Джейн Гуджер

Идеальная жена

Глава I

Генри Оуэн окинул взглядом переполненный гостями музыкальный салон и вдруг почувствовал нестерпимое желание исчезнуть из этой комнаты — убежать от Энн, от себя, от страшного ощущения того, что он — негодяй. Совершенно некстати вспомнились слова отца о том, что грех становится особенно тяжким, если осознаешь, что грешишь. Что ж, в таком случае Генри должен был бы прогуливаться по дому Фостеров под ручку с самим дьяволом.

Если не произойдет чуда, что, учитывая ситуацию, было совершенно невероятным, еще до нового года Энн станет его женой. Эта девушки была идеальным средством для достижения его цели. Но остальное! Фостер олицетворяла собой все то, что Генри так ненавидел в женщинах, — глупая застенчивая голубоглазая блондинка с непомерно пышными формами.

«Как она безобразно толста», — с отвращением думал Генри. Он предпочитал темноволосых, черноглазых красавиц с гибкими талиями и стройными хрупкими фигурами, — женщин, искрящихся остроумием и интеллектом. А беседы с мисс Фостер превращались для него в тягостную обязанность. Ко всему прочему она имела довольно раздражающую привычку глупо хихикать чуть ли не после каждого произнесенного им слова.

Но Генри подозревал, что она уже влюблена в него и предложение руки и сердца наверняка примет с радостью и благодарностью. Энн Фостер была действительно превосходна в своей глупости…

Генри Оуэн молил Бога только о том, чтобы она никогда не узнала подлинную причину, по которой он выбрал ее из всех женщин. Генри не был ни бесчувственным, ни жестоким, просто, как любой человек, одержимый какой-либо идеей, стремился к осуществлению своей цели, стараясь не думать ни о чем другом.

— Ну, так, когда же ты собираешься сделать предложение? — спросил Алекс Хенли, кивнув в сторону Энн.

Алекс и Генри дружили с детства, еще с той поры, когда оба носили короткие штанишки. В отличие от худощавого Алекса, внешне элегантного и постоянно озабоченного тем, чтоб хотя бы костюм соответствовал моде, раз уж манеры не всегда безукоризненны, Генри обладал крепким, массивным телосложением и какой-то опасной красотой. Что-то в его небрежной манере одеваться привлекало к нему женщин, возбуждало в них желание поправить узел его галстука или убрать невидимую пылинку с лацкана пиджака. Тот факт, что Генри осиротел ребенком, делал его еще более привлекательным в глазах представительниц слабого пола, пробуждая в них, кроме всего прочего, материнские инстинкты.

Взглянув на друга с откровенным раздражением, Генри ответил:

— Я решу этот вопрос после того, как поговорю со своим дедом. Все еще остается надежда, что он отдаст мне «Морской Утес» и я смогу избежать всех этих проблем. — Генри вновь почувствовал приступ тошноты при мысли о том, что ему действительно придется жениться на Энн.

— Ты же знаешь, он никогда этого не сделает, — сказал Алекс. — Почему бы тебе не оставить эту затею? Бог с ним, с этим «Морским Утесом»!

Генри сжал зубы. Алекс был, чуть ли не единственным человеком, кто знал, почему «Морской Утес» так важен для него. Генри с радостью отказался бы от остального наследства, если бы только дед отдал ему этот старый дом на острове Джеймстаун прямо сейчас. По завещанию он может полностью вступить в права наследования только по достижении тридцатилетнего возраста или после женитьбы. Если Генри не получит права на владение домом немедленно, то через три года, когда он отпразднует свой тридцатый день рождения, «Морской Утес», скорее всего, уже исчезнет с лица земли, пав очередной жертвой свирепых штормов, бушующих у побережья Новой Англии. Уже сейчас дом ежесекундно грозил обрушиться в море с крутого холма на островке рядом с Ньюпортом[1], где он был построен тридцать шесть лет назад, в 1857 году. И спасти его можно лишь при одном условии: Генри должен жениться.

Будучи человеком рациональным, он, тем не менее, никому не мог внятно объяснить, почему для него так важно спасти «Морской Утес». Попытайся он выразить это вслух, его слова показались бы странными и смешными: «Я хочу сохранить этот дом потому, что я был счастлив в нем». Но именно в этом и заключалась причина, но которой он хотел спасти старый загородный коттедж.

«Морской Утес» в памяти Генри остался раем, защитой от всего злого и темного в жизни. Он осознавал, что его воспоминания являются лишь отражением ощущений двенадцатилетнего мальчика. Для этого мальчишки часы, проведенные на крохотном островке, приютившемся между Ньюпортом и Род-Айлендом, слились в один великолепный летний день под лазурными небесами, наполненный теплым соленым ветром и нежным ощущением мягкого, теплого песка под босыми ногами. Он не мог думать об этом старом доме, не вспоминая об уютных послеобеденных часах, когда они с мамой сидели на веранде, и она читала ему вслух какую-нибудь волшебную сказку, или походов с отцом в лес на поиски какого-нибудь особенного дикорастущего цветка. В памяти Генри сохранился лишь один дождливый день, вихрем ворвавшийся в эту счастливую летнюю пору. И именно в тот день маленький Генри потерял все, что было в его жизни хорошего, включая и «Морской Утес». Хмурым дождливым утром его родители вышли в море на своей яхте «Блок Айленд Саунд» и попали в сильный шторм. Не удалось найти даже тела…

Годы забвения превратили «Морской Утес» в ветшающий памятник тем годам, когда Генри был юным и совершенно счастливым. Шло время, и он наблюдал, как дом агонизирует, медленно, но безжалостно разрушается, заброшенный дедом, категорически отказывавшимся сделать хоть что-нибудь для его спасения. Десять лет назад Генри заметил, что обрыв, на котором построен дом, постепенно размывается морской водой, и стал уговаривать деда спасти свой «маленький рай». Уговоры не помогли. Генри попытался настаивать, что привело к еще большему взаимному отчуждению. Генри понимал, что женитьба может стать решением проблемы, но никогда всерьез об этом не думал. Ему были известна участь его друзей, женившихся ради увеличения семейных капиталов, и он всегда заявлял, что уж если сам когда-нибудь свяжет себя узами брака, то только по любви, как его покойные родители. Размер приданого будущей супруги не имел большого значения. До этой минуты… А теперь ему нужно было срочно жениться на девушке, которая не будет задавать лишних вопросов и не сможет помешать ему оставить ее сразу же после свадьбы, обрекая тем самым на одиночество. Генри не собирался становиться одним из тех затурканных мужчин, которые зарабатывают деньги только для того, чтобы удовлетворить тщеславие своих жен. На самом деле, он вообще не собирался становиться чьим-либо мужем в полном смысле этого слова.

«Если уж ты непременно решил жениться, женись на очень некрасивой девушке, Генри. Она будет так счастлива стать миссис Генри Оуэн, что, когда ты сделаешь предложение, сама будет торопить тебя со свадьбой. Кроме того, дурнушка не станет задавать вопросов, если ты ее бросишь, — говорил Алекс полушутя. — Поверь мне, в этом случае ты избавишься от многих неприятностей и недоразумений».

Не смотря на всю жестокость подобного плана, Генри сразу же подумал об Энн Фостер — застенчивой домоседке Энн. В последнее время она буквально не сводила с Генри глаз, следя за каждым его движением. И в данных обстоятельствах, когда ему необходимо было поспешить со свадьбой, совет Алекса пришелся как нельзя кстати. Энн казалась ему превосходной кандидатурой.

Когда Генри впервые пригласил ее на танец, он испытал чувство такого ужаса, что совсем уж было, решил отказаться от своего в мелочах продуманного плана. Энн была так очевидно наивна и, танцуя с ним, испытывала такой откровенный восторг, что Генри с большим трудом подавил желание упасть перёд ней на колени и признаться в своих намерениях. Генри подумал тогда — она так доверчива, что даже, и заподозрить не может, насколько он порочен. Простодушие Энн облегчало задачу, и это выбивало почву у него из-под ног…

* * *

Энн вновь взглянула на Генри. Она ничего не могла с собой поделать — он красив, и она так сильно его любит! Боже, пожалуйста, сделай так, чтобы он поговорил со мной сегодня, вечером еще хотя бы раз! Она уливалась самой возможностью любоваться этим сильным, чисто выбритым подбородком, этими вьющимися каштановыми волосами, этими завораживающими серыми глазами… Ей достаточно было только взглянуть на него, как всю ее охватывал ранее неведомый трепет. Впервые в жизни Энн чувствовала себя привлекательной. Она считала, что новое голубое платье ее стройнит. По крайней мере, в нем она выглядит стройнее. Только Господь знает, сколько усилий она приложила, едва не доведя себя и свою горничную до обморока, пытаясь втиснуть в платье свои пышные формы, и когда это удалось, Энн оставалось только молиться, чтобы хватило сил выдержать пытку до конца вечера. Но если ей удастся вновь привлечь внимание Генри, ее мучения — ведь это очень больно, когда твоя талия безжалостно затянута жестким корсетом из китового уса, окажутся не напрасны. Энн казались неотразимыми ее густые локоны и то, как они пружинисто подпрыгивают, когда она двигается. Она специально резко поворачивала голову, чтобы вызвать этот эффект.

— Перестань, пожалуйста, вертеть головой, — сказала Беатрис Лейден, когда уже в третий раз ей в лицо попал один из разлетающихся локонов Энн. Беатрис была самой близкой подругой Энн — ее единственной настоящей подругой — и единственным человеком, которому Энн призналась в своей любви к Генри. Энн не слишком обеспокоила реакция Беатрис. — Ох, Энн, он беспросветный невежа и почти так же дурно воспитан, как и этот Александр Хенли, с которым они обычно неразлучны.

— Генри — прекрасный человек. Ты просто не знаешь его так хорошо, как я, — возразила Энн.

Предмет их беседы находился в другом конце музыкального салона. Энн могла думать лишь о нем — возможно, он захочет сидеть рядом с ней, когда струнный квартет начнет концертную программу. Генри глянул в сторону девушек, и Энн почувствовала, как затрепетало сердце.

— Боже мой, он идет сюда, — сказала Энн, непроизвольно хихикнув.

— Не волнуйся, я не отойду от тебя ни на шаг, — заявила Беатрис, заслоняя собой подругу, как будто та нуждалась в защите.

— Но тебе придется отойти. Ну, я прошу тебя, Беа, пожалуйста, оставь нас. Вряд ли мне еще выпадет возможность побыть с ним наедине.

Беатрис обвела взглядом переполненный салон, решая, куда бы ей направиться, и, простив подруге невольную бестактность, улыбнулась ей и ушла.

Раскланиваясь со знакомыми, Генри неторопливо направился к Энн, лавируя между рядами кресел. В любящих глазах девушки он выглядел просто великолепно в черном сюртуке, расшитом серебром жилете и снежно-белой крахмальной сорочке, украшенной серебристым, в мелкий черный горошек галстуком.

— Поздравляю вас с днем рождения, Энн, — сказал он, приблизившись к ней.

Энн хихикнула. Ее ужасно огорчало, что в его присутствии она не способна ни на что другое. Энн, презиравшая глупых, костлявых, жеманно чирикающих девиц, которые, казалось, безраздельно, владели вниманием таких мужчин, как Генри, с ужасом обнаружила, что ведет себя в точности так же, как они. И это просто чудо, что Генри захотел подойти к ней еще раз. Ведь из-за этого глупого хихиканья он даже не догадывается, что у нее есть мозги. Но она ничего не могла с собой поделать. Всякий раз, когда Генри заговаривал с ней, она впадала в какой-то ступор: разум отказывался служить ей, а изо рта вылетало лишь жалкое и смешное лепетанье.

— У меня есть для вас небольшой подарок, — сказал он. — Скромный знак моего глубокого уважения.

— Ах! — она увидела у него в руках маленькую продолговатую деревянную коробочку. Подарок. Для нее. От Генри. Она с трудом подавила очередной предательский смешок, взяла коробочку и медленно провела рукой по гладкой полированной поверхности, оттягивая счастливую минуту, Сердце девушки затрепетало. Никогда еще ни один мужчина, кроме отца, не делал ей подарков. Очень медленно она открыла крышку и увидела прелестное маленькое золотое сердечко на невероятно изящной золотой цепочке.

— Это мне? — спросила она. «Боже, как глупо!» — мелькнула мысль, и, ненавидя себя, она снова хихикнула.

— Вам, кому же еще?

Энн вынула украшение из футляра, едва ощущая в пальцах тоненькую цепочку.

— Какая прелесть! Спасибо, Генри. Вы мне поможете? — спросила она, подавая ему кулон и поворачиваясь спиной. Ей казалось, что она ведет себя как женщина, для которой получать подарки от поклонников давно стало привычкой, причем несколько обременительной.

Пытаясь справиться с замочком, Генри замешкался и уронил украшение, но Энн успела подхватить свой подарок раньше, чем кулон соскользнул по гладкому шелку платья на пол. Ее бросило в жар, кожу покалывало от прилива крови, но она сумела подать Генри цепочку для второй попытки, делая вид, что вовсе не испытывает унижения. Энн почувствовала, как прохладная золотая цепочка обвилась вокруг шеи, натянулась, а потом ослабла. Пальцы Генри крепко прижались к ее затылку — он изо всех сил пытался застегнуть, замочек.

— Одну минуту. Цепочка… чуть-чуть коротковата.

Он попробовал еще раз. Щеки Энн от смущения горели огнем, она молилась, чтобы никто не увидел их в это мгновение. Чем дольше Генри сражался с застежкой, тем больше девушку охватывал стыд. Он случайно задел тонкие волоски у нее на затылке, и ей пришлось прикусить нижнюю губу, чтобы удержаться от крика, Ее переполняло чувство разочарования, ведь момент, который должен был бы стать для ее сердца священным, превратился в очередное унижение. «Это не цепочка слишком короткая, это шея у меня слишком толстая!» — подумала она, надеясь, что Генри, наконец, оставит свои попытки. Она подняла подбородок, рассчитывая, что таким образом шея сделается немного тоньше, и почувствовала, как цепочка снова впилась ей в кожу.

— Ну вот, все в порядке, — вымолвил, наконец, Генри, не скрывая явного облегчения.

Энн повернулась к нему.

— Я уверена, что подарок выглядит прекрасно.

Он изобразил подобие улыбки, которая показалась Энн больше похожей на гримасу, и подтвердил, что кулон действительно смотрится на ней замечательно.

Очень скоро Энн с ужасом почувствовала, как маленькое золотое сердечко подскакивает вверх-вниз, стоит ей лишь просто заговорить. А когда она смеялась, что случалось все реже и реже по мере того, как вечер подходил к концу, оно трепетало, словно бабочка с обожженными крылышками.

* * *

В дверь кабинета Артура Оуэна негромко постучали. Спустя минуту дворецкий осторожно приоткрыл дверь ровно настолько, насколько необходимо, чтобы выглянуть в коридор.

— Внук приехал, — прошептал дворецкий.

Вильямсон кивнул и посмотрел на своего хозяина, который полулежал в инвалидном кресле, похрапывая во сне.

— Мне нужно десять минут, — негромко сказал он.

Еще до того, как щелкнула, закрываясь, дверь, он уже был рядом с Артуром Оуэном и мягко тряс его за плечо, пытаясь разбудить.

— Сэр, — громко сказал он прямо в заросшее седыми волосами ухо. Но в ответ раздалось лишь невнятное бормотание. — Сэр, Генри приехал. Он будет здесь через десять минут.

Старик тут же поднял голову.

— Ты сказал — Генри? — требовательно переспросил он, и голос его дрогнул. — Он уже здесь?

Тон, которым он произнес эти слова, явно свидетельствовал о том, что хозяин в панике, и Вильямсон улыбнулся, успокаивая его.

— У нас есть десять минут, сэр. Мы вполне успеем подготовить вас к встрече с внуком.

Тощий, как скелет, секретарь Артура Оуэна быстро пересек огромную, тонувшую в полумраке комнату, в дальнем конце которой находился внушительный гардероб. Он извлек оттуда свежую крахмальную сорочку, галстук, палевый жилет, темно-коричневый пиджак и перебросил все это через согнутую в локте руку. В другую он взял пару носков и начищенные до зеркального блеска туфли старика.

Спустя несколько минут слабый инвалид превратился в сурового пожилого джентльмена с решительным, стальным взглядом. Его внук никогда не узнает, что под шерстяным, клетчатым пледом на нем надета всего лишь пара кальсон. Уже не было времени вытаскивать Артура из инвалидного кресла на колесах и натягивать на парализованные ноги брюки. Вильямсон подкатил Артура к письменному столу и быстро раздвинул обычно задернутые тяжелые бархатные шторы, не обращая внимания на протесты старика. Подбодрив хозяина улыбкой, он положил на письменный стол перед Артуром кожаную папку и несколько документов. Седые, поредевшие волосы Вильямсон одним движением зачесал назад, открыв высокий лоб и проницательные глаза. Теперь Артур Оуэн был готов к встрече с единственным человеком в мире, которого он любил, любил больше жизни.

Генри вошел в кабинет без стука, щурясь от яркого солнечного света, падавшего из окна, расположенного позади письменного стола. Такое положение было выбрано специально, чтобы придать фигуре сидящего за столом видимость силы и власти. И этот прием всегда срабатывал. Даже сейчас, сидя в инвалидном кресле, несмотря на то, что инсульт более десяти лет назад превратил его в калеку, Артур Оуэн был единственным человеком, который мог — и никогда не упускал возможности — внушить Генри страх.

— Ты не договаривался о встрече, — громко сказал Артур.

— Я и раньше этого не делал, — небрежно парировал Генри, хотя внутренне вздрогнул. Казалось, старому джентльмену доставляло особое удовольствие заставлять внука снова почувствовать себя заикающимся, нескладным двенадцатилетним мальчиком, каким он и был, когда стоял навытяжку перед дедом, пытаясь объяснить причину Плохих школьных отметок. Отбросив эти воспоминания, Генри буквально заставил себя подойти ближе к деду.

— Я приехал поговорить о «Морском Утесе», — сказал он, остановившись сбоку от письменного стола, чтобы свет не бил в глаза. И вдруг он увидел освещенный солнцем профиль деда: яркие лучи безжалостно подчеркивали морщины, во множестве пересекавшие бледную кожу лица и шеи. Боже мой, он ведь совсем старик! Неожиданно у Генри защемило сердце, что удивило его так же сильно, как удивило бы и деда, если бы тот об этом узнал. В первый раз в жизни внук обратил внимание на то, что прекрасный костюм деда висит на нем, как на вешалке, на то, как тонки укрытые пледом ноги. Генри отвернулся к окну, не желая, чтобы его решимость была ослаблена откровенным свидетельством того, что его дед стал совсем старым и беспомощным и, возможно, скоро умрет.

— «Морской Утес» еще не твой, — сказал Артур, изо всех сил сжимая подлокотники своего кресла.

Генри оглянулся, все его добрые намерения тут же улетучились.

— Мне известно, кто владеет «Морским Утесом». Но, возможно, тебе невдомек, что дом вот-вот свалится в Наррагансеттский Залив. Прошлый шторм снес еще часть холма и обнажил фундамент.

Дед злорадно ухмыльнулся.

— Если бы я мог, если бы у меня были силы, — сказал он, сжимая сухие, изборожденные синими венами кулаки, — я бы сегодня же сам столкнул в воду этот проклятый дом.

— Твое желание может исполниться, — едва сдерживая гнев, ответил Генри. — Еще один ураган или просто сильный северо-восточный ветер — и «Морской Утес» упадет в море.

— Туда ему и дорога.

Генри глубоко вздохнул и попытался спокойно улыбнуться.

— Я знаю, что ты не любишь старый дом. Тем больше причин отдать мне его сейчас. Зачем ждать еще три года, пока мне исполнится тридцать, и я официально вступлю в права наследства. Я же не прошу денег, отдай мне только дом.

— Нет.

Генри неподвижно стоял перед человеком, регламентирующим его жизнь с момента гибели его родителей. В течение пятнадцати лет дед управлял огромным наследством, ожидавшим Генри в день тридцатилетия, — деньгами, которые снимут все запреты и ограничения, угнетающие молодого человека с тех нор, как он осиротел и попал под опеку деда.

— Я мог бы за собственные деньги укрепить фундамент и спасти дом, если бы ты только дал мне разрешение! — Генри почувствовал, что в его голосе появились умоляющие интонации, и от этого ему захотелось кричать.

— Какие деньги? — фыркнул Артур. — Все твои так называемые деньги вложены в твой бесполезный лодочный сарай.

Генри закрыл глаза. Это был старый спор, который ему никогда не выиграть у человека, сделавшего состояние на торговле с Китаем. Генри знал, что независимо от того, насколько прибыльным станет его предприятие по строительству яхт, оно никогда не будет признано в обществе уважаемым способом зарабатывания денег. Только имя и огромное наследство служили мистеру Оуэну пропуском в лучшие дома Нью-Йорка.

— Я могу спасти «Морской Утес».

Артур дернул подбородком, его глаза гневно сверкнули.

— Я не хочу, чтобы он был спасен.

Генри так сильно сжал челюсти, что скрипнули зубы.

— Тогда продай его. Пусть принесет хоть какую-то пользу.

— Ты чересчур сентиментален, Генри. Это еще одна твоя слабость, — сказал дед, прозрачно намекая, что у Генри этих слабостей пруд пруди.

На мгновение Генри представил, как он смыкает руки на шее старика, сжимает горло и выдавливает из него жизнь. Вместо этого он сказал:

— Мать и отец любили «Морской Утес». Они были счастливы там. И захотели бы спасти его.

— Никто никогда не был там счастлив, — фыркнул дед. — Мне следовало снести этот дом еще много лет тому назад.

— Почему же ты этого не сделал? — закричал Генри. Казалось, в жилах у него пульсирует гнев. — Почему ты позволяешь ему гнить на этой скале? Ты просто жестокий и мстительный старик, обвиняющий дом в своей собственной трагедии. Запомни хорошенько мои слова, дед. Я спасу «Морской Утес», даже если это будет последнее, что я смогу сделать в этой жизни.

Артур судорожно хватал воздух ртом, его лицо побагровело, жилы на шее вздулись.

— Этот дом… — Он задохнулся, потянулся руками к галстуку. — Этот дом…

Встревоженный Генри наклонился к деду, оттолкнул трясущиеся руки старика, торопливо распустил узел галстука, расстегнул воротник сорочки и бросился было на поиски Вильямсона.

— Ему стало плохо, наверное, нужно лекарство, — взволнованно сообщил он секретарю.

— Со мной все в порядке. — Артуру удалось произнести эти слова вполне спокойно, и Генри, обернувшись, удивился тому, что дед и в самом деле выглядит нормально. Или, по крайней мере, ему уже не угрожала опасность немедленной смерти…

Генри вдруг почувствовал глубокое раскаяние. Он подошел к инвалидному креслу деда и опустился рядом с ним на колени.

— Я больше не буду спорить с тобой, дедушка. Я и приехал не с тем, чтобы спорить. Я хочу сказать тебе, что намерен спасти «Морской Утес» любой ценой.

— «Морской Утес» — мой. — Казалось, только этот факт и успокаивает старика.

— У меня есть еще один способ получить наследство, и тебе об этом хорошо известно.

Генри встал, опираясь кулаком о стол, и четко объяснил, каким именно способом он собирается получить деньги, принадлежащие ему по праву. Было ясно, что дед старательно делает вид, что его не трогают слова внука. И Генри принял бы за чистую монету эту видимость безразличия, если бы не заметил, что старик непроизвольно сжимает кулаки.

— Не будь идиотом, — отрезал Артур. — Возможно, я и прикован к этому городскому дому двенадцать месяцев в году, но я точно знаю, что ты ни за кем серьезно не ухаживаешь. Может быть, ты планируешь нанять актрису, чтобы она сыграла роль твоей жены?

— У меня есть девушка на примете. Она согласится выйти за меня замуж.

— Кто? — хмыкнул Артур. — Какая-нибудь несчастная уродливая старая дева?

Генри вспыхнул: выпад деда попал точно в цель.

— Ей всего лишь двадцать один год.

Победно хлопнув ладонью по подлокотнику кресла, Артур воскликнул:

— Я так и знал! Кто эта несчастная?

— Энн Фостер.

Артур в задумчивости сдвинул свои кустистые брови. Он давно уже удалился от общества, и Генри рассчитывал, что дед не знает Энн. Но он ошибался.

— Это та толстушка? Ради Господа Бога, Генри, ты мог бы выбрать кого-нибудь получше. Неужели «Морской Утес» заслуживает того, чтобы ты пожертвовал ради него жизнью, приковав себя навсегда к этой уродине?

Затем выражение недоумения исчезло с лица Артура, сменившись подозрением.

— А ведь ты и не собираешься быть прикованным к ней всю жизнь, не так ли, мой мальчик? Поэтому ты и выбрал ее. — Казалось, эта мысль привела его в восторг.

Лицо Генри окаменело.

— Как я уже сказал, я сделаю все что угодно ради спасения «Морского Утеса». Даже женюсь на уродине.

Дед закрыл глаза и так долго не открывал их, что Генри показалось, будто старик уснул. Когда Артур, в конце концов, поднял веки, Генри увидел на лице деда совершенно новое, невиданное прежде выражение. Это было лицо человека, потерпевшего поражение.

— Ты больше похож на своего отца, чем я полагал прежде.

Глаза Генри засверкали от нового приступа гнева, и он сказал:

— Не думай, что ты можешь оскорбить меня сравнением с моим отцом.

На лице деда появилась мягкая улыбка.

— Я и не собирался оскорблять тебя. Я хотел сделать тебе комплимент. Самый большой из всех возможных.

Генри резко отвернулся, желая скрыть замешательство. — Я знаю, что ты думаешь о моем отце.

— Ты уверен?

— Я не намерен сейчас обсуждать этот вопрос. Желаю тебе хорошо провести день, дедушка. Следующим поводом для моего приезда к тебе будет подписание бумаг о вступлении в права наследства. До свидания.

Генри двинулся к выходу из кабинета.

— Не думай, что все у тебя получится так легко, Генри, — предостерег его дед.

Генри повернулся с торжествующим видом.

— Условия, при которых собственность и деньги моего отца станут моими, оговорены достаточно четко. Не желая отдать мне столь незначительную часть наследства, ты толкаешь меня на крайние меры.

Артур грохнул кулаком по подлокотнику.

— Этого я не допущу! — закричал он, утратив над собой контроль. Солнце вновь светило старику в спину, не давая Генри возможности увидеть выражения бешенства на лице деда.

— У тебя нет выбора, дед. Никакого выбора.

Он вышел из комнаты, кивнув Вильямсону, который тут же кинулся к Артуру.

Закрывая за собой дверь, Генри услышал сердитые крики и спокойный голос Вильямсона, старавшегося успокоить разбушевавшегося старика. Генри рассмеялся. Победа впервые осталась за ним. Насвистывая, он вышел из дома и влился в оживленную толпу людей, фланирующих по Пятой Авеню.

* * *

Артур постепенно успокаивался, и хотя все его тело еще сотрясалось от бессильной ярости, он достаточно твердо приказал:

— Сейчас же принесите сюда мой дневник.

Пришло время рассказать Генри правду о его родителях и о той ужасной тайне, которую хранит в своих стенах «Морской Утес». Уже несколько месяцев Артур чувствовал, что смерть подбирается к нему все ближе и ближе, и боялся неизбежного конца почти так же сильно, как и необходимости открыть Генри страшную правду. Но он не может позволить внуку самостоятельно обнаружить истинную причину, по которой он не отдает ему «Морской Утес». В тысячный раз он проклинал свою глупость и немощность, помешавшие принять необходимые меры еще много лет тому назад.

Вильямсон принес письменные принадлежности и дневник, куда он под диктовку заносил воспоминания своего хозяина. Верный слуга и близкий друг, Вильямсон скоро останется единственным, кто знает об ужасных событиях, произошедших в «Морском Утесе» пятнадцать лет назад. Заняв привычное место у сверкающего полированной поверхностью письменного стола, он приготовил перо.

— Сначала письмо, — сказал Артур.

Секретарь вынул из бювара лист дорогой, кремовой бумаги.

— Кому, сэр?

Артур долго молчал, сверля водянисто-серыми глазами холодный камин «Будь я проклят, если допущу, чтобы эта свадьба состоялась!» — подумал, он, и начал диктовать:

— Моя дорогая мисс Фостер…

Глава II

Энн посмотрела на свое отражение в зеркале и нахмурилась. Сегодня она выглядит ничуть не лучше обычного. Она с таким напряжением вглядывалась в свое лицо, что черты невольно исказились, отчего оно стало еще более некрасивым. Бывали моменты, когда Энн, бросив быстрый взгляд на свое отражение, говорила себе: «А ведь я не такая страшная, какой обычно кажусь». Но бывало и так, что при твиде своего отражения в зеркале ей просто хотелось плакать от ужаса, что Генри увидит, ее такой. Мистер Оуэн уехал в Нью-Йорк вскоре после ее дня рождения, и Энн боялась, что он покинул Ньюпорт надолго. Она не отваживалась спросить об этом у кого-нибудь, понимая, что Генри тут же догадается о ее чувствах к нему. Ему ведь обязательно передадут, что она им интересуется.

«Прошу тебя, перестань напрасно мечтать о мистере Оуэне», — предупреждала ее Беатрис, беспокоясь о подруге.

Однако Энн ничего не могла с собой поделать. Генри преподнес ей в подарок украшение, которое девушке может подарить только поклонник. Все заметили, что он танцевал с ней четыре раза, и еще, по крайней мере, два раза тем вечером они беседовали. Разве это не означает, что он за ней ухаживает? Или ему просто хотелось доставить удовольствие имениннице?

«Ах, как же он красив», — подумала Энн, вздыхая. Если бы только она могла быть уверена, что нравится ему! Вчера Энн поймала себя на том, что выводит на листке бумаги: «Энн Оуэн, миссис Энн Оуэн, миссис Генри Оуэн», Она разорвала бумагу на мелкие клочки, испугавшись, что кто-нибудь случайно увидит этот листок и поймет, какая она глупая. Ей очень хотелось написать Генри записку, что-нибудь легкое и кокетливое, но она боялась, что пока еще не имеет права посылать ему подобного рода письма. Энн стиснула виски ладонями.

— Если ты будешь так обращаться со своим лицом, у тебя скоро появятся морщины, Энн, — назидательно сказала мать, войдя в комнату и лишь потом постучав по открытой двери.

Франсин Фостер, с невероятной тщательностью одетая и причесанная, смотрела на свою дочь так, будто видела ее впервые.

— Генри Оуэн ожидает внизу. Он спрашивает, не присоединишься ли ты к нему для послеобеденной прогулки. Интересно только, зачем ему это нужно? — недоумевала она вслух, совершенно не осознавая, как жестоки произносимые ею слова.

— Я думаю, что нравлюсь ему, мама, — Энн едва сдерживалась, чтобы не закричать от радости. Она быстро обернулась к зеркалу и отметила, что сейчас, когда она улыбается, ее отражение выглядит гораздо симпатичнее.

— Нет-нет, — отмахнулась Франсин. — Должно же быть какое-то разумное объяснение! Эти приглашения танцевать и странная любезность по отношению к тебе… — В задумчивости она постукивала ухоженными ноготками по подбородку, от чего дряблая кожа слегка подрагивала на ее худой шее. — Твой отец думает заказать новую яхту. Вероятно, все это для того, чтобы получить наш заказ. Ну конечно! — произнесла она с видом человека, разрешившего таинственную загадку. — Должно быть, дело именно в этом, хотя меня лично не интересует его тактика ведения бизнеса.

Она прищелкнула языком. Энн побледнела. Это многое объясняло: внезапный интерес Генри к Энн почти точно совпадал по времени с тем периодом, когда ее отец начал поговаривать о том, что им нужна новая большая яхта.

— А, может быть, ему просто нравится общаться со мной, — все же смогла выдавить из себя девушка.

— Ах, Энн, — грустно улыбнулась Франсин. — Я полагаю, что ты можешь поехать на прогулку в том, что сейчас на тебе надето. У тебя есть зонтик в тон к этому платью, не правда ли, дорогая? Встань, будь добра, — попросила она. — Дай мне посмотреть на тебя.

Мать нахмурилась, и ее неодобрительный взгляд обжигал Энн, причиняя почти физическую боль.

— Ах, дорогая, не понимаю, в кого ты такая крупная, ведь твои сестры так изящны, — сказала она и легкомысленно рассмеялась. — Но, увы, мы ничего не можем с этим поделать. Если мистер Оуэн будет спрашивать тебя о яхте, ты должна сказать ему, что твой отец еще не решил, у кого он будет ее заказывать, так как ему предлог жили несколько вариантов. Не нужно, чтобы у него создалось впечатление, что твой отец хочет строить новую яхту именно на его верфи. Яхты Оуэна — довольно дорогое удовольствие, но мы непременно должны приобрести одну из них!

Франсин еще раз придирчиво осмотрела свою дочь с головы до ног, затем в отчаянии всплеснула руками.

— Постарайся просто быть обаятельной. Ты же сможешь с этим справиться, не правда ли, дорогая? — Она небрежно поцеловала Энн в щеку. — Пойдем, милая. Мистер Оуэн ждет. Как жаль, что твоего отца сейчас нет дома, тогда мистеру Оуэну не пришлось бы выдумывать эту прогулку! Где Клара? — спросила она, оглядываясь в поисках горничной Энн. — Я не смогу сопровождать тебя, но Клара вполне подойдет на роль компаньонки. Я не предполагаю, конечно, что мистер Оуэн может позволить себе что-нибудь неприличное, но, тем не менее, не стоит, чтобы тебя видели с ним одну. — И миссис Фостер весело рассмеялась.

С трудом передвигая ноги, Энн шла следом за матерью. У нее появилось нехорошее предчувствие. После слов матери Генри был последним из людей, с кем ей хотелось бы встретиться. Сама мысль о том, что сейчас он будет любезничать с ней, причиняла боль. Во имя деловых интересов! Ей следовало бы догадаться об этом раньше, вместо того, чтобы прийти к довольно странному выводу, будто Генри ухаживает за ней. Слава Богу, она не доверила своих надежд никому, кроме Беатрис. Внезапно ей самой все это показалось ужасно нелепым. Генри Оуэн ухаживает за Энн Фостер? Что?!! Да она и сама посмеялась бы над такой нелепостью, если бы могла.

Генри ожидал в комнате для официальных приемов. Когда они вошли, он с восхищением рассматривал портрет покойной бабушки Энн, красота которой покорила толпы мужчин. Энн унаследовала многие ее черты и в детстве мечтала, что станет такой же красивой, как эта прекрасная дама на портрете. Теперь девушка получила еще одно болезненное доказательство того, насколько уродливой она выглядит в глазах Генри — мужчины, который пользуется успехом у самых красивых женщин, не прилагая для этого никаких усилий. Ее окатила очередная волна унижения и гнева. Да как он смеет использовать ее?! Но когда она снова взглянула на мистера Оуэна, ее гнев сменился застенчивостью, обычной для Энн в его присутствии.

— Вы изволили пригласить меня на прогулку? — спросила Энн высокомерным тоном.

Несмотря на прозвучавшую в голосе девушки очевидную неприязнь, Генри улыбнулся и отвесил вежливый поклон:

— Окажите мне честь, мисс Фостер, — Он кивнул в сторону матери. — Ваша матушка уже дала: свое разрешение.

— Как мило, — сказала Энн. — В таком случае — едем.

Она резко развернулась и вышла из комнаты, не обращая внимания на требование матери подождать пока найдут Клару.

Энн поднялась в карету, одной рукой держась за поручень, а другой, опираясь на крепкую ладонь Генри. Громкий скрип основательно просевшего в рессорах, экипажа заставил ее покраснеть. Клара, которая была обнаружена разгневанной Франсин на кухне занятой болтовней с другими слугами, села на откидное сиденье. В отличие от хозяйки служанка выглядела, весьма довольной — ей представилась, весьма редкая возможность отдохнуть от дел.

— Я думаю, нам не стоит ехать на Белльвю Авеню, — сказал Генри, и его слова только усилили гнев. Энн. Конечно, красавец Генри Оуэн не хочет показываться на публике в ее обществе в то время, когда все, кто желает показать себя, дефилируют по Белльвю Авеню, вверх и вниз. Разве не достаточно бедняга натерпелся, когда ему пришлось танцевать с ней на балу?

— Ни в коем случае, — отозвалась Энн.

Генри уже собирался, щелкнуть вожжами, как вдруг обернулся к ней и спросил:

— Вы на меня сердитесь?

— Почему я должна, на вас сердиться, мистер Оуэн?

— Пожалуйста, называйте меня Генри, — попросил он, одарив Энн очаровательной улыбкой, отчего сердце ее затрепетало.

Когда они двинулись в путь, Энн открыла свой зонтик — необходимый атрибут каждой дамы.

— Я сэкономлю вам время и силы, мистер Оуэн. Мой отец собирается покупать яхту, но пока еще не определился, с кем заключать контракт. Поэтому боюсь, что прогулка окажется для вас совершенно бесполезной.

— О чем вы говорите?

Энн неуверенно взглянула на Генри. Неужели ее мать ошиблась?

— Разве вы не хотите поговорить о яхтах?

Генри приподнял одну бровь.

— Я полагаю, мы могли бы поговорить и о них, если это доставит вам удовольствие. Вы хорошо разбираетесь в яхтах?

Энн рассмеялась.

— Я совсем в них не разбираюсь. Я даже ни разу не была на нашей. Мой отец говорит, что яхта — не место для девушки, хотя морская прогулка может быть довольно полезной, если хочется подышать соленым воздухом.

— Мне следовало бы как-нибудь пригласить вас на мою яхту.

Радость заполнила все существо Энн. У него нет корыстных мотивов! Он даже намекает на будущие отношения, обещает пригласить ее на яхту!

— Я была бы очень рада.

Некоторое время они ехали, молча, потом Генри, проехав мимо старого каменного забора, остановил экипаж у прелестного маленького ручья. С шумом втягивая ноздрями свежий запах воды, лошади чуть подались вперед и стали. Невдалеке вращала широкими крыльями ветряная мельница, а на другом берегу паслись несколько коров.

— Если вы не против, мисс, я бы хотела немного размять ноги, — сказала Клара с заговорщицким выражением на лице.

— Конечно, Клара.

Генри поставил карету на тормоз, спрыгнул на землю и подал Кларе руку.

— Здесь прелестно, — пропела Энн, когда он вернулся в экипаж. — Я всегда испытываю восторг, когда оказываюсь на природе!

— Мисс Фостер, почему вы решили, что я хочу поговорить с вами о яхтах? — мягко спросил Генри. Энн покраснела.

— Моя мать внушила мне эту мысль. Она сказала… — Рука ее дрожала. — Она думает, что через меня вы пытаетесь повлиять на отца и склонить его купить одну из ваших яхт.

— И она решила, что я пригласил вас на прогулку именно для этого?

Энн молчала, глубоко униженная тем, что приходится обсуждать с Генри нелестные предположения ее Матери.

— Все дело в том, мистер Оуэн, что у меня не очень много поклонников. Фактически вы первый мужчина, пригласивший меня на прогулку.

«Я не могу сделать это, — в отчаянии думал Генри, — просто не могу обмануть такую простушку!». Но тут перед его мысленным взором предстала картина — «Морской Утес» обрушивается в воду, и холод окутал его сердце так явственно, будто он тонул в ледяных глубинах океана. «Пройди через это как можно быстрее. Покончи с этим, наконец. Переживи ее радость. Укрепи свое сердце», — нашептывал ему внутренний голос.

— В таком случае, я надеюсь, что никто еще не делал вам предложения. — Бледные щеки Энн вдруг стали малиновыми. Иронизируя, она улыбнулась:

— Я получаю предложения руки и сердца по два раза в неделю, мистер Оуэн, — сказала она, обернувшись к нему и заставляя его отвести взгляд.

Еще несколько недель назад он осознал, что будет гораздо легче, если, произнося эти слова, он не станет смотреть на нее. Генри не хотел видеть счастья в ее глазах в такой момент, не хотел, чтобы она становилась для него реальным человеком, не хотел знать о ней ничего, кроме того, что она согласна выйти за него замуж. Он достал из кармана маленький квадратный атласный футляр и открыл его, радуясь, что не дрожат руки.

— Будьте моей женой. — Он почти втиснул коробочку ей в руки, невольно пытаясь как можно быстрее избавиться от кольца. «Возьми, просто возьми его, и покончим с этим!»

Девушка порывисто вздохнула, йотом всхлипнула. «Ох, ради Бога, только бы не заплакать, не зареветь!»

Он закрыл глаза и подумал о «Морском Утесе», но на этот раз воспоминания его не успокоили. Он был уже готов забрать кольцо обратно, но Энн надела его, отрезав тем самым все пути к отступлению. Генри невольно задержал дыхание, глядя на ее пальчик, на котором теперь сверкал окруженный изумрудами крупный бриллиант. Он купил это кольцо, не тратя времени на выбор, — просто попросил клерка в магазине выбрать что-нибудь соответствующее случаю, но теперь почувствовал неожиданное удовольствие оттого, что украшение ей очень понравилось.

— Да. Я согласна стать вашей женой.

Генри заставил себя поцеловать ее в щеку, сознавая, что где-то в глубине души он надеялся, что она скажет «нет».

* * *

Никогда еще Энн не была так безгранично счастлива, как на протяжении тех нескольких недель, которые последовали за официальным объявлением о ее помолвке. Ее ничуть не беспокоило, что окружающие не скрывали своего недоумения и скепсиса по поводу происходящего. Она была абсолютно уверена в том, что Генри не охотится за ее приданым, о чем ее постоянно предупреждала мать, когда говорила, об опасностях, подстерегающих девушку на выданье. Все в Ньюпорте знали, что Генри является наследником огромного состояния и не нуждается в деньгах, не говоря уже о, том, чтобы польститься на довольно скромное приданое, которое давали за ней родители. Энн вдруг стала настолько популярна в обществе, что в ее адрес начали приходить десятки поздравительных открыток. Но ей некогда было читать все эти послания, поэтому в числе небрежно отброшенных в сторону конвертов оказалось и письмо от деда Генри. Энн, парящая в облаках, жила в золотистом свете любви и так и не узнала, как близка была, к тому, чтобы изменить плавное течение своей жизни.

Уже более уверенная в себе, Энн избавилась от стеснительности, которую испытывала в обществе Генри, и обнаружила в нем человека, обладающего чудесным характером. Они подолгу беседовали, смеялись шуткам друг друга, и она принимала странный взгляд, которые он бросал на нее иногда, за знак одобрения и приятного удивления ее умом. Ее даже не смутило, что большую часть сезона Генри участвовал в парусной регате, проходившей где-то у Бермудских островов. Девушка была помолвлена и готовилась к предстоящей свадьбе.

Энн приходилось, периодически пощипывать себя, чтобы убедиться — нет, она не спит. Милая Беатрис не оставляла подругу ни на секунду, тревожась за ее судьбу. Энн не обращала внимания на ее предупреждения и однажды даже обвинила в том, что та завидует ее счастью. Но разве могла Энн сердиться на свою лучшую, подругу, когда мир так прекрасен?

За четыре недели до свадьбы Энн стояла перед туалетным столиком своей матери и улыбалась своему отражению. Девушке очень хотелось сбросить к тому времени несколько фунтов, но она была слишком счастлива, чтобы заставить себя голодать. Ей казалось, что она восхитительно выглядит в своем бело-розовом свадебном платье, корсаж которого сверкал, густо расшитый жемчугом.

— Ах, Энн, — сказала Беатрис со слезами на глазах, — ты выглядишь так прелестно!

Энн тоже расплакалась — впервые в жизни она чувствовала себя прелестной.

* * *

Генри рвало уже четвертый раз за последние три дня. Он вцепился в унитаз, как утопающий в спасательный круг. Превозмогая слабость, он поднял голову и тут же согнулся в очередном приступе тошноты. За спиной у него посмеивался Алекс.

— Я рад, что позабавил тебя, — сказал Генри, сплюнув в сливающуюся воду. Он встал и потер подбородок, краснея оттого, что его застали в таком плачевном состоянии.

— Ты действительно меня забавляешь. Ты, судя по всему, думаешь, что являешься первым мужчиной, который женится на нелюбимой женщине, — сказал Алекс, наблюдая за тем, как Генри плещет водой в лицо и полощет рот.

— То, что я собираюсь сделать — самый низкий поступок для мужчины. Я чувствую себя как проклятый трус.

— Тогда откажись, — посоветовал Алекс зло.

Генри оглянулся с выражением муки на лице.

— Не могу. И черт меня побери, если я могу объяснить, почему. Я должен пройти через все это до конца.

— Боюсь, у тебя не хватит духу, — рассмеялся Алекс.

Генри скорчил гримасу и промокнул лицо мягкой хлопковой салфеткой.

— Я тоже этого боюсь.

Он прошел мимо Алекса в комнату, которую обычно занимал, когда бывал в Ньюпорте. Алекс был ближайшим другом вот уже двадцать лет, и его семья, несмотря на царившую в ней дисгармонию, была для Генри родной.

С тех пор, как погибли его родители, Генри проводил каждое лето с семьей Хенли в их ньюпортском коттедже.

Генри подошел к окну, выходящему на Наррагансеттский залив.

— Я вчера проходил мимо «Морского Утеса». Гроза, которая была на прошлой неделе, смыла в океан еще часть холма.

Он не сказал Алексу, что при виде «Морского Утеса» его пробил холодный пот, и он почувствовал, что легким не хватает воздуха. На один жуткий миг Генри показалось, что он умирает.

Пристально взглянув на друга, Алекс заметил тоскливое выражение лица, темные крути под глазами и горькие складки у рта. Генри олицетворял собой человека, убитого горем.

— Поступай так, как считаешь нужным, — мягко произнес Алекс.

* * *

Генри обвенчался с Энн в Нью-Йорке двадцатого сентября и покинул ее в тот же день, заявив, что срочные дела требуют его присутствия на верфи в Ньюпорте. Энн ответила, что все понимает, и скрыла ужасное разочарование, вызванное тем, что ей придется вернуться в родительский дом после свадьбы, а не переехать в городской дом Генри. Так будет лучше, говорил Генри, потому что не знает, как долго будет отсутствовать, а Энн будет удобнее ожидать его в привычной для нее обстановке.

Спустя три недели после свадьбы, холодным и промозглым октябрьским днем в дверь их дома на Западной Пятьдесят Седьмой улице постучал незнакомец и спросил Энн. Ее первой мыслью было, что такой молодой и красивый мужчина никак не может быть вестником несчастья, хотя при виде его Энн охватило какое-то непонятное волнение. Посланец спросил, действительно ли она миссис Генри Оуэн, и, когда Энн кивнула, передал ей большой конверт, на котором было указано название некой юридической фирмы.

Энн вскрыла конверт, развернула лист бумаги и погрузилась в чтение. Сначала она растерялась от обилия юридических терминов, затем кровь медленно, как будто застыв от охватившего Энн страха, плотной волной ударила в сердце — в глазах у нее помутилось и, шурша скользнувшими по мраморному полу пышными юбками, она тяжело опустилась на колени. Энн обхватила себя за плечи, пытаясь сдержать боль, буквально парализовавшую ее. Генри прислал бумаги о разводе.

Из дневника Артура Оуэна

«Я уже стар и умираю. И поэтому, Генри, пришла пора рассказать тебе правду о «Морском Утесе». Я лгал, когда говорил, что ненавижу этот старый дом. Это неправда. Иногда, закрывая глаза, я чувствую тот чистый, прохладный, соленый ветер с запахом водорослей, который обычно веет в августе над пляжем. Он лучше любых духов. Я помню, какой вид открывается из каждого окна. Я слышу, как ветер шумит в кронах сосен, как хлопают паруса в заливе, как волны бьются о скалы. Ты часто сидел с удочкой там, у подножья скалы. У тебя не было наживки, и леска уходила всего на пять футов в воду, но ты сидел часами, с серьезным видом бывалого рыбака. Закрывая глаза, я все еще вижу тебя там, твои позолоченные солнцем волосы, твои босые ноги — все в песке и морской соли. И я до сих пор чувствую запах твоего нагретого солнцем тела.

Несколько самых счастливых моментов моей жизни я провел в «Морском Утесе». Там я узнал любовь и, вероятно, поэтому так долго тянул, не решаясь уничтожить этот дом и положить конец истории, которая началась двадцать восемь лет назад. Все это имеет прямое отношение к твоей матери, самой красивой, самой ужасной и самой соблазнительной женщине, которую я когда-либо встречал.

Я никогда не забуду тот день, когда твой отец привез свою невесту в «Морской Утес». Элизабет была неописуемо прекрасна. Подобный тип женщин заставляет мужчин терять голову. Я только что вернулся с морской прогулки и увидел ее стоящей на балконе второго этажа. Она смотрела на Восточный пролив, в сторону Ньюпорта, ее длинные темные, как ночь, распущенные волосы развевались под порывами теплого ветра. Она выглядела как ангел в своем белом платье, подчеркивающем формы ее прекрасного тела. Хотя я знал, что твой отец должен привезти Элизабет и ее родителей, я не мог представить Уолтера рядом с такой девушкой. Уолтер, упокой, Господи, его душу, был слабаком. Он был моим сыном, поэтому не думай, что мне приятно признавать это. Когда он представил мне Элизабет как свою невесту, я был очень удивлен, что вполне объяснимо. Уолтера обычно привлекали девушки скорее интеллектуального типа, а не красавицы с такой ярко выраженной чувственностью. Я думаю, ни один мужчина не смог бы остаться равнодушным к Элизабет. Не смог и я. Мне даже не удалось скрыть это в тот первый вечер.

Элизабет совершенно очаровала меня, а Уолтер был просто околдован и пленен ею. Он, несчастный, Тоскующий по любви мальчик, выполнял все ее приказания, как щенок, старающийся заслужить одобрение своей хозяйки. Мне противно было смотреть на это, хотя я отчасти сочувствовал ему, понимая, какую власть над мужчиной может иметь такое обворожительное создание. Прошло всего несколько дней, и я осознал, что за этой красотой скрывается зло, но к тому времени я уже совсем потерял голову от страсти. Я был просто одержим ею. Она обладала красотой такой притягательной, что ей невозможно было сопротивляться. Ни одна из женщин, которых я встречал в своей жизни до и после нее, не излучала такого очарования, ни одна из них не умела абсолютно сознательно доводить мужчин до безумия. Должен сказать тебе, она была немного вульгарна, но даже это казалось мне восхитительным. Как я уже говорил, она была очень молода, а я, если и не стар, то, безусловно, уже не молод. Я хочу, чтобы ты знал, я старался противостоять ее чарам всеми силами моей души. Я решил, что ни за что не позволю ей узнать, как она привлекает меня. Но к тому времени, как она заманила меня в свои сети, я уже не мог сопротивляться и был этому только рад.

Да простит меня Господь, но я так любил ее! И да поможет Господь тебе, если ты полюбишь такую женщину».

Глава III

Два года спустя

Большую часть своей жизни Энн Фостер была незаметной — сперва непривлекательная девушка на выданье, затем женщина, отвергнутая и забытая обществом. Теперь же, благодаря себе самой, она приобретет скандальную известность, станет женщиной, о которой завтра заговорит весь Ньюпорт. Впрочем, она была уверена, что доброго слова о ней не скажет никто.

— Они все смотрят на меня, — шепнула она Беатрис.

— Еще бы, им всем интересно, кто эта прекрасная дама, которую сопровождает мой милый братец Томас, считающийся завидным женихом, — прошептала Беатрис в ответ.

Энн и в самом деле была прекрасна сегодня. Внешне спокойная, она стояла с гордо поднятой головой у входа в бальный зал Ветмора и выглядела именно так, как должна выглядеть женщина, принадлежащая к высшим слоям общества, богатейшая из богатых. Только она и Беатрис — милая, верная, добрая Беатрис — знали, что Энн обманщица. Сердце ее болезненно замирало, и руки под белоснежными шелковыми перчатками до локтей были влажными от охватившего ее волнения. Энн едва дышала, и лишь огромным усилием воли ей удавалось справляться со страхом, обручем сжимавшим грудь.

На ней было серебристо-белое платье с низким декольте, открывающим очаровательную шею и прекрасную округлость груди. Ее безупречная кожа не нуждалась в пудре, а щеки так горели от волнения, что казались нарумяненными. Но достаточно было одного лишь взгляда, чтобы понять — это естественный румянец. Ее мягкие светлые волосы были гладко зачесаны назад и удерживались бриллиантовыми заколками, а на затылке они были собраны в изящный пучок, украшенный сверкающими жемчужинами.

Сияющим взглядом она окинула пышно украшенный бальный зал. Стены этой большой прямоугольной комнаты были обиты золоченой кожей прекрасной выделки, а высоко над головами гостей, одетых по самой последней моде, сверкал стеклянный потолок, освещенный газовыми светильниками. Два громадных зеркала, расположенные на противоположных сторонах зала, создавали иллюзию расширения пространства. Балы в «Шато-сюр-Мэр» всегда собирали сотни гостей, и сегодняшний бал не был исключением. Триста гостей — количество довольно скромное по меркам Ветмора — фланировали по бальному залу и огромному холлу.

— Он здесь? — спросила Энн шепотом. Слова с трудом вырывались из ее пересохшей гортани.

Беатрис едва заметно кивнула в противоположный угол зала.

— У фонтана, — сказала она, быстро отводя взгляд в сторону и делая вид, что ищет кого-то в толпе. Энн не могла заставить себя посмотреть на Генри, боясь, что упадет замертво, если встретится взглядом с этим ненавистным ей, но ошеломительно красивым мужчиной.

— Дамы, — сказал Томас, в его голосе сквозило нетерпение. — Я полагаю, мы привлекли к себе уже достаточно внимания. Может быть, все же войдем?

— Нет.

— Да.

Беатрис стиснула руку подруги.

— Если ты не возьмешь себя в руки, придется забыть о нашем плане, — предупредила она. — Никто не догадывается, что ты боишься! Никто не знает, что ты до сих пор испытываешь к нему какие-то чувства, пусть даже ненависть. Ты ведь знаешь, насколько важен этот вечер для выполнения нашего плана.

Энн глубоко вздохнула.

— Да, знаю. — Она закрыла глаза. — Я знаю, знаю, знаю.

— Дамы! Мы начинаем вызывать ненужный интерес. — Томас двинулся вперед, тем самым заставив Энн и сестру последовать за ним.

Энн взяла себя в руки. Она не поддастся панике и будет вести себя естественно. Она знает правила, знает почти всех этих людей, уставившихся на нее с таким любопытством… Некоторых она когда-то считала друзьями. Вон рядом со своим мужем Альфредом стоит Кристин» Элдред Шоу. Энн и Кристин, буквально друг за другом, в течение одной недели были представлены нью-йоркскому высшему обществу. А это — Агата Кливз, недавно начавшая вновь выходить в свет после очень тяжелых родов — она родила сыновей-близнецов. И здесь же, в этом зале, находится человек, которому она поклялась отомстить за то, что он разбил ей жизнь. Именно он стоит сейчас у фонтана, сооруженного Ветмором к началу летних балов. Имя этого человека — Генри Оуэн. Он уничтожил её репутацию, опозорил ее.

Опозорил.

Это слово вертелось у Энн в голове, пока она рассматривала собравшихся, старательно обходя взглядом Генри. Каждый летний сезон в Ньюпорте кто-нибудь из девушек оказывался «опозоренной», но едва ли кому-то из них приходилось страдать от этого всю жизнь, как придется страдать Энн. Разумеется, деньги могут уладить почти все проблемы. Деньги в комбинации с хорошим замужеством могли сотворить чудо с погибшей репутацией. Девушка могла быть «опозорена» на неделю, а на следующей неделе воскресала благодаря отчаянным усилиям родителей. А вот репутацию мужчины могло безнадежно загубить только одно событие — банкротство. Все, что требовалось от них для восстановления репутаций, это правильно распорядиться деньгами — в нужное время и в нужном месте.

Но Энн Фостер, пятая дочь баснословно богатых нью-йоркских Фостеров, гадкий утенок в своей семье, была опозорена навсегда. Энн была убеждена — ничто на свете не сможет восстановить ее доброе имя. Беатрис была с ней согласна. Вот почему месть будет так сладка! Идея, которую они вскоре стали называть «планом», целиком принадлежала Беатрис. Этот план они договорились воплотить в жизнь уверенно и твердо, с сознанием своего морального превосходства. Однако в их плане существовало одно слабое место, от которого Беатрис просто отмахнулась, но которое тревожило Энн со дня возникновения этой идеи: для того, чтобы их план удался, Энн должна быть красавицей. Потому что если Генри Оуэн и имел слабость, то такую же, как и большинство мужчин, — он обожал красивых женщин. Они слетались к нему, как мотыльки к горящей лампе. Энн была единственным исключением из этого правила, единственной некрасивой девушкой, посмевшей глядеть на него с восхищением. Конечно же, она не понимала этого два года назад, убедив себя и всех, кто хотел ее слушать, что Генри Оуэн — прекрасный, благородный человек. Человек, который знает, что главное — это душа, а не красивое тело. Какая чушь!

— Я готова встретиться с ним, — сказала Энн сквозь зубы.

— Давай разожжем его аппетит чуть сильнее. Я хочу, чтобы к тому времени, когда мы подойдем к нему, он сгорал от нетерпения узнать, кто же эта прекрасная незнакомка. — Беатрис оценивающе взглянула на подругу. — Я рада, что ты, наконец-то, взяла себя в руки и справилась со своим страхом.

— Для этого мне стоит лишь напомнить себе о том, какой дурой я была два года назад.

— Хорошо.

Энн нахмурилась. Легкость, с какой Беатрис согласилась с этой самоуничижительной характеристикой, уколола ее самолюбие. Но она действительно была дурой, самой худшей из дур — девчонкой, потерявшей голову от любви, отрицавшей очевидное. Генри Оуэн использовал ее холодно, грубо, бессердечно и жестоко.

— Пойдем, испытаем твой новый облик на этих двуличных мерзавцах, — Беатрис повернулась к своему брату. — Томас, мы переходим к выполнению первого пункта нашего плана.

Томас снисходительно улыбнулся и, отвесив небрежный поклон, удалился.

— Мама тоже где-то здесь, наверняка следит за нами, так что все в порядке, — сказала Беатрис беззаботным гоном, желая приободрить Энн.

— Да, все в порядке, не беспокойся. Мы не испортим репутации нашей новой барышне, — ответила Энн, намекая, что ее собственная безнадежно загублена.

Беатрис усмехнулась, высматривая потенциальную жертву.

— Чтобы устроить настоящую проверку, нужно выбрать кого-то, кто знает тебя достаточно хорошо. Энн осмотрела зал.

— Кристин.

Беатрис одобрительно кивнула.

— Если у тебя получится, то, безусловно, ты сможешь ввести в заблуждение и этого негодяя. Только старайся поменьше говорить.

Энн вздохнула, помимо воли почувствовав легкий укол в сердце от того, как Беатрис назвала Генри. Ее подруга никогда не называла его мистер Оуэн или Генри, только — «этот негодяй». Страдания, выпавшие на долю Энн, только укрепили их дружбу. Беатрис Лейден, невеста на выданье, знала так же хорошо, как и Энн, что дружба с опозоренной девушкой может привести к потере собственной репутации. Но храбрая Беатрис упрямо и яростно защищала и поддерживала Энн, которая могла лишь молить Господа, чтобы Он уберег ее от еще более тяжелых испытаний.

Подруги направились в ту часть зала, где находилась Кристин Элдред Шоу. По дороге они раскланивались со знакомыми, которые не могли скрыть своего интереса к сопровождающей Беатрис красивой блондинке. В тесном ньюпортском обществе все знали всех, и появление нового лица всегда вызывало большое любопытство. Энн, несмотря на все свое волнение, в глубине души испытывала азарт и даже была несколько разочарована тем, что никто ее не узнает. Смелость ее возрастала с каждым шагом, с каждым заинтересованным мужским и завистливым женским взглядом. Она проходила мимо людей, которых знала всю свою жизнь, и ни на одном лице не мелькнуло даже намека на то, что ее узнали. Возможно, подумалось Энн, этот вечер принесет ей триумф, а не провал, чего она втайне боялась. Даже если их план никогда не будет выполнен до конца, будет приятно вспоминать о том, как она одурачила Генри Оуэна.

— Кристин, какое у тебя чудесное платье! — воскликнула Беатрис вместо приветствия. — Я боялась, что, став замужней дамой, ты будешь одеваться, как матрона.

Кристин даже покраснела от удовольствия.

— Муж балует меня, — сказала она, отыскивая взглядом своего молодого супруга. — Должно быть, он в бильярдной. — Кристин недоуменно взглянула на Энн, потом обернулась к улыбающейся Беатрис.

— Ах, как невежливо с моей стороны, Кристин, но я не думала, что должна представлять тебе ту, кого ты знаешь. — Беатрис сжала губы, чтобы удержать смех, отметив про себя очевидное недоумение, отразившееся на лице Кристин.

— Только это было, немногим более двух лет назад, — сказала Энн тихо. — Но ты ведь не забыла меня, Крисси?

Кристин нахмурилась и напряженно уставилась на Энн с таким выражением, как будто рассматривала интересный экземпляр орхидеи. Потом ее глаза расширились, и она прикрыла рот обтянутой перчаткой ладонью, не сдержав возгласа удивления.

— Ах! Боже мой! Не может быть! — она начала испуганно оглядываться по сторонам, вдруг осознав, что обменивается любезностями с той самой Энн Фостер.

Взгляд Энн стал ледяным, но она продолжала улыбаться.

— Что ты здесь делаешь? — прошептала Кристин испуганно. — О Господи! Неужели, это ты, Энн? Ну конечно, ты. О Боже… Ты… очень изменилась…

— Да. Очень. — Энн внезапно поймала себя на том, что ее забавляет затруднительное положение, в которое попала ее бывшая подруга. С одной стороны, Кристин явно хотелось поговорить с ней, а с другой — страшил общественный резонанс, грозящий уничтожить ее собственную репутацию.

— Да-да. Я едва узнала тебя. Я имею ввиду, что совсем не узнала тебя. — Она снова быстро оглянулась по сторонам. — Кто-нибудь еще знает, что ты здесь?

— Только ты и Беатрис. — Хорошее настроение Энн внезапно испарилось, когда она услышала, с каким облегчением вздохнула ее бывшая подружка.

— Слава Богу. — Потом, осознав жестокость сказанного, Кристин спохватилась и попыталась объяснить свой испуг. — Ну, ты же понимаешь, что все здесь тебя знают! И все знают, что произошло. Поэтому…

Энн не стала подыгрывать ей.

— Поэтому — что?

Прелестное лицо Кристин вспыхнуло.

— Поэтому ты должна знать, что я не могу открыто признать тебя. Разведенную женщину. О, Боже мой! И ты непременно должна дать понять любому, кто тебя спросит, что я не имела ни малейшего представления о том, кто ты такая, когда заговорила с тобой.

— Ничего она тебе не должна, — выпалила Беатрис. Ее карие глаза излучали гнев.

Энн прикоснулась к руке подруги.

— Беа, это всего лишь то, чего мы ожидали. — Она повернулась к Кристин, щеки, которой стали совершенно пунцовыми. — Я все понимаю, Крисси. Самосохранение — прежде всего и любой ценой, правильно?

Кристин выглядела очень расстроенной, что хоть как-то извиняло ее.

— Тебе ли не знать, каково это, — сказала она печально.

Энн почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы, но сдержала их волевым усилием. Она знала, какой прием ей окажут, но знать, что тебя ждет, и переживать это в реальных обстоятельствах — совсем не одно и то же.

— Не могла бы ты ненадолго сохранить в секрете то, что узнала меня? — Энн понимала, что ее просьба бессмысленна. Такая новость — слишком большой деликатес для сплетников, она разнесется моментально. К тому времени, когда она покинет бальный зал, среди присутствующих не останется ни одного человека, не осведомленного, кто она такая. Пришла пора предстать перед Генри.

— Я постараюсь сохранить твое инкогнито, Энн, — пролепетала Кристин, и Энн улыбнулась в ответ на это неубедительное обещание. Тогда Кристин повернулась к Беатрис. — Надеюсь, ты поймешь, если я не смогу…

— Не беспокойтесь, миссис Шоу. Я никогда не считала вас подругой, поэтому потеря вашего общества не станет для меня большой трагедией. — Беатрис взяла Энн под руку и, дрожа от возмущения, увлекла подругу за собой.

— Беа, если ты будешь обижаться всякий раз, когда со мной откажутся общаться, наш план никогда не осуществится. Ты сама говорила, что мы должны вести себя так, как будто нам безразлично, что думают люди и что они говорят.

Беатрис нахмурилась.

— Я говорила это до того, как воочию увидела, насколько низко могут вести себя те, кого мы привыкли считать друзьями. Она же была твоей подругой, Энн! Мне хотелось выцарапать ей глаза. Поверить не могу, что ты простишь ей то, что она поливала тебя грязью, невинно глядя при этом в глаза!

— Она поступила именно так, как мы ожидали. И мы, вероятно, точно так же поступили бы на ее месте всего пару лет тому назад. Она была со мной еще очень вежлива, намного вежливее, чем будет большинство этих людей, когда узнают, кто я.

— Думаю, ты права, — вздохнула Беатрис. — Ты готова продолжать? У нас мало, времени. Теперь, когда Кристин знает, кто ты, не пройдет и часа, как кто-нибудь прибежит к этому негодяю, чтобы сообщить ему новость. И все испортит…

— Ты просто читаешь мои мысли, — живо отозвалась Энн пытаясь скрыть страх, гнездившийся глубоко в сердце. Ей придется собрать все мужество, чтобы не утратить контроль над собой и не потерять сознание при встрече с человеком, жившем в ее мыслях уже более двух лет.

Расправив плечи и гордо вздернув подбородок, она сказала:

— Пойдем, взглянем в глаза дьяволу.

Глава IV

— Ура! — воскликнул Алекс. — Она идет сюда!

Генри допил остатки сладкого теплого шампанского из хрустального фужера и поморщился. Он терпеть не мог этот напиток, но не оставаться же абсолютно трезвым на балу у Ветмора, даже если здесь подают только шампанское!

— Кто?

— Девушка, на которой я собираюсь жениться, — восхищенно выдохнул Алекс.

Генри поднял глаза и увидел, что к фонтану идет Беатрис Лейден в сопровождении очаровательной подруги.

— Я думал, что ты не выносишь мисс Лейден, — сказал Генри. Голос его выражал смертельную скуку. — Уверен, что ты не имеешь в виду ее спутницу. Отсюда она кажется очень красивой, а ты же сам убеждал меня, что красивые женщины и брак — вещи несовместимые. Помнишь?

— Такая девушка могла бы заставить меня изменить мои убеждения. Боже милосердный, не сон ли это?

— Она — моя, — объявил Генри только для того, чтобы немного развлечься, устроив соревнование с Алексом. Прошло всего две недели с начала летнего сезона в Ньюпорте, а он уже мечтал, чтобы все это поскорей закончилось. Вместо того чтобы протирать паркет на роскошном балу у Ветмора, он с большим удовольствием посидел бы сейчас в своем кабинете, разрабатывая новый проект одномачтового шлюпа. Генри приехал сюда по просьбе Алекса, считавшего, что танцевать на не слишком веселом балу в Ньюпорте все же лучше, чем изнывать от жары в городе.

Генри потерял интерес к Ньюпорту прошлым летом, когда матери всех девиц на выданье устроили за ним, а может быть, и за его огромным состоянием, настоящую охоту. Получив наследство, он стал куда более желанным женихом для любой из незамужних женщин Четырехсот Семей — элиты нью-йоркского общества. Как только он появлялся на танцевальном вечере в «Казино» или на пляже Бейли, женщины буквально набрасывались на него, как ястребы. Скандал, который заставил прятаться бедную Энн, никак не запятнал его репутации, и этот факт не укрылся от внимания Генри.

Вечерние развлечения, пляжные знакомства, концерты в «Казино» нагоняли на него тоску, а нью-йоркское общество раздражало бессмысленным времяпрепровождением. В былые времена он любил появляться в свете, но сейчас тяготился этим. Когда красивые девушки кокетливо поворачивали головы и томно поглядывали на него из-под ресниц, он вспоминал открытый и доверчивый взгляд Энн. И хотя Энн не назовешь красивой, с ней, по крайней мере, было весело. Он тяжело вздохнул, мысленно обвиняя себя в лицемерии. Кого он пытается обмануть? У бедной Энн Фостер не было ни единого шанса. Ни единого! Она была обречена с самого начала, и даже его самое искреннее раскаяние не изменит того, что он с ней сделал. Генри слышал, что она вроде бы до сих пор прячется в своем городском доме, где живет совсем одна с тех пор, как родители выставили ее из фамильной резиденции.

Энн и Беатрис были уже в двух шагах от Генри, когда он вернулся к действительности. Всякий раз при виде Беатрис Лейден его душу сжимало чувство вины за горе, которое он причинил ее лучшей подруге. Мисс Лейден всегда была холодна с ним, и Генри очень удивился, увидев, что Беатрис направилась в их с Алексом сторону.

Он услышал шепот Алекса:

— Ставлю ящик моих лучших гаванских сигар, что еще до конца вечера она будет лежать в моих объятиях. Или, — добавил он быстро, — по крайней мере, будет танцевать в них.

Александр шагнул навстречу девушкам и церемонно произнес:

— Чрезвычайно рад вас приветствовать, милые дамы. Сегодня вы просто очаровательны.

Беатрис недоброжелательно покосилась на Алекса и демонстративно улыбнулась Генри.

— Господа, я только что рассказывала моей подруге, как галантны мужчины в Ньюпорте.

— Неужели? — Генри приподнял бровь, выражая сомнение.

Беатрис рассмеялась.

— Ах, мистер Оуэн, время течет как река, унося с собой воспоминания о былых невзгодах. — Она легко прикоснулась к его руке и кокетливо улыбнулась. — Забыли и простили, согласны?

Глаза Генри сузились, но он кивнул в знак согласия. Затем повернулся к женщине, стоящей рядом с Беатрис, и с внезапным испугом почувствовал, что ему стало трудно дышать. Слова «она — моя», так небрежно брошенные им несколько минут назад, вдруг приобрели совсем другое, почти пророческое значение. В этот миг всем своим существом Генри ощутил, что он хочет, чтобы эта женщина принадлежала ему, только ему.

«Дыши. Дыши, идиотка», — медленно, очень медленно и осторожно Энн перевела дыхание. Она так крепко сцепила пальцы рук, что, казалось, ничто на свете не заставит их разъединиться. И все же ей удалось улыбнуться мужчинам, стоящим пред ней в ожидании ответа. Она переводила взгляд с одного на другого, смутно, как в тумане, осознавая, что Генри внимательно смотрит на нее, а Алекс целует ей руку, которую она все-таки смогла ему протянуть. В ответ на произнесенные Энн слова Беатрис глупо хихикнула. На ее памяти Беатрис никогда не хихикала. «Должно быть, она волнуется не меньше, чем я», — подумала Энн и высвободила свою ладонь из рук Алекса.

Несмотря на то, что она молила Бога, чтобы Генри ее не узнал, где-то в глубине души Энн почувствовала разочарование, когда так и случилось. Это только утвердило ее во мнении, что этот мужчина никогда не давал себе труда внимательно посмотреть на нее.

— Позвольте пригласить вас на танец, — любезно произнес Генри.

Сквозь плотный туман окутавшего ее страха она вдруг осознала, что глубокий баритон, который она так любила когда-то, звучит у самого ее уха. На краткий миг Энн перенеслась в своем воображении на два года назад, в то время, когда Генри еще не разбил ее сердца, а она сама наивно верила в сказки.

— Вы потанцуете со мной?

Энн услышала веселые нотки, прозвучавшие в его голосе, и поняла, что если отважится посмотреть в эти серые глаза, то увидит в них спокойную уверенность в ее согласии.

Энн бросила на Беатрис взгляд, полный ужаса. Та буквально излучала удовольствие.

— Конечно же, она потанцует с вами, — сказала Беатрис, буквально отрывая от себя подругу.

И вот уже Генри ведет Энн в центр зала, она чувствует тепло его сильной руки на своей спине. Никогда он не обнимал ее так, когда они танцевали прежде, и никогда в его голосе не звучали такие интимные интонации. Внезапно она поняла, что таким тоном мужчина говорит только с красивой женщиной, с которой ему хотелось бы познакомиться поближе. И ее страх уступил место решимости, довести до конца задуманный план. Этот самоуверенный красавец с каменным сердцем заплатит за то, что сделал с ее жизнью, и первый взнос сделает сегодня же вечером.

Поэтому прежде чем заскользить в танце, отдавшись уверенным объятиям Генри, Энн одарила своего бывшего мужа самой соблазнительной из улыбок, которые она неделями репетировала перед зеркалом. К ее удовлетворению, лицо Генри приобрело совершенно ошеломленное выражение. При виде такой его реакции последние капли страха растворились…

Он не узнал ее, не узнал! Энн Фостер, которую он знал, была некрасива. Она была толстой, с трудом втискивалась в модные платья, завивала свои светлые волосы в немыслимые локоны, только все напрасно — никто не замечал ее стараний. А у женщины, на которую Генри смотрел сейчас, был нежный овал лица, которому позавидовали бы самые изысканные красавицы, и талия в сорок восемь сантиметров, подчеркнутая изящным корсажем платья.

Энн Фостер, толстые щеки которой скрывали синеву ее прекрасных глаз, толстушка Энн, гадкий утенок в стае Четырехсот Семейств, ныне воплощала собой мечту каждого мужчины. Уверенность струилась вместе с кровью по ее жилам. Она ощущала свою власть над этим мужчиной и знала, что если она захочет обвести Генри вокруг пальца, ей это удастся.

— Генри Оуэн — к вашим услугам, мисс…

Она невинно взглянула на него. Этот взгляд она тщательно отрепетировала под бдительным оком Беатрис. Долгими часами она вживалась в образ прекрасной незнакомки, которую видела в зеркале, по каплям выдавливая из себя скромную и застенчивую девушку, которой была на самом деле. Она долго тренировалась, и только совсем недавно ей удалось убедить Беатрис, что новый облик достаточно органичен.

— Нас не представили друг другу, — сказала Энн, кокетливо склонив голову. — Я думаю, неприлично представляться незнакомому мужчине.

Генри сверкнул ослепительной улыбкой, и Энн на мгновение расстроилась из-за того, что ее ненависть так сильна. Он так безбожно красив! Во внешности Генри было нечто такое, перед чем не могла устоять ни одна женщина, даже более искушенная, чем Энн. Он был высок и имел фигуру, вызывавшую зависть мужчин и восхищение женщин. Его глубоко посаженные серые глаза, обрамленные густыми темными ресницами — немного темнее, чем блестящие волнистые волосы, — излучали уверенность и силу! Энн всегда считала Генри очень красивым, даже до того, как полюбила его два долгих года тому назад. И сейчас, когда она хотела заставить этого человека страдать, она не могла оставаться равнодушной к его красоте. Она разозлилась на себя, осознав это. Вышло так, что спровоцированный им скандал никак не отразился на его судьбе. Генри Оуэн по-прежнему оставался одним из самых красивых, богатых и завидных женихов высшего общества, а она, Энн, стала парией.

Генри одарил ее одной из своих самых очаровательных улыбок, и Энн пришлось собрать всю свою силу воли, чтобы не растаять в ее лучах. Ей захотелось воскликнуть: «Это я, Энн Фостер, та самая девушка, жизнь которой ты погубил!» Ей уже в который раз стало горько от мысли, что человек, такой красивый внешне, может быть так бессердечен.

— Вы намерены сохранять инкогнито, таинственная незнакомка? — Он внимательно посмотрел на нее, прищурив глаза.

Сердце Энн забилось сильнее. «Ах, нельзя позволять ему так внимательно рассматривать меня, — подумала Энн, — иначе он может догадаться, кто я». Она слегка склонила голову, стараясь не смотреть Генри в глаза.

Они легко и грациозно плыли по почти пустому танцевальному залу. Всего несколько пар скользили по сверкающему паркету на некотором отдалении от них, и Энн не могла не заметить обращенных к ним любопытных взглядов. Интересно, кто-нибудь узнал ее? Она испытывала ужас от этой мысли. Пытаясь сохранить самообладание, Энн уставилась на серебряную пуговицу белоснежного воротничка крахмальной сорочки Генри. Пуговица была расстегнута.

— Это ваш первый сезон в Ньюпорте? — Энн показалось, что его вопрос продиктован не простым любопытством, отчего ее сердечко затрепетало.

— Нет, я уже проводила здесь сезон два года назад, — ответила она, стараясь говорить очень тихо, чтобы не выдать себя. Хотя она тут же с горечью подумала, что Генри все равно не узнает ее голоса. Тем летом она впервые увидела Генри и, тем не менее, сумела убедить себя, что влюблена. Глупая, глупая несчастная девочка!

— Вы не могли быть здесь в девяносто первом году. Я бы вас запомнил. — В его голосе прозвучали игривые нотки, и Энн успокоилась.

— Неужели? Разве вы помните каждую девушку, встреченную вами в жизни?

Он медленно склонил голову, приблизив свои губы к ее ушку:

— Я бы не смог не запомнить самую красивую девушку, которую мне посчастливилось видеть.

Неожиданно для себя самой, вместо удовольствия от комплимента, Энн почувствовала прилив ярости. И эта ярость придала ей храбрости.

— На самом деле мы знакомы, мистер Оуэн. — Она подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза, мысленно приказывая Генри узнать ее.

— Не может быть. Разве я произвожу впечатление человека, который мог бы забыть ваше прекрасное лицо?

Он явно пытался флиртовать с нею, и это только сильнее разожгло ее ярость. Генри никогда прежде не вел себя с ней подобным образом, никогда не улыбался ей так соблазнительно. Он был вежлив и официально любезен в начале их отношений и дружелюбно спокоен накануне свадьбы. Правда, у них были милые, чудесные беседы, о которых Энн и теперь вспоминает с удовольствием. Но никогда он не смотрел на нее так… Сердце Энн затрепетало, потому что она поняла, что Генри сейчас впервые смотрит на нее таким взглядом, о котором она мечтала когда-то. Перед ее внутренним взором возникла невинная, отчаянно влюбленная девочка, которой она когда-то была, страстно ждущая исполненного любви поцелуя. Но этим ожиданиям не суждено было сбыться.

Теперь она инстинктивно чувствовала, что может получить такой поцелуй от мужчины, считающего ее незнакомкой. Во время танца Энн делала все возможное, чтобы избежать его взгляда, а он старался очаровать ее своим остроумием. Единственная мысль крутилась у нее в голове — как все будет, если они все же поцелуются? Каким унижением обернется для него этот поцелуй, когда он узнает, что поцеловал Энн Фостер, — ту самую девушку, жизнь которой сломал не задумываясь! Что ой станет делать? Раскаиваться или гневно отвергать все обвинения?

Энн было все равно. Если этим вечером она не потеряет самообладания, она вырвет у него этот поцелуй. Конечная цель их плана, может быть, и не будет достигнута, но крайней мере, Энн Фостер, некрасивая толстая Энн, свой долгожданный поцелуй все-таки получит.

— Давайте погуляем в саду, — сказала она излишне оживленно. — Здесь слишком жарко, вы не находите? В саду ведь сейчас так многолюдно, что нашу прогулку не сочтут неприличной, не правда ли?

— В этом, безусловно, нет ничего неприличного, — сказал Генри, и лицо, его выражало такую радость, как будто, кто-то неожиданно передал ему право собственности на самую лучшую яхту в Ньюпорте. Энн нашла взглядом Беатрис и поедала ей торжествующую улыбку. Ей хотелось прыгать от радости, когда они шли к двери, таким долгожданным был для нее этот момент. Еще до контр вечера он узнает, кого, поцеловал, и большинство присутствующих на приеме тоже узнают об этом. Энн с трудом сдерживала рвавшийся наружу смех, она была в восторге от импровизированных изменений, которые собиралась внести в план. Они с Беатрис не продумывали детали того, что должно произойти в этот вечер. Они планировали только представить Энн Генри, а затем дать ему понять, с кем именно он имел честь познакомиться. Энн и в голову не приходило, что несостоявшийся супруг может пригласить ее танцевать, а уж, тем более что она отправится с ним на прогулку в сад, втайне задумав получить от него поцелуй. Теперь Энн была уверена, что ей не придется слишком долго ждать. Ах, как ей хотелось увидеть его реакцию, когда он узнает, кота сжимал в объятиях!

Газон, разбитый перед входом в, бальный зал, был украшен множеством китайских фонариков, освещавших пышную зелень травы. В воздухе разливался запах морской воды и сгорающего в светильниках масла. Энн слышала шум волн, разбивающихся о скалы. После духоты, царившей в зале, вечерний воздух казался слишком прохладным. Энн вздрогнула и тотчас же почувствовала на плечах тепло пиджака Генри. Его пиджак, сшитый дорогим портным из прекрасного, тяжелого сукна, источал слабый запах дорогого одеколона и не менее дорогих сигар. Энн, помимо воли, было необыкновенно приятно чувствовать себя укутанной в него, как в кокон, защищающий от любой непогоды.

— Благодарю вас, — произнесла она, презирая себя за нежность, прозвучавшую в голосе.

Они пошли по аллее, прижавшись друг к другу, и Энн вдруг осознала, что ее волнует близость этого высокого мужчины, как будто ужасная пропасть унижения и отчаяния никогда не разделяла их. В эту минуту она — обычная девушка, гуляющая с мужчиной в саду прекрасным летним вечером. И эта прогулка — залог их будущей любви, а не прекрасная возможность отомстить. От волнения у нее пересохло во рту.

Энн резко остановилась на границе между освещенной китайскими фонариками дорожкой и темной глубиной сада. Ее решимость заставить его поцеловать себя была непоколебима до тех пор, пока она не взглянула Генри в лицо. Это дьявольски красивое лицо, казалось, было создано для поцелуев — долгих, крепких и страстных. «О Боже, — подумала она. — Если я собираюсь следовать нашему плану, я не должна смотреть на него».

— Кто вы? — спросил он, и вето голосе она услышала отнюдь не простое любопытство.

В ответ Энн изобразила на лице то, что она считала таинственной улыбкой, и пошла дальше, увлекая Генри за собой. Она почувствовала тепло его ладони на своем плече.

— О, нет, не убегайте! Я не позволю вам уйти вот так, не ответив на мой вопрос.

Энн повернулась к нему и прикоснулась пальчиком к своим губам.

— Вы получите ответ в обмен на поцелуй.

Генри конвульсивно сглотнул.

— Поцелуй? — Голос его прозвучал как-то странно, и Энн вновь улыбнулась, прижимая пальчик к губам, не отдавая себе отчета в том, как она выглядит сейчас со стороны. Она надеялась, что выглядит очаровательно, но ней могла себе даже представить, какую бурю может вызвать ее красота в крови у такого мужчины, как Генри.

— Один маленький поцелуй за мою откровенность, — шепнула она, засмеявшись от радости, что все удается ей так легко. Конечно же, вокруг достаточно людей, которые станут свидетелями поцелуя, о котором с огромным злорадством расскажут завтра всем своим знакомым, и Генри будет страдать от унижения. Ее собственная репутация была испорчена так давно, что этот демарш уже не сможет нанести ей никакого ущерба.

Было достаточно темно, и Энн не могла видеть, какой страстью вспыхнули глаза Генри. Иначе она вряд ли отнеслась бы к мысли о поцелуе так легкомысленно, и уж конечно не позволила бы Генри увлечь ее дальше в тень деревьев.

— Я не уверен, хочу ли узнать, кто вы такая, — сказал он, и его тихий голос вызвал у нее внезапную дрожь. — Возможно, меня интригует именно ваша таинственность… — Он коснулся пальцем ее щеки, легким усилием повернув ее лицо к свету, и медленно произнес: — Нет. Скорее ваше лицо, ваше прекрасное лицо.

И вновь, увидев странное выражение в его глазах, Энн испугалась, что он догадывается о ее игре. Генри скользил взглядом по ее лицу, останавливаясь на губах, которые она так охотно ему предложила. Мужчина взглянул ей прямо в глаза и склонился к ее лицу, в то время как его палец на ее щеке не давал ей возможности отвернуться. Соприкосновение их губ было коротким, но очень нежным. И когда он, медленно отстранился, Энн поняла, что ей нестерпимо хочется, чтобы он поцеловал ее снова. Такого она от себя никак не ожидала, ведь ей казалось, что и один поцелуй придется вытерпеть, сжимая от ненависти зубы.

— Наверное, одного поцелуя мало, — сказал он чуть охрипшим голосом. На этот раз Генри взял ее лицо в свои ладони и их поцелуй уже не был лишь кратким прикосновением губ. Он прижал ее к своему крепкому, горячему телу, и Энн растерялась от охвативших ее неведомых ранее ощущений. Она была, как в тумане, в котором медленно растворялись все ее прошлые мысли и чувства. Она забыла обо всем, кроме вкуса его губ. И когда его язык нежно раскрыл ее губы и чувственно коснулся ее языка, у девушки вырвался стон, который она позже назовет криком возмущения. Когда он прижал ее к себе еще сильнее, у Энн подкосились ноги, а руки ее обвились вокруг шеи Генри, — и вовсе не за тем, чтобы задушить его в порыве гнева. Предательские руки, нежно лаская, продвигались к затылку «этого негодяя», зарывались пальцами в его волосы…

Сознание вернулось к Энн только в тот момент, когда Генри скользнул ладонями под накинутый на нее пиджак, и его пальцы оказались в опасной близости от ее груди. Она вырвалась из его объятий, испытывая отвращение к себе за то, что ей так не хочется этого делать. Он отпустил её сразу же, как только почувствовал сопротивление. Порывисто дыша, Энн смотрела на него, одинаково сильно ненавидя его и себя. Он имел наглость стоять здесь перед нею с идиотской улыбкой на лице! И поцелуй, от которого она едва не потеряла сознание, похоже, не произвел на него никакого впечатления. О, как же она его ненавидит!

— Теперь вы должны открыть мне свою тайну. Итак, ваше имя…

Дрожа от ярости, Энн сбросила его пиджак со своих плеч.

— Идите вы к черту! — прошипела она.

Подхватив юбки, чтобы не путались под ногами, Энн кинулась прочь от него и от своей предательской чувственности. Она слышала, как он что-то кричал ей вслед, в его голосе звучал смех. Энн бежала, пока не вспомнила, что окружающие могут увидеть ее в столь неподобающем виде. Она перешла на шаг и вошла в особняк с таким достойным видом, какой смогла принять, лишь один раз оглянувшись у двери в тайной надежде, что Генри последовал за ней. Увидев его идущим по направлению к веранде, она скорчила гримасу, прекрасно зная, что он не сможет ее разглядеть, глубоко вздохнула, чтобы окончательно успокоиться, и вошла в бальный зал. Беатрис мгновенно оказалась рядом.

— Что случилось? — спросила она, заметив горящие щеки и неестественно яркие губы подруги.

— Мы целовались, — ответила Энн с вызовом в голосе.

Глаза Беатрис вспыхнули, она отвела подругу немного в сторону и зашептала:

— Не может быть! Это было бы слишком хорошо! Он догадался, кто ты?

— Он и сейчас не догадывается, — уверенно заявила Энн, очень кстати забыв упомянуть, какое впечатление этот поцелуй произвел на нее саму. — Я внесла небольшое изменение в наш план на сегодняшний вечер. Надеюсь, ты не возражаешь.

Беатрис захлопала в ладоши.

— Как чудесно! Это просто чудесно!

— Я тоже так подумала. Даже если мы не сумеем воплотить план в целом, в моей памяти, по крайней мере, останется сегодняшний вечер — вечер моего триумфа.

— О, нет. Это же просто развлечение!

— Для тебя, вероятно, это забавно, — пробормотала Энн. Теперь, когда ее поцелуи с Генри были уже в прошлом, она могла считать их тем, чем они изначально и были — частью невероятно хитроумного плана, придуманного чтобы заставить Генри Оуэна влюбиться в нее. И вся прелесть этого плана заключалась в том, что она публично отвергнет его, отомстив тем самым за свое несчастное замужество. Беатрис права: было бы очень забавно поставить Генри на колени. Если бы он испытал, хотя бы часть той боли, с которой она жила последние два года, Энн была бы отомщена.

Из грез на тему сладкой мести Энн вырвали пристальные взгляды окружающих и поднявшийся вокруг нее шум.

— Они уже знают, — сказала она деревянным голосом, на щеках ее вспыхнул яркий румянец, а тело застыло в напряжении.

— Боюсь, что да. Просто поразительно, с какой быстротой распространяются у нас новости. Мне очень жаль, Энн.

Взгляды кололи ее, как булавки. Шепот казался ей раскатами грома.

— Я думаю, пора уходить, — сказала она, пытаясь сдержать подступившие слезы. Она не доставит им такого удовольствия. Они не видели ее слез раньше, не увидят и сейчас. Высоко подняв голову, с непроницаемо вежливой улыбкой на лице, Энн грациозно поплыла к выходу та бального зала. Только после того, как мажордом закрыл за нею и Беатрис двери, она дала волю эмоциям.

— Мы знали, что это будет нелегко, — сказала Беатрис, обеспокоено глядя на подругу.

Энн прижала к глазам кончики пальцев. Крепко-крепко.

— По плану завтра у нас «Казино», — напомнила Беатрис.

Энн трясла головой, и Беатрис пришлось силой отнимать ее руки от лица. Она настойчиво повторяла:

— Мы должны показать им всем, что тебя не волнует то, что они о тебе думают.

— Но меня это волнует! И еще как… — всхлипнула Энн, и слезы все-таки покатились у нее из глаз.

— Тогда ты должна взять себя в руки. Энн, ты не сделала ничего плохого. Ты Должна все время повторять себе это.

— Я так и делаю, Беа, — вздохнула Энн. — И от этого мне становится только хуже, разве ты не понимаешь? Если бы я действительно совершила какой-то ужасный поступок, мне кажется, я могла бы стоять перед ними, высоко задрав нос. Но мысль о том, что они отвернулись от меня, ни за что, почти нестерпима.

— Почти нестерпима или совсем нестерпима?

Энн горько рассмеялась и подняла глаза к звездному небу, как будто прося помощи у высших сил.

— Нет, — сказала она Мягко. — Не совсем. Я отвожу на выполнение нашего плана еще неделю. Я совершенно уверена, что не смогу продержаться дольше. Я не такая сильная, какой кажусь.

Беатрис только улыбнулась в ответ. Энн Фостер совсем не производила впечатления сильного человека. Но она была сильной — намного сильнее, чем привыкла думать.

— Возможно. Но Ты крепче, чем тебе кажется. Подумай о том, что ты только что сделала. Ты целовалась с Генри Оуэном и выставила его дураком в глазах всего Ньюпорта. Немногие смогли бы сделать такое, а тебе удалось!

Энн только покачала головой. Сейчас ей хотелось лишь одного — оказаться в Нью-Йорке и провести там оставшуюся часть лета, изнывая от жары в своем элегантном городском доме. Позади них раздался звук шагов, и подруги встревожено обернулись.

— Дамы, неужели вы собираетесь отправиться домой без сопровождения? — Брат Беатрис широко улыбнулся и крикнул лакею, чтобы подавали карету. Он восхищенно посмотрел на Энн и сказал: — Поверьте мне на слово, мисс Фостер, в выполнении вашего плана вы добились несомненного успеха.

Беатрис схватила его за рукав.

— Что случилось?

— Лицо мистера Оуэна несколько минут назад своим цветом вдруг напомнило свежеотбеленный парус, — сказал Томас и рассмеялся, увидев, как Беатрис ткнула Энн локтем в бок и взвизгнула от счастья.

— Ты слышишь? Ты победила! И это только начало.

Энн неуверенно улыбнулась, но сердце болезненно сжалось в ее груди. Ей подумалось, что месть вовсе не так сладка, как казалось ей прежде.

* * *

Генри медленно возвращался в «Шато-сюр-Мэр», уверенный в том, что не только узнает имя таинственной девушки, но и найдет ее в нетерпении поджидающей его. Какой восхитительный оборот принимает этот вечер!

Как только он вошел в бальный зал, Александр крепко схватил его за плечо.

— Где ты был и что ты, черт возьми, делал?

Не осознавая серьезности заданного другом вопроса, Генри ответил, ухмыляясь во весь рот:

— Влюблялся, мой друг.

— Боже мой!

— Извини, старина, но я уверен, что это взаимно. Так что наше пари я выиграл.

— Господи, Генри. Ты конечно шутишь?!

Наконец, сквозь туман восторга, он услышал очевидную озабоченность, прозвучавшую в голосе друга. И медленно осознавая, что все окружающие смотрят только на него, Генри спросил:

— Что произошло?

Он почувствовал укол беспокойства. Кто же, черт побери, эта девушка? Дочь очень высокопоставленных родителей? Или, упаси Боже, чья-то официально объявленная невеста? Генри на секунду представил себе, как разъяренный отец накидывается на него, обвиняя в том, что он соблазнил его юную дочь. Последние два года он избегал любых ситуаций, которые могли бы повлечь за собой скандал. Ни в коем случае Генри не хотелось стать центром еще одной некрасивой истории.

— Ты имеешь представление о том, с кем ты танцевал? У Генри засосало под ложечкой.

— Нет. Она не сказала мне, как ее зовут.

— Этой женщиной, несчастный ты идиот, была ни кто иная, как Энн Фостер.

Смуглое лицо Генри заметно побледнело.

— Это была Энн?

— Совершенно верно, старина. Твоя бывшая жена.

Глава V

По дороге домой Энн молчала. Она до сих пор чувствовала на губах вкус поцелуя своего бывшего мужа. Новое, необычное для нее ощущение, от которого она никак не могла избавиться. До этого Генри целовал ее только один раз — на их собственной свадьбе. И тот поцелуй был не более чем данью обязательному ритуалу. Даже сейчас ей больно было вспоминать, с каким волнением ждала она своей первой брачной ночи, которая так и не наступила.

Может быть, кое-кто и думал, что Генри поступил непорядочно, но, без сомнения, ее все считали дурой, если не хуже. Окружающие абсолютно не желали замечать тот факт, что Генри женится на ней только из-за денег, и, что обидно, даже не ради ее приданого. Энн страдала, вспоминая те несколько недель, прошедших после их свадьбы, когда патетически уверяла всех, что Генри ее любит и обязательно скоро приедет. Но дни проходили бесконечной чередой, и даже ей, вечной оптимистке Энн, пришлось признать, что ее красивый молодой муж не торопится вернуться. Недоумение, одиночество и обида, переживаемые в напрасной надежде, что он все-таки приедет, были ничем по сравнению с той болью, которую ей причинил визит юного и красивого адвоката Генри.

Хуже этого, наверное, была только реакция членов ее семьи. Они не были возмущены. Их пугало только то, что они живут в одном доме с разведенной дочерью. Родители Энн вели себя так, как будто изначально ожидали чего-то подобного. Складывалось впечатление, что предложение Генри перевернуло их представления о мире, а когда он потребовал развода — все встало на свои места. Они говорили, что Генри повел себя с ней как порядочный человек: он не только взял вину за развод на себя, признавшись в супружеской неверности, которой, как подозревала Энн, и не было, но даже назначил ей огромное содержание. Как Энн хотелось швырнуть эти деньги ему в лицо! Но к ее огромному разочарованию, ее родители в короткой и недвусмысленной беседе дали понять — они не хотят, чтобы дочь и дальше жила с ними.

— Подумай только, как все это будет выглядеть, — воскликнула мать, всплеснув руками. Отец молчал, сохраняя непроницаемое выражение лица даже тогда, когда мать сообщала Энн о том, что та будет к тому же лишена наследства: — Это же естественно, дорогая. Что подумают о нас люди, если мы позволим тебе и дальше жить в нашем доме? Энн, ты же не настолько эгоистична, чтобы оставаться здесь?

Миссис Рэндольф Фостер никогда бы не сделала ничего неприличного и неожиданного, даже ради спасения своей младшей дочери. Энн думала, что мать просто не осознает, какую боль они с отцом причиняют ей своими «единственно правильными сейчас» действиями, продиктованными страхом потерять статус семьи в обществе. Конечно же, Энн все понимала. Мать поцеловала ее в мокрую от слез щеку перед тем, как выйти из комнаты, оставив Энн одну с горькой улыбкой на лице.

С тех пор они так стыдились своей дочери, что и носа не показывали в Ньюпорте. Ее родители как никто другой, должны были понять, что Генри Оуэн использовал Энн самым низким способом. И то, что они так бессердечно ее отвергли, повергло Энн в глубочайшую депрессию. Целыми неделями она только и делала, что спала и бродила по своему прекрасному новому городскому дому. Одна, постоянно одна. Она говорила себе, что ей нужно привыкать к одиночеству, потому что она теперь всегда будет одинока. Энн коротала дни, не разговаривая ни с кем, кроме слуг. Она не смела выйти из дома, боясь, что любой встречный с первого же взгляда догадается о ее позоре. От нее отказались все — ее муж, друзья и семья. Ей хотелось умереть, но не хватало смелости наложить на себя руки.

Каждый раз, когда Энн вспоминала о той счастливой, беззаботной девочке, влюбившейся в красавца Генри Оуэна, ей хотелось забраться под одеяло и никогда уже не просыпаться. Она мучила себя воспоминаниями о том, как они смеялись, танцевали вместе, о его иронической улыбке и блестящих серых глазах. И в то время, когда она так безнадежно любила его, он думал только о своих деньгах… Какой же дурой она была!

Беатрис приехала навестить ее. И именно после визита подруги Энн начала чувствовать, что внутри у нее зарождается гнев. Много недель этот гнев был направлен внутрь, так как Энн полагала, что заслужила такую ужасную судьбу. Девушка далеко зашла в самообвинениях, убеждая себя в том, что такая глупая, толстая дурнушка не заслуживает ничего лучшего. Потом она переключила гнев на Генри. Беатрис — благослови, Господи, ее золотое сердце! — помогла Энн понять, что же, собственно, произошло.

Постепенно Энн вышла из депрессии. Она очень похудела за первые несколько месяцев, прошедшие после подписания тех ужасных документов о разводе. До краев наполненная презрением к себе, она не давала себе труда даже взглянуть в зеркало, пока Беатрис не вытащила ее из кровати и не поставила перед ним. То, что увидела Энн, привело ее в состояние шока. Толстощекая девушка, которой она когда-то была, исчезла, На ее месте стояла бледная, худенькая особа с прямыми растрепанными светлыми волосами и темными кругами под огромными, но безжизненными глазами. Она выглядела так, будто прежней Энн никогда не существовало. Она разрыдалась и плакала до тех пор, пока Беатрис, неожиданно для себя самой, не дала ей пощечину.

— О, Энн, прости меня! Мне так жаль. Я не хотела ударить тебя, — воскликнула Беатрис, ее прелестное лицо исказила гримаса горя и раскаяния. Энн укоризненно взглянула на подругу, потом еще немного поплакала и, наконец, взяла себя в руки.

Медленно, очень медленно Энн возвращалась к жизни. Беатрис со своей милой матушкой буквально втащили ее в мир снова. Они оставляли Энн в одиночестве только ночью, и к тому времени она уже так уставала, что ей было все равно. Каждый день ее силком поднимали с постели, заставляли надевать красивые платья и делать модные прически. Прошло не слишком много времени до того момента, когда она смогла улыбнуться. Полдня прошло без слез. Затем целый день. А затем, спустя восемнадцать месяцев после того, как она вышла замуж, Энн рассердилась. Это был настоящий припадок гнева, с вырыванием волос и скрежетом зубов. Гнев был таким же внезапным и мощным, как летний шторм. Она шипела и плевалась, она металась в ярости, выкрикивая все известные ей проклятья, она швыряла в стену все, что попадалось под руку, отчаянно мечтая о том, чтобы в этот момент перед ней появился Генри.

Беатрис и ее матушка аплодировали, наслаждаясь представлениями, которые она устраивала, как спектаклем в «Метрополитен-Опера». Ох, как же это здорово дать выход своему гневу! Именно в один из таких моментов Беатрис подала идею «плана». Она еще раз поставила Энн перед зеркалом и заставила ее посмотреть на свое отражение. Энн так и не пришла в себя полностью после того, как увидела, что из зеркала на нее смотрит красивая, но совершенно незнакомая ей девушка, Она никогда не умела следить за своим весом, всегда была полной и сейчас совершенно не походила на ту, какой была два года назад. Теперь Энн выглядела совершенно во вкусе Генри — совсем как те девушки, которым она всегда завидовала. Новый облик вселял в нее уверенность, что она сможет отомстить, и будет наслаждаться каждым мгновением своей мести.

И сейчас, после своего дебюта в Ньюпорте, Энн поклялась себе никогда не забывать дней, проведенных ей в одиночестве.

* * *

Беатрис нарушила молчание:

— Итак, — сказала она, — он поцеловал тебя.

Энн надеялась, что в полумраке кареты подруга не увидит, как порозовели ее щеки:

— Два раза.

— Два раза!

— Я подумала, что, на всякий случай, победу стоит закрепить…

— Энн Фостер, тебе понравилось целоваться с ним! — В голосе Беатрис звучал нескрываемый ужас.

— Нет, вовсе нет. Не говори глупостей. Я его презираю. — Энн сама слышала, что голос ее звучит неуверенно. — Ах, Беа! Не нужно волноваться, что я вновь поддамся его очарованию. — Но ей пришлось добавить: — Если бы только он не был так красив, моя задача была бы гораздо легче.

Беатрис всплеснула руками.

— Вот оно что! План под угрозой. Я никогда не думала, что ты так быстро сдашься. Правда, всегда есть опасность… — добавила она задумчиво. — Мне приходилось слышать, что ненависть и любовь — значительно более близкие чувства, чем нам бы хотелось думать.

— О Бога ради, Беа, я не люблю Генри.

— Я и не думаю так. По крайней мере, сейчас. Но еще несколько поцелуев и…

— Пожалуйста, поверь мне! Я могу быть такой же хладнокровной, как и любой другой человек. Я собираюсь уничтожить его и пойду на все, чтобы добиться своего. Если для этого мне понадобится терпеть его ухаживания, не изменю решения. Но даже думать не смей, что я позволю себе оказаться настолько глупой, чтобы влюбиться в него снова. Я бы никогда не простила себе этого.

Беатрис успокаивающе похлопала Энн по руке:

— Я знаю, дорогая.

Энн облегченно вздохнула. Она очень старалась не обращать внимания на вкус поцелуя Генри, который все еще хранили ее губы.

* * *

На следующее утро в ньюпортском «Казино» играл струнный оркестр Муллали. В его скрипичной группе не хватало двух музыкантов, отсутствовал также альт — все они стали жертвами отравления несвежей рыбой накануне вечером. Но никто этого даже не заметил, потому что все были слишком заняты, сплетничая о некой бывшей миссис, а теперь снова мисс, которая посмела проникнуть на бал у Ветмора не далее как вчера вечером.

Присутствовавшие на балу настаивали на том, что они сразу же заметили что-то странное в «прекрасной незнакомке».

— Что-то такое в ней было, — говорила одна из только что вышедших замуж девушек.

— Она выглядела… — девушка как будто пыталась подобрать нужное слово, — порочной…

Галерея Хорс Шу, утреннее место встречи всех, проводящих летний сезон в Ньюпорте, была переполнена мужчинами и женщинами, облаченными в легкие наряды, выдержанные в пастельных тонах. Большинство из них с явным наслаждением обсуждали последний скандал с участием мисс Энн Фостер, девушки, существование которой едва замечали до тех пор, пока ей не «посчастливилось» выйти замуж за Генри Оуэна. «Ах, какой это будет сезон!» — говорили все. Сезон еще только начался, а уже такое событие! Собравшихся распирало от возбуждения и тайной радости по поводу того, что все унизительные сплетни касаются кого-то другого, а не их самих.

— Я слышал, что Генри взял на себя вину за расторжение их брака, чтобы избавить ее от позора, — говорила одна дама, многозначительно кивая.

— Ах, оставьте! Все знают, что он женился на ней только для того, чтобы получить свое наследство, — сказала другая, похоже, единственная точно помнившая, что происходило два года назад. Однако на ее слова не обратили внимания. Восхитительный Генри Оуэн — такой красивый и невероятно богатый, представитель Четырехсот Семейств — не может поступить низко. А кто такая Энн Фостер? Выскочка, женщина, которую допустили в ньюпортское общество только потому, что она волею случая была дочерью Рэндольфа Фостера? И еще эта бедняжка, Беатрис Лейден — верная подруга. Неужели она не понимает, какой ущерб наносит своей репутации, продолжая покровительствовать разведенной женщине?

Вдруг толпа, медленно перемещавшаяся по галерее, замерла на месте. Взгляды всех присутствующих были прикованы к двери, ведущей в мужской клуб, где только что появился мистер Оуэн собственной персоной. Он являл собой весьма импозантную картину — высокий, с широкими плечами и узкими бедрами. Черты его лица вызывали восторженные вздохи и у матрон, и у девиц. Он пользовался расположением мужчин, поскольку был прекрасным яхтсменом, отличным наездником, знал, как делать деньги, и был обожаем женщинами почти по тем же причинам. Генри Оуэн был одним из тех редких людей, плечи которых сделаны из какого-то очень гладкого материала, и любой скандал или дурное известие просто соскальзывали с них, не задерживаясь. И когда он появился у «Казино» на следующее после бала у Ветмора утро, все прикованные к нему взгляды выражали не осуждение, а сочувственный интерес.

— Вот черт, — пробормотал Генри, чувствуя себя как хорошо прожаренный бифштекс на тарелке, на который уставилась толпа голодных.

— Ощущаешь прилив храбрости, Генри? — спросил Алекс, не скрывая улыбки.

— Не очень. Объясни мне еще раз, зачем мы сюда пришли?

— Затем, чтобы показать им, что ты не полный осел, которым выставил себя вчера вечером.

— Ах, да. Серьезная причина. Но все дело в том, мой старый друг, что мне совершенно наплевать на то, что думает обо мне эта стая полумертвых рыб.

Усмешка Алекса стала еще шире.

— Да, но мне, твоему единственному настоящему другу, не наплевать. Это, знаешь ли, оскорбляет мой вкус. Ничего не могу с собой поделать.

— Ну, конечно. Как это я забыл, что моя жизнь непосредственно касается тебя.

Алекс слегка подтолкнул его, и Генри шагнул вперед, делая вид, что совершенно не замечает вызванного своим появлением ажиотажа. Будь проклято надоедливое любопытство этих людей! Он ни за что не стал бы общаться с ними, если бы это не было так важно для его бизнеса. Как ни странно, Генри был очень практичным человеком. И хотя в денежном отношении он не зависел от своего судостроительного бизнеса, очень гордился успехом, которого добился в этом деле своим собственным трудом. Его фирма «Яхты Оуэна» строила самые красивые и роскошные морские парусники в мире, которые могли купить только очень богатые люди. Вот они стоят — его клиенты, пережевывают последнюю скандальную историю с его участием и ждут, как он отреагирует. Придется их разочаровать и, если не прекратить сплетни, то, по крайней мере, приглушить, продолжая вести себя как обычно. Заурядно, рутинно, а потому — скучно.

Генри и Алекс прошли через газон, утопая туфлями в густом травяном копре. Музыка оркестра была едва слышна из-за шума, вызванного их появлением. А потом шум утих, как будто эти милые, воспитанные люди вдруг поняли, как ужасно они себя ведут, — для того, чтобы услышать друг друга сквозь какофонию звуков, которую сами же создали, им приходилось просто кричать.

Генри язвительно усмехнулся и метнул на окружающих, которые уже делали вид, что не замечают его приближения, уничтожающий взгляд. Он раскланялся с несколькими знакомыми и направился к длинному столу, сервированному кофе, чаем, пирожными и печеньем. Он сделал вид, что выбирает что-то, хотя ни есть, ни пить ему абсолютно не хотелось. Он остро чувствовал, что за ним пристально наблюдают все эти зеваки, со слоновьим тактом изображающие равнодушие. Он уловил некоторые из высказываний в свой адрес и был несказанно удивлен. Они выражали сочувствие, а не насмешку. Откровенное лицемерие этих людей рассердило его почти так же сильно, как если бы они открыто смеялись над ним, хотя он все же испытывал явное облегчение от того, что они этого не делают.

Он услышал, как одна женщина говорит своей соседке: «Она вернулась только для того, чтобы унизить его». Генри улыбнулся и подумал: «Ох, уж это покровительство прекрасного пола!».

И вдруг поднялся еще больший, чем при его появлении, шум. Первое, что почувствовал Генри, было чувство благодарности человеку, который отвлек от него всеобщее внимание.

— Боже мой, — сказал стоящий рядом Алекс, — что она еще выдумала?

Генри медленно повернулся, уже зная, кого увидит, но ему все же не удалось сдержать возглас изумления. Энн была одета в темно-синюю юбку, голубую с золотом приталенную блузу, над ее золотистой головкой реял безукоризненно подобранный в тон золотисто-голубой зонтик. Темно-синие перья плюмажа, украшавшего изысканную шляпку, плавно покачивались в такт ее движениям. Рукава ее блузы, пышные, воздушные — настоящее произведение портняжного мастерства, делали ее стройной, хрупкой и… беззащитной, несмотря на непроницаемо спокойное выражение лица. Ни жестом, ни взглядом она не дала этой взбудораженной толпе понять, что для нее все это являлось ужасным испытанием. Застенчивая девушка, которую он знал два года назад, никогда бы не посмела войти в это подобие переполненной дикими зверями клетки, да еще непринужденно улыбаясь при этом. Он заметил, как крепко сжимает ручку зонтика ее рука в белой перчатке, и понял, что Энн до смерти боится, как боялась бы на ее месте любая девушка, оказавшись лицом к лицу с толпой недоброжелателей, и что она просто научилась прятать свои чувства. Что же, черт возьми, она делает? В этот момент он поймал себя на том, что ему хочется подбежать к ней и защитить от этой жестокой толпы.

Генри проглотил чувство вины, комком сжимавшее ему горло. Это он поступил с ней так. Он превратил ее в женщину, ставшую предметом презрения и насмешек. Но у него же была благородная цель… Благодаря его короткому браку «Морской Утес» спасен и сейчас там ведутся восстановительные работы. Вскоре после развода с Энн Генри начал работы по спасению своего дома, и ему необходимо было подавить в себе разъедающее изнутри чувство вины за то, что он сделал с девушкой, которая даже начала ему нравиться.

«Женись на некрасивой девушке, — полушутя подстрекал его Алекс. — Она будет так счастлива, что вообще смогла выйти замуж, что не станет возражать, если ты разведешься с ней». Ему и до сих пор было не совсем понятно, почему он последовал этому недоброму совету. Его целью было спасение «Морского Утеса», и для этого подошли бы любые средства. Ему нужно было быстро жениться, а Энн оказалась под рукой, провожая его взглядом, полным обожания, смущавшим Генри еще до того, как он выбрал ее на роль жертвы. Да, Энн была принесена им в жертву, но она сама этого хотела. Об этом он напоминал себе тысячу раз. Он не лгал ей. Он ничего ей не обещал. Он не говорил, что любит. По крайней мере, до тех пор, пока они не предстали перед алтарем, и он не произнес клятву. Слова этой клятвы потрясли его до глубины души: «Клянешься ли ты любить и почитать ее во всякий день твоей жизни?» Он ответил: «Клянусь», — и чуть не поперхнулся этими словами.

Но, тем не менее, он не собирался выполнять однажды данную клятву. Генри считал, что быстрый развод станет самым безболезненным способом прекратить эти не нужные ему отношения. Он не слишком задумывался, чем его поступок обернется для Энн, уговаривая себя, что развестись будет менее жестоко, чем продолжать жить с ней, не любя и не замечая ее. Теперь он с большой горечью признавал, что не подумал о последствиях своего решения. И всему виной была необходимость спасения любимого «Морского Утеса».

И вот она, его бывшая жена, так и не ставшая по-настоящему женой, снова здесь, в Ньюпорте, сгибается под бременем всеобщего осуждения. Генри окинул взглядом окружающих и увидел, что многие на него смотрят с сочувствием, как бы пытаясь подбодрить его. Энн же награждали осуждающими репликами. Все с нетерпением ждали, как поступит он, и что будет делать в этой ситуации она. Энн Фостер в данный момент, в буквальном смысле слова, отлучали от высшего общества Четырехсот Семей. С сегодняшнего дня Энн Фостер не пригласят ни в один дом, ни на один прием. Она уже больше не существует — как будто кто-то силой надел на нее шапку-невидимку. И Генри знал, что шапку эту скроил именно он.

Но Генри ничего не мог с этим поделать. Он, просто смотрел на женщину, которая была его женой, и которую он так самозабвенно целовал всего каких-нибудь десять часов назад. Энн продолжала улыбаться, но Беатрис уже всем своим видом показывала, что она готова защитить подругу в любой момент. Энн еще крепче сжала ручку зонтика. Генри вновь ощутил почти непреодолимое желание сделать хоть что-нибудь, что могло бы облегчить ей жизнь. Хотя он осознавал, что не может сделать ничего! Может только наблюдать ее страдания, зная, что является их причиной. Если он подойдет к ней сейчас, это только подольет масла в огонь сплетен, но ничем не поможет спасению ее репутации.

— Отдаю ей должное, — сказал Генри, — какой сильный характер!

— И у девушки рядом с ней тоже, — вставил Алекс, улыбаясь при виде того, как Беатрис орлицей поглядывает на окружающую толпу.

— Давай-ка убираться отсюда. Мое присутствие здесь только осложняет ее положение:

Алекс посмотрел на Генри долгим взглядом и, пожав плечами, последовал за своим другом к выходу из галереи, к пустым сейчас теннисным кортам.

— Тебя не должно удивлять ее поведение, — сказал Алекс, когда они подошли к выходу из «Казино».

— Еще бы, но я удивлен.

— Если ты намерен быть негодяем, Генри, ты не можешь позволить себе обращать внимание на такую мелочь, как раненая птичка или девушка, — хмыкнул Алекс. — Ты знал, что делаешь, когда женился на ней.

— Тогда я не думало том, что делаю, — грустно сказал Генри. — Черт побери, похоже, тогда я вообще был не в состоянии думать.

— Ну, с этим я готов согласиться, Генри иронично прищурил глаза.

— Но ведь именно ты убеждал меня, что я поступаю правильно.

— Я никогда не говорил ничего подобного, — возразил Алекс резко. — Если ты собираешься предъявлять мне претензии, то будь добр, делай это корректно. Я сказал, что женитьба на мисс Фостер — умный поступок. Однако никто, будучи в здравом уме не сказал бы, что это правильный поступок.

— И что же мне теперь делать? — вздохнул Генри.

— Ты ничего не сможешь теперь сделать, мой милый друг. Она погибла. Ты был причиной ее гибели, тебе остается только продолжать.

— А как же она?

— А что она? Она получила болезненный урок в очень раннем возрасте. На мой взгляд, это лучше, чем пробыть десять лет замужем и только тогда обнаружить, что твой муж имеет трех любовниц.

— Ты имеешь в виду печальный опыт своих родителей, Алекс. Не все браки таковы. Мои родители любили друг друга. Такое случается в жизни, дружище.

— Мне не приходилось этого видеть, — нахмурился было Алекс. Но тут же его взгляд прояснился. — Поверь мне, каким бы болезненным ни был этот эпизод для нашей малышки — мисс Фостер, он несет в себе гораздо меньше горя, чем ей пришлось бы пережить, проживи она жизнь с настоящим мужем.

— Спасибо за утешение, — сухо произнес Генри.

Алекс пожал плечами, как бы заканчивая этим жестом дискуссию.

— Пойдем-ка в клуб и расслабимся за игрой.

— Иди один. Некоторые, как тебе известно, должны сами зарабатывать себе на жизнь.

Алекс расхохотался, зная, Что Генри был одним из самых богатых мужчин Ньюпорта, благодаря огромному наследству и удачным капиталовложениям, которые он предпринял, когда завладел своими деньгами. Но, тем не менее, именно его судостроительный бизнес, его первая любовь, бизнес, называемый в высшем обществе просто «хобби», занимал все его мысли.

Генри задумчиво наблюдал за тем, как Алекс шел по Фрибоди-стрит. У него не было желания ехать на верфь и работать над ожидавшими его проектами. Он чувствовал себя не в своей тарелке и знал, что его мучит совесть. Должно было пройти два года, чтобы вина, которая всегда была с ним, атаковала его так остро, и в глубине души он радовался этой боли. Но какой-то частью сознания он понимал, что Алекс прав, — если он надел на себя личину негодяя, он должен избавиться от чувства вины.

Если бы только Энн не была такой гордой, такой храброй и не стала бы вдруг такой красивой. Если бы она оставалась в Нью-Йорке, чтобы он мог, хотя бы обманывать себя тем, что там она счастлива! Если бы только он мог сделать что-нибудь, чтобы помочь ей, думал он, поворачивая на проспект Белльвю. Он поднял глаза и увидел улыбающуюся ему миссис Астор, проезжавшую мимо в своем великолепном экипаже. Ее роскошные черные волосы блестели на солнце. Он наблюдал за тем, как всемогущая ньюпортская матрона подъехала к «Казино» и милостиво улыбалась встречающим ее лакеям, и вдруг ему показалось, что он знает способ спасти репутацию своей бывшей жены и свой неудачный летний сезон.

Из дневника Артура Оуэна

«Элизабет была несравненна. Эта девушка могла выбрать любого мужчину в мире и заставить его ползать перед ней на коленях. Я до сих пор так и не могу понять, почему она выбрала Уолтера. Я убеждал себя тогда, что она любит меня, но это было не так. Она любила твоего отца, что мы оба обнаружили слишком поздно, Элизабет любила разрушительной, неестественной и преступной любовью. Это я понимал уже тогда. То, что я собираюсь рассказать тебе о твоей матери, не должно опорочить память о ней. Мне просто хотелось помочь тебе понять, как ужасна, может быть жизнь, когда чувства выходят из-под контроля. Долгие годы я пытался понять твою мать, разобраться, что двигало ею, что заставляло ее поступать так, как она поступала со мной и твоим отцом. Я мог сделать только один вывод — она отчаянно нуждалась в том, чтобы ее любили, но не имела ни малейшего представления, что же такое любить самой. Если бы она умела любить и понимала, как сильно ее любит Уолтер, она не стала бы вести себя столь безответственно по отношению ко всем нам. Она нуждалась в постоянных подтверждениях того, что ее любят, и была так навязчива, добиваясь этого, что даже Уолтер устал уверять ее в своей любви. Эти эмоциональные излишества превратили чистое чувство, которое Уолтер питал к Элизабет, в нечто горькое и уродливое.

Они не были счастливы. Даже в самом начале их отношений. Уолтер был болезненно застенчив и никак не мог поверить, что такая красивая девушка действительно хочет выйти за него замуж. А Элизабет, несмотря на всю свою красоту, в каком-то смысле была очень неуверенной в себе.

В тот первый вечер за ужином она весьма смело флиртовала со мной. Напомню тебе, что к тому времени твоей бабушки уже десять лет не было в живых, и поэтому я с трудом мог сопротивляться ее очевидным заигрываниям. Ее поведение раздражало Уолтера. Я видел это по количеству вина, которое он жадно пил весь вечер, но ей он ничего не сказал. Стыдно признаться, но мне нравилось внимание Элизабет, и меня забавляло раздраженное лицо Уолтера. И тогда же, в тот самый первый вечер я понял, что испытываю ревность к моему собственному сыну за то, что он женится на таком божественном создании. Эта ревность превратилась в чудовищную, разъедающую меня и наши отношения болезнь, которая едва не погубила всех нас. Во всем, что произошло, я виню только: себя. В: конце концов, я был старше их обоих. Но Элизабет знала, прекрасно знала, что она делает со мной, и наслаждалась каждой минутой моих мучений. О, она была очень талантлива и изобретательна в своих пытках!

Пока Элизабет оставалась с нами в Джеймстауне, ее родители гостили у друзей в Ньюпорте. Они были уверены, что я присмотрю за юными женихом и невестой. Какая ирония! Элизабет взяла привычку сидеть, со мной в библиотеке, когда я работал. Она могла сидеть там часами, неотрывно глядя на меня, завораживающим взглядом и принимая вызывающе-соблазнительные позы. Некоторое время я принимал это за игру своего воображения — не может же девятнадцатилетняя девушка, почти ребенок, быть настолько развращенной. Но ей понадобилась всего неделя, чтобы разрушить все мои представления о мире. Мне уже трудно было, заставить себя не смотреть на нее. Я стыдился своего поведения, гнал от себя мысль, что увлечен будущей женой своего сына. И в то же время она влекла меня к себе своим голосом, смехом, всем существом. Я был очарован ею и всем, что она делала. У нее была одна привычка, — я до сих пор вижу ее за этим занятием, — думая о чем-то, она обычно посасывала свой розовый указательный пальчик. У любой другой девушки это был бы просто невинный жест. Но в исполнении Элизабет этот жест казался откровенным сексуальным приглашением, предназначенным только для меня.

В тот памятный день она пришла ко мне, когда я работал, и остановилась так близко, что я почувствовал тепло ее тела сквозь одежду и ее жаркое дыхание у себя на затылке. Я пытался продолжать работать, но она все стояла и стояла позади меня, и я никак не мог сосредоточиться. Не выдержав этой пытки, я резко развернул свое кресло и сердито посмотрел на нее. Я собирался вежливо, но твердо сказать ей, чтобы она ушла и не мешала. И в этот момент она опустилась передо мной на колени. И я, к моему величайшему стыду, ничего не предпринял. Мне кажется, я даже не дышал тогда из страха, что это остановит ее. Глядя мне прямо в глаза, она раздвинула мои ноги, придвинулась ко мне вплотную и прижалась ртом к моему естеству. Никогда не забуду, как она улыбнулась мне, когда увидела, насколько я возбужден. Даже сейчас это горячит мне кровь, а в тот момент я совсем потерял рассудок. Меня охватило такое блаженство, о котором я раньше и не мечтал. Прожив на свете сорок пять лет, я никогда не желал ми одной женщины сильнее, чем я желал ее. Я чуть не сломал себе пальцы, так крепко сжимал подлокотники кресла. Меня трясло от возбуждения, но я не прикоснулся к Элизабет. Она встала и все с той же улыбкой вышла из библиотеки, тихо закрыв за собой дверь.

Мне хотелось проклинать ее, и мне хотелось догнать ее и овладеть ею прямо здесь и сейчас. Она была невестой моего сына, а я позволил ей ласкать меня. И я хотел, чтобы она сделала это снова, потому что знал — в следующий раз сдержать себя не смогу. И не захочу».

Глава VI

Грациозно покачивая юбками, с гордо поднятыми головами, Беатрис и Энн направлялись к одному из стоящих в стороне столов. Глаза Беатрис метали молнии, но Энн была на удивление спокойна. «Ну, вот это и произошло. Теперь мне уж точно — конец», — думала она. Обитатели Ньюпорта осудили ее и исключили из своего общества. Энн Фостер больше не существует. И это было почти свободой.

— Трус сбежал, — прошипела Беатрис ей на ухо. — То, что они принимают его и отвергают тебя, находится за пределами моего понимания. Им должно быть стыдно.

— Я уверена, что некоторым из них действительно стыдно.

Беатрис невесело рассмеялась.

— Да пошли они все к черту, — сказала она нарочито громко, и Энн испуганно схватила ее за руку.

— Не будь идиоткой, Беа. Если ты будешь продолжать появляться со мной на людях и оказывать мне покровительство, пострадаешь и ты, и твоя семья. Твоя милая мама оказала мне такую большую поддержку, и если я стану причиной того, что от тебя отвернется общество, это разобьет ей сердце.

Беатрис вырвала руку.

— Она знает, что я рискую, и аплодирует мне.

— Я думаю, аплодисменты прекратятся, если тебя не пригласят ни на один бал и ни на один ужин в этом сезоне. Пожалуйста, Беа. Я буду винить себя, если с тобой случится что-нибудь подобное, — сказала Энн, взывая к разуму подруги. — Сознание того, что я — причина всего этого, просто убьет меня.

— Ты не понимаешь, Энн. Мне действительно все равно, что думают обо мне все эти люди.

— Энн права, дорогая.

Девушки повернулись и увидели Хелен Лейден, мать Беатрис. Хелен была копией своей дочери, только немного ниже ростом и, конечно, несколько старше. У нее были темно-каштановые волосы — такие же, как у дочери, только слегка тронутые сединой, и такие же, как у Беатрис, глубокие карие глаза.

— Мама, — проворчала Беатрис, — как ты можешь говорить такое?

Твой отец зависит от этих людей, моя дорогая, и наш женский долг — оберегать его положение в обществе. Можешь не сомневаться — его бизнес пострадает, если ты будешь продолжать вести себя так безрассудно. Я прожила среди этих людей достаточно долго, чтобы знать, что всем нам придется несладко.

— Но ты же сама говорила…

— Ты сделала все, что могла. И даже немного развлеклась при этом. Но Энн уже достаточно настрадалась, и она права. Сейчас нет никакой необходимости, чтобы ты покровительствовала ей. Боюсь, дело проиграно.

— А как же наш «план»? — напомнила Беатрис.

Хелен мелодично рассмеялась и увлекла девушек за собой в укромный уголок.

— Ах, Беа, неужели ты на самом деле думала, что он удастся? Генри Оуэн обладает огромной властью и может ухаживать за любой женщиной, которая сделает его еще более могущественным. Мне не хочется быть жестокой, но зачем Генри ухаживать за Энн, девушкой, отвергнутой обществом, отвергнутой своей собственной семьей? Мы живем в очень практичном мире. Энн уже поняла это, получив один из самых жестоких уроков.

— Мама, — воскликнула Беатрис, явно потрясенная тем, что ее мать говорит такие жестокие вещи в присутствии Энн.

— Она права, — сказала Энн, — это был действительно глупый план. Мы просто немного позабавились, и, кроме всего прочета, он помог мне справиться с депрессией ж снова выйти в свет. Мы с тобой вполне можем быть довольны результатами прошлого вечера. Никогда не забуду, каким дураком я выставила Генри в глазах окружающих.

Энн оглянулась на галерею, на общество богатых и красивых людей, частью которого она уже никогда не будет. Она убеждала себя в том, что это ее ничуть не огорчает.

— Завтра я еду домой.

— Ни в коем случае! — воскликнула Беатрис.

— Я уже решила. Так будет лучше, Беа. Мне уже нет здесь места. И, похоже, никогда же было.

Беатрис посмотрела на публику, заполнявшую галерею.

— Я их ненавижу, — сказала она. Голос девушки задрожал от переполняющих ее эмоций. — Я думаю, что всегда буду их ненавидеть.

— Ах, моя дорогая, — беспечным тоном отозвалась Хелен. — Они сами себя ненавидят. И это их даже развлекает.

Беатрис недоуменно взглянула на свою мать, а потом рассмеялась.

— Знаешь, мама, я думаю, ты права. — Она повернулась к Энн. — Давай прокатимся в нашем экипаже сегодня после обеда. Ты сможешь устроить им грандиозное прощание. Ми будем делать вид, что никого вокруг не замечаем. Нет! Мы будем бросать им ехидные, злобные взгляды. — Беатрис захлопала в ладоши, довольная своей новой выдумкой.

Энн улыбнулась подруге.

— Нет, Беа. Мы будем сидеть в вашей карете, как королевы и будем мило улыбаться им. Улыбаться, как будто они наши лучшие друзья. Мы заставим их ерзать на сиденьях своих роскошных карет.

Беатрис толкнула подругу локтем в бок.

— Замечательная идея!

* * *

Ежедневно на протяжении летнего сезона, если позволяла погода, обитатели Ньюпорта наряжались, приказывали лакеям надеть парадные ливреи, запрячь лучших лошадей, и отправлялись на прогулку по проспекту Белльвю. За несколько минут до всеобщего выезда по проспекту провозили огромную бочку с водой и тщательно поливали дорогу, чтобы прибить пыль, раздражавшую нежные носики дам. Медленно и торжественно ехали кареты по Белльвю, иногда останавливаясь, чтобы пассажиры могли обменяться визитными карточками или послать лакея прикрепить приглашение к дверям какого-нибудь особняка. Потому что во время «прогулочного часа» никто не должен был оставаться дома, а если все же кто-то и оставался, то делал вид, что его нет.

Дамы надевали свои лучшие дневные туалеты, не забывая взять зонтики, независимо от того, какая стояла погода. На каждой из дам красовались отделанная перьями шляпа и длинные белые перчатки. Многие брали с собой запасную пару на случай, если перчатки станут влажными от йота. Кучера в официальных ливреях с застывшими, неулыбчивыми лицами добавляли торжественности событию, которое остальные жители считали невероятной глупостью. Лошади были вычищены до блеска — с расчесанными хвостами и заплетенными гривами, головы их украшались бутоньерками в тон ливреям лакеев.

Никто не приветствовал проезжающих мимо незнакомцев улыбкой или взмахом руки. Близкому другу могли кивнуть и улыбнуться, но незнакомца не удостаивали даже взгляда. Неписаным правилом в иерархии ньюпортского высшего общества было то, что стоящий на низшей «ступеньке» не имел права улыбнуться или кивнуть одной из «матрон», если ему каким-либо образом не давали понять, что он может себе это позволить.

Зная правила, Энн и Беатрис были готовы к тому, что во время прогулки их присутствие просто проигнорируют. Им не придется оставлять свои карточки, и Беатрис была абсолютно уверена, что ей тоже никто не оставит карточек. Они будут сидеть в своем экипаже с царственным видом, надеясь, что, по крайней мере, пристыдят тем самым кого-нибудь из тех, кто имел наглость осуждать Энн. Предприятие было безнадежным, но после многочисленных просьб Беатрис Энн согласилась в нем участвовать. Она проклинала вчерашнюю грозу, помешавшую им поехать на прогулку в тот же день. Если бы не эта гроза, сейчас она была бы уже дома в Нью-Йорке, далеко от Ньюпорта и от причиняющих боль воспоминаний.

На проспекте осталось несколько луж, и Энн иронизировала по этому поводу, удивляясь, что ни один из местных набобов не потребовал осушить их, чтобы не запачкать колеса своей шикарной кареты. Карета Лейденов — не самая роскошная, но удобная и красивая, зеленая с золотистой отделкой — была оборудована мягкими кожаными сиденьями и имела плавный ход. Хотя брат Беатрис иногда любил править экипажем сам, сегодня на высокой скамье сидел кучер Лейденов в парадной ливрее и высокой зеленой шляпе, украшенной плюмажем.

— Когда-то я с нетерпением ждала таких поездок, — сказала Энн, обращаясь к Беатрис и ее матери. Хотя их экипаж был рассчитан на шесть пассажиров, сегодня в нем находились только три дамы. Энн сидела на крайнем сиденье слева, чтобы всем было хорошо ее видно.

— Это не будет так уж ужасно, Энн, — сказала Хелен. — И, безусловно, лучше прогуляться, чем прятаться дома.

Энн вздохнула и разгладила складки своей юбки из мягкого белого шелка, а потом раскрыла великолепный зонт. Ей хотелось держать его так, чтобы закрыть себя и своих спутниц от предстоящего унижения, но вместо этого она подняла его прямо над головой, не позволяя рукоятке даже коснуться плеча.

— Два часа! — пробормотала она.

— Они пролетят незаметно, — оживленно пообещала Беатрис, когда кучер направил лошадей с дорожки, ведущей от дома Лейденов, по направлению к Белльвю. Ему пришлось несколько минут выжидать удобного момента, чтобы влиться в поток экипажей.

Процессия двигалась очень медленно, и от этого полуденная жара казалась просто невыносимой. Энн старалась обращать на ручейки пота, стекавшие по шее в вырез платья, столь же мало внимания, как и на происходящее вокруг.

— Если бы только подул ветерок, — негромко произнесла она.

— Действительно, жарко для начала июля, — весело подтвердила Хелен.

Энн мрачно подумала, что мать и дочь Лейден — уж слишком оптимистичная парочка.

— Жаль, что ты возвращаешься в Нью-Йорк, Энн. Ты пропустишь праздник Четвертого Июля.

— Я думаю, что в этом году пропущу его в любом случае, — сказала Энн, стараясь, чтобы ее голос не выдал испытываемой ею внутренней горечи.

Сидящая рядом с Энн Беатрис замерла.

— Миссис Астор! — прошептала она.

Все молодые женщины восхищались миссис Уильям Астор, которую называли королевой Ньюпорта, И, как у настоящей королевы, у нее был собственный двор. В ее особняке в Бичвуде устраивались роскошные балы. На шее матроны сверкали бриллианты, пухлые пальцы были украшены драгоценными камнями. Она была окружена большой компанией подруг, но со своими блестящими иссиня-черными волосами, одетая в белоснежный атлас, заметно выделялась среди всех остальных дам.

Разодетых в пышные платья настольных тонов дам, сидевших в ее карете, почти не было видно за вычурными зонтиками. Миссис Астор восседала в центре, окруженная своими «фрейлинами». Ее карета неумолимо приближалась.

— Однажды она похвалила мое платье, — почти не размыкая губ, прошептала Беатрис. — А я выставила себя полной дурой, поблагодарив ее.

Карета леди Астор уже поравнялась с ними, когда сама миссис Астор повернулась к ним лицом. А потом произошло совершенно невероятное событие. Миссис Уильям Астор улыбнулась и кивнула Энн. Ошибиться было невозможно. Все остальные женщины в ее карете тоже улыбались и кивали, как будто миссис Астор держала в руке волшебную палочку, по мановению которой все делали то, что она хотела. Энн, не мигая, без всякой реакции наблюдала за происходящим, пока не ощутила сильный толчок в бок. Только тогда она сообразила, что нужно поклониться в ответ. Она была слишком изумлена для того, чтобы суметь еще и улыбнуться.

— О Боже, Энн! Ты видела это? Видела? — спросила Беатрис взволнованным шепотом.

— Да, конечно, видела.

— И все пассажиры из карет впереди и позади нас тоже это видели, — многозначительно заметила Хелен.

— Вы думаете, она приняла меня за кого-то другого? — спросила Энн, стараясь говорить спокойно.

— Я очень сомневаюсь, чтобы миссис Астор допустила такую оплошность. Если она выразила тебе: свое расположение публично и таким недвусмысленным образом, ты можешь быть совершенно уверенной — это не было случайностью.

Энн недоуменно качала головой.

— Но почему? Я никогда не была представлена ей официально. Откуда она знает, кто я?

Хелен рассмеялась.

— Мое дорогое дитя, все знают, кто ты. Но я понимаю твое удивление. Миссис Астор — умная женщина. Она никогда не достигла бы: положения, которое занимает, совершая необдуманные поступки. — Хелен в задумчивости постукивала пальцем по щеке. — Я уверена, что у тебя есть покровитель, Энн. И очень могущественный.

— Ты не допускаешь мысли, что миссис Астор может иметь в отношении Энн свое собственное мнение? — спросила Беатрис.

— О нет! Кто-то, должно быть, поговорил с ней. Вопрос, кто?

Они все еще обсуждали это событие, когда мимо них проехала карета Олричей. Тесси Одрич, Мемми Фиш и Альва Вандербилт боролись за власть, ожидая: наступления того дня, когда миссис Астор неизбежно освободит трон. В высшем обществе этих трех дам называли Великим Триумвиратом, втроем они имели такой же общественный вес, как и миссис Астор. И когда они хором кивнули и улыбнулись Энн, ее положение в обществе было полностью восстановлено.

Так в одно мгновение из парии Энн вновь превратилась в уважаемого и полноправного члена ньюпортского высшего общества.

— Мне следует вернуться в Нью-Йорк назло им всем, — сказала Энн, имея в виду совершенно противоположное. Она останется. Она покажет им всем, что Энн Фостер так же хороша, как и любая из них. Она продолжит выполнение «плана» и заставит Генри расплатиться за всех этих двуличных шакалов. Она сможет играть в эти игры, кивать и улыбаться, и делать вид, что все хорошо, когда в душе ей хочется выцарапать их лживые глаза.

Но, как бы она ни была сердита, какая-то часть ее существа все же радовалась. Это был ее мир, и, вопреки самой себе, Энн хотела жить здесь несмотря ни на что. Для девушки, выросшей в блеске и роскоши Ньюпорта, нестерпимо внезапно оказаться отвергнутой им, и было чудесно восстановить статус не просто принимаемой, но и достойной приветствия гранд дам высшего света особы.

— Ах, Энн! — воскликнула Беатрис, задыхаясь от счастья. — Ну, не чудесно ли это? Мы сможем ходить на все балы, обеды и ужины. Все будут в восторге от тебя теперь, когда миссис Астор и остальные дамы выказали свою благосклонность.

Энн нахмурилась.

— Только я не в восторге.

Беатрис недоверчиво посмотрела на подругу, помолчала, пока проехала встречная карета, и яростно зашипела:

— Ты не в восторге? Ах, не в восторге! Не смей отказываться от такого шанса!

— Не думаешь ли ты, что это будет лицемерием с моей стороны — принимать приглашения от людей, которые еще недавно публично унижали меня?

— Ах, это? — отмахнулась Беатрис. — Кого волнуют такие мелочи? Время, как вода, унесет все с собой. И, честно, Энн, я не думала, что ты так наивна. Ты должна ценить представившийся тебе шанс. Если они настолько глупы, чтобы изгнать тебя и принять вновь в течение двадцати четырех часов, оставь это на их совести. Это они — лицемеры, а не ты, Энн.

— Беатрис абсолютно права, Энн, — подтвердила Хелен своим мелодичным голосом.

— И я должна сделать вид, что вчера ничего не случилось?

— Да, дорогая. Ты должна поступить именно так. — Беатрис радостно рассмеялась. — Ох, какое это будет развлечение! Никто не посмеет сказать ни слова в твой адрес, когда за твоей спиной великолепная миссис Астор и Великий Триумвират. Ты можешь разорвать их на кусочки, если пожелаешь, Энн. — Она хлопнула в ладоши.

— Есть только один человек, которого мне хотелось бы разорвать на куски, и теперь, я думаю, это возможно.

— Наш «план»! — воскликнула Беатрис. — Я чуть не забыла. Мы уже знаем, что этот негодяй заинтригован тобой. Энн вспыхнула, вновь вспомнив о поцелуе Генри.

— Это, должно быть, сделал Генри, — сказала Хелен, смутив Энн тем, что назвала имя человека, о котором та сейчас думала.

— О чем ты говоришь? — возмутилась Беатрис.

— Несмотря на то, что вы обе презираете его, Генри Оуэн никогда не был законченным мерзавцем.

— Мама! — вскрикнула Беатрис, шокированная тем, что ее мать защищает «этого негодяя».

— Подумай хорошенько, дорогая. Кто еще смог бы получить аудиенцию у Астор, Олрич, Вандербилт и Фиш в один и тот же день и убедить всех этих дам пересмотреть отношение к Энн?

— Множество людей, — возразила Беатрис. — Например, его друг Александр Хенли. Он тоже не сводил глаз с Энн на балу у Ветмора. Да и в «Казино» тоже, сейчас я хорошо это помню, — закончила она, в ее голосе звучала легкая зависть к подруге за то, что она завладела вниманием обоих мужчин.

— Это не мог быть Генри, — уверенно возразила Энн. — Он никогда ни чуточки не беспокоился о том, что со мной происходит. Совершенно не в его характере сделать что-нибудь доброе для меня.

— Возможно, у него есть скрытые мотивы, — задумчиво произнесла Хелен. — Или, возможно, он чувствует себя виноватым. Вина, Энн, — это сильное чувство.

— Он и должен чувствовать себя виноватым! — вскричала Энн, не желая слышать никаких оправданий в его адрес. — И вы не убедили меня, что именно он организовал сегодняшнее представление!

Карета Лейденов доехала до Оушен Драйв, где кучер повернул лошадей назад к особняку. Солнце скрылось за облаками, и у Энн вырвался вздох облегчения. Она сняла мокрые от пота перчатки и сложила зонтик.

— Генри никогда не был добр ко мне, — сказала она, доставая вторую пару перчаток. — С чего бы ему стать добрым сейчас?

— Возможно, из-за того поцелуя, — поддразнила ее Беатрис.

Энн покраснела.

— Он не стал бы рисковать своей репутацией всего лишь из-за поцелуя, — твердо возразила Энн. — Скажи честно, ты можешь представить, как этот самолюбивый гордец кланяется миссис Астор и умоляет ее об услуге? А перед миссис Фиш? Она скорее бы пронзила меня своим острым язычком, чем улыбнулась, если бы Генри что-то сказал в мою защиту.

— Когда вы говорите так, я признаю, трудно представить себе, что вина может быть единственной причиной, заставившей такого человека, как Генри, просить ньюпортских дам об одолжении, — задумчивым тоном вымолвила Хелен. — А о каком поцелуе вы говорите?

— Это чепуха, — Энн сердито взглянула на Беатрис. — Это было частью нашего плана.

— Понятно, — протянула Хелен.

— Сомневаюсь, что вам все понятно, — ответила Энн так резко, что Хелен подняла брови. Энн тут же раскаялась и извинилась. — Последние несколько дней были очень трудными, миссис Лейден. Я думаю, нам всем нужно вернуться домой и отдохнуть. Я заберусь в свою комнату и просижу там до осени, — сказала она, откидываясь на спинку сиденья в первый раз за все время прогулки. — Это был самый долгий час в моей жизни, — устало сказала Энн, стараясь, тем не менее, сидеть так, чтобы опираться на подушку только самим основанием спины. Приближалась очередная карета, и она не могла позволить, чтобы ее увидели развалившейся на сиденье. Годы сурового обучения хорошим манерам не прошли даром, и прилично вести себя было для нее так же естественно, как дышать.

По возвращении в особняк они столкнулись с новым неожиданным подтверждением роста популярности Энн.

Энн уже поднималась по лестнице в свою комнату, когда Беатрис остановила ее.

— О Господи, Энн. Ты только посмотри! — В одной руке она держала пачку визитных карточек, а в другой — не менее пяти приглашений на обеды. И на всех было торопливо, видимо в последнюю минуту, написано: «Мисс Энн Фостер».

— Похоже, Энн, этим летом у тебя будет мало времени для отдыха, — сказала Хелен. — Ты, моя милая, внезапно стала самой желанной гостьей в этом сезоне.

Глава VII

— Прекрасно, мой друг, дело сделано. Твою бывшую жену вновь принимают в нашем самом капризном из обществ. Что ты думаешь делать дальше? — спросил Алекс, растянувшись на старом диване, стоявшем на балконе Клуба, что выходил как раз на Черч-стрит. Клуб занимал скромный с виду, облицованный бело-желтым деревом дом, по виду которого невозможно было догадаться о роскоши внутреннего убранства. Женщинам не позволялось посещать это заведение, дюжий привратник всегда был начеку. Если знакомая дама случайно проходила всего в полуметре от джентльмена, входившего в Клуб, он ее не замечал. Никогда.

Клуб был раем для богатых любителей сигар и виски, но Генри редко бывал там. Ему было невыносимо скучно в Клубе, поскольку он не курил и не пил много, а это были основные занятия его завсегдатаев. Но в этот раз Алекс его уговорил.

Генри знал, что Алекс сгорает от нетерпения узнать, почему он обратился к ньюпортским матронам с такой неожиданной просьбой. Он не мог дать своему другу вразумительного ответа, потому что и сам не совсем понимал, что заставило его упрашивать влиятельных дам спасти бывшую жену от изгнания из общества. Вина, осознавал он, была только одной из причин.

— Что я буду делать дальше? Ничего. Я сделал все, что хотел.

Алекс наклонился вперед, небрежно держа сигару в правой руке. Теплый бриз рассеивал вьющийся между двумя мужчинами сигарный дым.

— Так ты не собираешься ухаживать за ней?

Генри, потягивавший портвейн, чуть не захлебнулся.

— О Господи, конечно, нет. Ты забыл, кто она?

При виде реакции своего друга Алекс улыбнулся и, выпустив несколько колец табачного дыма, сказал:

— Тогда ты не будешь против, если за ней поухаживаю я?

Генри замер, не донеся до рта прекрасной работы хрустальный бокал.

— Ты сошел с ума!

— Почему? Она красива. Свободна. И, благодаря тебе, ее прекрасно приняли в обществе. — Алекс выпустил еще одно кольцо и добавил, прищурив глаза: — Кроме того, я всегда хотел жениться на девственнице.

Генри медленно опустил бокал и поставил его на белую скатерть стола.

— Ты зашел слишком далеко, Алекс.

Алекс зажал сигару в зубах и ухмыльнулся.

— Я так и знал. Она девственница.

Генри посмотрел на друга с раздражением, говоря себе, что не поддастся на его провокацию и не позволит ему позабавиться, наблюдая, как он выходит из себя.

— Девственница она или нет — не твое дело, — резко сказал он. — Насколько я знаю, у тебя нет намерения жениться на мисс Фостер. И я настоятельно прошу тебя как друга, оставь ее в покое.

— О, ты настоятельно просишь? — вскинул брови Алекс.

Генри пожал плечами, изображая равнодушие, но в душе он испытывал что-то похожее на ревность при мысли о том, что Алекс станет ухаживать за Энн.

— Хорошо, снимаю свою просьбу. Ты прав. Если ты хочешь ухаживать за мисс Фостер, ты можешь это делать.

— Я не просил разрешения, — сказал Алекс смеясь. — Но это было бы тебе неприятно, не так ли?

Генри осознавал, что это действительно было бы ему неприятно. Но именно из-за этого он ответил:

— Конечно, нет. Я признаю, что увлекся ею на балу у Ветмора. — «Более чем увлекся, — добавил он про себя. — Почти потерял голову, черт возьми!». Именно это выражение больше подходит для описания того восхищения, которое вызвала у него бывшая жена. Одна только мысль о ее нежных губах, стройном упругом теле, о том, как она вздыхала от удовольствия, заставляла его кровь пульсировать чаще. — Но сейчас, когда я знаю, кто она… В общем, этим летом я направлю усилия в другую сторону.

— О? Имеешь в виду кого-то конкретного?

Генри неожиданно для себя самого воскликнул:

— Мисс Лейден выглядела очаровательно на том балу. И, должен сказать, на меня произвела большое впечатление самоотверженность, с которой она защищала Энн. Верность — черта, достойная восхищения.

Генри с трудом удержался, чтобы не расхохотаться, когда увидел лицо Алекса, выражение которого не оставляло сомнений относительно чувств молодого человека. Он выдал себя. Генри и раньше подозревал, что Алексу нравится Беатрис, а теперь его подозрения подтвердились.

— Эта острая на язык колючка? Ты шутишь, конечно, — пожал плечами Алекс.

Генри обожал способность друга моментально брать себя в руки. Оставалось только удивляться, почему Алекс не ухаживает за девушкой, которая ему явно нравится, хотя он и утверждает обратное.

— Я нахожу ее остроумной и совсем не колючей, — сказал Генри.

— Тогда ты не слышал, как она разговаривает со мной, — ответил Алекс тоном обиженного ребенка.

Генри улыбнулся и поднялся, собираясь уходить.

— Скорее всего, — заметил он, — они обе будут в «Казино» на балу в пятницу вечером. Я бы сказал, что у нас нет шансов в отношении этих двух дам. Уверен, они получили удовольствие, разыграв свою маленькую шутку позавчера, но я подозреваю, они скорее пристрелят нас, чем согласятся танцевать с нами.

Алекс ухмыльнулся.

— Я все же попробую рискнуть. Понимаешь, мисс Фостер, возможно, именно та, единственная, которую я ищу.

Генри заставил себя улыбнуться и вздрогнул, отгоняя возникшую у него в воображении картину, как он хватает Алекса за лацканы и вытряхивает мысль об Энн из его головы.

— Тогда увидимся в пятницу вечером. Но я бы порекомендовал тебе надеть доспехи, — пошутил Генри на прощание.

* * *

Энн всегда чувствовала себя неловко, танцуя в «Казино», потому что здесь, как нигде больше в Ньюпорте, она осознавала, что принадлежит к привилегированному меньшинству, тем, кого из милости приглашали на здешние балы. В зале, украшенном золотистыми и голубыми драпировками, наверху имелся идущий по периметру балкон, поддерживаемый колоннами. С этого балкона, заплатив один доллар, «простые горожане» могли наблюдать за тем, как развлекаются и танцуют богачи. Балкон был переполнен шумной публикой, но в самом бальном зале гостей и шума было еще больше по случаю празднования Четвертого Июля. После бала на берегу состоится большой фейерверк, и гости в роскошных нарядах соберутся на пляже, рассядутся на пушистые кашемировые пледы и будут лениво любоваться этим зрелищем.

Энн была одета в кремовое платье от мадам Донован, на ногах у нее были чудесные новые туфельки от Сибуриз. Ее светлые, медового оттенка волосы были уложены в элегантную высокую прическу. Но в душе она ощущала себя все той же толстой, неловкой девочкой с дурацкими пружинами локонов, подскакивающими вокруг головы. Вдобавок ко всему, ее возвращение в общество было освещено в печально известной колонке сплетен местной газеты «Саунтерингз».

«Мисс Ф. была снова принята в священный круг могущественных Четырехсот Семейств. Это чудесное событие повергло нас в изумление, и нам остается только гадать о его причинах. Вероятно, чтобы получить ответы на наши вопросы, мы должны заглянуть в ее прошлое».

Эта заметка, очень раздражавшая Энн, была все же милосерднее, чем та, которая упоминала о бедной мисс Ван Ален.

«Мисс Ван Ален страдает от какой-то болезни горла — она не может и получаса обойтись без выпивки».

Энн была почти уверена в том, что несчастная мисс Ван Ален не рискнет появиться в «Казино» сегодня вечером. Самой Энн тоже не хотелось быть здесь. В тот же самый миг, когда Энн вошла в бальный зал, она пожалела, что не может стоять сейчас в толпе на балконе, а должна исполнять роль представительницы ньюпортской элиты. Когда ей пришлось идти на бал в качестве женщины, изгнанной из общества, ей было легче, потому что она знала, чего ожидать, пусть даже это была боль. Но сразу же после небольшой паузы шум голосов собравшихся возрос до такой степени, что она едва удержалась от того, чтобы не прижать ладони к ушам.

Некоторое время Энн стояла рядом с Беатрис, пытаясь взять себя в руки и набраться смелости, словно перед боем.

— Мисс Фостер, вы интригуете меня. И какой прелестной вы стали! Просто невероятно. Постарайтесь больше не исчезать.

С этими словами к Энн обратилась миссис Стюйвесант Фиш, которую близкие друзья называл Мемми. Миссис Фиш стояла рядом, с любезной улыбкой на тонких губах. Доброжелательно глядя на Энн, она ожидала ответа. Энн вздохнула с облегчением.

— Миссис Фиш, — сказала Энн, мило улыбаясь, — боюсь, что, если бы я совсем исчезла, всем этим людям не о чем было бы говорить. Я не могу быть так жестока.

Мемми Фиш рассмеялась. Парализованная страхом Беатрис, стоявшая рядом с Энн, ответила ей таким же фальшивым и нервным смешком.

Миссис Фиш бросила на нее недовольный взгляд, затем обернулась к Энн с выражением полного восторга на лице.

— Генри был нрав, рассказывая о вас. Вы — замечательная девушка.

Все сжалось у Энн внутри, улыбка сползла с ее лица.

— Генри?

Растерянное выражение на лице Энн сделало улыбку миссис Фиш еще шире. Сейчас она очень напоминала кошку, сидящую возле пустой птичьей клетки, из пасти которой еще торчит перышко несчастной канарейки.

— Ну, конечно, Генри. Кто же еще? — Она отвела взгляд от Энн и осмотрела зал. — Ах, вот и он, рыцарь в сияющих доспехах.

— Я бы не стала использовать таких слов, чтобы описать мистера Оуэна, — сердито сказала Энн, не беспокоясь, что это может задеть миссис Фиш.

Миссис Фиш бросила на Энн проницательный взгляд.

— Да. Полагаю, вы бы не стали пользоваться именно этими словами. — Кивнув на прощание, она еще раз улыбнулась и ушла.

— Боже мой, Энн, будь осторожна. Ты же не хочешь сделать миссис Фиш своим врагом! — яростно выдохнула Беатрис.

— Мне наплевать на то, кого я могу сделать своим врагом, — сказала Энн, все еще раздумывая над информацией, которую сообщила миссис Фиш. Хелен была права — за тем, что ее опять принимают в обществе, стоит Генри. Она подумала, что он, вероятно, ждет от нее благодарности. Ну что ж, если он ждет от нее именно этого, ему придется ждать очень долго.

— Он снова сделал из меня дуру.

— Кто? Генри?

— Кто же еще? — сказала Энн, отыскав взглядом в толпе своего бывшего мужа. — Я абсолютно уверена, что каждый из присутствующих уже знает, почему меня вновь признали в обществе. Пожалел! Он меня пожалел. Как он смеет теперь вмешиваться и помогать мне, когда сам был причиной всех моих несчастий?

Беатрис смотрела на Энн большими глазами, она не ожидала от подруги такой откровенной злобы. Энн сотни раз говорила, что ненавидит Генри, но это были просто слова. Сейчас Беатрис буквально видела черное облако ненависти, окружающее подругу.

— Энн, прошу тебя, не совершай необдуманных поступков, — мягко уговаривала ее Беатрис.

Энн бросила на подругу быстрый взгляд, закрыла глаза, сделала глубокий вдох и сказала:

— Не буду. Но он заплатит мне за все. Обещаю тебе, Беа, он заплатит за то, что испортил мне жизнь.

И в эту минуту Беатрис пронзило воспоминание, которое она хранила в дальнем уголке памяти — одно из немногих хороших воспоминаний о человеке, которого она обычно называла не иначе, как «этот негодяй». Может быть, из-за злости в голосе Энн, а может испуганная тем, что эта нежная женщина может испытывать такую ярость, Беатрис захотелось защитить Генри. И она попыталась это сделать.

— Энн, когда Генри ухаживал за тобой, — начала Беатрис, не обращая внимания на гримасу, тут же исказившую лицо подруги, — я подслушала один разговор, который держала в секрете от тебя. Я не хотела тебя огорчать.

Энн не сводила с Генри глаз.

— Продолжай, — холодно промолвила она.

— Несколько его приятелей подшучивали над ним из-за того, что он ухаживал за тобой. Они говорили ужасные вещи о тебе и о причинах, по которым он собирается на тебе жениться. Он ответил им, что ты — единственный по-настоящему хороший человек, которого он когда-либо встречал, и посоветовал держать свое мнение про себя. Он сказал им, что если еще когда-нибудь услышит от них какую-нибудь гадость в твой адрес, то вобьет их слова им в глотку.

— Это ничего не значит. Защищая меня, он отстаивал собственное достоинство, — не совсем уверенно возразила Энн, — и это все равно не извиняет того, как он со мной поступил.

— Конечно, нет! Я рассказала тебе об этом для того, чтобы ты не думала, будто он помог тебе только из жалости. Мне он не кажется человеком, которым может двигать жалость.

— О да, Генри Оуэн действовал из альтруистических побуждений! Он ведь такой добрый и сострадательный, — не скрывая сарказма, рассмеялась Энн.

— Кому-то, похоже, очень обидно, — сказала Беатрис, поднимая брови.

Энн вздохнула, а потом рассмеялась, прогоняя плохое настроение:

— Мне обидно, и я очень сердита. И это состояние мне нравится.

— Предупреди меня, когда твое состояние перестанет тебе нравиться.

— Я думаю, мое состояние отныне всегда будет устраивать меня, — сказала Энн, глядя на Генри. Она не обратила внимания на то, как затрепетало ее сердце, предпочитая лелеять свой гнев, который так долго жил в душе.

Алекс улыбнулся, наблюдая за попытками Генри сделать вид, что он совсем не смотрит на Энн, а разглядывает разодетых в шифон, шелк и атлас ньюпортских красавиц.

— Она здесь. Я уже видел ее с подругой беседующими с миссис Фиш.

Генри еле сдержал стон.

— Тогда она, должно быть, уже знает. Мне следовало бы догадаться, что они не смогут удержать такое событие в тайне. А ведь я просил об этом, но миссис Фиш просто рассмеялась мне в лицо.

— Зачем держать это в секрете? Я уверен, когда Энн поймет, что ты помог ей вернуться в общество, она будет тебе благодарна.

— Я так не думаю, — возразил Генри, глядя на Энн. — Боюсь, теперь я последний человек на земле, помощь которого она хотела бы принять.

— Давай проверим твои выводы. Это превосходная возможность для меня завоевать ее расположение. Я расскажу ей, каким отвратительным мне кажется то, что ты сделал, и она бросится в мои объятия еще до конца вечера.

Генри иронично взглянул на Алекса:

— Ты уже заявлял что-то такое в прошлый раз. Но, насколько я помню, она закончила вечер в моих объятиях.

— Это было частью ее плана. Сейчас, я уверен, она будет более благосклонна к моим ухаживаниям.

Генри крепко сжал губы, зная, что если будет продолжать разговор в таком тоне, ему придется прямо объяснить Алексу, что именно он думает о его «ухаживаниях». Генри не понимал, почему его так волнует то, что Алекс хочет приударить за Энн. Он знал, что у него самого ничего с ней не получится. Он подозревал, что она ненавидит его, и напомнил себе, что у нее есть на это полное право. Но тот поцелуй так взволновал его! Поцелуй, который ему следовало бы забыть еще позавчера, но он до сих пор не мог выбросить его из головы. Неужели тот восторг, с которым она отвечала на его поцелуй, был игрой? В тот момент он был уверен, что вызвал у нее ответное чувство. Возможно, то был самообман. И лишь в его воображении существовали эти восхищенные глаза, эти нежные открытые губы, эти гибкие пальцы, ласкавшие его шею.

«Где это она научилась так целоваться?» — подумал он вдруг. В одном он мог быть абсолютно уверен — не он был её учителем.

— Вперед, трус. Оркестр вот-вот начнет играть, а я намерен пригласить ее на первый танец, — звенящим от смеха голосом подзадоривал друга Алекс. — Ты можешь пригласить другую, если хочешь.

Генри заставил себя улыбнуться:

— Сегодня вечером мисс Лейден выглядит необыкновенно прелестной.

Алекс перевел взгляд с Энн на Беатрис.

— Ей не следует носить пастельные тона, — нахмурился он.

Чего Генри никак не ожидал увидеть, когда они подошли к Энн, так это приветливой улыбки — столь же ослепительной, сколь фальшивой.

— Вам нужно поработать над этой улыбкой, если вы хотите, чтобы ей верили, — прошептал Генри ей на ушко. Энн напряглась, и Генри уловил лёгкий вздох, но когда он отстранился и взглянул на нее, на ее лице сияла все та же улыбка.

— Вы чудесно выглядите, мисс Фостер, — церемонно сказал Алекс и поклонился Энн, почти оттолкнув Генри. — Вы тоже, — добавил он, небрежно кивнув Беатрис. Генри посмотрел на Алекса тяжелым взглядом, а затем повернулся к Беатрис.

— Простите Алекса, у него было трудное детство, — серьезно сказал Генри.

Беатрис улыбнулась сарказму, так явно прозвучавшему в шутке Генри.

— Если бы я потратила, хотя бы минуту на мысль о том, что думает обо мне мистер Хенли, эта минута была бы потрачена напрасно, — сказала она.

Генри взял Беатрис под руку и отвел ее в сторону от Алекса и Энн, которые, казалось, были в восторге друг от друга.

— Я вижу, сегодня все идет хорошо, — многозначительным тоном произнес он.

— Да, — ответила Беатрис, — Хотя должна предупредить вас, что Энн не слишком довольна тем, что именно вы устроили ее внезапное признание обществом.

— Я тоже так думаю, — согласился он и, не удержавшись, бросил взгляд на свою бывшую жену. Она была прекрасна в своем кремовом платье, оттеняющем ее безупречную, сияющую в мягком свете газовых фонарей бального зала, кожу. Энн была занята беседой с Алексом и не могла видеть, что Генри не отрывает от нее взгляда.

— Трудно поверить, что это та же женщина, с которой вы встретились два года назад, не правда ли? — заметила Беатрис.

— Да. Но осталась ли жива милая внутренняя сущность Энн Фостер или я уничтожил и ее? — неуверенно улыбнулся Генри.

Он продолжал смотреть на Энн, поэтому не заметил задумчивого взгляда, которым наградила его Беатрис. Она улыбнулась, увидев недовольство, отразившееся на лице мистера Оуэна, когда Алекс повел Энн к танцевальной площадке, властно положив руку ей на талию.

Наконец Генри повернулся к Беатрис.

— Не хотите ли потанцевать? — спросил он.

— Вы не думаете, что это будет выглядеть несколько нелепо? Я хотела сказать, не будут ли окружающие думать, что в качестве танцевальных партнеров наша четверка выглядит странно?

— Мне наплевать, простите, мне все равно, что подумают обо мне. Но, если вас это беспокоит…

— Я произвожу на вас впечатление человека, которого беспокоит, что скажут окружающие? — рассмеялась Беатрис.

— Нет. Но вас беспокоит, что скажут об Энн. И в этом вопросе, мне кажется, мы с вами солидарны.

— Мистер Оуэн, если бы вас, хоть в малейшей степени беспокоило, что скажут люди об Энн, вы бы не предали ее. И, хотя я благодарна вам за то, что вы сделали вчера, я не простила вам того, что вы сделали два года назад. И никогда не прощу.

— Должен заметить, что полностью с вами согласен, — поморщился Генри, — и думаю, я никогда не смогу простить себе этого сам.

Беатрис позволила Генри проводить ее на танцевальную площадку только потому, что ему удалось поразить ее еще раз. Если она не будет внимательна, и так пойдет дальше, она не только простит Генри, но и найдет его заслуживающим ее дружбы. Снова и снова она заставляла себя вспоминать, что он — «тот самый негодяй».

Они танцевали уже довольно долго, когда Беатрис осознала, что Генри взглянул на нее всего пару раз. Его глаза были прикованы к Энн, которая, в свою очередь, не отрывала взгляда от Алекса. Беатрис захотелось ущипнуть подругу, чтобы напомнить ей о том, что она должна влюбить в себя именно Генри, а отнюдь не его лучшего друга.

— Я думала, что правила хорошего тона требуют от кавалера смотреть на ту даму, с которой он танцует сейчас, а не на ту, с которой хотел бы танцевать, — сказала Беатрис понимающе улыбаясь.

Генри удивленно взглянул на нее и покраснел. Сейчас выражение его лица было как у провинившегося мальчишки, и Беатрис вновь не смогла сдержать улыбки, понимая, что он вызывает у нее симпатию. Много ли времени ему понадобится для того, чтобы вызвать симпатию у Энн?

Энн, лицо которой раскраснелось оттого, что она вот уже час непрерывно танцевала, наконец попросила передышки и направилась за бокалом пунша. Беатрис присоединилась к ней.

— Как чувствует себя королева бала?

Энн хотелось бы, чтобы неожиданная популярность вызывала у нее отвращение, но ей было слишком весело.

— Чудесно, — честно призналась она. — Наверное, я самая легкомысленная девушка в мире, но сейчас меня ни капельки не беспокоит, что те же самые мужчины совершенно игнорировали меня, когда я в последний раз была здесь. Это ужасно, правда?

— Вовсе нет. Ты достойна удовольствий и развлечений, — сказала Беатрис, легонько пожимая подруге руку. — Мне кажется, что все мужчины в этом зале без ума от тебя.

— От новой меня, — вздохнула Энн, вдруг вспомнив свою прошлую жизнь.

Несмотря на сегодняшнее хорошее настроение, она не могла не думать о том ужасе, который ей довелось пережить прежде, о тех моментах, когда она затягивала себя в жесткий корсет в отчаянной попытке выглядеть привлекательной. Она столько времени провела, делая вид, что ей весело стоять с другими неприглашенными танцевать девушками, что, в конце концов, привыкла к этому. Но ей всегда было очень обидно.

А потом она встретила Генри Оуэна. Красивый и богатый Генри, заставлявший ее смеяться и приглашавший ее танцевать, влюбил в себя Энн в тот самый момент, когда в первый раз рассмеялся в ответ на ее остроумное замечание. Она никогда не забудет ту толстую девушку, которая послужила Генри мгновенным пропуском к наследству.

Энн до сих пор помнила, как смотрела на него тогда, как чувствовала, что любовь переполняет ее.

«Вы — единственный человек, с которым мне интересно беседовать», — сказал он ей. И эти слова прозвучали для нее музыкой. Он говорил так, как ей казалось и должен говорить влюбленный. Эти воспоминания заставили Энн вспыхнуть от стыда и гнева.

— О, только не обращай весь свой гнев на меня! — воскликнула Беатрис, заметив грозное выражение на лице подруги. — Ведь если ты помнишь, я тоже помогала создавать твой новый образ, хоть любила тебя и прежде. Ну, право же, Энн!

Энн улыбнулась, отгоняя мрачные мысли прочь. Ей действительно хотелось, хотя бы сегодня, забыть о девушке, которой она была, и наслаждаться ощущением собственной красоты.

— Хорошо, — пообещала она, — сердитого лица больше не будет.

— Это уже лучше. — Они отпили по глотку пунша, и Беатрис обратилась к теме, которую они весь вечер старательно избегали. — Я заметила, что ты танцевала почти со всеми мужчинами, за исключением мистера Оуэна.

— Ты имеешь в виду «этого негодяя»? Когда это он успел стать «мистером Оуэном?» Между прочим, он не приглашал меня, — честно призналась Энн.

— Я видела, как он подходил к тебе раз пять или шесть, но ты тут же принимала чье-нибудь приглашение. Знаешь, Энн, если ты собираешься выполнить наш план, тебе придется, по крайней мере, разговаривать с Генри.

— Думаю, придется, — невесело улыбнулась Энн.

— Разве ты не хочешь продолжать нашу игру?

— Конечно, хочу. Просто в данный момент мне слишком трудно с ним общаться.

Это было только частью правды, и Энн это хорошо понимала. Несмотря на ее антипатию по отношению к Генри, всякий раз, когда она чувствовала на себе его взгляд, ее охватывал трепет, она тут же вспоминала его поцелуи.

— Он направляется к нам, — прошептала Беатрис.

Энн взяла себя в руки и одарила Генри самой обольстительной из своих улыбок.

— Уже лучше, — похвалил он, усмехаясь одними глазами.

Ее наигранная приветливость тут же испарилась.

— Если вы подошли для того, чтобы пригласить меня танцевать, мой ответ — нет. Мы уже дали окружающим достаточно пищи для разговоров. Что они подумают, если увидят нас танцующими? Достаточно плохо уже то, что мы посещаем одни и те же приемы. Пожалуйста, оставьте меня в покое, мистер Оуэн, Вы ставите меня в неловкое положение.

Что-то промелькнуло в его глазах, когда он поклонился ей, и Энн почувствовала острую необходимость сказать ему, что она не хотела быть такой грубой.

— Примите мои извинения, мисс Фостер, — сказал он светским тоном, — но я подошел к вам, милые дамы, чтобы пригласить на танец мисс Лейден. — Он повернулся к Беатрис. — Вы не откажете мне?

Беатрис неуверенно взглянула на Энн. В конце концов, она подала Генри руку и позволила отвести себя на танцевальную площадку. Энн смотрела им вслед, не зная, на кого она больше сердится, на него — за все его прошлые прегрешения, на Беатрис — за то, что так охотно пошла танцевать с ним, или на себя — за то, что хочет оказаться в его объятиях.

И снова Беатрис обнаружила, что внимание Генри приковано к Энн.

— Вы действительно хотели пригласить на танец меня, мистер Оуэн?

— Обещайте мне, что не обидитесь.

— Обещаю.

— Тогда я должен подтвердить ваши подозрения. Я хотел пригласить мисс Фостер.

— Она очень…

— Разгневана? Да.

Беатрис вдруг захотелось предупредить Генри, но она быстро справилась с собой. Выражение, промелькнувшее в его глазах, подсказало Беатрис, что бессердечного мистера Оуэна задел отказ Энн. Ей вновь пришлось напомнить себе, что Генри заслужил то, что Энн планирует с ним сделать.

— Я думаю, что вы заслужили ее гнев.

— Я тоже так думаю.

Беатрис нахмурилась.

— Если вы будете соглашаться со мной каждый раз, когда и говорю о нас что-то ужасное, мне будет довольно трудно продолжать ненавидеть вас, — сказала она прежде, чем поняла, как глупо это звучит.

— Я не рассчитывал на это, мисс Лейден.

Беатрис иронично усмехнулась.

— Вы хотите убедить меня, что заслуживаете прощения. Извините меня и Энн за то, что мы несколько подозрительны по отношению к вам. В конце концов, вы женились на Энн ради денег. Вы ничем не лучше остальных охотников за приданым.

— Должен напомнить вам, что я женился, чтобы получить мое собственное состояние, а не состояние Энн, — голос Генри дрожал от еле сдерживаемого гнева.

— И вы думаете, это может служить оправданием? — язвительно поинтересовалась Беатрис. Все ее хорошее настроение мгновенно улетучилось.

— Едва ли. Но, если бы мне пришлось оказаться в тех же обстоятельствах вновь, я поступил бы так же, Правда, я бы уладил развод по-другому. Я очень сожалею, что ей пришлось пережить тяжелые последствия развода, но между нами не было настоящего чувства. Вряд ли я разбил ей сердце.

К большому облегчению Беатрис, она почувствовала, что ненависть к этому человеку вспыхнула в ней с новой силой.

— Я не могу согласиться с вами. Как вы думаете, что должно случиться с сердцем девушки, если родители выгоняют ее из собственного дома? Если все ее друзья отказались от нее? Если все ее надежды и мечты о семье и детях разбиты? Вы могли жениться на ком угодно. Почему на Энн? Почему именно на ней?

— Она сама этого хотела, — горько усмехнулся Генри.

— Но вы-то не хотели жениться на ней! Я долго думала о том, почему вы выбрали именно ее. Тогда Энн не была даже хорошенькой. Я ее лучшая подруга, но и я понимала, что она… — Беатрис заметила выражение вины, появившееся на лице Генри, и побелела, пронзенная внезапной догадкой. — Боже мой! Вы выбрали ее именно потому, что она была некрасивой. — По его реакции девушка поняла, что не ошиблась. — Вы подумали, что она не станет поднимать шума? Она и не поднимала. Толстая девушка не может иметь чувств, так вы думали? Если она когда-нибудь узнает… — Беатрис затрясла головой, не желая верить в то, что он так очевидно признал сейчас.

— Она не узнает.

Слезы навернулись Беатрис на глаза. Этот человек женился на Энн, выбрал ее из десятков других женщин просто потому, что знал, она не будет выдвигать ему никаких требований по той простой причине, что она некрасива!

— Вы мне отвратительны, — процедила она.

Генри смотрел в сторону, избегая встретиться с ней взглядом.

— Я уже слышал об этом.

И именно потому, что она так сильно ненавидела его сейчас, она сделала вид, что у нее вырвался возглас недоумения:

— Поверить не могу, что вы ей все еще небезразличны!

Генри вскинул голову, и Беатрис едва не вскрикнула от предчувствия победы.

— Я не стану говорить ей сейчас, насколько вы ужасны, но сделаю все, что в моих силах, чтобы уберечь ее от общения с вами.

Она отвернулась, удовлетворенно улыбаясь. Ничто так не интригует мужчину, как мысль, что ему не дадут того, чего он больше всего хочет. Их план удался!

Глава VIII

— Я уезжаю с этого острова ко всем чертам, — сказал Генри Алексу, когда они шли по Белльвю.

— Прямо сейчас, когда вы с мисс Лейден стали так близки?

— Меня не интересует мисс Лейден. И никакая другая мисс.

Алекс недоверчиво хмыкнул, чем привел Генри в еще большее раздражение.

— Только не говори мне, что ты едешь в Нью-Йорк.

— Я еду на Джеймстаун. Рабочие должны начать работы по укреплению фундамента на этой неделе, и я хочу при этом присутствовать, — сказал Генри, поворачивая к причалу, где стояла на якоре его маленькая одномачтовая яхта.

— Ах, туда… Ты отплываешь сегодня вечером?

— Да. Плыть совсем недалеко, и при почти полной луне, хорошо освещающей залив, это будет нетрудно.

Алекс остановился, наблюдая, как Генри целеустремленно идет к бухте.

— Я навещу тебя, — крикнул он вдогонку. — Не будешь возражать, если привезу с собой гостью? — Он едва удержался от смеха, когда Генри резко остановился и повернулся.

— Если ты привезешь в «Морской Утес» Энн, я изобью тебя. Предупреждаю тебя серьезно, Алекс.

— Разве я на такое способен? — спросил Алекс, изображая абсолютную невинность.

Генри послал другу на прощание угрожающий взгляд и направился к причалу. Он думал, что нужно поскорее убраться отсюда, пока он еще не сделал ничего такого, о чем впоследствии будет жалеть. Он должен выбросить эту женщину из головы. Ему нет до нее дела. Все это глупости. Но он с ума сходил сегодня на балу, видя, как она танцует со всеми этими мужчинами. Он надеялся, что Беатрис не расскажет Энн о том, каким мерзавцем он показал себя два года назад. Она слишком любит Энн и не станет причинять подруге лишнюю боль.

* * *

— Я сказала ему, что ты к нему неравнодушна, — объявила Беатрис, воспользовавшись перерывом между двумя ослепительными вспышками фейерверка.

Энн всем телом повернулась к подруге, открыв рот от удивления.

— Что ты сказала?

— Я хотела вернуть нашему плану правильное направление, — важно ответила Беатрис, довольная своей выдумкой.

Энн с минуту молчала, прикусив губу, раздумывая, рассердиться ей или обрадоваться. Переждав грохот очередного залпа, она спросила:

— И что он на это ответил?

— Ничего, но выглядел весьма заинтересованным.

Энн попыталась скрыть свое разочарование.

— Он совсем ничего не сказал?

Беатрис немного подумала и ответила:

— Нет. Я совершенно в этом уверена. Но, поверь мне, я видела, что он заинтригован.

Перебирая пальцами пушистый плед, Энн незаметно осматривала толпу гостей, пытаясь отыскать Генри. Луна заливала запрокинутые к небу лица призрачным светом, но, когда взрывались ракеты, становилось светло, почти как днем. Тут и там мелькали огоньки сигар, но ни одна из них не принадлежала ее бывшему мужу.

— Не кажется ли тебе странным, что Алекс, похоже, заинтересовался мной? — спросила Энн.

— Он ведет себя так, чтобы досадить Генри. Этот человек испытывает удовольствие, если ему удается вывести кого-нибудь из себя.

— Это не слишком лестно для меня, — улыбнулась Энн. — Боюсь, мысль о том, что ему может нравиться общаться со мной, никогда не приходила тебе в голову. — Лицо Беатрис мгновенно приобрело протестующее выражение, но Энн, смеясь, продолжила: — Но ты, пожалуй, права. Я тоже почувствовала какую-то неестественность в его преувеличенном внимании ко мне.

— В одном ты можешь быть совершенно уверена, — сказала Беатрис, — Генри абсолютно не интересуется мною. Он глаз с тебя не сводил весь вечер и выглядел весьма раздраженным, когда ты танцевала с Алексом. Так что нам будет совсем нетрудно затащить барашка на бойню.

Энн недовольно поморщилась.

— Мне бы хотелось, чтобы твои определения не были столь натуралистичными.

— Он заслужил то, что мы собираемся с ним сделать. Он заслужил гораздо большего. Я признаю, что он красив, и даже слишком. Но внутри он — гнилой. Иначе и быть не может, ведь он причинил тебе столько горя.

Энн сидела, обхватив руками колени, и злилась на себя за то, что не может поддерживать в себе гнев постоянно. Еще совсем недавно ей хотелось обрушить на голову этого человека все кары небесные, а сейчас тот факт, что ему не безразличен ее интерес к нему, заставил ее сердце дрогнуть. «Я слишком жалостлива, — с отвращением подумала Энн, — если меня так легко растрогать».

— Тебе придется укреплять мой боевой дух, — обратилась она к Беатрис. — Напоминай мне почаще, какой Генри мерзавец.

— Нет в тебе ни грамма жестокости, — сокрушалась Беатрис. — Этот человек сломал тебе жизнь, Энн. Он не заслуживает снисхождения! — тут же принялась за дело подруга.

Они еще некоторое время посидели на берегу, восторгаясь вместе со всеми красотой фейерверка. Дым от взрывов петард смешался с запахом водорослей. Этот аромат навеял на Энн меланхолическое настроение.

Раньше она всегда с нетерпением ждала наступления летнего сезона в Ньюпорте, но ее мечты о том, как она его проведет, никогда не сбывались. Ее сестры были гораздо старше. И из-за обилия событий и развлечений у них никогда не оставалось времени для нее. Жестокие правы ньюпортского общества не касались ее семьи до тех пор, пока не произошел весь этот кошмар с ее разводом. Летние запахи, наполняющие этот теплый вечер, отозвались в ее сердце тоской по тому времени, когда она была слишком юной и наивной и представить себе не могла событий, случившихся с ней за два прошедших года.

— Ох, чем это так неприятно вдруг запахло? — сказала Беатрис, сморщив нос.

— Это водоросли, — задумчиво отозвалась Энн. — Я знаю, что многие терпеть не могут этот запах, а мне он нравится.

— О Господи, Энн. У тебя, наверное, насморк! — фыркнула Беатрис, прикрывая свой изящный носик перчаткой. — Мне сейчас станет дурно.

— Тогда давай найдем твоего брата и поедем домой. Ты знаешь, где он может быть?

— Томас, скорее всего, вертится вокруг той девицы — Карлайл, такой же противной, как этот запах.

Энн рассмеялась и помогла подруге подняться на ноги. Они осторожно, чтобы не испачкать песком окружающих, вытряхнули и сложили свои пледы.

— А мне кажется, они с твоим братом — очаровательная пара. Он так мило за ней ухаживает, — возразила Энн.

— Мне все это отвратительно, — настаивала Беатрис.

— Не нужно так злиться, Беа, ты просто еще никогда не была влюблена, — примирительно сказала Энн.

— Все, что я знаю о любви, нисколько меня не привлекает, — ответила Беатрис, отряхивая юбку.

Подруги побрели, увязая в мягком песке, но направлению к тому месту, где расположилось семейство Карлайл. В этот момент небо ярко осветилось последней вспышкой фейерверка. Глаза всех присутствующих устремились вверх. Энн вдруг заметила человека, стоящего поодаль и смотрящего вовсе не на фейерверк.

То был Алекс Хенли. В расстегнутом пиджаке, без галстука в эту минуту он очень напомнил ей Генри. Он стоял, свободно опустив руки, внимательно и почти сердито глядя на кого-то. Энн из любопытства проследила за его взглядом и обнаружила, что он смотрит на Беатрис. Ее подруга, наклонив голову, осторожно пробиралась среди покрывал и пледов, расстеленных на берегу, и не видела Алекса, пока не поравнялась с ним. Он что-то сказал, и Энн заметила, как у Беатрис напряглась спина. Она была слишком далеко от них, чтобы услышать их разговор, но догадывалась, что он не был дружеским.

— О чем вы говорили? — спросила Энн, подойдя к подруге.

— Представь себе, у него хватило наглости поинтересоваться, почему мы здесь без сопровождения. Я сообщила ему, что мой брат находится всего в нескольких метрах отсюда. Он еще будет читать мне лекции о правилах хорошего тона, нахал. Он определенно поставил себе целью вывести меня из терпения.

— Мне не кажется, что он получает удовольствие от ссор с тобой.

— Ну, раз я так сильно не нравлюсь ему, пусть держит свои чувства при себе, — фыркнула Беатрис, и Энн встревожилась. Ей показалось, что голос подруги подрагивает от сдерживаемых слез. Однако, внимательно посмотрев на Беатрис, она с облегчением увидела, что ее лицо спокойно.

— Я думаю, что ты ему нравишься, — сказала Энн, — Возможно, он действительно беспокоился о тебе. — При этих словах во взгляде Беатрис мелькнула тень надежды, но, словно спохватившись, она тут же нахмурилась.

— Единственный человек, о котором он способен беспокоиться, — это он сам, — снова фыркнула Беатрис и пошла быстрее. Каждое ее движение, казалось, говорило: «Ах, как и сейчас сердита!»

Энн оглянулась на Алекса, но он уже ушел.

* * *

Генри любил ночное море. В спокойной воде залива, отражающей свет луны и далеких береговых огней, он всегда ощущал что-то волшебное. Вот и сейчас в полной тишине слышались только мягкие хлопки паруса, скрип натянутых снастей и плеск воды, рассекаемой корпусом яхты.

«Морской Утес» располагался на юго-восточном берегу Джеймстауна и скорее не на утесе, а на обрывистом холме. Генри всегда считал, что название «Морской Утес» больше говорит о тщеславии деда и очень мало отражает действительную сущность дома, который был весьма скромным, даже по меркам тех лет, когда был построен. Почва под домом постепенно выветривалась суровыми северо-восточными ветрами и вымывалась штормами и ураганами. Каменный, облицованный деревом фасад смотрел на залив и позволял любоваться панорамой Ньюпорта, а сосны, плотным строем окружавшие особи я и, придавали всему пейзажу строгий и торжественный вид.

Несмотря на сравнительно небольшое расстояние от Ньюпорта, Джеймстаун находился как будто в другом мире. Маленький остров только недавно начал привлекать к себе внимание богатых людей. Те, кто находил ньюпортское общество слишком претенциозным и абсурдным, предпочитали строить свои загородные дома на Джеймстауне. Остров приютил интеллектуалов и людей искусства. Предметом гордости островитян были три роскошных отеля, открытых, правда, только во время летнего сезона. Единственная улица по ночам освещалась фонарями тоже только в летние месяцы — из соображений экономии.

К «Морскому Утесу» не было других подъездных путей, кроме моря. Он был настоящим убежищем от шума и суеты Нью-Йорка, местом, где можно было не обсуждать дела, Уолл-стрит, капиталовложения и даже не думать о них, по крайней мере, несколько дней. Бросая якорь в крошечной бухточке под «Морским Утесом», Генри всегда чувствовал себя так, словно спрятался от всего мира. И сегодняшний вечер не был исключением.

В доме было темно, фонарь горел только над входной дверью. Генри держал всего лишь четверых слуг — повара, двух горничных и «мастера на все руки» по имени Пелег Браун, который потерял правую ногу во время Гражданской Войны, когда ему шел всего двадцать первый год. Браун уже спешил к нему в маленькой шлюпке, и в тишине был отчетливо слышен плеск весел. Он всегда безошибочно определял, когда Генри бросал якорь у родного берега, и сам говаривал, что нюхом чует его приближение. И его ничуть не смущал тот факт, что прошлым летом он никак не отреагировал на запах издохшего под крыльцом опоссума.

— Добрый вечер, мистер Браун, — крикнул Генри.

— И вам того же, сэр, — ответил Браун, подойдя вплотную к яхте.

Генри перебрался в шлюпку и отобрал весла у Брауна, страдающего артритом, но никогда не признающегося в том, что у него что-нибудь болит. В первый раз, когда Генри попросил у него весла, мотивируя это тем, что заплывает жирком и нуждается в физических упражнениях, Браун только сверкнул на него глазами из-под кустистых бровей и отдал весла без возражений. Именно потому, что старый слуга не стал спорить, Генри понял, как сильно он страдает от боли. С тех пор он всегда садился на весла, когда ему нужно было попасть на яхту или с яхты на берег.

— Как идет работа по укреплению фундамента?

— Совсем не идет, — ответил Браун. — Рабочих забрали для выполнения, как мне сказали, какого-то особо срочного дела. — Манера, в которой Браун излагал эту информацию, выдавала, что сам он сильно сомневается в существовании «особо срочного дела». Затем он без всякой паузы «обрадовал» Генри новостью. — Здесь мистер Оуэн. — Генри даже показалось, что старик с удовольствием сообщил ему об этом нежданном госте.

— Мой дед здесь? Вероятно, мне стоит вернуться в Ньюпорт.

Браун неодобрительно закряхтел.

— Он приехал в сопровождении целой команды. Врач, сиделка и тот тощий секретарь, Вильямсон. Этот Вильямсон сразу начал шарить по подвалам, наверное, выискивал чего-нибудь выпить. И выглядит он как-то странно.

— Вильямсон не пьет, Браун.

Старик недоверчиво засопел. Браун не испытывал уважения к мужчинам, которые не работали руками или, по крайней мере, не пачкали их время от времени черной работой, чего с Вильямсоном явно никогда не случалось. Генри завоевал расположение Брауна раз и навсегда, когда пришел домой весь в пыли и грязи, со стертыми в кровь ладонями. Он тогда помогал рабочим с установкой крепежных сооружений, призванных остановить процесс вымывание грунта, в результате которого «Морской Утес» мог в любую минуту свалиться в воду.

— Дед упомянул о причине своего визита? — спросил Генри.

— Мне он не сказал ни слова, только спросил, где вы. Честно говоря, он выглядит как человек, стоящий одной ногой в могиле.

Это несколько отрезвило Генри. Несмотря на ненависть, которую он, как ему казалось, испытывал к деду, ему не хотелось признавать тот факт, что старик умирает. Смерть противника обесценит победу. Генри не очень хотелось признаваться, в этом даже самому себе, но стычки с дедом поднимали его в собственных глазах, тем более, после того, как он увидел проблеск уважения в глазах старика во время их последней беседы или, точнее, ссоры. Мысль о том, что дед приехал в «Морской Утес», чтобы в последний раз увидеть внука или, что даже хуже, умереть здесь, неожиданно для него самого причинила Генри настоящее огорчение.

Вильямсон встретил его у входной двери с масляной лампой в руках, неровный свет которой освещал его длинное худое лицо, придавая ему несколько зловещее выражение.

— Ваш дедушка здесь, — невозмутимо сообщил он.

— Я уже слышал об этом. Старик не считает нужным предупреждать о своих визитах?

Вильямсон, ничего не сказав в ответ, отступил назад, как будто Генри гость, и он приглашает его войти в свой дом. Генри насмешливо взглянул на него, вошел, и бросил пиджак и шляпу на перила лестницы, ведущей на второй этаж. Ощущая присутствие деда в доме, он чувствовал себя неуютно. Он не виделся со стариком уже два года, со времени подписания бумаг о вступлении в наследство. Правда, они довольно часто писали друг другу, и Генри подозревал, что дед достаточно успешно вставляет палки в колеса его отчаянным попыткам реконструировать берег, на котором стоит «Морской Утес».

В своих письмах Генри отказывался что-либо сообщать Артуру Оуэну о старом доме. Он был убежден: все эти странные задержки с выполнением работ, несоблюдение сроков подрядчиками, срывы поставок материалов имеют прямое отношение к его деду. Но, невзирая на свое раздражение, Генри не мог не испытывать уважения к потрясающей настойчивости, благодаря которой дед ухитрился затянуть восстановительные работы почти на полгода. Целые бригады строителей исчезали бесследно, два архитектора внезапно отказались от работы над проектом, несмотря на огромный гонорар, предложенный им Генри, а суда со строительными материалами таинственным образом исчезали в пути. Генри встречал каждое препятствие с чувством спокойной покорности судьбе и только снимал шляпу перед изобретательностью старика, который в это время, несомненно, довольно потирал руки. Теперь, когда дом был уже в достаточной мере укреплен, Генри мог позволить себе повременить с окончанием восстановительных работ. Ни один ураган не сможет теперь разрушить фундамент. Все остальное может подождать — согревала Генри злорадная мысль — до того времени, когда Артур Оуэн отойдет в мир иной и станет переворачиваться в гробу оттого, что внук счастливо живет в столь ненавистном ему доме.

— Мистер Оуэн попросил, чтобы его разбудили, когда вы вернетесь домой. Я распорядился, чтобы сиделка не забыла об этом. Будьте любезны следовать за мной, — Вильямсон отвесил церемонный поклон.

Генри сдержался, не желая делать замечаний слуге своего деда за бестактное поведение, и лишь нервно пожевал губами. Но любопытство победило, и он последовал за Вильямсоном. Что же такое важное могло случиться, что никак не может подождать до утра? Генри шел за Вильямсоном по широкой лестнице, стонущей и потрескивающей под их шагами. Мягкая нежно-зеленая ковровая дорожка, давно уже купленная Генри, стояла в углу, свернутая в рулон в ожидании своего часа.

Генри не удивился, когда понял, что Вильямсон идет в его собственную спальню, где, разумеется, и расположился дед. Старик сидел в постели, красная пижамная куртка придавала розовый оттенок морщинистому бледному лицу. Генри заметил, как ярко освещена комната, и ему пришло в голову, что его экономный дед не слишком считает чужие деньги.

— Дом выглядит чудесно, — сказал Артур бесцветным голосом. Но Генри, привычный к своеобразному чувству юмора своего деда, улыбнулся.

— Мне пришлось здорово поработать, чтобы привести его в приличное состояние, — отозвался Генри, стараясь сохранить невозмутимое выражение лица. — Ты приехал с инспекцией?

— Нет. Я приехал умирать.

Что-то в голосе и глазах старика заставило Генри поверить, что это не шутка.

— Почему именно сюда? Ты ведь всегда ненавидел «Морской Утес».

— Я лгал.

Генри хмуро взглянул на Артура.

— А если я тебя выставлю? В конце концов, это мой дом, — напомнил Генри.

— «Морской Утес» не станет твоим до тех пор, пока я не буду лежать в могиле. Ты знаешь это так же хорошо, как и я.

Руки Артура бессознательно двигались по одеялу. Он выглядел совершенно обессиленным, и, казалось, тонул в подушках. Рядом с постелью вдруг появилась сиделка, которую Генри ранее не заметил.

— Вы слишком устали, мистер Оуэн, — мягко, но властно сказала пожилая женщина с пушистыми седыми волосами, выбивающимися из-под белоснежного крахмального чепчика. Она показалась Генри сказочной старушкой — пухленькой, с ямочками на розовых щечках. Артур улыбнулся ей так нежно, что Генри изумился — он никогда не видел такого выражения на лице деда.

— На сегодня — достаточно. Вы сможете продолжить беседу завтра утром, — продолжала она, и улыбка Артура стала еще нежнее.

— Она — настоящий дракон, — заявил Артур с явным удовольствием.

Генри взглянул на сиделку и с удивлением заметил слезы, наполнившие ее глаза, когда она отвернулась. После ее ухода Артур сказал:

— Если бы я не умирал, то женился бы на ней. — Старик посмотрел на оторопелое лицо Генри и довольно рассмеялся. Потом, став серьезным, он отчеканил: — Все, что я делал, Генри, имело причину. Все. — Он закрыл, глаза, давая понять, что аудиенция закончена.

Генри постоял с минуту, пытаясь понять, что означало это необычно торжественное заявление деда. Возможно, таким образом, старик пытался попросить у него прощения за свою жестокость? А может быть, он просто извинялся за свое неожиданное вторжение?

Когда Генри вышел из комнаты, сиделка стояла у двери, явно поджидая его. Глаза ее уже были сухими.

— Он действительно умирает? — спросил Генри, осознавая, что совсем не похож на убитого горем внука. Но ему было все равно.

— Да. Он перенес очередной тяжелый приступ месяц назад. Врачи говорят, что следующий, скорее всего, убьет его. Он очень слаб. Гораздо слабее, чем пытается выглядеть.

— Он всегда набирается сил, сражаясь со мной, — хмыкнул Генри.

Она удивленно посмотрела на него, словно не могла поверить, что они говорят об одном и том же человеке.

— Он только о вас и говорит. Он так вами гордится, — сообщила сиделка.

— Простите, не знаю, как к вам обращаться…

— Миссис Бредли. Я пять лет ухаживала за своим мужем, а потом Господь забрал его к себе, и я почувствовала себя совсем одинокой. И тогда я решила стать сиделкой, чтобы помогать страждущим.

У Генри создалось впечатление, что миссис Бредли — одна из тех добрых душ, которые не видят в других зла.

— Миссис Бредли, благодарю вас за заботу о моем дедушке.

— Иногда я спрашиваю себя, за что милосердный Господь посылает людям такие испытания? Особенно таким хорошим людям, как мистер Оуэн. Я уверена, он прожил хорошую жизнь. Дай Бог всем такую же.

Генри изо всех сил старался не выказать своего удивления. Что она такое говорит? Не может быть, что она говорит об Артуре Оуэне. Хороший человек? Это он-то? Всю свою жизнь Генри считал деда одним из самых холодных, скупых и бессердечных людей в мире. С возрастом его мнение несколько смягчилось, но все равно — он никогда бы не употребил применительно к этому суровому старику слово «хороший».

— Уже поздно. Я, пожалуй, пойду отдыхать. Мы увидимся с мистером Оуэном утром, если он захочет, конечно.

— Я уверена, он непременно захочет вас видеть. Врачи очень возражали против поездки сюда, но он ничего не хотел слышать. Возможно, я выхожу за рамки своих обязанностей, но, мне кажется, в ваших отношениях существует некая натянутость…

— Есть. Некая… — согласился Генри с изрядной долей сарказма.

— Я так и поняла. В его неудержимом желании приехать сюда чувствовалось отчаяние. Мне показалось, он ищет примирения.

— Миссис Бредли, я очень ценю вашу заботу о здоровье моего деда, но разногласия между нами довольно велики. Человек, о котором вы говорите, мне совершенно не знаком. Всю свою жизнь я знал другого Артура Оуэна.

Ямочки на щеках миссис Бредли исчезли.

— Простите меня, — пробормотала она.

— Я рад, что мы поняли друг друга, — отозвался Генри. Он кивнул сиделке в знак прощания и направился в единственную комнату на втором этаже, которая, кроме его собственной, была обставлена мебелью, надеясь, что ее не занял Вильямсон.

Из дневника Артура Оуэна

«Должно быть, тебе трудно читать такое о своей матери, узнавать, что она и дед предавали твоего отца самым отвратительным образом. Когда я возвращаюсь мыслями в те дни, мне кажется, что все это происходило не со мной. Я не мог сделать того, что сделал. Единственным обстоятельством, оправдывающим меня, может быть только временное помешательство. И именно это помешательство я пытаюсь тебе объяснить. Попробуй забыть, что женщина, о которой я пишу, — твоя мать. Тогда, возможно, ты сумеешь понять мою одержимость. Когда я пишу об этом, мне кажется, что все события произошли буквально вчера. До сих пор я с поразительной ясностью помню, что чувствовал в те первые дни… И во все дни, последовавшие за ними.

После случая в библиотеке Элизабет стала преувеличенно внимательна к твоему отцу. Я сознавал, конечно, что она пытается заставить меня ревновать. Позднее она рассказывала мне, как ее смешило то, что я отворачивался от них в моменты, когда она обнимала Уолтера в моем присутствии. Бедный Уолтер обычно смущался при столь внезапных проявлениях чувств со стороны своей прекрасной невесты. Он краснел, чувствовал себя неловко и напряженно и, в конце концов, отталкивал ее. Он даже извинился передо мной однажды за ее поведение, а мне хотелось выкрикнуть ему в лицо всю правду о том, что она сделала со мной, что она делает с нами обоими.

Три дня она не замечала моего Присутствия. Я испытывал смешанное чувство облегчения и раздражения. Видишь ли, мне уже не хватало ее внимания. И, хотя я полностью разгадал ее игру, я ужасно ее ревновал.

И вот, спустя три дня, поздним вечером, она появилась в дверях моей спальни в одном шелковом халате, надетом на батистовую ночную рубашку. Она сказала, что ее испугал какой-то шум снаружи. Ее прекрасные волосы были распущены. Она прижалась ко мне, положила голову мне на грудь, словно ища защиты, и сказала, что только рядом со мной чувствует себя в безопасности. Я стоял, одной рукой вцепившись в дверной косяк, а другой, сжимая ручку двери. Меня трясло от возбуждения. Она поцеловала меня в грудь, затем в шею. Я стоял, как под пытками. Я и сейчас, как наяву, слышу ее хрипловатый голос, молящий меня поцеловать ее. И я сделал это. Я целовал ее ещё и еще, как сумасшедший. А потом оттолкнул, сказал, что ненавижу ее. Потребовал оставить меня в покое, напомнил себе и ей, что она выходит замуж за Уолтера. Схватил за плечи и тряс так, что ее голова моталась из стороны в сторону, и мне казалось, что я готов убить ее.

Если бы Элизабет посмеялась надо мной тогда или, хотя бы, улыбнулась, я бы немедленно захлопнул перед ней дверь. Но она заплакала, не говоря ни слова, заплакала, глядя на меня переполненными страданием глазами. А после сказала, что любит меня и что ей стыдно так себя вести. Разве я не люблю ее, хоть немного? Неужели мне не понравились ее поцелуи? Неужели мне совсем не понравилось целовать ее? Если бы ты видел ее тогда… О Боже! Даже сейчас, зная все, что произошло потом, я не уверен, что мог бы сопротивляться ей. Можешь ли ты это себе представить?

Я подхватил ее на руки, захлопнул дверь, отнес на кровать и отдался сжигавшей меня страсти. Она оказалась девственницей, и это еще более распалило меня. Я готов был объявить Уолтеру, что жениться должен я, а не он. Но, когда я рассказал об этом Элизабет, она посмотрела на меня так, будто я рассказал ей что-то очень смешное. Она рассмеялась и заявила, что я, конечно, очень милый, но слишком мягкотелый, потому что позволил себе обмануться женскими слезами. Даже Уолтер не был столь доверчивым. Она говорила, что восхищается мною, но, конечно же, не может выйти за меня. Я слишком стар и слишком серьезен.

Она поблагодарила меня и ушла, а я поклялся никогда больше не прикасаться к ней. Но, даже произнося эту клятву, я уже знал, что нарушу ее. Я был отчаянно влюблен и верил, что смогу заставить ее полюбить меня сильнее, чем Уолтера. Я не знал тогда, что она не была способна любить, я знал только то, что, даже умирая, буду любить ее. По крайней мере, в этом я не ошибся».

Глава IX

Во время праздников, ежегодно устраиваемых Пулами под открытым небом, никогда не бывало дождя. И сегодня природа-мать как всегда подарила этой могущественной семье безоблачное небо и легкий теплый бриз. Около трехсот гостей в непринужденных позах расселись возле дома Лестера Пула на идеально подстриженной траве, в тени вишневых деревьев, увешанных серебряными грушами и золотыми яблоками. Слуги, одетые в серебристые ливреи с золотым шитьем, разносили на серебряных подносах золотые кубки с шампанским. Это был самый роскошный праздник сезона, на устройство которого хозяин не жалел многих тысяч долларов, и вряд ли кому-либо из приглашенных под силу было превзойти его. Сам Лестер Пул, наряженный в белый костюм и шляпу с плюмажем из золотых и серебряных перьев, важно ходил по газону, как племенной петух-призер среди своих курочек.

Беатрис, уверенная в том, что никто на нее не смотрит, окинула Пула презрительным взглядом. В руке она держала серебряную тарелочку, на которую только что положила тарталетку. Услышав рядом с собой негромкий смех, она невольно покраснела и обернулась посмотреть на того, кто стал свидетелем ее непочтительного отношения к хозяину праздника. Сложив на груди руки и опираясь спиной о ствол огромного бука, стоял Алекс Хенли.

— Только не уверяйте меня, что на вас не производит ни малейшего впечатления это выставленное напоказ богатство, мисс Лейден, — сказал он, широким взмахом руки обводя раскинувшуюся перед ними картину.

Пряча улыбку, Беатрис открыто и смело посмотрела на Алекса и заявила:

— Я предпочла бы что-нибудь менее… режуще глаз.

Он оторвался от дерева и направился к ней, спрятав руки в карманы. Он был похож на очаровательного сорванца. И поскольку из всех мужчин, с которыми ей приходилось общаться, Александр Хенли реже всех бывал очаровательным, Беатрис подозревала, что Алекс прекрасно понимает, как выглядит в данный момент. Он, по ее мнению, был повесой, мужчиной, которого нельзя воспринимать всерьез и который обязательно разобьет сердце девушки, если та окажется настолько глупа, чтобы влюбиться в него.

Они познакомились два года назад, как раз тогда, когда Генри был «женихом» Энн. У Беатрис сразу же сложилось об Алексе окончательное мнение, и она никогда не упускала возможности недвусмысленно дать ему понять, что именно она о нем думает. Правда, она никогда не говорила всего. Она ни за что не признается ему, что сердце едва не выскакивает у нее из груди всякий раз, когда он оказывается рядом и ей очень хочется, — конечно, из чистого любопытства — узнать, что он почувствует, если поцелует ее. Девушка ни на секунду не сомневалась, что сердце ее надежно защищено, ведь она знает, какой Алекс на самом деле, но она была куда более уязвимой, чем предполагала. И всякий раз, когда Алекс говорил Беатрис что-нибудь, с ее точки зрения, обидное, это задевало ее гораздо глубже, чем ей хотелось признать.

Как всегда одно лишь его появление вызвало краску волнения на ее щеках, но Беатрис считала, что так она выглядит более сердитой, и Алекс ясно видит, что его общество ей нежеланно. «Конечно же, совершенно нежеланно», — думала она. Хотя участившийся стук сердца говорил ей совсем иное. Беатрис все же заставила себя нахмуриться. При виде её недовольного лица, Алекс погасил свою чудесную улыбку.

— Где же ваш новый поклонник? — спросил он, осматриваясь и изображая полное недоумение.

— Я не имею ни малейшего представления, о ком вы говорите, — честно призналась Беатрис.

— О Генри, конечно. Вы уже видели его?

Беатрис недоуменно подняла брови. Неужели кому-то могло показаться, что Генри Оуэн ее поклонник? Она прекрасно помнила, что он, как, впрочем, и Алекс, глаз не сводил с Энн.

— На оба ваших вопроса я вынуждена ответить отрицательно. Мистер Оуэн не является моим поклонником, и я не видела его сегодня. Если вы ищете его, вам, вероятнее всего, следует поискать мистера Оуэна где-нибудь рядом с Энн Фостер.

Алекс одарил ее своей ослепительной улыбкой.

— Ревнуете?

Беатрис фыркнула.

— У нас с мистером Оуэном возникли серьезные разногласия, поэтому, если говорить обо мне, ни о какой ревности не может быть и речи.

— О, милые уже бранятся?

Беатрис хотелось зарычать от раздражения. Ему, как всегда, удалось вывести ее из себя.

— Оставьте меня в покое, мистер Хенли, — гневно выдохнула она, пытаясь придать лицу самое свирепое выражение, на которое только была способна. Но он обезоружил ее своей очаровательной мальчишеской улыбкой, да и поддразнивания его, на самом деле, были просто мальчишескими. Она не удержалась и улыбнулась в ответ.

— Если вы будете продолжать так мило улыбаться мне, боюсь, у Генри сложится совершенно превратное представление о наших отношениях. Вы не боитесь, что он увидит нас вместе? — спросил он нарочито озабоченным тоном.

— Вы просто невыносимы: Вам очень хорошо известно, что мистер Оуэн не испытывает ко мне романтического интереса. А если бы такой интерес вдруг у него возник, я бы немедленно одернула его. Я считаю этого человека невыносимым. Даже его друзья, — сказала она с многозначительной интонацией, — почти так же невыносимы.

В ответ на столь нелестное замечание в свой адрес Алекс лишь пожал плечами, но его лицо вдруг приобрело серьезное выражение.

— Генри не такой, как вы думаете. Причины, по которым он женился на Энн, были не так просты и однозначны, как вам кажется.

Беатрис недоверчиво хмыкнула.

— Я знаю все о причинах его женитьбы, мистер Хенли, и они достаточно просты и очевидны. Думаю, что их можно определить как смесь жадности и бессердечия.

Покачиваясь с пяток на носки, Алекс задумчиво, почти печально, смотрел на синюю гладь залива, расстилавшегося сразу за владениями Пулов.

— Возможно, вы правы. Но если вам нужно кого-то обвинять, обвиняйте меня. Видите ли, все это было моей идеей.

— Что вы имеете в виду под словом «все»?

Алекс с застывшим лицом продолжал:

— Все. Поскольку Генри не имеет гнилой косточки внутри, пришлось мне одолжить ему одну из своих. — У него вырвался горький смешок. — Для меня это было просто игрой. Я так пытался помочь другу. Отвлекающий маневр. Его тошнило от этого. Тошнило в буквальном смысле. Всю неделю перед свадьбой он, в прямом смысле слова, извергал из себя все, что ему удавалось съесть. Он говорил мне, что начал испытывать к Энн дружеские чувства, говорил, что не может предавать друга. Я «вдохновил» его на этот поступок.

Беатрис чувствовала, как сердце ее разрывается на части от жалости, но не к подруге почему-то, а к Алексу. Она не хотела верить в то, что он был способен разработать такой коварный план.

— Генри — не ребенок. У него есть своя голова на плечах.

— Это правда. Но я должен со всей ответственностью заявить: если бы не я, он никогда не пошел бы по этому пути.

Когда он, наконец, осмелился взглянуть на Беатрис, глаза его были полны раскаяния, подбородок прижат к груди, а все тело напряжено, — как будто Алекс ожидал, что она его ударит.

— И поэтому вы сейчас ухаживаете за Энн? Из чувства вины перед ней?

Он улыбнулся, пытаясь улыбкой стереть проявленные только что глубокие чувства, вновь надевая маску беззаботного повесы.

— Я ухаживаю за ней потому, что она красивая женщина. Я обожаю красоту. — Беатрис пришлось отвести взгляд, чтобы он не заметил, как в ее глазах вспыхнула ревность. И она едва не упала замертво, когда он заговорил снова: — Вы ведь не ревнуете, правда?

Она попыталась придать своему лицу саркастическое выражение.

— Нет. Я просто пытаюсь определить, кто достоин большего презрения, Генри или вы.

Улыбаясь лишь губами, в глазах у него уже не осталось и намека на какие-либо чувства, он небрежно поклонился ей.

— Уверяю вас, что я.

Беатрис смотрела, как он удаляется, и боролась с острым желанием остановить его. Вместо этого она запихнула тарталетку в рот — целиком. Поставив тарелку на поднос подошедшего слуги, Беатрис отправилась разыскивать Энн, чувствуя себя просто ужасно. Она ухитрилась всего за три дня оттолкнуть от себя обоих — и Генри, и Алекса, — нанеся жестокий ущерб выполнению их «плана». Оба мужчины вовсе не были глупыми, и они, конечно, начнут что-то подозревать, если Энн внезапно продемонстрирует Генри тою «влюбленность». Хотя… Возможно, из явной антипатии к Алексу и Генри можно будет извлечь какую-нибудь пользу. Она может сделать вид, что сердится на Энн за ее увлечение Генри. Да. Это может сработать.

Множество гостей собралось вокруг площадок для игры в крокет и теннис. Сквозь шум голосов и громкую музыку отчетливо слышались удары теннисного мяча. Беатрис, не любившая ни тенниса, ни крокета, оставила Энн в обществе своей матери наблюдать за матчем между чемпионом колледжа и сыном, Пула. Когда она возвратилась к теннисному корту, их нигде не было видно. Пропираясь сквозь толпу, Беатрис резко остановилась, заметив свою подругу сидящей на скамье на самом краю газона и занятой интимной беседой со своим бывшим мужем. Беатрис улыбнулась, мысленно поздравляя Энн с тем, что она не тратит времени даром, и постаралась подобраться поближе, в надежде услышать хоть что-нибудь или, по крайней мере, получше рассмотреть разыгрываемое Энн представление. Но и издалека было заметно, что Энн, не отрываясь, смотрит на Генри, а ее прелестное личико оживленно сияет. Беатрис вздохнула с облегчением. Слава Богу, хоть Энн следует «плану». Надо бы не забыть похвалить ее, напомнила себе Беатрис.

Энн хотелось поскорее уйти с этого празднества. Она уже начала ненавидеть свою нежданную популярность — тонкие намеки женщин и отнюдь не тонкие предложения мужчин. За прошедшие два дня она получила четыре совершенно неприемлемых предложения, и все — от женатых мужчин. Похоже, они смели подумать, что, отказавшись от претензий к мужу при разводе, она отказалась и от своих моральных принципов. Будь Энн более опытной и изощренной, она могла бы флиртовать с ними, развлекаясь в свое удовольствие, а потом изящно дать им отставку, наслаждаясь их растерянностью. Но вместо этого она краснела, бормотала что-то, чего потом даже не могла вспомнить, и, в буквальном смысле, убегала. Когда это случилось в четвертый раз, она была уже лучше подготовлена и сумела выдавить из себя: «Благодарю вас, нет». Вспоминая об этом, она очень гордилась своей вежливой выдержкой.

То, что мужчины так откровенно домогались ее, было для неопытной девушки новостью: она внезапно попала в мир незнакомых ей отношений, к которым оказалась совершенно не готова. У нее не было соответствующих навыков и опыта. У бывшей толстушки Энн просто не было возможности флиртовать с молодыми людьми и принимать, а равно и отвергать их ухаживания. А теперь все эти мужчины ожидали от нее полной осведомленности в игре, сами правила которой были ей неизвестны.

Хелен сообщила ей, что теперь Энн называют неприступной «снежной королевой». И именно неприступность делала ее еще более желанной для всех искателей приключений. Она стала в их глазах чем-то Броде заманчивого приза в каком-то уродливом соревновании. Это было отвратительно.

— Вы хотите сказать, что все они действительно ждут, что я… чтобы я… Что я соглашусь на… на отношения с ними до клятвы перед алтарем?

Хелен ответила ей понимающей улыбкой.

— Совершенно верно.

— О Господи! Это ужасно… Но ведь все они женаты!

— Ах, милая, а что, по-твоему, происходит на всех этих яхтах, стоящих на якорях у побережья? Что, по-твоему, делают там все эти примерные мужья и уважаемые отцы семейств, когда отправляются в Ньюпорт в конце недели, так ни разу и, не сойдя на берег?

— Я всегда думала, что им просто нравится отдых на воде.

— Не сомневаюсь, что нравится, учитывая своеобразный характер этого отдыха, — не скрывала иронии Хелен. — Я, правда, сама не бывала свидетельницей этого, но слышала, что некоторые мужчины привозят с собой на яхту девушек-хористок из Нью-Йорка, — сообщила она, понизив голос до шепота.

Энн от удивления вытаращила глаза. Она-то думала, что за два прошедших года ее наивность совершенно испарилась, но теперь ей стало ясно, что это совсем не так.

Ей внезапно показалось, что все окружающие говорят только о ней, и душный в это время года дом в Нью-Йорке вдруг показался ей далеким недостижимым раем.

Энн выскользнула из толпы зрителей и нашла уединенную скамейку, стоящую в тени широколиственного клена. Девушка расположилась лицом к заливу, делая отчаянные попытки сдержать внезапно подступившие слезы. Она ни разу не плакала с тех пор, как уехала из Нью-Йорка, хотя события последних дней давали ей множество поводов к слезам. Генри! Если она все же расплачется, вина за каждую слезинку будет на нем.

— Вы позволите присесть рядом с вами?

Энн до того поразилась, услышав этот до боли знакомый голос, что вскрикнула и подскочила на жестком сиденье скамейки.

— Простите, что напугал вас, — извинился Генри и сел, не дожидаясь разрешения.

— Я не хочу, чтобы вы сидели рядом со мной! — заявила Энн, даже не вспомнив, что согласно «плану» должна поощрять его интерес к себе.

Но Генри продолжал молча сидеть возле нее, не обращая никакого внимания на ее холодную отповедь. Энн изо всех сил боролась с желанием вскочить и убежать. Наконец она осмелилась поднять на Генри глаза и тут же пожалела об этом, потому что почувствовала себя так, будто ей снова восемнадцать и самый красивый мужчина Ньюпорта ухаживает за ней. Его темно-каштановые волосы шевелил легкий бриз, а серые глаза ярко светились на смуглом, загорелом лице. Он неуверенно улыбнулся ей, и Энн вдруг поняла, что он очень волнуется. Эта мысль помогла ей расслабиться.

Он прокашлялся и заговорил:

— Я бы хотел объясниться с вами. Со дня нашей свадьбы у меня не выдалось такой возможности.

— Мы беседовали на балу у Ветмора, — холодно, возразила Энн.

— Да, но тогда я не, знал, кто вы, поэтому тот разговор не в счет.

Он не поднимал глаз, внимательно изучая свои ладони, и, невольно проследив за его взглядом, Энн отметила, какие сильные у Генри руки. Чистые и ухоженные, они выглядели не столько элегантными, сколько крепкими и умелыми. И ей внезапно вспомнилось, как они обнимали ее тогда, на балу у Ветмора. Ох, не стоило ей вспоминать ни о том вечере, ни об их с Генри прогулке в саду!

— Я давно уже должен был поговорить с вами, — продолжал Генри. — Я поступил с вами непорядочно и не жду, что вы простите меня. Но мне очень бы хотелось, чтобы вы знали, что я сожалею о случившемся.

Пока он говорил, Энн старательно следила, взглядом за белоснежным парусом шхуны, проплывавшей по синей глади залива. Когда он замолк, она, повернулась к нему.

— Я не знаю, каких слов вы от меня ждете, — дрожащим голосом проговорила Энн. — Я думала о том, что вы, вероятно, сожалеете, но это не изменит того, что произошло. Ваше раскаяние не вернет мне ни моей семьи, ни моей репутации, ни моей безмятежной жизни. Если вам стало легче от того, что вы попросили у меня прощения, я рада, Генри. Но это ничего не меняет.

Он кивнул, словно она сказала именно то, что он ожидал услышать.

— Это одна из моих, — сообщил он, указывая на шхуну.

— Она прекрасна, — согласно кивнула Энн.

Воцарилось неловкое молчание, и Энн в голову стали приходить странные мысли. Почему, думая только о том, как заставить Генри поцеловать ее и что она будет при этом чувствовать, она не замечала его красивых сильных рук? На нее нахлынули воспоминания о крепких и нежных объятиях, о том, что она ощутила, когда он прижал ее к себе, о вкусе его поцелуев… А потом она вспомнила, как еще до свадьбы они сидели рядом и просто разговаривали или молчали… Она помнила то обоюдное чувство комфорта, всегда возникавшее между ними в присутствии друг друга.

Наконец, Генри прервал молчание.

— Я хочу, чтобы вы поняли. Мне нужно, чтобы вы знали, почему я сделал то, что сделал.

У Энн внезапно перехватило дыхание.

— Этому не может быть оправданий… — начала она, но тут же замолчала, испугавшись, что расплачется в его присутствии.

В этот момент Генри еще больше возненавидел себя. Он видел, как Энн пытается сдержать слезы, как её стройная шея содрогнулась от отчаянного спазма. Он может просить у нее прощения каждый день до самой своей смерти, но это не будет иметь ровным счетом никакого значения, потому что он не может изменить того, что уже сделал. Этого нельзя простить, а он сидит здесь на этой скамейке и просит возможности объясниться… Пустое. Как он сможет объяснить ей, что был просто одержим мыслью о спасении «Морского Утеса». Как сможет дать ей почувствовать, какой страх охватывал его, когда он думал о том, что вот-вот потеряет дом? Ответ был простым — никак. Он не сумеет ничего сделать, как бы отчаянно ни хотел. И, кроме того, Генри чувствовал, что еще немного и новая страсть завладеет им. Вот уже несколько дней Энн не идет у него из головы…

Он увидел, как шелковая прядь волос коснулась ее щеки, и почувствовал острое желание прикоснуться к ней, отвести ее своей рукой. Но сдержался: Энн сидела напряженная, и Генри ясно видел, что она каждой клеточкой своего тела хочет только одного — чтобы он поскорее ушел.

— Позвольте мне показать его вам, — неожиданно для самого себя выпалил он. — Клянусь вам, я навсегда оставлю вас в покое, если вы только позволите показать вам «Морской Утес».

И вдруг то, что казалось невероятным, о чем и подумать было невозможно, стало совершенно очевидным: если Энн увидит «Морской Утес», если он как-то сможет объяснить ей, как много для него значит этот старый дом, она обязательно поймет, что толкнуло его на подобный поступок.

Энн повернулась к нему, на ее лице явно читалось замешательство.

— «Морской Утес»? — удивленно спросила она.

— Именно он — старый дом моей семьи — был всему причиной. Позвольте мне показать его вам.

Гамма разнообразных чувств отразилась на лице Энн, но, в конце концов, она все же кивнула в знак согласия, и на ее губах даже появился намек на улыбку.

* * *

— Он просил у тебя прощения? — переспросила Беатрис в восторге от новости. Подруги сидели на кровати Беатрис, расправив под собой пышные юбки.

— Да. Я чувствовала себя пауком, поймавшим в сеть муху, — Энн сделала вид, что разделяет восторг Беатрис. Она ни за что не смогла бы признаться подруге, что едва удержалась, чтобы не сказать Генри, что прощает его. Как она могла так разочаровать ее, после всего, что Беатрис для нее сделала! Энн понимала, что должна была бы чувствовать к Генри только антипатию, но, когда он сказал ей, как сожалеет о том, что сделал, когда посмотрел на нее взглядом, в котором она прочла, что мир прекратит для него существование, если Энн отвернется от него, именно она превратилась в беспомощную муху.

После того, как Генри ушел, Энн вновь мысленно вернулась ко времени их помолвки. Ей пришлось опять напомнить себе, что он только делал вид, что ухаживает. Она напоминала себе, что все доброе, что он говорил ей тогда, все их танцы, шутки и прикосновения, заставлявшие ее считать себя самой счастливой девушкой на свете, были насквозь фальшивыми. Все было ложью — от начала и до конца. Эти мысли два года сводили ее с ума, но, когда она снова увидела Генри, поговорила с ним, ей стало очень трудно ненавидеть его. И лучше было не думать о том поцелуе на балу у Ветмора.

Энн никак не могла ответить на один вопрос: почему он так настойчиво пытается установить с ней дружеские отношения? Должно быть, тут есть какие-то скрытые мотивы. Такой человек, как Генри Оуэн, ничего не делает без причины, и она не могла поверить, что им движет одно лишь сознание своей вины. Возможно, он сожалеет о том огромном содержании, которое назначил ей после развода, и планирует уменьшить его. Деньги заставили его поступить с ней так в первый раз, и, может быть, именно они являются причиной его теперешнего «раскаяния». Но каковы бы ни были его мотивы сейчас, больше он ее не одурачит.

— Он совершенно не скрывает того, что интересуется тобой, да?

— Я вот только никакие пойму, почему, — задумчиво произнесла Энн и нахмурилась, так сурово, что между ее тонких шелковистых бровей легла морщинка.

— Мне что, опять тащить тебя к зеркалу? Ты же теперь красавица, Энн.

— В таком случае мне, видимо, придется снова растолстеть, чтобы Генри утратил ко мне интерес, — с горечью предположила Энн. — Иногда я спрашиваю себя, развелся бы он со мной, если бы я тогда выглядела также, как сейчас.

— Он женился на тебе из-за денег! — быстро и напористо выпалила Беатрис. — На твоем месте могла оказаться любая другая девушка. Просто ты первая согласилась.

— Почему ты не предупредила меня тогда?

— Я пыталась, неужели ты не помнишь? А ты обвинила меня в ревности.

Энн расхохоталась, закрыв лицо руками.

— Ах да, я совсем забыла. — Она опустила руки и посмотрела на Беатрис веселыми глазами. — Ты намекала, что ходят слухи, будто Генри опросил денег у своего деда, а тот отказал ему, и я вступилась за честь жениха.

— Могу даже точно процитировать твои слова: «Ты просто боишься, что останешься старой девой, и не можешь перенести, что я выхожу замуж».

Энн затрясла головой и сконфуженно рассмеялась.

— Поверить не могу, что наговорила тебе таких гадостей. Прости меня, Беа.

Беатрис легкомысленно отмахнулась, избавляя Энн от дальнейших извинений.

— Все это уже в прошлом, пронеслось, как вода под мостом.

— Кстати, о воде. Он хочет, чтобы я отправилась с ним в «Морской Утес».

— В его дом? Одна? — Беатрис сделала большие глаза, но было видно, что она в восторге от этой идеи.

— Я подумала, что ты могла бы поехать со мной, — сказала Энн, не обращая внимания на выражение разочарования, появившееся на лице подруги. В качестве разведенной женщины, Энн имела теперь значительно больше свободы, чем в то время, когда она была не замужем. Прежде она и подумать не смела о том, чтобы подняться на яхту Генри без сопровождения, а сейчас она могла почти совершенно спокойно поступать, как ей заблагорассудится. В данном случае своей репутацией рисковала только Беатрис, и Энн тут же пожалела о сорвавшемся с ее губ предложении и с облегчением услышала ответ подруги:

— Но я бы только помешала тебе. Подумай о том, как далеко ты сможешь продвинуться в выполнении нашего «плана», оставшись с ним наедине!

— Я знаю, что эта поездка была бы рискованной для тебя, но я подумала, что моя репутация окончательно погибнет, если я поеду одна, — сказала Энн, делая вид, что пошутила. Правда была в том, что она боялась остаться наедине с Генри, боялись, что ее воля совсем растает в лучах его очаровательной улыбки.

— Ах да, что подумают люди о «снежной королеве», если она отправится в увеселительную поездку на, яхте со своим бывшим мужем? — рассмеялась Беатрис так заразительно, что не заметила, как Энн схватила, подушку и опомнилась только тогда, когда во рту у нее уже было полно перьев.

* * *

— Ты зашел слишком далеко, Генри. Чего ты надеешься добиться, показав, Энн «Морской Утес»? Ты ожидаешь, что она падет к твоим ногам?

Алекс и Генри сидели в Клубе в окружении множества мужчин, сбежавших с Пуловского пикника от своих жен, продолжавших наслаждаться экстравагантностью и роскошью празднества. Большинство разговоров вертелось вокруг того, что неплохо бы утереть нос этому Пулу и как можно это устроить, поскольку мужья точно знали, что жены непременно потребуют от них чего-нибудь подобного. Алекс растянулся в кресле, сложив руки на своем плоском животе. Генри сидел, опершись локтями о маленький столик, разделявший друзей, запустив пальцы в свои густые волосы.

— Я не хочу, чтобы Энн пала к моим ногам, — сказал Генри, обращаясь к столу. — Я хочу, чтобы она поняла, почему я так поступил.

Алекс с мученическим видом закатил глаза.

— И что ты ей скажешь? Покажешь пальцем на «Морской Утес» — вот, мол, причина, по которой я разрушил твою жизнь? Откровенно говоря, Генри, если бы я оказался на ее месте, я бы не знал, убить тебя или посмеяться над тобой. И почему это у тебя вдруг возникло странное желание — во что бы то ни стало вырвать у нее прощение?

— Хотел бы я знать, — усмехнулся Генри, потирая лоб. Потом он обхватил ладонями свой бокал с недопитым бренди и задумался.

Почему он не может оставить Энн в покое? Почему она или, скорее, то, что он сделал с ней, так беспокоит его теперь? На протяжении двух лет он обманывал себя, думая, что развод уладил все проблемы. Для него все прошло практически безболезненно, особенно учитывая тот грандиозный факт, что «Морской Утес» был спасен. Он получил такое богатство, о котором многие и мечтать не могут, он снова обрел свободу и пользовался успехом у самых красивых на всем восточном побережье женщин, занимающих высокое положение в обществе. Чего, казалось бы, можно еще желать?

Возвращение Энн разбередило ему душу гораздо сильнее, чем Генри хотелось бы признать, и заставило осознать, что он вовсе не такой хладнокровный мерзавец, каковым привык себя считать.

Алекс побарабанил пальцами по жилету.

— Знаешь, Генри, я позволил событиям зайти так далеко, потому что думал, что это поможет тебе избавиться от чувства вины, — сказал он таким тоном, что Генри сразу понял, насколько сама идея существования такого чувства чужда Алексу. — Но, если ты будешь продолжать нести себя подобным образом, ты сделаешь из себя посмешище. Перестань ухаживать за ней.

— Я за ней не ухаживаю, — твердо сказал Генри.

— В таком случае, тебе не трудно будет убедить меня, что петухи несут яйца. Я видел, как ты на нее смотришь.

— Все мужчины так смотрят на нее. Она — красива.

— И когда-то была твоей. Не в этом ли все дело? Она была твоей, и ты ее потерял, а теперь она стала недостижима для тебя, поэтому ты из кожи вон лезешь?

— Заткнись, Алекс, — потребовал Генри далеко не так добродушно, как собирался. Алекс начинал действовать ему на нервы, возможно, потому, что бил не в бровь, а в глаз. — Если я не ошибаюсь, то именно ты пытаешься ухаживать за ней.

— Ты лучше меня знаешь, что я выступил с этой идеей только, чтобы понять твое отношение к ней. Похоже, Я уже получил ответ на свой вопрос.

— Ты совершенно безнравственный тип.

Алекс пожал плечами и улыбнулся.

— У меня есть еще один вопрос. Почему она ответила согласием на твое приглашение поехать в «Морской Утес»? Подумай об этом. Ведь она — женщина, на которой ты женился из меркантильных соображений и мгновенно развелся. Она должна ненавидеть тебя. Любая на ее месте испытывала бы к тебе только ненависть. Так нет, она охотно соглашается посмотреть на тот самый дом, который и стал причиной всех ее несчастий. Я нахожу это весьма странным.

— Я думал об этом. Но она согласилась только потому, что я сумел ее уговорить.

Алекс недоверчиво изогнул бровь.

— Неужели? — Его интонация красноречиво выразила сомнения в способностях друга убедить кого-либо в чем-то.

— Ладно, — нехотя признал Генри. — У нее могут быть скрытые мотивы для этой поездки. Ну, и каковы же они, на твой взгляд?

Алекс выпрямился в своем кресле.

— Деньги, мой дорогой друг. Посмотри вокруг — этот город помешан на деньгах, а у нее их не так уж много. И перспективы получить больше — ничтожны, если она не выйдет замуж, что в ее положении разведенной женщины вряд ли возможно. Не думаю, что ее устраивает содержание, которое ты назначил ей после развода.

— Мне казалось, что, во всяком случае, в этом вопросе я поступил с ней честно, — пожал плечами Генри и сам услышал сомнение в своем голосе. — Все равно, Энн не производит впечатления корыстного человека.

— Ты разрушил ее мир, Генри. С чего бы ей быть столь дружелюбной с тобой?

— Я не стал бы характеризовать отношение ко мне Энн как дружелюбное.

Алекс допил свой бренди одним глотком и посмотрел на Генри сквозь стекло бокала.

— Я еще не во всем разобрался, Генри, но эта девушка и ее подружка что-то замышляют. Поверь мне на слово.

Глава Х

Горничная так сильно стянула корсет, что Энн чуть не задохнулась.

— Прощу прощения, мадам, — весело щебетала девушка, — немножко перестаралась, пытаясь довести вашу талию до сорока восьми сантиметров.

Энн промолчала, но почувствовала внезапный укол страха. Неужели она начинает поправляться? Когда горничная вышла из комнаты, Энн подбежала к зеркалу и принялась внимательно рассматривать свое лицо. Не стало ли оно опять пухлым? Она резко опустила подбородок, прижав его к груди так, что под ним появилась складка кожи — ложный второй подбородок, напоминание о ее прежнем лице. С тем лицом она прожила почти всю свою жизнь. Иногда оно ей даже нравилось, и тогда Энн улыбалась своему отражению. Теперь оно вызывало у нее отвращение. Ни за что на свете она не хотела снова превратиться в ту толстуху, которая могла привлечь внимание разве что охотника за приданым. Она вспомнила слова своей матери, сказанные сразу же после того, как Генри попросил ее руки.

«Я так боялась за тебя, Энн, — призналась Франсин. — Ньюпорт, похоже, собрал всех мужчин Америки, интересующихся только тем, сколько денег они получат от будущей жены, а не ею самой. Но тебе удалось привлечь внимание такого человека, как мистер Оуэн, со всеми его миллионами… Должна признаться, я никак не ожидала для тебя такого брака. Даже не смела надеяться».

Тогда Энн казалось, что мать хвалит ее, и в глубине души она гордилась ее словами. Теперь воспоминания об этом вызвали у нее жгучий стыд. Как же одинока и наивна была она тогда, как отчаянно нуждалась пусть даже в намеке на похвалу со стороны матери! Она никогда не шла ни в какое сравнение со своими прелестными, удачно вышедшими замуж старшими сестрами, Теперь же, став «темным пятном» на репутации всей семьи, она стала красивой. Теперь она может выбрать любого мужчину, которого захочет. Любого — женатого или пользующегося дурной славой. Энн знала, что если она снова наберет все те килограммы, от которых ей удалось так неожиданно избавиться, предложения от мужчин, во множестве получаемые ею в последнее время, пусть даже и безнравственные, с ее точки зрения, моментально прекратятся. У нее хватало честности, чтобы признаться себе, что, несмотря на отвращение, которое вызывали у нее все эти предложения, она испытывала также и некоторое удовольствие. Впервые в своей жизни она чувствовала себя желанной.

Она продолжала изучать свое отражение, отыскивая мельчайшие признаки того, что она толстеет, холодея при этом от страха.

— Чем ты занимаешься? — спросила появившаяся в дверях Беатрис.

Энн резко обернулась.

— Я толстая? — требовательно спросила она. Снова повернувшись к зеркалу, она впилась взглядом в свое отражение, искаженное гримасой страха.

— Нет. А если бы и растолстела, то все равно осталась бы красивой.

— Ах, нет, Беа, пожалуйста. Я наивна, но не глупа.

Беатрис встала рядом с Энн.

— Я говорю совершенно серьезно, — решительным тоном произнесла она. — Признаю, что раньше ты была несколько излишне, гм… полной. Но сейчас ты вполне можешь позволить себе поправиться на пару килограммов. Мне кажется, ты теперь просто худышка, а мужчины не любят костлявых женщин.

Энн судорожно вздохнула.

— Я не хочу возвращаться к своему старому облику, не хочу быть толстушкой Энн!

— Ах, дорогая. Та Энн была тобой, моей лучшей подругой. Она была веселой и доброй, хотя, да, полненькой.

— Толстой. Ты должна признать, что сейчас я выгляжу лучше.

— Ну, конечно, лучше. Но это не значит, что если ты поправишься на пару килограмм, то сразу станешь…

— Безобразной.

— Ты никогда не была безобразной! — пылко возразила Беатрис.

— Люди не узнавали меня на балу у Ветмора. Ты сама говорила, что я стала другим человеком.

— В основном это произошло благодаря одежде и прическе. И потом, ты обрела уверенность в себе. Ты действительно стала другим человеком, Энн. Но это касается не только твоей внешности. Смогла бы ты войти в «Казино» два года назад, зная, что общество тебя отвергнет? Смогла бы ты подойти к мужчине, разбившему твое сердце, и заставить его поцеловать себя?

— Конечно, нет, — прозвучал неуверенный ответ, но Энн знала, что Беатрис права. Никогда уже не сможет она снова стать той застенчивой девушкой, которая вспыхивала румянцем от любого мужского взгляда. Та Энн погибла под обломками прошлого.

— Смогла бы прежняя Энн дать согласие на прогулку на яхте со своим бывшим мужем ради выполнения нашего коварного плана? — спросила Беатрис, смеясь.

Ослепительная улыбка вспыхнула на лице у Энн.

— Не смогла бы.

— Вот видишь! Даже если ты завтра проснешься толстой, как корова, ты все равно не сможешь стать прежней Энн.

Все еще улыбаясь, Энн все же снова повернулась к зеркалу и озабоченно похлопала себя подушечками пальцев по щекам.

— Так ты считаешь, что я не толстею?

Беатрис взглянула на стройную, прелестную Энн и, дурачась, покачала головой:

— Ты просто неприлично растолстела. Не смей ничего есть, по крайней мере, месяц. Ну, а сейчас — вперед, соблазнять Генри!

Энн сделала большие глаза, изображая «оскорбленную невинность».

— Мы, насколько мне помнится, не говорили о том, что я должна его соблазнить, — напомнила она, произнеся последнее слово шепотом, как будто кто-нибудь мог их услышать.

— Ну, невозможно же предусмотреть всего! — развеселилась Беатрис и, схватив Энн за руку, потащила из комнаты. — Карета ждет вас, мисс, и шлюпка, которая доставит вас на яхту, тоже!

* * *

На причале вовсю кипела работа. Рыбаки, в основном промышляющие в это время года устрицами и мидиями, возвращались с утреннего лова. Воздух был густо насыщен ароматами, которые с непривычки трудно было назвать приятными: смесь запаха морской воды, гниющих водорослей и рыбы. В самом конце причала стояла на якоре маленькая одномачтовая яхта Генри, и только ее мачта виднелась над рыбацкими шхунами, раскачиваясь, как метроном, отбивающий ритм какой-то едва слышной за шумом музыки.

Все чувства, владевшие Энн до сих пор, уступили место ощущению праздника. Она отнесла это на счет прекрасного дня и того, что она делает еще один шаг в выполнении их с Беатрис задумки. Энн неустанно повторяла себе, что если у нее и возникло радостное чувство оттого, что она встретится с Генри, то только потому, что она неуклонно движется к своей конечной цели — камня на камне но оставить от его репутации.

И, наблюдая за ритмичными покачиваниями мачты, она напевала про себя: «Я ненавижу Генри Оуэна, я ненавижу Генри Оуэна». Но эта песенка перестала помогать ей, когда она увидела его. Он стоял за штурвалом, и весь его облик излучал спокойную мужественность и уверенность в себе. На нем была старая шерстяная просоленная капитанская фуражка, когда-то черная, а теперь сероватая, сдвинутая на затылок. Энн не могла оторвать взгляда от красивого открытого лица, высокого лба, обрамленного непослушными завитками каштановых волос. Кремовый рыбацкий свитер облегал его мускулистое тело. Коричневые брюки в обтяжку, заправленные в сапоги, довершали костюм человека, которого никакой шквал не заставит выпустить штурвал из крепких рук. Он выглядел превосходно. Даже слишком.

Энн глубоко втянула в себя соленый, морской воздух.

«Я его ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу…»

Увидев девушек, Генри улыбнулся. У Энн мгновенно задрожали колени.

— Доброе утро, дамы.

Беатрис лишь холодно кивнула в знак приветствия, а Энн неожиданно для себя радостно воскликнула:

— Здравствуйте! Просим разрешения подняться на борт! — весело выкрикнула она тоном заправского моряка, и ей показалась, будто она хлебнула лекарства для храбрости.

Генри протянул ей руки, и после минутного колебания она прыгнула с причала в его объятия, уверенная, что он подхватит ее.

— Вы легкая, как перышко, — нежно прошептал он, опуская Энн на сверкающую чистотой палубу, Энн, как в забытьи, улыбалась Генри и опомнилась, только услышав настойчивое покашливание Беатрис.

— Теперь моя очередь, — ворчливо напомнила Беатрис.

— Окажите мне честь, позволив помочь вам, мисс, — раздался веселый голос из каюты.

Одним пружинистым движением на палубу выпрыгнул Алекс. В отличие от Генри, одетого соответственно случаю, на Алексе красовалась белая крахмальная сорочка, стянутая на шее тугим узлом бордового галстука, и светло-серый жилет. Правда, рукава сорочки были закатаны. Видимо пытаясь оправдать небрежность своего костюма, он сказал:

— Я как раз искал на камбузе что-нибудь съестное.

— Когда я сказал, что мы отправляемся на яхте, Алексу, похоже, послышалось, что мы отправляемся в яхт-клуб, — сообщил Генри.

— Нет ничего плохого, если человек всегда старается выглядеть как можно лучше, Генри. В отличие от тебя, я не нахожу удовольствия в том, что меня принимают за простого моряка. Слава Богу, я богат и буду одеваться как богатый человек. Итак, мисс Лейден, прыгайте, а я постараюсь не уронить вас.

Беатрис поморщилась — она явно предпочла бы другой вариант. Но, в конце концов, она все же отважилась положить руки на плечи Алекса и позволила ему перенести себя на яхту. Беатрис была меньше и легче Энн, но Алекс вдруг застонал, будто надрываясь от непомерной тяжести. Беатрис моментально оттолкнула его руки и покраснела.

— Когда мы будем возвращаться, прилив достигнет своей высшей точки, — объявил Генри, — и вы сможете прямо с палубы перейти на причал.

— Слава Богу, — с облегчением выдохнула Беатрис, но наверно слишком громко, потому, что с причала в ответ донеслось:

— Во веки веков, слава.

Энн узнала преподобного отца Моузли, вышедшего на пенсию настоятеля собора святого Иосифа в Нью-Йорке, частого гостя всех богатых ньюпортских домов. Здесь, в Ньюпорте, преподобный пользовался неограниченным авторитетом, и его мнение имело огромный вес для всех его бывших прихожан.

— Так приятно видеть вас снова, мисс Фостер, — сказал преподобный Моузли. — Мисс Лейден, — поклонился он Беатрис. — Прекрасный день для прогулки на яхте.

Он поднялся на борт яхты, снял свой черный пиджак и удобно расположился на боковом сиденье. Энн взглянула на Генри, ожидая объяснений.

— Поскольку никто из нас не пригласил на прогулку родителей, я подумал, что преподобный Моузли может поехать с нами.

— Вот оно что…

«Очень предусмотрительно, — подумала Энн. — Только зачем все это нужно, принимая во внимание мою репутацию?» Тем не менее, она была ему признательна. Пусть весь Ньюпорт считает ее падшей женщиной, но Генри оказал ей уважение, которого она заслуживает. То, что он побеспокоился пригласить в поездку столь уважаемого всеми человека, глубоко ее тронуло.

Генри и Алекс занялись швартовыми и установкой парусов, Энн и Беатрис удобно устроились на сиденьях, расположенных вдоль бортов. Яхта сверкала чистотой, и полированное дерево: поблескивало на солнце.

— У меня такое чувство, будто я потерпел кораблекрушение — сказал Алекс, поддразнивая Генри. Он владел шестнадцатиметровой яхтой океанского класса.

— Может быть, тебе стоит поплыть на берег. Мы еще не очень далеко от него, — усмехаясь, сказал Генри.

— И намочить мой прекрасный костюм? Я надел чуть ли не самый лучший из тех, что есть в моем гардеробе.

Как только Генри вывел яхту из ньюпортской бухты, поднялся бриз, парус весело захлопал, и судно стремительно заскользило по направлению к Джеймстауну. День был действительно прекрасным — яркое солнце и безоблачное небо. Преподобный Моузли, казалось, задремал, но Энн подозревала, что он просто старается не мешать молодежи. Он снял шляпу и держал ее на груди. Его лысая голова блестела на солнце. Пожилой священнослужитель напоминал Энн покойного деда, которого она очень любила.

Обе девушки были в широкополых шляпах, защищающих от солнечных лучей. Их руки скрывались под белыми шелковыми перчатками, доходившими до самых рукавов, так что загар никак не мог испортить их белой кожи. Хотя, солнышко припекало, от моря веяло прохладой, и Энн радовалась, что предусмотрительно наделах поверх платья жакет. И все же она немного завидовала, мужчинам — они могли позволить себе ходить с непокрытой головой и не прятали от загара ни рук, ни лица. Впрочем, мысль о том, что, от солнца у нее на носу могут появиться веснушки, заставила ее сильнее надвинуть шляпу на лоб.

— Мне кажется, что веснушки делают женщин особенно привлекательными, — вдруг, словно подслушав ее мысли, заявил Алекс. Энн улыбнулась, а Беатрис поспешила поправить свою шляпу. — Поэтому я бы рекомендовал всем старым девам почаще подставлять лица солнцу — это обязательно пойдет им на пользу.

Алекс так явно пытался вывести Беатрис из себя, что Энн рассмеялась.

— Почему вы, как только встречаетесь, обязательно говорите друг другу колкости? — поинтересовалась она.

— Алекс всегда ведет себя, таким образом, с женщинами, которые ему нравятся, но же отвечают взаимностью, — вмешался Генри. — А когда они отказываются общаться с ним из-за его невежливости, он еще больше укрепляется в уверенности, что все красивые женщины — злюки.

Алекс рассмеялся, но Энн поняла, что комментарии Генри его ничуть не порадовали. А милая бедняжка Беатрис только краснела под своей шляпой.

— Ну, не могу же я просто использовать красивых женщин в своих интересах!

Теперь уже Энн не сомневалась, что Алекс разгневан не на шутку. А Генри, похоже, был готов начать драку. Со странным восхищением Энн отметила, что он сжал кулаки и сильно выпятил подбородок.

— Неудачная шутка, Алекс, — выдавил Генри, все же сумев взять себя в руки.

Алекс передернул плечами и сделал вид, как будто все это не имело для него значения.

Напряжение на борту яхты возрастало. Энн, почувствовала себя неуютно. Генри и Алекс сердились друг на друга, Беатрис была напугана, и Энн недоумевала, почему у всех такое, плохое настроение. Разве не она — единственный человек на борту, кто имеет право огорчаться? И именно ей удалось сохранить доброе расположение духа.

— Честно говоря, джентльмены, я думаю, вы оба ведете себя плохо, — сказала Энн и, повернувшись к Беатрис, спросила: — Беа, ты знаешь, как управлять яхтой?

Беатрис удивленно взглянула на подругу, но, заметив хитрые огоньки в ее глазах, бодро ответила:

— Конечно, знаю.

— В таком случае, может, отправим обоих джентльменов поплавать в залив, чтобы они немного поостыли?

— Я бы вам не советовал делать этого, — мрачно вставил Генри.

— Правда, боюсь, именно мы с тобой и окажемся утопленниками, — делая вид, что продолжает разговор с Беатрис, сказала Энн.

— И им придется спасать нас обеих, — поддержала подругу Беатрис. — Мы пойдем ко дну, как камни, и даже наши широкие юбки не помогут нам удержаться на плаву.

— Знаешь, а они не производят на меня впечатления хороших пловцов, — засомневалась Энн, похлопывая себя пальчиком по щеке.

— Да и на меня тоже. Похоже, все мы утонем.

— И пойдем на корм рыбам.

Энн незаметно бросила взгляд на Генри и увидела, что он улыбается. Ей было приятно видеть, что она сумела его рассмешить. Ей это удавалось и раньше. Воспоминания о прошлом снова захлестнули Энн и заставили вспомнить, что она не на дружеском пикнике, а во вражеском стане. Ей становилось все труднее думать о Генри как о человеке, разрушившим ее жизнь. Правда, Генри всегда был обаятельным, даже тогда, когда «собирался воткнуть нож ей в спину». Было в нем что-то такое, что привлекало к нему людей. Он всегда умел сказать то, что нужно. Его улыбка всегда оказывалась к месту. Женщины сходили по нему с ума, а мужчины уважали его мнение. Как мог человек, искренне извинявшийся перед ней вчера, два года назад поступить с ней так бессердечно? Вероятно, Алекс прав. Он использовал ее. Но зачем она нужна ему сейчас?

— Если я послужил причиной вашего огорчения, дамы, прошу простить меня, — прижав ладонь к груди, Алекс поклонился.

Беатрис презрительно фыркнула.

— Что произошло? — поинтересовался преподобный Моузли.

Все удивленно повернулись к нему — никто не сомневался, что он действительно заснул.

Беатрис заверила преподобного отца, что все в полном порядке, но румянец выдал ее. И чтобы отвлечь от себя внимание отца Моузли, она спросила:

— Это «Морской Утес»?

Все повернулись к берегу. На покрытом огромными соснами обрыве виднелась черепичная крыша уединенного особняка, в окнах которого отражалось сверкающее утреннее солнце. Широкий балкон окружал каменный дом по периметру. Зеленоватый цвет старого камня делал постройку почти незаметной на фоне леса: если бы не сверкающие оконные стекла, с моря дом был бы практически неразличим.

По меркам Ньюпорта «Морской Утес» был скромным, но Энн почувствовала, что очарована им. Сердце быстрее забилось у нее в груди. Ей показалось, что перед ней родной дом, образ которого всегда жил где-то глубоко в душе. Может быть, она видело его во сне? Этот незнакомый берег показался ей таким родным, что Энн бросило в дрожь.

— Очень красиво, — спокойно похвалила Беатрис, и Энн с удивлением взглянула на нее. Красиво? Это слово ничего не значит! Этот дом был не просто красивым, он был родным!

— Это мой дом, — тихо сказал Генри.

Энн посмотрела на своего бывшего мужа и увидела в его глазах отражение чувств, которые только что пережила сама. Она смутилась и отвернулась, тут же пожалев, что согласилась на эту поездку. Теперь Энн уже не хотела понимать причины жестокого поступка Генри. Сотни раз она говорила себе, что этого нельзя понять. И вот — там, на обрывистом берегу, стоит та самая причина и зовет ее к себе, как родной дом.

Генри и Алекс быстро и дружно убрали парус, бросили якорь. Казалось, они уже забыли о недавней ссоре. От берега по направлению к ним шла шлюпка.

— Доброе утро, мистер Браун, — крикнул Генри.

— Доброго утра и вам, мистер Оуэн. Генри представил Пелега Беатрис и Энн.

— Мое почтение, дамы, — церемонно поклонился старый солдат, — Здравствуйте, преподобный отец. Здравствуйте, мистер Хенли. — Он неловко захромал по дну шлюпки, и Энн заметила, что у него только одна нога, а руки изуродованы артритом.

Генри шагнул в шлюпку привычным движением человека, выросшего на море, затем помог Беатрис и Энн.

— Вам помочь, мэм? — крикнул он Алексу, протягивая руку.

Алекс сердито посмотрел на него, пробормотал, что он думает о подобных шутках, и ловко спрыгнул в шлюпку. Генри сел на весла, спиной к Энн и Беатрис, расположившимся на носу, а преподобный Моузли, мистер Браун и Алекс устроились на корме. Генри снял свитер, оставшись в тельняшке с короткими рукавами, и сердце Энн затрепетало. Тельняшка плотно обтягивала его великолепную фигуру. Энн бросила быстрый взгляд на Беатрис. Заметила ли подруга ее реакцию? Но Беатрис была слишком занята разговорам с Алексом.

Энн безуспешно старалась не смотреть, как Генри ворочает тяжелыми веслами, но не могла оторвать взгляда от его мускулистых плеч, от крепких рук, сжимающих весла. Ей внезапно стало очень жарко, и она расстегнула свой теплый жакет, подставив грудь ветру. Все остальные как ни в чем не бывало оживленно беседовали. Энн проглотила комок в горле и заставила себя отвести взгляд от широкой спины Генри. Когда все засмеялись, она поддержала веселье, не имея ни малейшего представления о том, чем был вызван этот смех.

Наконец днище лодки зашуршало по песку, нос выехал на пляж, подковой охвативший подножие «Морского Утеса», и пассажиров слегка тряхнуло. Энн вытянула руку, чтобы удержать равновесие, и почувствовала под своей ладонью ту самую спину, которой любовалась в пути. Кожа была упругой и горячей. Энн быстро отдернула руку и сжала пальцы в кулак, ощутив у себя на ладони влагу — пот Генри. С изумлением она поняла, что ее охватил восторг. «О Господи, что же это со мной происходит?» — думала она, потирая ладонь пальцами.

Генри повернулся с улыбкой на лице.

— Все в порядке? — спросил он.

— Мы в полном порядке, — ответила Беатрис.

— В порядке, — сказала Энн, не узнавая собственного голоса и отчаянно надеясь, что ей все-таки удалось скрыть свои чувства. Она не сомневалась только в одном: когда Генри повернулся к ней и посмотрел ей в лицо, его улыбка исчезла, а взгляд опалил ей кожу. Он быстро отвернулся и крепко сжал перекладину, на которой сидел.

Браун, выпрыгнул из лодки, неуклюже проковылял по мелководью и принялся вытаскивать суденышко на песчаный берег.

— Я бы не отказался, от помощи, — пробормотал он достаточно громко, чтобы услышали остальные.

В мгновение ока Генри выскочил из лодки и очутился рядом со стариком. Алекс помог высадиться священнику и дамам. И, когда Энн обернулась в сторону Генри, она увидела, что, несмотря на жару, он снова надел свой свитер.

Энн не знала, радоваться ей или огорчаться.

* * *

Вильямсон отошел от окна.

— Генри вернулся. Он привез гостей.

— Подвезите меня к окну, — попросил Артур, безуспешно пытаясь ослабевшими руками сдвинуть колеса своего кресла.

Вильямсон выполнил его просьбу и пошире раздвинул тяжелые шторы, чтобы Артуру лучше была видна небольшая группа, собравшаяся внизу на пляже. Старик прищурился.

— Это Хенли — несчастье своего отца, не сомневаюсь в этом. И Моузли. Надеюсь, что он приехал не по мою душу. А кто эти женщины?

Вильямсон, который вел такой же уединенный образ жизни, как и его хозяин, покачал головой:

— Я не знаю, сэр.

— Выясните. — Артур замолчал, восстанавливая дыхание. Вдобавок к перенесенным им инсультам, в результате которых он остался парализованным, врачи нашли у него прогрессирующую сердечную недостаточность. Он приехал в «Морской Утес», чтобы умереть и помешать своему внуку узнать правду, пока он еще жив. Понимая, что дни его сочтены, Артур Оуэн проклинал себя, свою болезнь и то, что так долго не решался избавиться от этого проклятого дома, где был когда-то счастлив. Он умирал, и ему было очень страшно. Мысль о том, что он может умереть во сне, не давала ему спать ночами — Артур прислушивался к своему дыханию и с ужасом сознавал, что каждый вздох приближает его к смерти. Если днем он все-таки ненадолго забывался коротким тревожным сном, то просыпался в панике и медленно приходил в себя, осознав, что все еще жив.

— Вильямсон, — позвал он слабым, срывающимся на шепот голосом, — принесите мой дневник. — Грудь его тяжело вздымалась: теперь, даже для того, чтобы дышать, ему приходилось прикладывать титанические усилия.

С глазами, полными жалости, Вильямсон подошел к тумбочке, выдвинул ящик и достал потертую тетрадь. В течение вот уже трех лет старик рассказывал свою историю. Он закончил ее только вчера вечером. Несколько часов понадобилось, чтобы написать последние страницы, поскольку сил у Артура было совсем немного. Казалось, что история, которую он пытается рассказать, высасывает из него последние остатки жизни. Долгими ночами сидел Вильямсон у постели своего хозяина и записывал все, что тот диктовал, старательно скрывая возрастающее чувство изумления. Вчера вечером, когда повествование было, наконец, закончено, Артур посмотрел на своего старого секретаря и друга долгим взглядом водянисто-серых глаз и сказал:

— Теперь вы все знаете. Что вы думаете обо мне после этого, Вильямсон?

Вильямсон медленно закрыл дневник.

— Я думаю, что вы много страдали, сэр.

— Вы знаете, почему я так боюсь смерти? — горько улыбнулся Артур.

— ???

— Потому, что отправлюсь к сатане, Вильямсон.

— О, нет, сэр.

Артур закрыл глаза, и единственная мысль, которая успокаивала его, была о том, что когда-нибудь Генри узнает правду.

— Отвезите меня в постель, — сказал он, отворачиваясь от окна.

Вильямсон помог Артуру устроиться на кровати. Не обращая внимания на протесты старика, причесал ему волосы.

— Привести к вам Генри, сэр?

— Я не собираюсь умирать прямо сейчас, — сказал Артур, пытаясь выглядеть бодрым. Но вдруг лицо его сморщилось, и из глаз потекли слезы. — Не дайте ему узнать правду, пока я не умру. Обещайте мне, Вильямсон.

Вильямсон пожал немощную руку Артура.

— Я обещаю, сэр.

Глава XI

Преподобный отец Моузли сидел на балконе в старом кресле-качалке, уютно поскрипывающем при каждом движении. Балкон был идеальным местом для того, чтобы наблюдать за молодыми людьми, которые в данный момент собрались на газоне перед домом и смотрели через залив на Ньюпорт, Он боролся со сном целых десять минут, но теперь его голова опустилась на грудь, и он тихонько захрапел.

Генри никогда раньше не чувствовал себя таким взволнованным. Он все еще не вполне понимал, почему ему так хочется объяснить Энн мотивы своего поступка. Сейчас он смотрел на «Морской Утес» не обычным любящим взглядом, а взглядом постороннего человека и видел старый каменный, отделанный деревом дом, украшенный нелепыми ангелами. То, что всегда казалось ему очаровательным, теперь выглядело банальным и неуместным. Генри чувствовал себя глупо и злился, что привез Энн сюда. Алекс был прав — она просто посмеется над ним.

— Итак, это — «Морской Утес», — сказала Беатрис, окидывая старый дом скептическим взглядом. — Он… Ну, я бы сказала, что он…

— Он великолепен, — вмешалась Энн, взиравшая на «Морской Утес» с улыбкой. От ее слов сердце Генри чуть не выпрыгнуло из груди. Он обернулся, и снова этот уродливый, угловатый, старый дом вновь превратился в самое любимое место на земле.

— Великолепен? — удивилась Беатрис. — Это «Шато-сюр-Мэр» великолепен, на мой взгляд. Мраморный Дворец — прекрасен, — продолжала она, имея в виду особняк миссис Альвы Вандербилт. — А этот дом, — Беатрис указала на «Морской Утес», — производит впечатление…

— Немногим лучшее, чем лачуга? — предположил Алекс.

Беатрис громко рассмеялась, но сразу оборвала свой смех, когда увидела выражение лица Генри.

— Ах, мистер Оуэн, простите меня, — сказала она, пытаясь сдержать улыбку. — Просто мне трудно представить, что кто-то потратил столько усилий для того, чтобы спасти самый обыкновенный дом. Вы действительно надеялись произвести на Энн впечатление, показав ей «Морской Утес»? — Она махнула рукой в сторону дома, и Генри вспыхнул от ее бестактности.

— Мне этот дом совсем не кажется обыкновенным, — мягко возразила Энн. — Он просто очарователен. У него такой уютный и доброжелательный вид. Он действительно прекрасен.

Генри бросил на Энн недоверчивый взгляд, думая, что она издевается над ним. Но ничто в выражении ее лица не говорило о насмешке. Он улыбнулся Энн и сказал:

— Я тоже так думаю.

— И, тем не менее, он не стоит того, чтобы разрушать из-за него человеческую жизнь, — настаивала Беатрис. Энн перевела взгляд на залив. Внутри у Генри нарастало беспокойство. Он чувствовал, как почва уходит у него из-под ног. Если все будет продолжаться в таком же духе, она никогда не сможет понять того, что ему так хочется объяснить ей.

— Я прошу вас обоих извинить нас, — обратился он к Алексу и Беатрис, — может быть, вы хотите прогуляться по пляжу?

— Если вас не слишком обременит мое общество, мисс Лейден, — сказал Алекс, предлагая Беатрис руку, на которую та с недовольным видом оперлась. И они оба зашагали по газону к лестнице, ведущей на пляж.

Энн стояла спиной к Генри, предоставляя ему возможность любоваться своей стройной фигурой, изящным изгибом шеи, выбивающимися из-под шляпки мягкими завитками волос. Ему очень хотелось подойти к ней, обнять и поцеловать нежный затылок, но он знал, что не имеет на это права. Он откашлялся и заговорил:

— Энн, я понимаю, что это путешествие не является панацеей от горя, которое я причинил вам. Я просто хотел попытаться объяснить вам, что владело всеми моими мыслями два года назад. То, что я сделал тогда, произошло не потому, что я плохо относился к вам. Я сделал это ради спасения «Морского Утеса». — Она напряглась, и он поморщился. — Я не то хотел сказать. Я хотел объяснить вам, что я тогда не мог позволить себе думать ни о чем другом, кроме этого дома. Я был просто одержим мыслями о нем. Я не понимал, не мог представить себе, чем наша свадьба грозит вам. Я знал только, что, женившись, получу свое наследство и, главное, «Морской Утес».

Она повернулась к нему.

— У вас не было намерения жить в браке, не так ли?

— Я считал, что самым лучшим выходом для нас обоих будет быстрый развод. Я думал, вы поселитесь в Нью-Йорке и станете вести уединенную жизнь. Я сумел убедить себя, что вы не будете против этого возражать. Вы понимаете теперь, что тогда я был просто сумасшедшим? — Он робко улыбнулся ей и был очень удивлен, увидев, Что она улыбается ему в ответ. — Вы так прелестны, когда улыбаетесь, Энн, — вырвалось у него вдруг.

Улыбка Энн стала шире. Она говорила себе, что пытается соблазнить его, но истина была в том, что, когда она была рядом с Генри, она просто не могла ненавидеть его. Почему он не вел себя как полный мерзавец, которым она представляла его себе? Почему он оказался ни бессердечным, ни холодным? Постепенно мысль о том, чтобы унизить Генри или разрушить его репутацию, становилась для Энн все более и более неприемлемой.

«План», который они придумали с Беатрис, должен был стать развлечением. Она вспомнила, как они хихикали, представляя Генри на коленях у ее ног, и ее — смеющуюся над ним, небрежно отвергающую его любовь. У них была сотня различных сценариев, которые заканчивались одинаково — она хохочет над поверженным Генри. Но сейчас, глядя на него, Энн не знала, чего хочет — разбить сердце Генри или отдать ему свое.

Взволнованная этими мыслями, она довольно резко сказала:

— Ну что ж, выкладывайте свои объяснения. Послушаем о вашем «Морском Утесе».

— Два года назад на том месте, где мы сейчас стоим, плескались волны залива. Море вымыло часть берега до самого фундамента, вон там, в углу, — сказал он, показывая на дом. — «Морской Утес» был обречен, и времени почти не оставалось. До того момента, когда я должен был вступить в права наследства, оставалось еще три года. Дом не продержался бы так долго. Я знал это. И только я мог его спасти. Я должен был это сделать.

— И вы отправились к вашему деду и попросили его отдать вам ваше наследство? Я слышала об этом.

— Да. И он отказал мне. У меня оставался только один способ получить «Морской Утес». Этим способом была женитьба. В то время у меня не было других кандидатур, кроме вас. Никого, кроме вас. Я знал, что вы согласитесь, если я сделаю предложение.

Энн вспыхнула.

— Это было настолько очевидно?

— Боюсь, что да. И от этого я чувствовал себя еще хуже. Вы мне нравились, Энн. Я не могу исправить того, что причинил вам, но я хочу, чтобы вы знали, что я причинил вам столько горя, сам того не желая.

— Вы попросили меня выйти за вас замуж. Я полагаю, это не могло не повлечь за собой определенных последствий, — холодно заметила Энн.

— Вы правы. Господи, я знаю, что вы правы. — Генри тяжело вздохнул и попытался пригладить взъерошенные ветром волосы. — Я предал вас. И я хочу, чтобы вы знали: я разделяю ваши чувства.

Энн вновь посмотрела на дом, который терял свое очарование с каждым словом, возвращающим ее к грустным воспоминаниям. Как ужасны мысли о двух потерянных годах ее жизни! Ничто не стоит таких страданий, а этот старый дом — тем более.

— Я не пытаюсь оправдать себя и свои действия, — сказал Генри, угадав по выражению лица Энн ее мысли. — Я привез вас сюда для того, чтобы объяснить, а не заставить вас простить то безобразие, которое простить невозможно.

— Почему? Почему вы говорите мне об этом сейчас, а не два года назад? Почему вы не пришли ко мне сами, а послали адвоката с бумагами о разводе? Я знаю, вам не хотелось думать обо всем «этом безобразии», — горько процитировала Энн, — но «безобразие» коснулось только моей жизни. Умоляю вас, сэр, скажите мне, о каком «безобразии» вы говорите, имея в виду вашу собственную жизнь? Вы получили ваш дом, ваши деньги и вашу свободу. О, страдания ваши были просто невыносимы! — Когда Генри открыл рот, пытаясь что-то сказать, она оборвала его. — Теперь уже слишком поздно для объяснений. И хочу вернуться в Ньюпорт. Поездка сюда была ошибкой.

Энн пошла искать шлюпку, чтобы вернуться на яхту, мысленно проклиная себя за тот идиотский «план», который они придумали, чтобы заставить Генри влюбиться в нее. У нее не хватит на это духу, думала она, шагая по ступенькам лестницы, ведущей на пляж. Энн понимала, что всего несколько минут назад была готова простить Генри все его грехи. Этот мужчина сводил ее с ума, и она была рада, что он рассердил ее. Как смеет он пытаться очаровать ее, как смеет он пытаться «объяснить» свое предательство уродливым домом с таким претенциозным названием! ««Морской Утес» — ну надо же!» — сердито шипела она про себя.

— Энн, вернитесь. Я повел себя, как идиот, — окликнул ее Генри. Она не обратила на его слова никакого внимания.

— Энн, пожалуйста… А, черт!

Она услышала сзади звук его шагов и засуетилась, отыскивая взглядом Алекса и Беатрис, чтобы сказать им, что она хочет уехать. Их нигде не было видно. Высматривая подругу, Энн подняла взгляд от ступенек, наступила ногой на свои пышные юбки и… упала лицом прямо в песок, к подножью лестницы. Песок набился ей в рот и в нос. Она стала отплевываться, пытаясь от него избавиться.

— И почему только дам не учат прилично плеваться? — улыбнулся Генри. — С вами все в порядке? Вы не ушиблись?

Энн плюнула еще раз, просто, чтобы показать ему, что она умеет это делать.

— Я в абсолютном порядке. Можете идти, — сказала она, садясь. Шляпа ее свалилась, прическа растрепалась, и вся она была в песке. Он подошел к ней, и она одернула юбку, как будто испугавшись, что Генри наступит на нее.

— Я не могу отпустить вас, Энн.

Она подняла на него глаза, готовая выдать ему очередную порцию своего гнева, и сердце ее замерло. Ей не нравилось, как он смотрел на нее, потому что от его взгляда чело ее горело, как в огне. «Не делай этого, Генри. Не заставляй меня полюбить тебя, когда я только что решила, что буду ненавидеть тебя всю свою жизнь». Никогда прежде не испытывала Энн такого замешательства, как сейчас, когда она смотрела в эти глубокие серые глаза. Она чувствовала, что тонет в этих глазах. Желала, чтобы он поцеловал ее и, одновременно, чтобы сделал что-нибудь, что вернет ей силы и ненависть к нему.

— Что вы намерены делать? — спросила она неожиданно для себя самой.

— Поцеловать вас.

Генри наклонил голову очень медленно, давая Энн возможность уклониться, если она захочет. Энн хотела уклониться и не позволить его теплым губам прижаться к своим. Нет.

Но вместо этого она вздохнула, легонько подалась ему навстречу и губы их встретились. Прикосновение его губ было коротким, но вполне достаточным для того, чтобы вызвать у Энн желание прижаться к Генри изо всех сил. Однако она отодвинулась, ее взволнованный взгляд нашел серые глаза, полыхавшие таким огнем, что Энн почувствовала, как всю ее обдало горячей волной.

— Я ненавижу вас, Генри Оуэн, — нежно проворковала она.

— Я знаю, — ответил он и поцеловал ее еще раз.

* * *

— Как вы думаете, мы дали им достаточно времени поговорить? — спросила Беатрис.

Они с Алексом прошли уже, вероятно, около километра по пляжу, окружающему «Морской Утес». Старый дом скрылся из виду за могучими соснами. Они не очень много говорили друг с другом, рассматривая проводимое вместе время как тягостную обязанность. По крайней мере, Беатрис казалось, что Алекс так считает. Беатрис очень неуютно чувствовала себя, осознавая, что мужчина, прогуливающийся рядом с нею, скорее согласился бы на визит к дантисту, чем провести с ней час за светской болтовней. Поэтому она хранила молчание до тех пор, пока ей не показалось, что она сейчас взорвется.

— Я полагаю, нам уже пора возвращаться, — ответил он. — Надеюсь, мы отсутствовали не настолько долго, чтобы ваша репутация оказалась под угрозой.

Беатрис передернула плечами.

— Я знаю, что в вашем обществе я в полной безопасности, мистер Хенли.

Он посмотрел на нее странным взглядом.

— Почему вы так решили?

— Насколько я понимаю, мужчина не станет ухаживать за девушкой, которую находит…

Алекс изогнул бровь.

— Он находит? — подсказал он.

— Непривлекательной.

— Вот как?

Беатрис вдруг ощутила какую-то странную обиду из-за того, что Алекс не стал спорить с ней. Конечно, ей нечему удивляться и не из-за чего огорчаться. Но она удивилась и огорчилась. Почему этот человек, который, как она утверждала, совершенно ей безразличен, способен так сильно задеть ее чувства, не прилагая к этому особых усилий? Ей пришлось признаться себе, что он ей все же нравится.

— И именно поэтому я, безусловно, в полной безопасности рядом с вами, — с улыбкой сказала она, отчаянно пытаясь сохранить чувство собственного достоинства.

Она повернулась, чтобы идти обратно к «Морскому Утесу», и не заметила выражение боли на лице Алекса. Он шел за ней, след в след, погрузившись в грустные мысли, как вдруг Беатрис так резко остановилась, что Алекс чуть не налетел на нее.

— О Господи, — прошептала Беатрис, радостно улыбаясь. Правда, прежде чем повернуться к Алексу и указать ему на целующуюся парочку, она намеренно скорчила недовольную гримасу. Она же не могла позволить ему догадаться, что радуется тому, как Энн успешно реализует их «план»!

— Как он смеет? — возмутилась она.

— Мне кажется, что она не сопротивляется, — сухо заметил Алекс.

И в самом деле, с того места, где они находились, им хорошо было видно, что Энн обеими руками обнимает Генри за шею, но вовсе не для того, чтобы задушить его.

— Мне даже кажется, что она сама целует его.

Беатрис стиснула кулаки.

— Ну что ж мы сейчас прекратим это.

— Минуточку, мисс Лейден. Что, собственно, вы собираетесь сделать?

Алекс положил свою большую ладонь ей на плечо. Беатрис тут же сбросила его руку и действительно рассердилась.

— Я собираюсь прекратить это безобразие» — гневно выдохнула она.

— Хоть раз в жизни не вмешивайтесь не в свое дело.

— И это говорите мне вы? Вы обвиняете меня во вмешательстве в чужие дела, когда не далее чем на прошлой неделе вы сами делали вид, что ухаживаете за Энн только для того, чтобы заставить Генри ревновать.

Алекс улыбнулся, как наставник, удовлетворенный правильным ответом ученика на сложный вопрос.

— А что заставило вас сделать подобный вывод?

— Ах, перестаньте, мистер Хенли, — сказала Беатрис, взмахнув рукой. — О ваших намерениях мог бы догадаться и младенец. С таким же успехом вы могли рассказать о них всему миру.

— А Генри ничего не заподозрил, — заметил он.

— Ну вот, я была права! Ха-ха!

Алекс внимательно посмотрел на нее.

— Если я не ошибаюсь, я не единственный здесь человек, не учитывая, конечно, тех двоих, у кого есть скрытые мотивы.

Беатрис вздрогнула.

— Не имею ни малейшего понятия о том, что вы имеете в виду.

— Вы что-то замышляете. Вы и мисс Фостер. Вместо того чтобы целоваться с ним, она должна была бы выцарапать ему глаза. Генри не столь уж очарователен, чтобы она так легко простила ему все его грехи.

Беатрис изобразила озабоченность.

— Несмотря на всю мою ненависть к нему, должна признать, что он обладает редким природным обаянием. И его обаяние природное, в отличие от некоторых, — сказала она, очень выразительно глядя на Алекса.

Алекс в насмешливом удивлении вздернул брови.

— Должен вас уведомить, что я упорно тружусь над тем, чтобы выработать в себе природное обаяние.

— Мистер Хенли, вы никогда ни над чем ни одного дня в своей жизни упорно не трудились. — Беатрис хотела только поддразнить его и очень удивилась, когда он мгновенно замолк, и на его лице появилась выражение растерянности. — Я попала в больное место? — спросила Беатрис, невинно взмахнув ресницами. — Ах, извините.

Он улыбнулся, отрицательно покачав головой.

— У вас редкий талант попадать людям в больные места, мисс Лейден. Вы хорошо знаете, куда направить ваши отравленные стрелы, не так ли?

Беатрис моментально приняла серьезный вид. Почему они всегда говорят друг другу колкости? Это так утомительно. Она кивнула в сторону парочки на пляже.

— Они уже перестали целоваться, — заметила она. — Интересно, что же будет дальше?

А дальше было вот что.

Энн быстро вскочила и отряхнула юбки. Генри остался на месте, одним коленом стоя на песке и опираясь локтем на другое. Алекс и Беатрис не могли видеть выражения его лица, но Энн выглядела взволнованной. Вдруг она наклонилась и, бросив в Генри горсть песка, убежала.

— Кажется, Генри потерял свое обаяние, — тихонько засмеялся Алекс.

Беатрис прикусила губу, не в силах скрыть разочарования. Энн никогда ничего не сделает, как следует. Именно в тот момент, когда Беатрис считала, что дело уже в шляпе, Энн бросает в Генри песком. Это, конечно, никак не привлечет его к ней. Если действовать такими темпами, то Генри признается ей в любви не раньше сентября, да и то вряд ли. Чтобы их «план» удался, сезон в Ньюпорте должен быть в самом разгаре. Все должны присутствовать, когда Энн отвергнет Генри.

— Слава Богу, она пришла в себя, — с притворным облегчением вздохнула Беатрис.

— Я уверен, что Генри на этом не остановится.

Беатрис повернулась к Алексу, стараясь ничем не выдать радости, которую у нее вызвало его замечание.

— Вы так думаете?

Алекс пожал плечами.

— Я говорил ему, что он вступил на опасный путь. Он не захотел меня слушать.

— Он может остановиться и на этом. Энн терпеть его не может. Я даже не знаю, почему она согласилась приехать сюда сегодня.

— Неужели?

Беатрис не понравился внимательный, изучающий взгляд Алекса.

— Я действительно этого не знаю, — сказала Беатрис, отвернувшись, чтобы он не прочел в ее глазах обмана.

Из дневника Артура Оуэна

«Я начал оказывать твоей матери тайные знаки внимания. У меня все еще сохранялась достаточно здравого смысла для того, чтобы понимать, что мои домогательства в отношении невесты собственного сына были вне норм порядочности. Но мне уже было все равно. Она должна была принадлежать мне, и только мне. Элизабет находила меня и мое обожание забавными. Каждый раз, когда, она обнимала Уолтера, она посылала мне ту свою улыбку, от которой у меня кровь леденела в жилах. Я чувствовал, что умираю. Ей нравилось мучить меня, она упивалась своей властью надомной. Я был дураком, потому что дал ей понять, что она сводит меня с ума. Я просыпался с мыслью о ней, я ложился в постель ночью, желая ее, я проводил дни, прислушиваясь к ее шагам, ее голосу, ее смеху. Она вела себя так, словно между нами не было той ночи, и даже когда я пытался напоминать ей об этом, она делала вид, что не понимает, о чем я говорю.

К тому же, я не мог сердиться на нее. Ей, в конце концов, удалось довести мою страсть до такого накала, что я, прости мне Боже, решил признаться Уолтеру в том, что произошло между нами. Можешь ли ты представить себе, как отец рассказывает сыну, что переспал с его будущей женой? Когда я думал об этом, я плакал. Было поздно, я сидел в библиотеке и накачивался виски. Я сидел за письменным столом, вцепившись себе в волосы, умоляя Господа, чтобы страсть к Элизабет оставила меня. Она пришла и увидела, что я плачу, как ребенок. Она высушила мои слезы поцелуями и умоляла меня простить ее. Я не буду вдаваться в дальнейшие подробности, но думаю, ты можешь представить себе, что произошло вслед за этим. Когда дело касалось Элизабет, у меня больше не оставалось власти над собой. Она была, как наркотик, к которому я пристрастился. Потом я очень сожалел о своей слабости, но понял, что не могу сопротивляться ей. Я планировал уехать из «Морского Утеса» и вернуться в Нью-Йорк. Я упаковал свои вещи в ту же ночь и за завтраком сообщил о своем решении. Мне нужно было только пригласить какого-то компаньона для молодых людей, чтобы соблюсти приличия. Когда я вернулся в свою комнату, она пошла за мной, Она умоляла меня не уезжать и простить ее. Ты не знаешь, как действовали на меня ее слезы! Она сказала мне, что умрет, если я уеду. Мы предались любви, а Уолтер все еще сидел в столовой этажом ниже — прямо под нами, — читая какой-то научный журнал.

Каким должен был быть человек, предающий своего сына? Я не могу представить себе этого человека. Это самый ничтожный трус и негодяй. И то, что именно я был этим самым человеком, является позором всей моей жизни. Но даже сейчас, сознавая все это, я не думаю, что у меня хватило бы сил сопротивляться своей страсти. Тебе, наверное, будет трудно понять, до какой степени я был одержим ею. Я не был ребенком, переживающим первую любовь. Я был взрослым мужчиной. Она околдовала, обворожила, отравила меня. Но она никогда не любила.

Мы предавались любви везде — где и когда только нам удавалось. В библиотеке, на пляже, на балконе, в моей спальне, ночью на кухне. Я начинал думать, что Уолтер — дурак. Как мог он не замечать этого? Бывали случаи, когда он входил в комнату спустя несколько минут после того, как мы привели в порядок свою одежду, и на наших лицах явно читалось то, что произошло между нами. На щеках Элизабет пылал румянец, ее губы горели от поцелуев, а волосы были еще слегка влажными от пота. Мое лицо было разгоряченным, узел галстука сбит набок, а Уолтер никогда ничего не замечал. О Господи, в самом воздухе витал запах страсти. Элизабет и я обменивались испуганными взглядами. Когда Уолтер отворачивался, она показывала своим розовым пальчиком на пуговицу, которую я забыл застегнуть. Между собой мы даже говорили о том, что мой сын глуповат, потому что нужно было быть действительно глупым или слепым, чтобы не замечать происходящего. Теперь я думаю, что он намеренно не хотел замечать этого. Сама мысль о том, что его отец может посягнуть на его невесту, была так отвратительна ему, что Уолтер не допускал ее в свое сознание. И гнев, который, в конце концов, охватил его, не был внезапным приступом, Он был чем-то вроде рака, разъедавшего Уолтера изнутри, пока не вырвался наружу вспышкой неудержимой ярости. Он знал. Он обо всем знал!»

Глава XII

Стоило Энн вспомнить, как они с Генри целовались на пляже, как ее снова и снова охватывало непонятное смятение. И вовсе не потому, что воспоминания были столь болезненными. Душа ее рвалась на части потому, что Энн снова — о Господи! — снова влюбилась в Генри Оуэна.

Этого не должно было случиться! Неужели она до такой степени в плену у наслаждения, что не видит истинного лица этого человека? А может быть, она только сейчас и увидела настоящего Генри? Все его очарование, нежные взгляды и чудесные поцелуи, которые он подарил ей? Поэтому она и швырнула в него песком. Она ненавидела себя за свою слабость. Осознавать себя женщиной, способной влюбиться в человека, разрушившего ее жизнь, да еще и спланировавшего это! Нелегко осознавать себя женщиной, которая всего за несколько поцелуев готова не только простить предательство, но даже отдать предателю свое сердце…

Противно даже думать об этом.

Все время, пока они возвращались в Ньюпорт, Энн молчала. Она сидела рядом с преподобным отцом Моузли, сцепив руки на коленях, не обращая внимания на жаркую перепалку между Алексом и Беатрис. Сначала ей хотелось прикрикнуть на них, чтобы они перестали соревноваться в красноречии, но они, казалось, получали от этого удовольствие, поэтому Энн промолчала. Она не смела поднять глаза, опасаясь, что Генри прочитает ее мысли по липу. Несмотря на все ужасы и унижения, которые она пережила, на депрессию, перенесенную ею в Нью-Йорке, Энн не могла избавиться от мысли, что влюбилась, и чувствовала себя совсем несчастной.

Время от времени Беатрис бросала на подругу вопросительные взгляды, но Энн отрицательно качала головой, словно хотела сказать, «Нет, не сейчас». Ей казалось, если Беатрис узнает, что творится с Энн, она совершенно разочаруется в своей подруге. Беа, которая отчаянно боролась, чтобы вытащить Энн из могилы и вернуть ее к жизни, никогда не поймет влюбленности Энн — она уверена, что Генри не заслуживает ничего, кроме отвращения. И Энн очень старалась, ох, как она старалась снова разжечь в себе такую удобную ненависть…

На пляже Генри рассказал ей о маленьком мальчике, который целое лето жил в волшебной сказке, главным героем которой был «Морской Утес». Он рассказал ей о своей прекрасной матери и об увлеченном наукой отце, о кострах, которые он разводил на пляже и о долгих-долгих днях, наполненных чистым детским счастьем. А после поведал о том ужасном дне, когда погибли его родители…

Генри тогда был в Ньюпорте, навещал Алекса. Они так весело проводили время вдвоем: ловили рыбу, охотились за крабами, как два тюленя катались на волнах. И в разгар этого веселья однажды появился дед Генри, который выглядел совершенно больным — с красными глазами, трясущимися руками и серым лицом. Дед холодно и по-деловому проинформировал Генри о том, что его родители исчезли три дня назад, а их яхта разбилась у побережья Блок-Айленда. Тела их до сих пор не найдены, и не осталось никакой надежды, что они все еще живы.

Генри долго отказывался верить в гибель родителей» Он надеялся, что они спаслись и просто не могут в силу каких-то обстоятельств вернуться домой или сообщить о себе. Он не пошел на похороны и возненавидел деда, который устроил эту церемонию. Отец Генри не был хорошим моряком, но все-таки часто предпринимал парусные прогулки до Блок-Айленда и обратно и вполне справлялся с яхтой. Не бог весть какое плавание — но плечу даже новичку. Как же случилось, что как раз во время последней прогулки родителей налетел шквальный ветер, разорвал паруса их маленькой яхты и отправил их самих на дно Атлантики?

В тот день счастье навсегда ушло из жизни маленького Генри. Он потерял «Морской Утес». Дед увез его в Нью-Йорк и категорически запретил даже приближаться к Джеймстауну.

Вскоре после переезда в Нью-Йорк Артур Оуэн перенес свой первый, самый тяжелый инсульт, сделавший его инвалидом. Детство Генри закончилось.

Энн внимательно выслушала рассказ о маленьком мальчике, который узнал что такое счастье только для того, чтобы его лишиться. Сердце ее обливалось кровью.

Генри закончил свою повесть тяжелым вздохом и заглянул ей в глаза в поисках сочувствия, и она выразила свое сочувствие поцелуем.

Энн и сейчас не сомневалась, что подобная история могла оставить равнодушным только самого бессердечного человека. Она все еще не могла простить Генри того, что он сделал с ней, но теперь понимала причины, заставившие его поступить таким образом. И она жалела его. Сожалела о том, что он привез ее в «Морской Утес» и познакомил с печальным маленьким мальчиком, у которого отобрали единственное место, где он был счастлив. Каким ужасом, должно быть, обернулись для него те первые дни, когда дед сухо сообщил ему о гибели родителей. Рядом с мальчиком не оказалось никого, кто мог бы успокоить и поддержать его. Только старик, который не умел или не хотел облегчить боль ребенка.

И все-таки Энн не хотела сочувствовать Генри. Не хотела понимать его. Она хотела, чтобы он оставался в ее глазах «негодяем», который разбил ей сердце, а не маленьким осиротевшим ребенком, лишенным любви и понимания. Именно поэтому она бросила в него горсть песка. Он опять сбивает ее. Стучится к ней в душу, не спрашивает разрешения войти. И она — помоги ей Господь! — не может или не хочет вырвать его из своего сердца.

Беатрис едва дождалась момента, когда они останутся наедине, чтобы устроить подруге допрос.

— Я видела, как вы целовались, — заявила она. Энн закрыла лицо руками. — А потом я видела, как ты бросила в него песком. Энн, если ты хочешь довести до конца наш план, тебе придется получше скрывать свою антипатию. Я знаю, ты ненавидишь его, но он-то должен думать, что ты поддаешься его чарам. Надеюсь, ты не забыла?

Не убирая рук от лица, Энн затрясла головой. Из груди, у нее вырывались звуки, которые можно было принять и за смех, и за рыдания.

— Энн?

— Я не ненавижу его, — прошептала Энн.

— Что?!!

— Я не ненавижу его. Я… — Энн замолчала, пытаясь проглотить комок в горле.

Беатрис вытянула руку, словно пытаясь остановить Энн.

— Нет. О, нет! Не смей говорить мне, что влюблена в него. Нет! Не говори этого. — Вместо ответа Энн лишь подняла на подругу несчастные глаза. — Нет, Энн! Нет. Этого не может быть. Ты не можешь любить его! Тебе просто понравилось целоваться. Конечно, понравилось. Не могло не понравиться. У него же большая практика, он ведь целовался с тысячами женщин. Я могу тебя понять. Он — обаятелен и красив, красивее, чем заслуживает «негодяй». Ладно. Пусть ты увлечена им. Но то, что ты чувствуешь к нему, не может быть любовью. Это — не любовь.

— Нелюбовь? — с дрожью в голосе переспросила Энн.

Беатрис снисходительно улыбнулась.

— Конечно, нет. Ты просто слишком хорошо вошла в роль. Мы запланировали, что ты должна изображать влюбленность, и ты слишком сильно вжилась в образ влюбленной женщины. Тебе показалось, что ты влюбилась, но на самом деле этого нет. Поверь мне.

— Ох.

— Ты не любишь его.

Энн прикусила губу.

— Я, в самом деле, думаю, что влюбилась в него снова, — еле слышно проговорила она, не обращая внимания на протестующие жесты Беатрис.

Раздосадованная Беатрис несколько раз глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться.

— Ну, ладно. Расскажи, что случилось?

Энн поведала подруге обо всем и слезы текли по ее лицу, когда она описывала печальное детство Генри.

— Я не могу даже сердиться на него, не говоря уже о том, чтобы нанести ему тот удар, который мы запланировали.

— И ты попалась на эту удочку? Ах, Энн, — укоризненно покачала головой Беатрис. — Видно, твой Генри — двуличный мерзавец, худшего мне не приходилось встречать. Он женился на тебе ради своего дома.

Энн не отрывала взгляда от своих коленей, старательно разглаживая на платье невидимые складки.

— Я знаю, почему он женился на мне.

— Нет, не знаешь! — вскричала Беатрис, испытывая большой соблазн рассказать Энн все, что она знала о том, почему выбор Генри пал именно на нее. Если бы Энн узнала о том, что Генри выбрал ее потому, что считал некрасивой, она бы сразу же забыла о своем, так называемом чувстве любви. Но Беатрис не могла так поступить с подругой, не могла причинить ей такую боль.

— Ты просто слишком быстро забываешь о плохом. Тебя вводит в заблуждение его нынешнее «хорошее» отношение к тебе. Разве ты забыла, что он сделал с тобой?

— Я помню, — вспыхнув, ответила Энн. Она все помнила, просто сейчас не хотела говорить об этом. Она просто не могла сейчас вспоминать ни о чем, кроме его теплых губ и глубоких глаз, наполнявших ее душу неведомым, но прекрасным чувством.

— Он использовал тебя тогда и сейчас использует только для того, чтобы избавиться от чувства вины. И обе мы знаем, что следующим шагом, который он предпримет, будет пересмотр условий вашего развода.

— Он не сделает этого.

Беатрис обняла Энн за плечи.

— Не будет? Он дал тебе клятву верности перед алтарем и нарушил ее в день, когда развелся с тобой и оставил тебя одну. Неужели же он именно тот человек, который заслуживает твоей любви?

— Нет! — вскрикнула Энн и заплакала. Глаза Беатрис тоже наполнились слезами.

— Ты должна ожесточить свое сердце, Энн. Этот город и это общество разорвут тебя на части, если узнают, что ты полюбила Генри снова. О тебе будут рассказывать анекдоты. А Генри все сойдет с рук. Как всегда.

Энн кивнула соглашаясь. Беатрис была права. Генри ничего не сказал о своих чувствах к ней. Он все время говорил о том, что ему нужно ее прощение, а не о том, что он хотел бы возобновить их отношения. Теперь она припомнила, что он не выглядел обиженным или, хотя бы раздраженным, когда она бросила в него песком после того, как они поцеловались. Какой глупой она считала себя сейчас из-за того, что не сумела скрыть свою любовь. Слава Богу, что она хотя бы не выставила себя полной идиоткой и ничего не сказала вслух. А он, вероятно, порадовался, что ему так легко удалось снять тяжкий грех с души.

— Ох, Беа. Поверить не могу в то, что я такая слабая.

— Он может быть очень обаятельным, — с понимающей улыбкой сказала Беатрис. — А ты была влюблёна в него прежде.

— Беа, если я когда-нибудь еще поддамся своей слабости, ударь меня посильнее. Прямо по голове.

Беатрис рассмеялась.

— Я думаю, что нам больше следует беспокоиться о твоем сердце, а не о твоей голове.

* * *

Генри отпил глоток неразбавленного виски. В начале вечера он пил виски с содовой, но с каждой порцией напиток в его бокале приобретал все более темный оттенок.

— Не-на-вижу этот город, — пробормотал пьяный Генри, прислоняясь к шелковой обивке стены. — Ты только посмотри на них. Они только и ждут, чтобы кого-нибудь… кого-нибудь… Интересно, как бы им п-понравилось, если бы я… — Он снова отхлебнул виски и медленно поднял глаза на Алекса: — О чем это я?

— Ты сказал, что хочешь пойти домой, — сухо ответил Алекс и забрал у него бокал. Взяв Генри за руку, он положил ее себе на плечо и оторвал друга от стены, пытаясь поставить его на ноги.

— Нет, нет, нет, — затряс головой Генри. Он прищурился, стараясь сфокусировать, взгляд. — О Господи! Я совсем пьян.

— Да уж. Не на шутку.

— Как это я ум-мудрился так нап-питься? — недоуменно вопрошал Генри.

— Я не совсем точно подсчитал, но ты выпил около десяти порций виски, может быть, и одиннадцать.

— Этого н-не может б-быть. Я н-не см-мог бы уд-дер-жать столько в-виски в-внутри. М-меня с-сейчас с-сто-шнит.

— Все будет в порядке, старина. Давай-ка уберемся отсюда, пока ты еще при памяти. Ты в состоянии добраться до кареты?

— Д-дум-маю, д-да.

— Держи себя в руках, дружище. Мы собираемся немного пройтись, — приговаривал Алекс, посмеиваясь над преувеличенной осторожностью, с которой Генри движется к выходу. — Что скажет миссис Астор, если ты изгадишь её сверкающий паркет, а, Генри?

— П-прошу т-тебя, н-не надо об-б этом с-сейчас, Алекс. — Генри судорожно сглотнул, и глаза его наполнились пьяными слезами.

Им все же удалось дойти до мостовой, прежде чем Генри судорожно согнулся и расстался, наконец, с огромным количеством виски, обременявшим его желудок.

— Тебе нужно или больше тренироваться в этом виде спорта, или совсем бросить пить, Генри.

Генри сидел на земле, прислонившись головой к холодной подножке кареты, не обращая внимания на кучера, подбежавшего за приказом хозяина.

— Мне уже немного лучше, — с трудом выговорил он. — Напоминай мне почаще, чтобы я не пил так много.

— Я всегда начеку, но, поскольку это происходит довольно редко, я решил, что у тебя есть веская причина для того, чтобы напиться до поросячьего визга. Что на этот раз? Или, вернее спросить, кто?

Генри поднялся на ноги и посмотрел на кучера извиняющимся взглядом.

— Я хочу знать, почему она так себя ведет? Что за этим скрывается? Когда я поцеловал ее… Черт, когда мы поцеловались, я как будто опьянел. Это было так хорошо! А потом я сразу же оказался весь в песке.

Алекс горько рассмеялся, даже кучер не мог не услышать иронии в этом отрывистом, резком смехе.

— Я понимаю, что ты имеешь в виду. То, что тебе предстоит решить сейчас, это — приятно ли тебе состояние опьянения настолько, что ты сможешь пить и пить этот хмельной напиток дальше? Или, может быть, тебе следует заняться чем-нибудь другим и оставить все это в прошлом?

— Мне так нравится этот проклятый хмельной напиток, но потом меня всегда тошнит от него, — пьяно расхохотался Генри.

— В таком случае, мой друг, я бы попробовал на твоем мосте что-нибудь другое, например, искристое бодрящее шампанское.

* * *

Девушка была очень милой. Очень милой и легкомысленной.

Генри зевал от ее шуток и то и дело оглядывал бальный зал «Казино», уверяя себя, что высматривает вовсе не Энн.

— Ах, вы совсем заскучали со мной, — пролепетала Аннет Биссетт, игриво похлопывая перчаткой по его руке.

— Ну, что вы, вовсе нет, — солгал Генри, заставляя себя взглянуть на нее. Девушка была прелестна. Она, казалось, сияла обрадована, когда он неожиданно проявил к ней интерес, и старалась все время держать свою головку под таким углом, чтобы ему не была заметна большая родинка у нее на лбу, как раз над левой бровью. Однако именно эта родинка, на его взгляд, была изюминкой этой девушки. Без нее Аннет была бы уж слишком идеальной, слишком прилизанной, слишком самоуверенной. Но, к счастью, родинка располагалась на самом видном месте.

— Ах, — сказала она, заметив взгляд Генри, потирая лоб в том месте, где располагалась злосчастная родинка. — Я собираюсь удалить ее.

— Не стоит, — сказал он со своей обычной обезоруживающей улыбкой, — она — самая уникальная ваша черта.

Аннет благодарно улыбнулась в ответ.

— Благодарю вас за комплимент, — проворковала она. — В таком случае я буду беречь ее. — Она опустила глаза и пристально взглянула на Генри сквозь густые ресницы.

Боже, как она его раздражала!

Он еще раз окинул взглядом зал и замер, увидев Энн. Она беседовала с высоким мужчиной, голову которого украшала густая светлая шевелюра. Энн выглядела очень оживленной и игриво похлопывала перчаткой по руке собеседника. Генри мог только свирепо смотреть на эту парочку, в то время как ему хотелось подскочить к ним и отшвырнуть от Энн этого «искателя чужих сокровищ», кем бы тот ни был.

— Уж не наша ли это Энн разговаривает с Джейком Моррисоном? Я слышал, он самый популярный мужчина в этом сезоне. Этот парень делает большие деньги в Филадельфии, — прошептал Алекс над ухом у Генри, чем подстегнул его гнев.

Аннет взглянула в тот угол зала, где с самым популярным мужчиной сезона стояла Энн, и сочувственно пробормотала:

— Ах. Это она. Я не знаю, как вы можете находиться с ней в одном обществе? Вы, должно быть, ужасно неловко себя чувствуете.

— Я уверен, что Генри ужасно неловко себя чувствует каждый раз, когда смотрит на Энн, — продолжал язвить Алекс.

В иной ситуации Генри рассмеялся бы в ответ на отточенную остроту друга, но это язвительное замечание попало прямо в цель. Он не хотел стать мишенью для остроумия Алекса, поэтому сделал вид, что его тирады ничуть не трогают его.

— Алекс, ты знаком с мисс Биссетт? Мисс Биссетт — Алекс Хенли.

Алекс отвесил небрежный поклон, Аннет сделала очаровательную гримаску.

— Я думаю, что самый популярный мужчина сезона — это вы, мистер Хенли, — сказала Аннет. — Она так явно заигрывала с Алексом, что Генри вдруг почувствовал неприятный укол своему самолюбию, вызванный тем, что ого так недвусмысленно оттолкнули. Рассердиться ему помешала мысль, что девушка смертельно ему надоела.

Алекс утвердительно кивнул в ответ на кокетливое замечание Аннет и важно сообщил:

— Да, я. Но я решил позволить и другим мужчинам попытать счастья, ухаживая за девушками.

Аннет засмеялась.

— Почему бы вам не потанцевать? — нашелся Генри.

— Вы не откажетесь потанцевать со мною? — вынужден был спросить вежливый Алекс.

— Конечно, не откажусь, — ответила столь же вежливая Аннет.

Генри лихорадочно оглядывался по сторонам в поисках Энн, но нигде не мог ее найти. Он не видел так же и Джейка Моррисона. Он уже ругал себя последними словами за го, что решил искать Энн, когда увидел ее в дальнем углу зала. Она самозабвенно вальсировала с Моррисоном.

Энн разрумянилась, Моррисон улыбался, а Генри боролся с желанием подойти и оторвать ее от него.

— Что за черт, — пробормотал он, более сердитый на себя, чем на нее. Он получил то, что хотел. Он объяснил Энн, почему получилось так, что ой испортил, ей жизнь. Он даже добился от нее понимания причин, двигавших им в то время. Ее поцелуй объяснил ему, что она поняла, а ее недовольство и поспешное бегство сделало очевидным то, что она злилась на себя за это понимание. Ему было знакомо это чувство, ведь он всю свою жизнь разрывался между ненавистью, любовью и гневом к своему деду.

Танец закончился, и Генри увидел, как Алекс поклонился Аннет, одарив ее сверкающей улыбкой, обещающей следующий танец, которого, скорее всего, никогда не будет.

Алекс порхал от одной женщины к другой, не обременяя себя особыми обязательствами, оставляя за собой шлейф из разбитых сердец. Но он не был виноват в этом. Он никогда не проявлял ничего большего, чем дружелюбие, и никогда не предлагал ничего, кроме прогулки по Белльвю или танца в «Казино». Если от женщины ему был нужен не только танец, на этот случай у него имелось несколько замужних подруг, которых ему вполне хватало. Они устраивали его, а он их. Страдания, причиненные его ветреностью, были целиком на совести женщин и девушек, которые считали, что если мужчина способен запомнить их имя, то он уже, несомненно, влюблен.

Генри в этом отношении очень походил на Алекса. Именно поэтому, когда ему срочно понадобилось жениться, ему не к кому было обратиться с серьезным предложением руки, кроме Энн. Энн Фостер, некрасивая девушка, которая не станет поднимать шума, когда он ее бросит. О Господи, как он только смог придумать такое?

Он не просто придумал, он воплотил этот омерзительный план в жизнь. Все. Точка. А теперь он сделал все, что мог, чтобы очистить свою совесть. И теперь должен был бы чувствовать, что с его плеч свалился огромный груз. Но то, что он на самом деле чувствовал, скорее можно было бы назвать паникой. Такое же чувство он испытывал в детстве в конце августа, когда вот-вот должны были начаться занятия в школе, и волшебство летних дней подходило к концу.

— Какая восхитительная девушка, — сказал Алекс.

— Тогда женись на ней. Она уже по уши влюблена в тебя, — отозвался Генри.

— Ну и где же здесь радость трудной победы? — спросил Алекс, остановив взгляд на Беатрис Лейден. — Кстати, о трудных победах, где твоя бывшая жена? Прогуливается по пустынным теннисным кортам с мистером Моррисоном? Или, возможно, он уже уговорил ее посетить его яхту сегодня вечером? Ты должен увидеть эту яхту, Генри. Настоящее чудовище. Она стоит на якоре возле «Шато-сюр-Мэр». Она даже больше, чем «Альва» Вандербилтов. В субботу вечером Моррисон устраивает на яхте банкет. Я, конечно, приглашен туда. Могу взять тебя с собой, если хочешь.

Два года назад Генри, не раздумывая, согласился бы. Но теперь мысль о том, что предстоит общаться с сотней пьяных людей, не привлекала его.

— Я случайно услышал, как Моррисон пригласил на свой банкет некую мисс Фостер.

— Она, конечно, отказалась, процедил Генри сквозь зубы.

— Напротив. Она с радостью согласилась. И нет никаких сомнений, что она потащит с собой подругу.

Генри почувствовал, что его охватывает паника. Он не мог понять, почему Энн согласилась принять участие в таком банкете. Не может же она быть настолько наивной, чтобы не понимать, что ей нельзя посещать такие вечеринки без сопровождения. Какая муха укусила Моррисона, когда он решил пригласить ее? Такая девушка, как Энн, не может… Поток его мыслей вдруг резко оборвался. В качестве разведенной женщины Энн вполне может посещать подобные вечеринки без сопровождения. Сейчас она была как раз такой женщиной, которую не знающий ее мужчина может пригласить на подобный банкет. Генри бросил на Алекса испытывающий взгляд и улыбнулся.

— Не объявил ли ты себя ее опекуном, дружище? — Генри рассмеялся, чувствуя себя необыкновенно проницательным оттого, что так быстро раскусил желание своего друга пойти на этот банкет. — О, это было бы слишком, даже для меня. Алекс Хенли в роли защитника двух невинных девушек. А кто защитит их от тебя?

Теперь уже Алексу пришлось напряженно цедить сквозь зубы:

— Энн — в полной безопасности, находясь со мной, и ты знаешь об этом. И поскольку ее подруга тоже идет, кто-то должен побеспокоиться о том, чтобы они не попали в неприятности.

Генри даже посочувствовал другу, лицо которого приобрело несвойственный ему розовый цвет.

— Очень благородно с твоей стороны.

— Итак, ты пойдешь?

— Ты же знаешь, что пойду, — решительно произнес Генри.

Глава XIII

Это был, вероятно, самый безрассудный поступок подруг за всю их жизнь. Как Энн, так и Беатрис, были наслышаны о вечеринках, которые устраиваются на яхтах, стоящих на якорях у побережья Ньюпорта. Летом с этих яхт долетает музыка и смех, принося с собой ароматы духов и греха, далеко разносящиеся над вечерними водами залива. Девушек пугали этими вечеринками, как непослушных детей пугают злыми волшебниками.

Джейк Моррисон был дьявольски красив и сказочно богат. У него был волевой подбородок, сопровождающие ослепительную улыбку ямочки на щеках и зеленовато-серо-голубые глаза с золотистыми искорками, производившими на представительниц прекрасного пола неотразимое впечатление. У него были прекрасные манеры и мягкий спокойный баритон, но Энн чувствовала себя с ним ужасно дискомфортно. Ей казалось, что каждый взгляд и каждое, даже самое невинное, прикосновение несут еще какой-то второй, скрытый смысл. Джейк полагал, что Энн понимает его, в то время как девушка находилась в невинном неведении. Он разговаривал с ней так, как будто она была опытной и искушенной женщиной, и Энн старалась соответствовать этой роли. Моррисон не обижал ее откровенно бесстыдными предложениями, какими раньше засыпали Энн женатые мужчины. Он был очень вежлив и учтив. Честно говоря, Энн было даже приятно, что такой мужчина, как Моррисон, уделяет ей столько внимания и ведет себя с ней как с очень красивой и неординарной женщиной. Правда, в его обществе она ни на секунду не чувствовала себя в безопасности. Она ощущала себя ланью, столкнувшейся с тигром. Но увидев, как Генри флиртует с Аннет Биссетт, девушкой, которую она презирала, Энн немедленно ответила согласием на приглашение Моррисона.

Беатрис, сначала шокированная перспективой посещения подобной вечеринки, позднее так загорелась этой идеей, что Энн не стала разочаровывать ее отказом, который она уже совсем было решила послать Моррисону.

Накануне банкета Джейк прислал мисс Фостер три дюжины роз, перевязанных ниткой жемчуга. Пока Беатрис охала и ахала по поводу этого экстравагантного подарка, Энн ворчала по поводу неуместности такого поступка с его стороны. Она поблагодарит его за цветы и вернет ожерелье. Беатрис согласилась с ней, но долго вздыхала, говоря, что жемчуг великолепно оттеняет кожу, и просила Энн примерить ожерелье.

— Выйти замуж за Джейка Моррисона — не самая ужасная вещь на свете, — уговаривала подругу Беатрис, затягивая на ней корсет.

Было около полуночи, и подруги отпустили своих горничных, чтобы никто не узнал о тайном посещении ими запретного места.

Энн округлила глаза.

— Я думала, что нашей единственной целью в этом сезоне является Генри.

Беатрис помогла Энн надеть темно-зеленое шелковое платье и стала застегивать маленькие пуговички у нее на спине.

— Ничего страшного не случится, если мистер Моррисон подождет, пока мы не закончим с Генри. Я слышала, что у него в Филадельфии дом, который занимает целый квартал.

— Меня вполне устраивает мой городской дом.

— Но, Энн! Джейк Моррисон — это Джейк Моррисон.

Энн пожала плечами.

— Моя очередь, — сказала Беатрис, поворачиваясь спиной. — В Ньюпорте нет ни одной девушки, мать которой не мечтала бы о том, чтобы ее чадо было представлено Моррисону. А он сам подошел к тебе и пригласил тебя танцевать. Дважды. И он пригласил тебя на свою яхту.

— Вот этого ему делать не следовало бы, если у него благородные намерения.

— Он — современный мужчина, а ты — современная женщина, — недоуменно пожала плечами Беатрис.

— Я вовсе не современная, — фыркнула Энн. — Я совершенно старомодна. Это мое положение, наверное, можно назвать современным. И, кроме всего прочего, я не собираюсь снова выходить замуж. Я абсолютно счастлива, живя собственной жизнью в своём доме в Нью-Йорке.

— Одна?

— Да. Одна, и счастлива этим.

Беатрис улыбнулась.

— Лгунья. Два дня назад ты говорила мне о любви к Генри и, могу поспорить, уже мечтала о свадьбе.

На щеках у Энн вспыхнул яркий румянец. Она отвернулась, чтобы скрыть его от подруги. В словах Беатрис была доля правды. Несколько поцелуев, и она в своем воображении сделала гигантский прыжок из ненависти в любовь. Интересно, что она почувствует, если ее поцелует Джейк? Правда, мысль о том, что он может ее поцеловать, вызвала у Энн легкую неприязнь. И, тем не менее, Она подумала, что ничего страшного не случится, если она позволит Джейку сделать это. Ведь Генри вряд ли испытывал какие-нибудь колебания, целуя других женщин. Она живо вспомнила, что он улыбался этой Анкет Биссетт точно так же, как когда-то улыбался ей самой. Он танцевал с разными женщинами в «Казино» и ни разу даже не взглянул в ее сторону. Ни разу!

И если бы Беатрис не удалось ожесточить ее сердце, то поведение Генри в «Казино» с успехом сделало бы это за нее. Ей было унизительно признаваться в этом даже самой себе, но причиной ее отчаянного флирта с Джейком было желание заставить Генри ревновать. А ему было все равно. Он, вероятно, даже не заметил, как они танцевали.

— Ну, сейчас-то я точно не влюблена в Генри. И очень сомневаюсь в том, что Генри влюблен в меня. Ты видела его в «Казино» в пятницу вечером? Он танцевал почти со всеми присутствовавшими там женщинами, кроме меня. Не то, чтобы меня это очень беспокоило, не думай. Теперь, когда он попросил у меня прощения, я, кажется, совершенно перестала его интересовать. Но меня это уже не волнует.

— Ты уверена?

— Не волнует. Ни капельки. Но наш план, как ты сама понимаешь, при сложившихся обстоятельствах невыполним.

Беатрис посмотрела Энн прямо в глаза.

— Ты хочешь, чтобы мы отказались от нашего плана? Ты это имеешь в виду?

Энн глубоко вздохнула.

— Нет, я имею в виду то, что теперь все может оказаться гораздо труднее, так как Генри явно потерял ко мне интерес.

— Ты уверена, что хочешь продолжать?

— Да.

Генри Оуэн сумел снова причинить ей боль и сделал это почти так же равнодушно, как и в первый раз. Он поцеловал ее и попросил прощения, а когда получил то, что ему было нужно, снова отказался от нее. Но на этот раз она не поддастся слабости и пойдет до конца с открытыми глазами. Она больше не позволит себя обманывать!

Подруги одновременно взглянули на свое отражение в зеркале и улыбнулись.

— И зачем только нужны эти горничные? — шутливым тоном спросила Беатрис, слегка взбивая юбки. — Правда, наши прически немного пострадали.

— Ничего страшного. Мы все равно будем на яхте, и ветер причешет наши волосы на свой манер. — Энн взглянула на часы. — Если мы хотим успеть на лодку, нам придется поторопиться.

Вместе с букетом Джейк Моррисон прислал записку, в которой указал, где будут находиться несколько лодок, предназначенных для того, чтобы доставить гостей на яхту. Когда девушки добрались до указанного места, возле лодок было довольно многолюдно. На причале стояли разодетые в вечерние костюмы мужчины и женщины. И соленом морском воздухе витала смесь ароматов ликера и табака.

— Ты кого-нибудь узнаешь? — шепотом спросила Энн.

— Слишком темно. Все так интересно, да?

Действительно интересно, настоящее приключение. Никогда, даже в самых смелых мечтах, толстая некрасивая Энн не представляла себе, что отправится на вечеринку на яхте в качестве специальной гостьи одного из самых желанных женихов Ньюпорта.

— Я рада, что не отказалась от приглашения, — сказала Энн, улыбаясь Беатрис. — Как ты думаешь, там будут девушки-хористки из Нью-Йорка?

— Ах, надеюсь, что да! — Даже темнота не смогла скрыть восторга в широко распахнутых глазах Беатрис.

Плеск весел известил о том, что к берегу подходит лодка, и Энн услышала, как кто-то сказал, что почти всех гостей уже увезли на трех лодках, отправившихся ранее. Эта лодка была последней, предназначенной для задержавшихся гостей, желающих попасть на «Аврору», огни которой были видны даже с берега. Звуки музыки и раскаты смеха доносились оттуда, как обещание запретных удовольствий.

Когда Беатрис уже была готова спуститься в лодку, Энн придержала ее за руку.

— Ты уверена? — спросила она. — Когда мы попадем на борт яхты, может быть, трудно будет найти кого-нибудь, кто доставит нас обратно.

— Ты шутишь? Отказаться от такого приключения? Ни за что!

* * *

Генри стоял, облокотившись о поручни борта яхты, и наблюдал за тем, как последняя лодка, везущая гостей, медленно приближается к роскошному судну. Он сразу же заметил красивую блондинку, сидящую в самой середине лодки.

— Черт возьми, — пробормотал Генри. Он уже начал надеяться, что Энн выбрала на сегодня какое-нибудь другое развлечение, например, танцевальный вечер в «Казино». Сам-то он чувствовал себя вполне нормально среди этих людей, но Энн ничего не знает об этом мире. Он не мог и припомнить, сколько раз бывал на таких яхтах, как «Аврора», развлекаясь выпивкой и женщинами. Иногда там бывали и девушки из хороших семей, которым наскучило вести себя, как приличествует благовоспитанным девицам. И часто, впервые попробовав спиртное, утром они просыпались, потеряв невинность вместе с добрым именем. Правда, некоторые девушки все же были достаточно разумны для того, чтобы уйти с подобных вечеринок без потерь, даже с приобретениями в виде правдоподобных историй, которыми взахлеб угощал менее смелых подружек. Он должен сделать так, чтобы Энн оказалась одной из этих «умниц».

— Вон они, — он кивнул в сторону лодки.

— Вижу, — отозвался Алекс. Нахмурился и добавил: — Дурочки.

Энн грациозно переходила из качающейся лодки на трап, ведущий на палубу. Она приподняла юбки так, что стали видны изящные лодыжки. И Генри вынужден был изо всех сил вцепиться в поручень, чтобы не ударить мужчину, стоявшего рядом с ним, который тихо присвистнул при виде ножек Энн.

— Я бы от такой не отказался, — сказал мужчина, толкая Генри в бок.

— Она занята, — прорычал Генри и, оттолкнув его, двинулся к лестнице, ведущей на главную палубу.

— Вижу, вижу, — не унимался незнакомец, глядя вниз на Энн и мужчину, который наклонился с палубы, чтобы помочь Энн подняться.

Менее чем в полуметре от Энн стоял сам Джейк Моррисон и смотрел на нее так, как будто, наконец, встретил свою долгожданную любовь. Он держал в своих руках обе руки Энн. С бессильной яростью смотрел Генри, как Джейк очень медленным, до неприличия медленным движением поднес руку Энн к своим губам. У Генри из груди вырвался такой звук, словно он больно ударился ногой об острый угол. Он рванулся, желая немедленно вырвать Энн из лап этого Моррисона.

— Постой, Генри. Не спеши выставлять себя полным ослом, — сказал Алекс, хватая его за плечо. — Что ты собираешься сделать? Вызовешь его на дуэль за то, что он поцеловал ей руку?

— Он — самая настоящая змея.

Алекс пожал плечами.

— Она — взрослая женщина, Генри. Если ты не собираешься заявить на нее свои права, что ты, как я понял из твоей милой беседы с тем джентльменом, уже вознамерился сделать, тебе должно быть все равно, кто целует руку мисс Фостер. Мы находимся здесь в качестве опекунов, чтобы присмотреть за этими двумя маленькими дурочками и не дать им попасть в неприятности. Мы приехали сюда вовсе не за тем, чтобы делать матримониальные предложения. По крайней мере, я не собираюсь делать предложение мисс Лейден. — Генри не отводил, взгляда от парочки, все еще стоящей на главной палубе. — Что ты мне скажешь на это, Генри? Генри?

— Что?

— Ты приехал сюда, чтобы предложить мисс Фостер выйти за тебя замуж?

Генри молчал до тех пор, пока Алекс не застонал от досады.

— Конечно, нет, — сказал он, — но будь я проклят, если позволю, чтобы целомудрие Энн досталось этому Моррисону.

— Ты все прекрасно понимаешь. Раз Энн побывала замужем, Моррисон полагает, что ни о каком целомудрии не может быть и речи.

Генри нахмурился.

— Я понимаю, — проворчал он. — Наверное, нам следует утихомирить Моррисона, все объяснив ему.

Но к тому времени, когда они спустились на главную палубу, Энн и Джейк Моррисон уже исчезли.

* * *

От напряжения, вызванного попытками вести себя как искушенная женщина, у Энн разболелась голова. Ей казалось, что Джейк не умеет говорить нормально, без подтекста. Это смущало и утомляло ее. Энн хотелось, чтобы Беатрис сопровождала их в этой экскурсии по «Авроре», но подруга откланялась с такой таинственной улыбкой на устах, что Энн почувствовала искушение дать ей пощечину, чтобы стереть эту дурацкую ухмылку. Она вдруг поняла, что с радостью оказалась бы сейчас где угодно, только бы подальше от «Авроры» со всеми ее шумными гостями — от Джейка, от его остроумных, но совершенно бессмысленных реплик.

— Я хотел бы показать вам мою личную каюту, — сказал Джейк, легонько сжимая ее локоть.

— Я надеюсь на вашу порядочность. Моя репутация, вы же понимаете… — сказала она так, как будто ее на самом деле эта репутация абсолютно не волновала. Энн подумала, что он, наверное, собирается ее поцеловать, и решала про себя, следует ли ему отказать. Не будет ли она выглядеть надутой индюшкой, если откажет ему?

Она никогда раньше не видела ничего подобного. Пятиметровые потолки, полированные деревянные панели, пушистые ковры. Яхта была похожа на дворец, Каждая каюта соединялась с ванной комнатой. На нижней палубе располагались гимнастический зал и комната для игр, оборудованная бильярдом и рулеткой. Везде было множество мужчин и женщин, смеющихся и жадно поглощающих спиртное. Она даже увидела женщину, в одной руке держащую сигарету, а в другой — бокал с жидкостью, очень похожей на виски! Энн показалось, что она попала в какой-то другой мир, где люди оказались совсем не такими, какими она привыкла их видеть в обыденной жизни.

Они пересекли огромную столовую с суетящимися официантами и, наконец, остановились у двери, украшенной узорчатым венецианским стеклом. Эта дверь находилась возле рубки, из которой осуществлялось управление яхтой. Джейк задержался у порога, желая, вероятно, произвести на Энн впечатление, и затем открыл эту роскошную дверь, и девушка увидела небольшой обеденный стол, сервированный для двоих. А возле противоположной стены, высвеченная мерцанием светильников и украшенная великолепным пологом, громоздилась кровать.

* * *

Прижатая спиной к поручням нижней палубы, Беатрис оказалась лицом к лицу с двумя очень сердитыми мужчинами.

— Вы позволили ей уйти вдвоем с Моррисоном? О чем вы только думали? — почти кричал на нее Генри.

— Генри, позволь мне уладить этот вопрос, — нарочито спокойным тоном сказал Алекс и, повернувшись к Беатрис, закричал: — О чем вы обе думали?

Беатрис переводила взгляд с одного молодого человека на другого и лепетала:

— Я думаю, что с мистером Моррисоном Энн находится в такой же безопасности, как и с любым из вас. И мистер Моррисон, по крайней мере, не делал ей неприличных предложений, как некоторые здесь присутствующие.

— О, Боже мой, мисс Лейден, имеете ли вы хоть какое-то представление о том, что творится на таких вечеринках? Знаете ли вы, что представляет из себя добрая половина собравшихся здесь? Вы попали во вражеский лагерь! Понимаете ли вы это? — взывал к ее рассудку Генри. Беатрис опустила глаза, сознавая, что Генри прав. И вновь вмешался Алекс, мягким тоном помогая Беатрис прийти в себя и ответить на вопрос:

— Если вы знаете, куда они пошли, вы должны сказать нам об этом.

— Я не знаю. Я знаю только, что он собирался показать Энн свою яхту. Вы же на самом деле не думаете, что Энн угрожает опасность?

Мистер Моррисон не может причинить Энн вреда, ведь нет? Беатрис вдруг осознала, что мистер Моррисон — в Ньюпорте новичок. Он знает историю Энн только с чужих слов. Тревога нарастала по мере того, как она начала понимать, что Энн пустила в ход свои лучшие актерские способности и таки убедила Моррисона, что она — опытная женщина, а не наивная девушка, какой она и является на самом деле, Беатрис охнула и схватила Генри за руку.

— Вы должны найти ее, мистер Оуэн! Мистер Моррисон не понимает, что Энн не такая, как другие разведенные женщины.

Она покраснела, намекая, что Энн так и не пришлось познать утех брачного ложа. Беатрис вспомнила властные повадки голодного зверя, проглядывавшие в поведении Моррисона, и теперь испугалась уже по-настоящему.

* * *

Что-то было не так в этой женщине, но Джейк подумал, что это просто кокетство. Энн Фостер удивительным образом сочетала в себе красоту, невинность и искушенность. Она представляла собой совершенно новый, а потому — очень привлекательный тип женщины. Женщины, которых он встречал до сих пор, были либо благовоспитанными девицами, стремящимися выйти замуж, либо замужними дамами, ищущими разнообразия в сексуальных отношениях. Ему казалось, что Энн чувствует себя неуютно в его личных апартаментах, но это не встревожило, а только позабавило его. Когда он пригласил ее на эту вечеринку, а затем предложил посетить его личную каюту, он не сомневался, что она правильно истолкует его намерения. Вероятно, она играет роль неосведомленной девушки с целью, чтобы ее доброе имя не слишком пострадало. Из того, что он узнало ней, следовало, что мисс Фостер отказывала всякому мужчине, кто осмеливался приблизиться к ней. Но Джейк Моррисон, подумал он самодовольно, — не всякий.

Джейк был сыном могущественного сталелитейного магната и всегда добивался того, чего хотел. Он был достаточно умен, чтобы понимать, как ему повезло в жизни. Он потерял невинность в четырнадцать лет с лучшей подругой своей матери и никогда не слышал слова «нет» ни от одной из женщин, встретившихся ему на жизненном пути. Впрочем, он никогда и не пытался соблазнить женщину, которая могла бы сказать ему это самое «нет».

— Вы выглядите, как принцесса, — прошептал он тихим голосом и получил в ответ ослепительную улыбку. «О Господи, — подумал он, — чего только не сделает мужчина за такую улыбку. Такая девушка может даже вызвать ужасные мысли о семье и детях». Он посмеялся про себя, подумав, что ему, вероятно, не следует заводить с ней долгих отношений, если в ее присутствии ему в голову приходят подобные мысли.

— Спасибо вам, мой прекрасный принц, — сказала Энн, — какой у вас чудесный замок! — Она с опаской поглядывала на невероятно большую кровать, атласные покрывала которой были чуть-чуть приоткрыты, недвусмысленно приглашая прилечь.

— Мы можем заказать обед, — сказал он, соблазнительно улыбаясь.

— Ах, как это мило, но я не голодна.

Энн шаг за шагом отступала к двери, будто боялась его. Джейк недоуменно нахмурился, а потом улыбнулся, чтобы подбодрить Энн. Если она играет в невинность — это неплохо, но ему уже немного наскучили женщины, изображающие из себя не то, чем они являются на самом деле.

— Вы же не пытаетесь убежать от меня? — спросил он самым нежным тоном.

Ее глаза округлились, как будто от страха. Черт, неужели она действительно боится? Или все же разыгрывает страх?

— Убежать? — воскликнула она. — Что вы имеете в виду? Вероятно, нам пора вернуться на палубу. Я уверена, что Беатрис уже разыскивает меня, Я не думала, что буду отсутствовать так долго.

— Насколько я помню, ваша подруга пожелала вам приятно провести время. Давайте попробуем последовать ее совету, принцесса.

Он улыбнулся ей своей самой лучшей, самой соблазнительной и самой обаятельной улыбкой, а она смотрела на него так, как будто к ней приближался сатана. Джейк хотел нежно положить руки ей на плечи, но, резко наклонившись, она ударилась головой о дверной косяк. Энн вскрикнула, и, заглянув ей в лицо, Джейк увидел, что она разбила нос.

* * *

Генри сходил с ума. Он проследил их путь до личной каюты Моррисона. Он испытывал смешанное чувство ярости и страха, воображая то, что он может увидеть в этой каюте. Сейчас он ясно осознавал и мог признаться себе в том, что хотел сохранить Энн для себя. Мысль о том, что Моррисон может прикоснуться к ней или поцеловать её, приводила Генри в бешенство. Он был готов разорвать мерзавца на куски.

Генри прошел через столовую и остановился у двери в каюту Моррисона. Он услышал звук удара и крик. Сердце его остановилось, кровь застыла, пальцы непроизвольно сжались в кулаки. От толчка Генри дверь легко распахнулась, и опять кто-то вскрикнул.

Перед его глазами предстала ужасная картина — Энн, кровь, слезы, Моррисон. Генри одним движением оказался рядом с Моррисоном, который пытался сказать что-то вроде: «Это — не то, что вы думаете». Но это уже не и мело никакого значения. Ничто не имело значения, когда Энн плакала и у нее на лице и руках была кровь. Генри ударил всего один раз, и Моррисон во весь рост растянулся на роскошном ковре своей каюты.

Генри стоял над ним, сжимая кулаки, в полной готовности нанести очередной удар, если противник посмеет встать. Пот ручьями стекал с его лба, дыхание со свистом вырывалось из груди, в ушах шумело от ярости. Вдруг он услышал голос Энн.

— Что вы делаете? Вы что, с ума сошли? — Энн говорила немного невнятно, пытаясь остановить кровотечение из носа. — Ох, никакие останавливается… И все платье испачкано.

Генри посмотрел на Энн, потом перевел взгляд на Моррисона. Джейк все еще лежал, но глаза у него уже открылись, и он недоуменно смотрел на Генри.

— Я услышал, как кто-то вскрикнул, — пробормотал Генри.

— Это была я, — сказала Энн.

Генри закрыл глаза и попытался успокоиться.

— Я так и подумал. Что здесь, черт возьми, произошло? — спросил он, доставая носовой платок.

Генри подошел к Энн, запрокинул ей голову и прижал платок к носу, не обращая внимания на сердитый блеск в ее глазах.

— Возможно, вам следовало спросить об этом прежде, чем пускать в ход кулаки, — прозвучало недовольное замечание поверженного противника.

— Помолчите, Моррисон, пока я выясню, что я вам должен — извинения или еще пару ударов.

Энн отняла платок от носа.

— Вы должны перед ним извиниться. Я ударилась о дверной косяк из-за своей собственной неловкости, когда выходила из каюты.

— Наверное, вы слишком поспешно выходили?

— Да, — вспыхнула Энн. — Но в этом виноват не мистер Моррисон, а вы.

Генри вскинул брови. Джейк приподнялся на локтях, но вставать не торопился.

— Я? Может, вы объясните, каким образом?

К своему ужасу Генри увидел, что глаза Энн заблестели от слез.

— Я — разведенная женщина, Генри Оуэн. И это заставляет мужчин думать, что я не та, кем являюсь на самом деле. Вот каким образом вы в этом виноваты! Вы думаете, что бедный мистер Моррисон — первый мужчина, пришедший к такому неверному выводу? — она повернулась к Джейку и улыбнулась ему: — Мне очень жаль, мистер Моррисон…

— Джейк, дорогая, — автоматически поправил ее мистер Моррисон.

Генри опять сжал кулаки.

— Мне очень жаль, Джейк, — продолжала Энн — Я пыталась вести себя как искушенная женщина. По правде говоря, я не поняла и половины из того, что вы говорили.

Джейк удивленно покачал головой.

— Вы были чудесны, — Моррисон не мог прийти в себя от изумления.

Генри свирепо нахмурился.

— Вы говорите, что этот мужчина делал вам неприличные предложения?

— Нет, — ответил Джейк, — но я был близок к этому, когда она ударилась носом о дверь. Уверяю вас, что я совершенно неправильно понял ситуацию и ни в коем случае не стал бы продолжать мои… гм… действия, когда осознал, что Энн не идет навстречу моим желаниям. — Джейк встал, потирая подбородок, и протянул Генри руку. — Джейк Моррисон, — представился он. — А вы?

— Муж Энн, — ответил Генри и нехотя пожал руку Джейка. Генри хотелось продолжать злиться на Моррисона, но тот оказался дьявольски приятным человеком.

— Бывший муж, — уточнила Энн. — И больше не ошибайтесь, Генри.

— Как-то все это неловко, — сказал Джейк.

— Вам не должно быть неловко. Если кто-то и должен испытывать неловкость, так это — он, — сказала Энн, кивнув в сторону Генри.

— Думайте, что хотите, Энн. Но я хочу, чтобы вы знали, что единственной причиной того, что я разыскивал нас, было то, что я волновался, и я…

Энн демонстративно смотрела в потолок, всем своим видом говоря, что не верит ни одному его слову.

— Ну и черт с вами, Энн.

Генри повернулся и вышел из комнаты, с преувеличенной осторожностью закрыв за собою дверь.

— Он всегда ведет себя так? — спросил Джейк.

— Как? Посылает меня к черту? Нет.

Джейк понимающе улыбнулся.

— Я имел в виду, так спасает вас.

— Только с недавних пор. Он чувствует себя ответственным за то, что разрушил мою жизнь, — ответила Энн, разглядывая носовой платок.

— Ах, вот как? Возможно, он пытается таким способом убедить вас вернуться?

— Убедить меня вернуться? — изумилась Энн. — Конечно, нет! Он скорее пытается убедить Господа взять его в рай, в свое время. Вероятно, он просто облегчает свою совесть.

— Он ведет себя как влюбленный, — сказал Джейк, — и я его понимаю.

Взгляд Джейка заставил Энн покраснеть. Она вспомнила, что говорила ей Беатрис, когда они собирались на эту вечеринку. Джейк Моррисон был завидным женихом. Был бы. Если бы она уже до конца выполнила их с Беатрис «план»…

Глава XIV

Беатрис оперлась на полированные поручни яхты. В одной руке она держала бокал с шампанским, а другой перебирала бисерное шитье своего элегантного вечернего платья. Она пыталась не обращать внимания на человека, стоящего рядом с ней, но это было невозможно, потому что ой говорил без остановки. Или, точнее, критиковал ее: платье слишком легкое для прохладного вечера, ей нельзя было приезжать сюда без сопровождающего, она не должна была позволять Энн оставаться наедине с Джейком Моррисоном, она слишком много пьет…

Беатрис дождалась момента, когда Алекс замолчал, чтобы перевести дыхание.

— Вы уже закончили? — тут же вставила она. — Должна вам сообщить, что у меня уже есть и отец, и старший брат. И мне не нужен другой воспитатель.

— Должен с вами не согласиться, мисс Лейден. Вам, безусловно, нужен воспитатель, которых смог бы оградить вас хотя бы от посещения подобных вечеринок.

Беатрис рассмеялась.

— Ну, это уж слишком, мистер Хенли. Вы говорите как благоразумный и строгий школьный учитель. А ведь мы оба знаем, что вы таковым не являетесь.

Алекс замолчал, улыбнулся и прислонился к перилам рядом с ней так близко, что рукав его пиджака коснулся ее обнаженной руки.

— На таких вечеринках с хорошими девушками могут случиться нехорошие вещи, — мягко напомнил он.

Удивленная искренней заботой, прозвучавшей в его голосе, Беатрис повернулась, и взгляд ее утонул в его глубоких карих глазах. Ей потребовалось некоторое время, чтобы вспомнить, кто она и кто такой Алекс. Он — повеса, мужчина, который привык целоваться с девушками и тут же забывать об их существовании.

— Я — хорошая девушка, — просто напомнила ему Беатрис и с удовольствием отметила, что он, не отрываясь, смотрит на ее губы. Подбородок его напрягся, и он непроизвольно сглотнул слюну.

— Я знаю, какая вы, — сказал он напряженным, почти сердитым голосом. Он стоял так близко, что она чувствовала легкий запах бренди, доносившийся с его дыханием. — Вы — очень опасное создание, мисс Лейден.

Она подняла брови.

— Да я и мухи не обидела.

— Сознательно, возможно, и нет. — Он глубоко вздохнул и повернулся к ней в профиль.

«Алекс — самый красивый мужчина из всех, кого я знаю», — подумала Беатрис, глядя на, его мужественное лицо.

— Интересно, Генри уже нашел ее?

Она проигнорировала его явную попытку переменить тему.

— Вы собирались поцеловать меня? — поинтересовалась она и поняла — Алекс был прав, слишком много шампанского.

Он посмотрел на нее таким внимательным, изучающим взглядом, что ей показалось, он не понял ее слов.

— Я думал об этом, но решил, это будет неблагоразумно.

С Беатрис происходило что-то странное. И виной тому было не только шампанское. Эта нежная летняя ночь, ее благоухание, эта яхта и стоящий рядом с ней мужчина, которого она, конечно, терпеть не может, но так сильно хочет поцеловать!

— Мне давно хотелось этого… Поцеловать вас… То есть… Просто, чтобы узнать, о чем они все говорят, — запинаясь, произнесла она.

Алекс встревожено посмотрел на нее.

— Беатрис, мисс Лейден, теперь я точно знаю, что вы чуть-чуть перебрали шампанского.

— Это ничего не значит, — пожала плечами Беатрис. — Просто девушки болтают всякое и время от времени называют ваше имя. Они говорят, — она понизила голос до шепота, — будто вы можете сделать так, что у девушки подкашиваются ноги.

Алекс остолбенел. Но затем улыбнулся, почувствовав неожиданную гордость.

— О Боже! Они так и говорят? Подкашиваются ноги?

Взглянув на самодовольное лицо Алекса, Беатрис пожалела о своих словах. Он и так слишком самоуверен, ей не стоило добавлять ему тщеславия. Она покачнулась, хотя никакой качки не было, и заглянула в свой пустой бокал. «О Господи, — подумала она, — я, похоже, немного пьяна». — Да, — зачем-то подтвердила Беатрис. — Одна девушка так сказала. Но я сомневаюсь, что вы целовались с ней. Она просто хвасталась.

— Я полагаю, что мог бы наградить вас одним поцелуем.

— Я передумала, — сказала Беатрис, делая вид, что ей надоел этот разговор.

— Ах, бросьте. Еще и минуты не прошло после того, как вы откровенно просили меня поцеловать вас.

— Я не думаю, что это можно назвать просьбой, — сказала она, стараясь повернуть ситуацию так, чтобы все выглядело, как будто это он просит ее о поцелуе.

Алекс взял, пустой бокал у нее та рук и осторожно поставил его на палубу.

— Я могу сделать так, что у вас подкосятся ноги, мисс Лейден, — игривым тоном: произнес он.

— Ну ладно, — зевнула Беатрис. — Можете попробовать.

Очень медленно он склонился к ней. Беатрис зажмурилась и вцепилась руками в перила.

— Откройте глаза, мисс Лейден.

Она открыла глаза и увидела его сияющее лицо, Алекс прикоснулся губами к ее рту так нежно, что она подумала, это легкое прикосновение, вряд ли может быть поцелуем.

— С моими ногами, пока все в порядке, — прошептала она.

А потом поцелуй стал не просто поцелуем, он превратил в реальность все, о чем она мечтала. Беатрис замерла. Алекс издал звук, похожий на стон. Поцелуй стал более страстным. Алекс нежно ласкал языком ее губы. У Беатрис подкосились ноги.

Она вдруг почувствовала, что Алекс отстраняется от нее. И это теперь, когда вся, она в каком-то волшебном тумане. «Ах, — шептала она — вернись! Вернись, вернись, вернись!»

— Простите. Простите меня. О Боже, — услышала Беатрис голос Энн, а потом немного охрипший голос Алекса:

— Мисс Фостер. Генри ищет вас.

— Энн!

— Привет, Беа.

— Мы не… Я не…

— Мы поцеловались, — несколько раздраженным тоном заявил Алекс. — Ваша подруга захотела узнать, смогу ли я сделать так, чтобы у нее подкосились ноги. Надеюсь, мне это удалось.

У Беатрис от возмущения открылся рот.

— Нет, не удалось. — Она посмотрела на Энн и заметила, что платье подруги закапано кровью. — О Господи. Энн, что с тобой случилось?

— Вы выглядите так, словно побывали в драке.

Энн улыбнулась.

— Почти. Это, — она указала на свой покрасневший и припухший нос, — результат столкновения с дверью каюты мистера Моррисона. А вскоре после этого прибыл Генри.

— Могу себе представить, что он подумал, — сказал Алекс. — Моррисон еще жив?

— Его подбородок немного пострадал, мне кажется, — рассмеялась Энн и спросила: — Вы видели Генри?

Алекс отрицательно покачал головой.

— Я думаю, мне следует пойти поискать его. Он очень недоволен мною.

— Оставайтесь здесь, мисс Фостер. Если вы оба будете бродить по яхте, вы никогда не найдете друг друга. — Алекс поднял голову к верхней палубе. — Вон он идет. Я рад, что настоял на том, чтобы мы с Генри приехали сюда. Кто знает, в какие неприятности вы обе могли бы попасть.

— Да, под охраной благоразумного Алекса Хенли мы все в полной безопасности, — сухо сказала Беатрис.

Энн не стала слушать ответный выпад Алекса в этой постоянной словесной баталии и повернулась навстречу Генри. Он кивнул ей, но выражение его лица было каменным. Он сердился на нее, но Энн это не волновало. Эта вспышка гнева может быть продиктована не простым беспокойством о ее репутации, но более глубокими чувствами. Превосходно. Она извинится, похлопает ресницами, может быть, даже позволит ему поцеловать себя. Возможно, он сегодня признается ей в любви, и с этим, уже надоевшим ей «планом» будет покончено.

— Генри, — сказала Энн, взяв его под руку и увлекая за собой в холл. — Я бы хотела извиниться. Хотя ваши подозрения были совершенно беспочвенны, я понимаю, что вы вели себя как идиот, потому что действительно беспокоились обо мне.

— Это, пожалуй, самое «своевременное» извинение, которое мне приходилось слышать, — криво усмехнулся Генри.

Энн взглянула на него из-под ресниц, как делали другие девушки. Ей казалось, что действие такого взгляда должно быть безотказным.

— Вы простили меня?

— Разумеется, — он нахмурился.

Она улыбнулась и игриво прикоснулась к его руке.

— Вот и хорошо. Мне бы не хотелось, чтобы между нами оставалась какая-то недоговоренность. Мы — опять друзья?

— Полагаю, да.

Энн широко открыла глаза, думая, что это придаст ее лицу еще большее очарование.

— Почему такой хмурый ответ, Генри? Мне кажется, вы все еще на меня сердитесь.

— Что вы, черт побери, делаете?

— Понятия не имею, о чем вы, — кокетливым тоном пропела Энн.

— Вы флиртуете со мной. Перестаньте.

— Мне позволено флиртовать только с другими мужчинами? — спросила Энн, чувствуя, что теряет контроль над ситуацией, но не могла понять, почему. Она всего лишь вела себя, как любая другая женщина, на которую Генри обращал внимание. Может быть, она что-то делает не так? Она надула губки, но подумала, что это ей не идет, и закусила губу.

— Мужчины могут неправильно истолковать такое поведение, — сказал Генри.

Энн откинула голову и посмотрела на Генри снизу вверх.

— Может быть, я хочу создать у них неправильное впечатление. Я же — падшая женщина.

— Довольно, Энн. Я не могу изменить прошлое.

— Я и не прошу вас об этом. Мне понравилось быть падшей женщиной. Сколько внимания мне уделяют теперь! Как вы думаете, такой мужчина, как Джейк Моррисон, заинтересовался бы мною до нашего развода?

— И Джейк Моррисон, и другие интересуются вами потому, что вы — красивы.

Энн пожала плечами.

— Именно поэтому он и пригласил меня в свою личную каюту? Потому что я — красива? Или потому, что ожидал, что я разделю с ним постель?

Генри взял ее за руки и сжал их.

— Вы больше не увидите Джейка Моррисона.

— Не увижу? — фыркнула Энн. — Мне нравится Джейк, — сказала она, намеренно назвав Моррисона по имени. «Как чудесно, — думала она, — Генри уже ревнует. Как легко будет заманить его в западню». — И целуется он лучше, чем некоторые.

Энн поняла, что зашла слишком далеко, и улыбнулась, давая Генри понять, что она пошутила. Но почему-то эта улыбка привела его в еще большее бешенство.

— Вы целенаправленно стараетесь оскорбить меня, — сказал он явно обиженным тоном.

— Сначала вы обвиняете меня в том, что я флиртую с нами. А теперь я еще и оскорбляю вас. В самом деле, Генри, вы не очень-то вежливы сегодня. И можете отпустить мои руки.

— Будь я проклят, если сделаю это, — сказал он спокойно. Слишком спокойно.

Энн не была уверена том, что сможет заставить Генри признаться ей в любви, если не будет позволять ему прикасаться к себе. Но как, интересно, она сможет хладнокровно разбить ему сердце, если каждый раз, когда он дотрагивается до нее, она чувствует, как горячая волна прокатывается по ее телу? «Ты ненавидишь его», — убеждала она себя. «Но ты любишь его прикосновения!» — твердил предательский голос внутри.

— Поцеловать вас, Энн? Доказать вам, что мои поцелуи лучше поцелуев Моррисона?

— Не нужно, — испуганно ответила она. — Когда я говорила, что мистера Моррисон целует лучше, чем другие, я не имела в виду вас. Вам не нужно ничего доказывать.

Она знала, если он поцелует ее, она совсем растает.

— Вы хотите, чтобы я поцеловал вас. Вы послали мне вызов, дорогая. А я обожаю принимать подобные вызовы.

Энн крепко сжала губы, как ребенок при виде ложки с касторкой. Генри рассмеялся глубоким, волнующим смехом.

Он уперся руками в стенку по обе стороны головы Энн и склонился к ней.

— Энн, не упрямьтесь, — шептал он у самых ее сжатых губ.

Энн стояла, стиснув ладони в кулаки и вжавшись затылком в стену. Он провел губами по ее щеке и коснулся языком ямочки под ухом. Она сдавленно охнула. Медленно Генри вернулся к ее губам, прижимаясь щекой к ее щеке. У нее ослабели ноги, и все тело стало горячим. Губы ее нежно приоткрылись в ожидании поцелуя. Он захватил губами ее пухлую нижнюю губу и провел по ней языком, словно пробуя на вкус.

А потом отстранился, чтобы взглянуть Энн в глаза, Энн не знала, что он там увидел, но, когда Генри снова склонился к ней, в его поцелуе уже была страсть. Это взволновало и смутило ее. Он еще сильнее прижал ее к себе. И вместо того, чтобы оттолкнуть его, Энн обвила руками его шею, как будто она тонула, а он ее спасал. Она отвечала на его страстный поцелуй, лаская своим языком его язык и губы. «Еще… О, еще!» У нее вырвался сладостный стон, и он ответил ей низким, хриплым звуком, родившимся где-то в глубине груди и эхом, отозвавшимся во всем ее теле.

Генри медленно провел рукой по ее спине, обхватил ее бедра и прижал к себе так, что она почувствовала между ними что-то твердое и… «О Боже, — подумала она, затрепетав — неужели это то, что я думаю?» Она забыла, что они стоят в холле яхты, где полно гостей, и кто-нибудь может войти в любой момент.

Но Генри не забыл. С тихим стоном он отодвинулся, чтобы их тела не соприкасались так плотно, но все же не слишком далеко.

Он провел ладонью по ее щеке и снова посмотрел на Энн таким взглядом, что ей почему-то захотелось плакать.

— Я, не хотел заходить так далеко, — нежно сказал он.

— Я хотела, — улыбнулась Энн.

Генри окинул ее теплым взглядом, усмехнулся и сказал:

— Вы все время это скрывали.

Не нужно было говорить этого. Генри понял это, как только слова вылетели у него изо рта. Идиот, зачем он напомнил Энн о прошлом? Ее глаза, в которых только что сияла радость, стали вдруг ледяными, хотя она продолжала улыбаться. У Генри возникло, странное чувство, что она действительно что-то скрывает. Возможно, подумал он, она скрывает, что я ее раздражаю.

Все еще улыбаясь, она отстранилась от него и превратилась в одетую в шелковое платье статую.

Генри скрестил руки на груди.

— Беатрис, кажется, думает, что мистер Моррисон будет просить меня выйти за него замуж. Под несколько раздражающей маской самодовольства, он все же очень хороший человек. Вы меня понимаете? — Она снова заговорила светским тоном, как записная кокетка. Это было так не похоже на Энн.

— Вы хотите выйти за него замуж? — спросил он, изображая равнодушие, хотя ему хотелось кричать.

Энн отвернулась и пошла к выходу из холла, Генри последовал за ней, но руки не предложил.

— Я не думала, что мне представится возможность выйти замуж. Но Джейка, похоже, не волнует мое прошлое.

— Не сомневаюсь, — с сарказмом в голосе сказал он.

Энн остановилась и поднесла ладонь губам.

— Вы хотите сказать, что единственная причина, по которой мистер Моррисон интересуется мною, — то, что я разведена?

Генри пожал плечами.

— Возможно.

— Далеко не у каждого мужчины есть скрытые мотивы для подобных поступков, — сказала она и, подхватив свои пышные юбки, поспешила прочь.

«Черт, — подумал он, — вернулась настоящая Энн. Как только она не видит, что стремления Джейка Моррисона отнюдь не невинны? Он ведь откровенно соблазнял ее! А приготовленная постель?»

Энн внезапно остановилась, прислонилась к сверкающим полированным панелям под мягким светом лампы и взглянула на Генри. Она была прекрасна. Свет лампы пронизывал ее волосы, придавая им чудесный золотистый оттенок. Девушка стояла, заложив руки за спину, опираясь о стену. Маленькие атласные туфельки выглядывали из-под ее пышных юбок. Генри стоял, не двигаясь, — руки в карманах, голова слегка откинута назад. Он смотрел на нее.

— Как вы думаете, мисс Фостер, сможете ли вы когда-нибудь простить меня? — тихо спросил он.

Она покачала головой.

— Нет.

Он посмотрел вниз на ковер, потом снова на нее и кивнул, горько улыбнувшись.

— Я так и думал.

Когда Генри подошел к Энн, она стояла неподвижно, глядя на него грустными глазами, способными свести с ума любого мужчину.

— Почему вы позволяете мне целовать вас, Энн? Если вы ненавидите меня, почему вы целуете меня в ответ?

— Я ненавижу не вас, Генри. Я ненавижу то, что вы сделали со мной.

— Это уже кое-что, — улыбнулся он.

Что-то промелькнуло в ее глазах и погасло.

— Это — все, Генри. Все.

Она заставила себя оторваться от стены и выбежала из холла. Генри не стал ее останавливать, потому что вдруг осознал ужасную правду.

Он влюбился в свою бывшую жену.

Из дневника Артура Оуэна

«Твоя мать и ее родители приехали в «Морской Утес» как раз накануне праздника Четвёртого Июля и должны были остаться там до начала сентября. Затем они собирались вернуться в Нью-Йорк, чтобы подготовиться к свадьбе Уолтера и Элизабет, которая должна была состояться в День Благодарения. За обедом Элизабет, бросая на меня выразительные взгляды, без умолку болтала о свадьбе. Она хотела увидеть, какой будет моя реакция. Она спрашивала Уолтера, где они проведут медовый месяц. Поедут ли они в Европу? А может быть, в Англию? Она смешила Уолтера, очаровывала его.

Я не очень верил всему этому. После всего, что между нами произошло, в своем воображении я уже был мужем Элизабет. И неважно, сколько раз она говорила мне, что это невозможно. Я неоднократно угрожал все рассказать Уолтеру, но она пускала в ход слезы, умоляя не делать этого. Как мог я даже подумать о том, чтобы нанести Уолтеру такой удар, спрашивала она? И я не смог этого сделать. Не потому, что меня уговорила эта вздорная девчонка, а потому, что он был моим сыном и я все же любил его. И именно поэтому мой роман с Элизабет медленно убивал меня. Каждый раз, прикасаясь к ней, я предавал моего сына. И даже сознавая это, я не мог остановиться, да и не пытался.

Все закончилось в августе. Элизабет пришла ко мне бледная и испуганная. Я подумал, что, наконец, увидел истинные эмоции на ее красивом лице. Видишь ли, Генри, оказалось, что Элизабет беременна.

Я обрадовался этому, полагая, что теперь она будет вынуждена выбрать меня, Я недооценил Элизабет. Она пришла ко мне не за предложением руки и сердца. Она пришла сообщить, что теперь дату свадьбы придется перенести на более ранний срок. Сначала я подумал, что она, должно быть, шутит. Я говорил ей, что она не может теперь выйти за Уолтера. Прости ее, Господи, но она посмеялась надо мной. Она напомнила мне, что никогда не собиралась делать наши отношения постоянными. Я не знаю, что тогда удержало меня от того, чтобы убить ее. Я до сих пор слышу ее мелодичный жестокий смех. Отсмеявшись, она прикусила губами свой розовый пальчик и надолго задумалась. И, наконец, объявила, что единственный способ перенести дату свадьбы — это переспать с Уолтером, Она объявила это так, как объявила бы, что собирается устроить званый ужин.

Элизабет оставила меня в бессильной ярости, сердце мое обливалось кровью. Я с ума сходил от горя и любви. Как могла она поступать так? Хотя, вероятно, именно этого я и заслуживал. Конечно, я не мог предупредить Уолтера, что его невеста собирается обмануть его, сделав вид, что носит его ребенка. В этом случае мне пришлось бы во всем сознаться сыну. И я был вынужден позволить Элизабет выполнить ее намерение. Я ничего не предпринял. Я слышал, как они смеялись на балконе, потом целовались. Я стоял возле окна, скрываясь за тяжелыми шторами, и голова моя, казалось, лопалась от ревности и гнева. Я услышал, как в холле раздались шаги. Это была она. Я пошел за ней до двери в спальню Уолтера, и прежде, чем войти туда, она послала мне воздушный поцелуй. Я настолько потерял голову, что остался у двери подслушивать страстные вздохи Элизабет и слова благодарности Уолтера. Я думал, что умру.

В ту ночь я отказался от моего сына».

Глава XV

В первый раз за всю свою взрослую жизнь Энн надела купальный костюм. Она намеревалась искупаться на Бейли Бич. На этом пляже она не была уже много лет. Последний раз Энн отдыхала там, когда ей было четырнадцать лет. И хотя с тех по, прошло уже почти десять лет, Энн все еще внутренне корчилась от чувства острого унижения, которое ей пришлось тогда испытать.

Энн была приглашена в компанию юных девушек. Она до сих пор помнила восторг, который испытала, втиснувшись в один из купальников своей старшей сестры. Ее никогда раньше не приглашали, и она радовалась, что ее приняли в компанию сверстниц, куда она так стремилась попасть. Купальник был тесноват, но Энн казалось, что он стройнит ее. Она вертелась перед зеркалом, не осознавая, что на самом деле выглядит ужасно. Она думала только о том, что пойдет на пляж как все другие девушки, будет веселиться, сплетничать и плескаться в море вместе со всеми.

Пляж казался раем, вокруг было множество молодежи, и Энн дождаться не могла, пока окажется в воде. Она уже разделась до пояса, когда услышала, как одна из ее новых подруг говорит: «Эй, посмотрите! Настоящий кит». Энн оглянулась, думая, что увидит в море кита. «Ах, — сказала девушка, смеясь преувеличенно громко, — это же Энн». Все посмеялись. И Энн, не зная, что ей делать, рассмеялась вместе с ними. Она промучилась весь день на пляже, и заплакала только дома в своей комнате. Она возненавидела тех девушек, а себя возненавидела еще больше.

Теперь, девять лет спустя, стоя перед зеркалом в изящном темно-синем купальном костюме из альпаки и в черных шелковых чулках, она все еще колебалась перед выходом из пляжного павильона Лейденов. Энн глубоко вдохнула и все же решилась выйти. Она сразу же надела большую соломенную шляпу, чтобы защитить лицо от загара и направилась к покрывалу, на котором уже расположились Беатрис, ее мать и старший брат. Когда она проходила мимо соседнего покрывала, то услышала, как девочка сказала своей матери: «Я хотела бы выглядеть, как эта дама. Она идеально стройная. Не правда ли, мама?»

Энн зарделась от удовольствия. «Я прелестна», — сказала она себе и удивилась этой мысли.

Энн прилегла рядом с Беатрис, опираясь на локти и скрестив ноги, Довольная миром и собой. Беатрис была одета почти так же, как и Энн, только ее купальный костюм был с белой отделкой и белыми пуговичками впереди.

— Они здесь?

— Конечно, — ответила Беатрис, — я знала, что они придут, когда сказала Алексу, то есть мистеру Хенли, что мы будем здесь. Он сказал, что мы, вероятно, сошли с ума, если планируем такой ранний выход на пляж, но сами пришли сюда еще раньше нас. Я чувствую себя такой усталой, боюсь, не смогу много спорить с ним сегодня.

— Ах, вот чем вы, оказывается, занимались вчера вечером! — улыбнулась Энн.

— Ш-ш-ш, — предупредила Беатрис, бросая осторожный взгляд на мать и брата. Подружки проскользнули в дом уже перед рассветом и от возбуждения не могли заснуть, рассказывая друг другу о новых впечатлениях, причем каждая пыталась убедить себя и собеседницу в том, что эти поцелуи ничего для них не значат. Энн настаивала, что она целовалась с Генри, выполняя «план». Беатрис говорила, что Алекс воспользовался ее не совсем трезвым состоянием. «Я даже толком не помню, было ли что-нибудь вообще», — утверждала она.

— Где же они? — спросила Энн, осматривая пляж.

— Алекс сидит на песке, болтает с какой-то женщиной. Бедняжка, вероятно, зевает до слез от его занудства. — Беатрис бросила на него тяжелый взгляд и продолжила: — Генри плавает. Видишь ею? Он уже целый час барахтается в воде. Надеюсь, что не утонет.

Энн прищурилась, но смогла разглядеть вдалеке лишь контуры рук, мелькающих над волнами.

— Он заплыл очень далеко, — сказала она.

— Насколько я помню, он и Алекс Хенли в юности часто переплывали залив, — сказала Хелен, сидевшая в раскладном деревянном кресле. — Я не думаю, что ему угрожает опасность, Энн.

— Я не волнуюсь. Я только беспокоюсь, что если он будет тонуть, кому-то придется рисковать жизнью, чтобы спасти его. — Энн улыбнулась Беатрис и легла, сложив руки на груди. — И его предсмертными словами будут мольбы о моем прощении. А я склонюсь над ним и прошепчу: «Никогда».

— Ах, какая ты суровая, Энн, — звонко, как девочка, засмеялась Хелен. Энн рассмеялась в ответ, но глаза ее были прикованы к морю. Она хотела быть уверена, что с Генри все в порядке.

Через несколько минут Генри поплыл к берегу. Энн смотрела на него из-под полей своей шляпы, пытаясь не выдать своего интереса. Генри медленно выходил из воды, и полосатый купальный костюм обтягивал его, как вторая кожа. У Энн пересохло в горле, вероятно потому, что она часто дышала открытым ртом. Генри встряхнул головой, как это делает собака после купания, на его загорелой коже сверкнули капельки воды. Он откинул волосы со лба и пошел по песку к Алексу.

Энн наблюдала за каждым его движением. Никогда прежде не испытывала она такого восторга при виде стройной мускулистой фигуры, блестящей кожи, мягких влажных волос и босых ног. О Боже!

— Энн! Энн! — громко шипела Беатрис, дергая ее за руку.

— Что?

— Я спрашиваю, хочешь ли ты пойти прогуляться?

Энн кивнула.

— Мама, Энн и я пройдемся немного, — поднимаясь на ноги, сказала Беатрис.

— Удачи вам.

Беатрис наклонилась и поцеловала мать. Энн улыбнулась, думая о своей матери, с которой она никогда не поделилась бы чем-то более важным, чем коробка шоколадных конфет.

— Какая ты счастливая, Беа, — вздохнула Энн.

— Я каждый день благодарю Господа за то, что у меня такая мама. Знаешь ли ты, миссис Вандербилт поклялась, что Консуэла выйдет замуж только за титулованную особу? Ей всего только шестнадцать лет, а ее будущее уже решили за нее.

— Может быть, она выйдет замуж за прекрасного юного принца, — примирительно сказала Энн.

— Скорее за старого барона или графа, страдающего подагрой, — фыркнула Беатрис. — Нет, спасибо. Я бы лучше осталась незамужней на всю жизнь, чем быть вынужденной выйти замуж за того, кого я не люблю, или за того, кто не любит меня. — И, осознав, что она только что сказала, Беатрис взяла Энн за руку и попросила: — Прости меня, Энн.

— Никто не заставлял меня выходить замуж, Беа. Тебе не за что просить прощения.

Девушки ходили возле воды, довольно далеко от Генри и Алекса, чтобы не вызвать подозрения. Они намочили свои шелковые чулки.

— А здесь прохладно, — сказала Энн, пытаясь увернуться от набегающей волны.

— Ты привыкнешь, — пообещала Беатрис, заходя поглубже в воду, чтобы волны доставали до колен. Энн тоже немного намочила ноги и опять отступила. Беатрис была уже в воде по пояс, смеясь от восторга, когда волны доставали до груди. Энн, глядя на храбрую подругу, заставила себя зайти поглубже. И действительно, вода показалась ей уже не такой холодной, но все же не теплой.

— Н-не т-так уж-ж и хол-лодно, — заявила она, дрожа.

Приближалась большая волна. Беатрис, смеясь, показала на нее. Энн окаменела от ужаса. Искушенная купальщица, Беатрис легко подпрыгнула, и волна не достала ей даже до груди. Подумав, что ей такое не удастся, Энн повернулась и попыталась убежать от волны. Но волна оказалась быстрее: холодная вода накрыла ее с головой, и, закричав от испуга, Энн упала. Потом вода схлынула, а Энн оказалась на коленях, чувствуя себя совершенной идиоткой.

— Трудно утонуть на глубине в пятнадцать сантиметров.

Энн взглянула вверх из-под полей теперь уже бесформенной шляпы и увидела перед своим лицом пару босых, покрытых песком, мужских ног. Она попыталась встать, не обращая внимания на руку, которую протянул ей Генри. И ей это удалось.

— Я не боялась утонуть. Я просто удивилась, — сказала она, пытаясь поправить шляпу. — Я много лет не бывала на пляже и не умею плавать. — Энн оглянулась и увидела, что Беатрис вышла из воды и идет к их покрывалу.

— Мы одни, — сказал Генри.

— Я бы так не сказала, — ответила Энн, оглядывая переполненный пляж. Она чувствовала себя смущенной. Ей казалось, что всё смотрят на нее и Генри и знают, что они целовались.

— Вы хотите научиться плавать? Я мог бы помочь вам. — Энн смутилась еще сильнее и отрицательно покачала головой. — Знаете, мисс Фостер, в купальном костюме вы неотразимы.

Сердце Энн забилось чаще.

— Я чувствую себя несколько неуютно в такой обтягивающей одежде, — сказала она, чтобы просто что-нибудь сказать.

— Вы закрыты одеждой с ног до головы, — рассмеялся Генри. — Однажды я был знаком с девушкой, которая случайно порвала чулок. Дырочка была с монетку величиной, но она так испугалась, что целую неделю не выходила из дому. Откровенно говоря, я был бы не против, если бы на вас было надето чуть меньше. Между прочим, вы вряд ли сможете плавать в подобном наряде, — сказал Генри. — Я болтаю вздор? Да? — он улыбнулся так очаровательно, что Энн едва не задохнулась от восторга.

— Чуть-чуть.

Генри прищурился и посмотрел на воду.

— Ваше присутствие, мисс Фостер, как-то странно действует на меня, — нежно сказал он, взглянув на Энн, словно она была виновата в его странном поведении.

Генри протянул к ней руки, и Энн замерла. «Он собирается поцеловать меня прямо здесь, на пляже, на виду у всех? А я буду просто стоять и позволю ему сделать это? Да, позволю». Его рука коснулась ее плеча, сердце ее замерло. Он убрал руку, в которой оказался большой комок водорослей.

— Ох, — выдохнула она и покраснела.

— Вы подумали, что я собираюсь поцеловать вас при всей этой публике, мисс Фостер? — спросил он со своей ироничной усмешкой, которая выводила Энн из себя.

— Конечно, нет. Не говорите глупостей.

Его улыбка стала шире.

— А я думаю, да. Я думаю, вы даже хотели, чтобы я сделал это.

Энн поняла, что ее выдают глаза.

— Вы себе льстите, — все же выдавила она.

Он на мгновение прикоснулся губами к ее щеке. Она повернулась, и в ее глазах было выражение, подозрительно напоминающее удовольствие.

— Вот. Видите? Я знал, что вы этого хотели.

Энн начала оглядываться по сторонам, волнуясь о том, не заметил ли кто-нибудь этой сцены. Она чуть не застонала, когда увидела внимательную аудиторию на покрывале Лейденов.

— Люди же смотрят, — прошептала она.

— И это имеет значение, потому что…

Энн недоверчиво посмотрела на него и продолжила неоконченную им фразу:

— Потому что — это неприлично. Так не делают. — Она увидела вдалеке Джейка Моррисона и хитро улыбнулась про себя. — И потому что мне кажется, Джейку это не понравится. — Она смотрела на Джейка и мысленно просила его заметить ее, чтобы у Генри создалось впечатление, будто эта встреча не случайна. Она чуть не подпрыгнула от радости, когда Джейк приветственно поднял руку и послал ей ослепительную улыбку.

Хорошее настроение Генри немедленно улетучилось.

— Какой черт пустил его на этот пляж? Мне придется поговорить со смотрителем.

— Эй! Эй! Мистер Моррисон! — закричала Энн, призывно замахав рукой, что было излишним, потому что Джейк уже направлялся к ним.

— Ну, вот, — сказал Алекс, внезапно оказавшись рядом с Энн и Генри, — я вижу, что прибыл мистер Моррисон. — Генри наградил Алекса тяжелым взглядом. Алекс улыбнулся. — Я подумал, будет уместно пригласить его на пляж в ответ на его вчерашнее приглашение на яхту. Какие-нибудь проблемы?

Генри так посмотрел на Энн, что ей захотелось убежать. Повернувшись к Алексу, он сказал:

— Так Моррисон — твой гость?

— Я не говорила, что это я пригласила его, — пожала плечами Энн.

— Сделай мне одолжение, Алекс. Держи его подальше от меня. И от Энн.

Словно послушавшись этого приказа Генри, Алекс отправился поприветствовать Моррисона и увел его.

Энн прищурилась и уперлась кулачками в бедра.

— У вас нет права отдавать такие приказы. Если я захочу увидеть Джейка, я это сделаю. — Она двинулась в сторону Джейка с улыбкой на лице, но Генри остановил ее, взяв за руку.

— Вы должны отказаться от привычки удерживать меня силой, — сказала Энн, глядя на его руку.

— А вы должны отказаться от привычки оскорблять меня. Вы же знаете, я не хочу, чтобы вы встречались с Моррисоном.

Энн вздернула подбородок.

— Скажите мне, мистер Оуэн, что дает вам право диктовать мне, с кем я могу или не могу встречаться?

Он подошел вплотную к ней, и Энн пришлось еще больше запрокинуть голову, чтобы смотреть ему прямо в глаза. И то странное выражение, которое она увидела, сказало ей, что момент, о котором она мечтала два долгих рода, вот-вот настанет. Генри готов прямо здесь, на пляже Бейли, объявить о своей любви к ней. Лучшего места невозможно было и вообразить.

— Я скажу вам, что дает мне такое право. Я думаю, что я… — И вдруг изумленный и разочарованный Генри понял, что смотрит на удаляющийся затылок Энн.

Громкий шум и суета у входа на пляж отвлекли внимание Энн от столь долгожданного события. Она была уверена, что Генри попал в ее западню и собирался признаться ей в любви. Но почему-то мысль о том, что она разобьет ему сердце прямо сейчас, была нестерпима. Может быть потому, что она сама пережила боль оскорбления на этом пляже — эй, смотрите все, настоящий кит! — она не смогла позволить Генри объясниться в любви именно здесь.

Он выглядел таким беззащитным в своем мокром купальном костюме со спутанными волосами и босиком… Энн не хотела признаться себе в том, что заставило ее отвернуться от него в этот момент. Она знала только, что у нее не хватит духу закончить все прямо сейчас. Зачем портить такой чудесный день, разбивая чье-то сердце?

Генри посмотрел в ту сторону, откуда доносился шум.

— Это — Пелег, — сказал он.

— Кто?

— Работник из «Морского Утеса». Прошу меня простить.

Генри направился к выходу. Энн стояла, взволнованная тем, что только что совершила. Она чувствовала себя палачом, отсрочившим казнь преступника.

— Вы уверены, что мистер Оуэн больше не является частью вашей жизни? — мягкий голос Джейка Моррисона вывел Энн из задумчивости.

— Он составляет совсем небольшую часть моей жизни, — быстро нашлась с ответом Энн. Она взглянула на Джейка и ахнула. — О Боже — ваше лицо!

Челюсть Джейка распухла, и на ней красовался огромный синяк от подбородка до уха.

— Да, — сказал Джейк, осторожно дотронувшись до синяка. — Я надеялся, что это придаст моему образу некоторую лихость, но по выражению вашего лица я вижу, что поторопился с выводами.

Энн сочувственно посмотрела на него.

— О нет. Вы прекрасно выглядите, мистер Моррисон. Только вам, наверное, очень больно. Да?

— Мою боль может вылечить только поцелуй прекрасной дамы.

Энн устроила целое представление, оглядываясь в поисках прекрасной дамы, и растерянно сказала:

— Боюсь, что сейчас здесь нет ни одной прекрасной дамы, кроме Беатрис. Но я думаю, что кое-кто будет очень недоволен, если она вас поцелует. Я бы не хотела, чтобы и на другой стороне вашего лица появилось такое украшение.

Джейк улыбнулся такой подкупающей улыбкой, что Энн смутилась.

— Я надеялся, что мне поможете вы.

Энн бросила взгляд туда, где Генри и Алекс разговаривали с Пелегом Брауном. Когда она вновь посмотрела на Джейка, он нахмурился.

— Мисс Фостер, вы свободны или нет? — спросил он.

— Конечно, я… — начала она и остановилась. — Я боюсь, что и сама не знаю.

— Я понимаю.

— Нет, вы не понимаете. И я тоже ничего не понимаю, — сказала Энн в отчаянии.

Он тихо рассмеялся.

— Дайте мне знать, когда поймете. — Он кивнул ей, прощаясь, и побрел вдоль берега.

Энн знала, ей не следует отпускать его, и уже открыла рот, чтобы окликнуть, но вместо этого взглянула в сторону Генри. Она никогда не сможет быть по-настоящему свободной, пока не разделается с Генри, раз и навсегда. Ах, почему она не позволила ему закончить признание? Она все еще не хотела признаваться себе в том, что любит его. Она увидела, как Генри вместе с Пелегом Брауном направился к своему легкому двухместному экипажу, сел в него и уехал, Он даже не помахал ей на прощание. Наверное, она абсолютно неправильно истолковала его намерения. Но это, безусловно, еще не все, будут и другие ситуации.

К Энн подошел Алекс и сказал:

— Генри срочно вызвали в «Морской Утес» по личному делу. Он передал вам свои извинения.

«Морской Утес». Упоминание об этом доме смыло все ее нежные мысли о Генри, как будто ее окатили ведром ледяной воды. «Не забывай, не забывай, идиотка, что он сделал с тобой. Он заслужил уготованную ему участь». Энн совершенно расстроилась и решила, что сейчас ей нужна поддержка подруги.

Беатрис хватило всего минуты, чтобы вновь раздуть костер мести, уже затухавший в сердце Энн.

— Спасибо тебе, — сказала Энн, вздохнув, когда Беатрис закончила быстрое и подробное перечисление всех прегрешений Генри. — Я сделаю это, Беа, — сжала она кулачок.

— Что ты сделаешь? — затаив дыхание, спросила Беатрис.

— Поеду в «Морской Утес». Лучшего места, чтобы уничтожить Генри, мне не найти. Пусть его унижение не будет публичным, как мы хотели раньше, но меня это вполне устроит. Генри, в конце концов, заплатит за все.

Глава XVI

Первым же паромом Энн добралась до Джеймстауна. Там она наняла лодку, которая должна была доставить ее в «Морской Утес». Она решила, что ей хватит двух часов, чтобы осуществить задуманное, а потом она попросит мистера Брауна отвезти ее к Восточному Причалу, где она сядет на последний паром до Ньюпорта. Если все пройдет так, как она рассчитывает, она вернется в дом Лейденов еще до заката и успеет переодеться для бала у Вандербилтов.

Энн приказала себе подавить все чувства. Она всю жизнь училась искусству скрывать эмоции, теперь это умение ей пригодится. Энн не хотела думать о конечном результате своего поступка, о том, что причинит боль человеку, который, если честно, в последнее время ей очень нравится. Но ведь и хорошие люди, совершив плохой поступок, должны отвечать за него. Генри не ответил за свое преступление перед Энн. Но сегодня это произойдет.

Генри стоял на берегу в закатанных до колен брюках, когда дно маленькой лодки зашуршало по песку. Не говоря ни слова, он подошел и, обхватив талию Энн сильными руками, вынес ее на берег. Единственное слово, которое он произнес, было «спасибо», вместе с серебряным долларом, предназначавшимся моряку, доставившему Энн.

— Я уже заплатила ему, — сказала Энн.

Не обращая на нее внимания, Генри откатал брюки, хмуро поглядывая на мокрое пятно на левой ноге. Энн вдруг занервничала, осознав, что сильно рискует, приехав сюда.

— Что вы здесь делаете? — спросил он наконец.

Энн посмотрела на Генри и со страхом увидела, что он вовсе не выглядит довольным ее визитом. Но она заставила себя улыбнуться.

— Ничего не скажешь, вежливое приветствие, сэр, — кокетливым тоном сказала она.

— Я задал вам вопрос, Энн.

Все началось не так, как она планировала. Генри ей совсем не обрадовался, и она разозлилась на себя. Неужели она так обманулась? Невозможно! И с нарастающим ужасом Энн подумала, что очень даже возможно. Разве весь опыт ее общения с Генри не говорит о том, что она совершенно не понимает его? Разве она не обманывалась в нем прежде? С чего это она взяла, что на пляже он собирался признаться ей в любви? Что он говорил? Что-то о том, что ему не нравятся намерения Джейка Моррисона. Но ведь это не значит, что он любит ее. Если бы она была такой же храброй в присутствии Генри, как на безопасном расстоянии от него!

Энн опустила голову и прикусила губу. Что сказать, ну что же ему сказать? Она чувствовала себя невыносимо глупо, хуже, чем тогда, когда оглядывалась в надежде увидеть кита на пляже Бейли.

— Я думала… — начала Энн и замолчала, беспомощно разведя руками. Как она могла сказать, что думала, будто он влюблен в нее, и оказаться в унизительном положении, если в ответ на эти слова он посмотрит на нее с жалостью? — Наверное, мне следует вернуться. Как вы думаете, мистер Браун сможет отвезти меня назад к причалу?

Генри недоверчиво смотрел на нее.

— Вы проделали весь этот путь только для того, чтобы тотчас же отправиться обратно?

Энн оглянулась назад — туда, где виднелся Ньюпорт, всем сердцем желая оказаться сейчас там. «Конечно, он не любит меня», — думала Энн. Но почему этот факт заставлял ее чувствовать себя так ужасно? Энн закрыла глаза, осознав всю пропасть своей глупости. Весь ее дурацкий «план» возник лишь потому, что она убедила себя в том, что Генри ее любит. Она поняла теперь, что хотела заставить его влюбиться не просто для того, чтобы отомстить. Она хотела доказать, что достойна его любви.

— Пойдемте в дом, — пригласил Генри, глядя на тяжелые тучи, затягивающие небо. — Там пока беспорядок. Я еще не закончил восстановительные работы и реконструкцию. Поэтому и не пригласил вас с Беатрис внутрь, когда вы были здесь в прошлый раз. И, кроме того, мой дед сейчас здесь, и он очень болен. Его сиделка срочно послала за мной, ей показалось, что он умирает, поэтому и так поспешно уехал с пляжа. Но на этот раз все обошлось.

Энн пробормотала невнятные соболезнования и последовала за Генри в сторону плохо освещенного дома, обходя кучи строительных материалов и инструментов. Он провел ее в кабинет, который, похоже, был одной из немногих комнат, где присутствовала мебель. Большой письменный стол с разложенными на нем чертежами занимал одну часть комнаты, в другой ее части перед очаровательным старинным камином стояли широкий диван и два стула. На каминной полке красовалась модель полностью оснащенного парусника. Хотя все шторы были раздвинуты, в кабинете царил полумрак. День был ненастным. Генри зажег несколько светильников и повернулся к Энн.

Она стояла у окна, перебирая пальцами скрещенных рук желтую атласную отделку на пышных рукавах своего ярко-зеленого летнего платья.

— Энн, — негромко спросил Генри, — зачем вы приехали? — Он подошел к ней сзади и стал так близко, что она чувствовала его дыхание.

С решимостью человека, бросающегося на нож, она вздернула подбородок и повернулась к Генри лицом.

— На пляже вы собирались мне что-то сказать. Наверное, я кажусь вам глупой… — у нее вырвался нервный смешок, — но я все время думала об этом. Что же вы хотели сказать мне, Генри?

Он молчал, и Энн уже почувствовала, как нож входит ей в сердце. Наконец он чертыхнулся сквозь зубы и, взъерошив себе волосы на затылке, произнес:

— Я собирался сказать вам…

— Не говорите, — вдруг испугалась Энн. — Я не хочу знать. — Она рассмеялась. — Очень глупо с моей стороны так вести себя. Но я все думала, что такого хотел сказать мне Генри? И не придумала ничего лучшего, чем приехать сюда. Что же Генри хотел сказать мне, спрашивала я себя. Что, что, что?

— Энн.

— Да?

— Я собирался сказать, что люблю вас.

Ее глаза моментально наполнились слезами.

— Вот видите? Я так и думала, — сказала она почти сердито. — И что же мне… — Она встряхнула головой и поморгала, чтобы остановить слезы. «Беатрис меня убьет», — мелькнула у нее совершенно ненужная мысль. Энн схватила Генри за руку. — Это должно было случиться не так, — сказала она с несчастным видом.

Он одарил ее ослепительной улыбкой.

— Вот видите? Вы опять это делаете, Генри?

— Что?

Она всхлипнула.

— Вы заставляете меня полюбить вас. — От испуга она закрыла лицо руками. — О Господи! Поверить не могу, что сказала такое!

— Это действительно так ужасно?

— Да. Потому, что я не хочу, Генри. Не хочу. О Боже!

— Почему? — спросил он, положив свои большие, сильные ладони ей на плечи.

— Потому, что вы не заслуживаете моей любви.

— Я знаю.

— Ох, Генри. Я вас ненавижу. — Она опять всхлипнула. — И причина этого в том, что я думаю, что я люблю вас больше, чем вы меня.

Он крепко обнял ее, прикоснулся губами к ушку и сказал:

— Я так рад.

Энн расслабилась, позволила себе любить его, даже зная страшную правду — он любит ее только потому, что она красива. Она не забыла, что рядом с ним, еще до того, как он начал ухаживать за толстой Энн из прошлого, всегда была красивая девушка. А Энн боялась, что ее красота не вечна.

Она прижала его к себе, словно он мог внезапно ускользнуть, и постаралась прогнать свои сомнения.

— Поцелуйте меня, Генри, — прошептала она, поднимая к нему лицо. «Поцелуй меня и заставь поверить, что ты действительно любишь», — мысленно просила она его.

Генри смотрел на нее и улыбался.

— Вы так дьявольски прелестны, — сказал он и прижался губами к ее нежному рту.

«Я — в раю, — думал он, опьянев от счастья. — Я умер и попал на небеса. Она здесь, в «Морском Утесе», в моих объятьях, и она любит меня!» После всех мучений он добился ее. Он никогда так не боялся в своей жизни, как сейчас, признаваясь ей в любви. Энн всегда вела себя не так, как он ожидал. Ее реакция была непредсказуемой. Он думал, что она рассмеется ему в лицо, а вместо этого она рассердилась.

А теперь она попросила поцеловать ее. Эта просьба звучала так, словно он может отказать ей. Словно бессонными ночами он не мучил себя мыслями о том, что она могла бы лежать с ним рядом. Он еще крепче прижался к губам Энн, и она ответила ему так, что у него закипела кровь. Ее полные груди прижались к его груди, ее руки ласкали его волосы, ее стройные бедра прижались к его крепким бедрам. Устоять перед таким соблазном, казалось, было выше его сил.

Он очень нежно прикоснулся к ее груди, и она застонала, прижимаясь к нему еще теснее. Сквозь тонкую ткань платья он ощутил, как ее сосок стал твердеть под его пальцами. Он оторвался от ее губ, стал осыпать поцелуями ее подбородок, шею, потом опустился к ее груди, прижался ртом к соску и нежно прикусил его.

В следующую минуту Генри оказался на диване, а над ним стояла разъяренная Энн.

— Что это было? — потребовала она объяснений. Щеки ее пылали возмущенным румянцем.

Он помолчал минуту, восстанавливая дыхание.

— Ничего. Это… вполне допустимо.

Энн взглянула вниз, на все еще торчащий сосок, который четко прорисовывался на оставленном губами Генри влажном пятне.

— Энн, это то, что делают взрослые мужчины и женщины.

С очаровательной непосредственностью она спросила:

— Правда?

— Правда, — улыбнулся Генри.

— Ох. Я все испортила. — Она прикусила губу. Генри встал, и она сделала шаг назад.

— Я слишком поторопился. Извините, Энн. Я не хотел напугать вас.

— Вы не столько напугали, сколько удивили меня. Понимаете, у меня нет в этом большого опыта. Вы единственный мужчина, с которым я целовалась.

— В самом деле? — удивился Генри. — Тогда у вас определенно талант.

— Да?

Она так обрадовалась, что Генри подумал: он сейчас растает от нежности.

— Да.

— Тогда давайте попробуем еще раз и посмотрим, что произойдет, — сказала она, подкрепив свои слова решительным кивком.

— Потрясающая идея, — пробормотал Генри, тут же приступив к делу.

Энн таяла в его объятиях, думая, что теперь она знает, что чувствует масло, выставленное на солнце. Они целовались до тех пор, пока единственным, что поддерживало ее в вертикальном положении, осталась только сильная рука Генри у нее на спине. На этот раз, когда он прикоснулся к ее груди, голова ее откинулась, а все тело горело, особенно низ живота у основания ног, как будто он ласкал ее там.

— Ох, — застонала она. Генри чудом удалось расстегнуть часть пуговиц ее платья и высвободить груди из лифа. Ее твердые соски четко проступали сквозь тонкую ткань кружевной сорочки.

— Прекрасная Энн, — нежно сказал Генри, лаская губами ее шею. Потом он приподнял одну из грудей и освободил ее из тонкого кружева, открыв своему взгляду и своим губам. «Его губы. О, Боже, его губы снова оказались на… на соске!».

— Генри! — прошептала она.

— У?

— Не останавливайтесь.

Он застонал от наслаждения, втянул твердый сосок в рот и, нежно посасывая, ласкал его конником языка. Потом он перешел к другой груди и ласкал ее так долго, что Энн показалось, она сейчас взорвется от восторга.

— Все хорошо, дорогая? — спросил он, прервавшись, чтобы поцеловать ее яркие губы.

— Нет. Я думаю, что сейчас потеряю сознание.

Он улыбнулся и прижался к ней всем телом, давая ощутить свой напряженный жезл. При всей своей невинности она понимала, что же такое незнакомое, но очень соблазнительное прижимается к ней.

— Энн. Я думаю, нам пора остановиться.

— О нет! Нет!

Он еще раз прижался к ней и громко застонал.

— Да. — Он нежно прикрыл ее груди, в глазах его читалось сожаление. — Потому что я люблю тебя, хочу, чтобы ты была моей, и я не опозорю тебя вновь. В этот раз, любимая, все будет превосходно.

Энн в смущении сдвинула брови.

— В этот раз?

— Когда мы поженимся, наша первая брачная ночь будет чудесной. — Он нежно поцеловал ее. — Ты выйдешь за меня замуж, да? Ты выйдешь за меня замуж во второй раз? — спросил он с улыбкой.

— Ты хочешь на мне жениться? — удивленно спросила она.

— Конечно. Я люблю тебя.

Энн смотрела на него, слегка приоткрыв рот, потом нахмурилась и сказала:

— Я не знаю, что сказать.

— Я думаю, что «да» будет самым уместным ответом.

Душа Энн разрывалась на части, потому что больше всего на свете она хотела ответить «да». Но, чтобы выйти замуж, она не должна испытывать страха. А ее обуял именно страх. Она затрясла головой.

— Не решай сейчас, — быстро сказал он, чувствуя, как в нем нарастает тревога от того, что она может ответить «нет». — Я знаю, что все произошло слишком внезапно. Я знаю, что смутил тебя. Я знаю, наше прошлое не было слишком радужным. Я думал об этом очень долго, а для тебя мысль о повторном замужестве пока неожиданна. То есть, я имел в виду, повторный брак со мной — для тебя новость. Черт. — Он замолчал, осознав, что запутался в объяснениях. — Пообещай только, что подумаешь об этом.

— Я подумаю об этом, — пообещала Энн, пытаясь улыбнуться.

Он облегченно вздохнул.

— Я посвящу тебе всю свою жизнь, я сделаю все, чтобы ты улыбалась мне так каждый день, сколько бы мы ни прожили. Ты такая красивая, когда улыбаешься, Энн. Ты прекрасна.

Генри поцеловал Энн и не заметил, как в ее глазах промелькнул страх. В первый раз в своей жизни она не хотела быть красивой.

Глава XVII

К тому времени, как Энн вернулась в дом Лейденов, пришла пора одеваться на бал к Вандербилтам. В облаке синего шелка и бледно-желтого шифона к ней в комнату вплыла Беатрис, явно умирающая от желания узнать, что у нее произошло с Генри.

Красноречиво показав глазами на горничную, Энн отрицательно покачала головой. Она не хочет, чтобы то, что было между ней и Генри, появилось в колонке сплетен местной газеты, которую вел печально известный полковник Вильям д'Альтон Манн. Энн уже была главным героем его опусов, и не один раз. В колонке, посвященной ее свадьбе, он написал, что она выглядела «в своем бело-розовом платье как немного переполненное кремом пирожное». Энн надеялась, что больше никогда не увидит своего имени в этом бульварном листке. Полковник подкупал слуг богатых людей, чтобы получать от них сведения об интимных подробностях жизни хозяев.

Но как только горничная удалилась, в комнату вошла мать Беатрис, и на лице у подруги появилось отчаяние. Хотя Хелен знала об Энн и Генри, она бы не одобрила такую поездку. Поэтому пришлось оставить мысли о разговоре в ее присутствии. Такая выходка даже для разведенной женщины была нарушением всех приличий, и Энн радовалась, что пока никто не знает о ее приключении, кроме Генри и Пелега Брауна. Генри заверил ее, что мистер Браун никогда, даже под угрозой смерти, не расскажет никому о том, что она была в «Морском Утесе».

Энн казалось, будто она парит в облаках. Ей не хотелось думать ни о чем, что могло бы напомнить ей о недолговечности счастья. Снова и снова она спрашивала себя, — должна ли она была сказать Генри «да». Сомнения у нее возникали только тогда, когда она заставляла себя вспомнить о боли, пережитой в прошлом. Их любовь взаимна, и только это должно иметь значение. Но сейчас этого было недостаточно. Она слышала, что только любовь приносит счастье мужчине и женщине и делает их отношения прекрасными. И сейчас, даже имея тяжелый опыт прошлого, Энн не могла отказаться от этой романтической точки зрения. Поэтому, воспарив в облака после прощального поцелуя Генри, она не могла заставить себя опуститься на грешную землю.

— Что-то случилось, — прошептала Беатрис, в ее глазах плясало возбуждение.

— Возможно, — улыбнулась Энн.

— Пойдемте, дамы. Карета ждет, — сказала Хелен, хлопнув в ладоши. — Отец меряет шагами холл, с каждой минутой становясь все мрачнее.

— Скажи отцу, что если он намерен пребывать в плохом настроении каждый раз, когда приезжает в Ньюпорт, он может всю неделю оставаться в Нью-Йорке, — высокомерно сказала Беатрис.

— Я предоставлю тебе честь самой передать это распоряжение, моя дорогая, — сухо ответила Хелен.

Когда они спустились в холл, Джонатан Лейден поднял взгляд от карманных часов, которые хмуро изучал до сих пор, захлопнул крышечку и опустил часы в жилетный карман.

— Вы все чудесно выглядите, — сказал он обычную формулу вежливости. — А теперь — в карету. Хоп, хоп. У меня в десять часов встреча с ван Аленом.

— Ах, дорогой, неужели тебе действительно нужно заниматься делами сегодня вечером?

Джонатан поднял брови.

— Конечно. Единственная причина, по которой я иду на этот бал — желание поймать ван Алена. — Увидев взгляд своей жены, он улыбнулся и добавил: — И потанцевать с самой красивой женщиной в Ньюпорте.

Его лесть не слишком улучшила настроение Хелен.

— После того, как твои дела будут закончены, — сказала она.

— Конечно, — с важным видом ответил Джонатан. — А где, кстати, Томас?

— Он едет с Карлайлами.

— Он помешан на Жозефин, папа.

— О? — протянул Джонатан с интересом. — Карлайлы — хорошая семья. Угольная промышленность. Железные дороги.

Энн показалось, что в глазах мистера Лейдена мелькают цифры и долларовые купюры. Почти все мужчины в этом городе говорили только о лошадях, яхтах или деньгах. Они шутили, что их жен волнует только то, как потратить деньги, в то время как они пекутся о том, где их зарабатывать. И это было недалеко от истины.

Энн вздохнула, думая о том, как сложится ее жизнь с Генри, если она будет настолько глупа, что действительно выйдет за него. Будет ли он оставаться в Нью-Йорке, пока она, как многие жены, будет убивать время в Ньюпорте? Нет, только не Генри. Он будет проводить долгие летние дни в «Морском Утесе» или на своей фирме «Яхты Оуэна», приезжая каждый вечер домой, чтобы поиграть на пляже со своими детьми, радостно выбегающими ему навстречу. Он будет подхватывать их на руки, и подбрасывать в воздух, они будут визжать от радости, а она будет смотреть на них с балкона, и теплый мягкий бриз будет ласкать ее лицо. Она улыбнется ему, когда он посмотрит вверх, их глаза будут полны любви друг к другу… Энн вздохнула. Беатрис толкнула ее локтем в бок и сделала большие глаза, словно спрашивая: «Что с тобой происходит?».

— Потом, — прошептала Энн и оперлась на руку лакея, чтобы выйти из кареты.

На Ньюпорт опустился тяжелый сырой туман, окутав пейзаж таинственным полумраком. Мраморный Дворец казался сказочным замком, окруженным облаками. Галерея сверкала яркими огнями, слуги в бордовых ливреях выстроились в два ряда от подъезда до бального зала, чтобы по первому же зову помочь гостям. Энн впервые попала в этот удивительный дом, потому что он был построен только в прошлом году, и с восхищением разглядывала все это великолепие. Альва Вандербилт наняла Ричарда Морриса Ханта для того, чтобы он построил самый величественный и роскошный дом во всем Ньюпорте, и ему это удалось.

— О Господи, — вырвалось у Энн, когда они вошли в бальный зал, буквально залитый золотом. Стены из золоченого дерева, зеркала в золоченых рамах, отражающие золотые люстры, висящие высоко под потолком — отовсюду струился золотой свет. Энн обрадовалась, что надела бархатное платье очень насыщенного красного цвета. Ее наряд прекрасно соответствовал роскошной окружающей обстановке. Рукава ее наряда украшали манжеты из золотистого шелка, собранные у локтей в красивые складки. Ее золотистые волосы были уложены в затейливую прическу, которую горничная сооружала целый час. Энн чувствовала себя почти такой же красивой, какой и была на самом деле. Ей очень хотелось, чтобы это самоощущение осталось навсегда и больше не позволяло бы чувствовать себя непривлекательной.

— Энн, я сейчас умру прямо на этом месте, если ты не расскажешь мне, что произошло в «Морском Утесе», — сказала Беатрис, смеясь глазами.

Энн прикусила губу.

— Ах, Беа, он сказал мне, что любит меня.

— А ты что ответила? — восторженно зашептала Беатрис. — Я хочу знать каждое слово. Он заплакал? — И тут Беатрис заметила, что Энн уже не обращает на нее внимания. На лице подруги появилось такое выражение, словно та любуется ангелом небесным. Беатрис нахмурилась и проследила за взглядом Энн.

К Энн приближался Генри Оуэн. Его глаза видели только Энн, как будто вся комната погрузилась в туман, а она была единственным лучиком света во мраке. Он протянул ей руку, она протянула ему свою — глаза ее искрились, на губах сияла ослепительная улыбка. Он провел ее на танцевальную площадку и обнял, как только оркестр заиграл вальс. Но он танцевал бы с ней и без музыки.

Они танцевали, не осознавая, что являют собой типичную пару влюбленных. Они были так прекрасны и так выделялись из толпы, что вскоре окружающие переключили все внимание на них. Ах, как интересно — бывшая миссис Оуэн танцует с мистером Оуэном, но смотрятся они великолепно.

Беатрис стояла у самого края площадки и переводила взгляд с Энн на Генри и обратно.

— О Господи, нет, не может быть, — прошептала она в отчаянии. Было ясно, как день, что Энн влюблена в него. У нее это просто на лбу написано. И не имеет значения, что у Генри такое же выражение лица. Уж Беатрис-то знала, какой он прекрасный актер!

Хелен улыбнулась, заметив танцующую пару, и сказала своей самой близкой подруге, миссис Форрест:

— Я знала, что это случится, когда он нанес визит миссис Астор.

Аннет Биссетт, предпринимавшая попытки флиртовать с Генри всего неделю назад, фыркнула:

— Посмотри на нее, она снова делает из себя дуру.

А ее подруга вздохнула:

— Как бы я хотела быть такой же красивой! — прошептала она.

Недавно вышедшая замуж Кристин Элдред Шоу, снова стоявшая в одиночестве, задумчиво вздохнула и подумала: «И Альфред когда-то смотрел на меня так же».

А Мемми Фиш, блестя глазами, наклонилась к миссис Герман Олрич и сказала:

— Тесси, дорогая, посмотри на них. Какая очаровательная пара! Видишь, что мы сделали?

Энн и Генри ни о чем не догадывались и видели только друг друга. Они были вместе, они глядели в глаза друг другу и выглядели совершенно счастливыми, слишком красивыми и слишком влюбленными, чтобы быть частью этой благовоспитанной и степенной ньюпортской толпы.

— Я соскучился, — сказал Генри и был награжден улыбкой Энн. Изгиб ее губ, линия подбородка, сияющие глаза — все в ней восхищало его. И если бы она исчезла сейчас из его жизни, он никогда бы не забыл ее лица, освещенного внутренним радостным светом, ее чудесных волос, разлетающихся от движения в танце.

— Мы же только что расстались!

— Для меня прошла целая вечность, — улыбнулся он. Энн недоверчиво посмотрела на него.

— А другие женщины верят такой высокопарной чепухе?

— Всегда.

— Этих бедняжек, видимо, очень легко обмануть. Ты увидишь, что со мной так просто не справиться, — сказала Энн, поддразнивая его.

Его рука, лежащая на мягком бархате ее платья, напряглась, нежно привлекая Энн поближе. Он уже почти не владел собой, так ему хотелось поцеловать ее прямо сейчас. Но, если бы он сделал это здесь, прямо посреди бального зала Вандербилтов, добрая половина благовоспитанных матрон города тут же свалилась бы в обмороке.

— Я хочу поцеловать тебя, — сказал он с горящими от желания глазами.

У Энн в глазах заплясали лукавые огоньки.

— Сделай это, Генри. Прямо здесь. При всех!

Он запрокинул голову и рассмеялся. Никогда ему не удастся предсказать ее реакцию. Он ожидал, что она испугается, а она поощряет его. Снова взглянув ей в глаза, он утонул в их синей глубине. Он вдруг остановился.

— Выходи за меня замуж, Энн.

Она прикусила нижнюю губу, приковав его взгляд к своему рту.

— Я все еще обдумываю твое предложение, — сказала она очень деловым тоном.

Выражение его лица стало строгим, почти сердитым.

— Пойдем со мной, — схватив ее за руку, он потащил Энн из бального зала. Люди разлетались перед ними, как стая вспугнутых птиц. Он привел ее в гардероб, отмахнувшись от стоящего у двери лакея.

Бросив быстрый взгляд, чтобы убедиться, что никто не видел, как они вошли в комнату, он, молча, провел ее в укромный уголок.

— Я все время думал только о том, чтобы поцеловать тебя, как только ты уехала, — сказал он, положив ладони на ее шею, лаская большими пальцами чувствительную кожу у нее под подбородком. — Я хочу тебя, Энн.

Она сделала большие глаза.

— Прямо здесь и сейчас?

Генри покачал головой и улыбнулся.

— На самом деле, да. Но я не имел в виду — прямо сейчас.

— Ох, — произнесла она и мгновенно поняла, что и одним словом можно выразить разочарование. Энн боялась, что даже в темноте видно, как горит ее лицо. Он поцеловал ее в пылающую щечку, и ощущение его губ на пламенеющей коже было таким же возбуждающим, как если бы он целовал ее в губы. Энн обняла Генри за шею, восхищаясь тем, что она такая сильная и по-мужски крепкая, прижалась к его щеке, чувствуя покалывание начинающей пробиваться щетины, но ей это нравилось.

— Выходи за меня, Энн. Ты должна это сделать.

— Почему?

— Потому, что я разорился, а у тебя все мои деньги.

Она оттолкнула его и посмотрела на него с ужасом. Генри рассмеялся.

— Я же шучу, любимая. — Он нежно поцеловал Энн, все еще посмеиваясь над ее реакцией. — Я никогда бы не сказал этого, если бы хоть на минуту мог предположить, что ты воспримешь мою шутку всерьез.

— Это только доказывает, Генри, что ты меня совсем не знаешь, — сказала она так печально, что Генри захотелось ударить себя за глупую шутку. Он так отчаянно мечтал о том, что она согласится выйти за него замуж…

Он нежно взял ее лицо в свои ладони.

— Я люблю тебя, Энн, именно поэтому ты должна выйти за меня замуж. Ты же сама это знаешь.

Энн закрыла глаза, готовясь задать вопрос, который стеной закрывал ей путь к счастью. Она собиралась с силами, чтобы не заплакать, когда спросит его об этом.

— Почему ты не любил меня раньше?

Лицо Генри напряглось, щеки вспыхнули темным румянцем.

— Это простой вопрос, и ответ на него ты уже знаешь. Я женился, чтобы получить наследство. На твоем месте могла оказаться любая другая девушка. Я буду сожалеть об этом поступке всю свою жизнь. Я причинил тебе боль, Энн, и каждый раз, когда я думаю об этом, мне хочется умереть. Ты не заслуживаешь подобного! Два года назад я был в отчаянии, а ты охотно согласилась. Тогда я не думал жениться по-настоящему.

— А для меня все было по-настоящему, — сказала Энн, не в силах скрыть горькие нотки в голосе, и повернулась, чтобы уйти.

— Не уходи, Энн! Прости меня! Я сделал ошибку. Черт, я все всегда делаю неправильно! Если честно, я удивляюсь, почему ты со мной вообще разговариваешь.

Остановившись, она повернулась к нему, и выражение его лица смягчило ее сердце. «Почему, — думала она, сердясь на себя, — почему я не могу на него злиться? Почему я должна понимать его?»

В его взгляде ожила надежда.

— Выходи за меня, обещаю, что никогда больше не причиню тебе боли.

Она едва заметно улыбнулась.

— Я подумаю об этом, Генри.

Энн повернулась и кинулась прочь так, словно хотела сбежать от своих сомнений, от Генри и от сердца, которое она ему отдала. Она очутилась на втором этаже особняка, где важный лакей поклонился ей:

— Здесь все приготовлено для отдыха гостей, прошу вас, мадам.

Отдохнуть? Да. Энн внезапно почувствовала страшную усталость.

— Спасибо, — кивнула она и прошла в большую, причудливой формы дамскую спальню. В дальнем углу комнаты стоял маленький, обитый шелком диванчик, на который она с облегчением и села. Она не могла сейчас предстать перед Беатрис и отвечать на все ее вопросы, выслушивать лекции о том, как она должна сопротивляться желаниям Генри. Она не хотела снова слушать список его прегрешений. Ей нужно было разобраться в своих чувствах. Энн недовольно поморщилась, услышав скрип открываемой двери и женские голоса. Сейчас ей так хотелось побыть одной!

— Интересно, что произойдет, когда она опять растолстеет? — говорила одна из вошедших девушек.

Лицо Энн вспыхнуло. Она поняла, о ком они говорят. Девушка замерла в своем углу и молила Бога, чтобы они ее не заметили. Энн хотелось исчезнуть, так подействовало на нее всего лишь одно злобное высказывание.

— А она обязательно растолстеет. Такие всегда толстеют. Честно говоря, я не понимаю, что он в ней нашел? — говорила Аннет Биссетт. Энн вспомнилось, что эта девушка кокетничала с Генри на прошлой неделе.

— Ты должна признать, что сейчас она очень красива. Все молодые люди сходят по ней с ума.

— Но ты не видела ее прежде. Она была, как корова. Или, скорее, как свинья, — сказала Аннет, издавая звуки, подражающие хрюканью свиньи. — Ах, я так и знала, что у меня прическа сбилась набок. Она снова растолстеет. И тогда, привязанный к толстой и безобразной жене, он будет вынужден завести любовницу. Мама говорила мне, что все мужчины так поступают. Поэтому я никогда не ем пирожных, хотя обожаю шоколадные торты, которые печет Кук. Ты помнишь ту женщину…

Они вышли из комнаты, и Энн не услышала продолжения разговора. Но она знала, что ее обсуждают все кому не лень. Это не должно было бы ее беспокоить, но беспокоило. Она боялась, что услышанное может оказаться правдой.

* * *

Впервые Беатрис чувствовала себя уютно и спокойно рядом с Алексом, так она волновалась за Энн и Генри. Ей хотелось верить в искренность Генри. Она даже подозревала, что он сам думает, что искренен. Но она способна видеть то, что Энн в любовном тумане не видит: Генри причинил Энн ужасную боль, а заплатил за это всего лишь раскаянием. Мысль о том, что ее подруга не только простила его, но и отдала ему свою любовь, сводила Беатрис с ума.

— Алекс, — сказала Беатрис, — вы бы смогли влюбиться в некрасивую женщину?

— Я уже люблю вас, — сказал он, расцветая в улыбке, на щеках у него появились очаровательные ямочки.

— Ах, ваше остроумие просто поражает меня. А теперь — без шуток. Смогли бы?

— Нет.

Беатрис смотрела на него ошеломленно.

— Нет?

— Нет. Боюсь, что я не настолько глубокая личность. Как, впрочем, и большинство мужчин.

— Это неправда. Если бы это было действительно так, ни одна некрасивая женщина никогда бы не вышла замуж.

— Вы не совсем правильно задали вопрос. Нужно было спросить, смог бы я влюбиться в женщину, которую считаю некрасивой. Это совсем другой вопрос, неужели вы не видите разницы?

— Это как в поговорке — о вкусах не спорят?

— Совершенно верно, — ответил Алекс. — Например, некоторые мужчины могут считать, что цвет ваших волос слишком темный, а ваши брови слишком густые, ваш кожа слишком бледна, а щеки слишком румяны.

Щеки Беатрис покраснели еще сильнее под его взглядом.

— Но я нахожу ваше лицо… — он на мгновение задумался, — невыразимо прекрасным.

Беатрис глубоко вздохнула, стараясь заставить себя не воспринимать его слова слишком серьезно. Александр Хенли — сладкоголосый соблазнитель — пытается очаровать и ее. Держись, Беатрис! Но как приятно слушать его голос! Глупая улыбка словно приклеилась к ее лицу.

— Мужчин держит на расстоянии ваш острый язычок, а вовсе не ваше лицо, — сухо заметил Алекс, отвернувшись к танцевальной площадке. Улыбка мгновенно исчезла с лица Беатрис.

— Вы знаете о том, что невыносимы?

— Вот видите? Именно это я и имел в виду. Змеиный язычок. Вполне достаточно для того, чтобы любой мужчина держался в стороне, — сказал он, шутливо подмигнул ей.

— Вы думаете, что вы необыкновенно остроумны, да? Вы считаете, что окружающих не обижают ваши шутки? Ах, Алекс — такой очаровательный и остроумный! А я думаю, что вы злой и… — Она отвернулась, пытаясь справиться со слезами, перехватившими ей горло.

— Ну что это такое? — мягко спросил он. — Это неприлично — плакать на балу. — Он наклонился и заглянул ей в лицо. При виде слез, дрожавших на ресницах, его глаза наполнились раскаянием. — Я открою вам один секрет, мисс Лейден. — Она сморгнула слезы и вопросительно взглянула на него. — Если я чувствую себя в опасности от того, что могу влюбиться, я становлюсь очень жестоким. Я говорю совершенно ужасные вещи. Обо мне даже ходят слухи, что своими глупыми шутками я заставляю девушек плакать прямо во время, бала.

— Какая ужасная привычка, — прошептала Беатрис.

— Но я буду с ней бороться, — сказал он, склонив голову. — Я прощен?

Беатрис нахмурилась.

— Вы признаетесь, что почти влюблены в меня?

— Боюсь, что мне придется в этом признаться.

Она царственным жестом кивнула головой.

— В таком случае я вас прощаю.

Глава XVIII

У Энн затряслись руки, когда она начала читать колонку сплетен в «Саунтерингз».

— Этого не может быть, — прошептала она. — О Господи, этого не может быть!

Беатрис оторвалась от своего чая.

— Господи, Энн, что случилось?

Дрожащим голосом Энн прочитала: «Мисс Ф., красотка, недавно вновь принятая в ньюпортское общество, опять попала в скандальную историю, в одиночестве совершив поездку в расположенный на острове дом мистера О.».

Беатрис остолбенела, а потом бросила виноватый взгляд на свою мать, которая входила в столовую с видом сердитой школьной наставницы. Она держала в руке экземпляр газеты, скрученный так сильно, что он напоминал розгу.

— Что это такое? — спросила она очень сердитым голосом.

Энн буквально упала на диван.

— Я не думала, что кто-нибудь узнает. Это была часть нашего плана. Вы понимаете? Генри был. Там и…

— Я не могу одобрить такое поведение, — прервала ее Хелен. — Вы — гостья в этом доме, мисс Фостер, и ваши поступки отражаются на всех нас. — Она взмахнула рукой со скандальным листком в сторону Беатрис и сказала: — А ты не должна была позволять ей совершать подобные глупости.

Беатрис опустила голову, даже не пытаясь возражать.

— Я не знаю, что можно сделать, чтобы нейтрализовать эти сплетни, — сказала Хелен, в отчаянии бросив газету на журнальный столик.

Энн встала, прижимая руки к груди.

— Я так сожалею, миссис Лейден, — пролепетала она. — Я никогда не посмела бы поступить так, если бы думала, что это может получить огласку. — Она покачала головой. — Этот ужасный полковник и его газета. Я даже представить не могу, кто бы мог рассказать ему. Я была очень осторожна.

— Да неужели? — воскликнула Хелен. И Энн поняла, что миссис Лейден на самом деле очень сердится. — Ты же знаешь, что у полковника везде шпионы. Ах, Энн, ты в центре всех сплетен в этом сезоне! Я не понимаю, как ты могла поступить так безрассудно, когда тебя только что вновь начали принимать в обществе.

Энн закрыла глаза и простонала:

— Моряк, который отвез меня в «Морской Утес». Должно быть, это он рассказал кому-нибудь. Он казался таким хорошим человеком.

— Деньги, моя дорогая, могут быть очень убедительным аргументом. Если бы мы только знали о твоей поездке, мы бы могли заплатить полковнику, чтобы он не упоминал о ней. — Хелен остановилась перед Энн и Беатрис, постукивая пальчиком по подбородку. — Есть только один способ спасти тебя.

Энн уставилась на Хелен с надеждой.

— Ты должна убедить Генри жениться на тебе.

Энн с трудом сдержала смех. Все же ей удалось сохранить серьезное выражение на лице.

— Мне придется приложить много усилий, — нахмурившись, сказала она.

— Другого способа нет.

Энн по непонятной для себя причине решила скрыть, что Генри уже сделал ей предложение.

— Я же не невинная девушка. Я разведенная женщина. У меня есть теперь некоторая свобода действий. Я думаю, что общество простит меня.

Хелен сделала большие глаза.

— Даже разведенная женщина не может поехать к мужчине одна. Генри гораздо более благородный человек, чем ты думаешь. Он женится на тебе.

— Я знаю. Он уже дважды делал мне предложение.

— Что? — спросили в унисон мать и дочь.

— Вчера вечером на балу. И в «Морском Утесе» тоже.

Беатрис смотрела на нее во все глаза.

— Энн!

— Я не могла рассказать тебе все, Беа. Я боялась, что ты будешь уговаривать меня отказать ему.

— Так вы уже помолвлены? — Хелен облегчен вздохнула. — Ну, тогда это решает все проблемы, хотя все еще сержусь на тебя за то, что ты учинила так скандал. Даже помолвка не закроет рты всем этим сплетникам.

— Я еще не дала своего согласия, — прикусила губу Энн.

— Ты должна согласиться, — безапелляционно заявила Хелен.

— Ни в коем случае не соглашайся! — воскликнула Беатрис.

Хелен неодобрительно посмотрела на свою дочь.

— Беатрис, достаточно. Ты считаешь Генри Оуэна дьяволом. А он вовсе не дьявол. Совершенно очевидно, что он любит Энн. Каждому, кто видел их на вчерашнем балу, это было ясно.

Беатрис молчала, но было понятно, что она не сдалась. Даже Энн задумалась о том, что ей тяжело будет выйти замуж за человека, которого так открыто ненавидит ее лучшая подруга.

— Я думаю, что согласилась бы выйти за него замуж независимо от того, что написано в этой газете, — сказала Энн, — это просто заставляет меня дать Генри ответ скорее, чем мне бы хотелось.

Беатрис вскочила и подбежала к Энн.

— Ты вовсе не обязана выходить за него! Он был так жесток с тобой.

— Я знаю это. — Лицо Энн приобрело суровое выражение. — Но я также знаю, какой он теперь. Я люблю его, Беа. Разве ты не можешь этого понять?

— Я могу это понять, — Беатрис закрыла глаза. — Вот только ты не знаешь… — она заставила себя умолкнуть.

— Чего я не знаю?

— Ты не знаешь его достаточно хорошо, — пробормотала Беатрис.

Энн рассмеялась.

— Я знаю Генри, его плюсы и минусы. Прежде я любила его, потому, что он казался мне воплощенным совершенством. Теперь я люблю его, несмотря на его недостатки.

— Да, но любит ли он тебя, несмотря на твои недостатки?

* * *

Последние слова Беатрис не давали Энн покоя. Будет ли Генри любить ее, если она превратиться в ту уродливую толстуху, которой когда-то уже была? Она не знала ответа и боялась спросить у него об этом. Она надеялась, что Генри привлекает не только ее хорошенькое личико.

Если это так, то почему он не полюбил ее два года тому назад?

Энн смотрела на свое отражение в зеркале. Разве я не такая же, как прежде? Она закрыла глаза и вспомнила ту застенчивую тихую полную девушку, безответно влюбленную в одного из самых красивых мужчин Ньюпорта. Теперь же она стала красивой, «красоткой из Ньюпорта», согласно определению полковника. И все благодаря потере нескольких килограммов веса?

— Нет, — сказала она своему отражению. За два года, прошедшие после ее замужества, Энн потеряла большую часть себя. Из неуклюжей девушки она превратилась в женщину, способную войти в клетку к тиграм и сделать вид, будто она их не боится. Энн улыбнулась своему отражению и подумала, что стала такой, какой мечтала — уверенной в том, что Генри любит ее со всеми ее достоинствами и недостатками.

— Мисс Фостер, — окликнула ее горничная, — приехала миссис Фостер.

Отражение в зеркале сморщилось.

— Моя мать приехала?

— Да, приехала, и ты должна объяснить мне это, — сказала Франсин, размахивая экземпляром ненавистного бульварного листка. — Неужели ты навлекла недостаточно позора на нашу семью? Мне пришлось надеть густую вуаль, чтобы выйти из дому. Какой позор! Но я все же должна исполнить материнский долг.

Франсин Фостер была вся в черном, как в глубоком трауре, и выглядела совершенно измученной. Энн почувствовала себя виноватой. Ее мать никогда не любила путешествовать и то, что она появилась в Ньюпорте всего два дня спустя после выхода «Саунтерингз», само по себе было почти подвигом. Энн не видела свою мать более полугода. Франсин навестила Энн в ее городском доме по требованию своего мужа, отца Энн, который, к удивлению, был единственным в семье, кто замолвил словечко в ее защиту.

— Должна сказать, что для девушки, вызвавшей такой скандал, ты выглядишь хорошо.

— Пожалуйста, мама, от твоих слов у меня болит голова.

— Не груби матери, — сказала Франсин таким тоном, словно Энн все еще была двенадцатилетней девочкой. — Я требую объяснений по поводу статьи полковника Манна.

— Почему бы тебе не потребовать объяснений у самого полковника Манна, мама?

Франсин изумленно уставилась на дочь.

— Ты стала такой грубой, Энн. Наверное, ты заслуживаешь своего положения. Но наша семья этого не заслуживает.

— Мне очень жаль. — Энн сжала ладонями виски. — Прости. Последние несколько дней были для меня очень трудными.

— Да, не сомневаюсь. Я чуть не заболела, — сказала Франсин, грациозно падая в ближайшее кресло. — Мы должны поправить ущерб, нанесенный репутации нашей семьи этой статьей. Скажи мне, Энн, это правда?

— Да. Но я ездила туда из лучших побуждений и не думала, что мой визит получит огласку. Видишь ли, мама, Беа и я разработали замечательный «план» мести мистеру Оуэну, — сказала Энн и начала пересказывать весь их невероятный план. — Я поехала на Джеймстаун, чтобы вырвать у него признание в любви и отказать ему. Но случилось так, что я тоже призналась ему в любви.

— Да?

— Да. Генри попросил меня выйти за него замуж, и я думаю, что приму его предложение.

Франсин неуверенно улыбнулась, как будто взвешивая, хорошо ли будет для семьи, если Энн снова выйдет замуж за Генри.

— Ну, тогда все хорошо. Если бы только не эта ужасная статья полковника Манна. Я поговорю с твоим отцом. Я уверена, когда он узнает, что ты помолвлена, все будет забыто и прощено. Напиши мне, дорогая.

— Ты уезжаешь?

— Конечно. Я все еще не могу показываться в этом городе. — Она трагически вздохнула. — Я так скучаю по Теннисной Неделе… Ах, ну да ладно. Возможно, в следующем сезоне, когда ты будешь замужем и наше доброе имя будет восстановлено. Пожалуйста, постарайся хорошо себя вести, Энн. Ах, я пришлю тебе кое-что к свадьбе. Я очень надеюсь, что твой отец согласится на ней присутствовать. — С этими словами мать распрощалась, оставив Энн с таким ощущением, будто она съела целую коробку лакричных[2] леденцов.

* * *

Офис Генри окнами выходил на его яхтостроительное предприятие. Это была небольшая комната под самым потолком большого склада, который Генри арендовал уже в течение четырех лет. Воздух внутри был густым от запаха стружек, лака и моря — склад стоял на сваях прямо над водами ньюпортской бухты. Рабочие наводили последний глянец на восемнадцатиметровую яхту, которую заказал один бизнесмен из Филадельфии, ни дня в своей жизни не ходивший под парусами и, похоже, собиравшийся использовать судно в качестве ночного клуба. По крайней мере, он заказал только парусное оснащение и отказался от парового двигателя. Генри работал над новым проектом, когда стук по косяку открытой двери прервал его размышления.

— Генри Оуэн?

Генри поднял голову и увидел перед собой человека, замершего в вызывающей позе. Он был одет в шоколадно-коричневый пиджак, из-под которого виднелся ярко-зеленый жилет и кремовые брюки, достаточно короткие, чтобы выставить на всеобщее обозрение красные носки.

— Андрэ Леклер. Я работаю…

— Я знаю, на кого вы работаете. А теперь можете уходить. Вас сюда не приглашали, — сквозь зубы процедил Генри, потушив сигару, которая дымилась в пепельнице на столе. Угроза в его взгляде читалась так ясно, что только дурак мог этого не заметить.

Леклер вовсе не был дураком. Он отступил на шаг, вынул руки из карманов и выставил их ладонями вверх, демонстрируя свою сомнительную открытость.

— Я пришел к вам с самыми добрыми намерениями. Видите ли, Я знаю кое-что такое, что могло бы вас заинтересовать. Одну сплетню, которая должна появиться в следующем выпуске колонки полковника Манна.

Генри встал, упершись кулаками в крышку стола.

— Мне наплевать на полковника Манна и на его колонку.

— Но то, что я хочу сообщить, вас непременно заинтересует, — сказал Леклер, разглядывая свои ногти. — Нет. Убирайтесь.

— Хорошо, хорошо, — попятился к двери Леклер. — Но если бы девушка собиралась сделать из меня дурака, я бы постарался не сообщать об этом всему свету. Вы понимаете, о чем я говорю?

Несмотря на все свое отвращение к Леклеру, Генри заинтересовался. Совершенно ясно, что этот человек намекает на Энн, а Генри категорически не желал, чтобы ее доброе имя снова трепали в мерзкой колонке сплетен полковника Манна. Он интуитивно чувствовал, что очень неприятная статья в прошлом номере «Саунтерингз» о том, что Энн ездила в «Морской Утес», померкнет в сравнении с тем, что Манн планирует опубликовать сейчас. Генри заподозрил, что абсолютно беспринципный Манн сам прислал Леклера, чтобы тот попытался выудить деньги за свое молчание.

— Продолжайте, — сказал Генри, усаживаясь за стол.

Леклер взял один из стоявших вдоль стены стульев и удобно уселся напротив Генри.

— Два дня назад полковника Манна посетила некая миссис Фостер. Она является матерью Энн Фостер. Она была очень расстроена статьей о том, как ее дочь навещала вас на острове. Она хотела, чтобы мы написали что-нибудь положительное о ее дочери, как мы это делали для дочери Дамберов прошлым летом.

Генри слышал об этой истории с дочерью Дамбера, которую один из шпионов Манна застал где-то наедине с ее женихом после полуночи. Отец девушки вынужден был заплатить огромную сумму за три положительных отзыва о своей дочери, чтобы восстановить ее репутацию. Всем было известно, что за определенное вознаграждение полковник Манн соглашался пренебречь своей журналистской этикой и оставить ее у дверей банка.

— Похоже, мисс Фостер вас разыгрывает, — противно захихикал Леклер.

— Вот как?

— Она изображала влюбленность, чтобы посмеяться над вами. Хотела отомстить за оскорбление, которое вы ей нанесли. Ее дорогая матушка рассказала, что мисс Фостер ездила на Джеймстаун, чтобы получить от вас предложение о замужестве, а потом отказать вам. Масляные глазки Леклера сузились. — А теперь скажите мне, мистер Оуэн, девушка приняла ваше предложение?

Генри вскочил так резко, что опрокинул стул.

— Убирайтесь ко всем чертям! — взревел он.

— Это же просто жестоко, мистер Оуэн. Девушка та нехорошо поступает с таким прекрасным джентльменом, как вы. Полковник Манн не хотел бы обижать такого человека, как вы, но у него есть определенные обязательства…

— Сколько?

Леклер широко улыбнулся, сверкая золотыми коронками, но тут же убрал свою улыбку, взглянув на Генри — он выглядел как человек, собравшийся драться — ладони сжаты в кулаки, стальной взгляд.

— Я не совсем уверен, что правильно понял вас, — заерзал Леклер на стуле.

— Сколько Манн хочет за то, чтобы эта статья не появилась в «Саунтерингз», — спросил Генри вкрадчивым тоном.

— Десять тысяч.

Генри сделал вид, что раздумывает. Он даже вытащил чековую книжку.

— Десять тысяч, вы говорите?

— Это выгодная сделка, — захихикал Леклер.

Генри выписал чек и твердой рукой протянул его Леклеру. Леклер взял чек, посмотрел на него и побледнел. В той строке, где должна была бы быть проставлена сумма, четким почерком были написаны три слова: «Идите к черту». Когда Леклер поднял голову, Генри схватил его за лацканы пиджака, сдернул со стула и припечатал к стене с такой силой, что у Леклера искры из глаз посыпались. Генри прорычал ему в самое лицо:

— Передайте эту записку полковнику Манну. Скажите ему, что если я увижу, хоть одно слово об этой чепухе, и позабочусь о том, чтобы он в своей жизни больше не написал ни одной буквы. И я Господом Богом клянусь, что это не угроза, а обещание.

Генри отпустил Леклера и принялся брезгливо вытирать руки носовым платком, как будто пытался очистить их от грязи.

Леклер одернул свой пиджак в тщетной попытке сохранить хоть какое-то достоинство.

— Я передам ваше послание.

— Сделайте это. — Генри послал ему усмешку, в которой выразилось все его отвращение, и отметил про себя, с какой поспешностью этот мерзкий тип выскочил из офиса. Потом Генри сел за стол и глубоко задумался. После долгих и мучительных сомнений он пришел к выводу, что поверил каждому слову Леклера.

В очередной раз Энн чертовски удивила его.

Глава XIX

Прошло уже четыре дня с тех пор, как Генри сделал Энн предложение, а она все еще не дала ему определенного ответа, прекрасно сознавая, что ее положение в обществе висит на волоске и даже не на волоске, а на тоненькой паутинке. Слова Беатрис и свои собственные опасения измучили ее. И, вдобавок ко всему этому, она не видела Генри в эти дни, что еще больше укрепляло ее сомнения в глубине его чувства. Очевидно, он дает ей время, думала Энн, чтобы принять решение. Сердце ее болело от постоянной потребности видеть Генри, обнимать его, смотреть в его глаза и видеть, что в них светится любовь к ней. Вчера он прислал записку, в которой сообщал, что поедет на пару дней на Джеймстаун. До пятницы его в Ньюпорте не будет. А сегодня — еще только среда. Целую вечность придется ей провести наедине со своими сомнениями. Энн взглянула на черный лакированный саквояж, присланный матерью, и решила, что это он виноват в ее меланхолическом настроении. Это был тот самый саквояж, в котором она хранила свое свадебное платье и пачку поздравительных писем, на которые ей так и не пришлось ответить. Почему мать решила, что Энн это может понадобиться, было выше ее понимания. Нужно сжечь все это, не открывая, подумала она, потом вздохнула и опустилась на колени возле старых вещей, которые, казалось, сохранили память о наивной девушке, которой она когда-то была. Но они напомнили ей и о том, что сердце этой девушки было разбито.

Она открыла саквояж и, увидев свое бело-розовое свадебное платье, которое сейчас стало ей невероятно велико, прикоснулась к нему кончиками пальцев и вспомнила утро своей свадьбы, полное счастливых надежд. Она вспоминала, как смотрела на Генри и говорила себе, что он любит ее, а он едва взглянул на нее тогда. Теперь она знала — почему.

Энн отложила платье вместе с печальными воспоминаниями и принялась перебирать другие вещицы: зеркало в оправе из слоновой кости и туалетный прибор к нему, пустой хрустальный флакон для духов и перевязанное розовой ленточкой обручальное кольцо. Увидев это кольцо, она ахнула, зажала его в ладони, и на глаза навернулись непрошеные слезы. «Ах, Генри», — прошептала она, сжимая холодный металл кольца.

Очевидно, именно из-за этого кольца мать и прислала весь саквояж, не подумав о том, что вместе с ним посылает очень болезненные воспоминания для и так уже растревоженной души своей дочери. Как ей нужно увидеть Генри! Ей необходима его помощь, чтобы отбросить, наконец, весь ужас прошлого, чтобы он убедил ее, что этот кошмар никогда не повторится.

На дне саквояжа лежали две пачки писем. В одной были распечатанные послания, на которые она ответила. Другая содержала письма, которые она сначала не успела, а потом не захотела прочесть. Она взяла пачку нераспечатанных писем и стала перебирать их, читая знакомые имена на конвертах и спрашивая себя, будут ли те же самые люди желать ей счастья и в этот раз.

Вдруг она наткнулась на конверт с подписью «Артур Оуэн».

— Дедушка Генри, — сказала она вслух и задумалась. Он не присутствовал на их свадьбе. Со стороны Генри вообще не было родственников. Она вдруг обрадовалась, что сохранила эти письма, вспомнив, что дед Генри серьезно болен. Возможно, Генри захочет прочесть добрые пожелания своего дедушки, подумала она и сломала восковую печать. Вынув из конверта лист дорогой веленевой бумаги, она погрузилась в чтение.

«Моя дорогая мисс Фостер.

Мой внук, Генри Оуэн, сообщил мне, что намеревается сделать вам предложение. Я считаю своим долгом, как человек чести, предостеречь вас от этого брака. Несмотря на то, что я люблю моего внука, мне отвратителен его план в отношении вас, невинной девушки, которая заслуживает самого лучшего в жизни. С величайшим сожалением я должен уведомить вас, что Генри не имеет намерения соблюдать клятву, которая даётся перед алтарем. Его намерения настолько коварны, что я считаю их позорными. Генри ухаживает за вами, потому что вы — непривлекательны. Он полагает, что вследствие этого вы не сможете помешать ему завладеть его наследством. Он выбрал вас из всех ньюпортских невест, потому что вы некрасивы — это его слова, моя дорогая, которые вовсе не отражают моего мнения. Насколько я помню, все девушки из семьи Фостеров очень милы.

Пожалуйста, примите мое письмо как доброе предостережение.

С уважением,

Артур Оуэн».

Письмо выпало из ее руки на пушистый ковер совершенно беззвучно. Энн смотрела в пустой саквояж ничего не видящими глазами, слезы текли по ее лицу. Он выбрал ее, потому что она была некрасивой.

Ее горе было непереносимым, она уткнулась лицом в ладони и разрыдалась. «Это неправда, неправда, — бормотала она сквозь рыдания. — О Господи, это неправда».

Унизительные воспоминания заставили ее закричать от боли. Она услышала шелест юбок, кто-то подошел к ней, но ей было все равно.

— О Боже, Энн, что случилось? — склонилась над ней Беатрис. Она увидела открытый саквояж, свадебное платье и обручальное кольцо. — Ах, дорогая, ты должна была позвать меня, чтобы я была рядом, когда ты открыла этот саквояж.

Энн затрясла головой.

— Я плачу не из-за этого, — сказала она голосом, хриплым от слез.

— А из-за чего же тогда?

Энн всхлипнула и вытерла слезы.

— Вот, — сказала она, протягивая Беатрис письмо Артура Оуэна.

Беатрис прочла письмо и взволнованно посмотрела на Энн.

— Я говорила тебе, что он негодяй.

— Он значительно хуже. Он — страшный человек, и… и… Я люблю его, — воскликнула Энн, падая на грудь Беатрис.

— Все будет в порядке. Ты справишься с этим. Он не заслуживает тебя. И никогда не заслуживал.

— Я знаю, знаю…

Беатрис вынула из глубокого кармана своего домашнего платья носовой платок и протянула его Энн.

— Как я могу теперь выйти за него замуж? — спросила Энн с такой трагической интонацией, что у Беатрис сжалось сердце.

— Я не думаю, что ты сможешь выйти за него замуж. И я не думаю, что ты действительно хочешь этого.

Энн молча терзала в руках мокрый платок, ее большие синие глаза покраснели от слез.

— Я думала, он выбрал меня потому, что я любила его. Я и подумать не могла, что это было потому… потому, что я была уродливой.

— Ты не была уродливой. Ты была милой и доверчивой.

Лицо Энн исказилось от вновь подступивших рыданий.

— А теперь у меня нет даже этих достоинств.

* * *

Генри был в таком взведенном состоянии, что Алекс, зайдя к нему в офис, не на шутку встревожился.

— Я думал, ты будешь в «Морском Утесе» до пятницы, — сказал он, внимательно глядя на друга. Генри повернулся к нему от окна, выходящего на ньюпортскую бухту, и угрюмо сказал:

— Я не могу долго находиться в этом доме, пока там мой дед. — Он тяжело опустился на стул, выдвинул нижний ящик стола и достал серебряную фляжку, отвернул колпачок и отхлебнул немного.

— Ты что, пьешь с утра? — спросил Алекс и, протянув руку, взял флягу и тоже отхлебнул.

— Совсем чуть-чуть. Это — виски, а ты знаешь мои чувства к ней, то есть к нему, — исправил он свою оговорку.

Алекс присел на край большого дубового письменного стола Генри.

— Что произошло? — спросил он с видом отца-исповедника.

Генри в замешательстве потер подбородок, ему не очень хотелось рассказывать, каким глупым и слепым он был в последнее время, даже своему лучшему другу Алексу.

— Энн и я не женимся, — сказал он, стараясь выглядеть как можно более равнодушным.

— Так вот почему ты выглядишь, как будто побывал в аду? Не говори мне только, что она тебе отказала.

Генри оторвал ото рта фляжку и вытер губы.

— Нет еще. Но откажет. — Он вновь приник к фляжке.

— Почему ты так в этом уверен? В последний раз, когда я видел ее, она была вся во власти твоего обаяния.

— Можно было так подумать. Однако я получил информацию из надежного источника о том, что мисс Фостер обладает замечательными актерскими способностями. И я даже склонен уважать ее за это еще больше. В конце концов, я заслужил это. О, я, безусловно, заслужил это, — печально сказал Генри.

— Я совершенно не понимаю, о чем ты говоришь, — Алекс явно терял терпение.

— Это была просто месть. С самого начала она заманивала меня в западню. Она хотела вынудить меня сделать ей предложение, чтобы, в конце концов, отказать. Алекс сумел заставить себя улыбнуться.

— Ни за что не поверил бы, если бы услышал это не от тебя.

— Я тоже под большим впечатлением от ее способностей, — сухо сказал Генри.

— Ты уверен?

— Я получу подтверждение через полчаса. Она придет сюда. Это будет очень забавно. Надеюсь, что сумею разобраться до конца, — сказал Генри, потирая подбородок. Он достал из ящика расческу и стал причесывать свои густые волосы.

— Помоги мне завязать галстук, пожалуйста, — попросил он Алекса.

— Что ты собираешься делать? — полюбопытствовал Алекс.

— Она не догадывается, что я знаю о ее игре. Она придет сюда с тем, чтобы окончательно разбить мне сердце. Ей это не удастся. Ее план провалится.

— Ты уверен, Генри?

Генри опять схватился за подбородок.

— Я позабочусь о том, чтобы у нее не осталось никаких сомнений.

Он не позволит ей догадаться, что она, возможно, погубила его навсегда. Но когда Энн войдет в его офис, он противопоставит ей свой план, который испортит все удовольствие, которое она надеется получить, уничтожив его. Несмотря на то, что он допускал ее право на месть, он не мог ей позволить насладиться победой над ним.

— Откуда ты узнал о том, что она запланировала? — спросил Алекс.

— Ее мать, пытаясь объяснить ее визит ко мне в «Морской Утес» навестила полковника Манна, а он в свою очередь попытался выудить у меня деньги в награду за молчание.

— Черт, Генри, неужели ты веришь такому дегенерату, как Манн? Ты же не заплатил ему?

— Нет. Но его посыльный, Леклер, знал о том, что я сделал Энн предложение, и что она еще не дала согласия. — Генри вновь отхлебнул из своей фляги и передал ее Алексу. — Никто не знал о том, что я сделал ей предложение, кроме тебя и мисс Лейден.

— Мисс Лейден, — задумчиво сказал Алекс, прежде чем приложиться к фляжке.

— Как я выгляжу? — спросил Генри.

— Не так плохо, как чувствуешь себя, — ответил Алекс, бросая на друга критический взгляд.

— Если ты не хочешь стать свидетелем финальной сцены, тебе бы лучше убраться из моего офиса, — Генри изо всех сил пытался выглядеть спокойным. — Похоже, прибыла мисс Фостер.

Из дневника Артура Оуэна

«Ты мой сын, Генри. Как бы я хотел при жизни сказать тебе об этом. Я отказался от прав на тебя, когда позволил Элизабет соблазнить Уолтера. С того момента будущее было предопределено.

Смущенный и до смешного гордый Уолтер сказал мне, что они с Элизабет вынуждены перенести дату свадьбы на более ранний срок. Каким ударом для меня были его слова! Я знал, что ребенок, которого носит Элизабет, — мой.

Первые несколько лет после своей поспешной свадьбы Элизабет и Уолтер жили в моем доме в Нью-Йорке, правда, в другом его крыле. Твоя мать была прекрасна, когда носила тебя. Теперь я думаю, что Уолтер жил в моем доме, чтобы помучить меня. Мне хочется надеяться, что он был достаточно умен для того, чтобы догадываться о наших с Элизабет отношениях. Иногда она смотрела на меня со странным выражением на лице, грациозно поглаживая нежной ручкой свой округлившийся живот. Я уверен, она хотела дать мне понять, что помнит, кто настоящий отец ее ребенка. Это было жестоко, но такова была ее сущность.

Как я хотел почувствовать, как ты растешь у нее внутри, разделить с ней эту радость! Я ждал твоего появления — моего ребенка, моей крови и плоти. Я невыразимо страдал. Не забывай, несмотря на все, что сделала твоя мать, я любил ее каждым своим дыханием. И я желал ее. Когда мои страдания сделались невыносимыми, я стал грубым и жестоким. Я стал тем человеком, которого ты знаешь. Это была такая боль, Генри, любить ее и знать, что я никогда не буду с ней, знать, что я никогда не смогу стать отцом ребенку, которого я любил даже больше, чем Элизабет. Я не мог этого вынести. Я выгнал их из моего дома. Я поклялся себе, что буду держаться подальше от них. Но не смог. Летом я приезжал в «Морской Утес», когда жизнь вдали от тебя и Элизабет становилась совсем непереносимой.

Я часто вспоминаю тебя совсем маленьким. О Боже, Генри, ты был для меня чудом! Я мог смотреть на тебя часами, боюсь прикоснуться к тебе, боясь, что Элизабет запретит мне видеться с тобой. Не знаю, была ли Элизабет когда-нибудь по-настоящему счастлива, но после ее замужества свет, который сиял в ней, погас. Она всегда была жестокой, но после свадьбы ее жестокость стала еще изощреннее. Это может показаться странным, но Элизабет отнеслась к клятве, данной ею в церкви, очень серьезно, ибо она никогда больше не пыталась соблазнить меня или кого-нибудь другого. Она полностью посвятила себя твоему отцу, и это привело ее на край пропасти.

Единственное счастье ее жизни заключалось в тебе».

Глава XX

Энн вошла в ворота склада и окунулась в смесь сотни разных запахов, среди которых ей все же удалось различить тонкий аромат одеколона Генри. Ритмичный звук пилы перекликался со стуком ее сердца. Перед ней стояла изящная яхта, почти готовая к плаванью, но пока еще без парусов. Пробивающееся из окон, расположенных под потолком, солнце золотило своими лучами горы стружек, лежавших на полу.

— Эй! Здесь есть кто-нибудь? — крикнула она.

Услышав шаги, она обернулась.

— Здравствуйте, мисс Фостер. Вы сегодня прекрасно выглядите, — сказал Алекс, подойдя к ней. Она так нервничала, что не заметила расстроенного выражения его лица.

— Здравствуйте, мистер Хенли. Не могли бы вы сказать мне, где Генри?

— Поднимитесь по этой лестнице, — ответил Алекс, кивнув в том направлении, откуда только что появился сам. — Вы случайно не знаете, найду ли я мисс Лейден сейчас дома?

— Думаю, что да. Извините меня, мистер Хенли, — сказала она, поднимаясь по ступенькам, которые символизировали конец путешествия, начавшегося два года назад.

Она не услышала ответа Алекса из-за того, что сердце стучало громче, чем ее шаги по ступенькам металлической лестницы. Дойдя до конца лестницы, Энн остановилась и глубоко вдохнула. Ах, почему ей так больно? Почему она не может спокойно войти в его офис, чувствуя себя триумфатором, и сказать ему — нет, я не выйду за тебя замуж, Генри Оуэн, потому что ты самый жестокий человек, созданный Богом?! Вот что Энн должна сказать, но она боялась, что вместо этого расплачется и убежит, так и не сказав ему всех этих слов.

Она еще раз глубоко вздохнула и постучала в стеклянную дверь.

— Войдите.

Энн взялась за дверную ручку, полная решимости встретиться с Генри и уверенная в том, что если у него есть сердце, она разобьет его. Но не успела она толкнуть дверь, как Генри открыл ее со своей стороны.

— Господи, как я соскучился по тебе, — сказал он, заключив ее в такие крепкие объятия, что у нее захватило дух. Она невольно обрадовалась, почувствовав тепло и силу его тела, но заставила себя оторваться от него, упираясь руками в его плечи. Он внимательно посмотрел ей в глаза и сказал: — Если бы ты знала, как сильно я тебя люблю, Энн. Он поцеловал ее, прижал к себе покрепче и повторил: — Если бы ты только знала.

— Генри, я… — попыталась она что-то сказать, но его губы заставили ее умолкнуть. Она вырвалась: — Генри, пожалуйста. — Его горячие губы вновь приникли к ее рту. От ее решимости почти ничего не осталось, он уничтожил ее всего одним лишь поцелуем. Но нет, в этот раз — нет. Она вздохнула, «О Господи, как он целуется!»

— О Генри, — простонала она.

— Прошу тебя, — сказал Генри, его голос был хриплым, его руки медленно двигались, скользя от ее плеч вниз. Одной рукой он обнял ее за бедра и прижал к своему возбужденному жезлу любви. Другой рукой он ласкал ее полную грудь, большим пальцем надавливая на сосок, который мгновенно стал твердым.

— Не могу дождаться, когда ты будешь с ума сходить от моих ласк, — сказал он, покрывая поцелуями ее нежную шейку.

Беспокойная мысль проникла в затуманенный страстью мозг Энн. Он ждет… О Господи, Генри не может дождаться их первой брачной ночи!

Энн с силой вырвалась из его объятий. Она не может нормально думать, когда он прикасается к ней, целует ее, смотрит на нее так, как будто вот-вот начнет срывать одежду с них обоих.

— Вот, значит, где ты работаешь, — сказала она, отходя от Генри на дрожащих ногах.

— Я люблю тебя, Энн.

Энн глубоко вздохнула и прошлась по кабинету, делая вид, что интересуется моделями яхт, расставленными на полках вдоль стен.

— Энн, посмотри на меня.

Она не хотела смотреть на него сейчас. Она хотела представлять его в образе дьявола — с рогами, копытами и хвостом. Она не хотела видеть свет любви в его глазах. Но ей все же пришлось посмотреть на него, ожесточив свое сердце, как, должно быть, ожесточил он свое, когда просил ее выйти за него замуж, потому что она была некрасивой.

— Я люблю тебя, — сказал он. Она отвела взгляд.

— Генри, я…

— Выходи за меня замуж. — Он подошел к ней, взял ее ладонь и поднес к своим губам. Энн вырвала руку и сердито взглянула на Генри.

— Я не могу выйти за тебя замуж.

Ее слова, похоже, никак не повлияли на него. Просто из охваченного нежными чувствами человека он превратился в охваченного любопытством.

— Почему?

— Я не люблю тебя. И…

Он изогнул бровь.

— И?

— И — все. Я не люблю тебя, поэтому не могу выйти за тебя замуж. Мне очень жаль разбивать тебе сердце.

Генри стряхнул невидимую пылинку со своего пиджака.

— Со мной все будет в порядке.

— Я знаю, что это неожиданно…

— Не совсем.

Энн замерла в недоумении. Всего минуту назад он провозглашал свою бессмертную любовь, а сейчас ведет себя так, словно она сказала ему, что вместо рыбы подаст к обеду ветчину.

— Ты же знал, что у меня были сомнения.

— Я понимаю, Энн, — улыбнулся Генри. — Ну — нет, так — нет. Значит, это будет Джон Моррис?

— Кто?

— Ну, тот парень, Моррис.

Глаза Энн от удивления широко раскрылись. Все было не так, как она представляла себе. Он должен страдать, а не болтать.

— Джейк Моррисон?

— Ах, да. Прекрасный парень. Хорошо держит удар.

— Действительно, — тихо сказала Энн, замешательство было просто написано у нее на лице. — С тобой все в порядке? — Разве не этот же самый человек только что дрожал от страсти к ней?

Он еще раз улыбнулся.

— Ты имеешь в виду свой отказ? В полном порядке.

— Я вижу. Хорошо. Я… я надеюсь, что между нами не возникнет никаких недоразумений. Мы ведь будем бывать на одних и тех же летних развлечениях.

— Все будет хорошо. Оставь мне один танец на следующем балу в «Казино», — сказал он, беря ее под локоть и провожая к выходу из офиса.

— Конечно. — И в следующую секунду, плохо понимая, что произошло, Энн уже стояла, глядя на ступени лестницы, а дверь офиса тихо защелкнулась за ее спиной. Она оглянулась и увидела силуэт Генри сквозь рифленое стекло двери. Он уже сидел за столом, как будто не мог дождаться, когда она, наконец, уйдет и он сможет вернуться к работе.

* * *

— Вы тоже принимали в этом участие, не правда ли? — спросил Алекс, как только Беатрис вошла в гостиную. Она практически скатилась по лестнице, когда горничная сообщила ей, что внизу ожидает мистер Хенли. Сердце ее пело, но улыбка уже погасла, сменившись беспокойством.

— В чем? — спросила Беатрис. Но она уже знала, о чем идет речь, и ее охватил ужас.

— В том, чтобы придумать, как разбить Генри сердце.

Беатрис смотрела на него, такого элегантного в кремовых брюках и кремовом жилете под белым пиджаком. Он выглядел так по-ньюпортски — типичный портрет состоятельного молодого человека, только что сошедшего со своей яхты или экстравагантной кареты.

— Да, — сказала она. — Это была моя идея. — Она упрямо выдвинула вперед подбородок.

— Это — все, что я хотел знать, — сказал Алекс, взял шляпу, которую он, войдя, положил на диван, и пошел к двери.

— Как вы смеете! — воскликнула Беатрис, бросившись за ним. — А что вы скажете о вашем плане погубить Энн? О вашем плане найти некрасивую девушку, чтобы Генри на ней женился? Это ведь была ваша идея! Вы мне сами так сказали. Он остановился.

— Я никогда не участвовал в плане Генри. Я никогда не говорил, что мне нравится то, что он сделал. А мисс Фостер никогда не знала истинных причин, по которым он женился на ней.

— Теперь она знает.

— Вы ей сказали? — прищурился Алекс.

— Ах, только не нужно смотреть на меня так, как будто вы святой. Нет, не я. Я ей этого не говорила. А лучше бы сказала, потому что сделала бы это менее болезненным для нее. Она нашла письмо от дедушки Генри, в котором он предупреждал ее о планах своего внука. Он, конечно, предполагал, что она получит письмо до свадьбы. Он с очень жестокой прямотой описал причины, по которым выбор Генри остановился на Энн.

Алекс закрыл глаза.

— О Господи…

Беатрис укоризненно покачала головой.

— Письмо было жестоким, но поступок Генри — чудовищен. А вы не остановили его.

— Да, мисс Лейден, я не остановил его.

Он уже был готов уйти, но Беатрис не могла отпустить его так, не объяснив до конца своих убеждений.

— Он заслужил все это, — горячо воскликнула она. — Подумать только, она собиралась принять его предложение и на этот раз!

— Генри всю свою жизнь провел, как в аду, — взволнованным тоном начал Алекс. — Я не оправдываю того, что он сделал. Но я могу сказать, что понимаю его. Если бы он узнал, что я сейчас говорю вам это, он убил бы меня. Но мне очень жаль его, и всегда было жаль. Он самый одинокий человек из всех, кого я знаю. Он думал, что этот проклятый дом сделает его счастливым. Да, мисс Лейден, я хотел этого. Вам и мисс Фостер, должно быть, вдвойне приятно узнать, что «Морской Утес» так и не принес Генри счастья. Но любовь к Энн совершила это чудо. Надеюсь, это не помешает вам спокойно спать сегодня ночью, мисс Лейден. — Алекс резко повернулся и быстро зашагал прочь.

Беатрис смотрела, как он уходит, сражаясь с мыслями, охватившими ее из-за только что услышанного. Нельзя найти оправдания для низкого поступка Генри! Почему же тогда ей вдруг захотелось остановить то, что они с Энн начали? Она распахнула дверь и бросилась вслед за Алексом — и пускай об этом станет известно полковнику Манну!

— А вы счастливы, Алекс? — закричала она вслед его удаляющейся спине.

Он остановился у лестницы, ведущей в прихожую. Она подбежала к нему и схватила его за локоть.

— Вы счастливы?

Он покачал головой и вздохнул, мышцы руки, за которую она уцепилась, напряглись.

— Мне не нравится то, что вы сделали, Беа, — сказал он мягко, — Генри не такой сильный человек, каким кажется.

— Мне тоже не нравится то, что вы сделали. Мы оба — ужасные люди.

Он внимательно взглянул на нее.

— Наверное, мы заслуживаем друг друга в таком случае.

— Наверное.

Алекс взял девушку за обе руки и спросил, низко опустив голову и не находя в себе сил посмотреть ей в глаза:

— Я тоже был частью вашего плана?

— Вы оказались совершеннейшим сюрпризом.

Он улыбнулся, и на щеках у него заиграли ямочки.

— Хорошим или плохим?

— Еще не знаю, — ответила Беатрис самым серьезным тоном.

Он издал короткий смешок.

— Я — тоже. — Он притянул ее к себе и положил подбородок ей на макушку.

— Что будет с Генри и Энн? — спросила Беатрис, неожиданно почувствовав себя виноватой. Она знала, что внесла значительный вклад в то, чтобы оторвать их друг от друга. Она не испытывала никакого удовольствия от успешного выполнения их плана и думала, что, возможно, совершила самый ужасный поступок в своей жизни. И все это — во имя мести.

— Сейчас для меня не существует ни Генри, ни Энн, — сказал он, прижимая Беатрис к себе.

* * *

Энн сняла соломенную шляпу, украшенную двойной лентой, белые перчатки и машинально отдала их горничной. Она все еще не пришла в себя после встречи с Генри. Когда она вошла в его офис, он, казалось, был без ума от счастья. К тому моменту, когда она вышла, она была уверена, что он ни минуты не будет скучать по ней. Результат их свидания был совершенно неожиданным.

— Сюзанна, — окликнула она уходящую горничную, — вы не знаете, где я могу найти мисс Лейден?

— В гостиной, мисс. Она разбирает почту.

Энн медленно и устало поднялась по лестнице, чувствуя себя мокрой тряпкой. Прохладное, сырое утро перешло в нестерпимо душный день, что не улучшило ее и без того кислого настроения. Она нашла Беатрис за работой над пачкой ответов на пригласительные письма. Когда Энн вошла, Беатрис резко повернулась и капнула чернилами прямо себе на платье.

— Ах, какая я растяпа!

— Я вижу, у тебя день начался не намного лучше моего, — сказала Энн, опускаясь на краешек ближайшего стула.

— Энн, он знает, — сказала Беатрис, оставив попытку спасти платье.

— Кто и что знает?

— Генри знает о нашем плане.

Энн побелела и слегка приоткрыла рот. А потом вдруг сразу все поняла.

— Вот негодяй, — сказала она, прищурив глаза. — Ох, я бы повесила его сейчас, если бы могла.

— Почему? Что случилось? — спросила Беатрис. Моментально забыв о своем испорченном платье, она повернулась к Энн.

Энн мотала головой, словно отказываясь верить в смысл того, что на самом деле происходило во время их встречи в офисе у Генри.

— Он еще раз сделал из меня дуру. Как это подло!

— Расскажи мне, — умоляла Беатрис.

— Когда я пришла туда, он был очень счастлив видеть меня. А потом, когда я сказала, что не могу выйти за него замуж, он просто засиял от радости. Никогда в жизни я не встречала такого бессовестного человека. — Энн вспыхнула, вспомнив, что чуть не отказалась от своего решения, когда Генри начал целовать ее. Он играл ее чувствами, испытывал ее, все время зная или, по крайней мере, подозревая, что она откажется от его предложения.

— Я думаю, Алекс сердился на нас с тобой за них обоих, — сказала Беатрис. — Он пришел сюда в праведном гневе из-за того, что мы придумали такой жестокий план. Можешь себе представить? После того, что они сделали?

Энн сдвинула брови.

— Что ты имеешь в виду, под словами «после того, что они сделали»? Алекс тоже в этом участвовал?

У Беатрис вдруг на лице возникло виноватое выражение лица маленькой девочки, потерявшей любимые мамины серьги.

— Это была его идея, — нехотя выдавила из себя она.

— Хоть кто-нибудь об этом еще не знает? — спросила Энн, совершенно убитая тем, что столько людей знают о ее унижении.

— О, никто не знает. Многие считали и считают, что он женился на тебе, чтобы получить свое наследство, — сказала Беатрис, и голос ее дрогнул, когда она осознала, в чем сейчас признается подруге.

— Ты уже тогда подозревала?

Беатрис судорожно сглотнула.

— Ну да. Да. Но я не хотела причинять тебе боль до того момента, пока не стала бы абсолютно уверена, что Генри использует тебя. Если тебя это порадует, я думаю, что ты одержала победу над Генри, несмотря на то, что он демонстрирует обратное.

— Ах, Беа, — вздохнула Энн, и на глазах у нее заблестели слезы. — Как от этого мне может быть легче?

— Ты все еще любишь его?

Энн лишь кивнула головой. Она: вспомнила, как он обнимал ее, как звучал его голос, когда он почти с отчаянием сказал: «Если бы ты знала, как сильно я люблю тебя, Энн… Если бы ты только знала».

А она в этот момент гордилась собой из-за того, что не подчинилась его воле. А теперь Энн чувствовала, что ей стыдно. За них обоих.

— Ты помнишь, что когда мы придумывали наш план, Беа, он воспринимался как развлечение. Это ужасно. Я не чувствую себя отомщенной или счастливой. Я не чувствую никакого удовлетворения от содеянного. Я чувствую себя просто одинокой и… — У нее перехватило горло от слез. — Он любил меня, Беа. Я оттолкнула единственного мужчину, который полюбил меня.

— Нет, Энн, — горячо запротестовала Беатрис, — это Генри оттолкнул тебя. Не забывай, что именно с его жестокого равнодушия все это и началось.

— Я хочу, чтобы ты кое-что поняла, Беа. Меня больше не волнует, кто и что начал. Я просто рада, что все это, наконец, закончилось.

* * *

Генри долго в недоумении разглядывал лежащую передним бухгалтерскую книгу, пока не понял, что она перевернута вверх ногами. Тьма, с которой он боролся почти всю свою жизнь, приблизилась к нему вплотную. И он боялся, что на этот раз у него может не хватить сил, чтобы сражаться с ней. Он научил себя думать так: жизнь станет лучше, когда… И ему всегда было чем закончить эту фразу. Но сейчас он ничего не мог придумать такого, что могло бы сделать его жизнь лучше, и это почти парализовало его волю. Он встряхнул головой, чтобы отогнать эти разрушительные мысли. Но в горле стоял комок, и холод сжимал его сердце. Услышав шага, он понял, что вернулся Алекс.

— Она знает, — угрюмым тоном сказал Алекс.

Генри показалось, что кровь отхлынула у него от сердца. Он молчал, ожидая, когда Алекс объяснит, что он имеет в виду.

— Энн знает, что ты выбрал ее, потому что она была некрасивой, Генри.

Воздух с шумом вырвался у Генри из легких, он почувствовал невероятную слабость.

— Дьявол. — Он покачал головой и прикрыл глаза ладонью, не желая показывать другу всю полноту своего горя. — Каким образом она узнала?

— Оказывается, твой дед написал ей письмо, пытаясь помешать вашей свадьбе. Тогда Энн не прочла его, а письмо, судя по всему, было очень жестким. Она нашла его три дня назад.

Генри сжал виски.

— До того, как она нашла письмо, она собиралась сказать тебе «да», Генри.

Генри резко отвернулся к окну, чтобы Алекс не увидел, как влажно заблестели его глаза.

— Передай ей от меня, Алекс, что ее план удался, — сказал он, не оборачиваясь.

Алекс двинулся было к своему другу, но неуверенно остановился. Он не умел утешать.

— Ты… Будешь в порядке? Один, здесь?

— Конечно.

Алекс посмотрел на Генри внимательным взглядом и обеспокоенно спросил:

— Ты уверен?

— Алекс, — сказал Генри, поворачиваясь к нему с выражением безмятежного спокойствия. — Прошу тебя, убирайся отсюда ко всем чертям, дружище.

Когда Генри убедился, что Алекс ушел, он вновь повернулся к окну и стал смотреть на море, которое всегда вселяло в него надежду и утешение. Движения Генри напоминали движения старика, словно что-то сковало его суставы и сгустило кровь. Он твердил себе, что не заплачет, но слезы уже текли по его щекам, и грудь конвульсивно вздымалась от сдерживаемых рыданий.

Энн была отомщена.

Глава XXI

Алекс, внося с собой запах разыгравшейся снаружи бури, ворвался в дом Лейденов. Оттолкнув кинувшегося к нему дворецкого, он начал громко кричать, зовя Беатрис. Его ботинки оставляли темные следы на ковре, и дворецкий смотрел на них с нескрываемым ужасом.

— Погодите, вы не можете вот так врываться, — попытался он остановить Алекса.

Обычно Алекс тщательно следовал правилам хорошего тона. Но сегодня выдержка изменила ему, потому что никогда еще в своей жизни он не был так напуган.

Генри исчез.

— Беатрис, — кричал он, влетая в библиотеку, затем в столовую, затем в гостиную. — Проклятье, где эта женщина?

— Сэр, — не поспевал за ним дворецкий. — Сэр, я настаиваю, чтобы вы пошли со мной и…

Алекс просто отмахнулся от него. Он помчался дальше по этажу в поисках Беатрис, стараясь не обращать внимание на вой ветра, который был слышен даже через толстые каменные стены особняка Лейденов. Дождь барабанил в оконные стекла и стекал по ним сплошным потоком. Он мог только молиться — а Всевышний знал, что Алекс Хенли не обращался к нему уже довольно долго, — молиться о том, чтобы Генри не оказался в числе несчастных, застигнутых бурей под открытым небом.

— Что здесь за шум? — спросила Хелен, появившись на лестнице. Беатрис выглянула из-за плеча матери, и при виде Алекса глаза ее округлились. С его волос стекала вода, а одежда была мокрой и измятой. Судя по его виду, произошло нечто ужасное.

— Мистер Хенли, я требую объяснений. Кто дал вам право так врываться в мой дом?

Беатрис вздрогнула от ледяных ноток в голосе матери, хотя она знала, что миссис Лейден понятия не имеет о том, что ее дочь безумно влюблена в этого знаменитого ньюпортского щеголя, равно как и о том, что это чувство взаимно.

Алекс моментально взял себя в руки, поклонился миссис Лейден, а потом кинулся, минуя ее, к Беатрис.

— Беа, вы или Энн имеете какие-нибудь известия от Генри? — Тут он заметил, что Энн судорожно сжимает перила, словно боясь упасть.

— Что случилось, мистер Хенли? — спросила Энн голосом, прерывавшимся от волнения.

— Слышали ли вы что-нибудь о Генри? Не присылал ли он письма или….

— Вероятно, нам следует пройти в гостиную, — спокойно сказала Хелен.

— Но я только хочу узнать…

— В гостиную, мистер Хенли. Сейчас же.

Молодые люди, как послушные дети, прошли вслед за Хелен в гостиную. Хелен царственным кивком приказала всем троим сесть на диван. Беатрис устроилась между Алексом и Энн. Хелен села, держа спину совершенно прямо, напротив них.

— А теперь, мистер Хенли, вероятно, вы сможете объяснить, почему ворвались в мой дом.

Подвинувшись на край дивана, Алекс наклонился вперед, чтобы видеть лицо Энн.

— Вы видели Генри, мисс Фостер?

— Я видела его два дня назад, — сказала она тихо. Алекс чертыхнулся сквозь зубы и даже не извинился.

— Он пропал. Его маленькой яхты нет на причале.

— Наверное, он в «Морском Утесе», — предположила Беатрис, все еще не понимая, почему Алекс так взволнован.

— Я планирую поехать туда, как только немного утихнет шторм. Я надеялся, что он прислал весточку мисс Фостер. Черт, я не знаю, что и подумать.

Щеки Энн ярко вспыхнули, и при мысли о том, что Генри, возможно, пытался приехать к ней, сердце ее болезненно сжалось. За последние два дня ей столько раз приходилось бороться с желанием найти Генри и попросить у него прощения… Потом самолюбие и здравый смысл возвращались к ней, и она думала, что вправе ожидать подобного от него. Да, он сказал ей, что любит ее, и он вероятно, даже сам верил в это. Но Генри избавился от этой любви так же быстро, как и от чувства вины из-за того, что погубил судьбу некрасивой девушки.

Однако в какие-то моменты она вдруг вспоминала его улыбку, его поцелуи, то, с каким трогательным выражением он смотрел на «Морской Утес». Она скучала по нему, и это было очень больно. Энн была разочарована, что он не пытается вернуть ее. Она бы, конечно, снова отказала ему, но ей так хотелось, чтобы он попытался это сделать!

Энн изо всех сил старалась подавить слезы, уже подступившие к глазам.

— Вы думаете, что с Генри случилось несчастье? — спросила Энн.

Алекс провел ладонью по мокрым волосам, оставляя в них борозды от пальцев.

— Я не знаю.

— Почему же вы здесь, мистер Хенли? Вероятно у вас есть веская причина считать, что Генри мог сообщить о себе мисс Фостер, — спросила Хелен уже более мягким тоном.

Алекс довольно долго изучал абиссинский ковер под ногами, прежде чем ответить. Когда он, наконец, заговорил, взгляд его все так же не отрывался от ковра, но его глаза не видели замысловатого узора. Он как будто погрузился в далекое прошлое.

— Генри очень хорошо умеет скрывать свои истинные чувства, он всегда был таким. После того, как погибли его родители, он никогда не говорил о них. Мы тогда были детьми, и я не понимал, что с ним происходит. Теперь, оглядываясь назад, я вспоминаю, каким печальным, он был в то лето. — Алекс тяжело вздохнул. — Он оставил записку, адресованною деду, в которой было написано: «Я отправляюсь искать своих родителей». Он вышел в море в лодке размером чуть больше ореховой скорлупы и попал в ураган.

Энн охнула и повернулась к залитому дождем окну.

— Какой-то рыбак, к счастью, подобрал его прежде, чем шторм набрал полную силу. Генри никогда не говорил со мной об этом и никогда не рассказывал, что именно он хотел сделать.

— Но у вас же нет полной уверенности в том, что он пытался покончить с собой — сказала Хелен, — возможно, он действительно убедил себя в том, что его родители живы.

Алекс покачал головой.

— К тому времени он уже знал, что они погибли.

Беатрис положила руку ему на плечо.

— Он не стал бы делать этого сейчас, Алекс. Энн сказала мне, что его абсолютно не расстроил ее отказ.

Алекс резко встал.

— Да. Генри никак не проявил своих истинных чувств. Он ни за что не дал бы Энн понять, каким горем для него оказался ее отказ. Но Генри сказал мне одну вещь, мисс Фостер, — Алекс бросил на Энн тяжелый взгляд, — он попросил меня передать вам, что ваш план удался. Вы собирались разбить ему сердце, не так ли? Что ж, поздравляю вас, мисс Фостер, — Алекс поклонился ей, — вам это удалось.

Что-то стиснуло Энн грудь.

— Он вел себя так, как будто ему все равно, — неуверенно попыталась возразить она, — я бы поняла, если бы… — Вина, как острый нож, пронзила ее сердце. Она действительно была поражена тем, что он выглядел тогда таким невозмутимым. — О Боже, — всхлипнув, сказала она, — как это обернулось таким ужасом? Я никогда не прощу себе, если с ним что-то случится.

— Успокойтесь все, — прервала ее Хелен. — Мы пока еще не знаем ничего, кроме того, что яхта Генри исчезла. Он мог находиться на ней до того, как разразился шторм. И вполне вероятно, что он, живой и здоровый, зализывает сейчас душевные раны в «Морском Утесе».

Алекс тяжело опустился на диван.

— Вы, вероятно, правы, миссис Лейден. И простите меня, Энн. Это — не ваша вина, не совсем ваша. Я по глупости рассказал ему, что вы хотели выйти за него замуж, пока не нашли письмо от его деда. Скорее всего, ой поехал в «Морской Утес», чтобы придушить упрямого старика.

Энн терзала себя воспоминаниями о последнем свидании с Генри. Она почти явственно слышала голос Генри, твердивший, что он любит ее.

— Ох, все мы достойны презрения. Каждый из нас, — сказала Энн.

— Генри все это начал, — неуверенно пробормотала Беатрис.

— Перестань, Беа, — резко ответила ей Энн. — Мне все равно, кто это начал, и кто закончил, кто пострадал, а кто нет. Все. Я сдаюсь. Мне не все равно. Генри виноват в том, что причинил мне боль, когда был ко мне равнодушен. Но я сознательно планировала причинить ему боль. Если кто-то и виноват, то это — я.

— Нет, Энн, — возразила Беа, — это Генри, который…

— Который сказал, что любит меня, — почти закричала Энн, — а я оттолкнула его, отказалась от него. И все из-за какого-то дурацкого плана. — Энн отвернулась к окну, обхватив себя руками, словно ее бил озноб.

Последние слова Энн эхом отдались под высоким потолком, и в комнате воцарилась тишина, нарушаемая только шипением газа в светильниках и потрескиванием дров в камине.

И тут заговорила Хелен.

— Я думаю, вы все ошибаетесь, — усмехнулась она, — Генри не производит на меня впечатление человека, способного утопиться из-за того, что ему отказала женщина. Прошу прощения, Энн, но я думаю, что Генри гораздо благоразумнее. Генри был еще ребенком, когда уплыл в шторм, мистер Хенли. Одиноким мальчиком, который только что потерял обоих родителей.

— А сейчас он — одинокий мужчина, который только что потерял единственную женщину, которую любил, — тихо сказал Алекс.

Повернувшись лицом к окну, Энн изо всех сил сдерживала слезы, ненавидя себя зато, что вновь стала такой уродливой, но уже в своем сердце.

* * *

На другом берегу залива, у окна гостиничного номера, живой, здоровый и даже сухой стоял Генри. Он смотрел на бурю, которая вызвала у его друзей столь мучительные мысли о том, что он может погибнуть. Он видел, как волны и ветер сорвали с якоря его яхту и унесли ее из бухты. Обычно спокойное море сегодня было мрачным и зловещим, огромные волны с седыми пенистыми бурунами тяжело обрушивались на суда, стоявшие в бухте на якоре. Со спокойствием фаталиста Генри смотрел, как более крупные корабли, чем его яхта, срывало с якорей и тащило в море.

— Черт, — пробормотал Генри и поджал губы. Что еще плохого может случиться? Он отвернулся от окна, проклиная разбушевавшуюся стихию, из-за которой ему, похоже, придется нанимать лошадь, чтобы добраться до «Морского Утеса».

Генри так поспешно покидал Ньюпорт, что не заметил того, что с запада надвигается шторм. Его обуревало острое желание уехать из Ньюпорта, и такое же острое — убить своего деда. Генри уже направлялся на Джеймстаун, но когда штормовой ветер захлопал парусами, он понял, что не сможет в таком состоянии говорить с дедом; не причиняя старику физического вреда, тем более что дед и так уже находится на волосок от смерти. Будь проклят этот вредный старик, вечно лезущий туда, куда его не просят! В сотый раз он спрашивал себя, что же все-таки произошло в «Морском Утесе», что заставило его деда пойти на крайние меры с целью отвадить Генри от старого дома. Что же касается его письма к Энн, то Генри пришел к неутешительному выводу, что дед просто пытался таким способом причинить ему боль.

Генри думал, что он уже отказался от попыток понять своего деда, человека холодного и жесткого, так не похожего на его отца. Он скучал по отцу даже сейчас: скучал по их долгим совместным прогулкам, по философским беседам. Иногда они сидели на балконе «Морского Утеса» и смотрели, как встает солнце, буквально вдыхая красоту рождающегося нового дня. Они, молча, следили, как природа творит чудо, как небо из темно-синего постепенно становится розовым, потом желтеет и, наконец, обретает ярко-синий цвет. С тех пор Генри не мог видеть восход солнца, не испытывая тоски по погибшему отцу.

Оконное стекло жалобно задребезжало от очередного порыва ветра, напомнив Генри, где он находится и почему. Отель «Торндайк» был построен три года назад и по джеймстаунским меркам считался шикарным. Фасадом он выходил на Восточный Пролив. Отель был построен в псевдоготическом стиле, на первом этаже располагались несколько дорогих магазинов для богатой публики. Хотя отель был переполнен, Генри был уверен, что не встретит здесь знакомых. В «Торндайке» жили только те, кто не имел собственных домов в Ньюпорте и окрестностях. Генри испытывал потребность собраться с мыслями, перестать злиться на деда и привести свои чувства в порядок. Энн, Одна лишь мысль о ней причиняла боль. Генри не сердился на нее. В некотором смысле он даже гордился твердостью ее духа. Его застенчивая девочка рискнула выполнить такой дерзкий план. Пожалуй, уже не такая застенчивая… Он вспомнил, как умело она кокетничала с ним и с Джейком Моррисоном. Если бы только она не узнала ужасную правду о его первом предложении! Если бы только. Если бы только…

Генри горько усмехнулся, вспомнив их последнюю встречу. Он думал, что победит ее своими ласками и поцелуями, своими уверениями в любви. Но она пришла к нему с решимостью генерала перед боем. Он все еще считал, что у него есть шанс изменить ее решение. У нее был план? У него тоже. Он хотел доказать ей, что она любит его. Но это было до того, как он узнал, что она нашла письмо его деда, до того, как она узнала, каким мерзавцем оказался ее возлюбленный.

Генри прижался лбом к холодному оконному стеклу и закрыл глаза. Он ненавидел себя и думал о том, что, в конце концов, в проигрыше оказался именно он.

* * *

Именно в тот момент, когда Алекс уже убедил себя, что поднял ложную тревогу, он получил доказательства того, что Генри вышел в штормовое море. На телеграмму, которую он послал на нью-йоркский адрес Генри, пришел ответ, подписанный его дворецким: «Мистер Оуэн не возвращался в Нью-Йорк». А потом была найдена яхта Генри, выброшенная на остров Провидения, разбитая в щепки. Тело не нашли, но Алекс знал, что иногда проходит много времени прежде, чем находят утонувших, если вообще находят. Залив со своими сильными течениями редко возвращал то, что взял себе. Оставалась еще надежда на то, что яхту просто сорвало с якоря, а Генри, живой и здоровый, находится в «Морском Утесе». У Алекса не оставалось другого выбора, кроме как нанести визит деду Генри.

Алекс не любил этого человека, вероятно, потому, что тот был так жесток к внуку. Хотя Алекс считал себя не слишком доброжелательным человеком, он ощутил себя в буквальном смысле опекуном Генри в тот день, когда его дед приехал с известием, что его родители пропали и предположительно погибли. И то, что Генри был, по крайней мере, на десять месяцев старше Алекса, не имело никакого значения. С того самого дня Алекс подсознательно заботился о Генри, как наседка о своем цыпленке. Он бы с радостью умер за друга.

Алекс выпрыгнул из рыбачьей лодки, которую нанял, чтобы добраться до «Морского Утеса», держа туфли и носки в руке, не обращая внимания, что брюки его при этом изрядно намокли. Он вытащил лодку подальше на песок, привязал ее к свае, специально для этой цели глубоко врытой в песок пляжа, и пристальным взглядом окинул «Морской Утес». Никто не вышел из дома к нему навстречу. Генри давно бы уже заметил его и спустился на пляж. На втором этаже шевельнулась штора. Несомненно, это слуга Артура шпионит за ним.

— Генри, — громко позвал Алекс, — где ты? — Он почувствовал тяжесть в груди, словно на нее навалился тяжелый груз. Он убедил себя, что Генри должен быть здесь. Но все говорило о том, что его здесь нет.

— Мистер Хенли, — окликнул его Пелег Браун, — что привело вас на остров?

— Я надеялся найти здесь Генри, — сказал Алекс, надевая туфли, — его яхта была найдена разбитой на острове Провидения.

— Вот как? — встревожился Пелег. — Наверное, шторм сорвал ее с якоря.

— Да, но я понятия не имею о том, где сейчас может быть Генри, — с отчаянием в голосе сказал Алекс.

— Вы связывались с Нью-Йорком?

Алекс, молча, кивнул.

— В Ньюпорте его тоже нет, я так понимаю? — спросил Пелег, и тревога в его голосе усилилась.

— Да. Он вышел в море как раз перед началом шторма.

— Вот, значит, как. Вы говорите, нашли его яхту. Вы уверены, что это она?

Тяжесть в груди Алекса стала почти невыносимой.

— Сегодня утром я видел ее собственными глазами. Мачта сломана, якорная цепь оборвана. Генри не было на яхте, когда ее нашли, и невозможно установить, был ли он на ней, когда ее разбил шторм. — Алекс кивнул в сторону «Морского Утеса». — Может ли его дед принять меня?

— Я не знаю, — ответил Пелег, — я все время нахожусь на первом этаже, чтобы этот скелет, которого он держит в камердинерах, не шарил, где не положено. Застал его недавно у дверей в винный погреб. — Пелег прокашлялся. — Я думаю, что старик еще дышит. Наверное, мне бы сказали, если бы он уже окочурился.

С тяжелым сердцем Алекс прошел по пляжу, поднялся по лестнице и остановился на лужайке перед «Морским Утесом». Не успел он постучать в дверь, как она открылась, и он увидел милую пожилую женщину, которая с улыбкой приветствовала его.

— Мистер Хенли, — сказала она так сердечно, как будто он был ее старым другом. — Мистер Оуэн очень рад тому, что вы приехали.

Алекс угрюмо взглянул на миссис Бредли, и ее улыбка тут же погасла.

— Ах, простите меня. Я — миссис Брэдли, сиделка мистера Оуэна.

Алекс кивнул ей.

— Миссис Брэдли, я правильно понял ваши слова? Мистер Оуэн примет меня?

— О да. Он сегодня хорошо себя чувствует, слава Богу.

— Будьте любезны показать мне дорогу, — сказал он со снисходительной вежливостью человека, принадлежащего к высшим слоям общества.

Сиделка либо не поняла, либо была слишком дружелюбной, чтобы обидеться на его холодную вежливость, и щебетала без умолку все время, пока они поднимались по лестнице и шли по коридору к затемненной комнате, где на массивной кровати лежал умирающий старик, в свое время наводивший на мальчишек страх одним лишь взглядом своих стальных серых глаз. Алекс неоднократно испытывал на себе воздействие этого взгляда в качестве наказания за то, что подвергал внука Артура какой-либо, часто воображаемой, опасности. Но сегодня Алекс собирался возложить вину на плечи этого человека. Если бы он не послал то письмо Энн, Генри был бы сейчас жив и готовился бы к свадьбе с единственной женщиной, которую он любил в своей жизни, кроме своей матери.

Алекс подошел вплотную к постели.

— То письмо, которое вы написали Энн Фостер, достигло своей цели, мистер Оуэн, — без предисловий начал Алекс. — Оно опоздало на два года, чтобы помешать ее свадьбе с Генри. Уверен, вам будет приятно узнать, что оно помешало их второй свадьбе.

— О чем вы говорите? — неразборчиво пробормотал Артур Оуэн.

— Генри вышел на яхте в штормовое море, мистер Оуэн, на следующий день после того, как мисс Фостер отвергла его предложение выйти за него замуж из-за того, что прочла ваше письмо. Его яхта была найдена разбитой у острова Провидения. Генри пропал.

Генри пропал. Внезапно Артур погрузился в прошлое, на тринадцать лет назад — он вновь держал в дрожащей руке написанную аккуратным почерком записку своего внука: «Я отправился искать своих родителей».

Артур, за год до этого перенесший апоплексический удар, находился в своем нью-йоркском доме, когда получил эту записку. Через двенадцать часов он уже был в Ньюпорте и, размахивая тростью, как шпагой, организовывал поиски Генри. Отец Алекса, к тому времени уже совершенно пьяный, предложил Артуру помощь в виде большого бокала бренди, который Артур тут же выплеснул прямо в камин. Мистер Хенли очень огорчился тому, что мистер Оуэн испортил такой прекрасный напиток.

Тогда Артур взялся за Алекса и допрашивал его, до смерти путая властными манерами и тиком, исказившим правую сторону лица после инсульта, до тех пор, пока мальчик не расплакался. Артур не хотел так давить на ребенка, но мысль о том, что Генри мог покончить жизнь самоубийством, наполняла его таким ужасом, что он вел себя, как сумасшедший.

Когда рыбак привел измученного и несчастного Генри к дому Хенли, Артур под действием пережитого безумного страха сильно ударил его своей тростью по плечу. Опомнившись, он хотел прижать его к себе и никогда не отпускать, ведь он любил его больше жизни. Но Генри, словно и не почувствовав удара, отвернулся от него и стал подниматься по лестнице в свою комнату. Алекс пошел за ним и, по крайней мере, три раза останавливался на ступеньках, чтобы оглянуться и послать Артуру Оуэну взгляд, наполненный такой очевидной ненавистью, что тот даже удивился.

— Неужели вам нечего сказать? — спросил Алекс.

Артур, наконец, повернулся и посмотрел молодому человеку прямо в глаза.

— Генри не настолько глуп, чтобы убить себя из-за женщины, — произнес он довольно отчетливо. — Несомненно, он направлялся сюда, чтобы покончить со мной. — Он попытался засмеяться, но издаваемые им звуки больше походили на рыдания. — И Господь знает, как бы я этого хотел!

Алекс затряс головой от отвращения.

— Что он вам такого сделал, что вы его так ненавидите?

— Ненавижу Генри? — уставился на Алекса Артур. — Мальчик мой, я люблю его как сына. — Крупные слезы покатились из глаз старика по изборожденным глубокими морщинами щекам.

— Если он жив, если он появится здесь, скажите ему, что я его разыскиваю. Прошу вас, — сказал Алекс, пытаясь не поддаться жалости при виде слез Артура.

Артур закрыл глаза и слабо кивнул, надеясь, что даже в аду нет места для одиночества, какое он чувствует сейчас.

Глава XXII

«Ньюпортский стальной барон Генри Джеймс Оуэн, один из самых богатых людей в нашей стране, пропал после шторма, разразившегося в ночь с субботы на воскресенье. Предполагают, что он погиб».

Генри, сидевший в переполненном ресторане отеля «Торндайк» за чашкой кофе, дойдя до этой фразы, поперхнулся и закашлялся.

— С вами все в порядке, сэр? — спросил быстро подскочивший к нему официант и похлопал его по спине.

— Оказывается, — выдохнул Генри, — что я, скорее всего, мертв.

Официант отступил на шаг.

— Прошу прощения, сэр?

Генри кивнул головой, отпуская официанта.

— Со мной все в порядке. — Он ухмыльнулся кривой усмешкой, пробежал глазами статью, перечитывая подробности своей предполагаемой кончины. Генри нахмурился, прочитав, что его маленькая яхта сильно повреждена. Проклятье, потерять такое хорошее судно! Но когда он дошёл до места; где говорилось, что поводом для статьи послужила бурная розыскная деятельность Александра Хенли, он снова чуть не поперхнулся.

— Вот идиот, — ласково прошептал он.

Он не сомневался, что Алекс уже заставил весь Ньюпорт надеть черные повязки[3] и вывесить траурные венки на дверях домов. Ему тут же пришла в голову мысль об Энн: как она восприняла это известие? Не то, чтобы это имело значение, но ему хотелось, чтобы она хоть немного опечалилась по поводу его безвременной кончины. С оттенком мазохизма он вообразил себе, как она радостно сообщает Беатрис, что он, в конце концов, получил то, что заслужил. Вот она поднимает бокал шампанского, предлагая всем остальным присоединиться к ее тосту в честь его смерти. «А, вдруг, — подумал он, — она разразится слезами и, потеряв голову от горя, пойдет на берег и бросится в море, чтобы соединиться со своим любимым в его подводной могиле…» Нет, вряд ли события будут развиваться по этому сценарию, ведь всего три дня назад она объявила, что не любит его.

Генри оперся подбородком на скрещенные руки и задумался над тем, сколько ему следует подождать с опровержением собственной смерти. Жестоко, конечно, продлевать страдания Алекса, но это послужит ему наказанием за то, что поднял тревогу и объявил его погибшим только потому, что яхта была, найдена разбитой. Надо думать, Алекс решил, что отказ Энн поверг Генри в такое отчаяние, что он вышел в штормовое море с намерением покончить жизнь самоубийством. Генри знал, из-за чего Алекс мог так запаниковать, но ему и в голову не приходило, что Алекс мог до сих пор относиться к нему, как к несчастному ребенку, отправившемуся во время урагана на поиски своих погибших родителей.

Генри уже успел прийти к решению, когда ему следует объявить, что он жив и здоров, как вдруг к нему подбежал взволнованный управляющий отеля с округлившимися глазами, размахивая экземпляром «Дейли Ньюз».

— Мистер Оуэн, вы читали газету?

— Читал, мистер Пенни, И нашел ее чрезвычайно интересной.

— С вашего разрешения, сэр, я немедленно отправлю телеграмму, — заявил управляющий, желая оказать услугу уважаемому клиенту.

Оглядев зал и убедившись в том, что никто не обращает на них ненужного внимания, Генри пальцем поманил мистера Пенни поближе и тихо сказал:

— Если вы подождете с вашей телеграммой, — он вынул карманные часы, отметив время, — скажем, двенадцать часов, я буду вам очень благодарен, мистер Пенни.

Понимая, что за этим последует вознаграждение, Пенни улыбнулся.

Генри вручил ему стодолларовую купюру.

— Я лично прослежу за тем, чтобы сообщение было отправлено не ранее назначенного вами времени, сэр, — Пенни спрятал деньги в карман форменного пиджака.

— Спасибо, мистер Пенни, я буду рекомендовать «Торндайк» всем моим друзьям.

Ему повезет, подумал Генри, если этот Пенни сумеет не разболтать потрясающую новость о том, что он жив и благополучно пребывает в отеле «Торндайк». Всего за сотню долларов он купил себе шесть часов форы, подумал Генри. Ну что же, теперь можно нанести визит деду.

* * *

Энн отложила «Дейли Ньюз». Слезы неудержимым потоком покатились у нее из глаз. Генри не мог погибнуть. Он не мог погибнуть. Медленно убивая, чувство вины разъедало ее душу, как обжигающая вулканическая лава. Она хотела бы верить Хелен и остальным, которые твердили о том, что такой человек, как Генри, не способен наложить на себя руки из-за неудачного любовного романа. Но Алекс нарисовал такую трагическую картину детства Генри, что невозможно было сохранять спокойствие, когда прошло уже столько времени, а от Генри так и не пришло никакой весточки. Она уже воспринимала Генри как печального и одинокого ребенка, образ которого так впечатляюще преподнес Алекс. Неужели сила и самоуверенность Генри Оуэна были не более чем маской?

— Генри будет смеяться, когда прочтет этот вздор, — наигранно бодрым тоном сказала она, садясь завтракать. Энн так и не прикоснулась к еде, яичница с беконом осталась нетронутой. «Как можно есть, когда Генри расстался с жизнью?» — с трагическим надрывом думала она.

Беатрис, отобрав у нее газету, согласно кивнула.

— Да я просто уверена, что он будет смеяться.

Энн невидящими глазами смотрела в свою тарелку.

— Он не погиб. Он не погиб. Они ошиблись. Он не погиб. — Она взглянула на Беатрис.

— О Беа, даже если допустить, что произошел несчастный случай, как я смогу жить дальше, сознавая, что последние слова, которые я сказала ему, были о том, что я его не люблю? — Она мяла салфетку в руках. — А я ведь люблю его, Беа. Я всегда его любила. Я сердилась, мне было больно, и я хотела, чтобы он ощутил эту боль. Но я никогда не переставала любить его. А сейчас… А сейчас он, может быть…

Беатрис вскочила и подбежала к Энн. Она схватила ее за плечи и встряхнула.

— Он не погиб, Энн. Он не смог бы умереть, оставив на твоих плечах такую тяжесть вины.

— Вот уж истинная правда! Он и без того заставил меня пережить слишком много печальных минут.

— Более чем достаточно, — сказала Беатрис, прикусив губу.

Энн сидела за столом, терзая салфетку, и думала, что она готова пожертвовать почти всем, ради того, чтобы увидеть улыбку Генри, почувствовать прикосновение к своей щеке его подбородка, поцеловать его нежные губы. Если бы он сейчас вошел в эту комнату, она не смогла бы сдержать себя, бросилась бы в его объятия и пообещала бы ему десять раз, что выйдет за него замуж. Словно прочитав ее мысли, Беатрис сказала:

— Энн, после того, как это все закончится, ты же не думаешь, что ваши отношения будут иметь продолжение?

Энн вытерла слезы и тяжело вздохнула.

— Я просто хочу, чтобы с ним было все в порядке. Мне все равно, если после этого он женится на ком угодно, пусть даже на сотне девушек одновременно.

* * *

Генри в это время находился на пути к «Морскому Утесу». Уже подъезжая к дому, он внутренне встрепенулся, ожидая, что, как всегда, ощутит близость родного очага. Но на этот раз что-то важное было утрачено. «Морской Утес» показался ему просто требующим реконструкции старым домом. Этому дому не хватало семьи, мальчишек, дерущихся на балконе, девочек, барахтающихся в воде у берега, солнечного блеска их кудряшек. Генри потряс головой, чтобы избавиться от этих сентиментальных мыслей. В одном был прав его дед — Генри был сентиментальным дураком во всем, что касалось «Морского Утеса». Он связал острую необходимость иметь семью с воспоминаниями о счастливом детстве в «Морском Утесе». И каким-то образом все это было связано с Энн, Он знал, что единственная женщина, которая сможет заполнить пустоту его жизни и пустоту этого дома, — Энн.

Вздохнув и нежно хлопнув лошадь по мускулистой холке, Генри спешился у подъезда и открыл дверь. Его глазам предстало совершенно неожиданное зрелище — улыбающийся Вильямсон.

— Сэр, вы, слава Богу, живы и здоровы, — пробормотал слуга.

— Вполне.

Генри чувствовал себя блудным сыном, вернувшимся домой, но улыбка Вильямсона; могла напугать кого угодно.

Сиделка, миссис Бредли, восприняла его приезд с большим энтузиазмом и все твердила, как обрадуется дед, когда увидит его.

— Ах, — кудахтала она, — но вашу яхту нашли разбитой, и все мы думали…

— Что я погиб. Да, я знаю. Но, как видите, я жив. Если позволите… — Он обошел сиделку и секретаря и направился к лестнице.

— Простите, сэр. Позвольте мне сообщить о вашем приезде, — попытался остановить его Вильямсон.

— Не нужно, — отмахнулся Генри. — Я хочу сделать ему сюрприз.

Генри на секунду остановился у двери в комнату деда, раздумывая, следует ли ему постучать. Но потом решил войти без предупреждения. Ему захотелось хоть раз застать старика врасплох. Он тихо открыл дверь и увидел, что Артур сидит у окна, глядя на залив. Не поворачиваясь, он спросил:

— Есть какие-нибудь известия, Вильямсон?

— Это Генри.

Артур вздрогнул, как от удара, и медленно повернулся. А потом он сделал то, на что, по мнению внука, был не способен — Артур горько заплакал, рыдания сотрясали все его тело. В этот момент у Генри в груди что-то растаяло. Он подошел к деду и взял его за руку, желая успокоить. Артур прижал руку Генри к своей груди, гладя и сжимая ее своими сухими пальцами, вновь и вновь повторяя имя внука хриплым от слез голосом.

— Все в порядке, — Генри нагнулся и обнял деда. — Я здесь.

Через некоторое время Артур ослабил объятия и нахмурился.

— Какую глупость ты сотворил на этот раз? Все подумали, что ты погиб.

Генри рассмеялся, с облегчением увидев, что дед снова превратился в того человека, которого он знал всю свою жизнь.

— Никаких глупостей. Просто хотел немного побыть наедине с самим собою. Немного пожил в отеле. Когда мою яхту сорвало с якоря, я стоял у окна, наблюдая за штормом. Теперь я думаю, что мне следовало бы сразу же отправить письмо Алексу.

— Хенли приезжал сюда, разыскивая тебя. У него был такой вид, словно он хоронит твои бренные останки.

Генри раздраженно фыркнул.

— Очевидно Алекс сразу же сделал вывод, что я попытался наложить на себя руки, И ты, кажется, тоже.

— Да, — проворчал Артур, утирая слезы рукавом сорочки, — как будто ты не пытался уже сделать такую глупость.

— Я тогда был ребенком, — покачал головой Генри. Дед отвернулся к окну.

— Я потерял жену и двоих детей. В тот день я чуть не потерял тебя.

— Но ведь этого не случилось…

Артур вновь повернулся к Генри и спросил:

— Что там у тебя с этой девицей Фостер? Хенли говорил что-то о том, что вы снова собирались пожениться, но она отказала тебе.

— Алекс слишком много говорит, — нахмурился Генри.

— Она разбила тебе сердце?

— Я бы на твоем месте не слишком этому радовался. — Так тебе и надо, — усмехнулся старик. — Справедливое возмездие за то, что ты так некрасиво поступил с ней.

— Похоже, что так.

Артур впился взглядом прямо в глаза Генри, его грудь судорожно вздымалась от усталости.

— Верни ее.

Генри отвернулся от пронзительного взгляда своего деда.

— Уже слишком поздно. Причем благодаря тебе, — сказал Генри, вдруг вспомнив, зачем он приехал в «Морской Утес». — Я приехал сюда, чтобы придушить тебя, дед, за то, что ты написал Энн то письмо. Оно причинило ей сильную боль. Ты этого хотел?

— Я хотел, чтобы она получила его до вашей свадьбы. Я хотел, чтобы она отказалась выходить за тебя замуж. Я хотел избавить ее от горя, которое ты намеревался ей причинить.

Генри отрицательно покачал головой.

— Нет, ты сделал это для того, чтобы не дать мне получить то, что мне принадлежит по праву. Тебя совершенно не волновала судьба Энн. Я не думал, что в своем стремлении не отдавать мне «Морской Утес» ты зайдешь так далеко. Скажи мне, почему ты это делаешь? Я имею право знать.

Артур упрямо выдвинул подбородок.

— Ты узнаешь.

Генри закрыл глаза, стараясь сдержаться.

— Когда?

Артур молчал, сжав губы, как ребенок, которого заставляют есть нелюбимое овощное пюре.

— Скажи Вильямсону, что я хочу спать.

Генри смотрел на своего деда, почти восхищаясь его упрямством.

— Я бы хотел услышать, черт тебя возьми, более вескую причину.

Артур пробормотал что-то невнятно, чего Генри не разобрал, а потом сказал вполне отчетливо:

— Позови Вильямсона.

Генри повернулся, собираясь выполнить просьбу деда.

— Генри, — снова позвал старик.

Он неохотно обернулся.

— Я… — Артур схватился за ворот своей сорочки и покачал головой. — Нет, ничего. Я просто расчувствовался.

Генри улыбнулся.

— Слава Богу, что ты пришел в себя, — сказал он и пошел искать Вильямсона. На минуту ему показалось, что дед собирался сказать что-то невероятное, например, что он любит внука.

Из дневника Артура Оуэна

«Мне хотелось думать, что она любит тебя, потому что ты — мой сын. Но теперь я понимаю, что она любила тебя потому, что ты был единственным существом, любившим ее просто так, не задавая вопросов и не предъявляя требований. Вы часами сидели на балконе, твоя головка покоилась на ее коленях, и она гладила тебя по волосам. Я смотрел на вас — на женщину, которую я любил, и на моего сына — и жизнь каплями покидала мое тело.

Чтобы помучить меня, Элизабет часто говорила слова, которые были понятны только мне. Она говорила о цвете твоих глаз, светло-серых, таких непохожих на карие глаза Уолтера. Ты рос и становился все больше похожим на меня. Я жил в страхе, что Уолтер когда-нибудь догадается. Однажды за обедом она предложила заказать наш с тобой совместный портрет и Уолтер согласился. Я так рассердился на нее в тот момент, что даже на мгновение онемел и ничего не смог возразить. Потом, конечно, я отказался позировать. Наверно, ты помнишь. Я сказал, что у меня нет времени для таких глупостей. Она, безусловно, знала, что я откажусь. Это была одна из ее утонченных пыток. А ты очень расстроился. Я думаю, что именно тогда ты и начал ненавидеть меня. Можешь ли ты представить себе, что твой маленький сын, которого ты любишь больше жизни, смотрит на тебя с ненавистью? Мой сын. Мой сын. Это звучало песней в моем сердце. Наполняло радостью мою душу, но сломило мой дух.

Я должен был держаться от вас подальше, но не мог. Ты был моим сыном. Пока ты не станешь отцом, ты не поймешь, что я чувствовал. Трудно передать словами любовь отца к сыну. Элизабет должна была понимать это чувство, но она использовала сотню различных способов, чтобы оторвать нас друг от друга. Я думаю, она жила в постоянном страхе того, что я выдам ее тайну и разрушу ее счастливую жизнь. Но иногда она смотрела на меня взглядом, в котором я видел любовь и сожаление. Возможно, я видел то, что мне хотелось, потому что я всегда любил и желал ее. Теперь, с высоты моего возраста, я понимаю, что мог бы поступить тогда по-другому. Я должен был бороться за тебя.

После смерти твоих родителей я хотел рассказать тебе все. Но так и осмелился. Я видел, что ты уже ненавидишь меня или, по крайней мере, боишься. Что бы ты почувствовал, если бы узнал, что я лгал тебе все эти годы? Ты так тяжело переживал смерть своих родителей. Я не хотел заставить тебя страдать еще больше. Я не смог рассказать тебе, что твоя мать совсем не ангел, не такая, какой казалась тебе. Я знаю, что ты считал меня холодным, равнодушным и жестоким человеком, но я тоже оплакивал их смерть. По-своему я любил твоего отца. И ты уже знаешь, как я любил Элизабет. Эта любовь преследует меня до сих пор».

Глава XXIII

Алекс грустно смотрел в окно, размышляя о том, что ему следует надеть на похороны своего лучшего друга.

— У меня есть к тебе один вопрос, Алекс, — раздался вдруг до боли знакомый голос, — ты специально стараешься заставить меня выглядеть идиотом?

Алекс резко обернулся, и на его лице появилось выражение радостного удивления. Он вскочил, уронив стул, быстро пересек комнату и обнял Генри с такой силой, что у того затрещали ребра.

— Где тебя черти носили? Где ты был все это время? — спросил он, улыбаясь во весь рот.

— Да уж, конечно, не на дне Атлантического океана, как ты предполагал, — сказал Генри, заставляя себя нахмуриться.

Алекс немного смутился и начал что-то объяснять, но Генри остановил его.

— Не надо об этом, — сказал Генри, подойдя к столу. Он взял тарелку и стал накладывать себе еду. — Я понимаю, почему ты волновался.

— Где же ты все-таки был? — спросил Алекс. Его радость оттого, что Генри нашелся живым и здоровым, уступила место чувству голода. Он снова сел к столу и с аппетитом откусил добрую половину гренки.

— В отеле. Хотел побыть один, — сухо сказал Генри. — К сожалению, когда известие о моей смерти появилось во всех газетах, мое уединение закончилось.

Алекс пожал плечами.

— Ты заезжал в «Морской Утес»?

— Да. Мой дед к старости стал сентиментальным. Мне показалось, что он даже обрадовался тому, что я жив. — Генри жестом отослал слугу и сел напротив друга. Ему не хотелось спрашивать об Энн, но он просто не мог удержаться. — Я полагаю, что все думают, что я погиб. А что Энн? Она считает, что я вышел в штормовое море из-за нее?

— Кажется, нет. Она ведет себя, как будто ничего не случилось. Вчера она ходила с Джейком Моррисоном на музыкальный вечер к Филлипсам.

Генри с яростью воткнул вилку в ни в чем не повинный кусок ветчины.

— Рад слышать, что известие о моей смерти не повлияло на расписание ее светской жизни, — сказал Генри, поджав губы.

— Генри, ты — дурак, — рассмеялся Алекс.

Генри метал глазами молнии в своего друга, пока до него, наконец, дошло, что Алекс разыгрывает его.

— Энн, мой дорогой друг, являет собой образец женщины в трауре. Когда я вчера навещал Беатрис, она выглядела так, словно проплакала целую неделю. Глаза красные, нос распух. Я бы не назвал ее очаровательной плаксой.

— Правда? — спросил Генри, глупо улыбаясь. — Что она сказала?

— Только то, что она надеется, что ты не погиб или что-то вроде этого.

— Она выглядела расстроенной?

— Я же уже сказал, что да, — Алекс на минутку перестал жевать. — Знаешь что, Генри, может быть, тебе стоит повидать ее самому. Сделай ей сюрприз. — Он вынул свои карманные часы. — Я должен встретиться с Беатрис в «Казино» через пятнадцать минут. Я уверен, что Энн тоже будет там. Генри хмыкнул.

— Я вижу, что вы все были очень расстроены моим исчезновением. Вы, наверное, хотели поплакать друг у друга на плече, слушая оркестр Муллали?

— Это была идея Энн. Она подумала, что мы сможем опровергнуть разные слухи, если будем вести себя как ни в чем не бывало и как обычно придем в «Казино».

— Как разумно с ее стороны.

Алекс вздохнул.

— Она отказалась поверить в то, что ты погиб. Мне кажется, что это очень трогательно. Пойдем со мной в «Казино». Сделай ей сюрприз.

Генри колебался. Энн, конечно, очень расстроена, если поверила в то, что он умер. Он знал из собственного опыта, как чувство вины может угнетать человека. Генри почувствовал знакомое волнение при мысли том, что снова увидит Энн. Все кончено. Она сказала ему, что не любит его, и он поверил ей. Что хорошего может выйти из их новой встречи?

— Почему бы и нет? — вздохнул Генри. Его сердце было уже так изранено, что еще одно потрясение вряд ли сильно повлияет на состояние его души.

* * *

Энн даже не подозревала, как ей будет трудно выдерживать заинтересованные взгляды собравшихся в «Казино» и делать вид, что она не только верит в то, что Генри жив, но и что они все еще любят друг друга. Статья полковника Манна о ее поездке в «Морской Утес» и их с Генри поведение на балу в Мраморном Дворце создали у всех впечатление, что они — влюбленные, которых разлучила коварная стихия. Энн казалось, что она просто закричит, если еще кто-нибудь подойдет к ней со словами утешения. Сколько еще раз ей придется улыбаться и говорить, что с Генри, конечно же, все в порядке? Но уже так много дней прошло, а от него нет ни слова. Если бы Генри был жив, он бы непременно сообщил о себе Алексу.

Вчера она целый день ждала от него весточки, прислушиваясь к шагам на лестнице и звукам подъезжающих экипажей. Ей все время казалось, что вот-вот кто-нибудь придет с новостями о Генри. Она думала, что если будет изо всех сил молиться и верить, что Генри жив, он обязательно вернется.

Но сейчас она пришла к печальному выводу, что Генри все же, вероятно, погиб, а виновата в этом она. И сколько бы Беатрис и Хелен не пытались успокоить ее, она была уверена, что Генри уплыл в штормовое море, чтобы избавиться от боли. Наверное, он все-таки любил ее.

— Я не знаю, добьемся ли мы чего-нибудь тем, что пришли сюда сегодня, — сказала Энн, с трудом сдерживая слезы. Каждый раз, когда она видела мужчину с волнистыми каштановыми волосами, ей на мгновение казалось, что это — Генри. Бедный Генри лежит из-за нее сейчас на дне залива. — Все они говорят только о том, когда же будут назначены похороны. — Энн мрачным взглядом окинула толпу. — Им совершенно наплевать на Генри. Их беспокоит только необходимость покупать новый черный костюм.

— Если он жив, его, несомненно, порадует твоя тоска, — сказала Беатрис.

— С каких это пор тебя стало интересовать, что обрадует Генри, а что — нет?

Беатрис покраснела.

— Он — лучший друг Алекса, поэтому я полагаю, что я должна научиться относиться к нему хорошо.

— Но когда я любила его, тебя это не беспокоило? — спросила Энн с истерическими нотками в голосе.

Беатрис прикусила губу.

— Это — совершенно другое дело. Генри причинил тебе боль. Если бы он причинил боль Алексу, я бы вела себя точно так же. И уж, конечно же, я не желала Генри попасть в беду.

— Да, конечно, — вздохнула Энн. — Если честно, я и сама не знаю, что чувствую. Если бы Генри сейчас вошел в этот зал, я не представляю себе, что… — И тут Энн увидела знакомую темноволосую голову. У нее перехватило дыхание. — Я бы… — сердце ее бешено заколотилось. — Сделала, — у нее ослабели колени, и Энн с такой силой сжала подруге руку, что Беатрис вскрикнула от боли.

— Энн! Энн, что случилось?! — спросила она и, проследив за взглядом подруги, увидела Генри Оуэна, который, улыбаясь, пожимал руки окружившим его людям.

Энн начала бить дрожь. Ее всю трясло так сильно, что, казалось, если бы Беатрис не поддерживала ее, она бы без чувств упала на пол. Она не слышала, что происходит вокруг. Все, на что она сейчас была способна, — держаться за Беатрис, Энн склонила голову на плечо подруги.

— Я-я д-дум-маю, я-я с-сейч-час-с уп-п…

— Упадешь в обморок? — догадалась Беатрис, встревожено глядя на Энн.

Энн дернула головой, пытаясь изобразить утвердительный кивок, крепко зажмурила глаза и еще сильнее сжала руку Беатрис.

— Ох.

— Ж-ж-ж…

— Я знаю, что тебе жаль его. Но не смей падать в обморок, — прошептала Беатрис. — Однажды я видела, как одна девушка потеряла сознание. И знаешь, что произошло? Она описалась. Прямо там. И намочила свое новое платье. И ей пришлось ходить в таком виде, пока ей не подали карету. Бедняжка вынуждена была сбежать из Ньюпорта. Правда, она, наверное, выпила в тот вечер слишком много жидкости.

Как Беатрис и надеялась, эта история немного отвлекла Энн — она улыбнулась, перестала хватать ртом воздух, и дрожь ее почти унялась. Энн немного ослабила хватку, но руки Беатрис не отпустила. Она даже отважилась спросить о Генри.

— Ты его в-видишь?

Беатрис обвела зал глазами.

— Он разговаривает с Аннет Биссетт.

Энн повернула голову и, наконец, увидела его. Его такой до боли родной профиль склонился всего в нескольких сантиметрах от трепещущих ресниц мисс Биссетт. Рядом с Генри стоял Алекс, чей скучающий взгляд скользил по залу. Энн увидела, как при виде Беатрис его лицо осветилось улыбкой. Он было сделал шаг вперед, но тут же остановился, очевидно, вспомнив, что с ним Генри. Энн увидела, как он что-то сказал Генри, как Генри поднял голову и посмотрел в их сторону. Он смотрел на нее без улыбки, в его глазах не было и намека на любовь, в которой он ей клялся.

У Энн замерло сердце. «Конечно, ему неприятно видеть тебя, дурочка, — сказала она себе. — А ты-то думала, что он помчится к тебе, заключит в объятия и…» Энн вздохнула. Все кончено, кончено, кончено. Со страхом и отчаянной надеждой она смотрела, как два молодых человека направились к ним. Беатрис, как истинная влюбленная, умирала от нетерпения, пока они медленно шли сквозь толпу, и радостно встретила их обоих. Она даже поцеловала Генри в щеку в знак приветствия.

— Посмотрите, кого я нашел, — улыбнувшись, сказал Алекс.

Энн поразило, что Алекс казался сейчас совершенно другим человеком — ничего общего с тем циничным, расчетливо очаровательным повесой, которым он был на балу у Ветмора. Она почувствовала укол зависти к счастью подруги, но сразу же подавила это чувство. Беатрис заслуживает счастья.

Энн посмотрела Генри прямо в глаза и несмело улыбнулась.

— Генри.

— Энн, — сдержанно кивнул он.

Было совершенно ясно, что Алекс и Беатрис чувствуют себя очень неуютно, наблюдая за этим холодным приветствием. Беатрис прикусила губу. Алекс стал поправлять манжеты, абсолютно в этом не нуждавшиеся.

Генри смотрел куда-то поверх головы Энн, словно там происходило что-то интересное.

— Я очень рад, что вы в добром здравии.

Лицо Энн потемнело от гнева.

— А я очень рада, что вы не переживаете по поводу того, что многих заставили волноваться.

— Я принес свои извинения Алексу и мисс Лейден, — сказал Генри.

Энн смотрела на него и удивлялась тому, что чуть не лишилась сознания от радости, когда увидела его входящим в «Казино». Она сжала губы и прищурила свои сверкающие синие глаза.

— Сегодня прекрасный день, вы не находите? — спросила Энн нарочито равнодушным тоном, тщательно выговаривая каждое слово. — Я просто обожаю все прекрасное. И почему вид чего-то уродливого или некрасивого заставляет меня отворачиваться? Никто сейчас не любит некрасивые вещи, не правда ли? Буквально на днях Я увидела одну вазу, довольно уродливую, и продавец попытался…

— Перестаньте, Энн, — прошипел Генри.

Но Энн была так сердита, что не заметила боли, промелькнувшей в его глазах. Она посмотрела на него с деланным удивлением.

— Что-то в моем рассказе оскорбило ваш слух, мистер Оуэн? Или вы тоже не любите некрасивые вещи?

Он сделал шаг вперед, лицо его непроизвольно напряглось, глаза угрожающе засверкали.

— Я сказал, довольно! У Энн в глазах заблестели слезы.

— Вы правы, — прошептала она. — Этот день должен был бы стать самым счастливым!

Она бросилась прочь, слезы текли у нее по щекам. На нее обращали внимание, но ей было все равно. Она хотела убежать от Генри и от своего гнева. Она уже добралась до большого прохладного холла, выходившего на Авеню Белльвю, когда на плечо ей легла теплая, сильная ладонь. Энн резко повернулась, готовая увидеть Генри.

— Вы его любите? — требовательно спросил Алекс.

Энн прислонилась к темно-зеленой обивке стены и вытирала слезы.

— Нет.

Алекс смотрел на нее с непроницаемым выражением лица.

— Это все, что я хотел знать, — сказал он и повернулся, собираясь уйти.

— Да. — Энн зажала себе рот рукой.

Алекс остановился.

— Вы любите его?

Энн вжалась в стену. Она отрицательно почала головой, не замечая, что продолжает повторять:

— Да, я люблю его. Да, да, да…

Одним прыжком Алекс оказался рядом с ней. На его лице расцвела широкая улыбка.

— Это все, что я хотел знать.

— Не смейте говорить ему об этом. Это касается только меня, мистер Хенли.

Алекс помахал рукой в знак того, что понял, но Энн не знала, выполнит ли он ее просьбу или нет.

* * *

Артур Оуэн сидел у окна и смотрел на залив. Был уже почти вечер, вода приобрела необыкновенный синий оттенок, а заходящее солнце вызолотило небо, окрашивая в нежные цвета Ньюпорт и стоящие в гавани корабли.

Артур раньше не любил закатов, предпочитая наблюдать, как восходящее солнце отражается в окнах далеких домов.

Он ощущал невероятную слабость, но был счастливее, чем во все предыдущие годы. Вчера, в; первый; раз в своей жизни, он прижал сына к своей груди. Если бы ему удалось прожить еще год, два или три он бы ежедневно благословлял этот момент, когда взял Генри за руку и его сын склонился и обнял его. Но Артур знал, что он не проживет столько. Он чувствовал, что его сердце бьется все слабее и слабее. Но он не испытывал страха. Наконец-то покой снизошел в его душу.

В ту же ночь, перед тем, как вдохнуть, последний раз Артур Оуэн увидел себя во сне снова молодим. Он стоял на балконе «Морского Утеса», и соленый ветер обдувал ему лицо, принося с собой смех ребенка.

* * *

Пышные похороны Артура Оуэна состоялись в Нью-Йорке в жаркий августовский день. Генри не плакал, но в сердце своем он чувствовал глубокую печаль по человеку, которого, как ему казалось, всю жизнь ненавидел, и только совсем недавно понял, что любит.

Когда все уже разошлись, он остался у могилы, наблюдая за тем, как рабочие приводят ее в порядок. Когда они ушли, Генри опустился на одно колено и положил руку на теплый холмик земли, оставив на нем отпечаток ладони. «Прощай дедушка», — прошептал он. Генри никогда не понимал этого человека; а теперь уже поздно и пытаться. Тяжело вздохнув, Генри встал, забыв отряхнуть колено от испачкавшей брюки земли и травы.

— Мистер Оуэн — обратился к нему Вильямсон, который, видимо, стоял все это время где-то неподалеку. Его всегда серьезное лицо сегодня было особенно печальным. Он протянул Генри тетрадь в кожаном переплете. — Ваш дедушка хотел, чтобы я передал вам это после его смерти.

Генри взял тетрадь и кивнул.

— Спасибо вам за вашу верную службу, мистер Вильямсон. Я знаю, что он позаботился о вас в своем завещании, но если вы желаете продолжать работать, вы можете остаться со мной.

Вильямсон покачал головой.

— Благодарю вас, сэр, но я собираюсь выйти на пенсию.

Верный слуга деда пошел к наемному экипажу и сел в него — в каждом движении Вильямсона сквозило нескрываемое горе. Генри повертел тетрадь в руках, открыл ее, полистал страницы, не узнавая аккуратного почерка, и захлопнул. Он захлопнул тетрадь, так и не начав читать, и направился к своей карете. Груз одиночества показался ему вдруг нестерпимым. Он попросил Алекса остаться в Ньюпорте, думая оказать ему услугу, но сейчас ему очень хотелось, чтобы друг был рядом.

Генри уселся в великолепный экипаж своего деда, которым тот пользовался очень редко, и положил тетрадь, которую дал ему Вильямсон, на пустое противоположное сиденье, чтобы оно не выглядело таким пустым.

Генри еще не было и тридцати, и его богатство было огромным. Но он готов был отдать все — деньги, «Морской Утес» — все, только чтобы Энн осталась с ним на всю жизнь. Безнадежно. Их встреча в «Казино» убедила его в этом. Вся боль и обида поднялись на поверхность, как только они увидели друг друга. Кокетливая, остроумная девушка, в которую он влюбился, исчезла. На ее месте оказалась сердитая и обиженная злюка. И это он ее сделал такой.

Он пытался представить себе, то время, когда воспоминания об Энн уже не будут столь болезненными. Но в своем воображении он видел себя стариком, одиноко сидящим на балконе старого дома.

Глава XXIV

Очередная колонка полковника Манна заинтересовала многих. Она содержала целых две заметки о Генри Оуэне. Первая была посвящена несколько преувеличенной радости полковника по поводу того, что Генри не погиб, и опять же несколько преувеличенному сожалению по поводу смерти его деда. Многие незамужние девицы читали ее, утирая слезы батистовыми носовыми платочками с вышитыми монограммами.

Вторая являла собой подробный отчет полковника о том, как некая мисс Ф. коварно заставила одного мистера О. сделать ей предложение только для того, чтобы отвергнуть его из мести этому самому мистеру О.

Все, кто был в «Казино», когда Генри с таким триумфом воскрес из мертвых, и видели его встречу с Энн, не сомневались, что именно эта часть сплетен полковника соответствует действительности.

Колонку сплетен полковника Манна всегда читали с большим интересом и с не меньшим страхом. В Ньюпорте ее всегда очень живо обсуждали, на что полковник и рассчитывал. Вторая статья была наполнена женоненавистническими выпадами, порицающими изощренный ум мисс Ф., и унизительными фразами, претендующими на сочувствие к мистеру О.

Прочитав ее, Генри очень живо представил себе, как полковник с мешком камней, привязанным к ногам, тонет в Ист-Ривер. Потом он заказал своему воображению пожар в редакции «Саунтерингз».

Энн, ставшая гвоздем скандальной хроники в этом сезоне, застонала от отчаяния, смешанного с изумлением. Она немедленно отправила язвительное письмо матери, потому что знала, — кто же кроме нее мог распространить эту сплетню? Она надеялась, что, получив письмо, ее милая матушка, по крайней мере, упадет в обморок.

Беатрис буквально задыхалась от обиды за свою подругу. А Алекс, на которого статья почему-то не произвела особого впечатления, утешал ее.

А Хелен Лейден улыбалась таинственной улыбкой, которую приберегала для случаев, когда она знала то, чего не знали другие.

Это был славный финал восхитительной драмы, вдохновлявшей разговоры на вечеринках, которые без этого были бы просто скучны. Многие замужние дамы аплодировали Энн за хитрость и ум, другие считали ее подлой. Незамужние девицы вздыхали над судьбой «бедняжки Генри» и точили свои коготки, готовясь запустить их в оплакиваемую жертву.

Но при этом все ждали развязки. Изгонят ли Энн Фостер из общества, теперь уже навсегда или, наоборот, вознесут за то, что она устроила такой увлекательный летний сезон?

Как выяснилось несколько позже, Мемми Фишер, читая статью, смеялась, как никогда за последние несколько лег. Она пригласила Энн на ленч, и это было официальным признанием того, что Энн все еще принимают в обществе.

Генри долго рассматривал записку Энн, а потом скомкал ее в кулаке. Он ненавидел себя за то, что его сердце забилось сильнее только от того, что он прикоснулся к листку бумаги, хранящему тепло ее рук. Она сообщала, что хочет его видеть. Он не сомневался, что она хочет обсудить разоблачительную статью полковника, хотя лично он не представлял себе, о чем можно говорить. Все желающие уже успели ознакомиться с подробностями происходящего. Господи, какой кошмар!

Ему хотелось отказаться от встречи, но он знал, что не сможет этого сделать. Он так хотел ее видеть… И, поколебавшись целых тридцать секунд, Генри схватил перо и быстро написал ответ: он готов с ней встретиться. Саркастически улыбнувшись, он подписался: «Мистер О.»

В назначенный час Энн сидела в гостиной Лейденов и чувствовала себя почти больной от волнения. Она оделась с большой тщательностью, выбрав бледно-желтое шелковое платье, украшенное по корсажу кружевами ручной работы. Ее золотые волосы были гладко зачесаны назад и сколоты узлом на затылке. Она не знала, что скажет Генри, когда увидит его, хотя у нее в голове вертелась сотня различных фраз. Наверное, она даст ему понять, как была счастлива, когда узнала, что он не погиб. Или, может быть, ей следует лично выразить соболезнования по случаю смерти деда? Узнав о смерти Артура, она написала короткое соболезнующее письмо, и сердце ее разрывалось от боли, что она не имеет права сделать большего. Сотни раз она говорила себе, что сама поставила финальную точку в их отношениях в «Казино», позволив себе выразить гнев и обиду. Беатрис утешала ее, напоминая, что Энн едва помнила себя, возбужденная неожиданным появлением Генри, и не отдавала себе отчета в происходящем.

Это было правдой. Ее чувства до сих пор были такими противоречивыми, что Энн не понимала, что же она все-таки чувствует к Генри. Все смешалось — любовь и обида, радость и боль. Ей так же сильно хотелось обнять его, как и дать ему пощечину. Но больше всего ей хотелось почувствовать его дыхание на своей шее, почувствовать его губы на своих губах, отвести непослушную прядь волос с его лба, почувствовать… Энн одернула себя. Даже, несмотря на то, что она видела его в «Казино», она все еще не пережила тот страх и ощущение утраты, которые испытала при мысли о том, что он может погибнуть. Этим она объясняла свое постоянное желание увидеть его, прикоснуться к нему, хотя она не забыла подробностей той встречи в офисе, когда она ему отказала.

Через несколько коротких минут Генри войдет в эту комнату, живой, излучающий здоровье и силу, и ей придется сдерживать себя, чтобы не броситься ему на шею. Она боялась, что если сделает это, он останется равнодушным, как скала, или, что еще хуже, оттолкнет ее, испытывая отвращение от ее лицемерного взрыва эмоций. Разве не она менее двух недель тому назад говорила ему, что не любит его? Тогда она почти убедила себя в этом. А сейчас ей хотелось посмотреть на него в последний раз, а потом — будь, что будет.

Дверь открылась, и сердце Энн едва не взорвалось, но медленно вернулось к своему обычному ритму, когда она увидела, что это мать Беатрис, Хелен. Именно Хелен настояла на том, чтобы Энн написала Генри записку с просьбой о встрече.

— Я очень благодарна вам, миссис Лейден за то, что вы пришли сюда. Но я не думаю, что для этой встречи мне и Генри нужно присутствие кого-то из старших, — Энн старалась говорить вежливо, но твердо.

— Я пришла сюда вовсе не для того, чтобы присматривать за вами, — сказала Хелен. Энн достаточно хорошо знала Хелен, чтобы не спорить с ней. Хелен медленной королевской поступью подошла к креслу и села, тщательно расправив свои юбки.

— Зачем же тогда вы пришли? — спросила Энн, переводя глаза с Хелен на дверь, ожидая, что в любой момент может появиться Генри.

— Я пришла сюда, чтобы предложить решение вашей дилеммы.

— Какой дилеммы? — нахмурилась Энн.

— Дилемма состоит в том, как тебе лучше выйти из создавшегося положения, моя дорогая. Я признаю, что приглашение на ленч от Мемми Фишер многого стоит, но ты все еще остаешься в центре скандала, а это только повредит Беатрис и ее перспективам на хорошее замужество.

— Я уверена, что вам больше не нужно беспокоиться о Беатрис, миссис Лейден.

Хелен выдвинула подбородок.

— Если ты так говоришь, имея в виду этого повесу Алекса Хенли, то я должна еще больше беспокоиться о дочери.

Энн смутилась от сурового тона Хелен и мгновенно пожалела свою подругу, которая была так явно влюблена в «этого повесу». Звук открывающейся двери прервал их разговор.

— Ах, вы уже здесь, мистер Оуэн. Пожалуйста, присядьте рядом с Энн, — сказала Хелен.

При виде Генри, такого красивого и элегантного, у Энн закружилась голова. Он был одет в превосходного кроя синий пиджак, из-под которого выглядывал кремовый жилет, и Энн пришло в голову, что, вероятно, Алекс консультировал Генри по поводу его сегодняшнего костюма. Его волосы были аккуратно причесаны — ни один завиток не выбивался из гладкой прически. Чисто выбритый подбородок блестел. Ясные глаза были полны живого блеска.

Генри отвесил Хелен небрежный поклон и выполнил ее распоряжение. Он даже не взглянул на Энн, и сердце ее болезненно сжалось. Он сидел всего в каких-нибудь двадцати сантиметрах от нее, а она не смела даже прикоснуться к нему… Она глубоко вздохнула, стараясь ощутить аромат Генри. Когда его мужской запах — запах соленой морской воды, табачного дыма и корабельного леса — достиг ее ноздрей, она на секунду закрыла глаза от наслаждения.

— Я полагаю, что меня пригласили по поводу забавной статьи полковника Манна, — сказал Генри.

— Совершенно верно, — светским тоном произнесла Хелен. — Но прежде чем мы начнем, я бы хотела кое-что сказать вам обоим. — Она встала. — Ни разу за всю мою жизнь я не встречала людей более жестоких и более равнодушных к чувствам друг друга. — Энн вздрогнула, а Генри улыбнулся, не скрывая восхищения этой женщиной. — Я пришла к печальному выводу: вы заслуживаете друг друга. Единственный способ уладить все эти неприятности — свадьба.

— Нет! — воскликнула Энн.

— Прекрасно, — заявил Генри в тот же самый момент.

Энн повернулась к нему с выражением недоумения на лице. Генри посмотрел на Энн с еще менее приятным выражением.

— Я не выйду за него замуж, — сказала Энн, чуть-чуть отодвигаясь от него, удивляясь самой себе, почему она возражает против того, чего всего минуту назад так сильно желала.

Выражение лица Хелен смягчилось.

— Ты же не можешь сказать, что не любишь его, Энн, не так ли?

Энн бросила взгляд на Генри, а потом сосредоточилась на рисунке ковра у своих ног.

— Я люблю его, — прошептала она.

Генри издал горький смешок.

— Да, люблю! — громко повторила Энн.

— Господи ты, Боже мой! Вы можете поверить, что у нее хватило смелости признаться мне в этом? — спросил он, обращаясь к Хелен в надежде, что она на его стороне.

— Я считаю ее глупой из-за того, что она любит вас. Но думаю, что она действительно вас любит, мистер Оуэн.

Улыбка медленно сошла с лица Генри.

— Итак, — сказала Хелен, не обращая внимания на Энн, — вы любите Энн, мистер Оуэн?

Генри целую минуту тер подбородок, сжимал руки, ерошил свою аккуратную прическу.

— Всем своим сердцем, — наконец сказал он.

— Ах, — выдохнула Энн.

Генри повернулся с ней.

— Почему ты не веришь мне? Конечно, я люблю тебя. Я бы не стал просить тебя выйти за меня замуж, если бы не любил.

Энн наградила его саркастической улыбкой.

— Да неужели? — поинтересовалась она, недвусмысленно намекая на первое предложение Генри.

— Тот раз — не считается. Тогда я даже не хотел жениться, моей целью был «Морской Утес».

Энн с видом победителя повернулась к Хелен.

— Вот видите? Откуда мне знать, действительно ли он любит меня на этот раз?

— Тогда я не говорил тебе, что люблю, — заметил Генри.

— Дело не в этом. Дело в том, что я не могу доверять тебе. Я не верю тебе. Ты солгал мне, чтобы получить дом, Генри. Всего лишь старый дом.

— Я могу только сказать, что я люблю тебя, я не могу доказать этого.

— Ты не меня любишь! — воинственным тоном продолжала Энн. — Ты любишь мою тонкую талию!

Хелен улыбнулась, словно уже радовалась тому, что эти двое молодых людей, наконец-то, достигли согласия.

— О чем ты говоришь? — удивился Генри.

Энн вскочила и стала расхаживать по комнате.

— Признайся, Генри! Ты не любил меня прежде, потому, что я была толстая. Некрасивая и толстая.

Генри изумленно уставился на нее.

— Я бы солгал, конечно, если бы не сказал, что сейчас нахожу тебя более привлекательной, — осторожно начал он.

— Вот видишь! — воскликнула Энн, тыча в него обвиняющим перстом. — Я знала это. Может быть, ты и не осознаешь этого, но когда-нибудь я стану старой и некрасивой, а возможно, даже и толстой. И где тогда будет твоя любовь ко мне?

Генри закрыл глаза и опустил голову. Когда он снова посмотрел на нее, его глаза потемнели от сдерживаемых эмоций.

— Энн, я могу сказать тебе, что буду любить тебя, когда ты станешь толстой, когда ты станешь старой, когда на тебе будет больше морщин, чем на черносливе, но ты ведь все равно не поверишь мне.

Энн обхватила себя руками, как будто ей вдруг стало холодно.

— Да, я тебе не поверю, — заплакала она.

Хелен встала и обняла Энн.

— Наверное, вам нужно уйти, мистер Оуэн, — сказала Хелен с доброй улыбкой.

Генри встал.

— Это все, чего ты ждала от этой встречи, Энн?

— Эта встреча была моей идеей, мистер Оуэн, — сказала Хелен, — и это именно то, чего я и ожидала.

Лицо Генри окаменело.

— В таком случае, примите мои поздравления, миссис Лейден.

Хелен рассмеялась.

— Глупый вы молодой человек, — сказала она, поглаживая Энн по вздрагивающей спине, — я уже дала вам ответ.

— А какой, черт побери, был вопрос? — сердито спросил Генри.

— Загляните в свое сердце, — улыбнулась Хелен.

Энн вырвалась из объятий Хелен и подбежала к окну.

Стоя спиной к Генри, она ничего не видящими глазами уставилась на сад Лейденов. Генри схватился обеими руками за голову, совершенно растрепав свою замечательную прическу.

— Если вы оба не хотите оставаться предметом сплетен на всю оставшуюся жизнь, вы должны назначить дату свадьбы, — пропела Хелен своим мелодичным голосом.

Энн обернулась, уже справившись со слезами.

— Я не выйду за него замуж! — воскликнула она.

Генри, в глубокой задумчивости изучавший узор ковра, вдруг поднял голову, и в его глазах загорелся какой-то странный свет.

— Мне нужно срочно завершить одно дело, — сказал он. — До свидания, дамы. Миссис Лейден, приношу вам свою глубочайшую признательность. — Хелен улыбнулась и легким взмахом руки отмела его слова благодарности.

— А как же дата свадьбы, мистер Оуэн? — спросила она.

— Меня устроит любая, которая устроит Энн, миссис Лейден. Я не опоздаю, — сказал Генри, уже выходя из комнаты.

Энн перевела изумленный взгляд с Хелен на дверь, за которой исчез Генри.

— Я не верю вам обоим. Разве никто из вас меня не слышал? — А потом она закричала: — Я не выйду замуж!

Хелен села и взяла свою корзинку с вязанием.

— Нет, Энн. Ты выходишь замуж за мистера Оуэна, — спокойно сказала она.

— Вы не можете заставить меня выти замуж! Даже моя мать не смогла бы заставить меня выйти за него замуж!

— Ты сделаешь это вполне добровольно, — сказала Хелен, загадочно улыбаясь.

Энн всплеснула руками и, выкрикнув что-то вроде «Ух-х!», выскочила из комнаты и бросилась на поиски Беатрис в надежде, что она сумеет что-нибудь объяснить своей матери. Хелен, вероятно, утратила рассудок, если думает, что может заставить Энн выйти замуж. А Генри! Он, похоже, поверил в то, что они поженятся. Весь мир сошел с ума!

Глава XXV

Казалось, что та сумасшедшая сцена произошла лишь в ее воображении, поскольку в течение двух недель после визита Генри она ничего не слышала о свадьбе и даже о самом Генри. Хелен уехала в Портсмут навестить старинную подругу. И никто не говорил Энн, что она должна выйти замуж за Генри из-за той ужасной статьи в колонке сплетен полковника Манна.

— Моя дорогая, — сказала Хелен в тот же день после того, как Генри ушел, — неужели ты действительно хочешь прожить свою жизнь как женщина, которая унизила Генри Оуэна?

Обхватив себя за плечи руками, Энн невесело улыбнулась:

— Я думала, что мне придется прожить свою жизнь, будучи женщиной, униженной Генри Оуэном. Ему опять все сошло с рук, как всегда.

— Кроме его сердца, дорогая, кроме его сердца.

Энн нечего было возразить. Она старалась не обращать внимания, как больно кольнуло ее сердечко замечание Хелен. Ей хотелось забыть прошлое, но она не могла. Неловкая, застенчивая, некрасивая девушка все еще жила в ней, и Энн никак не могла от нее избавиться. Она была подранком. И от этого некуда было деться.

Беатрис больше не могла помочь ей. Энн не узнавала свою храбрую и остроумную подругу. Беатрис стала ВЛЮБЛЕННОЙ ЖЕНЩИНОЙ, которая могла говорить только об обожаемом мужчине. Энн не сомневалась, что когда-нибудь Беатрис вернется на землю, но сейчас с ней невозможно было разговаривать ни о чем, кроме ее романа с Алексом.

Энн уже начала постепенно привыкать к положению «третьей лишней». Она и Беатрис приезжали на все увеселительные мероприятия вдвоем, но рядом с Беатрис моментально возникал Алекс, как будто у него развилось шестое чувство, в любую минуту подсказывающее ему, где находится возлюбленная. Энн лишь изредка и только мельком видела Генри в эти дни. Собираясь на бал или званый ужин, она каждый раз говорила себе, что не будет высматривать его среди гостей, но все равно искала его глазами. А когда он возникал в поле ее зрения, сердце подпрыгивало у Энн в груди, щеки вспыхивали румянцем, и в горле мгновенно возникал комок. И тот факт, что Алекс и Беатрис были так явно влюблены друг в друга, что никто не сомневался в том, что официальное объявление их помолвки — только вопрос времени, совсем не радовал Энн.

Энн не жаловалась на недостаток мужского внимания, но сейчас, когда Генри не видел этого, совсем не получала удовольствия от этих ухаживаний. Она пыталась вспомнить, что же он сказал во время их последней встречи. Кажется, он сказал «да», когда Хелен предложила им пожениться? Энн тут же напомнила себе, что она-то сказала «нет», что когда он уходил, она сердито кричала ему в спину, что не выйдет за него. Наверное, он, в конце концов, ей поверил. Вероятно, она должна была бы обрадоваться, но вместо этого она все время хотела вернуть назад тот момент и все время говорила себе, что поступила правильно. Иногда ей хотелось рвать на себе волосы, когда она вспоминала его слова: «Энн, я могу сказать тебе, что буду любить тебя, когда ты станешь толстой, когда ты станешь старой, когда на тебе будет больше морщин, чем на черносливе, но ты ведь все равно не поверишь мне».

И тогда она шептала в подушку: «Я верю тебе». Сердце ее разрывалось при мысли о том, что ей может больше не представиться возможности сказать Генри эти слова. Но что толку слушать свое сердце, если оно уже столько раз тебя подводило?

* * *

Генри знал, что сейчас ему лучше держаться подальше от Энн, потому что он не мог вести себя рядом с ней как нормальный человек. Он все время совершал какие-то идиотские поступки. Ему нужно было просто выждать какое-то время, утешаясь сознанием того, что Энн будет принадлежать ему. Когда-нибудь.

Но как же, черт возьми, невыносимо видеть ее разговаривающей и танцующей с другими мужчинами! Он тысячу раз порывался подойти к ней и уже делал несколько шагов в ее сторону, но заставлял себя остановиться.

Прошло ровно пятнадцать дней со времени их последней встречи, и он не мог больше терпеть разлуку. Наступила Теннисная Неделя, на протяжении которой проводится больше балов, пикников, раутов и ужинов, чем в любое другое время года. И когда с окончанием этой священной ритуальной недели, всегда проводимой в последние дни августа, заканчивался летний сезон, возвращение в Нью-Йорк вызывало невероятное облегчение. Генри сидел с семейством Хенли и слушал язвительную словесную баталию родителей Алекса. Их сражение было гораздо интересней, чем соревнование на корте. Немного отклонившись назад, он мог видеть профиль Энн, сидевшей вместе с Лейденами. На ней была широкополая соломенная шляпа, надетая для защиты от солнца, поскольку раскрытый зонтик помешал бы зрителям наблюдать за игрой на корте. Он увидел, как Энн и Беатрис поднялись со своих мест и стали осторожно спускаться по ступенькам амфитеатра, направляясь, как он догадался, в дамскую уборную, Генри крался за ними, как вор, прекрасно понимая, что ведет себя, как полный идиот. Энн первой вышла из дамской комнаты, обмахиваясь веером. День был нестерпимо душным. Она отошла в тень деревьев и стала смотреть в сторону корта, где все еще продолжалась игра. Генри подкрался так близко, что смог разглядеть блеснувшую капельку пота у нее на шее. Словно почувствовав чье-то присутствие позади себя, Энн встревожено обернулась.

Генри подошел ближе и положил руку ей на талию.

— Энн, — прошептал он ей на ушко, — позвольте мне….

Вместо ответа она прижалась к нему спиной.

Генри прикоснулся губами к ее шее, чувствуя чуть соленый вкус ее кожи, и медленно притянул ее к себе, «О, милосердный Господь, я, кажется, уже на небесах!» Он почувствовал, как участилось дыхание Энн, и стал целовать ее нежную шейку, а потом плечи и спину, открытую в вырезе платья.

— Я хочу получить свою первую брачную ночь, — сказал он, крепче прижимая ее к себе.

— Генри, — прошептала она, но в ее шепоте он расслышал недовольные нотки.

Позади них раздался скрип открывающейся двери, и Генри тут же отпрянул. Она повернулась к нему, и он увидел огонь желания в ее глазах. И этот огонь еще сильнее распалил его страсть.

— Здравствуйте, Генри, — сказала Беатрис и бросила взгляд на подругу, чтобы определить ее настроение.

— Мисс Лейден, — сдержанно кивнул Генри.

Беатрис несколько замялась.

— Может, я пойду? — спросила она у Энн.

Энн вздрогнула, словно приходя в себя.

— Нет. — Она заставила себя улыбнуться. — Мы с Генри уже закончили нашу беседу.

В глазах Генри появился угрожающий блеск.

— Наша беседа еще только начинается, — сказал он вслед удаляющимся Энн и Беатрис, прислонился к стене, скрестил руки на груди и стад любоваться видом спины своей будущей жены. Она будет принадлежать ему. Он поклялся себе в этом. И впервые, после их встречи в гостиной Хелен, сам поверил в это.

Только несколько часов спустя, немного поостыв, он осознал, как глупо повел себя, едва не набросившись на Энн в таком неподходящем месте. Он понял, что нельзя так торопиться, и злился на себя за несдержанность. Но все равно нельзя сидеть сложа руки и ждать. Еще несколько дней или, в крайнем случае, несколько недель, и он сможет представить Энн доказательства своей любви. Он сделает все, что угодно, чтобы вернуть ее.

Нужно ехать в Нью-Йорк, а прежде выполнить свои обещания по отношению к одному полковнику. Он намеревался заставить Манна заплатить сполна за тот вред, который он нанес их с Энн отношениям своей отвратительной статьей. Он уже выходил из дома, когда с очередного бала вернулся Алекс. Глупая, счастливая улыбка сияла на его лице.

— Доброе утро, старый мой дружище, — весело сказал Алекс, выглядевший удивительно бодро для человека, который двадцать четыре часа провел без сна. — Не хочешь ли пойти со мной на пляж Бейли через пару часов?

Генри отрицательно покачал головой.

— Я сейчас еду в Нью-Йорк. Нужно закончить кое-какие дела.

Алекс уже начал подниматься по лестнице, как вдруг внезапно остановился.

— Какие незаконченные дела? — спросил он.

— Я пообещал нанести визит полковнику Манну, — ответил Генри со злобным блеском в глазах. — Я и так уже несколько опоздал с этой встречей.

Алекс некоторое время что-то обдумывал, потом начал медленно спускаться с лестницы.

— Ты должен отменить этот визит, — многозначительно произнес он.

— Почему? — прищурился Генри.

— Возможно, после твоего настоятельного совета полковник и не собирался публиковать ту статью.

— Не говори чепухи!

— А потом его, возможно, убедили, что ее все же нужно опубликовать. И даже, вполне вероятно, пообещали, что ему за это ничего не будет.

— Я же попросил тебя не говорить чепухи! — Генри сжал кулаки.

Алекс протянул руки, ладонями вперед, словно уже защищался от удара.

— Это была не моя идея.

— А чья же? — требовательно поинтересовался Генри. И тут же до него дошло. — Миссис Лейден? — По выражению лица Алекса он понял, что не ошибся.

— Ваши отношения с Энн, казалось, зашли в тупик, и мама Беатрис подумала, что нужно их как-то оживить.

— О Господи, вы их так оживили, что никто из нас не знает, куда вообще двигаться дальше. Мы совсем запутались.

Алекс пожал плечами.

— Вы с Энн не разговаривали друг с другом. Энн все время плакала. Ты все время ходил как больной. Черт тебя побери, я был готов сделать что угодно, чтобы вытащить тебя из этого плачевного состояния.

— Даже унизив меня?

Алекс вспыхнул.

— Дьявол, вся история ваших отношений, ты должен признать это, выглядит очень странно. Сам подумай! Сначала ты женишься на ней, потому что она — совершенно непривлекательна, даже уродлива. Потом она внезапно становится красивой, и ты влюбляешься в нее. Она планирует отомстить тебе, но, вместо этого, влюбляется в тебя. Потом она выясняет, как ужасны были твои истинные мотивы женитьбы на ней, и отказывается выйти за тебя замуж во второй раз. И все это самым подробным образом отражает наша пресса в лице «Саунтерингз». Когда-нибудь, вспоминая об этом, ты…

— Все еще буду испытывать страстное желание задушить тебя, — беззлобно продолжил Генри. — И осуществлю это желание, если она не скажет «да».

Алекс широко улыбнулся.

— Так ты не сдаешься?

— Я уже дважды сделал ей предложение и оба раза получил отказ. Я — такой негодяй, что не имею права любить ее. Но теперь я представлю ей доказательство моей любви.

— Какое доказательство?

— «Морской Утес», Алекс. Я продам «Морской Утес»!

* * *

— Боже мой, — прошептала Беатрис, просматривая в газете раздел, посвященный продаже недвижимости. — Он действительно любит тебя.

Энн подняла голову и недоуменно взглянула на Беатрис. И тут же охнула, увидев в своем экземпляре «Саунтерингз» объявление о том, что «Морской Утес» выставлен на продажу. Вот оно — доказательство искренности его чувств!

— Ничего более романтического я в жизни не видела, — вздохнула Беатрис.

Энн перечитала объявление еще раз, не веря своим глазам. Но они не ошиблись — летний дом под названием «Морской Утес», расположенный на Джеймстауне, выставлялся на продажу. И для того, чтобы Генри выставил на продажу этот дом, могла существовать только одна причина — он хотел представить ей доказательство своей любви. Она потребовала, чтобы он доказал ей свою любовь, и он сделал это. Она ощутила внезапную слабость во всем теле:

— Но он же любит этот старый дом….

— Очевидно, тебя он любит больше, — вздохнула Беатрис.

Энн уже заметила, что когда Беатрис влюбилась сама, ее мнение о Генри заметно улучшилось.

Прошло уже две недели со дня их последней встречи. Летний сезон подходил к концу. Пришла и ушла Теннисная Неделя, и все уже говорили о возвращении в Нью-Йорк. Энн с грустью признавалась, себе в том, что возвращение домой ее совсем не радует.

Никто больше не заговаривал с ней о свадьбе, и она убедила себя, что только рада этому. Дни сменяли друг друга бесконечной чередой. Энн решила, что Генри прекратил свои попытки уговорить, ее выйти за него замуж, не простив того, что она была так холодна с ним во время их встречи на теннисном матче. Удивительно, как ей это удалось, ведь внутри у нее клокотал вулкан чувств. Но с тех пор Генри не появлялся. Ну и ладно, что не делается — все к лучшему. Пусть Генри не дает о себе знать.

Но как Энн не убеждала себя, что без Генри ей будет лучше, известие о продаже «Морскою Утеса» мгновенно поставило все на свои места.

* * *

— Мистер Оуэн, к вам миссис Лейден и мисс Фостер, — объявил дворецкий.

Генри отложил в сторону проект договора о продаже «Морского Утеса» и хмуро улыбнулся.

— Проводите их ко мне, — приказал он, И, повернувшись к своему адвокату, добавил: — Мистер Данн, я был бы очень признателен вам, если бы вы сегодня же оформили все необходимые бумаги на городской бирже. До свидания.

Через секунду после того, как адвокат вышел из его комнаты, Энн сказала:

— Генри, я требую, чтобы да отменили продажу «Морского Утеса»!

И Генри, который всего несколько минут назад, после долгих колебаний, убедил себя, что поступает правильно, продавая старый дом, подумал: «Господи, как же я люблю эту женщину!» Она стояла веред ним, как будто сотканная из любви и страсти. Кто еще мог пройти через все эти унижения, чтобы возродиться, как феникс из пепла?

Он медленно подошел к столу, сервированному к чаю.

— Окажите мне честь, сударыни…

— Благодарю вас, нет, — ответила Хелен.

— Вы слышали меня, Генри? — гневно выдохнула Энн.

Он улыбнулся.

— Уже слишком поздно. Дом — продан.

Энн опустилась на ближайший стул.

— Ох!

— Не нужно так расстраиваться, — попросил Генри. — Дом принесен в жертву не зря, уверяю вас, Энн. — Тихий щелчок закрывающейся двери указал на то, что Хелен ушла, оставив молодых людей наедине.

— Я никогда не хотела, чтобы вы продали его. И не думала, что вы отважитесь на это.

— Он всегда стоял бы между нами, — пожал плечами Генри. — И потом, я не мог придумать другого способа доказать вам, как сильно я вас люблю.

— Но это же — «Морской Утес», Генри! — Энн тщетно пыталась услышать нотки сожаления в голосе Генри.

— Просто дом.

Энн покачала головой, отказываясь верить в то, что его чувства к этому дому, столько времени владевшие всеми его помыслами, исчезли. Она боялась встретиться с ним глазами.

— Энн, посмотрите на меня, — попросил Генри, беря ее лицо в свои ладони. Она подняла голову, но отважилась посмотреть только на его подбородок. — Это был всего лишь старый дом. Я понял, что я хотел получить не «Морской Утес». Я думал, что, если мне удастся вернуть этот дом, то я снова обрету счастье. Но за все эти годы я так и не стал счастливым. — Она, наконец, подняла глаза. — До тех пор, пока не полюбил вас.

Энн ощутила, как ее сердце переполняется любовью.

— А когда я стану старой и уродливой? — напомнила она.

— Я все равно буду любить вас, — улыбнулся он.

— А если я стану толстой?

— Моя любовь станет еще больше, — пообещал Генри и сжал ладонями ее щеки, смешно искажая черты ее лица. — Я люблю тебя, — сказал он, целуя ее надутые губы. Он стал перебирать ее волосы и превратил ее прическу в нечто, напоминающее птичье гнездо. — Я люблю тебя. — Он дотянулся до стола, зачерпнул немножко джема и размазал его по щекам Энн, испачкав нос и подбородок. — Я люблю тебя! — повторил он и стирал джем поцелуями, пока она не рассмеялась.

— Хватит! — попросила она сквозь смех. — Я верю вам!

— Ты выйдешь за меня замуж?

Энн посмотрела на стоящего перед ней человека, и в ее сердце был только один ответ.

— Да.

Совершенно счастливый, Генри обнял Энн так крепко, что у нее перехватило дыхание. Он приник к ней в долгом поцелуе, потом отстранился, чтобы увидеть отражение своего счастья в ее глазах. По подбородку у него был размазан джем.

— Господи, как ты прекрасна! — воскликнул он.

Энн знала, что как раз сейчас ее невозможно было назвать прекрасной — джем размазан по всему лицу, о прическе и говорить не приходится. Но она чувствовала себя прекрасной в его глазах, и только это имело значение.

Глава XXVI

Дневник Артура Оуэна так и пролежал на заднем сиденье кареты, куда Генри бросил его после похорон, до тех пор, пока в один из прохладных октябрьских дней не возникла необходимость готовить экипаж к свадьбе молодого хозяина. К счастью, лакей, нашедший его, был родом из Германии. Он научился говорить по-английски, но не умел читать на этом языке. Он принес дневник дворецкому, человеку необыкновенно щепетильному, который положил тетрадь на стол в кабинете своего прежнего хозяина, где она и пролежала еще несколько дней.

Тайны Артура оставались нераскрытыми значительно дольше, чем он предполагал, приказав Вильямсону передать дневник Генри после своей смерти. Но, в конце концов, все тайное непременно становится явным.

* * *

Фамильная карета Оуэнов остановилась у величественного особняка на Пятой авеню. Лакей, наряженный в красно-золотую ливрею — фамильные цвета Оуэнов, — быстро соскочил с запяток, чтобы распахнуть дверцу, и залился румянцем при виде молодой четы, слившейся в поцелуе. Ему пришлось подождать, пока они опомнились.

Энн, заставив себя, наконец, вырваться из объятий мужа, с трудом перевела дыхание.

— Мы уже дома, мистер Оуэн.

— Ммммм, — пробормотал Генри, отрывая губы от шеи жены. Он так долго ждал этого момента, что не хотел выпускать Энн из своих объятий даже для того, чтобы выйти из кареты.

Генри вынес ее из кареты на руках. Энн улыбнулась, когда он прикусил зубами мочку ее ушка.

— Смейся, смейся, коварная, — патетически произнес он, и она рассмеялась, а он споткнулся и уронил ее на кожаный диванчик кареты. Генри тоже рассмеялся и помог Энн подняться.

— Энн, теперь, когда мы с тобой муж и жена, ты должна научиться управлять своей чувственностью, — сказал он достаточно громко, чтобы услышал лакей.

Энн с обожанием посмотрела на Генри и игриво шлепнула его по руке.

— Не время и не место говорить об этом, Генри, — сказала она, бросив смущенный взгляд на слугу, который делал вид, что все это его совершенно не касается.

Генри выпрыгнул из кареты, порывисто подхватил Энн на руки, отчего ее юбки взметнулись, открывая взору белые шелковые чулки. Смеясь, Энн попыталась оправить свой юбки, потом оставила это бесполезное занятие и обняла Генри за шею, положив голову ему на плечо.

Дверь открылась, как только они подошли к ней. На них смотрел улыбающийся дворецкий.

— Харлоу, — радостно воскликнул Генри, — познакомьтесь с миссис Оуэн! — Он все еще держал Энн на руках.

— Мадам, — торжественно поклонился седовласый дворецкий.

— Поставь меня на ноги, — прошептала Энн на ухо Генри.

Он не послушался.

— А это — миссис Крафт, экономка.

Энн пыталась и в таком смешном положении сохранять какое-то достоинство, но Генри, пользуясь тем, что его рука спрятана под ее пышными юбками, ущипнул ее за бедро. И ее приветствие миссис Крафт, женщине на вид очень чопорной, прозвучало как неприличный писк. В ответ на это Генри разразился хохотом. В первый раз за все время их знакомства Энн видела, что Генри по-настоящему счастлив, и радовалась тому, что она была причиной этого счастья.

— Пришлите ужин наверх, когда мы позвоним, — приказал Генри, поднимаясь по лестнице с Энн на руках. Он даже не сбился с дыхания, пронеся ее до двери в конце коридора, где нехотя поставил Энн на ноги.

— Ты можешь поменять в этом доме все, что тебе будет угодно. У меня есть только одно условие, — сказал он так серьезно, что у Энн замерло сердце. — Ты можешь завести свою гостиную, свой будуар и все, что захочешь, но я хочу, чтобы у нас была общая спальня. Я хочу, чтобы ты всегда спала со мной в одной постели. Каждую ночь.

Энн так обрадовалась, что с трудом удержалась от смеха.

— Я согласна, — кивнув, сказала она.

Он открыл дверь, и они оба, не сговариваясь, взглянули на большую кровать в дальнем углу комнаты. Остальная мебель также была массивной и выдержанной в строгом стиле. Дерево и кожа — все в красно-коричневом цвете, включая и кровать из орехового дерева под темно-красным бархатным балдахином. В комнате жарко пылал камин.

— Если ты голодна, я могу вызвать горничную.

Энн покачала головой — она вдруг поняла, что от беспричинного страха у нее дрожат коленки.

— Мне, наверное, нужно… — прошептала она. — Раздеться. Может быть, горничная поможет мне? — Она старалась не смотреть на Генри. — И я полагаю, тебе понадобится камердинер, чтобы… — она замялась, — чтобы подготовиться… ко сну.

На лице у Генри расцвело такое выражение любви, которого Энн до сих пор у него не видела. Он подошел к ней, взял в ладони ее лицо и нежно поцеловал.

— Я думаю, что сегодня мы обойдемся без их услуг.

Энн решила, что не должна так нервничать. Последние несколько недель в ее воображении они только и делали, что целовались. Но сейчас все было по-другому. Сейчас должно было произойти то, к чему все их поцелуи были только прелюдией. Вот сейчас это случится. Господи!

— Начинаешь ты, — сказал Генри, подняв подбородок. — Развяжи мне галстук.

Энн посмотрела на затейливый узел и спросила:

— Кто его завязывал?

— Камердинер Алекса. А почему ты спрашиваешь? Неужели такой сложный узел?

— Да, — она трясущимися пальцами пыталась развязать галстук, а не затянуть его еще сильнее. И когда ей это удалось, она с облегчением вздохнула.

— Теперь — я, — сказал Генри. — Повернись. — Он очень медленно начал расстегивать длинный ряд мелких пуговиц на ее платье, — Вот что я сделаю, — словно удивляясь, тихо сказал он и прижался губами к ее обнажившемуся плечу. Эта ласка мгновенно отдалась страстным желанием в груди Энн и в тайном местечке в низу живота.

Через каждые три-четыре пуговички Генри останавливался, чтобы поцеловать и приласкать ее нежную спинку. Наконец, весь длинный ряд пуговиц был расстегнут. Если бы Энн захотела, то смогла бы одним лишь движением плеч освободиться от платья. Но она не стала делать этого и повернулась к Генри. Жадному взору Генри открылся верх тонкой батистовой сорочки, под которой соблазнительно круглилась грудь. Его глаза замерли на этих очаровательных кремовых холмиках. Энн услышала, как он глубоко вдохнул.

Энн отважно сняла с Генри пиджак и отбросила его в сторону. Потом, прикусив нижнюю губу, расстегнула пуговицы его жилета. Генри стоял, не двигаясь, только дыхание его участилось, когда она дотронулась до его крахмальной сорочки. Энн осторожно расстегнула пуговицы, обнажив его мускулистый, слегка покрытый мягкими курчавыми волосками торс.

— Ах! — вырвалось у нее восхищенное восклицание, когда она положила руку ему на грудь и почувствовала, как напряглись мышцы. Она с восторгом смотрела на свое открытие, поскольку еще ни разу в жизни не видела мужской груди. Перебирая пальчиками мягкие волоски, Энн улыбалась от невыразимого удовольствия. Вдруг Генри остановил, ее ласки, накрыв ее руку своей ладонью.

— Моя очередь, — охрипшим голосом сказал он.

Он поцеловал ее в шею, одновременно опытной рукой опуская, бретельки с ее плеч. Потом приник губами к ее рту, а сам в это время распустил завязки ее корсета. Генри отступил на шаг, одной рукой держа ее за запястье, потом резко потянул Энн на себя, заставив сделать шаг вперед и переступить через соскользнувшее к ее ногам платье.

— Игра закончена, — Генри прижал Энн к себе. Он поцеловал ее долгим и глубоким поцелуем, в котором слились любовь и тоска, радость обладания и нетерпение. Одним сильным движением Генри поднял ее. Энн обхватила его горячее, крепкое тело согнутыми в коленях ногами. Он целовал ее груди, а она со стоном водила пальцами по его густым волосам, положив локти ему на плечи.

Энн почувствовала, что падает, и прижалась к Генри еще сильнее, но оказалась благополучно лежащей на кровати. Он быстро сорвал с себя сорочку, наклонился и поцеловал ее, а потом, отступив на шаг, освободился от остальной одежды.

Энн не знала, следует ли ей тоже снять с себя сорочку, но вспомнила, как мать говорила, что нужно оставить на себе как можно больше одежды, когда муж будет исполнять свой супружеский долг. Решив, что полностью раздеваться нельзя, Энн закрыла глаза и стала ждать.

— Энн.

Она открыла глаза и увидела его ослепительную наготу, скользнула глазами к его победно напряженному жезлу.

— О, Боже! — восхищенно выдохнула она и снова закрыла глаза.

— Что ты делаешь? — спросил он, и Энн показалось, что Генри едва сдерживает смех.

— Жду.

Энн же могла видеть себя со стороны. А выглядела она действительно забавно: тело напряжено, глаза крепко зажмурены, зубы сцеплены, руки сжаты в кулаки. Даже пальцы ног в комнатных туфлях были поджаты.

— У тебя такой вид, словно ты ждешь казни, — сказал Генри с ласковой улыбкой.

— Ох! Прости.

Генри, совершенно обнаженный, лег рядом свей. Энн зажмурилась еще сильнее. В голове у нее крутилась только одна мысль: рядом с нею — голый мужчина. Голый мужчина. Голый мужчина.

— Энн.

Она открыла глаза.

— Это — я, Генри.

— Но ты же голый! Я никогда не видела тебя голым. Это несколько неожиданно.

— Но это все равно я, — сказал он и поцеловал ее горячую щеку. — Может быть, ты почувствуешь себя лучше, если тоже разденешься?

— Нет. Я бы почувствовала себя лучше, если бы ты оделся.

Он рассмеялся, а Энн нахмурилась — все это совсем не казалось ей забавным.

— Это бы помешало нам сделать то, что мы хотим, — прошептал он.

— Полагаю, что — да, — неуверенным тоном протянула она, мысленно вновь возвращаясь к советам своей матери.

— Любимая, это просто мы. Генри и Энн. После всего того, через что мы прошли, это будет нетрудно. — Он снова поцеловал ее, на этот раз положив большую, теплую ладонь ей на живот. Сначала Энн сжалась, потом расслабилась и сосредоточила все мысли на его чудесных губах, на его нежном языке. Она медленно оттаяла под его поцелуями и, потянувшись к Генри, обняла его. А он, в свою очередь, прижал ее к себе покрепче.

Она почувствовала его горячее сильное тело и подумала, что нагота — это прекрасно.

— Раздень меня, Генри, — прошептала она ему на ухо, тут же до смерти перепугавшись собственной смелости.

Не говоря ни слова, он стал расстегивать атласные пуговички, которые соединяли лиф сорочки. Энн услышала, как он с шумом втянул в себя воздух, когда его взгляду предстала ее обнаженная грудь. Она эхом ответила ему, когда почувствовала его рот на своем моментально затвердевшем соске. Он долго целовал и посасывал сначала один сосок, потом другой, а рука его ласкала ее бедра. Генри встал на колени и начал медленно стягивать с нее рубашку. Она чувствовала, как обнажается живот, потом бедра, потом ноги, и наконец, он отбросил тонкую ткань в сторону. А потом он лег на нее всем телом, и Энн подумала, как это прекрасно — ощущать теплое и сильное, твердое и нежное, тяжелое тело мужчины на себе.

— Я люблю тебя, — прошептал он. В ответ она только сильнее прижалась к нему. Энн почувствовала, как что-то упирается ей в бедро. Она знала, что мужчины и женщины устроены по-разному, но даже не представляла себе, как восхитительна эта разница в их строении. Энн передвинула руку с его спины на его крепкие бедра и сама поразилась своей смелости. Она улыбнулась, услышав вздох удовольствия, вырвавшийся у Генри, когда она слегка сжала пальчики на его упругом бедре. Почувствовав, как его напряженный жезл непроизвольно задвигался на ее бедре, она медленным движением забросила ногу ему на спину.

— Энн, — охрипшим голосом произнес он, — если ты не перестанешь так себя вести, боюсь, все произойдет быстрее, чем я хотел бы.

Он положил свою руку на холмик волос у нее между ног и был вознагражден радостными вздохами и страстными движениями ее тела. Он вновь стал ласкать ее полную грудь с яркими напряженными сосками. Она задвигала бедрами, сводя Генри с ума, извиваясь под его руками.

— Энн, — нежно прошептал Генри, — сейчас я сделаю тебе больно, любимая.

— Нет, — пробормотала она, думая, что в такой момент ничто не сможет причинить ей боли.

Она ошибалась. Когда он вошел в нее, она почувствовала боль, но это была чудесная боль, принесшая вместе с собой ощущение того, что они, наконец, стали мужем и женой.

— О Господи! — выдохнул Генри. Все тело его напряглось, обнаженные плечи были мокры от пота. Он начал двигаться внутри нее, направляя движение ее бедер руками. И вдруг, выгнувшись всем телом, громко застонал…

* * *

Генри медленно и осторожно отстранился от Энн и лег рядом.

— Прости, любовь моя, — прошептал он. Одной рукой он все еще обнимал ее, чувствуя, как все его существо наполняет нежность, Они посмотрели в глаза друг другу, видя в них любовь и разделенную страсть. — Тебе было не очень больно?

Энн, пытаясь стереть с лица довольное выражение, ответила:

— Не очень.

Генри прижал ее к себе, спрятав ее голову у себя под подбородком.

— Если хочешь, можешь принять ванну.

— Прекрасно, — сонно пробормотала она.

Генри повернул голову, чтобы посмотреть на часы и улыбнулся.

— Не смей засыпать, жена. Еще только шесть часов.

— Ты меня совсем утомил, муж, — ответила Энн, уткнувшись ему в грудь.

Генри дотянулся до звонка и вызвал горничную.

Он встал с постели и посмотрел на Энн. Ее золотые волосы разметались по подушке, синие глаза улыбались ему, но простыня уже была натянута до самого подбородка. Вдруг он ощутил новый прилив желания. Смутившись, он стал натягивать брюки.

— Ты стесняешься, — сказала Энн, испытывая необычайное удовольствие от того, что обнаружила в своей муже такое целомудрие.

— Я не привык столько времени находиться в женском обществе, — проворчал Генри, застегивая пояс брюк.

— Я думала, что у тебя была куча любовниц, — поддразнила его Энн.

— У меня никогда не было любовниц. У меня были, хммм, просто знакомые.

Энн скорчила свирепую физиономию, но тут послышался стук в дверь.

— Ванна готова, сэр, — раздался из-за двери голос горничной.

Генри кивком указал Энн на дверь в дальнем конце комнаты.

— Позвольте проводить вас, мадам? — склонил он голову в церемонном поклоне.

Энн неуверенно выглядывала из-под простыни, которую она, казалось, натянула по самый нос. Генри ободряюще улыбнулся своей жене.

— Я уже видел каждый очаровательный сантиметр твоего тела. Обещаю, что не стану набрасываться на тебя, по крайней мере, до тех пор, пока ты не примешь ванну.

Энн кивнула и прикусила губу, в ее глазах искрился смех.

— О Господи, женщина, ты испытываешь мое терпение, — проворчал он и громко чмокнул ее в щеку.

Генри подал своей молодой жене халат и проводил ее до двери ванной комнаты, держа за кончики пальцев. В этот момент он подумал, что его зачислят в ранг святых, если он сумеет удержаться и не прервать ее уединения. Одной только мысли о ней, сидящей в ванне, всей такой теплой и голенькой в мыльной пене, уже было более чем достаточно, чтобы соблазнить его. Он знал, что если все же зайдет к ней в ванную комнату, она невинно и радостно отзовется на его объятия. Благодаря пушистый халат за то, что он скрывает от взглядов прислуги его явное желание немедленно нарушить уединение своей жены в ванной, Генри отправился в кабинет своего деда, по дороге отмечая в уме перемены, которые необходимо сделать в доме. Кабинет встретил его прохладой и темнотой. Генри включил лампу на письменном столе и увидел дневник.

Несколько минут он смотрел на кожаный переплет, вспоминая, где он мог видеть эту тетрадь. Наконец, он вспомнил, как Вильямсон торжественно вручил ее ему в день похорон.

Генри опустился в кожаное кресло, открыл тетрадь и начал читать:

«Генри, я — стар и умираю. Пришло время рассказать тебе правду о «Морском Утесе»».

Из дневника Артура Оуэна

«Элизабет никогда не оставляла нас с тобой вдвоем. С годами страсть моя к ней превратилась в подернутые пеплом угли, которые могли вспыхнуть жарким пламенем от малейшего порыва ветра. Я старался держаться подальше от нее. Но однажды мы все же оказались наедине.

Ты гостил у Алекса в Ньюпорте, а я сердился на нее за то, что она отослала тебя, зная, что я приеду. Я специально предупредил ее, что хочу провести с тобой несколько дней. Эту ее жестокость я никогда не мог понять.

Уолтер все больше отдалялся от меня. Обычно он просто уходил в лес, когда я приезжал в «Морской Утес».

Я знал, что, оставаясь наедине со мной, она испытывает неловкость, и радовался этому. Я не понимал, что она горела ко мне такой же страстью, какую я испытывал к ней. Я не понимал, что эта страсть медленно сжигает ее изнутри.

Был тяжелый и душный день. Небо покрылось облаками, и влажный тропический ветер не приносил прохлады. Я застал Элизабет в библиотеке. Она плакала. Когда я подошел к ней, она прижалась ко мне спиной. Я до сих пор помню, какую радость я испытал, снова почувствовав ее в своих объятиях. Она повернулась и поцеловала меня. Господи, с каким нетерпением я жаждал этого все эти годы! Я потерял голову. Я забыл о том, что нас могут застать. Я забыл обо всем, обнимая Элизабет.

Ты уже, вероятно, догадался, что произошло вслед за этим. В библиотеку вошел Уолтер и увидел нас. Это была кошмарная сцена. Он, как безумный, стал отрывать ее от меня. Он стал бить ее по лицу и отталкивать меня, когда я попытался защитить ее. Я никогда не забуду выражения лица Элизабет, с которым она терпела его пощечины, не издавая ни звука. Я подбежал к своему столу и вытащил пистолет. Я даже не знал, заряжен ли он. Я сказал ему, чтобы он отпустил Элизабет, но он, в ответ на это, занес руку, чтобы снова ударить ее. И тогда она сказала Уолтеру, что ты не его сын. И он все понял, но уже не мог остановиться и опять занес руку для удара. И тогда я спустил курок.

Ты хотел знать, почему я так сопротивлялся тому, чтобы ты завладел «Морским Утесом»… Я скажу тебе. Я похоронил моего сына и его жену под винным погребом, и они все еще лежат там. Я совершил убийство в припадке безумия, но, придя в себя, не мог уже исправить содеянного. Я убедил себя, что будет лучше для всех, а особенно для тебя, если их тела так и не будут найдены.

Итак, Генри, теперь ты знаешь, почему я так старался уберечь тебя от посещений «Морского Утеса». И ты знаешь, что я люблю тебя и очень сожалею о том, что все произошло именно так».

Глава XXVII

Генри подошел к камину и подсыпал в него угля. Когда пламя хорошо разгорелось, он швырнул дневник в огонь. Тщательно перемешивая пепел, он понял, что все воспоминания его детства были неправдой. Он почувствовал, как что-то большое ушло из его жизни навсегда.

Он опустился на корточки перед камином, глядя, как огонь весело пожирает остатки дневника, и сказал, сплюнув в камин: «Ты сожалеешь, мерзавец! О Господи, мой отец! Мой отец! — он затряс головой. — Мой отец…»

А котом заплакал.

Энн нашла Генри, сидящим в кабинете. Взгляд его был прикован к потухшему камину.

— Я прождала тебя два часа, — сказала она, осознав, что с ее дорогим мужем что-то случилось. Она увидела его лицо, искаженное горем, и сердце ее сжалось от боли. — Генри, что случилось?

Не говоря ни слова, он притянул ее к себе и крепко обнял. А потом отпустил и рассказал историю, которую поведал ему дневник его деда.

— Всю свою жизнь я думал, что ненавижу его. А он был моим отцом. Все оказалось ложью. Все мои воспоминания были неправдой.

— Нет, Генри, ты не должен так думать. Ну почему он не оставил все это при себе? Я не верю его признаниям! — яростно воскликнула Энн. — Ну почему он не сохранил все это в тайне?

— Разве ты не понимаешь, Энн? Он боялся, что я найду останки, перестраивая дом. Он, должно быть, жил в постоянном страхе, что я узнаю правду до того, как он умрет. Он не только прятал от меня моих родителей, он прятал и себя. Я и не догадывался, что он был таким трусом. Я бывал в этом винном погребе сотни раз и ничего не заметил! Я никогда бы их не нашел!

Энн крепко прижала голову Генри к своей груди.

— Наверное, это ужасно, но я так рада, что ты продал «Морской Утес», — сказала она.

— Не думаю, что оставил бы его теперь, зная все это, — ответил Генри. И вдруг расхохотался.

— Над чем ты так смеешься, Генри? — обеспокоенно спросила Энн.

— Над полковником Манном, — сказал он сквозь смех.

— Что? — с испугом спросила Энн, подумав, что полковнику каким-то образом стали известны ужасные тайны деда Генри.

— Он купил «Морской Утес», — ответил Генри, вытирая слезы, выступившие у него на глазах от смеха.

— Но я думала, что…

— Он купил его через подставное лицо. Даже не видев дом.

— О Господи, — Энн рассмеялась. — Нужно сказать ему.

— Еще чего!

— Ох, Генри, мы же должны…

— Единственное, что мы должны, миссис Оуэн, так это поскорее вернуться в спальню. И это не обсуждается! — строго сказал Генри и вдруг стал совершенно серьезным. — Единственное, чего я сейчас хочу, это — ты. Давай забудем о «Морском Утесе», хотя бы на время. Мы можем себе это позволить?

Генри снова поцеловал ее, поэтому ей легко было забыть обо всем окружающем мире.

— Генри?

— Что? — пробормотал он.

— Давай создадим свои собственные воспоминания. Счастливые.

Он поцеловал ее и улыбнулся.

— Я полагаю, что мы уже начали делать это.

Эпилог

Энн стояла на балконе с девятимесячной Кейт на руках и смотрела, как Кеннет и Джеффри играют на пляже. Трудно было поверить в то, что прошло уже десять лет с тех пор, как они купили этот дом на Бивертейл. «Морской Утес» сгорел в ту же зиму, когда полковник Манн купил его. Генри подозревал, что это произошло не без помощи старого, верного Вильямсона. Но, так или иначе, нога полковника Манна так и не ступила в этот дом. Генри свою собственность выкупил назад, не считаясь с издержками, и построил на месте сгоревшего дома памятник своим родителям, навсегда сохранив тайну Артура Оуэна.

Генри и Энн хотели сбежать от ньюпортского общества, которое все еще обсуждало подробности их романа. Они решили построить свой собственный рай.

Они принимали только самых близких друзей — Беатрис и Алекса, которые поженились через шесть месяцев после их свадьбы.

Дом не имел названия, но в нем жила семья. Мужчина. Женщина. Двое мальчиков и девочка. В нем царила любовь. Энн, которая немного располнела после третьей беременности, была совершенно уверена в том, что Генри ее любит. Он доказывал свою любовь каждым своим взглядом, И Энн радовалась, видя счастье в его глазах…

Генри немного запаздывал сегодня. Солнце уже позолотило верхушки деревьев, а он все еще не вернулся со своей верфи в Ньюпорте. Но вот она заметила вдалеке силуэт знакомого паруса. Он быстро приближался. Мальчишки тоже заметили его и стали прыгать и приветственно махать ручонками, радуясь возвращению отца.

— Папа приехал домой, — шепнула она Кейт, которая была еще слишком мала, чтобы понимать слова, но радостно пискнула, почувствовав радость матери и слыша веселые возгласы своих старших братьев.

Генри подвел яхту к причалу и с легкостью опытного моряка свернул парус. Сыновья тут же подхватили канат и привязали его к кнехту. Держа на руках визжащих мальчишек, Генри шел по направлению к дому. Энн стояла на балконе, и мягкий теплый ветер ласкал ее лицо. Она улыбнулась, когда Генри поднял на нее исполненный любви взгляд.

Жизнь действительно была прекрасна.

Примечания

1

Ньюпорт — город, расположенный в заливе Наррагансетт (Атлантический океан), шт. Род-Айленд, США. Популярный климатический курорт. Современный центр парусного спорта, туризма (здесь и далее примечание редактора).

2

Лакрица (солодка голая) — многолетнее травянистое растение семейства бобовых. Обладает нежным ароматом и приторно-сладким вкусом. В пищевой промышленности солодку используют для производства газированной воды, конфет, пастилы.

3

Черная повязка на рукаве — традиционный западный символ скорби.

Content

Джейн Гуджер
Идеальная жена

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава Х

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Глава XXIII

Глава XXIV

Глава XXV

Глава XXVI

Глава XXVII

Эпилог

Примечания