9. Портрет герцогини

Глава 10. У художника

Глава 11. Закройте глаза, откройте рты!

Глава 12. Антикварная вещь

Глава 13. Письмо

Глава 14. Полёт

Примечания