Юрий Лазаревич Алянский

Варвара Асенкова

Корифеи русской и зарубежной сцены

КОРИФЕИ РУССКОЙ И ЗАРУБЕЖНОЙ СЦЕНЫ

Издательство «Искусство» Ленинградское отделение 1974

Дочери Тане

Первое письмо автора героине

Милостивая государыня Варвара Николаевна!

Мне кажется, нет ничего необыкновенного в том, что я обращаюсь в этом письме к Вам — женщине, давно не живущей на земле.

Известны случаи, когда живым приходили письма от мертвых. Так случалось, когда человек погибал на войне. Его уже не было — а полевая почта еще исправно доставляла адресату написанные им слова любви, обещание вернуться… Почему же нельзя представить себе иных разновременных эпистолярных отношений? Мое письмо расскажет людям, как человек, живущий в двадцатом столетии, испытал странное чувство духовной близости к женщине, умершей за сто лет до него. Проблеск такого чувства вызывают иногда у читателя даже литературные герои, не существовавшие в действительности. А Ваш пленительный образ, всколыхнувший вокруг Вас страсти еще при жизни Вашей, остается для меня и сегодня совершенно реальным. Мне иногда кажется, что Вы ушли куда-то совсем недалеко и, может быть, вернетесь.

Я знаю, как настойчиво добивались Вашей любви или хотя бы капитуляции десятки молодых, да и не молодых людей, Ваших современников, и как докучали они Вам своими домогательствами. Хочется думать, что это письмо, продиктованное живой симпатией к Вам, не было бы Вам неприятно.

С чего же начать.

Ваше лицо дошло до нас только в изображениях художников — несколько карандашных рисунков и акварелей. Как это мало! В этих противоречивых изображениях, как и в описаниях Вашей внешности, — начало тайны, истоки легенды, возникшей вокруг Вашего имени, личности и судьбы.

Ее глаза — как два тумана,

Полуулыбка, полуплач,

Ее глаза — как два обмана,

Покрытых мглою неудач.

Соединенье двух загадок,

Полувосторг, полуиспуг,

Безумной нежности припадок,

Предвосхищенье смертных мук.

так писал один из современных мне поэтов о женском лице на старом холсте. Мне хочется обратить эти строки к Вашим портретным изображениям.

Горько, что Вы не дожили до появления фотографии. Два французских литографа устроили свое первое дагерротипное заведение в Петербурге как раз в 1841 году — в год Вашей смерти. Еще немного — и время сохранило бы Ваш подлинный, фотографически точный облик. Из Ваших изображений, дошедших до нас, мне особенно нравится портрет в роли Эсмеральды работы художника Гау В нем есть отблеск того необычного очарования, которым восхищались те, кто видел Вас.

Вам присваивали множество самых лестных эпитетов. Вас называли прелестным цветком русской сцены. Блестящим метеором. Милой. Наивной. Заманчивой. Божественной. Фантастической. Но чем больше читаешь и узнаешь о Вас, тем острее хочется проникнуть в тайну Вашей жизни, хоть немного продвинуться вперед. Удастся ли мне это?!

Я много читал о Вас, листая старые журналы, газеты и рукописи Ваших современников — тех, кто знал Вас близко, и тех, кто не был с Вами знаком. Из воспоминаний Вашей сестры Ольги я узнал, что жили Вы на Невском, в доме Лопатина. Дом этот (ныне — № 68 по Невскому проспекту), к сожалению, много раз перестраивался еще в Ваши времена. В архиве Петербургской городской управы сохранились чертежи перестроек. Просматривая их, я Старался угадать, в какой же квартире третьего этажа Вы жили? Даже это остается неизвестным.

На каждом шагу я с горечью убеждался, что Ваша личная, духовная жизнь не поддается расшифровке, — ни большие, главные, ни мелкие ее обстоятельства не проникают сквозь завесу времени. Любили ли Вы? С кем из сверстников связывала Вас глубокая, преданная дружба? Чем увлекались, что читали? Оплакали ли Вы, двадцатилетняя девушка, гибель Пушкина? Как отнеслись к гоголевскому «Ревизору», оказавшись в числе первых его исполнителей? Может быть, Вы видели зарево над городом, когда горел Зимний дворец? И часто ли ездили по только что открывшейся первой в России железной дороге, связавшей Петербург с Царским Селом и Павловском?

Я знаю, как много, одержимо Вы работали, почти ежевечерне выступая в новой пьесе и во имя любимого искусства лишаясь досуга и отдыха. И всетаки, неужели ни разу не зашли Вы в английский магазин, где можно было купить все на свете? Не любовались яркими тканями в итальянском, находившемся у самого Вашего дома, у Аничкова моста? Не заказывали шляпок в магазине Ксавье? И неужели ни разу не побывали в кондитерской Вольфа и Беранже, где Ваши современники попивали из маленьких чашечек шоколад, ели мороженое, листали в мягких креслах свежие журналы? Мы знаем эту кондитерскую, потому что именно в ней Пушкин выпил свой последний стакан лимонада…

В дни, когда Вы явились на столичной сцене, в Петербурге работали и выступали выдающиеся мастера русского и европейского искусства. Столица бурно обсуждала картину Карла Брюллова «Последний день Помпеи». В зале Энгельгардта давались прекрасные концерты с участием многих европейских знаменитостей. Слышали ли Вы их? Только об одном художественном событии своего времени оставили Вы нам живые впечатления — об искусстве танцовщицы Марии Тальони…

В Вашей жизни было столько волнений, оскорблений, преследований, что поражаешься: где брали Вы душевные силы для работы — каждодневной, по нескольку ролей в вечер, превозмогая усталость, нездоровье? Чего стоила Вам постоянная травля со стороны тупых театральных чиновников, злобных газетных рецензентов!

Ни один цветок не упал к Вашим ногам на подмостки Александринского театра — в Ваше время это еще не было принято. Лишь в годы, последовавшие за Вашей смертью, цветы полетели на сцены столичных театров. Восхищение публики, восторг зрителей нередко доходил до Вас в искаженных, уродливых формах.

Не знаю, как сами Вы расценивали свою судьбу Для Ваших товарищей и партнеров — Николая Дюра и Александра Мартынова — жизнь явилась тяжким бременем. Мартынов не раз даже помышлял о самоубийстве. Вы, разумеется, хотели жить, играть новые, иные роли. Не могли Вы не думать и о личном счастье, хотя многие мемуаристы и исследователи истории русского театра рисуют Вас некоей театральной Жанной Д’Арк. Трудно через сто тридцать лет после Вашей гибели разгадывать Ваши мысли, чувства, страдания и надежды. Вы ушли в самом начале своего расцвета. «А мы с тобой вдвоем предполагаем жить. И глядь — как раз — умрем», — писал Пушкин. Так случилось со многими Вашими современниками — артистами, поэтами, художниками. Так случилось и с Вами.

Люди, особенно молодые, редко думают о возможной близости смерти. Вы знали о приближении конца. И достойно несли это тяжкое бремя, казалось бы, невыносимое для человеческого сознания.

Современники горестно оплакали Вас. Они писали, что Ваши похороны напоминали похороны Пушкина. Стояла скверная погода, лил дождь, но тысячи людей пришли проводить Вас. Плакали мужчины и женщины, шедшие за Вашим гробом на Смоленское кладбище, плакало само петербургское небо.

Скульптор, академик Иван Петрович Витали сделал Ваш скульптурный портрет, который и был установлен на могиле.

Вас не забыли. Русские газеты и журналы время от времени посвящали Вам статьи и заметки, большей частью восторженного характера, напоминая новым поколениям любителей театра о Вашем ярком служении русской сцене. Оживали легенды, сложившиеся вокруг Вашего имени, появилось даже несколько романов, где Вы и близкие Ваши стали центральными героями полуфантастических событий. Последующие десятилетия многое изменили в России. Вы не смогли бы даже представить себе ее сегодняшний облик.

В 1938 году Ваши останки были перенесены со Смоленского кладбища в некрополь Александро- Невской лавры, где покоятся многие выдающиеся художники, артисты, композиторы России.

А потом Вам пришлось погибнуть вторично.

В 1941 году, ровно через сто лет после Вашей смерти, над Россией разразилась война — она называется Великой Отечественной. Вы знали по книгам и рассказам близких о событиях Отечественной войны 1812 года. Эта оказалась куда страшнее. За прошедшее столетие люди придумали новое смертоносное оружие. Огромная пушка, нацеленная на наш с Вами город, метнула дальнобойный снаряд, ударивший в Вашу могилу От нее не осталось ничего только осколки памятника, глубокая яма и на дне ее — темная вода. Вам уже не было больно. Больно было нам, узнавшим про это бессмысленное злодеяние. После войны началось восстановление разрушенных памятников города, мест, дорогих каждому его жителю.

Скульптор Давид Абрамович Спришин восстановил Ваше надгробие, Ваш скульптурный портрет отныне и навечно.

Память о Вас не угасает И вот пишется книга, посвященная Вашей судьбе.

В середине двадцатого века были написаны две небольшие книжки, посвященные Вашему сценическому творчеству. Их авторы впервые серьезно изучили скудные отзывы современников в тех самых газетных и журнальных рецензиях, которые то возносили Вас, то язвительно корили, но ни в том, ни в другом случае не давали сколько-нибудь полного представления о Вашей игре.

Мне же, Варвара Николаевна, хочется рассказать читателям не только об актрисе Асенковой, но и о женщине, человеке, личности. Хочется рассказать о Вашей жизненной драме, которую Вы мужественно пронесли через сотни комедий и водевилей. Она раскрылась передо мной в разрозненных фактах, чертах, деталях.

Удалось разыскать несколько неизвестных и малоизвестных документов, имевших влияние на Вашу судьбу или отразивших ее повороты. И все же в Вашей жизни для нас много пробелов, неразрешимых тайн и загадок. Не знаю, будут ли они когда-нибудь раскрыты.

В Ваше время было принято называть пьесы двойным названием, например: «Гусарская стоянка, или Плата тою же монетою». Мне захотелось так же назвать главы этой книги.

Я не прощаюсь с Вами. Я отправляюсь в путешествие во времени и пространстве и поведу читателя по Вашим следам.

Преданный Вам

Автор

Отрочество, или мать и дочь — соперницы

В клубном саду на Мойке играли девочки: Надя, Вера, Дуня и Варя. Две первые не отличались привлекательностью. Зато Дуня и особенно Варя были прехорошенькие. Надя и Вера обычно затевали какие-нибудь кукольные представления с танцами и песнями, Дуня предпочитала «дочки-матери», а Варя всегда побеждала в серсо. Игры сменялись веселой возней. Девочки бегали взапуски по саду, забирались в оранжерею, входили в манеж, где пахло лошадьми и в любую погоду стоял густой сумрак.

I В семь часов вечера служитель выгонял детей из сада, к этому времени сюда собирались члены клуба — играть в кегли и в карты или упражняться в верховой езде. Не мог же в самом деле старый служитель знать, что, ворча на девочек и подталкивая их к воротам, он бесцеремонно обходится с будущими известными актрисами Надеждой и Верой Самойловыми, будущей писательницей и хозяйкой знаменитого литературного салона Авдотьей Головачевой-Панаевой и прикасается к самой загадочной легенде русского театра — Варваре Асенковой. Старый немец не был провидцем. А девочки брели по набережной Мойки и, останавливаясь у чугунной ограды, глядели, как по черной воде плывут сорванные ветром листья.

Поначалу ничто не омрачало жизнь этого квартета подружек. Они горячо спорили о воспитании кукол, судили и рядили, отдать ли их в театральное училище, чтобы выучить на танцорок, или выдать замуж за богатого человека, у которого есть свой дом и свои лошади и который, конечно же, будет делать дорогие подарки. Споры по этому поводу носили мирный характер.

Вдруг, завидев собаку или нарядный экипаж, девочки забывали о только что начатом разговоре и пускались наперегонки. А потом возвращались домой и окунались в жизнь, постоянно связанную с театром. Родители сестер Самойловых были актерами, родители Авдотьи — артисты Брянские, и все они, как и мать Вари, Александра Егоровна Асенкова, отдавали свои главные заботы Большому театру Но время шло. Девочки взрослели. И однажды Надя, задумчиво глядя под ноги, будто невзначай спросила высокую черноволосую Варю:

— Как поживает твоя матушка?

Александра Егоровна воспитывала детей без мужа, одна, разрываясь между театром и домом, и пользовалась известностью и уважением.

— А отец? Пишет ли? Или уж вовсе забыл про вас? Ветреники они, эти мужчины, — говорила некрасивая Надя со знанием дела и как будто бы золотила пилюлю, но позолотить ее было невозможно, потому что она была ядовитой, и каждая из девочек прекрасно понимала это.

Отец Александры Егоровны Асенковой, дед Вари, кажется — грек, был привезен из Константинополя и поступил в услужение к помещику Сашу маленькой отдали в Театральное училище, в балетный класс, где ее принялись обучать танцам, пению и фехтованию на рапирах.

Саша с самого начала учения обнаружила не столько прилежание к искусству, сколько бойкость и строптивость нрава, за что снискала любовь подруг и настороженное, недоверчивое отношение начальства.

Однажды, путешествуя по коридорам и классам училища, Саша забрела в класс декламации, где занимался со своими воспитанниками князь Шаховской, драматург и театральный педагог

— Что ты за птица? — удивился Шаховской, уставившись на незнакомую ему девочку

— Балетная, ваше сиятельство, — ответила Саша без тени какого-либо смущения и даже хихикнула, потому что князь имел чрезвычайно комичную наружность, да и к тому же не выговаривал многих букв алфавита.

Так же свободно отвечала она и на другие вопросы.

— Да ты пгебойкая! Выпиши-ка голь из комедии «Любовная ссога» да выучи ее. Слышишь ли? Выучи непгеменно. После явишься ко мне.

Саша удалилась и тут же забыла разговор с князем, которого в училище, кроме нее, боялись все.

Учить какую-то там роль она и не подумала.

Но через несколько дней Шаховской, запомнивший юную балетную, вызвал ее к себе. Она явилась, чувствуя себя, как и прежде, вполне свободно.

— Что, выучила голь? — спросил ее князь.

— Нет, ваше сиятельство, — без заминки ответила Саша.

— Почему же не выучила?

— Некогда было-с.

— Магья Фганцевна, — сухо обратился князь к главной надзирательнице училища Казасси. — Выс-секите ее немедленно, с-сделайте одолжение.

На этот раз буква «с», обычно пропадавшая в речи князя, прозвучала совершенно отчетливо.

Саша выучила роль из комедии «Любовная ссора», как о том «убедительно попросил» ее князь Шаховской.

Но Шаховской рано торжествовал победу.

Декламируя выученную роль в классе, на репетиции, Саша так ужасно выговаривала и коверкала слова, как будто не ее отец, а сама она только что прибыла из Константинополя и о правильном русском произношении никогда не слышала. Делать это было тем более рискованно, что произношение Саши разительно напоминало выговор князя Шаховского. Девочки покатывались с хохоту. Князь побагровел.

— Возьмите это создание, — сказал он учителю русского языка, — и пгедоставляю вам пгаво делать с нею все что угодно, — последние слова князь произнес достаточно громко, чтобы косноязычная, а возможно и тугоухая Саша отчетливо его услышала. — Делайте с нею все что угодно, лишь бы она выучилась говогить по-человечески.

Саша не стала дожидаться, чтобы учитель русского языка воспользовался любезным разрешением князя Шаховского сделать с нею «все что угодно», и принялась учить роль всерьез.

Комедия Шаховского «Любовная ссора» ставилась силами воспитанников училища. Роль, которую Саша наконец вызубрила, ей предстояло сыграть в настоящем спектакле, на настоящей сцене.

Когда представление уже началось, Саша перед самым своим выходом сделала последнюю попытку. Она подошла к Шаховскому и сказала.

— Я играть не буду.

— Что? — тихо взревел князь (сделать это громко он не мог по причине начавшегося действия).

— Я решительно не пойду на сцену

— Молчать! — зашипел князь и крепко схватил Сашу за руку.

Когда прозвучали последние реплики перед выходом Саши, Шаховской благословил ее и вытолкнул на сцену.

Саша Асенкова сыграла свою роль уверенно и бойко.

Так, неожиданно для самой себя, стала она не балетной, а драматической актрисой.

Качества характера в какой-то мере способствовали успеху А. Е. Асенковой на сцене. «Плутовские взгляды, хитрая улыбка, притворство и все проделки служанок она изображала так превосходно, что в самом Париже, отечестве субреток, ей бы отдали справедливость», — писал современник.

Александра Егоровна сохранила бойкий нрав и несомненное обаяние на всю жизнь. «Не будучи красавицей, — писал о ней один из современников, — Асенкова была в своем роде пленительна; кавалергардского полка корнет фон Лау в отчаянии, из ревности к ней, застрелился».

Позднее она подружилась со своим учителем и наставником Шаховским, нередко бывала у него в доме, как и многие любимые его ученики. Там она встречала Пушкина, слышала его чтение «Руслана и Людмилы».

«Читал он и другие отрывки и отдельные лирические пьесы, большей частью на память, почти всегда за ужином, — писала Александра Егоровна в своих воспоминаниях. — Он всегда был весел: острил и хохотал вместе с нами, когда мы смеялись над его длинными ногтями, нередко разрезывал кушанья и подчивал нас… Бывал и Грибоедов, написавший тогда уже свою неподражаемую комедию. Он жил на одной лестнице с князем и потому бывал у него чаще других. Бывал Крылов. Мне он отдавал преимущество, потому что я играла во всех его комедиях».

Вскоре она стала гражданской женой офицера Николая Ивановича Кашкарова. В 1817 году у нее родилась дочь Варя. А через три года Кашкарова предали суду.

Произошло вот что.

Подполковник Кашкаров командовал первой ротой Семеновского полка, одного из лучших тогдашних полков, где офицерами служили передовые, грамотные, интеллигентные люди. В Семеновском полку существовали мягкие правила обращения с солдатами, всячески избегалось оскорбление их человеческого достоинства.

И вот в такой-то полк 11 апреля 1820 года назначается новый командир — полковник Шварц, человек совершенно необразованный, неграмотный, темный. У него было одно важное «достоинство»: ему протежировал Аракчеев. Князь Мещерский рассказывал в одном из писем: «Шварц приказывал одному плевать другому в лицо; одной шеренге другую бить по щекам; сам щупал за губы и под носом тех, у которых усы за неимением натуральных не регулярно нарисованы были. Издевался над старыми служивыми, рвал им усы и бакенбарды, плевал в лицо».

Вскоре в полку вспыхнуло восстание. Солдаты первой роты, которой командовал Кашкаров, обратились к своему командиру с жалобой на полковника Шварца. Кашкаров внимательно выслушал солдат. Позднее фельдфебель подал ему список зачинщиков бунта. Но Кашкаров скрыл от начальства этот список. Оба эти поступка и легли после подавления восстания в основу обвинительного заключения.

На суде, происходившем в Витебске, подполковник Кашкаров был признан виновным как в непредставлении записки фельдфебеля, так и в том, что, «имея полное право не только употребить в случае упрямства и возмущения всякое наказание и даже умертвить на месте, позволил себе слушать жалобу, скопом принесенную на полкового командира..»

Кашкаров был приговорен к «лишению чести, имения и живота», то есть к смертной казни. Длительное время он просидел, однако же, в заточении, в витебской тюрьме, пока по велению Александра I расследовались связи его с членами тайного общества, каковых в Семеновском полку оказалось немало. Затем приговор был смягчен, и Кашкарова сослали на Кавказ. Все эти события в известной мере привели к тому, что Кашкаров в семью не вернулся.

Варенька осталась «незаконнорожденной».

Через некоторое время Александра Егоровна вступила в новый гражданский брак — с отставным лейб-гвардии уланского полка штабс-ротмистром Павлом Николаевичем Креницыным, служившим при конторе санкт-петербургских театров. В этом браке Александра Егоровна имела двоих детей. (Театровед Александр Михайлович Брянский, автор первой в театральной литературе книжки об Асенковой, ошибочно пишет, что все дети Александры Егоровны были рождены в якобы единственном браке с Кашкаровым; между тем имеются рукописные свидетельства о втором гражданском браке Александры Асенковой) Второй муж Александры Егоровны, приемный отец Вареньки Асенковой, служил содержателем зеленых театральных карет, в которых развозили тогда воспитанников Театрального училища.

Вопросы подруги, Нади Самойловой, относительно матери не тревожили Варю: мать еще оставалась известной актрисой и являлась законным членом того круга, в котором воспитывались сами девицы Самойловы. Александра Егоровна продолжала блистать в ролях молодых кокеток, «невинных», служанок и занимала в этом амплуа первое положение на столичной сцене. Другое дело — отец. Его Варя не помнила. Ей было только три года, когда он исчез из дому И лишь глухие рассказы матери давали какое-то представление о разыгравшейся драме. Впрочем, отец рисовался в этих рассказах и тем более в ее собственном воображении человеком в высшей степени благородным и честным. А какие другие достоинства стоят выше этих?

В 1828 году Александра Егоровна отвела старшую дочь, — Варе исполнилось к этому времени одиннадцать лет, — в Театральное училище. Красота Вари, ее тонкая и нервная натура обещали, как казалось матери, сделать из нее актрису.

Варя провела в училище неполных два года. И вот однажды Александру Егоровну пригласил к себе князь С. С. Гагарин, директор императорских театров. Усадив ее в кресло, сказал:

— Дочь ваша вполне бездарная и не годится к сцене. Вероятно, вы не захотите, чтобы она была только выходной, не правда ли? Поэтому советую вам взять ее домой.

Александра Егоровна огорчилась. Но спорить с самим Сергеем Сергеевичем не решилась, его суждение считалось окончательным и обжалованию не подлежало.

Значительно легче восприняла известие о своем уходе из училища Варя. Ей еще только тринадцать лет, к тому же занятия декламацией, пением и танцами не вызывали у нее такого восторга, чтобы о них следовало жалеть.

В пансионе, куда устроила ее мать, тоже обучали танцам, музыке, французскому языку и даже «хорошим манерам» Для Вареньки, которая еще не думала о будущей профессии, мало что изменилось.

Сейчас трудно установить, явилось ли исключение Асенковой из училища очередной педагогической ошибкой, каких немало знает история русской театральной школы, или князь Гагарин кривил душой, преследуя какие-то корыстные цели. Второе предположение имеет основание. Современница и участница детских игр Асенковой Авдотья Головачева-Панаева писала позднее об этом времени: «Власть свою чиновники распространили на все; в театральной школе не оказывалось вакансий для детей бедных артистов, потому что чиновники их замещали детьми своих знакомых и тех артистов, которые делали им подарки. Чтобы дать место в школе своим протеже, чиновники придумали перед приемом детей выключать за бездарность уже взрослых воспитанников и воспитанниц, пробывших в школе уже несколько лет…» Это написано как будто прямо про Варвару Асенкову.

Три года, проведенных в пансионе, несомненно повлияли на духовный рост девочки. У нее оказалось достаточно времени, чтобы читать, размышлять, наблюдать. Она росла, окончательно формировался ее характер. И вот по истечении трех лет однажды, вернувшись домой, Варя заявила матери, что решила уйти из пансиона, на который тратится немало денег, — пребывание в нем она считает бесполезным. Варя сказала, что хочет поступить в театр, чтобы помогать семье. О своем положении в театре она не думала. Любая работа в нем даст же какой-нибудь заработок.

Александра Егоровна разволновалась. Кто ее знает, может, и вправду нет у дочери никаких способностей? Ведь в театр могут и на выходные роли не взять. И тогда она обратилась к своему товарищу по сцене знаменитому артисту Ивану Ивановичу Сосницкому.

Сосницкому к тому времени исполнилось сорок, и он находился в расцвете своей громкой славы. Противопоставляя ходульности классицизма стремление к правде на сцене, Сосницкий явился большим мастером перевоплощения, правдивых, доходящих до полной жизненной реальности сценических портретов, тонкой разработки характеров, мельчайших выразительных деталей. Его коронными ролями стали Фигаро, Дон Жуан. Артист выступил поочередно в нескольких ролях грибоедовского «Горя от ума», с блеском сыграв сначала Репетилова, потом Загорецкого, а позднее и Фамусова.

Трудно теперь сказать, знала ли Александра Егоровна о педагогическом таланте Сосницкого или просто положилась на его огромный актерский опыт и сценический дар, но обратилась она к нему в высшей степени удачно. Вряд ли кто-нибудь в Петербурге, после престарелого Шаховского, мог с таким знанием дела подготовить новичка к поступлению в театр, как Сосницкий.

Вот несколько строк из воспоминаний сестры Варвары Николаевны Ольги:

«Знаменитый в то время актер Сосницкий, постоянно бывавший в доме матери, склонился на ее просьбу и решил испробовать силы Варвары Николаевны, дав ей выучить наизусть несколько басен Крылова. Заставив сестру их прочитать, осмеял ее, довел до слез и в конце концов объявил неспособной. Мать все же не отступала от знаменитого артиста, прося дать прочитать дочери еще несколько ролей, но и тут не было успеха. Наконец он дал ей роль из пьесы «Фанни, или Мать и дочь — соперницы». Варвара Николаевна так вошла и вникла в роль дочери, прочитав ее перед Сосницким, что последний пришел в такой неописуемый восторг, что упал перед ней на колени, сказав: «Варя, теперь я ручаюсь, что ты будешь артисткой», после чего, переговорив с матерью, он решил не откладывать дела и назначил Варваре Николаевне дебютировать в январе месяце, в день своего бенефиса в Александринском театре.»

В семье Асенковых началась бурная полоса волнений и тревог Александра Егоровна сняла новую квартиру — на Невском, в доме Лопатина, на углу набережной Фонтанки, возле Аничкова, тогда еще цепного моста. Квартира была светлой, солнечной, веселой, и Варенькина комната стала постепенно превращаться в будуар актрисы, заполняясь изящной мебелью, милыми безделушками. Сама Варенька целыми днями учила роли — ей предстояло сыграть в первый свой выход на сцену сразу две роли — одалиску султана в комедии «Солиман II, или Три султанши» и простодушную девушку в водевиле «Лорнет».

Но, может быть, настало время описать внешность моей героини? Увы, фотография опоздала запечатлеть один из самых пленительных женских образов первой половины прошлого века. А могут ли слова дать живое представление о красоте женского лица? К тому же слишком изменился за прошедшие полтора столетия идеал женской красоты. Варенька Асенкова переняла в полном соответствии с идеалом красоты своего времени греческий профиль с очень высоким лбом, полученный ею по линии деда, классическую стройность стана, романтическое изящество женщин пушкинской эпохи.

Нам остались свидетельства влюбленных современников. Высокая, стройная, немного худощавая, Варенька была чрезвычайно грациозна. Бледное, прекрасное лицо, черные волосы, темно-голубые глаза. Маленькие руки. Перед ее ножкой, как утверждает ее первый биограф Д. Сушков, преклонился бы даже Пушкин. Очаровательная улыбка и мелодичный голос. Быстрые, благородные, легкие движения. Поэтичная внешность счастливо сочеталась с милым и добрым характером. Обычно Варенька была весела, не помнила зла и обид, в изобилии достававшихся на ее долю, ненавидела сплетни.

Обладала чрезвычайной скромностью, часто обращаясь к другим за советом.

Ей было тогда всего семнадцать лет Девочка! Но этой девочке предстояло стать главой большой семьи, помогать ей, содержать ее. И она выполнила свое намерение с твердостью и последовательностью взрослого, зрелого человека. Выполнила, отрешившись от множества привилегий юности и девичьей свободы. Взвалив на свои плечи повседневный, безостановочный труд.

Бенефис Сосницкого назначили на 21 января 1835 года. Петербург еще не знал про Варвару Асенкову Еще не слышал ее имени.

Он знал только Александру Егоровну Асенкову.

1835, или долг платежом красен

Тридцатые годы прошлого века — в известной мере золотой век русского театра. Явился на сцену гениальный трагик Мочалов. Написаны сочинения для театра Пушкиным. Начало выходить из подполья «Горе от ума» Грибоедова. Представил на сцену «Ревизора» Гоголь. В 1832 году открылся построенный архитектором Карлом Ивановичем Росси Александринский театр; здание театра и прилегающие к нему постройки украсили русскую столицу еще одним прекрасным архитектурным ансамблем. И в первой же своей статье двадцатитрехлетний критик Виссарион Белинский, отражая всеобщее увлечение театром, написал: «Театр! Любите ли вы театр так, как я люблю его, то есть всеми силами души вашей, со всем энтузиазмом, со всем исступлением, к которому только способна пылкая молодость, жадная и страстная до впечатлений изящного? Или, лучше сказать, можете ли вы не любить театра больше всего на свете, кроме блага и истины?.. О, ступайте, ступайте в театр, живите и умрите в нем, если можете!..»

Варенька Асенкова шла в театр, чтобы жить в нем. Она еще не знала — и умереть тоже. Ровно через шесть лет И не в романтическом, а буквальном смысле этого слова.

Но сегодня она только вступает в прекрасный и страшный мир театрального Петербурга, где правят свои законы и царят свои кумиры, где ветряные мельницы сценических судеб то вскидывают за облака, то швыряют в грязь, забвение и нищету. Театральный Петербург! Сколько чистых и нежных дарований пыталось завоевать тебя, снискать аплодисменты и услышать крики «фора»! И скольких из них ты даже не заметил в своей холодной жестокости и расчетливости, равнодушно скинув в небытие! Сколько капканов и рогаток ставил ты другим, будто испытывая их выдержку и твердость! Сколько оскорблений нанес третьим, вовсе и не замечая губительного действия своих язвительных уколов?!

В год поступления Вареньки на сцену А. П. Башуцкий, издатель, журналист и художник, писал свою «Панораму Санкт-Петербурга»:

«Скоро ударит семь.

В театрах зажигают лампы, заклеивают изорванные облака, приделывают икры и другие атрибуты красоты, замазывают дырья на декорациях и рябины на лицах.

С семи часов стук, крик кучеров и форейторов послышались снова на улицах. Жандармы расставляют у театров кареты. Заметно темнеет; грязные фонарщики кучами сидят на перекрестках некоторых улиц, пристально глядя в одну сторону; когда появится там, над домами Большой Морской, как метеор, красный шар, они, взвалив на плечи свои лесенки, отправятся зажигать фонари. Вы каждого из этих людей примете в темноте за какое-то странное привидение, когда, приставив лестницу к столбу, он закроет от ветра себя и фонарь длинною полупрозрачною рогожей…»

Перед Александринским театром зажигают две «грелки» — открытые круглые беседки, в которых для прислуги и извозчиков разводят костры.

Гардеробмейстер Закаспийский выдает костюмерам для предстоящего спектакля одежду султанов и одалисок, гусаров и светских дам. Башмачный мастер Дмитрий Фролов распоряжается в царстве сапог, смазных форменных ботфортов, мундирных гусарских, гишпанских, охотничьих с раструбами, савоярских, с деревянными подошвами, бархатных, фингальских с флорентом и атласных с переплетами из лент башмаков; туфель из сафьяна и белой лайки, из белого опойка и цветной кожи; шпор и пряжек.

Служащий конторы санкт-петербурских императорских театров раздает сальные свечи для кассы, для дежурного пожарной команды, истопника, столяра, смотрителя театра, машиниста на сцене, для уборных, для обхода унтер-офицеру.

Готовят лампы, заливают их маслом. Лампы установлены вдоль рампы и в ложах. На утренних репетициях полагается зажигать 40 ламп, на генеральных-400, на спектаклях — до 800. По вечерам, на представлениях, в лампы заливается около 15 пудов масла.

Сегодня — бенефис Ивана Ивановича Сосницкого.

И выступит дебютантка — дочь известной актрисы Александры Егоровны Асенковой. Что это, новое дарование? Или очередная протеже? Может, девица Асенкова — не только одалиска султана Солимана, но и кого-то из театральных чиновников?

Звонки. Дамы рассаживаются в ложах, мужчины — в креслах партера.

Александра Егоровна, Варенька и Оля — за кулисами.

«Дебютантку нарядили в роскошный турецкий костюм, надев на голову пунцовую чалму, — вспоминает Ольга Николаевна Асенкова. — Сосницкого жена (актриса Александрийского театра Елена Яковлевна Сосницкая. - Ю. А.) натерла ей губы лимоном и буквально вытолкнула ее на сцену Первый акт прошел хорошо, во втором она играла на арфе и пела, обладая хорошеньким голосом; она провела сцену прекрасно. По окончании пьесы Варвару Николаевну вызывали без конца. В водевиле «Лорнет» она тоже имела громадный успех».

Д. Сушков писал о неимоверной робости, с которой молодая девушка, дрожа от страха, вступала на сцену Александринского театра. Публика, очарованная красотой девушки, ее обаянием, юношеской, почти детской непосредственностью, сразу же наградила ее аплодисментами. «И едва она заговорила, едва решилась поднять свои потупленные прекрасные глаза, в которых было столько блеска и огня, партер еще громче, еще единодушнее изъявил свое удивление шумными, восторженными криками „браво!”».

В это свидетельство веришь. Потому что, несмотря на крайнюю робость, заговорила она смело и даже дерзко — того требовала роль своенравной одалиски.

Вот ее первая в этом спектакле и вообще в сценической жизни реплика.

— Ах! Вот, слава богу, насилу нашла человеческое лицо. Так это вы — тот великий султан, у которого я имею честь быть невольницей? Если так, то, пожалуйста, потрудитесь, любезный мой повелитель, выгнать отсюда сию же минуту этого пугалу!

Речь шла о главном начальнике гарема.

Первые же роли Асенковой как бы определили некоторые обстоятельства всей ее будущей короткой сценической судьбы. Ей суждены будут роли, не всегда в литературном отношении состоятельные. Таких ролей множество предстоит ей переиграть на сценах Александринского, Большого и придворных Петергофского и Павловского театров.

Прозорливым оказался театральный критик газеты «Северная пчела»:

«Репертуар этого спектакля был незавиден… Бенефис г Сосницкого зато прекрасен в другом отношении. Поспешим сказать что-нибудь о предмете, для которого беремся за перо. Поздравим любителей театра с новым, редким на нашей сцене явлением. Мы хотим сказать, что день, когда девица Асенкова появилась на сцене, может остаться памятником в летописях нашего театра. Неожиданно улыбнулась нам Талия: 21 января девица Асенкова вышла на сцену — вышла и как будто сказала: «во мне вы не ошибетесь!» Красота безотчетливая нас сильно поразить бы не могла, но такая пластически прекрасная наружность поистине встречается очень редко. В отношении к ее таланту скажем: есть предметы, которые с первого на них взгляда поселяют к себе доверенность. Это мы говорим к тому, что она не могла изобличить всех своих способностей по причине бедности ролей, ею представленных. Они не могли дать пищи таланту, но при всем том она их разыграла превосходно, сделав их занимательными. Но что всего более заставляет брать в ней участие и говорить об ее достоинстве, это то эстетическое чувство, которое она пробудила и оставила в нас, непринужденность, счастливое изменение голоса и лица, благородство, приемы, свойственные женщинам высшего круга, обещают нам в ней комическую актрису в строгом значении елова. Позволим себе небольшое замечание: орган девицы Асенковой звучен и приятен, но грудь ее, вероятно, по молодости, еще слаба; желательно, чтобы она поберегла себя».

Нет, она не побережет себя. Этому она не научится никогда.

Об успехе юной дебютантки немедленно доложили царю. Первый кавалер Петербурга и России должен знать, что в списках его императорской сцены появилась новая красавица. Николай приехал на следующий спектакль. После представления, по обыкновению, отправился за кулисы. Здесь он чувствовал себя как дома.

Николай приказал заведующему репертуаром труппы Зотову вызвать Асенкову

— Варенька, выйди сюда поскорее, — взволнованно крикнул Зотов.

— Э, да ты по-домашнему говоришь с дебютантками! — ревниво заметил Николай.

— Я ее знал с пеленок, ваше величество. Ведь матушка ее, Александра Егоровна, издавна служит в театре и не раз приводила дочь за кулисы…

Варенька появилась раскрасневшаяся, взволнованная больше прежнего, присела в глубоком реверансе- она впервые видела царя так близко.

— Вы доставили мне сегодня истинное удовольствие, какого я давно не испытывал, — сказал Николай, разглядывая молодую артистку своими холодными глазами. — Хочу поблагодарить вас за это.

— Что вы, ваше величество, я просто старалась. И счастлива вашей похвалой.

— Надеюсь еще не раз наслаждаться вашей игрой, — сказал Николай и, окончив осмотр и, видимо, оставшись им доволен, вышел.

«25 Генваря 1835 г.

№ 434

Министр Императорского Двора, препровождая при сем к г. Директору Императорских Санкт-Петербургских театров серьги бриллиантовые для подарка, Всемилостивейше пожалованного Российской Актрисе девице Варваре Асенковой, игравшей в спектакле бывшего вчерашнего числа, просит серьги сии доставить по принадлежности и о получении оных уведомить».

Известие о бриллиантовых серьгах, подаренных царем Асенковой, разлетелось по Петербургу с такой скоростью, с какою могла бы распространиться весть о войне, наводнении или пожаре. Некоторые подруги, особенно Самойловы, дулись и при встречах с Варенькой делали вид, что они вроде бы и вовсе не знакомы; в другой раз, напротив, кидались ей на шею с преувеличенной нежностью.

Иван Иванович был в восторге от успеха своей ученицы и подарил ей от себя перстень. Это тоже не укрылось от заботливого взгляда подружек.

— Как видно, хорошо к тебе относится Иван Иванович, — говорили они задумчиво.

— Он самый лучший мой друг, — горячо отвечала Варенька.

— Слышали? Он ее милый друг, — шептали через час в актерских уборных.

А у Сосницкого теперь отбоя не было от учеников. Пример Асенковой взбудоражил всю Театральную школу И мало кто понимал, что существуют неповторимые явления в искусстве и что таланту научиться невозможно.

Варенька начинала входить во вкус самостоятельной жизни, успеха, славы, свалившейся на нее неожиданно. Позднее она скажет Сосницкому:

— Я пошла в театр, как замуж за нелюбимого, но богатого человека… Но на мне оправдалась пословица. «стерпится — слюбится». Очень скоро я страстно полюбила театр.

С нею был вскоре заключен контракт на один год — начиная с 7 февраля — с жалованьем в три тысячи рублей в год. Заявление Варвары Николаевны о вступлении ее в службу, хранящееся ныне в архиве, написано не ее рукой, а размашистым энергичным почерком Александры Егоровны, которая чувствовала себя главной, верховной руководительницей дочери в закулисном мире. Мать и в дальнейшем еще не раз будет писать за дочь различные официальные бумаги. И это — единственное, от чего судьба освободила Вареньку на ее новом поприще. Все остальное ей предстояло делать и решать самостоятельно. Александра Егоровна еще играла, иногда в одном спектакле с дочерью, но уже понимала, что ставку надо делать на дочь.

Наступила масленица 1835 года, первая масленица, во время которой вместо развлечений и веселых прогулок Варенька трудилась с утра до ночи. В эту пору театры работали с особенным напряжением. Спектакли давались утром и вечером, три раз? в день. Да к тому же это были три различные пьесы. Жители столицы веселились вовсю, носились на санях по невским набережным, поедали пуды всевозможных сладостей, толпились у балаганов. А актеры работали в поте лица. «Теперь она играет с нами целую масленицу по утру и ввечеру, — писал актер Александринского театра Николай Беккер актеру Степанову об Асенковой, — Вы можете судить по себе, какое веселье с утра до ночи не выходить из шутовского наряда».

Но Вареньке было весело. Ей все это было внове. Тяжкий труд не казался обременительным, потому что она получила возможность играть на сцене. И средства, доставляемые ею семье, не такие уж скудные. На них можно жить, шить себе сценические наряды, иногда принимать гостей и друзей, которых с каждым месяцем становилось все больше. Многие мечтали теперь познакомиться с нею, мужчины начинали волочиться, а иные и серьезно ухаживать. Драматурги охотно сочиняли для нее пьески.

Она жадно поглощала даримые жизнью впечатления. В творчество окуналась с головой, испытывая ни с чем не сравнимое счастье. Не довольствуясь выступлениями в двух императорских театрах — Александринском и Большом, — Асенкова участвовала 11 марта вместе с артистами Каратыгиной, Ефремовым и Шемаевым в концерте, который давался в нарядном зале Энгельгардта. Была исполнена баллада Жуковского «Пловец», положенная на музыку Маурером. Может быть, она выступала и во многих других концертах?!

С конца марта до середины апреля столичная публика устраивала по традиции гулянья на Английской набережной. Потом центром прогулок аристократической молодежи становился Летний сад. Вареньке тоже хотелось веселых развлечений. Но театр забирал ее все больше и больше. Развлекаться и отдыхать удавалось теперь только урывками, случайно. Актерам не полагались отпуска. Самое большое, на что они могли рассчитывать, — это поездка в Петергоф для выступления на очередном придворном празднике.

В первом своем сезоне Асенкова сыграла Агнессу в «Школе женщин» Мольера, пажа Керубино в «Свадьбе Фигаро» Бомарше и даже Евгению Гранде в переводной драматической переделке Бальзака.

Но живой и дерзкий, шумливый и бесцеремонный водевиль, толкая и тесня свою более солидную родственницу — высокую комедию, рвался вперед, на передний план, увлекая за собой юную актрису.

Водевиль родился во Франции в годы Французской революции. И сразу же вместил в себе патриотическую публицистику, революционную сатиру, злободневные политические мотивы, элементы шаржа, эпиграммы, прямой полемики. Позднее водевиль утрачивал эти черты — и вновь приобретал их. Он не требовал от своих создателей слишком строгого соблюдения драматургических канонов, драматургической формы. Лишь бы звучали смелые куплеты, сатирические или любовные, злые или фривольные — в зависимости от темы и сюжета.

В России водевиль оказался почти ровесником Асенковой — может быть, немного старше ее. История и современность переплелись в нем в причудливом хороводе. Исторические водевиля оказывались подчеркнуто патриотичными, современные — колючими и насмешливыми. После поражения декабристов одной из забот правительства стало намерение отвлечь сограждан от острых и больных вопросов жизни. Для этой цели должно было явиться на свет развлекательное искусство. Водевиль и тут оказался в первых рядах. Хлынул поток пустых водевилей- близнецов, заполонивших сцены русского театра.

Водевиль становился основой репертуара, модой, развлечением, забавой, чем угодно. Эта мода проникла даже в покои коронованных особ. Водевильными остротами сыпал великий князь Михаил Павлович, который, кроме славы первого офицера России, претендовал и на славу первого ее остряка.

Николай I как-то сказал водевилисту П. А. Каратыгину:

— А брат-то от тебя хлеб отбивает!

— Ничего, ваше величество, — отвечал Каратыгин, — лишь бы соль мне оставил.

Водевиль давался во всех придворных спектаклях. Члены царской семьи, случалось, выступали не только в качестве ценителей и судей, но даже в роли «режиссеров».

Как-то в Петергофе, перед началом представления, Николай вызвал из артистической уборной артиста А. М. Максимова. Тот явился в костюме франта-писаря, уже надетом для водевиля.

— А отчего ты без перчаток? — спросил Николай.

— Ваше величество, писаря не имеют права перчаток носить, — отвечал Максимов.

— Ну, писарь создание особое, он именно то и делает, что ему запрещают, — со знанием дела заметил царь.

— По-моему, ты перчатки надень, — поддержал брата Михаил Павлович. — А только заметишь в толпе офицеров — тотчас снимай!

И все-таки водевиль тридцатых годов вовсе не всегда являлся такой безделицей, о которой следует говорить пренебрежительно.

«Купцы, чиновники, разночинцы, актеры пестрой толпой выходят на сцену водевиля 30-х годов, — пишет исследователь русского музыкального театра А. А. Гозенпуд. — Иногда мелькает и блуза мастерового. Гуще становятся жанровые краски, явственнее ощущается связь с бытом. Хотя по-прежнему драматурги обращаются к переводам и переделкам произведений иностранных авторов, но все чаще появляются пьесы, связанные, с русской действительностью. Один из современников так описывает встречу Ленского с Пушкиным. Великий поэт сказал водевилисту «Я посоветовал бы вам не переводить и не переделывать, а самому сочинять»…

Если авторы предшествующей поры довольствовались колкими выпадами по адресу противников… то водевилисты 30-40-х годов непосредственно выводят их на сцену. Булгарин появляется под призрачным псевдонимом Задарина в «Петербургских квартирах» Кони, рецензент «Северной пчелы» Яковлев становится героем «Знакомых незнакомцев» Каратыгина, и актер, игравший его роль, воспроизводил на сцене внешние черты оригинала. Ленский вывел в «Льве Гурыче Синичкине» Кони под именем Борзикова и т. д..»

Надо сказать, что ни значительные, ни легкомысленные водевили первой половины прошлого века не могли существовать без ярких, талантливых, многогранно одаренных актеров — только их вдохновением мог он резвиться и веселить публику И такие актеры явились. Зрители Александринского театра весело смеялись и аплодировали лучшим водевильным артистам России — Асенковой и Дюру Водевиль утверждал свое существование под звуки маршеобразных или танцевальных увертюр, зажигательных куплетов и криков «Асенкову». Именно ей обязаны своим успехом многие водевили Кони, Ленского, Каратыгина, Григорьева.

Играть в водевилях брались многие русские актеры, но овладеть этим труднейшим сценическим жанром удалось единицам. Можно было играть его, лишь обладая от природы той удивительной легкостью, музыкальностью, даром импровизации, кокетливым очарованием, блеском и изяществом, какими обладала Асенкова. И в водевилях более серьезных, где отчетливо сквозили социальные черты, и в водевилях развлекательных, особенно с переодеванием, где героин?? появляется в мужском костюме в порядке мистификации или даже играет мужскую роль, — Асенкова не знала себе равных. Петербургская публика замирала в восхищении, когда артистка пела какой-нибудь куплет, чуть звеня в такт шпорами или показывая ножку:

Как военные все странны!

Вот народ-то пресмешной!

Так и бредят беспрестанно

Только службой фрунтовой!

И чтоб с ней не расставаться,

То хотят нас приучить

По команде в них влюбляться

И по форме их любить!

«Водевиль хорош, хоть в нем толку мало. Водевиль может быть мил и без него, особенно, если играют г Дюр и девица Асенкова», — писали газеты.

Обаяние Асенковой становилось для многих ее зрителей обаянием водевиля. И если бы артистка не сыграла своих лучших комедийных и драматических ролей, а явилась бы только «героиней водевиля», как назвал ее один из современников, она все равно осталась бы тою Асенковой, имя которой звучит сегодня как легенда.

Рядом с именем Асенковой часто звучало имя Дюра. Он стал ее постоянным и главным партнером до последнего дня своей жизни.

Памяти этого своеобразного артиста посчастливилось еще меньше, чем памяти Асенковой: о Дюре не написано не единой книги. Хотя в те дни Кони назвал Дюра «первоклассным актером России».

Жан Батист Дюр, выходец из Лиона — дед будущего актера, — стал живописцем при дворе последнего польского короля Станислава Понятовского. А потом легко поменял кисть портретиста на оружие более опасное и пал, защищая чужого ему монарха. Жизнь его наследника Иосифа Дюра похожа на жизнь Фигаро. Переменив множество городов и профессий, он стал модным дамским парикмахером в Петербурге. В декабре 1807 года у него родился сын Николай Дюр, которому судьба предначертала прославить свою короткую фамилию в истории русского искусства.

В девять лет отец отдал сына в Театральное училище.

Его учили танцу и истории, прыжкам и. географии. Но походы Александра Македонского и климат Африки увлекали его значительно меньше, чем батманы и глиссады. Учитель, Дидло, сразу разглядел в мальчике драгоценные качества таланта: душевность, грацию, лукавство, искренность и совершенную свободу владения своим телом.

Множество исполненных Дюром балетных партий радовали его, но не давали достаточного выхода темпераменту, стремлению выразить себя еще полнее. Тогда явилась идея устроить в дортуарах училища свой ученический театр. «Театр» ставил французские и русские комедии, а Дюр, стройный белокурый юноша, играл в них женские роли, разумеется — комические.

Это, собственно говоря, было обращением к водевилю. И когда учение в Театральной школе закончилось, Дюр вышел на сцену русского театра настоящим универсалом: он прекрасно играл на флажолете (инструмент, родственный флейте) и на фортепьяно, сочинял музыку, пел, танцевал, декламировал. С одинаковым блеском выступал в опере, исполняя ведущие баритонные партии мягким, гибким, чрезвычайно подвижным голосом, играл в комедиях и трагедиях, выступал в балете.

И именно потому, что обладал он самыми разнородными сценическими способностями, Дюр стал королем водевиля, а вскоре удостоился и королевы — Асенковой.

Асенкова нашла в его лице не только прекрасного партнера, но и замечательного товарища. Дюр отличался удивительной добротой и честностью, трудолюбием и скромностью. Все эти качества импонировали Асенковой, сближали ее с Николаем Осиповичем, хотя он был старше ее на целых десять лет Увлекаясь сценической игрой, он превращался в ребенка — как и она. Работал не щадя себя ни в чем — как и она; он сам пометил в записной книжке, что за десять лет — с 1828 по 1838 год — сыграл 250 новых ролей и действовал в 1500 спектаклях. За эти десять лет он получил один отпуск — ¦ на двадцать восемь дней. И провел его в Москве, выступая со своими коронными ролями на московской сцене.

Стремясь запечатлеть его творческий, сценический облик, Федор Кони сделал попытку «разъять алгеброй гармонию» и разложить удивительное обаяние Дюра и его талант на составные элементы. Этими элементами оказались: 1) веселость, 2) разнообразие, 3) любовь к театру, превышающая чувство самосохранения; так же, по мнению Кони, жили и сжигали себя во имя творчества Гайдн, Тассо, Мольер, Тальма… Наконец, 4) совершенное владение голосом, телом, всем своим актерским организмом.

«Большая часть наших молодых актеров, за исключением г-На Мартынова и еще немногих, не умеют говорить, — писал Ф. Кони. — Разговор их похож на монотонный шум колес у парохода…»

Асенковой посчастливилось с партнерами: Дюр и Мартынов «умели говорить» Эти мастера умели превращать даже скучный, заурядный водевиль в веселую, блестящую игру И эта игра захватывала зрителей — всех без различия. И если в очередном водевиле имелась роль повесы, ветреника, молодого волокиты, легкомысленного франта, — никаких колебаний в выборе актера не возникало: для подобных ролей Дюр был рожден, в них он не знал соперников.

Дюр не разоблачал своих легкомысленных героев, не высмеивал их, не подвергал их суду художника, и в этом можно при желании упрекнуть его. Но он блестяще перевоплощался. Он сгущал и поэтизировал краски и напевы самой жизни. И делал это виртуозно.

Играл Николай Дюр и несколько серьезных ролей: Молчалина в «Горе от ума» и Хлестакова в «Ревизоре». Современники пишут, что в этих ролях Дюр оказался поверхностным, неглубоким. Относительно исполнения им роли Хлестакова критически высказался сам автор комедии, и было бы странно стремиться уйти от его оценки. Но нам сегодня не менее важно помнить и другое: Николай Дюр явился первым исполнителем обеих знаменитых ролей, когда сценическая история комедий только зарождалась, когда не существовало еще никаких исполнительских традиций, когда персонажи этих великих произведений только что проникли на сцену сквозь пеструю толпу водевильных и прочих легкомысленных героев и производили впечатление выходцев из иного мира, еще неясного и удивительного.

В первый же год службы на сцене Александринского театра Варенька Асенкова переиграла множество водевилей и по меньшей мере в трех из них явилась в мужском костюме, приведя публику партера в восторг. То были водевиль Ф. Кони «Девушка-гусар», водевиль В. Орлова «Гусарская стоянка, или Плата тою же монетою» и водевиль В. Каратыгина «Мал да удал, или Записки гусарского полковника». Гардеробмейстер Закаспийский, который отныне станет одевать Асенкову во всех новых ролях, выдал ей гусарские мундиры, эполеты, шпоры, и она еще робко примерила их на себя. Но они пришлись как нельзя лучше. Ее юнкеры и прапорщики вышли на сцену под настоящий гром оваций и обосновались здесь прочно.

Девушка Габриель в водевиле «Девушка-гусар» то и дело переодевается в мужской костюм, изображая своего якобы существующего брата. И при этом распевает куплеты, фривольность которых казалась в то время вполне допустимой; жалуясь на свой пансион, где «вздору там всякому учат», Габриель напевала:

Пожалейте, друзья,

Там до смерти меня Арифметикой скоро замучат.

Но весь век свой считать

Да зады повторять

Ведь это, ей-богу, терзанье!

Будет муж, и тогда

Велика ли беда,

Что не знает жена вычитанья!

Без усилий уму

Я сложенье пойму,

В том нет никакого сомненья.

А деленье к тому ж

Будет делать мне муж

И нужные все умноженья.

Аналогичной была и роль юного повесы юнкера Лелева в «Гусарской стоянке». «Тут искусство доведено было до совершенства, — писал об этой роли Асенковой И. Ф Горбунов, артист Александринского театра и писатель.-.. Этот прелестный юнкер в белом кителе и красной фуражке вскружил голову множеству наших гвардейцев — от генерал-майора до корнета включительно».

Поклонники не узнавали артистку в жизни. Здесь она оставалась скромной и застенчивой девушкой, принимавшей изъявления восторга все возраставшего числа обожателей как оценку своему искусству.

Она еще не понимала, что за этими комплиментами, за ухаживанием, за встречами у служебного подъезда театра и проводами до кареты скрывалось до поры до времени нечто совсем иное, совсем не безобидное и даже опасное.

Она улыбалась, когда к ней за кулисы пришел вместе с коронованным братом великий князь Михаил Павлович.

— По пьесе этот юнкер — шалун и повеса, — сказал он. — Я их не жалую. Но к Лелеву я был бы снисходителен…

Комплименты начинали принимать вполне определенный характер. Приглашения выступать в придворных спектаклях закрепляли комплименты.

Артистка продолжала играть очаровательных подростков, кружа головы и воспламеняя сердца. Но все свои помыслы она отдавала искусству, относясь к своей работе на сцене в высшей степени ответственно, тщательно разучивая и готовя роли, в каких бы пустеньких пьесах они ни содержались.

В некоторых пьесах Варенька играла вместе с матерью — в одноактной комедии Шаховского «Тетушка, или Она не так глупа», а 30 октября 1835 года обе Асенковы появились в постановке грибоедовского «Горя от ума» мать играла Лизу, дочь — Наталью Дмитриевну Горич.

Роль Горич стала заметным событием в биографии Вари Асенковой, на долю которой часто доставались легковесные комедии. Несмотря на то, что Наталья Дмитриевна Горич появляется только один раз — на балу у Фамусова, — характер ее выписан Грибоедовым со всей определенностью и даже сатирической заостренностью. И главное, Асенкова получила роль в высокой реалистической комедии.

Когда Варенька Появилась на сцене в ПятОм явлении третьего действия в нарядном открытом платье, к ней подошел ее старший товарищ по сцене Василий Андреевич Каратыгин, игравший Чацкого, и довольно искренне, что не всегда у него получалось, произнес, как и полагалось по тексту комедии:

Однако, кто, смотря на вас, не подивится?

Полнее прежнего, похорошели страх;

Моложе вы, свежее стали;

Огонь, румянец, смех, игра во всех чертах.

В пьесе у Чацкого эти слова — светский диалог На этот раз, в этом спектакле, они вдруг зазвучали иначе, превратившись из комплимента героине — в радостное удивление партнершей.

Надо сказать, что замысел Грибоедова оказался в исполнении Асенковой несколько измененным: ее Горич не была женщиной, муж которой изнывает у нее под каблуком. Да и сокрушаться по поводу женитьбы Горича на такой очаровательной женщине было как-то странно. Наталья Дмитриевна в исполнении Асенковой пленяла и мужа, и Чацкого, и публику; сатирическая сторона роли несколько меркла в лучах этого женского обаяния.

Оканчивался первый год ее служения театру Жизнь улыбалась ей. Новая квартира на Невском, у Аничкова моста, становилась местом, где охотно собирались молодые люди — студенты, офицеры, актеры, писатели, журналисты. В этом же доме жили Каратыгины, Григорьев, Ф Кони.

Вот как характеризовал Белинский одну из соседних с Асенковой квартир того же третьего этажа того же дома Лопатина, в которой он поселился несколько позднее: «Моя квартира — чистая, опрятная, красивая, светлая, смотрела на меня так приветливо, как будто бы хотела меня от души с чем-то поздравить. Квартира моя высока — в третьем этаже, но в Петербурге квартиры нижних этажей — хлевы и подвалы, а вторых этажей — непомерно дороги. К удобствам моей квартиры принадлежит то, что она светла, окнами на солнце, суха и тепла, а это в Петербурге большая редкость.»

Эти же достоинства дома оказались драгоценны и для Вареньки; да и веселее живется, когда солнце чуть не целый день смотрит тебе в окно и ярко освещает твою комнату с бюро и креслами красного дерева, с этажерками и ширмами в готическом стиле, отражается от большого зеркала в серебряной раме и множеством разноцветных зайчиков пляшет на полках этажерок, среди милых женских пустяков.

Слава Асенковой, разлетевшись по Петербургу в первый же месяц ее поступления в театр, все возрастала. И это дало Александре Егоровне мысль при возобновлении годичного контракта добиваться у театральной дирекции прибавки к жалованью. Она, как обычно, собственной рукой написала за дочь соответствующее прошение, в котором, вместе с заключением на этот раз не годичного, а трехлетнего контракта, просила и о прибавке к жалованью, «которое я большей частью издерживаю на гардероб».

Последствия этого прошения оказались совершенно неожиданными. Контракт с Асенковой дирекция заключила, но в увеличении жалованья решительно отказала. В семье долго гадали о причинах отказа! тем более что молодым актерам обычно жалованье прибавляли, если они делали успехи и получали столь лестные отзывы в печати, какие получала Варвара Асенкова.

О подлинных причинах семья ничего не знала. Они, эти причины, были в завуалированной форме отражены в секретной переписке, которую вело в те дни по этому поводу театральное начальство.

«11 Генваря 1836 г.

Милостивый государь Александр Дмитриевич!

По поданной от актрисы Асенковой м. просьбе (которую при сем прилагаю) Его Превосходительство приказал объявить ей, что ей никакой прибавки сделано быть не может, ибо по собственному отзыву Государя Императора она никаких успехов не сделала.

С совершенным почтением честь имею быть

Р. Зотов

Письмо об Асенковой уничтожь. Директор приказал сослаться на министра, который велел ее оставить на прежнем положении».

Несколько разъяснений:

Александр Дмитриевич — Киреев, управляющий конторой санкт-петербургских театров.

Его превосходительство — директор императорских санкт-петербургских театров Гедеонов.

Р Зотов — заведующий репертуаром петербургской русской драматической труппы.

«Асенкова м.» — Асенкова-меньшая, как в то время часто называли младших членов актерских семей в отличие от старших (иногда, впрочем, применялось и другое их различие: 1-я, 2-я.)

«13 Генваря 1836 г.

Г Инспектору Российской труппы.

Его Превосходительство г Директор приказал объявить ей, что ей никакой прибавки сделано быть не может, ибо господин Министр Императорского Двора заметил, что госпожа Асенкова во все это время никаких успехов не сделала»-.

Приказание директора выполнено в точности.

Актрисе указано на отсутствие у нее успехов.

Вопреки фактам.

Вопреки мнению критики.

Вопреки восторгам тысяч зрителей, которые стремились в Александринский театр именно на Асенкову.

Вопреки здравому смыслу и справедливости.

Просто государь император недоволен. Он даже пожелал скрыть, что решение это исходит от него.

Это похоже на месть из-за угла. Месть — за что? Прямого ответа на этот вопрос не существует Тут можно только догадываться. Догадываться о том, что Асенкова отнеслась к «благосклонности» царя не так, как большинство театральных воспитанниц и молодых актрис. И была за это наказана. Бриллиантовые сережки, небось, получила? Долг платежом красен!

— Вы слышали? — шушукались за кулисами. — Асенковой не прибавили жалованья. Я всегда говорила, что это — дутая фигура.

Асенкова подписала контракт на три года, давая согласие служить «на общем положении».

Гедеонов утвердил этот контракт 20 января.

1836, или прелестный цветок нашей сцены

Новый год Варенька встречала весело — в кругу милых друзей. В восемнадцать лет жизнь часто кажется беззаботной, легкой, безоблачной.

Иногда удавалось урвать время от репетиций и разучивания новых ролей, чтобы покататься в санях по Невскому или набережной. Навстречу неслись возки, кареты, поставленные на полозья, извозчики городские — в армяках, приехавшие на заработки деревенские — в белых нагольных тулупах. На узком цепном Аничковом мосту движение замедлялось, здесь скапливались лошади и повозки, а по бокам, между четырьмя башнями, стояли продавцы мелкого пестрого товара да толпились покупатели, которые заглядывали на лотки или любовались нарядными экипажами. В будках по краям моста немели от неподвижности доблестные стражи, что-то ревностно охранявшие.

Хотелось заглянуть в английский магазин, где ни один предмет не продавался дешевле пяти рублей ассигнациями — какой-нибудь пустяк стоил здесь дороже, чем мешок муки в южных губерниях. Здесь можно было купить все: от писчих перьев до драгоценных камней. А у Ксавье появились новые шляпки! Какая прелесть!

Столицу взбудоражила новость, открылась первая железная дорога! Она связала Петербург с Царским Селом, а вскоре и с Павловском. Экипажи тащит за собой паровая машина. Цена проезда в экипаже первого класса — 5 рублей. «Цепи экипажей» отходят от Петербурга в 12 часов и в 1 час дня…

В Большом театре случился пожар, и началась перестройка театрального здания. Спектакли на сцене Александринского театра шли еще напряженнее. К тому же приближалась масленица — актерская страда. А работать трудно- днем, на репетициях, темно, холодно, вечные сквозняки, так что в легких сценических платьях того и гляди простудишься. Дюр кашляет, но не может остаться в постели: надо работать, семья. А не то — вычтут из жалованья. Негде толком умыться, насос, подававший воду в здание Александринского театра, испорчен. Воду носят ведрами, она холодная как лед. Даже страшно руки в нее окунуть. Но театру до всего этого и дела нет. На сцене ты должна стать королевой, что бы там ни было.

И Варенька Асенкова становилась королевой — в водевиле режиссера Александринского театра Н, Куликова «Царство женщин» Действие водевиля происходит на некоем острове, где установлено женское владычество.

«Над всем этим есть королева или король, как вам угодно, — писали газеты, — самая милая и любезная из всех театральных королев, с золотым шлемом на голове, с улыбкою на устах — маленькая Минерва, кроткая, справедливая, великодушная, которой одно появление возбуждает восторг подданных и рукоплескание зрителей. Царство женщин не падает Может ли оно упасть с такою царицей, как г-жа Асенкова?»

Иногда, как и в прошлом году, доставались ей роли в более весомых пьесах, в комедиях, большей частью переводных. Асенкова сыграла Маргариту в комедии Скриба «Честолюбец». «Игра г-жи Асенковой в скучной комедии Скриба показала, что эта актриса может со временем. занять не последнее место в высокой комедии, которая у нас ежедневно упадает. от недостатка артисток, могущих выдержать такое испытание большой роли в высокой комедии», — писал рецензент.

И снова роли молодых повес, роли с переодеванием: блестящие вицмундиры с эполетами, бархатные плащи, шпаги и шпоры.

Но удивительное дело! — в этих сценических созданиях Асенковой не было и тени пошлости. Водевильный прием становился у нее поводом для увлекательной игры, а примитивный водевильный персонаж поднимался ею до высот поэзии. «По общему признанию трансформация была идеальной, — писал один из биографов, — мужской костюм чрезвычайно шел к стройной фигуре артистки, красивое лицо ее было особенно эффектно под фуражкой или кивером, а вся игра носила характер милой непринужденной шалости».

Обратите внимание: употреблено слово «шалость» Это выражение критика напоминает нам о детском очаровании Асенковой. П. А. Каратыгин удостоверяет, что артистка «умела соединить удивительную грацию и какую-то ей одной свойственную стыдливость». То же самое утверждает и другой современник, указывая, что в мужских ролях Асенкову украшала «стыдливая кокетливость» Ее худенькие формы, гибкость талии, манеры напоминали настоящего мальчика. А другие актрисы в подобных ролях выглядели переодетыми женщинами.

Так в чем же заключалось обаяние Асенковой вообще и ее обаяние в водевиле, в частности? Грациозность? Изящество? Легкость и музыкальность? Этими качествами, необходимыми для исполнения водевильных ролей, обладали многие русские актрисы до и после Асенковой. Внешнее очарование? Красота? Женские чары? И это не могло явиться новостью на русской сцене. Так в чем же дело?

Задавшись этим вопросом, я снова и снова вчитывался в отзывы современников Асенковой, ее восторженных поклонников и мрачных противников.

Старые газеты, журналы, письма, стихи не давали ответа на поставленный вопрос. Но вот однажды, перечитывая книгу замечательного театрального критика и писателя начала нашего века А. Кугеля «Театральные портреты», а именно — его рассказ о Вяльцевой, я с удивлением обнаружил, что такими же поисками по отношению к Вяльцевой, стремлением разгадать загадку ее обаяния и необычайного сценического успеха был захвачен и Кугель. Разница заключалась лишь в том немаловажном обстоятельстве, что Кугель сам не раз слушал Анастасию Вяльцеву Но даже в этом, выгодно отличающемся от моего, положении он не сразу нашел решение. «Я не берусь в точности сказать, что именно представляла собой эта вяльцевская неподражаемость, — писал он в начале своего рассказа, — та печать индивидуальности и, следовательно, неподражаемости, к которой так чутка публика и из-за которой безумствует в своем восхищении».

Тем не менее Кугель делает попытку логически объяснить это очарование и неподражаемость артистки, секрет сумасшедшего успеха, каким сопровождались ее концерты во всех концах России.

Рассматривая, исследуя «дешевенькие, как десятикопеечный ситчик, песенки» Анастасии Вяльцевой, Кугель подчеркивает их низкий литературный, художественный уровень. Он говорит об удивительно куцых словах этих песенок, русских и цыганских, — они никогда не удерживались в памяти слушателей, зато безошибочно сохранялся мотив. «Безразличная ненужность слов — вот что самое замечательное. Они входят вместе с простеньким мотивом, потом уходят, и когда их начинает будить воспоминание, то всплывает скорее какое-то ощущение, нежели сознательное понятие».

Разумеется, здесь не следует делать прямых сопоставлений со сценическим обликом Асенковой и характером ее ролей. Хотя многие ее водевильные куплеты безусловно отличались «безразличной ненужностью слов». Важно другое, главное: и в песнях Вяльцевой, и в сценических триумфах Асенковой зрители получали скорее некое ощущение. Это ощущение — в обоих случаях — состояло в том, что их искусство будило в людях нечто детское, глубоко запрятанное, полузабытое, оно вовлекало человека в игру, в игру с очаровательной партнершей. И как- то вдруг получалось, что детская непосредственность той, что затевала эту веселую или немного грустную игру, передавалась и всем ее участникам.

Все это особенно относится к Асенковой.

Асенкова появилась на сцене резвящимся ребенком, который даже в самых фривольных и рискованных водевильных куплетах не утрачивал своей детской наивности и чистоты. Именно это поражало и восхищало. Детскость, наивность, чистота исключали налет пошлости, изгоняли ее, и то, что обычно являлось на подмостках императорского театра в несколько засаленной одежде, грубо перешитой с французского на русский лад, по мановению юной волшебницы обращалось в прекрасное, поэтичное, даже возвышенное, облекалось в наряд Золушки или доброй феи и приобретало тем самым новое, небывалое качество. Эти высокие достоинства Асенковой, ее сценического облика и обаяния отнюдь не были какими-то «очищенными», бесплотными, неземными. Но в них жили и детская простота, и детское несовершенство. И это только усиливало, подчеркивало очарование актрисы.

«В сущности, мы хотим быть, как дети, особенно когда поем и танцуем или когда слушаем пение и смотрим танцы… — пишет Кугель. — Строгие ценители и специалисты укоряют нас за это, но мы по вяльцевски отвечаем: «ах, да пускай свет осуждает!»- и все-таки идем на приманку Это от несовершенства вашего, — говорят нам. Может быть. Но возможно и то, что если бы не было наших несовершенств, тоска давно бы окутала землю покровом холодной нирваны».

«Восхищенное дитя выпорхнуло на сцену», — напишет после смерти Асенковой критик.

Это будет сказано удивительно точно.

Восхищенное дитя способно что-то делать прекрасно, что-то не слишком искусно. Но какой смысл негодовать на это?

9 февраля заканчивалась масленица. Асенкова снова играла юнкера Лелева в «Гусарской стоянке», снова звала зрителей в именье, где остановился гусарский полк и где юный Лелев проказничает и нежничает с дамами. Асенкова пьянила всех, кто ее видел в этой роли, как молодое вино, обостряющее чувство радости жизни. Она распевала куплеты, присоединиться к несложной морали которых хотелось многим:

Жизнь летит на почтовых,

Пусть живущие не плачут,

А к веселью хоть на миг

И пешком идут и скачут

В тот же вечер Асенкова сыграла воспитанницу в другом водевиле — «Бабушкины попугаи» Ее много вызывали. Она выходила на поклоны усталая, измученная масленичной страдой, с головной болью от постоянно чадящих ламп. Ее знобило. И когда отгремели аплодисменты и в последний раз закрылся занавес, она медленно побрела к себе в уборную переодеваться.

К концу февраля она почувствовала себя хуже и слегла. По общему мнению, она простудилась. Появился кашель. Она пила горячее молоко и, сидя в кресле у окна, смотрела на повозки, которые разбрызгивали на Невском жидкий серый снег, на людей, спешивших укрыться от пронизывающего ветра. Когда кашель отпускал, она брала тетрадку с новой ролью и принималась ее учить. Это была роль Марьи Антоновны в новой комедии господина Гоголя «Ревизор».

10 апреля ей исполнилось девятнадцать. Домашние устроили ей праздник, надарили подарков. Варенька поправлялась. И снова становилась веселой, жизнерадостной, неутомимой. Через несколько дней газета «Северная пчела» сделала ей подарок и от себя, назвав ее «прелестным цветком нашей сцены» «Г-жа Асенкова, юная, прекрасная, заманчивая, фантастическая: она и юнкер, и офицер, и паж, и милая девушка, везде очаровательная. С ее талантом, красотою и любовью к искусству она легко может достигнуть совершенства».

Она сделала к нему еще один шаг, когда получила роль Марьи Антоновны.

Первое представление «Ревизора» состоялось на сцене Александринского театра 19 апреля 1836 года, и день этот стал памятной вехой русского театра. Спектакль вызвал негодование партера Александринского театра, а самого автора поверг в жесточайший приступ меланхолии, тоски, разочарования и депрессии. Велико испытание для писателя — быть непонятым своими современниками. Но Гоголь заблуждался в своем отчаянии. Некоторые его современники прекрасно поняли смысл и значение «Ревизора», его оглушающую силу разоблачения, его горестный смех сквозь слезы. «Страшной исповедью современной России» назвал комедию Герцен.

Итак, 19 апреля 1836 года мнения публики Александринского театра резко разделились. Восторженные отзывы заглушались бранью, негодующими репликами тех, кто воспринял комедию как клевету на русское общество. Разгромную рецензию на постановку «Ревизора» напечатал Фаддей Булгарин. В этой статье он между прочим писал: «Г-жи Сосницкая и Асенкова сделали более автора в своих ролях» Этот отзыв звучит сегодня странно. Косвенно перекликаются с ним самые первые реплики гоголевского «Театрального разъезда», написанного вскоре после премьеры «Ревизора» и посвященного этой премьере:

Первый comme il faut. Хорошо, если полиция не далеко отогнала мою карету Как зовут эту молоденькую актрису, ты не знаешь?

Второй comme il faut. Нет, а очень недурна.

Первый comme il faut. Да, недурна; но все чего-то еще нет.

Эти реплики открывают у Гоголя высказывания зрителей о просмотренной только что комедии. И имеется в этих репликах в виду, по всей вероятности, Асенкова.

К сожалению, мы не располагаем никакими серьезными отзывами об игре Асенковой в роли Марьи Антоновны, дочери городничего. Однако некоторые соображения по этому поводу можно высказать.

Гоголю, глубоко разочарованному постановкой, понравился один лишь Сосницкий, игравший роль городничего. Особенно раздосадовал автора Дюр в роли Хлестакова. Гоголь писал, что Дюр играет Хлестакова «обыкновенным вралем», «водевильным шалуном». По отношению к Дюру Гоголь был, вероятно, прав. Что же касается Асенковой, то здесь дело обстоит сложнее.

Известно из целого ряда актерских воспоминаний, что Асенкова всегда настойчиво просила совета у старших товарищей по сцене, и не только не чуралась такого рода обращений, но, напротив, ввела их в систему Особенно часто, несомненно, обращалась она к Ивану Ивановичу Сосницкому, своему главному и постоянному наставнику, художнику, усилиям которого она, как ей казалось, целиком была обязана своими успехами на сцене. Обратиться к Ивану Ивановичу в данном случае было тем более естественно, что играл он в спектакле одну из центральных ролей. Сосницкий всегда находился рядом и мог — и наверняка делал это — помочь своей ученице ценным советом.

А ведь именно Сосницкий снискал одобрение Гоголя. «. С публикою, кажется, совершенно примирил «Ревизора» городничий, — писал Гоголь. — В этом я был уверен и прежде, ибо знал, что для таланта, каков у Сосницкого, ничего не могло остаться необъясненным в этой роли. Я рад, по крайней мере, что доставил ему возможность выказать во всей ширине талант свой.» Работая над ролью городничего, Сосницкий близко познакомился и подружился с драматургом, не раз беседовал с ним о постановке и, что особенно важно для нас, в немалой степени принял на себя обязанности и труд режиссера, причем не только в процессе подготовки петербургского спектакля, но сразу же вслед за тем и московского — на сцене Малого театра (премьера «Ревизора» в Малом театре состоялась 25 мая того же года) Гоголь как-то даже попросил Сосницкого сыграть Хлестакова, чтобы показать актерам, что представляет собой этот характер.

Совершенно логично предположить, что Сосницкий, глубоко проникший в замысел драматурга, передал Асенковой свое понимание пьесы и роли и стремился наставить ее на правильный путь. Надо думать, у него хватило вкуса, знания сцены и драматургии, чтобы объяснить Асенковой, что «Ревизор» — не водевиль, а нечто гораздо более серьезное и глубокое.

Все это тем более вероятно, что роль Анны Андреевны играла в том спектакле жена Сосницкого, и дать несколько добрых советов обеим своим партнершам, которых Иван Иванович сердечно любил, было естественно.

Сосницкий находился в те годы в расцвете своего актерского, педагогического, да в какой-то мере и режиссерского дарования, и не случайно понравился Гоголю, потрафить которому в момент тяжелого разочарования было нелегко.

Из всего сказанного позволительно и логично сделать предположение, что Асенкова играла Марью Антоновну не поверхностно, не водевильно — глубже и вдумчивее. Нет оснований сомневаться в том, что Сосницкий позаботился об этом.

Летом семья Асенковых перебралась на дачу Спектакли продолжались — теперь чаще на придворных сценах Петергофа и Павловска. Природа дарила Вареньке свежесть парков, тишину, относительный покой, новые, радостные впечатления. Тем летом к Асенковым на дачу приезжали знакомые с ними художники Карл Павлович Брюллов и Федор Григорьевич Солнцев. Может быть, кто-нибудь из них рисовал тогда Вареньку?

Осенью состоялось открытие после перестройки Большого театра. В первый торжественный вечер показали постановку оперы Глинки «Жизнь за царя» И снова начался трудный сезон обоих театров, снова комедии и водевили увлекали петербургских любителей театра именами Асенковой и Дюра.

Казалось, все идет хорошо.

1837, или эсмеральда

1837 год.

Январь.

Грамотная и полуграмотная Россия сжалась от горя и гнева.

Убит Пушкин.

«Солнце нашей Поэзии закатилось! Пушкин скончался, скончался во цвете лет, в средине своего великого поприща! Более говорить о сем не имеем силы, да и не нужно; всякое Русское сердце знает всю цену этой невозвратимой потери, и всякое Русское сердце будет растерзано. Пушкин! наш поэт! наша радость, наша народная слава!. Неужли в самом деле нет уже у нас Пушкина? К этой мысли нельзя привыкнуть!

29 января, 2 ч. 45 м. пополудни»

Это написал Владимир Одоевский.

Вместе с Пушкиным уходило поколение свободолюбивых людей, воспитанных в Лицее и не в Лицее, офицеров и поэтов, интеллигентов, бунтарей, которые впервые попытались принести стране и народу освобождение.

Вместе с ним умирала эпоха, эпоха двадцатых и тридцатых годов, пушкинская эпоха, — мрачный и блестящий памятник русской истории. Она дала нам, кроме пушкинских, шедевры отечественной словесности: «Горе от ума», «Ревизора», басни Крылова, стихи Кольцова…

Холодный придворный и чиновный Петербург остался. Его знамя — по-прежнему зеленое сукно гигантских канцелярских столов. Его пафос неизменно — дело, исходящее и входящее. Подметное письмо. Донос. Кляуза. Его воля — это воля одного человека, первого вельможи, первого кавалера империи- Николая I. И все — от войны до туалета водевильной актрисы, от международного документа до чужого интимного письма — все подчинено его желанию, его компетенции, его настроению. Он не признает тайн: ни в кабинете поэта, ни за кулисами театра, ни в редакции журнала, ни в чужой спальне. Он вездесущ и всемогущ. Он, государь император всероссийский.

А вместе с придворным и чиновным Петербургом осталась и сплетня. Клевета. Травля, не насытившаяся своей великой жертвой — Пушкиным. Паутина, сотканная из шепота клеветников и ничтожных завистников, из прозрачных намеков и густой, непроходимой глупости. Все это темное, нечистое, клейкое льется под ноги тех, кто хочет и способен воспарить над приземленностью обыденной жизни, кто создан из другого материала — таланта и вдохновения. Этим не прощается ничего. Ни творческий успех, ни творческое поражение. Ни дерзость, ни скромность. Ни одобрение высших сфер, ни их порицание. Ничего. Они обречены заранее — едва что- то задумав, едва поняв, в чем состоит их высокое назначение. Клевете и сплетне требуется пища — много пищи, по возможности свежей. Нужен свет, который можно гасить, нужны мечты, которые можно осмеивать и обескрыливать.

Зима затянулась. В коридорах Александринского театра ходит сквозной ветер, насос для подачи воды по-прежнему не исправен. Механик Пинкертон, служащий при конторе петербургских театров, приносит в контору рапорт, предлагая устроить паровую машину для снабжения театра водой. Рапорт ложится на зеленое сукно. Пусть полежит Ничего.

У Асенковой каждую неделю новые роли. Но это не значит, что сыгранные прежде навсегда уходят в небытие. Некоторые, пользующиеся особенным успехом, остаются в репертуаре надолго.

В январе при входе в театр стал продаваться отпечатанный отдельной книжкой водевиль Кони «Девушка-гусар»; название ассоциировалось с Асенковой. «При водевиле должен был раздаваться портрет В. Н. Асенковой, которая так прелестно играет роль Габриели, — писали газеты. — Портрет писан молодым художником Скотти, очень похож, но не поспел к сроку Впрочем, его скоро получат многочисленные почитатели таланта г-жи Асенковой..»

Однако на горизонте того неба, под которым жила и отдавала себя искусству Варвара Асенкова, начали появляться облака. В строках газетных рецензий зазвучали новые интонации. Вот как писала в мае 1837 года о водевиле «Гусарская стоянка» газета «Литературные прибавления к „Русскому инвалиду”»-

«Публике особенно нравится здесь г-жа Асенкова м., которая в белом кителе юнкера Лелева отбивает у своих начальников, поручика и корнета, всех женщин, за коими им вздумается приволокнуться. Но сказав: публике нравится здесь г-жа Асенкова, мы выразились относительно слабо: есть часть публики, особенно в креслах, которая приходит в восторг от этой артистки, не дает ей произнести слова без того, чтобы не загреметь рукоплесканиями, заставляет ее повторять каждый куплет, как бы он плох ни был, забывает иногда при ней даже первостепенные таланты нашей сцены и видит только ее одну Мы помним: на прошлой масленице давали «Фигаро»; г. Сосницкий был по обыкновению так хорош, как только мог бы желать сам Бомарше, — и что же? По окончании пьесы раздался крик: «Асенкову!» — и г-жа Асенкова, игравшая ничтожную роль пажа в мужском платье, — заметьте это! — была вызвана прежде; а о Сосницком вспомнили уже после Асенковой. Это уже слишком! Где же уважение к истинному высокому таланту? Бесспорно, г-жа Асенкова часто бывает мила, резва, но предпочитать ее Сосницкому, приходить от нее в фурор — право, грех. Всему должна быть мера».

Это — далекий гром. Еще не гроза.

Рецензент сердится и готов даже рассорить Асенкову с Сосницким, хотя широко известно, что их связывает тесная дружба, рецензент не прочь принизить Асенкову, хотя сам же говорит, что играла она ничтожную роль пажа.

Эта рецензия, как и многие другие, мало что дающие для выяснения вопроса, как же играла Асенкова ту или иную роль, может быть, не стоила бы даже упоминания, если бы не то обстоятельство, что подобный отклик в прессе, как правило, вызывал контротклик в другой газете. И ради утверждения собственной позиции, точнее — ради уничижения позиции противника, газеты не щадили тех, кто оказывался в эпицентре перепалки.

Во второй половине мая 1837 года Николай I вызвал к себе министра двора князя Волконского.

— Я посмотрел присланный вами репертуар, — сказал Николай. — В бенефис Каратыгиной идет «Эсмеральда». Это инсценировка Гюго?

— Да, ваше величество!

— Это роман о революции.

— Но, ваше величество.

— «Эсмеральду» необходимо из репертуара исключить. И вообще, князь, передай Гедеонову все пьесы, переводимые с французского, должны быть представлены мне. Я уже говорил ему об этом.

— Их ставится очень много, ваше величество, боюсь, вы не сможете утруждать себя в такой степени, чтобы просматривать все. Интересы государства требуют вашего внимания на более важном поприще народного процветания.

— Как видишь, князь, стоит мне некоторое время не следить за репертуаром — и на сцену готовят пьесу, в которой имеется призыв к революции. А это, знаешь ли, противоречит интересам государственным.

— Но ведь там действие происходит в Париже, если я не ошибаюсь, да к тому же бунтовщики несут наказание.

— Революция всюду революция. Она может передаваться и в виде намеков. Разве нельзя обойтись без этого?

«23 мая 1837 года.

.Государь Император, усмотрев из репертуара, что в бенефис актрисы Каратыгиной назначена пьеса Эсмеральда, высочайше повелеть соизволил оную не давать, а вместе с тем подтвердить, чтобы все переводимые с французского языка пьесы сего рода, прежде постановки оных на сцену, представлены были через меня Его Величеству.

Министр Императорского двора князь Волконский»

Однако в разговоре с царем министр двора проявил неосведомленность.

Роман Гюго «Собор Парижской богоматери» вышел из печати в начале 1831 года и сразу же породил множество инсценировок, одну из которых сделал сам автор романа. Очень скоро роман оказался в Петербурге — им зачитывались. Актриса петербургской немецкой труппы Шарлотта Бирг-Пфейфер написала на его основе пьесу, которая в 1835 году под названием «Парижский звонарь» была поставлена Санкт-Петербургским немецким театром.

После премьеры в немецком театре Бирг-Пфейфер передала свою пьесу для перевода на русский язык супругам Каратыгиным. Александра Михайловна Каратыгина перевела пьесу с некоторыми изменениями и назвала ее «Эсмеральда, или Четыре рода любви» — драма в пяти действиях с прологом.

Не предвидя вмешательства царя, цензура похозяйничала, сначала — в немецкой пьесе «Парижский звонарь», потом — в переводе Каратыгиной.

Все это, вместе взятое, привело к тому, что Гюго, надо думать, вообще не узнал бы своего детища. Вот только несколько примеров тех превращений, каким подверглись главные персонажи романа.

Феб — в романе Гюго:

— Послушайте, моя дорогая Симиляр. Эсмеральда. Простите, но у вас такое басурманское имя. Пусть этот долговязый дьявол Нептун подденет меня на свои вилы, если я не сделаю вас счастливейшей женщиной. У нас будет где-нибудь хорошенькая маленькая квартирка. Я заставлю моих стрелков гарцевать под вашими окнами.

Эсмеральда отвечает ему

–. Плясунья венчается с офицером! Да я с ума сошла! Нет, Феб, нет, я буду твоей любовницей, твоей игрушкой, твоей забавой, всем, чем ты пожелаешь. Ведь я для того и создана. Пусть я буду опозорена, запятнана, унижена, что мне до этого? Зато любима! Я буду самой гордой, самой счастливой из женщин!

А вот тот же диалог в онемеченном варианте, сделанном для представления на сцене Александринского театра.

Феб:

— Я приехал сюда, чтобы вступить в службу герцога, и вдруг увидел тебя! Тогда я забыл все! Эсмеральда, мы убежим отсюда нынешней ночью. Я увезу тебя в Германию. Император принимает людей всех наций — можно служить с честью везде.

Эсмеральда:

— Мне быть твоей женой, мне, бедной цыганке, бессемейной, без отца и матери! Ах, если бы ты принял меня в служанки, я бы! следовала за тобой на край земли — я бы служила тебе, как верная собака, которая лижет ноги своего господина, — и счастлива! И быть твоей Женой, мой благородный, прекрасный рыцарь, мой защитник, мой супруг! Ах, вези меня туда.

Вместо хорошенькой квартирки со стрелками, гарцующими под окнами, — Германия с императором, который «принимает людей всех наций» Вместо фата — благородный рыцарь. Вместо страстной самозабвенной девушки — трогательная и до гроба верная возлюбленная. «Но боже мой, боже мой! — воскликнет в связи с более поздней постановкой этой же пьесы А. Григорьев. — Что же такое Бирг-Пфейфер сделала из дивной поэмы Гюго? Зачем она изменила ничтожного Фебюса в героя добродетели? Зачем она испортила своею сентиментальностью ветреную, беззаботную Эсмеральду, девственную Эсмеральду, маленькую Эсмеральду?.»

Получив письмо министра двора, Гедеонов удивился. Что произошло? Почему нельзя ставить невинную немецкую переделку романа, переведенную на русский язык и сильно причесанную цензурой?

Гедеонов был человеком темным и грубым, да к тому же, по свидетельству режиссера Александринского театра Куликова, ничего не читавшим, кроме театральных рецензий. Русскую литературу знал он слабо, а иностранную и вовсе не знал. Но на этот раз пришлось попотеть над источниками. В результате этой работы Гедеонов составил следующее письмо министру двора-для передачи царю. В нем содержатся объяснения того, почему пьеса допущена им на императорскую сцену.

«1) Действие происходит не в Париже, а в Антверпене, не при Лудовике XI, а при Герцоге, которого имя не упоминается.

2) Вместо Собора Notre Dame de Pari декорация представляет Антверпенский магистрат, куда скрывается Эсмеральда.

3) Вместо духовного лица сделано светское — Синдик.

4) Фебус, по роману развратный молодой человек, заменен нравственным и платонически влюбленным женихом.

5) Возмущений на сцене никаких не представляется. В 4-м действии говорят о намерении цыган освободить Эсмеральду из магистрата, в котором она находится не по распоряжениям правительства, но вследствие похищения ее Квазимодом.

6) Окончание пиэсы благополучное, Эсмеральда прощена и порок в лице Синдика Клода Фролло наказан.

Вообще в пиэсе и в разговоре действующих лиц соблюдено должное приличие, сообразное с духом русского театра».

Прочитав сей отчет, Николай начертал резолюцию:

«Ежели так, то препятствий нет, ибо не та пьеса, а только имя то же».

В такой-то редакции «Эсмеральды» и предстояло выступить Асенковой. После множества водевильных и комических ролей ей досталась роль драматическая, то есть нечто совершенно новое. И Асенкова с трепетом принялась ее учить. Обратите внимание: 24 мая император разрешил ставить пьесу, а премьера состоялась 31 мая. Таким образом, на подготовку спектакля имелось никак не более недели — и ставился не какой-нибудь одноактный водевиль, а пятиактная драма! Из этого вполне для того времени обычного обстоятельства можно составить себе представление, с каким напряжением работали актеры, и в частности Асенкова. А репетиции в костюмах и вовсе не полагалось, костюмы артисты получали за час до открытия занавеса, на премьере.

Асенкова в эти дни подготовки «Эсмеральды» ежедневно ездила к Александре Михайловне Колосовой-Каратыгиной — вместе проходили трудную и непривычную для молодой артистки роль.

В Александринском театре не много служило актеров, свободных от закулисной зависти, злобы, стремления что-то выиграть за счет товарища. Среди них, несомненно, следует назвать Ивана Ивановича Сосницкого и Александру Михайловну Каратыгину С нею-то и занималась Асенкова, пользуясь ее добрыми советами, опытом, знанием сцены. Как и Асенкова-мать, Александра Михайловна была ученицей Шаховского и переиграла множество ролей в трагедиях, романтических драмах и мелодрамах. Александра Михайловна, будучи старше Вари на пятнадцать лет, принадлежала к другому актерскому поколению, находилась уже на закате своей славы и вполне могла бы испытывать обычную театральную ревность к молодой и очаровательной Асенковой. Но Каратыгина не знала подобных «традиционных» эмоций и охотно помогала ей чем могла. Помощь эта оказывалась для Асенковой неоценимой, как и уроки старого друга Ивана Ивановича.

Варваре Асенковой предстояло перейти на новое амплуа. Ей, правда, и прежде приходилось изредка играть случайные роли в пьесах драматического характера (переводная драма «Отцовское проклятие», драма К. А. Бахтурина «Козьма Рощин, рязанский разбойник»). Но роль Эсмеральды явилась большим и серьезным экзаменом на новом для нее поприще.

Занавес открыл зрителям огромную площадь, на которой шумела и волновалась толпа. Неожиданно крики и говор смолкли.

— Тише, тише вы, ревуны, вот идет Эсмеральда.

— Эсмеральда? Тише, смирно, место! Эсмеральда! Эсмеральда!

— Примечай, вот идет маленькая ведьма.

Толпа расступилась, и в образовавшемся проходе появилась цыганка с барабаном и цитрой.

Она одета в пунцовый шерстяной тюник, разрезанный на левой стороне и вышитый разноцветными шнурками. Под ним — платье до колен, из золотой материи с цветным бордюром. На ногах — красные полусапожки, над ними — золотые кольца. На голых руках — тоже золотые браслеты. Волосы заплетены в четыре косы с бантами на концах. На голове — золотой обруч и в нем — большой зеленый камень. На шее — коралловые бусы и мешочек, в котором спрятан ее маленький детский башмачок; по этому башмачку должна узнать ее мать, с которой Эсмеральда давно разлучена.

Эсмеральда берет цитру и начинает петь:

Где струятся ручьи

Вдоль лугов ароматных,

Где поют соловьи

На деревьях гранатных,

Где гитары звучат

За решеткой железной -

Мы в страну серенад

Полетим, мой любезный!

Улыбнувшись слушавшим ее людям, Эсмеральда — Асенкова берет тамбурин и начинает танцевать фанданго.

Феб. Как хороша она! Божественное созданье!

Эта первая реплика Феба перекликалась с эпитетами, которыми награждала Асенкову печать. Но дело было, разумеется, не только и не столько в том, что Асенкова в роли и костюме Эсмеральды выглядела «божественно» Главное для самой артистки и для театра состояло в том, что молодая и, как до сих пор считалось, водевильная артистка переходила на роли драматические, где необходимо постижение высоких и сильных чувств, больших страстей, глубоких переживаний. И Асенкова, воплотив образ нежной, благородной и сильно чувствующей девушки, сделала в этом направлении первый, но несомненно успешный шаг. За поворотом дороги возникали новые роли, роли драматические и трагические, в которых Асенковой предстояло исторгать уже не смех, а горячие слезы потрясения и сочувствия.

В. Н. Асенкова и И. И. Сосницкий. Сцена из водевиля. И. Орлова «Гусарская стоянка, или Плата тою же монетою»

В. Н. Асенкова, Н. И. Куликов и А. Е. Мартынов. Сцена из водевиля Ф А. Кони «Деловой человек, или Дело в шляпе»

В. Н. Асенкова. Портрет Г Гампельна

В. Н. Асенкова в неизвестной роли

В. Н. Асенкова. Портрет И. И. (?) Алексеева

Сцена из первой постановки «Ревизора» Рисунок И. И. Сосницкого

Разъезд у Александринского театра. 1830-е гг

В. Н. Асенкова в роли Эсмеральды. Акварель В. И. Гау

Н. В. Самойлова

Фрагменты письма В. Н. Асенковой «брату Сашеньке»

Н. О. Дюр. Портрет работы неизвестного художника

Сцена из спектакля «Параша-Сибирячка» (драма Н. И. Полевого)

Надгробие В. Н. Асенковой в Александро-Невской лавре

М. Г Савина. 1871

Новонайденный портрет В. Н. Асенковой. Акварель В. И. Гау

В этом сезоне «Эсмеральда» заняла по количеству представлений первое место среди всех остальных пьес.

Почему в роли Эсмеральды Асенкова так поразила и тронула зрителей? Думается, ответ — в совпадении роли с человеческими, женскими чертами артистки; переплавленные талантом, они способствовали созданию законченного сценического образа.

Свидетельства современников об игре Асенковой в этой роли, как обычно, содержат более восклицаний и пересказа сюжета, нежели серьезного, конкретного анализа. Приходится самим пробиваться сквозь толщу времени, напрягая воображение, снова и снова вчитываясь в скупые свидетельства тех не позаботившихся о нас зрителей, которые имели счастье видеть Асенкову.

Вглядитесь в портрет Асенковой в роли Эсмеральды, сделанный художником Гау. Есть в этом лице что-то нежное, немного даже детское, простодушное. И во всем облике — девичья беззащитность.

Эти качества не Слишком гармонировали С образом Эсмеральды в романе Гюго, для которого потребовалось бы больше страстности и силы (и кто знает, нашла ли бы их в себе артистка) Но для пьесы, поставленной на петербургской сцене, асенковская Эсмеральда подходила идеально. Артистка создавала образ слабой и беззащитной девушки, которая должна вызвать острое сочувствие зала. И сочувствие это возникало у публики с редким единодушием.

«Литературные прибавления к „Русскому инвалиду”», снова раздраженные потоком похвал, какой обрушили на артистку газеты, выступили с холодным, недоброжелательным и, главное, бездоказательным разбором новой работы Асенковой. Следует отдать должное: редактор газеты Краевский был человеком неглупым. Он понял, что подвергнутая им же организованной критике за роли в легких комедиях и водевилях, которые, в действительности, были ее коньком, Асенкова пытается перейти на новое амплуа, попробовать свои силы в драматических ролях. И тогда Краевский написал так: «. г Асенкова, столь мило играющая роли наивных девушек в водевилях, не могла исполнить довольно трудную роль Эсмеральды. Это доказывает только, что сценический талант не может быть годен для всех амплуа и что артистам водевильным не всегда бывает возможно браться за роли в драмах серьезных.»

Это выступление дало новую пищу завистникам и злопыхателям

— Читали? — говорили закадычные подруги. — Асенкову-то как расчехвостили в газете? Я и то говорю: куда ей драматические роли играть! Пусть бы распевала свои куплеты!

— А теперь, говорят, с нею контракт продлевать не станут, — вторила другая подружка, произнося это ровно настолько громко, чтобы слышали проходящие по коридору артисты и служители театра. — Куда же она, бедная, денется?

Асенковой немедленно передавали все эти разговоры. Трагическим шепотом упоминалось даже имя самого министра, который якобы лично известил всех заинтересованных лиц о том, что контракта с Асенковой продлевать не будут

— Да что же это делается, — восклицала Александра Егоровна, — и чего же они от тебя хотят? Кому ты мешаешь?

— Неужели же я стала бы мешать кому-нибудь? С какой это стати? Мне своего дела хватает, и чужих ролей я ни у кого не отнимаю.

— Нельзя, Варенька, быть такой безответной. В театре надо уметь за себя постоять. Иначе съедят тебя, уничтожат.

Варенька плакала, и Оля утешала ее как умела. Чем она могла помочь сестре?

«Однажды приехала она ко мне встревоженная слухом, что дирекция не возобновит с ней контракта по приказанию министра двора, — писала Александра Михайловна Каратыгина. — Просила меня узнать причину тому и если можно заступиться за нее. Князь 11. М. Волконский. всегда особенно благоволил ко мне, а потому я смело отправилась к нему На вопросы мои князь отвечал, что Асенкова не делает никаких успехов и годится только на мужские водевильные роли. Я вызвалась доказать князю противное, пригласив его приехать в бенефис мой посмотреть игру Асенковой в «Эсмеральде», драме, переведенной мною с немецкого, с оригинала, присланного мне самою сочинительницей г-жою Бирг-Пфейфер, заимствовав сюжет из недавно появившегося романа. В этой пьесе Асенкова, долго проходившая со мной роль Эсмеральды, сыграла ее с неподдельным чувством. Сцена ее в темнице с Клодом Фролло доказала, что у нее есть несомненное дарование. Все предубеждения министра были побеждены, и Асенкова осталась на сцене.»

Это — драматический для Варвары Николаевны Асенковой документ.

Еще раз подтвердилось, что злонамеренные слухи и злокозненные факты состоят в неразрывном единстве. Одно порождает другое — в обоих направлениях. К тому же, возможно, мнение министра, при полном незнании подлинного положения вещей, опять основывалось на высочайшем мнении. А оно снова оказалось не в пользу Асенковой.

Лето 1837 года выдалось для Асенковой напряженным, утомительным. За два с половиной летних месяца ей пришлось выступить в пятидесяти трех спектаклях, из которых двадцать шесть возобновлялись после длительного перерыва, а девятнадцать были новыми постановками. Две премьеры в неделю, не считая возобновляемых и полузабытых постановок! Какие силы, какие нервы надо иметь для такой работы! И какое здоровье! Его у Вареньки не хватало. Она уставала до изнеможения, приезжала домой, падала на диван. А тут по городской почте приносили какое-нибудь анонимное письмо с карикатурой или пасквилем, где говорилось, что Асенкова — любовница некоей очень высокой особы и лишь за это еще держится на сцене и получает роли. Безымянные рисовальщики изощрялись, изображая ее в непристойном виде. Оля плакала и иногда не показывала сестре этих писем.

Не меньше досаждали Вареньке и многочисленные поклонники, которые, не находя у нее поддержки и поощрения, распалялись все больше и пускались во все тяжкие, чтобы приволокнуться за нею. Молодой, начинающий драматург Виктор Дьяченко переоделся сбитенщиком, проник со своим товаром за кулисы театра и там отыскал Асенкову, к неописуемому восторгу окружающих. Для других это был бесплатный спектакль. Для Асенковой — утомительная, докучливая забота. Она никак не могла взять в толк: почему должна она дарить своим вниманием людей, которые ей не нравились и не вызывали у нее ни малейшего интереса? С такой же логикой подходила она, насколько можно понять сегодня, и к царю. Но если с ее холодностью и равнодушием не желали мириться молодые офицеры и всякого рода случайные кавалеры из «общества», то тем менее желал мириться с этим государь император.

Способы уколоть ее изыскивались всевозможные. «Недотрога» «Бездарная» «Незаконнорожденная» Это последнее, наиболее серьезное по тому времени «обвинение» не слишком шокировало большинство тех подлинных любителей и ценителей театрального искусства, которые, сидя в креслах Большого или Александринского театра, забывали обо всем на свете, когда Асенкова появлялась в какой-нибудь новой роли. Но «незаконное» появление Асенковой на свет тревожило некоторых «ближайших подруг», болезненно воспринималось иными поклонниками таланта, которые соглашались признать превосходство над собой Варвары Асенковой на сценических подмостках, но никак не желали считать ее человеком, равным им в жизни, на Невском проспекте, в Летнем саду, даже в ее собственном доме, где они, случалось, охотно ели и пили. Тупые и злобные обывательские уколы ранили сердце.

Только один раз визит поклонника доставил ей подлинную спокойную радость. Это случилось, когда один из ее знакомых, некто Рокотов, привел к ней сына, подростка (будущего актера В. Рокотова). Каждый раз, когда давали «Эсмеральду», он просил отвести его в театр, и в тишине и полумраке ложи с замиранием сердца следил за любимой артисткой, которая казалось ему «чем-то неземным, божественным» — он невольно повторял слова Феба.

И вот однажды отец решил сделать сыну сюрприз и повез его к Варваре Николаевне, в ее квартиру на Невском проспекте. Мальчика провели в будуар артистки, где лежал большой ковер, а на столиках и этажерках стояло множество самых удивительных вещей.

Дверь отворилась, и вошла Асенкова — высокая, стройная, черноволосая, в белом капоте, опоясанном голубым шнуром с кистями: голубой цвет, похожий на цвет ее глаз, очень шел ей. Мальчик, испуганно вытянувшись, поклонился.

— Вот и отлично, что выдумали привести тебя ко мне, я давно ждала тебя, мой маленький поклонник!.

Она усадила мальчика На мягкий диван и принялась угощать шоколадом, бисквитами, пирожными и конфетами.

Увы, она торопилась в театр. Она всегда торопилась. У нее совсем не было свободного времени для себя.

— Чтобы ты помнил меня долго, — сказала Варвара Николаевна на прощанье, — выбери себе какую-нибудь безделушку на память.

Он выбрал серебряную фигурку гусара.

Эта фигурка, оставшаяся у актера как драгоценная реликвия, в известной степени олицетворяет саму Асенкову с ее излюбленными ролями.

Среди возобновленных спектаклей Александринский театр поставил тем летом водевиль П. Каратыгина «Знакомые незнакомцы». В первой постановке водевиля Асенкова не участвовала. Поэтому возобновление явилось для нее премьерой, еще одной премьерой в ряду многих других. Ей досталась единственная женская, но отнюдь не главная в водевиле роль молодой девушки Лизы, дочери Палубина, «отставного штурмана, станционного смотрителя» Лиза, как водится, влюблена в молодого человека, в данном случае — в канцеляриста Черемухина, и пользуется взаимностью. Однако — и это тоже как водится во всяком водевиле — на пути к счастью молодых влюбленных ожидают всевозможные препятствия и приключения.

«Здравствуйте, старые «Знакомые незнакомцы»! — писал Федор Кони. — Добро пожаловать! Как мы вам рады! Куплеты ваши так же полны ума и соли, как и в старину! Вы русские в душе и по характеру можете быть забавны, шутливы и остроумны без пошлых каламбуров, без плоских выходок, какими украшаются некоторые ваши собратья- галломаны, одетые в русскую сермягу или немецкий фрак! Вы доказываете вопреки иным московским производителям, что у нас на Руси может существовать водевиль, то есть веселая маленькая комедия с эпиграммами, так же как и во Франции, и что для этого не нужно выставлять ни дураков, ни глупых помещиков, ни отвратительно пьяных лакеев, ни дурных, неправильных французских фраз. Зато вам нигде и никогда не шикают, а принимают всегда с распростертыми объятиями и с искренним удовольствием. Мы помним, как вы нас забавляли с незабвенным Рязанцевым, Щепкиным и Живокини. Теперь вы нас снова порадовали своим появлением и вывели нам чудесного Сосницкого, веселого Дюра и милую, наивную Асенкову».

Водевили в репертуаре Асенковой начали перемежаться пьесами драматического характера. Тем удивительнее звучит первое из писем Вареньки Асенковой, с которыми вы познакомитесь на этих страницах.

Письма Асенковой иногда грешат незначительными, в основном синтаксическими ошибками. Нужно помнить, что Асенкова училась лишь в пансионе, где, видимо, больше внимания обращали на французский язык, чем на русский, и на «хорошие манеры», чем на грамматику Историк театра Н. Н. Долгов замечает, что «по части грамотности хромало в ту пору и начальство, тем менее нужна была книжная премудрость артистке. Без нее она еще лучше сохраняла наивность чувства».

Итак — письмо первое. Адресовано оно И. И. Сосницкому.

«Милостивый государь Иван Иванович!

Вероятно г Толченов уведомил Вас, что дал мне роль в своем бенефисе из трагедии Ифигения в Авлиде. Сколько я ни старалась, но никак не могла отговориться от нее. Вся моя надежда на вас. Иван Иванович, избавьте меня от этой роли, ей-богу я чувствую что не в состоянии ее сыграть да уж вам-то это всех известнее. Вы можете сказать директору, что вот мол ваше превосходительство, г Толченов навязал Асенковой роль трагическую у нас на то есть Брянская, а ведь она то есть я насмешит просто так и скажите что насмешит. Только Tout са dite lui a la secrete parcegue * Толченов узнает и я погибла.

Остаюсь Актриса В. Асенкова 7 августа 1837 года.

Р S. Виновата, подписываясь забыла написать готовая к услугам»

Асенкова с видимым упорством отказывается от трагической роли в пьесе актера и драматурга Толченова, более того, самоотверженно заявляет, что провалит трагическую роль, не страшась скомпрометировать себя в обстановке, когда скомпрометировать ее пытаются многие, — и все для того, что бы отказаться от роли. В то же время известно, что Асенкова и до трагедии Толченова играла драматические роли и после нее будет их играть в еще большем количестве, будет стремиться к ним. В чем же здесь дело?

Остается предположить одно, очень важное обстоятельство. Асенкова, прочитав пьесу, познакомившись с ролью, разочаровалась в ней и не захотела выступать в трескучей, ходульной трагедии. Она сочла это для себя ненужным. И то мужество и твердость, с которыми она отстаивала свою позицию и свое решение, вопреки опасности нажить себе нового врага в лице Толченова, — все это дает нам представление о важной и драгоценной черте характера Варвары Асенковой, артистки и художника, обладавшей несомненной требовательностью к себе. Подобное же упорство Асенкова проявит снова, когда драматическая роль Параши-Сибирячки, пришедшаяся ей по душе, окажется под угрозой цензурного запрета.

Борьба Асенковой против одних ролей и за другие роли обнаруживает в ней думающего художника, стремившегося в меру своих возможностей (а иногда и за их пределами) добиваться своего.

Федор Кони, самый плодовитый и модный водевилист того времени, продолжал заинтересованно следить за творчеством Асенковой. Вот что он писал в конце августа.

«В г-же Асенковой есть природная непринужденная веселость, которую у нас некоторые другие артистки тщетно силятся придать игре своей. Веселость эта есть следствие молодости и непринужденности, которую дает артисту только истинное дарование и которая не может быть приобретена старанием и выисканными эффектами. Г-жа Асенкова играет по внушению чувства, а другие, напротив, ищут, как бы дать почувствовать свою игру, а для того на каждый звук делают особое ударение, и на каждое слово — особенный жест, отчего роль их растягивается, а игра становится приторною; но это по настоящему техническому термину называется не играть, а корчить роль свою.

Г-жа Асенкова в особенности овладела искусством олицетворять все тонкости своей роли, дать почувствовать сарказм резко и непринужденно, высказать чувство искренне и просто, быть естественно-наивной и придавать своей физиономии приятную и всегда приличную мимику..»

В первых числах сентября 1837 года в Петербурге произошло важное событие: столица встречала европейскую знаменитость — балерину Марию Тальони, впервые приезжавшую на гастроли в Россию.

6 сентября Тальони должна была первый раз ступить на сцену санкт-петербургского Большого театра. Город гудел. Билеты в театр продавались по особо повышенным ценам. И достать их было почти невозможно. В театр, на первое представление с участием Тальони, приехали, разумеется, царь и все его семейство.

И Мария Тальони не уронила опередившей ее славы. Такого полета, такой техники петербургские любители балета еще не видели.

Марии Тальони предстояло выступать в Петербурге сравнительно долго — более двух лет Слава ее останется немеркнущей. Имя ее длительное время будет у всех на устах, и видеть замечательную танцовщицу почтет за высочайшее удовольствие каждый, кому не чуждо чувство прекрасного.

Кондитеры Вольф и Беранже станут выпускать в продажу пирог «Тальони», на поверхности которого тонкой нитью из крема будут изображены многие па знаменитой балерины. «Стан, поза, костюм ее переданы с удивительной точностью, — напишут газеты по поводу этого произведения кондитерского искусства. — Те, которые еще не видели настоящей Тальони, получат о ней по этому сахарному изображению самое благоприятное понятие, а те, которые ее видели, будут иметь самое сладкое воспоминание». А в 1840 году в задней комнате императорской ложи Большого театра установят гипсовую статуэтку танцовщицы.

На первых же спектаклях с участием Тальони побывала и Асенкова. А вскоре она написала московскому кузену Сашеньке Толбузину письмо, в котором снова показала себя настоящим художником.

Вот это письмо.

«С чего же начать мне Вам писать, милый мой братец Сашенька, ей-богу это претрудно, ведь Вы я думаю знаете какая я мастерица сочинять. Во- первых скажу, что я и все наши домашние здоровы, с нетерпением ждем Петеньку, ведь он, как тетенька писала, уже и простился с вами.

Ну теперь новости: Самойлова меньшая ко всеобщему сожалению оставила сцену, она вышла замуж за купца Загибенина. Петенька его знает, он имеет чистых денег 300 тысяч, да дом каменный, который он подарил ей; славная партия! Теперь я почти осталась одна и все ее роли отдали мне, стало быть я теперь еще более занята, думала взять бенефис, да пьес не могу дождаться из Москвы, нечего делать, надо отложить до святой.

Играли у нас недавно чудесный водевиль Петра Андреевича Каратыгина «Чиновник по особым поручениям», который я посылаю Вам, есть что почитать да еще водевильчик Кони «Титулярные советники», также очень недурен.

Теперь о Большом театре. Там недавно играли у немцев оперу «Жидовку», прескушнейшую, зато какое великолепие, 24- лошади на сцене, чудо что такое! А в скором времени будут давать балет «Дева Дуная», назначен был в бенефис Тальони, да государь прислал сказать, чтоб его приезда подождали, и за то, что ее бенефис отложен, ей дали 15 тысяч, вот какова наша Тальони. Надо что-нибудь и об ней написать; представьте себе первые 8 раз платили за ложу 1 яр… 75 р., за бель-этаж 100 р., за 2-й яр. 50, за креслы 1-х рядов 25 р., за остальные 15 р., и все ведь было полно, всего сбору было каждый раз 16 тысяч, теперь цена обыкновенная и с трудом можно достать билет.

Ах, голубчик Сашенька, как танцует! Ну ведь Вы видели Круазет, ну ведь чудесно кажется танцует? А эта — никакого сравнения, как небо от земли; она просто летает, два кружка сделает и уже на конце сцены, а какая добрая, милая, приедет на репетицию и сама почти к каждой фигурнке (фигурантке. — Ю А.) подойдет здороваться и ужасно сердится, что не знает по-русски; однакож несколько слов уж выучила, стой, устал, хорошо и вместе. Вот вам все подробности об ней, остальное вы можете узнать по газетам. Да? Как заметно, что я театральная, только об театре и пишу, да об постороннем ничего, я нигде не бываю, к нам мало ездят, так новостей негде набирать, вот Вы нас милашечка забыли, предавно написали, а уж про Ваничку и говорить нечего, хоть бы раз написал, что он там делает? Здоров ли? Скоро ли к нам будет? Да нет уж верно мы во время пребывания его в Петербурге не умели угодить ему или уж слишком надоели со своими поцелуями да нежностями.

Ну, кажется, все написала, мочи нет устала, теперь остается проститься с Вами и пожелать Вам и всем родным Вашим быть здоровыми, у мамашеньки расцелуйте за меня ручки, Ольге Николаевне и Владимиру Ивановичу мое нижайшее почтение, Васеньку поцелуйте за меня.

Машенька, Оля, Саша Вам также кланяются и 1 000 раз целуют заочно вместе со мною.

Остаюсь любящая вас кузина Ваша В. Асенкова».

Это самое длинное из нескольких сохранившихся писем Асенковой и самое значительное по содержанию нуждается в некоторых комментариях.

Тридцатые годы, как и вообще девятнадцатый век, — время расцвета эпистолярного искусства, в наше динамическое время, увы, утратившего свое очарование, свой некогда высокий литературный уровень. Письма многих литераторов, общественных деятелей и просто образованных людей прошлого века стали материалом и источником интереснейших сведений о времени и людях, важнейшими документами эпохи.

Вареньке Асенковой негде было учиться этому искусству, не от кого, да и некогда перенимать его основы. Тем не менее ее письмо брату Сашеньке написано по определенному плану, которому автор письма старательно следует Ученическая старательность — трогательная черта ее писем вообще.

Говоря о замужестве Самойловой-меньшой, Асенкова имеет в виду Марию Самойлову, покинувшую сцену в связи с замужеством (в то время сцена и замужество считались несовместимыми) Асенкова пишет об этой представительнице семьи Самойловых с явным сочувствием, несмотря на то, что младшие сестры Марии Васильевны отнюдь не столь доброжелательны к ней самой.

Далее в письме следует важное сообщение о том, что с этого момента, то есть с начала сезона тридцать седьмого — тридцать восьмого года, Асенкова еще больше занята в репертуаре. Это сообщение важно, потому что напряжение, с каким работала молодая артистка, и до того огромное, непомерное, теперь станет критическим.

Водевиль Каратыгина «Чиновник по особым поручениям»- характерный образец водевильной драматургии того времени. Асенкова играла в нем пассажирку дилижанса, совершающую путешествие из Петербурга в Москву, таинственную молодую незнакомку под вуалью, скрывающую по некоторым причинам свое имя и положение. Ситуация сопровождается целым рядом обычных водевильных кви про кво.

Опера французского композитора Галеви «Жидовка» («Дочь кардинала»), написанная по либретто Э. Скриба и повествующая о преследовании евреев инквизицией, была поставлена на сцене Большого театра декоратором и машинистом А. Роллером в явных традициях пышных западноевропейских оперных и балетных постановок. Помпезность его декораций и эффектность сценических превращений поражали глаз. Но ценители искусства, обладавшие вкусом, начинали уже понимать, что за этой приподнятостью и торжественностью оформления не видно существа произведения, его поэтической сути. «Вся эта роскошь не оставила в душе ни одного ощущения», — писала одна из тогдашних газет И слова Асенковой о том, что опера была «прескучнейшей», говорят о том же. Наивно-детское восхищение двадцатью четырьмя лошадьми на сцене вполне понятно и сегодня, к тому же Варенька, по свидетельству одного из ее современников, страстно любила лошадей.

Можно прибавить еще одно замечание.

По глухому и неподтвержденному свидетельству одного из литераторов, Асенкова была неравнодушна к своему кузену Петеньке Толбузину, который упоминается в письме. Так ли это? Жаль, что мы, наверное, никогда не узнаем об этом.

Предложения руки и сердца сыпались на Вареньку в изобилии. Она все их отклоняла — одно за другим. И делала это без колебаний, без жеманства. Прежде всего, никто из претендентов не нравился ей в такой мере, чтобы стать его женой. В двадцать лет замужество не кажется делом, требующим срочности. А главное, может быть, состояло в том, что Асенкова не хотела бросать сцены, не могла представить себе такую возможность. «Стерпится — слюбится», — сказала она когда-то Сосницкому Теперь она любила театр больше всего на свете, жила только им, все свои силы отдавала ему.

Постоянные отказы только распаляли поклонников. Они пускались во все тяжкие, чтобы добиться своего или хотя бы лишний раз увидеть свой «предмет», поговорить с Варварой Николаевной. Они поджидали ее у подъезда дома, вскакивали на подножки кареты, усаживались рядом с кучером, не пропускали ни одного спектакля с участием Асенковой, вызывали ее громкими криками, снова провожали ее у театрального служебного подъезда, и Варенька все время чувствовала себя окруженной плотной стеной соискателей, которым только дай палец — руку откусят.

Николай Алексеевич Полевой заканчивал свой перевод шекспировского «Гамлета».

Он начал работать над переводом трагедии после рокового для него 1834 года, когда правительство закрыло издаваемый им журнал «Московский телеграф», один из лучших прогрессивных русских журналов того времени, за опубликование в нем критической рецензии на верноподданническую пьесу Н. Кукольника «Рука всевышнего отечество спасла» Теперь Полевой переводил «Гамлета» для «отдыха», как он выражался.

Перевод «Гамлета», сделанный Полевым, вошел в историю русского театра как самый значительный, самый близкий к подлиннику и самый поэтичный перевод шекспировской трагедии из тех, что существовали до той поры. А некоторые строки этого перевода вошли в пословицы: «Что ему Гекуба!» и особенно — «За человека страшно!» Белинский оценил перевод Полевого в своей статье «„Гамлет”. Драма Шекспира. Мочалов в роли Гамлета» чрезвычайно высоко.

Настало время подумать о постановке трагедии. Полевой пригласил к себе Павла Степановича Мочалова. (Полевой жил еще в Москве, и Мочалов казался ему наилучшим исполнителем этой роли.)

— Павел Степанович, вот закончил работу над переводом «Гамлета» Хочу предложить вам его для вашего бенефиса. Это должно дать вам повод произвести новый эффект и показать свой талант во всей широте.

Мочалов изумленно и испуганно молчал.

— Ну, так что же?

— Не знаю, Николай Алексеевич. Почему же вдруг Шекспира? Шекспир не годится для нашей русской сцены. Наша публика не подготовлена к нему, не поймет меня и спектакль упадет, верно упадет!

— Павел Степанович, помилуйте, что вы говорите! Вы ведь и не прочли еще моей рукописи!

Полевой прочитал Мочалову свою рукопись вслух. Потом дал ее артисту с собой и предложил встретиться через несколько дней.

Вскоре Мочалов приехал снова и продекламировал Полевому несколько монологов Гамлета.

Получалось плохо: декламация, страстное неистовство — и больше ничего, ни мысли, пи подлинного чувства.

И Полевой начал проходить роль с Мочаловым.

Роль Офелии в Москве, на сцене Малого театра, играла постоянная партнерша Мочалова Прасковья Орлова, занимавшая по ролям своим то же положение в Москве, что Асенкова — в Петербурге. Иногда в газетах мелькали утверждения, будто артистки являются соперницами. В действительности, никакого соперничества между ними не было: петербуржцы знали Орлову больше понаслышке, как, впрочем, и москвичи — Асенкову.

Премьера «Гамлета» в Москве состоялась в конце января. В Петербурге — осенью. К этому времени Полевой переехал в Петербург и вскоре увидел свое детище в новой постановке — на сцене Александринского театра. Здесь Гамлета играл В. Каратыгин, а Офелию — Асенкова. Полевой был сразу же очарован молодой артисткой, познакомился с нею и стал изредка бывать у нее в доме.

Сидя на спектакле, Полевой с ужасом наблюдал, как знаменитый трагик петербургской сцены Каратыгин, изображая вулканическую страсть, терзал Асенкову — Офелию с такой силой, будто и впрямь решился разорвать ее в клочки. Асенкова стоически выдерживала натиск партнера, принося себя в жертву искусству, пожалуй, в прямом смысле слова.

Но главное заключалось, конечно, не в этом.

Асенкова сыграла Офелию с таким неподдельным чувством и таким напряженным драматизмом, что стало очевидно: сотни водевилей с переодеванием и без играла актриса, способная в то же самое время исторгать слезы в высокой трагедии. Артистка побеждала не только друзей, но и врагов. Ее Офелия никого не оставила равнодушным.

В этой роли Асенкова снова показала себя думающим художником. Она решила порвать с традицией исполнения подобных трагических ролей и упорно добивалась своего. Традиция эта состояла в том, что трагедию на сцене играли часто как мелодраму, используя для этого весь набор мелодраматических приемов, и прежде всего — музыку Современный исследователь русского театра Т. Родина пишет о том, что обычно очень покладистая и уступчивая, Асенкова оказалась непримиримой, когда дело при постановке «Гамлета» дошло до пресловутых мелодраматических эффектов. Отказавшись в этой роли от внешних, свойственных мелодраме приемов игры, она не согласилась вести сцену безумия под оркестр, как это делалось прежде в старых постановках трагедии. (Кстати сказать, позднее принцип оперного исполнения этой сцены был восстановлен, пишет исследователь. После смерти Асенковой роль Офелии передали Надежде Самойловой, обладавшей вокальными способностями, но совершенно не имевшей необходимых драматических данных для ее исполнения.)

Добавлю, что покладистость в вопросах творчества отнюдь не представляется сегодня отличительной чертой Асенковой. Вспомните хотя бы ее письмо о необходимости играть в пьесе Толченова-и вы почувствуете проявление того же человеческого характера, какой дал себя знать в случае с Офелией.

Когда читаешь газеты и журналы конца тридцатых годов прошлого века, писавшие об этой постановке «Гамлета», создается определенное впечатление, что образ Офелии, воплощенный Асенковой, почти во всем совпадает с представлением об этом образе Белинского. Не очень удовлетворившись игрой московской исполнительницы этой роли — Орловой, он писал в своей знаменитой статье «„Гамлет” Драма Шекспира. Мочалов в роли Гамлета», что Офелия есть существо кроткое, гармоническое, любящее в прекрасном образе женщины; существо, чуждое сильных страстей, но созданное для тихого, спокойного и глубокого чувства, существо, не способное вынести бури житейских и нравственных бедствий. «Простодушная и чистая, она не подозревает в мире зла и видит добро во всем и везде, даже там, где его и нет».

Если бы Белинский успел ближе познакомиться с Асенковой и узнать ее простодушие и чистоту, ее неведение зла и склонность находить вокруг добро, даже там, где его и нет, он, вероятно, понял бы, что, мечтая о совершенной Офелии, видел ее в реальной жизни. Уйдя от водевильной легкости и от фальшивой мелодраматической приподнятости, Асенкова создала именно такой образ Офелии, кроткой и любящей женщины, которой незнакомы большие страсти, но свойственны нежность и глубокая преданность.

Д. Сушков писал: «Асенкова доказала, что в ее даровании решительно был драматический элемент В Офелии Асенкова была поэтически хороша, особенно — в сцене безумия. Это была Офелия Шекспира, грустная, безумная, но тихая и потому трогательная, а не какая-то беснующаяся, как того требовали от нее некоторые критики и какою наверно представила бы ее всякая другая актриса, у которой на уме только одно: произвесть эффект, а каким образом — до того дела нет.

Бледная, с неподвижными чертами лица, с распущенными волосами и с пристально устремленным вниз взглядом, душу раздирающим голосом пела Асенкова.

И в могилу опустили

Со слезами, со слезами.

Здесь очарование назло рассудку доходило до высшей степени и невольные слезы были лучшею наградою артистке».

Газета «Северная пчела» противопоставила Асенкову в этой роли другим трагическим актрисам: «. В ней не было трагического жеманства, которым обыкновенно трагические актрисы прикрывают недостаток чувства».

На представлениях «Гамлета» в зале Александрийского театра находился среди зрителей молодой человек, которому едва исполнилось шестнадцать лет Пораженный спектаклем и, главным образом, игрой Асенковой, он вскоре написал стихотворение, которое так и назвал — «Офелия»

В наряде странность, беспорядок,

Глаза — две молнии во мгле,

Неуловимый отпечаток

Какой-то тайны на челе;

В лице то дерзость, то стыдливость,

Полупечальный дикий взор,

В движеньях стройность и красивость

Все чудо в ней! По высям гор,

В долинах, рощах без боязни

Она блуждает, но, как зверь,

Дичится друга, из приязни

Ей отворяющего дверь.

Порою любит дни и ночи

Бродить на сумрачных гробах;

И все грустит, и плачут очи,

Покуда слезы есть в очах.

Порой на лодке в непогоду,

Влетая в бунт морских зыбей,

Обезоруживает воду

Геройской дерзостью своей.

На брег выходит; как Русалка,

Полощет волосы в волнах,

То вдруг смиренно, как Весталка,

Пред небом падает во прах.

Невольно грустное раздумье

Наводит на душу она.

Как много отняло безумье!

Как доля немощной страшна!

Нет мысли, речи безрассудны!

Душа в бездействии немом,

В ней сон безумья непробудный

Царит над чувством и умом.

Он все смешал в ней без различья,

Лишь дышут мыслию черты,

Как отблеск прежнего величья

Ее духовной красоты.

Так иногда покой природы

Смутит нежданная гроза.

Кипят взволнованные воды,

От ветра ломятся леса,

То неестественно блистает,

То в мраке кроется лазурь,

И все, смутив, перемешает

В нестройный хаос сила бурь.

Имя автора этих стихов еще мало кому было известно в Петербурге — Н. Некрасов.

1838, или этим можно убить любой талант

Зимний дворец загорелся 17 декабря тридцать седьмого года. Царь и вся его семья находились в это время в Большом театре. Царя тут же вызвали из ложи, и он поехал на пожар. Но спасти дворец не представлялось никакой возможности: он пылал, лопались от жара стекла, обваливались золоченые лепные карнизы, обугливались драгоценные наборные паркеты, костром горела инкрустированная перламутром мебель, редкостные гобелены, бесценные картины европейских мастеров.

В доме Асенковых, как и во всех домах Петербурга, горячо обсуждали это событие. Однако вскоре, как водится, нахлынули другие, свои острые и неприятные заботы, вызывавшие грусть и горечь.

4 января 1838 года контора императорских санкт- петербургских театров рекомендовала гардеробмейстеру Александринского театра Закаспийскому, бутафору Федорову, башмачнику Фролову, парикмахеру Тимофееву и цветочнице Мельниковой «отобрать у Асенковой казенные принадлежности».

Речь шла об Александре Егоровне Асенковой.

Все было кончено.

Отныне из двух актрис Асенковых останется только одна.

Александра Егоровна покидала сцену с неохотой и тоской. Ей шел сорок второй год — пора, когда еще можно с успехом играть самые разнообразные роли. Но делать нечего. Пусть хоть Варенька всласть поживет за нее на сцене.

Но у Вареньки все менее получалось «всласть» Ей наносили то легкие, то болезненные уколы, и их откровенная несправедливость особенно огорчала Асенковых.

«Литературные прибавления к „Русскому инвалиду”» продолжали свою линию не слишком завуалированного уничижения Асенковой. В конце тридцать седьмого года, вскоре после победы Асенковой в роли Офелии, газета писала. «. Этой прекрасной водевильной артистке, как уже неоднократно замечено нами, роли в серьезных драмах не удаются. Ей недостает многого, очень многого.

В ней заметно решительное бессилие в выдерживании сцен патетических.»

Не просто бессилие, а еще и «решительное»!

Но что же, однако, такое «патетические сцены»? Сегодня слова «патетика», «пафос» звучат по отношению к сценическому искусству критически. Современное нам искусство, кроме особых, исключительных случаев, патетики не терпит Во времена же Асенковой, как свидетельствует толковый словарь Даля, слово «патетический» означало: «трогательный, возбуждающий чувства, страсти» Значит, газета бросала артистке серьезнейшее обвинение.

Обвинение это звучит дико. Потому что все, кто хвалил в те дни Асенкову, кто восхищался ею, кто смеялся и плакал на ее спектаклях, отмечали прежде всего и главным образом трогательность Асенковой. Так было во многих водевильных ролях. Так было в Эсмеральде и Офелии. Так будет и впредь со многими другими ролями. Трогательность, женская беззащитность, милая непосредственность молодой артистки стали теми главными чертами ее сценического облика, ее огромного сценического обаяния, на признании которых сходятся все, самые разные, никак не связанные между собою свидетели. И только рецензент «Литературных прибавлений к „Русскому инвалиду”» остается при своем особом мнении и всячески настаивает на нем публично.

Можно было бы сегодня пройти мимо позиции этой газеты, тем более что она, по существу, оставалась в одиночестве — большинство периодических изданий, писавших о театре, справедливо считали Варвару Николаевну Асенкову необычайным явлением на русской сцене. Но ложка дегтя, как известно, способна отравить самую вместительную бочку меда. Каждый очередной выпад газеты Краевского приносил Асенковой все новые и новые огорчения.

В письме Одоевскому Краевский писал: «.. Вы говорите, что публика против меня в отношении к театру Но неужели смотреть на публику? Она аплодирует Асенковой более, чем M-me Allan.»

Значит, публика была против Краевского и оценок его газеты! И свидетельствует об этом прогрессивнейший писатель и музыкально-театральный критик Владимир Федорович Одоевский.

Что касается мадам Аллан, то французская актриса Луиз Розали Аллан-Депрео гастролировала в Петербурге с 1837 года и играла во французской труппе Михайловского театра. Как пишет о ней советский театровед Е. Л. Финкелыптейн, Аллан «привлекала аристократическую публику Франции и России изысканностью и элегантностью манер, умением изящно носить театральный костюм». Исчерпывающая характеристика. И вполне естественно, что публика «аплодировала Асенковой более», как бы это ни раздражало господина Краевского.

Успех Асенковой у публики все возрастал, и Гедеонов решил в начале нового, тридцать восьмого года предоставить Асенковой полубенефис — пополам с дирекцией. Это означало, что весь сбор этого вечера, за вычетом расходов по спектаклю, будет поделен между артисткой и дирекцией.

По традиции бенефициант имел право назначить пьесу для своего бенефиса по собственному усмотрению. И Асенкова выбрала переводной водевиль с переодеванием «Полковник старых времен» Играть ей снова предстояло мужскую роль — юного графа Юлия де Креки, которому отец покупает… полк.

Офицеры ждут нового командира полка. Им представляется, что этим командиром будет седовласый, заслуженный воин. И вдруг — о, черт возьми! — приезжает юный, безусый мальчишка, который отныне будет ими командовать. И граф Юлий действительно командует- своеволие его не знает ни границ, ни приличий. Он сажает своих офицеров, а заодно и гувернера под арест. И в конце концов решается пригрозить… партеру:

Без шума, смирно все сидите.

Я беспорядков не люблю.

Иначе, господа, простите,

Я как начальник поступлю.

Уж что хотите говорите,

А здесь запру все двери я,

И целый месяц просидите

Вы под арестом у меня.

Партер, однако, не сидел «без шума» и восторженно аплодировал.

Месяца через три после бенефиса произошел неприятный инцидент между Асенковой и Щепкиным.

Щепкин впервые приехал на гастроли в Петербург 11 апреля 1838 года и пробыл в столице более трех недель. Он выступал на сцене Александрийского театра в своих коронных ролях — Фамусова, Гарпагона, городничего. И, естественно, смотрел спектакли александрийцев.

После очередного представления водевиля «Полковник старых времен» Асенкова, которая всегда с интересом прислушивалась к суждениям о себе других актеров, тем более мастеров старшего поколения, спросила у Щепкина.

— Михайло Семенович, как вы находите меня в «Полковнике старых времен»?

Щепкин посмотрел на нее пристально и ответил вопросом.

— Почему вы не спрашиваете меня, каковы вы были в роли светской дамы, которую я тоже видел?

— Потому что я знаю, что я там нехороша.

— Следовательно, вы ждете похвалы, — жестко сказал Щепкин. — Ну так утешьтесь, вы в «Полковнике старых времен» были так хороши, что гадко было смотреть.

Варенька отошла от знаменитого московского мэтра сцены со слезами на глазах.

В словах Щепкина — на этот раз резко — звучала мысль о том, что талантливой актрисе приходится разменивать свой талант на ничтожные роли, да еще роли с переодеванием, то есть играть мужчин, юношей, мальчишек. Щепкин называл это амплуа «сценическим гермафродитизмом».

Щепкину и самому случалось играть в водевилях, в пьесах пустых и ничтожных. Он «пересоздавал», по выражению Белинского, самые несостоятельные роли. Он знал, Что «Горе от ума» и «Ревизор» появляются не каждый день. Может быть, стоило поэтому отнестись к юной артистке, к «товарищу по несчастью», с большей снисходительностью и помочь ей не только критикой, но и советом?.. Щепкин, так любивший давать советы, на этот раз ограничился колким афоризмом.

В апреле Асенкова играла дочь мельника в пушкинской «Русалке» — опять серьезная драматическая роль, и снова Асенкова становится первой исполнительницей роли в шедевре русской классики.

Здесь хотелось бы сделать маленькое отступление. Читатель, наверное, почувствовал, как не повезло Асенковой в истории театра, в памяти поколений, как туманен след, оставленный ею на земле. Тем дороже представляется сегодня каждое упоминание о ней, каждый, пусть незначительный, факт, каждая крупица ее биографии. Именно поэтому хочется привести на этих страницах пометки в «Книге для записей поступивших требований по гардеробу российской, немецкой и балетной труппам» Благодаря этой книге мы по крайней мере можем в точности представить себе, как и во что одевалась артистка в некоторых своих ролях.

Итак, «Русалка» «На тюник — 7 аршин белой кисеи, на обшивку — 5 арш. накладки желтой, на кушак — 1 с четв. арш. галуну желтого» Или «Уголино»- «Асенковой — платье со шлейфом и длинными рукавами. 20 аршин белого атласу.»

Полевой заканчивал драму, точнее, мелодраму «Уголино», сюжет которой заимствовал из «Божественной комедии» Данте. Асенкова играла драматическую роль Вероники, женщины, погибающей от руки Уголино.

Эта пятиактная пьеса в стихах репетировалась всего 12 дней. Премьера «Уголино» состоялась 17 января тридцать восьмого года. Стоял двадцатипяти- ^радусный мороз. К тому же на сцене Большого театра в тот вечер танцевала Тальони. И все-таки Александринский театр был полон. Друзья и поклонники Асенковой приехали, чтобы увидеть ее в новой роли, выказать ей свою любовь. «У нее есть прекрасный драматический талант», — восклицали после спектакля журналисты.

«Давали «Уголино».- писал в те дни один из молодых современников артистки. — Асенкова так мила, что на нее должны собраться смотреть из отдаленных концов Европы. Это какое-то обворожительное полунебесное существо, которое, кажется, на минуту только посетило землю и тотчас упорхнет назад».

Полевой сошелся с семьей Асенковых и время от времени появлялся в их квартире на Невском. Николай Алексеевич, не вполне, может быть, отдавая себе отчет в этом, влюблялся в Вареньку. Как человек семейный и уже немолодой — ему шел пятый десяток — он мог выразить свое нежное отношение к Асенковой лишь одним: писать специально для нее пьесы и роли. И Полевой задумывал новые пьесы, в которых предстояло играть и блистать Варваре Николаевне.

В начале лета к Полевому приехал из Москвы брат Ксенофонт Полевой — критик, переводчик, мемуарист, издатель, оставивший интересные записки о своем старшем брате. Показывая гостю «достопамятности» Петербурга, Николай Полевой свез его в мастерскую Карла Брюллова, показал недавно отделанную церковь Смольного монастыря и познакомил с Асенковыми. Варенька приняла гостей, как всегда, радостно, приветливо, угостила своими любимыми сладостями, гости веселились, смеялись, и никто не заметил, что хозяйка дома чувствует себя плохо, что она с трудом держится на ногах.

К ней подкрадывалась болезнь. Варенька кашляла, куталась в теплый платок. Ее знобило по вечерам. Но именно по вечерам надо было одеваться и ехать в театр. И собирать все силы, чтобы на несколько часов воспламенить, зажечь тысячную толпу своим огнем, живым чувством, острым состраданием.

Значительные пьесы, как всегда, перемежались пустячками. Но и они требовали напряжения духовных и физических сил.

Той весной царская фамилия пришла в восторг от водевиля П. Каратыгина «Ложа первого яруса на последний дебют Тальони», в котором, разумеется, была занята и Асенкова. Поэтому водевиль Каратыгина, высмеивающий преклонение многих светских ценителей искусства перед всем иностранным (но, строго говоря, — пустячок, как говорил о нем и сам его автор), шел часто. 7 июня его назначили к представлению в Петергофе, летней резиденции Николая I.

Днем, когда актеры обедали в Монплезире, у центрального подъезда неожиданно остановился кабриолет В нем сидели император и его царствующая супруга. Они приказали вызвать Асенкову Та выбежала в парк. Император познакомил Асенкову с императрицей, и оба сказали актрисе несколько любезных, ничего не значащих слов. Николай смотрел на молодую женщину тяжелым взглядом. Кабриолет тронулся и покатил прочь.

Асенкова вернулась к столу Актеры провозгласили тост за императора. Асенкова тоже подняла бокал. Но на прекрасном лице ее пробежала тень.

После выступления в Петергофе, в том же июне, надо было снова давать «Ложу первого яруса» придворной публике, собиравшейся на очередной праздник в Павловск. Шел и переводной водевиль, тоже пользовавшийся огромным успехом, — «Пятнадцатилетний король», Асенкова играла в нем Карла II. На этот раз «Северная пчела» посетовала на то, что Асенкова слишком часто является в мужском костюме:

«Г-жа Асенкова прекрасна в бархатном плаще, со шпагою на боку, в токе с перьями на голове.

Но мы, глядя на нее, думали про себя: «Какая жалость!» И точно, жаль одевать эту женщину в мужское платье. Снимите же скорее этот заимствованный костюм! Давайте побольше жемчугу, браслет, кружев, цветов, газу Г-жа Асенкова, как героиня Богдановича, Лафонтена и Апулея, хороша во всех нарядах; но мы видим ее в изящном наряде женщины.»

Жара и пыль петербургских улиц душили ее. Болезнь не отступала. В глазах появился лихорадочный блеск. По ночам Варенька теперь спала плохо — белые ночи и прежде будоражили, волновали ее, — и все думала, думала, мозг не желал избавить ее от дневного напряжения, сон не приносил отдыха. Утром она вставала разбитая, измученная этим тревожным полусном, в котором продолжалась в новом, причудливом обличье ее дневная жизнь. Врачи настаивали на отдыхе.

Но как и когда отдыхать ей, главной репертуарной актрисе Александрийского театра, без которой театр не мог уже существовать ни одной недели, ни одного дня?!

«Инспектору российской труппы

коллежскому советнику и кавалеру

Александру Ивановичу Храповицкому

Чувствуя слабость в груди и по совету врача покорнейше Вас прошу исходатайствовать мне у Его Превосходительства отпуск с 5 числа наступающего

июля месяца в город Ораниенбаум на 28 дней для поправления здоровья.

Актриса

Асенкова

27 июня 1838 г.»

Ораниенбаум имел в то время титул уездного города. Дворец, парки, оранжереи и многое другое, что составляло украшение этого прекрасного пригорода столицы, принадлежали чете великих князей — Михаилу Павловичу и Елене Павловне.

Супруги Романовы-младшие, хозяева петербургского Михайловского дворца (в этом здании помещается с конца прошлого века Русский музей), представляли собой некое единство противоположностей.

Михаил Павлович, главный военачальник государства, страстно любил фронт, службу, муштру и, будь его воля, устроил бы войсковые учения в редкостном по красоте Белоколонном зале своего дворца. «Ничего ни письменного, ни печатного он с малолетства не любил, — писал Ф. Ф Вигель. — Любил он играть в слова и в солдатики: каламбуры его известны всей России».

Елена Павловна являлась полной противоположностью мужу.

Одна из самых образованных женщин своего времени, она создала в Михайловском дворце некий «культурный центр», как выразились бы мы сегодня. Верную характеристику ее оставил нам А. Ф Кони, известный юрист, сын писателя и водевилиста, часто упоминаемого на страницах этой книги:

«Представительница деятельной любви к людям и жадного стремления к просвещению в мрачное николаевское царствование, она, вопреки вкусам и повадкам мужа, Михаила Павловича, всей душой отдававшегося культу выправки и военного строя, являлась центром, привлекавшим к себе выдающихся людей в науке, искусстве и литературе. В то время, когда ее муж ставит на вид командиру одного из гвардейских полков, что солдаты вверенного ему полка шли не в ногу, изображая в опере «Норма» римских воинов, в ее кабинете сходятся знаменитый ученый Бор, астроном Струве, глубокий мыслитель и филантроп князь Владимир Одоевский, Н. И. Пирогов, Антон Рубинштейн…»

Астроному Струве Елена Павловна помогла в создании Пулковской обсерватории, открывшейся под его началом в 1836 году Пирогов читал на ее вечерах свои трактаты о медицине, о назначении человека, о воспитании. Антон Рубинштейн, пользуясь поддержкой Елены Павловны, сумел учредить в ее дворце музыкальные классы, которые позднее переросли в первую русскую консерваторию.

В одном супруги Романовы безусловно сходились — в симпатии к Вареньке Асенковой. Михаил Павлович пытался со свойственной ему грубоватостью волочиться за нею, а Елена Павловна, понимая, какой талант таится в этой высокой хрупкой девушке, сочувствовала ее судьбе, ее нездоровью. Вследствие всего этого Варвара Николаевна Асенкова получила приглашение провести лето тридцать восьмого года в Ораниенбауме, считавшемся тогда курортным, целебным местом. В действительности, возвышаясь над уровнем моря всего на 15 саженей (около 30 метров), Ораниенбаум с его холодными утренними и вечерними туманами, постоянной сыростью, повышенной влажностью воздуха, резкими ветрами, нередко дующими с моря, никак не мог претендовать на роль легочного курорта.

Жарким днем середины июля Асенкова села в коляску, и кучер помчал ее мимо Нарвской заставы, по петергофскому шоссе. Мелькали пригородные дома и дачи, Троицко-Сергиевская пустынь с церковью, построенной Растрелли, потом Стрельна, Александрия, Петергоф — справа, у моря, виднелось новое здание недавно выстроенного театра. Потом снова — дачи в готическом стиле, сады, огороды. И она въехала в Ораниенбаум.

Для Асенковой был приготовлен небольшой домик на восточной окраине города, почти на самом берегу моря. Асенкова вздохнула здесь свободно. Начался первый в ее жизни настоящий отпуск, когда не надо беспрестанно учить новые роли, зазубривать похожие друг на друга двусмысленные куплеты или высокопарные трагические стихи, не нужно торопиться в театр, ежиться иод холодным дыханием его сквозняков. Теперь она много гуляла, наблюдая далекий парус, поднималась на Бронную гору, где располагалась деревня Пеньки и где над обрывом стояла беседка. Отсюда, с высоты, в хорошую погоду далеко видно море, а за ним, там, где лежал в туманной дымке Петербург, — достраиваемый Исаакиевский собор и собор Петропавловской крепости. С другой стороны будто плыл по заливу Кронштадт.

Иногда ей присылали приглашение Елена Павловна и Михаил Павлович, и она отправлялась в дворцовый парк и беседовала с хозяевами дворца о разных театральных и нетеатральных делах.

Друзья не забывали ее в деревенской тиши. Ее навещали в то лето П. Каратыгин, Дюр, артист Максимов, верный друг Сосницкий.

Отпуск пролетел быстро, настало время возвращаться в Петербург Она вернулась 13 августа.

Из театра слали роли. В сквере перед театром выросли два каменных павильона с оранжереями. Открылась первая в Петербурге выставка изделий императорского фарфорового и стеклянного заводов.

Но Асенкову ждала и еще одна новость. В сентябре на сцене Александринского театра состоялся дебют Надежды Самойловой. До сих пор она бывала в театре только за кулисами, у сестер Марии и Любови. Теперь Надежда, отлично освоившаяся за кулисами, вышла на сцену и стала полноправным членом труппы. Некоторые роли Асенковой предназначались именно ей.

Актерская семья Самойловых происходила от Василия Михайловича и Софьи Васильевны Самойловых, петербургских артистов, выступавших главным образом в опере. Особенно прославился их сын — брат упоминаемых нами сестер Самойловых — Василий Васильевич, ставший на русской драматической сцене создателем так называемой «самойловской традиции», в понятие которой входят острая трансформация, четкость внешнего рисунка, высокая сценическая техника.

Его старшая сестра Мария дебютировала в опере, но, не обладая хорошим голосом, перешла в драму «Мы видели, как г-жа Самойлова, слабая для оперы, пытала приютить талант свой в драме и, вместо успеха, была только причиною падения пьес, — писал Ф Кони. — Конечно, она хотела занять роль г-жи Каратыгиной: это немножко смело и самонадеянно».

Надежда Самойлова решила «занять роль г-жи Асенковой».

При вступлении на сцену ей пошел двадцать первый год. Надежда и Вера — младшие из сестер — жили баловнями в своей семье, освобожденные от каких-либо забот и хлопот Надежда не знала даже цены деньгам — все делалось за нее, для нее. Хозяйством руководили мать и старшая сестра Любовь, чьи режиссерские склонности вели ее и к руководству сестрами.

В доме Самойловых, так же как в доме Асенковых, собирались актеры, драматурги, критики. Но это были, большей частью, совсем другие люди — другого склада, другого нравственного и творческого уровня. Друзьями семьи Асенковых, людьми, которые жаждали писать о Варваре Николаевне, являлись П. Каратыгин, молодой Некрасов, позднее — литераторы и критики, Ю. Беляев например. Во второй половине прошлого века ближайшим другом семьи Самойловых и их официальным многолетним биографом стал драматург Виктор Крылов, чье творчество для театра передовые писатели и драматурги конца века иронически прозвали «крыловщиной». Так вот даже Крылов, сочинения которого о семье Самойловых носят, как правило, апологетический характер, написал о Надежде Самойловой, что в ее характере «шаловливость соединялась с чопорностью» и напряженнейшей заботой о своей «репутации» Это привело к тому, что Надежда, по свидетельству современников, плохо играла Лизу в комедии Д. Ленского «Лев Гурыч Синичкин», испортив своей чопорностью роль шаловливой Лизы Синичкиной. Надежда Самойлова была избавлена даже от труда читать газетные и журнальные рецензии, в которых упоминалось ее имя. Аргус семьи — Любовь Васильевна не давала сестрам в руки ни газет, ни журналов, а делала соответствующие, приятные для сестер выборки и зачитывала им свои «монтажи» вслух. Выделялись обычно те места, где хвалили Самойловых или, скажем, ругали Асенкову.

Любовь Васильевна, считая себя режиссером и педагогом, занималась с сестрами, проходила с ними каждую роль. Она же выбирала для них сценические костюмы — от этой заботы, которая поглощала уйму свободного времени и сил Асенковой, сестры Самойловы тоже освобождались. Они могли предаваться одному лишь высокому искусству.

Надежда Самойлова была одной из немногих актрис Александринского театра, которые, в отличие от всех остальных своих товарищей, считали директора петербургских театров Гедеонова «деликатным, доступным и добрым» Деликатным — человека, который всем без различия говорил «ты», да еще в грубом тоне. Доступным — чиновника, к которому прийти на прием можно было не иначе, как после длительного выяснения, в каком его превосходительство находится нынче настроении, не то — выгонит из кабинета и слушать не станет Добрым — руководителя, который на любую просьбу первым делом отвечал отказом и без всякой причины отправлял под арест таких замечательных артистов, как Сосницкий, Мартынов, Максимов, и многих других, выдавая им по 15 копеек в сутки на харчи.

Служил в то время в Александринском театре некий чиновник Крутицкий, жалкий человечек, бывший на побегушках у Гедеонова и пользовавшийся благосклонностью Самойловых. Крутицкий старался оправдать «доверие» и «хорошее отношение».

Режиссер театра Куликов запечатлел эти взаимоотношения в стихах:

Крутицкий не щадит по дружбе все усилья,

Бежит, кричит, зовет пред публику Василья,

В нем беготня так взволновала кровь,

Что, выпустив Надежду, Веру,

Раз сгоряча, забыв и стыд, и меру

Он чуть не выпустил пред публику Любовь!

Любовь Васильевна Самойлова в своих режиссерских устремлениях вмешивалась во многие стороны работы театра. Тот же Куликов сочинил по этому поводу эпиграмму

Хотя я Веру не люблю,

Но если с ней соединюся,

Тогда с Надеждой примирюся,

Любовь же к. Софье я пошлю.

Артистка Александра Ивановна Шуберт вспоминает-

«Надежда Васильевна Самойлова сразу стала соперничать с Асенковой, которая была гораздо талантливее ее. Надежда и Любовь Самойловы сплетничали… Самойловы относились к Асенковой доброжелательно-ехидно (я говорю о Надежде и Любови, Вера еще не служила). Много сплетничали, стараясь выставить ее, как особу легкого поведения».

А «Северная пчела», отчасти в связи с поступлением на сцену Надежды Самойловой, писала:

«Г-жа Асенкова не может играть одна всех ролей. Три роли в вечер! Да этим можно убить любой талант!»

Нет, не тяжкий труд убивает любой талант, а атмосфера постоянного недоброжелательства, злобы, зависти и сплетни.

Да, у Вареньки было столько поклонников, сколько не бывало еще ни у кого из актрис ее времени, и это вызывало разноречивые толки. Драматург Дьяченко стрелялся из-за нее на дуэли и был выслан. Некий кавказский офицер, ворвавшись к Асенковой и не застав ее дома, в исступлении изрезал кинжалом мебель. Зимой, по вечерам, молодежь в ожидании выхода Асенковой после спектакля грелась перед театром у костров, шутила с кучерами, а потом, с восторженными криками, несла артистку от подъезда до кареты. Хотелось разглядеть из-под рюшей возбужденное лицо, ручку из-под лисьего атласного салопа, и это было наградой за долгое ожидание. Летом молодые офицеры провожали карету Асенковой верхами, бросали в карету цветы и письма, и потом, за устройство такого почетного эскорта, отсиживали на гауптвахте. А Павел Воинович Нащокин выкупил у горничной Варвары Николаевны огарок свечи, при котором артистка учила свои роли, и оправил его в серебро. И никто не делал ничего подобного по отношению к не очень талантливой и не слишком привлекательной Надежде Самойловой.

Можно ли не сердиться, не завидовать? Разве не вместе гуляли они в клубном саду на Мойке, равные во всем? За что же Вареньке такие почести, такие знаки славы?

О, зависть, великая и стародавняя сила тяжелого механизма искусства, который так мало в моральном и нравственном отношении поддается управлению! Его колеса, колесики и шестерни смазаны ядом и желчью, и трудно очистить от них старый, сработавшийся механизм.

Зависть рождается от бессилия.

Тот, кто может, делает И делом доказывает свое- право, утверждает свое положение, обеспечивает свой успех. Тот, кто не может. Нет, не уходит Уйти из театра добровольно почти невозможно. Но чтобы остаться — надо действовать, что-то доказывать. Если нельзя доказать, что сам ты хорош и талантлив, остается объявить всем, что твой соперник по сцене плох и бездарен.

И все силы, все запасы воли и упорства бросаются не на собственное дело, а на очернение деятельности другого. Расчет точный: если удастся принизить другого, значит — поднимешься сам.

Увы, увы, не от актрис

Актрисе ждать пощады.

Младые грации кулис,

Прелестны вы — с эстрады:

Там вся поэзия души,

Там места нет для прозы,

А дома зависть, барыши,

Коварство, злоба, слезы.

Эти строки напишет, прекрасно изучив мир кулис, Некрасов.

Сила неправого отрицания, зависти, злобы сметает на пути своем все, ни с чем не считается. Человеколюбие? Побоку Уважение к труду другого? Смешные бредни. Честность в борьбе? Предрассудок. Ложь, клевета, сплетня, анонимное письмо, чернящее адресата, — вот орудия, вот средства завистника, вставшего на путь бескровопролитного убийства более удачливого соперника, на путь неподсудного преступления.

Этим можно убить любой талант — писали газеты.

Можно.

В первых числах октября 1838 года в магазинах появился лучший из портретов Асенковой, сделанный художником В. И. Гау и литографированный в Париже Анри Граведоном. Асенкова изображена на нем в роли Эсмеральды, открывшей молодой актрисе поприще серьезных, драматических ролей. Портрет быстро разошелся, несмотря на высокую цену раскрашенные листы стоили 25 рублей. А 5 октября к Асенковой приехал Полевой, «случайно», как записал он в своем дневнике. Драматург сидел в будуаре Варвары Николаевны, прислушивался к стуку дождя за окном. Варенька куталась в платок — ей теперь часто бывало зябко.

— Написали бы вы для меня новую пьесу, Николай Алексеевич, а то ведь, сами знаете, хорошего-то ничего нет Право, написали бы.

— Как же нет? Вы ведь каждую неделю новые роли учите!

— Так ведь то все больше водевили. Ругают меня за водевили в газетах.

— Постараюсь, Варвара Николаевна.

Записи в дневнике Н. А. Полевого:

«10 октября.

С 6-ти часов принялся за «Дедушку русского флота» для Владиславлева и Асенковой. Кончил к обеду…

11 октября.

К Асенковой — отдал «Дедушку русского флота». Читал ей.

12 ноября.

После премьеры «Дедушки русского флота» — у Асенковой, где было много народу. Чай. Ужин. Она была очень мила. Воротился в два, за что сердилась на меня жена все утро и упрекала, что я «свожу знакомство с актрисами».

За этими скупыми строчками дневника брезжит большое увлечение писателя Асенковой, которое тот не в состоянии скрыть.

«Дедушка русского флота» — «исторический анекдот, с большим искусством переложенный на разговоры для сцены», по определению Белинского. Асенкова играла в нем голландочку Корнелию, внучку мастера Брандта, строителя ботика. Корнелия любит молодого оружейного подмастерья. Их любви и счастью покровительствует Петр I.

Тем не менее эта драматургическая «безделка», как назвал ее сам автор, заметно изменила его положение: недоверие правительства, связанное с закрытием журнала «Московский телеграф», сменилось похвалой, даже царским перстнем. В пьесе звучали патриотические интонации. Спектакль выдержал подряд 23 представления, по тем временам — очень много. Публика шла на этот спектакль даже в те дни, когда в Большом театре танцевала Тальони.

Усталость! Усталость! Как Варенька устала! Чем больше успех спектакля — тем больше приходится трудиться. Чем шумнее слава — тем упорнее надо на нее работать.

27 ноября она впервые в жизни забыла текст, да в чем! В старом «Полковнике старых времен», который переиграла десятки раз! Правда, куплет в том месте, где она споткнулась, из рук вон слаб:

Смирно, женщины, смотрите,

Берегитеся у нас!

Спуску от меня не ждите —

С вами справлюся как раз!

Смирно!!

Кто-то из публики подсказал строчку — и дело пошло, водевиль покатился по накатанным рельсам. Но ведь она забыла!

4 декабря праздновались именины Вареньки. Было много народу Все от души веселились. Лицо именинницы пылало ярким румянцем.

Наверное, от вина?

1839, или насильно милым не будешь

Истекал первый трехлетний контракт Асенковой с дирекцией императорских театров. Предстояло заключить новый. Этот документ составлен 7 февраля 1839 года. Рукой Асенковой вписан срок действия контракта. «.. по седьмое февраля тысяча восемьсот сорок второго года» Варенька, Варенька, не выполнили вы свой контракт Подвели вы дирекцию императорских театров и петербургскую публику! Не будете вы по седьмое февраля тысяча восемьсот сорок второго года «играть в представлениях комедий, драм и водевилей роли молодых любовниц и другие» Не станете «играть данные мне роли как при Высочайшем Дворе, так и на Городских театрах, где будет приказано, даже и на двух Театрах в один день, буде сие окажется нужным» Не выполните обязательства «повиноваться всем постановлениям дирекции». И не сможете «городские платья с принадлежностями, как равно всякого рода обувь, перчатки иметь от себя».

Предусмотрительная дирекция учла и возможность болезни. И Асенкова собственноручной подписью, своим мелким, округлым, немного детским почерком скрепила следующее:

«В случае, если бы болезнь лишила меня возможности исполнять мои обязанности в продолжение трех месяцев, то по истечение срока сего дирекция имеет право прекратить выдачу мне жалованья впредь до моего выздоровления; но и при болезни в продолжение трех месяцев не занятие должности тогда только может быть допущено, если то будет подтверждено свидетельством Доктора Дирекции; в противном же случае обязана я исправлять должность свою беспрекословно».

Даст «Доктор Дирекции» такое свидетельство. Даст Это — единственное, что сделает он для Вареньки Асенковой.

Далее дирекция обещала выплачивать Асенковой по 4 тысячи рублей в год — раз в два месяца равными долями и ежегодно давать артистке по одному половинному бенефису Целого, как видно, она еще не заслуживала.

Конец зимы и начало весны знаменовались в Петербурге масленичными празднествами, гуляньями, представлениями. Газеты сравнивали в эти дни петербургские театры с римским храмом Януса, в котором во время войн не закрывали дверей — храм принимал свою паству днем и ночью. Спектакли по утрам, спектакли по вечерам, маскарады по ночам. За масленичную неделю тридцать девятого года Асенкова играла семнадцать раз.

На Невском проходили парадным строем кавалеристы гвардии — кирасирская дивизия, конногренадерский полк, легкая кавалерийская дивизия. Девушки приникли к окнам: ах, как это красиво, как замечательно — победные султаны, сверкание начищенных кирас, прекрасные лошади, танцующие под молодцеватыми седоками!. Только Варенька не смотрела на эту картину надо работать. Днем и вечером. До изнеможения.

И все равно денег не хватает Асенкова пишет прошение, в котором просит «по домашним обстоятельствам» получать деньги не раз в два месяца, а сразу после спектакля — «по примеру многих моих товарищей» Неизвестно, оказали ли ей эту милость.

Март На Адмиралтейской площади по традиции разбито двенадцать балаганов. Здесь играет ядрами вольтижировщик Реппо. Показывает своих дрессированных лошадок Мекгольдт, — лошадок Асенкова, не удержалась, съездила посмотреть. Открыл свой кукольный театр Клейншнек. И танцует на слабо натянутой проволоке госпожа Романини, привлекающая особенные симпатии мужской части публики.

Четыреста музыкантов дают традиционный концерт в пользу инвалидов. В Гостином дворе шумит ярмарка, вербы, восковые фрукты, игрушки, пряники, зеркальца, оловянные обезьянки и солдатики. Зимние кареты поставлены в сараи. Их сменили легкие фаэтоны. В витринах модных магазинов — летние фуражки, перчатки, хлыстики… Весна.

В книжных лавках братьев Матвея и Михаила Зайкиных снова продается портрет г-жи Асенковой, рисованный В. И. Гау.

Весна действует на всех, румянит лица, веселит, вливает новые силы, вселяет новые надежды. К обеду у Асенковой 1 апреля, на котором присутствовали оба Каратыгина, Сосницкий, Толченов, Беккер, Гусева, да и не только актеры, конногвардейский офицер барон Розен прислал ей на четыреста рублей цветов: 10 апреля Вареньке исполнялось двадцать два года. Почти ежедневно ждала ее у подъезда дома толпа поклонников. Они стояли с пяти часов пополудни, чтобы сопровождать ее до самого театра (от дома Лопатина, где жила Асенкова, до Александринского театра — метров четыреста-пятьсот).

И в разгар весенней страдной поры, когда пригревало солнце и деревья выкинули первые нежнозеленые листья, — тяжкая весть ударила, как обухом, придавила, помрачила солнечный свет Умер Дюр. Близкий друг и товарищ по сцене, незаменимый партнер, с которым вместе, сама того не ведая, вписала она неповторимую страницу в историю русского театра, милый, скромный, самоотверженный Дюр, который тоже работал, не жалея себя, не щадя сил. И вот — все, конец. Чахотка оборвала его жизнь на тридцать втором году.

Его хоронили в яркий, солнечный день на Смоленском кладбище. Варенька шла за гробом товарища, подавленная, разбитая, осунувшаяся. Она так изменилась в те дни, что многие в толпе следили за ней глазами: ее состояние внушало друзьям тревогу На кладбище Асенкова едва могла стоять. Вокруг висело прозрачное, совсем уже летнее марево, в тишине всеобщего молчания жужжала муха — никак не хотела отвязаться. Пахло свежевскопанной землей. И едва заметно покачивался от прикосновений легкого ветра синий полевой колокольчик. Колокольчик, колокольчик, ты случайно остался расти на краю могилы, оказавшись в стороне. Могильщики срезали бы тебя лопатой, даже не заметив. А так ты остался здесь на все лето — звонить и звенеть по усопшему рабу божьему Николаю, артисту, который недоиграл, недолюбил, недострадал в своей тяжкой подневольной жизни. Звени, колокольчик. Только он, может быть, и слышит тебя…

После похорон Дюра Асенкова занемогла. Снова открылся кашель. Любовь Васильевна Самойлова говорила в театре, что Асенкова слишком часто болеет и что, конечно, лучше заменять ее почаще Наденькой Самойловой, чем отменять или заменять пьесы.

Именно так дирекция и поступала.

С новой силой принялись за Асенкову «Литературные прибавления к „Русскому инвалиду*'» Теперь здесь театральным критиком стал В. С. Межевич.

Среди петербургских журналистов Межевич выделялся своей открытой беспринципностью и согласием делать и писать все, за что только могут заплатить. Такая позиция вполне закономерно привела его в 1839 году к редактированию петербургской газеты «Полицейские ведомости». Современники характеризовали его как небольшого роста человека с «незначительными» чертами лица и «характером мелким». Белинский сказал о нем: «Этот Межевич — бесталаннейший смертный, совершенная тупица».

Этот-то репортер и стал активным сотрудником «Литературных прибавлений к „Русскому инвалиду”». Именно его перо нацелилось против Асенковой. И Межевич с первых же своих строк об артистке взвел курок:

«Г-жа Асенкова и г Максимов до такой степени небрежны, до такой степени дурны в ролях своих, что, признаюсь, мне редко случалось испытывать в театре такое неприятное чувство. Их развязность на сцене переходит все меры сценической вольности. Желая добра г-же Асенковой, как актрисе не без таланта, мы советуем ей поучиться, как держать себя на сцене — не у г-жи Аллан:

Нам до нее, как до звезды

Небесной далеко! -

но хоть у г-жи Самойловой.»

Через три недели:

«Г-жа Асенкова нисколько не выразила того характера, которым роль ее должна быть проникнута..»

Еще через неделю:

«Однообразное, безжизненное, часто (в смысле грамматическом) неправильное произношение, манерность в игре.

Мы бы очень боялись за русскую комедию и даже водевиль, если б не видели прекрасной надежды для нашего театра в лице г-жи Самойловой».

Через три недели.

«У г-жи Асенковой заметили мы на этот раз особенную сторону таланта, лет через пять эта талантливая артистка может с полным успехом занимать роли г-жи Гусевой (пожилых дам).»

Оля с красными, но сухими глазами приходила к сестре в ее веселую, солнечную комнату и садилась возле дивана, на мягкий пуф

— Варенька, ты не огорчайся, ну пусть себе пишут А в других газетах тебя хвалят. И, самое главное, — публика тебя обожает, ты же знаешь! Ведь уж, кажется, проходу не дают

— Я и не огорчаюсь, — грустно отвечала Варенька, — у меня столько работы сейчас, что некогда обращать внимание.

— Наденька, послушай-ка, я тебе почитаю новую рецензию Василия Степановича, — говорила Любовь Васильевна Самойлова сестре, усаживаясь поудобнее в ее комнате. — Это и тебя касается. Милый он человек, правда?

— Просто душенька, — отвечала Надя, беря конфету — Мне кажется, он искренне привязался к нашему дому Не правда ли?

По утрам подписчики читают газеты. Кто — какую. В петербургских газетах и журналах много преинтересного — на все вкусы.

Нельзя сказать, чтобы никто не вступался за Варвару Николаевну, за попранную справедливость, за достоинство актрисы. На ее защиту встал и журнал, только что начавший издаваться в Петербурге, — «Репертуар русского театра» В одном из своих отчетов тридцать девятого года, в редакционной статье, посвящая свои размышления судьбе Варвары Николаевны Асенковой, журнал косвенно отвечал Межевичу — он именовался здесь «одним «благонамеренным» рецензентом»

«. Г-жа Асенкова во все зимние месяцы не сходит со сцены; редкий спектакль играет она одну роль, большей частью две или три! Физической возможности нет выделать каждую роль до такой степени художественно, чтобы придирчивая критика не нашла в ней пятен.

Сообразив, что г-жа Асенкова кроме того, что сыграет в год около трехсот пьес, должна каждый день, лучшее время — утро, истратить в репетиционной зале — с удивлением спрашиваешь себя, когда же она разучивает их? Прибавьте к этому, что большую часть новых ролей из бенефисных пьес получает она много что за десять, за восемь и за шесть дней — случается и менее — до представления, и что не малое число из этих ролей не достойны ее таланта, а их все-таки надобно выучить, истратить невозвратимое время! Конечно, критику до всего этого нет дела. Прибавьте к этому хоть немного пристрастия, предубеждения.»

О, как много пристрастия и предубеждения воздействует на пружины косного театрального механизма! Конечно, нет и не может быть театра без увлечения, без эмоционального, горячего отношения к его созданиям и жрецам. Но бывает, что увлечение одним переходит в открытое недоброжелательство по отношению к другому, приверженность одному побуждает мстительно отвергать другое. Мельпомена движется вперед на колеснице, в колесах которой торчат палки.

Конец сезона ознаменовался для Асенковой новой ролью в высокой комедии, ролью настоящей, достойной ее таланта, требующей самого серьезного отношения к себе, — ролью Софьи в «Горе от ума» Странное дело: те самые газеты и журналы, которые, упрекая Асенкову за обилие в ее репертуаре ролей водевильных, легковесных, писали об этих ее выступлениях подробно, но мало и скупо писали о серьезных ролях артистки, где она поднималась над обычным уровнем драматической литературы своего времени, где шла навстречу пожеланиям критики. Так же мало писала театральная печать об ее исполнении роли Софьи. Журнал «Репертуар русского театра» отметил лишь, что «до г-жи Асенковой на нашей сцене не было еще Софьи Павловны», что Асенкова явилась олицетворением столичной барышни, готовящей себе мужа-слугу Комедия, как это не раз бывало и прежде, шла не целиком — только второй и третий акты. Фамусова играл Сосницкий.

Лето тридцать девятого года выдалось в Петербурге жарким. В Петергоф, куда актерам императорских театров приходилось ездить часто на спектакли, даваемые в летней резиденции царя, начал ходить придворный пароход — на нем имели право добираться до Петергофа артисты. Пароход отправлялся из Петербурга в 11 часов утра.

Те, кто оставался в городе, ездили отдыхать в Летний сад, милое сердцу петербуржцев прибежище от жары и пыли. Тем летом у входа в сад со стороны Пантелеймоновской улицы (ныне — улица Пестеля) установили красивую урну эльфдальского порфира, подарок шведского короля.

Асенкова тяжело переносила жару — болезнь все больше давала себя знать. А драматурги слали новые свои пьесы, комедии, водевили и драмы, и Варенька томилась, видя, что роль слаба, дурна, растянута. Да и хорошие роли требовали к себе пристального внимания, нередко — встречи и разговора с автором.

Новый свой водевиль прислал ей известный водевилист Н. А. Коровкин. Очевидно, решение какого-то спорного вопроса между Асенковой и Коровкиным затянулось. В результате было написано очередное письмо Асенковой Сосницкому В нем, к сожалению, оторван уголок. Но главное содержание письма сохранилось.

«Милостивый государь Иван Иванович!

Напрасно Вы думаете, что я забыла или не хотела ответить Вам на Ваше письмо, но я сама хотела писать к Коровкину, да ведь Вы знаете мои сборы? Надо сперва сочинить начерно, да потом переписать, так день и прошел в сборах хвароньиных. Но теперь уж я прошу Вас, Иван Иванович, написать к нему, что он очень велик для меня, а что я не пишу к нему по причине болезни. Пожелав Вам. [пропуск] выздоровления остаюсь. [пропуск] любящая Вас.» [Далее оторвано].

Из этого короткого письма видно, что Асенкова заботилась о литературном качестве ролей, о выразительности текста. В данном случае речь идет, надо думать, о сокращении водевиля.

В другом своем письме, написанном в том же 1839 году по поводу другой пьесы, Асенкова еще более прямо и непосредственно выражает те же заботы. На этот раз письмо адресовано драматургу П. Г Ободовскому, сделавшему вольный перевод с немецкого драмы Э. Шенка «Велизарий»

«Милостивый государь

Платон Григорьевич!

Посылаю Вам Вашу пьесу только что присланную из цензуры, в ней сделаны большие вымарки, сделайте милость, потрудитесь ее прочитать, сделать поправки и если можно все это сделать поскорей, потому что нужно переписывать роли и начать репетировать, зная Вашу доброту я уверена, что Вы исполните мою просьбу

Остаюсь с истинным почтением всегда готовая к услугам Вашим

В. Асенкова»

«Велизарий» — драма в стихах, да к тому же в пяти действиях. Титанический труд — приготовить роль, как всегда, в кратчайший срок. Болезнь груди не оставляет в покое, не дает передышки. Учишь роль — а лоб становится влажным, руки — тоже, хотя они холодны как лед. В голове временами туман.

И она выходит в новом спектакле «Велизарий» в роли Елены, дочери древнеримского военачальника Велизария, находящегося при блестящем дворе императора Юстиниана. Роль Елены полна трескучих риторических монологов. Их трудно даже упомнить, не то что правдиво передать. Хоть бы соблюсти внешнюю сторону образа!

Но, как справедливо заметил журнал «Репертуар русского театра», критику до всего этого дела нет.

Премьера «Велизарий» состоялась 31 октября тридцать девятого года. А всего неделю назад в Петербург окончательно переехал Белинский. И он задумал написать для «Литературных прибавлений к „Русскому инвалиду”» серию писем к своим московским друзьям, в которых решил рассказать о сокровищах искусства столицы, в частности — о петербургских театрах.

Рецензируя премьеру «Велизария», он писал:

«Г-жа Асенкова занимала роль Елены. Да, господа, слухи об очаровательности г-жи Асенковой меня не обманули: она восхитительна, когда является мальчиком. премиленький мальчик. Она тоже обращает большое внимание на внешнюю сторону искусства; ее лицо ни на минуту не бывает без дела: она то с любовию смотрит на отца, то хочет заплакать, и когда закрывается платком, то невольно поверишь, что она плачет. Только жаль, что она слишком утруждает мускулы своего прекрасного лица, усиливаясь дать ему то или другое выражение.»

Белинский понял и отразил сценическое самочувствие и состояние артистки. Он только не догадывался о его причинах. Тем не менее из этих скупых строк ясно, что Асенкова, несомненно, владела сценической актерской техникой в самой высокой степени — это спасало ее в тех случаях, когда оставляли силы, когда роль была недостойна ее таланта, когда другая актриса провалила бы спектакль.

Впрочем, рядовые зрители не видели и того, что видел Белинский. Некий путешественник, И. И. Срезневский писал в своих письмах-отчетах матери по поводу спектакля «Велизарий»:

«Совеститься должен тот, кто… может смотреть на Асенкову, как на красавицу, забывая, что она дочь Велисария».;

Эту восторженность можно приписать тому, что испытывает ее обыкновенный зритель, молодой человек, неспециалист. Но сохранилось свидетельство по этому поводу и Александры Михайловны Каратыгиной, актрисы, человека, тонко разбиравшегося в сценической игре. Она писала. «В трагедии «Велизарий» Асенкова исполняла роль Елены, дочери Велизария: в сценах, в которых Асенкова, переодетая мальчиком, водит нищего, слепого отца, она заставила прослезиться многих зрителей, и после нее ни одна актриса не сравнялась с нею как в этой, так и во многих других ролях».

Так снова начинает звучать утверждение, что в ролях, требующих душевного тепла, проникновенности, силы и нежности чувств, Асенкова потрясала зрителей. Произошло так и на этот раз, в пьесе, готовить которую сколько-нибудь длительное время не оказалось возможности.

Вскоре Белинский увидел Асенкову в водевиле «Полковник старых времен» И написал о своих впечатлениях в следующем обзоре спектаклей Александринского театра:

«В «Полковнике старых времен» г-жа Асенкова в длинных ботфортах, мундире и прочем. Действительно она играет столь же восхитительно, сколь и усладительно, словом, очаровывает душу и зрение. И потому каждый ее жест, каждое слово возбуждали громкие и восторженные рукоплескания; куплеты встречаемы и провожаемы были кликами «фора». Особенно мило выговаривает она «черт возьми!». Я был вполне восхищен и очарован, но отчего-то вдруг мне стало и тяжело и грустно, и, несмотря на, мое желание полюбоваться Мартыновым в роли Фломара, я вышел из театра при начале водевиля и дорогою мечтал о Москве, о вас и о прочем..»

Эти известные строки Белинского неизменно приводятся во всех, правда весьма немногочисленных, работах об Асенковой. И объясняются они всегда одинаково: Белинскому стало грустно и он даже ушел из театра, не посмотрев другого водевиля, в котором играл любимый им артист Мартынов, потому что его огорчило зрелище таланта, размениваемого на пустяки.

Отнюдь не претендуя на опровержение установившегося объяснения злополучной фразы «но отчего-то вдруг мне стало и тяжело и грустно», хочется обратить внимание читателей на возможность иного толкования этих слов.

Наверное, каждый впечатлительный человек замечал, что иногда, после встречи в искусстве с чем-то очень ярким, необычным, сильнодействующим, ему становилось в каком-то особенном смысле не по себе, может быть, именно «тяжело и грустно» Талант художника способен ошеломить, заставить человека испытать в первый момент не восторг, а чувство, похожее на грусть, растерянность, изумление. Нельзя категорически исключать, что именно такое состояние овладело Белинским в момент встречи с Асенковой.

В пользу этого предположения говорит и окончание приведенной цитаты.

Белинский, посмотрев Асенкову в водевиле «Полковник старых времен», как сам он признается, ушел из театра и не стал смотреть своего любимца Мартынова. Если речь шла лишь о том, что критик огорчился из-за несоответствия таланта Асенковой уровню ее репертуара — если, повторяю, дело было только в этом, — зачем было уходить из театра? Почему, подосадовав на низкий уровень вкуса заведующего репертуаром Зотова, не насладиться искусством любимого артиста? Почему «огорчение» было столь велико, что Белинский ушел домой?! Думается, это обстоятельство как раз подтверждает предлагаемое объяснение поступка критика, психологически вполне понятное.

Гардеробмейстер заказал для Асенковой 8 аршин синего драдедаму — «на амазонское платье». Готовилась премьера переводной комедии Ленского «Мальвина».

Д. Т Ленский был одним из одареннейших и плодовитых драматургов-водевилистов тех лет «Г-н Ленский, без всякого спора, есть лучший наш водевилист», — писал Белинский. Асенковой довелось переиграть многие роли в его водевилях и комедиях. На этот раз ей предстояло сыграть Мальвину, главную героиню комедии. В первый раз «Мальвина, или Урок богатым невестам» была представлена в московском Большом театре, в самом начале тридцать седьмого года. В Петербург комедия перекочевала почему-то с опозданием на два с половиной года.

Комедия написана в стихах. Мальвина, дочь богатого негоцианта Дюбреля, тайно от отца обвенчана с неким господином Дюшомом. «Супруг ваш верно вас достоин?» — спрашивает Мальвину проникший в ее тайну кузен.

Мальвина

По всему:

По чувствам, имени и роду своему

Он образец ума и воспитанья;

Один лишь в нем порок, что он без состоянья.

По ходу пьесы выясняется, что Дюшом — личность сомнительная, человек, лишенный тех достоинств чести и рода, какие предполагала в нем Мальвина. Раскрытие мистификации Дюшома происходит слишком поздно. Мальвина, очевидно, должна будет остаться с ним.

Пьеса мало похожа на комедию, хотя это определение жанра и предпослано Ленским к его произведению. Это скорее драма — драма доверчивости, драма сословных предрассудков, драма ханжеской морали прошлого века. Во всяком случае, на представлении комедии зрители плакали — это отметили даже газеты. Асенкова подняла свою Мальвину, напоминавшую поначалу образ очередной водевильной богатой невесты, на высоту, где решаются отнюдь не водевильные — общечеловеческие и даже социальные вопросы.

Отмечая, что игра Асенковой во многом изменилась к лучшему, что заметно возросло ее сценическое мастерство, Межевич между прочим писал: «Играть всякий вечер и даже по нескольку ролей в один вечер — как хотите, это убийственно для таланта».

Это начинали признавать даже враги, даже недоброжелатели.

И только один человек старался не обращать на это внимания — сама Асенкова, продолжавшая выполнять непомерную, непосильную работу. Да, впрочем, могла ли она поступить иначе, подписав с дирекцией кабальный контракт? Обязавшись «повиноваться всем постановлениям дирекции»?

Положение усугублялось и тем обстоятельством, что с каждым годом в репертуаре Асенковой все чаще появлялись драматические роли. Каждому понятно, что драма требует от актера значительно большего напряжения душевных, да и физических сил, чем легкая комедия или водевиль. Можно с уверенностью сказать, что физическая нагрузка Асенковой неуклонно возрастала. А силы таяли. И так как этого не видели или не хотели видеть ни сама Варенька, ни ее мать, лелеявшая в ней единственный источник благоденствия семьи, все оставалось по-старому.

Печатные отзывы о себе и своей игре Асенкова читала, радуясь или огорчаясь ими. Но в те же самые дни, когда на страницах газет и журналов друзья и враги делали ее объектом и проводником взаимной ненависти и вражды, имя Асенковой запечатлевалось на страницах частных дневников, прочесть которые артистке не довелось. Эти дневники вместе со старыми газетами и журналами пережили время в библиотечных архивах. Как и статьи, говорящие часто не столько об Асенковой, сколько об их распаленных интригами авторах, дневники повествуют не только об артистке, но и о своих авторах — зрителях, поклонниках, тех, для кого она выходила на сцену, сжигая свою жизнь, необыкновенный дар, молодость.

Она дарила им подвижническое искусство.

Чем же платили они взамен?

Перед нами-два дневника, один, опубликованный однажды в дореволюционные времена, другой, никогда не публиковавшийся. Они оставлены молодыми людьми, современниками и сверстниками Асенковой, и относятся ко второй половине тридцатых годов, когда Асенковой и обоим молодым ее зрителям едва перевалило за двадцать.

Первый из них — молодой офицер Константин Колзаков, сын адмирала, генерал-адъютанта, повеса и жуир. Второй — воспитанник училища правоведения Владимир Философов, приверженный к правоведению не больше, чем Колзаков — к полку и строю. Служба, профессия — предмет горячей ненависти каждого. И вот, урывая время от нудной муштры в полку и занятий в училище, офицер и правовед поверяют сокровенные мысли и чувства страницам дневников. Здесь они искренни. Здесь — весь их духовный мир. Ведь они — наедине с собой.

Эти дневниковые строки больше говорят о положении русской актрисы, чем многие пространные исторические исследования.

Колзаков:

«Дома, стоя на балконе, я следил, смотря сквозь зрительную трубу, проезжающих и проходящих красавиц».

«На Невском я лорнет наводил на всех без изъятия».

«В Летнем саду — куча хорошеньких личек».

Во время одной из прогулок с приятелем по Невскому проспекту встретили двух молоденьких, хорошеньких актрис.

Одна из них оказалась артисткой немецкой труппы в Петербурге Рейтмейер-

«Мы тотчас пустились за ними в погонку; то обгоняли их, то сзади шли, наши прелестницы очень замечали сию маневру (как женщине не заметить, кому она нравится?) Шли мы за ними по всему Невскому проспекту, а у Аничкова моста завернули по канаве в Моховую. Наконец, у каких-то ворот они исчезли.

Потом встретили хорошенькую молодую графиню Толстую, но увы: за нею нельзя было гнаться, как за Иоганной или Юлией Рейтмейер, и потому довольствовались мы только встречею.»

За графиней Толстой гнаться нельзя. А за актрисой — можно. Кто заступится за актрису?

«А в Александровском (перепутал название театра с названием колонны. — Ю А) все пошлые пьесы; в роде Филатки и Мирошки; ничего хорошего нет».

«К обеду явился Ушаков, влюбленный по уши в Асенкову и искавший все случай, чтобы с нею короче познакомиться. Он однажды успел уже в сем, но не коротко, и разговаривал даже с нею, только на благородной дистанции».

«Поехал я в Летний сад; хотя было уже 10 часов (10 часов вечера. — Ю А.), но еще было много народу в саду Я застал там нашего молодого прапорщика кн. Волконского; он ходил все взад и вперед мимо Асенковой, которая сидела на лавочке — вероятно с желанием приманить себе жениха».

Философов преуспел больше. Он вхож в дом к Асенковым, то есть пользуется счастливым правом, за которое многие его сверстники полжизни бы отдали. Он знаком с Варварой Николаевной. Влюблен в нее. Может поговорить с нею. Чуть ли не друг дома. И что же?

«Варвара Николаевна Асенкова будет играть «Пятнадцатилетнего короля» Любопытно посмотреть, хотя и опасно. После всю неделю об ней продумаешь и пропедевтика в голову не полезет» (Пропедевтика — приготовительный философский курс, логика и психология. — Ю А.)

«„Ложа 1 яруса, или Последний дебют Тальони”, водевиль в 2-х действиях… Заехал домой, напился чая, потом, грешен, заворотил к Варваре Николаевне Асенковой. Там нашел много молодежи, поужинал, выпил бокал шампанского и, скрепя сердце, уехал в карете какого-то гвардейского офицера».

Период поста навевал на Философова острую меланхолию, которую он изливал на страницах своего дневника.

«Вместо отличного стола — капуста на ламповом масле. Вместо театров — хождение в церковь, вместо божественного личика Асенковой — залоснившаяся от времени плешь Пошмана» (директор училища правоведения. — Ю А.)

И опять.

«Плохое тут говенье, когда еще в ушах раздается серебристый голосок божественной Варвары Николаевны и перед глазами носится ее полувоздушный облик».

И в заключение — еще одна запись, поражающая необыкновенно. Следует помнить, что нижеприведенные слова написаны молодым человеком, влюбленным в Асенкову, вхожим в дом к ней, не раз пившим и евшим за ее гостеприимным столом:

«Заходил в Летний сад, где был сконфужен встречею с Асенковыми, которым поклониться при всех было неловко, а не поклониться совестно».. Неужели все-таки не поклонился?!

В своей квартире на Пряжке, около церкви Покрова, Николай Полевой писал новую драму Он целые дни проводил за письменным столом, не снимая светло-зеленого поношенного камлотового халата, подпоясанного шерстяным шарфом. На улице стояла злая стужа, дуло в окно, из-под двери. Печи топили два раза в день. А ему все было холодно. Его острое, изможденное лицо заострилось и исхудало Кожа приобрела желтый оттенок и покрылась новыми морщинами. Но он работал, не оставляя пера. Он писал для Асенковой пьесу, в которой она взойдет на новую ступеньку своей короткой жизни и шумной славы. Он закончил пьесу к ее именинам. И 1 декабря привез рукопись Асенковой, сопроводив пьесу рисунком и стихами:

Милостивая государыня Варвара Николаевна!

Не знаю, получу ль прощенье

И угожу ль работой Вам!

Мое простите замедленье.

Я к Вашим преклонясь ногам,

Ждать буду кротко приговора.

Решите, что мне ждать потом —

Иль жизнь от Вашего мне взора,

Иль смерть Краевского пером?

Его не очень я боюсь,

Но если не угоден Вам,

Пойду и в Лете утоплюсь.

Adieu и прозе, и стихам!

Под стихами рисунок: коленопреклоненная фигура самого автора — в очках и с рукописью в руках.

На рукописи можно разобрать название: «Параша-Сибирячка».

Премьеру спектакля назначили на январь будущего года.

Наступал Новый год. В доме Асенковых его встречали весело и шумно. Пришло множество гостей. Журналист Песоцкий и водевилист Коровкин замаскировались в женские платья. Актер Максимов сделался пилигримом. Беккер — полишинелем. П. Каратыгин читал свои стихи и придумывал шарады.

Варенька была счастлива.

Да и новая роль нравилась ей безоговорочно, а это случалось редко.

Ей казалось, что все ее любят, что все с ней ласковы — и люди, и жизнь. И непостоянная судьба. И она забыла свое любимое изречение, оттиснутое на ее почтовой бумаге: «Насильно милым не будешь».

1840, или параша-сибирячка

Полевой заезжал к Асенковой — узнать, нравится ли ей роль Параши, не надо ли внести какие-нибудь изменения. Нет, роль Вареньке нравилась чрезвычайно, и она работала усердно, вчитываясь в строки, написанные быстрой и нервной рукой.

Неизвестный, бывший офицер, сослан вместе с женой в Сибирь, в глухое поселение, за преступление, совершенное вот уже шестнадцать лет назад. «Кровь моя страшно кипела страстями, — рассказывает в пьесе Неизвестный. — Низкие страсти увлекли меня. Карты, проклятые карты. Я пил, играл, увлеченный развратными друзьями, разорялся, не смотрел на слезы матери и жены. В шумной, буйной беседе я увидел низкий обман друзей и — рука моя обагрилась в нечистой крови их…»

Здесь, в Сибири, родилась у сосланных супругов дочь, Параша. И вот однажды, подслушав разговор отца с Прохожим, товарищем Неизвестного по армии, в которой они некогда оба служили офицерами, Параша узнает отцовскую тайну, до тех пор от нее скрытую. И девушка решает пешком идти в Москву, к царю — как указывается в пьесе, молодому Александру I, — чтобы вымолить для отца прощение. Действие, как точно обозначает Полевой, происходит в 1801 году.

Тем не менее эта датировка не спасла пьесу от бдительного подозрения цензуры. Офицеры, сосланные в Сибирь, — эта ситуация звучала после восстания декабристов двусмысленно. Не помогли ни дата «1801 год», ни карты, названные в качестве главной причины совершенного преступления, ни благородный образ юного царя, великодушно дарующего прощение ссыльному цензура запретила пьесу к представлению.

Полевой, все еще надломленный историей с «Московским телеграфом», не предпринимал никаких шагов для спасения своего детища. Он заперся дома, и лицо его еще больше осунулось и пожелтело.

И тогда на защиту пьесы встал человек, от которого, казалось бы, меньше всего можно было ожидать смелости, упорства, настойчивости, — скромная, слабая и застенчивая девушка.

Однажды вечером, когда после очередного спектакля Николай I снова явился за кулисы Александринского театра — возможно, для того, чтобы великодушно похвалить очередную юную дебютантку, — к нему решительно приблизилась артистка Асенкова.

— Смею ли я обратиться к вам с просьбой, ваше величество?

Николай посмотрел пристально и удивленно.

— Конечно, Варвара Николаевна, чем могу служить?

— Господин Полевой подарил мне для будущего бенефиса новую свою пьесу, — сказала Асенкова, — Я уже было начала роль переписывать, как вдруг узнаю, что цензура не разрешает пьесу. Ваше величество, только вы можете защитить эту драму, в которой нет ничего, кроме величайшей любви и уважения к России, веры в справедливость и в доброту императора.

— Дайте мне пьесу, я прочту

— Благодарю вас, ваше величество!.

— Подождите благодарить, может быть цензура права?

— Ваш суд, каким бы он ни был, я приму с благодарностью.

— Хорошо, посмотрим.

Этот разговор происходил в последних числах декабря.

3 января сорокового года Николай снова оказался в театре. Асенкова в тот вечер в спектакле не участвовала. Царь подозвал к себе Петра Каратыгина.

— Когда назначен бенефис Асенковой?

— Через две недели, ваше величество.

— Она просила меня прочесть «Парашу-Сибирячку». Я почти кончил ее читать и не нахожу в этой драме ничего такого, чтобы следовало ее запретить. Завтра возвращу пьесу. Повидай Асенкову и скажи ей об этом. Пусть она на меня не пеняет, что я задержал пьесу Что ж делать, у меня в это время были дела поважнее.

— Слушаю, ваше величество! Сейчас же поеду к Варваре Николаевне. Она будет счастлива!

Каратыгин действительно сразу же помчался к Асенковой. Варенька, узнав новость, бросилась ему на шею. Теперь ее бенефис, назначенный на 17 января, мог состояться. Она предчувствовала, что «Параша-Сибирячка» будет иметь огромный успех.

В тот же вечер новость сообщили Полевому Было решено отметить радостное событие в ресторане Дюссо. На ужине присутствовали Полевой, редактор журнала «Пантеон» Песоцкий, решивший в ближайшем же номере печатать «Парашу-Сибирячку», Сосницкий, Каратыгин. Полевой смотрел на Вареньку затуманенными глазами.

Газеты и афиши сообщили, что 17-го числа состоится бенефис Асенковой, на котором будут представлены «Параша-Сибирячка», водевиль Ленского «Граф-литограф, или Честолюбивая штопальщица» и водевиль Каратыгина «Ножка».

Вечером в назначенный день в театре царила веселая и нервная атмосфера премьеры. За кулисами, в артистической уборной, Асенковой помогала одеваться неизменная помощница Анисья Любимова. Она приготовила полушубок, валенки, коромысло с двумя ведрами, теплый платок на голову, и тут же — нарядное платье парижской гризетки и мягкие изящные башмачки с острыми носками — для заключительного водевиля.

«Для съезда», как выражались тогда, шел «Графлитограф». Бенефициантка в нем не участвовала (героиню водевиля, добродетельную швею Гиацинту, играла Надежда Самойлова). Публика, приученная во время пьесы, даваемой «для съезда», только собираться и рассаживаться, не очень вникала в переплетение водевильного сюжета. К тому же она знала, что в этом первом акте бенефисного спектакля Асенкова не занята.

В передних рядах рассаживались генералитет и театральное начальство. Далее размещались богатые вельможи и театралы. Еще дальше худой, с нервным лицом Белинский, напыщенный высокомерный Булгарин, бледный от волнения Полевой, приветливый Кони, другие писатели, журналисты, критики.

Мужчины громко переговаривались. Дамы в ложах обмахивались веерами, мерцали драгоценные украшения, модные тогда платья красных и малиновых тонов создавали яркое и торжественное оформление всем этим красивым и хорошеньким лицам. Неровный свет масляных ламп, запахи клея и красок, вечная театральная пыль, висевшая над партером едва уловимой дымкой, — все это возбуждало театралов, обостряло восприятие, напрягало нервы.

Вот наконец в ложу вошли Николай I с семьей и великий князь Михаил Павлович с Еленой Павловной.

«Граф-литограф» кончился и начался антракт. Возбуждение нарастало. Полевой вышел в буфет, с ним заговаривали, он едва отвечал, чаще — невпопад. Булгарин — весь внимание — прислушивался к разговорам окружающих. У него еще не было точки зрения. Надо разобраться: сначала цензура запретила пьесу, потом царь разрешил ее. Может быть, это всего лишь любезность по отношению к Асенковой? Толки ходят разные. Как отнестись к «Параше»? Это надо установить во время и после спектакля. Анализ общественного мнения требует аптекарских весов. И уши Булгарина были именно такими весами общественного мнения.

А так называемое общественное мнение проистекало, разумеется, из Зимнего дворца. Его подхватывали средней руки театральные чиновники, не вышедшие в начальники, но жаждавшие вкусить от благ земных; околотеатральные сплетницы и сплетники, их любовники и любовницы, которые знали все лучше всех и имели наготове мнение, почерпнутое от патрона и благодетеля; всевозможные секретари и производители, писцы и стряпчие, портнихи и служительницы темного закулисного мира, считавшие себя куда влиятельнее тех, чьими милостями они кормились.

Антракт окончился. Сейчас начнется «Параша- Сибирячка» Занавес поднялся, и взглядам зрителей предстал мрачный сибирский пейзаж. Глухой лес, ветви деревьев покрыты снегом. Заблудившийся Прохожий ищет дорогу к жилью.

Появляется Параша. Ей лет пятнадцать-шестнадцать. Она — в ловко сидящем на ней тулупчике, в платке. На плечах — коромысло. Из-под вязаного платка смотрит лицо боттичеллевской мадонны или задумчивого ангела, как писал один из современников. Параша напевает песенку:

Зоря, зоренька,

Сестра солнышка!

Ты румяная раскрасавица,

По поднебесью зарумянилась.

Атмосфера праздника охватила театр. В зале началась овация. На сцене стояла с коромыслом на плечах любимая артистка петербургской публики, волшебная Асенкова, «прелестный цветок русской сцены», божественная, фантастическая Асенкова! Сегодня ее бенефис, ее торжество.

Напряжение в зале нарастает На сцене в жалкой избе встречаются два ссыльных офицера, и разворачивается история шестнадцатилетнего изгнания отца Параши, Неизвестного. Одни в зале растроганы, другие возмущены: цензура права! Зачем давать такую пьесу на подмостках императорского театра? Зачем вызывать сочувствие к преступнику? Эдак мы дойдем до того, что и настоящих преступников миловать станем, в то время как всех этих смутьянов надо сгноить в крепостях и тюрьмах! Но большинство зрителей все-таки растрогано. В зале замелькали носовые платки, когда Параша, случайно узнающая о горестной судьбе отца, произнесла монолог

Что я узнала, что услышала! Отец мой! Добрый несчастный мой отец! О, если бы жизнью моею могла я искупить тебе хоть минуту счастия, могла спасти тебя, мать мою! Ах! Зачем я не птичка божья, не ласточка — я перелетела бы туда, туда, где трон царя милосердного — я села бы подле него, у ног его, прощебетала бы ему: «Государь добрый! Когда все радуются — есть один страдалец в царстве твоем! Дочь просит тебя за отца. Государь, прости отца моего!»

Пешком, тайно от родителей, отправляется Параша в неведомую ей далекую Москву и попадает в Кремль в тот самый момент, когда царь является народу Она протискивается сквозь толпу и, подав царю прошение, замертво падает Царь поднимает ее со словами: «Я прощаю его».

У Полевого хватило вкуса и такта не выводить царя Александра I на сцену — да в то время этого никто бы не разрешил. И о заключительных событиях, произошедших у Красного крыльца, зрители узнавали из рассказа «одного из народа». Параша не умирает от горя и треволнений. Радость возвращает ей силы. Пьеса кончается счастливой встречей Параши с прощенным отцом и матерью.

Когда занавес закрылся, в зале началась неимоверная овация. Многие аплодировали стоя. В ложе, где находился царь, произошло замешательство — великой княгине Марии Николаевне стало дурно. Голоса недовольных потонули в криках восторга.

Одни зрители, растроганные наплывом патриотических чувств, готовы были, вместе с толпой на сцене, припасть к стопам великодушного государя. Другие — в их числе и Белинский — ощутили силу и очищающее воздействие дочерней любви, способной на подвиг; именно торжество дочерней любви считал Белинский главной темой пьесы.

Рецензии в газетах и журналах наперебой выражали восторг от пьесы и от игры Асенковой. На этот раз почти безоговорочно признал необычный талант Асенковой и Белинский.

«Параша-Сибирячка» возбудила живейший восторг публики и имела блестящий успех, — писал он, — .Отличительный характер игры г-жи Асенковой состоял в смелости, свободе, непринужденности, обдуманности, отчетливости в искусстве. Автор «Параши»… дал слабый и бледный абрис: дело артистки было дать жизнь образу тенями и красками. Но тем не менее игра г-жи Асенковой прелестна, видно, что эта артистка внимательно и старательно изучила свою роль, а ее привычка к сцене, смелость и свобода на ней, при поразительной эффектности положений, довершили это тщательное изучение и окончательно очаровали публику Александринского театра».

Роль Параши решительно утвердила Асенкову как артистку не только водевильную — здесь Варенька по-прежнему не знала соперниц на русской сцене, — но и как прекрасную исполнительницу драматических и трагических ролей. Такой широтой творческого диапазона не обладала в то время ни одна актриса.

Второй антракт затянулся — в фойе Александрийского театра взбудораженная толпа горячо обсуждала увиденное. Да и актерам требовалась передышка. В. Каратыгин, игравший Неизвестного, и Сосницкий, игравший Прохожего, медленно снимали с себя жалкие одежды ссыльных — в заключительном водевиле они не участвовали. Зато Варенька снова переодевалась. Вместо тулупчика и валенок она надевала теперь темное платье с передничком и сшитые специально для этого спектакля башмачки с острыми носками — им отводилось в водевиле «Ножка» отнюдь не последнее место. И начался заключительный акт бенефисного спектакля, в котором Асенкова играла юную парижанку Лизу, девушку, увлеченную нарядами, балами, маскарадами, готовую круглый день прыгать и плясать, а заодно — и кружить головы мужчинам.

Это был, пожалуй, самый счастливый вечер в ее жизни. Она чувствовала, что все ей удается, каждое движение, каждый жест, слово, взгляд. Она ощущала отклик огромного, притихшего в темноте зала, токи симпатии, любви, поддержки, восхищения. Она видела слезы растроганных людей, слышала смех, который, как она угадывала каким-то особым чувством, тоже бывает реакцией растроганного зрителя, и усталость оставляла ее. В последнем акте она играла роль, требующую большого темперамента, физического напряжения, легкости, и всего этого у нее оказывалось в избытке, — как будто не было только что тяжелого для нее представления «Параши-Сибирячки», как будто она свежа и неутомима, как в начале вечера.

Водевиль Каратыгина «Ножка» прошел бы, может быть, незамеченным в обычном, рядовом спектакле. Но на этот раз, в обстановке праздничного бенефиса, после «Параши», где Асенкова только что показала подлинные глубины драматического чувства, легкомысленная, искрометная «Ножка» тоже произвела фурор. «Из водевилей первое место занимает «Ножка» г Каратыгина, т е. г-жи Асенковой, хотел я сказать», — писал ведущий водевилист Петербурга Ф. Конн.

Лиза, жена сапожного и башмачного мастера Роде, в отсутствие мужа благосклонна к ухаживаниям офицеров. Один из кавалеров решает сделать ей подарок — заказать для нее сапожки, и с этой целью приглашает мастера Роде. Начинается водевильная путаница. Асенкова прячется за ширму, а ее собственный муж, которому разрешено лицезреть одну только ножку заказчицы, восхищается ее изяществом, уверяя, что никогда не видел ничего подобного. Один из куплетов водевиля объясняет-

Как за ней ни гляди,

Глаз с нее ни своди,

А в глазах проведет, как захочет.

Известный русский театральный критик конца прошлого века Юрий Беляев, возвращаясь к этому спектаклю почти через шестьдесят лет, в 1899 году, писал:

«Водевиль был с «переобуванием», причем Асенкова, прячась за перегородкой, протягивала оттуда свою ножку, что было бы рискованно для другой актрисы и при современниках Пушкина, воспевшего ножки в известных октавах. Но Асенкова имела водевильную ножку, которая отличалась от обыкновенной тем, что помимо совершенства линий, заставляла улыбаться. У нее был сатирический подъем и юмористический носок, а быть может, просто в ногах сидел веселый бес, который и смешил публику..

В водевиле Асенкова одной улыбкой сушила слезы зрителей. Здесь каждая ее новая выходка почиталась за открытие. «Ангел шалил».

От старого обыкновенья

Мы не хотели отступить,

И этой «Ножке» снисхожденья

Должны у зрителей просить.

Быть может, что суха немножко,

Войдет ли в театральный круг

Чтоб удержалась наша «Ножка»,

Не пожалейте ваших рук!

Стон стоял в зрительном зале».

Когда спектакль окончился и начался разъезд, многие актеры за кулисами поздравляли ее с успехом, целовали, улыбались. Сестры Самойловы, не дождавшись окончания спектакля, уехали домой. Впрочем, это к лучшему зачем в такую радостную минуту видеть кислые или напряженные лица за вистников?

19 февраля снова началась в петербургских театрах масленичная страда. Асенкова, будто в лихорадке, играла больше всех — выходила на сцену в различных ролях по шесть-восемь раз в день, едва успевая переодеваться. Парашу она за эту неделю сыграла 5 раз. А всего за неделю выступила в 19 различных пьесах!

К концу февраля здоровье ее резко ухудшилось. Боли в груди стали нестерпимыми, кашель временами душил ее. Врачи разводили руками или прописывали лекарства, не приносившие облегчения.

Враги будто только и дожидались этого. Межевич после некоторой «передышки» выступил в «Литературной газете» с рецензией на дебют воспитанницы театрального училища некоей Гриневой. Он написал о робкой ученице, что она в роли Параши лучше Асенковой. Одновременно поднялась новая волна травли в самом театре. Организовывалась клака — наемные «энтузиасты» неистово хлопали, к примеру, Самойловой и шикали Асенковой. По городской почте снова потекли пасквили и карикатуры, которые нет-нет, да и попадали Вареньке в руки — домашние не успевали их перехватывать. Грязные листки обжигали пальцы, лишали последних сил, так необходимых для напряженной работы.

Мстили и отвергнутые «поклонники таланта». Некий купчик, раздосадованный, очевидно, тем, что Асенкова игнорировала его пошлые ухаживания, додумался до того, что, скупив билеты, высадил в первый ряд партера лысых людей. В зале начался хохот, и представление было сорвано Асенкова в слезах убежала за кулисы.

23 мая пятеро пьяных офицеров, сидя в первых рядах, демонстративно громко разговаривали, хохотали, буянили, выкрикивали Асенковой оскорбительные замечания. Соседи хулиганов делали вид, что ничего не замечают. Дебоширство офицеров продолжалось до тех пор, пока плац-адъютант не вывел их из театра вон.

Но спектакль снова был сорван.

Вскоре опять пришао анонимное письмо. В нем в грубом тоне предупреждалось, что Асенкова будет изуродована. Домашние не придали этому особенного значения, считая, что письмо — очередная пу стая угроза, каких немало приходило в последние месяцы. Но через несколько дней, когда Асенкова после спектакля усаживалась в карету, какой-то офицер, поджидавший ее у выхода из театра, бросил в окно кареты зажженную шутиху По счастью, она угодила в шубу актера Петра Ивановича Григорьева и погасла. На этот раз Варенька действительно едва не лишилась не только красоты, но и жизни.

О случившемся сейчас же дали знать шефу армии великому князю Михаилу Павловичу Тот приказал строго расследовать дело. Выяснилось, что виновником оказался офицер Волков, безуспешный соискатель Варенькиной благосклонности. Волкова упрятали на гауптвахту Однако он и тут продолжал буянить, грозя по выходе похитить Асенкову и увезти. Кутузка не охладила его страстей. Артистка к тому времени переехала на дачу в Ораниенбаум и там ожидала окончания этого дела.

В случае с Волковым Варенька решила взять реванш.

Ей сообщили, что в такой-то день и час виновника возмутительной выходки повезут в ссылку на Кавказ мимо ее дачи. Это обстоятельство вызывает сегодня улыбку дорога из Петербурга на Кавказ вовсе не проходила мимо Варенькиной дачи; дорога шла на юго-восток, а Ораниенбаум расположен от столицы в юго-западном направлении. Но Волкова повезли через Ораниенбаум.

И вот в назначенное время Асенкова в нарядном платье и модной шляпке сошла с горьг где находилась ее дача. Шла она не одна. Генерал Становой, командир Волынского полка, к которому принадлежал обидчик, дал ей целую свиту из десятка офицеров (надо полагать, офицеры отправились в этот служебный наряд с особым удовольствием) Назначение охраны также забавно. Потому что в арестантской карете, надо думать, находилось по меньшей мере два жандарма, и никакая реальная опасность молодой артистке не угрожала.

В окружении блестящей свиты офицеров Варенька стояла у дороги и смотрела на едущего мимо Волкова. Тот, высунувшись из окна кареты, погрозил ей кулаком и крикнул:

— Погоди, не уйдешь, рано или поздно попадешься!

Варенькины спутники хохотали.

Это был маленький спектакль, который Асенкова устроила для собственного удовольствия — в возмещение тех моральных унижений, какие сыпались на нее градом.

Пребывание на ораниенбаумской даче вовсе не было отпуском. Она снова ездила в Петергоф для участия в придворных спектаклях, а потом, поздно вечером, возвращалась в коляске на дачу измученная, часто — с ощущением озноба или жара.

Теперь уже многие стали замечать ее исхудалость, пятнистый румянец, лихорадочный блеск глаз, даже изменение голоса, такого красивого и певучего. В октябре к Асенковой пригласили врача дирекции императорских театров Гейденрейха. Теперь болела не только грудь — все тело содрогалось от боли. Казалось, адский огонь сжигает ее изнутри. Гейденрейх прописывал какие-то снадобья, компрессы, припарки, но больной становилось все хуже. Иногда, правда, наступали светлые периоды, брли отступали. И Варенька мчалась в театр, и играла, играла, не думая ни о чем. Но эти светлые периоды становились все короче. Все короче.

Работать приходилось и в самые тяжкие для нее дни, когда не было никакой возможности под няться. Но она поднималась, несмотря на протесты домашних, и ехала в театр. Так случилось и 2 декабря, в бенефис артистки Шелиховой. Варенька не хотела испортить спектакля, который, она это хорошо знала, так важен для ее товарища по сцене. И она играла — больная, едва держась на ногах.

Сороковой год заканчивался печально. Жизнь таяла.

И, кажется, безвозвратно…

1841, или кипарис на смоленском

Наступил сорок первый год, и многим стало очевидно, что Асенкова умирает, что дни ее сочтены Всем, кроме нее самой.

Никто не смог ей помочь. Наука знала про чахотку только то, что она — чахотка. Люди, не сведущие в медицине, знали на этот раз столько же, сколько врачи. Чахотка — это чахотка. Но даже этот диагноз не был установлен с достаточной определенностью.

В те дни, в те недели, когда угасал «метеор» русского театра, когда утекали последние силы «божественной» и «фантастичной» женщины, Петербург жил своей обычной жизнью, не меняя ее даже в мелочах. Строились дворцы, разбивались парки, дава лись балы и маскарады. В зале Энгельгардта открылся «Тиволи»-зимний сад с фонтанами и гротами. А «Северная пчела» задавалась глубокомысленным вопросом, где в Петербурге можно пообедать по всем правилам искусства, и приходила к печальному выводу, что только в трех местах — у г Веделя, в Павловском вокзале и у г Леграна в доме Жако, на углу Морской и Кирпичного переулка. В других местах можно поесть хорошо и плотно — но не пообедать!

Варенька наедине со своим страданием еще не сдавалась.

Когда 2 февраля началась масленица, она снова вышла на сцену И снова, как и прежде, на протяжении масленичной недели играла больше всех: 17 раз! Этот подвиг не был ни понят, ни оценен современниками. Никто не подозревал такого мужества в этой исхудавшей стройной девушке с впалыми щеками и более, чем всегда, воспламененным взглядом.

16 февраля она играла как обычно две роли — Карла II в «Пятнадцатилетием короле» и Полиньку в водевиле Н. Коровкина «Новички в любви». Она играла водевильные роли, которые составляли пьедестал ее славы. Потом она снова слегла.

Дирекция императорских театров потребовала отчет у своего медика, пользовавшего Асенкову Этот документ сильнее любых мемуаров воскрешает страшные дни болезни артистки, ее безнадежное положение и ее мужественное сопротивление так немилостиво обошедшейся с нею судьбе. Вот он.

«В октябре месяце 1840 года был я призван для пользования актрисы г-жи Асенковой, которая уже около восьми месяцев страдала болью в груди, живота, спины, горла, рук и ног; боли эти существовали иногда все вдруг, а иногда только некоторые из них, но зато с большею силою.

При внимательном рассмотрении оказалось, что госпожа Асенкова конституции тела нервной, страдает артритизмом от простуды и истерическими припадками (Arthritis cum histeria in subjecto nevrosa) Хоть трехмесячное пользование почти уничтожило угрожающие симптомы, однако остались оные, показывающие, что малейшая простуда или другая причина могут всю болезнь и даже усиленную возвратить. Для уничтожения сей наклонности и остатков болезни считаю непременно нужным для г Асенковой перемену климата и употребление Карлсбадских минеральных вод.

Гейденрейх 15 марта 1841 г.»

Можно себе представить целесообразность «трехмесячного пользования» больной доктором Гейденрейхом, если недуг Асенковой он называл «артритизмом от простуды» и «истерическими припадками»!

Через день после получения заключения врача Асенкова обратилась к Гедеонову с прошением, в котором просила уволить ее в отпуск за границу сроком на шесть месяцев с сохранением жалования. Асенкова попросила также исходатайствовать ей какое-либо пособие на этот случай — просьба обычная в то время: актерам нередко выдавались единовременные пособия по разным внеординарным поводам.

28 марта император повелеть соизволил уволить Асенкову для поездки за границу и выдать ей на дорогу 150 червонных. На другой день письмо об этом из конторы императорских театров было доставлено Асенковой. Варенька лежала в жару и приняла новость почти равнодушно. Она не могла уже не только ехать за границу, но даже ходить.

Театры, как обычно во время пасхи, давали спектакли днем и вечером. Но Асенковой зрители не видели на сцепе — ее роли играли другие актрисы, хотя имя любимицы Петербурга все еще появлялось на афише.

В последний раз это случилось 14 апреля. Афиши известили о собственном, полном бенефисе Асенковой. Как долго она его ждала! Какие надежды возлагала на него! И как тяжело надо было заболеть, чтобы театральные чиновники милостиво бросили ей то, что давно полагалось ей по праву!

Театр был полон. Многие искренние поклонники артистки пришли, чтобы разувериться в мрачных слухах о ее тяжелой болезни. Их постигло горькое разочарование. Асенкова не играла. Бенефис шел без бенефициантки — горький, трагический случай. Судьба отвернулась от Вареньки и зло посмеялась над нею: ее роли в тот вечер играла Надежда Самойлова.

Когда окончился этот вдвойне мучительный вечер, Асенкова почувствовала, что ей все безразлично. Все это уже не касалось ее: другой, жестокий враг терзал ее грудь, ее тело.

С заострившимися чертами лежала она молча и думала о чем-то своем, неведомом, недоступном другим. Даже боли будто отступили — остались слабость и удушье. Она чувствовала, что теряет голос, дар речи; иногда силилась что-то сказать; ее переспрашивали, не понимали.

Многие из друзей и поклонников, тех, кто искренне любил ее, хотели прийти, увидеть ее. Она не разрешала.

— Нет, они уже не узнают меня, не надо..

И все-таки один человек преодолел запрет, приехал к умирающей — Надежда Самойлова.

О чем говорили бывшие подруги, ставшие недругами? Зачем приехала Наденька? Позлорадствовать или примириться? Этого мы не узнаем никогда. Но она приехала. Одна из многих, кто хотел видеть умирающую.

Столичные газеты продолжали в те дни свои обычные беседы с читателями.

«Моды. В' платье из палевой шелковой материи, обшитом внизу широким черным алансонским кружевом, вы можете ехать в гости, на вечер к вашим знакомым. Накиньте на ваши прелестные плечики (нет сомнения, что у вас прелестные плечики) мантилью из гро-д’ориан, вышитую голубой гладью и отороченную бахромою из белой и голубой витой синели. Позаботьтесь о том, чтобы маленький капюшон сзади был тщательно подбит хорошим белым атласом и имел такую же оборочку, оканчивающуюся двумя кисточками. Это необходимо для того, чтобы сберечь вашу милую головку от невежливых сквозных ветров при разъездах. Белый лоснящийся атлас оттенит ваши черные лоснящиеся волосы».

Эти строки относились будто непосредственно к ней. Это у нее были черные лоснящиеся волосы. Это у нее были прелестные плечи, на которые не раз набрасывались нарядные мантильи. Но все это уже не имело к ней никакого отношения. Она находилась уже в другом мире, где земные мысли не терзают, не мучают человека, где есть одна только безмерная усталость, жажда покоя, нетерпеливое стремление избавиться от боли, от душевной тоски, от тяжести, наваливающейся на грудь.

10 апреля ей исполнилось двадцать четыре года. 19 апреля она умерла. День рождения встретился с тризной.

«Где стол был яств, там гроб стоит». Она лежала на столе в венке из белых роз и была похожа на Офелию, которую так хорошо сыграла. Это была Офелия, покидающая сцену, непонятая, неземная, таинственная. Только не было Гамлета, который любил бы ее, как сорок тысяч братьев любить не могут. Она не испытала этого счастья. Для него пришлось бы уйти со сцены. А уйти со сцены она не могла. И отгородила себя от сорока тысяч Гамлетов чертой театральной рампы.

Офелия, говорил Белинский, угаснет тихо, с улыбкой и благословением на устах, как угасает заря на небе в благоухающий майский вечер. Асенкова угасала в благоухающий апрельский вечер. Она никого не кляла, и мы не знаем, было ли отчаяние в ее душе.

22 апреля, в день похорон Асенковой, шел дождь. По стеклам ее квартиры текли прозрачные струи. Окна были закрыты и занавешены белыми занавесями, а с той стороны, оттуда, где шел дождь, что-то стучало и стучало, негромко, но настойчиво.

Небо заволокло тучами. Ничто не напоминало весны. Казалось, над Петербургом нависло осеннее безвременье. Дул холодный ветер с Невы. Извозчики подняли верха своих колясок.

Но провожать Асенкову вышли сотни людей. Их не остановила непогода. Мужчины шли с непокрытыми головами. По Невскому. Мимо позакрывавшихся в этот день по случаю похорон магазинов, где покупала она шляпки, туфельки, перчатки. На тротуарах стояли в молчании те, кто знал и любил артистку, и те, кто не знал ее и никогда не видел.

А дождь все стучал и стучал.

Когда процессия достигла Смоленского кладбища, на церковной колокольне раздался унылый звон похоронного колокола. Он тяжело и медленно разносился вокруг, оповещая живых о великой потере, взывая к мертвым, чтобы они бережно приняли в свое лоно вновь прибывшую.

Ее осторожно положили в приготовленную могилу- недалеко от Дюра, ее товарища и партнера, под кипарисом, единственным кипарисом, росшим на Смоленском кладбище. Над могилой, скрестив на груди руки и глядя на выросший цветочный холм, стоял человек, похожий на Мефистофеля. Худое лицо казалось заострившимся, желтым, больным. Глаза горели сухим огнем. Николай Полевой. Уходили его сценические создания, которым дала жизнь эта высокая девушка с черными волосами и поразительными голубыми глазами. Зачем теперь писать пьесы? Для кого? Кто сыграет их лучше, чем она? Уходила навсегда его мечта. Возможно ли это? Он едва оправился после других жизненных горестей. Теперь судьба нанесла ему новый удар. Едва расцветшие надежды снова рубились под корень.

Неподалеку, полуотвернувшись, стоял юноша. Он опоздал родиться, чтобы в полной мере стать современником Асенковой. Поэт, журналист, драматург Николай Некрасов. Он рыдал, не стыдясь слез. Не скрывая горя. Он тоже любил ее. Он узнал в ней свою юношескую музу Он напишет о ней прекрасные стихи. Но сейчас — одна только острая, нестерпимая боль невозвратимой утраты. Он дарил бы ей свои пьесы. Он воспел бы ее в большой поэме, которую задумал. Зачем она не дождалась этого! Писатели, драматурги, актеры, друзья и родные стояли в скорбном молчании. Только похоронный колокол на церкви все ронял, как камни в темную стоячую воду, свои печальные удары, потеряв им счет, не успокаиваясь, не затихая. Полевых цветов еще не было, чтобы склониться над этой вскопанной землей, над этим неглубоким обрывом в вечность. Большой чугунный цветок на высокой колокольне плакал по самому нежному созданию, когда-либо уходившему в сырую землю. Люди не могли нарушить этой тишины, этого сурового плача над погребальным полем. И струи дождя орошали побледневшие лица, плача за тех, у кого не было слез, и образуя вокруг могилы маленькие озера, которые отражали беспросветное свинцовое небо.

На другой же день артисты императорских театров открыли подписку на сооружение надгробного памятника Варваре Николаевне Асенковой. Деньги собрали артисты, режиссеры, суфлеры, люди многих профессий, работающие в театре, который теперь, без Асенковой, казался пустым. Большую сумму пожертвовал на этот памятник молодой граф Эссен-Стейнбок-Фермор, зять санкт-петербургского военного генерал-губернатора. По рисунку Ивана Ивановича Сосницкого была сделана изящная часовенка из черного гранита, а в ней на постаменте — головка Асенковой работы скульптора Ивана Витали. На основании надгробия начертали слова.

Все было в ней — душа, талант и красота,

И скрылось все от нас, как светлая мечта.

Друзья долго оплакивали свою Асенкову. Д. Ленский со слезами писал из Москвы Сосницкому об их общей любимице. Вспоминал встречи с нею на сцене и за кулисами, ее лучшие образы, созданные в его водевилях, поездки к ней в Ораниенбаум, где Варенька, всегда неизменно веселая и жизнерадостная, потчевала их чаем с вареньем… Ленский завершал письмо стихами:

Где ты, душа души, роскошная краса?

С тобой дни счастия пропали!

Увы! Тебя уж нет! Ужели небеса

Завидовать земному стали?

Как светлая струя и в чистом хрустале

Она была чужда презренного людского,

И как же было ей жить долго на земле,

Когда в ней не было земного!

«Простите, мой добрый, — продолжал Ленский, — будем жить по-прежнему, в ожидании другой жизни, где, может быть, встретимся с ангелом, который здесь гостил под видом актрисы и под именем Варвары Николаевны Асенковой.»

А театральный критик Н. Долгов, живший позднее, как бы объединяя боль чужих воспоминаний и собственные впечатления сердца, писал:

«В ней был тот charme, который убегает от внешних определений, и когда перечитываешь ее письма, начинает казаться, что самой главной причиной ее очарований была радость бытия… Асенковон были подлинно новы все впечатления бытия, и когда восхищенное дитя выпорхнуло на сцену, оно увлекло всех своей радостью жизни. Эта радость заставила расправить морщины чиновного посетителя первых рядов, отозвалась восторгом в сердцах молодежи и была сразу подхвачена завсегдатаями райка. Веселое, грациозное, женственное, а главное — неподдельно радостное — это и есть Асенкова. И когда ранняя смерть бросила трагическую тень на облик артистки, самое искусство ее начало казаться слишком хрупким для того мира, где каждый успех — область понятных, вполне ясных достижений».

А за кулисами императорского Александринского театра вступила в действие еще одна сила, которая неизменно завершала разрушительное действие Зависти и Злобы, — Равнодушие.

Где-то бушуют страсти, не театральные, самые настоящие — доброжелательство и ненависть, великодушное стремление помочь и яростное желание помешать, клевета и поиски справедливости. А за высокими, тяжелыми, украшенными лепкой и позолотой дверьми кабинетов, за огромными столами восседают театральные чиновники. На листах плотной бумаги пишутся здесь донесения и отчеты, рапорты и резолюции. Превыше всего ценится здесь то, что находится вне театра, в таких же кабинетах министерства двора, и, разумеется, Зимнего дворца. И ни в грош не ставятся судьбы реальных людей, создающих театр, — актеров. Здесь дарит Равнодушие. Бюрократизм. Регламент.

Для этих заводных театральных манекенов в мундирах все равно, руководить ли движением паровой машины или репертуаром, заниматься впервые тогда предпринятым асфальтированием тротуара перед Александринским театром или судьбой актера. И то и другое испытанно укладывается в витиеватые формулы казенной канцелярской переписки. Если сальные свечи дешевле стеариновых — следует приобрести больше сальных. Если в театре неисправна подача воды — надо поторговаться с инженером, предлагающим ее наладить. Если заболел или умер артист…

26 апреля — через неделю после смерти — Гедеонов предписал исключить Асенкову из списков состава театра.

7 мая Александра Егоровна Асенкова обратилась в дирекцию с просьбой выдать ей жалованье дочери по день смерти.

23 мая гардеробмейстер Закаспийский написал рапорт о том, что «при отобрании казенных костюмов у умершей актрисы Асенковой» не оказалось: жилета черного сукна, конфедератки зеленого сукна; юбки белого кембрина; жилета белого пике; косынки черношелковой; пары чулок; шляпы пуховой; колета белого атласа; золотого крестика; передника; карикатурного платья со шлейфом; и чего-то еще. И просил указанные предметы взыскать.

24 мая контора императорских театров просит Александру Егоровну доставить вещи и костюмы по возможности в скорейшем времени.

2 июня Александра Егоровна вернула указанные вещи и костюмы.

Вот, собственно, и все.

К этому прибавлю только одно: равнодушию всегда следует сопротивляться. Ему никогда не поздно сопротивляться. И сейчас, когда пишутся эти строки или когда вы читаете их, я хочу перечеркнуть равнодушие и забвение герценовскими словами: она заслужила нашу грусть.

Второе и последнее письмо автора героине

Милая Варенька!

Думаю, что целая жизнь — Ваша жизнь, — прожитая мною за это время, настолько сблизила нас, что окончательно дает мне право называть Вас так.

Вот и пришел к концу мой рассказ. За эти шесть лет Вашей жизни и два — моей я стал еще старше, а Вы остались двадцатичетырехлетней девушкой, какой навсегда запомнит Вас Россия.

Хотелось бы знать, как восприняли бы Вы собственную жизнь в моем изложении: что-то показалось бы верным, памятным, знакомым, что-то странным, удивительным. Да и не мог я не ошибиться в какой-нибудь детали. Но в главном, я уверен, все рассказанное соответствует действительности.

Вовсе не каждого человека интересует, что будет после него. Некий эгоист заявил даже, что не возражает, если после него будет потоп. Вас бы интересовало будущее. Я расскажу Вам о том, что было после Вас. Но вместе с тем это будет рассказ про Вас — снова про Вас! — потому что люди, ценители русского театра, всегда помнили Вас.

После Вашей смерти семья Ваша, жившая главным образом Вашими трудом и средствами, вынуждена была переехать с Невского на Колокольную, в более скромную квартиру. И вот настал день, когда Ваша сестра по матери, Люба, захотела устроить свою жизнь. К ней посватался молодой человек, обладавший, возможно, многими достоинствами, кроме одного — очень важного — средств к существованию. И тогда Любовь Павловна решилась обратиться к царю с таким письмом:

«Ваше императорское величество!

Вам пишет девушка бедная, не имеющая никакого права на внимание государя, но движимая надеждою, что письмо ее достигнет цели хотя бы потому только, что она сестра артистки Асенковой, которая при жизни своей была неоднократно осчастливлена милостями Вашего величества.

Государь! У меня нет, как у покойной сестры моей, таланта, который бы дал мне возможность приобресть имя артистки, но у меня, как у всякой женщины, есть сердце, умеющее любить. Между тем жених мой, коллежский секретарь Ленц (служащий в горном департаменте министерства финансов) также человек без всякого состояния и без всякой возможности вести жизнь женатого человека.

Положение мое грустно, безотрадно. Вся надежда моя на Вас, государь! Имя покойной сестры моей, которое ношу я, и чувство, которым полно мое сердце, подали мне мысль прибегнуть к Вашему величеству. Дерзость моя велика, но велико и милосердие монарха, на которое, после бога, единственно уповаю.

Вашего императорского величества всеподданнейшая раба

Любовь Асенкова 8 марта 1850 года».

Это отчаянное обращение нашло весьма холодный отклик. Рукою министра императорского двора князя Волконского на письме начертано: «Высочайше повелено наперед узнать о поведении просительницы и где воспитывалась».

Тень оскорбительного отношения к артистам, как людям сомнительной нравственности, легла и на Вашу сестру.

Соответствующую проверку, надо полагать, произвели. Не знаю, каким именно способом государь удостоверялся в моральной благонадежности Любови Асенковой? В конце концов Вашей сестре выдали пособие в размере 150 рублей.

Вы вряд ли запомнили совсем юного человека, часто посещавшего Ваши спектикли и мечтавшего стать драматургом, чтобы писать водевили и драмы, в которых играли бы Вы, его любимица. Мало ли молодых людей оказывалось завсегдатаями Ваших выступлений, малое ли число из них хотело стать присяжными драматическими писателями и дарить Вам перлы своего таланта!

Тот, о ком я говорю, по его рассказу, бывал у Вас. Увы, и это не было основанием для подлинной душевной близости. Некоторые из тех, кто сидел у Вас дома, за Вашим столом, потом смели не поклониться Вам!

Но молодой литератор, о котором я говорю, написал стихотворение «Офелия», его, наверное, Вы читали и запомнили.

Фамилия молодого человека — Некрасов. И он добился своего — начал писать водевили. Только опоздал немного — Вас уже не было, чтобы вдохнуть жизнь в его создания. Подписывал он свои первые драматические опыты псевдонимом Н. Перепельский.

Его театральный дебют состоялся буквально через день после Ваших похорон: 24 апреля сорок первого года на сцене Александринского театра был представлен водевиль Перепельского «Шила в мешке не утаишь — девушки под замком не удержишь» Водевиль имел большой успех, автора вызывали. Газеты хвалили его. И только Ваш гонитель Межевич и тут не обошелся без подлости — взял и раскрыл в печати псевдоним автора, что во все времена считалось равнозначным доносу.

В том же 1841 году Некрасов сочинил еще несколько водевилей, в которых, без сомнения, играли бы Вы.

В 1852 году Некрасов написал поэму «Прекрасная партия», а в 1853 — стихотворение «Памяти Асенковой», которое, по свидетельству самого поэта, явилось отдельной главой названной поэмы. В «Прекрасной партии» Некрасов писал:

Но ты, к кому души моей

Летят воспоминанья,

Я бескорыстней и светлей

Не видывал созданья!

Блестящ и краток был твой путь.

Но я на эту тему

Вам напишу когда-нибудь

Особую поэму

Этой «особой поэмой» явилось в какой-то степени стихотворение «Памяти Асенковой» На этих страницах, Варенька, имеет смысл привести его полностью — Вы ведь никогда не читали его.

В тоске по юности моей

И в муках разрушенья

Прошедших невозвратных дней

Припомнив впечатленья,

Одно из них я полюбил

Будить в душе суровой,

Одну из множества могил

Оплакал скорбью новой.

Я помню: занавесь взвилась,

Толпа угомонилась —

И ты на сцену первый раз,

Как светлый день, явилась.

Театр гремел: и дилетант,

И скептик хладнокровной

Твое искусство, твой талант

Почтили данью ровной.

И точно, мало я видал

Красивее головок;

Твой голос ласково звучал,

Твой каждый шаг был ловок;

Дышали милые черты

Счастливым детским смехом.

Но лучше б воротилась ты

Со сцены с неуспехом!

Увы, наивна ты была,

Вступая за кулисы —

Ты благородно поняла

Призвание актрисы:

Исканья старых богачей

И молодых нахалов,

Куплеты бледных рифмачей

И вздохи театралов —

Ты все отвергла. Заперлась

Ты феей недоступной —

И вся искусству предалась

Душою неподкупной.

И что ж? обижены тобой,

Лишенные надежды,

Отмстить решились клеветой

Бездушные невежды!

Переходя из уст в уста,

Коварна и бесчестна,

Крылатым змеем клевета

Носилась повсеместно —

И все заговорило вдруг..

Посыпались упреки,

Стихи и письма, и подруг

Не тонкие намеки.

Душа твоя была нежна,

Прекрасна, как и тело,

Клевет не вынесла она,

Врагов не одолела!

Их говор лишь тогда затих,

Как смерть тебя сразила.

Ты до последних дней своих

Со сцены не сходила.

В созданьи светлой красоты

И творческого чувства

Восторг толпы любила ты,

Любила ты искусство,

Любила славу Твой закат

Был странен и прекрасен:

Горел огнем глубокий взгляд,

Пронзителен и ясен;

Пылали щеки; голос стал

Богаче страстью нежной.

Увы! Театр рукоплескал

С тоскою безнадежной!

Сама ты знала свой удел,

Но до конца, как прежде,

Твой голос, погасая, пел

О счастьи и надежде.

Не так ли звездочка в ночи,

Срываясь, упадает

И на лету свои лучи

Последние роняет?

Некрасов сделал на полях такую заметку карандашом: «Актрисе Асенковой, блиставшей тогда. Бывал у нее; помню похороны, — похожи, говорили тогда, на похороны Пушкина: теперь таких вообще не бывает Это собственно эпизод из пьесы «Прекрасная партия»…»

А в черновом автографе приведенное стихотворение начиналось строфой, позднее в него не вошедшей:

Кумир моих счастливых дней,

Любимый и желанный,

Мне не забыть судьбы твоей

Таинственной и странной.

Некрасов сравнил Ваши похороны с пушкинскими. Есть в его стихотворении строфа, которая тоже напоминает о страданиях, пережитых Вами — и Пушкиным. Помните, как писал о гибели Пушкина Лермонтов? «Не вынесла душа поэта позора мелочных обид…» А у Некрасова: «Душа твоя была нежна, прекрасна, как и тело, клевет не вынесла она, врагов не одолела!»

Писатель Корней Иванович Чуковский заинтересовался влиянием Вашей личности, Вашего искусства на Некрасова. Он написал небольшое исследование «Некрасов, Николай I и Асенкова», в котором рассказал о некоторых находках в черновиках Некрасова, — находках, имеющих прямое отношение к Вам. Чуковский обнаружил несколько вариантов драматических набросков, в которых в качестве главных героинь выведены Вы и Ваша матушка, Александра Егоровна. Разумеется, имена скрыты, и Вы названы в одном из отрывков Любой Тарусиной, в другом — Наташей. Сюжет этих драматических набросков поэта мелодраматичен и не вполне верно отражает подлинное положение вещей. Но интерес Некрасова к Вам не остывал с годами. И, как многим людям, Некрасову не давала покоя история Вашей жизни, причины Вашей гибели, легенды вокруг Вашего имени.

Размышляя о причинах, вызвавших Вашу болезнь, Ваши современники писали об атмосфере театральной залы, пропитанной копотью сотен ламп, пылью, запахом скипидара и клеевых красок, о постоянных сквозняках за кулисами и в артистических уборных.

А я, задавшись тем же вопросом, отправился к старейшему фтизиатру профессору Софье Михайловне Кузнецовой.

Это был странный визит к врачу по поводу пациентки, умершей сто тридцать с лишним лет назад. И все-таки этот визит дал определенные результаты.

Я спросил Софью Михайловну

— Как вы думаете, что следует считать главной причиной заболевания туберкулезом, в частности - Во времена Асенковой? Копоть от ламп? Сквозняки? Запахи и пыль?

Софья Михайловна ответила очень определенно:

— Нет Прежде всего — длительное и высокое нервное напряжение, нервную нагрузку нетворческого характера.

Так вот она, главная причина болезни! Анонимные записки и рисунки, намекающие на Вашу связь с высокопоставленными особами. Сплетни за кулисами («Видели? У Вареньки новое колечко!») Намеки, что контракта с Вами больше не заключат Разжигание газетно-журнальной полемики, в результате которой похвала в одной газете неизбежно влекла за собой резкую брань в другой.

Позднее артист Александр Евстафьевич Мартынов скажет Панаевой:

— Не труд расстроил мое здоровье, а попирание моего человеческого достоинства…

Это не объяснение болезни одного человека. Это — болезнь затхлого мира кулис. И многие художники отдали сражению с этим недугом все свои силы.

Но что же происходило на сцене Вашего театра, спросили бы Вы, возможно; кто заменил Вас?

Заменить Вас оказалось некому. Не знаю, могло ли бы это хоть немножко утешить Вас, но это так.

Нет, разумеется, не Надежда Самойлова стала Вашей счастливой преемницей. «В концерте г-жи Самойловой 2 театральная зала была — как бы ЭТО сказать поделикатнее — весьма неполна!» — писали газеты в 1841 году. В какой-то степени напоминала Вас современникам немецкая актриса Лили Лёве — она была моложе Вас лет на пять, и Вы вряд ли видели ее на сцене. Ф. Кони писал, что он думал похоронить свой водевиль «Девушка-гусар», полагая, что после Вас играть эту пьесу на русской сцене решительно некому. Но вот «маленькое, веселое, резвое, наивное существо воскресло снова в лице талантливой Лили Лёве, которая даже лицом похожа на Асенкову Это та самая резвушка… которая светлым голоском своим поет так мило куплеты и маленькой ручкой дерется на рапирах, которая девушкою — маленький гусар, а гусаром — красная девушка, в женском платье прелестна, в мужском мила до обожания…»

Я скептически отношусь к этому свидетельству Легко можно понять, что автор, восхищенный молодой актрисой в собственной пьесе, преисполнен чувства благодарности к ней и даже некоторого восторга. Но, право, трудно себе представить, чтобы немецкая актриса, обладавшая, по свидетельству самого же Кони, несколько сладеньким, кукольным обликом, не чуждая сентиментальности, могла оказаться похожей в своем искусстве на Вас, вобравшую в себя таинственное очарование русских женщин. С типом немецкой водевильной актрисы скорее совпадала как раз чопорная Надежда Самойлова.

Летом 1841 года в Петербург приехала московская артистка Прасковья Орлова, с которой рецензенты иногда Вас сопоставляли. Орлова привезла несколько ролей, которые петербургские зрители привыкли считать Вашими — Офелию, Веронику и даже маркиза Юлия де Креки из «Полковника старых времен». Критики писали, что Орлова пыталась состязаться с Асенковой. Но, боже мой, трудно ли состязаться с умершей?

Прошло много времени, Варенька, и на сцене Александринского театра появилась артистка, имя и облик которой снова стали связывать с вами (хоть мне это сопоставление и не вполне понятно) Ее звали Марией Гавриловной Савиной.

Один из тех, кто, поклоняясь ей, связывал ее с Вами, был сыном хорошо Вам известного писателя Федора Алексеевича Кони — юрист, академик Анатолий Федорович Кони.

В юности Савиной действительно были обстоятельства, роднившие ее судьбу с Вашей (сопоставлять здесь можно только юность до зрелости Вы не дожили, и остается только гадать и мечтать о том, чего бы достигли Вы в своей несостоявшейся жизни). Юной Савиной пришлось переиграть множество пустых, бессодержательных пьес, за участие в которых критика ругала ее, как и Вас. Сыграла она и во множестве водевилей, уже тогда заставив некоторых зрителей сопоставить ее с Вами. Затем последовала серия пьес драматурга Виктора Крылова (того самого, который сделался главным биографом сестер Самойловых) — пьес ремесленных, и бессодержательных, развлекательных и пошлых. И как бы хорошо ни играла в этих слащавых или слезливых драмах Савина, многие передовые критики и зрители осуждали ее. Но среди этих ролей мелькали и серьезные, тоже игранные Вами, — Софья в «Горе от ума» и Марья Антоновна в «Ревизоре». Савина завоевала Петербург почти так же быстро, как и Вы. И, как это случилось у Вас, сразу же начала работать с неимоверным напряжением. Оно подорвало ее здоровье. В двадцать два года, она, как и Вы, тяжело заболела, и многие думали, что ей уже не подняться.

И тут начинается счастливое для Савиной различие. Она уехала лечиться за границу и поправилась. Она прожила в Александринском театре долгую жизнь, став ведущей актрисой театра. Здесь сходство кончается.

В гостиной Марии Гавриловны висел Ваш портрет в роли Эсмеральды. Этот портрет подарила Савиной накануне своей смерти одна старая актриса, сказав при этом: «Пусть он напоминает тебе, Савушка, что сцену бросать нельзя». Видите, через сколько лет был оценен Ваш сценический подвиг!

А вот несколько строк из переписки 1883–1884 годов между Савиной и А. Ф. Кони:

Кони: «Среди заветных бумаг моего отца хранится настоящий билет на бенефис Асенковой. От него веет стариною и забытыми театральными обычаями, но он напоминает артистку, умершую на поле битвы, несмотря на самые тяжкие личные и общественные условия. Пусть этот билет послужит Вам ее загробным дыханием».

Вы, наверное, и не предполагали, что Ваша жизнь, Ваш мужественный образ станут через много лет образцом для нового поколения людей, которым так же, как и Вам, ненавистны несправедливость, оскорбление человеческого достоинства, нечестность, клевета!

Савина. «За кулисами старики, современники Асенковой, зовут меня Варей, уверяя, что «во всем» напоминаю ее; Левкеева, умирая, благословила меня ее портретом, почему память об этой идеальной «Варе» стала мне еще дороже»

Кони: «Вы чтите память Асенковой. Перебирая бумаги отца за 40-е годы — я нашел письмо, относящееся к ее безвременной кончине. В нем сквозит то, что она сделала в немногие годы для русской сцены; оригинальны в нем и указания на отношение к ней критики… Спешу препроводить это письмо Вам — прямому потомку Асенковой в артистической династии».

Кони: «. Хочу теперь же переслать Вам прилагаемый листок, не дожидаясь возможности передать его лично (это был лавровый листок с Вашей могилы, наклеенный на лист бумаги со стихами Д. Сушкова. — Ю. А.).

В Ваших руках этот «цветок засохший, безуханный» приобретает особое значение. Вы, как не многие, умеете хранить в своем сердце культ того, что было светлого в прошлом русского искусства, — и Вы же принадлежите, по праву преемства таланта и душевной прелести, к одной династии с Асенковой».

А потом наступил двадцатый век и принес с собой такие перемены, о каких мне еще труднее будет Вам рассказать. В Ваше время тоже существовала фантастическая литература. Но картины будущего, нарисованные в этих книгах, мало напоминали то, что позднее принесло время.

Появилось, например, новое искусство. Оно стало называться кинематографом. Один за другим начали создаваться фильмы, где, подобно тому, как это делается в театре, человеческие характеры, отношения, судьбы воплощались в художественные образы. В шестидесятых годах двадцатого столетия появился фильм, посвященный Вашей жизни и судьбе. Он назывался «Зеленая карета». Ваш образ был в нем воссоздан артисткой Натальей Теняковой. Авторам фильма немногое было известно о Вас — они не избежали в этом смысле общей судьбы. Но люди в затемненном, притихшем зале испытывали острое сочувствие к Вам, далекой им женщине и артистке. Крупицы фактов, порой неточных, атмосфера, воссозданная не всегда верно, тем не менее возвращали нас в Петербург второй половины тридцатых годов прошлого века, и каждый из нас стремился на свидание с Вами, не думая в эти минуты о том, что на экране — всего лишь ускользающее изображение.

Но еще до того, как образ Ваш стал объектом искусства кино, Ваша судьба и неизменно сопутствовавшие ей толки вызвали к жизни несколько романов. Они вёсьма своеобразно отразили те легенды, какие долгое время связывались с Вами.

В 1902 году некто Пауль Гримм выпустил в Берлине бульварный роман под названием «Тайны Зимнего дворца». Автор скрылся за инициалами «Н. Т.» История, разворачивающаяся на страницах книжку — наивная попытка воссоздать жизнь некоей таинственной «Ассеньковой» на фоне русской жизни николаевской эпохи. Крупицы правды тонут здесь в море фантазии. События и образы искажены порой до неузнаваемости.

С каждым десятилетием новые тайны окутывали Ваш облик. И самые реальные документы оказываются подчас не более вразумительными, чем бульварные романы. В старых документах, например, время от времени упоминается какой-то Александр Николаев-Асенков, актер Александринского театра, вступивший на сцену как раз в год Вашей смерти. В метрической записи о его рождении, также хранящейся в архиве, сказано что он родился в 1823 году и что при его крещении восприемниками были незаконнорожденные дети Николай и Варвара Николаевы (??) Актера из этого таинственного Асенкова не вышло, и он стал, в конце концов, учителем русского языка в Судже под Курском. Может быть, это был еще один Ваш единоутробный брат?

Столетие со дня Вашего рождения — 1917 год — совпало в России с грандиозными общественными, политическими событиями. В России произошла революция. Началась новая история.

Современные ученые, историки театра продолжали и продолжают исследовать тайны Вашей жизни, разгадывать неразрешенные ее загадки. «Ее ранняя смерть окутала память о ней романтическим флером», — писал один из них. «Ее образ возникает перед нами из прошлого неясным видением, словно сотканным из огня и воздуха, выражаясь языком бальзаковских сравнений, — писал Б. В. Алперс, — Асенкова, как известно, умерла очень рано. Ее талант только раскрывался. Восторженные отзывы об ее игре говорят больше о надеждах, которые связывались с ее именем, об ее исключительном артистическом обаянии, чем об ее искусстве. Поэтический облик Асенковой, который сложили ее современники в стихах, ей посвященных, в биографических статьях и письмах, гораздо ярче тех свидетельств об ее игре, которые остались в журнальных рецензиях и статьях. Асенкова была романтическим видением на молодой русской сцене. В ней было скрыто обещание большого таланта, которое и ценили в ней современники… Было что-то неуловимое в облике этого «ангела», какое-то несоответствие между теми ролями, которые она играла, и обещанием, которое жило в ней. Водевильный репертуар, прославивший Асенкову, почти ничего не дает нам для понимания этого обаяния, этой улыбки, смешанной с грустью, которую вызывала Асенкова у своих современников… «Что-то», что было в таланте Асенковой и что нельзя было рассказать словами, ускользает из рецензий об ее игре. Здесь скальпель чересчур добросовестного исследователя может разрушить одну из самых поэтических легенд русской сцены».

Надеюсь, что добросовестно исследуя Вашу жизнь, я не стал «слишком добросовестным» хирургом. Во всяком случае, скальпеля я не употребил.

Итак, «было что-то неуловимое в облике этого «ангела». «Что-то», что было в таланте Асенковой и что нельзя было рассказать словами, ускользает из рецензий об ее игре.»

Это таинственное «что-то» ускользало и из тех немногих Ваших портретов, какие дошли до нас. Трудно понять, почему, но ни один из них не передает того необычного очарования, той красоты и прелести оригинала, о которых наперебой писали Ваши современники.

Самым известным, многократно публиковавшимся, стал Ваш портрет в роли Эсмеральды с лютней в руках — работа Вашего современника и сверстника Владимира Гау. В конце тридцатых годов, когда создавался этот портрет, Гау был уже обладателем серебряной медали и звания неклассного художника по акварели.

Акварель Гау, изображающая Вас в роли Эсмеральды, бесследно исчезла. А литография, сделанная с нее в Париже Граведоном, обошла все издания, посвященные русскому театру прошлого столетия.

Я давно мечтал найти какой-нибудь неизвестный Ваш портрет, который в более полной мере передавал бы Ваш облик. Движимый этим побуждением, я и пришел в отдел рисунка Русского музея — крупнейшей в нашей стране сокровищницы национального изобразительного искусства. Музей помещается в прекрасном здании дворца, который в Ваше время назывался Михайловским.

В фондах отдела рисунка — тысячи, может быть, десятки тысяч портретов. Все они включены в картотеку, где на каждой карточке значится имя художника и имя изображенного лица, если, конечно, они известны. Увы, здесь немало произведений, о которых до сих пор таких сведений нет.

Вашего имени в картотеке не значилось.

Тогда я попросил заведующую отделом Людмилу Павловну Рыбакову показать мне хотя бы папку рисунков Гау. Я исходил при этом из наивной и лирической мысли: неужели молодой художник, познакомившись однажды с выдающейся и очаровательной своей современницей и сделав один ее портрет, ограничился этой встречей и не попытался снова запечатлеть необычное и прекрасное лицо?

Мы с Людмилой Павловной рассматривали листы, лежавшие в папке Гау. Портрет офицера… Портрет девочек… Какой-то неведомый никому господин…

Многие акварели неокончены. Не вполне закончен и портрет какой-то молодой женщины. Я было перевернул и этот лист, но Рыбакова остановила меня:

— Покажите еще раз вашу Асенкову — Эсмеральду!

И вот на столе лежат две работы Гау Ваш портрет в одной из самых знаменитых Ваших ролей и «портрет молодой женщины», как значится внизу листа.

Сходство оказалось разительным. Необычно высокий лоб. Та же прическа с двойным пробором. Одинаковая форма и разрез глаз, излом бровей, линия носа, да и весь овал лица. Не передать волнения, охватившего меня в эту минуту.

Л. П. Рыбакова пришла к заключению, что портрет неизвестной молодой женщины — Ваше изображение. Но мне хотелось полной уверенности. И тогда я отправился к специалистам, которые, пользуясь современными достижениями науки, умеют изучать человеческие лица, сличать их, находить и анализировать их общие признаки. Всем этим занимаются эксперты-криминалисты.

Меня приветливо приняли полковник Владимир Алексеевич Берчиков и подполковник Борис Владимирович Краверский. Мне показалось, что фотокопия портрета, найденного в Русском музее, очарование изображенного на нем женского лица произвели на них такое же сильное впечатление, как и на меня, хотя они никак не выразили этого внешне. Возникшая задача явно показалась им интересной. Было принято решение провести экспертизу И поручили эту работу эксперту Ольге Николаевне Володимеровой.

Не буду подробно описывать, как велась эта работа, хотя бы потому, что и сам не очень подробно посвящен в ее тонкости. Скажу лишь, что в специальной таблице сопоставлены двадцать признаков человеческого лица, в данном случае — двух женских лиц: размер головы, линия роста волос, лицо по форме и по пропорциям, лоб по контуру, размеру, ширине. всех не перечислишь. Главное другое: все двадцать признаков полностью совпадают!

Еще более удивительным и наглядным доказательством тождества обоих лиц явилось сделанное на специальной фототаблице совмещение двух различных, отпечатанных в одном масштабе портретов. И происходит чудо, которое можно потрогать руками: срезанная по диагонали верхняя часть лица на одном портрете полностью совпадает с нижней частью лица на другом. Это одно и то же лицо — нежное, целомудренное, женственное лицо юной Варвары Асенковой!

Я счастлив, что каждый, кто захочет узнать из этой повести о Вашей жизни и судьбе, увидит Вас такою, какою Вы были в действительности.

Ну вот, все уже сказано, но жаль, грустно, расставаться с Вами. Это ведь будет, наверное, расставание навсегда.

Вы не узнали бы сегодня ни Петербурга, который теперь называется Ленинградом, ни Невского проспекта, сохранившего свое старое название. По улицам движутся машины, давно заменившие лошадей. Вы легко бы привыкли к ним — ведь поезд и пароход появились еще в Ваше время.

Я не раз обращался мысленно к фантастике — отчасти, когда писал Вам свои письма, и еще тогда, когда переносился в своем воображении в Ваше время, в Петербург второй половины тридцатых годов прошлого столетия, в котором можно было прийти в Александринский театр и увидеть на сцене Вас, а может быть, — кто знает? — познакомившись с Вами, побывать в Вашей квартире на Невском угол Фонтанки, поговорить с Вами, взглянуть в Ваши голубые с зеленым оттенком глаза.

Но это невозможно, перед временем человек всегда остается бессильным. Какие бы машины он ни изобретал.

Прощайте же.

Искренне Ваш Автор

* Только скажите все это ему по секрету, потому что. (франц.)

Юрий Лазаревич Алянский

Варвара АСЕНКОВА

Content

Юрий Лазаревич Алянский
Варвара Асенкова

Первое письмо автора героине

Отрочество, или мать и дочь — соперницы

1835, или долг платежом красен

1836, или прелестный цветок нашей сцены

1837, или эсмеральда

1838, или этим можно убить любой талант

1839, или насильно милым не будешь

1840, или параша-сибирячка

1841, или кипарис на смоленском

Второе и последнее письмо автора героине