Валентина Андреева

Краткий экскурс не в свое дело

Роман

Глава первая

Лошадь Пржевальского на партизанской тропе

Резкий порыв ветра по-разбойничьи рванул из рук зонт. Я не отдавала. Еще чего! Надвигалась гроза, и первые крупные капли дождя уже с громким шлепаньем расплющивались по асфальту. Спицы зонта пытались держать форму, но их легко перегнуло пополам, зонт вывернулся наизнанку и стал бесполезной вещью.

Преодолевая бандитские налеты ветра, я отчаянно пыталась вернуть зонт к жизни, и мне это удалось.

Порадоваться не успела. Зря расслабилась, торжествуя победу над стихией. Подхваченная очередным порывом ветра, моя фиолетового цвета крыша легко вспорхнула вверх и полетела на проезжую часть дороги, соревнуясь в скорости, дальности и высоте полета с пустым пластиковым пакетом, пылью и мелким мусором.

«Пятый зонт! Пятый подарок Димки за полгода! И, ясное дело, – последний», – мелькнула в голове печальная мысль.

Раздавшийся над ухом громовой раскат, как выстрел стартового пистолета, заставил меня рвануть следом за зонтом, не выдержавшим гонки с препятствиями и забившимся в кусты на другой стороне проезжей части. Существовала угроза, что ненадолго. Ветер активно доставал его и там.

Не отрывая глаз от места приземления зонта, я, в свою очередь, летела через дорогу, одержимая только одной страстью – любыми путями поймать беглеца.

Резкий визг тормозов заставил меня изменить траекторию полета. Я шарахнулась в сторону и, увидев прямо перед собой колеса другой машины, крепко зажмурилась и брякнулась на коленки, закрыв голову руками. Она, голова, при этом соображала четко и ясно – не хуже, чем на рабочем месте. Я подумала, что Димке не придется уже тратить деньги на покупку мне нового зонта, хотя старый так и не дождался спасения. Факт моего опоздания на работу выведет из себя шефа, Максима Максимовича, который сегодня в порядке исключения сам собирался прийти вовремя. Намечалась важная сделка, вчера ее обсудить не успели. Дети и муж сегодня голодными не останутся – ужин у меня есть. А вот завтра-а-а…

– Ты че, охренела, кочерга?! – Мужской голос, которым был задан вопрос, перекрыл очередной громовой раскат.

И я сразу поняла, что «завтра» будет завтра. Тогда с ужином и решу. Разом открыв оба глаза, ответила любопытствующему хаму правду:

– Нет!

– Совсем охренела! – высунувшись из приоткрытой дверцы, сделал окончательный вывод водитель «Форда». И это несмотря на мой отрицательный ответ! Зачем тогда спрашивал? – Куда под колеса лезешь!.. – Дальше пошли выражения, которые я оценила как явный поклеп на мою скромную натуру.

Но это было еще не все. Автор поклепа, безразмерных габаритов мужик, несмотря на усиливающийся дождь, вылез из машины и угрожающе двинулся в мою сторону. Картину ужаса, как в триллере, дополняли разряды молний и громовые раскаты.

– Мне не под колеса, мне – за зонтом, – не поднимаясь с места, громко пояснила я, щедро поливаемая ливнем. Очень хотелось изменить очевидные намерения гориллы – причинить мне легкие телесные повреждения, пусть даже без расстройства здоровья…

Проезжающие мимо автомобили (откуда они только взялись в этом глухом переулке?) притормаживали, водители и пассажиры с любопытством глазели в нашу сторону. А одна машина, «БМВ», вообще остановилась неподалеку, сзади от меня, и уезжать до окончания спектакля явно не собиралась.

Сквозь пелену дождя я мельком увидела, что мой зонт подняла некая женщина в синей блузке. Хотела крикнуть, чтобы она положила чужую вещь на место: сейчас, мол, получу по заслугам и через пару минут сама свой зонт подберу, но не успела. Меня отвлекла какая-то легкомысленная вишневая «девятка». Она выскочила на сторону встречного движения и тоже притормозила недалеко от меня – видимо, привлеченная бесплатным зрелищем.

Между тем ко мне уже почти вплотную приблизился огромный, мокрый и, к несчастью, одушевленный осколок скалы. Весь его облик ясно говорил о том, что легкие телесные повреждения у меня будут все-таки с расстройством здоровья. «Хорошо, если кратковременным», – мелькнула слабая надежда.

Что случилось дальше, я так и не поняла. Все произошло очень быстро. «Девятка» дала по газам, амбал же споткнулся на ровном месте, взмахнул руками, нелепо развернулся боком, шлепнулся на спину, да так и остался лежать под окончательно озверевшим ливнем.

Из его «Форда» выскочило два человека, из «БМВ», стоявшей сзади, – трое. Все кинулись к упавшему.

Я почувствовала себя лишней в этой толпе. Надо было удирать, пока верзила не поднялся. Мужик сам виноват. Следовало смотреть себе под ноги, а не метать из глаз молнии. Их и без него хватало.

Быстро вскочив, я метнулась к конечной цели и выхватила у женщины в синей блузке зонт, пояснив, что он мой. Из-за него жизнью рисковала. Спорить со мной она не решилась.

Несмотря на то что над ней не капало – прикрывалась собственным зонтом да еще стояла под навесом на автобусной остановке, лицо у нее было охвачено ужасом. Нервная какая-то… На всякий случай еще раз пояснила даме, что зонт, который я у нее отняла, принадлежит мне. На правах собственности. Кажется, женщину в блузке это еще больше напугало…

Только через пару секунд стала понятна истинная причина ее ужаса. Под руку меня подхватила крепкая мужская рука:

– Тихо! Прокатимся! – Попыталась вырваться, но хватка перешла в категорию «железных». – Я сказал, «тихо»! – повторил суровый мужской голос, и я как-то не решилась возразить.

Сумочку у меня изъяли, но почти тут же вернули. И действительно – в ней такой бардак, в котором я и сама ориентируюсь с трудом. Ну кому это понравится?…

Женщине в синей блузке вообще ничего не сказали. Второй мужчина, в мокром черном костюме, молча потащил ее к «БМВ».

Два человека все еще возились с лежащим на асфальте амбалом, никак не желавшим вставать. Третий, прикрываясь от дождя нахлобученным на голову пиджаком, разговаривал по мобильному телефону. Образовавшаяся под амбалом лужа была размытого красного цвета – хорошо разбавленная акварельная краска. Как следует я не рассмотрела, было некогда, но мне показалось, что бедняга даже не сменил позу.

Нас с дамой, у которой я реквизировала свой зонт, втолкнули в «БМВ», и тип, тащивший меня под руку, строго сказал:

– Сидеть и не рыпаться!

При экстренной посадке в машину женщина в блузке не успела закрыть собственный зонт, и он сломался. Тот гражданин, что пригласил меня в авто, уселся впереди, развернулся вполоборота и не спускал с нас глаз.

– Этот мужчина сам упал, и сам разбил себе голову, – попыталась я оправдаться перед соседкой, которую колотила нервная дрожь.

Она ничего не ответила, более того – очень сильно побледнела, закатила глаза и потеряла сознание.

Я оглянулась в поисках аптечки, но, не обнаружив таковой, вслух поинтересовалась ее местонахождением. Ответа не удостоилась, поэтому мигом выскочила из машины и, не обращая внимание на зверский окрик охранника и жуткий ливень, в несколько прыжков одолела расстояние до кучковавшихся вокруг упавшего амбала мужиков.

Те, непонятно отчего, взбудоражились, трое разом отступили на шаг и полезли куда-то под пиджаки. Неужели они приняли сумочку, которую я держала под мышкой, за базуку? Эта их неадекватная реакция несколько охладила мое стремление выяснить местонахождение аптечки. Вернее, я про нее напрочь забыла, поскольку в следующий момент в упор увидела амбала… Бывшего!

– Он что, умер? – жалобно пропищала я и опять брякнулась на коленки прямо в лужу на асфальте. Ноги сами подкосились…

На сей раз один человек со мной не справился. Пришлось подключаться второму. Они дотащили меня до машины и с трудом затолкали обратно на заднее сиденье. Я успела сказать «спасибо».

Пришедшая в сознание незнакомка расторопно лишилась его снова. Мне повезло меньше, но я тоже на всякий случай прикрыла глаза.

Более не обращая внимания на бессознательную соседку – один раз та уже оклемалась и теперь знает, как это делается, – я сквозь ресницы и плотную пелену дождя отрешенно наблюдала за происходящим снаружи. Четверо мужчин – потом, окинув нас пытливым оком, к ним присоединился и наш охранник – пытались загрузить бесчувственное тело на заднее сиденье «Форда», не очень при этом церемонясь. Впрочем, телу, судя по всему, было на такое невежливое обхождение уже наплевать.

Справившись со своей задачей, команда разбежалась по машинам. В нашу уселось двое, и та сразу рванула с места. Но проехали не много – буквально до поворота. Из-за сильного ливня видимость была нулевая. «Дворники» не справлялись с потоками воды, обрушивающимися на лобовое стекло.

Я наконец осознала, что промокла до нитки, и принялась трястись от озноба. Мужчины передернулись и дружно меня поддержали. Только незнакомке было все равно – хорошо устроилась! Мало того что во время дождя стояла под зонтом, так еще и сознания лишилась.

Между нашими спутниками начался тихий, но абсолютно непонятный разговор. Я различала только отдельные слова, смысл которых трудно было связать воедино.

Через несколько минут ливень исчерпал свои возможности. Вместо него барабанил по стеклу умеренно сильный дождь. Машина снова рванула с места так, что у меня невольно дернулась назад голова, а незнакомка опять пришла в себя. Вторая машина исчезла.

«Вот бы ее ливнем смыло, – размечталась я, продолжая трястись от холода, – прямо в канализационный колодец».

Соседка, вне сомнения, оказалась неудачной. Вместо того чтобы трезво оценить ситуацию, в которую мы попали вместе, она начала дико вопить, что ни в чем не виновата. И если бы автобус из-за ливня не задержался, уже давно была бы в кабинете физиотерапии на прогревании. «Эту бандитку» – надо думать, речь шла обо мне – она видит в первый раз в жизни. А мой зонт вообще в гробу видала.

Последнее обстоятельство меня особенно возмутило. Хотела вежливо пояснить, что дама явно перегрелась на прошлых сеансах физиотерапии – свой зонт я, если и похоронила, то только мысленно. И то на пару минут. А вот ее собственный!..

Но мои доводы с самого начала потонули в истеричных криках соседки, умолявшей ее отпустить. На помощь пришел тот самый тип, от которого я уже ничего хорошего не ждала – не дал же он аптечку.

– А ну заткнулась! – полуобернувшись, рявкнул он так, что даже я дрожать перестала.

Женщина икнула и замолчала, беззвучно шевеля открытым ртом. Наверное, заткнуться сразу не могла.

Некоторое время мы ехали молча. Пока я не сочла своим долгом попросить прощения за нарушение правил перехода улицы в неположенном месте, не оглядевшись по сторонам. Мне не мешали. Потому что голос у меня приятный от природы, а говорила я тихо. Осмелев, предложила помощь мужа-хирурга неудачно грохнувшемуся товарищу наших спутников. Может, он не совсем умер. Просто сильное сотрясение мозга…

Почему-то у меня не возникло ни малейшего сомнения, куда нас везут. Конечно же в милицию или ГАИ, в очередной раз сменившей свою кличку. Но не свой имидж…

Сомнения появились примерно через полчаса и быстро трансформировались в тревогу. Мы направлялись за город. Более того, съехали на какую-то боковую дорогу. Только теперь стало доходить, что моя попутчица оказалась намного умнее меня. Поэтому и орала во весь голос, сопротивляясь посадке. И в обморок не зря хлопалась – предчувствовала весь ужас поездки.

Я посмотрела на нее и встретила полный ненависти встречный взгляд. Вот только объяснить его было трудно. Хапнула мой зонт, и меня же за это ненавидит! Впрочем, непонятно, зачем ее посадили в машину? Если бы как свидетеля в милицию… Естественно, не на моей стороне… Хотя мне крупно повезло, что водитель «Форда» поскользнулся на ровном месте и шлепнулся. Судя по всему, этот мужик, когда сидел за рулем, здорово расстроился, что не удалось сбить меня машиной, и потому он твердо решил намеченную жертву размазать по асфальту собственными руками-ногами…

Я погрузилась в недавнюю картину случившегося… Буквально по деталям восстановила все и-и-и… Та вишневая «девятка», притормозившая на встречной полосе… Сразу после этого – странное падение водителя… Разом стало невыносимо жарко.

Обмахиваться закрытым мокрым зонтом в ожидании легкого ветерка – гиблое дело. Тем более если он открывается автоматически. Не уверена, что в нормальном состоянии кому-нибудь это придет в голову. Наверное, я, как и зонт, сработала на автомате. Он открылся с громким, испугавшим и меня саму хлопком, щедро разбрызгивая во все стороны далеко не живительную дождевую влагу.

Дальнейшее произошло так быстро, что извиниться я не успела. Зато успела вслед за соседкой инстинктивно съехать с сиденья вниз и, отмечая отдельными частями тела все тычки и толчки, уже оттуда наблюдать последующие события.

Машина резко вильнула вправо, не сбавляя скорости, съехала на обочину и под дикий вопль моей нервной соседки, сопровождаемый матерным аккомпанементом мужского состава, нырнула в придорожную канаву.

Молодой человек, сидевший рядом с водителем, без всяких дополнительных усилий со своей стороны выбил лбом лобовое стекло (интересно, откуда пошло это название? Наверное, взято из жизненной практики…), по-лягушачьи распластался на капоте и разом прекратил материться. Но не потому, что забыл слова. Дружок-водитель их все еще подсказывал. Просто дальше обычная «БМВ» третьей серии проявила себя с неожиданной стороны – как внедорожник. Вынырнув из канавы, иномарка долбанулась в чуждую ей русскую березку, переломив деревце пополам. Наш впередсмотрящий, что расположился ранее на капоте, обхватив зашибленную голову руками, по инерции продолжил движение вперед и застрял в березовом изломе, стеснительно прикрывшись кроной.

Раскрытый зонт, частично закрывший амбразуру в лобовом стекле, явно мешал нашему рулевому, но он как-то тоже стих и не обращал на него внимания. Пользуясь безнаказанностью, я, не вставая с места, осторожно подтянула поврежденный зонт к себе. Едва ли его теперь можно использовать по прямому назначению, но он мне был очень дорог, как подарок мужа.

– Бандитка! Мафиозница! – посыпались слова благодарности от соседки, притулившейся рядом со мной.

– Сомневаюсь в искренности ваших слов, – миролюбиво ответила я. – Будь во мне хоть на двадцать процентов бандитских замашек, едва ли вы бы рискнули так меня обзывать.

Зонт, несмотря на отчаянное сопротивление, все-таки сложился. С переднего сиденья раздался явственный стон. Я сразу поняла, что водителю пришлось много хуже, чем моей соседке. Он ведь уже не ругался и не обзывал меня.

Осторожно выбралась из машины и растерялась, сразу поняв, что наше путешествие окончено. Едва ли человек со сломанными ребрами сможет нормально вести машину. Отодрать от руля руки водителя я кое-как смогла, но этим дело и ограничилось. Принять более удобное положение он абсолютно не хотел. Более того, пытался пристроить на руль и голову. Свою естественно. С трудом убедила его не делать этого, и без того он дышал как бы урывками. Порционно набирал ртом воздух и так же порционно выдыхал. В промежутках еле слышно просил ему не мешать. Вероятно, плохо соображал от боли.

Соседка между тем заметно оживилась. Она не только вползла на сиденье, но и более активно взялась описывать мой словесный портрет, явно искажая его природные черты, и при этом рылась в своей объемной сумке.

Все бы ничего, если бы дама не вякнула про мою попытку отправить на тот свет целую толпу. Не знаю, что на меня нашло. Хотелось убедительно ей возразить, я и возразила. С чувством оскорбленной гордости заявила, что, являясь квалифицированной медсестрой в облике исключительно доброго человека, я призвана не гробить, а спасать людей. И этому призванию не изменяю. В онкологической клинике, где я работаю, по праву состою на хорошем счету. Пользуюсь заслуженным уважением трудового коллектива и коллектива больных.

Все слова, которые говорила, были правильными, за исключением одного обстоятельства: ко мне лично они никакого отношения не имели. Ибо этой самой квалифицированной медсестрой являлась моя бессменная приятельница, соседка по квартире и даче – Наталья. Просто я решила примерить на себя ее облик, поскольку он казался мне сокрушительным аргументом в споре с ненормальной соседкой. Мои собственные профессия и должность заместителя руководителя фирмы, занимающейся поставкой и оптовой продажей рыбы, угробленной на потребу народонаселения, как-то не впечатляли.

Кажется, я убедила зловредную даму в своей правоте, а может быть, она просто вспомнила про свою физиотерапию, поскольку прекратила рыться в сумке и резво выпорхнула из машины, пожелав мне на прощание пожертвовать собственной жизнью ради спасения двух бандитов. Только сделала это в других, весьма грубых, выражениях.

Найти достойный ответ я не успела – дама сразу взяла высокий темп, в считанные секунды, слегка припадая на левую ногу, вылетела на шоссе и понеслась к Москве. Ногу, наверное, отсидела – на физиотерапии. На память о ее временном пребывании в машине остались сломанный зонт и мокрое место.

Несмотря на попытки водителя оказать посильное сопротивление, еще раз попробовала усадить его поудобнее. Мне даже удалось нажать на рычажок и подать кресло до отказа назад, окончательно разлучив беднягу с рулем. Беда только в том, что спинка кресла, непонятно почему, легко и изящно откинулась, а вместе с ней кувыркнулся назад и сам водитель.

Слов благодарности я не дождалась. Впрочем, иных слов тоже. Бедняга просто заорал, да так, что легко заглушил мелодию своего мобильника, валявшегося под педалью сцепления. Но крик был коротким и оборвался на звуке «ё-о-о-о-о!!!», а мелодия звонка продолжалась долго и упорно.

Я вопросительно посмотрела на пострадавшего, но ему как-то не с руки было давать или не давать мне разрешение на переговоры. Мельком взглянула на его приятеля, спокойно лежащего на капоте под сенью березовой листвы. Ему, судя по всему, вообще было наплевать на звонок.

Пожав плечами, я подняла мобильник, буквально заходившийся в конвульсиях, и, нажав на кнопку соединения, осторожно ответила:

– Алло?

– Машка, дай срочно Серегу.

Я слегка озадачилась. Во-первых, поди разберись, кто из молодых людей Серега, а во-вторых, даже, если и удастся определиться, толку не будет. Поэтому я требовательно спросила:

– Зачем?

– Ты че, охренела?

– Нет! – возмутилась я, заметив, что уже второй раз за сегодняшний день отвечаю на данный вопрос.

Похоже, термин «охренела» является у некоторых лиц основным в оценке умственной состоятельности человека. Пока абонент сыпал угрозами в мой адрес, я наведалась к соратнику водителя, решив все-таки склонить его к телефонным переговорам. Не терплю оскорблений!

Подойдя вплотную, не сразу его разглядела. Березка была по-настоящему кудрявая, да и вылезать соратник не торопился. На секунду ужаснулась тому, что увидела: «лицо» серебристой «БМВ» превратилось в искореженную «морду». Это обстоятельство сразу заставило меня прекратить слушать всякие глупости по мобильнику, ибо мелькнула страшная мысль: лицо самого соратника вполне может выглядеть хуже «морды» «БМВ».

Я бросила мобильник в траву и, зажмурив глаза, принялась осторожно, на ощупь, раздвигать в стороны березовые ветки на капоте машины, надеясь, что если пострадавший жив, то сам подаст голос. А если не подаст?… Ни за что не буду на него смотреть…

Голоса он не подал. А я, нарушив договоренность с самой собой, открыла глаза – невозможно освобождать чужое бренное тело от веток вслепую. Вся работа пойдет насмарку.

То, что открылось моим вытаращенным глазам, слегка порадовало. На меня смотрел один, и тоже вытаращенный, глаз. Жаль – лишенный всякого смысла. Я порадовалась и за себя – целую и невредимую.

Пострадавший замер в весьма напряженной позе. Не отнимая рук от головы, а бессмысленного одноглазого взгляда от меня, он плотно припечатался правой стороной морды лица к капоту. Ноги широко раскинул в стороны, как будто хотел оседлать машину, но в последний момент передумал. Улететь вперед ему не позволил березовый ствол. Голова в легком защитном шлеме из рук об него и притормозила. Весьма удачно. «Шлем» был слегка ободран на пальцах, из чего я сделала вывод: парню определенно повезло с машиной. Основной удар она приняла на себя.

Наверное, он глубоко задумался, поскольку на мой вопрос, кто из них с водителем Сергей, не ответил. Только усиленно заморгал глазом. Может быть, пытался вспомнить, как его зовут?

Попробовала намекнуть, что пора вставать. Реакция та же. Судя по всему, молодой человек либо неудачно протаранил головой лобовое стекло, либо долго осмысливает конечный результат – свое счастливое спасение. Если, конечно, осталось, чем осмысливать.

Из травы вновь напомнил о себе бравурным маршем мобильник, и я с раздражением подумала, что некоторые люди бывают очень назойливыми.

– Сергей? – раздался в ухе требовательный мужской баритон.

– Они оба, к сожалению, недоступны, – вежливо доложила я. – У одного, кажется, сотрясение мозга, второй… – Я оглянулась на водителя. С печатью великого страдания на лице и затрудненным дыханием он осторожно ощупывал левой рукой правый бок. – Второй считает ребра, – уверенно завершила я обзор ситуации.

– Кто вы?

Тон вопроса был не слишком вежливым, тем не менее сам вопрос показался мне вполне справедливым. Вот только ответ вызвал у меня затруднение. Чуть ранее я уже представилась квалифицированной медсестрой. Не терять же Наташке из-за меня квалификацию! Пришлось вновь повторить краткую характеристику с места работы подруги.

Баритону этого показалось мало. Он потребовал сообщить имя и фамилию «квалифицированной медсестры». Я решила, что с него хватит и фамилии. Что за манера – навязываться со знакомством по телефону? Тем более что Наташка замужем.

Позднее, анализируя свое поведение, я начала сомневаться в том, что лобовое стекло машины выбито не мной. Куда только делась моя хваленая интуиция?

А собеседнику не терпелось выяснить и целый ряд других, как мне показалось, не имеющих отношения к делу, вопросов. Например, откуда я взялась?

На меня вдруг навалилась усталость. Пришлось в резкой форме напомнить ему, что в машине и на машине двое Сергеев. На выбор! Мне недосуг разбираться с их именами, тем более что разговорчивостью они не отличаются. Ребятам срочно необходима скорая медицинская помощь. В моем личном присутствии они уже не нуждаются. Одна из заповедей медиков – «не навреди!». Я со своей квалификацией, кажется, зашкалила за барьеры этой заповеди. Нет необходимого медицинского оборудования и инструментов. И вообще – меня ждут на рабочем месте иностранные коллеги по вопросу поставки мороженого товара.

На этих словах собеседник как-то странно всхрапнул, но мне некогда было продолжать прения. Нижние конечности распластанного на капоте паренька стали предпринимать попытки собраться воедино. В голове сразу прояснилось, и я поняла, что надо как можно быстрей уносить отсюда свои нижние конечности.

Я оборвала разговор и подкинула мобильник водителю. Забрав с заднего сиденья свою сумочку и многострадальный зонт, вежливо попрощалась, пожелав ребятам доброго здоровья, и торопливо направилась к дороге.

Ни встречных, ни попутных машин не было. Не было и никаких предположений о том, где нахожусь. Шагая в бодром темпе по обочине, я приводила себе в пример мою бывшую попутчицу. Следовало рвануть за ней раньше. Глядишь, уже и к Москве бы подбегала.

Потом пришло в голову, что шлепать в одиночестве на пустынной дороге – не лучший вариант. А уж встречные машины мне и совсем ни к чему. Даже в обличье «скорой». Попутные, с помятой бээмвэшной «мордой», – тем более.

Я торопливо сошла с дороги, углубилась в придорожную полосу лесопосадок и двинулась вперед, немного завидуя лапотному прошлому Руси. Ковылять по краю лесополосы в туфлях, пусть даже и удобных, но относительно дорогих итальянских, да на тонких каблуках – тихий ужас. Во-первых, жалко, во-вторых, очень затруднительно.

Примерно через километр чувство жалости к туфлям рассосалось. Затруднительность осталась. Босиком идти оказалось еще хуже, пришлось вернуться к исходному – обутому – положению.

Еще через какой-то промежуток пути исчезло и чувство затруднительности. Редкие деревья и кусты не могли скрыть, как по дороге в сторону покинутого мной места вынужденной парковки «БМВ» на бешеной скорости пронеслись три машины. Это произвело на меня неизгладимое впечатление и заставило моментально сконцентрироваться на возможных последствиях. Пришлось выкинуть мысли о временном неудобстве, взять нижние конечности в верхние, или, проще говоря, «ноги в руки», и понестись со скоростью, опережавшей график движения электропоездов на перегоне от станции Домодедово до нашей – дачной. Каждое лето там велся комплекс каких-то ремонтных работ. Попутно успела подумать, что конца этим работам в ближайшие сто лет, наверное, не будет.

В сумочке требовательно зазвонил мобильник. Не сбавляя темпа движения и не отвлекаясь на такие мелочи, как ямы и канавы, благодаря ливню превратившиеся в нешуточные водоемы, я вытащила аппарат и, бороздя просторы очередной макси-лужи, попыталась объяснить уважаемому шефу причины своей задержки.

Они его не устроили. Более того, он обозвал их «бредом сивой кобылы».

За «кобылу» я обиделась. Тем более что сивый – не мой цвет. Всю жизнь была шатенкой.

Это меня отвлекло. Невольно стала обращать внимание на дорогу, которую выбирала. Именно поэтому и споткнулась на ровном месте…

Сидя на коленках почти по пояс в глиняной болтушке с мобильником у правого уха, любимой сумочкой и зонтом под мышкой левой руки, я была необыкновенно хороша. Во всяком случае, так думалось. Иначе с чего же вылезший из-за кустов экстравагантный мужик уставился на меня с диким восторгом. Его руки крепко держали руль допотопного мотороллера.

– Забуксовала! – уверенно заявил он.

– Да нет. Просто жарко, – буркнула я, убирая мобильник в сумку. – Сейчас вот немного передохну и двинусь дальше. А кстати, есть поблизости что-нибудь сродни Ниагарскому водопаду? Мне бы умыться по пояс. Начиная с кончиков пальцев…

– Сделаем! – От мужичка, с неделю не брившегося, несло «Парламентом» (имеется в виду дезодорант) и уверенностью в успешном решении поставленной задачи. – Сама выплывешь или помочь?

– Сама, – довольная возможностью привести себя в относительный порядок, ответила я и предприняла попытку встать…

Не тут-то было! Для того чтобы подняться, следовало прибегнуть к помощи рук. Но вываляться по уши в грязи вместе с вещами в мои планы не входило. Я осторожно поползла на коленках к краю лужи, оставляя за собой на воде след сродни бурунам от глиссера. У мужичка от восхищения глаза буквально вывалились из орбит.

На подходе к месту причала меня осенила умная мысль, в результате чего я категорично заявила, что по дороге не поеду. Мужичок хохотнул, взъерошил на голове густую шевелюру слегка вьющихся темных волос и клятвенно заверил, что находится в своем уме. Дорога местного назначения ведет в поселок Ярцево. А там новые русские в массовом порядке «на корню» старые развалюхи скупают и строят для себя коттеджи. Вот и шастают на иномарках туда-сюда обратно. Сам он – любитель быстрой езды. При таком раскладе ошметки грязи наверняка полетят от меня в разные стороны. Не хуже пуль из автоматной очереди. А если в это время будет нестись кто-нибудь из местных толстосумов? Мне-то ничего – просто вытрясут из меня остатки грязи. В крайнем случае вместе с душой. А у него «лошадь Пржевальского» по обочине размажут – он любовно погладил руль своего мотороллера. Поэтому придется ехать окольными тропами.

Я успокоилась и уверенно поползла дальше. У края лужи оказалась хорошо замаскированная яма. Прямо омут какой-то! В нее и ухнула, как танк. Сумочка с зонтом предусмотрительно вылетели на берег, а я уткнулась локтями в грязь, для устойчивости воспользовавшись еще и собственным лбом.

Мужичок, не спрашивая моего позволения, цепко ухватил меня за воротник бежевой кружевной кофточки и разом его оторвал – наполовину.

Опомниться он мне не дал. Наверное, боялся истерики. Тут же уцепился другой рукой за воротник пиджака, лишив меня возможности не только говорить, но и дышать, и мощным рывком вытянул мое бренное тело на сушу.

Некоторое время я сидела, не обращая никакого внимания на мужичка. Приходила в себя и осмысливала свое положение, утешаясь народной мудростью: вещи – дело наживное.

Окончательно утешиться не успела. Мужичок подал свою «лошадь Пржевальского» прямо к моим ногам. Надо сказать, достаточно облезлую и когда-то – примерно в середине прошлого века – возможно, голубую. Похлопав себя по всем имеющимся карманам видавшей виды ветровки, надетой прямо на голое тело, наездник выудил чистый пластиковый пакет и аккуратно пристроил его на сиденье из кожзаменителя, живописно изборожденного паутиной трещин вдоль и поперек.

– А то вывозишь! – деловито заметил он. – Садись и руками за меня не хватайся. – Я недоуменно взглянула на наездника. – Щекотки боюсь! С детства. Ты лучше за сиденье держись. – Он еще раз внимательно взглянул на меня, призадумался и смилостивился: – Ладно. За куртку держись, кувыркнешься еще… Меня Петром Василичем зовут.

– Ирина, – кивнув в ответ, расстроенно сообщила я. – Александровна. Была. С утра. Для тех, кто меня знает и помнит…

С брючного костюма стекала отвратительная жижа. Каблук у одной «итальянки» остался в луже, второй выстоял, но выглядел вызывающе лишним. Физиономия – сродни боевой раскраске десантников – оживлялась грязными разводами. Даже зеркальце застеснялось и запотело. Решила было вытереть лицо белейшим носовым платком, но Петр Васильевич посоветовал не портить вещь. Все равно не поможет.

Пока я мужественно мирилась со своим внешним видом, он нашарил в луже оторвавшийся каблук и, завернув его в лист лопуха, сунул мне в сумочку.

Мне ни разу в жизни не довелось прокатиться на диком мустанге. Наверное, это не намного хуже, чем гонки по проселочной дороге, изобилующей ямами и канавами. Местами радовала глаз почти ровная поверхность, но радость омрачалась бешеной скоростью, которую развил и постоянно поддерживал Петр Васильевич. К тому же ему не всегда удавалось справиться с желанием пролететь некоторое количество метров в воздухе, после чего следовало приземление, которое в авиации называют «жесткой посадкой» (как правило, с человеческими жертвами). Сиденье же, рассчитанное на двух человек, имело тенденцию своей второй половиной катастрофически стремиться к земле, образуя подобие горки.

Мне весь этот аттракцион категорически не нравился. Тем более что после каждого очередного перелета и приземления Петр Васильевич настойчиво сдвигал меня к краю. Именно поэтому лихой наездник добрую половину пути вынужден был корчиться и диким ржанием перекрывать рев мотороллера. Так что меня он не обманул – щекотки действительно боялся. От перспективы на полном ходу свалиться с «лошади Пржевальского» я судорожными движениями хаотично хватала его за куртку, прихватывая заодно и отдельные части тела. Успокаивало меня только то, что мы летим в сторону от пугавшей меня дороги.

Через десять-пятнадцать минут безумного родео я поняла, что никогда в жизни больше не надену джинсы. Это рабочая одежда ковбоев с Дикого Запада. Петр Васильевич не иначе как там и стажировался. А эта езда войдет страшными страницами в историю моей жизни. Зачем же их перечитывать?

Конец пути оказался очень неожиданным. «Лошадь» резко притормозила, заднее колесо взметнулось вверх, и мне удалось взять небольшой реванш. Уткнувшись в спину Петра Васильевича, я невольно сдвинула его вперед.

– Слезай! Приехали, – деловито сказал он. И, видя мои колебания, добавил: – Дальше один съеду. Опасный участок – можешь мне на голову сесть.

– Очень надо! – растерянно заявила я, и голос мой невольно дрогнул. Было отчего! Реальность превзошла все ожидания. В конечном итоге рассчитывала увидеть какую-нибудь деревушку или садовое товарищество, а вместо этого – забытое богом и людьми поле, круто обрывающееся вниз.

Осознав сей факт, моментально сиганула с мотороллера на твердую землю, машинально отметив, что брюки в пути следования почти высохли и по качественному состоянию приблизились к брезентовой робе. Следом пришло легкое беспокойство. Внизу, может, и протекала какая-то речка. Но Ниагарского водопада там точно не было.

Пока я размышляла над ситуацией, Петр Васильевич тряхнул лохматой головой, велел его догонять и, дико гикнув, рванул на мотороллере вниз. Прямо с обрыва. Не заводя двигателя. Наверное, экономил горючее. Интересно, зачем его экономить, если намереваешься свернуть себе шею?

– Э-э-э-эй! Давай сюда! – донеслось снизу, и я осторожно приблизилась к краю обрыва, удивляясь живучести наездника.

Он уже слез со своей бешеной «лошади Пржевальского» и, приветливо махая рукой, приглашал меня к себе. Место, где он стоял, было песчаным. Оживлялось оно кустами непонятного происхождения и, похоже, зарослями крапивы. Речкой не пахло. С другой стороны этой впадины глаз радовал такой же обрыв, тоже заканчивающийся заброшенным полем. Лишь где-то вдалеке росла кучка деревьев.

Новый звонок отвлек меня от пугающих мыслей о ближайшем будущем. Вытащив из сумки мобильник, я продемонстрировала Петру Васильевичу фигу – жест, совмещающий в себе благодарность за приглашение и извинение за то, что не могу им воспользоваться.

Впрочем, извинение оказалось излишним. Край обрыва, на котором я стояла с мобильником в руках и сумочкой на плече, будучи песчаным, в этот момент обвалился, и я со всеми удобствами съехала вниз.

Разговаривать пришлось сидя. Петр Васильевич скромно отошел в сторонку и, время от времени бросая на меня восхищенные взгляды, старательно чертил носком армейского ботинка какие-то замысловатые узоры на песке. Немного странным показалось то, что этот ботинок отличался от своего собрата как формой, так и цветом. Вторая нога была обута в демократичную кроссовку. Но мало ли людей со странностями? В конце концов у меня тоже одна туфля без каблука.

– Ирина, где тебя черти носят? Норвежцы уже напились кофе на всю оставшуюся жизнь! Больше не хотят. – Голос шефа выражал искреннюю озабоченность.

– Не хотят, и не надо! – с раздражением ответила я. – Не имею возможности потакать их капризам. Мне бы сейчас хоть малюсенькую чашечку кофе! И банно-прачечный комбинат. Макс! Я в таком дерьме!

– Перепутала автобус с мусоросборочной машиной?! – Шеф начинал злиться.

Я посмотрела на Петра Васильевича, и он торопливо отступил еще на два шага в сторону. Это было ни к чему.

– Так получилось! – повысила я голос. – По пути на работу угробила какого-то амбала. В результате пришлось вывести из строя еще двух. Не оставлять же свидетелей! – На этом моя бравада кончилась, и я просительно заныла: – Макс, пожалуйста, забери меня отсюда. Я на работу хочу. Только свяжись с Натальей Николаевной – ты ее знаешь, пусть она прихватит мне хотя бы свой медицинский халат и больничные тапочки… А еще лучше, если вы по дороге завернете ко мне домой, возьмете мою собственную одежду, включая нижнее белье. И пару двадцатилитровых канистр воды… Впрочем, лучше перенести встречу с норвежцами на завтра…

– Ефимова, ты что, охренела?!

– Господи, да сегодня все просто помешались на этом вопросе! Неужели нельзя быть повежливее?! Почему бы не спросить: «Ирина Александровна, вы хорошо себя чувствуете?»

– Ефимова, я знаю ответ на этот вопрос. Более того, знаю, как ты будешь чувствовать себя завтра. Попробуй догадаться!

Максим Максимович отключился. Я с тоской посмотрела на мобильник, раздумывая о ближайших планах на будущее. Звонить мужу не стоит. Наверняка на операции. А если и явится спасать, то едва ли поверит, что нынешнее мое плачевное состояние вызвано исключительно чувством признательности к нему, любимому, за очередной зонт, который мне дороже всего на свете. Есть серьезное опасение нарваться на вопрос, так надоевший за сегодняшний день. Несмотря на то что Димка предпочитает разговаривать со мной нормальным языком. Вот только слишком долго и нудно. С подробным описанием признаков моего несовершенства. Нормальный человек за это время способен отлично выспаться.

Алена и Славка на занятиях, мобильники отключены. Остается Наталья. Но у нее сегодня несчастливый день – зарплату выплачивают. Приподнятое с утра настроение плавно перетечет в возмущение суммой полученных дензнаков, большая часть которых тратится на дорогу к месту работы и обратно. Взрывная волна негодования, усиленная поддержкой коллег по работе, напрочь сметет дальнейшее желание работать почти на общественных началах. Лишь после всего этого начнется медленный и мучительный процесс возрождения интереса к трудовой деятельности, нахождения в ней некоторых положительных моментов. Короче, в такой день Наташке лучше не звонить. Неизвестно, в какой фазе отношения к работе она сейчас находится. Впрочем, положение у меня безвыходное…

– Вы можете привести себя в порядок у меня, – отвлек мою голову от тяжелых раздумий застенчивый голос Петра Васильевича.

«Фи-ига себе!» – удивилась я. Стоило похвастаться своими бандитскими разборками, сразу обращение стало интеллигентным – на «вы». Приятно чувствовать, что тебя уважают.

Бодро вскочила и выразила готовность немедленно следовать за гостеприимным хозяином. Брюки при этом издали какой-то странный потусторонний звук. Форма их претерпела значительные изменения – они стояли трубой.

Ехать никуда не пришлось. Прохромав за своим благодетелем несколько десятков метров по узкой тропинке меж высокой травы, я потеряла дар речи: скрываемая от любопытных глаз приветливыми зарослями могучей крапивы и ветками ивняка, взору открылась хижина дяди Пети. Размером с кухню в типичной «хрущевке». Материал, из которого она была изготовлена, отличался легкостью и бесплатностью. Мусорный контейнер любого магазина содержал его в изобилии – доски от ящиков, картон…

Больше всего поразило окно. Лично я в своей квартире обращала внимание на окна только тогда, когда их надлежало помыть. И только с той целью, чтобы в срочном порядке прекратить обращать на них внимание. Жутко боюсь высоты. Поэтому мытье окон – почетная обязанность мужа. А если он принимается за дело, лучше в это время уйти из дома. Примерно на неделю.

Окно в хижине дяди Пети по ширине занимало полностью одну стену. Стекла сияли чистотой. Вполне понятно, что рама со стеклами добыта там же, где и мотороллер, и армейский ботинок с кроссовкой…

Заходить внутрь я категорически отказалась, сославшись на то, что испачкаю обстановку.

Хозяин и не настаивал. Вежливо предложил следовать за ним и буквально в десяти метрах от хижины остановился, с гордостью указав мне на огрызок металлической трубы, из которой вытекал прозрачный ручеек воды, оказавшейся на редкость холодной.

– Родниковая, – пояснил хозяин. – Руки и лицо пока умойте, а я пойду ведерко подогрею. Одежду в порядок потом приведете… – И, не дожидаясь слов благодарности, он резко развернулся и ушел.

Я в состоянии средней степени бестолковости уставилась на ручеек. Вода, весело журча о вольной волюшке, наполняла большую емкость из какой-то керамической посудины неопределенного назначения, свободно переливалась через край на желоб из нержавейки и узкой серебристой ленточкой струилась по земле, скрываясь с глаз в травяных зарослях. Я попробовала было проследить ее дальнейший маршрут, но увязла ногой в мокрой земле.

– Там топко! – вздрогнув, услышала пояснения вернувшегося Петра Васильевича. – Сухо только около желобка. Я тут мыло принес… – Он снова исчез.

Не задумываясь о происхождении обмылка, я немедленно воспользовалась им. От холодной воды заломило руки и лоб. Кто знает, может она и правда родниковая.

Потом позвонила Наталье. Полученные сведения мне не понравились. Наташкина коллега по работе и соседка по кабинету Полина бодро сообщила, что она поехала ко мне. Звонили какие-то молодые люди, были очень удивлены тем, что Наталья на рабочем месте. Подруга их за это обругала. Где же ей еще быть в рабочее время, да еще в день зарплаты? Полине, конечно, абсолютно нет дела до чужих разговоров, но она так поняла, что звонившие интересовались, знакома ли Наталье встрепанная шатенка с короткой стрижкой, с красивым, обманчиво-ангельским выражением лица в брючном костюме темно-коричневого цвета, в совершенстве владеющая мастерством фехтования зонтиком? Наталья всполошилась и после коротких ой-ёй-ёканий, не дожидаясь выплаты заработанной платы, отпросилась и унеслась, спутав Полине все планы по расходованию денежных средств. Та как раз собиралась удрать с работы на часок пораньше.

Перебив собеседницу, я поинтересовалась, куда поехала Наталья.

– Да говорю же, к тебе! – рассердилась Полина. – Минут десять назад за ней приезжала машина. Жди, скоро будет. А что, кстати говоря, у тебя случилось?

– У меня? – растерянно переспросила я, машинально подставив руку под ледяной ручеек. – У меня горячую воду отключили…

Наташкин мобильник не отвечал, чему я упорно отказывалась верить, безуспешно повторяя попытки ей прозвониться. Петр Васильевич, прибежавший с экстренным сообщением, что водичка нагрелась, искренне обеспокоился. Гримаса отчаяния, исказившая мое «обманчиво-ангельское лицо», заставила его раз пятнадцать повторить радостную новость, меняя слова местами. Зато он перестал мне выкать.

– Пойдем, расскажешь, что случилось. Только сразу предупреждаю – милиции здесь делать нечего. Я сам-то из Касимова. Здесь деньги зарабатываю. Семью кормить надо. Регистрации, сама понимаешь, нет. Нанялся в одну контору. У них свое производство – из водопроводной воды минеральную делали. Я к обману не приучен, решил уйти, а документы не отдают. Говорят, в милиции все у них схвачено, а если куда настучу, адрес, по которому проживает моя семья, у них есть… Да ерунда, паспорт я у себя в Касимове восстановлю. Мне бы деньжат подзаработать. Не могу с пустыми руками домой ехать. А здесь, – он широко развел руки в стороны, – временно обустроился, все за квартиру не платить. – Я молча слушала и кивала, не меняя выражения лица. – Пойдем, говорю. Да не бойся ты! У меня сестра такая же, Светлана. И на тебя похожа. Я сразу это заметил, когда ты еще в луже сидела. Только она в Павлово живет. Зимой. Летом с мужем Сашкой до конца навигации плавает. – Петр Васильевич потащил меня за руку к своим хоромам.

Новый телефонный звонок вывел меня из состояния сомнамбулы, но, ответив на вызов, я еще больше перекосилась. Мой шеф, право слово, окончательно достал! Проорала «Вас не слышно!» и выключила мобильник.

Попросив подождать меня у входа, Петр Васильевич нырнул в хижину и тут же вынырнул с большим новым махровым полотенцем и женским платьем, тоже большим и новым, вызвав у меня легкий шок.

– Неужели такие вещи выбрасывают на помойку? – И не заметила, как ляпнула вслух.

– Почему на помойку? – обиделся хозяин. – С помойки у меня только мотороллер, примус да окно. Я, между прочим, сюда с целым чемоданом собственных вещей приехал. А платье жене на рынке в подарок купил. Я там грузчиком работаю. Бери ведро и иди в кусты. Там всю грязь смоешь и в платье переоденешься. Великовато, правда. Моя-то Олюшка пополнее будет.

– Я ваше платье куплю, – забормотала я, роясь в сумке в поисках кошелька. Под руку все время попадался каблук в лопухе.

– Конечно. Оно денег стоит. Потом и расплатишься, если испортишь вещь. А пока этикетку-то не отрывай.

Через пятнадцать минут, благоухая хозяйственным мылом, в розовом с разводами платье с рюшечками, выглядевшем на мне, как чехол от танка, я сидела на ящике в чистой хижине дяди Пети и пересказывала события сегодняшнего дня. Больше всего волновала судьба Натальи. На всякий случай опять включила мобильник.

– Не знаю, что и посоветовать, – тяжело вздохнул Петр Васильевич. – Может, мне прокатиться в поселок? Жаль, адреса нет. Правда, прямо за лесом есть крутые особняки. Если ребята хотели тебя туда доставить, значит, и подругу прогуляли тем же маршрутом. Повезет – что-нибудь да выясню. Но, скорее всего, не повезет. Ах, жалко нет адреса! Да и лицо у меня не представительское. По нему и навешают, чтобы больше морде соответствовало.

– Если подругу увезли в поселок, – предположила я, – то лишь с одной целью: выманить меня туда же. Наташка ни за что на такое не пойдет. Это я по собственной дури ее подставила. У нее, конечно, своей дури хватает, но мне она не конкурентка. Ну кто бы мог подумать, чем все это кончится?!

– Я! – заявил Петр Васильевич. – Я бы мог подумать. И любой здравомыслящий человек – тоже. Ты спровоцировала внезапную остановку машины, создала, так сказать, удобные условия для прицельного выстрела. Ребятки и предположили, что ты была непосредственной участницей хорошо спланированной операции. По этой же причине и вторую женщину прихватили. Ты с ней на другой стороне дороги в контакт вступила… Наверное, им хозяин дал такое указание. Решил в тихом месте разобраться с обеими. А ты по пути еще двоих уложила. Теперь вот попробуй докажи, что случайно… – Он взглянул на меня и запнулся. – У тебя волосы дыбом встали.

– У тебя тоже. Может, мне выбраться наверх, в поле, и в милицию позвонить? Или в прокуратуру города? У меня там друг семьи работает.

– Ну, додумалась! Да твою подругу так запрячут, что ни один друг семьи не найдет. У тебя муж есть?

– Есть. Только я лучше добровольно бандитам сдамся, чем впутаю его в это дело. Еще и месяца не прошло, как из очередной неприятности вылезла.

Мы немного помолчали, после чего Петр Васильевич тоскливо произнес:

– Вот незадача! Обещал к часу на разгрузку явиться. Двести рублей обещали…

Я торопливо вскочила и преувеличенно бодро стала благодарить его за проявленное гостеприимство.

– Мне бы только узнать прямое направление к дачам, минуя основную дорогу, а там сама разберусь. Сколько я должна за это красивое платье? Этикетку я могу оставить…

– Твой туфель я починил. Можешь обуваться. Костюм в пакет пихни. Поедем на разведку. Меня снаружи подождешь – переоденусь. И зови меня просто по имени. Не намного я тебя старше.

Все было сказано таким тоном, что возразить я не могла. Дальнейшие извинения и изъявления благодарности выглядели бы слишком фальшиво.

Напялив на ноги былое итальянское великолепие, решила, что не стоит гневить судьбу и оплакивать туфли, каблук одной из которых был прибит к подошве маленькими гвоздиками. Как можно думать о такой мелочи, если в эту минуту подруга, может быть, стиснув зубы, молчит как партизанка, дабы скрыть от бандитов сам факт моего существования в ее памяти. Возможен и другой вариант – врет от души, выдавая одну версию за другой в расчете на то, что у вражеской стороны в конце концов завянут уши.

Из своей времянки, распространяя запах «Парламента», выкатился Петр, сразив меня своим видом наповал. Начнем с того, что я его вообще не узнала. Поэтому и поздоровалась. Он тут же ответил «приветом». Боюсь, что в новоприобретенном розовом балахоне я несколько портила благоприятное впечатление, которое производил Петр Васильевич. На людях, пожалуй, стоило держаться от него подальше. Молодой низкорослый академик и свинарка, сиюминутно оторванная от своей почетной работы известием о пропиваемой мужем зарплате.

– Поднимайся, а я вывезу свою «лошадь», – коротко скомандовал академик, не обращая внимания на мой разинутый рот.

Получив указание, я рот закрыла, но тут же открыла его снова – от испуга. Опять зазвонил мобильник. Осторожно, на цыпочках, подкралась к своей сумочке, вытащила телефон на свет божий и с удивлением уставилась на дисплей, равнодушно высветивший номер Наташкиного мобильника. Неуверенно оглянулась на академика и, получив подбадривающй кивок, шепотом сообщила аппарату:

– Вас слушают…

– Алло! Кто это? В чем дело? Где Ирина Александровна? – обеспокоенно надрывалась Наташка.

– Я тут! – обрадовано завопила я. – У Петра Василича!

– Это что, название ресторана?

– Нет. Это пятизвездочная фазенда! Господи, Наталья, с тобой все в порядке?

– Со мной всегда все в порядке. Тут вот молодые люди горят желанием за тобой заехать. Тебя такой сюрприз ждет! Слышишь меня? Алло! Алло! Ир?… Куда-то провалилась… Блиннн! Вот связь, а!

– Слышу, слышу, – устало ответила я, решив, что подруга не выдержала пыток. – Я сама подъеду. Дай трубку кому-нибудь из джентльменов…

Голос по телефону свидетельствовал об учтивости его обладателя. Небольшой акцент придавал ему светскость:

– Ирина Александровна, добрый день!

– Угу, – промычала я, мысленно посылая собеседника к чертям собачьим. – Вы находитесь там, куда планировали меня привезти с первого захода?

– В общем-то да.

– Я доберусь сама. Только скажите номер участка.

– Простите, это не кладбище. Доберетесь до конца основной дороги, повернете направо. Мартовская улица, дом двадцать два. Еще раз простите, вы на машине?

– Ну разумеется! И с личной охраной.

– Хорошо. Я встречу вас. Просьба позвонить, когда будете подъезжать…

– Тебе не идет это платье, – грустно констатировал Петр, глядя, как я яростно рою туфлями землю.

– Скажи уж, что просто пожалел! – накинулась я на него. – Лично мне все равно. Никого очаровывать не собираюсь. У меня муж и двое взрослых детей… совсем еще маленьких… В общем, так: ты довозишь меня до цели. Нет, лучше почти до цели. Я оставляю тебе мобильник и иду сдаваться. Если через час не появимся – я или Наташка, звони по всем номерам, указанным в записной книжке. Смотри сюда: нажмешь на эту кнопочку…

– Разберусь.

– У тебя есть навык обращения с мобильным телефоном? Неужели ты и вправду невостребованный академик?

– Я – бывший военный летчик. Закончил летное училище в Рязани.

– Хорошо.

– Чего ж хорошего? Комиссовали после ранения, теперь работы не найду.

– Я не в том смысле. Продолжаем разговор. Если все более-менее в порядке, перезвоню. Пароль, – я озабоченно оглянулась по сторонам, – Эйфелева башня!

Обсудив мелкие детали предстоящей поездки, мы выбрались наверх. На всякий случай я взяла с соучастника слово: он будет, по возможности, сдерживать укоренившуюся в силу профессии привычку взлетать с земли, едва колеса «лошади Пржевальского» ее коснутся, и, пожелав себе счастливого пути, обреченно уселась вторым номером.

Мы летели через поле, и ветер раздувал розовое облако моего наряда, норовя закинуть его мне и летчику на голову. Дважды Петр чуть не потерял меня по дороге. Не знала, за что хвататься! Пока решала, оказалось, что приехали. Небольшой перелесок следовало пройти пешком.

Не мешкая, сразу рванула вперед. Но, как выяснилось, не туда. Вздохнув, Петр велел следовать за ним. Ковыляя на каблуках по лесу и цепляясь воздушным платьем за все мыслимые и немыслимые сучки и ветки, проклинала день, в который муж подарил мне последний зонт.

К концу пути Петр пришел к выводу, что, выбравшись из лужи, я имела более солидный вид. Платье из розовых лоскутов, инкрустированное колючками, значительно проигрывало даже бежевой блузке с оторванным воротником. Во всяком случае, убедить бандитов в том, что меня в таком прикиде доставили на машине, будет трудно. Зато полностью оправдывало себя заявление: прибуду с личной охраной! Удачно измененный вид и фасон платьица навевал невольные мысли о целом партизанском отряде, с которым я вышла из леса. Сам отряд остался сидеть в засаде по всему периметру поселка.

Больше всего порадовало, что Мартовская улица почти примыкала к перелеску и была застроена людьми, не экономившими при этом денежные средства. Никто по ней не прохаживался, следовательно, поразить своим внешним видом я никого постороннего не могла.

Сообщать бандитам о своем прибытии не стала. Сраженные моей неотразимостью, охранники с готовностью пропустили меня на территорию участка и сразу же схватились проверять имеющееся у них оружие. Не иначе как решили, что в ближайшие минуты следует ждать нападения моего боевого арьергарда.

Детально рассматривать замысловатое строение, именуемое коттеджем, не стала – за последнее время мы с Наташкой подобного рода сооружений насмотрелись изрядно.

Обещанный подругой сюрприз поджидал меня прямо у чугунных с затейливым кованым рисунком ворот – сплошной ажур! На двух длинных джинсовых ногах сюрприз нетерпеливо носился взад-вперед от одного края ворот до другого, а с ним вместе бегало еще две пары ног мужского покроя.

Я притормозила в ожидании особого приглашения пройти в холодный подвал или куда там еще…

– Лебедева! Иринка! – раздался нетерпеливый возглас от верхушки джинсовых ног, заставивший меня интуитивно с этим согласиться и кивнуть в знак подтверждения.

Но то было секундное замешательство. Я тут же опомнилась и представилась по всей форме:

– Ефимова Ирина Александровна. Лебедева – девичья фамилия. Здравствуйте.

– Ну, здравствуй, здравствуй, милая, – прогудел тот же голос.

Я подняла глаза и с любопытством уставилась на высокого, интересного, смутно знакомого мужчину, за которого с удовольствием выдала бы замуж любую из своих незамужних подруг, если бы таковые у меня имелись.

– Не узнаешь? – В вопросе слышалась некая укоризна, замешенная на горечи.

Я сразу же почувствовала себя очень виноватой. Чувство жалости к этому выставочному образцу идеального супруга для подруг заставило забыть обо всех обуревавших меня опасениях за жизнь. Свою, а заодно и Наташкину.

– Мама дорогая! – тут же раздался позади мужчины ее незабываемый голос. – Ты удачно украла с лотка на оптовке платье, но ошиблась на четыре размера! Этикетку решила посмотреть потом – на бегу. И тебя ловили с собаками! А кто тебя-то обокрал с головы до?… Впрочем, туфли твои. Но в них ты спасалась от собак. Судя по всему, платье им не понравилось…

Мужчина на мой наряд не смотрел. Он почему-то с удовольствием таращился на мое лицо, как художник, старающийся подметить и оценить самую важную для него черточку.

Я окончательно растерялась, невольно отпустила глаза, мысленно торопя Наташку прийти на помощь. Но она, как назло, застряла у каменного столбика, к которому крепилась кованая калитка и, задрав очки на нос, упорно что-то разглядывала.

– В третьем классе ты частенько забывала забрать из школы портфель. Я с удовольствием бегал за ним.

«Да кто ж за ним только не бегал?» – подумала я, решившись перевести взгляд с асфальта на темно-синие кроссовки рассказчика.

– В шестом классе я предложил тебе дружбу, но ты ответила, что дружба не предлагается. Она завоевывается.

«Если бы предложение было единичным, непременно бы тебя вспомнила, дорогой школьный товарищ», – мысленно отвергла я и эту подсказку, узнавая, но упорно не желая его узнавать.

– Позднее я решился назначить тебе свидание и пригласил в кино. Вместо тебя пришло четыре человека. Два из них из нашего класса. И все с двумя билетами.

Я призадумалась. Крайне отрицательный поступок! Ребята тратили родительские, а может быть, и свои сэкономленные на школьных завтраках денежки. Чего только не наделаешь по глупости!

– В восьмом классе я письменно признался тебе в любви, но записка попала к нашей Лилии Ивановне, и она прямо на уроке русского языка устроила грамматический разбор ошибок.

– И объявила меня главной виновницей их происхождения! – Я оторвала взгляд от кроссовок и перевела его на Вовку Суворова. – Получалось так, что по моей вине ты отвлекался от основной задачи – учиться, учиться и учиться… Тебе повезло с родителями. Благодаря их положению имя автора осталось в тайне. И нас не обсуждали на педсовете. Впрочем, вскоре ты уехал с ними, кажется, в Исландию? – Страну назначения я перепутала намеренно.

– В Англию. А твоя семья получила новую квартиру, куда вы и переехали. Я же писал тебе по старому адресу. Письма возвращались, но я опять писал…

– С русским языком у тебя было не очень, однако английский ты знал в совершенстве. Именно поэтому продолжил обучение за границей?

– Отец считался диссидентом. Путь домой был заказан.

– Ну, здравствуй, Вовка Суворов! Давно вернулся?

– Очень давно. Ты уже вышла замуж, и твоему сыну было три года.

– У меня еще есть замечательная дочь.

– Я знаю. У меня тоже.

– Ты не представляешь, что сегодня со мной приключилось! – весело заявила отлепившаяся от калитки Наташка.

– Давайте пройдем в дом, – гостеприимно предложил мой бывший одноклассник, в чувствах к которому когда-то я долго не могла разобраться. Вплоть до появления на моем горизонте Димки. – Иринка! – Опять! Давненько меня так никто не называл… – Что за пакет у тебя в руках?

– А-а-а, этот! – небрежно ответила я. – Так… запасной костюм. У меня сегодня был трудный день со сменой имиджа… Осторожно! Я в нем из лужи выползла! – с опозданием вскрикнула я.

Вовка вспомнил, как таскал за мной мой портфель, и, решив, что история вполне может повториться, потянул за единственную ручку пакета. Она и повторилась – в четком соответствии с указаниями классиков – в виде фарса. Ручка оборвалась, и мой брючный костюмчик, покрашенный в луже, с готовностью выпал к Вовкиным ногам…

Парочка добрых молодцев, околачивающихся неподалеку, не растерялась. Один из них грудью шлепнулся на мой костюмчик, второй оттолкнул в сторону Вовку. Тот, не имея времени на раздумья, взял курс прямо на Наталью, так и не успевшую высказать слова соболезнования мне и моему загубленному наряду.

Подруга вякнула что-то неопределенное и попыталась увернуться. Но Вовке крайне необходима была дружеская поддержка. Интуитивно он решил получить ее от Наташки. На асфальт они рухнули вместе. Только Наташке повезло больше. Тяжестью своего тела она крепко припечатала Вовку сверху.

Я удивилась – одноклассник даже не вскрикнул. Молча лежал на асфальте, морщился и беспомощно смотрел на меня таким знакомым по юности взглядом.

– Убийцы! – вскрикнула я и кинулась поднимать сначала подругу, потом Суворова.

– Вы что, выпускники дурдома с красным дипломом?! – заорала Наташка, отряхиваясь от несуществующей грязи. Она была уделом Вовки. – Родной! – Подруга потормошила за плечо охранника, валявшегося на моей грязной одежде. – Отдай вещи по-хорошему. Их срочно в чистку надо. Видишь, Ирина Александровна в обносках стоит. Наверняка гуманитарная помощь от бомжей. Там блох много.

Охранник с ловкостью циркового акробата вскочил на ноги и виновато глянул на хозяина.

– Ничего, ребята, я не в обиде, – мужественно заявил тот, потирая разбитый локоть. – Иринка, ты по-прежнему невольный источник моих страданий. Но это радует! Все-таки надо пройти в дом…

Пожилая, подтянутая и предельно вежливая экономка – слово, вновь вошедшее в наш лексикон из дореволюционных времен и иностранной художественной литературы, – получив указание привести мой внешний вид и мой многострадальный костюмчик в порядок, с готовностью пригласила меня последовать за ней. Ее непоколебимое спокойствие дало легкий сбой только тогда, когда я попросила оставить этикетку от платья, подлежащего утилизации. Брови дамы взметнулись вверх, а уголки губ стремительно опустились книзу. Но не объяснять же ей, стоя под душем, причину этой странной, на посторонний взгляд, просьбы!

И тут я вспомнила про свой договор с летчиком! Кое-как накинув махровый халат, не выключив воду, я влетела в комнату, из нее в коридор и истерично потребовала себе телефон, моля Бога, чтобы сцена воспоминаний со всеми вытекающими из нее последствиями по протяженности не перевалила за час отведенного Петру времени. Буквально через пару секунд, собрав около себя небольшой коллектив, получила возможность воспользоваться любым из пяти протянутых мне мобильников. Взяла Наташкин. Именно тогда, когда она уже рассчитывала его убрать.

Петр Васильевич никак не давал сообщить ему радостную весть. Только пароль… Я и не думала, что он способен так ругаться! Цивилизованно, но достаточно обидно.

Объяснялось все просто: за время моего отсутствия он успел переговорить со всеми членами моей семьи, а напоследок еще и с шефом. Один за другим они методично атаковывали его звонками. Все дали твердое обещание отыскать его, стереть с лица земли, после чего обеспечить долгий отдых на нарах.

– Кто это? – поинтересовалась Наташка личностью абонента, слыша мои безуспешные попытки перевести разговор в нужное русло.

– Петр Василич. Бывший летчик и бомж в одном флаконе. Он меня спас и приодел, пожертвовав платьем, купленным в подарок жене. У него украли документы, и ему нужна работа, – успела я сообщить во время очередного ведра упреков.

– Скажи ему, что я помогу и с документами, и с работой. Пусть идет сюда, – предложил Вовка.

– Она его не переорет, – уверенно заявила Наталья и вырвала у меня мобильник. – Время – деньги! – гаркнула подруга в трубку. Очевидно, Петр Васильевич оглох, а может, просто удивился, куда это я пропала? Но, скорее всего, не нашел слов, чтобы возразить. Так или иначе он примолк. – Деньги на дороге не валяются, – продолжила Наташка. – Их надо зарабатывать. Работа вас ждет, не дождется. Возможность восстановить документы – тоже.

– Дай сюда! – вырвала я трубку. – Петр, все хорошо. Платье – в мусорном бачке, а этикетку я, как ты и просил, оставила.

– Зачем? – удивился он. – Зачем мне этикетка без платья? Я его поменять думал…

– Разреши-ка мне, – вмешался Вовка, вежливо, но настойчиво отбирая у меня мобильник. Минуты не прошло, как они обо всем договорились. – Если хочешь… – Он немного помедлил, обводя меня взглядом, от которого сразу захотелось вернуться в душ и выключить воду, а еще лучше – сесть на «лошадь Пржевальского» и ускакать на ней куда-нибудь далеко. А хотя бы и на работу! – Я могу предложить тебе пока переодеться в одежду своей жены.

– На четыре размера больше? – испуганно спросила я, понимая, впрочем, что торчать среди нормально одетых людей в банном халате с колпаком на голове не очень прилично.

Вовка грустно засмеялся. Но его довольно весело поддержали и Наташка, и экономка, и двое охранников.

– Время над тобой не властно, – отсмеявшись, заявил он.

– Ну почему же? – возразила я, пытаясь проглотить обиду на то, что оказалась в положении посмешища. – Я уже выросла. Даже мои дети давно перешагнули тот возраст, в котором мы были до твоего отъезда.

Суворов сразу посерьезнел, но все дело испортила Наташка, заметив, что выросли не только я и мои дети, но заодно объем и ассортимент порождаемых мной неприятностей. В отместку я потребовала возвращения именно моей одежды, сообщив, что спешу на работу. Это спровоцировало новый взрыв веселья.

– Может быть, обсудим, что все-таки послужило поводом для нашей странной встречи? – наконец-то я попала в точку. Веселье угасло. – Скажи, – обратилась я к Суворову, – тот парень… ну, который чуть не сбил меня машиной, он жив?

– Нет. Убит. – У Суворова заходили желваки на скулах. Говорил он медленно, как будто через силу. – Стреляли из остановившейся рядом машины как раз в тот момент, когда Михаил вышел, чтобы помочь тебе подняться.

– Помочь подняться? Мне показалось наоборот… За что же его так?

– Н-не знаю… Возможно, ошиблись. – Вовка задумался. – Вообще-то за рулем должен был сидеть я.

– Надо же! А почему тебя там не было? Ой, извини, пожалуйста, я не то хотела сказать… Очень хорошо, что тебя там не было. Нет, опять не то. Лучше бы там вообще никого не было… Значит, что получается? Стреляли непрофессионалы… Профессионалы должны хорошо знать личность того, кого собираются отправить в последний путь. А почему ты не сел за руль?

– Видишь ли, я намеревался ехать на запланированную встречу, но перед самым отъездом, как снег на голову, свалилось сообщение о проверке из налоговой… Перенести встречу было невозможно, и на нее отправился мой заместитель. На машине нашего водителя. В это утро мы с Михаилом оба были безлошадными. Как раз после встречи он рассчитывал забрать из ремонта свою машину и поехать по делам, а эту перегнали бы назад охранники.

– А зачем в таком случае ехала вторая машина? Все охранники в одной не поместились?

– Владелец второй машины ехал следом, потому что тоже хотел устранить какую-то неисправность… Давайте оставим пока этот разговор. Лидия Федоровна, – обратился он к экономке, – распорядитесь, пожалуйста, насчет обеда.

– Хорошо… Мне принести Ирине Александровне какое-нибудь платье вашей жены? Пока вещи вашей гостьи приводятся в надлежащий вид. Надеюсь, Майя Семеновна не будет возражать?

Вопросы были заданы так, как будто меня рядом не имелось. Так, тумба в банном халате! Ответа экономка ждала только от хозяина дома. Оно, конечно, и правильно. С одной стороны. А вот с другой…

– Зачем задавать глупые вопросы? – удивилась Наташка. – Конечно, несите. Не может же Ирина все время торчать в этом белом прикиде! Хотя он и гармонично сочетается с ее босыми ногами.

– Ирина все может, – отрезала я. – Подожду свой родной костюм. Полдня, как на подиуме – в чужих шмотках. Надоело. И просто обожаю ходить босиком. А если не вписываюсь в вашу приличную компанию… – Договорить мне не дали.

– Вы можете быть свободны, – последовало указание Суворова двум пропыленным охранникам. Те, ничего не сказав, тихо удалились.

В руках у только что появившегося Петра Васильевича затрезвонил мой телефон. Летчик положил его на стоявший у дивана столик и отступил назад. Я схватила трубку.

Звонил любимый муж. Димка еще не успел как следует обрадоваться, услышав мой голос, а я уже поняла, что его будет интересовать.

– Представляешь, мы с коллегой перепутали мобильники! Они у нас, как братья-близнецы. Долго рассказывать. Как у тебя дела?

– Ты где находишься? – последовал встречный вопрос мужа.

– На работе, – на мой взгляд, очень убедительно соврала я.

– Тогда где твой Максим Максимыч? Судя по его заверениям, у тебя «белая горячка». У нормальных людей эта болезнь на почве алкоголизма бывает, а тебе она даром досталась – подарок судьбы. А вообще-то кто из вас психически здоров, я и сам запутался.

– Я, конечно. Какой разговор?

– Твой шеф уверяет, что ты убила трех человек и собираешься сдаться только в том случае, если Наталья привезет тебе белый халат и тапочки.

– Димочка, ты поверил во всю эту белиберду? – деланно возмутилась я, мысленно посылая шефа в дальнюю загранкомандировку, не менее чем на три года. Пусть ему там будет лучше.

– Представь себе, поверил. Когда прозвонился к Наталье, а мне сообщили, что за ней приехали какие-то мужики и увезли ее к тебе. По твоей настоятельной просьбе.

– Но ведь без белого халата и тапочек! – ляпнула я, спохватилась и беспомощно уставилась на Наташку.

Наверное, мой взгляд в тот момент источал всемирную скорбь. Подруга сделала круглые глаза, подскочила ко мне, ловко выхватив телефон, и затрещала в трубку:

– Привет, Ефимов! Ты уже всех дорезал по плану сегодняшнего дня? Теперь до жены добрался? Стоит, бедная, белее своего халата… – С полминуты Наташка не могла до конца вымолвить ни одного слова. – Да послушай ты меня в конце концов! Можешь просто послушать?! – Подруга наконец взяла инициативу разговора в свои руки: – Какой, на фиг, белый халат? Откуда у нее белый халат? – сверкнула она на меня глазами. И я тут же выразила готовность его снять. Если бы не присутствие Суворова и Петра Васильевича… – Я привезла?! Да с чего бы это? Вот стоит она передо мной, заметь, в своем простом брючном костюме коричневого цвета… – Я одобрительно кивнула. – За полторы тысячи рублей… – Мне очень захотелось поправить Наташку. Костюм стоил дороже. Но разве можно ее в чем-то убедить, когда у нее на все свое личное мнение. – Дороже он не стоит, – оторвавшись от телефона, шепнула она мне и снова вернулась к разговору: – Дима, что ты цепляешься к словам? Что ты на нас какие-то халаты вешаешь?… Где, где… На работе. Да-да, на работе у твоей жены… У меня завотделением замуж выходит. Ирина обещала сформировать рыбный заказ. Здесь же все дешевле. А я, как всегда, решила помочь. Ты ж меня знаешь. Попросила наших сотрудников подвезти, они и подвезли… Звони немедленно Максу и грози увольнением – ему или себе, не важно. Скажи, семейная жизнь рушится! – прошипела она мне, но тут же дала отмашку: – Ладно, я сама… Дмитрий Николаич, не говорите ерунды! Да мало ли – что моя заведующая замужем! Это вас с Иркой рутина заела. А человек уже за десять лет замужества пятый раз подряд разводится с мужем, чтобы снова бракосочетаться и сыграть с ним свадьбу. Хочется им новизны отношений. Хобби бывают разные… Так вот: я не вижу здесь никакого Максима Максимыча. – Наташка широко повела левой рукой в сторону, как бы призывая Димку убедиться в правдивости ее слов. – А городской телефон твоей жены унесли ремонтировать. Через пару часов вернут. Ирка им паука прибила. В беспомощном состоянии была. Ты же знаешь ее реакцию на пауков!.. Кого-кого убила?… Трех человек? Да ты что, Ефимов? Да как у тебя с головой-то, если ты такой бред несешь? Я тебе официально заявляю, рядом нет никаких трупов, кроме трупа паука! Приезжай сам посмотри. Или лучше я его тебе домой привезу… Как кого? Труп, конечно… Нет, это ты меня путаешь!.. Да мало ли что Макс сморозил! У него сегодня первое апреля и тридцать второй день месяца. Единственное, что могу предположить, Максим Максимыч что-то не так понял. Он звонил сюда Ирине на мобильник предупредить, что задерживается. Ругался, почему городской не отвечает. Ирина ему объяснила, что разбила аппарат о голову паука. Слушай! Может, он убийство паука за убийство трех человек принял? Ты попробуй ему сам перезвонить. – И она отключилась. Не сходя с места и что-то бормоча себе под нос, подруга прозвонилась Максу. Разговор был очень коротким. Что-то про очаровательную девушку, которую он привозил к ней для консультации с кардиологом. И внезапно возникшее душевное волнение, а также чувство вины перед женой Макса, уже несколько поутратившей былое очарование. Дальше была просьба, облеченная в форму приказа: переключить городской телефон на секретаршу, обязав ее сообщить доктору Ефимову Дмитрию Николаевичу в случае его звонка, что шефа пока нет на работе, а с Ириной Александровной связь только по мобильному телефону. Стационарный временно вышел из строя. – Смерть Ефимовой тебе не выгодна! – в заключение рявкнула Максу Наталья. – На сегодня уже хватит трупов. Подождем до завтра. – Очевидно, шеф не спорил. Перед тем как отключиться, Наташка удовлетворенно улыбнулась. – Я что-то не поняла, – не меняя выражения лица, обернулась она ко мне, – ты что, действительно убила трех человек? – Улыбка приняла несколько глуповатый оттенок. Адекватно отреагировать на ее вопрос я не успела. Мобильник по-прежнему находился у нее в руках, и она машинально ответила на звонок моей дочери: – Ленусик, это я, но твоя мама жива, здорова и, как всегда, не в своем уме. Папа, кстати, тоже… Раньше ты просто ошиблась номером… Сейчас? Сейчас она на рабочем месте. Могу передать ей трубку. Только ей надо переодеться… Я сказала переодеться? Не помню такого… Я? Тоже на работе. Отпуск, к сожалению, кончился. И больных, как назло, куча. Передаю трубку маме…

Я отдернула руки от выстиранного и выглаженного костюма, который держала на вешалке Лидия Федоровна и торопливо схватила мобильник:

– Алена, я слушаю, зайчик… – Дочь терпеливо пыталась получить ответ на один-единственный вопрос: что у нас опять случилось? – Когда? – испугалась я. – С утра или именно сейчас? – Договорились до того, что у нас никогда ничего не случается. «Все хорошо, прекрасная маркиза!» Я едва успела попросить Аленку перезвонить Славке, как кончилась зарядка. А заодно, наверное, и деньги на счете. Некстати вспомнились розовые лохмотья подарочного платья, приобретенного Петром для жены и сыгравшего в мусорный бачок. – Оно мне сразу не понравилось, – пробормотала я вслух, после чего в холле повисла напряженная тишина. Сейчас из уст экономки была бы весьма уместна торжественная фраза: «Кушать подано!»

Вместо этого прозвучало:

– Ир, так кого и за что ты убила? Помимо паука. И чем? – Наташку одолевало любопытство.

Я глубоко вздохнула, обреченно махнула рукой и, не отвечая, отправилась переодеваться.

Мне даже успели пришить воротничок блузки. Только костюм был еще чуть-чуть влажным.

Пока я приводила себя в порядок, Наташка не умолкала. Лично для нее вся эта история выглядела, как интересное приключение. Позвонил некий мужчина и искренне удивился ее присутствию на рабочем месте. Шутя поинтересовался, есть ли у нее знакомая с внешностью… Ну не будем на этом останавливаться. По описанию подруга меня сразу узнала, назвала по имени и слегка испугалась. Но испуг прошел, как только прояснилась ситуация. Оказывается, я находилась в удивительном месте, на даче у влиятельного бизнесмена Суворова Владимира Сергеевича, и горела желанием немедленно видеть рядом с собой свою подругу. Бизнесмен очень нуждался в нашей помощи. А в помощи Наташка не отказывала никому и никогда. Запросто могла ее, в случае чего, и навязать. Имеется в виду тот случай, когда человек просто не подозревает, что помощь ему уже необходима. Позвонив мне на мобильный, столкнулась с тем, что я временно не доступна. Обругала меня и отключила свой сотовый, учитывая, что сотруднице Полинке не понравится ее преждевременный уход с работы. Коллега вполне могла разорить Наталью бесконечными звонками с рабочего телефона по специально надуманным поводам. Что касается меня, то подруга решила: я занята – гуляю с Суворовым В.С. по его лесопарку в окружении гончих псов и охранников.

Не так давно Димкин знакомый втайне от него самого попросил меня помочь его другу выяснить странные обстоятельства, при которых из спальни жены пропала дорогая, ручной работы, шкатулка с еще более дорогими побрякушками. Так сказать, не выезжая на дом, логически осмыслить ситуацию. Наташка решила, что Суворов В.С. и есть тот самый друг. И вызов на дом все-таки потребовался. Наташка не знала – я забыла с ней поделиться радостной новостью – шкатулка и без всяких логических построений нашлась. Причем на видном месте. Шестилетняя дочь вышеозначенного друга, решив последовать совету взрослых и навести порядок в своем хозяйстве, вытряхнула мамочкины драгоценности в напольную вазу, сложила в опустошенную шкатулку фломастеры, ручки и карандаши, ранее валявшиеся по всему дому, и водрузила шкатулку на пианино. Она удачно заполнила свободное пространство, оставшееся после только что разбитой фарфоровой статуэтки – дама в розовом кружевном платье, забавной шляпке и с козленком у ног. Статуэтка была старинной работы, давно примелькалась – так что на нее никто из домочадцев не обращал внимания.

Сначала нашлись драгоценности. Напольную вазу уронил кот, несшийся, не разбирая дороги из комнаты, где сладко спал в кресле. Поводом для гонки спросонья послужил звук неожиданно включенного пылесоса. Вместе с вазой была сбита с ног бабушка. Но даже это не остановило обезумевшего кота. Успокоился он только на соседской лоджии, да и то всего на пару секунд. Бедняге пришлось мгновенно развернуться и под дикие вопли соседки, принимавшей на лоджии солнечные ванны, понестись обратно. Загоравшая женщина собиралась поделиться с коллегами по работе приятными впечатлениями от вымышленной поездки к берегу Средиземного моря. Для большей убедительности рассказа нужен был и больший по интенсивности загар. Разомлевшей на раскладушке от жары даме кот, сами понимаете, свалился как снег на голову. А снег для Средиземноморья, тем более в эту пору – нонсенс! Полная неожиданность.

Испуганный всей этой средиземноморской галиматьей, кот ураганом пронесся в обратную сторону, опять уронил бабушку (вазу еще поднять не успели – действовали по старшинству и истинной ценности приоритетов), кувырнулся сам и плашмя проехался по верхней крышке пианино, сметая пыль и прочие предметы, служившие украшением музыкального инструмента. Шкатулка была обнаружена на полу, драгоценности нашлись в вазе под бабушкой, а измученный кот в конце концов оказался под кроватью…

Встретили Наталью приветливо. Появившийся чуть позднее Суворов представился по всем правилам и сообщил, что испытывает настоятельную потребность познакомиться со мной. Наталья, решив, что, возможно, не все правильно поняла из рассказа вежливых молодых людей, порадовалась, что обскакала меня по части скорости прибытия на место. Однако удивилась: какова же должна быть стоимость украденных драгоценностей, чтобы столь обеспеченный человек почувствовал существенную брешь в своем состоянии? Не долго думая, вытащила небольшой снимок, где мы были сфотографированы вместе с моей Аленкой и ее Лешиком на теплоходе, и протянула Суворову. При этом строго поинтересовалась, хорошо ли он знает свою экономку.

«Лидия Федоровна – родственница моей жены, – спокойно пояснил Суворов, принимая фотографию. – Ирина?!»

Сказано было это не так громко, но Наташка все-таки подскочила в кресле: «А вы ее знали под другим именем? Но у нее нет подпольных кличек. Я ведь сразу напомнила вашим ребятам, что зовут ее Ириной, они должны были предупредить».

Подруга подошла к Суворову, попыталась взглянуть на снимок другими глазами, но ничего предосудительного не заметила. Попробовала забрать фото, но хозяин дома его не отдавал. Только тут до подруги дошло, что этот человек мог знать меня раньше… Раскололся он сразу, вызвав у Натальи слезы умиления – первая любовь. Как правило, бывает несчастливой. Вот как у нее к мороженому. Дальнейшее я уже знала…

Мой рассказ отличался некоторой сумбурностью. Постоянно мешали глаза Суворова, отвлекавшие меня на мысли о Димке. Я прерывалась и в душе начинала клятвенно заверять мужа в искренности и неизменности моих чувств к нему. После чего плавно переходила к пожеланиям супругу здоровья, счастья и успехов в работе. На этом себя одергивала и вновь возвращалась к рассказу, пока не замечала… Ну а дальше – смотрите выше.

Так или иначе, но доклад был завершен. Перешли к вопросам. Выделили главный – помню ли я личность хоть кого-нибудь из убийц? Вынуждена была признаться, что помню только марку и цвет машины, в которой они ехали – вишневая «девятка». Наталья с Петром увлеченно стали разбирать рассказанную мной историю по косточкам.

Наконец-то Вовка отвел от меня взгляд и задумался, сосредоточенно изучая рисунок ковра. Я этим тут же воспользовалась для экспресс-анализа его личности и наших с ним отношений. Конечно, он – как бы сказать так, чтобы не очень обидно? – возмужал. С годами импозантнее стала его сдержанность, которой Суворов всегда отличался. Раньше я думала, что за ней прячется неуверенность. И только от души начала его жалеть – первая стадия зарождения любви, как он уехал. Казалось – исчез навсегда из моей судьбы… Вовка, конечно, в жизни не очень счастлив. Раз человек имел несчастье влюбиться, как он может быть счастлив без объекта своей любви? Тем более что объект не выскочила за него замуж и, значит, совместным с ним проживанием не отравила его существования и не заставила глубоко разочароваться в прежних чувствах. Да, лучше оставаться идеалом. Приятно, что хоть кто-то считает тебя совершенством. Это как-то придает уверенности…

Я перехватила мягкий Вовкин взгляд, отметив про себя, что, видимо, выгляжу значительно интереснее коврового узора, и моментально спросила:

– А что с теми двумя ребятами?… Ну, которые остались на обочине? Один – в машине, второй… второй на машине, но под сенью березы? Я приняла их за бандитов.

Вовка усмехнулся.

– У первого сильный ушиб ребер. Второй был кандидатом технических наук. Работал над докторской диссертацией.

– Почему был? – дрожащим голосом спросила я и зажмурила глаза. Как будто они могли слышать.

– Потому что сейчас он в больнице с сотрясением мозга. Неизвестно, останется ли в нем хоть что-то от кандидата наук. Что уж тут говорить о докторской…

– Его надо к моему мужу в больницу, – торопливо залепетала я. – У них там…

– Он в прекрасной больнице, в руках прекрасных специалистов. Надеемся, все обойдется.

– Господи! Больше никогда! Никогда в жизни не возьму в руки зонт! Пусть хоть дождем смоет! – поклялась я. – Так и поплыву без паруса в сточный колодец. Ну что бы им сразу все объяснить по-хорошему! Хотя в той ситуации… Владимир… – Брови у него взметнулись вверх, губы иронически искривились. – Ну как хочешь! Желаешь ходить в Вовках, кто бы возражал! У тебя враги есть?

– Скажем так, есть недруги. Врагов у меня нет.

– Странно… У тебя большой бизнес?

– Основная фирма в Англии. Там же несколько небольших промышленных предприятий. Одно здесь…

– Свой банк?

– Пока нет.

– Не важно. Все равно, с чего ты решил, что до сих пор не нажил врагов? Да ты их наживал вместе с состоянием.

– Иринка, у меня нет врагов, а тем более – желающих непременно избавиться от меня радикальным способом. Хочешь съездить в Англию?

– Вот мы и определили одного врага: язык твой – враг твой. Болтаешь, не согласовываясь с разумом. А где твоя жена? И дочь? Ты, кажется, поминал, что у тебя есть дочь? – Честно говоря, про семью я не зря ляпнула. А не будет приглашать всяких посторонних женщин в Англию.

Вовка помрачнел.

– Моя жена и дочь? – зачем-то переспросил он. – Дочь учится в Англии, жена, – Суворов взглянул на часы, – в принципе, тоже должна долететь. Мы с ней не успели проститься. Не знаю, во сколько улетел самолет. Ее отвозил водитель на моей машине. Ее собственная отказалась заводиться. Во всяком случае, на работу сегодня я сам добирался с помощью соседа… Ладно! – резко оборвал он разговор и встал. – Давайте обедать!

– Запросто! – заявила Наташка, поднимаясь следом.

За ней выкарабкалась из кресла и я. Петр вообще не садился. Так и стоял у двери, вытянув руки по швам, отсвечиваясь полной неуверенностью в хоть какой-то значимости своей персоны.

– Мне нужен хороший технарь-практик, – весело заявил ему Вовка. – Мы позже обсудим детали. Думаю, тысяча долларов в месяц для начала тебя устроит?

Вот теперь-то, когда все уже встали, летчик и уселся. Хорошо, не мимо дивана.

То, что он пытался сказать, не подлежало переводу ни на один человеческий язык:

– Я… вы… ох… не… ду… мать честная!

– Ну вот и договорились, – спокойно сказал Суворов, пряча усмешку. – Лидия Федоровна, – обратился он к неизвестно откуда появившейся экономке, – займитесь, пожалуйста, обустройством Петра…

– Василича, – услужливо подсказала я.

Суворов в знак признательности за подсказку кивнул мне и продолжил:

– И не забудьте его накормить. Он пока будет жить у нас. Вместе с семьей, которую перевезет чуть позже. – И, развернувшись к Петру, добавил: – А ты, летчик, устраивайся со всеми удобствами. Потом зайдешь к ребятам, расскажешь, каким образом пропали документы. О дальнейшем переговорим позднее.

Направляясь следом за экономкой, летчик еще плохо соображал. На мое «счастливо оставаться» он ответил точно такими же словами.

На выходе Лидия Федоровна оглянулась, и я с удивлением подумала: «Как в ней помещается столько ненависти? Больная, что ли?» Накрашенные тонкие губы изогнулись, и я четко уловила их движение: она неслышно обозвала меня гадиной. И хотя, кроме меня, этого никто не заметил, сразу исчезла короткая радость за Петра Васильевича. На душе стало так мерзко, будто в нее подкинули дохлого паука. Я невольно притормозила, не в силах поверить собственным глазам. За что же ей меня так ненавидеть? Но Лидия Федоровна мгновенно сменила маску ненависти на гримасу добродушия и покинула холл, закрыв дверь за Петром Васильевичем. А я, хлопая ресницами, нелепо торчала у кресла, глядя им вслед.

Что именно было за обедом – помню совсем плохо. На вопросы отвечала невпопад. Кажется, пыталась есть вилкой супчик. От вина решительно отказалась. Тем не менее, по воспоминаниям Наташки, дав добро только на кофе без сахара, положила в бокал с вином два кусочка и, размешав содержимое лезвием ножа, морщась и явно страдая, выпила…

Ничего не поделаешь. Сначала находилась в прострации от расстройства, а затем в голове возникла огромная куча вопросов, и я не знала, как получить на них ответ. Было не до обеда. Не хотелось обижать Суворова, но мне кое-что не нравилось…

Я уже почти собралась с духом, чтобы спросить, какие отношения связывали его с Михаилом, да опрометчиво взглянула на чашечку кофе, стоявшую перед носом. Она породила смутные и нехорошие вкусовые ощущения. Именно поэтому, обращаясь к ней, заявила:

– От второй чашки увольте. Кофе у вас отвратительный!

– Этот – из другой емкости, – без тени улыбки выдал Суворов, и я недоверчиво взглянула на Наташку. Она негодующе фыркнула.

Проверить качество кофе мне не пришлось. Вовку срочно выманили в другую комнату, а Наталья с места в карьер принялась читать мне нотации. И, хотя они сразу же встали мне поперек горла, запивать их жуткой бурдой все равно не хотелось. Заявив, что мое поведение за обедом напомнило ей печальное и трудное прошлое, в котором все мы произошли от обезьян, Наталья потребовала немедленного окончания встречи школьных друзей. Потом залпом выдала длинный перечень достоинств моего мужа, перед которыми меркла личность господина Вовки Суворова. Некоторые из них, подозреваю, она открыла всего лишь пару минут назад. Если бы Димка лично слышал из ее уст эту хвалебную песнь песней! До этого момента считалось, что именно я осчастливила Дмитрия Николаевича, выйдя за него замуж. Что ж, все мы ошибаемся. Очевидно за то время, что я вела мысленные переговоры сама с собой, у Натальи с Суворовым возникли кое-какие разногласия.

Только было решилась спросить, какая муха укусила подругу, – вернулся Суворов. Выглядел он так, будто проглотил аршин.

– Спасибо! Все было очень вкусно. Нам пора, – заторопилась Наталья, вскакивая с места. – Ира тебе тоже очень благодарна за встречу, Володя. – Видя, что я не тороплюсь последовать ее примеру, подруга со словами «Я тебе помогу!» железной хваткой выдернула меня из кресла. – Какие, однако, сюрпризы устраивает судьба! Для того чтобы мне с тобой познакомиться, Владимир, ей всего-навсего потребовалось слегка придавить, потом чуть не придушить Ирку руками твоего партнера, а в довершении отправить его в одиночестве к праотцам. Слушайте, мне кажется, эта встреча не к добру. Мой совет, нам не стоит больше встречаться. Кроме как на кладбище… Если, конечно, наше присутствие на похоронах Михаила очень необходимо.

С Суворовым определенно происходило что-то непонятное. Он в упор смотрел на Наташку, но, кажется, ее не видел. Она примолкла и осторожно, на цыпочках сдвинулась в сторону, увлекая за собой и меня.

Суворов направления взгляда не переменил. Вперившись отсутствующими глазами в то место, где только что был Наташкин лоб, он так же в упор, но без всякого выражения смотрел в свободное безвоздушное пространство за окном.

– Зря я предложила встретиться на кладбище, – шепнула Наташка. – Мы не знаем этого погибшего Михаила, и не стоит, пожалуй, приходить на похороны. Сходим в церковь, попросишь у него прощения за случайную сопричастность к его смерти… Конечно, не будь тебя с твоим безумным фетишизмом, Михаил бы на пару минут дольше прожил… Нет, обязательно помолимся за упокой его души.

– Вас проводить? – послышался от двери вежливый голос экономки. Таким тоном уместнее было бы сказать: «выпроводить».

– Что-то случилось? – спросила я, мысленно переступая через неприязнь, источаемую Лидией Федоровной.

– Если Владимир Сергеич сочтет нужным, он ответит на ваш вопрос. – Лидия Федоровна мстительно улыбнулась.

– Владимир Сергеич занят, – сухо сказала я. – Когда он отомрет, не сочтите за труд передать ему, что свяжусь с ним при первой же возможности.

Брызнуть ядовитой слюной она не успела. Суворов отмер, мгновенно вник в ситуацию и отправил экономку прочь.

– Я тебе позвоню, – целуя меня в щеку, торопливо произнес он. – Вас отвезут, куда скажете. К сожалению, сам не смогу. За Петра не волнуйся.

Нас действительно довез до дома не очень разговорчивый охранник с приятным акцентом в голосе. Впрочем, мы были так заняты препирательствами в части оценки событий дня, что его участие в разговоре было излишним.

Глава вторая

О том, как Моцарта отравили сыром «Хохланд»

Владимир не позвонил. Через два дня Суворова Владимира Сергеевича обвинили в убийстве собственной жены Суворовой Майи Семеновны и партнера по бизнесу Михаила Вениаминовича Милашкина.

Вечером в пятницу мы с Наташкой сидели на открытой части маленького кафе, поджидая Петра Васильевича и теряясь в догадках по поводу его краткого телефонного сообщения о случившемся.

Новость никак не укладывались в голове. Суворов Вовка – убийца! Его доброе лицо с застенчивой улыбкой так и стояло перед глазами. Только было оно лицом однокашника. Почему-то вспоминался прежний, а не нынешний Вовка. Вернее, Владимир Сергеевич. Вот отдельные фрагменты лица последнего помнила, но воедино они у меня никак не склеивались. Решила до поры до времени никаких выводов не делать.

Бывший летчик сильно запаздывал.

– Погода нелетная, – пояснила я, вглядываясь в небо, подтверждавшее прогноз погоды на завтрашний день уже сегодня.

Машинально проверила сумку – зонта не было. Может, и к лучшему. За последние дни старательно пыталась убрать зонт с глаз долой, наивно рассчитывая, что вместе с ним уберутся и тревожные воспоминания, но Димка с маниакальным упорством вытаскивал его из всех потайных мест, включая морозильную камеру.

Вот как зонт попал туда, разрази меня гром, не понимаю! Может, вместе с фаршем?… Надо бы морозилку разморозить. Вдруг обнаружится и маленький безмен – потерянный брелок для ключей? Полезный подарок Натальи.

Вчера вечером, воодушевленный новым поводом для нравоучений, муж красноречиво рассказывал о страшных последствиях, которые поджидают всех безалаберных индивидуумов на жизненном пути. В конце проповеди напомнил об истинном назначении зонта и в очередной раз торжественно водрузил его на самое видное место вешалки, где он весь вечер мозолил мне глаза, заставляя вновь и вновь возвращаться к ситуации с убийством Михаила. Там я свой многострадальный зонт утречком и забыла…

Утро, надо сказать, вообще выдалось напряженное. Едва мы подошли к «Ниве», как из подсобного помещения, куда сваливается мусор из мусоропровода, показалась дворничиха Татьяна с пустым ведром и, приветственно помахав им, крикнула, звонили ли нам покупатели на нашу машину?

Димка, сиюминутно выражавший мне свое возмущение тем, что вечно копаюсь, часов не наблюдая, а в результате приходится торчать в пробках на Варшавке, сразу умолк, вздернул брови по максимуму и уронил приготовленные ключи от машины на асфальт.

– Не понял? – заявил он, поднимая ключи и распрямляясь. Брови у него опустились вниз, но почти сошлись на переносице.

– Я говорю, звонили вам вчера вечером покупатели, желающие купить вашу машину по объявлению? – не замечая гимнастики Димкиных бровей и приветливо поигрывая пустым ведром, спросила Татьяна.

– А-а-а… мы ее продаем? – внесла и я свою лепту в попытку прояснить ситуацию. В принципе Димка время от времени поругивает и пугает «Ниву» тем, что, того и гляди, сменит ее на иномарку. Но к этому все давно привыкли. Даже сама «Нива» не воспринимает его угрозы всерьез.

– Это еще по какому такому объявлению? – возмутился муж и с подозрением посмотрел на меня. Я стойко перенесла его суровый испытующий взгляд и схватилась за ручку передней дверцы, давая понять, что даже в мыслях не держу расставаться с нашим сокровищем. – Мы не собираемся продавать машину, – буркнул Димка. – И не собирались. А ты случайно не запомнила, что за типы ей интересовались?

– Как же не запомнила? Запомнила. Обыкновенные люди… Баба в темных очках и мужчина, такой интеллигентный… – Голос Татьяны постепенно терял уверенность. – Не очень молодой и в кепочке. Не очень русский. Фамилию вашу назвал… Говорит, Ефимовы, мол, из этого подъезда машину продают по объявлению, не хочется людей отрывать, может, вы ее покажете? Меня, мол, пока только внешний вид интересует. Если устроит, тогда хозяину и позвоню. Ну я и показала… Они обежали ее и остались довольны. Я думала… Ой! – Ведро выпало из рук дворничихи. – Может, они ее заминировали?!

– Не говори ерунды! – вскипел Димка. – Угнать хотели нашу «Ниву», вот и все! Сегодня же отгоню ее на стоянку.

Настроение у него было испорчено окончательно. Под гневное бурчание мужа мы плавно тронулись с места, а на повороте к Варшавскому шоссе из придорожных подстриженных кустов почти под колеса нашей машины неожиданно вывалилась женщина.

В принципе из этого места вываливаются многие. Здесь как раз обрывается звериная тропа, протоптанная жильцами нашего дома в целях сокращения пути до автобусной остановки. Не используется она только в сезон дождей, поскольку заплывает грязью.

Я сразу поняла, что испытал Михаил Милашкин перед смертью. По своей глупости, мне довелось испортить ему последние минуты жизни…

Испуганная не меньше нас, женщина, издавая тихие стоны, делала тщетные попытки подняться. Судя по всему, у нее были проблемы с ногами.

Я попыталась внести посильную помощь, но Димка, рявкнув на меня, велел не мешаться и открыть заднюю дверь. Протянув мне туфли пострадавшей, он принялся осторожно выявлять повреждения.

Будучи не в силах смотреть на процесс обследования, я уставилась на туфли, отмечая, что они просто великолепны, и одновременно мысленно моля Бога, чтобы все обошлось только синяками.

Женщина, волнуясь, оправдывалась, что плохо видит. Перед выходом закапала назначенный окулистом альбуцид…

Наверное, Бог меня услышал и пожалел. А скорее всего, пожалел пострадавшую.

– Кажется, все в порядке! Отделались легкими ушибами, – сделал заключение муж. – Но я советую вам прокатиться со мной до больницы. На всякий случай мы сделаем рентген.

Женщина рассыпалась в извинениях и благодарностях. На Димку высыпался ворох комплиментов, от которых он сразу же пришел в благодушное настроение.

А у меня оно вообще пропало. Создалось впечатление, что, если бы не туфли пострадавшей, меня могли бы и забыть.

– Мы опаздываем! – нетерпеливо напомнил мне муж и, отняв туфли, не очень ласково подтолкнул меня к передней двери.

Тут же решила, что палец о палец не ударю, чтобы поинтересоваться дальнейшим состоянием дамы. Уже сидя в машине, я попыталась оценить привлекательность пострадавшей, но узрела только цвет костюма (зеленый) и волос (темные, наверняка крашеные).

Женщина нагнулась, пытаясь натянуть туфли. Очевидно, ей было больно. Она слегка постанывала. Я невольно сморщилась от сочувствия и перестала злиться…

Утренние неприятности плавно перетекли в дневные, когда в моем кабинете раздался звонок Петра Васильевича… В результате мы с Наташкой в полном одурении прикатили на встречу с ним в это дурацкое кафе под дурацким названием «Посиделки». Договорились встретиться на открытой площадке кафе, время шло, а летчика все не было. У природы, как известно, нет плохой погоды, и она ощутимо и безнаказанно портилась в свое удовольствие…

Очередной резкий порыв ветра заставил нас вскочить и кинуться к входу внутрь кафе. Уже на бегу я немного притормозила и, развернувшись, оглядела обозримое пространство в последний раз. Петра не было. По открытой площадке кафе носились гарсоны и гарсонки, сворачивая гостеприимные летние пенаты. Дождь еще не начался, но, судя по всему, особо не задержится. И не иначе как в форме ливня.

Громовой раскат заставил меня вздрогнуть. Невольно мелькнула мысль, что даже ситуация с погодой повторяется. Как бы не было очередной неприятности от судьбы…

– Ну что ты застряла? – нетерпеливо потянула меня за рукав Наталья.

Я строптиво взметнула рукой вверх, намереваясь освободиться и от хватки подруги, и от появившегося нехорошего предчувствия. Только потом поняла, что фактически перегородила вход и выход из кафе. Но спиной-то этого не видно. Потому и осталось непонятым намерение Наташки освободить от меня проход.

Какой-то длиннющий тип, пытавшийся просочиться в дверной проем на улицу, не удержал банку пива, нечаянно выбитую мной из его слабых, на мой взгляд, рук. Банка взметнулась вверх. Мы втроем проследили за ее полетом и, машинально вцепившись друг в друга, слегка отпрянули в сторону, чтобы не обеспечить себе прямое попадание в лоб. Или по другим частям тела.

Банка глухо шлепнулась вниз. Непонятно на что – выяснять было некогда, поскольку она продырявилась и мигом обдала нас троих пивным фонтаном.

– Блин! Святой источник! – взвизгнула Наташка, шарахаясь внутрь кафе, но забыв отцепиться от меня и высокорослой жерди.

Так мы и ввалились втроем в одной связке прямо к первому ближайшему столику. К сожалению, он был занят…

– Понимаете, такая досадная оплошность, – под аккомпанемент бьющейся посуды бормотала подруга, отплевываясь и одновременно пытаясь выбраться с коленей плотного краснорожего бугая.

В это время я под столом старалась вытащить свою босоножку, зарулившую за противоположный по диагонали угол, от растерянности не сообразив, что проще обойти этот стол и поднять ее с пола.

Куда закатился третий член нашей триады, мне было не интересно. Как выяснилось позднее, он, раскинув длинные руки в стороны, лежал поперек стола, придавленный сверху пудовым кулаком краснорожего. На противоположном конце этого стола сидела подруга краснорожего – стройное голубоглазое чудо женского пола в костюме небесного цвета – и с вытаращенными глазами молча изучала картинки экзотической жизни в Майами на рубашке поверженной «коломенской версты».

– Мы случайно выбили из рук молодого человека банку пива… – продолжила объяснения барахтающаяся Наташка.

Я как раз почти ухватила босоножку за ремешок, но тут бугая дернуло вскочить вместе с Наташкой с места, при этом он нечаянно пнул мою босоножку. Она резво полетела дальше к чьим-то совершенно не знакомым ногам в серых брюках, обутым в изящные черные туфельки – подобные я с удовольствием купила бы себе. Точно такие же сегодня утром держала в руках. Только вид у них был похуже. Я быстренько выползла из-под стола и, не утруждая себя подъемом, на коленках заспешила к ним.

– Ты че, дохляк, баб за пиво колбасить! – донесся до меня рев разъяренного быка.

Мне, правда, разъяренных быков видеть не приходилось, но думаю, что реветь они должны так же. Этот рев отвлек меня от моего продвижения к цели, я оглянулась. Похоже, бугай решил сделать из худосочного парня инвалида. Наташку за ненадобностью отшвырнул в сторону, и она скромно валялась у двери, напрочь забыв все, что собиралась сказать. Ухватив несчастного одной рукой за рубашку с физиономиями счастливых аборигенов Майами, второй – за пояс брюк и легко оторвав парня от стола, краснорожий детина выкинул его из кафе прямо под начавшийся ливень.

Я быстро подхватила босоножку, машинально отметив, что серые брюки вместе с туфлями куда-то пропали, и поспешила на помощь к подруге.

– Не перевелись еще настоящие мужики на свете, – морщась и потирая ушибленную ногу, простонала та. – Жаль только, что их умом обделили…

К нам подошел гарсон. Он вежливо извинился за инцидент, имевший место быть именно в их кафе. С теми же словами извинения гарсон принялся устранять легкий бардак на столе у краснорожего. В считанные минуты стол сменил макияж.

– Че было приставать к этому ботанику с пивом? – нравоучительно заметил бугай. – Надо уметь разбираться в людях. Банка пива у него ползарплаты отняла. Разве ж он в состоянии угостить девочек?

На всякий случай я оглянулась. Других «девочек» рядом не было.

– Не расстанусь с комсомолом, буду вечно молодой, – все еще морщась, объявила Наташка. Да кто бы возражал!

– Присаживайтесь! – Приглашение звучало так, будто звали не куда-нибудь, а на скамью подсудимых. – Э-э-э! Шампанского девочкам!

Шустрый гарсон кивком дал понять, что команда принята к исполнению.

Я встрепенулась и постаралась объяснить, насколько ошибочным было мнение бугая о ситуации в целом.

Его спутница хлопала накрашенными ресницами и тупо смотрела на нас с Наташкой в упор. Точно так же, как чуть ранее на райскую жизнь в Майами.

– Да брось ты оправдываться! – перебил меня бугай. – Видел, как этот козел закинул вас внутрь…

Отвлек телефонный звонок. Бывший летчик коротко пояснил, что место встречи меняется. Нам необходимо с самым беззаботным видом покинуть кафе, дав понять немногочисленным посетителям, что зашли мы в это заведение случайно.

Беззаботного вида не получилось. На столе уже стояла бутылка шампанского, а красная рожа бугая светилась барским радушием, грозящим вот-вот обернуться вспышкой необузданного гнева.

Я невольно смерила расстояние до двери, сомневаясь, смогу ли одолеть его в три прыжка, прежде чем меня окатит душ пенистого напитка. Который, кстати, терпеть не могу. Может, он хоть пиво смоет. Его я тоже не уважаю…

И тут подруге пришла в голову гениальная мысль. Просто удивительно, как она миновала меня.

– Большое спасибо, мы только на минутку в туалет. Голову надо помыть, и вообще, – приветливо улыбающаяся Наташка сделала витиеватый жест кистью руки, – следует привести себя в относительный порядок. – Бугай вопросительно смотрел на нее, не понимая, о чем идет речь. – Пиво смоем, понятно?! – гаркнула ему подруга и потащила меня куда-то в сторону.

Немного поплутав по подсобным помещениям и выслушав пару не очень добрых попутных слов от посудомоек и грузчиков, мы в конце концов попали в добрые руки проснувшегося секьюрити. Прямо у кабинета администратора. Благодаря этому и были вежливо выставлены вон через черный ход. С приглашением заходить и дальше в любое удобное для нас время, только в другую дверь.

Грозовое облако унеслось вдаль, но дождь еще старательно поливал все подряд без разбора. Я порадовалась, что мерзкий пивной запах наконец смоется с лица и головы. Даже приостановилась и задрала физиономию вверх.

– Облысеешь, – коротко предупредила Наташка, прикрывая голову пластиковым пакетом, изъятым из сумочки. – Дожди сейчас некачественные. Не то что в старину. Это Петр звонил?

– Моей физиономии облысение не грозит, – отмахнулась я. – А на голове волосы сейчас наращивают. И звонил действительно Петр. Кажется, он ушел в партизаны. Ничего не понимаю!

– А я и понимать не хочу. Скажи, ну какое нам дело до какого-то Суворова, с которым ты сто лет назад училась в одном классе? С тех пор миновала вечность. От этой встречи одни неприятности… – Наташка открыла дверцу машины, юркнула на водительское сиденье и громким, хорошо поставленным голосом лектора продолжила рассуждения: – Нет, конечно, если сравнивать с Михаилом Вениаминычем Милашкиным или Суворовой Майей Семеновной, то наши неприятности как-то меркнут…

Я нетерпеливо постучала в стекло, напоминая, что пора бы открыть дверцу и для меня. Подруга встрепенулась, ахнула и запустила меня внутрь.

Наверное, мы представляли собой жалкое зрелище. Во всяком случае, смотреть на себя в зеркало не хотелось. Тем более что рядом с собой лицезрела Наташку. Едва ли я выглядела лучше…

– Достань из бардачка пару стареньких полотенчиков. Они чистые. Я их для стекол держу. Только не измажь своей тушью. Сначала потёки носовым платком вытри.

Пару минут мы яростно боролись с излишками влаги, потом Наташка завела машину и осторожно тронулась с места. Я протянула руку к приемнику, но не успела нажать на кнопку, как оно заговорило само. Только откуда-то сзади.

– Добрый вечер! – раздалось вполне мирное приветствие с заднего сиденья.

Я оторопело уставилась на кончик указательного пальца, так и застывший на полпути к приемнику, что не могло не привлечь внимания подруги.

Сначала мы машинально ответили на приветствие. Потом Наташка взвизгнула, резко вильнула вправо, подрезав дорогу убогому «Мерседесу», за рулем которого сидел почти подросток. Получив за это совсем не лестное звание, скажем так – старой ночной бабочки на работе, она совсем ошалела…

Не знаю, куда бы подруга вылетела дальше, если бы я не опомнилась и не заорала:

– Петька, придурок!!!

На большее меня не хватило. Да и не надо было. Наташка уже и одна справилась, искусно совмещая езду по правилам с изощренными напутствиями в адрес завалявшегося под задним сиденьем Петра. Вот как раз на пожелании ему всю жизнь проспать в таком закуточке, она и опомнилась. Пожалела свою «Шкоду». Поправилась и изменила спальное место, разместив его в «Таврии». «Таврией», или в нашем просторечии «Ставридой», пользовались Натальины муж и сын. В основном для рыбалки. Потом подруга то ли выдохлась, то ли задумалась, но замолчала. А я вообще молчала – от неожиданности.

Через минуту выяснилось, что Наташка занялась анализом ситуации, результатом чего стали осмысленные вопросы. Во-первых, как Петр попал в закрытую машину, находящуюся на сигнализации? Во-вторых, зачем он в нее вообще залег, вместо того чтобы культурно посидеть за столом в кафе вместе с нами?

– Мы там, кстати, пользовались успехом, – ничуть не покривив душой, добавила Наталья.

Отвечать Петр не стал. Хотя и заговорил:

– Владимир Сергеич просил передать Ирине конверт. Но так, чтобы ни одна душа не видела. Я оставлю его здесь, под сиденьем. Постарайтесь остановиться где-нибудь в безлюдном месте. Я вылезу. Сегодня за мной следили.

– Погоди, погоди! – спохватилась я. – То есть как вылезешь? Ты же ничего толком не объяснил. Что вообще произошло?

– Наталья, посмотри повнимательнее: сзади не видно «Мазды» цвета «мокрый асфальт»? – Петр, похоже, вообще не хотел отвечать на вопросы.

Наташка напряженно уставилась в зеркало заднего вида.

– Не зна-а-аю, – испуганно протянула она. – Какой-то «мокрый асфальт» едет, но я в марках иномарок ни фига не разбираюсь.

– Та-а-ак! – послышалось снизу. – Значит, отследили! Будем уходить и заметать следы. На всякий случай вылезать не буду. Может, решат, что мы не встретились. Постарайтесь вести себя естественней.

– Ага! – с готовностью отозвалась Наташка. – А как? Жалко балалайки нет. Ир, ты умеешь тренькать на балалайке?

– Я умею на пианино.

– Увы, его тоже нет под руками…

Бывший летчик завозился между сиденьями, укладываясь поудобнее.

– Только не нервничайте. Женщина за рулем в состоянии нервозности сродни взбесившемуся танку.

– Тебе там легко вещать из подполья. Сзади сплошные «мокрые асфальты». Я даже не знаю, куда ехать. О! Впереди пост патрульно-постовой службы, сейчас остановимся и спросим…

– Ты уверена, что инспектор знает, куда нас несет нелегкая? – засомневалась я. – Давайте просто остановимся и подождем развития событий. Заодно и обдумаем свое положение.

– А если инспектор заметит меня? Я еще без паспорта, – запаниковал Петр Васильевич, заметив, что Наталья останавливает машину.

– Не ты один. Я еще и без прав, – отрешенно заявила Наташка. – Они у меня в бардачке в «Ставриде» остались. С прошлого воскресенья, когда за опятами ездили. А «Ставрида» у Лешика. А Лешик на даче. А я, значит, здесь. Блин! И инспектор здесь!

– Здравствуйте! Старший инспектор Зуев, – козырнул скучающий страж правопорядка на дороге, с любопытством заглядывая в окно.

Наташка сидела по стойке смирно, вперив задумчивый взгляд в никуда. Инспектор проследил за ним, ничего интересного для себя не увидел и вернулся к личности подруги.

А личность, надо сказать, была очень симпатичная, хотя и слегка невменяемая. Пепельные волосы, приведенные полотенцем в состояние первобытного хаоса, несколько портили впечатление от нежного румянца на щеках, но мои были еще хуже.

– Проблемы? – доброжелательно спросил гаишник и кинул взгляд на заднее сиденье. В ту же секунду доброжелательность улетучилась, он резко рванул переднюю дверцу на себя и приготовился строго спросить, чье тело втихаря перевозим.

Я вжалась в кресло, представив всю череду неприятных последствий. Судорожно вздохнув, вытаращила глаза на инспектора в надежде, что его облаченная в форму богатырская фигура сказочным образом растает.

Гаишник Зуев так ничего и не рявкнул. Наташка приложила указательный палец к губам, призывая его соблюдать тишину.

– Мужа везу. С дружеской попойки. Три раза поднимали – сваливается, козел! Только что опять навернулся. Вот остановилась и думаю – поднимать, или так доедет? – Она оглянулась ко мне, как бы спрашивая совета.

Я сглотнула комок в горле и мигом затараторила:

– По-моему, и так доедет. Все равно вниз загремит. Зря ты его приучила спать на двуспальной кровати, да еще у стенки.

Петр Васильевич издал снизу несколько музыкальных мычаний, свидетельствующих о том, что если он и труп, то весьма жизнерадостный.

Инспектор расслабился, хмыкнул, но тем не менее потянул носом воздух из салона.

– А пивом-то несет! – завистливо заметил он.

– Это муж в салоне пролил. При погрузке, – с готовностью подсказала Наталья.

Инспектор с сожалением закрыл дверцу, козырнул и пожелал нам счастливого пути.

Какое-то время мы бесцельно катались по улицам в поисках тупиковой ситуации. В том плане, чтобы впереди и по сторонам был тупик, а сзади дорога просматривалась, как на ладони. Петр отказывался разговаривать в ином месте.

Потом эта затея надоела – сделали вывод, что тупики возникают исключительно в те моменты, когда выступают в роли абсолютно ненужного, но непреодолимого препятствия к продвижению вперед. Прямо как с развитием социализма в нашей отдельно взятой стране.

Наконец выехали к каким-то первобытным гаражам, обитым неровными кусками ржавого железа. Мы с Наташкой вышли прогуляться, чтобы проверить наличие посторонних личностей и через минуту убедились, что их в этом диком оазисе всего две: я и она. Возвращались бегом, стараясь не вступать в перепалку с местными псами. Под собачий лай и улюлюканье каких-то нарисовавшихся на горизонте пьяных отморозков вскочили в машину, рванув с места, как на ралли…

В девять часов вечера я с беспокойством напомнила Наталье, что муж и сын ждут ее на даче. Как и водительские права, отсутствия которых у нее, в свою очередь, ждет в душе каждый инспектор ГАИ. О себе уже и не заикалась. Моя семья, включая клан кошек, давно глаза проглядела. Все за исключением нас с Наташкой уехали еще в пять часов, будучи уверенными, что мы рыскаем по магазинам.

– Ну, наконец-таки! Приехали! – заявила Наташка, притормозив у сверкающего огнями «Перекрестка». Темнело с каждой минутой. – Или мы вылезаем и идем в торговый центр, или я сразу же еду на дачу! Еще ни один шпион так не петлял. Будь я «хвостом», давно бы скопытилась. Летчик! – обратилась она к Петру. – Давай вылетай по-хорошему! – Летчик упорно молчал. – Та-а-ак! – протянула подруга, испепеляя меня взглядом. – Иди, моя дорогая, на перехват. Я нашего Петюнчика спроважу в рейс, а посадочную полосу вместе согласуете. Хватит из меня идиотку делать! – гаркнула она для большего эффекта.

Если у Петра Васильевича и были нервы, то наверняка железные. Он не испугался.

Наталья со своего водительского сиденья сыпала угрозами, я старалась уговорить его выползти по-хорошему, пока не пришло в голову перегнуться пополам и пошарить под задним сиденьем. Там было пусто.

Подуставшая Наталья щелкнула выключателем. Петюнчика действительно и след простыл. Внизу лежал только белый конверт. Я с трудом до него дотянулась.

– Не легче было бы достать послание, открыв заднюю дверцу? – бесцветным голосом спросила Наташка и неожиданно прослезилась: – Где же мы его могли выронить, а? Может, он сам? Куда же Петенька в ночь без документов? Я-то думала его оставить в Москве переночевать. У тебя дома. Все равно никого нет.

– Почему у меня? – оторопела я. – У тебя тоже никого нет.

– Ты ж у него в гостях была? Была! – возмутилась Наташка. – Ответный визит. С каких пор ты такая негостеприимная? И что ты вообще на рожон лезешь? Все равно мужика где-то потеряли. – Она взяла из моих рук плотный конверт, повертела его, понюхала и, испуганно оглянувшись по сторонам, сунула к себе в сумку. – Ты потеряешь! Если Петр Василич так конспирировался, случилось нечто жуткое. И лучше бы нам этого не знать. С другой стороны, не можем же мы отказать человеку в помощи? Можешь не отвечать. И не сиди с таким вытянутым лицом! Конверт вскроем позднее. Вдруг там такие сведения, что и у меня физиономия вытянется! Куда ж мы потом в таком виде? Значит, так: летим в магазин. Я набираю продукты на двоих, ты делаешь вид, что набираешь. Твою каталку потом «забудем» в торговом зале. Твоя задача обеспечивать мою неприкосновенность.

Наташка повесила сумку на шею перед носом и решительно вышла из машины, гордо взглянув по сторонам, где в общем-то никого и не было. После нас никто не припарковался. Пятнадцать пустующих машин, к которым мы примкнули, скучали без хозяев.

Наверное, я слишком старалась обеспечивать Натальину безопасность. Рыскала по всем укромным уголкам торгового зала, ведя оттуда наблюдение за всеми покупателями подряд. Поди разбери, кто из них является сомнительной личностью.

На Наташку никто не смотрел. Ни прямо, ни косо. Но минут через десять следом за мной стали ненавязчиво прогуливаться три работника магазина.

Рассерженная подруга заалела яркой пятнистостью на щеках, пару раз, поджав губы, исподтишка покрутила пальцем у виска, и я стала еще бдительнее нести службу.

Через пять минут ко мне подошла вежливая девушка и предложила свою помощь в выборе товара. Я растерянно оглянулась. Взгляд уперся в плотную стенку аж из шести особей обслуживающего персонала.

– Освободите проезжую часть, – как нельзя во– время рявкнула Наташка, и стенка моментально распалась. Подруга решительно въехала с тележкой в образовавшееся свободное пространство и, не обращая внимания на почетный караул, стала перекидывать часть продуктов в мою тележку, где одиноко торчал поникший куст укропа. – Зачем нам этот веник? – фыркнув, спросила она. Я пожала плечами. Договорились же, что тележку «забудем». Не все равно, что в нее положить? – Возьмите свой, как написано на ценнике, укроп назад. – Наталья, не глядя, протянула его в сторону, и поникший букетик тут же подхватили услужливые руки торгового работника. Следовать за нами до кассы, наступая на пятки, караул не решился. Провожал взглядами на расстоянии. – Когда надо, их не дозовешься, – пробурчала Наталья. – Но ты-то хороша! Единственный положительный момент – если кто и следил за моей сумкой, то наверняка про нее забыл. Все взоры посетителей были прикованы только к тебе. Я и сама чуть не увлеклась твоими прятками…

Уже сидя в машине, прозвонились на дачу. Алена сообщила, что у них все хорошо. То, что выгребли дома из холодильника, дома же и забыли. Эта патология у нас носит хронический характер… Долго искали «рыжего». Пару часов назад поиски увенчались успехом. «Рыжим» единогласно избрали меня. Я же за отсутствием не могла представить сколько-нибудь убедительных доводов «против». Поделили последнюю горбушку хлеба. Папик лег спать, велев не будить. Я приеду – сам встанет. На запах. Славка, не дождавшись бабушкиной «каши из топора», озверел и вышел в люди. До сих пор там и сидит – у Лешки, бутербродами объедается. А вообще следует поторопиться. Бабушка сделала замечательные блинчики с капустой…

На этом у меня села батарейка.

– Наталья! Мне надо домой, – развернулась я к подруге. – Мои опять котомку с продуктами забыли.

Наташка молча развернулась в сторону дома, благо ехать недалеко.

Наверх поднялись вместе. Наташкина сумка по-прежнему болталась у нее на шее. Мне так и виделся внутри белый плотный конверт. Пытаясь открыть входную дверь, я дважды уронила ключи. Они никак не хотели открывать замок. И не мудрено. Ключи были от работы.

Пока рылась в сумке в поисках нужных, Наташка действовала на нервы своими тяжкими вздохами и закатыванием глаз к потолку. Там, кстати, одна лампа перегорела. Надо позвонить электрику… Бедный Вовка! Не может он быть убийцей.

Войдя наконец в квартиру, включила свет и первым делом поставила на подзарядку мобильник. Затем мы пошли на кухню, не удосужившись даже сесть, достали конверт и вскрыли его. Но участвовать в совместном прочтении послания Наташка отказалась, заметив, что не имеет на это права. Письмо адресовано лично мне.

Спорить я не стала. Просто зачитала письмо вслух, буквально через строчку, ожидая наткнуться на страшные факты, требовавшие обстановки сверхсекретности. Их не было. Это нуждалось в осмыслении.

И тогда мы с Наташкой уселись поудобнее, и уже она, не выпендриваясь, занялась прочтением написанного от руки послания вслух. Начиналось письмо с «Милой Иринки». Дальше шла несущественная фраза, содержащая слова сожаления, что судьба развела его со мной. И более существенная – о том, что она, хотя и поздно, но постаралась исправить свою ошибку. При первом, торопливом, прочтении я через эту фразу перескочила.

– Что он имеет в виду? – спросила у меня Наташка таким тоном, будто Вовка писал под мою диктовку. – Может, надеется остаться тебе добрым другом? Я не верю в дружбу между мужчиной и женщиной за исключением тех случаев, когда они испытывают друг к другу легкую неприязнь или чувство опять же легкого раздражения. Вот как у меня к твоему Димке… Та-а-ак! Дальше он пишет, что у него очень мало времени и просит извинить за возможную сумбурность письма. Это все ненужная лирика. Времени мало, а отвлекается на такие мелочи… О! Вот оно! «Скорее всего, мне будет предъявлено обвинение в организации убийства Майи и Михаила. Меня должны арестовать. Допустить этого не могу. Очень прошу поверить: я никого не убивал, меня кто-то ловко подставил. Самое ужасное, что сегодня похоронил Майю. Проводить Михаила уже не получится. Эти двое близких мне людей заплатили своей жизнью в угоду чьему-то безумному плану. Момента страшнее в моей жизни не было. Теперь о главном: моя дочь должна прилететь…» Слушай, она завтра в восемь вечера прилетает! Вот тут указан номер рейса… Блин! Ты по диагонали, что ли, читала?! Он пишет, что не уверен в ее безопасности, и о возвращении ребенка не знает никто, кроме Петра Василича. С некоторых пор твой школьный товарищ перестал доверять всему своему прежнему окружению… Вот же она, эта самая тайна, – из-за нее все наши гонки по Москве! Блин! Я же без документов, а? Что-то все перепуталось… Так! Еще раз вернемся к дочери… Он настоятельно просит тебя встретить ее, но чтобы ни одна живая душа не знала… Интересно, что ж мне, живой душе, теперь помереть раньше срока?… Зовут ее Вика, ей пятнадцать лет… Почему пятнадцать?… Наверное, поздно женился. Хотя нет, что-то у меня с арифметикой! Так-так-так… Ничего не говорить о смерти Майи… Ну это понятно… Естественно, она самый лучший ребенок в мире!.. Фи-ига себе!.. – Наташка опустила руки с письмом на колени и с чувством великой жалости посмотрела на меня. Я невольно забеспокоилась и заерзала на месте. – Вику оставлять у себя нельзя. Ее требуется переправить на историческую родину нашего летчика. К его жене и детям – до кучи. Только там она может считаться в безопасности при условии, что об этом никто не будет знать… Вынуждена внести поправку – никто, кроме меня. – Подруга снова уставилась в письмо и, глотая слова, забубнила что-то нечленораздельное…

– Ничего не понимаю! – перебила я Наташку.

– Думаешь, я понимаю? А меньше всего то, как все это осуществить на практике? Ему хорошо рассуждать, ссылаясь на твою врожденную порядочность. Много времени со школьных лет утекло. Запамятовал уже, что эта порядочность у тебя граничит с придурью. Вот не зря тебе говорила: давай не будем открывать конверт, пока в магазин не слетаем. Представляешь, что бы сейчас там с тобой было? Я бы и сама по всем отделам исключительно ползком проползла, а добытое – в кассу волоком… Не знаю, как поедем… Без документов, без уверенности, что никто не следит… – Подруга нахмурилась.

Я сидела в полной прострации. Ни одной умной мысли! В голове – сплошные рекламные ролики.

– К тебе овод залетел. Запоздалый. На занавеске сидит, – отрешенно заявила Наташка.

– Спроси, что ему нужно, – машинально ляпнула я, не вдаваясь в суть сообщения.

– Зачем спрашивать? И так ясно: общения ему нужно. Человеческого. – Она поднялась и прихлопнула овода конвертом.

– Ты что?! – очнулась я. – Зачем же конвертом?

– Затем! Под рукой только чайник был. Почувствуйте разницу! Из-за тебя же на мокрое дело пошла. Конверта ей жалко… – Наталья ворчала как-то через силу.

Я начала потихоньку осмысливать наше положение. И пришла к выводу, что оно безвыходное. Можно позвонить на дачу и сослаться на отсутствие у Натальи водительских прав, но в этом случае не позднее, чем через час за нами уже приедут – либо мой Дмитрий Николаевич, либо ее Борис Иванович.

Я и не заметила, как произнесла это вслух.

– Типун тебе на язык и два под язык! – встрепенулась подруга. – Чтобы я сама призналась мужу в собственном маразме! Хватит рассиживаться! Смываем пиво – и поехали. Письмо убираю в свою косметичку. По дороге подумаем, что делать…

Благоухающая чистотой Наталья вернулась, когда я, сидя на кухне, еще сушила феном волосы. Стараясь не нарваться на замечание о нерасторопности, вскочила и забегала по квартире, пытаясь вспомнить, куда положила сумочку. Ее не нашла, но наткнулась на забытую домочадцами ручную кладь, про которую уже и сама забыла. На ней же обнаружила свою сумочку. Наташкин вопрос, какого лешего мельтешу перед глазами, неожиданно разозлил, и я наорала на подругу за то, что постоянно мной командует. Она обиделась и гордо направилась к выходу.

У двери и помирились. Просто я опять выронила ключи. А нагнулись мы за ними вместе… Попробуйте столкнуться лбами и не прыснуть со смеху.

– Ну, родные гаишники, гибэдэдэшники или как вас там теперь обзывать, держитесь! Поеду строго по правилам дорожного движения… Правда, они у меня местами свои… Ир, пошарь, на всякий случай, сзади руками. На первый взгляд там никого нет, но вдруг кто-нибудь закатился под сиденья? – Я второй раз добросовестно проверила все свободное пространство. Первый раз осуществила это, когда ставила на заднее сиденье сумку, прихваченную из дома. Успокоенная подруга решительно тронулась с места. – Через пост на Варшавке не поеду. Лучше дадим крюк по «пьяной дороге». Ну там, где школа ГАИ. Или ГИБДД. Короче, кузница кадров с «большой дороги». Там по ночам все смирные – спят. А днем учатся на чужих ошибках.

Но, выехав на Варшавку, Наташка сменила решение. Несмотря на позднее время, попутных машин было предостаточно. В таком потоке легко спрятаться. Пятница – Москва провожала дачников на выходные дни.

Выехав за пределы кольцевой автодороги, вздохнули свободнее. Встречных машин практически не было, светом фар никто не ослеплял. У Натальи не возникало необходимости часто отвлекаться на краткую характеристику других водителей. В основном обходилась личностями тех, кто шел на обгон.

– Ну что ты молчишь, как будто нечего обсудить? – спокойно спросила она. – Если думаешь, то так и скажи.

– Думаю, – согласилась я.

– А что тут думать? Завтра надо встречать девицу. Не бросать же ее на произвол судьбы. Интересно, зачем твой Суворов ее сюда вытащил? Сидела бы она спокойненько в своей Англии, ума набиралась. Кстати, с кем-то ведь она там сидела? Нет, волокет ее в самое пекло! Ты успела обратить внимание на то место в письме, где Суворов просит ничего не сообщать девочке об убийстве ее матери?

– Успела. И даже порадовалась, что нам не придется сообщать ей эту ужасную новость. Вот только не успела до конца продумать объяснение для семьи насчет завтрашней поездки в аэропорт. Допустим, одна из иногородних пациенток вашей клиники оказалась твоей бывшей одноклассницей…

– Ой, вот только не надо опять про школьных товарищей!

– Ну хорошо, просто старой знакомой… Допустим, в разговоре выяснилось, что дома у нее осталась пятнадцатилетняя дочь. Одна! Она решила переправить девочку к бабушке. Чтобы была под присмотром.

– Бабушка?

– Обе! Не сбивай меня с мысли. Хотя… Пожалуй, ты права. Бабушка скоропостижно заболела, и внучка отправляется к ней обеспечивать нормальный уход…

– Надо думать, с приездом этой Красной шапочки бабушка моментально вскочит с постели. Будет носиться по дискотекам следом за внучкой – быстро про хворь забудет.

– Почему ты так говоришь о девочке, которую совершенно не знаешь?

– А ты знаешь? По крайней мере она дочь моей, а не твоей приятельницы.

Я призадумалась. Не сразу дошло, что девочка – персонаж вымышленный.

Скорее всего, до подруги дошло тоже, поскольку она подозрительно примолкла, потом поспешно сказала:

– Знаешь, давай не будем сейчас обсуждать поведение девицы. В принципе все правильно. Девочка едет к бабушке из глухой провинции, прямая необходимость ее встретить. Вот только зачем провожать? Достаточно посадить… Какой транспорт ходит на родину Петра? Как, кстати, это место значится на карте?

– Кажется, город Касимов. А как туда доехать, не знаю. Наверное, поездом каким-нибудь или автобусом…

– Подожди, подожди, как не знаешь? Так куда же нам тогда сироту касимовскую везти, если ты адреса Петра не знаешь?

– Кажется, в письме было что-то про транспорт. Ты же до конца дочитала.

Наташка притормозила, съехала на обочину и, включив в салоне свет, вытащила из косметички письмо. Бормоча и глотая слова, добралась до нужного места:

– Ты смотри! О нас позаботятся! Здесь написано, что Петр Василич выберет самый безопасный способ добраться до малой родины и обеспечит всем необходимым в дорогу. Выходит, еще позвонит… Интересно, что значит «самым необходимым»? Сухим пайком? Нам подачек не надо!

– Ну-у-у, я не знаю. Может быть, еще чем-нибудь? Например, калькулятором для окончательных расчетов… Я имею в виду автомат. Отстреливаться от бандитов.

– Ирка, мне по-прежнему все это жутко не нравится! Пожалуй, даже больше, чем раньше. Давай привлечем к делу наших мужчин. Ты не находишь, что им слишком хорошо живется?

Я задумалась. Рядом с Димкой, конечно, надежнее. Но вся беда в том, что я ничего не сказала мужу про «встречу школьных друзей». Думала, что все этой стихийной встречей и ограничится. Не хотелось очередных проповедей, да и не к чему было создавать лишний повод для ревности. А если сейчас выложить всю правду, получится, что… Ой, лучше я одна поеду!

– Наталья, что мы нагнетаем обстановку? Мне просто-напросто надо перевезти ребенка из одного пункта в другой. Может быть, Вовка опасается кинднэпинга, боится, что Викторию используют в меркантильных целях, как источник выкачивания денег. Хотя… Мать погибла, отец в бегах… Девочка остается одна. Кстати, даже к Листратову обратиться не можем. Кажется, мы вступаем в конфликт с законом…

– Это закон вступает в конфликт с нами. Ладно, поехали дальше. Может, за ночь какие-нибудь задние мысли появятся. Ну, в смысле, задвинутые разумом на задний план. А поэтому – самые умные. Во всяком случае, без меня никому ничего не объясняй. Штурм твоего мужа возьму на себя.

Бравурная мелодия мобильника заставила меня судорожно перерыть всю сумочку. Старые аппараты захочешь – не закопаешь. В полкило весом. А эта миниатюрная фигушечка постоянно теряется.

– Алло! – торопливо ответила я мужу, выудив наконец мобильник из сумочки и еще не нажав кнопку. Он, естественно, не услышал и отключился. Я спешно перезвонила: – Дима, что случилось? Только быстро, у меня аппарат не успел как следует зарядиться.

– Половина двенадцатого! У нормальных людей ночь на дворе.

– И что? Ты решил, что я сама не догадываюсь?

– Нормальные люди считают своим долгом сообщить родным людям, что задерживаются…

– Нормальные люди не забывают дома сумки, за которыми потом вынуждены заезжать ненормальные! Минут через двадцать будем. – Я с досадой отключилась. Нет, не стоит посвящать мужа во всю эту историю.

Новый победный марш мобильника заставил меня опять сунуться в сумочку. И зря. Наташке звонил Борис. Только ей не надо было искать аппаратик. Он болтался у нее на шее, как священный амулет.

Очевидно, Борис ничего нового Наташке не сообщил.

– Ну почему мужики, как правило, только о себе думают? – спросила у него наивная подруга. – … Я тоже переживаю. Если хочешь свести с кем-нибудь счеты, иди к Димке. Это из-за него нам пришлось делать огромный крюк и заезжать домой. Он оставил семью без куска хлеба… Ах, это ты у него хлебом побирался? А почему собака воет?… Ах, это Лешик поет. С голода, наверное. Ладно, Боря, не отвлекай меня от дороги. Половина столицы рванула в ночное. И каждый козел норовит обидеть бедную женщину… Да ты что, Борис! Я совсем не тебя имела в виду… Вот, блин! Отключился…

Дом встретил темными окнами. Члены семьи, включая кошариков, в живописном беспорядке сидели на крыльце под лунным светом и обсуждали причины смерти Моцарта. Не могу утверждать, что мое появление с сумками осталось незамеченым. «А вот и мамочка заявилась!» – между делом отметил сын, и все на секунду отвлеклись, чтобы убедиться – это действительно я.

Проход был прочно блокирован, пропускать меня никто не собирался. Алена, добавив к высказыванию брата короткое приветствие, с жаром заявила, что Моцарт сам жаловался и собственной жене, и двум своим врачам, что судья Франц Хофдемель частенько подсыпал ему в вино гремучую смесь, состоявшую из мышьяка, сурьмы и окиси свинца. Причем убивал этот яд, приготовленный по старинному рецепту итальянских алхимиков, не сразу, а постепенно. Поэтому угасал Моцарт в течение года, мучаясь от постоянных болей в желудке и жестокой мигрени. За день до смерти тело великого композитора жутко распухло. Дали себя знать накопленные излишки яда. В пользу версии отравления говорит и заключение итальянских исследователей. Они долго корпели над портретами Моцарта и сделали вывод, что его правое ухо было не только деформировано, но и значительно меньше левого. Уж кому-кому, а Моцарту точно медведь на ухо не наступал. Правда, по заключению современных специалистов это могло быть вызвано заболеванием почечной системы. Но она опять-таки могла выйти из строя в результате отравления…

– Ну и ладно, – отмахнулся Димка. – Главное, Сальери в смерти Моцарта не виновен.

– Ну вы подумайте, какая скотина этот Хохланд! Отравить такого человека! Да еще свалить вину за преступление на другого! – возмутилась свекровь.

– Бабушка! «Хохланд» – это сыр, – поучительно заметил Димка. – Моцарта отравил Хофман!

– Хофдемель! – прозвенел голос дочери. – Он был сановником масонской ложи большого ранга и членом Королевской судебной палаты…

– А главное, – перебил Аленку Вячеслав, – на свою беду мужем собственной жены Магдалены. Вот из-за нее весь сыр-бор и разгорелся. Не понимаю, как Моцарт мог сходить по ней с ума? Все признанные красавицы того времени похожи на крокодилов. Надо думать, она из их числа. Своей жены ему было мало…

– Каждая эпоха имеет свой эталон красоты, – вмешалась я и поставила сумки на землю. – В наше время ценятся тонкие, звонкие фигуры с километровыми ногами, увенчанные растрепанными женскими головками с мужским складом ума. Что касается поколения мужчин, то оно на грани перерождения. Кто-нибудь возьмет сумки?

– Мама права, – поддержал меня муж. – Для своего время Магдалена, возможно, и была достаточно красива. Двадцать три года, и как пианистка – весьма талантлива. Наверное, еще и поэтому Моцарт взял ее в ученицы. А занимаясь с ней, настолько увлекся дамой, что посвящал ей сонаты. Она ответила взаимностью. А куда было деваться мужу?… Говорят, все ее портреты после смерти композитора пропали. А потом уже не было смысла ее рисовать.

– Почему? Увяла с горя? – с иронией поинтересовался сын.

– На следующий день после смерти Моцарта, когда она вернулась из церкви, муж, которому некуда было деваться, встретил ее с бритвой в руках, – сердито ответила я. – И не системы «Браун». Исполосовал все лицо, шею и руки. Если бы не крик ребенка, вообще бы отправил на тот свет. Потом закрылся в своей спальне, где его, когда взломали дверь, и нашли с перерезанным горлом. Только непонятно, зачем он на это пошел? Соперник мертв. Жену можно терроризировать до конца ее жизни. А ведь целый год наблюдал за развитием их отношений и не указал Моцарту на дверь. Принимал у себя с почетом, угощал обедом, травил потихоньку, между делом обсуждая новости. И вот вам проявление мужской солидарности: как самоубийцу Хофдемеля надлежало препроводить на тот свет в коровьей шкуре, но император приказал похоронить его в дубовом гробу как добропорядочного гражданина Вены. А Моцарта быстренько закопали в общую могилу занюханного кладбища и только после этого коротко известили в газетах о его смерти. Магдалену же сослали в какую-то глушь. Так возьмет кто-нибудь у меня сумки?!

Бабушка первая ойкнула и засуетилась. Ее команда «помочь мамочке» передалась по цепочке вниз, дошла до ушей сына, была им осмыслена и принята к сведению. Именно поэтому последовала реакция недовольства:

– Зачем, спрашивается, сумки туда-сюда таскать? – Потом его нос уловил возможность еще разок подкрепиться, и он бодро поволок съестные припасы наверх, ловко прокладывая ими себе дорогу.

Я от поздних посиделок за ужином отказалась. Уж очень хотелось спать. Даже не слышала, когда улегся Димка.

Около двух часов проснулась, с раздражением поворочалась еще с полчаса, надеясь, что все-таки засну. Перспектива сидеть одной где-нибудь на кухне, в доме, охваченном сонной тишиной, не привлекала. Даже включенный свет кажется противоестественным. Заняться абсолютно нечем. Новый детектив оставила дома. Да и мистические события в нем, прямо скажем, не для ночного бдения…

Во сне забормотал Димка. Что-то про вертикальный надрез. И по ночам мужа не оторвать от его производственного процесса. Режет и кромсает. Правильно говорят – любимая работа затягивает.

Попробовала себя уговорить – не нервничать. Надо всего-навсего подумать о чем-нибудь приятном. И ни в коем случае не анализировать события, связанные с Владимиром Сергеевичем Суворовым…

Как замечательно, что завтра выходной, успею выспаться. Погоду обещали без осадков. Опять жара! Весь сентябрь – сплошное бабье лето. Зато в июле утонули. После ненормированных ливней на крайнем, еще не освоенном участке вода стояла, как на озере. От ветерка даже рябью подергивалась. Интересно, почему Моцарт, подозревая господина Хофдемеля в попытках отравления, продолжал пить у него отравленное вино? Считал неудобным отказаться? Бред какой-то. Правды теперь никто не узнает. Вот если бы он как-то сумел подсказать… Мне стало совсем не до сна.

«Что ж, придется вставать, – вынесла я себе приговор. – Пока не начался мысленный сеанс потусторонней связи. Не будем бередить прошлое…»

Торопливо скатившись с кровати, нечаянно скинула и Эльку. С недовольным ворчанием кошка унеслась в темноту.

Не зажигая света, мелкими шажками я повезла ноги по полу, пересекая холл. Ученая уже! После пятого полета через Плюшку, предпочитающую разваливаться исключительно так, чтобы позволить наступить себе на кончик хвоста, а затем в непобедимой панике броситься всем телом вам же под ноги, я изобрела свой собственный безопасный способ передвижения. И пользуюсь им в доме постоянно. И днем, и ночью.

На этот раз мне все-таки довелось слегка ее пнуть. Плюшка испуганно мяукнула и унеслась вниз следом за мамочкой Элькой. Остальные кошарики спали в комнате у Алены. До тех пор, пока я не обосновалась на кухне.

Включив свет и в полной мере ощутив свое одиночество, я почти уже затосковала. Было только начало третьего. Чтобы хоть как-то себя порадовать, бодро подумала, что не «только», а «уже!» начало третьего. И едва решила вознаградить себя за оптимизм коробкой конфет с ликером, которую берегла для себя и дочери на черный день или черную ночь, как дверь на кухню на моих глазах стала тихонько приоткрываться. Сама по себе!

«Моцарт! – мелькнуло в голове, ощетинившейся со страху волосами. – Я его достала! Пришел поведать правду. На фиг мне она нужна, если сама здесь от страха сей момент окочурюсь?»

Я судорожно пыталась перекреститься, но руки онемели. Так и висели бессильно вдоль тела, которого тоже почти не ощущала…

Не знаю, чем бы все это кончилось, если бы в двери не показалась любопытная мордочка Плюшки. Приветственно мяукнув и миролюбиво помахивая пушистым серым хвостом, она проследовала к плошке с кормом и весело захрустела «Вискасом». Следом пулей влетел Шустрик, мгновенно оценил обстановку и выжидательно устроился у дверцы холодильника. Элька и Баська вошли одновременно, еще больше приоткрыв дверь. Причем персиянка старательно шипела на кота, а он делал вид, что его это не касается. Последним, зевая, приплелся Гоша. И уснул, присев на полпути к кормушке.

Я мгновенно пришла в себя. Чувство одиночества растаяло, так же, как и недавняя надежда на сон. Выделив каждой мяукающей особи по кусочку колбасы за моральную поддержку, уселась чаевничать прямо на пол, сразу почувствовав себя членом большой слаженной компании.

Так мы и сидели в живописном беспорядке. Каждый в думах о своем. Лично я – о Володьке Суворове, похоронившем сегодня свою жену. Если она должна была улететь утром того злополучного для нас всех дня, то, скорее всего, не доехала до аэропорта. Во всяком случае никаких сообщений об авиакатастрофах в последнее время не было. Из самолета тоже никто не вываливался. Основной вариант – скоропостижная смерть по пути в Шереметьево. Вот тут возможны варианты: она погибла так же, как и Михаил, – от пули подкараулившего ее киллера, либо в результате подстроенной автокатастрофы. В любом случае, гибель женщины носит принудительный характер, раз следствие пришло к заключению, что это убийство.

Интересно, а как же водитель? Может быть, он остался жив? Бывают же чудеса на свете.

Далее: раз Вовку обвиняют в организации убийства собственной жены, тому должны быть какие-то основания. Не зря же говорят: от любви до ненависти один шаг. Да, такие основания определенно имеются. И они стали известны следствию. Иначе Суворов не ударился бы в бега. Если исключить киллера, а оставить автокатастрофу, то следствие установило, что машина Суворова была умышленно неисправной. Экспертиза наверняка выявила рукотворность этой неисправности. В таком случае водитель точно мертв.

Я нервно поерзала на полу, устраиваясь поудобнее. Шустрик, поджав маленькие ушки, с аппетитом лакал сладкий чай из кружки, отставленной мной в сторону. Прямо-таки всеядное домашнее животное. Глотает все подряд, не разбираясь. Вплоть до соленых грибов и огурцов. Если иногда и задумывается, то только после того, как проглотил неизвестно что…

Так! С большой долей вероятности можно утверждать, что гибель жены Суворова и его коллеги по работе Михаила – взаимосвязаны. Возможно, Михаил погиб случайно – вместо самого Суворова. Странно… В таком случае киллеру должна быть неизвестна личность Володьки, и он знал только то, что Суворов не пользуется услугами личного шофера… Весьма сомнительно…

Очередной вопрос: почему бы Суворову не оставить дочь на попечение экономки? Кажется, она тетка его жены. Правда, экономка мне очень не понравилась. Ну да ведь – взаимно. Впрочем, винить ее в неприязненном ко мне отношении нельзя. Наметанным глазом домоправительницы и обостренным нюхом близкой родственницы она почуяла некие флюиды стародавних отношений, связывающих нас с Вовкой. Теперь уже – Владимиром Сергеевичем. Откуда бы ей знать, что я не позарюсь на его нынешнее положение и не постараюсь раздуть из искры пламя, в котором незаметно исчезнет ее племянница…

И все-таки странно, что при такой преданности Суворов предпочел передоверить дочь мне. Боится, что Лидия Федоровна не сможет обеспечить безопасность девочки? А если учесть, что он воспользовался помощью малознакомого человека – бывшего летчика и почти бомжа Петра Васильевича, вообще напрашивается вывод: Владимир Сергеевич разом перестал доверять друзьям, приятелям, коллегам по работе, родственникам и всему обслуживающему персоналу в целом. А еще уверял, что у него нет врагов!..

Интересно, где Суворов может прятаться? Тоже в Касимове? Едва ли. Там трудно быть в курсе событий, а Володька, я уверена, предпринял собственные шаги по расследованию преступлений. А что, если он на время арендовал хижину дяди Пети? В принципе это легко проверить. Только бы не пристрелил по ошибке…

Я еще долго выкраивала варианты ответов на собственные вопросы из лоскутов разных предположений. Кошарики успели выхлебать полчашки чая. Последним в потоке жаждущих был Гошик, он и перекрыл доступ к напитку, уснув, притулившись головушкой прямо на чашку.

Шел шестой час. Скоро и рассветет, пора баиньки…

Утром меня разбудили громкие голоса, доносившиеся снизу. Наташка зачитывала по памяти перечень добрых дел, которые она бескорыстно вершила в помощь и процветание нашей семьи. Димка время от времени пытался ее прервать и напомнить, что он сам всегда готов выручить семейство Кузнецовых, только они об этом не просят…

Вот на этом он и попался. Тонкий расчет!

– Ах, не просим? Да я к тебе с этим и пришла. А ты мне что ответил? «У Иришки нервы никуда не годятся! Ей даже нормально отдохнуть не удается!» Осмелюсь напомнить, это мне с ней отдохнуть не удается! Ну скажи, хоть раз я ее бросила одну в той каше, которую она непостижимым образом заваривает вокруг себя?

– Не бросила, не бросила… А почему ты не возьмешь в попутчики собственного мужа?

– Бориса? Так у него, видите ли, срочный проект. Других, насколько я знаю, у Бориса вообще не бывает.

– Хорошо, давай я сам встречу эту вашу девчонку и отвезу в Касимов. Устраивает?

– Не устраивает. В Касимове производят ювелирные изделия. Касимовский завод цветных металлов я по телевизору видела. Там такая мафия орудовала! Столько народу полегло!.. Ой, только это давно было. Еще в прошлом веке. И не в самом Касимове. Кажется, завод расположен в каком-то поселке. Нам туда на фиг не надо. Моя больная дала адрес, где золото можно купить подешевле. Что тебя так перекосило? Скупка краденого не предполагается. Может, у тебя для родной жены денег нет? – В ответ Димка пробурчал что-то невразумительное. Наталья громко возразила: – Осмелюсь тебе напомнить, что у твоей матери и дочери юбилей. Да! Что ж ты так удивляешься? Марии Ивановне не помню сколько, а Ленуське двадцать один – очко! Так это число, кажется, называется? И вообще, я дала слово, что встречу и провожу ребенка сама. Девочка слепенькая, с отклонениями умственного развития, всего боится. А тут явится здоровый мужик – здрассте, я ваша тетя! Да она как увидит – пешком в свой Барнаул усвищет.

– Слепая?

– Да! Слепая! А на ощупь. Ведь дурная голова ногам покоя не дает.

– Наталья, не морочь мне голову. Почему Ирина вчера ни словом не обмолвилась о своих планах – мотануть с тобой в Касимов?

– На сон грядущий? Чтобы ты ей всю ночь моральный кодекс идеальной жены читал? Так она тебя пожалела. До утра бы охрип. Учти, ты ее ставишь в очень неудобное положение. С одной стороны, Ирина не может бросить меня одну на произвол касимовцев, с другой – ты под ногами путаешься. Так недолго и раздвоению личности начаться…

Не решаясь спуститься вниз, я стояла и слушала, как препираются две сильные натуры. И когда Димка скрипучим голосом спросил, как мы собираемся добираться до Касимова, поняла, что он начал сдавать позиции. Наташка бодро защебетала, что на своей машине не поедем. Нечего колеса трепать ради посторонних людей. Прекрасно обойдемся автобусом. Выполним свой гражданский долг – и сразу назад. В крайнем случае заночуем у бабули. Обязуемся звонить и докладывать о каждом шаге.

– А как будете добираться в Шереметьево? И оттуда на автовокзал? Не подумала? А если билетов в Касимов не будет? Впрочем, насчет билетов я, пожалуй, погорячился. Ты вполне способна выкинуть водителя и занять его место. На троих.

– Мамуль, я поеду с вами! – радостно объявила за моей спиной проснувшаяся дочь. – Никогда не была в Касимове. И очень люблю аэропорт.

Внизу притихли. Подслушивать дальше возможности не было. Да и сбила с толку последняя фраза Алены.

– Ты же боишься самолетов! – возразила я, вынужденно спускаясь вниз.

– Так мы же никуда не полетим… Пап! – заорала она с лестницы. – Дашь Славке машину? Он нас отвезет в аэропорт, а оттуда на автовокзал.

Перекличка продолжилась, я временно выбыла из команды – в спальне заиграл мобильник.

– Это Максим Максимыч, – пояснила Аленке и понеслась к телефону, мысленно рассуждая, что данное заявление не вранье, а просто предположение.

– Ирина? Это Петр. Успел все уладить. Как и обещал, отправитесь самым безопасным способом. Слежка просто исключена. Захватите теплые вещи. В шестнадцать ноль-ноль забираете Викторию, через три часа встречаемся на выезде из Москвы… Да! Еще раз напоминаю: личная просьба Владимира Сергеича – ничего не говорить Виктории о гибели Майи.

Я с готовностью согласилась. Необходимость сообщить девочке правду висела бы над нами, как дамоклов меч. Впрочем, Дамоклу было несколько хуже. Право, не стоило ему, фавориту сиракузского тирана Дионисия Первого, завидовать своему господину, считая его счастливейшим из смертных. Тот, не долго думая, взял, да и передал любимцу на один день престол. Оторваться по полной программе Дамоклу не удалось. В разгар веселого пиршества он случайно задрал голову вверх и увидел над собой обнаженный меч, висевший на конском волосе… Очевидно, круглым дураком Дамокл не был – моментально понял всю призрачность благополучия…

Осознание этого обстоятельства немного отвлекла меня от разговора, но тут Петр загнул такое! Я и вообще-то плохо в пространстве ориентируюсь, а с его объяснениями, как добраться до места встречи, просто запаниковала. Да мне полгода придется искать все эти повороты направо с разворотом влево! Договорились так: раз место встречи изменить нельзя, он перезвонит Наташке. Она сообразительнее. В крайнем случае пошлет его куда-нибудь поближе…

Димка со мной не разговаривал. Зато разговаривал сам с собой. И совсем не шепотом. Тайн от меня у него не было. Я особо не прислушивалась – ничего нового он не сообщал. Давно известно, что «ей» (то бишь мне) на мужа наплевать, на квартиру и дачу – тоже. Бывают же счастливые мужья, имеющие жен, живущих чаяниями семьи! И за примером далеко ходить не надо – Виктор Стебельков. Его Анечка – исключительная хозяйка и домоседка. В последние дни даже из дома не вылезает. Все хлопочет, хлопочет…

– Дима, ты не прав! – вступилась за меня свекровь. – За примером как раз лучше идти куда-нибудь подальше. Анечка, бросив мужа и двоих деток, три дня назад улетела в Амстердам. С каким-то голландцем. Мне Катюша, ее соседка, рассказывала. С этим голландцем Анечка в очереди в кассу универсама познакомилась. Они забыли, кто за кем стоял. Пока выясняли – он не очень чисто говорил по-русски, заодно обсудили погоду. Голландец сначала думал, что она пенсионерка. Потом пригляделся и… Словом, надоела Анечке жизнь в кухонной клетке. Так в записке и написала. Теперь Виктор сам хлопочет. На нем два двадцатитрехлетних оболтуса – ну настоящие близнецы! Даже картошки в мундире сварить не могут. Слава богу, у отца какие-то элементарные знания по добыванию пропитания с давних пор сохранились. Помнит, откуда оно берется. Да и реклама помогла. Купил лапши «Доширак», ею и кормятся. Вот так: Анечка хлопотала, хлопотала… А Виктор схлопотал!

– Надеюсь, Ирина уматывает не в Амстердам. – Муж взглянул на меня с подозрением, слегка приправленным чувством юмора. – Мне только непонятно, почему она не сообщила об этом заранее?

– А мы у нее сейчас спросим! – заявила я, взглянув на себя в зеркало и поправив волосы. – Ирина Александровна, Дмитрий Николаич интересуется, почему вы не сообщили неприятную новость о своем планируемом отъезде вчера?

Ответила за меня свекровь:

– Так вчера, когда Ирочка приехала, мы всё Моцарта хоронили. А потом этого, как его – Хохланда. Она тебя расстраивать не хотела. Но со мной советовалась.

Я благодарно улыбнулась в зеркале отображению моей второй мамы. Димка удивился, сказанное проглотил и заворчал уже на другую тему – завтрака.

А вот от Аленки отбиться не удавалось. Дочь на полном серьезе собралась ехать с нами. Более того, Димка, наступив на горло собственной песне о моем легкомыслии, решил лично доставить нас в Шереметьево, а затем на автовокзал, попутно удивляясь, с каких это пор самолеты из Барнаула стали прибывать в аэропорт международного назначения.

Алена призадумалась, взглянула на меня, похлопала ресницами и ускорила темпы сборов, громко ворча, что в Домодедове идет массированный ремонт взлетно-посадочных полос, о чем давно знают все мало-мальски осведомленные люди. Затем, перехватив меня по дороге к Наташке, куда я заспешила за добрым советом, как избавиться от Димкиной опеки, ставившей под угрозу успех задуманной операции, дочь заявила, что ей лучше всего сразу рассказать всю правду.

Я все еще слабо отбрыкивалась, когда навстречу с крыльца вылетела Наташка, уверяя мужа и сына, что им уже к вечеру надоест ее постоянное присутствие. Следом за ней вылетела боксериха Денька и радостно запрыгала вокруг нас, как будто не виделись с год. Мы сразу умолкли.

– В общем, так, – не обращая внимания на Алену и аккуратно отпихивая ногой собаку, прошипела подруга, с силой утягивая меня за руку к калитке, открывающейся прямо в сосновый лес. – Для моих: я еду исключительно у тебя на поводке… Нет. На поводу!.. Именно у твоей стародавней знакомой, находящейся на лечении в нашей клинике, возникла необходимость переправить дочь к бабушке в Касимов. Борису надоела моя благотворительность, и он включил стоп-сигнал. В том плане, что либо он, сын и дом, либо мое очередное благодеяние. Я, естественно, выбрала его, Лешку и дом. К ним я, что называется, уже как-то привыкла… Поэтому пора бы немного от них и отдохнуть. Попросила, чтобы дорогой муж сам отказал тебе в помощи. Моей и своей. Закрой рот и иди к Борису. Твоя задача – дать себя уговорить пойти на жертву с его стороны, то есть отпустить меня в Касимов. А уговаривать он начнет прямо с порога. На тебя без слез не взглянешь. Этакий ангел во плоти. Только не забудь, что тебе надо согласиться. А то сдуру проявишь благородство… И не забудь попросить его не информировать Димку, что это твоя подруга обратилась к тебе с просьбой. Скажи, что Димка ее терпеть не может. Она, в свое время, была убеждена, что ваш брак – ошибка.

Я уже почти направилась к Борису, когда Наташка удивилась присутствию Алены, на протяжении всего ее монолога стоявшей рядом со мной.

– Вот, напросилась с нами, – виновато пояснила я, пожав плечами. – Требует правдивого отчета о необходимости поездки. Первая придумала, как оправдать посадку самолета из Барнаула в международный аэропорт.

– А что тут думать? Вынужденная посадка. Командира лайнера за нарушение трудовой дисциплины сняли с международных авиарейсов. Перевели на местные. Так он по привычке все в Шереметьево лётает… Денька! Сидеть!

Собака, пытавшаяся распустить декоративную шнуровку на кармане «бермуд» дочери, моментально уселась мне на ногу. Вот только забыла раскрыть пасть. Алена по инерции рванулась ко мне вместе с «бермудами». Не выскакивать же из штанов. В итоге мы без дополнительной команды втроем улеглись у Наташкиных ног. Денька вскочила на лапы первая.

– Ирочка, ну зачем же такие крайности?! – донесся со стороны крыльца голос Бориса. – Не хватало еще у Натальи в ногах валяться! Вполне понятно, что ты в твоем положении одна не можешь ехать.

Барахтаясь на плотной подстилке из годами накопленной опавшей хвои и отбиваясь от Деньки, я мучилась вопросом о своем загадочном «положении». Наташка была занята операцией по спасению белых «бермуд» дочери от загрязнения. Рационализм подруги заставил ее в первую очередь поднять с земли Аленку.

Я ойкнула и вскочила – парочка ошалевших от страха муравьев, цапнувших меня за ногу, разлетелись в разные стороны.

Борис скатился с крыльца, моментально оказался рядом и бережно помог отряхнуться, уговаривая не расстраиваться. Наталья обязательно поедет со мной. Она уже и вещи почти собрала…

– Вещи я собрала в стирку! – В голосе подруги слышался скрежет металла. – И ехать никуда не намерена! Будем отдыхать семьей. Без всяких там рыбалок, компьютеров и…

Я опять ойкнула. Надо же, до чего болезненные укусы!

Борис встрепенулся:

– Но… ты же сама собиралась с Ирочкой? Мы вполне переживем твое временное отсутствие. Кстати, почему бы и Леше не поехать вместе с вами? Куда лучше отправиться на машине, нежели тащиться на автобусе, связанным расписанием. Да еще сломается по дороге!

Под сарафаном наметилось чье-то бестолковое ползание, и я ожесточенно затрясла подолом. Наглые муравьи гуляют по ногам, как по пешеходной зоне Арбата. Денька радостно подскочила ко мне и с целью оказания посильной помощи ухватила за край подола.

– Нельзя! Сидеть! – рявкнула Наташка.

Борис от неожиданности сел на бревнышко. Собака выплюнула сарафан, удивленно посмотрела на хозяйку, потом на хозяина и, тяжело вздохнув, улеглась. Муравьи ее не беспокоили.

– Хорошо, в этот раз я пойду тебе навстречу и поеду с Ирой. Но в следующий – ты просто обязан будешь мне уступить! Да! Димка терпеть не может мамочку этой дикорастущей девочки. Она чуть не женила своего брата на Ирке. Брат застрелился. Ир, не помнишь – до того или после того?

– А чего «того»-то? – пролепетала я, но Наташка уже отмахнулась:

– Не важно. Главное, не стоит напоминать Димке об этой истории. Ну что ж, будем собираться. Вот только прогуляю Деньку. Вы со мной? – Наталья решительно открыла калитку в лес. Не отвечая, мы с Аленкой последовали в указанном направлении. – Наконец-то ты хоть раз в жизни поговорила с Борисом правильно, – деловито заявила мне подруга, забыв очевидно, что все переговоры прошли без моего непосредственного участия. – Теперь разберемся с тобой, дорогая, – повернулась она к Аленке. – И на фига тебе тащиться в такую даль за неприятностями? Их можно вполне дождаться и дома. Можешь не протестовать! – сделала она предостерегающий жест, заметив попытку дочери возразить. – Именно от тебя мы как раз ничего не собираемся скрывать. Да! Все действительно выглядит немного не так. Но близко к правде. Вместо подруги у твоей мамочки объявился школьный друг. Я только одного не поняла, была ли эта первая любовь взаимной? – вопросительно покосилась она на меня. Дочь покосилась еще вопросительнее.

– Ну-у-у, честно говоря, это была не первая любовь, – призналась я. – Ею был пятидесятилетний конюх с усами, как у Буденного. Эти усы прямо сводили меня с ума. Хотя ума в пятилетнем возрасте не так уж много… Потом я влюбилась в какого-то моряка. Вернее, даже не в него, а в его форму. Только она в памяти и осталась. А содержание этой формы как-то быстро выветрилось из головы. Одноклассник был по счету третьим. И до сего момента не пойму, какие именно чувства к нему испытывала. Кажется, он мне нравился…

– Ты хочешь сказать, что если бы не папик, то вышла бы за него замуж? – ревниво спросила дочь. – И нас бы со Славкой не было?

– Ленусик, незачем обсуждать то, чего не случилось в жизни! – категорически заявила Наталья. – А случилось вот что: при неумышленном содействии твоей милой мамули и на ее глазах пристрелили человека. Ее, как соучастницу, доставили на разборку к старому школьному товарищу, только она его сразу не захотела узнавать. А он не постеснялся признать в ней Лебедеву Иринку и проявить отголоски былой любви. Твоя мать вела себя достойно. Могу подтвердить. Долго рассказывать, но меня туда тоже привезли. Только немного раньше, пока твоя мамаша, находясь в бегах за связь с киллером и причинение увечий сотрудникам школьного товарища в организованной зонтом аварии, набиралась сил для новых свершений, отдыхая у бомжа на фазенде. Наш отъезд с территории владений давнего друга ознаменовался немедленной гибелью его жены. Сам он теперь скрывается от следствия. За неимением более достойного кандидата именно школьного товарища решили обвинить и в убийстве своего сотрудника, и в убийстве собственной жены. Боюсь, что к этому есть весомые основания. А теперь скажи мне, милое дитя, могла ли возникнуть в этих условиях у твоей мамы ностальгия по третьей по счету первой любви? – Дочь растерянно молчала. Наташка не стала дожидаться ответа и доложила: – Не могла! Да разве есть кто-нибудь способный составить конкуренцию твоему отцу? Только ему об этом не говори. И вообще ничего не говори. Ревность – страшная разрушающая сила. Ваша дача по дощечкам разлетится. Котам-дармоедам негде будет отдыхать в весенне-летний период… В нашей клинике одна больная лежала, рассказывала. В ее деревне жили-были молодожены, правда не первой молодости – обоим под семьдесят, оба овдовевшие. Так они своих бывших супругов так не ревновали, как друг друга. Пожилой молодой муж ежедневно делал тщательный обыск хаты в поисках доказательств многочисленных измен новоиспеченной супруги. Успокаивался только от усталости либо от табуретки. Это когда молодайка за нее хваталась, как за главное доказательство супружеской верности. Но и сама хороша. Как-то дедок заявился домой с рыбалки ночью. В старых кедах, но без носков. Она и давай приветствовать его чем попало, под конец – тем же самым главным доказательством своей супружеской верности, то есть табуреткой. Пришлось деда в больницу отвозить. Страшно доволен был. «А все-таки ты меня любишь!» – прошамкал женушке перед расставанием. Его зубные протезы она потом неделю искала – в загоне у поросенка нашла. Они при разборке в чугунок с поросячьим довольствием угодили.

– А носки? Где дедуля носки оставил? – полюбопытствовала дочь.

– А их какая-то крупная рыбеха сожрала. Сначала один, потом второй. У деда червяки кончились, вот он на носки и перешел. На следующий день их сосед – тоже заядлый рыболов – принес. Поймал эту акулу…

– Хорошо. А при чем во всей рассказанной вами истории аэропорт Шереметьево?

– Абсолютно ни при чем. Он к рыбалке никакого отношения не имеет. Просто господин Суворов, он же школьный друг твоей безбашенной мамаши, срочно вызвал из Лондона свою дочь и попросил надежно спрятать ее у того самого бомжа в Касимове. Здесь у этого бездомного только фазенда, а постоянно он там зарегистрирован. Доверить эту операцию господин Суворов смог лишь Ирине Александровне. Во всех изуверился. Может, он и прав. Деталей-то мы не знаем.

Я моментально вспомнила цель нашего визита к подруге:

– Наталья, Димка собрался лично доставить нас в Шереметьево и проводить в Касимов.

– Замечательный муж и отец! Вот только на фига он нам там нужен?

– Так именно поэтому и едет! – торопливо пояснила я.

– А давайте уговорим Лешку – пусть прокатится до аэропорта и автовокзала. В любом случае не сболтнет лишнего, – внесла предложение Алена.

Лешик дал согласие на поездку только после того, как узнал, что Аленка едет тоже. Потом отказался, выяснив, что дальше она отправится с нами. Поторговавшись, сошлись на том, что обратную дорогу Лешику скрасит своей болтовней Вячеслав.

Славку уговорили еще быстрее, предложив в качестве альтернативы перекопать участок земли под весеннюю посадку китайской лапши. Спросонья он решил, что это новый сорт кабачков. Не утруждая себя лишними раздумьями, ребятам изложили краткую историю о бесхозной девочке из Барнаула.

В час дня были готовы к выезду. Чувствовала себя отвратительно, прямо смотреть в глаза Димке не решалась. А он неожиданно успокоился и повеселел. Результат сеанса психотерапии, проведенный дочерью.

Глава третья

Легенда о недоеной козе

«Ставрида» рыбкой скользила по свободному шоссе. Наталья не решилась задействовать «Шкоду». Новая машина вызывала у нее чувство глубокого уважения и мешала проявлению той непринужденной легкости, с которой подруга обращалась с «Таврией».

На Ленинградском шоссе поток машин увеличился, и я занервничала, боясь опоздать. Совершенно напрасно. Прибыли на место с запасом в сорок минут и долго слонялись, пресекая на корню все попытки мальчиков войти в зал терминала и уточнить время прилета рейса из Барнаула. Точнее сказать, пресекали Наталья и Аленка, а я дергалась из-за предстоящей встречи с Викторией. Неизвестно, как поведет себя девочка.

За десять минут до прибытия рейса, оставив ребят на попечение Алены, мы с Натальей направились в зал ожидания. Встречающих было немного. На нас никто внимания не обращал.

Самолет прибыл вовремя, пассажиры авиарейса, получив багаж, сгруппировались около таможенных постов. Мы придирчиво провожали глазами каждого нового пассажира, появлявшегося после растаможки. Даже мужчин. А когда среди вновь прибывших показалась рослая красивая молодая девица, я невольно сделала шаг ей навстречу, намереваясь произнести теплые слова приветствия. Девица скользнула по мне равнодушным взглядом, вытащила из сумочки ручку и, выхватив у меня из рук журнал, мигом изобразила на нем автограф. С ним, благосклонно улыбаясь, вернула журнал обратно. Потом помахала кому-то рукой. Я автоматически вернулась на свое место.

Вика появилась, когда все встречающие, кроме нас двоих, разошлись. Не узнать в этой девочке дочь Суворова было трудно. Перед нами стояла стройная Вовкина копия, только черты лица – мягкие, нежные. И еще – такие глаза, как у нее, были у Вовкиной мамы. Необычного светло-карего цвета. А волосы, пожалуй, как у Алены, – светлые. Что-то еще в ее лице казалось неуловимо знакомым, но что – понять не могла.

Девушка была, похоже, не робкого десятка. Стояла и спокойно улыбалась, предоставив нам право таращиться на нее во все глаза.

Открыли рот мы одновременно – я и Наталья хором спросили: «Вика?», а она: «Тетя Ира?» И уже втроем мы подвели итог: «Замечательно!»

Мне сразу показалось, что эту девочку я знала всю жизнь. Молнией мелькнула мысль о том, что она осталась одна, и волной накатила жалость. Почти сирота!

Но Наталья расслабиться не дала. Мигом сунув мне в руку чемодан, подхватила объемную сумку и велела всем быстро следовать за ней.

– Мы сегодня же отправляемся в славный город Касимов, – шепнула я Виктории на бегу, везя за ремешок чемодан на колесиках.

– Я знаю: мне папа звонил, – тихо сказала она в ответ, поправляя на плече лямку рюкзака, сшитого из обыкновенной брезентухи защитного цвета. В молодые годы мы с такими рюкзаками ходили в турпоходы.

Я невольно взглянула вниз. На ногах Виктории красовались кеды. Джинсы, желтенькая футболочка, поверх – легкая курточка. Вот и весь лондонский прикид. Усмехнувшись в душе, подумала – а чего выпендриваться? Подумаешь, международный перелет!

«Ставрида» Вику нисколько не озадачила. Озадачило другое – количество встречающих. На несколько секунд она растерялась.

Этого времени сыну вполне хватило, чтобы подскочить к ней, поприветствовать и стащить с ее спины рюкзак, который он тут же передал Алене как импортное средство от сутулости.

Началась суета с погрузкой. Вещи девушки разместили в первую очередь. И уже решали – в каком порядке расположиться в малогабаритной «Таврии», когда рядом послышалась громкая английская речь. Вику поздравляли с благополучным прибытием и желали всего хорошего в дальнейшем. Она бойко отболталась стандартными вежливыми фразами.

Данный диалог заставил меня подумать о том, что наша группа слишком уж на виду. Поэтому быстро скомандовала:

– Наталью – за руль. Вячеслава, как крупногабаритный груз, – на переднее сиденье, остальные – сзади. Недовольным есть свободный закуток в багажнике.

Возражений не было. Было замечание со стороны Наташки, усомнившейся в том, что я самая умная, и спросившей об этом у меня напрямую. Какой же дурак признается в обратном?

Аленка ехала на коленках у Лешки, укладываясь нам на колени каждый раз при виде постов ГАИ.

– Странное дело, – заметил сын после непродолжительного молчания, – оказывается, самолеты из Барнаула летают теперь через Лондон. Не иначе как летчики керосином там спекулируют. И что характерно! Основная часть барнаульцев шпарит исключительно на чистейшем английском! Надо будет отца удивить.

– Если это шантаж, то дальше пойдешь пешком, – заявила Наталья. – Отец еще больше удивится, когда ты появишься пред его светлые очи не позднее завтрашнего утра.

– Ну что вы, какой шантаж! Будем считать все простым недоразумением. Самолет из Барнаула угнали в Лондон. При этом основная часть барнаульцев попросила политического убежища в Англии. Не успел самолет подняться в воздух, как его угнали англичане, решившие попросить политического убежища в России. Бартерный обмен человеческими ценностями! За время полета все оставшиеся верными Родине барнаульцы с помощью иностранцев выучили английский язык, что нам сейчас Виктория и продемонстрировала.

– Балабол! Об этом тоже не стоит говорить папику, – подчеркнула Алена, в очередной раз укладываясь на наши колени. – Возьми простой и сокращенный вариант: прибыл самолет, встретили, проводили на автовокзал. Просто, и не запутаешься.

– Мам! – повернулся сын ко мне вполоборота. – Надеюсь, ведаешь, что творишь?

– «Надежды юношей питают…», – машинально пробормотала я. – Славуня, я в своем уме. По-другому нельзя.

– Понятно. Интерпол отдыхает, раз ты работаешь… Вика, – обратился он к девушке, – похоже, твой фантастический перелет в столицу и отъезд в город Касимов призваны сделать из нас полных идиотов. – Вика непонимающе моргнула ресницами и неуверенно улыбнулась. – О! А теперь и Наталья Николаевна свою лепту вносит, – заявил он, выглянув в окно. – Вообще-то автовокзал располагается на Щелковской. А это в другой стороне. Лешка, ты что там притих? А-а-а, понятно… Тебя Ленка заткнула своей гривой. Боишься рот разинуть, чтобы не подавиться?

– А что тут говорить? – промычал Лешик. – Все нормально. Наши женщины организовали двойной угон самолета из Барнаула. А теперь вот угоняют «Ставриду» в неизвестном направлении.

Похоже, направление действительно было известно только Наташке.

– Значит, так, – серьезно заявила она, взглянув на часы. – Скоро мы доберемся до нужного места. Вика находится в сложной ситуации, ей угрожает опасность, и она об этом знает. Верно, Вика? – Девушка пискнула что-то неопределенное, поскольку Наталья недостаточно притормозила при повороте на проселочную дорогу, всех разом повело влево. – Мы дали слово доставить ее в целости и сохранности в безопасное место, – не обращая внимания на недовольство коллектива, продолжила подруга. – Увы, тайны соблюсти не удалось. Тем не менее попрошу всех держать язык за зубами.

Просьбу удовлетворили. На какое-то время в машине повисла напряженная тишина. Все усиленно обдумывали Натальино выступление.

Первым дал волю языку догадливый Лешик:

– Я понял: операция по спасению Виктории чуть не накрылась медным тазом из-за оперативного вмешательства резидентов иностранной разведки – Дмитрия Николаича Ефимова, кликуха Хирург, и Бориса Иваныча Кузнецова, он же Программист. Вам пришлось срочно уходить от погони, заметая следы. Мы со Славкой в заложниках.

– Ма, я не папик, – напомнил мне сын. – Понял бы и простил ваше стремление отдохнуть денек на природе вдали от мужского братства и надоевших кастрюль, если бы вы честно обо всем сказали. К чему эти выкрутасы?

Найти достойный ответ я не успела. Наталья на нервной почве слишком резко притормозила у буйно разросшегося кряжистого дуба. Всех повело вперед. Аленку особенно. Она съехала с коленок Лешика нам под ноги и там застряла в ожидании лучших времен.

Хорошо, что за ними дело не стало. «Ставрида» скатилась с косогора, мы оказались на берегу реки, где благополучно и увязли в песке.

Вылезали с осторожностью, оглядываясь по сторонам.

– Что стоишь, качаясь, рябина ты наша тонкая? Тебе наверх, к дубу, – подсказала Наталья. – Я со всей оравой здесь замаскируюсь. Петр Василич выразил желание, чтобы, кроме нас с тобой и Вики, ни одной живой души не было. Ему хорошо указывать. Кому он нужен-то? Скачет, как кузнечик, тень на плетень наводит…

Я поплелась наверх – к проселочной дороге. Алена решила отправиться со мной, но Наталья на ходу развернула ее, заявив, что маме надо побыть в одиночестве. Она так лучше соображает.

Место было безлюдным и хорошо просматривалось со всех сторон. Страха я не испытывала. Скорее, любопытство. Ровно в восемь – как раз взглянула на часы, с дуба рухнул бывший летчик Петр Васильевич. Без парашюта. Как Соловей-разбойник. Прямо перед моим носом, с диким треском и шуршанием. Вместе с ним приземлился здоровенный сук.

Надо сказать, что я летчика изрядно напугала – он пять раз со мной поздоровался, пока я предприняла слабую попытку ответить на приветствие зудящим «з-з-з-з…». Дальше не выговаривалось. Я просто стояла и безостановочно, как болванчик, кивала. Он задумчиво почесал макушку и слегка застопорил мою голову в ладонях.

«Вот сейчас и оторвет, – мелькнуло предположение. – За то, что не обеспечила полную конспирацию. Ну и пусть! Не все решения принимаются головой».

Попытки вырваться не предприняла. Зато голос прорезался. Вытянутыми в трубочку губами прогудела:

– Уехать одним было невозможно. Заврались до предела. Там, в общем составе, маленький довесок – два сыночка и лапочка дочка.

Петр подумал и осторожно отнял руки от моей головы. Я еще пару раз кивнула и успокоилась.

– Слишком много народа задействовано в операции, – расстроился летчик.

– Это не народ. Это родные мне люди, ручаюсь за них головой. – На всякий случай я ее даже потрогала. – И правды они не ведают… Слушай, вы втянули нас в этот спектакль, где порой не знаешь, что и делать: плакать или смеяться. Мне лично кажется, что вы переигрываете. Вику я вполне могла оставить при себе.

– Это невозможно. Опасно, понимаешь? И для нее, и для тебя. Я должен посоветоваться. – Петр отошел в сторону и стал кому-то звонить. Впрочем, почему «кому-то»? Наверняка Суворову. Разговор был коротким. Петр вернулся довольный: – Вы сейчас идете по дороге прямо, – он махнул рукой вперед, – примерно с километр. Увидите большие кучи песка. Спуститесь вниз. Там встретят и доставят на место. – Я попыталась спросить, что вообще произошло, но он перебил: – У погибшего Михаила при обыске нашли письма Майи – покойной жены Владимира Сергеича. Интимного характера, как догадываешься. Следствие считает, что Суворов свел личные счеты с обоими. При этом заодно погиб и водитель, который вез Майю в аэропорт. Говорят, хороший мужик был… Его в один день с Майей похоронили. Хорошо хоть дети уже взрослые, а с женой он давно развелся. Владимир Сергеич им так знатно деньгами помог, что они даже на похоронах радостью светились… – Я тихо ахнула и опять схватилась за голову. – Владимир Сергеич не виноват, – слегка повысил голос летчик, – эти письма Майя Семеновна писала ему. Кто-то их выкрал и подкинул Михаилу. Все. Больше у меня нет времени. Поговорим по возвращении. Да! Не забудь: Виктории – ни слова о гибели Майи. Владимир Сергеич боится нервного срыва у девочки.

– А куда мне девать Вику в Касимове? – в панике спросила я, боясь, что летчик сию минуту ракетой взлетит в воздух и растворится бесследно в наступающих сумерках. С него станется…

– На пристани вас встретит моя жена. – Он порылся во внутреннем кармане пиджака и вытащил фотографию. Приятная женщина. Из тех, кому идет полнота. А мальчишки лет четырнадцати-шестнадцати рядом с ней, очевидно, дети… – Девочка будет в полной безопасности, – бубнил над ухом Петр. – Обратно доберетесь быстро. Автобус идет всего пять часов. Иди, Ирочка, время поджимает. Владимир Сергеич очень благодарен тебе за участие…

– Соучастие! – поправила я. – Передай ему, что он за короткое время сделал то, что я не могла сделать за все годы замужества – дать повод моему любимому мужу для развода со мной.

На этом я развернулась и гордо пошагала к берегу. Всего-то пару раз съехала вниз по мокрой от росы траве в ускоренном темпе, немного тормозя каблуками туфель.

Но Петр этого не видел. На дороге раздалось знакомое ржание «лошади Пржевальского», быстро удалявшееся.

Мама дорогая! Неужели «лошадь» тоже парковалась на дубе том?! Тогда мне повезло, что она не свалилась вместе с летчиком.

Мое возвращение не осталось незамеченным.

– О! Еще одна лошадиная сила подоспела. Вливайся! – бодро проорала Наташка, стоя по колено в воде и упираясь руками в капот «Ставриды». Все остальные, кроме Вики и Алены, пристроились по обе стороны подруги. Вика сидела за рулем, а Алена, опустив руки, скромно стояла в сторонке. – Я забыла поставить машину на ручник, – пояснила подруга, сдувая со лба мешающиеся волосы. – Мне и в голову как-то не пришло, что она водоплавающая. Представляешь, самостоятельно выбралась из песка. Может, попить решила?

Лешка громко и негодующе фыркнул. Славка выпрямился и плюнул себе под ноги. Алена подняла глаза к темнеющему небу. Я проследила за ее взглядом и поняла, что он отсутствующий. Сын понял меня по-своему:

– Ленку привлекать к тягловым работам не стоит. Болтается на машине лишним весом.

Дочь никак не отреагировала.

– Хватит препираться, давайте упираться! – заявила подруга. – Ленусик осуществляет общее руководство спасательными работами. В основном спасаем меня. Машину попутно. Ир, извини, про тебя как-то забыли. Все в порядке?

– Ну-у-у-у… – неопределенно протянула я.

– Вот и замечательно!

Минут через пятнадцать машина была наверху. А мы, мокрые и в песке, погрузились в машину. В том числе и девушки, вынужденные присоединиться к рабочему коллективу.

Указанные для ориентировки кучи песка оказались местом выгрузки барж и нашего погружения в мрачные мысли. Внизу у воды что-то тарахтело.

Нас действительно ждали. Без всяких правил конспирации. Даже не поинтересовавшись, кто мы такие, злой мужик, рост которого не зашкаливал за метр пятьдесят, представился матросом Тычиной и обругал нас за задержку. Потом обругал повторно за то, что застыли на месте и не торопимся спускаться. Мы как-то разом засуетились, ринулись за сумками…

– Вещи оставьте в машине! С ними потом на судне разберетесь! – гаркнул матрос.

Нерешительно потоптавшись на месте, мы вернули поклажу назад и осторожно стали спускаться вниз.

– Ловушка! – шепнула мне Наташка. – Где-то мы прокололись.

Вика испуганно прижалась ко мне.

– Я что-то не поняла, – пискнула Алена. – Мы разве поплывем? Этот долговязый про какое-то судно говорил… И откуда он знает, какие вещи следует взять из нашей машины?

Вопрос повис в воздухе.

– Лешка, сзади свободно, – сквозь зубы процедил Вячеслав. – По команде «раз, два, три!» я даю Тычине кулаком по кумполу и на одну треть вбиваю его в песок. Все разбегаемся!

Я тут же схватила за руки Аленку и Викторию.

Разбежаться не довелось. Укоротить матроса на глубину погружения в песок – тоже. Не успел сын поднять руку для осуществления поставленной задачи, как перед нами выросла дородная фигура еще одного мужчины.

Как по команде, мы остановились. Славкина рука, выписав в воздухе замысловатый пируэт, почесала макушку и вернулась к исходному положению.

– Здравствуйте!

Вразнобой мы ответили на приветствие. Я зачем-то сказала:

– Ага!

– Петр говорил, что будет только два человека, – засмеялся незнакомец. – Неужели в глазах троится? Ну да ладно, милости прошу на наш лайнер. Тычина, организуй погрузку снаряжения наших пассажиров! – И, видя, что мы не торопимся оказывать ему эту самую милость, он еще раз засмеялся. – Считайте, что ваши неприятности позади. Впереди – самый безопасный путь следования до Касимова. Слышите музыку? – С трудом дошло, что он имеет в виду работу машинного отделения судна. – Вот под эти переборы и поплывем. Простите – не представился: капитан сухогруза «Окский»… – Дальше следовал набор цифр, которые тут же вылетели из головы. – Фамилия моя Турчанинов, зовут Александр Юрьевич.

– Это ж Сашка! Из Павлово! Светкин муж! – радостно заорала я, тыча указательным пальцем в направлении капитанской груди. Вспомнила рассказ летчика о родной сестре Светлане, которая всю летнюю навигацию плавает с мужем по российским рекам в должности кока.

– Так точно, – несколько опешив, подтвердил капитан. – Давайте все-таки поторопимся. Нам следовало отплыть еще полчаса назад.

– Слово-то какое солидное: «сухогруз»! – с пафосом произнесла Наташка, потеснившая Славку и возглавившая нашу цепочку, но тут же умолкла. На берегу стояла обыкновенная баржа. Длиннющее, пустое корыто.

В полном молчании по видавшему виды деревянному трапу, на котором я не преминула споткнуться, мы взошли на борт. Непонятно откуда, с мобильным телефоном в руках, выскочила пухленькая женщина и кинулась обнимать всех по очереди. Что интересно, каждого угадала по имени.

Удивлялась я недолго. Очевидно, летчик хорошо нас охарактеризовал по телефону. Было немножко неудобно, но радовало уже то, что мы ошиблись в худших предположениях. Тычина попутал своей негостеприимностью. Наверное, еще не ужинал.

– Меня Светлана зовут, – представилась женщина, закончив тормошить Викторию. – Пойдемте-ка вниз. Сейчас вас таким ужином накормлю, пальчики оближете!

Славка понесся первым. Лешик заколебался, сославшись на то, что и им, и нам пора отчаливать. Я было решила спровадить ребят на берег, да пожалела – домой вернутся не скоро. Пусть хоть что-нибудь перехватят.

В тот момент я, конечно, не подозревала о последствиях своего решения. Словом, когда через полчаса мы, сытые и довольные, поднялись наверх проводить ребят, перед глазами были темная ночь, темная вода и темные берега. Сухогруз «Окский» уверенно бороздил водную гладь Москвы-реки.

Славка инстинктивно рванулся к борту.

– Ты не Ассоль! – осадила его Аленка, для верности вцепившись брату в руку.

Вика, не глядя, нащупала спинку старого стула с рваным сиденьем из кожзаменителя и железными ножками и со всего маху плюхнулась мимо него, взбрыкнув ногами. Сиденье оказалось с другой стороны.

Но на этот номер никто должным образом не отреагировал. Просто удостоверились, что с источником шума все в порядке. Сидит себе на месте – и ладушки.

– Да-а-а-а… – протянул Лешик. Все ждали продолжения. И он с ним не замедлил: – Да-а-а-а…

– Машина… – тихо, но многообещающе проронила Наташка. Я моментально прижала ладони к ушам. – Машина, блин!!! – заорала она, включив резервный запас сил и легко переорав сигналы приветствия, которыми наша баржа обменялась со встречной.

Славка в беспамятстве сделал еще одну попытку махнуть за борт, мотанув за собой сестру. Я с закрытыми ушами кинулась на перехват и рухнула на Лешика. Он как раз торпедой шел на перехват с другой стороны. Столкнулись мы крепко…

Молодость оказалась бессильна против физической массы тела, накопленной мной вместе с жизненным опытом. До сих пор не пойму, как сверху оказался Тычина. И весьма оригинальным образом – задом провалился в брешь между мной, Лешиком и бортом, а вытянутые ноги носками черных ботинок задумчиво смотрели в звездное небо.

Впрочем, загадкой оказалось и то, как подруга оказалась сидящей рядом с нашей подопечной, причем Наташкина правая нога надежно покоилась в руках у Вики.

Завершал оформление живой картинки знакомый стул, живописно венчавший голову подруги и скрывавший выражение ее лица. Впрочем, угадать, что оно выражало, сложности не составляло.

Где находились мои дети, я не видела – не хватало простора для обзора. Да и ботинки Тычины отвлекали.

Припечатанный носом к палубе, Лешик интеллигентно молчал, ожидая, когда меня поднимут. Судя по всему, поднимать было некому. Поэтому я сдержала страдальческие стоны и осторожно выкатилась на свободу.

Тычина провалился глубже, что явно вывело его из ступора. Он подал голос, но выдал прописную истину на матерном сленге.

– Да-а-а-а… протянул снизу Лешик.

– Уж лучше помолчи, береги силы, – велела ему я, преодолевая первый этап подъема и садясь на коленки. Особых разрушений не обнаружила и довольно быстро вскочила.

– Снимите с меня эту панаму, – проскрипела подруга, имея в виду стул. – И ногу верните.

Вика послушно стряхнула со своих коленей Наташкину нижнюю конечность и потрясла ладонями.

Я поставила на место стул и для успокоения проверила его устойчивость. Когда оглянулась, оба соучастника моего падения, Лешик и Тычина, уже стояли на ногах. Буквально друг у друга. Кажется, выясняли отношения. Через секунду стало понятно, что я не ошиблась. В ход пошли руки. Учитывая, что у подруги после примерки «панамы» реакция на внешние раздражители несколько снизилась, решила вмешаться сама. Хотя мне было очень некогда. Следовало убедиться, что дети по крайней мере живы. Странно, что Аленка упустила возможность поваляться в общей куче. В силу своего бараньего веса она очень легка на подъем.

Разборку между Лешиком и Тычиной я прервала неожиданно легко. Не долго думая, рявкнула страшным, как мне самой показалось, голосом:

– Сидеть!!!

Команду никто из них не выполнил, зато оба с повышенным интересом уставились на меня. А тут и Наташка опомнилась.

– Машина… – простонала она.

«Опять за свое!» – раздраженно подумала я и снова зажала ладонями уши. А заодно и глаза закрыла.

Но крика так и не услышала. Кто-то старательно отрывал мои ладони от моих же ушей. Приоткрыв один глаз, увидела перед собой смеющуюся дочь и в первый момент решила, что это у нее нервная реакция. Второй глаз открылся легче. Сразу нараспашку. Уши тоже. Вся наша команда, непонятно чему радуясь, сорвалась с места и куда-то заспешила. Ну не отставать же!

– Машина… – опять простонала подруга, заглядывая в пустой бункер сухогруза, но что-то в ее тоне подсказало мне, что громогласного продолжения не будет. А потом я и сама увидела «Ставриду», вольготно расположившуюся на стоянке, где не путалось под колесами ни одной другой машины. – Хоть сама теперь прокатится, – со слезами умиления рассуждала Наталья. – Прежде, чем Борис отберет у нас ключи и убьет. Непременно убьет!

– Всех не поубивает, – уверенно заявил Славка.

– Естественно! – пожала плечам Наталья, не отрывая взгляда от «Ставриды». – С какой стати ему лишний раз силы расходовать? С вами Дмитрий Николаич расправится.

– Отдыхаете? – раздался над ухом приветливый голос капитана. – Теплые вещи возьмите. Ночью от воды холодно. Светлана вам спальные места приготовила. Конечно, это не комфортабельный теплоход, на котором туристов катают, но выспаться можно. К запаху солярки и работе машинного отделения привыкнете. Зато безопасно.

– А здесь даже есть где разместиться? – В положительный ответ мне верилось с трудом.

– Есть, – уверенно ответил капитан. – Команда из девяти человек, вас шестеро, всех вместе – пятнадцать. Вполне можно пристроить еще пятерых.

– Замечательно! – подключилась к разговору подобревшая подруга. Не иначе как придумала способ избежать ответственности перед Борисом за угон «Ставриды» с сыном. – Кстати, запах солярки и работа машинного отделения абсолютно не помешают. Нам эти два удовольствия выпали дополнительно за наши собственные деньги на, как вы изволили выразиться, комфортабельном туристском теплоходе. «Александр Карягин» назывался. А когда у нас будет первая остановка?

– Вот за это обстоятельство можете не волноваться. Пришвартуемся только в Касимове. Так что возможность подняться на борт посторонним – исключена.

– Замечательно… – Голос подруги потускнел, а я почувствовала шевеление собственных волос. Думала от ужаса, но оказалось, что, задержав дыхание, с шумом выдохнула Аленка. – Лучше некуда… Честно говоря, посторонние уже на борту. – Капитан отказался поверить в такую возможность, поэтому и переспросил, что Наталья имеет в виду. – Во-первых, машину, – загнула она мизинец на правой руке. – А к ней прилагаются два остолопа: они перед вами. – Все пальцы на руке сжались в кулак, и он недвусмысленно помаячил перед носом Лешика.

– Во, ненормальная баба! – раздался голос Тычины. Пожалуй, он и сам не ожидал, что его услышат, поэтому и поспешил оправдаться: – То вопила «машина! машина!», а теперь, выходит, она и не нужна.

– А это – третий остолоп! – не осталась в долгу подруга, ткнув кулаком в сторону матроса. – Только он сам по себе. Наши сыновья на нашей машине должны были уехать домой. Муж на ней в ночь собирался махнуть на рыбалку – цена достигнутого консенсуса. Я – в Касимов, он – на рыбалку. Мы даже палатку в багажник загрузили.

Выдержав паузу, капитан спокойно пояснил:

– Высадка ребят – не проблема. А вот машина… Дело в том, что для нее нужен кран. Да-а-а… Неувязочка. Петр Василич перед вашим прибытием сообщил, что количество пассажиров увеличилось, но уточнить на сколько – не успел. Связь оборвалась.

– Давайте позвоним папику и скажем, что билетов на автобус не было, решили отправиться на машине, – тихо сказала Алена. – И пусть он сам сообщит об этом Борису Иванычу. Хоть червяков спасем. Если накопал – на волю выпустит.

На этом беседа с капитаном прервалась – его позвали в рубку.

Расценив предложение Алены, как самое разумное, решили звонить домой. Пока спорили, кто именно будет вешать лапшу на уши Дмитрию Николаевичу, он объявился сам – у сына затрезвонил мобильник. Не долго думая, Славка сунул телефон мне. Я тут же перекинула его Аленке. Остальные мигом шарахнулись в сторону. Даже Тычина отскочил подальше.

– Алло? – тоненьким голоском ответила дочь. – Нет, это не Слава придуривается. Это я… Нет, не перепутал. Это Славкин номер… Он? За рулем, кажется… Я? Рядом с мамой и остальными… Ой, пап, извини, пожалуйста, только проснулась. Сейчас тебе мама все объяснит… – И она сунула мобильник мне.

«Вот так всегда!» – подумала про себя и затрещала в трубку, не давая Димону возможности вставить хотя бы слово – боялась лишних вопросов:

– Привет! Ты еще не спишь? – (Дурацкий вопрос, ясное дело, что нет.) – А Аленка вот заснула. У меня на руках. И Вика спит. Все спят. Ты оказался прав – билетов на ближайшие рейсы на Касимов не было. Впрочем, ты всегда прав. Пришлось воспользоваться машиной. Не ждать же до утра. Предупреди, пожалуйста, Бориса, чтобы червяков освободил… Слава? Слава спит, а Наталья тебе привет передает.

Я невольно сделала паузу, чтобы набрать новую порцию воздуха, и тут вклинился муж:

– Разбуди Вячеслава и передай ему трубку.

– Так он, это… Он за рулем…

Что ответил Дмитрий Николаевич, я не слышала, протянула трубку сыну, растерянно наблюдая, как он остервенело гримасничает, пытаясь мимикой и жестами показать степень моей невменяемости.

Славка отозвался бодро и решительно:

– Привет, па!.. Да это мамочка спросонья брякнула. Как я могу спать за рулем?… Да, по Рязанке… Да мы только что хотели звонить… Ну честное слово. Что я тебя обманывать буду? Просто Лешка всю голову сломал, как сообщить о поездке Борису Иванычу… Обязательно. Как только, так сразу. Привет бабуле!

Отключившись, сын облегченно перевел дух, а вместе с ним и все мы неожиданно почувствовали необычайную легкость. Прямо-таки щенячий восторг. Висевшая тяжким грузом обязанность чудесным образом трансформировалась в возможность короткого отдыха на воде. Лично я была очень благодарна Петру Васильевичу. Летчик оказался навысоте!

Сразу проснулся интерес к окружающей обстановке. Как раз подошли к первому шлюзу и удивились, до чего ж он маленький и тесный. Вот когда плавали на «Карягине»!.. Но решили не придираться. Москва-река – не канал имени Москвы.

Забрав вещи, отправились размещаться в каюты. Нам повезло – я, Наталья и девчонки оказались в одной. Ребята попали с подселением к мотористам, рулевым и матросу Тычине.

Мотористов и рулевых оказалось по двое. Помимо них, было еще три штурмана. Один значился первым помощником механика, второй – вторым, третий… Ну, словом, понятно. Непонятно было другое – где этот самый механик? Потом выяснилось, что им является сам капитан. Через тире…

Штурманы и рулевые – совсем молодые ребята. Наталья на всякий случай поинтересовалась, сколько раз они тонули. Оказалось, что тонул только один. В детстве в большой луже у поселковой школы утопил резиновые сапоги. А однажды они все сидели на мели – результат вынужденного маневрирования. Какие-то отчаянные мальчишки вздумали нырять с лодки в воду перед самым носом баржи.

Немного посидели со Светланой, но она раззевалась и быстро ушла спать, пожелав нам спокойной ночи. Ясное дело, человек на работе.

Наталья с чувством вздохнула:

– Хорошо-то как! И машина рядом. Завтра не надо будет скакать по автовокзалу в Касимове.

– А вы сразу же и уедете? – печально спросила Вика. И тут же понимающе кивнула: – Ну да, вам же на работу. Возитесь со мной…

Мы разом загалдели, уверяя ее, что именно с ней нам крупно повезло – ну когда бы так спокойненько отдохнули? Алена принялась ей рассказывать про сумбурный туристический круиз на теплоходе «Александр Карягин», после которого долго вздрагивали по ночам, я же попыталась выяснить у сына: как он набрел на машину в трюме?

– Очень просто – с перепугу. Когда Наталья Николаевна заорала, инстинктивно возникло желание бежать. Не важно – куда. Метнулся к борту, там ты летишь, сломя голову. Навстречу Лешка. Ну и шарахнулся назад, на затылке-то глаз нет. Наталью Николаевну сбил. Она к Вике полетела. Одной скучно было, так с собой стул прихватила. Не стал навязываться в компанию, боялся – опять гаркнет. Метнулся вперед – нечаянно подсек Тычину. Он как раз несся сообщить твоей подруге радостную новость про машину, чтобы успокоилась. Дальше я уже стал осторожнее. Смотрел только туда, где свободно. Думал – сигану в бункер, там не достанут. Вот так и вылетел к «Ставриде». Только там и заметил, что на мне Ленка болтается…

– Не нужно из меня монстра делать, – вмешалась Наталья. – Я, между прочим, в детском хоре пела. У меня мелодичный голос и…

– А не потому ли ваш руководитель детского хора оглох? – поинтересовался Лешик. – Помнишь, ты рассказывала? Не иначе как поднатужилась и весь хор переорала.

– Что-то ты, дружок, разговорился! – слабо огрызнулась Наталья. – Уж лучше бы тянул свое «да-а-а». Сработало бы, как гудок в тумане. – Про туман Наталья не зря сказала. Легкомысленные его клочки как-то очень быстро сгущались, уплотнялись и наконец превратились в плотную завесу. Баржа сбавила ход. Помнится, с этим природным явлением мы тоже сталкивались в туристическом круизе. – Ир, пойдем, устроимся на ночлег, чтобы потом не шарахаться и не будить рабочий народ. Захотим – выползем опять.

Боком спускаясь вниз, я подумала, что лестницы на туристических теплоходах намного удобнее. Впрочем, команда сухогруза трапом пользуется своеобразно. На наших глазах два ее члена, схватившись за поручни, легко скатились вниз, не пользуясь металлическими ступеньками.

Каюта напрочь пропиталась запахом солярки. А грохот машинного отделения сразу дал понять, что спать нам не придется. Такое впечатление, что сидишь в обнимку с двигателем. Надо же! Мы в свое время возмущались неудобствами каюты на «Александре Карягине». Да наш номер в сравнении с нынешними условиями вполне тянул на полулюкс. Это как же надо вымотаться, чтобы спокойненько заснуть в таких условиях?

Я тут же занялась сеансом психотерапии, стараясь уверить всех, что нам повезло:

– Во-первых, над нами не каплет, во-вторых… – На этом мое красноречие иссякло, и я расстроенно пробормотала: – Во-вторых, не каплет потому, что дождя нет. А иллюминаторы, хотя и у самой воды, но наглухо задраены. Сидим, как в подводной лодке.

Время шло, а обживаться в каюте не хотелось.

– Я, наверное, наверх уже не полезу, – заявила Вика, – ни за что потом не решусь сюда вернуться.

Алена молчала, но очень многозначительно. Нахмуренный лоб свидетельствовал о напряженной работе мысли.

– Ничего, как-нибудь ночь прокантуемся, – не очень уверенно заявила Наталья. – Может быть, попросить у вахтенного противогазы? Должны же у них быть эти намордники. Раньше на каждом предприятии были – все поголовно не только к труду, но и к обороне готовились… Вдруг завалялись? А уши можно заткнуть. У кого-нибудь есть вата?

– Вата есть в матрасе, – ответила Аленка, напряженно ощупывая свое ложе. – Но расковыривать свой я не позволю. Как думаете, если я его вытащу наверх и там расположусь, капитан не очень обидится?

– Хочешь, чтобы об тебя все спотыкались? – На положительный ответ я не надеялась. Так, на всякий случай спросила. Пожалуй, это и вправду было выходом.

– А я в бункере устроюсь, прямо за «Ставридой», – продолжала развивать свою мысль Аленка. – Как думаете?

Через пару минут общими усилиями вытянули из каюты матрасы, одеяла, подушки и теплые вещи. Шли по цепочке – на ощупь. В густом тумане трудно было понять – плывем или стоим на месте.

Первыми в трюм стали спускаться мы с Аленкой. Дальше вниз полетели материальные ценности. После прямого попадания матрасов в наши спины и головы мы ускоренно приземлились, вернее припесочились.

Вдоволь накувыркавшись, я успела порадоваться, что нашего перемещения не видно из рулевой рубки. Заодно и предположила, что теперь вполне могла бы уснуть в каюте, невзирая на грохот и запах горюче-смазочных материалов.

Впрочем, долго отвлекаться на посторонние мысли не стала. Увязая в остатках песка, отправились на поиски машины. Цепочка распалась, каждый, с матрасом на плече, искал ее в своем направлении. Ну кто бы мог подумать, что площадь бункера такая огромная! Вскоре мне показалось, что я до конца своей жизни обречена нарезать по нему круги. Аукаться боялись. На воде слышимость идеальная. Зачем пугать вахтенных?

В конце концов перестала сопротивляться обстоятельствам – одной рукой с превеликим трудом стянула с себя куртку, постелила прямо на песок, сбросила на нее сложенный пополам изрядно надоевший матрас. Сверху уселась сама, мысленно объявив себе привал. Буквально рядом кто-то тихо чертыхнулся, следом послышался глухой удар и торжествующий шепот: «Йес!» Кто шипел, я не поняла, но можно было догадаться, что один из членов нашей компании набрел на машину. В два счета я подхватила матрас и, забыв про куртку, рванула на звуки.

«Не следовало так торопиться, – мелькнула запоздалая мысль. – Ну что стоило прошипеть в ответ что-нибудь оптимистичное? Обрадовать, так сказать, своим присутствием».

Машина оказалась в двух шагах от места моего привала. Я боднула матрасом в зад нагнувшуюся Наташку, которой приспичило выяснить, почему в салоне «Ставриды» не горит свет.

Она безропотно улеглась на переднем сиденье, выронив ключи. Непонятно, как подруга догадалась, что это происки именно моего матраса, и хотя сдавленным шепотом, но капитально затронула лично меня.

Естественно, я обиделась, швырнула матрас на машину и, вытянув вперед руки, как средство безопасности при случайном столкновении, отправилась налегке в туманную перспективу. Надеялась – за подушками.

Нашли меня не скоро. И то случайно. Устав шарахаться из стороны в сторону, естественно, без подушек, я уснула, скорчившись на какой-то корявой доске. Сквозь сон слышала, как меня зовут то по имени, то мамой, но не отзывалась. Снилось, что лежу на берегу реки, спрятавшись за корягой. Песок мокрый, холодный и пахнет соляркой. Хочется разогнуться, распрямиться, но не могу. Неудобно, но зато безопасно. С реки доносятся тихие призывные голоса невидимых русалок. Подумала, что они наверняка совсем озверели из-за ухудшения экологической обстановки. Так я и отозвалась! Нашли идиотку!

Но «идиотку» все-таки нашли, о чем Наталья меня и известила, предварительно пнув ногой в бок. Якобы споткнулась. Свыкнуться с мыслью, что она – не типичная представительница нечистой силы, мне не дали. Этому обстоятельству я порадовалась уже на ходу. Наталья ловко обвязала вокруг моей талии веревку и поволокла за собой, навешивая разные нелестные определения. Огрызаться спросонья как-то не хотелось.

За время моего отсутствия все трое, пользуясь Наташкиной смекалкой, основанной на бельевой веревке, которую она третий или четвертый год – точно уже и не вспомнишь – возит с собой на дачу, забывая вытащить, легко освоили невидимое в тумане пространство трюма. Решив отыскать меня в последнюю очередь, чтобы не путалась под ногами, перенесли оставшееся имущество, раскинули рядом с машиной на песке палатку и подготовили спальные места. Поиски моей личности утомили их окончательно. Едва добравшись до матрасов, троица моментально уснула.

А я уже выспалась. Как Штирлиц. Каких-нибудь пятнадцать, ну, может, чуть больше минут – и сна ни в одном глазу. Так и встретила рассвет, прислушиваясь к каждому шороху и печалясь, что не сумела осторожно выяснить у Вики кое-какие вопросы.

Несколько раз высовывалась из палатки. Было светло, но по-прежнему ничего не видно. Помнится, на «Александре Карягине» схожая ситуация меня жутко напугала. Сейчас же страха не ощущалось. Так, давило немного чувство одиночества.

Я все-таки выползла из палатки вместе со своей сумкой и уселась на нее прямо у входа. В голове царил «оливье» – весьма поднадоевшая салатная смесь, только из мыслей. Успела передумать массу тем. В том числе проработать вопросы, находящиеся в ведении Президента России. Периодически хваталась за родные тканевые стены, проверяя, на месте ли мы обе – я и палатка.

То, что увидела в дальнейшем, – поразило, и «оливье» исчез. Никогда не доводилось наблюдать воочию, как рассеивается туман. Уматывал он довольно лихо, но со злостью. Надеясь, что сплоченностью отстоит свои позиции.

Уже стало ясно, что палатка никуда не денется, так же, как и надстройка с рулевой рубкой. Это придало уверенности, и я отправилась в машину. Нечего мозолить глаза вахтенным. Хотя баржа и стояла, вахта не дремлет. Жаль, что не ношу часы. Чуть позже зайду поздороваться.

Сколько я сидела в машине, сказать трудно. Во всяком случае мне там изрядно надоело. Туман окончательно рассеялся, вовсю светило солнце, но мне показалось, что баржа не двигалась. Рассудив, что теперь-то уже вполне могу подняться наверх и чем-нибудь помочь Светлане, уверенно направилась к железному трапу.

На палубе никого не было. В одиночестве полюбовалась на все еще зеленые берега. Только кое-где, напоминая о реальном времени года, проглядывали желтизна и багрянец листьев. Удивилась близости берегов. Где-то слышала, что на Оке имеются узкие места, но видеть не доводилось.

На палубу так никто и не выглянул. Не мудрено. Все девять штатных единиц либо заняты делом, либо отдыхают после работы. Бездельников здесь не держат.

Подойдя к рулевой рубке, слегка озадачилась. Все стекла рубки были завешены чем-то темным, плотным – похоже на одеяла. Непонятно, но, наверное, так положено. Плывут по приборам, а окна завесили специально – чтобы не отвлекали живописные берега. Долго ли зазеваться и сесть на мель? Правда, мы стоим, но… В общем, не мое это дело.

Прислушавшись, поняла, что рубка обитаема. Оттуда доносился тихий разговор. Немного поколебалась и постучала. Разговор вмиг утих, дверь открылась, и на меня уставилось озадаченное лицо первого штурмана. Буквально на секунду, поскольку взгляд штурмана мгновенно переместился на береговые просторы. Глаза вылезли из орбит, а щеки надулись, словно в намерении сдуть прекрасное творение природы. На мое «Доброе утро!» он ответил неадекватно: «Ох, ё-мое!..», если перевести на цензурный язык.

В дальнейшем о моем присутствии на время забыли. В считанные секунды одеяла были сорваны, а с маленького складного столика, приставленного к обшарпанному, драному дивану, сметены игральные карты и вместе со сложенным столиком спрятаны под этот самый диван. Пара непонятных команд по переговорному устройству, и сухогруз тронулся в путь.

Осознав наконец себя лишней, решила уйти, но тут второй штурман вспомнил о моем присутствии и поздравил с добрым утром. Виновато улыбаясь, пояснил:

– Принял вахту у капитана ночью, он дал команду встать на якорь – туман. Вот, решили скоротать время за картами. За окном такая тоска молочная – смотреть тошно. Вот и занавесились…

Я миролюбиво улыбнулась – не мне их судить, и спросила, не очень ли из-за тумана запоздаем в Касимов.

– Нагоним! – последовал уверенный ответ. – Порожняком идем, самое малое – шестнадцать километров в час. Не волнуйтесь, послезавтра утром будем в Касимове.

Мне показалось, что ослышалась, и я переспросила:

– Вы сказали: «послезавтра утром»?

– Ну да. Весь маршрут примерно двое с половиной суток занимает. А вот назад, груженные, еще сутки проплюхаем…

Он продолжал еще что-то говорить, но я уже не слушала. Тихий ужас острыми коготками терзал сознание. Послезавтра утром будет вторник, а на работу нам с Наташкой принято выходить с понедельника. У ребят занятия. Впрочем, прогуляют с радостью. Но чем оправдывать прогул на работу? Шеф сегодня вечером уезжает в Финляндию. Подпись всех банковских документов на мне. Просрочка некоторых платежей чревата сплошным негативом. Если даже и успеем приплыть во вторник утром, что уже катастрофа, то обратная дорога займет еще часов пять! Мама дорогая! А Димка?! А Борис?! Ну летчик! Чтоб ему еще раз с дуба рухнуть, но не так удачно!

Я с силой сжала пальцами виски и быстро пошла прочь – в голове застучали молоточки и зазвучал колокольный звон. Молоточки вскоре притихли, колокольный звон остался. Не мудрено. Он доносился с берега – от сияющей белизной церковной колокольни.

Прокручивая различные варианты спасения, нашла только один оптимальный выход: надо уговорить капитана как-нибудь высадить нас на берег. Вместе с машиной. Это немного успокоило. Как только проснется после вахты, сразу бухнусь в ноги.

– Ирочка, ты что вскочила? – послышался приветливый голос Светланы. – Нам еще долго плыть, успеешь налюбоваться красотами.

Я криво улыбнулась, демонстрируя приветливость. Светлана решила что-то спросить, но не успела. Над ухом раздался жизнерадостный голос Наташки:

– Привет, девушки! Так замечательно выспалась! Ирка! Нам крупно повезло! Ребята сказали, что до Касимова еще двое суток плыть. Я сначала чуть копыта не откинула от удивления, а потом обрадовалась – надо же, какое везение!

С недоверием взглянув на подругу и отметив, что она не шутит, решила, что Наташка на просторе речной волны просто сбрендила. По крайней мере два важных момента выпали из ее памяти – то, что она рабочая лошадь, и то, что замужем. И не за сивым мерином.

А подруга продолжала радостно вещать, как проснулась в хорошем настроении и как оно моментально испортилось от осознания того, что надо собирать шмотки и готовиться к высадке. Путешествие оказалось сумбурным и излишне суетливым. Отдохнуть не пришлось. Зато теперь открывается прекрасная перспектива побалдеть на природе, не прилагая к этому абсолютно никаких материальных усилий.

Закрыв глаза и подставив физиономию не по осеннему жаркому солнышку, Наташка излучала искреннее удовольствие. Я осторожно намекнула ей про семейное положение. Не только свое.

– А-а-а, ерунда! – последовал радостный ответ, подкрепленный обновленной версией для наших мужей: – Бабуся серьезно захворала. Положительные эмоции от встречи с внучкой с головой захлестнули, кое-как с нашей помощью выплыла, но на больничную койку. У внучки – новый стресс, а у нас – вынужденная посадка на два дня в славном городе Касимове. Не можем же мы бросить бедняжек на произвол судьбы: это не по-человечески, – укоризненно добавила она и, перестав нежиться на солнце, посмотрела на меня так, будто именно я вогнала бедную старушку в хворь. – Ир, я тебя просто не понимаю! Ты когда-нибудь о себе будешь думать? Не будешь, – уверенно ответила за меня. – В таком случае я за тебя подумаю. На работе у меня три неиспользованных отгула. А с твоим Максимом Максимычем как-нибудь договоримся.

– Он одним чемоданом уже в загранкомандировке, – печально пояснила я. – Два человека поездом поехали, он с ними его и отправил. Сам самолетом налегке махнет…

– Замечательно! – обрадовалась Наташка. – Туда ему и дорога! В понедельник позвонишь секретарю, скажешь правду – не уговаривайте, мол, все равно не приду.

– Основание?

– Основательная ты наша! В твои годы пора собственным умом жить. Существует, например, такая замечательная вещь, как диарея. Что, не можешь позволить себе отравиться? Можем вместе – за компанию даже лучше.

– А кто банковские платежки подпишет?! Приедут ко мне домой.

– Ну и пусть едут. Тебя-то там нет. Забудешь предупредить, что находишься на даче. А там еще тридцать три несчастья свалилось – свет отключили на неделю в знак солидарности с… Нет. Лучше в связи с ремонтом. У нас на даче фидер номер тринадцать. Без конца глючит. А у тебя батарейка мобильника села. Только ты сама ни о чем не подозреваешь. Бегаешь в свободное от основного занятия время к окошку, ждешь. Ну на «нет» и суда нет. Не приехали – значит, без надобности…

– Да что ты мелешь?! Мне не нужны оправдания. Мне завтра надо быть на работе!

– Будь, – легко согласилась Наташка и повернулась к растерянной Светлане. – Светик, кипяток есть? – Та кивнула. – Замечательно! Капитан не будет возражать, если мы здесь покофейничаем? – Светик отрицательно покачала головой. – Ты на Ирину внимания не обращай, – доверительно сказала ей Наталья. – У нее мания величия. Не поймет, что незаменимых людей не существует. По работе, я имею в виду. А как поймет, испугается и сразу придумает парочку выходов.

Не успела Наталья договорить, как я действительно нашла выход. Завтра утром прозвонюсь на работу, уточню срочные платежи, свяжусь с клиентурой и попрошу проплатить необходимые суммы в порядке взаиморасчетов. Соответствующие письма гарантирую.

Окружающий мир снова обрел яркие краски. Наташка унеслась, не успев оценить результат своих слов. Я пялилась на медленно проплывающие мимо извилистые берега, испытывая чувство благодарности к Петру Васильевичу и коря себя за мстительные пожелания в его адрес.

Вернулась Наталья с девчонками. У Аленки, тащившей пакет с бутербродами, на физиономии было написано удивление:

– Мамуля, тут Наталья Николаевна такое загнула! Нас мигом с матрасов сдуло. Неужели правда?

Я покосилась на Наташку и обреченно развела руками – куда, мол, деваться: через силу, но отдыхать придется.

– Пойду Славку разбужу, – повесив мне на руку пакет, заявила дочь и понеслась вслед за Натальей, взявшей на себя доставку горячей воды.

Мы с Викой стояли у борта, завороженно глядя на воду грязно-коричневого оттенка, оживляемую белыми бурунами, как кружевом. Когда-то давно она, скорее всего, была другого цвета. Возможно, голубого.

– Ты в первый раз плаваешь? – спросила я девушку.

– По реке – в первый. А вообще плавала на большом океанском лайнере. Папа брал путевку в круиз. Еще мама была жива. Мне тогда пять лет исполнилось, и сначала все очень нравилось, но быстро надоело это мероприятие. Плывешь, плывешь, со всех сторон одна вода. А как только причалим к берегу, начинаются гонки по экскурсиям. Гиды мне казались страшными занудами. Особенно запомнилась одна – в Афинах. Настоящий ходячий скелет. Да еще постоянно улыбающийся. Можете себе представить приветливо улыбающийся скелет?

Еще бы я не могла! С моим-то воображением… Даже внесла кое-какие дополнительные детали – мысленно водрузила на голый череп ярко-рыжие волосы и моментально сквасилась от ужаса и омерзения, что вполне удовлетворило девочку. На секунду даже вылетела из головы насторожившая меня фраза: «Еще мама была жива…» Получается, что Виктории известен факт гибели матери. Интересно, от кого? Петр специально предупреждал, чтобы мы об этом молчали. Сам Володька сказал? Но тогда он предупредил бы летчика…

– Ирина Александровна! Прекрати в конце концов корчить рожи! Мы, между прочим, в одинаковом положении. Только мне гораздо хуже, ибо не я, а ты втянула меня в эту поездку. Если бы не ты, я бы сейчас на даче закладывала фундамент будущего урожая – осуществляла руководство копательными работами и воровала черенки роз у соседки. И для тебя, смею заверить, тоже! – Наташка в опасной близости от моего носа жестикулировала термосом.

– Зачем воровать-то? – растерянно спросила я, пристально наблюдая за траекторией пируэтов термоса. Выскользнет и долбанет по голове. Металлический все-таки.

– Ну ты как сегодня родилась! Если не своровать, ничего расти не будет. Я с Аллой договорилась – она сделает вид, что не видит ни меня, ни моего секатора… Слушай, ты способна вообще принять человеческий вид? По лицу твоей физиономии запросто можно считывать всю информацию. – Подруга резко развернулась и, не оборачиваясь, скомандовала: – Тащите какую-нибудь фигню. Стол сделаем… Где-то я видела кое-что подходящее… Несколько грязноватое, но ничего. Газеткой накроем и сверху полотенчиком – сойдет. Ладно, сама сбегаю, на вас надежды нет – не найдете… – Через минуту Наташка вернулась: – Полный облом! Оказывается, по этой штуке шныряют туда-сюда: на берег и обратно. Ну не очень-то и хотелось! Она неподъемная. Тычина в нее намертво вцепился. Не тащить же вместе с ним! Думаю, сойдет и фуршет. Вика, иди бери булочку. Там внутри яблочко. Бутерброды с сыром тоже съедобны. С сырокопченой колбасой, – она ее старательно обнюхала, – тоже. Если хотите, на мужиках проверим. Светик, ты не видела наших ребят? Ах, это не Светик… Матрос Тычина, хочешь кофе?

– Ваши ребята в машинном отделении. Слава там кое-что ремонтирует. Спасибо, я уже пил. С макаронами по-флотски. – Тычина с достоинством отстранил протянутый Натальей пластиковый стакан. Я с удивлением заметила легкий румянец на смуглых от загара щеках матроса. – Лавочку вот принес… – Заодно выяснилось, что Алена стоит у штурвала, осваивая азы речного судоходства.

– Ну все при деле! Тычина! А что ж ты лавочку-то назад попер? – Матрос спохватился, вернулся и старательно поставил лавочку перед нами. Румянец на щеках стал гуще. – Съешь булочку! – в приказном порядке заявила Наталья, протянув Тычине румяный колобок. – Ешь, говорю! Там яблочко! Сама пекла, блин! Жалко выбрасывать. На! А этими, – она протянула ему пакет, – остальных угостишь.

Потупившись и переминаясь с ноги на ногу, Тычина взял угощение и медленно направился в рулевую рубку.

Я осторожно наблюдала за Викой. Девочка казалась вполне безмятежной. И это притом, что на днях узнала о смерти матери. Нет, тут что-то не так.

– Викусик…

– Ой! – обрадовалась она. – Меня так только папа называет. Мама, когда жива была, все время Виком называла или Виктором – ударение на втором слоге. Как мальчишку. Папа ужасно злился. А ей просто хотелось, чтобы родился мальчик.

– Прекрати корчить рожи! – с плохо скрытым удовольствием рявкнула я на Наташку, откусившую кусок булочки, но забывшую, что с ним делать дальше. Так и сидела с полным ртом и круглыми глазами. Подруга послушно зажевала, но глаза в объеме не уменьшились. Я почувствовала себя отмщенной, отняла у нее одноразовый стаканчик с кофе, спокойно его выпила и вернула стаканчик назад. Наташка безропотно взяла стаканчик и предприняла попытку сделать глоток. Естественно, безуспешную. Но даже это не вывело ее из транса. – У тебя были сложные отношения с мамой? – спросила я Вику и испугалась: чересчур прямой вопрос.

– Я тогда была слишком маленькой и в основном жила с бабушкой и дедушкой. Играть или сюсюкаться со мной она не очень любила, но всегда привозила подарки. Быстро уставала от моей болтовни и начинала злиться. Тогда бабушка меня уводила. Никто не знал, что мама была больна.

– Чем? – проглотив кусок булки, не своим голосом спросила Наташка.

– У нее была опухоль головного мозга. Она умерла внезапно – через месяц после нашего возвращения домой из круиза.

– Тебе было всего пять лет, когда это случилось? – Ответ я уже знала, просто напряженно обдумывала следующие вопросы, но задать их не дала Наталья. Ей срочно понадобилось уточнить диагноз, затем симптомы болезни, методику лечения и наконец место захоронения бедной женщины.

Я терпеливо выслушала Викины пояснения, в частности узнала, что каждый год в день маминой смерти они с отцом отправляются на старое деревенское кладбище. Сама деревушка давно исчезла с лица земли, сейчас на ее месте дачные участки, но кладбище действующее. Там хоронят всех из поселка Ярцево.

– Вообще после этого круиза и начались все наши несчастья. – Вика торопливо допила кофе и бросила стаканчик в приготовленный Натальей пакет для мусора. – Может, сбегать за Аленкой? А то булочки засохнут.

Я кинула сердитый взгляд на подругу. Приспичило же ей выяснять похоронные вопросы, тогда как главные остались без ответа. Она фыркнула и отвернулась.

– Пожалуй, ты права, – кивнула я Вике. – И бутерброды заветрятся…

Наталья фыркнула еще раз и пояснила, что, пока она на раздаче и на разливе, этого не произойдет.

Вика ушла, а мы сцепились в перепалке за пальму первенства в задавании девочке вопросов.

Обозвав меня «голубой мечтой карманников», Наташка неожиданно вильнула в сторону:

– Слу-у-ушай, Ир… Так нам же теперь нет нужды скрывать от девицы факт смерти ее матери! – Такое впечатление, что обзывала она меня отвлеченно, на автомате, в то же время осмысливая полученную от Вики сенсационную информацию. Я ошалело кивнула. С одной стороны, с выводом подруги нельзя было не согласиться. С другой… – Что-то я совсем из колеи рассуждений выпала… – продолжала Наташка. – Не могла же ее мать второй раз умереть? Впрочем, в первый раз – по собственной инициативе, второй…

– Второй раз, но впервые и тоже окончательно, погибла мачеха Виктории, – оборвала я мучительные размышления подруги. – И вот об этом мы и будем молчать. Очевидно, Суворов женился второй раз. Интересно, эта злющая экономка, чья тетка? Первой или второй жены?

– А какое нам до этого дело? Все равно жаловаться некому… Подожди, подожди… Что если эта экономка – тетка первой жены Суворова? А ведь она вполне могла сэкономить на составе его семьи. Убрать лишнее звено – Майю. Из ревности или других меркантильных соображений. А на тебя зверем смотрела, поскольку нюхом чуяла новую угрозу для устранения образовавшейся бреши… – Я возмущенно встрепенулась, но подруга спокойно пояснила: – Она же не знала твоих истинных намерений. Зато читала искреннее обожание в глазах Суворова.

Мне очень хотелось признать Натальину правоту. Потому и не возразила. Ну не нравилась мне эта экономка! Вернемся – обязательно уточню сведения о мегере. В принципе начать можно и сегодня. Вика-то здесь.

– Даже не думала, что Ока такая извилистая. Здравствуйте вам! – перевела разговор на свободную тему Наталья.

Я машинально ответила на приветствие и только потом поняла, что относилось оно не ко мне. Рядом, радушно улыбаясь, стоял капитан.

– Здравствуйте, здравствуйте… Вас тут и не найдешь, так замаскировались…

– Вот, булочки едим, – пояснила я, почему-то почувствовав настоятельную необходимость оправдаться. – Здравствуйте…

– Как спалось? Света сказала, вы палаточный лагерь разбили. Понятно… С непривычки под грохот машинного отделения не заснуть. Мы его, признаться, и не замечаем. А Ока, вы правильно заметили, особа своенравная. Такие петли завязывает, только смотри в оба! Есть и особо сложные места. Например, Медвежья голова или Лопата. Летом может обмелеть так, что мало не покажется… Ну не буду вам мешать, отдыхайте… – И он пошел в сторону рулевой рубки. Я запоздало предложила ему булочки, но капитан отмахнулся, сказал «спасибо» и добавил: – Сын у вас – дельный парень. Руки золотые.

– Интересно! – ревниво заметила подруга. – Мог бы отметить и светлую голову моего сына. Хотя это не очень заметно – у него волосы темные. – Она легко поднялась и подошла к борту.

Равнинные берега с песчаными косами плавно сменились высокими холмистыми и лысоватыми гребнями. Все-таки этот маршрут более уютный, нежели на «Александре Карягине». Хотя и рабочий по сути. Если не считать отдыхающих рыбаков. Неужели на всех рыбы хватает? Шлюзы маленькие, старенькие. Какие-то – домашние. Умопомрачительных коттеджей по берегам почти нет. Сама Ока то сужается до немыслимых размеров, а то расширяется так, что дух захватывает. Сколько же на равнинах образованных рекой рукавов и маленьких озер? Их, кажется, старицами называют. Туристические маршруты здесь, наверное, не проложены…

Я встала и присоединилась к Наталье. Далеко позади показалась белая точка, постепенно увеличивающаяся в размерах. Минут через пятнадцать нас обогнал теплоход «Александр Пирогов».

– Эва, шпарит! – завистливо прокомментировала Наталья. – Как с цепи сорвался, а тормозов-то нет. – С главной и верхней палубы нам приветственно махали руками и что-то кричали на немецком языке. Мы деликатно помахали в ответ. – Лучше молчать, – скромно улыбаясь, процедила Наташка. – На уме, кроме фразы «Гитлер капут», ничего не вертится. Откуда тут немцы взялись? Либо заблудились, либо это речной круиз, – предположила подруга. – Следующим летом нанесем им ответный визит… Хорошая идея! – Она обернулась ко мне. – Ты заметила, что в последнее время после каждого отпуска как-то тянет отдохнуть в психиатрической больнице? – Я уныло кивнула. – Значит, надо кардинально менять обстановку. Купим путевки и рванем за границу. Немедленно начинаем откладывать деньги.

Я немного оживилась:

– Считай, что уже отложила. На прошлой неделе в стиральной машине постирала сто рублей. Они у Димки в джинсах отдыхали. Высушила на полочке и забыла про них. Начало положено.

Мы перешли на правый борт. Лысенькие холмы кончились. Дальше пошли солидные и уверенные в себе, поросшие сосновым лесом. Почти горы. В голову не приходило, что подобный пейзаж можно увидеть у нас, в средней полосе. Мне казалось, что он типичен для Сибири.

Подлетевшие девчонки весело сообщили, что по левому борту навстречу нам идет самозванец. Такой же сухогруз и с таким же названием. Пару минут доказывали, что этого не может быть, пока не вернулись к месту прежней стоянки и не убедились сами. Решили, что это ошибка создателя.

– Тетя Ира, водички не хотите? – Вика продемонстрировала бутылку «Севен ап». Я улыбнулась, вспомнив, что это название на этикетке Димка упорно читает, как «Зуппо». Все бы ничего, да продавцы теряются. – Я вам налью. – Вика кинулась к лавочке с сумкой, где лежали одноразовые стаканчики.

– Да уж, деточка, постарайся сама, если не хочешь катастрофы, – засмеялась подруга.

Не обращая внимания на ее слова, я пошагала за Викой.

– Знаете, мне папа о вас очень много рассказывал, – протянув мне стаканчик, сказала она. – Вы подержите, а я налью. Мне кажется, он вас любил. Ой, только вы стаканчик ровно держите!

– Это было очень давно, Викусик. Жизнь внесла свои коррективы. У нас разные судьбы, но мы по-прежнему готовы прийти друг другу на помощь. Как друзья.

– Ну вот, опять пролилось… Лучше бы вы вышли за него замуж. Он все равно не любил маму.

– Видишь ли, я предпочла выйти замуж за того человека, которого полюбила сама. А твой папа женился во второй раз. Надеюсь, по доброй воле и в соответствии со своими чувствами.

– Майку он просто пожалел. Она у нас целый год после гибели своих родителей жила. Сама к нему на шею повесилась, хотя на самом деле она такая забавная и бесхитростная… Обмануть ее ничего не стоит. Всему верит. И совершенно беспомощная. Представляете, обожает возиться с моими старыми игрушками! Плачет на полном серьезе, если я обыгрываю ее в играх. На мачеху совершенно не тянет, да и старше меня всего на пятнадцать лет. Скорее, походит на старшую сестру. Я без нее так скучаю!

– А что случилось с ее родителями?

– Жуткая история. Папин партнер по бизнесу Семен Новицкий ехал из Каунаса к нему в Москву, по дороге машина перевернулась. Говорили, что водитель заснул за рулем. Одна Майка в живых осталась. Папа, забирая ее из больницы к нам, сказал, что все будет хорошо. Она ему сразу поверила. Родителей без нее похоронили, мы с ней этой темы не касаемся.

– Наверное, защитная реакция организма, – сказала я вслух, а про себя подумала: все-таки от судьбы не уйдешь. Погибла Майя хоть и от чужих рук, но в машине… Пить совсем не хотелось, но я старательно тянула из стаканчика сладкую газированную воду. Пузырьки газа щекотали нос, усиливая желание выплеснуть воду за борт. – Викусик, – сделала я перерыв, – а как здоровье бабушки и дедушки? Дедушку, кажется, Сергеем Владимирычем зовут?

– Звали, – поправила Вика. – Вопрос с их здоровьем отпал сразу после их смерти. Бабушка умерла за две недели до смерти мамы. Перепутала лекарства. А дедушка… Он спрятал меня в своем кабинете… – Девушка не отрывала взгляд от своей правой ноги, старательно размазывающей лужицу воды.

– Извини, я не знала… – Меня обуял тихий ужас. Уберегла, называется, девушку от отрицательных эмоций! Да что же это?! Просто какое-то проклятие на семье – сплошные летальные исходы!

– Не извиняйтесь. Это было четыре с половиной года назад. Со мной работал психолог. Я умею держать себя в руках. Меня хотели украсть с целью выкупа… Иногда думаю, что наша семья зря вернулась в Россию. Не люблю наш дом. Если бы не уехали, ничего бы не случилось. Но дедушка и бабушка так радовались возвращению… Правда, бабушка – очень мало. Я ее больше всех любила. Дедушку вместе с ней на Ваганьковском кладбище похоронили. А сейчас я учусь в частной школе в Квинсвуде – это предместье Лондона. Скучать не приходится, хотя поначалу и впадала в депрессию. В основном из-за отсутствия родных. Но хандра быстро прошла. Это здесь можно позволить себе расслабиться, прогулять занятия, наконец просто выспаться. А вот как вам такой режим! В половине пятого заканчиваются уроки. Но если думаете, что наступает пора личного времени, то крупно ошибаетесь. Тут же кучей наваливаются спортивные тренировки – теннис, хоккей на траве, бадминтон… Попробуй прогуляй! Учителя, как церберы. Кроме того, еще необходимо присутствие на занятиях драмой, школьных репетициях… Словом, заявляешься в свою комнату полностью вымотанная и где-то в десятом часу. А ведь еще и уроки. Не имеешь права не подготовиться. Вот и сидишь до трех, четырех утра. И утром все сначала. Но ничего – привыкла. Папа говорит, что в жизни следует быть абсолютно самостоятельным, ни от кого не зависящим человеком.

– Папа прав. А он не объяснил тебе, почему возникла необходимость твоего возвращения сюда?

– Нет. Наверное, так было надо. Я надеялась, вы мне сообщите.

– Да я даже не знала ничего из того, что ты мне рассказала. Но уверена – твой папа хорошо все продумал. Просто он попал в беду и сейчас боится за тебя. Думаю, сам тебе все расскажет при встрече.

– Он встретит меня в Касимове?

– Боюсь, что нет. Там ты временно поживешь в семье человека, которому Владимир Сергеич доверяет.

– Почему вы называете его Владимиром Сергеичем?

– Да как-то неудобно при тебе называть его Вовкой. Или Володькой… А тебя кто-нибудь провожал на самолет?

– Еще как! Сначала позвонил папа и велел срочно собрать все необходимое по минимуму. В три часа за мной должен был заехать папин друг и отвезти в аэропорт. Основная задача – никому ни слова об отъезде. Кроме директрисы. Ее папа предупредил. Ну а около трех ко мне ввалились девчонки. Возник стихийный диспут, не пойти ли всем после окончания школы в ВВС. Там до конца жизни можно не заботиться ни о работе, ни о зарплате. Когда я удирала, все еще спорили. Правда, спросили, куда это я? Сказала, что ненадолго отлучусь – в ВВС. Ну а дальше все было скучно – как всегда… А вы мою Лиду видели? Вернее, она мне почти бабушка – сестра маминой мамы.

– Кажется, ее полное имя Лидия Федоровна? – Вика кивнула. – Ну тогда видела.

– Зануда, да? Можете не отвечать. Я ее терпеть не могу. А она – Майку. Только папу побаивается. Но вот ее сын – мой дядя Марк, совсем другой. Он у нас – хирург-травматолог. Мы с ним где только не побывали! Он меня даже маленькую везде с собой таскал. И вечно конфетами баловал. Бабушка даже ругалась… Ричарда Гира видели? Я имею в виду – на экране и не старого.

– Видела. Мой муж симпатичнее.

– Не важно. Наш Марк – улучшенная копия Ричарда Гира. Но чисто внешне. Ему даже предлагали в шоу двойников участвовать. Только у него другое амплуа – веселого трагика, измученного ремонтом чужих костей… – Вика неожиданно посерьезнела. – До сих пор не пойму, какая кошка пробежала между ним и папой? Некоторое время назад они здорово поругались. Причем в основном кричал папа. Я потом пробовала их помирить – не получилось… Нет, внешне все было нормально, папа помог купить Марку однокомнатную квартиру… Он от нас переехал и больше не приезжал. Сам Марк объяснил, что ему давно уже пора устраивать личную жизнь. Только таким тоном следовало бы говорить о ссылке… Я вам не надоела своей болтовней? Иногда прямо прорывает!

– Да болтай на здоровье! Мы ведь с твоим папой много лет не виделись, надо восполнять пробелы этих лет… Слушай, дитя мое, судя по всему, Лидия Федоровна должна порядком надоесть не только тебе, но и твоему папе. Лично я Марка не видела, но сама Лидия Федоровна и часа не прошло, как вызвала у меня стойкую аллергию. Почему он ее терпит?

– Не знаю. Наверное, чувствует свою вину перед мамой. Он с мамой очень часто ссорился, а потом она умерла… Тетя Ира, у вас вся вода вылилась! Надо добавить. – Я покорно протянула стакан, наблюдая за его наполнением. – Не хотите ее сразу выпить?

– Хочу, – заявила я, вспомнила, с каким трудом давались мне глотки, и импульсивно выплеснула воду. Надеялась – за борт. Жаль, что с большого расстояния. Тем не менее в лицо Тычине она попала четко. Носит его нелегкая в ненужный момент! – Недолет… – пробормотала я, от растерянности забыв извиниться перед отфыркивающимся матросом, выронившим из рук швабру. Но быстро спохватилась: – Я вас сейчас быстренько умою, а то вода сладкая. В термосе остался кипяток, минуточку, только платочек достану… – Пока искала платок, Тычина исчез – так же внезапно, как появился. – Куда же он?

– У них самообслуживание, – спокойно пояснила Виктория. – А папа не зря говорил, что вам всегда удавались самые неожиданные и непредсказуемые поступки.

– Стараюсь. Конечно, силы уже не те… Но возможностей хватает. И откуда только этот джигит со шваброй нарисовался?! На мою… нет – на свою голову… Вика, а Майя тебя часто навещала в Англии?

– Она там почти не бывала. Какой смысл? Что ей одной делать в дедушкином доме? Она – трусиха страшная. Одна никуда не ездит, только с папой. На каникулы я сюда прилетала, а ко мне в основном папа один наведывался. Довольно часто – у него были рабочие поездки.

– Неужели Майя настолько несамостоятельная? У нее с психикой все нормально?

– Не знаю, какой она была до той самой аварии, в которой погибли ее родители, но определенные бзики есть. Перед посадкой в самолет и при высадке обязательно теряет сознание. Папа всегда улавливает этот момент и подхватывает ее на лету. И нет такой причины, которая заставила бы ее полететь куда-нибудь одну – ведь никого не будет на подхвате. Вообще она очень хорошо рисует, несмотря на то что после аварии правая рука плохо слушается. Мне от ее рисунков даже плакать хочется. Может целый день не вылезать из своей студии. Терпеть не может гостей. За столом на глазах вянет. Ну с гостями понятно – у нас ненужных гостей не бывает. Но вот почему она животных не любит? Особенно собак. Словом, Майка не от мира сего. Ой, мне она сегодня приснилась! Только я сама сон не запомнила. Куда-то она меня тянула… Кажется, хотела что-то показать… Нет, – засмеялась Вика, – не помню…

Я невольно поежилась. И быстренько перевела разговор на другую тему:

– Викусик, вы бы с Аленкой сбегали, проведали ребят. Может, их в машинном отделении замуровали? Пусть хоть свежего воздуха глотнут.

Вика кивнула и заторопилась к Аленке, рьяно спорящей с Натальей. Как оказалось, стороны не сошлись во мнении о пользе паукообразных. Очередной жирный представитель этого семейства второй месяц балдел от безделья и обжорства на окне Наташкиной дачной кухни. Нет, первые дни он пыхтел от усердия, развешивая вдоль и поперек свои паутинные тенета. Вся семья Кузнецовых умилялась, глядя на трудолюбивого монстра, решив, что не стоит выгонять вон квартиранта – это не гуманно. Кончилось тем, что все они вышли на тропу мушиной охоты и навострились уничтожать мух с ловкостью, которой позавидовали бы пользователи мухобоек. Жертвы с максимальной осторожностью и шиканьем вешались в паучьи сети. Мало того, Наташка в последнее время переживала, что у ее толстопузого Кузи пропал аппетит, и, перед тем как отдать ему муху, она причмокивала и причавкивала, наглядно демонстрируя, насколько аппетитна подачка – съела бы, мол, сама, да о нем, родном, заботится.

Естественно, мы второй месяц не переступаем порог Наташкиной кухни, и все это время она экономит на чайной заварке. Хотя исправно таскает к нам в беседку конфеты. Вроде как мы у нее в гостях на чаепитии. Одного взгляда на Кузю, достигшего размеров пятирублевой монеты, нам с дочерью достаточно для того, чтобы впасть в кому. Мне даже на расстоянии явственно слышится лязганье паучьих челюстей.

Оставшись с Натальей наедине, я бессмысленно уставилась на скопление рыбачьих лодок. Проследив за моим взглядом, подруга спросила:

– Тебя тоже удивляет, почему все они зеленые?

Я очнулась и удивилась. Действительно, похоже, все рыбаки обеспечивали себя резиновыми лодками в одном и том же месте.

– Наверное, этот цвет больше подходит к тине или… кикиморам болотным. Чтобы рыба не разглядела. – Река снова выкинула фортель, сделав поворот больше, чем на девяносто градусов. На песчаном пологом берегу (даже не заметила, когда исчезли холмы) стояли три удивительные птицы. – Боже мой, Наташка, цапли! Настоящие цапли! Живые!

– Да оставь ты в покое мой рукав! Еще не хватало из-за сбрендивших птиц его оторвать. Наверное, заблудились. Как немцы на теплоходе. – Подруга протерла очки, водрузила их на место и схватила за рукав куртки меня. – Нет, не заблудились! Вон еще две штуки на воде сидят! Се-е-еренькие какие… Неужели выжили?

Со стороны правого борта раздался грохот. В том месте, где я полила палубу газированной водой, сын ее вытер. Задом и досуха. Легкие кожаные ботинки с тонкой подошвой на миг забыли о своем истинном назначении и вообразили себя водными лыжами.

– Откуда здесь вода? – заорал рассерженный Славка, даже не думая подниматься. Наверное, устал.

Я прикинула варианты ответов и решила сказать правду – из бутылки. Штормом ведь и не пахло. Даже рот открыла. И ответила бы, если бы не перевела глаза на речные просторы, оставляемые за кормой, поскольку не могла смотреть на сына. Подозревала, что у него лопнули брюки. Но взгляд автоматом задержался на попавшем в поле зрения флагштоке. Вместо флага там трепетно и беззащитно развевались… мужские трусы. Сатиновые, в живописных абстрактных разводах. Успела заметить, что переводить это матерчатое произведение искусства на трусы большой грех. Вставить кусок ткани в рамочку – чем не батик, то бишь художественная роспись по ткани.

Я ахнула. Следом за мной ахнула Наташка, заявив, что трусы наверняка повесили сушить на ночь, а утром забыли снять. Вернувшиеся девчонки сначала полюбовались трусами, потом уставились на Славку и даже присели на корточки, решив, что он уселся на палубу намеренно – выбрал удачный ракурс и осмысливает авторскую затею.

Славка мигом вскочил, продемонстрировав целостность штанов, но разбитый локоть, и умчался в рубку, наказав нам ни в коем случае не распространяться на тему российского флага. Команда над кем-то подшутила. При появлении капитана следовало отвлечь его внимание и постараться убрать куда подальше. Куда именно, не сказал. Это мы додумали сами – туда, откуда капитан придет. Пространство здесь ограниченное, нечего зря ломать голову.

Капитан появился незамедлительно, сразу после улета сына. И пока мне в голову лезли самые невероятные вопросы для заговаривания капитанских зубов (типа знаменитого: как пройти в библиотеку?), Наташка посуровела взглядом, набычилась и пошла на капитана, с негодованием вопрошая, почему по Оке плавают сплошные самозванцы? Несколько встречных барж обзывались так же, как и наш сухогруз, – «Окскими».

К его чести, он не испугался. Галантно подхватил Наталью под локоток, подвел к левому борту и принялся терпеливо объяснять, что такое название – серийное. Оно присвоено двум типам сухогрузов, немного разнящимся по конструкции и техническим характеристикам. Построена эта серия в Белгороде. Именно наш сухогруз соответствует проекту семьсот семьдесят шесть.

Объяснение капитана подругу расстроило:

– Это что же за уравниловка такая? Неужели не хватает фантазии придумать каждой барже свое название? Например, чем плохо: сухогруз «Стремительный»… Нет, это, пожалуй, не подойдет. Нас даже лодки на веслах обгоняют. Ну тогда – «Путь к коммунизму» или «Задумчивый». Наконец, «Труженик Касимова»…

Наташка оглянулась на меня, требуя немедленной поддержки. Я с готовностью откликнулась, поскольку матрос Тычина уже прокрался мимо меня к источнику треволнений – флагштоку.

– Александр Юрьевич, мы вот ночевали в бункере. Там все-таки жутковато. Что-то все время бухает по бортам. И еще за дно цепляется. У вас железо крепкое? Не проржавело? – Я не могла придумать ничего умнее, но этого вполне хватило, чтобы перепугать не умеющую плавать Наталью и развеселить капитана.

– Вы уверены, что посторонние звуки вам не приснились? – Он иронически улыбнулся. Наташка из солидарности, но через силу выдавила из себя смешок. Нечто похожее на «гы-гы-гы». – Насчет металлической обшивки не волнуйтесь. Наше судно мелкосидящее. Площадка с двойными бортами и двойным дном. Команда молодая, но опытная.

– А ты боялась! – героически заметила Наташка и с сомнением посмотрела на крашеный борт. Я заметила, как она освободила из рук Александра Юрьевича свой локоть и мертвой хваткой вцепилась в рукав его кителя.

– Я, собственно, шел пригласить вас на обед…

– Большое спасибо! – с чувством поблагодарила Наталья. – Вы идите, а мы сейчас позвоним домой, сообщим, что все в порядке, и спустимся.

Капитан попробовал уйти, но не тут-то было. Наташка забыла отцепиться от его рукава. И, обращаясь ко мне, затарахтела про чудные берега, где так много строительного леса. Капитан стоял рядом и деликатно поддакивал.

Не в силах терпеть эту принудиловку дальше, я шлепнула подругу по руке, она недоуменно посмотрела на меня, на свою руку, на капитана и извинилась за забывчивость. А на флагштоке уже гордо развевался российский трехцветный флаг.

К проблеме предстоящего объяснения с родными и близкими причин задержки в городе Касимове, куда мы вроде как прибыли уже ночью, отнеслись со всей ответственностью. Добровольцев для переговоров не нашлось, поэтому применили детскую считалочку. Последние слова «умирает зайчик мой!» перекрыл приветственный гудок нашего сухогруза. Мы поравнялись еще с одним «Окским». Это внесло неразбериху, и счет открылся заново. Тяжкая обязанность выпала на Аленку, и она тут же заспорила, что в первый раз на ее долю выпадали совсем другие слова. Кроме того, зря посчитали Вику.

В этот момент и появился взъерошенный и заспанный Лешик. В суматохе про него как-то забыли. Спор моментально прекратился. Наташка мигом протянула ему свой мобильник и сообщила, что согласно жеребьевке обязанность сообщить отцу радостную новость о задержке нашей группы в тылу Рязанской области выпала именно ему.

Лешик моментально проснулся, заявил, что врать не обучен, и подверг сомнению результат жеребьевки.

Я попыталась обосновать Натальин выпад по-другому. Прецедент уже имеется – согласно рекламе опоздавший должен сбегать за «Клинским». А тут и бежать никуда не надо. Просто позвонить.

– Вот и позвоните! – строптиво ответил упрямец и демонстративно уселся на лавочку, сложив руки и скрестив ноги. – Я еще не знаю, как мне решить на работе вопрос с прогулом, а вы на меня новую проблему сбрасываете.

– И во сне ты обдумывал объяснения, – предположила Аленка. – Чтобы никто не мешал… На жеребьевке он не был! Иди вставай на мое место, я подвинусь, будешь на жеребьевке. Даже Виктория участвовала.

– А давайте я позвоню, – неожиданно предложила себя в жертву обстоятельствам Вика. – Не волнуйтесь: найду, что сказать.

– Только не забудь, что ты свалилась на нашу голову из Барнаула! Полуслепая, с отитом, с одной укороченной от рождения ногой и, мягко говоря, придурковатая. Есть от чего! – Ласково погладил ее по голове сын. – Только особо не жалуйся – надо иметь мужество мириться со своими недостатками. Да и папик, чего доброго, может расчувствоваться и прикатить на выручку.

– А у бабушки недоеная коза… – внесла свою лепту подруга. – Хотя обойдемся курами, гусями и утками. На фига нам коза, да еще недоеная?

Все моментально согласились с Наташкой.

Я быстро набрала номер телефона Дмитрия Николаевича и сунула мобильник Вике, с опозданием поняв, что не решили основной вопрос – почему именно она сообщает о нашей задержке?

Через весьма короткое время все без исключения догадались, что английские преподаватели не зря получают положенные им фунты стерлингов. Занятия по драме и репетиции школьных спектаклей принесли плодотворные плоды. Вика представилась хорошо поставленным печальным голосом и сообщила моему мужу, что доехали мы нормально. Все еще спят – ночь была практически бессонной: половина прошла в пути, другая половина в хлопотах по перемещению бабушки в больницу. Понимая закономерную тревогу Дмитрия Николаевича и Бориса Ивановича, она решила позвонить и сообщить, что все в порядке. Поскольку сама все равно не спит – мешают физические недостатки, над которыми Вика грустно пошутила.

У Натальи на глазах показались слезы. Славка с вытянутым лицом недоверчиво таращился на Вику. А она мужественно поблагодарила Дмитрия Николаевича за участие в ее судьбе и поведала о приблизительном времени нашего отъезда. Дальше Вика отделывалась отрывочными фразами типа: «ну что вы…», «нет, нет, мне, право, неудобно…», «я даже не могу их об этом просить…», «вы – исключительно добрый человек, спасибо вам!». Закончив разговор, Вика обратилась к Аленке:

– Через пару часов Дмитрий Николаич позвонит тебе и попросит уговорить Ирину Александровну и Наталью Николаевну остаться на пару дней. Если это необходимо, он лично свяжется с вашим руководством на работе…

На этих словах Наташка замерла, но быстро пришла в себя:

– Только не надо впутывать сюда мое руководство! Ленусик, так ему и скажи! И еще – пусть особо не распространяется по теме при разговоре с Борисом. Начнет вздыхать, что все вы стали заложниками из-за меня, Борис не потерпит такого обвинения и внесет поправку, соответствующую, кстати, истине – источник наших приключений дорогая Ирина Александровна. К моменту возвращения мужики прекратят битву за нанесенные друг другу оскорбления и выступят против нас единым фронтом. Капитан, кажется, что-то говорил про неукомплектованность штатов? Надо застолбить должность, пока не поздно. Здесь и поживу, все не бомжевать…

Через полтора часа Димка действительно перезвонил дочери. Светясь ярким румянцем даже на лбу, она старательно информировала отца о диагнозах и методах лечения бабушки и внучки. Под конец клятвенно заверила, что уговорит мамочку остаться, хотя та даже во сне домой собиралась. Наталья Николаевна ее ни за что не бросит и тоже останется, хотя неизвестно, как на это отреагирует ее муж. Сама Алена вынуждена разрываться между непреодолимой тягой к знаниям и чувством долга, который явно перевешивает. Как всегда в трудные минуты, помогает негласное присутствие дорогого отца. Подозреваю, что Димка после этих слов мысленно взвыл от восторга и гордости. С удивлением услышала, что ребята едва ли останутся здесь, но без них будет труднее. У бабы Дуси до сих пор не выкопана картошка.

Решив, что дочь слишком уж увлеклась, я изобразила на лице гримасу нетерпения и для пущего эффекта затопала обеими ногами.

Алена понимающе кивнула и сделала успокаивающий жест ладонью:

– Пап, уверена, что уговорю женщин остаться, но тогда и ты постарайся убедить Бориса Иваныча в необходимости этого. Самое лучшее, если скажешь, что Наталья Николаевна осталась из-за мамы, а больше ни слова. Пусть потом попробует в глаза нашей мамуле посмотреть, если начнет на свою жену собак вешать!..

Можно было считать, что переговоры прошли успешно.

Безделье утомляло. Палубу исходили вдоль и поперек, несколько раз предлагали помощь Светлане, но она испуганно отказывалась. После того как начистили картошки впрок на два дня, дальше порога камбуза нас не допускала. Ребята занялись машиной и, как истинные счастливцы, забыли о времени. Девчонки после обеда улеглись спать. В полном молчании мы с Наташкой следили за проплывающим берегом.

Я в очередной раз перебрала детали разговора с Викторией и вдруг кое-что вспомнила:

– Наталья, почему тебя заинтересовал ход течения болезни Викиной матери?

– Расслабься! До сих пор пыхтишь, что тебе дорогу перебежала? Ей-богу, не нарочно. Просто удивилась тому, что злокачественная опухоль головного мозга проявила себя так странно. Надеюсь, ты слышала? – К моему стыду, слушала я не очень внимательно. Действительно злилась на то, что Наташка отодвинула меня в сторону в разговоре с Викой. – Никаких симптомов, типичных для опухолей головного мозга: ни головной боли, ни тошноты, ни головокружения, ни психического расстройства, ни эпилептических припадков не было. Женщина умерла, не поморщившись, и никто из окружающих не подозревал, что она серьезно больна. Порхала, как бабочка, порхала – и разом бряк оземь! Что-то тут не так…

– Странно не только это. За две недели до ее смерти мать Владимира по ошибке приняла не то лекарство, которое следует, и скоропостижно умерла. Две смерти подряд! А четыре с лишним года назад какими-то выродками была предпринята попытка выкрасть девочку. При этом погиб отец Владимира. Девочке было всего десять лет. Представляешь, что она пережила?

Наталья поморгала ресницами и зашмыгала носом.

– Представляю… А ей, бедняжке, придется узнать еще одно трагическое известие… – Она оглянулась по сторонам и прошептала: – Майю ведь тоже убили! А тебя не настораживает тот факт, что в роду Суворовых смерть гоняется именно за женщинами? Отец Владимира в эту цепочку затесался случайно – охотились-то за девочкой, а он помешал. Теперь я просто уверена, что смерть первой жены Владимира была насильственной. Опухоль головного мозга придумана для девочки, чтобы не травмировать. И бабушке помогли с лекарством для вечного успокоения… Ирка, ну что ты притихла? Я все болтаю, болтаю…

– А мне пока и сказать нечего. Ты в общем-то сделала это за меня. Остается посетовать на то, что по моей вине все на нас и свалилось. Зачем я вообще в школу пошла! Причем в один класс с Суворовым. Знаешь, он ведь нас обманул, сказав, что у него нет врагов. Хотя они ему внаглую о себе напоминают. Из этого следует только один вывод – Вовка не может сказать правду, несмотря на гибель родных. Мне кажется, он случайно во что-то влип.

– Шантаж?

– Скорее всего, да. Ему есть, что скрывать. Надо же! Это с его-то принципами!

– Дай слово, что мы не будем вмешиваться в эту неразбериху. Вспомни, с какими предосторожностями вел себя летчик. Сейчас мне уже не до веселья от его выкрутасов. Он – умный человек. Доставим Вику – и скорее домой. Сменим номера мобильных телефонов, уговорим мужиков пожить на даче. Через месячишко, глядишь, все и образуется. Твоя совесть должна быть чиста. Тебя Суворов просил переправить дочь в Касимов, ты переправила. Больше ведь он ни о чем не просил? А если ему дорога память о тебе… Господи, что я несу! Память, это так, к слову. Хотела сказать, если ты ему хоть немного дорога, он будет доволен тем, что ты не полезла в это дело. Особо подчеркиваю: не в свое дело! А я-то как буду довольна! А все остальные… Немедленно скажи, что я права.

– Ты права! – Мне и в самом деле так казалось. – И раз мы решили, так сказать, не лезть не в свое дело, давай еще немного порассуждаем. – Я старалась не смотреть на Наташку. – Просто так, как сторонние наблюдатели. Без всяких последствий в виде активной деятельности с целью установления истины. – Примолкнув, ждала реакции подруги.

– Валяй рассуждай… – немного подумав, благосклонно разрешила Наташка. Подозреваю, из чистого любопытства.

– Убийство второй жены Майи и коллеги Суворова, Михаила, организованы таким образом, что Володька становится главным подозреваемым. Весомая, хоть и косвенная улика – письма Майи, обнаруженные у Михаила. Естественно, не делового характера. Цель – упечь Вовку за решетку на длительный срок. В лучшем случае – заставить на время самоустраниться. Получается, он нужен убийцам живым?

– Ты забываешь, что Михаил ехал в машине вместо Суворова. Случайная смерть. Охотились за Суворовым, зная, что он всегда сам сидит за рулем.

– Я сначала тоже так думала. А теперь уверена – звонок из налоговой инспекции был специально подстроен. И о нем никто, кроме Суворова, не знал. Представь себе такую ситуацию: звонит доброжелатель и сообщает, что к нему на фирму едет комиссия из налоговой с целью внезапной проверки. Естественно, недоумевающий Вовка остался на месте, а вместо себя отправил на совещание Михаила. Тот, как и Суворов, всегда сам садился за руль.

– Но ведь это можно проверить? Я имею в виду звонки. Приедем и узнаем, кто из нас прав… Это же нельзя считать активной деятельностью с целью установления истины?

Возражать Наташке я не стала…

Дальнейший разговор на эту тему пришлось прекратить – подошла Светлана и с размаху плюхнулась на лавочку:

– Уф, устала! – Она сняла тапочки и вытянула ноги, абсолютно лишенные загара.

– Слушай, кокша бледноногая, тебе не надоело мотаться на этой посудине с весны до ледостава? Торчишь здесь на камбузе, как каторжная. Даже не загорела. Сидела бы в своем Павлове и в ус не дула. – Наташка с недоумением оглядывала Светлану.

– Не во что дуть, усов нет, – серьезно ответила та. – Баржа хоть и старенькая, но наша собственная. А что мне дома делать? Сын вырос, женился. В Рязани живет. А дома сидеть не могу. Полжизни одна просидела, пока Санька плавал.

– Какой Санька? Александр Юрьевич, что ли?

– Он самый. И потом люди специально деньги платят, чтобы посмотреть то же, что и мы. Только мы за эту красоту, – она широко развела руки в сторону, – как раз их получаем.

Наталья вознамерилась поспорить, и, чтобы подавить в зародыше возможный конфликт, я моментально вклинилась с вопросом:

– Павлово названо так в честь императора Павла?

– Нет. В старину был такой перевозчик по фамилии Павлов. Перевозил пассажиров с одного берега на другой. Последние сто с лишним лет до отмены крепостного права наша земля была вотчиной графов Шереметевых. Городок небольшой, чисто провинциальный. Пьяниц хватает. Но зато почти в каждом доме на окне увидите комнатные лимоны. Никогда не слышали название «Павловские комнатные лимоны»? – Мы честно признались, что не слышали. – Да вы что?! Первые саженцы лет сто назад из Персии привезли. Не знаю, как сейчас, а раньше туристы все время на рынок бегали, чтобы купить выращенные нашими бабульками лимончики. Грамм по восемьсот каждый. – Светлана засмеялась, увидев наши недоверчиво вытянутые физиономии. – Нет, вам надо обязательно побывать в Павлово. Еще и не то увидите. Ну хоть про наши металлические шедевры знаете? Особенно ножи, замки… – Я робко промямлила, что изделия металлообрабатывающей промышленности нас как-то не очень интересуют. – Хорошо, – снисходительно продолжила Светлана, – поставим вопрос по-другому: про тульского умельца Левшу слышали?

– А як же! – вновь обретя чувство собственного достоинства, заявила Наташка. – Он блоху подковал.

– Прежде чем подковать, ее следовало заарканить и привязать. Попробуйте удержать это прыгучую заразу на месте!

– На фига ж это нам нужно? – Наташка обратилась за поддержкой ко мне, и я с готовностью подтвердила, что дожили до своих лет спокойно без блох и еще проживем.

– Да кто бы возражал?! Это я к тому сказала, что Левша сначала ошейник на блоху надел и замочком к цепочке пристегнул. Чтобы не рыпалась. Можете себе представить размеры ошейника и замочка? – Мы ошарашенно молчали. – То-то! – удовлетворенно заявила кокша. – И замочек, и ошейник, и цепочку сделали у нас в Павлово. Мало того, замочек был еще и музыкальным. Наши мастера много чем могли удивить. А уж замкам, величиной с горошину, счету не было. Причем все аккуратно отшлифованные и действующие. Был такой мастер Колотилов, так он по сорок штук замков весом чуть больше четырех граммов делал. А его ученик – один из братьев Хворовых, Михаил, – по тридцать штук замочков на золотник делал. То есть на четыре грамма триста миллиграммов. Ну как?

– Да-а-а-а… – протянула я, и этим все было сказано.

Но Наташке моя немногословность не понравилась, и она тоже решила высказаться:

– Да-а-а-а…

– А миниатюрные ножички?! А металлические столовые приборы?! А хирургические инструменты?! Я имею в виду нормальных размеров. А…

– Наверное, мастера-миниатюрщики были весьма зажиточными, – спросила я, нечаянно перебив Светлану.

– Зажиточными! – возмутилась она. – Михаил Хворов в нищете умер. У нас умельцев-кузнецов огромное количество было. Почти в каждом доме кузня имелась. А рынок сбыта ограничен. Скупкой купцы занимались. Так торг с ночи начинался. И каждый купец норовил объегорить мастерового. Был один такой – рассчитывался сотенной купюрой. Якобы мелких денег не имелось. Ну ремесленник и носился по всему городу в мыле, надеясь разменять денежку. Да кто ж ему такую разменяет? С ней же и возвращался. А купец штраф удерживал. По копейке с рубля. А еще был купец – Петр Щеткин. Фамилия известная, его дом с башенкой так и стоит до сих пор. Впрочем, дома многих купцов сохранились. Башенку Щеткин для дочери Галины построил. Она очень любила в ней время проводить. Замуж вышла за жуткого ловеласа, гулял напропалую. Из-за этого с ним и развелась. Щеткин был человеком денежно-уважаемым и добился, чтобы церковь на его бывшего зятька епитимью наложила – семь лет не жениться. Так зятек по-своему мстил. Зная, что бывшая жена любит сидеть в своей башне, подговорил пожарных, подкрепив уговоры материально, и они каждый день, проезжая мимо дома Щеткина, орали во все горло: «Ах, калина, ах, малина, не живет Семен с Галиной!..» Ну вот, этот обожающий свою дочь купец умел так задавить кустаря морально, что тот свой товар отдавал ему за бесценок. А купец Портянкин вообще зверем был. Рассчитываясь за товар, мог бросить деньги в кучу мусора. А что кустарю оставалось делать? Рылся в ней, выгребая заработанное… Были среди купцов и чудаки. Один такой бросался из одной крайности в другую: то монастыри строил, то собрался казино открыть. Церковники не разрешили. Так он театр открыл. С актерами водкой расплачивался. Уважаемое купечество до белого каления довел, купцы сплотились и стали его выживать. Для начала воду от его дома отрезали. Он не стал дожидаться более крутых мер и уехал в Новгород. Там тоже народ повеселил – решил вызолотить забор и крышу своего дома. Тут опять церковники возмутились: крышу и забор в один ряд с церковными куполами поставил! Пришлось бедняге от этого проекта отказаться. Но на том купец не успокоился. Как он завещал – все-таки вызолотили ограду на его могиле. Кстати, среди купечества у нас было много заморских гостей. Знаете, что это за звание?

– Ну да, – обрадовалась я возможности хоть немного блеснуть эрудицией, – заморский гость имел право представлять свои товары за рубежом родной страны. Светик, ты очень интересно рассказываешь, но в основном о прошлом. Революция, случайно, не смела вместе с купцами и народных умельцев? Может быть, поэтому мы и хлопаем сейчас ушами?

– Смела, конечно. Секреты павловских кустарей передавались из поколения в поколение. А с появлением государственных заводов и фабрик наш мастеровой народ встал к конвейеру типовых изделий. Умотаются на работе – не до шедевров. Но одиночки выстояли. Есть и оружейных дел мастера, и миниатюрщики. Например, Павел Куликов. Его замочек, тоже действующий, на игольном ушке можно только в микроскоп разглядеть. Так на нем еще и надпись имеется: «Павлово». Если доведется у нас побывать – зайдите в краеведческий музей. Там увидите такое, что нигде больше не увидите. Кстати, у нас очень много москвичей приезжает заказывать ажурные металлические решетки и ворота на дачи. Тоже произведения искусства. Ножи, вилки, ложки – хоть наборами, хоть поштучно можно купить гораздо дешевле, чем у вас.

– А большие замки у вас делают? – поинтересовалась Наташка.

– Зачем тебе? – удивилась я.

– На холодильник повешу, три килограмма за полмесяца прибавила.

Светлана расхохоталась:

– Есть один подходящий – под два метра. Один ключ шестнадцать килограммов весит. Пока открываешь – похудеешь. Да притом еще и колокольный звон услышишь – напоминание о возможных последствиях посещения этого злачного места.

– Самое оно! – обрадовалась подруга. – А на что у вас еще можно подивиться, кроме лимонов, металлических диковинок и пьяниц, не нашедших в себе силы возродиться к новой созидательной жизни и пропивающих остатки наследственного таланта?

– Еще на что? Ну, пожалуй, на петушиные и гусиные бои. Можно даже приобрести бойцовых петухов и гусей – наша порода по всему миру славится.

– Ну это больше Ирке подходит. Кошку усмирять. У меня есть собака бойцовой породы. Боксериха! Только малость с придурью, уж очень ласковая. Готова любить всех людей на земле, включая слесарей-сантехников. Но только на морде-то у нее это не написано. Так что для посторонних служит пугалом. А у Ирки одни кошки. Собачья натура только у их мамаши – Эльки. Встанет на крыльце на четыре лапы, хвост трубой, уши прижаты, как… у боксерихи, и многообещающе завывает. В промежутках еще и шипит, ощетинившись усами. Вот кому надо заказать в Павлове ошейник с цепочкой и замком.

– Да как же вы ее терпите? – ужаснулась Светлана, взглянув на меня с сочувствием.

Я было хотела пояснить, что подруга несколько преувеличила, но разве Наташку, когда она в ударе, перебьешь?

– Да для своих она белая и пушистая. Заморская… гостья. Персиянка, террористка несчастная. Но даже мне себя погладить не дает. Удивляюсь, как вообще котят родила. Бедный беспризорный папаша Леопольд, похоже, погиб от ее лап сразу после того, как переспал с ней. Что-то давно у соседки Маргариты мясо не воровал. Слава богу, котята не в нее. Сплошное очарование. Светик, вам, кстати, не нужен кот на сухогруз? У Ирины как раз лишний есть…

– А что это ты чужими котами разбрасываешься? – возмутилась я, обиженная за стервозную характеристику домашней любимицы.

– Свет, ну ты слышала? – обратилась Наташка за поддержкой к кошке. – Как, по-твоему, это нормально, если ты идешь по участку, а откуда-нибудь из-за угла на тебя вылетает стая из пяти – ты не ослышалась: из пяти! – кошек. Одна мамаша, – подруга принялась загибать пальцы на левой руке, как будто считать в уме разучилась, – к ней прилагаются трое деток и завершает банду кот размером с кавказскую овчарку. Его, беднягу, по просьбе бывших соседей по даче на время пригрели. Оно оказалось не ограниченным по сроку. И все эти котяры заедают мышей исключительно «Вискасом». Здоровенная пачка – на неделю! А материальной помощи от Леопольда, сама понимаешь, не дождешься.

Я встала, потянулась и отправилась к девчонкам в палатку. По дороге слышала, как Светлана пыталась доказать Наташке, что пять кошек – не предел. У них в Павлово их вообще не считают.

Давно заметила: если стараешься сделать что-нибудь тихо, получается все с точностью до наоборот. Во всяком случае у меня. На подходе к палатке перешла на крадущиеся шаги, забыв, что я нахожусь в поле зрения вахтенных из рулевой рубки. Даже перестала помахивать пакетом с термосом и остатками булочек.

– На крыс охотишься?! – раздался сверху любопытствующий голос матроса Тычины, высунувшегося из рубки.

Если бы я была менее сосредоточена на бесшумном подходе к палатке, не среагировала бы подобным образом. Испуганно выпрямившись, шагнула, оступилась, взмахнула пакетом, и тот, вырвавшись на свободу, сначала воспарил вверх, а потом металлическим термосом грохнул по металлу двойной (надеюсь, капитан не соврал) обшивке борта.

По бункеру прокатился такой гул, что из «Ставриды» выпали оба механика-ремонтника, а из палатки с визгом выскочили Аленка и Вика.

– Тс-с-с… Т-с-с-… – приложив палец к губам, уговаривала я всех сразу: и молодежь, и бункер, и термос, окруженный четырьмя или пятью выпавшими булочками.

– Что случилось? – не своим голосом завопила мигом прилетевшая Наташка, не рискуя спуститься вниз.

– Судя по всему, Ирина Александровна учится метать наш термос в цель, – первым оценив обстановку, сделал заключение Лешик. – Прямое попадание! Если термос сейчас забрать, в дальнейшем можно избежать пробоины.

– Ну так заберите! – рявкнула подруга под смешки членов команды, мгновенно появившихся рядом.

Вообще-то я не люблю быть предметом пристального внимания большого количества людей.

– Он сам улетел, – попробовала я оправдаться, но решила дальше не продолжать.

Кто-то из команды предположил, что термос реактивный.

– Не понимаю, что здесь все столпились? Человек не выспался, а у вас тут от скуки свихнешься, – добавила подруга, нисколько не заботясь о логике объяснения. – Иришка, не переживай. Я тебе сейчас журнальчик найду. Там статья хорошая про аномальные явления. Ляжешь, почитаешь и не заметишь, как заснешь. Вымоталась больше всех. – Она торопливо начала спускаться вниз.

– У нас аномальное явление – мамочка, – вздохнул Вячеслав.

Я наконец-то нашла в себе силы огрызнуться:

– Может, мне еще и развеяться в разные стороны? «Как сон, как утренний туман». – Предложение «на ура» не прошло. Оказывается, народ именно этого больше всего и боялся. Процесс «развеивания» мог принести сокрушительные разрушения. – Меня перестали уважать! – сделала я неутешительный вывод. – Меня перестали уважать, как личность!

– Мамулечка, тебе действительно надо отдохнуть. На тебе лица нет, – прижалась ко мне дочь, и все вдруг разом затараторили, выражая мне сочувствие.

Я сразу оттаяла: меня перестали уважать, но не перестали любить. Немного беспокоил вопрос – если на мне нет лица, что же вместо него? Но он был, так сказать, второстепенным…

Статья в журнале оказалась жутковатой. Захочешь – не заснешь! О чем я не преминула заявить подруге.

– А зачем ты ее читаешь? – зевнула она. – Лично я сразу поняла: если доберусь хотя бы до середины, неделю буду вздрагивать средь бела дня, а уж про ночь вообще говорить не приходится.

– Но ты сама…

– Ир, ну ты меня не перестаешь поражать! Правильно я тебе эту статью посоветовала. Как нормальному человеку – чтобы поскорее заснуть. Нормальный человек что сделает? Вот я, например: прочитала первый абзац и сразу переключилась на другую статью – что-то про тестирование акустических систем формата пять точка один. Двадцать пять раз прочла первую фразу, на ней и задремала. Прямо на лавочке под ласковыми лучами осеннего солнышка. – Наталья опять зевнула и пробормотала что-то нечленораздельное.

– Ну так почему бы сразу не отослать меня к этой акустической системе?

– Здрассте вам! – Наталья от возмущения даже села на своем спальном месте. – Можно подумать, ты стала бы читать эту галиматью! Сразу же шарахнулась бы к страшилкам. Извини! Надеялась на твой разум, как на свой. Просчиталась.

– Я не успела тебе сказать, что экономка – двоюродная бабка Виктории по первой жене. – Пришлось переменить тему на ту, которая наверняка отвлечет Наталью. – Экономка терпеть не могла Майю. А еще у нее есть сын, не так давно насильно выкинутый из общего гнезда.

Наталья, успевшая лечь, опять вскочила:

– Это что же получается? Он – двоюродный брат первой жены Суворова? Так-так-та-а-ак… Случись что с Суворовым, вся его движимость и недвижимость унаследуются женой и дочерью? Можешь не кивать, без тебя знаю. При этом – женой в гораздо большей степени. Боюсь, именно дражайшая Лидия Федоровна решила, что Майе не по силам нести бремя богатства. Причем решение было радикальным. Зато теперь единственная наследница – Виктория. За ее счет можно прекрасно поживиться, нацепив маску опекунши. Вот только Суворов мне мешается. Если ты права и его убивать не собирались, то этому должна быть весомая причина…

Наталья еще долго рассуждала. Я успела уснуть с чувством благодарности к подруге, испытываемой по одной причине: она, сама того не ведая, усыпила меня лучше первой строчки статьи о тестировании какой-то там акустической системы.

Когда проснулась, услышала звонок мобильника. Я долго не открывала глаза в надежде, что подруге этот раздражитель надоест первым. Он надоел самому себе и умолк. Наташки же рядом не оказалось.

Спать уже не хотелось. Состояние было такое, как будто все хорошее прошло мимо и ждать от жизни приятных сюрпризов больше не приходится. То ли не выспалась, то ли переспала.

Размышления на эту тему прервал новый телефонный звонок.

– Ефимова. Вся во внимании! – кисло выговорила я в трубку в полной уверенности, что грядет очередная неприятность.

– Ирочка, ну как вы там устроились? Все нормально?… Не благодари! – весело орал мне в ухо Петр.

Я сразу пришла в себя:

– Петька!.. Василич! – Трудно было переорать восторженные вопли летчика, расписывавшего мне красоты маршрута так, будто он был впередсмотрящим на нашем корыте. В какой-то момент мне это удалось, и я мигом втиснула в свободное от ора пространство вопрос: – Кого Суворов водит за нос? Естественно, помимо следствия?

Летчик подавился очередным дифирамбом окружающей меня природе и совсем другим, деловым, тоном заявил:

– Мы обсудим это завтра. Не телефонный разговор, – и отключился.

Фига себе! Завтра! Завтра мы еще будем с бешеной скоростью – шестнадцать километров в час! – плюхать мимо живописных окских берегов. Как он мыслит все обсудить без телефона? Телепат несчастный! Я со злостью швырнула попавшийся под руку пакет в угол палатки, организовав легкий шмоткопад.

«Надо было хватать за ручки, а не за низ», – мелькнула запоздалая мысль.

Разбор полета последовал почти сразу. В палатку заглянула Вика, прищурившись, протянула «о-о-о-о…» и скрылась. Следом появилась Алена, влезла внутрь и укоризненно сказала:

– Мамуль, ты бы хоть моими вещами кидалась, если свои жалеешь. Вика-то тут при чем? Надоело быть благодетельницей? То-то я думаю, с чего это ты термосом в борт саданула?! Девчонка и так комплексует, а ты нервотрепки добавляешь…

Минут пятнадцать мы с дочерью препирались, выясняя, кто из нас более непорядочен в своих мыслях и поступках. Потом к спору примкнула рискнувшая появиться Вика. Разом выяснилось, что все мы просто замечательные.

Этот вывод опровергла Наташкина голова, просунувшаяся в палатку:

– Ну нахалки! Совести ни у кого из вас ни на грош! Сидят, друг друга нахваливают, а у человека ужин стынет. Зачем вас послала? – Подруга с негодованием взглянула на девчонок, после чего уставилась на меня. – А ты чего тут комплиментами обвешиваешься? Светка, между прочим, весь день, как белка в колесе. Ужин готов. Да и я вам кто? Мальчик на побегушках?

– Какой же вы мальчик? – озадачилась дочь.

– Нашла девочку! – оскорбилась Наташка.

Я тут же влезла с замечанием, что на нее не угодишь. Спор возобновился, но уже на тему различия полов. Обсудили даже транссексуалов.

Закончился диспут внезапно. Снаружи донесся вежливый Славкин голос:

– Тук-тук-тук!

Ответили мы с Наташкой одновременно: я – «Войдите!», она – «Занято!», после чего все благополучно выкатились из палатки.

– Неужели вечер? – удивилась я, проследив за мечтательным взглядом сына, устремленным в небо. Солнце уже успело занять западные рубежи.

– Она только догадалась! – всплеснула руками Наташка. – Ей и в голову не пришло, что нормальные люди ужинают вечером.

– Нормальные люди уже отужинали, – ласково улыбаясь, сообщил Вячеслав, – в том числе и за вас. Не ходить же вам голодными до утра.

Мы спохватились и резво кинулись наверх.

– Ты, дорогой братик, как всегда нас не забываешь! – запоздало крикнула ему Аленка. – Завтра отблагодарим тем же.

Время удивительным образом стало тянуться. Вынуждена была признать, что, несмотря на красоту и неповторимость речных пейзажей, плыть мне надоело.

Вялый разговор на палубе, где все мы сбились в кучку, немного оживила Вика историями из своей жизни в Англии. Несколько раз я осторожно пробовала выяснить кое-какие эпизоды детских лет девушки, но она ловко отделывалась от расспросов типовой фразой «не помню». Я быстро переключилась на то, как Вика замечательно проведет время в новой обстановке, от души надеясь, что так оно и будет. Она моих надежд не разделяла. Решив, что наша девушка заскучала по отцу, я принялась уверять ее в возможности скорой с ним встречи. Резкий ответ Виктории удивил всех.

– Надоело!!! – крикнула она, сморщилась, прикусила нижнюю губу и заткнула ладонями уши.

Мы замерли.

Потом она как-то сразу успокоилась, поскучнела и заявила, что у нее разболелась голова. Но от помощи Аленки и Натальи отказалась, сказав, что хочет просто отдохнуть. При этом смотрела на свои руки, и ее взгляд, напряженный и испуганный одновременно, мне не понравился.

– Что с ней? – спросила Наталья, провожая взглядом Вику, почему-то выразившую желание отправиться на отдых не в палатку, а в кубрик. Следом неуверенно семенила Аленка, насильно навязавшаяся девочке в провожатые. За Аленой еще неувереннее тащились ребята. У трапа они разошлись и по одному отправились огибать надстройку.

– Наверное, сдали нервы. – Меня неожиданно охватил озноб. Я обхватила себя руками за плечи, тщетно пытаясь унять дрожь.

– Не греми костями, – машинально сделала замечание Наташка. – Отвлекаешь от умных мыслей.

– Это з-зубы с-стучат. И м-меня они н-нисколько не отвлекают. Виктория прекрасно з-знает, почему отец спешно сорвал ее с занятий и з-заставил прилететь в Россию. И это з-знание отравляет ей жизнь. Б-боюсь, что она с-скрывает его от собственного отца. От нас – тем более.

– Да на здоровье! Лишь бы у нее голова по этому поводу не болела. Я думаю, тебе следует пойти к ней – к тебе она больше тянется, и, прикинувшись ничего не понимающей наседкой, покудахтать на тему, что нам лишние знания совсем ни к чему. Только с чего ты решила, что она знает причину своего сегодняшнего положения?

– Потому! – Я забыла про озноб. – Ну представь себя пятнадцатилетней девчонкой! Один раз тебя пытались похитить, при этом погиб твой любимый дедушка…

– Притормози! У меня не было любимого дедушки. Вместо него замаячил незабвенный образ теткиного мужа-алкоголика. Сразу возникло желание, чтобы меня похитили, а этого домомучителя прикончили. Желательно насовсем, а то он после тетки еще одну угробил, третья – вовремя сбежала… В общем, я поняла: у девчонки где-то глубоко запрятан страх, вызванный той давней историей.

– Верно. Теперь представь… Нет, лучше не надо! Отец заставляет ее прибыть сюда, сорвав с учебы, при этом не объясняет причину. Ну не должна она быть настолько спокойной! Даже если терпеть его не может. В этом случае ненависть нет-нет да и проявится – мы бы заметили. Судя по всему, ненависти к отцу она не испытывает, необузданной любви – тоже. Вика вполне смирилась с существованием Майи и даже успела к ней привязаться. Отношение к Майе – скорее, покровительственное. Вика считает себя старше ее по развитию. Ревности нет и в помине. Что это? Результат одиночества? Суворов наверняка погряз в бизнесе, и она уважает его занятие, стараясь не путаться под ногами. Лидию Федоровну Вика, на радость мне, хоть и не заслуженную, не жалует. В то же время я уверена – девочка жалеет отца. Значит, все-таки любит, но старается особо это ему не демонстрировать. Тогда почему не требует объяснить, что с ним случилось? Может, он сумел сообщить ей причину по телефону? Честное слово, создается впечатление, что папа с дочкой действуют, как сообщники…

– Ты бы проведала все-таки ребенка, – осторожно прервала меня Наталья. – Рассуждать потом будем. Посмотри, вон Ленуська вышла – плечами пожимает. Пока ты тут языком мелешь, девчонка всю выдержку растеряла.

Наталья оказалась права. Вика самозабвенно ревела под гул машинного отделения. И куда только делись все старательно заготовленные мной слова утешения!..

Все родные и друзья знают, что я почти не умею плакать. Тут был исключительный случай. Мне как-то сразу ударило в голову осознание того, что передо мной рыдает от горя моя девочка. Пусть не родная, но моя.

Прямо от двери я рванулась к маленькой, забившейся в угол пустого деревянного топчана фигурке и прижала девочку к себе с такой силой, будто у меня собирались ее отнять. Не помню, что я говорила, поскольку сама ревела так, как ни разу не удавалось реветь Наташке. Вика по мере сил мне помогала. Сквозь весь этот рев я таки расслышала голос сына, заглянувшего в дверь:

– О-о-о! Тут сольный концерт, но дуэтом. Все билеты проданы. – На этом дверь закрылась. Сквозь стихающие рыдания было слышно, как Вячеслав, стоя на посту у двери, отражает попытки, очевидно Натальи и Алены, оказать нам посильную помощь. – Одна уже оказала! – отговаривался он. – Хочется поплакать, найдите другой укромный уголок…

– Ну почему ты не вышла за папу замуж?! – заикаясь, со всхлипами спросила Вика.

Рыдания шли на убыль, но нормально говорить ей еще было трудно. Я совсем не удивилась тому, что девочка перешла со мной на «ты». Поплакали – и сроднились…

Точно так же, заикаясь и всхлипывая, рассказала всю историю нашего знакомства и дружбы с Вовкой Суворовым. С удивлением отметила, что говорю с обидой: захотел бы – отыскал.

– Если бы ты вышла замуж за папу, я была бы твоей дочерью! Тогда ничего бы не случилось!

Я опешила, но ненадолго:

– А знаешь, мне не хочется тебя никуда отпускать. Именно, как родную дочь. Теперь точно не буду знать покоя, пока не заберу тебя домой. Нам бы только доплыть. С Аленкой и Славкой ты подружишься… – Слова лились легко и свободно. О Димке в тот момент я и не думала.

Отрезвила меня сама Вика:

– Так нельзя. Уже ничего не изменить. – Она шмыгнула носом, отстранилась, вынула из кармана брюк белый носок и, вытерев им слезы, протянула мне: – Он чистый. Не успела надеть, второй куда-то делся.

– Да у меня есть начатая пачка бумажных платков! – запоздало спохватилась я, но не бежать же за ними в палатку? Сойдет и носок…

Обнявшись, мы еще долго сидели в кубрике. Я ни о чем не спрашивала, решив для себя раз и навсегда: надо – сама расскажет. Пытаясь развеселить девочку, делилась занимательными историями из своей жизни. Надо сказать, многочисленными. С рождением детей их количество резко увеличилось…

Дверь кубрика опять открылась, и, деланно возмущенный, Славка напомнил, что не следует возводить на него поклеп. Он с детства хорошо обдумывал все свои поступки, и смеяться следовало не над ним, а над собой. Прекрасный пример – организованный единичный побег из пионерлагеря. Бежавшей единицей, естественно, значился сын.

Лагерь был типичным летним приютом для праздношатающихся детей, чтобы уберечь их от тлетворного влияния улицы, не дать похудеть и испортить здоровье от сухомятки, а главное – предоставить возможность родителям передохнуть и набраться сил перед новым учебным годом. Наш Славка попал туда мотать месячный срок исключительно по настоянию Димки, считавшего, что ребенок должен расти в коллективе. Коллектив бабушки, младшей сестры и сельской ребятни, оживляемый по утрам и вечерам стадом коров и овец, гонявшихся мимо окон нашего старого дома в деревне, не отвечал высоким эстетическим требованиям мужа по воспитанию сына. Там не имелось умных воспитателей, дисциплины и многочисленных кружков по интересам, где можно было развиваться и совершенствоваться. Только безмерная любовь бабушки, ничего не рождающая, кроме изнеженности и избалованности.

В лагере восьмилетний Славка добросовестно развивался и совершенствовался целых пять дней. И скучал по друзьям и просторам родной деревни, куда выезжал вместе с бабушкой и Аленкой на целое лето. По ночам из домика, где жили воспитатели и коллектив столовой, доносились отзвуки веселой, но не очень трезвой жизни. В палате постоянно хныкал шестилетний малыш, сосланный родителями отдыхать под присмотр восемнадцатилетней тетки – воспитательницы. Но ей было очень некогда. Обитатели палаты засыпали в основном к утру, когда горнист трубил подъем. По утрам кормили жидкой овсянкой, которую сын терпеть не мог. Вечером, после отбоя, ужасно хотелось есть. На шестой день сын понял, что папа был не прав, когда говорил, что ко всему можно привыкнуть, поскольку в голове постоянно путался крамольный вопрос: «А зачем?»

Рюкзачок он собрал еще ночью… Рано утром его увидели жители местной деревни, расположенной примерно в восьми километрах от пригородной станции. С аппетитом наворачивая кусок черного хлеба, Славка, отмахавший уже пять километров, уверенно пробирался к цели. На вопрос сердобольных колхозниц, откуда он тут взялся, один да об эту пору, страдальчески вздохнул, поправил лямку рюкзака и пояснил: воспитатели курили и нечаянно подожгли лагерь, все сгорело, один он спасся.

К ночи мы с Димкой привезли сына в деревню. На следующий день он проснулся только к трем часам дня. Все это время, начиная с десяти утра, под окном сидела и ждала его компания закадычных друзей. Первая фраза, которую произнес Славка, открыв глаза, было твердое заверение, что ни в какие лагеря он никогда больше не поедет…

Вика сначала улыбалась. Потом хохотала. И в итоге отправилась со Славкой к Тычине подбирать снасти для предстоящей рыбалки. Матрос дал клятвенное обещание: накормить всех свежей рыбкой, если наш сухогруз снова станет на якорь из-за тумана.

Последствия «мокрого дела» все еще были видны на моем лице, когда я выползла наверх.

– Все в порядке, – бодро доложила таращившимся на меня дамам. Впрочем, там же был и Лешик, долго отсутствовавший по причине совершенствования «Ставриды». Только он таращился на закат.

– Мы это сразу поняли, – пояснила дочь. – Ты очень поддержала девчушку. Особенно удачно у вас получалось совместное «а-а-а-а…», перемежаемое мелодичными всхлипами. – Я нахмурилась, и дочь тут же поправилась: – Мамуль, ну не обижайся. Ну хочешь, еще поплачь. В конце концов ты можешь себе это позволить – редкий случай.

Все еще хмурясь, я отказалась.

Наташка подозрительно молчала. Приглядевшись, заметила, что глаза у нее красные, а нос распух. Все понятно – подруга не могла упустить такой редкий случай пореветь. Хоть и не рядышком, но все равно солидарно.

Глава четвертая

Похождения стодолларовой купюры

Ночью мы опять стояли. Несколько раз просыпалась, прислушивалась к ровному сопению соседок и опять засыпала. Но даже во сне пыталась ответить на вопрос, что имела в виду Вика, когда говорила: «Тогда ничего бы не случилось»?

Кое-как ответила на него утром. И то, чтобы отвязаться от себя самой. Естественно, только предположением: Суворов каким-то боком причастен к смерти первой жены. Ясное дело, умерла она скоропостижно и не от злокачественной опухоли головного мозга. Момент смерти (или убийства!) случайно видела пятилетняя дочь, о чем Суворов не подозревает. Вика по каким-то причинам не хочет раскрывать свою тайну. Боится отца? Не похоже… Скорее, жалеет. Я это уже отмечала. По всей вероятности, супруги Суворовы не были счастливы в браке. И Вику больше любил отец, чем мать.

Но неужели Вовка поднял руку на жену?! Суворов – убийца! Нет, невозможно!..

Однако эти слова девочки: «Ну почему ты не вышла за папу замуж?!»… Неужели она имела в виду, что тогда никакого убийства бы не было?…

Ну вот, теперь уже говорю об убийстве, как о свершившемся факте, хотя мне доподлинно не известно, что оно было. Просто в эти рассуждения очень удобно вписывается шантаж. Допустим, свидетелем убийства был еще кто-то. Экономка? Именно поэтому Суворов вынужден терпеть ее присутствие в своем доме? А собственно, почему терпеть? Может, он вполне ей доволен. Тогда кто? Ее смазливый сыночек? Его кандидатура подходит. Но на нем тоже нельзя зацикливаться. У профессиональных следователей никогда не бывает только одной версии и только одного подозреваемого…

И все-таки я зациклилась на этом двоюродном шурине. Почему Марк долгое время жил в одном доме с Суворовым? Давно бы обзавелся своей семьей. Скорее всего, сидел на Володькиной шее, откладывая получаемую зарплату хирурга-травматолога на черный день. В конце концов Вовка мог решить, что с момента гибели жены прошло достаточно много времени и пора прекратить содержать вымогателя. Вика говорила, что перед ее отъездом в Англию отец поссорился с Марком, тот приобрел квартиру и съехал. Интуиция подсказывает, что он был третьим лицом, хорошо осведомленным об обстоятельствах смерти своей двоюродной сестры.

Теперь об убийстве Майи. Зачем Марку убивать вторую жену Суворова? В целях устрашения после Вовкиного отказа от дотаций? Полная чушь! Судя по словесному портрету в исполнении Вики, Марк тянет на порядочного человека. Шантажисты такими не бывают. Не мог же он столько лет притворяться?… Но со счета его сбрасывать все равно нельзя.

Еще один момент – случайна ли смерть Володькиной матери? И если не случайна, то кто ее подстроил и почему? Володькин отец? Может, мужчины у них в роду скрытые маньяки?…

Я почувствовала, как краснею. Что за кощунственные мысли! Вспомнилось, как радушно встречали меня в этой семье, какие замечательные отношения там царили… «Ирочка, вы похожи на солнышко. Володька, твоя обязанность как мужчины разгонять над Ирочкой все тучи. Нам, мужикам, хорошо живется только при солнечном свете. Иначе мы хиреем…» – вспомнилось шутливое замечание Сергея Владимировича в адрес собственного сына на чайной церемонии. Тогда я от волнения опрокинула на Вовкины брюки банку с малиновым вареньем, пытаясь по просьбе Марии Андреевны положить его в розетки. А потом этой же ложкой постаралась сгрести с Вовкиных штанов сладкое великолепие обратно в банку. Было невдомек, почему он сопротивляется. Я растерянно уставилась на супругов Суворовых, не замечая, как капли варенья с ложки шлепаются на мое платье, туфли и пол. А они заливались хохотом…

Я поймала себя на том, что улыбаюсь.

Рядом со мной завозилась и что-то забормотала во сне Вика. Аленка безропотно уступила ей свое место, и она подкатилась мне под бок. Бедный ребенок! Ей еще предстоит пережить смерть Майи. Невольно подумала: было бы лучше, если бы Майя оказалась замешена в неблаговидной связи с Михаилом. Тогда бы предстоящие переживания немного поблекли. Но, судя по заявлению Петра, – не замешена.

И почему Суворова подставили под ответственность за ее гибель, а не убили?… Почему, почему… Дурацкий вопрос! Потому что убийце он нужен живой.

Решили попугать? Оригинальный метод! Чем могла провиниться несчастная Майка – женщина не от мира сего? И эта попытка похищения девочки почти пять лет назад? Впрочем, она могла быть не связана с основной цепочкой событий. Просто похитители решили поживиться за счет Суворова… Бедный Сергей Владимирович!

Мне вдруг стало неудобно лежать. Возникло огромное желание перевернуться на другой бок, но я боялась пошевелиться – Вика могла проснуться. Наверное, на моей физиономии отразилась целая гамма страданий, только этого никто не видел.

Стараясь отвлечься, я подумала о том, как могла бы сложиться моя судьба, не разбросай нас с Вовкой жизнь по разные стороны друг от друга. Наверняка со временем некоторые его достоинства, например, редкую выдержку и немногословность, я стала бы воспринимать как недостатки. Почему бы не обозвать это в дальнейшем угрюмостью? Или замкнутостью?

А уж что касается моей персоны, то тут полный простор для ревизии. Всегда славилась своим умением впадать в прострацию в самые неподходящие моменты, а также притягивать к себе неприятности различного масштаба. Вполне возможно, что мои внешние данные, а заодно и хорошие умственные способности, проявляющиеся исключительно в рабочее время, вскоре перестали бы действовать в качестве смягчающих обстоятельств. Тем более что с возрастом дурнеют и дуреют.

И вообще – жизненная практика всех моих знакомых показывает: любой золотой муж начинает терять романтический ореол довольно быстро после замужества, трансформируясь в необходимый предмет домашней обстановки. Только одушевленный. Действует великая сила привычки, плавно заменившая страстную или нежную (кому как нравится) любовь. А сама эта любовь хоть и не сразу, первоначально даже с чувством неловкости, начитает обращать внимание на хорошо знакомый объект – тот самый или, вернее, ту самую, где она и зародилась. Короче, женщина начинает любить себя – единственную и неповторимую. Мужчины считают это проявлением эгоизма, не задумываясь о том, что сами погрязли в нем, как в болоте. Причем изначально. Есть, конечно, исключения. Только я о них не слышала. Ну почему, если я задерживаюсь по дороге домой на лишних десять минут, Димка на ушах стоит, доказывая, что он чуть с ума не сошел от страха, а я, безалаберная, даже не удосужилась сообщить о задержке? Зато, когда он пропадает почти на сутки, не соизволив об этом предупредить, – это в порядке вещей. И очень искренен в своем удивлении: «А к чему треволнения? Что со мной может случиться?»

Кстати, я забыла о главном: если бы вышла замуж за Вовку, не встретила бы Димку… Какой ужас! И не было бы Алены и Славика! Ужас вдвойне! Нет, втройне! Забыла про любимую свекровь. А там еще кошки, Наташка…

Ой, мама дорогая, всех не пересчитаешь! Кошмар на улице Вязов – ничто по сравнению с этими мыслями. Придет же в голову такая мура! Вот что значит безделье. Нет, надо тихонько выбираться из этой тихой обители. Эдак не заметишь, как мысленно примеришь на себя положение жены президента страны. На фига ж они все мне нужны, эти чужие мужики? Свой муж иногда так достает, что возникает желание пожить одной. Полчаса вполне достаточно.

Осторожно, но решительно попыталась выкарабкаться со своего места. Затекшая правая рука с готовностью заныла. Освобождаемое мной пространство, не просыпаясь, заняла Вика, разместившись наискосок. Зато проснулась Наташка. Глянула на меня настороженным оком – второе плотно прилегало к ладони и подушке, но ничего не сказала, хотя уверена – язык у нее чесался.

Утро, как поется в известном романсе, было туманное и седое. Но не настолько, чтобы не разглядеть берега. Поежившись от холода, быстро замахала руками и ногами в попытке стряхнуть оцепенение. Придавала бодрости мысль, что уже завтра буду дома – в привычной обстановке. Какое счастье!

Поднимаясь из трюма наверх, оступилась всего один раз, и то с появлением из туманной яви очередного чужого мне мужика – матроса Тычины, галантно протянувшего сверху руку помощи. Этой рукой он и схватил меня за шиворот, как раз в тот момент, когда я легкомысленно отцепилась от поручней, считая, что восхождение окончено. Беда в том, что сразу не уцепилась за его руку, решив сначала поправить слетающий тапок. Спасибо матросу, не дал протянуть ноги. Все это привело к интересному выводу – и чужие мужики иногда могут быть полезны.

Окна рулевой рубки светились прозрачностью. Одеяла использовались по прямому назначению. Они укрывали отдыхавших с закрытыми глазами вахтенных. Полагаю, что так, поскольку спать мертвым сном на вахте не положено.

Светлана прямо на палубе чистила рыбу. От помощи категорически отказалась, чему я в душе очень порадовалась. Судя по всему, ловилась рыбка и большая, и маленькая. А что примечательно, ловил ее матрос Тычина вместе со Славкой и Лешиком. С разрешения капитана с этой целью даже спустили шлюпку на воду. Троица ухитрилась порыбачить в разных местах, включая небольшой, поросший редким кустарником островок с песчаной отмелью. Оставалось удивляться, как не заблудились в тумане?

Вплоть до двух часов не происходило ничего интересного. Плыли себе и плыли, обсуждая примечательности рельефа местности. Заодно урегулировали вопросы нашего отсутствия на рабочем вместе по случайно возникшим обстоятельствам. У меня это отняло не только полтора часа свободного времени, но и исчерпало весь лимит денежных средств на счете. Не говоря о сбоях в нервной системе.

Около двух часов на барже возникло некое подобие легкой суеты. Посудина начала сбавлять ход. Матрос Тычина несколько раз пробегал мимо нашей лавочки, обдавая нас легким ветерком. Отчетливо прозвучала команда капитана: «Отдать якорь!»

Мы переглянулись. Ребята вскочили и понеслись в рубку – выяснять, что случилось, предположив, что нам грозит столкновение. С кем или с чем, додумать не успели.

В следующий момент раздался жуткий грохот. Мы вскочили, перевернув лавочку, которая, естественно, угодила мне на ногу. Но было не до своих болезненных ощущений. Баржа продолжала потихоньку двигаться.

– Нас торпедировали! – побелевшими губами прошептала Наташка и, не глядя, с прямой спиной, слегка присела, пытаясь нащупать лавочку, уютно устроившуюся на моей левой ноге.

Мимо, заглядывая за борт, носилась команда сухогруза, включая наших ребят.

Подруга выразила явное намерение грохнуться в обморок. Спасла Наташку моя оперативность – я быстро нагнулась и сунула ей под ноги вожделенную лавочку. Подруга благодарно кивнула. Может, рассчитывала с помощью лавочки держаться на воде до прибытия спасателей?

Как раз невдалеке обозначился вертолет и принялся кружить над нами. Вода моментально покрылась мелкой рябью. Девчонки совсем не испугались – были заняты делом: носились вдоль бортов вместе с остальными.

– Откуда здесь подводная лодка? – тихо, но требовательно спросила Наташка.

– Где? – удивилась я, оглядываясь по сторонам.

– Под водой, конечно. Насколько знаю, торпедами разбрасываются только с крейсеров, торпедных катеров и подводных лодок. Крейсеров и катеров на поверхности не вижу. Со дна им стрелять несподручно.

Я ничего не успела ответить. У капитана сухогруза оказался на редкость громкий голос. От его ругани даже уши заложило. Сквозь перлы его речи можно было расслышать старательно, но безуспешно сдерживаемый коллективный смех. Наташка ожила – на дно на барже со смехом не погружаются.

Через несколько минут выяснилось, что рыба, выловленная этой ночью, просто обязана встать у рыболовов поперек горла. Ибо они, подняв на борт улов и снаряжение, запамятовали о необходимости прихватить заодно и лодку, закрепив ее в положенном месте. В нее-то прямым попаданием с грохотом и угодил якорь. К всеобщей радости, лодка не получила пробоину.

Положение было исправлено молниеносно. Лодку зачем-то отправили на берег, якорь брякнулся на дно, баржа опять застыла на месте. Вертолет исчез сам по себе.

Выяснять, что случилось, не хотелось. Вся команда резко оказалась при деле, наши рыбаки незаметно исчезли с горизонта, девчонки отправились следом, а капитан топал ногами у борта, провожая напутственными речами лодку. Решив, что ее направили в ссылку, мы с Натальей равнодушно наблюдали за чайками.

Велико же было наше удивление, когда прямо перед нами вместе с капитаном предстал улыбающийся Петр Васильевич. Собственной персоной. Капитан тут же по зову штурмана ретировался. Аврал еще не кончился.

– Ты что, с неба свалился? – не ответив на приветствие, спросила Наташка и, не веря своим глазам, потрогала Петра за рубашку. – Хлопок! – удовлетворенно отметила результат пальпации.

– Ну да – с вертолета! – ответно улыбаясь летчику, бодро доложила я, радуясь своей догадливости. – Грохнулся оземь, обернулся Петром Василичем и влез в самую прочную лодку, проверенную на испуг. А мы-то думали, куда она отправилась?

– Карлсон несчастный, бли-ин! – все еще недоверчиво протянула подруга. – Как снег на голову! – Она выразительно посмотрела на меня: – Собирай шмотки. И всю нашу команду. Смена караула! Теперь один – за всех! Наконец-то моя «Ставрида» прокатится и на вертолете. Он, наверное, в кустах маскируется – в засаде. Думаю, мне нет необходимости во время транспортировки машины на берег сидеть за рулем. Как-нибудь доплывем на лодочке. Петюнчик, она действительно не промокает?

По выражению лица Петюнчика было видно, что смены караула не будет. Наоборот, он усиливается на одну единицу. По мере изложения Натальей плана высадки на берег улыбка Петра все больше и больше отдавала уксусной эссенцией, а радостное настроение на физиономии сменялось гримасой сострадания. Вот только непонятно было, кого именно он жалел – нас или себя. Я решила, что всех оптом. Не так обидно.

– Он что, неудачно приземлился? – озабоченно спросила меня Наташка, внимательно наблюдая за Петюнчиком. – Наверное, язык прикусил! Цены мужику нет – молчаливый и работящий. Просто Марья-искусница!

– Не хочет огорчать нас радостной новостью – до Касимова тоже будет прятаться за нашими широкими спинами, – глядя на медленно поплывший назад берег, заявила я, в душе надеясь, что Петр опровергнет мои предположения, и баржа остановится.

– Знала бы заранее, не отказывала себе в булочках! Спина стала бы ширше.

– Спасибо за теплые слова, – ожил наконец Петр Васильевич. – Но за чужими спинами никогда не прятался.

– Можно и не за спинами, – не осталась в долгу Наташка. – Еще неизвестно, за какой частью тела надежнее.

– Здравствуйте, Петр Василич, – пропела я в надежде предотвратить назревающий конфликт.

– Здравствуйте, – буркнул в ответ летчик. – С Викторией все в порядке?

– Как с золотовалютным запасом России, – опередив меня с ответом, влезла Наташка. – Все под контролем.

– Я вам арбузов привез, – немного оттаял летчик.

– Неужели Ока обмелела?! – всплеснула руками неугомонная подруга. Пришлось дать ей коленом под зад, чтобы перевести огонь на себя. Мне показалось, этот маневр лишил ее остатков боеспособности. Она широко улыбнулась: – Здравствуй, Петя! Мы без тебя скучали. Теперь будет весело. Ирка! Свистать всех наверх! Надо же ребятам познакомиться с легендарным организатором нашего путешествия. Пусть полюбуются на этого человека… перед тем, как я выкину его за борт.

Петр Васильевич с достоинством развернулся и, не ответив на выпад, ушел.

– Обиделся, – плаксиво оттопырив нижнюю губу, пожаловалась Наташка. – А я-то совсем уж собралась угостить его булочками. С яблочком. И песочком – речным. Из остатков в трюме… Как думаешь, он правда обиделся?

– Конечно. Он же – не я.

– А на фига ж он нас сюда законопатил, если сам смог прилететь? Ну и летел бы вместе с Викторией сразу.

– Помолчи, а? Мы же ничего не знаем… Боюсь, что теперь и не узнаем, – вздохнула я, в душе злясь на подругу. Ее язык порой бывает нашим общим врагом.

В следующую минуту злость уступила место удивлению – Наташку в буквальном смысле ветром сдуло. С криком «Петюнчик!» она понеслась в сторону рулевой рубки. С испугу за ней понеслась и я. Почему-то подумала, что Петюнчик, не дожидаясь Натальиной помощи, решил добровольно сигануть за борт, оставив не лестную для нас пояснительную записку.

Дверь в рубку захлопнулась перед нашим носом, продемонстрировав покачивавшуюся на ручке прямоугольную табличку с надписью красными буквами: «Посторонним вход запрещен!».

Наташка застенчиво попрыгала перед дверью и окнами. Поняв всю тщетность намерения вломиться в рубку силовым методом, оскорбилась и отошла. Было слышно, как она сквозь зубы бормочет:

– Петя, Петя, Петушок, золотой гребешок, маслена головушка, шелкова бородушка. Выгляни в окошко – дам тебе по кумполу!

Дальше мне было не до Наташки. Подошла молодежь, и мой сын торжественно брякнул:

– Мама, я решил жениться!

– Замечательно! Извини, не заметила, что ты вырос именно здесь. Не важно, что нет кандидатуры в жены. Важно, что ты принял это решение в принципе. Сегодня точно не тридцать второй день месяца? – Я посмотрела на стенку из двух девиц и двух парней. Выглядят вполне серьезно.

– Ты не поняла – я решил жениться на Виктории.

– Да? – Довольно глупо у меня получилось. Ну и что ж. На глупость ответила глупостью. Сообразив это, сообразила и продолжение: – Мне все равно, что ты подумаешь, но Виктория почти моя дочь. А если убрать «почти», то… В общем, тебе до нее еще надо дорасти. Ей всего пятнадцать. Прибегай с этим лет через пять. – Мельком взглянула на девочку, отметив на ее лице улыбку.

Дверь рубки резко распахнулась, и перед честной компанией явился святой по запасам мученического терпения Петр:

– Что тут происходит?

– Ничего, – вмешалась разом ожившая Наташка. – У Иришки сын женится. На Виктории. Пока ты в рубке сидел, все и решили. Я честно пыталась до тебя достучаться. Пригласить, так сказать.

Нижняя челюсть летчика медленно поползла вниз. Я даже испугалась, что она отвалится и прикрыла глаза… Не отвалилась!

– Что тут происходит?! – заорал он так, как будто не слышал ответа.

– А кто вы такой, чтобы разговаривать с нами в таком тоне? – повысил голос мой сынок, а Лешик, укоризненно покачав головой, многозначительно протянул излюбленное «да-а-а-а…».

– Вика? – не обращая внимания на молодых людей, обратился Петр к девушке. Я сочла возможным открыть глаза. – Меня зовут Петр Василич. Я – папин помощник и соратник. Ирина Александровна знает. – Он кивнул в мою сторону, заставив ощутить настоятельную потребность выпрямиться в струнку, вытянуть руки по швам и щелкнуть тапками. Еле удержалась.

Девушка внимательно смотрела на него, не выражая абсолютно никаких эмоций. Потом шагнула ко мне и, подхватив под руку, прижалась.

Я обняла ее и чмокнула в макушку. Как по команде, все остальные взяли нас в кольцо.

– Ира, да объясни же всем, что я не враг! – сдался летчик.

– Ты сам себе враг, – поучительно заметила Наташка. – Мы к тебе по-хорошему, с большим приветом, несмотря на то что на нас с неба свалился. А ты так агрессивно убежал и спрятался. Вам, господин резидент, надо приводить в порядок нервы. Ничего, поплаваете с нами – успокоитесь. Петюнчик, хочешь булочек? С яблочком.

Петюнчик задом попятился к двери. Соприкосновение с ней придало ему уверенности, и он выпрямился, став выше ростом.

Наташка, расценив маневр летчика как отказ от ее угощения, печально покачала головой и посетовала, что теперь придется выкинуть булочки за борт, и чайки могут подавиться яблочком.

Лешик напомнил, что булочки, вывалянные в песке, выкинули еще вчера, и теперь о потерях в стае чаек горевать поздно.

Вика расслабилась и отлепилась от моей руки.

– Вы мне можете сказать, где мой папа? – спросила она у Петра.

– Да! – опять влезла подруга. – От него нужно одобрение на брак. Впрочем, не очень срочно. За пять лет успеет с решением вопроса – и ладно.

– Вика, мы все обсудим, – не обращая внимания на Наташку, ласково сказал Петр. – Папа тебе кое-что передал. С ним все в порядке.

– Он вместе с Майей?

В воздухе повисла напряженная тишина. Я опять прикрыла глаза и в темноте услышала ровный голос Петра:

– С Майей?… Нет, она в другом месте. Я сейчас освобожусь, и мы обо всем поговорим. Леночка, – он перевел приветливый взгляд на Аленку, – вы удивительно похожи на маму.

– С моей точки зрения – это худший комплимент в ее жизни, – пробормотала Наташка. – Будем надеяться, что похожа только внешне. В Ирине Александровне слишком много от святой простоты. И я ее в обиду не дам! – ни с того ни с сего запальчиво ляпнула она.

Через полчаса мы с Натальей сидели в кубрике и слушали Петра. Остальные, оскорбившись, гуляли по палубе, утешаясь формулой: меньше знаешь – крепче спишь. Не стала исключением и Вика, поскольку не все было доступно ее ушам…

Летчик оказался просто вынужден пойти на рискованный шаг и влиться в нашу компанию. Ситуация осложнилась и ухудшилась. Судя по телефонному сообщению жены Петра, вчера у соседей поселился молодой парень, якобы художник по профессии. (Я невольно отметила, вспомнив в частности рассказ Вики о Майе: наша страна богата на художников.) Пожилая соседка и не думала сдавать жилье, но предложенная им сумма оказалась такова, что все сомнения были сметены прочь.

С целью освобождения художнику комнаты парализованный муж хозяйки временно переместился в больницу, где от сильного душевного волнения на второй день встал на ноги и направил их, обутые в больничные разношенные тапки на одну ногу, прямиком к родному дому. Жена не очень удивилась – в душе всегда считала, что муженек притворяется. Поразило другое – он еще в состоянии соображать. Причем лучше ее, поскольку потребовал взять от парня деньги вперед.

Художник повел себя странно. Делал зарисовки исключительно в огороде, облюбовав при этом место у забора, откуда хорошо просматривался вход и выход из дома Петра Васильевича. Заросли крапивы уничтожать запретил. Объяснил, что так чувствует себя ближе к природе. А самое главное, велел объяснять всем любопытным, что он просто родственник.

Родственников обдирать не принято. К сожалению, хозяйка дома оказалась тщеславна и сообщила по секрету приятельнице, какой дурак-жилец им попался. Так художник и остался «в дураках», поскольку слухи о несказанном его расточительстве через пару часов после откровений хозяйки дошли и до жены Петра Васильевича.

Летчик долго мучился вопросом, как неведомому противнику удалось рассекретить тщательно разработанный план. Ответа не нашел. Пришлось вносить коррективы. На свой страх и риск Петр Васильевич заявился к коллегам по профессии. Якобы в поисках работы. За разговорами отыскались общие знакомые по Афгану и Чечне. В результате Петр Васильевич оказался в наших утомленных отдыхом рядах. Теперь ему самому надлежало доставить девочку в безопасное место. Он посетовал, что не может помочь нам с немедленной высадкой на берег, и выглядел при этом довольно несчастным.

Наташка все силы приложила к тому, чтобы доказать – не очень-то и хотелось. Летчик расстроился еще больше. Наташка всплакнула.

Я в этих прениях не участвовала. Явственно ощутила, как по телу побежали мурашки, а волосы потихонечку зашевелились, будто там отмечала новоселье целая кампания пауков. Я вскочила, затрясла головой и, пританцовывая, хаотично принялась сбрасывать с нее руками стадо этих мерзких насекомых.

Легкая на подъем, подруга взвизгнула, вскочила и, в свою очередь, принялась яростно отряхиваться от ошметков пауков, которые, если бы имелись в наличии, непременно на нее попали. Откуда ж она могла знать, что их не было.

Петр тоже вскочил – неудобно сидеть, когда дамы стоят.

Вот тут я и опомнилась. Секунду с интересом понаблюдала за оригинальным исполнением подругой ламбады и, старательно приглаживая волосы, плюхнулась на место. Летчик аккуратно присел рядом.

Настороженно глядя на меня, Наташка еще пару раз вертухнулась в замедленном темпе и не своим голосом спросила:

– Что это было?

– Ничего, – пожала я плечами.

– Сдурела на досуге?! Я решила, что с потолка куча блох высыпалась.

– Откуда тут блохи? Их скоро в Красную книгу занесут. Тут недалеко Павлово – город доморощенных умельцев. Они всех блох переловили и в ошейниках на цепи держат. Просто я, кажется, поняла, каким образом преследователи узнали, где может быть девочка.

– Так это у тебя мысли в башке роились?! И ты решила ими поделиться – растрясая в разные стороны!..

Наташку перебил Петр, потребовав изложить мои соображения. Покосился на меня и добавил:

– Лучше в простой устной форме.

Я посмотрела на севшую в сторонке подругу и пояснила:

– Исхожу из того, что кто-то знал о планируемой встрече Петра с нами. Ну там, в кафе… Несмотря на то что Петр Василич так и светился своим почти постоянным присутствием в доме Суворова, умному человеку нетрудно было связать наше отсутствие с его касимовским адресом. Он указан в паспорте. Ведь тебе, Петр, успели сделать новый паспорт и регистрацию?

У летчика был очень озадаченный вид. Он полез во внутренний карман пиджака… Паспорт новизной не светился.

– Владимир Сергеич помог забрать у рабовладельца старый. Интересно, какая же сволочь?… Вопросом возврата и регистрации занимался сам начальник охраны. Порядочный мужик. Я ему верю. Он…

– Погоди ты про веру! – Мне пришлось оборвать летчика. – Давайте подумаем, каким образом не удалось сохранить в тайне прилет Виктории? Суворов определенно знал, что за ней начнут охотиться. Этот человек или организованная группа людей выяснили, где именно за границей находится девочка, но заполучить ее им не удалось – Суворов опередил… Наташка! Дай сюда свой мобильник! Срочно! – От нетерпения у меня дрожала протянутая рука.

– Сейчас сбегаю… – с готовностью рванулась с места подруга, но ее перехватил Петр.

– Гаси скорость. На! – Он протянул мне свой навороченный «Эриксон».

От волнения я набрала свой собственный номер, с раздражением прослушав информацию, что абонент не доступен, и прокомментировала это сообщение: мол, Димка, как всегда не вовремя, шляется со своим скальпелем по злачным местам типа операционной.

– Сегодня понедельник, не операбельный день, – спокойно заметила Наталья. – Дай, я попробую. – Она взяла у меня мобильник и через секунду спросила: – У тебя возникло желание переговорить сама с собой? Решила, что не стоит утруждать мужа? Сама на все можешь ответить?

Я слегка удивилась, а подруга, уверенно набрав новый номер, сунула мне аппаратик.

– Да! – послышался в трубке родной, но не очень приветливый голос. Очевидно, Димка был занят. Стараясь не обращать на это внимания, заворковала о том, что ужасно скучаю. – А я-то как скучаю! – Таким тоном обычно говорят: «Ну только попадись мне под руку!» – Элька опять надула мне в ботинок, и теперь от меня шарахается все отделение, несмотря на то что переобулся и постирал носки! Ботинки – на выброс. – В душе я обругала нашу красавицу – не вовремя она принялась сводить счеты с мужем. У него нет запасов обуви на даче. Только пластиковые тапочки. Стараясь проявить сочувствие, я заявила, что заставлю шкодницу вылизать его ботинок языком. Сказать – не значит, сделать. Тем более что «ботинки – на выброс». А кошка изобретет более изощренные способы мщения. Голос мужа звучал уже более спокойно: – Мать сошла с ума. Вчера купила какое-то безумное одеяло из овечьей шерсти, сегодня его кому-то подарила. Под ним можно спать только в форме пожарного. Колючее, как стекловата. Какая-то молдаванка продавала, уговорила купить по дешевке – последнее осталось. Черти ее принесли! Нюх у нее, что ли? Прямо к нашей даче направилась. Неужели так прославились дурью? Мать с ней за полчаса болтовни сроднилась, всю подноготную нашей семьи выдала, а на следующий год собралась в Молдавию.

– Скатертью дорога… – машинально проронила я и, опомнившись, поправилась: – Молдаванке. Наверное, какая-нибудь мошенница. Выглядывала, кто дома есть.

– Да мать ей первым делом сообщила, что посоветоваться не с кем – вы все в Касимове, а я – последний на свете человек, с которым можно обсуждать такие покупки.

– Извини, дорогой: зарядка кончается! – завопила я и отключилась. На меня внимательно смотрели две пары глаз. – Наша миссия точно рассекречена, – расстроенно доложила я. – Поэтому и художник в крапиве сидит.

Подробности привели летчика в ярость.

– Я же проси-ил! Никому ни слова! – Петр вскочил, сорвал с себя пиджак, шваркнул его на топчан и резво забегал по кубрику.

Мы с Наташкой молчали. Ну как объяснишь этому человеку, что наш отъезд сопровождался большими трудностями. Конечно, можно было назвать другой пункт назначения, но что это меняло? Преследователи не дураки. Теперь понятно, почему Петр так маскировался.

– Еще не все потеряно, – следя глазами за летчиком, носившимся взад-вперед, заявила я. – Никто не знает, что мы тут плаваем вместе с машиной. Завтра утречком выгрузимся и прямиком туда, куда скажешь. А ты можешь вернуться к жене и пару деньков поводить художника за нос. – Представив, как это можно обставить, я прыснула.

С пол-оборота включилась Наташка. Предполагаемая хохма увенчалась дополнительными деталями.

Через минуту Петюнчик остановился, надел пиджак, приосанился и… заржал.

Мы ему не мешали. Минут пять. Потом стало не до смеха. Он как-то разом побледнел, схватился рукой за сердце и медленно сел на топчан.

Как завороженные, мы следили за его действиями – вот полез во внутренний карман, вынул какие-то таблетки, сунул под язык и застыл с закрытыми глазами.

– Тебе плохо? – в полной тишине задала я дурацкий вопрос.

– Нет, мне хорошо, – ответил летчик. – Что-то в последнее время стало прихватывать.

– Вернемся в Москву, сразу ко мне на ЭКГ, – опомнилась Наташка и кинулась проверять ему пульс. – И с этого момента надо избегать стрессовых ситуаций.

Оклемался Петр довольно быстро. Хотел было опять вскочить, но мы разом заорали так, что он испуганно сел.

– Я покойников боюсь, – пояснила Наташка. – Откинешь тапки, а потом будешь с того света нами руководить.

– У меня и тапок-то нет, – возразил Петр, взглянув на свои ботинки из хорошей кожи. – Ладно, буду излагать сидя. Была возможность обсудить с Владимиром Сергеичем многое. Все вопросы потом…

Петр Васильевич сосредоточился и повел свой рассказ со слов Суворова.

В последние дни с женой Владимира Сергеевича стало твориться что-то необычное: она замкнулась в себе и старательно избегала общения с ним. Ужинать ему приходилось в одиночестве. Майя либо делала вид, что спит, либо сидела в своей студии. Там же и ночевала. Все попытки Суворова выяснить с женой отношения ни к чему не привели. Майя либо молчала, либо плакала.

Он вызвал на дом психолога, но жена неожиданно закатила истерику, обвинив Суворова в попытке поместить ее в психушку, и категорически отказалась общаться с врачевателем человеческих душ.

Недоумевал не только Владимир Сергеевич, но и обслуживающий персонал во главе с экономкой. Взрыв последовал после того, как повариха и горничная одновременно попросили расчет. Выяснилось, что Майя дома ничего не ест, ссылаясь на отсутствие аппетита. При этом ежедневно уезжает на машине в неизвестном направлении. Водитель сопротивлялся натиску недолго и за дополнительную плату пояснил, что возит хозяйку в разных направлениях, но в места с одинаковым уклоном – рестораны, кафе, закусочные. Майя взяла за правило питаться вне дома. Утром пила в студии только растворимый кофе, ужинала там же. Наутро горничная выгребала грязные одноразовые стаканчики, засохшие остатки бутербродов, которые Майя готовила сама. Горничная взахлеб обсуждала странное поведение жены Суворова с остальными работниками, включая садовника, появлявшегося на неделе три раза. Вскоре Майя запретила девушке появляться в студии. Повариха пришла к выводу, что молодая хозяйка подозревает ее в попытке отравления, а горничная – в стремлении что-нибудь украсть. Обе оскорбились и явились к Суворову просить расчет. Правда, всерьез никто из них этого не хотел: и та, и другая крайне дорожили своей работой, а повариха – и комнатой в коттедже. У нее были замужняя дочь, два внука, зять-неудачник и однокомнатная квартира, в которой все и существовали. Цель визита – приструнить зарвавшуюся хозяйку. Не зря говорят, что в тихом омуте черти водятся. Майя обнаглела.

Надо сказать, что всерьез ее как настоящую хозяйку дома никто не воспринимал. Она жила в выдуманном мире и, благодаря своим странностям, служила замечательным экспонатом для перемывания костей. Совершенно не умела приказывать и требовать. Даже стеснялась о чем-то попросить.

Неожиданная перемена в ее поведении повергла всех в шок. Горничная Верочка, попытавшаяся оказать сопротивление при выдворении ее из студии и сославшаяся на то, что без нее все зарастет отходами жизнедеятельности Майиного организма, была недвусмысленно послана в классическом направлении – на три буквы. Верочка молча проглотила оскорбление, в невменяемом состоянии спустилась на кухню, пообедала и только потом пришла в себя.

Хмурый Суворов выслушал женщин и попросил быть снисходительными к Майе Семеновне. Очевидно, оправдались опасения ее лечащего врача о возможных последствиях черепно-мозговой травмы, полученной в результате аварии. Нейрохирург Шкирко Юрий Анатольевич вообще ожидал летального исхода, но Майя выкарабкалась. И осталась одна.

Суворова мучило неоправданное чувство вины за случившееся. Дело в том, что Семен Новицкий спешно сорвался с места на переговоры, поскольку Суворов решил переменить партнера по бизнесу. Новицкий взялся доказать ошибочность такого решения как раз за день до заключения Суворовым договора с другим поставщиком…

Майя перенесла несколько операций. После выписки до полного выздоровления поселилась у Суворовых. Состояние ее здоровья контролировал Марк. Саму аварию и ряд обстоятельств прошлой жизни Майя не помнила. Оперировавший ее хирург, периодически наезжавший для консультаций, считал, что это к лучшему. Девушке повезло – начала жизнь почти с чистого листа. В противном случае, организм мог и не выдержать психической нагрузки. Суворову пришлось заняться ее документами. В сгоревшей машине не осталось ничего, кроме обугленных, мумифицированных тел.

Майя привязалась к Суворову и Вике. Через пару месяцев после улучшения ее состояния впервые встал вопрос о том, что ей надо уезжать домой. И тут же отпал. У Майи, спокойно выслушавшей предложение Владимира о ее отъезде, ночью подскочила температура, открылось носовое кровотечение и начался дикий бред. Врач «скорой», заблудившийся в возможных диагнозах, самый веселый из которых был ОРВИ, сделал инъекцию анальгина и предложил госпитализировать больную. Но Суворов, подняв среди ночи Марка, понял, что Майю ни в коем случае не нужно трогать с места.

Выздоравливала она долго, старалась быть как можно незаметнее, стесняясь своего положения приживалки. После консультации со специалистами он принял решение оставить Майю у себя.

Поправившись, Майя перебралась к нему в спальню. Вскоре они поженились. Оформив от нее генеральную доверенность на свое имя, Владимир продал предприятие покойного Новицкого, рассчитался с долгами и сообщил Майе, что она как единственная наследница является обладательницей суммы в полмиллиона долларов, трехкомнатной и двухкомнатной квартир в Каунасе и загородного дома в пригороде в стадии незавершенного строительства. Майя испугалась, заявила, что ни за что на свете не вернется в Каунас, и взяла с Владимира слово, что всю недвижимость он продаст. Деньги перевели за границу.

После полученной травмы у Майи неожиданно открылся дар художницы. Владимир был очень доволен. Работа отнимала у него все время и силы. А Майка, казалось, вполне довольствовалась своим занятием и обществом Виктории.

Это был странный брак, замешенный на чувстве жалости, с одной стороны, и привязанности, с другой. Иногда Владимиру Сергеевичу казалось, что в его присутствии Майя совсем не нуждается. Тем не менее она никуда не решалась ездить одна. Постепенно привыкла только к кратковременным поездкам по магазинам. Для этих целей имелась договоренность с водителем, работавшим по свободному графику и всегда готовому подзаработать.

Потому полной неожиданностью для Суворова стало ее желание немедленно выехать для отдыха за границу. На следующий день она вполне самостоятельно приобрела горящую путевку, но мужу об этом сообщила только в последний вечер перед отлетом. Учитывая, что к тому моменту проявились упомянутые странности в поведении Майи, Суворов осторожно выразил сомнение в целесообразности поездки. В результате разгорелся скандал – впервые за все время совместного проживания. Майя рыдала и истерично обвиняла мужа в том, что он жаждет остаться вдовцом, чтобы получить ее деньги. Суворов вскипел и, в свою очередь, наговорил жене кучу лишнего. Без скидок на ее больную голову. И решил не препятствовать поездке. В надежде, что смена обстановки пойдет ей на пользу.

Утром Майка без разрешения взяла машину Владимира и уехала, не простившись. Фактически – навсегда. На месте аварии в сумочке рядом с загранпаспортом был найден билет на самолет до Лондона. Как установило следствие, последний звонок на ее мобильник был произведен накануне вечером с номера с домашнего телефона Михаила…

Убитый в тот же день коллега Суворова при жизни имел фигуру громилы-гангстера, со всеми вытекающими отсюда трудностями комплектации личного гардероба. Очаровательная фамилия Милашкин совершенно не подходила к его внешности. Зато соответствовала складу характера. Душевные качества на редкость доброго и отзывчивого человека портила манера вести разговор. В принципе говорил он редко и по словарному запасу мог составить достойную конкуренцию Эллочке-людоедке. Кроме того, желание что-то сказать вызывало у потенциальных слушателей панический страх – будто их собираются немедленно схватить за горло.

При всей противоречивости натуры, Михаил был незаменимым организатором. Суворов долгое время удивлялся, как ему это удавалось. Пока не надоело удивляться.

Познакомились они на даче одного высокопоставленного юбиляра из разряда тех, кого невозможно не почтить своим присутствием. Оба к тому времени были единоличными владельцами фирм. Заметив на себе пристальный взгляд набычившегося незнакомца, Суворов почувствовал себя неуютно. Это чувство значительно возросло, когда источник беспокойства оказался рядом с ним. Соседка по столу справа ахнула и, сверкнув серо-жемчужным подолом вечернего платья, мгновенно скрылась, освободив свое место. С опозданием на полминуты было освобождено и второе – по левую сторону. При этом мужчина так торопился, что споткнулся о ножку стула. Решив удержать равновесие, вцепился в скатерть… Катастрофических последствий для ломившегося от деликатесов стола и некоторых гостей не последовало только потому, что Милашкин легко пресек процесс падения несчастного в корне. Затем с крайней осторожностью перенес бедолагу за шиворот на два метра от стола и, не дожидаясь от него слов благодарности, подсел к Суворову. В считанные секунды, по-прежнему не говоря ни слова, на бумажной салфетке изобразил схему слияния своего производства с предприятием Владимира. Дальше пошли экономические выкладки и расчеты. Суворов был поражен. За лаконичностью записей проглядывала очевидная выгода. На следующий день началась работа по подготовке слияния фирм.

Представительницы прекрасного пола расценивали предложения Милашкина о встрече как своеобразную возможность самоубийства. Никто не хотел умирать преждевременно – не было поводов. Михаил не особо огорчался, решив, что на его пути просто не встретилась достойная женщина, способная оценить мужчину не по внешнему виду, а по широте души. Как жена Суворова, например. Она, в отличие от других, совершенно его не боялась. И Михаилу нравились ее картины. Две из них Майя ему подарила. Дома он повесил их на самом видном месте – над диваном.

Суворов не ревновал жену к Михаилу. Может, потому, что считал их отношения чисто дружескими, а может, не любил жену так эгоистично, когда чувства перехлестывают доводы разума. Кроме того, по слухам, ходившим среди работников фирмы, у Михаила в последнее время появилась любимая женщина, ответившая ему взаимностью. Словарный запас Михаила при телефонных переговорах с этой особой стал пополняться доселе ненужными ему словами.

Известие о том, что в квартире Михаила при обыске были обнаружены письма Майи интимного содержания, Суворов воспринял совершенно нормально для такого случая – по-идиотски. Налил предложенную следователем воду из графина в стакан, машинально размешал ее ручкой, отпил пару глотков, а остальное вылил в горшок с искусственным цветком, куда заходившие к следователю коллеги по работе любили сбрасывать пепел от сигарет. Стакан Владимир Сергеевич попытался убрать во внутренний карман пиджака.

Прочитав предложенное ему для обозрения одно из писем, Владимир опомнился и развеселился. Эти листочки с орфографическими ошибками, исписанные крупным почерком Майи, предназначались ему. Жена писала их в первый год замужества, когда он уезжал в командировки, и подкладывала незаметно в папки с документами, в бардачок машины и просто в карманы. Со временем ей это надоело. Самым интимным признанием можно было считать жалобы Майи на одиночество. Ей было скучно без своего «доброго плюшевого мишки». В остальном письма содержали подробный отчет о прошедшем дне. В свое время Владимир сам посоветовал ей завести подобного рода дневник. В ряде писем красным маркером была подчеркнута фраза о «добром плюшевом мишке». Никаких соображений о том, как письма попали в квартиру Михаила Милашкина, у Суворова не было. Тем не менее его не арестовали – ограничились подпиской о невыезде.

Допрошенный в качестве свидетелей, домашний обслуживающий персонал по доброте душевной внес дополнительные основания для изменения меры пресечения Суворову с подписки о невыезде на арест. Все, как один, кроме экономки, утверждали, что в последнее время Майя стала просто невыносимой.

Хитрый следователь постарался выяснить причины неуравновешенности дамы – может быть, изменяла мужу? Горничная Верочка и повариха Раиса Степановна сразу подхватили эту версию, сообщив, что Майка в последнее время постоянно моталась тайком по злачным местам, где наверняка встречалась с каким-нибудь хахалем. Это мог бы подтвердить ее водитель, но он погиб вместе с ней. Совести у нее не было – Суворов ее с того света вытащил, приютил и обогрел, зато хватило соображения старательно дурачить Владимира Сергеевича. А в последний вечер между супругами разгорелся скандал. Было слышно в основном Майю. Она обвиняла Владимира Сергеевича в попытках избавиться от нее, чтобы завладеть ее наследственными деньгами. Надо такое придумать?! Жила на всем готовом, три шубы имела, за границу с мужем два-три раза в год каталась! Ни в чем отказа не знала. Своих детей завести не могла, так Вику удочерить решила. Прямо какой-то бзик нашел! Да какая из нее мать?! Девочка в сто раз умнее мачехи. Скорее, она мамашу опекала, а не наоборот. Что касается возможного кандидата в любовники, то он им не известен. Все знакомые Владимира Сергеевича были серьезными и уважаемыми людьми. Их общества Майя избегала. Общалась лишь с Милашкиным Михаилом Вениаминовичем, но он слишком порядочный человек, чтобы дать себя охмурить жене лучшего друга.

Лидия Федоровна была крайне осторожна в выражениях – особенностей в поведении Майи в последнее время не замечала, скандала не слышала. Ее собственный сын живет отдельно, и никакие иные отношения, кроме дружеских, его с Майей не связывали. После перенесенной аварии жена Суворова страдала частыми головными болями, отмечались резкие перепады настроения. В последние дни все было как обычно. Что касается возможной измены мужу, то она в это не верит. Майя по натуре была приспособленкой. Ее вполне устраивала обеспеченная размеренная жизнь, которую она вела. Едва ли Майя могла рискнуть своим прочным положением ради любовной авантюры.

Причиной аварии, приведшей к гибели Майи и водителя, стал надрезанный тормозной ремень. По дороге в аэропорт он лопнул, и машина на большой скорости врезалась в плиты бетонного ограждения…

Суворов был поражен. По сути, Майя уберегла его от гибели. Несколько часов спустя был убит Михаил, но о его смерти стало известно раньше, чем об аварии… И опять Суворова спасла случайность – телефонный звонок сотрудника налоговой инспекции Кротовой, известившей о спецпроверке, заставил его переиграть ситуацию, отправив на запланированную встречу Михаила. Два дня назад «Вольво» заместителя капитально долбанули неизвестные лица на стоянке у супермаркета. Разворотили весь зад и смылись. Прямо со стоянки Милашкин отправился в автосервис, где посочувствовали горю и слегка отвлекли бешеными расценками за ремонт. Тем не менее Михаил пообещал прибавить денег за срочность его выполнения. Проведя бессонную ночь в воображаемой погоне за «уродами», Михаил раз пять стирал их в порошок. На этом и успокоился. Утром на работу его подвозили сотрудники, живущие неподалеку.

Звонок из налоговой инспекции, на который Суворов сослался при допросе в кабинете у следователя, оказался фикцией. Нет, инспектор Кротова действительно работала в налоговой инспекции их административного округа, но занималась только физическими лицами. Она клялась и божилась, что никому и никогда по поводу предстоящих проверок не звонила. Руководитель налогового органа представила следствию официальную справку – внезапная проверка финансово-хозяйственной деятельности закрытого акционерного общества «Плутон», руководителем которого является Суворов Владимир Сергеевич, не планировалась…

Мы с Наташкой понимающе переглянулись – как в воду глядели. Теперь не нужно будет выяснять эти сведения. Петр Васильевич внимания на наши переглядушки не обратил. Монотонно, без всякой мимики и жестов, которые могли бы украсить его печальное повествование, продолжал бубнить дальше, опережая мои вопросы.

Выяснилось, что с мнимой инспекторшей разговаривал только Суворов. Секретарша не могла припомнить, чтобы кто-нибудь из звонивших в этот день представлялся Кротовой из налогового органа. Звонили многие, всех не упомнишь. Кроме собственной свекрови секретарши, закатившей истерику по поводу немытой посуды, оставленной с вечера в мойке. Позавчерашнего.

После нелегких раздумий, угнетенный случившимся, Суворов пришел к выводу, что кто-то пытается упечь его за решетку. Смерть Майи и Михаила была обставлена как убийство на почве ревности. Но все осложнялось еще и тем, что Владимир становился наследником покойной Майи, а в соответствии с уставом их предприятия, имущественная доля Михаила, не имевшего наследников, должна была остаться на предприятии, следовательно – переходила к нему, Суворову. Убойная сила! Корысть, замешенная на ревности, – не отмоешься.

Долго мучиться сомнениями Владимиру Сергеевичу не пришлось: вопрос его ареста – дело нескольких часов. По крайней мере удалось проститься с Майей. С Михаилом и водителем, увы, не удалось. Ясно, что арест лишит возможности разобраться в случившемся и выявить истинных виновников убийств. И Суворов с помощью Петра Васильевича отправляется в «хижину дяди Пети». Ненадолго. Сейчас он в другом безопасном месте.

– А зачем надо было срывать из Англии Вику? – возмутилась Наташка, когда Петюнчик закончил свой печальный рассказ. – Учился бы ребенок спокойно и ни о чем не ведал. До каникул бы перестреляли всех кого надо – и порядок!

Петр собрался было что-то ответить, но я его опередила:

– А если Виктория является главной целью этой уголовной авантюры? Допустим, кому-то очень хочется временно устранить Владимира Сергеича, чтобы заполучить Вику. Пока Суворов будет мотать долгий срок за организацию двойного убийства, над девочкой установят опеку. В таком случае потенциальные опекун или опекунша должны быть редкостными садистами, помешенными на жажде наживы. С другой стороны, почему бы им вообще не избавиться от Суворова?… Пожалуй, здесь имеется несколько вариантов: либо основную часть своего состояния он тайком закопал где-нибудь на необитаемом острове, либо… просто не хотят его смерти. Например, чтобы она не омрачала отношений с подопечной. В таком случае во всем этом замешен близкий семье Суворовых человек. И если я права…

– Скорее всего, ты права, – устало сказал Петр. – Директор частной школы, где учится Виктория, сообщила Владимиру Сергеичу, что в один день последовало два звонка от двух разных женщин, представившихся одинаково – мамами Вики. Обе выражали желание в скором времени увидеться с дочерью в неформальной обстановке, взяв ее на выходные дни к себе. Как было известно директору, мама у Виктории давно умерла. Тогда и возникло решение о немедленном отъезде Виктории сюда.

– Мне надо срочно переговорить с Суворовым! – завопила я, перепугав Наташку, и она на всякий случай сдвинулась в угол топчана. – Кажется, я знаю, в каком направлении вести раскопки! От Вики толку мало. Девочка измотана до предела.

Летчик, решивший вспорхнуть с насиженного места, был насильно усажен мной назад. Особо он не сопротивлялся. Только полез в карман за платком, а вместо него вытянул стодолларовую купюру. Мельком взглянув на нее, посетовал, что не успел рассчитаться с новоявленными приятелями-вертолетчиками.

Наташка осторожно вытянула купюру из его пальцев, внимательно просмотрела на свет и протянула:

– Надо же, не фальшивая!

Оскорбиться Петр не успел. Купюра перекочевала ко мне, и я вполне искренне восхитилась:

– Какой портрет, какой пейзаж! Только вот до сих пор не пойму, почему для изображения своих президентов Америка использует расцветку плесени.

– А это, чтоб дороже выглядели, – сообразила своим практичным умом Наташка. – Как патина на старинных медных или латунных изделиях. Зря ты, Петюнчик, так невнимателен к американским президентам. Будешь разбрасываться ими, наведешь киллеров на мысль о связи с денежным хозяином. Потрясут тебя немного, как грушу, и посыпятся сведения о месте его перепрятушек.

Петр Васильевич вздохнул:

– Да не могу я в родной дом бомжем заявиться! Владимир Сергеич перед исчезновением выдал мне аванс. Все это знали. Слишком громко отказывался.

– А как ты объяснил причину своего убытия?

– Сказал Лидии Федоровне, что положение у меня сложное, на несколько дней отлучусь. Может, удастся найти какую-нибудь работу.

– А она что?

– Зловредная баба! С милой улыбочкой заявила: «Наше благополучие тонет вместе с совестью. Крысы бегут с корабля!» Я ее осадил, сказал, что деньги нужны на запчасти. Аванса, что дал Владимир Сергеич, на них не хватит. Заработаю, вернусь и займусь своими обязанностями. Неудобно, мол, пользоваться теми деньгами, которые Владимир Сергеич оставил прислуге. Кстати, машина Майи действительно была на приколе – какой-то шутник в бензобак от души сахарного песку насыпал. Всю голову сломал, пока обнаружил.

– А какие крысы еще сбежали? – Я не удивилась этому обстоятельству.

– Горничная в первую очередь. Уволилась сразу же, как узнала о гибели Майи Семеновны. В этот же день.

– Погоди, погоди… – притормозила я летчика. – Она это как-то объяснила?

– С женихом посоветовалась. Он велел увольняться.

– Ты сказал, что Суворов оставил деньги на оплату обслуживающему персоналу… Не урезал ставки?

– Да то-то и оно, что нет! В доме сейчас все бездельничают, а денежки капают.

– Тогда почему ушла горничная? От безделья? Ей авралы нужны? А может, она покойницы боится? – Наташка поежилась и задрала ноги наверх.

Я, наоборот, подвинулась ближе к краю:

– Ну, уволилась сгоряча, могла бы опомниться и вернуться. Слушайте, у меня на этот счет свое мнение. Если мне не изменяет память, ты, Петро, называл горничную Верочкой. Значит, она, скорее, молодая, чем пожилая, верно?

– Ну, лет двадцать будет…

– Боюсь, что пропажа писем Майи, ставших уликой в деле Суворова, ее рук дело. И ей за это хорошо заплатили. Только она не подозревала, что развязка будет смертельной. Можете считать это моими домыслами, но, по сути, она сбежала от страха быть обвиненной в пособничестве убийце. Зачем ей было уверять следствие, что покойная жена Суворова флиртовала на стороне?… Надо с ней поговорить. А заодно и с поварихой. Верочка вполне могла и ее убедить держаться этой версии. Так, мол, Владимиру Сергеичу меньше дадут, если признают виновным в убийстве. А не признают – меньше жену жалеть будет. Допустим, я права. Тогда по чьему указанию действовала Верочка?

– Что ты на меня так смотришь? – Наташка нервно передернулась. – Я-то уж точно никому никаких указаний не давала. Ты не могла бы испепелять взглядом… например, Петюнчика? У него лысина намечается. Может, от твоего взгляда волосы прорастут?

– Где это у меня лысина? – Летчик дважды провел рукой по густым аккуратно подстриженным волосам.

– А что, нет? Значит, просто отсвечивает. Показалось. Вечно отвлекаешь внимание по пустякам! Ты лучше скажи: знаешь, где живет эта молодая стерва?

– Ну точно не знаю – где-то рядом, в поселке. Но это можно выяснить. У поварихи – ее Раисой зовут, ей лет пятьдесят, и она в доме Суворовых живет или у Лидии Федоровны…

– Все, остановись, – попросила я Петра. – А как тебе показалась экономка?

– Нормально! У нее все четко расписано, как в армии. Злая, но деловая и чаще справедливая. Типичная старая дева.

– То есть как? Почему старая дева? – Мое возмущение переливалось через край.

– Поверь, я в этом не виноват, – хмыкнул летчик.

Наташка оживилась:

– Выходит, у нее тоже было непорочное зачатие. Ир, как у вашей кошки…

Петр Васильевич молча хлопал ресницами и пытался что-то соображать. Но это оказалось ему не под силу.

– Не мучайся, родной, – сжалилась Наташка. – И тебе, и нам достоверно известно, что у нее есть сын по имени Марк, Маркуша… Суворов купил ему квартиру и выкинул на вольные хлеба, которые тот наверняка уже вытоптал. Жил-то при мамочке за счет Суворова. Кстати, почему бы и ему не стать кандидатом на похищение писем? В свое время домогался Майи, обломался и решил отомстить и ей, и Суворову. Чем плоха версия?

– Никто не говорит, что она плоха, – кисло улыбнулась я. – Просто это как-то неправдоподобно. Не вяжется с его характеристикой, данной Викторией… Странно, почему тебе, Петр, Суворов не поведал о Марке? С Лидией Федоровной-то все как раз ясно – после ссоры между Марком и Владимиром она запретила сыну появляться в доме и упоминать о нем кому бы то ни было… А тебе Володька вообще не рассказывал историю своей семьи? – обратилась я к вспотевшему летчику, в раздумьях полезшему в карман за платком и опять вытянувшему стодолларовую купюру. Не надоест же человеку повторять одно и то же!

На этот раз он, не глядя, успел смять ее и оглянулся в поисках корзинки для мусора.

– Швыряй сюда, – Наташка услужливо оттопырила карман своего блузона, и летчик немного оторопел. – Уверена, ты просто мстишь Соединенным Штатам за американский образ жизни. Швыряй, швыряй. Я за тебя им отомщу. Поменяю для тебя эту бумажку на российские рубли. А пусть знают!

Летчик внимательно наблюдал за тем, как Наталья аккуратно разглаживает сто долларов, затем проводил взглядом купюру до ее кармана, махнул рукой и снова полез за платком. Только в другой карман.

– Ты так и не ответил мне, – напомнила я Петру о вопросе, касающемся семейной истории Суворовых.

– Да… – послышалось из-под носового платка размером с небольшую наволочку. – Я понял, Владимиру Сергеичу не очень приятны старые воспоминания. Смерть матери, а через две недели – жены. Пять лет назад погиб отец. Хотели украсть дочь… Он не останавливался на таких вещах подробно. Ты думаешь, все это имеет какое-то отношение к нынешней трагедии?

– Уверена, что так оно и есть, – прошептала я. – Видишь ли, у меня хорошо развита интуиция. Порой не могу обосновать свои выводы доказательствами, но уверенность в собственной правоте ощущаю четко. Еще ни разу не ошибалась. Наташка, прости меня, но наше безмятежное плавание кончилось с того момента, как стало ясно: мы везем с собой бесценный груз – девочку. У преступников – скорее всего, злоумышленник был не один – мог быть тонкий расчет, что такой человек, как Суворов, не даст окончательно засадить себя за решетку. Вдруг в процессе следствия докопаются до истины, о которой никому, кроме них и Суворова, не известно? В то же время преступники боялись, что на свободе Суворов сможет до них добраться. Необходимо время замести следы. Этому вполне бы поспособствовал кратковременный арест Суворова… Я только боюсь одного: вдруг кто-то прямо подал Суворову идею бежать и даже подсказал, куда именно, чтобы иметь возможность полностью контролировать его действия…

Закончить я не успела.

– Да ты что?! – раненым быком взревел Петюнчик. – Ты соображаешь, что несешь?! Да что бы я!.. – Пять минут продолжался яростный вопль летчика, полностью лишивший меня способности соображать. Я буквально сползла на пол и зажала уши руками. – Никогда – слышишь! – никогда и никто еще так меня не оскорблял! Обвинить Минаева в предательстве!..

– Кто такой Минаев? – шепотом спросила Наташка, приползшая составить мне компанию.

Как будто я могла это знать! Да если бы и знала – забыла при таком вопле. На фига Петюнчику боевые вылеты? Уселся бы на какой-нибудь высотке в горах, заорал на вражескую силу так, как сейчас орет, мигом бы очистил территорию от неприятеля, а заодно и от сусликов.

Тем временем накал страстей у летчика пошел на убыль. Он опять схватился за сердце.

– Ты чего разорался? – Голос Наташки, прятавшейся за табуреткой, стал обретать силу. – Никто твоего Минаева тут и пальцем не тронул, не то чтобы обозвать. И забери назад свои сто долларов! Я тебе не Сбербанк.

– Минаев – это я, – плюхаясь на табуретку, прошепелявил Петр Васильевич: нормально говорить мешала новая таблетка валидола. – И именно меня она, – Минаев небрежно кивнул в мою сторону, – обвинила в предательстве.

– Дядя Петя, ты – балбес! – начиная соображать в относительно спокойной обстановке, заявила я. Он промолчал. Это окончательно развязало мне язык. Не будет же он с таблеткой валидола под языком яростно скакать по кубрику. – Балбес – это еще слишком мягко сказано, но, учитывая твои заслуги перед Родиной… – Наташка предостерегающе дернула меня за рукав. Летчик сверкнул глазами в мою сторону, и я поняла, что таблетку валидола он вот-вот выплюнет со всеми вытекающими отсюда неприятными последствиями. Поэтому торопливо затараторила: – Ты просто не дал мне договорить и, значит, себе самому уяснить мои рассуждения. Никто тебя в предательстве не обвинял. Сам себя обозвал, сам же от этого бесновался. Так вот: я уверена – у Суворова имелся советчик. Он и рекомендовал ему слинять на время, пока следствие разберется. Тюремные шконки в переполненных камерах – не лучшее место на земле. Петр, твоя задача – осторожно выяснить, кто мог быть таким советчиком? Как бы то ни было, но к совету этого человека Володька прислушался. А вот в дальнейшем положился исключительно на Минаева Петра Василича. – Сидя на полу, я сделала царственный жест рукой в его сторону. – Никому другому больше не доверял…

Петр Васильевич сразу воспрял духом:

– Я ему, кстати, советовал никого не слушать. Пойти под арест – не значит, признать себя виновным. А вот сбежав, Владимир Сергеич как раз и дал повод для обвинения в убийствах.

– Петюнчик, значит, ты знаешь, кто мог посоветовать ему скрыться от следствия? – Наташка была сама любезность.

– Наверняка не знаю, но попробую уточнить. Ирина Александровна, извини, дорогая. Ты заставила посмотреть на проблему с другой стороны. И ведь это действительно разумный ход рассуждения! Мне такое и в голову не пришло.

– Это только предположение. Не исключено, что совет слинять от ареста был дан Суворову правильно, – засмущалась я и предприняла попытку встать. Наташка ее тоже предприняла, и мы опять уселись на полу. Оттуда я и продолжила рассуждения: – Судя по всему, уточнять сведения ты намерен у Владимира Сергеича? – Летчик кивнул. – А мне не откроешь место его нахождения и под страхом смерти? – Голова кивнула. – Ну и черт с вами, – легко согласилась я. – Велика беда! Суворов меня сто лет не видел и еще не увидит. Как и я его. Только постарайся обсудить с ним еще один момент: учитывая, что тебе в этом деле светиться нельзя, мы своими силами постараемся прижать в угол горничную Верочку и сына Лидии Федоровны – Марка. Начнем с Верочки, заставим ее признаться, что именно она выкрала у Майи письма к мужу. Одного этого уже достаточно, чтобы версия об убийстве Суворовым жены из ревности значительно пошатнулась. Что касается корыстных побуждений, то и тут большие сомнения. Я предполагаю, деньги Майи лежали в банке на ее счете и в бизнесе Суворова задействованы не были. Возможно, для него это мелкая сумма. Майя была полностью на иждивении мужа. В прокуратуре города у нас есть очень хороший знакомый… Да не дергайся ты так! – заорала я на Петра, намеревавшегося вскочить, и первая поднялась с пола. – Вам не предлагается немедленно идти и сдаваться. С разрешения Владимира, если он его даст, я могу проконсультироваться со своим знакомым. Он поможет. – Я пригорюнилась. – Может, даже ускорит развод с мужем. И за что мне все эти неприятности?

Петр даже не пошевелился. Опершись локтями на колени и обхватив ладонями склоненную голову, он думал. Не иначе как над моим предложением.

«Ладно, пора вылезать наверх, – подумала я, сделав Наташке соответствующий жест. – Детки беспокоятся».

Беспокоились детки прямо под дверью. Миновав задумавшегося Петра, я рывком открыла дверь и застыла, пораженная напряженным видом всех четверых. В нос ударил запах жареной рыбы. Не иначе как на солярке. Судя по всему, я буду долго благоухать ароматом этого топливного средства.

– И долго вы здесь подслушиваете? – обратилась я исключительно к Алене, знавшей значительную часть всей криминальной истории. Именно на ней лежала обязанность сохранения ее в тайне от других.

– Мы зашли позвать вас на арбузы и рыбу, – тихо сказала Вика. – Все уже остыло…

– Я говорила, что не надо, – оправдывалась дочь. – Но они полезли… И Петр Василич так ужасно кричал. Ребята даже собирались отбить его у вас.

– Я что-то плохо поняла про Майю. Что с ней? Она умерла? – Вопросы Виктории прозвучали как бы между прочим. Девушка улыбалась слишком безмятежно и поэтому страшно. Такое бывает, когда не хочешь верить в услышанное и беспокоишься только о том, что окружающие могут заметить твой ужас. В кубрике повисла настороженная тишина. Я почувствовала тошноту, легкое головокружение и настоятельную потребность выскочить на свежий воздух. – Что вы все молчите?! – Вот это прозвучало у Вики уже с надрывом. Нет, пока не поздно, надо бежать отсюда сломя голову!

– Пустите меня!!! – истерично завопила я и рванула к выходу. Но натолкнулась на стоявшего в проеме двери Вячеслава. Вышибить этот монолит мне оказалось не по силам, и я под испуганный крик дочери «мамочка!» тихо сползла к его ногам. Сознание точно не теряла, хотя в тот момент это было бы лучшим подарком мне от себя самой.

Все разом заорали, засуетились. Все, кроме Виктории. Толкаясь и пихаясь, пытались оторвать меня от ног сына. Я замучилась считать мелкие тычки и пинки – результат попыток вывести меня из ненормального состояния и поднять на должную высоту. Парализованный в нижней ходовой части, сын занудно благодарил родную мать, то бишь меня, за то, что до блеска отполировала его ботинки.

– Давайте оставим ее в покое, – отфыркиваясь и тяжело дыша, предложила Наташка. – Это у нее на нервной почве какой-то судорожный синдром. Вцепиться вцепилась, а разжать пальцы не получается.

– И что, я теперь без родной матери шагу не сделаю? – возмутился Вячеслав. – Так и будет кандалами прикидываться? – Славка попытался одной рукой погладить меня по голове, но я только усилила хватку.

– Да как ты смеешь обзывать мамулю обузой! – вскипела дочь. – Эгоист несчастный!

– Может, ее треснуть чем-нибудь? – предложила Наташка. – Она и отомрет.

– Лучше Славку. Она тоже отомрет – за него, негодяя, испугается, – предложила Аленка.

Лешик подумал и порекомендовал вынести и меня, и сына на свежий воздух. А если надо – выкинуть за борт. Проснется инстинкт самосохранения, я и отцеплюсь.

«Мудрое решение, – подумалось мне. – Не придется смотреть в глаза Вике и слышать ее рыдания…»

– Тетя Ира, – тут же прошелестел над моим ухом Викин голос. – Мне страшно. Пойдемте куда-нибудь, вы все расскажете.

– Да, Викусик. Конечно. Мне бы только разжать пальцы.

– Я вам помогу.

Тоненькие пальчики аккуратно освобождали меня от последних минут спокойной жизни. Выхода не было. Даже соврать нельзя. Наташка вела себя подозрительно тихо, наверное, забилась куда-нибудь в уголок. И вообще все как вымерли. Я беспомощно оглянулась на Петра. Он изучал пол.

Надо отдать должное Вячеславу: едва я поднялась, хватаясь за спину и охая, скорее, от безысходности, чем от боли, он подхватил меня под руку. Вместе мы поплелась за девушкой к трапу, несмотря на предупреждение Натальи не делать этого.

– Поздно. Я уже сроднился со своими кандалами, – серьезно заметил сын. Он отважно страховал меня, подпирая сзади, на всем пути восхождения.

Оке было глубоко наплевать на наши переживания. За многие лета она навидалась всякого – и хорошего, и плохого. Стоит ли отвлекаться на разные проблемы, без которых род людской, похоже, не может существовать. Ей слишком хорошо знакомо глубокое и емкое понятие «вечность» – куда со временем уходит все: и горести, и радости, и люди, их порождающие. Это только сам человек для себя и своего окружения целый мир – неповторимый в своей исключительности. Для вечности он – песчинка. Кому-нибудь приходило в голову считать песчинки?

– Слава, садись рядом с нами, мне так спокойнее, – отвлекшись от мрачных рассуждений, сказала я, вздрагивая то ли от ветра, то ли от нервного напряжения.

– На палубу?

Я оглянулась, но скамейки не увидела.

– Прекрати свои дурацкие шутки. Где-то была лавочка.

– Всё! Вижу. На ней матрос загорает. Прямо в тельняшке. Стащить?

– Не надо. – Я взяла Вику за руку. – Пойдем с нами к борту. Постоим. – Мы, не торопясь, подошли к правому борту. Рука Виктории ощутимо дрожала. Как по команде, отрешенно уставились на проплывающий мимо берег. – Девочка моя маленькая, я начну совсем с другого. Мне хотелось бы, чтобы ты твердо знала: каждому человеку необходимо для кого-то жить. Это наполняет жизнь смыслом. И в гораздо меньшей степени важно, живет ли кто-нибудь для тебя. Вам с твоим отцом повезло, поскольку вы живете друг для друга. – Я заметила, как Виктория сморщилась, и постаралась усилить голос: – Поверь мне, ты у папы самое ценное, что было и есть в его жизни. Дороже уже ничего не будет. Только мужчины – странный народ: многие из них проявления искренних чувств считают слабостью, а некоторые просто не умеют эти чувства проявлять. И я знаю, ты тоже любишь папу. Он – единственный, кто рядом с тобой с детства. Сейчас как раз то время, когда надо суметь перешагнуть через свои переживания и помочь друг другу. Давай будем думать о том, что Майя в жизни твоего отца значила чуть больше, чем в твоей. Значит, сейчас именно ты должна ему помочь выстоять, тем более что кто-то упорно пытается свалить вину за гибель Майи на него. – При слове «гибель» девочка съежилась на глазах. Я торопливо добавила: – Ей не было больно. Автомобильная авария… Она… сразу.

Девушка прикрыла глаза. Лицо было очень бледным.

– Все в нашей семье умирают. Теперь Майя. Она тоже будет приходить ко мне, как мама… Я во всем виновата! И как я теперь… – Девочка горько заплакала.

Я почувствовала ужас и одновременно желание развенчать Викины страхи.

– Э-э-э… Да у нас мания величия! – мягко вмешался сын, гладя ее по голове и делая мне страшные глаза. – Тоже мне, Синяя борода!

Но мне как-то не шутилось.

– Викусик, случилось страшное. И от этого никуда не деться. Можно забыть про отца и упиваться своим горем, смакуя подробности, а можно заставить себя сказать: Майка, ты была лучиком добра в моей жизни, я всегда буду помнить о тебе, жалеть, что тебя не будет со мной рядом, верить, что твои убийцы не останутся безнаказанными. Пусть тебе будет спокойно в твоем новом мире. Я позабочусь об отце. И смерть не властна над нашими чувствами. Мы все равно будем любить тебя… Вика, тебе обязательно надо поплакать. Я даю тебе слово, что мы тебя не оставим, а убийцы ответят за все. Особенно за твои слезы. – Виктория плакала у меня на плече и время от времени выражала согласие с моими словами отдельными междометиями. Потихоньку она успокаивалась. Я попросила сына все-таки стащить матроса с лавки мирным путем, и Славка убежал на переговоры. – А знаешь, заинька, мне кажется, это страшное испытание в твоей жизни – последнее. Дальше у тебя будет много счастья. А главное, не будет одиночества. Мы-то – рядом! И еще я поговорю с твоим папой. Что-то в вашей прошлой жизни заставило вас шарахнуться друг от друга. Я почему-то уверена, что ты боишься общаться с отцом, считая, что он тебя просто терпит по необходимости. Наверное, он тоже считает, что ты предпочитаешь его избегать, и старается не навязываться, хотя трясется за тебя невероятно. Надо ликвидировать это безобразие. – Вика отняла от моего плеча зареванное лицо. Теперь на нем гуляло выражение легкого испуга и недоверия. – Ты не хочешь со мной поделиться тем, что у вас произошло?

– Нет! – слишком поспешно и громко ответила она и окончательно отпрянула от меня.

– Эй, леди! Дуйте сюда! Лавка взята приступом. Неприятель сбежал на камбуз и держит там оборону, отстреливаясь рыбными костями. Неплохо бы за целый день и перекусить.

– Не спеши! – одернула я сына. – Впрочем, можешь принести жареных акул сюда. И долго не задерживайся. Ты нам нужен для разработки одного плана. Будешь засланным казачком. – Сын, подгоняемый пинками возмущенного чувства голода, ринулся вдогонку за Тычиной. – Ну что ж, – обернулась я к задумавшейся Вике, – будем спасать твоего отца и твое будущее…

Долгое время я слушала Викину характеристику всех лиц, проживавших в их доме и приезжавших в него на работу. Меня поразила ее осведомленность. Многое из того, что довелось услышать, просто не должно было стать достоянием детских ушек…

Лидия Федоровна поселилась у них почти сразу после переезда семьи Суворовых из Англии в Россию. Марк переехал не намного позднее. Он уже закончил медицинский институт, работал и подавал большие надежды на будущее.

От Марка повзрослевшая Виктория знала, что судьба его матери складывалась не очень легко. Этим он в какой-то мере пытался оправдать ее тяжелый характер. Лидия Федоровна, работавшая учительницей в поселковой школе, замуж так и не вышла. Но и одна не куковала. Жила гражданским браком с председателем колхоза, который три-четыре дня в неделю забывал о том, что официально женат, а в остальные покидал родной колхоз и уезжал в районный город к законной жене. Широкая натура, большие возможности и неплохие деньги позволяли любить обеих женщин и рожденных от них детей. Скандалов не было.

Не то что у рядовых колхозниц, устраивающих соперницам потасовки, на которые с удовольствием сбегались все свободные граждане. Чем не народный театр? А если соперница с выдранными волосами орала, что нападавшая сама по ночам таскается в сарай к соседу, то к битве за справедливость подключалась жена соседа!.. Расходились не скоро. Усталые, но довольные. В дни великих гонений из дома, приходившиеся на момент запоев любвеобильного супруга, соперницы пытались сбагрить его, разбушевавшегося, друг другу, изо всех сил умеряя роль своей личности в истории любви на троих.

Широкая натура председателя обладала и большим телом, которое было тяжело таскать на ногах. С другой стороны, чем меньше председатель вылезал из машины или рабочего кресла, тем больше тучнел. Умер он в своей городской квартире. Внезапно. Утром зашел с газетой в туалет и оттуда не вышел. Сердце не выдержало. На следующий день в местной газете появился некролог, начинающийся словами: «Умер на трудовом посту…»

Лидия Федоровна и Марк простились с родным человеком издалека. Почетное место у гроба досталось законной жене, законным детям и представителям местной власти. Рыдающим законным родственникам приносили искренние соболезнования и обещали материальную поддержку. На поминки Лидию Федоровну с сыном, естественно, не пригласили. Покойному пожелали светлой памяти. Гражданская жена и незаконнорожденный сын были на ней темным пятном, которое постарались не заметить.

Лидия Федоровна очень быстро поняла, что у них с Марком, кроме этой самой памяти, ничего и не осталось. Марк стипендию не получал, на время учебы деньгами его ссужал заботливый отец. Последний год они жили в служебной трехкомнатной квартире двух– этажного дома, принадлежащего колхозу. Но на следующий после похорон день им было вручено предписание правления об освобождении квартиры. В нее заселили семью ветеринара из четырех человек и трех кошек, а Лидия Федоровна вместе с сыном перебралась назад, в дом к своим стареньким уже родителям. Там, кстати, прошло детство и Викиной мамы.

Но больше всего поразило отношение людей. Одни демонстративно перестали здороваться, другие, наоборот, старались разговорить Лидию Федоровну, упиваясь возможностью выискать на ее лице признаки безнадежности. Хватит, мол, поцарствовала! Были и искренне сочувствующие, но помочь ничем не могли. Разве только советом.

Одним из них Лидия Федоровна и воспользовалась. Списалась с племянницей, семья которой недавно вернулась из-за границы, и получила разрешение временно пожить у нее.

Лидия Федоровна никогда не возвращалась к воспоминаниям о своей прошлой жизни. Виктории казалось, что она так и родилась с наглухо застегнутым воротом, каменным выражением лица и списком требований, неукоснительно следуя которым, обязательно станешь счастливым человеком.

Бабушка Мария Андреевна, несмотря на выпавшие в прошлом на ее долю испытания, была веселым и добродушным человеком. «Ну да, – рассуждала она, – вынудили нас уехать. Потаскались мы по закоулкам безденежья и безнадежности, в полной мере оценили значение слова «ностальгия». Но ведь выжили, а в последнее время даже жили, и неплохо. А теперь вот вообще вернулись. Это же прекрасно!»

Непонятно почему, но тетя Лида испытывала к Марии Андреевне глухую неприязнь. Однажды маленькая Вика слышала, как Лидия Федоровна в своей комнате тайком злобно передразнивала бабушку, пытавшуюся оказать ей помощь по хозяйству. На бедную бабулю непонятно за что высыпалась куча оскорблений. С тех пор Вика невзлюбила экономку, хотя та и относилась к ней вполне миролюбиво, иной раз закрывая глаза на мелкие проделки.

Марк приезжал не часто – жил на съемной квартире, что Лидии Федоровне не нравилось. В дни его наездов обстановка в доме чудесным образом преображалась. Для начала оживала и принимала человеческий вид Лидия Федоровна. Затем отовсюду, где появлялся Марк, слышались взрывы хохота.

Вику он обожал. Они вместе носились по участку, прыгая через экзотические кусты, тщательно ухоженные стараниями садовника, дразнили соседского волкодава и ездили за мороженым именно в то время, когда стол накрывался для обеда. Марк таскал Вику в зоопарк, в театр на детские спектакли, а зимой терпеливо учил ее кататься на коньках. И сколько Вика его помнит, он всегда о ней заботился – никогда не приезжал без маленького, но смешного подарка.

Его любили все, кроме мамы, единственной, с кем у него не ладились отношения. Они часто ругались, после чего мама требовала, чтобы он больше не появлялся у них в доме. Вика точно не помнила, когда Марк окончательно поселился у них. Кажется, сразу же после смерти мамы.

Что касается самой мамы, то она всегда была эпицентром всех бурных событий в семье. Майя помнила ее дикие истерики с оскорбительными выходками перед отъездом из Лондона. Ей не хотелось уезжать. Ссоры с отцом вспыхивали постоянно и проходили бурно. Отец обвинял мать в том, что она вышла замуж не за него, а за возможность жить за границей. Та не отрицала и требовала развода с солидным содержанием, которое позволит ей сносно жить в Англии. Они продолжали ссориться даже в самолете, в аэропорту Шереметьево, по дороге домой и в самом доме.

На следующий день комнату Вики переоборудовали на половине бабушки и дедушки – подальше от спальни родителей. Со временем скандалы поутихли, но не прекратились. Изменилась и их направленность. Теперь отец упрекал жену не только за измену Родине, выраженную в стремлении бежать от нее сломя голову в заграницу обетованную, но и в чрезмерной трате денежных средств. У мамы постоянно пропадали крупные суммы денег.

Потом был круиз, из которого они вернулись окончательно рассорившимися. Через две недели умерла бабушка. И всем вдруг сразу стало ясно, что бабуля была главным человеком в доме. Теперь в нем поселилось горе.

Оно проглядывало отовсюду, и от него невозможно было спрятаться. Дедушка перестал выходить из своей комнаты. Папа почти все время молчал. Мама тихонько возмущалась «похоронным настроением» и старалась куда-нибудь уехать. Лидия Федоровна, почувствовав себя единственной хозяйкой в доме, окончательно взяла бразды правления в свои руки.

Вика перешла под ее опеку. Девочка не могла сказать, что та к ней плохо относилась. Лидия Федоровна ее любила, как умела, баловала, но бабушку заменить не могла. В это время родители даже не ссорились, кроме того, последнего, раза. Потом мама умерла…

Сообщать подробности Вика не стала. Я и не настаивала. Кажется, поняла причину, которая внешне отдалила дочь и отца Суворовых друг от друга.

Наш разговор вернулся к остальным обитателям коттеджа Суворовых. Прежняя повариха Екатерина Тимофеевна уволилась сразу же после смерти мамы. Подробностей Вика не знала. Ей нравилась эта полная, кругленькая, как мячик, женщина, с добродушной улыбкой встречавшая все новости – и хорошие, и плохие. Редкий дар – переворачивать плохие новости с ног на голову, превращая их в хорошие – делал ее незаменимым человеком в доме. К ней хорошо относились даже экономка и мама Вики.

Долгое время на кухне хозяйничала Лидия Федоровна, но Викин отец считал для себя неудобным эксплуатировать родственницу на положении простой поварихи. С легкой руки Константина Петровича – бывшего ученого, а ныне пенсионера, следящего за состоянием растительности на садовом участке Суворовых, не так давно в доме появилась новая повариха Раиса Степановна. Это дало ей возможность сбежать из того ада, в котором она жила. Однокомнатная квартира с пятиметровой кухней, практически отсутствующим коридором, совместным санузлом и тараканами-мутантами была маловата для трех взрослых, двух четырехлетних каратистов и одного пса-водолаза. А очередь на улучшение жилищных условий практически не двигалась.

Как ни странно, но всех, кроме Раисы Степановны, это устраивало. Возможно, она переживала из-за длительного отсутствия у нее постоянного места для сна. Ее раскладушка отметилась во всех относительно свободных местах квартиры. Комнату она отвергла сразу после того, как в четвертый раз среди ночи угодила ногой в полный ночной горшок, привычно опрокинувшийся на водолаза. Близнецы по ночам боялись ходить в туалет и предпочитали либо постель, либо горшок. На кухне могло бы спаться лучше всего, да там по ночам работал на компьютере зять. Устав от работы, он переходил на игры, и Раиса Степановна каждый раз с бьющимся от страха сердцем просыпалась от звука взрывов, выстрелов, команд «Сдавайся!!!» и радостных воплей «Ага-а-а-а! Попался гад!».

Она решила перебраться в совмещенный санузел. Настелила в объемную старого образца ванну кучу старого тряпья, сверху матрас и простынку. Кокетливо уложила взбитую подушку и улеглась, ощущая себя в раю. Проснулась опять в условиях ада. У близнецов началось расстройство желудка. Каждый из них по очереди сообщил бабушке, что теперь они не будут бояться ходить по ночам в туалет. И, пользуясь свободным временем, активно рассказывал про какого-то Ромку, которому надо завтра набить морду.

Раиса Степановна попробовала себя успокоить: она, мол, живет в сносных условиях, ей не приходится ночевать на вокзалах, но поймала себя на том, что ей, вместе со всеми постельными принадлежностями, хочется на этот самый вокзал. «Я живу в полном дерьме», – услышала она свой собственный голос в ответ на ночное приветствие дочери, посетовавшей на то, что вчера слишком увлеклась сливами. Зятя она встретила уже в халате и до утра сидела на кухне, подпирая спиной холодильник. Ее раскладушку заняла дочь. На полутораспальном диване вместе с отцом улеглись близнецы. Водолаз вольготно расположился на нижнем ярусе двухэтажной детской кровати…

На должность поварихи ее приняли безоговорочно. Возможно, сыграли роль те азы кулинарного искусства, которые она почерпнула из срочно приобретенной «Книги о вкусной и здоровой пище». Кое-что с удовольствием прочитала по дороге к новой жизни. Когда Раисе Степановне показали ее комнату, новая повариха поняла – ее задача прожить здесь до глубокой старости и умереть на рабочем месте. Стихийно открывшемуся таланту в приготовлении кулинарных изысков не удивилась: «Дайте человеку точку опоры, и он перевернет весь мир». Такой опорой стала для нее пятнадцатиметровая комната, где она в одиночестве чувствовала себя счастливым человеком.

Из рассказа Виктории я уяснила одно: Раиса Степановна не тот человек, которому известна история давней трагедии. Но вот к печальной участи Майи повариха могла иметь отношение.

Больший интерес представлял, пожалуй, садовник. Он в услужении у семьи Суворовых очень давно. Возможно, подскажет что-нибудь нужное.

Трех посменно дежуривших в коттедже охранников, которые официально числились в штате фирмы Суворова, разговорить я не надеялась, поэтому и не стала о них расспрашивать Вику. Единственное, что уяснила, – охрана в доме появилась только после попытки похищения девочки. Этот момент, связанный со смертью дедушки, по взаимному молчаливому согласию мы с Викторией пока тоже обошли…

Горничная Верочка являлась далеко не первой по счету представительницей этой чистотворной профессии в доме Суворовых за прошедшие десять лет. Первая вылетела через три дня с момента появления на работе, попав под горячую руку Викиной мамы, искавшей подходящую кандидатуру, на которую можно было обратить свой гнев. Горничная долго молчала, выслушивая несправедливые обвинения в неряшливости, потом, не торопясь, стянула с себя форменный фартук, швырнула его в хозяйку, послав ту на три буквы, и с достоинством удалилась. Владимир Сергеевич по настоятельной просьбе своих родителей попытался ее вернуть, принеся искренние извинения за неуравновешенное поведение жены, но, будучи посланным оскорбленной особой по тому же направлению, что и жена, вернулся ни с чем.

Вторая горничная оказалась алкоголичкой и часто путала утро, день, вечер и ночь. По этой причине являлась на работу независимо от времени и в моменты редкой трезвости. Правда, с чувством долга у нее было все в порядке. Назанимав и пропив в очередной раз занятые суммы, работала, как каторжная. Везде, где удавалось, кроме как у Суворовых.

Третью, не поднимая скандала, уволили за воровство. У бабушки пропали очень дорогие старинные украшения. Как раз перед ее смертью. После увольнения молодая девчонка пыталась покончить с собой, перерезав вены, но ее спасли. Бабушку к этому моменту уже похоронили.

Очередная горничная пришла после смерти мамы и была очень удивлена внешним видом швабры. Спала она до двенадцати, шлялась по дому в пеньюаре с чашечкой кофе в руках и никак не могла понять, что от нее требуют. Так и ушла с обидой на «непорядочных людей». После нее осталась тетрадь с написанными от руки стихами. Одно из них очень понравилось Владимиру. Он велел убрать тетрадь в надежде, что авторша за ними когда-нибудь вернется. Пока не вернулась.

Долгое время Лидия Федоровна наводила порядок в доме сама. Потом ей стала помогать Майка…

Произнеся это имя, Вика судорожно вздохнула, но не заплакала. Только быстрее заговорила…

Верочка появилась в доме не одна. Ее привела соседка по коттеджу, рекомендовав как хорошую и исполнительную девушку. Сама соседка надолго уезжала, и надобность в ряде работников отпала. Вика и раньше встречала Верочку, эту расторопную хохотушку, которая, как она знала, копит деньги на платное обучение в институте.

Новая горничная сначала пришлась всем по вкусу. Особенно Марку, но ненадолго. Уверенная в своей неотразимости, Верочка откровенно кокетничала с Марком, что стало его раздражать. Раиса Степановна не один раз пыталась уберечь девушку от легкомысленных поступков, но та только отмахивалась, ссылаясь, что ее наставления высечены каменным топором на каменной глыбе и актуальны в каменном же веке. Она ведь не собирается замуж за Марка, а если и переспит с ним, так для собственного удовольствия.

В августе Кострикова Вера неожиданно посерьезнела. Во-первых, с сентября начинались занятия в пединституте, куда она все-таки поступила. Во-вторых, она частенько перезванивалась с каким-то молодым человеком. Терять хорошо оплачиваемую работу не хотела, поэтому у нее с Лидией Федоровной была достигнута договоренность о продолжении трудовой деятельности, но по свободному графику в свободное от занятий время.

Болтушка по натуре, Верочка редко молчала. Любимая тема – перемывать косточки Майе. По глубокому убеждению горничной, Владимиру Сергеевичу нужна другая жена – представительского вида и полностью живущая его интересами. «Эта хитренькая кошечка когда-нибудь устроит ему сюрприз!» – говорила она по секрету Виктории, а может быть, и не только ей. Майя горничную заслуженно недолюбливала.

Впрочем, Вику она тоже раздражала своим пустозвонством. Перед отъездом на учебу Виктория осмелела и пообещала Верочке, что потребует ее увольнения, если она не прекратит злословить по поводу Майи. Замечание горничная выслушала покорно, но последнее слово оставила за собой, с печалью в голосе заявив, что не может смотреть спокойно на то, как ребенка с отцом водят за нос. Но если это их устраивает, она более беспокоиться по такому поводу не будет…

Здесь мы с Викой прервались. Заявился сын с эмалированной миской, больше похожей на тазик, ловко удерживая ее тремя пальцами правой руки. Я успела подумать, что он похож на гарсона.

– Кушать подано! – торжественно произнес Славка и, подобострастно изогнувшись… вывалил все содержимое тазика на палубу.

Я успела подумать, что гарсон из него, как из меня балерина.

Сзади послышались легкая поступь Натальи и голоса Лешика и Аленки.

– Довыпендривался! – ехидно заметила дочь, осторожно обходя лакомые кусочки жареной рыбы.

– О! Нам накрыли прямо на палубе! – обрадовался Лешик. – Ма, вытирай ноги и присаживайся. Хлеб, я так понимаю, запаздывает. Чуть позже раскидают.

Наташка хотела что-то сказать, но не сказала. Просто открыла и закрыла рот.

Славка почесал макушку и принялся собирать разбросанные куски обратно, нравоучительно бормоча:

– Не поваляешь – не поешь. Тычина, между прочим, палубу до зеркального блеска драил. Теперь так не отмоешь. А тряпка у него была белоснежная! Такой даже Светлана со стола не вытирает.

Первой рискнула взять рыбешку я, подумав про себя, что Светлане и незачем вытирать со стола половой тряпкой. За мной осторожно потянулись все остальные. Наталья неуверенно предложила сервировать лавочку и тут же на нее села. Очевидно, сочла сервировку завершенной. Славка улетел и через минуту вернулся с добавкой и хлебом.

Все с особым вниманием ухаживали за Викой, так что быстро выжили ее из компании. Но побыть одной девочке не удалось – Петр Васильевич оказался на подхвате. Я было решила присоединиться, устав бороться за возможность не подавиться тоненькими косточками, которых, честное слово, было больше, чем самой рыбы, но Наталья не пустила, полагая, что мои нервы и так на пределе.

Улучив момент, я шепнула подруге, что теперь-то уж точно знаю, кто выкрал из дома Суворовых письма Майи.

Ее реакция была неожиданной – она подавилась. И что уж совсем удивительно – куском хлеба. Едва придя в себя, залепила, что ей на фиг не нужны мои познания, поскольку они отрицательно сказываются на ее здоровье.

Убрав за собой следы пикника и забыв про арбузы, мы неприкаянно шлялись по палубе, постоянно поглядывая в сторону летчика и Вики. Облокотившись на борт, они тихо переговаривались – возникало ощущение, что с водой.

Вроде бы беседа с Петром Васильевичем подействовала на Викторию самым благотворным образом. Что уж он такого ей наговорил, но внешне она теперь казалась спокойной и собранной. А может быть, только казалась? Со стороны?…

Когда я глубокомысленно заметила, что нынешний вечер у нас последний, на меня все накинулись. Как-то упустила из вида, что говорю сие в шестой раз, только с разными интонациями. Наверное, это признак гениальности: произносить одно, заговаривая людям зубы до ломоты, а думать, точнее, обдумывать, – другое. Вместе с тем, я где-то слышала, что это проявление непорядочности. Впрочем, смотря, о чем думать, и смотря, что молоть языком.

– Этот вечер последний! – мечтательно раздалось рядом, и все разом замолчали. – Завтра будете дома. – На летчика почему-то никто не заорал, только Наташка суеверно сплюнула три раза через левое плечо.

– А где Виктория? – спохватилась я, заметив ее отсутствие.

– Я отправил ее к Светлане – чайку попить. Давайте сразу распланируем завтрашнее утро. Предлагаю немедленно после высадки проводить девушку на место. Затем вы высадите меня на шоссе. Московским автобусом я вернусь в Касимов, а вы поедете домой. Будут возражения? – (Да кто бы возражал!) – Денька три я поморочу голову соседскому квартиранту, а там – буду действовать по обстоятельствам. – Петр расправил плечи и орлиным взором оглядел берега.

Я сочла момент подходящим и наступила ему на ногу. Охнули мы одновременно и одновременно обвинили друг друга в неловкости.

Препирались долго. Остальным надоело слушать, и они пошли нарезать круги по палубе. Только Наталья нерешительно топталась рядом с нами. И вдруг с маху наступила Петру на вторую ногу, многозначительно заявив, что мужчине, обидевшему женщину, непорядочно уходить от ответственности. Наверное, она погорячилась, встав на мою защиту. Уж больно резво запрыгал летчик на месте.

– Вы что, на самом деле?! Все носки затоптали!

– Я просто хотела тебе намекнуть, чтобы ты не очень торопился. Поговорить надо, – попыталась я оправдаться.

– А прямо сказать, без намеков, нельзя?

– Тогда бы все точно остались послушать, о чем пойдет речь.

– Не злись, Петюнчик, – миролюбиво заявила Наташка. – Тебе же не кувалдой по башке намекнули.

– Ладно, о чем говорить-то?

Я оглянулась по сторонам и прошелестела:

– Кажется, до меня окончательно дошло, как письма Майи попали в квартиру к Михаилу…

– Опять?! – удивилась Наташка. – До тебя же это уже доходило. Я помню!

– То был скоропалительный вывод.

Правая бровь летчика взметнулась вверх, физиономия приобрела довольно глупое выражение и отвлекла меня от собственных умных мыслей.

– Бывшую горничную подозреваешь? Веру? – Не сразу, но бровь вернулась на место, мои мысли тоже. Поэтому я благоразумно промолчала, буравя глазами ботинки Петра Васильевича. Он немного подождал ответа, не дождался и вздохнул. – Ирина Александровна и Наталья Николаевна! – Это обращение было настолько необычно, что мы с Наташкой невольно сплотились – плечом к плечу, при этом я вынуждена была оторваться взглядом от ботинок летчика и уставиться на середину его лба. – Не морочьте себе светлые головы. Суворов вам очень благодарен за участие в судьбе его дочери. Но он особо подчеркнул, что разберется со своими проблемами сам. И не надо больше ни о чем расспрашивать Викторию. В прошлом у девочки был серьезный нервный срыв. Владимир Сергеич боится повторения. Именно поэтому он просил ничего не говорить ей о гибели Майи.

– О нервном срыве следовало предупредить заранее, – запальчиво заявила я и тут же прикусила язык. Мне-то едва ли ни с самого начала было понятно, что детство девочки прошло в сплошных стрессах. Совесть начала напоминать о себе острыми коготками. Но, с другой стороны, я же пыталась разобраться, откуда девочке грозит опасность. Можно, конечно, утверждать, что не мое это дело. Но ведь девочка явно тянется ко мне… – Вот что, – медленно проговорила я, мельком взглянув на насупленную Наташку, – идите-ка вы со своим Суворовым! Будешь разговаривать с нами в таком тоне, заберу Викторию с собой. Члены семьи возражать не будут.

– Ты прекрасно знаешь, что этого делать нельзя, – буркнул Петюнчик. – Боюсь, что с момента своего возвращения будете «под колпаком».

– А мы сменим внешность, – вклинилась в разговор Наташка. – В первую очередь свою. А если надо – и внешность преследователей. Морды кирпичом вытянутся, родная мама не узнает! – окончательно расхрабрилась она. – Ирина подала дельную мысль: рассказать все как на духу помощнику прокурора Листратову Виктору Василичу. Ум, честь и совесть наших органов надзора за законностью. Но – дурак. Не всегда верует в Иринины исключительные способности разбираться в самых запутанных ситуациях. Хотя потихоньку умнеет. Твой Суворов – тоже дурак. Окружил себя какой-то мафией и теперь воюет с ней в одиночку. И ты – не очень разумный человек. Хотя бы послушал умных людей, прежде чем с маху отвергать их помощь.

– Да что там слушать! Эту горничную проверяли – со страху уволилась. Ее дружка проверяли тоже. Не такие уж мы дураки, как некоторым кажется. – Петр слегка приосанился.

– И все же дам пару советов. Исключительно из-за Виктории. – Я произнесла это гордо, но с креном в сторону великой обиды. – Поинтересуйся у Суворова обстоятельствами смерти его собственной матери и матери Виктории, то бишь его первой жены. По моему мнению, именно там находятся истоки сегодняшней трагедии. Правда, не уверена, что Владимир Сергеич захочет рассказать тебе правду. Не в его интересах. Боюсь, что именно из-за той давней трагедии он не воспользуется нашим советом обратиться к Листратову. Но я скажу, что может подвигнуть его приоткрыть завесу семейной тайны: она попросту уже не является таковой. В том числе и для меня. По моему глубокому убеждению, смерть Марии Андреевны не была случайной. Сразу после похорон исчезли ее ювелирные украшения, о ценности которых судить не берусь, но очевидно – они того стоили, чтобы их украсть. Подозрения пали на молоденькую горничную, но доказать ее причастность к краже было невозможно, и ее просто уволили. После увольнения она пыталась покончить с собой, перерезав вены. Странный поступок для особы, мгновенно поправившей свое материальное положение. Во всяком случае она предприняла попытку самоубийства не из чувства раскаяния. Скорее, от незаслуженной обиды и пересудов по поселку. А воровкой была жена Суворова. И это каким-то образом стало известно Марии Андреевне. Возможно, таскала невестушка не только драгоценности, но и деньги. Спрашивается зачем? Едва ли Суворов стал бы ограничивать жену в деньгах. Может, она была алкоголичкой? Есть и другой вариант – злоупотребление наркотиками. Из-за чего, спрашивается, у нее были неприязненные отношения не только с мужем, но и с двоюродным братом? Так или иначе, но, спасая свое положение, жена Владимира вполне могла применить старый как мир прием – подменить свекрови, уличившей ее в неблаговидном поступке, лекарства. Полагаю, та пригрозила рассказать все сыну. Второй момент… – Я помедлила, собралась с духом и ляпнула: – Кто убил первую жену Суворова? Язык не поворачивается сказать – намеренно. То, что обстоятельства скоропостижной смерти Марии Андреевны каким-то образом стали достоянием гласности в семье Суворовых, я не сомневаюсь. Не сомневаюсь и в том, что смерть собственной матери произошла на глазах у маленькой Вики, а также Суворова. Не исключено присутствие третьих лиц. Кроме того, попытка похищения девочки вполне могла быть связана с этими происшествиями. Пока все. Остальное приберегу для другого случая.

Если сказать, что Петр Васильевич выглядел растерянным, значит, ничего не сказать. Он был полностью уничтожен. От бравой выправки остались только брюки со стрелками. И то, мне показалось, что стрелки слишком уж виляют по сторонам. Он опять вытащил из кармана свои сто долларов и вытер ими вспотевший лоб. Затем, не глядя, сунул купюру обратно в карман. Очевидно, Суворов какими-то отрывками из прошлого с ним все же поделился.

В моей душе затеплился огонек самоуважения. Немного согретая им, я милостиво посоветовала летчику проверить, кто за последнее время был принят в штат фирмы Суворова. Особенно – охраны. Я усмехнулась:

– Данные твоего вновь обретенного старого паспорта, Петр Василич, были просто находкой для заинтересованных лиц.

– Ты сказала про остальное… – Летчик опять полез в карман брюк. На этот раз выудил носовой платок, растерянно посмотрел на него, встряхнул и принялся аккуратно складывать снова. – Ну то, что оставила для другого случая… – Я старательно таращила глаза на флагшток и хлопала ресницами с такой силой, что, будь они накрашены, слышался бы их шорох или еще хуже: могли бы облететь вместе с тушью, как осенние листья. Петр оторвался от платка, проследил за моим взглядом и вздохнул: – Понятно… Не знаю даже, как поступить… Наверное, ты права. Следовало все рассказать с самого начала. Кто ж знал, что ты полезешь в такие дебри! – Он нервно оглянулся по сторонам, велел Наталье не спускать глаз с обозримого пространства. Та послушно стала следить не только за палубой, но заодно и за речными просторами… – Я не буду вдаваться в детали, но Владимир Сергеич действительно ограничивал мать Виктории в денежных средствах. Алкоголизм и наркотики ни при чем. Здесь другая болезнь. Диана Павловна Суворова все денежные средства просаживала в казино. И ее двоюродный брат это знал и, как мог, старался помочь Владимиру с этой бедой. Возил ее на прием к опытным психологам, даже психиатрам. На какое-то время помогало, но азарт игрока пересиливал. Не спасали ни домашний арест, ни лишение наличных денег. Она ухитрялась их занимать либо оставлять в залог свои драгоценности и дорогие вещи. Суворов пригрозил разводом, и Диана Павловна притихла. Казалось – образумилась. По времени это совпало с очередной серией лечебных сеансов у психолога. А потом – внезапная смерть Марии Андреевны… Еще до похорон выявилась пропажа дорогих украшений покойной. Владимир Сергеич сразу же заподозрил жену, но тут горничная, собираясь домой, случайно вытряхнула из кармана вместе с носовым платком перстень Марии Андреевны. Причем на глазах у экономки Лидии Федоровны и отца Суворова – Сергея Владимирыча. В милицию не обращались – не хотели огласки. Девушку уволили, хотя в краже она не призналась. Через некоторое время Сергей Владимирыч застал сноху у собственного открытого уже сейфа. Получилось это случайно – он уехал в поликлинику, но, вспомнив по дороге, что забыл талончик с номером карты, вынужден был вернуться…

Дальше, по словам Петра, вырисовывалась такая картина: Диана Павловна истерично плакала, просила ни о чем не говорить мужу. Он решит с ней развестись, она этого не переживет. На ней висел большой долг, который следовало немедленно отдать. Это в последний раз. Сгоряча Сергей Владимирович обвинил сноху и в краже драгоценностей жены, и в том, что она наверняка помогла несчастной женщине отправиться в туда, где драгоценности ей не нужны. Диана Павловна истерику прекратила, оскорбилась и ушла, демонстративно заявив свекру, что он волен в своих рассуждениях. От расстройства Сергей Владимирович никуда уже не поехал. А через полчаса невестка пришла мириться, прихватив для успешной задумки маленькую Викторию. На подносе, который принесла Диана, стояло две чашечки кофе и сахар. Сергей Владимирович к тому времени уже поостыл.

Скорее всего, для него все бы и кончилось в жизни с этой чашечкой кофе, если бы не Вика. Наблюдая, как мать кладет дедушке в кофе сахарный песок, она неожиданно засмеялась и заявила, что мамочка забыла, как положила в дедушкину чашечку песочек на кухне и еще долго мешала ложечкой. Теперь будет слишком сладко.

Диана вздрогнула и застыла на месте. Ложечка, звякнув, упала на пол. Свекор все понял. Диана попыталась опрокинуть чашку, но он не позволил… В общем, была жуткая сцена. В порыве чувств Сергей Владимирович схватил невестку за шиворот с намерением выпроводить ее в соседнюю комнату и там закрыть на ключ до приезда сына. Не контролируя себя, при внучке прямо обвинял Диану в убийстве Марии Андреевны.

На его крик снизу прибежали Лидия Федоровна и повариха. Он велел им убираться вон. Они послушно попятились назад. Невестка отчаянно вырывалась, царапаясь, как кошка, попутно сожалея, что свекор не отправился на тот свет раньше свекрови. В какой-то момент ей удалось вырваться, она с рычанием схватила огромную вазу, скрашивающую прямой угол лестницы, с намерением грохнуть ее на голову Сергею Владимировичу.

Крик ребенка «Мамочка, не надо!!!» мгновенно перекрыл взаимные оскорбления сторон. Донельзя испуганная Вика легко оттолкнула оглянувшуюся на нее мать от дедушки, та пошатнулась вместе с вазой и… полетела по ступенькам лестницы вниз – прямо к ногам Владимира Сергеевича, только что заявившегося домой и сразу поспешившего на звуки скандала в холл. Там и лежала Диана Павловна – живая, но без сознания.

С Викой началось что-то невообразимое. Она дико кричала и рвалась из рук вовремя подхватившего ее, но совсем растерявшегося деда. Пока не прибежала Лидия Федоровна и силком не отвела их обоих в детскую комнату.

Не растерялся только Владимир. Какую-либо помощь Диане оказывать не стал – боялся навредить. Сразу же прозвонился Марку. Тот не разрешил вызывать «скорую» и мгновенно примчался сам.

– Понятно почему, да? – спросил Петр.

Перебивая друг друга, мы торопливо пояснили, что врачи «скорой» сразу бы сообщили о случившемся в милицию.

Петр нашей сообразительностью остался доволен и, огорченно крякнув, пояснил, что именно в этот момент родилась криминальная тайна Суворова.

По первичному осмотру пострадавшей трудно было сделать какие-либо конкретные выводы, требовался рентген, но положение казалось очень тяжелым. Марк с помощью Владимира отвез Диану в свою больницу, где оформил, как больную, поступившую с улицы в результате дорожно-транспортного происшествия. И запретил кому бы то ни было вести при Виктории любые разговоры о трагедии. Каково будет ребенку жить с постоянным сознанием своей вины? Детская психика – гибкая. Ребенка следует убедить, что ей просто приснился кошмарный сон. Сергей Владимирович, правда, пытался предложить другой вариант объяснения – Диана сама нечаянно оступилась и упала с лестницы. И тут Марк впервые вышел из себя, заорав, что никаких лестниц и связанных с ними объяснений не потерпит. В конце концов все признали его правоту.

В связи с тяжелым состоянием пострадавшей доступ к ней посторонних лиц, включая следователя, был запрещен. Через несколько дней Диана, не приходя в сознание, скончалась. Суворов, казалось, воспринял это известие с облегчением, мрачно заявив Марку, что в сложившейся ситуации это для нее лучший выход.

Травма головы у Дианы оказалась серьезней, чем думали. К тому моменту был готов результат экспертизы содержимого в кофейной чашке, приготовленной для свекра. Она перестаралась. И половинной дозы снотворного препарата, подмешанного в кофе, Сергею Владимировичу хватило бы, чтобы отправиться следом за женой.

Факт смерти матери долго скрывали от Вики – у девочки на нервной почве поднялась высокая температура, пять дней она провела в горячке. И все пять дней у ее кровати неотлучно сидел Владимир. Сам Сергей Владимирович тоже слег.

В последний путь Диану из близких провожали только Лидия Федоровна и Марк. Владимир в крематорий опоздал, но тем не менее успел дотронуться рукой до крышки гроба, отправлявшегося в вечность. Строго по установленному расписанию. Простился, попросил прощения, но не простил ту, которая была его женой и матерью его дочери.

Через пять дней девочке стало лучше. Ее постарались убедить в том, что жуткое происшествие ей просто приснилось – в горячечном бреду. И она поверила. А что касается мамы, та действительно немного больна. Вика должна помнить, что мама все время жаловалась на головную боль. Папа отправил ее в Лондон на обследование. О смерти матери девочка узнала не скоро и была уверена, что мама умерла из-за опухоли головного мозга. И все бы ничего, только Викторию мучили ночные кошмары, в которых главным страшным персонажем была мать.

– Они все ошиблись! – перебила я Петра. – Девочка очень старалась убедить своих родных, что поверила в собственную непричастность к смерти матери. Потому что им – любящим ее людям – этого очень хотелось. На самом же деле она помнит все. И полностью считает себя виноватой, в том числе перед отцом. Более того, про себя решила, что все беды в их доме – исключительно из-за нее.

– Но Владимир Сергеич говорил, психолог…

– Ему самому следовало уделять дочери больше внимания! Тогда бы никаких психологов не потребовалось.

– Блин! – прошипела Наташка в мою поддержку. – Девочка жила наедине со своей бедой, изо всех своих силенок стараясь казаться беззаботной! В том числе и козлу-психологу. Не будем на него отвлекаться. Рассказывай дальше.

Петр Васильевич не сразу приступил к продолжению. Некоторое время раздумывал над нашими выступлениями, но решил с личными выводами повременить.

Как выяснилось, очередной нервный срыв у девочки произошел после попытки ее похищения. Сама она ничего не могла рассказать, поскольку вообще лишилась речи. А когда окончательно пришла в себя, заявила, что ничего не видела, дедушка втолкнул ее в свой кабинет, велел закрыться и не выходить ни при каких обстоятельствах. Она слышала, как ее звала к себе мама. Было очень страшно. Она зажимала ладонями уши, но не могла заглушить настойчивый мамин голос…

Вика открыла дверь кабинета только на причитания Лидии Федоровны. Попыталась выйти, но услышала истеричный крик: «Вика, не выходи!» Тем не менее ей удалось увидеть распростертое у подножия лестницы тело деда с неловко подвернутыми ногами и красное пятно, расплывающееся вокруг его головы, – слишком яркое на светло-серых плитках пола… Она опять долго кричала, пугаясь собственного крика, но не могла остановиться…

Курс проведенного лечения дал положительный результат. Сбой произошел только однажды, когда она до смерти напугала Лидию Федоровну, заявив, что знает, кто убил дедушку. И, не дожидаясь вопроса, заявила: «Мама. Она приходила за мной…» После этого лечение продолжилось, а Лидия Федоровна зачастила в церковь с поминанием усопшей племянницы.

Постепенно все пришло в норму. А потом появилась Майя, с которой Виктория ожила. И вот теперь новое испытание для психики девочки… В сложившейся ситуации Суворова беспокоит только Виктория…

С какого-то момента летчик стал обращаться исключительно к перепуганной Наталье. Она встряхнулась и талантливо изобразила из себя соавтора всех моих выводов.

– Я ведь чего опасаюсь, – пояснял ей Петюнчик. – Если убийцы располагают сведениями, что вы выезжали в Касимов отвозить некую легендарную девочку бабушке, они могут применить достаточно серьезные средства, чтобы развязать вам языки. – От довода летчика явно сквозило торжеством справедливости… – По возвращении домой вам вообще нельзя проявлять никакой активности по сбору новых сведений. Просто сидите тихо и делайте вид, что семья Суворовых вас абсолютно не интересует.

– Фи-ига себе! – опять струхнула Наташка, да и я невольно поежилась. – Вот об этом-то мы как раз и не подумали. А ведь и верно – поймают где-нибудь в укромном месте и как начнут трясти! Да мне и язык развязывать не надо. Он у меня и так все время свободно болтается… Это Ирка умрет – не пикнет. Не от геройства. Ее со страху парализует. А я еще много чего наговорить успею…

Тут подруга впала в транс. Наверное, готовила набор прощальных слов человечеству. Мы ей не мешали. Петр Васильевич – от удивления, а я – правильно Наташка сказала – со страху.

Через минуту подруга вышла из ступора и развила бешеную деятельность. Для начала побегала по кубрику, поочередно то лохмача, то приглаживая свои пепельные волосы. Потом притормозила, вытащила мобильник и с бормотанием прошлась по справочнику в поисках телефона какой-то мартышки. Поиски увенчались успехом, и она дозвонилась. Только «мартышку» назвала очень ласково – Асенькой. За полминуты обвешала Асеньку таким количеством комплиментов, что та должна была уже согнуться пополам под их тяжестью.

Дальше началось самое интересное: в процессе Наташкиных переговоров я выяснила, что у меня возникла пикантная ситуация и мне срочно нужно прикрытие для оправдания отсутствия в мужнином доме на период с субботы до вторника. И не могла бы любимая Асенька зарегистрировать в своем пансионате проживание в эти критические дни в трехместном номере Ефимовой Ирины Александровны с дочерью Еленой Дмитриевной и подругой Кузнецовой Натальей Николаевной. А в двухместном номере (можно без особых удобств) – Ефимова Вячеслава Дмитриевича и Кузнецова Алексея Борисовича.

До меня наконец дошло, кто такая эта Асенька. Наталья как-то ругала ее почем зря, точно уж и не помню, по какому поводу. Также не помню обстоятельств ее знакомства с «мартышкой». Кажется, она была первой женой какого-то специалиста в Натальиной клинике. Скорее всего, подруга пыталась неудачно выдать ее замуж за первого мужа во второй раз…

Асенька удивилась пикантной ситуации, в которой замешены не только дети сбрендившей «на старости лет» Ефимовой, но и ее умная подруга с сыном.

Наташка старательно объясняла, что ничего удивительного нет. Просто дети и лично она с сыном очень дорожат сбрендившей Ефимовой и всегда стараются стать соучастниками ее пикантных ситуаций. Кончилось тем, что Наталья пообещала оплатить стоимость проживания всех упомянутых лиц в заказанных номерах, дополнительно сообщить паспортные данные участников мнимого заезда, оставить самый лучший отзыв об условиях проживания и обслуживания в пансионате, ну и, разумеется, обязательно приехать по второму заходу.

– Ну вот, легенда готова, – промурлыкала Наташка, откровенно радуясь своей находчивости. – За счет твоего Суворова, между прочим, Петюнчик. Расходы он обязан компенсировать. Ничего не поделаешь – гулять так гулять! – Летчик без возражений достал бумажник и принялся отсчитывать купюры, но подруга его осадила: – Только без жертв!

– Наталья, ты хочешь сказать, что в период с субботы по вторник я изменяла мужу в компании собственных детей и подруги, прихватившей до кучи еще и собственного сына? – Мне не очень нравилась моя измена.

– Каждый мыслит в меру своей испорченности! – отрезала Наташка. – Пикантные ситуации могут быть разными. Я, например, прошлым летом купила на пробу готовую смесь для маринования огурцов под названием «Пикантная». Из разряда: «просто добавь воды». Огурчики даже стерилизовать не надо… Зимой открыла – мама дорогая! От одного запаха стерилизует. Борис отгрыз пол-огурца, с огрызком во рту и застыл. Вторая половина из загребущей ручищи сама выпала. Так на том месте, где она упала, у меня плитка высветлилась! Я потом полчаса Борю уговаривала первую половину выплюнуть. У него челюсти свело. Наглухо! Пока я его в себя приводила… Нет, не лично в себя, а в него самого… Короче, Лешка набежал, половину банки умял и заявил, что наконец-то я научилась огурцы мариновать. Это я к чему? Ах, ну да – к пикантности ситуации. Не следует впадать в крайности… Ой, смотрите, какая красота! Эх, жить бы в этой деревеньке, ловить рыбку, выращивать картошку, курочек. Каждый вечер любоваться на закат солнца… Так с тоски и помрешь!

– Наталья, ты уж постарайся довести до конца свою легенду. Голова у тебя!.. – Летчик восхищенно поцокал языком.

– А як же! – горделиво засветилась подруга. – Ирина в среду рванет на работу, а я – в подмосковный пансионат «Елочки», к этой «мартышке». Все оформим, как надо. Насколько я поняла, следует интересоваться всеми теми, кто вольно или невольно сам заинтересуется нашим отсутствием дома и на работе в дни нашего заплыва. А впечатлениями мы должны делиться с тобой, Петюнчик. Получается, что мы все равно «в деле». Нельзя ли в таком случае нас как-нибудь подстраховать?

– Да от вас отстанут сразу, как только поймут, что вы к Суворову и его дочери не имеете никакого отношения. А насчет вашего помощника прокурора я с Владимиром Сергеичем переговорю. Но уж очень не хочется ему Марка впутывать.

– Я что-то не пойму… Так они разругались или не разругались? – Почему-то этот вопрос Наталья адресовала мне.

– Случаются ситуации, когда приходится забывать про любые ссоры, – ответила я, делая смутное предположение по поводу причины раздора. И что бы мне как следует задуматься над ним! Ведь была так близка к разгадке…

Увы мне, Ирине Александровне! Ненужная реакция торможения интуиции стала косвенной причиной гибели еще одного человека…

Расставшись с Петром Васильевичем, я подробно пересказала Наташке то, что выяснила у Виктории, и заодно выдала ряд вопросов, ответы на которые собиралась отыскать. Но для этого следовало срочно вернуться в Москву, переговорить с садовником, поварихой и горничной. Тем более что наши физиономии им неизвестны. Я не знала, как сложится рабочий день в среду, но на всякий случай мы с Натальей договорились, что после посещения пансионата она мне сразу же перезвонит. Тогда и решим, кого осчастливить визитом в первую очередь.

Как-то сразу забылись твердые заверения друг друга, что в это дело не лезем. Наталья даже выразила желание единолично пообщаться с бывшей горничной Верочкой. Внезапное увольнение в день гибели Майи свидетельствовало не в ее пользу. Хотя во мне и созрела уверенность, что горничная ни при чем – я догадывалась, кто украл письма, – но именно Верочка имела доступ во все комнаты дома, свободно общалась со всеми домашними, могла что-нибудь услышать или узнать.

С другой стороны, Верочкой занимался Петр Васильевич, а пересекаться нам ни к чему. Мне, пожалуй, больше нужен садовник…

Вечер прошел спокойно. Петр Васильевич торчал то у капитана, то у Светланы. Отрешенная Вика тихо сидела в компании молодежи, лениво вешающей друг другу не очень лестные ярлыки.

Мы с Наташкой готовы были к новым авантюрам. Отдых на воде явно поднадоел, требовалась разминка. Страх не удерживался в головах, забитых различными версиями. Любознательность торжествовала.

Глава пятая

По следам трех покойниц

К Касимову подходили утром, в уже рассеивающемся тумане. Сам город, горделиво расположенный на холме, показался только нижней частью. Верхняя – стыдливо пряталась за пеленой туманной дымки.

– Как говорится, от чего уехали, к тому и приплыли, – зевая, подвела итог подруга, пока все без особого энтузиазма обозревали огромные кучи песка, которым надлежало стать нашей гаванью.

От души радовался только один человек – Петр Васильевич, ну да он и проснулся раньше всех и, соответственно, успел проникнуться ситуацией.

Викторию, которую Алена угостила на ночь снотворным, разбудили в последнюю очередь, и то с большим трудом. Славка предложил оставить ее в покое и вместе с палаткой аккуратненько загрузить в машину. Если повезет – не выпадет при перемещении на берег. Если выпадет – опять же хорошо: сразу проснется. На наши уговоры девушка старательно открывала глаза, бессмысленно их таращила и уверенно утверждала, что уже проснулась и встает. После этого ее глаза плавно закрывались, и она опять засыпала. Так и пришлось одевать ее полусонную. Проснулась она даже не за завтраком, а на палубе, где мы, зевая и ежась от утреннего холода, стояли в ожидании высадки.

Матрос Тычина, никак не проявивший себя вечером, утром развил бурную деятельность. Светлана неожиданно заболела, и обязанности кока свалились на него. Не долго думая, он накормил всех чем-то непонятным, что, по одному ему известной причине, называлось манной кашей. Рецепт был прост: обжарил манную крупу на сковороде до коричневого цвета моего брючного костюма, добавил воды, немного молока, посолил, закрыл крышкой – и на плиту. Потом брякнул во все это кусок масла, заставив нас с Наташкой в унисон взвыть, что по утрам пьем только кофе или чай.

Уминая фирменное блюдо Тычины, все нас откровенно жалели. Было за что. Рискнув попробовать оставшиеся пол-ложки, согласились, что вкусно.

После небольшого консилиума у постели больной Светланы пришли к выводу, что ей не очень повезло. Что стоило подхватить простуду в процессе плавания? Это позволило бы немного пожить для себя.

Затем, нарываясь на комплименты, попросили команду не поминать нас лихом, тепло попрощались, заверив капитана в чудесном времяпрепровождении, которое обещали сохранить в памяти до момента старческого маразма, и наконец высадились на песчаный берег.

«Ставрида», плавно покачиваясь на стропах крана, уверенно встала на все свои четыре колеса. Хитрая Наташка мигом юркнула на водительское сиденье, рядом, ссылаясь на штурманские обязанности, сел Петюнчик. Вот тут-то и выяснилось, что пять человек для заднего сиденья «Таврии» многовато будет. И все, как один, с укором смотрели на меня.

– Не дождетесь! – сказала как отрезала. – В багажник не полезу.

– Не понимаю, чего вы там не разберетесь? – деланно возмущалась Наташка, поправляя перед зеркалом волосы. – Нас стало больше всего на одного человека. И он никому не мешает.

– Он из нас семерых третий лишний! – возразила Аленка. – И потом – Наталья Николаевна, сравните себя с моим братиком. Вы – фея сорок восьмого размера, а он – явно негабаритный груз. Шкаф переходного периода! От пятьдесят четвертого к пятьдесят шестому размеру. Предлагаю рокировочку: если из нашей недружной компании выльется Славка и займет ваше место рулевого, на какое-то время всем станет легче. До тех пор, пока вы не вольетесь к нам на задворки. Далее зажимаем Лешку в угол, вы с мамочкой усаживаетесь, как королевы, а мы с Викой уж как-нибудь к вам на колени. Надеюсь, в славном городе Касимове и представители патрульно-постовой службы – славные.

Наташка нехотя уступила место Вячеславу, с довольной улыбкой демонстрирующего явное преимущество своего веса и комплекции, придирчиво осмотрела колеса, бормоча, что Боливар может и не выдержать семерых.

– Ерунда, – отмахнулся Славка. – Донесем на руках.

Загрузившись, удивились – при желании на заднее сиденье влез бы еще один человек. Если бы он был. И если бы открыть окно да задвинуть в него Лешика ровно наполовину. Я придирчиво осмотрела те несколько сантиметров сиденья, которые он занимал, и решила, что его и так достаточно обделили. В отличие от нас он сидел боком, всем телом прилипнув к окну, и являл собой рисованную фигуру древнего египтянина – голова набок, торс анфас, ноги в профиль. Но тут машина тронулась, Алена боднула меня головой, и я отвлеклась, потирая ушибленный лоб.

Касимов оказался удивительным городом. Временами казалось, что «Ставрида» карабкается вверх по вертикали. Все храбро молчали, боясь ненароком пошевелиться. Кроме Натальи, не единожды нервно интересовавшейся, не заплыли ли мы случаем на Военно-Грузинскую дорогу? Получая каждый раз от летчика уверения, что до нее еще далеко, ненадолго успокаивалась.

Создавалось впечатление, что касимовцы умыкнули на Кавказе пару крутых горок, немного укатали их и мгновенно застроили. Подъемы и спуски соревновались с собой в крутизне.

Петр Васильевич с переднего сиденья ласково пугал, что есть дорожки и покруче, а заодно изображал из себя гида:

– А вон видите Белую башню? Это минарет при старой татарской мечети. Рядом усыпальница Шах-Али-хана.

– Надеюсь, нам не туда? – пробурчала Наталья. – В смысле – не в усыпальницу. Это что, подарок братских монголо-татарских наследников?

– Нет. Отвечаю по порядку: в усыпальницу вход заказан. И она в нашем городе по праву. Историю Касимова знаете?

Все дружно промямлили что-то неопределенное. Только я четко пояснила: в свое время в институте два курса так усердно штудировала «Историю КПСС», что, долгое время спустя, испытывала стойкую неприязнь к слову «история» вообще.

И тут летчика понесло! Для начала мы уяснили, что Касимов – самый красивый из всех старорусских городов. Возражать не хотелось, учитывая, что в Касимове есть дороги и покруче. Да и спорить с Петром Васильевичем смысла не имело, поскольку город, уверенно карабкающийся вверх от берега Оки, действительно был хорош.

С удивлением узнали, что ранее на этом месте проживали финские племена. Эва, куда их занесло!

Наверное, в десятом веке братья славяне подумали так же… И поселились среди финских племен, создав свой опорный пункт под названием Городец-Мещерский.

Нынешнее свое название город получил в честь хана Касима. Дело в том, что более пятисот лет назад казанскому хану Касиму надоели постоянные разборки с Золотой Ордой, и он, удрав из Казани с небольшим количеством близких ему людей, присягнул на верность государству Московскому. Естественно, пообещав стойко охранять рубежи Москвы от набегов бывших соратников по оружию. Случилось это во время правления князя Василия Второго.

В должной мере оценив поступок Касима, выделили ему во владение землю в Мещерском крае. Так на земле Московской возникло маленькое татарское ханство, куда с разных мест и потянулись татары.

Город верой и правдой служил Москве, отвечая своему стратегическому назначению вплоть до взятия Казани. В тысяча шестисот восемьдесят первом году Касимовское царство взяли да упразднили. И то ли история, вершимая высшими государственными чинами, сыграла злую шутку с бывшими поработителями русского народа, то ли касимовским потомкам Чингисхана не сиделось на месте из-за привычки к кочевой жизни, но на сегодняшний день основное население Касимова составляют русские. Иногда попадаются и представители татарского народа, вошедшие в один процент от всего состава населения города.

За рассказом не заметили, как выехали из города и окончательно придавили Лешика. Мужество покинуло его на одном из ухабов проселочной дороги, который Вячеслав, будучи за рулем, выбрал, как меньшее зло, ибо рядом была яма, величиной с воронку от разорвавшегося снаряда. Лешик неудачно вписался головой в металлическую окантовку двери и взвыл. Вытащить где-то и чем-то зажатые руки, чтобы помассировать ушибленную макушку, он не мог.

Аленка попробовала помочь, да неудачно – никак не могла определить место ушиба. Нашла уже тогда, когда шишка расцвела в полной мере, и лучше было бы ее не трогать. Лешик взвыл во второй раз. Между тем дорога пошла лесом и ровностью тоже не отличалась.

– Лешке нужен защитный шлем, – деловито заявила Алена и, вытянув из кармана носовой платок, аккуратно пришлепнула страдальцу на макушку. Подумав, добавила к нему потрепанный журнал «Отдохни», с большими трудностями извлеченный из-под моей ноги. Наташка тут же попросила сына не протереть журнал до дыр, поскольку там остался неразгаданный сканворд.

Честно говоря, было не до местных красот. Глаза машинально отмечали высокие сосны, холмистую местность, иногда проглядывающую ленту Оки. Разум четко отмечал: красота! Но без всяких эмоций.

Только я решилась спросить, долго ли еще ехать – дочь отсидела одну свою и одну мою ногу, – как дорога круто свернула вправо. Лешик временно взял реванш, отлепившись вместе с макушечной нашлепкой от окна, и подался на нас. Теперь уже взвыла Наташка, а у Лешика нашлись руки. Ими-то он и вцепился в переднее кресло, ненароком прихватив шевелюру летчика. Тот заорал мужественно – басом. Лешик моментально отцепился, дорога вильнула влево, и он вернулся к исходному положению. Мы приехали.

Выпадать из машины начали с Лешика. Петр Васильевич, хотя и потерявший часть волос, но зла не помнящий, открыл заднюю дверь именно с его стороны, подхватив парня на лету. За ним, непредусмотрительно отвергнув помощь подоспевшего братика, выпала Алена. Девочка запамятовала, что отсиженная ею нога осталась под моей коленкой. А я не в силах была ее приподнять – ногу свело. Девочка так на руках и выползала.

Дальше пошло легче – открыли дверь с Натальиной стороны. Но подруга тут же потянула ее на себя, потребовав перенести в другое место муравьиную кучу. Закрыть дверь подруге не удалось. Наталья так и повисла на ручке, дико вопя, что через секунду развалит всю муравьиную фазенду.

Вика попробовала подтолкнуть меня к мысли о выходе, но ее опередил летчик. Как раз под уговоры Вики он и вытянул меня из машины. Я тут же плюхнулась в траву – нога отказывалась служить.

Виктория вернула очумевшую от ужаса Наталью Николаевну с дверью на место, и на противоположной стороне их осторожно приняли добрые руки Вячеслава и Лешика.

Мы получили возможность оглядеться. Прямо посреди леса на небольшой полянке стоял добротный деревянный дом. За ним, огороженный частоколом из тонких кольев, располагался огород, где в пышном махровом одеянии красовались рядки капусты. Что-то еще торчало на грядках, но было не до растительной жизни. За домом раздался ленивый собачий лай. И почему я решила, что Вика будет жить в деревне или поселке? Дом-одиночка посреди леса. Замечательно!

– Надеюсь, здесь ты долго не задержишься… – углядев в наших глазах тихий ужас, нерешительно сказал Петр Васильевич Вике.

– А здесь есть электричество? – дрожащим голоском спросила девочка. – Я хочу спросить, смогу я здесь пользоваться ноутбуком?

Петр Васильевич замялся, и, воспользовавшись этой заминкой, я твердо пообещала Вике, что она здесь точно долго не задержится – максимум дня три. Из кожи вон вывернусь, но вытащу ребенка отсюда в нормальную обстановку. И лишу Суворова материнства! Или отцовства? Впрочем, не важно.

– И плевать нам на все твои нравоучения, понял?! – с яростью заявила летчику Наташка. – Загнали девчонку в какой-то медвежий угол!

– Это не угол, – огрызнулся летчик. – Это дом лесника, точнее, лесничихи.

– Лесник с тоски к зверью потянулся, – сделал глубокомысленный вывод Вячеслав. – Какое-никакое, а общение…

– Лесник никуда не потянулся! – Летчик начинал злиться. – Здесь с женой и живет. У него, как бы это сказать… временные трудности с головой. Последствия неудачной санитарной вырубки леса.

– А-а-а! Бревнышком по головушке! – догадалась Алена. – Ну ладно, пару дней я еще прогуляю. Останусь с Викой, как заложница.

Дочь смотрела на меня прямо и решительно. Мне показалось, что сию минуту лишусь сознания. Прямо не сходя с места. Сердце бухнуло один раз и, кажется, замерло. Я вяло подумала о себе, как о живом трупе, посмотрела на Вику и, ругая себя самыми последними словами, не нашла сил возразить.

Наташка, ухватив меня за руку, что-то втолковывала Алене о пагубных последствиях отлынивания от учебы. В качестве наглядного пособия выставляла себя.

Я еще эгоистично, хотя и слабо, надеялась, что дочь передумает. Не передумала. Тем более что Виктория так и встрепенулась от радости. Если бы я и сама могла остаться! Но тогда нас отсюда никто не вытащит…

Славка задумчиво смотрел на девчонок.

– Даже и не думай! – решительно заявила я. – Ты мне позарез на воле нужен. Пошли, Петр, к твоей лесничихе. – Мне срочно надо было действовать. И не важно как – что-то ломать, крушить или знакомиться с лесничихой… Лишь бы не думать, что оставляю здесь собственную дочь и дочь чужую, но такую беспомощную и родную.

Не дожидаясь от него ответа, я зашагала к дому. На стук в дверь мне никто не отозвался. Я ее приоткрыла и крикнула:

– Хозяева! Есть кто дома?

Тишина…

Осторожно перешагнув порог, я очутилась в сенях. Подошла к двери в избу, повторила безуспешную попытку дозваться хозяев и вошла в просторную кухню с большой печкой. Ровно посередине темнел открытый погреб. Крышка была откинута в сторону. Подойдя ближе, я хотела нагнуться, чтобы повторить призыв к хоть одной живой душе, и с ужасом почувствовала, как мне в спину уперлось что-то твердое. Тут же раздался зловещий шепот:

– Полезай в подвал! Уходить будем по-темному!

Не в силах закричать, я кивнула и на не гнущихся от страха ногах полезла по ступенькам вниз. Следом, сопя, спускался бандит.

– Егоровна?! Ты дома? – Молчание на призыв Петра, увы, не было знаком согласия. – Архипыч?!. Ч-черт, кто-то подвал не закрыл!

Крышка люка со стуком улеглась на место, и наступила полная темнота. А вот тишина не была полной. Наверху велись какие-то переговоры, но все перекрывало сопение бандита. Как только таких шумливых в банде держат? И тут меня осенило!

– Архипыч? – позвала я тихо и не очень уверенно.

– Ась? – так же тихо раздалось в ответ.

– У тебя что в руках-то? Ружье?

– Ага.

– Ну так ты его опусти. Чего зря руки оттягивать. Все равно уходить будем по-темному, не скоро. А мы от кого прячемся-то?

– Да тут вот рыбачил под мостом, гляжу – кошки мяучат! Человек десять! Я – бежать по болоту. Сначала по колено, потом по пояс, потом по горло! Тут, сзади, как крикнули «мордва!», я скорости-то и прибавил, выбежал к дому, а они меня тут и ждут – грибники!

Оценить рассказ Архипыча я не успела – в подвале вспыхнул свет. Первая мысль была радостная – электричество все-таки есть. Вторая ужасная – стоя на ступеньках, Архипыч целился в крышку люка. Заорать я не успела, крик застрял в горле одновременно с тем, как она откинулась. Архипыч громко рявкнул «ба-бах!», успокоился и позволил помочь себе вылезти из подвала. Я вылезала следом с поднятыми руками. Почему-то казалось, что Архипыч попытается захлопнуть крышку люка, угодив мне по голове.

Встретили меня из плена радостно. Особенно Архипыч, потрясавший детским деревянным ружьем с вполне металлическим стволом.

– Брось свою берданку-то! – послышался позади меня суровый приказ. Оглянувшись, я увидела дородную статную женщину лет под шестьдесят, еле сдерживающую рвущийся смех. – Лезь назад да грибков положи… Погоди, куда полез-то? Сейчас миску дам… И огурчиков прихвати, горе мое луковое. – Архипыч с готовностью передал «берданку» мне, схватил посуду и, сопя, полез в погреб. – Здравствуйте! – чуть поклонилась мне Егоровна. – Вы уж не сердитесь. Он вообще-то безобидный мужик. С непривычки напугать может, но худого не сделает.

– Варенья доставать? – послышался из подвала голос Архипыча.

– Не надо, здесь есть, – милостиво отозвалась Егоровна и засуетилась, подключив всех к работе. За столом уже казалось, что мы свои люди в этом доме. – Не поверите, – жаловалась нам она, – ведь какой умница был! И вот тебе – производственная травма. Дочка все говорит, хватит жить на выселках, перебирайтесь в поселок. А я его жалею. Загибнет там. Втемяшилось же человеку в голову, что в поселке одни враги живут. Почему-то мордвой их называет. Привезла его к дочке на пару деньков погостить, а он забрался на чердак и назад – ни в какую. А тут как на грех участковый новый – познакомиться зашел. Наш-то и орет с чердака: «Приказываю взять живым!» Тот так за кобуру и схватился! Потребовал спустить Гришу вниз. А как заставить? Хорошо, дочка додумалась крикнуть: «Мордва на крыше!», он вниз-то и скатился. Увидел участкового в форме – да на улицу. В туалете заперся. И ведь что сообразил! Вымазался дерьмом-то, вылез – несет от него! Вот теперь, говорит, забирайте… Полдня его мыла, десять ведер воды извела, а к вечеру увезла назад.

Григорий Архипович на рассказ жены внимания не обращал, лопал за обе щеки картошку с грибами и чувствовал себя счастливым человеком.

Я вопросительно уставилась на Петра. Тот понял взгляд как надо:

– Егоровна, тут вот люди сомневаются, не опасно ли девчонок здесь оставить? Все-таки человек с отклонениями…

– Опасно? Да не смеши, Василич! Он их уже за своих считает. Смотри, у Аленушки миска опустела, он уже волнуется. Оберегать будет чище сторожевой собаки. Их у нас здесь, кстати, четыре.

Архипыч действительно чуть не плакал, поняв, что Аленка больше ничего не хочет. Резво вскочил, куда-то сбегал и притащил ей румяное яблоко. Дочь засмущалась, но отказаться не посмела, несмотря на красноречивые намеки братца, что неплохо бы и поделиться с родными людьми. Архипыч понял все как надо и через минуту приволок сыну полное ведро. Я впервые видела, как Славка испугался.

Через час были готовы к отъезду в Москву. В течение всего этого времени мои мысли метались в поисках лучшего выхода. Совершенно не хотелось оставлять девчонок в лесу, мерещились всякие ужасы, я нервничала и нервировала всех окружающих. Дважды Архипыч от души предлагал мне взять с собой его «берданку», я его благодарила и слезно отказывалась. Вот уж никогда не думала, что буду вынуждена расстаться с собственной дочерью при таких обстоятельствах. Но Вике одной будет еще хуже. Петр, демонстрирующий излишний оптимизм, обещал наведаться к девчонкам завтра и в третий раз требовал список необходимых продуктов, от которых Егоровна устала отказываться.

Прощание грозило затянуться. Помахивая хвостами, нас напоследок вяло облаяли все четыре дворняги, которых, судя по их поведению, можно было использовать исключительно в мирных целях. Наташка всплакнула и пообещала в носовой платок придушить летчика собственными руками, если что… Девчонки казались вполне довольными, а я старательно демонстрировала полное спокойствие.

Отсутствие Лешика заметили только при посадке. Как выяснилось, он в это время на огороде спокойно чинил Егоровне велосипед. На возмущенные вопли Наташки, пытавшейся криком вдолбить сыну правила хорошего тона, ответил, что остается.

– Если с работы уволят, считайте меня безработным, – добавил он, приподнял велосипед и крутанул переднее колесо. Как зачарованные, мы наблюдали за этим кругооборотом колеса на воле.

– Быстро за руль! – скомандовала я сыну, не желая допустить очередной потери в наших осиротевших рядах. Моем и Наташкином. Слова не помогли. Пришлось заняться рукоприкладством и буквально силком прервать поток теплых прощальных слов сына девчонкам.

Подруга рыдала в голос, и одного носового платка ей оказалось мало. Летчик, растерянно топтавшийся рядом, сунул руку в карман и вытащил злополучную стодолларовую купюру. Один раз он уже вытирал ею свой вспотевший лоб.

– Да выкинь ты ее вообще! – посоветовала я. – Только зря путается под руками. Наташка ни за что не будет вытирать нос покойным американским президентом. – К моему успокоению банкнота наконец-то перекочевала в бумажник Петра.

Наталью уговаривали сначала хором, потом поодиночке.

Пока Петр что-то тихо втолковывал плохо соображающей Наташке, меня осенила одна идея, и я рванула к девчонкам, сиротливо стоявшим у крыльца.

– Викуся, если у тебя есть фотография Майи, дай мне ее, пожалуйста, с собой.

Девочка замялась:

– Вообще-то Майя терпеть не могла фотографироваться. У меня есть ее фотография, но она одна. Там Майка вместе с папой. Только вы ее, пожалуйста, не потеряйте.

– Не потеряю. Зуб даю! Славкин, – оглянулась я на сына, тоскующего на водительском сиденье «Ставриды».

Девочка кивнула и мигом унеслась. Получив снимок, я, не глядя, убрала его в сумку.

– Тетя Ира… – Вика замялась, не зная, стоит ли продолжать дальше. Я прижала ее к себе, и она тихо произнесла: – Если сможете, купите от меня Майе цветов… И в церкви… Лидия Федоровна всегда носила в церковь записочки, маму поминать. Так вот, если сможете, помяните их обеих.

– Мы с тобой вместе это сделаем. Через несколько дней. Я ведь даже не знаю, где их похоронили, – шепнула я ей, поправив непослушную прядку волос.

Она неожиданно напряглась, освободилась и, не глядя на меня, сказала:

– Тогда маму помяните. Только обязательно! Я… боюсь. Опять придет… – Девушка судорожно вздохнула, и я, чувствуя, что Вика явно не в себе, клятвенно пообещала выполнить ее просьбу.

– Она никогда больше не придет, – безапелляционно заявила Алена, беря Вику под руку. – Можешь мне поверить…

Дальнейшие события показали, насколько права оказалась моя дочь.

На заднем сиденье «Ставриды» нам с Наташкой было слишком свободно и… безрадостно. На надоевшие просьбы Петра Васильевича вести себя очень осторожно я ответила всего один раз – просьбой заткнуться, ибо теперь мы вынуждены спасать еще и своих детей. Высаживая его на автобусной остановке перед Касимовом, договорились держать постоянную мобильную связь при каждой полученной новости.

Он уже вылез из машины и собирался захлопнуть дверь, когда я безразличным тоном спросила адрес садовника. На досуге заедем поднабраться передового опыта в садово-огородном деле.

– Науменко живет в поселке, а где именно, я не интересовался. Фактически зарегистрирован в Москве – улица Карцева, тридцать два. Квартиру не помню – то ли восемьдесят шесть, то ли шестьдесят восемь. Они с поварихой Раисой Степановной в одном подъезде живут. Я ее позавчера к дочери завозил – решила внуков навестить, да и деньгами дочке помочь хотела… – Петр Васильевич пытливо посмотрел на меня. – Если его в чем-то подозреваете, то это ошибка. Ну, счастливо доехать! – И, не рассчитав силушку, громко хлопнул дверью. Славка сразу же рванул вперед, так что предназначенное для ушей Петра Наташкино выступление пропало даром.

…Сын гнал машину во весь опор, но мы с Наташкой не возмущались. Неожиданно навалилась усталость, и большую часть дороги просто проспали.

Остановившись у нашего дома, Славка с трудом вылез из машины и, морщась, но вполне торжественно уступил Наталье место за рулем. Мы невольно проводили глазами его фигуру, шаркающей походкой отправившуюся отсыпаться.

С этого момента события стали развиваться с бешеной скоростью. Подруга завезла меня на работу и, пытаясь бороться с отвратительным настроением, наспех выпила две чашечки кофе.

В третьем часу из рабочего кабинета я доложила мужу о благополучном прибытии в столицу без дочери, не слушая, выслушала, какая я безответственная мать, и, поблагодарив за теплую встречу, заявила, что буду поздно – накопилось много работы. Димка ощутимо обеспокоился и пообещал за мной заехать. Сухо заявила – не стоит, за мной заедет Наталья. Он обиделся и бросил трубку. Через пять минут перезвонил и спросил, что случилось. Долго убеждала его, что пока ничего не случилось, просто устала в дороге и куча неотложных дел на столе. Еле уговорила подождать с расспросами до дома.

Наташка, немного возродившись к суетной жизни, поехала в пансионат, оформлять наш коллективный семейный отдых без мужей, а я занялась рабочей текучкой. К шести часам вечера за мной без предупреждения заехал Димка и потребовал немедленного отчета о поездке. Отчитаться я не успела. Минут через десять подкатила сияющая Наталья и с налету устроила перепалку по поводу несогласованности действий. Димка не уступал. Я решила пойти на хитрость: поблагодарила Наталью за заботу и заявила, что Димочка сам завезет меня в три магазина, включая «Метро Кэш энд Кэрри», где продается дешевый корм для кошек. Наташка моментально прониклась этой идеей и надавала Дмитрию Николаевичу массу поручений на покупки, пообещав через полчасика составить окончательный список. Трех листков чистой бумаги, протянутых мной, ей показалось мало. Контроль за исполнением поручений возложила на меня.

Димка как-то сразу занервничал, заскучал и нерешительно заявил, что ему срочно необходимо отрегулировать сход-развал колес в автосервисе. Машину все время катастрофически тянет влево.

Через минуту мы с ним мило распрощались «до дома», а пятнадцать минут спустя вдвоем с Наташкой ехали по адресу, значившемуся местом регистрации садовника Суворовых – Науменко Константина Петровича.

Слежку за собой не заметили, хотя крутились по Орехово-Борисову так, что голова пошла кругом. В одном из тупичков Наталья прозвонилась коллеге по рабочему кабинету Полине и выяснила, что с утра ее неоднократно домогались какие-то мужчины и женщины. Она, Полина, всем терпеливо разъясняла, что Наталья срочно оформила отгулы по чрезвычайным семейным обстоятельствам. Наташка нахмурилась, поблагодарила и проникновенно попросила у Полины прощения за наглую ложь в части этих самых обстоятельств, поскольку лицо Полины с печатью укоризны стояло у нее перед глазами в течение двух ночей. Это было лицо самой совести, ибо Наталья вместе с подругой и взрослыми детьми на самом деле прекрасно отдохнула в пансионате. И не надо скрывать сей факт от всех любопытствующих. Правде следует смотреть в лицо. Полинка явно расстроилась, поскольку пообещала заболеть сразу же после возвращения Натальи на рабочее место.

К дому Константина Петровича Науменко шли пешком и медленно, постоянно оглядываясь на многочисленных прохожих, спешащих с работы и постоянно нас обгонявших. Несколько человек, удачно обскакав нас, в свою очередь, недоуменно оглянулись. Мы и сами не понимали, зачем проявляем такую предосторожность. Разве в этом непрекращающемся людском потоке можно определить преследователей? Наверное, инстинкт самосохранения действовал независимо от логики.

Кодовый барьер преодолели легко – опять-таки за счет жильцов, возвращающихся домой.

На этом везение кончилось. Дверь квартиры номер шестьдесят восемь нам открыла серьезная женщина в очках и пояснила, что лейтенант в запасе, кандидат сельскохозяйственных наук, чей-то садовник и приемный муж, забывший звание отца и деда вместе со светлой памятью покойной жены, Константин Петрович Науменко фактически живет за городом у второй жены.

Сославшись на гибнущие по непонятной причине саженцы яблонь, слезно попросили дать адрес. Женщина еще больше посерьезнела и заявила, что адреса «этой» не знает и знать не хочет, поскольку из-за нее Константин Петрович давным-давно забыл свой собственный вместе с определенными обязательствами перед семьей.

Дверь перед нашим носом закрылась, и мы растерянно уставились на черный дерматин обивки.

– Ясное дело – все мужики козлы! – в сердцах брякнула Наташка. – И зачем, спрашивается, этому нужны новые доказательства?

Мы уже обреченно потащились к лифту, когда дверь все той же квартиры опять открылась, на пороге появилась серьезная дочь несерьезного по жизни Константина Петровича Науменко и протянула листочек с телефоном, по которому могут подсказать адрес блудного отца.

Мы одновременно скакнули назад, одновременно схватили листочек и дуэтом пропели слова искренней благодарности женщине в очках.

Она улыбнулась:

– Увидите отца, передайте, что его помнят и особенно ждет внук.

– Обязательно! – расшаркалась я.

– Если он окончательно не врос корнями в новую питательную среду и не забыл, в каком питомнике был взлелеян, должен приехать, – авторитетно заявила Наталья, отбив у меня листок и пряча его в свой карман.

Очевидно, инстинкт самосохранения вздремнул. К машине неслись, даже не оглядываясь. Едва уселись, как Наталья вытащила листок, на котором краснели большие цифры, и протянула мне.

Ответил бойкий детский голос. Было слышно, что идет напряженная борьба за право вести переговоры. У одного ребенка отнимал трубку другой ребенок. Им было не до ответа на мое «алеканье».

Перехватив у меня мобильник и поняв в чем дело, Наташка громко гаркнула:

– А ну брысь! Где мама?

– Она в ванной, – ответил вполне сформировавшийся мужской голос. Слышимость была такая, что я невольно посмотрела на заднее сиденье машины. Там никого не увидела. В тот же момент телефон оказался у меня. – А кто ее спрашивает? – полюбопытствовал мужчина.

– Я… – От растерянности мне не пришло в голову, что «Я», как говорится, бывают разные.

– А-а-а… – Похоже, мужчина тоже растерялся. – Ну, тогда сейчас…

– Нет, нет! Не надо, – опомнилась я. – Возможно, и вы сможете мне помочь. Ваш телефончик нам дала дочь Константина Петровича Науменко…

– Да? Насколько мне известно, у него нет дочери. Только сын.

– Не столь важно. Эта дочь… В смысле сын… Словом, они сказали, что вы можете знать адрес его проживания…

– Валерка! Не трогай клавиатуру!!! Извините, одну минутку!.. – В трубке послышался детский рев, перекрываемый натужным детским смехом. Минуткой не обошлось. Я с тоской думала, что сейчас кончится зарядка. На мое счастье, она кончилась чуть позже. – Еще раз извините. К сожалению, его адреса мы не знаем. Кажется, он живет в том же поселке, где и работает. Могла бы помочь теща, но она, к сожалению, умерла. Да… Вот так… Погибла в результате наезда. К сожалению. Точнее, к несчастью. Сегодня похоронили…

– Ее звали… Раиса Степановна? – машинально спросила я, чувствуя, что губы перестают меня слушаться. Идиотка! Как же я не подумала об этом раньше! Кретинка несчастная!

– Да… Звали. К сожалению. Точнее, к несчастью…

– Ради бога, простите… Это была случайная смерть?

– Ее машина сбила на троллейбусной остановке и скрылась. Завели уголовное дело. Разбираются… А за что ее убивать намеренно? Никому в жизни вреда не причинила. Скорее всего, за рулем была пьяная шпана. Машину нашли, но она оказалась угнана еще утром, а наезд совершен вечером. Теща как раз от нас возвращалась. И как чувствовала! Настроение у нее было такое… Словом, совсем паршивое, даже всплакнула. А примерно неделю назад звонила такая радостная… Говорила, что скоро всех нас ждет сюрприз. Смеялась, шутила.

– Да. Сюрприз. Думаю, она надеялась купить вам квартиру…

– Не смешите. На какие деньги? Хотя… Погодите, погодите… Она что-то говорила про нашу мебель. Типа – нам нужна другая мебель, а эту она себе оставит… Я еще хмыкнул – скоро вентилятор в компе накроется, а тут царские замашки… Алло! Мы можем встретиться и поговорить? Вы, похоже, что-то знаете. Я могу приехать, куда скажете. Алло?

– Не сейчас… – У меня даже сел голос от расстройства. – Созвонимся позднее… – Отключившись, я тупо пялилась на пустой экран и думала: если бы знать заранее… К сожалению, эту смерть мы никак не могли предотвратить.

Наташка осторожно тронулась с места.

– Можешь ничего не говорить. Я поняла: повариху убили. Ир, ты думаешь, в связи с этим делом? Но она-то тут при чем? Жила себе спокойно, никому не мешала…

– Именно она-то как раз и «при чем». Была у меня такая мысль, да я ее задушила в зародыше. Отвлеклась на что-то… – Сунув мобильник в сумку, шумно вдохнула и выдохнула. – Я где-то слышала про комплекс дыхательной гимнастики…

– А меня ты вообще слышишь? На фиг тебе этот комплекс? Дышишь без посторонней помощи, и слава богу.

– Да. Пожалуй… Помнишь, летчик рассказывал, что только двое из работающих в коттедже Суворова – повариха Раиса Степановна и горничная Верочка – сообщили следователю, что Майя изменяла мужу? Из рассказа Виктории я сделала вывод, что Верочка сделала это заявление, чтобы выгородить Суворова. Она терпеть не могла Майю. Впопыхах девушка и не сообразила, что оказывает Суворову медвежью услугу. Думаю, что на это ее подбила Раиса Степановна. И если раньше я не считала уж очень необходимым встретиться с бывшей горничной, коль скоро ее уже проверяли, то теперь непременно придется на это пойти. Не могу даже сказать, какие бредовые мысли по поводу убийства Майи у меня появились. Ты не поверишь. И, кажется, я начинаю наконец улавливать связь между прошлым и настоящим…

– А ты не боишься, что и Верочку того?… Ну что она уже не совсем живая?…

– Не боюсь. По моему глубокому убеждению, именно Раиса Степановна выкрала письма Майи и передала их тому, кто обещал очень хорошо оплатить подобную услугу. К сожалению, я пришла к этому выводу тогда, когда она уже была мертва.

– Почему Раиса Степановна, а не Верочка?

– Гувернантка слишком легкомысленна и болтлива. А вот повариха, голубой мечтой которой был собственный тихий уголок, – вполне подходящая кандидатура. Ведь комната в коттедже Суворова – обитель временная. И за свою мечту она была готова поверить в любую чушь, которую ей преподнесли. Не думаю, что она знала об истинных целях убийц. Ну а дальше – либо не заплатили, либо она поняла, во что вляпалась… Одним словом, пригрозила, что расскажет правду. Чем и подписала себе смертный приговор.

– Интересно, что же ей такого наплели, чтобы она выкрала письма?

– Да что угодно, лишь бы эта кража выглядела благородным деянием! И следователю она говорила именно то, что было велено. Знать бы, от кого она все-таки получила собственный тихий уголок? На веки вечные!

Взвизгнули тормоза. Наташка пролетела перекресток на красный свет, вильнула на обочину, подрезав дорогу экипажу «Волги», оказавшемуся крайне невежливым, и резко затормозила.

– Во, блин! Забыла, что не на барже! Давай постоим. Надо собраться с мыслями… Нам садовник по-прежнему нужен? Я так поняла, что теперь необходимо у него выяснить – не собиралась ли покойная скоропостижно увольняться? При жизни, я имею в виду. – Наташка покосилась на меня. – Кажется, именно он ее к Суворову пристроил? Вполне могла и поделиться с ним сначала радостной, а потом печальной новостью. Значит, придется встречаться, чтобы укрепиться в наших подозрениях.

– Тут есть и другой момент: он очень давно знает семью Суворовых и имеет на все, что произошло, собственное мнение. Кроме того, Науменко мог знать круг общения поварихи, сложившийся за последнее время. Как бы убийцы до этого не додумались раньше. И если не додумались, мы заодно узнаем, какие у него мысли по поводу взаимоотношений Марка и Суворова. Интересная картина получается: перед отъездом Вики на учебу у них происходит скандал. Вскоре Марк, долгое время живший с семьей Суворовых, переезжает в отдельную квартиру. Его мать всей душой ненавидит безобидную Майю. Почему? Может, она без памяти любила племянницу, предпочитавшую прожигать жизнь в казино? И ради этого решившуюся извести свекровь и свекра? Тут что-то не так. Не могу объяснить… Мы с тобой не можем идти на прямой разговор с экономкой – она нас знает. Стоп! Но Марк-то нас в глаза не видел! И еще…

– Всё! Есть одна маленькая неприятность – ты завтра будешь торчать на работе, а мне одной такие дела не под силу.

– Подключим Славку. И я что-нибудь придумаю. Скорее всего, надо связываться с Листратовым. Мы сейчас куда едем? – наивно спросила я, забыв про реальность. И с ужасом ответила сама себе: – Мама дорогая, домой! Надеюсь, Славка уже ответил отцу на все интересующие его вопросы. Главное теперь – угадать эти ответы.

– Угадывай. И постарайся проявить самостоятельность в вопросе, где все то, что мы планировали купить? Сними маску несмышленыша, вспомни – из-за чего я выиграла первенство в соревновании по доставке твоей персоны домой?

– Димка терпеть не может магазины. Так ведь это… Машина у нас сломалась.

– Не угадала! У нас кончился бензин.

– Нет, поломка как-то убедительнее.

– Не спорь! Я знаю, что говорю. Бензин на самом деле кончился. – Наташка расстроенно хлопнула по рулю руками. – И как этот бензин из моей головы вытек? В первый раз забыла дозаправиться.

– Может, кто-нибудь сжалится и дотащит до заправки?

– На чем?! У меня нет даже бельевой веревки, а два связанных вместе носовых платка, один из которых твой, вряд ли помогут.

– Ну тогда вылей из бутылки заначку. У тебя в багажнике китайская лампа, которая и светит, и греет. А к ней приложение – двухлитровая пластиковая бутылка с бензином. Неприкосновенный запас Бориса для рыбалки.

Наташка еще раз хлопнула ладонями по рулю и издала какое-то непонятное восклицание. Расшифровать его я не успела – раздался ее голос с надрывом:

– Ирка, я впервые беру сторону твоего Димки. Ты – действительно феномен с уклоном в безалаберность. Офонареть! Знать простой выход из положения, но для начала предложить дурацкое решение!

Минут десять мы выясняли, кто из нас умнее. Сошлись на том, что обе – дуры. Стоило из-за этого терять время!

У подъезда, пугая редких прохожих своей массивной фигурой, стоял мой сын. Я сразу поняла, что не к добру это видение.

– Тебя выгнали из родного дома! – ахнула я.

– Тебя тоже, – спокойно ответил сын. – За правду. Только она оказалась в трех вариантах. Я предложил папику выбрать тот, который больше нравится, ну и…

– Притормози! Вот о трех вариантах правды поподробнее, пожалуйста. – Наташка терла ладонью лоб, стимулируя процесс мышления.

– Вас, Наталья Николаевна, тоже выгнали, – обрадовал ее Славик. – Можете переночевать у нас.

– Так вы же тоже вроде как в изгнании… – Наташка, пихнув мне в руки свою сумку, принялась тереть виски.

– Ну да. Только наш папик – гуманист. Он сначала выгнал меня вместе с мамочкой туда, откуда мы приехали. Конкретности не было – он так и не разобрался, где мы находились. Потом покидал в спортивную сумку самое необходимое, как сказал, и уехал на дачу. Вот уж не думал, что моя куртка окажется для него тоже самой необходимой вещью, да и мои ботинки… Спустился за ним, но опоздал.

– Да что в конце концов произошло?! – заорала Наташка.

– Состыковались разные версии нашего отсутствия. Час назад к нам заявился Борис Иваныч с последними известиями с места вашей, Наталья Николаевна, работы. Какая-то Полина просила вас прервать отдых в пансионате и утром приступить к выполнению служебных обязанностей, поскольку у нее высокая температура и она вынуждена вылежаться. Борис Иваныч пришел к нашему папику советоваться: можно ли считать тяжкое бремя ухода за тяжелобольными бабушкой и внучкой – родными людьми близкой и тоже тяжелобольной приятельницы Ирины Александровны – отдыхом в подмосковном пансионате? Причем далеко от Москвы и Московской области. Папик на вопрос не ответил, но счел необходимым поправить Бориса Иваныча, что тяжелобольная приятельница – вместе с тяжелобольными родственниками – к нашей мамочке никакого отношения не имеет, поскольку является порождением юности Натальи Николаевны, с которой тяжелобольная, будучи еще здоровой, вместе училась в медучилище. Полчаса препирались – не меньше. Я не мешал. Потом задумались о пансионате и причинах отсутствия Ленки с Лешкой. На этом моменте терпение сторон лопнуло, и я получил от отца подзатыльник в качестве поощрения за искренность. Это когда посоветовал им выбрать тот вариант, который больше успокаивает. Ну тут папик и разошелся! Борис Иваныч его утешал и советовал во всем разобраться. Отец к совету прислушался и умолк, но тут разошелся Борис Иваныч. Мне надоело, и я пошел на кухню подкрепиться. А когда вышел, отец заявил, что все монстры, которых он пригрел на своей груди в течение многолетней семейной жизни, могут катиться туда, откуда приехали. Тут же покидал вещи… Ну я это рассказывал.

– А Борис Иваныч? – растерянно спросила Наташка.

– А Борис Иваныч, как я понял, ждет не дождется вашего возвращения. Вы сейчас к нам пойдете или потом прибежите?

– Потом прибегу.

Уже дома навалились усталость и головная боль. И руки, и ноги казались чугунными. Безвольно сидела в кресле, не в силах даже откликнуться теплыми словами на заботу сына. В результате все бутерброды, которые он для меня соорудил, сам и съел, запивая кофейком.

Хотела прозвониться Аленке, но Славик отговорил – уже три раза звонил и надоел. Аленка просила передать, чтобы не дергались. Несколько раз порывалась позвонить мужу, но так и не решилась. Боялась ухудшить свое плохое и без того положение брошенной жены. Ведь, если разобраться, ничего предосудительного не сделала. Хотела как лучше. Пожалуй, надо сдаваться… Не только Листратову, но и мужу. Развод в мои планы до конца жизни не входил.

Таблетка спазгана сняла головную боль. Хоть в чем-то полегчало! Закутавшись в плед, я обреченно вспоминала все мельчайшие детали, почерпнутые из разговоров с Петром и Викторией, и все больше ужасалась тем выводам, к которым приходила. Беда в том, что к девочке в свое время никто не прислушался. Мы, взрослые, иногда бываем умными до одурения!

Через несколько минут сын по моей просьбе звонил в дом Суворовых:

– Могу я переговорить с Марком?… А это, простите, его мама, Лидия Федоровна?… Добрый вечер, Лидия Федоровна, извините, что немного поздновато. Это коллега Марка, у меня выгодное для него предложение, он в нем заинтересован. Не знал, что Марк сменил адрес… Мобильный? Запишу с благодарностью. Диктуйте… – Забыв обо всем на свете, я с удивлением смотрела на сына. Фига себе! Где же он так врать-то научился? А манера разговора! Джентльмен! В задранной с одного бока майке, одном носке и взъерошенными волосами. – Мам, а зачем тебе телефон Викиного дядьки? Клевый мужик, по ее словам.

– Славка, ты вырос хамелеоном!

– Каковы родители, таковы и…

– Тебе мало одного подзатыльника?

– Совсем озверели! В детстве столько не доставалось!

– Тогда не было конечного результата. У тебя как завтра с расписанием?

– В смысле, можно ли конечному результату что-нибудь прогулять? – Я кивнула. – Нельзя! Но, как говорится, если очень хочется, то можно. Заметь: не мне!

– Тебе нужно будет подъехать в пединститут. В прошлом – имени Владимира Ильича Ленина. Сейчас он наверняка воспарил до высот университета или академии. Найдешь студентку-первокурсницу Кострикову Веру Григорьевну и кое-что у нее выяснишь. Сейчас напишу список интересующих меня вопросов…

Славка торчал над моим списком до последнего, без конца влезая со своими комментариями. С облегчением передала ему исписанный листок и заявила, что это еще не все. Далее сыну следует проникнуть в дом к Суворовым и постараться выяснить, где живет лейтенант в отставке и прочая, прочая… вплоть до садовника – Константин Петрович Науменко. Но лучше обойтись одним званием – садовника.

– Скорее всего, мой дорогой, поинтересуются, кто ты такой? Скажешь, что внук лейтенанта-садовника Науменко. Этого будет достаточно. Мы с Натальей Николаевной будем ждать тебя в машине. Где – решим позднее… Интересно, жива ли она там?

Подруга оказалась живее всех живых. Решительно позвонила нам в дверь два раза, а через пару секунд, которых ей показалось достаточно, чтобы кому-нибудь из нас пулей ринуться к двери и гостеприимно ее распахнуть, звонок продублировала. Да так настойчиво, что у меня заложило уши, и я невольно поморщилась.

– Спите, что ли? – донесся из коридора ее бодрый голос, засим последовало нерешительное «да вроде нет…» сына. Пройдя в комнату и узрев меня в кресле, подруга фыркнула: – Я от нападок отбиваюсь, а тут хандрят! – Ее глаза при этом были активно заплаканы.

– Так Борис Иваныч уже в нокауте? – поинтересовался сын.

– Нет. Еще способен извиняться. Значит, так: через пару минут тебе будет звонить Димка и выдумывать разные поводы, чтобы оправдать свое мерзкое поведение. Так ты держись достойно!

– Не надо! Я не хочу! Я не знаю, что врать!

– Врать нехорошо. Поэтому остается в силе все то, что мы наплели в самом начале. Тебе и оправдываться не придется. Боря всю вину возьмет на себя. И не таращись на меня, как на потустороннее явление! Он еще и рта не успел раскрыть, как я его обругала. Получилось, что он почти сломал вашу семейную жизнь, заявив Димке, что тяжелобольная иногородняя приятельница именно твоя. Димка ее якобы терпеть не мог смолоду, а у тебя совесть все-таки! Ты и попросила меня включить несчастную в перечень своих приятельниц. Вроде как это совсем посторонняя вам женщина. Немного, так сказать, покривить душой – для Димки. Словом, все, как договаривались с Борисом перед отъездом, только он об этом запамятовал. И вот теперь, после устранения этой легкой кривизны, Димку так перекосило, что он бросил семью… Ну здесь я долго рыдала… Пока Борис не вспомнил про пансионат. А с ним вообще проблем не было. Пансионат задуман исключительно для Полинки. Ну как красная тряпка для быка. Повод отправить ее в краткосрочный отпуск или на больничный… Надоела всем на работе до чертиков… Реакция Полинки наступила мгновенно, в чем Борис сам имел возможность убедиться… – Вполне довольная собой Наташка вытащила платочек и принялась промокать все еще мокрые глаза.

Новый звонок в дверь заставил меня в панике сорваться с кресла, хотя разум твердил, что за пару минут Димка не успеет прикатить назад для официальных извинений. Для неофициальных тоже. Я едва не смела Наташку на телевизор.

Подруга оказалась более дружна и с разумом, и с собственным телом, которое моментально сигануло на диван с ногами и приняло вид оскорбленной невинности. Славка, в очередной раз взъерошив на голове волосы, с удивленным лицом поплелся открывать.

Свои извинения Борис Иванович начал с порога. Перед Славкой, схлопотавшим от отца подзатыльник. Вторым номером шла я. Плюхнувшись на диван рядом с Наташкой, рассеянно выслушала, как мне сейчас горько и обидно, какой Борис забывчивый и какая обидчивая «Натуля», и наконец какой деспот Дмитрий, если жена вынуждена скрывать от него благие намерения.

Борис, по-видимому, надеялся, что я прерву его монолог каким-нибудь «ничего страшного, все уладится», а мне было неудобно его прерывать. Плохо, когда нет взаимопонимания.

Первой надоело Наташке, успевшей дважды всплакнуть и трижды разозлиться.

– Ну хватит! Она тебя давно простила, только ты не даешь ей об этом сказать.

Борис неуверенно посмотрел на меня, я изобразила лучезарную улыбку, несмотря на Наташкин болезненный пинок, и сквозь зубы выдавила наконец долгожданную Борисом фразу. С тем, что все как-нибудь уладится, он моментально согласился и, пятясь, ретировался к любимому компьютеру, с которым было полное взаимопонимание.

Димкин звонок застал нас за обсуждением вопроса о завтрашней поездке в Ярцево. Весьма непринужденно поприветствовав меня, он поинтересовался, почему отключены мобильники и готов ли ужин. Так, как будто ничего и не произошло.

Решив не обострять ситуацию, тут же ее обострила, выразив надежду – голодным у матери он не останется.

Димка обидчиво пояснил, что не хочет объедать кошек и только поэтому намерен возвратиться домой.

Славка, следивший за ходом переговоров по другому аппарату, моментально вклинился и заявил: будет лучше, если отец переменит решение, чтобы не объедать нас. Холодильник почти пустой.

После паузы Димка четко и с расстановкой спросил, где болталась его жена и Славкина мать до позднего времени?

– Приезжай, расскажу, – устало проговорила я и положила трубку.

После небольшого сумбурного совещания и тщательной ревизии морозильной камеры был принят ряд кардинальных решений: до завтрашнего дня Листратову не звонить, пихнуть в СВЧ мороженую курицу для разморозки и после оттайки зажарить в духовке. Следует переговорить сначала с Верочкой, потом с садовником и наконец с Марком до вмешательства Листратова. Нам наверняка расскажут больше. А самое главное – я, стойко выдержав шквальные Наташкины призывы к благоразумию, собралась выложить Димке всю правду. Единственное, в чем клятвенно заверила подругу, – ее слезы не будут пролиты даром. Борис останется в неведении о моем покаянии.

Помирились мы с Димкой прямо у порога, который он перешагнул с мрачным видом, говорившем о полной готовности немедленно уехать назад. Кто бы в это поверил! За долгие годы совместной жизни его поведение было спрогнозировано мной до мельчайших подробностей. Поняв, что его не желают встречать с распростертыми объятиями, демонстративно сделал бы вид, что заехал на пять минут за срочно понадобившимися гаечкой с болтиком, которые искал бы полчаса, вздыхая и жалуясь самому себе на тошноту от голода и усталость. Потом пошел бы выяснять отношения, напирая на необходимость выжать из меня признание в том, что он вообще не нужен в этом доме. Следом покаянно попросил бы прощения, не забыв обвинить меня изначально во всем виноватой. К утру мы бы помирились.

Чтобы сократить этот поэтапный процесс, сразу же бросилась к нему и повисла на шее, отчего он мгновенно растаял и попросил прощения за три года вперед.

Рук долго не разжимала. И не только оттого, что соскучилась. Из коридора просматривалась часть накрытого к позднему ужину стола, по всей квартире гулял умопомрачительный запах жаренной со специями курицы, хотелось, чтобы Димка немного помучился. Не будет же он стряхивать меня, как дорожную пыль. Все впереди – еще отыграется.

Но, к моему удивлению, муж отметил запахи чисто машинально, а его поцелуи приняли весьма навязчивый характер. Пришлось срочно стряхиваться самой – предстоял тяжелый разговор. Для начала следовало Димку обкормить. Меньше сил положит на нравоучения.

После ужина Димку потянуло ко сну. Я невольно его пожалела, решив, что, пожалуй, не стоит сегодня признаваться в той череде событий, участниками которой стала наша семья.

Но вмешался Славка, на долю которого выпала роль глушителя Димкиных неизбежных эмоциональных всплесков:

– Ма, ну долго ты будешь собираться с мыслями? Мне, между прочим, вставать рано. Давай рассказывай. Получишь подзатыльник, и разбежимся. Хочу напомнить, что я свой получил авансом.

– В чем дело? – приподнял голову с моих коленей Димка, вольготно расположившийся на диване с мечтой найти в себе силы подняться и перейти в спальню. Я сразу поняла, что эта мечта растаяла.

– Все в порядке, Димочка. Все в полном порядке, – заторопилась я и в кратком изложении выдала историю наших злоключений.

Все-таки следовало заставить его съесть больше. Одним сторонником правильного образа жизни на одну ночь было бы меньше…

Нет, Димка меня не перебивал, не орал, в связи с чем «глушитель» даже заскучал. Муж встал, перешел в кресло и, откинув голову на спинку, старательно изучал потолок. Я невольно проследила за его взглядом, мысленно отметив, что с ремонтом вполне можно и подождать, после чего окончательно сникла.

Не могу сказать, что тишина была напряженной. Скорее, от нее сквозило безнадежностью.

– Ну ладно, раз сегодня не последний день Помпеи, я пойду спать, – подал голос первым Вячеслав.

Я не нашла сил возразить и молча кивнула. Сын со вкусом потянулся (надо же быть настолько безмятежным!) и вышел.

Мы остались молчать. Димка переместил взгляд с потолка на пол, а я, настороженно за ним наблюдая, теребила диванную подушку.

Димка поднялся первым. И так же, не говоря ни слова, отправился в спальню.

«Нет, следовало положить ему меньшие куски – перекормила!» – запоздало раскаялась я. Поди, угадай тут…

Мне ничего не оставалось – лишь поплестись следом, мучаясь в сомнениях, как вести себя дальше.

– С Аленой действительно все в порядке? – донесся с кровати спокойный, но какой-то убитый голос мужа.

– Да, – виновато ответила я. – Завтра свяжусь с Листратовым, он примет дополнительные меры безопасности.

– А как же Суворов? – В голосе Димки зазвучала жизнь. Ощутимо запахло ревностью. Муж приходил в себя. Скоро начне-о-отся!.. Мало курицы положила!

– У меня нет перед ним долгов. А на данном этапе, когда во всем невольно оказались замешены мы и, в первую очередь, наша дочь и Натальин сын, мне уже не до сантиментов. Самое большое желание, чтобы все скорее благополучно закончилось, и я имела возможность забыть эту историю, как дурной сон.

– На следующий, после твоего бандитского наезда на людей Суворова, день, вернее, утро, на нашу машину случайно наскочила женщина в темных очках…

– Прекрасно помню. Выпала на повороте из-за кустов, шлепнулась под колеса. Хорошо – ехали медленно. Мы вместе кинулись ее поднимать. Она все извинялась и жаловалась, что вынуждена закапывать альбуцид, отчего глаза слезятся и плохо видят… Я не помню, что там она еще тарахтела. Ты предложил ее подвезти до метро, она с радостью согласилась. По дороге все постанывала. Колени разбила. Мы тогда еще уговорили ее заехать к тебе в больницу и обработать ссадины. Только предварительно завезти меня на работу. Там ведь почти рядом. Почему ты об этом вспомнил?

– Эта женщина, зовут ее Екатерина Михайловна Мошкина, на следующий день явилась ко мне с бутылкой дорогого коньяка и коробкой конфет, якобы в благодарность за то, что не задавили. Ты знаешь, я привык к подобного рода подаркам. В отделении сбагриваю запасы – кому на свадьбу, кому на новоселье, кому на развод. Больные вкупе с родственниками считают своим долгом отметить выписку коньяком. Операция «Врачи без границ». Некоторые действительно границы теряют и спиваются. Ну это к другой теме, а мы ее с тобой закрыли… Покоробило меня то подношение. Словом, я эту Екатерину Михайловну отправил восвояси вместе с презентом. Естественно, пожелав скорее прозреть. Она слегка обиделась и сказала, что ты ее поймешь лучше. На этом и расстались. В понедельник около двенадцати дня Екатерина Михайловна прозвонилась мне на работу и с тревогой сообщила, что тебя на рабочем месте нет. Секретарь заявила, что тебя не будет несколько дней, причину назвать отказалась. Складывалось впечатление, что женщину беспокоит, не случилось ли что с тобой? Несколько странное поведение для случайной знакомой, согласись? – Я согласилась. – Спокойно объяснил, что ты с подругой и детьми на отдыхе. И тут она выругалась! Выяснить причину я не успел – она уже бросила трубку.

– Не зря мы выкинули деньги на пансионат! Димка! Ты умница. Эта баба – соучастница убийцы. Ты помнишь, как она выглядела? У меня в памяти сохранились только темные очки, серые брюки и… черные изящные туфельки, которые я с удовольствием купила бы и для себя… Идиотка!!! Я же ползала около этих туфель довольно продолжительное время… Димка, ты сто раз прав! Я безнадежная, безалаберная раззява! Там, в кафе, где мы должны были встретиться с Петром Василичем… Вместо того чтобы взглянуть на ее лицо, пялилась на эти дурацкие туфли, а когда выбралась из-под стола, они уже исчезли. Вместе с брюками и всеми прилагаемыми к фигуре деталями. Она боялась, что я могу ее узнать! Димочка, я тебя прошу, вспомни, может быть, на лице этой Екатерины имелись какие-то особые приметы? Я ее убью!

Заинтересованный моим самобичеванием, Димка во все глаза наблюдал, как я, носясь по комнате, со злостью срываю с себя одежду и раскидываю ее по всей комнате.

Остановил меня только настойчивый стук в дверь. Сын интересовался, не нужна ли папику помощь глушителя эмоций.

– Попробую справиться сам! – крикнул он, слетая с кровати. – Тихо-тихо-тихо, – шептал Димка мне на ухо, осторожно помогая натягивать ночную сорочку. – Тише мыши – кот на крыше… Ти-ши-на быть долж-на… Тише едешь – дальше будешь… тихой сапой…

– Правда? – доверчиво спросила я и, получив утвердительный ответ мужа, окончательно успокоилась.

Некоторое время Димка мне вообще не давал рта раскрыть. Прикладывал палец к губам, призывая соблюдать тишину. И только, когда я шепотом повторила свой вопрос про особые приметы дамы, он ответил:

– Милая моя, лицо этой дамы я не изучал. Лицо как лицо. Очкастое. Вот ноги…

– При чем тут ноги? Ты имеешь в виду туфли?

– Да при чем тут туфли? Я имею в виду именно ноги. Ты же помнишь, она в машине стонала, а видимых повреждений я не нашел… В чем дело, Ирина? – Я пожала плечами и потупилась. Не объяснять же ему картину, легкомысленно нарисованную разумом: мой муж в машине жадно шастает руками по ногам незнакомки, задирая серые брючины все выше и выше… – Я направил ее на рентген. Все было в норме, если не считать старого, давно сросшегося перелома – как она объяснила, травма при падении с лошади. Короче, боли оказались результатом самовнушения.

– Дима, – трагическим шепотом зашипела я, – хорошо, что ты ей не сказал о нашей поездке в Касимов. Она легко бы вычислила ее причину. А мы-то думали, что это молдаванка!

– Какая молдаванка?

– Ну та, что на даче нашей мамуле набор кастрюль сбагрила. За деньги, разумеется. Ты мне по телефону рассказывал.

– Ах, эта!.. Да какое отношение она имеет к данной истории? Их двое было. Одна по старым участкам ходила. Но вот что касается этой Екатерины… О том, что вы в отсутствии, она узнала только в понедельник, а ты говорила, что подозрительный художник объявился у соседей вашего летчика раньше.

– Да-а-а… Действительно… Что-то все опять становится непонятным… Слушай, а эта мадам случайно не оставила свои координаты? Может, ее у вас как-то зарегистрировали?

– Не было необходимости. Карту, конечно, завели, поэтому и фамилию пострадавшей запомнил, но карта осталась у нее на руках. Вот если бы было что-то серьезное, тогда… Меня другое интересует: каким образом эта Екатерина Михайловна Мошкина вычислила наш адрес, а наутро перед нашим выездом на работу оказалась здесь? Впрочем, вторая часть вопроса ни к чему. Осведомителей у дома хватает. На всякий случай, надо поинтересоваться завтра у дворничихи.

Я задумалась. Хотя чего тут раздумывать? Яснее ясного – в команду Суворова влез иуда. А по совместительству – убийца. Определенно – мужского рода. Если, конечно, его сообщница не Никита… Везли нас с Наташкой из его негостеприимного дома его люди. Либо кто-то из них проболтался, либо… Пока судить рано.

– А если позвонить Листратову прямо сейчас? – рассуждал Димка, надеясь, что я его внимательно слушаю. – Поздновато, конечно. Второй час ночи. И почему ты вечно влипаешь в какие-то сомнительные истории? Кроме того, сколько раз просил… требовал наконец – не смей ничего от меня скрывать! Неужели подумала, что я могу опуститься до ревности?…

Димка сел на своего любимого конька, можно было спокойно засыпать, что я и сделала. Но вскоре оказалась разбужена его возмущенным замечанием на повышенных тонах – видите ли, ради Суворова я готова горы свернуть, а к мужу – полное равнодушие.

Утром началась обычная суета, меня дважды незаслуженно обвинили в присвоении электробритвы. Я, в свою очередь, отыгралась на пропаже своего мобильника (до сих пор не пойму, почему положила его для подзарядки в хлебницу), и в добром расположении духа мы с Димкой спустились вниз.

Дворничиха Татьяна, как нельзя кстати, гонялась с метлой за опавшими листьями, опережая порывы ветра. Природа вспомнила, что бабье лето явно подзатянулось, и решила навестить порядок. Резко похолодало. Небо готовилось выжать из себя максимальный запас воды.

Бегая вместе с Татьяной, мы легко напомнили ей, что на прошлой неделе вечером какие-то женщина и мужчина интересовались нашей машиной.

– Все-таки решили продать? – Татьяна настойчиво пыталась отвоевать у ветра кучку листьев вперемешку с мусором. – Что, так и не позвонили?

– Не позвонили. – Димка слегка покашлял. – Танюша, может, все-таки припомнишь поточнее, как эти люди выглядели?

Опершись на метлу, дворничиха попробовала сосредоточиться, но тут порыв ветра разметал в стороны результат ее упорного труда, и стало ясно, что она ничего нового не скажет.

– Все нормально! – успокоил себя Димка, и мы спешно простились с дворничихой. Я уже опаздывала, да и замерзнуть успела. Следовало одеться потеплее, но после жарких дней как-то не верилось в стремительное похолодание. Особенно в теплой квартире.

Первые часы на работе пролетели, как одна минута. С трудом выбрала время прозвониться помощнику прокурора Листратову, чтобы вечером пригласить его в гости, и с раздражением восприняла известие: он будет позднее. Позднее мне сообщили, что он уже был, и будет еще позднее. Мобильник Листратова не отвечал.

«Значит, не судьба», – решила я после новой вспышки раздражения.

К часу дня наметилось «окно». Связалась с Натальей, и она обещала перехватить меня прямо у метро. Долго не могла созвониться с сыном, поздно спохватившись, что поездка к садовнику зависит от него. Мобильник Славки упорно был занят. Это уже позднее выяснилось, что мы названивали друг другу. Трубку зазвонившего городского аппарата сорвала со злостью, решив, что этот звонок наверняка сорвет все планы.

– Вам привет от внука лейтенанта Науменко, – раздался в трубке знакомый голос. – Вы мне запретили звонить по этому номеру, но у меня безвыходное положение…

– Немедленно дуй на Каширку. Через полчаса – в метро в центре зала.

– А можно?…

– Нельзя! – отрезала я и перевела дух.

На всякий случай прозвонилась Димке. Как и ожидалось, он был на операции.

Вылетела из кабинета, забыв в нем сумку, а в ней, соответственно, ключи от всех родных и служебных дверей, мобильник и еще кучу крайне необходимых вещей, включая деньги.

Секретарша, испуганная безумным видом, с которым я ломилась в закрытую дверь своего кабинета, мигом потеряла соображение и вызвала слесаря… А там время от времени названивали все телефоны, что не лучшим образом действовало на нервы. Когда испорченная стамеской дверь открылась, слесарь спросил, почему не воспользовались запасными ключами, аж в трех экземплярах хранящимися у охранников на проходной? Который раз по счету несчастную дверь ломаем?!

Вопрос, конечно, интересный… Только не вовремя был задан. Он настолько отвлек меня от главного, что я опять машинально захлопнула гостеприимно распахнутую дверь и… За запасными ключами бежать было некогда. Слесарь вздохнул, еще раз отжал стамеской замок и пообещал заменить его на амбарный.

Естественно, через полчаса я была не в метро, а только за проходной, где меня и встретил сын. Решив теперь по возможности ничему не удивляться, я сурово спросила, помнит ли он, где уже должен быть?

Отметив столь раннее проявление у меня склероза, он четко охарактеризовал не только место встречи, но и конкретный объект, который должен был там его ждать. То бишь я собственной персоной.

Запихивая на бегу в сумочку вываливающиеся детали ее внутренней аранжировки, я внесла коррективы:

– Не следует обзывать маму объектом. Мама – лицо одухотворенное… нет, одушевленное. Значит – субъект. Или субъектша.

– Какая разница? – обскакав меня на повороте, поинтересовался сын. – Кем бы ты ни была, но тебя там нет. Я у вашей проходной сорок минут без толку проторчал. А мог бы и поделиться новостями с невидимого фронта.

Я невольно притормозила:

– Ты встречался с девушкой Верой?!

– Поторопись. Бежать будем до тех пор, пока это не станет бессмысленным. В вагоне метрополитена и расскажу. Кстати, Наталье Николаевне я позвонил и предупредил, что у тебя в кабинете часы остановились. В полночь.

В вагоне переговорить не удалось. Переорать грохот поезда труда не составляло, но не хотелось привлекать к этому процессу посторонних людей.

Постепенно я успокоилась. Даже многочисленные взгляды пассажиров не смущали. Я знала, что хорошо выгляжу с самого утра. И новая помада, купленная наугад, очень мне идет. Да и вообще – природа меня не обидела. Бывают моменты, когда становлюсь ослепительно красивой. Глядя на себя в зеркало, порой сама пугаюсь. Если эти моменты исключить, остаюсь просто красивой. В основном. Ну не без помощи косметики… Но ведь есть и тяжелые случаи, когда женщина «и не накрашенная страшная, и накрашенная…».

– Ма, ты на себя в зеркало перед выходом смотрела? – наклонившись к самому уху, шепнул сын. Я горделиво покачала головой. – Понятно. Я тебя по возможности прикрою…

В порядок я себя приводила уже в «Ставриде», предварительно перепугав своим видом Наташку. Это оказало положительное воздействие. Она разом подавилась всеми званиями, которые предназначались лично для меня. Никогда и ни у кого не видела такой прически: по бокам волосы почти прилизаны, а по центру бедной головушки колосится прямостоячий гребень – панки отдыхают. Рот за счет размазавшейся помады был искусственно увеличен и не в меру изуродован. Отдельные ее мазки хаотично красовались на щеках. Вот только глаза были на уровне! Красивые, несмотря на то что вытаращены.

Удивляясь выдержке попутных пассажиров метрополитена, я отчаянно боролась со стойкой губной помадой, нервно отмечая ее высокое качество.

Наташка уверенно лавировала среди машин, направляясь к цели поездки.

«Внук отставного лейтенанта Науменко» вел обстоятельный рассказ о встрече с Верочкой Костриковой.

Отыскать ее в многочисленной массе первокурсников педагогического университета труда не составило. В вестибюле до сих пор висели списки зачисленных в группы студентов. Правда, нашлось два однофамильца, но все они носили мужественные имена. В ожидании окончания перерыва между лекциями, пропускать которые первокурсникам в начале обучения в головы еще не приходит, Славка коротал время в болтовне с опоздавшими, затем занялся игрушками мобильника и в конце концов дождался своего часа.

Верочку он, по непонятной самому причине, вычислил сразу. Добродушная симпатичная мордашка, складная фигурка, любопытный взгляд, успевающий уследить за всем и всеми, и непрерываемый поток слов, среди которых больше всего повторялись два: «ваще!» и «супер!».

Извинившись за невольное вторжение в плодотворный процесс отдыха от обучения, Славка представился несчастным внуком садовника, наплел о себе «семь верст до небес» и в результате получил точный адрес своего «деда». Пришлось признать, что уточнение этого адреса я пыталась добыть более сложным путем.

В оставшиеся пять минут перерыва сын выяснил, что через две недели Верочка выходит замуж за парня, с которым знакома с пеленок. Он – удачливый бизнесмен: имеет несколько лотков на оптовке и в ближайшее время открывает в поселке свой магазин. Именно он настоял, чтобы Верочка бросила свою высокооплачиваемую работу горничной. Да еще в доме, где очередная покойница. Это бросает тень на него как на преуспевающего будущего мужа своей жены. Сначала она переживала – четыреста долларов на дороге не валяются, а сейчас даже рада, что ушла. Не так давно убили жену и компаньона хозяина, сам хозяин в бегах, а его дочь, кажется, пропала. Верочка видела, как по ней плакала Лидия Федоровна – экономка. Мало того, на прошлой неделе попала под машину повариха. Может, конечно, и случайно, но все равно как-то странно и ужасно. Все до кучи. Ва-а-ще!

Славка еле успевал ужасаться. Ему не надо было даже задавать вопросы. Достаточно оказалось в нужном месте удивиться и ляпнуть: «Не может быть!» Таким образом выяснилось, что Майка – жена Суворова, стерва еще та! Хотя о мертвых плохо не говорят. Дура дурой, а корчила из себя образованную. Двух слов связать не может, поэтому и к гостям никогда не выходила. Конечно, жалко ее, в свое время попала в автокатастрофу и капитально получила по башке. Вот «крыша» и накренилась. Зато неожиданно рисовать научилась. Даже с больной рукой красиво рисовала.

Можно было бы считать, что «крыша» и совсем «съехала», но ведь хватило у покойницы ума пристроиться у Суворова. К ней бывший жених из Каунаса приезжал, так она его и видеть не захотела. Даже не вышла. Передала через охрану, чтобы убирался прочь. Между ними, мол, все кончено. Даже Владимир Сергеевич его пожалел.

Майка просто-напросто расчухала непомерную доброту Владимира Сергеевича и впиякалась в него намертво. А сама у него за спиной таскалась с Милашкиным. Вот уж нашли друг друга! Тот «ни бя ни мя», и эта – выдавит слово и полчаса думает, что сказать дальше. Смех, да и только – зачитывалась старыми учебниками Виктории, дочери хозяина. Сдвиг в мозгах капитальный! Повариха Раиса Степановна, царствие ей небесное, рассказывала, что случайно видела Майкины письма к Милашкину. Ежу понятно, говорить-то оба не умели, вот и переписывались. Так в этих письмах сплошные грамматические ошибки были. Верочка, конечно, сама их не видела, но Раисе Степановне, как бывшей учительнице, верить можно. А в последнее время Майка, не стесняясь, укатывала на свидания. Даже водителя не стеснялась. Можно было, конечно, про письма и похождения Майки умолчать, но они хорошо подумали с Раисой Степановной и решили следователю не врать. Правильно Раиса Степановна сказала – надо о Владимире Сергеевиче думать. И хотя накануне гибели Майки у нее с Владимиром Сергеевичем был скандал, точнее, орала только она одна – Милашкина Суворов не убивал. Это дело рук каких-нибудь бандитов. У новых русских убийство – самый действенный способ убрать конкурентов. Верочкин Генка так и сказал. Просто следствию легче свалить вину на Владимира Сергеевича и дело закрыть. А его машину Майка вообще без спроса увела. Вот и поплатилась за все сразу. Жалко ее, конечно. Человек все-таки. Только Лидия Федоровна на нее как на пустое место смотрела. Майка ее боялась. Майку только Марк жалел, да Вика к ней была привязана. Ну ему положено, он врач, с того света ее вытянул. Хоть и не совсем в своем уме, но ведь все-таки соображала. И рисовать научилась… Да и Вику она очень любила. Верочка сама сколько раз видела, как та ревела после Викиного отъезда на учебу. Неделю в себя приходила, скучала. А когда Вика болела, не боясь заразиться, перебиралась к ней в комнату, ухаживала. Вот только зря она девочку удочерить собралась…

Кстати, Вика даже на похоронах не была. Неужели ее и правда украли? Надо же! И в самой Англии есть сволочи! У Суворова и так горе – он к Майке, как к Вике, относился, а тут еще новое горе…

Нет, хорошо, что Верочка раньше уволилась. Уж очень все это страшно. А тут еще Раиса Степановна угодила под машину… Она перед смертью Верочке звонила очень взволнованная, плакала. Что-то говорила про ошибки, за которые надо платить, хотела обратиться к ней с просьбой. Но это, мол, не телефонный разговор. Они договорились встретиться на следующий день, в понедельник…

Верочка совсем не удивилась. Ну какая может быть любовь в предпенсионном возрасте? Да еще у многодетной бабушки-героини без собственного угла. И с мужиком, который на восемь лет моложе. Верочка была уверена: поматросит и бросит стряпуху. Та и сама сомневалась, поэтому и скрывала от всех, что встречается с ним. Все боялась за свою репутацию порядочной женщины. Верочка ее дважды с ужином выручала – она к нему бегала. В два счета бывшую учительницу рассекретила. Все Верочке рассказала – знала, что не болтливая. Познакомилась с ним Раиса Степановна несколько месяцев назад – он помог ей покупки до дома довезти. Вообще-то в магазин они вместе с Майкой поехали, да та с водителем отлучилась по своим, наверняка амурным, делам. Раиса с пакетами и застряла. Потом водитель Раисе мозги полоскал, что кто-то им два колеса проколол, ездили, мол, менять. А тут как тут красавец мужчина, похожий на Роберта де Ниро с сочувствием и помощью на драндулете «Жигули» четвертой модели преклонного возраста. Пока до коттеджа довез – охмурил вдову с двенадцатилетним стажем. Что интересно, имени его так и не сказала. А что в итоге? И проститься с покойной не пришел. Верочка бы его сразу вычислила. Да доведись ей хоть раз его увидеть, все бы ему высказала!

Далее Верочка долго сетовала на злой рок, висевший над домом Суворовых. А все потому, что построен он не на хорошем месте. Ей дед рассказывал, что там раньше какой-то клуб стоял. Кинофильмы показывали, концерты, и буфет работал. Кабак, одним словом. Сгорел! Вместе с пьяным киномехаником. Вот теперь там все покойники собираются и свое кино крутят.

Раиса Степановна, со слов садовника, по секрету рассказывала, что дочь хозяина раньше тоже глючило – ей родная мать-покойница часто являлась, за собой звала. Впрочем, сама Верочка ничего такого не видела и никаких потусторонних голосов не слышала. А Лидия Федоровна из себя вылезала при малейшем намеке на сверхъестественное.

Славка еще долго бы искал повод удрать от «не болтливой» девушки, если бы не закончилась очередная лекция, во что Верочка поверила с большим трудом. Вроде на пять минут остановилась…

Верочка торопливо попрощалась – следующая пара занятий проводилась в другом месте, продиктовала номер своего мобильного телефона и велела звонить. Она не успела поделиться главным – массой интересных вещей из жизни его «деда».

Указатель поселка Ярцево был немного подправлен. Очевидно, как не преминула заметить Наташка, у некоего водителя было плохо со зрением, и он решил подъехать поближе, чтобы убедиться в правильности направления. В результате металлический указатель угодливо изогнулся. В момент первого своего появления я на это обратить внимания не могла – мы с летчиком петляли лесом.

Сам поселок оказался довольно большим и, судя по внешнему виду многочисленных коттеджей и скромных домиков, разномастным. Улица Советская, удивительным образом сохранившая свое первоначальное название, находилась на задворках. Проехать по ней на машине оказалось невозможно. Застарелые глубокие колеи, ямы и канавы были, похоже, ровесниками времени ее наименования. Некстати зарядивший с самого утра дождь вволю поиздевался над пешеходными дорожками, петлявшими вдоль заборов и утоптанными жителями по мере возможности. Из окна машины мы мрачно наблюдали, как некая женщина в голубом прозрачном дождевике и резиновых сапогах скользит с ведром по направлению к колонке с водой. Для устойчивости время от времени она цеплялась за забор.

– Кажется, мы вернулись во времена застоя, – уныло констатировала Наташка. – И шлепать в хороших туфлях по советским дорожкам мне как-то не хочется.

– А долго шлепать в них и не придется, – обрадовала я подругу. – Через пару шагов ты навсегда оставишь свои следы на этой улице вместе с туфлями.

– Эй, родственник! – Наташка обернулась к моему сыну. – Снимай ботинки, связывай шнурки, перекидывай через плечо – и вперед! Судя по тому, что перед нами дом под номером единица, девятнадцатый дом твоего «деда» где-то в конце этого раздолья.

– Вы еще и притормозить не успели, как я от него отрекся. Жил без него до этого и еще проживу. Легко! Да и ботинки у меня без шнурков.

Тем временем женщина с ведром осторожно поползла назад. Я храбро вылезла из машины, удачно попав правой ногой на краешек асфальта. Левая осталась в машине. Не хотелось окунать ее в мутную лужу, начинающуюся как раз там же, где и улица Советская.

– Простите! – проорала я, боясь, что меня не услышат.

Женщина оторвала глаза от дороги и поставила ведро на землю.

– Бог простит! – ответила она. Колпак дождевика мигом накрыл ее лицо до подбородка, она скинула его с головы и добавила: – А мне не за что. Я и знать-то вас не знаю.

– Не подскажете, дом номер девятнадцать… – Не дав мне договорить, женщина махнула рукой в конец улицы. – А другой дороги, чтобы поближе подъехать, нет?

– Вернетесь по шоссе назад до перекрестка, повернете налево, доедете до первого переулка, по нему и доберетесь. Там недавно щебенку подсыпали…

– Спасибо! – радостно поблагодарила я и попыталась забраться назад. А не тут-то было. Легче сесть на шпагат. С налету подтянуться и запрыгнуть на сиденье я не могла. Пришлось короткими прыжками подтаскивать правую ногу вперед.

Наташка тут же взволновалась и заорала, чтобы я не висла на двери. Если оторвусь вместе с ней, легче никому не будет.

Это замечание меня подхлестнуло, я сделала решительный прыжок и… угодила тщательно оберегаемой правой ногой на территорию улицы Советской. По луже пошли волны. Нога, провалившись до середины лодыжки, застряла в грязи.

В машину в меня втягивали за шиворот и почти без проблем. «Почти» – потому что туфля осталась в плену. Вылезать назад я категорически отказалась, но выразила готовность пошарить по дну лужи руками, предложив подержать меня за ноги.

Неизвестно, чем бы все кончилось, если бы наш гид, ругаясь матом, не подрулила к нам на разъезжающихся в разные стороны резиновых сапогах и не оказала содействие в выуживании обувки. Не выслушав до конца искренних слов благодарности, шваркнула «утопленницу» мне под ноги и заскользила назад к заждавшемуся ведру с водой.

– Похоже, этой паре туфель просто на роду написано затонуть, – рассуждала я вслух, пока Наталья вела машину в объезд. – Именно в них я спасалась от преследования суворовских бандитов, которые впоследствии таковыми не оказались. Первое водное крещение туфли перенесли относительно легко. В отличие от меня. Пожалуй, надо все-таки менять туфли. А вместе с ними и образ жизни. Что-то за последнее время много неприятностей сыпется на голову.

– Очередная наверняка поджидает у моего самозваного деда, – вещал Славка с середины заднего сиденья. – Сейчас прикатим, а лейтенант-садовник Науменко отсутствует на осенне-полевых работах у Викиного отца.

– Не каркай! Какие работы могут быть на открытом воздухе в такую мерзкую погоду? – Наташка осторожно лавировала между колеями «хорошей» дороги.

– Каторжные, – вздохнул сын. – И как же хорошо сейчас на лекции… Сидишь себе, дремлешь, и над тобой не каплет!

– Приехали! – Наташка резко затормозила, все по инерции дернулись вперед так, что сын оказался в одном ряду с нами. – Впереди ловушка для «Ставрид». Боюсь, что эта скромная лужа имеет двойное дно. Второе – бездонное. Машину оставим прямо на дороге. По-моему, тут вокруг вообще цивилизацией не пахнет с прошлого века. Машина – редкость. Пусть селяне полюбуются на достижения современного автомобилестроения.

– Откуда ж здесь такие не менее скромные колдобины? – Славка не горел желанием ступать на новую для него землю.

– С прошлого века, – горестно вздыхая, заявила я, вылезая из машины и откидывая сиденье для выгрузки сына. – Помните, песня была такая: «Прокати нас, Петруша, на тракторе, до околицы нас прокати…» Уговорили-таки девушки Петрушу!

Наталья вылезла последней и старательно закрыла машину.

Переулок Камышинский действительно был более приспособлен для пешеходного маршрута. Здесь у заборов проходила дорожка, посыпанная крупной щебенкой. Мешали каблуки, но моей обуви было уже все равно. Лишь бы не вплавь.

Дом за номером девятнадцать оказался третьим с краю. При взгляде на него сразу становилось ясно, что он потихоньку доживает свой век. Окна грустно и устало смотрели на привычный пейзаж, регулярно меняющий наряды по сезону, но их ничего уже не могло ни удивить, ни обрадовать. И эта неухоженность палисадника… Наверное, на такой вот улице просто нельзя жить по-другому даже дипломированному садовнику со званием кандидата сельхознаук. Мне сразу же стало не по себе.

Из глубины двора послышался быстро усиливающийся собачий лай, к калитке, у которой мы нерешительно остановились, выкатился маленький лохматый клубок. Нетерпеливо топчась на одном месте, собачонка остервенело лаяла, не забывая оглядываться назад – призывала хозяев полюбоваться на непрошеных гостей. Вот только хвост у нее вилял не в меру дружелюбно.

– Джулька, не хами! – послышался из-за угла дома добродушный женский голос, а вслед за ним под черным мужским зонтом предстала и его обладательница. – Вы к кому? – Приятное лицо осветилось не менее приятной улыбкой. Взгляд задержался на Вячеславе, и улыбка стала напряженной. – Славик… – нерешительно и тихо сказала она.

Сын недоуменно посмотрел на меня, ожидая разгадки, но я и сама желала бы ее знать.

– Ну да, Славик… Я… Э-э-э… Здравствуйте!

– Боже мой! – Улыбка на лице женщины окончательно погасла, уступив место явной тревоге. Она окинула нас умоляющим взглядом и снова сосредоточилась на моем сыне: – Славик, деточка, что-то случилось? С папой?… С мамой?…

– Да нет… Ничего с ними не случилось. Я просто… Хотел встретиться… – Славка по-прежнему был в замешательстве. Впрочем, как и мы с Наташкой.

– Только не говорите, что с Константином Петровичем что-нибудь случилось, – охнула подруга.

– Ой, ну что вы! Ничего с ним не случилось. Да вы проходите, проходите… Джулька, прекрати ворчать! Свои. – Женщина опять разулыбалась и приветственно распахнула калитку. Джулька, явно тяготившаяся обязанностями охранницы, моментально издала радостное «р-р-мяу!». Хвост заработал с удвоенной энергией. – Пойдемте в дом. Только уж постарайтесь особо не обращать внимания. У нас во дворе неразбериха и свалка. Купили соседний участок, там дом переделываем, а пока живем в старом. Вы тут располагайтесь, а я сбегаю за Костей…

Женщина, открыв для нас дверь в дом, проворно сбежала со ступенек крыльца. Следом скатилась Джулька. Мы вошли в большую и светлую терраску.

– Откуда она тебя знает? – сквозь зубы процедила Наташка, уставившись на Славку.

– Наверное, приняла за известного героя телеэкрана, – предположил сын, пожимая плечами. – Надеюсь, вы не подозреваете, что я двойной агент?

– Она приняла тебя за настоящего внука Константина Петровича. По-видимому, семья его сына уже очень давно не желает общаться с женщиной, ставшей ему второй женой. – Я решительно шагнула к старенькому стулу и уселась, скинув мокрые туфли. Наталья со Славкой остались стоять, глазея на старые выгоревшие обои.

В это время и раздался звонок Листратова. Первым делом помощник прокурора обругал меня за то, что не позвонила. От возмущения я вскочила и забегала по терраске прямо в колготках. Но доказать обратное так и не смогла.

– Дмитрий хотел дозвониться и дозвонился, – гнул он свое. – Между прочим, в коротком перерыве между операциями. Ты где находишься?

С крыльца послышались женский и мужской голоса, пришлось извиниться, сказать, что скоро перезвоню, и отключить мобильник.

Не очень пожилой худощавый мужчина в кепке, из-под которой торчали седые волосы, – судя по всему, Константин Петрович, – настежь распахнул дверь. Да так и застыл в проеме, забыв, что загородил жене проход. Ее голова пыталась высунуться то с одной стороны, то с другой. С лица мужчины медленно сползала широкая радостная улыбка.

– Это не Славик, – обернулся он за поддержкой к жене.

– Это Славик, – успокоила его Наталья. – Только наш. Ваш, судя по словам вашей невестки, сидит и ждет, когда любимый дедушка покажется дома.

Жена Константина Петровича тихо охнула. Он мгновенно освободил проход.

– Ну что ты, Леля, там застряла, проходи. Здравствуйте. – Он слегка поклонился и сделал шаг вперед, настороженно глядя на нашу троицу. Леля нерешительно остановилась у двери.

Мы вразнобой поздоровались, представились и умолкли. Повисло напряженное молчание, которое интеллигентным покашливанием разрядил Вячеслав.

Я поняла, что надо действовать, пока о нас не подумали чего-нибудь плохого.

– У вас такая замечательная жена! И собака тоже замечательная!..

– Вы зря разулись, – спокойно заметил Константин Петрович. – У нас стройка идет, грязь туда-сюда таскаем. А так ногам холодно.

Мои уверения, что без обуви мне лучше, не помогли. Пришлось снова напяливать мокрые туфли.

Тем временем комплименты возымели определенное действие, и Константин Петрович пригласил нас присесть за стол. Его жена села немножко в стороне. Он нахмурился, но она ласково ему улыбнулась и отмахнулась рукой. Рядом с ней пристроилась Джулька.

– Мы, собственно, к вам проездом, – промямлила я. – В силу данного вашей снохе обещания. Вчера были дома в семье Раисы Степановны и узнали страшную новость… Такая нелепая смерть! Зять покойной сказал, что она собиралась покупать квартиру, но теперь данная тема закрыта, поскольку нет денег. Нас это возмутило: что значит «нет денег»?! Вероятно, они остались там, где она фактически жила и работала, – у господина Суворова. Мы хотели с ним поговорить и убедить его отдать накопленное Раисой Степановной семье его дочери. Зять рекомендовал посоветоваться с вами, как с другом покойной…

– Да… Мы дружили семьями. Лет двадцать – с того самого момента, как вселились в один дом и один подъезд… Муж у нее был замечательный человек. Тоже учитель. Сердце подвело, хотя совсем молодым был… Вот только не пойму, при чем здесь моя сноха? Да и среди знакомых Раисы вас что-то не припомню.

– Мы с ее бывшей работы. Из магазина. А к вашей снохе домой заявились, чтобы узнать ваш адрес! И были поражены тем, что она его не знает. Выглядела она очень расстроенной, сказала, что внук вас помнит и любит…

– Опомнилась! – Константин Петрович вскочил, а вместе с ним, пару раз гавкнув для острастки, вскочила и Джулька. – Я после смерти первой жены пять лет места себе не находил, инфаркт перенес! Это Леля, спасибо ей, меня в больнице выходила. Повезло попасть к ней в добрые руки. А как выписали, ее сноха даже на порог не пускала, когда звонила мне, к телефону меня не подзывала! Думали, выгоду ищет. Как я окончательно не загнулся, и сам не пойму. Был специалистом, стал домработницей. А когда мы с Лелей пожениться решили, оба – и сын, и невестка – заявили, что, если пойду на это, про них и внука могу забыть. Сноха орала, что после моей смерти ни одного квадратного метра жилплощади Леле не уступит. Квартира-то на меня приватизирована, вот и боялась сношенька, что помру им назло, оставив завещание на Лелю. – Константин Петрович плюнул в сердцах и принялся мерить терраску ногами. Сначала вдоль, потом поперек. За ним послушно таскалась Джулька.

– Да успокойся, Костя! Ну откуда же ей, глупенькой, было знать, что не нужна мне эта квартира, будь она неладна! – У Лели, следившей испуганными глазами за беготней мужа, дрожал голос. – Слышал, что девочки сказали? Она сожалеет о размолвке…

– Десять лет прошло!!! Они меня внука лишили!

– Да никто тебя внука не лишал. – Леля повернулась к нам и пояснила: – Они со Славиком встречались. Правда, к нам он ехать не хотел, Костя к нему в Москву ездил.

– С деньгами и подарками!

– Так ведь ты же дед! Как можно единственного внука не побаловать?

Наташка первая поняла, что пора вмешиваться:

– Константин Петрович, если вы не против, мы заедем к вашему сыну и скажем, что вы готовы принять их в гости, несмотря на то что у вас стройка.

Константин Петрович остановился и, сунув руки в карманы, выжидательно уставился на жену. А она, радостно улыбаясь, пояснила:

– Дом у нас ветхий, вот и решили, пока есть возможность, построить новый. У соседей участок выкупили. Костя планирует сад расширить, опытный участок сделать… Он ведь из армии по здоровью совсем молодым лейтенантом был комиссован, успел окончить сельскохозяйственную академию и стать исключительным специалистом и ученым. Вот подумали, что, если с ребятами наладиться, им у нас просторнее будет. Я всегда верила, что рано или поздно это противостояние кончится. Вы привезли хорошую новость, девочки!

Мне стало не по себе от этой искренней радости. Придется теперь принимать меры к воссоединению семьи. Я моментально перевела разговор на деньги покойной Раисы Степановны.

Взъерошенный, но уже оттаявший Константин Петрович принялся категорически отговаривать нас от вмешательства в решение этого вопроса, со всей ответственностью заявив, что его решать не с кем – господин Суворов уехал и неизвестно, когда будет.

Я возразила, сославшись на присутствие в его доме экономки, которая, как нам стало известно от дочери покойной, является родственницей хозяина дома.

Константин Петрович призадумался, вытащил руки из карманов и сел.

– Вот что… Вы сказали, вас зовут Наташа?

Я с готовностью подтвердила. В тот момент мне было абсолютно все равно, как называться, лишь бы получить от садовника необходимые сведения.

Но тут взыграло Наташкино чувство собственницы – не захотела уступить приватизированное имя даже во временное пользование:

– Ее зовут Ирина. Просто у нее память отшибло. Ноги промокли, и, судя по всему, она только о них и думает. Или – ими. Решила вашу улицу вброд перейти.

Славка захихикал, а жена Константина Петровича охнула, убежала в комнату, откуда мгновенно появилась с шерстяными носками.

Возражать мне и в голову не пришло. Сбросив итальянские вездеходы на шпильке и натянув на ноги носки, я почувствовала себя почти счастливым человеком.

Константин Петрович добродушно хмыкнул:

– А я-то ее уговаривал не разуваться!

Мысленно сетуя на уклонение от заданной темы, напомнила, что он собирался отговорить нас от визита к нахальному и жадному Суворову, не желающему возвращать вещи и деньги Раисы Степановны, и, кажется, переборщила.

Садовник вскипел и прочел мне довольно длинную нотацию – нельзя оскорблять человека, которого не знаешь. Тут же вмешался сын и поддакнул, пожелав, как можно скорее узнать господина Суворова, чтобы начать его оскорблять.

Но Константин Петрович в запале явно не понял смысл замечания, расценив его как поддержку своим словам, и даже привстал, чтобы пожать Вячеславу руку.

– Владимир Сергеич – исключительно порядочный человек! Это я вам со всей ответственностью заявляю, поскольку знаю его уже десять лет. Он нам и с приобретением соседнего участка помог, и со стройкой. Жадность с ним и не ночевала! Просто его в данный момент сейчас здесь нет. Уехал он, я же объяснял. А экономка деньгами не распоряжается. Да и какая она ему, по сути, родня? Тетка первой покойной жены… – Мы хором разохались, фальшиво жалея «бедную покойную жену», чем еще больше распалили Константина Петровича: – Жалеть надо не ее, а Владимира Сергеича вместе с дочерью! Та жена родителей Владимира Сергеича в могилу свела, а его самого не успела – бог ее наказал. Здесь же, на местном кладбище, ее и похоронили. Не захотел Владимир Сергеич, чтобы она рядом с его родителями покоилась…

Садовник с охотой рассказал о том, что Диана и после погребения долго не успокаивалась – мучила дочку Суворова кошмарами. Правда, и Лидия хороша была! Считала, что ребенок не должен забывать родную мать. В отсутствие Владимира Сергеевича рассказывала Виктории, какой хорошей была мама. У нее своя теория – ребенок не должен комплексовать по поводу родительницы. Только после того, как Владимир Сергеевич застал их за просмотром кассеты, на которой записали какое-то семейное торжество с веселящейся до упаду женушкой, все прекратилось. Он категорически запретил Лидии соваться в воспитание ребенка…

– Вике было лет десять, когда погиб дедушка. Тогда в дом влезли воры, унесли деньги. Говорят, хотели украсть Вику ради выкупа, но она убежала и спряталась. Потом все в горячке говорила, что за ней приходила мама и звала ее к себе. Еле выходили ребенка. Лидия чуть не рехнулась от горя – все себя винила за свои разговоры… – Константин Петрович помолчал, почесал затылок. На лице появилась гримаса явного смущения. – Тут ведь такое дело… Даже и не знаю, как сказать… Я ведь в этот день у Суворовых в саду работал. Вернее, уже заканчивал с опрыскиванием… Можете мне не верить… Одиннадцать утра было – рановато для привидений-то… Или поздновато… В общем, и мне она почудилась… покойная жена Владимира Сергеича. В легком платьице от калитки к дому прошла и – как растаяла. Так я сапогами в землю врос – прямо парализовало! Пошевелиться не мог. Ведь если бы сам ее прах не закапывал!.. Потом опомнился, подбежал к дому – все тихо, дверь закрыта. Ну я самого себя обругал да и отправился домой… Леля, – повернулся он боком к жене, – помнишь, рассказывал тебе? – Она подтвердила и добавила, что у них тогда разгорелся большой спор по поводу жизни после смерти. – А к вечеру мы и узнали, что Сергей Владимирыч – отец Владимира Сергеича – погиб, и Вика в горячке… Я ведь потом никому правду не рискнул сказать. Думал, за сумасшедшего сочтут. Тем более что опасались за разум девочки. Сейчас-то уже уверен – действительно почудилось. А может, и есть в природе какие-то аномальные явления… Кто знает, вдруг покойница таким образом хотела предупредить об опасности?

– Ну да, – вмешался Вячеслав, – полежала там, подумала на досуге и решила, что пора взяться за ум и помочь близким. Не зря говорят: горбатого – могила исправит. Вот и исправила.

– Давайте оставим ее горбатую душу в покое, – дрогнувшим голосом предложила Наташка. – Я свою, исключительно прямую и стройную, уже в пятках ощущаю. А вашему Владимиру Сергеичу сразу же опять жениться надо было. Пока дочь маленькая.

Садовник тяжело вздохнул:

– Так он пару лет назад и женился. Недавно и вторую похоронил… Несчастный случай. Не везет парню! Да и странная она какая-то была – Майя Семеновна. Тридцать пять лет, а мыслила и вела себя порой, как ребенок. Говорили, что это последствия аварии, в которую она попала вместе с родителями. Сын Лидии ее выхаживал. Но эта, несмотря на свои заскоки, добрая была и порядочная. А уж стеснительная! Если о чем-то просит, обязательно покраснеет. В последние дни перед смертью с ней что-то неладное творилось. Нервничала, плакала… А вечером накануне гибели со мной попрощалась. Как чувствовала – мы с тобой, говорит, Константин Петрович, возможно, больше и не увидимся… – Он крякнул и с горечью покачал головой. – Лидка-то ее терпеть не могла – ревновала к покойной племяннице. А отношение Лиды к Майе и остальным передалось. Уж на что Раиса умный человек, и та по поводу бедняжки злословила: и говорит-то она не так, и одевается не так…

– Кстати, – вклинилась я, – у Раисы в последнее время появился молодой человек… – Ляпнула и испугалась. Но напрасно.

– Вот уж то, что молодой, так это точно. Причем намного моложе ее. Да еще приезжий. Ему не Раиса нужна была, а возможность пристроиться здесь. С ума баба сошла! Я ей об этом так прямо и сказал. А насчет денег на квартиру – не было у нее их. Нет, получала она очень хорошо. Я ведь сам ее к Суворовым пристроил, знаю. Но на квартиру ей долго пришлось бы копить. Мое мнение – это ухажер ей мозги запудрил. Вот только не пойму зачем? Если только прописаться к ней хотел…

– А вы его хоть раз видели? – робко спросила я без всякой надежды на положительный ответ.

– Видел. И не один раз! Век бы его не видеть! Только Раиса об этом не знала, а я и не говорил – закусит удила и натворит глупостей. Она все-таки считалась с моим мнением. Мы с Лелей думали, что сумеем ее переубедить. Так оно и получилось. Перед той… последней поездкой к дочери она у нас была. Ох, и ревела! Поняла наконец свою глупость. Я ей еще заявил: тут не плакать, а радоваться надо, что вовремя опомнилась. Да и черт с ним, с этим прибалтом! Но ему я теперь все выскажу! Бояться уже нечего. Раису похоронили – не ославит.

– Вы с ума сошли!!! – заорала я так, что задрожали стекла. – Ни в коем случае! И близко к нему не подходите, если хотите остаться в живых!

Константин Петрович онемел. Руки суетливо искали на теплом свитере несуществующие пуговицы. Его жена моментально оказалась рядом с ним, тщетно пытаясь загородить собой и от входной двери, и от меня, и от остальных. Насмерть перепуганной женщине казалось, что опасность исходит отовсюду. Так она и вращалась вокруг любимого мужа, суетливо оглядываясь по сторонам.

Наташка пискнула что-то невразумительное про блин, но следом выдала басом «фига себе!!!». Осталось непонятным, что она имела в виду – мое выступление или маневры Лели?

Только Вячеслав не потерял присутствия духа, сообщив окружающим, что у мамочки в носках пятки перегрелись, и моча, которая в них сосредоточилась от холода, ударила ей в голову. Нормальный человек так пугать нормальных людей не будет. После этого он аккуратно прервал вращение Лели и, подвинув табуретку, заботливо усадил ее, даже не сопротивляющуюся, рядом с мужем. Она судорожно схватила Константина Петровича за руку, приостановив очередной разбег его пальцев по свитеру.

После этого все молча воззрились на меня, ожидая объяснений.

– Давайте отправимся на кладбище! – огорошила я присутствующих новой идеей.

– З-з-зачем? – клацнула зубами Наташка.

Жена Константина Петровича в очередной раз охнула и схватилась за сердце. Получив свободу, правая длань садовника легко взметнулась к вороту свитера и там встретилась с левой. Вместе они опять продолжили поиски несуществующей застежки.

– Вы хотите, чтобы я заранее присмотрел себе место?…

Договорить ему не дал Славка:

– Вам что, и соседского участка мало? Моя дорогая мама имела в виду совсем другое… Так сказать, погулять по историческим местам. А вся история, как правило, у нас на кладбищах. Старую захороним, новую пишем. Погода хорошая… была. – Он с беспокойством посмотрел на непрекращающийся ливень. Теперь уже все глаз не сводили со Славки. – Да-а-а… – озабоченно протянул он. – Ма, может, в другой раз?

– Константин Петрович! – умоляющим голосом обратилась я к садовнику. – Вы ведь знаете, где захоронена Диана Павловна Суворова…

– Ну-у-у… А зачем это вам?

– Мне нужно взглянуть на фотографию. На могиле ведь наверняка есть памятник или надгробная плита.

Я старалась не смотреть на чету Науменко. Впрочем, не очень осмотрительно было покоситься и на Наташку. Если первые имели весьма глупый вид, то подруга издевательски светилась умственным превосходством.

– Но там нет фотографии. Просто памятник, – пояснила Леля.

Вот тут Наташка и блеснула этим самым умственным превосходством:

– А у вас случайно нет фотографии Дианы? Без памятника.

– Есть. И не одна! И не случайно! – Константин Петрович, впрочем, как и его жена, пришли в себя. Подозреваю, что в данный момент именно у меня было самое идиотское выражение лица. – А зачем вам это? Что-то вы темните… Леля, вернись! – приказал он жене, направившейся за фотографиями.

– Не морочь мне голову, – отмахнулась Леля. – Люди тебя от опрометчивого поступка предостерегли, можно сказать, спасли, а ты в подозрительности погряз. – Отсутствовала она недолго. Вскоре перед нами легли три фотографии. – Вот этот, пожалуй, самый удачный снимок, – указала Леля на фото молодой Дианы, со снисходительной улыбкой наблюдающей, как маленькая Виктория с перепачканной ягодами мордашкой обнимает моложавого Константина Петровича, сидящего перед ней на корточках.

Я поняла, кто эта женщина, только сейчас она была старше на десять лет, носила другое имя и стала брюнеткой. Провались пропадом ее туфли! А все потому, что фотография Дианы явственно напомнила мне в свое время казавшиеся незабываемыми черты девчонки-одноклассницы… Оказалось, со временем забываются и старые обиды. Тогда по наивности мне было непонятно, почему Дианка постоянно старалась меня унизить. Ее шуточки в мой адрес отличались особенной изощренной злостью и вызвали стойкое чувство неприязни к этой девице. А она просто-напросто была влюблена в Вовку Суворова и всей душой ненавидела меня, как соперницу…

Незаметно, но настойчиво годы берут свое. Иногда прихватывая даже больше, чем следует. Юную Дианку они очень изменили, а вот Диану Павловну не обделили. И, пожалуй, светлые волосы ей больше к лицу, чем черные.

На двух других фотографиях было запечатлено больше народа, в том числе и Мария Андреевна с Сергеем Владимировичем.

– Кто этот молодой мужчина? – Я ткнула пальцем в человека, державшего Вику на руках и, судя по его радостной физиономии, вполне довольного жизнью.

– Это Марк, – взглянув на фото, ответила Леля. – Сын Лидии Федоровны. Очень хороший человек и специалист тоже хороший.

– Замечательно! – отреагировала я таким тоном, как будто мне сообщили крайне отвратительную новость. – С вашего разрешения я возьму эти фотографии с собой. – Возразить мне не осмелились.

Прощание было сумбурным. Не очень внятно извиняясь и принося хозяевам благодарность от следственных органов за гостеприимство, я буквально спустила подругу и сына с крыльца.

Ошалевшие супруги Науменко, пытаясь хоть в чем-то разобраться, робко пригласили остаться на чай.

Я категорически отказалась, сославшись на другой раз.

Уже у калитки нас догнали истошный крик Лели и звонкий лай Джульки. Выяснилось, что впопыхах я убежала в одних шерстяных носках…

Все попытки Натальи хоть что-то выяснить на обратной дороге терпели провал. Мне было некогда. Сидя на заднем сиденье, я мычала, шипела и цокала языком, в промежутках обзывая себя последними словами.

Наташка мигом разнервничалась и стала не только соглашаться со всеми эпитетами, но и существенно их разнообразить. Славка не обращал на меня никакого внимания.

Сеанс самобичевания прекратился сам по себе, как только я увидела в руках у сына мобильный телефон.

– Дай сюда! – прошипела я, вырывая его из рук сына, и задумалась, не зная, что делать дальше.

– Тебе, очевидно, нужен телефон «очень хорошего человека и специалиста» – Викиного дяди, – спокойно предположил сын и, не дожидаясь ответа, забрал мобильник назад, выудил номер из памяти и вернул аппарат мне. – Вещай! Только не зловещим шепотом.

– Алло? – раздался в трубке озабоченный баритон очень занятого человека.

– Это Марк?

– Марк, Марк… Кто это?

– Мне необходимо срочно с вами встретиться…

– А с кем я, собственно, разговариваю? Милая дама, вы не назвались. Вы, вероятно, от Орлова? Но у меня, к сожалению, сегодня нет времени на консультацию. Давайте договоримся с вами… на послезавтра в половине девятого…

– У меня тоже нет времени. Мы можем сэкономить и мое, и ваше, если дадите ответ на мой вопрос по телефону.

– Задавайте!

– Десять лет назад вы совершили должностное преступление, оформив смерть Суворовой Дианы Павловны за счет другой женщины. Вопрос…

– Кто вы? – Голос Марка перебил меня резко и требовательно. Страха в нем не было.

Я промолчала, удивляясь этому обстоятельству, и услышав продолжение: «Ваши условия?», удивилась еще больше – такое впечатление, что он практически готов к шантажу. Даже не попытался опровергнуть мое обвинение.

– Через полтора часа у центрального входа в «Макдоналдс» на Пушкинской. Я сама подойду к вам…

Не успела я отключиться, как Наталья резко сбавила скорость и съехала на обочину. Я даже не возмутилась, хотя и врезалась ей в плечо.

– Ты в своем уме? – заорала Наташка, отталкивая меня от себя. – Ну, положим, через полтора часа мы и будем на Пушкинской. В чем я очень сомневаюсь. Но зачем ты выбрала такое базарное место для встречи с убийцей? Да он тебя в толкучке прирежет скальпелем, ты и не заметишь! А мы – тем более!.. Славка! Ну скажи ты ей! Вот бестолочь!

– Надеюсь, она знает, что делает. – Сын зевнул и встрепенулся: – Давно я не был в «Макдоналдсе»!

На пять секунд Наташка умолкла – собиралась с силами. Потом опять разоралась, помогая себе жестикуляцией там, где не хватало запаса слов или дыхания. Да так, что проезжавшие мимо машины испуганно притормаживали. И зря. Наташка заодно успевала обругать и водителей, и пассажиров.

Я ей не мешала. Впрочем, как и она мне. Прозвонившись на работу, я выяснила, что все в относительном порядке. Как и было условлено, всем, кто мной интересовался, сообщалось, что я на месте, но «на территории». Бедная секретарша, услышав Натальины вопли, на всякий случай тепло со мной попрощалась. Как мне показалось – на всю оставшуюся жизнь, хотя я и обещалась быть к концу рабочего дня. Потом связалась с Листратовым.

Помощник прокурора Наташку не переорал. А я – его. Решив, что разговор будет односторонним, так сказать, «в одни ворота», отключилась. Тут некстати выбилась из сил и подруга. А я – то хотела попросить ее перезвонить Листратову. Пусть бы оторвалась по полной программе.

В салоне воцарилась тишина. Приглушенная мелодия мобильника заставила вздрогнуть даже Славку.

– Листратов! – ахнула я с перепугу, роясь в дебрях своей сумочки.

– Дай сюда-а-а! – Наташка нервозно выхватила ее из моих рук, вытащила мобильник и рявкнула: – Да он же у тебя выключен!

– А чего же тогда звонит? – растерянно удивилась я. Славкин мобильник в моих руках стойко молчал.

– Мама дорогая! – взвыла Наташка, судорожно швырнув мою сумку мне и потребовав немедленно подать ее собственную. Как бы не так! Я на ней сидела! Пока сообразишь… – Витюша! – закатив глаза к серому небу, молила Наташка не ведающего об этом Листратова. – Подожди немного. Сейчас только телефончик найдется…

Он, естественно, нашелся. Только поздно.

Мобильник умолк, зато активизировалась Наташка, справедливо разоряясь по поводу того, что я уже и не знаю, на что себя усадить.

Но тут раздалась «старая песня о главном» – той же мелодией, что и Наташкин, заверещал в моих руках Славкин мобильник. Заслушавшись подругу, я совсем про него забыла, именно поэтому он и перепугал меня до крайности. От неожиданности взвилась ввысь, ударившись макушкой об обшивку верха и успев сделать заключение: она в недостаточной мере предохраняет от ушибов. Телефон последовал за мной, но потом проявил строптивость и, вылетев из рук, самостоятельно определил место падения – Наташкины коленки.

– О, блин! Манна небесная! Хорошо не на голову. – Подруга ловко ухватила аппарат, не дав ему пасть еще ниже, и гаркнула в трубку: – Блин! В смысле – Виктор Василич?… Ну хорошо, просто Виктор Василич, без всякого смысла… Нет, ты правильно набрал номер. Просто Славик сейчас за рулем, а Ирка аппаратами швыряется… Да рядом, рядом… Мы? Как откуда едем? Из мест не столь отдаленных… – Наталья явно тянула время, выразительно сверкая глазами в мою сторону.

Потом начались жесты. Первый, означающий, что у меня не все дома, я поняла сразу, остальные, выступив сурдопереводчиком, перевел Вячеслав:

– Ма! Наталья Николаевна просит подсказать, что врать по поводу того, откуда и куда мы едем?

– Он не орет? – опасливо спросила Наташку, и та скорчила мину, понятную и без сурдоперевода: «Попробовал бы при разговоре со мной!» Это успокоило, и, протянув руку, как за подаянием, я выслушала торжественное обещание подруги в адрес Листратова, что сейчас он все сведения получит от первоисточника.

Листратов действительно не орал, поэтому я, не тратя его деньги даром, сразу сообщила, что мы ни в чем не виноваты. Просто случайное стечение обстоятельств вовлекло нас в круговорот жутких событий, развернувшихся буквально в считанные дни. На вопрос, откуда едем, искренне хотела ответить чистую правду, но Наташкин ответ попутал. С удивлением услышала сама себя:

– Из мест не столь отдаленных… – И еще больше удивилась, услышав от старого друга, что ответ на этот вопрос уже не столь важен. Более интересен ответ на вопрос: куда нас всех несет? – А к тебе, дорогой Виктор Василич! – радостно отрапортовала я. – Часика через два и будем, если ты, конечно, не возражаешь…

Было слышно, как помощник прокурора ругнулся в сторону, но цензурной бранью – прошелся по нечистой силе. Надеюсь, не имел в виду нас. Хотя его фраза о том, что он будет нас ждать с нетерпением в любое время дня и ночи, произнесенная медовым голосом, очень сильно отдавала наручниками.

Тем не менее настроение мгновенно улучшилось. Его даже не испортило откровение от Натальи, предназначенное ею вроде как для моего сына, но направленное прямо в мой адрес:

– Насколько я поняла, Славик, твоя встрепанная мама в мокрых ногах тащит нас на свидание с убийцей. После того как он нас всех ухлопает в общественно опасном месте, а именно – ресторане «Макдоналдс», мы еще должны будем явиться пред светлы очи господина Листратова, чтобы поведать ему захватывающую историю наших хождений по мукам…

– Не пугай ребенка! – Я погрозила Наташке пальцем.

«Ребенок» хмыкнул и попытался сесть поудобнее, чуть не своротив при этом кресло. Наташка ойкнула, помянула свою дорогую маму и посоветовала ему не двигаться до момента высадки. Он заартачился, поскольку «Ставрида» была скроена не им и не по его размеру. Я прервала дискуссию, грозившую перерасти в перепалку, решительно заявив, что опаздываем. Наталья посмотрела на меня с укоризной и не менее решительно сообщила, что не собирается торопиться навстречу собственной гибели. Да и нам не советует. Славка выжидательно молчал. Пришлось улыбнуться во весь рот, повысить голос и менторским тоном сообщить, что только идиот может считать Марка убийцей.

– А на фига ж он тогда нам, умным людям, нужен? Вместе с «Макдоналдсом»? – Наташкин вопрос прозвучал несколько парадоксально.

– Так мы из него убийцу и сделаем, – порадовал ее Вячеслав. – Раз больше некого.

– В общем, так: или мы сейчас же трогаемся с места, или я вылезаю и ловлю попутный транспорт. Мне еще надо успеть к Листратову, чтобы он, в свою очередь, успел арестовать убийцу.

Я сказала это спокойно и доброжелательно, предусмотрительно вцепившись руками в дверную ручку. Наташка кивнула и лихо рванула вперед. Славка, собиравшийся внести в мое выступление свои коррективы, взвыл, прикусив язык.

По дороге распределили обязанности: по прибытии к месту встречи делимся на три, не совсем равные по объему, части. Из них я, как самая главная часть нашего трио, иду на встречу с Марком, Наташка контролирует обстановку справа, Вячеслав – слева. Их задача – не выпускать из вида нас с Марком и одновременно следить за всеми, кто будет пытаться следить за Марком и мной. Хотя это и маловероятно.

До места назначения добрались относительно быстро и с запасом времени в пятнадцать минут. Запас тут же ухлопали в поисках места для парковки.

К центральному входу в «Макдоналдс» я, боясь опоздать, добиралась по бульвару короткими перебежками. За мной семенила Наталья. Славка, нарушив договоренность, шел впереди размеренным шагом и, казалось, совсем не торопился. Тем не менее догнать его я не могла. На подходе к конечной точке пришлось несколько снизить темп, дабы не заставлять любопытных прохожих придумывать причину, по которой женщина, сломя голову, несется отобедать.

Я опоздала на пять минут, но Марка на месте не было. Это обескуражило. По моему предположению, он должен был торчать здесь давно. Жалкий и испуганный. С деланно-равнодушным видом посмотрела на совсем отсыревшее небо. Надо же было куда-то смотреть. Причем не показывая свою растерянность. И услышала прямо перед собой:

– Здравствуйте, Ирина Александровна! Вы меня здесь ждете? А я внутрь вошел, чтобы не мокнуть. Дождик накрапывает!

Рот я разинула правильно, поскольку намеревалась сказать нависшей надо мной каланче мужского рода по имени Марк – сразу узнала его по фотографии – что-нибудь умное. Ну, например, что он зря прикидывается зонтиком. Шлангом – легче, да и больше ему подходит. Но все вылетело из головы. А рот закрыть забыла. Откуда, скажите на милость, Марк мог знать, кто именно назначил ему встречу и как меня зовут? Причем по батюшке.

И тут Марк тихо засмеялся, сразу заставив меня опомниться. Сопоставив кое-какие моменты, я нашла подходящие варианты ответов на свои вопросы самостоятельно и относительно легко выпуталась из неловкой ситуации, сообщив Марку, что время сыграло с ним плохую шутку – я с трудом его узнала. Теперь челюсть отпала у него. Причем он забыл прекратить смех.

– Мы были знакомы? – удивленно спросил он.

– Заочно… А вы забыли про дождь. Давайте зайдем внутрь. – Я первая проследовала к дверям…

Наталья с Вячеславом, окончательно наплевав на договоренность, расположились вместе, причем за соседним столиком. Перед Славкой высилась гора чизбургеров, за которой он безуспешно пытался спрятаться. От меня. Марк сидел к ним спиной.

Наташка тоже оторвалась по полной программе. Скромный биг-мак затерялся за пятью стаканчиками мороженого.

Я с удовольствием занялась картошкой фри, с любовью поглядывая на завернутый в фирменную упаковку чизбургер.

Марк пил только кофе, с интересом поглядывая то на меня, то в окно.

– Не люблю подобные заведения, – проронил он.

– Я тоже, – согласилась с ним, жмурясь от удовольствия. Пакетик с картошкой был почти пуст. Это меня расстроило, и я перешла к делу: – Марк, если вы считаете, что потрясли меня своим обращением ко мне по имени-отчеству, то зря. После моего звонка вы связывались с Владимиром. Мой незабываемый образ в натуре полностью соответствовал его описаниям. Именно он предположил, что это я могла настоять на встрече. Прежде чем подойти, вы долго присматривались к моей мокнущей персоне из зала.

– Недолго. Я вас сразу узнал.

– Честь и хвала вашей наблюдательности. Тогда давайте по делу: десять лет назад произошел несчастный случай с вашей двоюродной сестрой Дианой – первой женой Владимира Суворова. Невольной виновницей этого была пятилетняя Виктория – их дочь. Диану госпитализировали в больницу, в которой вы работали, где, если верить рассказам очевидцев, она скончалась…

– Я уже подал заявление на увольнение, – внимательно изучая содержимое кофейной чашки, сказал Марк и поднял на меня глаза. Мои невольно потянуло к созерцанию той же чашки. Голос Марка звучал ровно и безрадостно: – С Дианой мы практически вместе росли. Анастасия Федоровна, сестра моей матери, родила ее, как раньше говорили, в девках. От отца ей досталось только отчество. Сам он бросил Анастасию на шестом месяце беременности. С полутора лет Диана оказалась на руках у бабушки с дедом. Да и моя мать помогала. Настя по лимиту устроилась в Москве на ткацкую фабрику. Дианку забрала к себе, когда получила комнату, – лет через пять-шесть. В школу она уже в Москве пошла, но на все каникулы возвращалась к нам. Впрочем, это не важно. По непонятной причине все почему-то ее очень жалели. Может, потому, что слишком любили? И не сразу заметили, что из маленького чуда растет маленькое чудовище. Да еще неуравновешенный характер Анастасии… То зацеловывала девчонку, то лупила… Позднее Анастасия выбилась в профсоюзное начальство и получила отдельную однокомнатную квартиру. Я, когда в институт поступил, у них жил… Дианку всегда отличал редкий эгоизм, граничащий с какой-то истеричной добротой – плакала, когда видела бездомного котенка или щенка. Дома у них жили три кошки – сама их где-то подобрала и притащила. И абсолютно равнодушна была к страданиям близких. Бабушку положили в больницу – эмфизема легких, – даже не приехала попрощаться. Не нравился ей запах в палате. Со временем начала таскать спрятанные у матери деньги. Ей нравилось, когда сверстники завидовали ее материальным возможностям. С возрастом научилась хитрить и сдерживать при посторонних свои истинные чувства. Например, зависть. Категорически не терпела чьего-либо превосходства, но никому этого не показывала. Бушевала только дома. Меня не стеснялась. Вообще-то считалось, что я у нее единственный настоящий друг. Как-то зимним вечером во дворе ко мне пристали трое отморозков, так она увидела в окно, вихрем принеслась полураздетая, в комнатных тапочках и с совком в руках… Всех разогнала!.. Словом, как бы то ни было, но она являлась моей единственной сестрой, и я в душе всегда находил оправдания всем ее недостаткам. Кроме одного. Уже будучи замужем, она пристрастилась к азартным играм. Владимир говорил, что все началось еще за границей. Это настоящая болезнь. Проигрывала баснословные суммы. Не помогли и меры, предпринятые Владимиром. Он лишил Дианку возможности распоряжаться деньгами. Она ухитрялась спускать вещи и драгоценности. А потом случилось страшное… – Марк замолчал и одним глотком допил свой кофе.

– Мне известно, что случилось потом, – тихо сказала я. – Она отравила свекровь, поймавшую ее на воровстве и собиравшуюся рассказать об этом сыну. Диана боялась развода и, как результат, безденежного прозябания. Следом она попыталась отправить на тот свет и свекра, но помешала маленькая Вика, оттолкнувшая ее…

Марк кивнул, повертел в руках пустую чашку, равнодушно посмотрел по сторонам и уставился в окно:

– Она скатилась вниз по лестнице и потеряла сознание. Я привез ее к себе в травматологическое отделение. В карте отметили, что полученные ею травмы – результат наезда грузовой автомашины без номеров, водитель которой с места происшествия скрылся. Единственным свидетелем наезда был я. Со мной и вел беседу следователь. Диана быстро пришла в себя, но не желала общаться с ним, а я его к ней и не допускал… Поймите меня правильно. Именно я настоял на этой версии случившегося. Не хотел, чтобы груз ответственности висел на ребенке всю жизнь. Виктория – солнышко в нашем доме… По результатам обследования у Дианы выявились многочисленные переломы, самым страшным из которых был перелом позвоночника. После операции возникла надежда на реабилитацию. Но чувствительность у Дианы не восстанавливалась. Мне это казалось странным – давление поврежденного позвоночника на нервные окончания было своевременно устранено, а положительная динамика отсутствовала. Тогда мне и в голову не пришло, что Дианка могла водить меня за нос. И ведь терпела же, негодяйка, – без стона переносила все проверки болевой чувствительности! Словом, как только Диана немного ожила и стало ясно, что, хоть и инвалидом, но жить будет, она попросила меня помочь ей умереть. Владимир твердо стоял на своем: Диана, если выживет, в полной мере ответит за смерть Марии Андреевны и покушение на Сергея Владимирыча. Дианка же постоянно ревела и была похожа на прежнюю маленькую беспомощную девочку, которая без посторонней помощи не могла даже одеться. Словом, все это стало для меня настоящей пыткой. Я попробовал успокоить Диану тем, что отбывать наказание за совершенные преступления ей наверняка не придется по состоянию здоровья, но она ничего не хотела слышать. Потом реветь перестала, отвечать на мои вопросы о самочувствии – тоже. На пятый день Диана мне заявила: «Иуда! Лечишь меня для тюрьмы? Ну, так я все равно сама с собой покончу!», – а после небольшой паузы, насладившись моим замешательством, добавила: «Ах, как бы хорошо было доживать оставшееся мне время в интернате для инвалидов, забыв, кто я такая!» Вышел я из палаты сам не свой. К вечеру в реанимации скончалась после операции бомжиха, выпавшая по пьянке из окна пятого этажа старого дома, предназначенного на снос. В эту ночь я остался на дежурство, переписал карты, лично отправил бомжиху в морг под именем Суворовой Дианы Павловны, а ее, соответственно, – в реанимацию на место Мошкиной Екатерины Михайловны. Дианке всего-навсего пришлось «постареть» на пять лет. Наутро договорился с приятелем – вместе учились, он ее к себе в больницу перевез. Как родственницу… Было несколько крайне неприятных для меня моментов. Голову и большую часть лица покойной по моей просьбе санитары из морга вновь обмотали бинтами, но ребята из «Ритуала» уверяли, что с помощью косметики сделают из любой вурдалачки красотку, однако я отказался. Все решили, наверное, что я на деньги пожадничал. Нес в свое оправдание какую-то белиберду… И еще – когда моя мать при прощании решила положить в руки покойной крестик… Сами понимаете, это были не ухоженные руки Дианы. Там у гроба мать сознание и потеряла. Ее наш садовник Константин Петрович вовремя подхватил. Больше никого при кремации не было. Владимир опоздал – приехал, когда гроб отправился по назначению… – Марк опять замолчал, побарабанил пальцами по столику, заметно нервничая. – У меня такое впечатление, что за нами постоянно наблюдают, – тихо пробормотал он, наклонившись ко мне.

– Кто? – Я старалась не показать испуга, тем не менее набрала в рот воздуха, не решаясь выдохнуть.

– Женщина с молодым человеком с соседнего столика.

Я с облегчением выдохнула:

– Простое любопытство. Мы загораживаем им вид в окно. Марк, у меня мало времени, давайте вернемся к Диане. Кстати, мы с ней когда-то вместе учились в одном классе… Что было потом?

– А потом я устроил ее в интернат для инвалидов. Там со мной она и попрощалась, заявив, чтобы забыл о ее существовании. Для всех нас она умерла. Раз в неделю я выбирался к ней, но Диана закатывала дикие истерики, орала, что подачки чужих людей ей не нужны. Пришлось отказаться от посещений. Так иногда передавал для нее фрукты, не зная, попадут по назначению или нет. Через полгода она, пользуясь расположением заведующего отделением, перевелась в другой интернат – за город с просьбой не сообщать место нахождения никому. Родственников у нее нет, в благотворительность чужих людей она не верит, а с прежней жизнью покончено. Теперь жутко боится, что объявятся старые «друзья»… Мне все-таки удалось выяснить, куда перевели Диану, но не хотел видеться с ней против ее желания. Через несколько лет, когда совесть заела окончательно, решился приехать, чтобы переговорить с лечащим врачом о состоянии ее здоровья. Вот тут-то меня и ждал сюрприз: Мошкина Екатерина Михайловна давно выписалась из интерната, поскольку по состоянию своего здоровья инвалидом больше не являлась. По ходатайству главного врача, местная администрация выделила ей небольшую жилплощадь и трудоустроила… Я не стал больше ничего выяснять. Понял, что она бегает от уголовной ответственности, и окончательно смирился с тем, что Диана для нас всех умерла… Собственно, это и вся история.

– Нет, Марк, не вся. – Теперь уже я бессмысленно таращилась в окно на проходящих мимо людей. – Некоторое время назад вы по-крупному поссорились с Владимиром. Вплоть до того, что были вынуждены приобрести квартиру и покинуть его дом. Подозреваю, что вам пришлось рассказать Суворову правду, и его реакция была однозначной – «вон из моего дома!».

– Положим, вы несколько утрируете. Мы оба осознали, что прежних родственно-доверительных отношений не будет.

– Я давно поняла, что послужило поводом для вашего покаяния. Молчали десять лет, могли и дальше молчать. Диана объявилась!

– Я случайно увидел ее в офисе Владимира. Улетая в командировку, он попросил меня отогнать его машину с работы домой. Мы с Дианкой столкнулись прямо в дверях, и оба там же от неожиданности и застряли. Она опомнилась первая – обворожительно улыбнулась и сказала: «Привет с того света!» Выглядела – как фотомодель, только волосы какого-то безумно-рыжего цвета и слишком ярко накрашена. С годами утратила чувство меры. Я почему-то сразу разозлился и спросил, что она тут делает, что ей вообще надо от Суворова? У Дианки улыбка сразу сползла. Она стянула с глаз темные очки и сказала: «Дочь! Мне нужна моя дочь, Марк! А вместе с ней – компенсация за мою искалеченную жизнь. Я не хотела ничьей смерти. Так получилось. Но моей вы зря порадовались». Высказавшись, легко меня оттолкнула и вышла на улицу. А я стоял столбом, пытаясь осмыслить услышанное. Когда окончательно опомнился, ее и след простыл!.. В офисе мне никто не мог внятно объяснить, к кому и зачем она приходила. Вроде бы интересовалась Милашкиным – заместителем Владимира. Сам Милашкин еще не вернулся – отвозил Владимира в аэропорт. Я потом ему звонил, но у него неприятная история случилась – кто-то к нему случайно под машину угодил. Удалось с ним связаться только на следующий день, но, к сожалению, Михаил ничего не мог сказать по поводу Дианы, поскольку она была ему незнакома… – Марк продолжал что-то говорить, но я уже не слушала. Недостающее звено в цепи моих догадок точно легло на свое место. Теперь вся картина преступления была ясна. Наверное, на моем лице проявилась печать самодовольства, поскольку Марк неожиданно умолк, с недоумением наблюдая за моей реакцией на свой рассказ. Я спохватилась и извинилась. – Ну вот я и говорю, – нерешительно повторился он. – Я проанализировал все обстоятельства, связанные с гибелью отца Владимира, одновременным исчезновением из дома крупной суммы денег и понял: Диана воскресла давно. Как только раньше не пришло в голову, что в тот страшный день наша девочка действительно слышала голос матери. Это не плод больного воображения. Сами понимаете, невозможно было допустить, чтобы Диана добралась до Вики. Поэтому счел своим долгом сказать Владимиру правду. Девчушка уехала на учебу, мы успокоились. В закрытом колледже, к тому же в Англии Диана ее не достанет. Да и конкретное место учебы она ведь не знала.

– А не боялись, что ваша мать может подсказать? Вдруг бы Диана решилась ей позвонить?

– Мать простила ее мертвую, но никогда не простила бы живую. На днях возил ее в церковь – она упорно ставит в церкви свечки за упокой души Дианы. И ни разу не обратилась ко мне со своими сомнениями по поводу похорон. Я вам рассказывал про ее реакцию на руки покойной… Так что, каким образом Диане удалось установить место нахождения Вики, осталось загадкой.

– Кстати, о Майе: она тоже находилась на лечении в вашей больнице… Мне вкратце знакома эта история.

– М-да… Страшная авария. Трое – насмерть. Обгорели до неузнаваемости. Только Майе повезло остаться в живых… Чтобы через несколько лет все-таки погибнуть в дороге. – Марк резко распрямился. – Верно говорят: от судьбы не уйдешь… А тогда ей повезло – выбросило из машины до того, как сама машина загорелась. К нам Майю привезли без сознания, с открытой черепно-мозговой травмой и переломом бедра, ключицы, рук… Сами операции прошли успешно – особенно нейрохирурги постарались, а вот последствия… Речь вернулась сразу, но кое-какие навыки утратила, да и с памятью были проблемы. Хорошо помнила, кто она, как ее зовут. Даже родной дом, детали домашней обстановки сравнительно легко описала. А вот свой возраст… Убеждала врачей, что ей семнадцать лет и она учится в художественном училище…

– А на самом деле?

– А на самом деле ей было без малого двадцать девять лет, она уже побывала замужем, и успела развестись, и снова собралась вступить в брак. По профессии – косметолог и никогда не училась в художественном училище… Родителей похоронили без нее, она к этому событию отнеслась достаточно равнодушно. А вот при появлении жениха закатила настоящую истерику. Кричала, что она слишком молода, чтобы выходить замуж, и никаких женихов у нее нет и в помине. Пришлось отказать жениху в посещении. Только принц на этом не успокоился, все-таки пробрался к ней в палату. Там ему при виде любимой в бинтах и с капельницей окончательно похужело. Больше, чем от ее отказа от встречи. Правда, в сознание быстро пришел. Тогда-то Майя в грубой форме и потребовала от него катиться либо к жене и детям (а он действительно недавно развелся), либо ко всем чертям, нигде не задерживаясь по дороге. Жених был то ли достаточно напуган, то ли достаточно горд, но больше не появлялся. Сама она так и не решилась съездить на родину. Вопросами оформления наследства, ликвидации фирмы Новицкого и продажи недвижимости занимался Владимир. Больше года. Сами понимаете – документы сгорели, правая рука у Майи вообще не работала: даже подпись на доверенности печатными буквами выводила. Какое уж тут соответствие старым образцам?! Через суд доказывали, что Майка – это Майка. Если бы не связи Владимира… – Марк обреченно махнул рукой…

– Вы сказали, что в машине обнаружили три трупа… Кто был третьим?

– Майя смутно припоминала, что они кого-то прихватили по дороге. Уже у самой Москвы. Но была уверена, что это совершенно посторонний человек. Труп остался неопознанным.

– Еще один вопрос, Марк: откуда у Майи способности к рисованию?

– По-видимому, они были всегда. А на поверхность их вытолкнула, как это ни парадоксально звучит, черепно-мозговая травма. Профессионалом Майя не была, но рисовала прекрасно. Душу в рисунки вкладывала. А она у нее была добрая и чистая. Я искренне радовался, когда Владимир принял решение оставить ее у нас. Но больше всех радовалась Виктория… Не знаю, какая муха укусила Майю в последние перед смертью дни. К сожалению, не был свидетелем ее метаний. Скорее всего, проявились определенные последствия травмы…

– Вы также сказали, что у Майи была добрая и чистая душа. Но, насколько мне известно, и ваша мама, и прислуга ее просто презирали. Уж не за отсутствие ли настоящего лоска, свойственного, как правило, детям богатых и интеллигентных родителей?

– Здесь, пожалуй, несколько причин: первая – мама действительно считала Майку плебейкой, вторая – ревность. Не могла смириться с тем, что Владимир делит себя на двоих, в результате Вике достается внимания и любви меньше, чем хотелось бы матери.

– Суворову не удалось выяснить, где живет Диана?

– Честное слово, чувствую себя, как на допросе у следователя. Будем считать это генеральной репетицией. – Марк даже не улыбнулся. – К сожалению, по месту регистрации она не живет, и не появлялась там более четырех лет. Комнату оплачивает сразу за год.

Я немного помедлила, не решаясь задать очередной интересующий меня вопрос. Покосилась на Наташку, до которой очевидно долетали отдельные слова и обрывки разговора с Марком. Она, буравя нас глазами, усиленно пыталась связать подслушанное воедино.

Осоловелый Славка безразличным взглядом провожал многочисленных посетителей с подносами. Звонок Наташкиного мобильника вызвал у него странную реакцию – он зевнул. Зато Наталья резко встрепенулась. После первых слов лицо у нее странно вытянулось, глаза округлились, и она что-то неуверенно прошептала Славке.

Он, не долго думая, а вернее, не думая вообще, взял у нее из рук телефон, подошел ко мне и вежливо ляпнул:

– Простите, женщина, вас к телефону…

Стараясь не смотреть на Марка, я пробормотала сыну что-то похожее на благодарность и весьма фальшиво удивилась новой услуге в «Макдоналдсе».

Звонил Листратов. Не вдаваясь в подробности, заявил, что планы меняются. Мое немедленное присутствие уже не столь необходимо, а поэтому он после шести заедет к нам в надежде услышать, что ничего нового я ему не скажу.

– Вам немедленно следует арестовать… – удалось мне его перебить, но безуспешно. Договорить он мне не дал, заявив, что пока еще в состоянии сам решить вопрос, кого ему надо арестовывать. – Листратов, ты осел! – с чувством выдала я в трубку, но, боюсь, это нелестное для осла сравнение до ушей помощника прокурора не дошло. Отключился чуть раньше…

Спокойный, как утес, Вячеслав, молча взял из моих рук мобильник, с достоинством поклонился и вернулся за столик. Я проводила его глазами, отметив, что подруга, по всей видимости, набралась мороженого по уши и заледенела на месте. Никогда не видела, чтобы человек сидел так прямо! Сама же себя ощущала, как после парилки. И не знала, как продолжить разговор. Подумала и буркнула:

– Эти двое – моя крыша. И она капитально поехала…

– Я догадался. Вы, вероятно, хотите спросить, что думаю делать дальше? – Все-таки Марк отличался сообразительностью и учтивостью. Я кивнула и подвинула ему чизбургер. Он отфутболил его обратно. – Мне известно, что ваши дети находятся вместе с нашей Викторией. Сегодня утром Владимир поехал в прокуратуру… Я разговаривал с ним после вашего звонка. Он просил извиниться перед вами за все и передать, что завтра Елена и Алексей будут дома. Вика, пока не задержат Диану, побудет у лесника. Неизвестно, как далеко мадам «Мошкина» может зайти… Вчера у нас с Владимиром был долгий разговор. Он не хотел меня подставлять, но я смог его убедить, что по-другому не получится…

– Подождите, я что-то плохо поняла: Суворов сдался?

– Считайте, сдался.

– И вы оба думаете, что в двойном убийстве виновата Диана?

Марк не ответил, зато выражение его лица красноречиво говорило: «А кто же еще?!» Лучше бы он этим выражением и ограничился. Так нет, дернуло его за язык сказать:

– Я никого не убивал! Владимир – тоже.

– Еще один козел! – раздался над столиком голос подруги. Мы и не заметили, как они со Славкой подъехали к нам на своих стульях. – Конспирация же снята. Явка провалена, – натужно улыбаясь, пояснила Наташка, глядя на вызванную своим вмешательством реакцию. – Здра-а-авствуйте, Марк! Я – Наташа… Николаевна. А рядом со мной Славик – сын Ирины Александровны. Замечание про козла, кстати, не в ваш огород. Просто некоторые господа прямо над душой стоят в поисках места посадки! – Наташка смерила уничтожающим взглядом тучную фигуру мужчины, спокойно застывшего с подносом в ожидании, когда молоденькая девчушка в форменной одежде уберет со стола последствия их посиделок с Вячеславом. – Точно на один стул не уместится. А свой я из принципа не освобожу.

Мужчина делал вид, что это выступление к нему не относится. С любовью устанавливал свой поднос на столике. Подруга возмущенно фыркнула и успокоилась. Славка машинально и с ленцой принялся за одинокий остывший чизбургер.

– Суворов выбросил белый флаг и добровольно сдался, – сообщила я подруге. – Без вины виноватый. Завтра Алена и Лешик будут дома. Вместе с Викой! – специально повысила голос и многозначительно взглянула на Марка. – Я знаю, кто убийца и где искать Диану.

Все смотрели на меня с интересом, ожидая продолжения.

Славка решительно протянул мне надкусанный чизбергер:

– Лучший кусок – тебе.

Я машинально взяла его и протянула Наташке. Подруга, не долго думая, шмякнула его на соседний столик, где с аппетитом обедал неприятель, точно угодив в гору бумажных отходов.

Очевидно, излишняя полнота притупила все остальные чувства, кроме эйфории от еды. Он даже не вздрогнул, зато возмутился Славка.

Наташка опомнилась, вскочила и со словами: «Дайте сюда-а-а! Это – наше!» умыкнула у добродушного толстяка дожидавшуюся своей очереди целую упаковку какого-то бутерброда и передала ее Вячеславу. Толстяк подавился и закашлялся.

Не сговариваясь, мы вскочили и под его кашель, и хохот окружающих полетели к выходу. По пути сын вернул несчастному награбленное…

Глава шестая

Надгробья с псевдонимами

На работу я вернулась к концу рабочего дня и то – наскоком. Лучше бы не возвращалась – только расстроилась. Пользуясь отсутствием руководства, часть административного персонала слиняла по своим делам. Почему-то всем срочно понадобилось в поликлинику. Только у начальника производственного цеха прорвало дома кран с холодной водой. У Макса такого бы массового бегства не случилось.

Клятвенно заверив два кабинетных телефонных аппарата в том, что с завтрашнего дня начну ночевать на рабочем месте, но не почувствовав в душе никакого облегчения, махнула рукой и посоветовала себе уволиться.

Звонок генерального застал меня на выходе. Над вопросом, где меня носит, не раздумывала. Решила поддержать одиночку – начальника производственного цеха и уныло буркнула, что дома прорвало кран с холодной водой. Наверное, следовало пойти путем большинства. Мне не поверили. В результате к машине я вернулась обремененная головной болью и еще мрачнее, чем из этой машины выходила.

Почти всю дорогу до дома обреченно молчала. Невольно молчали и Наталья с Вячеславом. Только Марк, настоявший на том, чтобы проводить нас до дома, увлеченно рассказывал о трепанациях черепа. Трижды я настоятельно убеждала его высадиться у станций метрополитена и отправиться домой, поскольку нам ничто не угрожает, трижды Наташка с готовностью перестраивалась в крайний правый ряд и притормаживала, пугая пешеходов, но он гордо отказывался. В итоге мы вынуждены были пригласить его в гости. Он обрадовался.

– Почему вы до сих пор не женаты, Марк? – с ехидцей спросила Наташка.

– Да некогда было. И кому я нужен? Доходы мизерные, загрузка – максимальная. Спасибо Владимиру – ссудил деньгами на квартиру. Боюсь, не скоро отдам.

– Вряд ли он потребует деньги назад, – засомневалась подруга.

– Он-то не потребует, но я их верну. Тогда и женюсь. Но, честно говоря, уже много лет жду, когда одна особа бросит своего упакованного…

– Не бросит, – уверенно заявила Наташка. – Но я вам другую найду.

Дома надрывался телефон. С порога кинулась к аппарату – решила, что это Листратов, и-и-и… получила по полной программе от мужа, заехавшего, как всегда, за мной на работу, чтобы вместе отправиться домой…

Возразить было нечего. Да он бы и не дал. Бесполезное дело – лезть с оправданиями и замечаниями в звездный час Димкиных нотаций. Просто покивала, соглашаясь со всем, что он говорил, и осторожно положила трубку на место, намереваясь больше к телефону не подходить.

Буквально через минуту раздался новый звонок, и Наташка, решительно кашлянув, чеканным шагом направилась отражать новый всплеск Димкиного возмущения.

– Ирина в полуобморочном состоянии готовит для тебя, любимого, ужин! – отрезала подруга и смолкла, удивленно поглядывая то на меня, то на остальных. – Это Виктор Василич, – улучив секунду, прошептала она. – Гадости говорит. Будешь слушать?

Я моментально подскочила, выхватила из рук подруги трубку, но сказать ничего не успела.

– …Пробка на Варшавке! – вот и все, что мне удалось услышать. Кроме коротких гудков.

– Он не один, – взглянув на меня с жалостью, поведала Наташка. – С сюрпризом.

– Съедим! – успокоил всех сын. Правда, лично я этот торт терпеть не могу.

– Не-а, не съедим, – после некоторого раздумья заявила подруга. – Подавимся. Сюрприз – это Суворов Владимир Сергеич и… очная ставка с Дмитрием Николаичем! Бли-и-ин!.. Ир, да не расстраивайся ты так! – Она осторожно отобрала у меня маленький топорик для отбивания мяса и пачку макарон.

Можно подумать, это известие меня с ног сбило! Ну растерялась немного, с кем не бывает? Однако с кухни меня выпроводили. Якобы в целях производственной безопасности.

Приняв таблетку от головной боли и завернувшись в плед, я скорчилась в большой комнате на диване, стараясь ни о чем не думать и тем не менее думая, что предстоящий скандальный вечер – достойное завершение безумного дня. Очень было жалко себя. Потом я начала жалеть всех по очереди, начиная с Алены. Димку умышленно обошла стороной. Зачем его жалеть заранее. Вот сейчас пожалею, а через пару минут он прикатит – и пожалею о том, что пожалела… Было бы лучше, если бы сначала заявился Листратов. А еще лучше – без Суворова…

Они заявились все вместе. Виктор по дороге созвонился с Димкой, и троица встретилась у подъезда.

Услышав мужское разноголосье, я удивилась и, крепко зажмурив глаза, настороженно прислушалась, пытаясь предугадать развитие событий. Потом раздались возмущенный голос Наташки и не очень веселый мужской смех. Мне удалось различить, как подруга отстаивала мое право на головную боль и кратковременный отдых. Я даже приподнялась с дивана.

В этом положении меня и застала открывшаяся дверь. В ней торчали половина Наташки и половина Димки, соревнующиеся в попытке предстать в целом виде.

– Ирочка, как ты? – Я сразу поняла, что чувствую себя неплохо: Димкин голос был кроток и заботлив.

– Плоха она, разве не видишь? – прошипела Наташка, выталкивая моего мужа из комнаты. – Иди на кухню, не мешай восстановлению Иркиной нервной системы. Сейчас оклемается и придет.

– Да ладно, пусть отлеживается! – раздался из коридора голос Листратова. – Ее присутствие не очень-то и важно…

– Виктор! – отчаянно заорала я, срываясь с дивана и падая на пол. Сколько раз путалась в этом пледе, ученая уже, так нет, опять его подхватила!

Поднимало меня сразу три человека – муж, Наталья и Листратов. Славка опоздал, а Марк и Владимир, застрявшие в дверях, просто не решились мешаться.

Уже вернувшись в исходное положение, я разгадала хитрый листратовский ход. Вышибить меня из моего пришибленного состояния на диване можно было только его словами. Чинно усевшись, я тщательно разгладила складки на пледе и пожелала всем доброго вечера, потом подумала и сказала Суворову:

– Привет! Давно не виделись. – Еще поразмыслив, решила, что Димка может почувствовать себя обделенным вниманием и, на всякий случай скорбно потупив глаза, сказала, что ужасно скучала без него весь день…

Наташка захохотала. Постепенно к ней присоединились остальные. И чтобы прекратить этот обидный, режущий слух хохот, я отчаянно крикнула Листратову:

– Удалось арестовать жениха Майи?

Хохот разом оборвался. И если улыбки у всех гасли постепенно, как у светильника с регулятором, то помощник прокурора посерьезнел сразу:

– Нет. Не удалось. Он взял, да и умер полгода назад. Представляешь?

Такой растерянности я, пожалуй, еще не испытывала… Вероятно, так должны чувствовать себя люди, которых облили ледяной водой. Три ведра разом – не меньше! Я не верила собственным ушам:

– То есть как умер?… И похоронили?… – Листратов с усмешкой качнул головой, давая понять, что сообразительностью не отличаюсь. Это меня сразу разозлило, я отстраненно подумала, что в настоящий момент являю собой классическую модель (это слово в переводе с французского означает «образец», но «модель» звучит как-то благороднее) дуры редкостной. Вся моя тщательно продуманная версия благополучно рассыпалась. Ах, как некстати умер этот жених! Нужно было время на раздумье, но его не было. И с этим пришлось смириться. – Ну что ж, – устало проронила я, – надеюсь, теперь они с Майей соединились. Может быть, пойдем ужинать? – Два человека смотрели на меня с жалостью – мой муж и Владимир. Марк смотрел на Наташку, нежно-розовые щеки которой стали пунцовыми, а глаза метали молнии на Листратова. Из-за его спины, пытаясь что-то сказать, корчил мне рожи Славка. Умный мальчик! Я сразу ожила и как можно равнодушнее добавила: – А брата, или кем он там доводился жениху, задержали?

Это был момент моего триумфа! Листратов завял сразу, так и не успев до конца расцвести сарказмом.

– Брата, брата… Прекрати ухмыляться! Где ты нахваталась этого садизма?… Не успели его задержать. Удрал. Скорее всего, в Литву под вымышленным именем… Я вот, Ирина Александровна, все думаю, что ты делаешь в своей конторе? Почему тебя до сих пор не выгнали?

– Может, вам местами поменяться? – сердито предложила Наташка, не дав мне как следует разозлиться. – Впрочем, Иришка бы на твоем месте задержалась, а вот тебя с ее, насиженного, – турнули бы сразу!

– Молчу, – поднял руки вверх Листратов, с комфортом расположившийся в кресле. – Молчу и слушаю, что привело Ирину к правильному выводу. Только предварительно хотел бы уточнить, имеются ли у нее какие-либо соображения по поводу местонахождения Суворовой Дианы Павловны? Она же – Мошкина Екатерина Михайловна.

– Имеются, – буркнула я, с трудом преодолевая обиду. – Попробуйте поискать Диану Павловну в опечатанной квартире убиенного Милашкина Михаила – бывшего коллеги и друга Суворова Владимира Сергеича. Постарайтесь мирно убедить ее в том, что бояться ей больше нечего. Так, чтобы она от радости не покончила с собой. – Помощник прокурора, не ответив на мой выпад, взлягнул длинными ногами, вскочил и унесся раньше, чем вернулось на место кресло, взлягнувшее вместе с ним. Уже из кухни донесся командный голос Листратова, дающий указания по телефону. Вернулся он довольно быстро. Уселся обратно в кресло и изобразил полное внимание. Я сосредоточила взгляд и руки на бахроме пледа и приступила к изложению своего видения картины преступлений: – Итак – экскурс не в свое дело. Десять лет назад Диане Павловне Суворовой, благодаря полученным в результате падения с лестницы травмам, удалось уйти от ответственности за смерть родителей Володи… – Я посмотрела на Суворова и его шурина и удивилась одинаково напряженным лицам. – Известно, что она ухитрилась основательно запутать свои дальнейшие следы. Марку и в голову не пришло, что двоюродная сестра может нарушить существовавшую между ними договоренность и заявить свои права на Викторию. В какой-то момент Диана не выдержала той жизни, которую вела в образе Мошкиной. И пять лет назад предприняла импульсивную, но безуспешную попытку увидеться с дочерью, а возможно, увезти ее с собой. После этого Диана сделала правильный вывод – умерла так умерла. Ее визит закончился гибелью отца Владимира. Был ли это несчастный случай или она намеренно столкнула пожилого человека с лестницы, трудно сказать. Хотя я склонна верить, что она сеяла смертельную опасность, независимо от своего желания. Единственный положительный для Дианы результат той вылазки – она разжилась большими деньгами. Попросту говоря, Дианка их украла – в порядке компенсации за бесцельно прожитые после получения травмы годы. А может быть, кредиторы достали… Хотя едва ли она, покинув интернат, могла продолжать игру в казино… Следующие пять лет Диана любовалась дочерью на расстоянии, различными путями добывая сведения о ее жизни. Мир не без добрых болтунов. Сначала я подумала, что этими сведениями ее снабжала родная тетка – мать Марка, она же экономка Владимира. Ошиблась. Если бы это было так, Диана напрямую обратилась бы к ней за письмами Майи к мужу, сделав из нее соучастницу. Но письма добыли иным путем. И неизвестно, сколько бы продолжалось это созерцательное существование Дианы, которая не могла не терзаться тем, что в суворовской обители без нее все тихо и спокойно, если бы не решение Майи официально удочерить Вику. Вот тут материнские чувства Дианы и взбунтовались: удочерить при живой матери?! Да к тому же претендентка на роль приемной мамы явно не в своем уме. Тогда-то и появилась у Дианы мысль собрать на Майю какой-нибудь компромат и направить его по назначению. Диана отправляется в Каунас – на родину Майи, где узнает весьма интересную вещь: женщина, называющая себя этим именем, – таковой не является. Известно, что у Новицкой Майи Семеновны после смерти родителей никого из родных не осталось. Однако существовал бывший жених. Судя по его поведению, он долго не мог смириться с положением отвергнутого. Я решила, что Диана встретилась именно с ним. Не знала, что к тому времени он уже умер…

– Парень оказался слабым, – вмешался Листратов. – Там такая запутанная любовная история… Словом, много лет назад Майя Новицкая, поссорившись со своим женихом Альбертасом, отбывшим на учебу за границу, скоропостижно вылетела замуж за человека, которого, как оказалось после регистрации брака, терпеть не могла. Тем не менее назло любимому прожила с ним несколько лет. Вернувшись на родину, Альбертас Варнас, как вы догадываетесь, тоже назло любимой женился. Впоследствии оба созрели для того, чтобы критически оценить собственное поведение. В результате пришли к выводу, что друг без друга жить не смогут. Пережив разводы вместе с их последствиями, подали заявку о регистрации своего брака. До дня бракосочетания оставалось две недели, когда произошла трагедия на дороге… Альбертас так и не смог смириться с положением вновь обманутого и брошенного жениха. Тем более что его первая жена категорически отказалась принять его назад, в лоно семьи. Не захотели с ним общаться и дети, которых у него было двое. Как это часто бывает с нашим слабовольным братом, Альбертас решил утопить горе в вине. Ну и утопил. Только нечаянно вместе с собой. В начале апреля полез по пьянке купаться и утонул. По нашей просьбе литовские коллеги допросили мать Альбертаса. Она помнит, как к ним приходила красивая, стройная, темноволосая женщина и спрашивала его. Представилась дальней родственницей Новицких. Дома были она и старший сын, Миколас… Сначала разговора не получалось, но, когда женщина, назвавшаяся Дианой, извинилась и сказала правду о поводе, по которому приехала, – Майя разбила ее семью, с ней поделились своим горем. Пошли в ход и старые фотографии Альбертаса с Майей. Мать Альбертаса разволновалась, почувствовала себя плохо и вынуждена была уйти, чтобы прилечь. Дальнейший разговор Диана вела с Миколасом. Через два дня она уехала в Москву. А еще через пару недель туда же уехал Миколас. Благо работал по свободному графику – членом преступной группировки.

– Что-то подобное я себе и представляла, – милостиво кивнула я Листратову. – Эта пара быстро пришла к соглашению: старший брат Альбертаса выводит на чистую воду самозванку и Владимира – Миколас, несмотря на несогласие с его выводами Дианы, был твердо убежден, что Суворов знал правду и позарился на наследство Майи. Задачей Миколаса было не только восстановить справедливость, но и вынести виновным собственный приговор, приведя его в исполнение. Трудно сказать, посвятил ли он Диану в то, что приговор этот должен быть смертным. Я не верю, что она желала лишить свою дочь любимого отца, к тому же обеспечивающего Вике достойное будущее. Ей было достаточно изжить из дома наглую девку, считавшуюся его женой, да еще претендующую на роль матери Вики, и, воспользовавшись сумятицей, забрать дочь к себе. Ответственности за прошлое она уже не боялась. Ее вину, если, конечно, она виновата, подтвердить некому. А Вика поверит в ее собственную версию случившегося: мама никого не пыталась отравить – бабушка сама перепутала лекарства, а дедушку Диана пыталась просто успокоить на время с помощью снотворного. Кредиторы наверняка угрожали ей по-крупному. Возможно, и жизнью дочери. Владимир потом со всеми рассчитался, правда? – обратилась я к Суворову, и он согласно кивнул. Лицо было странно застывшим. – С лестницы дедушка тоже упал сам, что при виде «покойницы» вполне допустимо… Диана весьма оригинальным способом знакомится с коллегой Владимира – Михаилом. Аккуратненько бросается под его машину – так же, как недавно бросилась под нашу. Помнишь Дима?

Дима, нахмурив брови, серьезно посмотрел на меня и кивнул. Надо сказать, очень нехотя.

Вполне понятно. Достаточно вспомнить наш испуг и то, как Димка сломя голову носился с гражданкой Мошкиной у себя в больнице. Трудно сказать, о ком или о чем он сейчас сожалел больше – о себе, одураченном, или о потерянном времени…

– Короче, мы с мужем можем представить себе состояние Михаила, – продолжила я. – Это случилось в тот день, когда он возвращался обратно из аэропорта, куда отвозил Владимира, улетавшего в командировку. Мне только не ясно, зачем она заявилась к ним в офис. Наверное, нужно было что-то уточнить. Рыжий парик потом наверняка сменила, поскольку Михаил о рыжей посетительнице, интересовавшейся им, ничего не знал. На выходе из офиса Диана столкнулась с Марком. Думаю, сначала она испугалась, а потом сообразила, что не в его интересах сообщать кому-либо об этой встрече и успокоилась. Михаил, отлепив Мошкину-Суворову от капота своей машины, успел ее разглядеть и потерял дар речи… Нет. Не верно. Этим даром он был изначально обделен. Словом, Дианка очаровала его до такой степени, что в тот день он не вернулся на работу. Они стали встречаться, что оставалось тайной для коллектива и даже для Суворова. Возможно, это была просьба «застенчивой» Дианы.

– Извини, но ты не права, – поправил меня Суворов, вылезая из кресла и тени, отбрасываемой на него Марком. – Мишка был моим другом. И я знал, что в его жизни появилась женщина. По натуре он действительно не коммуникабельный, и шутить на эту тему я никогда бы не стал. Меня просто удивляло, что он никогда не приезжал с ней к нам. Решил, что Мишка не принял окончательного решения о серьезности своих намерений по отношению к этой женщине.

– Хорошо. Ответь уж заодно – ты принял Миколаса Варнаса в штат охраны по рекомендации Михаила?

– Да. Даже не стал его проверять.

– Ну что ж, Диана прямо шла намеченным путем. К тому времени вы поссорились с Марком… Ну, не будем ворошить этот момент. Виктория улетела в Англию, через некоторое время вы с Майкой собирались ее навестить, но помешали дела… Диана Павловна была очень расстроена – Миколас медлил, ее личный план в отношении дочери сорвался. Она уже собиралась лететь вслед за дочерью, не исключено, что на деньги Михаила, но следовало проверить, действительно ли Вика в частной школе? Вдруг Владимир пристроил ее еще куда-нибудь? Пытаясь выяснить это обстоятельство, она напрямую звонит директрисе частной школы…

– Так вот для чего Михаилу потребовался ее телефон! – заорал Суворов и забегал по комнате, спотыкаясь о ноги тех, кто их вытянул, слишком вольготно рассевшись. – Как она научила его врать, а?! Номер-то просил якобы для хороших знакомых, желающих выяснить условия обучения!

Димка перехватил Суворова на развороте и направил назад в кресло.

– С чего это ты решил, что Михаил врал? – возмутилась я. – Скорее всего, Диана именно так и мотивировала свою просьбу выяснить этот английский номер – знакомые попросили. Я приблизительно знаю, что насторожило директрису, и после звонка Дианы она забила тревогу и позвонила Владимиру…

– Звонок Дианы последовал через пару минут после звонка Майи. Обе, естественно, представились мамами Вики… – буркнул с кресла Суворов.

– Ну, Петр Василич так и объяснил, – порадовалась я. – Диана стала готовиться к отъезду, но опять ее планы потерпели крах… Миколас появляется в доме Владимира Сергеича и намеренно демонстрирует себя лже-Майе. Та к своему ужасу узнает в нем старшего брата жениха погибшей при аварии настоящей Майи. Иначе чем объяснить ее дикую нервозность все последние дни? Он наверняка ее просто терроризировал своим вызывающим поведением и угрозами. Так вот, ее состояние в последние дни перед гибелью, а также подробный рассказ Вики и Марка о поведении самозванки, ее памяти, подтолкнуло меня к выводу, что эта молодая женщина была хорошо знакома с семьей Новицких, не раз бывала у них в доме и отправилась с ними в Москву непосредственно из Каунаса… Слава, вытащи из моей сумочки фотографию… К сожалению, не знаю ее имени. Отдай фотографию Виктору Василичу. Только ты, Виктор, ее не потеряй. Она единственная. Я обещала Вике вернуть. – Передавая фотографию, взглянула на ту, которая считалась Майей. Милое, не лишенное приятности лицо. Длинные светлые волосы и мягкая улыбка. Как странно… Две женщины, две жены Суворова жили одинаково чужой жизнью… – Лже-Майя заметалась, как мышка, пытающаяся удрать от когтей жестокого котяры. Наверняка Миколас ее здорово припугнул. Возможно, и тем, что ей не стоит его бояться. Суворов, когда узнает правду, сам с ней разделается, но так, чтобы не пропали незаконно присвоенные наследственные денежки. И она, понимая, что с ее счастливой, но чужой биографией покончено, идет на крайность – решает улететь в Лондон, снять «свои» деньги и бесследно затеряться на просторах какой-нибудь родины. А довольный Миколас в порыве злого удовлетворения сообщает Диане, что самозванка утром до аэропорта не доедет. Уж очень ненадежная у нее машина. Диана пугается. Ее совершенно не устраивает такой расклад. Эта женщина все-таки была добра к ее дочери. Я просто уверена, что она вечером позвонила сопернице и предупредила, чтобы та, если хочет остаться в живых, летела к намеченной цели или еще куда подальше, но ни в коем случае не отправлялась в аэропорт на своей машине и, может быть, посоветовала вообще вывести ее из строя. Мало ли кому взбредет в голову ей воспользоваться. Достаточно, например, подсыпать сахарного песочку в бензобак… Это я «от фонаря» утверждаю, – уверила я присутствующих. – Но машина-то жены утром у Владимира действительно не завелась! И Петр Василич впоследствии обнаружил в бензобаке сахарный песок… Милая самозванка решила, что охранник открыл Суворову правду, и тот, во избежание большого скандала, решил тихо похоронить эту правду вместе с ней самой в автомобильной катастрофе. Именно потому лже-Майя укатила в свой последний путь на машине мужа… На что Миколас, успевший раскусить Диану, и рассчитывал. Очевидно, Диана все-таки поделилась с ним своей феноменальной способностью сеять смерть среди близких людей и выдвинула требование исключить смертельный исход для кого бы то ни было. – Листратов хмыкнул, и я повысила голос: – Никому не навязываю свое мнение!.. После отъезда Майи в аэропорт убийца хладнокровно известил Диану, что теперь очередь за Суворовым… Володя, твой Михаил был в нормальном расположении духа в последнее для него утро? Ничего необычного в его поведении не заметил?

– Нет. Как всегда, молчалив и спокоен.

– Ну тогда остается один вариант: Диана получила по заслугам за попытку внесения коррективов в план Миколаса. Он уверил ее, что бывший муженек, которого она необоснованно жалеет, все равно до середины дня не доживет. У него предусмотрены разъезды, а дорога, она такая… непредсказуемая… И Диана делает еще одно доброе дело – звонит в офис и предупреждает Суворова о намеченном визите налоговой инспекции, обращая его внимание на то, что ему весь день следует быть на месте. В результате вместо Владимира под пулями погибнет Михаил. Косвенно к этому причастна и я со своим зонтом… Миколас доволен. Диана, сама того не ведая, пошла по намеченному им пути. Теперь подозрение за двойное убийство падет на Суворова. Пока он отмоется!.. Далее Диана получает указания от мстителя затаиться и молчать, если сама хочет остаться в живых и заполучить дочь. Он свои обязательства помнит и выполнит. Миколас также обещает оставить Суворова в живых, тот необходим в качестве козла отпущения. У литовца в руках письма самозванки, которые немедленно следует подкинуть в квартиру Михаилу. И Диана на это соглашается. А может быть, он и сам сумел их подкинуть Милашкину. Еще раньше. Благодаря Дианке наверняка бывал у него дома… Не трудно догадаться, что письма убийца получил от очарованной им поварихи Раисы Степановны, которую убедил стащить их у жены Суворова. Якобы для достижения благородной цели. А может быть, особо и не церемонился. Просто сообщил, что полученного за это вознаграждения им с лихвой хватит на приобретение собственного жилья вместе с обстановкой – голубая мечта Раисы Степановны.

Тут Листратов заерзал на месте и попросил подробностей. Пришлось отвлечься на рассказ о визите к дочери, точнее, к зятю покойной. Далее я продолжила свой экскурс:

– Очевидно, Раисе Степановне не все показалось правильным в действиях возлюбленного после гибели жены Суворова, хотя она и пыталась уличить ее в измене, склонив на свою сторону горничную. Во всяком случае она поведала Верочке, что жестоко ошиблась. Но посоветоваться ни с ней, ни со старым другом Константином Петровичем Науменко, которого наверняка стыдилась, не успела – погибла под колесами неустановленной машины. Миколас ловко уничтожал следы… Оставалась в живых Диана, но за нее он пока не беспокоился: она будет молчать. Во-первых, потому, что Диана подпадет под подозрение как его соучастница в убийствах, во-вторых, ей нужна Вика. Если Суворова арестуют, путь Дианы к дочери будет открыт… Наша случайная встреча с Владимиром подлила масла в огонь. Миколас с радостью оповестил Диану, что Суворов едва ли будет долго убиваться по второй жене, поскольку на горизонте засияла новая кандидатура на эту должность. Похоже, у Вики будет новая мамочка. Кроме того, Владимир Сергеич ведет усиленные переговоры с администрацией частной школы, где находится Вика. Появляться там не безопасно. Следует выждать. Диана, у которой окончательно сдали нервы, решает не терять время даром и увидеть новую врагиню, так сказать, «в лицо». Испытанным способом: из-под капота машины. Благо адрес известен – Миколас доставлял меня и Наталью домой после аудиенции у Владимира. Весьма оперативный киллер. Интересно, как он оправдал свое отсутствие на рабочем месте во время убийства Милашкина? – Я посмотрела на Суворова.

– Провожал родственника на вокзал, – тихо ответил он. – Вернувшись, отвез меня домой. Мне уже позвонили ребята… О Михаиле. На работе оставаться не мог.

– Ну конечно, – легко согласилась я. – Следовало по-тихому разобраться с двумя пособницами убийцы. Не стоило делать такие вещи на глазах у сотрудников… – Пожалуй, зря я это сказала. Да еще в таком тоне. На Суворова нельзя было смотреть без жалости. Он как-то сразу сгорбился и закаменел. – Я не имела в виду ничего плохого.

– Она не имела в виду ничего плохого, – громко продублировала Наташка, а я от души улыбнулась сначала Суворову, потом Димке и продолжила:

– Очевидно, Дианка меня узнала сразу. Я ее – нет. Лицо видела мельком. Честно скажу, постанывая, она хваталась за ноги, и я невольно загляделась на ее чудесные туфельки, которые мне насильно сунул Дима. Подержать. Точно такие же я видела потом – под столом в кафе. Там у нас с Натальей Николаевной была намечена встреча с бывшим летчиком и бывшим бомжем Петром Василичем.

Раздавшийся смех подруга пресекла в корне:

– Встреча была назначена в кафе, а под стол Ирка случайно загремела.

– Ну да, – согласилась я. – Пока поднялась, туфли слиняли. Думаю, что это были туфли Дианы. Вероятно, Владимир Сергеич не соблюдал полную конспирацию, и часть его разговоров и поручений к летчику, которому он доверял, поскольку тот свалился ему на голову вместе со мной, стали достоянием ушей Миколаса. Сам Суворов удрал – искать убийц самостоятельно. Очевидно, для начала в летнюю резиденцию Петра Василича – в овраг, а позднее в одну из палат больницы Марка под чужим именем. Верно, ребята?

– Ве-е-ерно, – протянули оба, улыбаясь.

– Летчик оказался «под колпаком» у Дианы. Миколас благополучно затаился, и она осталась в одиночестве и при своих интересах. От него Дианка знала, что Суворов принял решение спешно вернуть дочь. Со дня на день следовало ждать ее возвращения. И с этой целью не спускать с летчика глаз, ибо он сразу же может увести ее к себе в Касимов. Она и не спускала. Забрезжила возможность перехватить дочь прямо в аэропорту. И помешать этому Суворов, будучи в бегах, не мог. Но на всякий случай она нанимает человека, тот снимает комнату у соседей Петра Василича и, не вылезая с мольбертом из крапивы, обеспечивает постоянное наблюдение за его домом. Интересно, чем это кончилось?…

– Крапиву вытоптал и умотал, – предположил сын.

– Его задержали, – буркнул Листратов. – Сегодня. Сегодня и отпустили – сослался на то, что выполнял просьбу незнакомой женщины, предложившей ему по телефону подработать за весьма приличную сумму. Какую – сначала не назвал.

– Не хотел платить налоги, – опять вмешался Славка.

– За весьма приличную! – Листратов почему-то разозлился. – Задержанный должен был отследить момент появления у соседей молодой девушки. Он заметил, что во вторник днем к соседям приехал какой-то мужчина, а ночью соседи спрятали кого-то в пристройке к дому… Ему и в голову не могло прийти, что это был норовистый козел.

– Ну вот, собственно говоря, и все, – скромно заявила я. – Мы с Натальей и детьми доставили Викторию в безопасное место, остальное вы знаете.

– Интересный рассказ, – серьезно заявил Листратов. – Кое-что требует пристального внимания и определенных поправок, но о них пока говорить рано. Да и поздновато уже. Главное, что меня радует во всей этой истории – вам лично фактически ничего не угрожало…

Диану все мы хоронили на четвертые сутки. Как гражданку Мошкину Екатерину Михайловну. Ибо исповедь Суворова в части событий, случившихся десять лет назад, не пошла дальше ушей Листратова – что совершенно недопустимо для работника прокуратуры и оправданно для хорошего человека. На следующий день после наших вечерних посиделок он спешно ушел в незапланированный отпуск по семейным обстоятельствам.

Тело Дианы действительно обнаружили в опечатанной квартире покойного Михаила Милашкина. Через несколько часов после ее смерти. Причина – отравление бытовым газом. Забили тревогу соседи, почувствовавшие его запах на лестничной клетке. Екатерина Михайловна Мошкина, приняв изрядную дозу снотворного, уснула перед работающим телевизором, забыв снять с огня закипевший кофейник… Вот только Миколас не подумал о том, что человек, принявший снотворное, едва ли будет следом вкушать бодрящий напиток. Тем более что в квартире Михаила был только растворимый кофе…

Следствие установило личность молодой женщины, выдававшей себя за Майю Новицкую. Ею оказалась хорошая знакомая Майи – Марите Даукантайте. Девушка скромная, но совершенно безвольная. У Марите, жившей вместе с не ладившими между собой родителями в пригороде Каунаса, была мечта – стать профессиональной художницей. Отец категорически возражал: перед глазами пример жены – натуры артистичной, творческой, но почти спившейся и не желавшей работать на ферме, как лошадь. Русской по происхождению. Майя, жалевшая девушку всей душой, утащила Марите с собой в Москву в надежде показать ее работы столичным светилам и, по возможности, устроить ей обучение в столице. Официально Марите на несколько дней поехала к тетке в Клайпеду…

Почему-то мне не хочется думать о меркантильности в действиях Марите. Возможно, когда вернулось сознание, память еще спала. Что стоило, например, медсестре громко объявить, что Новицкая пришла в себя?… Со временем Марите все вспомнила, но побоялась сказать правду. Маленькая ложь рождает большую. Ей так и пришлось жить «с оглядкой». Думаю, что к гостям Суворова она не выходила только по одной причине – боялась случайной встречи со знакомыми Новицких.

Владимир очень быстро свернул свои дела в России и улетел вместе с Викторией в Англию. На ПМЖ. Намерения вернуться не выказал. Простились мы с ним по телефону. Со взаимными фальшивыми заверениями в том, что даст бог – когда-нибудь обязательно свидимся. Обоих тяготили обстоятельства, сопровождавшие нашу последнюю встречу. Только Вика искренне надеется, что все мы в один прекрасный день соберемся вместе. Как и мои дети. Ну что ж. Иногда мечты сбываются. Хорошо, что девочка так и не узнала правды…

Я выполнила обещание. Мы вместе с Викой побывали и в церкви, и на могилах ее бабушки, дедушки, «Майи» и «мамы». Особо задержались на могиле Мошкиной Екатерины Михайловны. На недоуменный вопрос Вики, почему мы здесь остановились, я постаралась ответить как можно безразличнее: «Так… Краткий экскурс…»

Вместе с Суворовыми улетела и мать Марка – Лидия Федоровна. Сам Марк по-прежнему работает в своей больнице и частенько навещает нас и Петра Васильевича. Перед отъездом Суворов оформил договор дарения своего дома в поселке на летчика. Марк от коттеджа категорически отказался.

Летчик Минаев прожил в нем с семьей ровно полгода. Больше терпения не хватило, и дом на выгодных условиях был продан. Сейчас семья Минаевых живет в трехкомнатной квартире в Мытищах. Там же и работают. Но, как нам известно, жена Петра скучает по Касимову…

Наталья силовым методом устроила бурное примирение отца и сына Науменко, а затем и воссоединение семей. Несколько раз мы ездили в гости к бывшему садовнику, каждый раз пополняя объем знаний по садово-огородной тематике и количество редких растений на собственных дачах.

Поиски Миколаса продолжались долго. Выяснилось, что «братки» – это не только наше национальное приобретение. «Братки» – они и в Литве «братки». Пусть и сменившие бандитский прикид на одежду преуспевающих бизнесменов. Опередив официальные розыскные мероприятия, Миколаса нашла пуля меткого снайпера из противоборствующей группировки…

На работу я теперь добираюсь исключительно вместе с Димкой. А если возникает необходимость выехать позднее – как, например, в тот злополучный день, с которого все, собственно, и началось в этой истории, – за мной присылают машину. И еще: муж подарил мне новый зонт. Я все время забываю его дома.

Недавно поймала себя на мысли, что отвыкла от спокойной жизни. Каждый день жду каких-нибудь приключений на свою голову. Больше из суеверия. Почему-то кажется, что они сваливаются, неизвестно откуда, именно в тот момент, когда их не ждешь. Вот и нахожусь в постоянном ожидании, но с уверенностью, что все как-нибудь обойдется!

Content

Валентина Андреева
Краткий экскурс не в свое дело
Роман

Глава первая Лошадь Пржевальского на партизанской тропе

Глава вторая О том, как Моцарта отравили сыром «Хохланд»

Глава третья Легенда о недоеной козе

Глава четвертая Похождения стодолларовой купюры

Глава пятая По следам трех покойниц

Глава шестая Надгробья с псевдонимами