Жаботинский Владимир Евгеньевич

Избранные стихи и переводы

Когда в глазах темно ...

Когда в глазах темно от горя,

я вспоминаю край отцов,

простор бушующего моря

и лодки полные гребцов.

…Давно в печальное изгнанье

ушли Иакова сыны, –

но древних дней очарованье

хранят кочевники страны.

Они – как прошлого виденья

средь пришлых чуждых горожан.

И ты не можешь без волненья

Смотреть на стройный караван.

«Город Мира»

Над костром моим синеет

ширь ночного небосклона.

Тихо дремлют в отдаленьи

стены скорбного Сиона.

Провожатый мой, потомок

древних шейхов Эбн-Али,

шлет привет пытливым взором

звездам неба от земли.

«Скоро полночь», – говорит он

и смолкает, засыпая.

Спит печальная долина,

неподвижная, немая.

Этот сон меня пугает:

в этой чуткой тишине

словно стоны чьи-то реют

и доносятся ко мне…

Тише – арфа зазвенела.

Там, вдали, где тьма густая,

струны стонут, надрываясь,

разбиваясь и рыдая;

тихий голос где-то плачет

или, может быть, поет, -

над Сионом легкий призрак

белой женщины плывет.

«Шейх, мне страшно!»

Он проснулся,

поднял взоры и мгновенно,

скрыв лицо свое руками,

преклонил одно колено.

Я невольно опустился

рядом с шейхом Эбн-Али,

и рыданья постепенно

где-то замерли вдали.

И, шепча свои молитвы,

встал араб неторопливо.

«Да прославится Всевышний,

нам явивший это диво.

Этот призрак – Город Мира.

Я слыхал, что каждый год

песню скорби над Сионом

эта женщина поет.

Я слыхал среди арабов:

Тот, пред Кем благоговеем,

обещал во дни былые

эту землю иудеям.

Нет владыки кроме Б-га –

Ла Иллаху иль Алла! –

Злоба сильных только глина,

слово Г-спода – скала.

Но столетья проходили,

и в печали непрестанной

скорбно жили иудеи

вне страны обетованной, –

жили, родины и чести

волей рока лишены,

только веру сохранивши

от великой старины.

Этот призрак – Город Мира,

это – Мать того народа.

Каждый год она рыдает

над Сионом с небосвода

и зовет из стран изгнанья

в тихий рай своих полей

Б-жьей карой многолетней

истомленных сыновей»…

1898

Памяти Герцеля

Он не угас, как древле Моисей,

на берегу земли обетованной:

он не довел до родины желанной

ее вдали тоскующих детей:

он сжег себя и отдал жизнь святыне

и “не забыл тебя, Иерусалим”. —

но не дошел и пал еще в пустыне,

и в лучший день родимой Палестине

мы только прах трибуна предадим.

И понял я загадку странных слов,

поведанных в Агаде Бен-Барханой, —

что погребен пустынею песчаной

не только род трусливых беглецов,

ничтожный род, рабы, в чей дух и спины

вожгла клеймо египетская плеть, —

но, кроме них, среди немой равнины

в сухом песке зарыты исполины,

их сердце — сталь, и тело их — как медь.

Да, понял я сказанье мудреца:

весь мир костями нашими усеяв,

не сорок лет, а сорок юбилеев

блуждаем мы в пустыне без конца:

и не раба, вскормленного бичами,

зарыли мы в сухой чужой земле:

то был титан с гранитными плечами,

то был орел с орлиными очами,

с орлиною печалью на челе.

И был он горд и мощен и высок,

и зов его гремел, как звон металла,

и прогремел: во что бы то ни стало! —

И нас повел вперед и на восток,

и дивно пел о жизни, полной света,

в ином краю, свободном и своем,

и днем конца был день его расцвета.

и грянул гром. и песня не допета —

но за него мы песню допоем!

Пусть мы сгнием под муками ярма

и вихрь умчит клочки священной Торы:

пусть сыновья уйдут в ночные воры

и дочери в позорные дома,

и в мерзости наставниками людям

да станем мы в тот черный день и час,

когда тебя и песнь твою забудем

и посрамим погибшего за нас.

Твой голос был, как манна с облаков,

и без него томит нас скорбь и голод:

из рук твоих упал могучий молот,

но грянем мы в сто тысяч молотков,

и стихнет скорбь от их живого гула,

и голод наш умрет среди разгула

и пиршества работы напролом.

Мы прогрызем утесы на дороге,

мы проползем, где нам изменят ноги,

но, chaj ha Schem! — мы песню допоем.

Так в оны дни отец наш Израил

свой стан привел к родимому порогу,

и преградил сам Бог ему дорогу

и бился с ним, но Иаков победил.

Грозою нас, как листья, разметало,

но мы твои потомки, богобор, —

мы победим во что бы то ни стало.

Пусть Божий меч на страже перевала,

но мы пройдем ему наперекор.

Спи, наш орел, наш царственный трибун.

Настанет день — услышишь гул похода,

и скрип телег, и гром шагов народа,

и шум знамен, и звон веселых струн.

И в этот день от Дана до Бер-Шевы

благословит спасителя народ,

и запоют свободные напевы,

и поведут в Сионе наши девы

перед твоей гробницей хоровод.

1904 г.

Песня Бейтара

Бейтар — Из праха и пепла,

Из пота и крови,

Поднимется племя,

Великое, гордое племя;

Поднимутся в силе и славе,

Йодефет, Массада,

Бейтар.

Величие —

Помни, еврей,

Ты царь, ты потомок царей.

Корона Давида

С рожденья дана.

И вспомни короны сиянье,

В беде, в нищете

И в изгнанье.

Восстань

Против жалкой

Среды прозябанья!

Зажги негасимое

Пламя восстанья,

Молчание —

Трусость и грязь.

Восстань!

Душою и кровью

Ты — князь!

И выбери:

Смерть иль победный удар —

Йодефет, Массада, Бейтар.

Песнь знамени

Золотой луч солнца в споре

Победит сырую ночь;

Вечно свет и тьма в раздоре.

И Израиль гонит прочь.

В каждом веке рабства тучи,

Тучи лжи и тучи бед.

И в награду он получит

Свет свободы — правды свет.

Переводы с идиш Якова Кагана

(опубликованы в журнале "Рассвет" №№ 16-17 за 1932 год):

I.

(С рукописи)

Как радостно брести чужим средь мириад.

Чужим... Твоя душа всезряща и незрима:

В ней мечутся моря, в ней зарева горят.

Им не видать ни волн, ни светочей, ни дыма.

Среди людей ты друг, приветливый ко всем,

Ты с ними - но не там. Не ты, а словно брат твой.

Ты внемлешь им - и глух: беседуешь - и нем.

Твой дух - в чертоге див, чей вход заказан Клятвой.

Набор истертых слов - твой щит и твой доспех,

И маска мук твоих - веселый легкий смех,

Затем что боль твоя, как девушка, стыдлива.

Что проклял, что простил - таишь ты ото всех;

И если ждал ты роз, но дань тебе – крапива.

Ты улыбаешься любезно и лениво.

II.

(Вольный перевод)

Был мне зов, полный жалости, гнева и боли,

Как набатная медь:

«Трус! Дано тебе пламя, но не дано воли

Запылать и сгореть.

Твое сердце и мысль и душа - словно хлопья

Без ствола и ядра.

Твоя жизнь - не твоя, и работа - холопья,

И весь мир твой - игра.

Уходи, человек, от усадьбы и стада

И пшеничных полос;

Уходи без дороги, и шапки не надо,

Так, оборван и бос.

Бог накормит, как ворона, волка и вора.

Спи на кочке степной.

Голь бездомная лучше замка и забора

И уюта с женой.

И скитайся. Иди! Пусть как топи – проселки,

И шипы - как ножи:

Ты бреди, рассыпая по людям осколки

Огнетворной души.

Бросят камень - прими; не проси лишь о хлебе,

И платить не вели.

Так познаешь ты силу и Господа в небе,

И покой на Земли».

Смолк. И мрак мой расторгся, как громом расколот:

Дивный свет предо мной.

И великий, бездонный, безжалостный холод

На стезе ледяной...

1932

Перевод - Джордж Гордон Байрон "Разорение Иерусалима Титом "

С холма, где путники прощаются с Сионом,

Я видел край родной в его последний час:

Пылал он, отданный свирепым легионам,

И зарево его охватывало нас.

И я искал наш Храм, искал свой бедный дом,

Но видел лишь огня клокочущее море...

Я на руки свои в отчаянье немом,

Взглянул: они в цепях, — и мщенья нет! О, горе!

Ах! С этого холма, бывало, я глядел

На город в этот час: уж мрак над ним клубился,

И только Храм еще в лучах зари горел,

И розовый туман на высях гор светился.

И вот я там же был и в тот последний час;

Но не манил меня заката блеск пурпурный.

Я ждал, чтоб Господь во гневе ополчась

Ударил молнией и вихрь послал свой бурный...

Но нет... в твой Храм святой, где Ты, Господь, царил,

Не сядут, не войдут языческие боги!

Твой зримый Храм упал, но в сердце сохранил

Навеки твой народ, Господь, Тебе чертоги!

1904 г.

Мадригал (из письма жене Анне в день «серебряной свадьбы»)

"Стихи - другим", вы мне сказали раз,

"а для меня и вдохновенье немо?"

Но, может быть, вся жизнь моя - поэма,

И каждый лист в ней говорит о вас.

Когда-нибудь - за миг до той зари,

Когда Господь пришлет за мной коляску,

И я на лбу почую божью ласку

И зов в ушах - "Я жду тебя, умри", -

Я допишу, за час до переправы,

Поэмы той последние октавы.

В ней много будет глав. Иной главы

Вам мрачными покажутся страницы:

Глухая ночь, без звезд, - одни зарницы…

Но каждая зарница - это вы.

И будет там страница - вся в сирени,

вся в трепете предутренней травы,

в игре лучей с росой: но свет, и тени,

и каждая росинка - это вы.

И будет там вся боль моих страданий,

все родины, все десять языков,

шуршание знамен и женских тканей,

блеск эполет и грязь тюремной рвани,

народный плеск и гомон кабаков:

мой псевдоним и жизнь моя - качели…

Но не забудь: куда б ни залетели,

Качелям путь - вокруг одной черты;

И ось моих метаний - вечно ты.

Да, много струн моя сменила скрипка.

Играл на ней то звонко я то хрипко, -

и гимн, и джаз; играл у алтарей,

и по дворам, и просто так без толку…

Но струны все мне свил Господь из шелку

Твоих русалочьих кудрей.

1932

Content

Жаботинский Владимир Евгеньевич Избранные стихи и переводы

Когда в глазах темно ...

«Город Мира»

Памяти Герцеля

Песня Бейтара

Песнь знамени

Переводы с идиш Якова Кагана

Перевод - Джордж Гордон Байрон "Разорение Иерусалима Титом "

Мадригал (из письма жене Анне в день «серебряной свадьбы»)