Валентина Андреева

Зигзаг неудачи

Часть первая

Дороги, которые мы выбираем

1

Не знаю, кому первому пришла мысль назвать июль макушкой лета. Рассуждая логически, этой макушке обязательно надлежит быть лысой. В первую очередь от изнуряющей жары. И от комплекса сопутствующего ей негатива. Плавящийся до состояния пластилина асфальт, не оказывая сопротивления, безвольно позволяет дырявить себя тонким каблукам. Одуревшие от зноя горожане, выпадая на нужных остановках из городского транспорта, испытывают короткий миг счастья – на улице кажется прохладнее. На пару минут. Потом начинают одолевать желание немедленно нырнуть на теневую сторону улицы и чувство зависти к соплеменникам, имеющим возможность спасаться от жары на дачах. Но и те не чувствуют себя счастливчиками. Даже в тени собственного дома и сада. Нечем дышать. Сбрендившие мухи, несмотря на огромное количество дарованных им природой глаз, ошалело летят куда попало – первым делом, в стаканчик с освежающей ледяной водичкой или компотом из холодильника и именно, в тот самый момент, когда вы этот стаканчик собрались поднести к губам. Откормленные на ягодах дачников осы пугают своей упитанностью и напористостью, отвоевывая все новые и новые подступы к урожайным кустам и плодовым деревьям. Трава на лугах высохла до состояния желтой щетины. А несбывшиеся надежды на то, чтобы хоть как-то выспаться? Даже ночью, несмотря на открытые настежь окна, – духота, и если городское население просто чувствует себя как в парилке, то дачники вынуждены еще держать глухую оборону от озверевшего комарья. Впрочем, легкокрылые стаи истребителей нервных клеток человечества осваивают и городские квартиры, стирают, так сказать, грань между городом и деревней. Нет никакой возможности держать нос по ветру, ибо ветер как таковой отсутствует. В жарком мареве дня раскаленный воздух дрожит от напряжения. Хочется резкого похолодания. Хоть на часок…

В этом году дождались! Практически нынешний июль с первых дней начал выполнять спецзаказ на похолодание да на нем и зациклился, забыв, что пожелание предполагало ограничение во времени. Уже вторую декаду шел дождь. Для разнообразия предлагая варианты: то накрапывал, рождая в измученных непогодой душах граждан надежды на пустеющие резервуары небесных емкостей, то бодро моросил, топя эти надежды в мутных лужах, а то, откровенно издеваясь, лил как из ведра, смывая остатки хорошего настроения после крепкого сна в холодном дачном доме. Хотелось настоящей жары. Пусть даже с мухами, комарами и осами. Ну хоть на пару деньков.

И надо же ухитриться оформить отпуск именно в такую непогоду. А ведь как добивалась-то! Вспомнить страшно. За полтора месяца застолбила за собой право на положенный отдых именно с четырнадцатого июля. Четко согласуясь с графиком мужа. Положим, Наташке деваться некуда, у них в клинике июль – месяц планово-профилактических мероприятий. Проще говоря, ремонтно-отделочных работ, припорошенных дезинфекцией. Хочешь не хочешь, а выметайся в очередной оплачиваемый отпуск по собственному желанию. Сидя дома у телевизора в теплом спортивном костюме, подруга уже три дня, дополнительно выбитых к отпуску, на чем свет стоит, поливала службу Гидрометеоцентра. Он у нас, как известно, всегда виноват. Наташка надеялась, что у работников этой службы наконец-то проснется совесть, они возьмут да и предложат лучший вариант метеосводки.

– Нет, в другое время врут и не краснеют! – возмущалась она. – Помнишь, как в январе неделю обещанного снегопада ждали? Я сдуру каждый день на работу опаздывала, с вечера надеясь на сбой в работе автобусов. Фиг вам! А сейчас не могут сморозить что-нибудь оптимистичное для души. Мне много и не надо. Пообещали бы, например, что в два часа ночи осадки прекратятся, с утра температура воздуха прогреется до двадцати пяти выше нуля, а к вечеру появится угроза взбеситься от жары. Сразу на душе веселее стало бы. Вообще, даже не представляю, как в такую непогоду можно полноценно отдыхать!

Я вздохнула. Про дачу, пожалуй, и заикаться не стоит. Сидеть у окна и с тоской во взоре провожать глазами быстрые ручейки с островками вымытых с корнями «анютиных глазок»? Или на разъезжающихся ногах в высоких резиновых сапогах и под зонтом бороздить реки в проходах между грядками, чтобы очередной раз отметить: год будет неурожайным? Не терял присутствия духа только Натальин муж. Его в очередной раз пригласили на рыбалку. На сей раз на Валдай. Борис пребывал в полной уверенности, что четыре-пять суток его отсутствия дома погоды не сделают. Излишняя самонадеянность. Задержись он и на большее число дней, погода все равно бы не улучшилась. Прогнозы, выдаваемые с телеэкранов фальшиво улыбающимися худенькими дикторшами, обещали затяжные дожди никак не меньше чем на сорок дней.

– И чему радуются? – злилась Наташка. – О такой погоде на перспективу следует говорить с прискорбием, повязав на голову траурный платочек. А они эти платочки вместо юбок нацепили.

Я почувствовала себя еще хуже, чем утром на работе. Там шеф решил обновить мой кабинет, даже не дождавшись, когда я покину помещение. Бригада ремонтников, не обращая на меня ровным счетом никакого внимания, вела активную разрушительную деятельность. Впрочем, я сама виновата. На вопрос малярши Верочки, заглянувшей ко мне в кабинет с ласковой улыбкой: «Ирина Александровна, не помешаем, если занесем материалы?», – легкомысленно ответила, что одной ногой уже в отпуске и поэтому помешать мне никто и ничто не в состоянии. В середине дня, не выдержав визга электродрели, я передала Максу тоненькую папочку с копией счета, оплата которого была на особом контроле, и сердечно попрощалась. Искренности в его пожеланиях хорошо отдохнуть не уловила. Шеф любит ходить в отпуск сам.

2

– Что будем делать? Может, все-таки поедем на дачу и начнем строить дамбу?

Наташке, ясное дело, не сиделось спокойно на месте.

– А на сороковой день, когда распогодится, снесем ее к чертовой бабушке.

– Нет у нас с тобой такой бабушки, – вздохнула я. – Поехать бы куда-нибудь… в теплые страны.

– На дальнее зарубежье не рассчитывай. Еще вчера по всем турфирмам прошлась. Единственная имеющаяся в наличии горящая путевка – в Кению на сафари. Это даже Боре не подходит, не уверена, что львы на червяка ловятся. Все нормальные люди заранее подсуетились с приобретением путевок. Какой дурак променяет солнечную заграницу на насквозь промокшую Москву?

– Но ведь один-то нашелся в твоем турбюро, отказался от сафари. А дурной пример, сама знаешь, заразителен. Сегодня только пятница. Может, завтра еще кто-нибудь сбрендит и от чего-нибудь откажется.

– Он отказался по уважительной причине. Его самого пристрелили. На нашем, российском, сафари. Так что не каркай, ну насчет дурных примеров. Как назло, графиню Милку Дашковскую-Винтер-Келлер понесло в Скандинавию. Правда, она нас ожидает в гости в начале августа.

– А что, если разгуляемся на родных просторах? Отправимся к синему морю.

– В Крым, что ли? Так он давно уже не родной простор. Скорее нелюбимый отчим. На Кавказе с родством еще хуже: ни сват, ни брат, сами с собой не разберутся.

– А Краснодарский край? Что-нибудь в районе Сочи, Туапсе? Только Димка туда не поедет. Терпеть не может юг. Ему и в непогоду на даче хорошо. Дождик не мешает. Все равно по три раза в день из бассейна мокрый вылезает. И потом кошки… Допустим, бабуля их пригреет. А твою боксериху куда девать? Не забывай, впереди еще поездка в Австрию.

– Скажи, просто сама ехать не хочешь. Зачем тогда предлагала? И ведь никто не заставляет торчать на море до посинения. Смотаемся на недельку. Хотя на фиг надо из-за недельки такие деньги на дорогу прокатывать! Да еще и путевка… Как вспомню «Лазурный рай», сразу жалею, что часть занимаемой им суши не отошла к братскому грузинскому народу.

Лет десять назад мы приобрели путевки скоропостижно и бездумно. А ведь именно Наталье следовало задуматься над обоснованностью дифирамбов, которые пела этому заведению ее коллега по работе. С Полинкой Наташку роднит многолетняя и застарелая конкуренция в плане количества и качества доставленных друг другу мелких неприятностей. Разница лишь в одном: у Натальи это вызвано обостренным чувством справедливости, а у Полинки – врожденной завистью и приобретенной способностью к интригам. Полинка из пансионата вернулась загорелая и настолько отдохнувшая, что вышла на работу на три дня раньше положенного срока. Наташка тогда объяснила это внезапно опустевшей ампулой с ядом, находящейся у коллеги не иначе как под языком. Мы тогда раздумывали, куда податься на отдых. Детки мечтали о море. Дача еще только строилась.

Хорошо помню растерянность сотрудницы турбюро, когда мы попросили изыскать возможность дать нам семь путевок в этот самый пансионат. Она даже переспросила, действительно ли мы хотим попасть именно туда. Это зародило в моей душе некоторые сомнения, но Наташка решительно заявила: «Мы прекрасно знаем, куда хотим поехать!» Только потом мы поняли, что изыскивать возможность девушке и не надо было. Лишь сбежавший из сумасшедшего дома мог считать оправданным приобретение путевок в «Лазурный рай» на целых двадцать четыре дня.

Райское наслаждение началось сразу же, как только вылезли из автобуса. До пансионата было километра полтора в горку. Зато море плескалось почти рядом с остановкой. Димка смерил меня уничтожающим взглядом, подруга тут же встала на защиту: в пансионате прекрасный бассейн с морской водой. Попутного транспорта по направлению к пансионату не было. Димка сразу окрестил нашу дорогу тропой безумия. Уже через полкилометра я поняла, что готова вернуться в Москву незамедлительно и даже на простом велосипеде. Но вслух этого не сказала. Просто держалась ближе к Наташке. Неизвестно, что поняли все остальные…

По прибытии выяснилось, что бассейн действительно есть, но в зачаточном состоянии. Строительство его временно заморожено еще четыре года назад. Спортивный зал с тренажерами работникам пансионата даже и не снился. Может, потому, что спать в пансионате по ночам, даже на рабочих местах, было невозможно. С трех сторон, подхваченная эхом, до пяти утра гремела музыка дискотек и бодрые – сна ни в одном глазу – голоса диджеев. В то время была очень популярна песня Игоря Николаева «Малиновое вино». Подозреваю, у многих отдыхающих пансионата бесконечное ее звучание рождало желание как следует напиться и забыться. Собственная дискотека «рая» заканчивала пляски в час ночи, но на общей обстановке это никак не сказывалось, все равно ее заглушали постоянно меняющиеся компании соседей по комнатам. Люди приезжали отдохнуть и оторваться по полной программе на пару деньков. Уезжали слегка помятые и не до конца протрезвевшие. С трудом вспоминая, откуда они, собственно говоря, здесь появились. Номер рождал мрачные чувства. Синяя краска стен молчаливо вещала о трудностях казарменной жизни. Перекошенное от многочисленных попыток его открыть, окно, окончательно окосело. В смысле, перекосилось.

Сразу по заселении мы обнаружили, что в номере не одни. Веселая компания мелких рыжих муравьев и более насыщенного, коричневого, цвета тараканов постоянно грызла во всеуслышание оставленные на столе фрукты. Прятать куда бы то ни было дары природы – бесполезное дело. Аленка на полном серьезе уверяла, что этим низкоползающим такая игра даже нравилась. Тогда как у нас с ней постоянно вызывала сдавленный писк ужаса. Достаешь из шкафчика пакет, открываешь, а оттуда… Сюрпри-и-из!!! Тараканы наловчились прыгать на полметра в высоту, муравьи всем стадом мгновенно взбирались на руки… Далее по программе начиналась «пляска святого Витта». Лучше всего она удавались мне.

Кстати, мы до сих пор не едим гречневую кашу. Наелись в пансионате на всю оставшуюся жизнь. А ежедневная повинность тащиться к морю по жаре, отбиваясь от мух и ос, затыкая носы в строго определенных и стихийных местах помоек! Окунувшись и вяло поплавав в морской воде, изобилующей у берега различным мусором, мы брякались на подстилку и дружно засыпали, забывая вовремя переворачиваться к солнцу другой стороной. Чтобы добавить хоть каплю «романтизьма» к окружающей обстановке, я все время порывалась читать стихи на морскую тему. Но всегда ограничивалась только первым четверостишием: «В тишине ловила я рассветы из морской неласковой воды. На песке прибрежном это лето и мои печатало следы…» Дальше мне просто не давали. Обещали утопить.

На следующий день после прибытия мой замечательный и горячо любимый купальник, сушившийся в душевой на батарее и опрометчиво свалившийся вниз, отправился в мусорный контейнер, волею уборщицы, старательно выкидывающей из номеров все, что плохо висело. По иронии судьбы именно в это утро залежи мусора вывезли. В какой-то степени я этому даже порадовалась – был повод не тащиться на море и отоспаться в номере. Не тут-то было, меня заставили влиться в общую компанию мучеников. На рынке, расположенном неподалеку от автобусной остановки, приобрели страшненький, но что делать, купальник, из-за которого народ на пляже поглядывал на меня с чувством жалости.

Через полторы недели полноценного отдыха у нас уже были обратные билеты домой. До этого мы с радостью приняли угрозу администратора, что деньги за неиспользованные дни нам не вернут, мы в одностороннем порядке нарушаем условия договора. Говорила она об этом привычно спокойно. Не мы первые, не мы последние. Взглянув на мое измученное отдыхом лицо, Наташка спорить с администраторшей не стала, решив, что дешево отделались. Дама это оценила, неожиданно просветлела лицом и позвала какого-то Гурама. Гурам оказался водителем микроавтобуса, принадлежащего пансионату. Добрая душа! Сразу же согласился доставить нас в Туапсе прямо к поезду.

Последний вечер мы в полном составе провели на берегу моря в обстановке полной антисанитарии за шашлыками, приготовленными предприимчивым кустарем-армянином. Он был постоянным ночным тружеником у моря. Мангал устанавливался прямо на пляжном песке. Владелец его долго ходил по берегу в поисках чего-нибудь деревянного и никогда не возвращался с пустыми руками. Мясо он разрубил на куски вместе с костями, воды у него не было. Было вино.

Я не помню, как вернулась в пансионат. Если верить мужу, а ему можно верить, временами даже не на своих ногах. А до того в одиночку плясала и пела на опустевшей веранде дискотеки. Да так заразительно! Минут через десять после творимого мной бесчинства, в течение которых Димка силком пытался вынести меня за пределы веранды, из ближайших кустов ко мне на помощь подоспело подкрепление в лице хорошо, но недостаточно подгулявших отдыхающих. Каждый плясал под свою музыку, выбирая любую мелодию из доносившихся с разных сторон. Домой наши семьи вернулись с рассветом.

Утром мне было плохо, но мысль об отъезде мобилизовывала. Тут выяснилось, что у Гурама сломалась машина. Часа за полтора до отхода нашего поезда стало окончательно ясно – она больше не ездок. И все же мы до сих пор с признательностью вспоминаем Гурама. Откуда только он выкопал и пригнал ПАЗик с надписью на борту «Мороженое» к нашему сообществу измученных ожиданием людей, торчавших на солнцепеке с чемоданами и сумками? Наши номера уже готовились к заселению новых жертв, а покинуть свой пост означало для каждого из нас не что иное, как распроститься с надеждой уехать…

Кузов ПАЗика оказался заполненным мороженым, оставался небольшой закуток площадью около полутора квадратных метров и никто не верил нашему убеждению, что там запросто разместится шесть человек с вещами. Рыдающую непонятно уже от чего Наташку усадили рядом с водителем, в тайне надеясь, что утомленный таким соседством, он домчит нас на вокзал в мгновение ока. И не ошиблись. Уже через пять минут он прибавил скорость и пообещал подвезти нас прямо на перрон. Лишь бы «девушка» успокоилась. Я думаю, всем доводилось слышать «Полет шмеля» из оперы «Сказка о царе Салтане». Так вот мы летели быстрее. И все бы ничего, если бы у Туапсе не застряли в пробке из-за камнепада…

Не буду говорить об обуревавших нас чувствах. До сих пор на этом месте рассказа язык цепенеет, хотя в итоге водитель выполнил свое обещание с честью – вывез нас прямо на перрон за минуту до отхода нашего поезда.

3

Наташкин вопрос насчет денежных затрат на кратковременную поездку к морю был справедлив и как нельзя более актуален. Пожалев свои деньги, мы не вляпались бы в очередную неприятность, оставив заодно в целости и сохранности собственное здоровье и нервы. К тому же мне почему-то совсем расхотелось ехать к морю. Скорее всего, напомнила о своем существовании интуиция. Но что значат ее предостережения, если судьба уже распорядилась нами!

Вечером после небольшой обзорной экскурсии по карте Российской Федерации и большой словесной перепалки, именуемой спором, ничего похожего на истину не родилось. Расплодились сплошные обиды. В том числе и со стороны наших кошек. Плюшке и Шустрику дважды прошлись по хвостам. Один разок я, второй – Наталья. Взаимные упреки прекратились только после возвращения с работы Дмитрия Николаевича.

Начну с того, что Димка слишком долго копался в прихожей. Нельзя же полчаса раздеваться и испытывать терпение вешалки, расправляя складки на кожаном пиджаке, пока тот не свалился на пол. Димка разозлился и чертыхнулся. Тут наступила моя очередь:

– Чем скорее ты сбросишь камень со своей души и повесишь его мне на шею, тем лучше, – звенящим от напряжения голосом заявила я.

Муж осторожно присел на скамеечку, пытаясь замаскироваться моим плащом. В первый раз в жизни – неосмотрительно. Оторвалась и его вешалка, плащ скользнул вниз, скрыв с глаз его уже валяющийся пиджак.

– Замечательно… – растерянно проронила Наташка и подняла на меня темно-синий жалостливый взор. – Я все поняла. Он рехнулся! От счастья – с понедельника не надо вставать на работу. Ты бы убрала, на всякий случай, все легко бьющееся. Сейчас встанет да как пойдет все радостно крушить! И кажется, на сегодня ему счастья хватит. Про солнечные морские просторы нашей необъятной Родины, ему, пожалуй, говорить не стоит.

– Я не иду с понедельника в отпуск, – донесся из-под моего плаща усталый голос Димки. – Соловьев сломал ногу. За час до моего ухода оступился на лестнице. Теперь меня некому заменить.

Димка усилил громкость, хотя мы и не думали возражать. Какие могут быть возражения, когда соловьевская нога уже сломана. Да Димкин коллега и раньше бы нас не послушал, с целой ногой.

– Через неделю вернется Ольховская, тогда и присоединюсь к вам. Не знаю, Ириша, может быть, и тебе пока вернуться на работу? Все равно погода не отпускная.

В моих ушах явственно возникла сирена работающей в кабинете дрели, я вздрогнула и отчаянно замотала головой:

– Мне уже некуда возвращаться. Как жаль, что Соловьев не сломал ногу вчера.

– Это он специально, назло. Знала бы, сама помогла бы ему это сделать накануне, – поддержала меня подруга. – Ситуация, блин, лучше не куда! Один – на работу: в дождь – милое дело. Второй – на рыбалку, рыба в такую погоду сама готова покончить счеты с жизнью, так и прет на крючок! А мы, как дуры, должны сидеть на даче и ждать, когда нас смоет?

– Наталья, будь добра, помолчи.

Димка сказал это таким странным болезненным тоном, что даже я раздумала лезть со своими комментариями. А подруга, недоуменно опустив уголки губ, покосилась на Димкины ноги. Проследив за ее взглядом, я удивилась – на концах ступней мужа красовались мои шлепанцы. Тридцать шестой размер на лапах сорок третьего! Не слабо?

Мы с Наташкой безмолвно, на языке жестов, обменялись мнениями: подруга недоуменно пожала плечами, покрутила указательным пальцем у виска, а я, закатив глаза к потолку, беспомощно развела руками. Вывод напрашивался сам собой: от соловьевской загипсованной ноги и переноса очередного отпуска на неделю с ума не сходят. И оказались правы.

– Помнишь, я рассказывал тебе про одну больную… Лопухову Серафиму Игнатьевну? – тем же странным тоном продолжил Димка. – Да ты ее недавно видела. Моя бывшая однокурсница Нелька Красковская Лопухову мне по «скорой» подкинула. Как соседку. И вовремя! Женщина вполне могла бы погибнуть.

– Да-а-а…

Сердце мое сжалось от нехорошего предчувствия, руки, наоборот разжались. Зря я поторопилась отнести чашки в мойку. И всего-то два шага оставалось. Наташка охнула и юркнула за совком и веником, а я, бессмысленно изучая дело своих разжавшихся рук, ждала неприятного продолжения.

– Она умерла. Сегодня ночью…

Мой сверхаккуратный, на уровне ненормального педантизма, муж даже не обратил внимания на мою оплошность! У него всего-навсего слетел с ноги мой шлепанец, да и то самопроизвольно.

– Первая ступень отошла! – тихонько буркнула оглянувшаяся на шлепок Наташка. – Эта Лопухова не иначе как перед смертью успела вас с Димкой удочерить. Иначе с чего бы тебе колотить посуду?

– Ну так за нее же просила Красковская. Все подробности потом, – шепнула я, хватая салатницу. Надо было срочно занять чем-нибудь руки. Опять. – Дима, иди я тебя покормлю. Потом отдохнешь и…

– Она завещала мне свой дом вместе с участком земли и находящимся там имуществом.

Я не сразу поняла, почему осколки салатницы и ее содержимое тоже валяются на плитках пола. Взгрустнулось о дрели. Пожалуй, днем в кабинете было спокойнее. И чего я сорвалась раньше времени?

– Дурацкая посудина! Памятник марксизму-ленинизму. Никогда мне не нравилась, – проворчала Наташка, привычно вооружаясь веником и совком. – Впрочем, на все это можно посмотреть и с другой стороны: посуда бьется к счастью. Будем считать, что оно наконец-то привалило. Ир, что с тобой, а? Дим! Ты не знаешь, что с твоей женой? Хотя, где уж тебе… А с тобой-то что? Блин!!! И что ж это такое со мной?

Пытаясь привлечь внимание Дмитрия Николаевича к странному поведению жены, Наталья не очень удачно взмахнула веником. Как потом выяснилось, я сосредоточенно заполняла водой поставленную на пол кастрюлю. Якобы для компота. Оно бы и ничего, только воду из крана наливала столовой ложкой да одна кастрюля недавно приготовленного компота с приоткрытой крышкой уже остывала на столе. Собственно говоря, мне было все равно, что делать, лишь бы руки были заняты. Голова жила своей самостоятельной жизнью, и в ней гуляли не самые оптимистичные предположения.

Одного взгляда на Димку Наталье оказалось достаточно, чтобы понять: а ему вообще наплевать на компот и процесс его приготовления. Откинувшись головой к Аленкиному легкому пальто, он мирно дремал, с намеком на то, что творческий процесс на кухне не что иное, как суета сует. Во всяком случае, глаза его были закрыты. Не все равно было только останкам салатницы. Ну не лежалось им в совке. Не нравилось находиться в руках той, которая посодействовала падению. Веник пошел им навстречу, и на последнем этапе Наташкиного жеста содержимое совка вместо мусорного пакета угодило в ту самую кастрюлю, что я старательно заполняла.

От этого увлекательного занятия, прелесть которого я как-то не осознала, Наташка отвлекла меня уже после того, как уговорила Димку немного отдохнуть на диване. Ох, и удивилась я содеянному! Читала в свое время замечательный рецепт приготовления каши из топора, но чтобы самой варить компот из осколков салатницы…

– Жадность тебя одолела! – слегка покривила душой Наташка. – Еще и мусором с пола решила воспользоваться. Чтобы добро не пропадало.

– Не надо было его в кастрюлю сыпать, – обрела я возможность соображать. – Для этих целей есть мусорный пакет в ведре.

– Так ты же мойку обороняла! Попробуй, сдвинь тебя в сторону, если в руках холодное оружие.

Я испуганно взглянула на Наташку, а следом и на свои руки с ложкой.

– Да-да. Хорошо еще, что не половник…

Минут через пятнадцать, убедившись в том, что мой муж крепко спит в большой комнате в окружении кошек, я на цыпочках вернулась на кухню. Все еще немного пришлепнутая Наташка мучилась сомнениями – послышалась ей или приснилась Димкина фраза о свалившемся на нас наследстве. Судя по странному состоянию Дмитрия Николаевича, оно приснилось именно ему. В уютном уголке под резной металлической вешалкой.

– Разберемся, – уверенно сказала я. – Тут такая история получается…

История действительно была странная и отдавала мистикой. После успешного ликбеза с помощью технически усовершенствованного процесса вещания с того света покойной матери графини Дашковской-Винтер-Келлер я окончательно перестала верить в мистику. Но в данном случае… Хотя в данном случае мистикой, пожалуй, тоже не пахло. Ну если чуть-чуть. Скорее всего, неприятный запах шел от простого совпадения.

Дня три назад мне пришлось заехать к мужу в отделение. Тем утром сборы на работу, как всегда, были недолги. В результате я всего-навсего вылетела в коридор в тапках. Заметила это только в лифте, и то благодаря тому что Димка в моих глазах неожиданно вырос. Понеслась переобуваться и забыла дома ключи. Бегать туда-сюда надоело. Все равно домой поедем вместе. Но в середине дня мне пришлось ехать на основную фирму. Возвращаться в свой кабинет за полчаса до окончания рабочего дня не имело смысла, и я прикатила к Димке. С намерением терпеливо подождать его в кабинете. Вообще-то в хирургию просто так не пускают. И я каждый раз испытываю чувство гордости оттого, что на меня этот запрет не распространяется. Хотя от безумных голубых полиэтиленовых тапок, в которых любые стройные и красивые ноги кажутся уродливыми, ничто не спасает.

Дмитрий Николаевич встретил меня в вестибюле и повел к себе в кабинет без нотаций. А я умолчала о забытых ключах. Он решил, что я соскучилась. В кресле под фикусом сидела женщина, которая при появлении моего мужа встала. Димка невольно притормозил, я бессловесным придатком торчала сзади. Дамы было много. Высокая, полная, но вся какая-то ладная, сбитая – без видимых жировых отложений, так часто уродующих женщин. И лицо… Лицо у нее было красивое, холеное, хотя формой и напоминало луну в период полнолуния. Густые темные волосы, закручены и уложены в узел на затылке. Я успела предположить, что они, наверное, крашеные. В шестьдесят плюс-минус еще пара лет положено седеть. Впрочем, даме могло быть и меньше. Хирургическая палата – не место для расцвета красоты и обаяния.

Мне стало не по себе, чувствовала, что мешаю. Пришлось отступить подальше и принять вид бедной родственницы, не важно чьей. Но неприятное чувство не исчезало. Дама увлеченно разговаривала с Дмитрием Николаевичем, на меня не смотрела, но мне казалось, что ее глаза обшаривают каждый уголок моей души в поисках… Не знаю, что они там искали. Не зря говорят, что чужая душа – потемки. Возможно, дама просто заблудилась.

А теперь о ее глазах… Мне невольно пришлось на них взглянуть – муж поманил рукой, и я нехотя подошла.

– Вот, Иришка, познакомься. Это и есть Лопухова Серафима Игнатьевна. Очень интересный человек. Перенесла достаточно сложную операцию и теперь – молодцом! Совершенно здорова. Через недельку на выписку.

Серафима Игнатьевна милостиво кивнула мне головой и уставилась на меня приветливым взглядом. Вернее, ему следовало быть таковым, поскольку губы дамы были растянуты в улыбке, демонстрирующей прекрасные (неужели свои?!) зубы. Но вот глаза… Скорее всего, это результат того, что Серафима Игнатьевна стояла спиной к окну. Глаза казались черными, без зрачков и поэтому бездонными. По спине невольно пробежали мурашки. Мне стало не то чтобы совсем страшно, но достаточно жутковато даже за широкой спиной мужа.

– Ира, подожди меня здесь вместе с Серафимой Игнатьевной, я быстро – возьму результат ультразвука. А ты пока объясни моей милой пациентке, что я терпеть не могу самое синее в мире Черное море. Серафима Игнатьевна настойчиво приглашает нас в свой домик на отдых.

Я проводила глазами быстро удаляющуюся фигуру мужа в зеленом хирургическом прикиде. Под мотив песенки про кузнечика. Ну, который «совсем как огуречик – зелененький он был». Пела, естественно, только душой. Затем обреченно обернулась к Серафиме, стараясь смотреть исключительно на кончик ее уха. В голове предательски вертелись мысли о шестикрылом Серафиме. Из Пушкинского «Пророка», которому он явился на перепутье. Впрочем, Серафим не был женщиной и обладал, судя по откровению пророка Исайи в главе шестой его книги, шестью крыльями. Одной парой прикрывал лицо, второй – ноги, а с помощью третьей пары летал.

– Дмитрий Николаевич ошибается, – печально произнесла дама.

Я невольно взглянула ей в глаза. И удивилась: глаза у Серафимы Игнатьевны были самые обыкновенные – карие. Со зрачками и легкой паутинкой морщинок в уголках. Вероятно, мое удивление очень явственно проступило на лице, и женщина засмеялась. Я встрепенулась и постаралась улыбнуться:

– Дмитрий Николаевич не может ошибаться. Он действительно ни за какие коврижки не поедет отдыхать на море. Его крепкая нервная система моментально дает сбой от перспективы тупых хождений к морю и обратно, долгого процесса ничегонеделания на пляже и огромного скопления народа на ограниченном пространстве. Усугубляет ситуацию и плавание в антисанитарных условиях. Муж хорошо знает о несовершенстве канализационной системы в городах и весях прибрежных районов. Что же касается меня, то я полностью с ним солидарна. Меня на море и палкой не загонишь. Предпочитаю для отдыха исключительно среднюю полосу.

– Я могла бы с вами поспорить, вы оба определенно не правы. Могла бы… Но не буду, поскольку уверена в своей правоте. А что, если в ближайшее время вы все-таки отправитесь на столь ненавистный вам юг?

– Ну, если только нас насильно этапируют… – попыталась я отшутиться. Похоже, дама не совсем пришла в себя после наркоза и спустя две недели все еще остатками в голову шибает.

Серафима Игнатьевна лучилась обаянием. В выражении ее лица я не нашла ничего похожего на насмешку, скорее это была легкая дымка грусти. Тем не менее женщина вызывала непонятную мне самой реакцию отторжения. Казалось, что она играет собственноручно написанную для себя роль и одновременно наблюдает за игрой и зрителями со стороны. Хотелось побыстрее с ней распрощаться. Или, на крайний случай, отгородиться ширмой. Именно такой, какую уронили рядом с нами два медбрата на третьего, выполнявшего роль штурмана. Я была им благодарна, позволили отвлечься на постороннюю тему – о земном притяжении.

Ширму благополучно унесли. Я повернулась к собеседнице с твердым намерением продолжить обсуждение земного магнетизма, но рядом никого не обнаружила. «Улетела… – ахнула я про себя, оборвав на полуслове очередную умную фразу. – Молниеносно и бесшумно. Не иначе как на всех шести крыльях».

– Вы с Дмитрием Николаевичем зря ополчились на море. Под Туапсе есть прекрасные места. В одном из таких стоит мой дом.

Голос Серафимы, покровительственно и насмешливо, звучал за спиной.

«Опять прилетела, – с внутренним неудовольствием отметила я, решив дать окончательный отпор всем поползновениям пациентки мужа затащить нас в гости. – Туапсе – это уж слишком!»

– «В тишине ловила я рассветы из морской неласковой воды. На песке прибрежном это лето и мои печатало следы», – прозвучало так знакомо и проникновенно, что я сначала испугалась. Предположила, что десять лет назад Серафима Игнатьевна отдыхала вместе с нами в пансионате «Лазурный рай». Там я ее и достала этим привязавшимся четверостишием. В качестве случайного слушателя. Потом решила, что это Дмитрий Николаевич расстарался – поведал свою историю нелюбви к отдыху на море, и мне грешно обижать человека, влюбленного в свои родные места. Следовало переменить тон. И тему. Ляпнула первое, что пришло в голову:

– А на Таити… Вы бывали на Таити?

(Ох уж этот попугай Кеша!)

Серафима Игнатьевна улыбнулась и отрицательно покачала головой. Этот жест неожиданно вызвал у меня необоснованное чувство острой жалости, а следом – глухое раздражение.

– Я тоже. Словом, на Таити в Тихом океане вообще не бывает приливов и отливов. А вот в заливе Фанди, отделяющем канадский полуостров от американского штата Мэн, приливы и отливы достигают почти пятнадцати метров. Представляете, Серафима Игнатьевна, задумаешься в предрассветный час на берегу этого залива, а потом…

– Положим, вам не стоит опасаться последствий. Уверена, вы прекрасно держитесь на воде. И не стоит на меня сердиться. Когда Дмитрий Николаевич вернется, передайте ему, пожалуйста, что я ушла в палату. Не сомневаюсь, что результат обследования прекрасный.

Бесшумной летящей походкой, сверкая полами голубого стеганого халата, Серафима удалялась в глубь длинного коридора, оставляя в моей душе неприятный осадок от моей предвзятости и чувство, что эта дама просто читала мои мысли. По мере ее удаления таяло и раздражение. В конце концов осталось только полное недоумение по поводу причины его появления. Сейчас, по прошествии длительного времени, я понимаю, что реакция отторжения была интуитивным предупреждением об опасности. Вплоть до позднего вечера меня терзало непонятное беспокойство.

– Ир, а ты не знаешь, с каким диагнозом эта Серафима поступила в хирургию? – Наташкин вопрос оторвал меня от одних неприятных воспоминаний и вернул в другие.

– Знаю. Димка дважды приводил мне в пример эту женщину в качестве образца мужества и женственности. У нее была прободная язва желудка. Требовалась срочная операция – по жизненным показаниям. Привезла ее на «скорой» та самая бывшая Димкина однокурсница Нелька Красковская. Серафима была ее соседкой по лестничной клетке.

Самое интересное, как рассказывал Димка, женщина отказывалась оперироваться, мотивируя это тем, что не хочет мучиться перед смертью. Согласись, весьма странная мотивировка у человека, обреченного в результате отказа на неминуемую смерть в мучениях.

– Фига себе!

Наташка ненадолго задумалась и выдала свое заключение:

– У вашей Серафимы сплошные камни в голове. Ей морская галька мозги заменяет.

– Вскрытие покажет, – уныло промямлила я. – Ты тут посиди, а я пока назло мужу пришью вешалку к его безвременно павшему пиджаку. Представляешь, проснется – а придраться-то не к чему!

4

Кожаный пиджак Дмитрия Николаевича имел достаточно много карманов, которые он заполнял на совесть. В результате, они капитально затрудняли процесс воспроизводства вешалки. С десяток использованных еще зимой талонов на проезд в метро я выкинула в мусорный пакет, не раздумывая. Вместе с бумажником. Вернее, сначала в ведро полетел бумажник – ошиблась, а после его выуживания туда отправились талоны. Два килограмма ключей в одной связке аккуратно грохнулись на стол. Человеку несведущему могло показаться, что Димка работает ключником в Букингемском дворце. Но я-то уж точно знала, что ему туда не по пути. Назначение некоторых «открывалок» муж и сам подзабыл. Именно в силу этого обстоятельства их не выкидывает – а вдруг вспомнит!

Генеральная чистка была приостановлена с обнаружением во внутреннем кармане конверта с письмом. Лишенный заслуженного внимания пиджак шлепнулся на пол, да там и остался. Его молчаливого протеста ни я, ни Наташка не слышали. Конверт был вскрыт, от него исходил слабый аромат неизвестных духов. Немного сладковатый. Мне такие не нравятся. Почему-то решила, что так должны пахнуть магнолии. Аккуратным, я бы даже сказала изящным почерком на конверте было написано четыре слова: «Ефимову Дмитрию Николаевичу – лично». Беспомощный взгляд, брошенный на Наташку, уловил полное недоумение на ее лице. О нем же говорили вытаращенные глаза и уехавшая в направлении Димкиного пиджака нижняя челюсть. Только рот при этом был закрыт наглухо. Я сразу поняла, что у подруги просто нет слов – такой почерк может принадлежать только женщине…

Первая мысль после осознания этого обстоятельства была мстительной. Легко поддав пиджак ногой и поразившись прямым попаданием его в мойку, я решила, что злополучную вешалку Димке должна пришить та самая мымра, которая адресовала ему свое послание. Прочитать его – ниже моего достоинства. Ведь оно носит личностный характер. Но сразу же после моего «закидона» Наташка обрела способность говорить и предложила разоблачить негодяйку. Мой довод насчет моего же достоинства подруга легко сразила контрдоводом: «Муж и жена – одна сатана! Можешь совершенно справедливо считать, что письмо адресовано и тебе. Лично».

Послание было небольшим – всего на половину тетрадной страницы в клеточку. В конверте лежали еще какие-то листы, но от них за версту несло официозом. Я сразу же задержалась на первой строчке письма: «Дорогой Димочка!» Прочитав ее раз пять вслух, мгновенно сложила письмо пополам, сунула в конверт и припечатала ладонью к столу. Испугалась, что дальше будет хуже. Для меня. С таким-то началом! Пусть уж лучше лежит себе, как лежало. Вроде я ничего о нем не знаю… Хотя уже знаю… Ну и что? Димка соврет что-нибудь, и ладно.

– Ты что?! – прошипела Наташка. – Мозги свело?! Детей хочешь без отца оставить?! Так для начала убедись, что они этого заслуживают! Нет, не то… Он этого заслуживает! Да и с какой стати отдавать нашего «дорогого» какой-то лахудре?! Ты его откормила, он вырос на твоих глазах, съела за него одна пуд соли, а теперь готовый результат непосильного труда отдать в чужие тебе руки? Как бы не та-а-ак!

С этими словами подруга с силой выдернула из-под моей слегка ослабевшей ладони злополучный конверт, вытащила письмо и принялась читать вслух. Естественно, с первой строчки. И тоже на ней зациклилась. В течение трех минут я многое уяснила о «некоторых стервах» и выросла в собственных глазах до невероятной высоты. С нее и загремела вниз да так, что в полете дух перехватило – на второй строчке, которую Наташка по неведению прочла в издевательской манере: «Если вы читаете это письмо, значит, меня уже нет в живых».

– Мама дорогая-а-а… – На этом запал подруги кончился, и она весьма нерешительно добавила: – Все мы бабы – дуры… На!

Письмо перекочевало ко мне, конверт уважительно лег на стол.

– Я не могу читать предсмертные записки по поводу неразделенной любви. А прочитать необходимо – следует знать, что представляет из себя твой Дмитрий Николаевич, когда на него смотрят чужими глазами. Со стороны и женскими. Это поможет тебе бороться с его недостатками.

Дальнейшее содержание письма я читала на одном дыхании, бормоча и проглатывая слова. Потом медленно и с выражением перечитывала его вслух Наташка. Но прежде чем с ее губ слетели хорошо знакомые первые строчки, я подняла Димкин кожаный пиджак и положила его себе на колени, старательно вытерев кухонным полотенцем. Со всей очевидностью было ясно – кроме меня пришивать оторванную вешалку некому. Пополнение гарема, в котором я единственная любимая жена отдуваюсь за десятерых, в ближайшем будущем не планируется. Хоть это радовало!

«…Если вы читаете это письмо, значит, меня уже нет в живых. Не переживайте. Вы прекрасный специалист и в своем деле волшебник, но с судьбой не поспоришь. Мне было уготовано умереть. Воспринимаю это достаточно спокойно и жду от Вас такого же отношения.

Вынуждена обратиться с последней просьбой именно к Вам. Не осуждайте. Другого выхода нет. Больше обратиться не к кому: примите в дар небольшой участок земли с постройками на берегу Черного моря. Необходимые платежи для оформления наследства будут осуществлены с моего личного счета. Завещательное распоряжение на Ваше имя оформлено три дня назад. Копия его, как и это письмо, во избежание попадания в чужие руки и неправильной трактовки будут вручены Вам в день моей смерти. Думаю, что им будет одиннадцатое число. Спасибо за помощь, ни в чем себя не вините. Копию завещания прилагаю.

Прощайте, добрый и порядочный человек.

С искренним уважением к Вам,

Серафима Игнатьевна Лопухова».

– Фи-и-ига себе! – протянула Наташка несколько охрипшим голосом. – Ты что-нибудь понимаешь?

Я, как болванчик, закивала головой. В голове вспыхнуло воспоминание о единственной случайной встрече с Серафимой Игнатьевной, вызвавшей у меня неприятную реакцию. Ее предположение о том, что через десять дней мы с Димкой будем готовы поехать к южному морю, в свете прощального письма приобретало жуткий, прямо-таки мистический смысл. Получалось, что Серафима заранее знала не только о своей смерти, но и предвидела наше поведение… Нет, этого не может быть!

– Ирка, перестань кивать головой! Ты меня пугаешь. Давай положим конверт с письмом назад и сделаем вид, что ничего не знаем. В конце концов, письмо адресовано Димке, пусть он и мучается, – сказала подруга.

– Но ведь… ты сама говоришь, что муж и жена – одна сатана. Значит…

– Значит, что это ничего не значит. Ты даже на четверть падшего ангела не тянешь. Тебе еще до его уровня сатанеть и сатанеть! Димки на все остальное тоже маловато будет. Словом, эта народная мудрость к вам обоим никакого отношения не имеет. Бывают исключения из правил. Вы два дурака, объединенные в одном семейном флаконе. И вообще, давай рассуждать здраво. Только для начала отдай пиджак. Пиджак, говорю, а не полотенце… Ир! Вот это называется «полотенце», а это – тряпка для удаления последствий трапезы со стола.

Я очнулась от болтающегося перед носом лоскута старого махрового полотенца и с готовностью протянула Наташке пиджак.

– Сейчас мы это послание вернем в карман и отправим вещь на место.

Подруга пошла в прихожую, бросила пиджак на пол и отряхнула ладони. Потом, ухватив рукой подбородок, подумала, укоризненно покачала головой и, повесив пиджак на плечики, громким шепотом произнесла:

– Слушай, может, он сам пришьет оторванную вешалку? Хирург все-таки. А я, пожалуй, пойду. Надо как следует все обдумать.

Мне обдумывать было уже нечего. Я знала, что придется ехать к морю.

5

Спустя четыре часа, можно сказать, на ночь глядя, Димка носился по комнатам, сопровождая свои побегушки пламенной речью. Следом носилась я, за мной Аленка. Умное кошачье семейство вместе с таким же умным Вячеславом молча встречали и провожали нас глазами в большой комнате. Зачем создавать эффект стадности, когда и так все прекрасно слышно?

– Я не верю ни в ясновидящих, ни в астрологию, ни в судьбу, – орал Димка, размахивая копией завещания Серафимы Игнатьевны. – Ну вы только подумайте! Спасаю женщину от неминуемой смерти, вытаскиваю ее с того света, а она подкладывает мне двух свиней сразу: смерть по собственной прихоти и наследство! А казалась умным и порядочным человеком!

– Папочка! Смерть не выбирает жертв по уму и порядочности, косит всех подряд. Ну почему ты винишь Серафиму Игнатьевну в том, что у нее произошла внезапная остановка сердца? Можно подумать, она действительно сделала это тебе назло. – Аленка докрикивала речь из кухни. Потеряв тапочек, вынуждена была отстать. – Мам! Отдай незаконно присвоенное! Тапок с левой ноги приписан к моей, а не к твоей нижней конечности. Свой заберешь на обратном пути у холодильника. Мой оставь рядом со Славкой.

Димка неожиданно притормозил и с размаху плюхнулся в кресло. Не ожидая такого маневра, я, распугав стайку зрителей разной степени лохматости, невольно шарахнулась обнимать сына, изрядно перепугав его выражением лица. Он дернулся в сторону, освободив мне участок дивана для свободной посадки. Носом в спинку, коленями на сидение. На полу остались оба тапка, пусть дочь угадывает свой.

– Дима, давай все обсудим спокойно, без лишней экспансивности, – шмыгая носом, задушевно сказала я спинке дивана и достаточно ловко перевернулась, чтобы принять более удобное положение.

– Что это?! – в смятении воскликнул муж, глядя на меня с легким ужасом.

Я не успела порадовать Димку тем, что по-прежнему являюсь его женой – выяснилось, что носовая стыковка с диваном породила обильное кровотечение.

– Это, папик, твоя излишняя экспансивность толкнула на мокрое дело! – с укором заметила дочь, пробегая мимо в одном тапочке. – Я за чем-нибудь холодным, а ты дай мамуле что-нибудь под нос, сейчас все перемажет.

Димка от растерянности протянул мне копию завещания. Успев ощутить себя в роли несчастной жертвы, я с досадой отмахнулась. На беду, достаточно решительно…

В ванную комнату мы с мужем влетели вместе. Лично я – с мыслью о том, что Наташка была не права, мы все-таки не исключение из правил, а одна сатана. Именно это я и поведала подруге, встретившейся у входной двери с изрядно поднадоевшим вопросом: «Что это?!»

Только потом, в теплой и мирной обстановке вечернего чаепития, Наташка с трудом поверила, что умышленного рукоприкладства ни с той ни с другой стороны не было. До этого момента она контролировала выход из ванной, без конца засучивала сползающие рукава старой шерстяной кофты и, несмотря на уговоры Алены, сыпала в адрес Димки неопределенные угрозы, типа: «Пусть только попробует выйти!»

Оскорбленный до глубины души Димка все-таки вышел. После меня. Я его, естественно, опередила, опасаясь носового кровотечения и у него.

В течение получаса мы с Натальей поочередно бегали к нему в спальню, уговаривая оторваться от боевика и вернуться в семью. Наташка весь язык отболтала извинениями. Димка вылез тогда, когда истек десятиминутный перерыв с момента последнего нашего забега. И с этого момента обсуждение свалившегося на нас неприятного известия пошло в спокойном режиме.

Судя по рассказу мужа, первая его встреча с Серафимой Игнатьевной произошла в приемном покое больницы, куда женщину доставила Красковская на машине «скорой помощи». Нелька же отвечала и на все его вопросы. С помощью паспорта Лопуховой и собственных догадок. Собственно, вопросов было всего несколько – фамилия, имя, отчество, дата и год рождения, адрес, переносимость лекарственных препаратов и что беспокоит. Серафиму сразу же отправили в операционную. Побелевшими от боли губами она просила дать ей спокойно умереть, вызывая раздражение у операционной бригады. И твердила это вплоть до того, как начал действовать общий наркоз. При этом анестезиолог заметно торопился. Эти же слова были первыми, которые она произнесла в реанимации, придя в сознание. Дима сделал один-единственный вывод: у женщины что-то не сложилось в личной жизни и ей необходимо помочь своим участием.

Серафима Игнатьевна выказала только одну просьбу: поместить ее в отдельную палату. Вопрос с оплатой был решен моментально. Не прошло и часа после звонка пациентки какому-то Костику из риэлторской фирмы, как счет за однокоечные апартаменты был оплачен.

Во время ежедневного обхода Дмитрий Николаевич задерживался в палате Серафимы немного дольше, чем у других пациентов. Кроме того, выкраивал пару минут, чтобы зайти к ней в течение дня. Женщина определенно вызывала симпатию. Была на редкость умна, с хорошим чувством юмора. Удивляло, что она упорно избегала разговоров о своей личной жизни и никогда ни на что не жаловалась. Тем более на боли в сердце. Да и кардиолог полагал, что имеющиеся незначительные изменения в работе сердца Серафимы носят возрастной характер. И вдруг эта нелепая смерть накануне выписки…

– А ее кто-нибудь навещал? – поинтересовалась я.

– Наверняка – нет, – вместо Димки ответила Наташка. – Некому было навещать, иначе бы ей точно нашлось, на что жаловаться.

– Ошибаешься, – возразил Димка. – Вот как раз посетителей хватало, но она никого не желала видеть. Не знаю степени родства, но те, что справлялись по телефону о ее здоровье, казались искренне озабоченными.

– Странно… – Наталья задумалась и недоуменно покачала головой. – Очень странно. Неужели у нее не нашлось ни одного родственника, чтобы завещать ему свой дом?

– Я не знаю, – слишком честно ответил Димка и подозрительно отвел глаза в сторону.

«Зато я, кажется, знаю», – мысленно похвалила я себя, а вслух спросила:

– Накануне ты не заметил в ее поведении ничего странного?

Муж задумался.

– Да, пожалуй, нет. Хотя… Сейчас ловлю себя на некоторых странностях Серафимы Игнатьевны. Выписка была назначена на понедельник, но она неожиданно попросила разрешения уйти в субботу. Впрочем, такое частенько бывает. Но вот вещи она собрала и упаковала уже в четверг, раздала по палатам кое-какие мелочи. Обычно это делают накануне или непосредственно перед выпиской. А еще попросила в этот день никого из посетителей к ней не пускать и со мной попрощалась как-то обреченно. Сказала, что с выпиской из истории болезни могу не торопиться, потом за ней заедет. Я зашел в палату перед уходом с работы – внизу к ней пытался прорваться какой-то мужчина и по телефону просил у меня содействия. Она тихонько засмеялась и извинилась за причиненное мне беспокойство. Подождите… Как она сказала? А! Это, мол, все тени прошлого, а вам, Дмитрий Николаевич, следует жить будущим. Оно у вас хорошее. Впрочем, если подумать, ничего странного во всем этом нет. Во всяком случае ее поведение имеет объяснение.

– Дмитрий Николаевич, – Наташка так и светилась официальностью, – а вас не настораживает тот факт, что, имея кучу невостребованных посетителей, Серафима подарила домик у моря совершенно постороннему человеку? Очевидно, всех их искренне беспокоило состояние ее здоровья только с одной точки зрения: помрет или не помрет в ближайшее время. Вот в чем вопрос.

Я обиделась. За Димку. Не долго думая, отодвинула от Наташки конфетницу и поставила ее ближе к мужу. Все равно он конфеты почти не употребляет.

– Позволь тебе напомнить, что этот «посторонний человек» вытащил Серафиму Игнатьевну с того света! – сказала я. – Причем вопреки ее воле и не ожидая благодарности за это.

– У меня нет проблем с памятью, – поправив рукой волосы, пропела подруга. – За свое спасение пациентка с ним полностью расплатилась: если администрация больницы узнает о таком щедром подарке, Димка не отмоется от подозрений. Ну надо же, какая настырная баба! Все равно поступила по-своему.

– А кто сказал, что я приму этот подарок? – спокойно возразил Димка. – В завещании имеется оговорка, предоставляющая мне право распорядиться завещанным мне имуществом в пользу любого лица, поименованного в прилагаемом списке. Или подарить его государству.

– Я так и знала!

Горечь в моем голосе меня же и разозлила. Я мигом придвинула конфетницу к себе:

– Твоя Серафима Игнатьевна специально сбагрила тебе свой дом. Не знаю, как там у нее обстояло дело с мужеством и женственностью, но с хитростью и коварством было все в порядке. Тонкий расчет! Успев раскусить тебя как доброго и порядочного идиота, хирурга с золотыми руками, она просто была уверена, что наследство ты не примешь по одной из причин: первая – так или иначе сведения о ее подарке далеко пойдут, вплоть до прокуратуры, родственнички постараются. Так что поневоле придется расстаться с мыслью о доме у моря. Тем более что южный регион ты терпеть не можешь. Вторая, которой, кстати, по праву следует быть первой и основной – ты откажешься от наследства в пользу самого достойного из списка претендентов. А уж с твоим неуклонным стремлением к исключительно правильным решениям ты его точно вычислишь. Если он выдержит тестирование до конца и не свихнется раньше времени от усталости в стремлении казаться самым достойным кандидатом. Вот и сиди тут, занимаясь сортировкой, а я…

Поток хлынувшей сверху прохладной воды был таким сильным, что я чуть не захлебнулась, когда от неожиданности судорожно вздохнула. В первые секунды подумала о несчастных жителях верхних этажей, которым повезло меньше. Их наверняка смыло дождем вместе со всем нажитым имуществом и домашними животными. Возможно, я жалела бы их и дольше, но поток иссяк, а вместо него раздался Наташкин глас, похожий на гром небесный:

– Хватит орать!!!

– Конечно, – не раздумывая, ответила я, узрев в левой руке подруги бутыль с минеральной водой, дожидавшейся своей очереди поработать водопадом. В правой руке был пустой графин. И совсем уже тихим голосом, стряхивая ладонями воду с лица, я спросила у мужа: – Дима, а кто у нас орет?

Он не ответил. Молча и растерянно мной любовался. Но недолго.

Осознав, что мне не только мокро, но и холодно, я запоздало ахнула и, оставляя за собой мокрые следы, рванула в ванную. По мере подсыхания, проходила и злость на Наташку. Скорее всего, она правильно меня охладила. Кто знает, куда бы меня завел праведный гнев! Такие длительные вспышки мне абсолютно несвойственны. А ведь все началось с визга этой проклятой дрели в моем кабинете. Нет, не зря говорят, что дурной пример заразителен…

Из ванной я вышла с широкой улыбкой и в настроении, схожем по пушистости с банным халатом. Испортить настроение не могло даже отсутствие за кухонным столом свободных мест. Присутствующие смотрели на меня с опаской и легким недоверием. Не особо печалясь, я подошла к Димке, подпиравшему спиной стену, и чмокнула его в макушку. Он мигом слетел с табуретки и, слегка подвинув ее ко мне, сказал:

– Садись, пожалуйста.

– Спасибо, я постою, – вежливо ответила я и уселась, не переставая улыбаться.

– Ну вот, а вы волновались, – рассудительно заметила Наташка, старательно водя по поверхности стола пустой чайной ложкой.

Надо сказать, способ вождения ложки подруга освоила в совершенстве и ловко обходила все имеющиеся препятствия. Надо запатентовать этот действенный метод вывода из стрессового тупика. Главное – почти никаких расходов.

– Раз вы все в сборе вместе со мной, представителем соседней квартиры, предлагаю обсудить вопрос о немедленном выезде из столицы на периферию – к морю. Пока не затопило. – Наталья притормозила ложку у края стола, взглянула исподлобья на Димку и спросила:

– Как думаешь, десять дней, что тебе отведены для принятия окончательного решения, у нас в запасе есть?

Димка переступил с ноги на ногу и почесал макушку.

– Ну вот и замечательно! – радостно воскликнула подруга и в порыве восторга треснула Вячеслава ложкой по лбу, призывая его присоединиться и порадоваться вместе с ней. Остальные сразу согласились, что идея просто супер!

Потирая слегка покрасневшее место приложения Наташкиного довода, Славка радовался больше всех. В первую очередь тому, что в руках Натальи Николаевны не было скалки. И графина с водой, с помощью которого убеждали его дорогую маму в умении вести себя за столом. Увы, ей не удалось выйти сухой из воды. Зато она поняла, что затяжные дожди могут достать и в квартире. Во вторую очередь, тому, что отцу не завещана яранга.

– Дима, вопрос только за тобой. – Наталья требовательно взглянула на Димку.

– Я освобожусь не раньше чем через неделю, – быстро ответил он. – Так что присоединюсь к вам позднее. В конце концов, идея правильная – здесь не лучше, чем на юге. Все равно дожди.

Подавленность исчезла. Впереди замаячило синее небо, жаркое солнце и, может быть, даже относительно чистая морская вода. Конечно же не сравнимая с водой в море Уэдделла в Антарктике, прозрачность которой соответствует прозрачности дистиллированной воды, но ведь и там есть свои недостатки, достойные того, чтобы вспомнить о яранге.

6

Билеты до Туапсе приобрели только на вторник. Понедельник, как известно, день тяжелый. Именно поэтому его для нашего отъезда отвергли сразу же после воскресенья – дня похорон Серафимы Игнатьевны. Хотя именно понедельник вполне подошел Борису, отправившемуся на рыбалку. Не без помощи остаточных явлений легкой простуды он бодро чихал на предрассудки.

Уже наутро после судьбоносного решения мне вдруг расхотелось ехать куда бы то ни было, и меня с трудом уговорили не перечить основному коллективу. Скорее всего, словами «основной коллектив» была зашифрована Наташка. Помимо всего, муж справедливо посчитал необходимым присутствовать в воскресенье на кремации покойной Серафимы Игнатьевны, а я посчитала не менее необходимым быть на этом печальном мероприятии рядом с ним. Честно говоря, не столько в качестве надежной опоры для чувствующего себя без вины виноватым мужа, сколько из-за неуемного любопытства. Хотелось посмотреть на людей, которым покойная сделала «козью морду». Да и трудно было поверить, что эта женщина на самом деле умерла.

Мы с Димкой долго препирались, выражая друг другу взаимную заботу и любовь, пока не вмешалась Алена.

– Наверное, наше со Славкой присутствие тоже необходимо, – неуверенно заметила дочь. – Как-то неудобно получается…

– Ну что ты, заинька, прекрасно обойдемся без вас, – испуганно заявила я. – Мы с папой давно уже никуда не выезжали вместе.

– Да, – мигом согласился Димка, – Исключая дорогу на работу и обратно.

– Логично, – немного подумав, заявила дочь. На этом логика ей изменила. Ее слова: «Желаю вам прекрасно провести время» – свидетельствовали не просто о вежливости, а о полной бездумности.

Муж почесал затылок, вздохнул и обрушил на дочь немалый груз нравоучений. Они у него всегда наготове и по любому поводу.

– И-ир?! – громко возвестила о своем прибытии Наталья.

Совершенно напрасно надрывалась. Прекрасно ее услышала бы и на полутонах. Зря она в детстве пела в хоре. Крик подруги застал меня в спальне, где я усердно бороздила ковровое пространство в поисках иголки, оброненной еще на кухне. Просто так получилось, что там на полу ее не обнаружила. Иголка напомнила о себе в спальне, об ее торчавший из джинсов хвостик я оцарапала запястье. Предчувствуя ответственность, иголка окончательно скрылась с глаз долой.

– Что-о-о?! – не менее громко откликнулась я на зов подруги.

– Она в спальне! – гаркнул Димка, пробегая из комнаты дочери в большую комнату. Уверена – с намерением продолжить свои переживания в одиночку. Демонстративно не хотел портить настроение всем членам семьи, отчего, собственно говоря, оно окончательно и испортилось.

Я уже собралась повторно задать свой вопрос «что-о-о?!», когда в дверь просунулась Наташкина голова:

– Это что? Тренировка по скалолазанию?

– Умный в горы не пойдет! Тащусь туда по принуждению. Можно сказать, на веревке, – уныло сказала я и села на коленки.

– Где ты здесь видишь умных? – удивилась подруга. – Для того чтобы войти в эту категорию избранных, надо быть малек со сдвигом. Мы пока еще на полпути к совершенству. Так… Дурочки со стажем. Ползай, ползай… Не буду мешать. – Подруга перешла на шепот: – Я только хотела списать кое-какие данные с копии завещания. Ты случайно не знаешь, в какое время дня родилась покойница?

– Ты имеешь в виду… для новой жизни? – спросила я и прикусила язык. Наташка права, я всего лишь дурочка со стажем.

– Так она ж только скончалась! Не дают человеку покоя! – возмутился сын, пытаясь протиснуться в дверь с аляповатой рубашкой в руках – шедевром взбесившегося абстракциониста.

– К твоему сведению, для того чтобы скончаться, надо как минимум родиться. Подумай об этом на досуге, – поучительно заметила Наташка. – Ты собрался взять с собой это гавайское попурри? – ткнула она пальцем в рубашку. – Аккуратно сверни и убери в чемодан в первую очередь, будет на пляже нашим маяком. – И, погладив Славку по голове, обернулась ко мне: – Так что там со временем?

– Дима говорил, что смерть Серафимы Игнатьевны зафиксирована в шесть тридцать одну утра. Родилась она двадцать седьмого февраля сорок девятого года. А время рождения, представляешь, двадцать один час… тридцать одна минута. Ровно неделю назад она делилась с Димой прямо-таки мистическим совпадением этих минут. Они ее буквально преследовали. У нее погиб муж, не знаю, давно ли, но его смерть констатирована в пятнадцать часов тридцать одну минуту. Что-то там еще было связано с ними, не помню… Копия завещания в конверте. А зачем тебе эти данные?

– Ольге позвоню. Она же астролог, а тут такая возможность доказать ей, что пора сменить хобби. О своей судьбе знать не хочу, вдруг там что-нибудь хорошее. Я же в эти прогнозы не верю. Из чувства противоречия приложу все силы к доказательству их абсурдности и все хорошее на корню загублю. Жалко же. А Серафиме Игнатьевне уже все равно. Пусть Ольга попытается угадать ее судьбу.

– А вдруг тебе грозит что-нибудь плохое?

– Ир, встань с коленок, у тебя мозговое кровообращение нарушено. На фиг мне вообще плохой прогноз? Ваша Серафима, царствие ей небесное, наверняка консультировалась у астролога, поэтому и запрограммировала себя на смерть. Посмотрим, что Ольга наплетет. Дам ей скупые цифры, вдруг она выдаст мне, что Серафиму ждет прекрасное будущее, расцвет которого придется на девяносто девять лет! Попробуешь завтра покойницу в этом убедить. Только не смотри на нее – еще явится во сне с претензиями.

Я призадумалась и неожиданно нащупала иголку, нахально устроившуюся в тапочке.

– Слушай, а ведь ты, пожалуй, права. Кто-то привел ее к мысли о скорой кончине. Правда, она не создавала впечатление человека, на волю которого можно воздействовать.

– Дорогая моя, ответь мне на один вопрос: на волю моего мужа можно воздействовать?

– Пожалуй, нет. Слишком уж он рационален, и всему на свете находит материалистическое объяснение. Очень волевая личность.

– О!!! Но ведь женила же я его на себе!

7

Воскресное утро было привычно пасмурным. Дождя не усматривалось, но серые тучи просто тянули время, выжидая, когда большее количество людей вылезет на улицу. К десяти часам, когда мы с Димкой остановились у здания больницы, истомившийся от безделья дождь стал лениво накрапывать. Ровно в десять подошли к моргу. На стоянке было два автобуса из похоронного агентства, несколько машин, а у входа – большая толпа народа. Все присутствующие, кроме нас с Дмитрием Николаевичем, оказались родственниками Серафимы Игнатьевны. Их роднили не только траурные одежды, но и слезы, которые они по очереди проливали у гроба покойной в небольшом помещении траурного зала.

Появление священника внесло некоторую сумятицу, очередность нарушилась, люди расступились в стороны. Часть так и осталась на улице, часть толпилась в дверях. И я потеряла Димку. Начавшееся отпевание застало меня почти у изголовья покойной и лишило возможности попросить прощения за легкую неприязнь к ней при жизни и плохие посмертные высказывания: я не отрывала глаз от пола, боялась, что при взгляде на усопшую неприязнь к ней из-за доставленных моей семье проблем вернется с удвоенной силой. Как же я потом смогу предаваться полноценному отдыху в ее доме?

Где-то на середине службы в открытую дверь помещения ворвался сильный порыв ветра, загасив у многих из присутствующих свечи. Одновременно ударил гром. Народ зашептался, зашевелился. В дверях возникла толчея. Потихоньку, призывая друг друга к порядку, отдельные личности, толпившиеся на улице, пытались проникнуть в помещение. Священник не обращал ни на что внимания и продолжал читать молитву, иногда обходя гроб мерным шагом и окуривая его ладаном. Каждый раз я покорно уступала ему дорогу, упорно продолжая глядеть в пол. И все-таки не выдержала, взглянула на покойную. Гроб был завален цветами. Лицо Серафимы Игнатьевны было молодым и спокойным. Главное, ни одной морщинки. А губы, честное слово, по-доброму улыбались. Священник просил Всевышнего простить покойной «все прегрешения вольныя и невольныя и сотворить ей вечную память». Следом со своей искренней просьбой о прощении мысленно влезла и я.

Служба закончилась. В толпе снова наметилось оживление. Высокая женщина в черном брючном костюме и прозрачном черном шарфике, стоявшая недалеко от меня, доверительно наклонилась к соседке значительно ниже ее ростом и тихо сказала:

– Давно Серафиму не видела, но такое впечатление, что она с тех пор помолодела. Все-таки эта гадина сестрица положила ее в своем бордовом бархатном костюме! Он им обеим не шел.

– Увы, таково было желание Олимпиады, – покачала головой та. – Попробовали бы ей возразить! Она заявила, что если на том свете Серафиму куда-нибудь пригласят, ей не придется краснеть за дурной вкус родственников.

– Да. Первый раз Серафима не могла возразить. Будь ее воля… – многозначительно произнесла первая и смерила меня уничтожающим взглядом.

На всякий случай, я попыталась покинуть передний план в доказательство того, что не имею к «родственничкам» никакого отношения и зачем-то попросила за это прощения у Серафимы Игнатьевны. Меня толкнули несколько раз с разных сторон, возвращая на прежнее место, где я временно и застыла, пока, наконец, не осознала необходимость двигаться к выходу.

Гроб с телом покойной погрузили в один из двух автобусов. Толпа с разноцветными зонтиками, поливаемая дождем, быстро рассеялась.

Мужа я отыскала в машине. Терпеливо выслушала «новость» о том, что как-никак замужем, а следом – нотацию об излишней самостоятельности и неуместности моего поведения. Последнее заключалось в том, что я возглавила родственный коллектив покойной, мешала священнику и без конца что-то бормотала себе под нос. Вот когда пришлось пожалеть, что на затылке нет глаз!

– Незачем было меня бросать, – упрекнула я Димку. – Тебя, видишь ли, не устроило, что под руку держу.

– Милая моя, это ты не за меня держалась. Вцепилась в какого-то лысого типа с явными признаками нарушения функции почек. Кстати, он очень обрадовался, даже осанку изменил. Еще и сопротивлялся, когда я отрывал тебя. Так ты в другого вцепилась. Хорошо, второй умным оказался – на чужой ошибке все понял и добровольно сдался.

Я немного ужаснулась, решила, что не стоит вступать в полемику, и робко спросила, почему мы не едем вслед за остальными.

– Думаю, нам не стоит присутствовать на кремации и поминках. Я успел проститься с Серафимой Игнатьевной, поблагодарить за подарок и извиниться за невозможность его принять.

– Да? И что она тебе на это сказала? – ляпнула я.

Невозможно вести полноценный диалог, думая совершенно о другом: кем же была Серафима Игнатьевна в жизни, если в последний путь ее собралось проводить достаточно много народа?

Тяжелый вздох мужа отвлек меня от рассуждений, и я снова спросила, почему мы не едем, осеклась, вспомнив, что уже получила ответ и попыталась сменить тему, заявив, что на улице идет дождь.

– Ирина! Ну когда ты поумнеешь?

От Димкиного вопроса несло укоризной.

– Скоро, – уверила я его. – Являясь дурочкой со стажем, нахожусь на полпути к совершенству. И пока мне в голову лезут вопросы, достойные моего уровня. Главный из них – не оторвут ли нам с тобой родственнички Серафимы Игнатьевны головы за наследство?

– Не оторвут. В завещании сказано, что в случае невозможности принятия наследуемого имущества Ефимовым Дмитрием Николаевичем в силу независящих от него причин – например, смерти, оно переходит в распоряжение государства.

Наверное, Димкин довод имел целью меня успокоить. И успокоил. Я прочно приклеилась к рычагу переключения скоростей, как будто нашла в нем точку опоры, с помощью которой можно перевернуть мир. Муж ласково уговаривал меня отцепиться от совершенно ненужной мне в хозяйстве железки, убеждая, что она еще нам пригодится на своем месте, но разжать руки я не могла. И тогда Димка завел задушевный разговор о том, что его жизнь была бы серой и бесполезной, если бы мы не встретились. Я узнала о себе столько хорошего! Кое в чем он, конечно, ошибался, кое-где откровенно врал… Хотя какой смысл ему врать?

Я посмотрела на рычаг и решила, что не стоит опекать его дальше, и мигом отцепилась.

– Все! Едем домой, – преувеличенно бодро заявила я и, несмотря на гнетущее чувство и то, что всего лишь несколько минут назад была готова любыми путями отбрыкаться от поездки к морю, решительно добавила: – Надо собираться в дорогу. В понедельник тебе придется снять в банке проценты. Я не успела получить отпускные.

Надеюсь, расстроенный муж поверил моему притворству, поскольку сам не умеет притворяться. По дороге домой мне удалось окончательно взять себя в руки. Я запретила себе думать о том, что подкинула нам судьба, не спрашивая нашего согласия.

Остаток дня прошел в творческом ключе. Причем каждый творил, что хотел. Аленкин список необходимых для отдыха вещей требовал контейнерной перевозки. Славкин перечень состоял всего из трех пунктов: купить новую бейсболку, оплатить мобильник и не приставать со сборами. Муж и отец закрылся в спальне и составлял для меня правила поведения в месте предполагаемого отдыха.

Каждая вещь отстаивалась дочерью с упорством, достойным строительства особо никому не пригодившейся Байкало-Амурской магистрали. В одиночку. Последнее слово Аленка почти всегда оставляла за собой: «Я сама понесу свои чемоданы!» И только обоснованный, с полной математической выкладкой расчет братика несколько поубавил ее уверенность. Получалось, что если она и допрет до вагона по два чемодана в каждой руке, один на голове плюс еще один – волоком, с помощью бурлацкой лямки, то купе не выдержит и треснет по швам.

Процесс урезания запросов был мучителен, но результативен. В один чемодан дочери с трудом, но все-таки вместилась даже не приобретенная еще Славкой бейсболка. Правда, вещам в моем чемодане пришлось потесниться.

Наталья поторопилась с решением вопроса об отпуске сына, не дав ему лично посоветоваться с руководством в подходящее для этого послеобеденное рабочее время понедельника. Уж слишком она уверовала в общепринятую характеристику этого дня недели. А какое руководство, сорванное в воскресенье с койки в начале седьмого утра, пойдет навстречу пожеланиям родственников трудящихся? Ему спросонья было глубоко наплевать, что у мамы Алексея Кузнецова внутренние часы сработали неправильно и не посоветовались с большими настенными.

– Буду я еще унижаться перед твоим Гурко! Как был упрямым хохлом, так им и остался! И надо сбагрить на него нашу Деньку! – выдала Наташка спящему сыну через три минуты после общения с Лешкиным шефом, сваливая, таким образом, на сына всю ответственность за авральный подъем господина Гурко. Но Лешика так просто достать в это раннее время было невозможно. Пожелав матери спокойной ночи (а у него своя точка отсчета времени) и промычав что-то нечленораздельное, касающееся того места, где он в сей момент желал бы видеть шефа, Лешик перевернулся на другой бок и затих.

Пробуждение его было не очень приятным. В основном для Натальи, что выразилось в скупых словах материнского страдания:

– Вот так растишь, растишь…

– Да ладно вам, Наталья Николаевна! Вырастили давно. Дальше Лешка и сам может, – неожиданно заступилась за Лешика Алена, пролетавшая мимо с ворохом шмоток.

– Вот так! Растишь, растишь…

Голос Наташки окреп, страдание из него исчезло. Зато появилось сочувствие ко мне.

8

Понедельник полностью оправдал себя как день тяжелый. Хотя, казалось, начался удачно. Во всяком случае, для Наташки. В девять утра, радуясь мелкому дождичку, Борис, заранее смотавший удочки и приготовивший остальные рыболовные причиндалы, под всхлипывания жены укатил на «Ставриде» на Валдай. С сюрпризом от Натальи, тайно сбагрившей с ним собаку в качестве почетного сопровождающего, ибо функции охранницы Бориса ей были просто не под силу. Именно с Деней пришлось труднее всего. Добровольцев приютить ее на время отсутствия клана Кузнецовых не находилось. Боксерихе пришлось выслушать длинную лекцию хозяйки, смысл которой сводился к одному: за те годы, что она носит высокое звание члена семьи, ей пора бы уже стать человеком. Вполне самостоятельным и независимым. Денька, не отставая от хозяина, чихнула пару раз на упреки хозяйки, в конце концов заслушалась и уснула. Это навело Наташку на определенную мысль – спать собака вполне может и на рыбалке. Борис отправился в долгий путь, не подозревая, что на заднем сиденье, в конуре, искусно сооруженной из собранных в дорогу вещей, уютно расположилась Денька, получив строгий наказ: «Тихо! Лежать!»

– Боря не сможет обвинить меня в том, что я подложила ему свинью. Для этого Дениза мордой не вышла, – оправдала сама себя подруга. – Сейчас такие жуткие истории на дорогах, без охраны никак нельзя. Потом Борис спасибо скажет… – И на всякий случай отключила домашний и мобильный телефоны, заявив, что благодарности Бориса ей не нужны.

– А куда ж он вашу защитницу потом денет? – удивилась Аленка. – Когда обнаружит. Да и впоследствии… Не ехать же вместе с ней в Туапсе?

– Ленусик, наша защитница по дороге на рыбалку со страху забудет, как гавкать. Вплоть до высадки. А Боря не удосужится напомнить. Она и так-то по ошибке собачью шкуру носит. Ну а насчет Туапсе… Борис Иванович умный человек. Зачем мне заранее принимать какие-то глупые решения, когда он наверняка сделает это с умом. Я ему полностью доверяю.

Тяжелый характер понедельника стал проявляться почти сразу после отъезда Бориса. Пришлось сдать в железнодорожную кассу билет Лешика. Господин Гурко, исключительно на правах Бориного друга, согласился отпустить его на все четыре стороны только через неделю. Наташка тут же порадовалась за сына:

– У нас с вами счастливое время предвкушения поездки с этой всеобщей мобилизацией свелось к минимуму, а Лешка целую неделю балдеть будет. Благодарности, конечно, не дождешься.

Довольно оперативно мы собрались ехать по магазинам. Настолько, что нечаянно закрыли дома Славку, изнывавшего от нашей медлительности. И с чего нам пришло в голову, что он уже выскочил из дома? Заботливо освободив его от лишней тяжести – его собственной связки ключей, ждавших его на полке в прихожей, Алена, довольная удачным поводом поиздеваться над потерявшим ключи братом, мигом сунула их в свою сумку. Наташка, за которой зашли точно в условленное время, металась в поисках кошелька. Как выяснилось позже, он ждал ее совсем в другом месте – в бардачке «Ставриды», спешащей на Валдай. Переживала она недолго, но отчаянно. Не долго потому, что в кошельке не было денег, с пятницы они уже лежали в новом. А отчаянно, потому что новый напоминал решето, из него щедро сыпалась на пол мелочь.

– Надо же! – удивлялась подруга. – Вот если бы сейчас Борис сделал мне замечание, что сорю деньгами, ей-богу, даже не нашла бы возражений.

Славкин звонок на мобильник немного озадачил:

– Ма, вы все взяли?

– Да-а-а… – протянула я, спешно проверяя, на месте ли мой кошелек.

– А мои ключи?

– Ну разумеется! Славка, в чем дело? Не тяни кота за хвост.

– А меня!

Догадка осенила моментально.

– Аленка, быстро выпусти брата на свободу, а то он холодильник опустошит, – засуетилась я. – И отдай ему ключи. Скажешь, что у нас с тобой была учебно-тренировочная вылазка.

– А если он сам захочет потренироваться? На мне.

– Ох, ну вы и несобранные! – возмутилась Наташка, сгребая мелочь на полу в кучку. – Мало того, еще и считать до трех не умеете.

– А тебе бы не мешало научиться обращаться с деньгами.

– Да без проблем! – поморщилась подруга, хватаясь за поясницу. – Сейчас спущу все до копейки в магазине, и порядок!

– Мамуль! Позови Наталью Николаевну к нашему телефону, – раздался голос дочери.

– Хорошо! Тебя к телефону, – радостно продублировала я сообщение Наташке, с испугу высыпавшей на пол только что собранные в пакетик монетки. – Ты же свой отключила. Наверное, Борис созрел для извержения потока благодарностей за твою чрезмерную собранность. Сюрприз!

– А нельзя сказать… ну-у-у, что я, например, вся из себя вышла? В смысле, от себя… Нет, от вас… Нет! Скажите ему, что я пошла на улицу искать украденную Деньку. Вся в слезах.

– Нельзя. На меня надежды мало. Я заврусь. Давай сделаем вид, будто ты уже вернулась с пустыми руками. То есть без ошейника и не на поводке.

Наташка чертыхнулась и полетела в нашу квартиру. Следом потрусила я – контролировать ситуацию. От Наташки всего можно ожидать. Так войдет в роль собачницы-одиночки, что придется откачивать.

– Алло.

Великое страдание сосредоточилось в этом слове. Глаза Наташки уже готовы были присоединиться к скорбному плачу серых туч, но мгновенно повеселели.

– Ольга! Мама дорогая! Привет! Не мели ерунды! Зачем мне намекать на твой возраст, если мы ровесницы. На фиг мне такая дорогая мама, как ты? Да-да. Телефон отключен, чтобы не перегрелся… Слушаю… Нет, Оль, давай по-другому: ты можешь скинуть всю информацию по электронной почте? Ирка, быстро адрес!

– Славчик, быстро адрес нашей электронной почты! – крикнула я сыну и виновато пояснила подруге: – Он у меня в голове полностью как-то не задерживается. Только «собака» и «точка ру».

Через пять минут к нам поступил гороскоп, составленный Ольгой на Лопухову Серафиму Игнатьевну. Но изучать его было некогда. Сделав распечатку, Наташка утащила ее домой, сообщив, что почитаем в поезде. Там спешить некуда. Заодно и повеселимся по поводу Ольгиного хобби.

Здесь было куда спешить, поэтому, закрыв квартиру, мы с Аленкой опять не досчитались Славки. Самое интересное, что и дома его не оказалось.

– Сиганул на выход через соседскую лоджию, – отмахнулась дочь.

– Они в Египте, – мрачно возразила подруга. – Надо бы Димку предупредить, чтобы опасался нашествия мумий.

– С чего бы это вдруг? – удивилась я.

– А когда Виталик откуда бы то ни было возвращался домой с пустыми руками?

9

Славка был внизу. Дождь ухитрялся поливать даже пространство под козырьком.

– Ну ты уже тут пообвык, дружок. Тебе и открывать мою «Шкоду», – бодро заявила ему Наташка и всучила ключи. – Я зонт забыла… – Подруга быстро сунула «забытый» зонт мне в руку и мечтательно добавила: – А завтра закажем Лешика с моей машиной. Надо бы Гурко обрадовать, да ладно. Пусть пока живет… В неведении! – повысила она голос в ответ на мое замечание не бросаться плохими пожеланиями.

Димкин звонок застал меня в нижнем белье в примерочной кабине магазина. Я собиралась напялить на себя очень понравившийся мне летний костюм сорок шестого размера, который до этого не влез на Наташку. Муж говорил сбивчиво и в основном загадками. Намекнув, что это не телефонный разговор, долго пытался выяснить, есть ли среди наших друзей враги-хакеры. Естественно, я никого сдавать не собиралась. Да и некого было сдавать. Тогда он пожаловался на американских президентов в количестве ста пятидесяти тысяч штук, которые в рублевом прикиде вот уже полчаса мешают ему спокойно жить. И с непонятным нажимом спросил:

– Понимаешь?

– Понимаю, – легко согласилась я, одновременно удивляясь такому их количеству. Явное искажение исторических данных. – Только не могу обсуждать действия высших лиц государства в полураздетом состоянии…

И тут до меня дошел истинный смысл слов мужа:

– А что же теперь делать?! – завопила я так, что Наташка с Аленкой в едином порыве прийти мне на помощь и освободить из плена костюмчика не по размеру откинули шторку примерочной, явив, скажем так, все достоинства моей фигуры и нижнего белья многочисленным посетителям. Спасательницы так обалдели, что никак не могли сообразить вернуть шторку обратно. В нее мне и пришлось оперативно задрапироваться. Было уже не до соревнований с Наташкой в попытке выяснить, кто из нас стройнее. Быстренько сообщив мужу, что перезвоню, получила такой же быстренький ответ – раз я ему президентов не подкидывала, обсудим все дома. Нервно велев дочери и подруге отступить на пять шагов назад, я не думала, что они воспримут это буквально и решительно сметут со своего пути манекен, на котором точная копия злополучного костюмчика до этого момента очень хорошо сидела. Искусственная красотка, сверкая ослепительной белозубой улыбкой, свалилась прямо в добрые руки Славки, откровенно томившегося бездельем и донельзя обрадовавшегося мимолетному развлечению. Они бы хорошо смотрелись вместе, если бы ее легкая юбка не скользнула вниз…

– О как! – в замешательстве заметила Наташка. – Бабы прямо сами на шею вешаются! – И, оглянувшись на меня, добавила: – В который раз за последнее время убеждаюсь, правильно говорят – дурной пример заразителен! Ну на фига ж ей-то было раздеваться?

Желание заниматься шопингом сразу пропало. Даже у Натальи, слегка повздорившей с продавцами относительно ограниченной свободы передвижения в большом торговом зале. Но независимо от желания осталась необходимость приобретения кое-каких вещей и запасов продовольствия для свекрови, мужа и кошариков.

К середине дня, усталые и недовольные, мы уселись за столиком в кафе на втором этаже универсама. До дома было рукой подать, но до кухонной плиты – не хватило бы ни рук, ни ног. Кофе с пирожными взбодрило, и все завистливыми глазами следили за Славкой, в скоростном режиме уплетающим русский вариант разносолов немецкой и итальянской кухни.

– Рабсилу положено кормить, – заметил он, отбивая попытки Алены оказать брату посильную помощь.

– А работодатели сами прокормятся, – заявила Наталья и потрясла над столом пакетом с мелочью. – Гульнем? На все!

Я вдруг вспомнила про деньги, свалившиеся на счет мужа, и сразу охладела к продолжению банкета. В голову пришло дикое предположение, что в Димкином отделении еще кто-то скоропостижно умер, перечислив предварительно в знак особого расположения свои деньги простому русскому парню, по профессии хирургу.

Делиться таким открытием с остальными не было никакого желания. Следовало дождаться Дмитрия Николаевича, поэтому я и заторопилась домой, вызвав недовольство коллектива. И еще мне следовало позвонить Красковской. Она поздно вернулась с поминок, будить ее не стали.

10

Муж заявился домой в бодром состоянии духа. Как человек, который не знает, куда деньги девать. И этим окончательно сбил меня с толку. Более того, он, кажется, был голоден. Вполне недвусмысленно потирал руки и втягивал в себя воздух, закрывая глаза от удовольствия:

– А за-а-апах!

– Это я холодильник разморозила и помыла. Новым моющим средством, – услужливо поведала я, чтобы зря не мучился догадками, и торопливо вытащила отбивные. – Сейчас, Димочка, мой руки и садись к столу…

– Ты знала нашу лучшую операционную сестру? – донеслось до меня из ванной. – Ее звали Дарьей. Ну Дарья, Дашутка… Хорошенькая такая, улыбчивая болтушка.

– Нет, не знала… – немного помедлив с ответом, сказала я, решив, что медсестра и стала очередной скоропостижно скончавшейся. Вот только зачем же так радоваться? Неужели она уболтала Димку до такой степени, что он откровенно радуется избавлению от нее? – Сколько ей было лет? – спросила я автоматически.

– Почему «было»? – удивился Димка, целуя меня в щеку и усаживаясь за пустой стол. – Пару лет назад отмечали ее двадцатилетие. Представляешь, явилась сегодня с заявлением об увольнении! В отпуск ей приспичило идти – жених горящие путевки за границу приобрел. А работать-то некому! Ну она заявление об увольнении на стол – и привет родному коллективу! Больничный, говорит, возьму и ни дня отрабатывать не буду. Но ведь умница редкостная, золотые руки. Еле поладили… А следом и новые желающие отдохнуть появились. Я был строг, но справедлив!

– Дим, у тебя со счета исчезли сто пятьдесят тысяч долларов? – размахивая отбивной в панировке, нервно спросила я.

– Нет, – весело ответил муж. – Но я выяснил, чьи это деньги, – понизив голос до шепота, сообщил он и, оглянувшись в сторону дверного проема, добавил: – Серафимы Игнатьевны! – Он остановил свой взгляд на отбивной: – Ты лучше отправь этот кусок по назначению, а то он мне мешает сосредоточиться. Уж очень кушать хочется. И на плите что-то горит.

Я прекратила таращиться на Димку и шлепнула отбивную на сковородку, дымившую не хуже паровоза. Следующие пять минут были посвящены неосознанному бегу со сковородкой на лоджию и обратно, а также проветриванию кухни и мытью электроплиты.

– Надо же, какая заманчивая корочка! – восхитился муж, любуясь на обгоревший ошметок отбивной. И пока я доводила до ума другую порцию и поражалась его исключительной лояльности, он успел рассказать много интересного.

Лопухова Серафима Игнатьевна была москвичкой, как и вся ее немногочисленная родня, но в отличие от родных большую часть года проживала в своем доме под Туапсе, доставшемся ей по наследству от мужа. Это обстоятельство навело женщину на мысль о продаже принадлежавшей ей на правах собственности трехкомнатной квартиры в Москве. С этой целью она, собственно, и приехала в столицу. Покупатель был найден заранее, требовалось только оформить сделку, зарегистрировать ее в установленном порядке и получить деньги. В дороге женщину скрутил приступ дикой боли в желудке. Пару дней она протянула на обезболивающих, пока соседка Нелька Красковская против ее воли не вызвала «скорую».

Сделка была оформлена по всем правилам, оставалось только дождаться государственной ее регистрации и получения денег. Завершающий этап сделки застал Серафиму Игнатьевну в хирургическом отделении. За несколько дней до своей смерти она дала распоряжение перечислить данную сумму на личный счет Ефимова Дмитрия Николаевича…

– Дима! Притормози. Откуда она могла знать номер твоего личного счета и реквизиты банка?

– Я дур-рак… – Димка постучал себе по лбу кулаком, но договорить не успел.

– О! Исполняется впервые! Можно «на бис»? Славка, лети сюда, вашего полку прибыло!

Аленка с интересом поглядывала на растерянного отца, пытавшегося принять вид достаточно умного и образованного человека. И от этого старания он глупел прямо на глазах. Я изобразила, на мой взгляд, достаточно зверский вид, чтобы заставить и дочь, и прилетевшего на ее зов сына немедленно ретироваться из кухни, но вызвала только истерический смех обоих. Мало того, даже Димка прекратил паясничать и захохотал. Ну кто же мог подумать, что я перещеголяла самого Юрия Яковлева в обличье Ивана Васильевича Бунша, в свою очередь изобразившего ну очень рассерженную личину царя Ивана Грозного?

– Интересно, а как мы откроем домик у моря? – внезапно осенила меня умная мысль.

Смех сразу же оборвался.

– Действительно, – озадаченно почесал макушку Димка. – Ключи-то у меня на работе, а я собрался проводить вас из дома.

– Выпроводить, – не выдержала я и поправила мужа. Он вопросительно взглянул на меня. – Да-да, – продолжала я. – Именно выпроводить. Ибо завещание гарантирует полную безопасность только тебе. Родственники покойной должны оберегать твою личность от малейшего чиха. Но ты успел подумать о членах своей семьи. Что, если появится реальная угроза в отношении всех нас, включая кошек? Ведь тебе придется пойти против своих принципов и отказаться от наследства в пользу вымогателя… Серафима Игнатьевна, к сожалению, не предусмотрела такой исход. Спасибо, родной! Сбагриваешь нас подальше от эпицентра наследственных разборок.

Димка поерзал на табуретке, нервно зачесал всей пятерней волосы назад.

– Иришка, ну зачем ты при детях?

– Нечего им хохотать над родной матерью. Она не какая-нибудь там… со стажем. В смысле дурочка. И провожать нас не надо. Кто их, этих родственников, знает? А вдруг они за тобой следят?

– Слушайте, может, поедете за границу? Ну… я не знаю… Или еще куда-нибудь?

– Дима, у них длинные руки…

Вот теперь захохотала я. Надо было видеть физиономии всех троих!

– Ладно. Я пошутила. Кому мы нужны? Завтра Славчик с утра поедет с тобой на работу, возьмет ключи и привезет их прямо на вокзал.

– Ага! А вы забудете взять мою сумку! В ней, кстати, билеты.

– Ну хорошо, завтра всех нас Лешик завезет к папе, а оттуда…

– А оттуда поедет с нами на Курский вокзал и сядет в поезд до Туапсе, – договорил за меня сын.

– Как это? Зачем?

Честное слово, мне показалось, что я как-то не успеваю идти в ногу со временем.

– Мамуль, не далее как после обеда Лешкин шеф неожиданно подобрел и решил, что бедному пареньку действительно необходим отдых от слишком заботливой мамы. Он же не думал, что бедный паренек, имея на плечах такую умную голову, поедет отдыхать вместе с ней. Более того, шеф ухитрился сделать невозможное – лично достал ему билет на наш же поезд. Правда, в другом вагоне. Просто эта новость для тебя, как сон, стороной прошла.

– Так! – Димка решительно хлопнул ладонями по коленкам. – Завтра с утра я еду на работу, забираю ключи и привожу их вам на вокзал.

– А вдруг что-нибудь непредвиденное? – Дочь с сомнением покачала головой. – Экстренная операция или машина сломается.

– Поедем без ключей. – Я пожала плечами. – С копией завещания и ломом, чтобы взломать дверь. Вдруг там камней не хватит, чтобы разбить окно.

– Предлагаю другой вариант: утром усядемся с вещами в нашу машину, приедем к отцу на работу, возьмем ключи и на ней же отправимся на вокзал. А если возникнут непредвиденные осложнения… – Славка покосился на Алену, – бросим машину на вокзале. Ключи от нее оставим в ячейке камеры хранения. Код сообщим отцу по телефону. Потом он ее со штрафплощадки и заберет.

– Я вас провожу! – решительно сказал Димка.

11

Разговор на «дурацкую» тему продолжили только после ужина. Я собирала Димке вещи для поездки вдогонку за нами.

– Димочка, ты обозвал себя круглым… не совсем умным человеком, – напомнила я, решая, стоит ли мужу брать с собой мое платье «на выход». В мой чемодан, наполовину забитый Аленкиными вещами, оно не вмещалось. Решила, что стоит. Приятнее будет разбирать чемодан после Димкиного приезда.

– Этого не может быть. Я никогда не был круглым дураком, – возразил он.

– Еще скажи, и дураком-то стал только со мной.

– Нет. Как раз при тебе я поумнел. Кому-то в семье всегда следует быть умнее. А про «дурака» – это у меня сдуру вырвалось. Точнее сказать – случайно. Видишь ли…

– Вижу. Как на ладони. Серафима Игнатьевна попросила тебя одолжить ей временно твой личный счет, куда перечисляется твоя заработанная собственными руками со скальпелем плата. Ей необходимо было перевести в банк вырученную от продажи квартиры сумму, эквивалентную ста пятидесяти тысячам долларов. Очевидно, в Москве у нее своего личного счета не было. Открыть его, находясь в больнице, она не могла, а переводить деньги в Туапсе по непонятной причине не стала. Ты, умница, рассудил так, что ничего предосудительного в этом нет. Даже если впоследствии по ошибке снимешь со счета и отдашь женщине остатки от своей зарплаты. Десять – пятнадцать рублей не жалко. Да и налоговикам в случае чего все можно объяснить. Вот сейчас самое время подумать над объяснениями. Не поверят, призовешь в свидетели покойную. Вопрос – захочет ли она явиться за своими деньгами.

Димка озадачился.

– Да, но я же верну их наследникам! Список у меня есть. Все в Москве обитают. Разделю между всеми претендентами, и ладно. М-да-а-а… Не думал, что так обернется. Кстати, ты зря сказала при ребятах о том, что я вас всех сбагриваю.

– Ты не имеешь морального права самостоятельно раздавать деньги наследникам. Впрочем, можешь считать, что я радуюсь тому украшению из лапши, которое ты мне упорно вешаешь на уши. И мой совет – сдайся налоговикам добровольно. Будешь спать спокойно. Хотя нет. Все равно не будешь. Из-за нас начнешь дергаться. Между прочим, если произойдет невероятное и мы попадем в заложники, а ты откажешься от наследства в пользу вымогателя, тебе потом придется хуже всех. Зачем вымогателю оставлять тебя в живых?

– Чушь собачья! Я никого не боюсь.

– Ну и правильно.

На дно Димкиного чемодана аккуратно легли два моих платья и сарафан.

– Просто мне очень хочется, чтобы ты поскорее прилетел к нам. Если не на крыльях любви, то на крыльях страха. Сейчас дособираю твои шмотки, так что чемодан можешь не открывать. Потом сбегаю к нашей бабульке. Завтра она спуститься сверху, аки ангел-хранитель, для временного проживания в нашей квартире. И не смей мотать ей нервы поучениями о правильном образе жизни. Ей не только тебя, но и наших кошек пасти. А еще мне непонятно, почему мы должны ехать с утра к тебе на работу, а потом сразу на вокзал, если поезд только в три часа дня?

– Лучше приехать заранее.

– Тогда уж прямо с ночевкой.

– Да ваше утро растянется до полудня. Будете носиться по квартире и перетряхивать чемоданы друг друга с целью проверки памяти.

– Это ты от зависти говоришь.

– Мамуль! – не замедлила «поддержать» меня забежавшая на огонек мини-перепалки дочь. – Ты не помнишь, я укладывала в чемодан фен? На месте его нет.

– О! У фена есть свое место?! – восхитился Димка.

– Он у нас достаточно самостоятельный, – миролюбиво пояснила я. – Где хочет, там и живет. В настоящее время он живет на дне. В Славкиной спортивной сумке. Только ему об этом не говори. У него с регистрацией строго – вышвырнет.

– Не вышвырнет. В моем чемодане заложница – его бейсболка.

В прихожей послышался легкий шум. Не дожидаясь особого приглашения, пришла наша бабушка. Я торопливо уложила в Димкин чемодан шесть новых футболок, решив, что не следует его ограничивать в одежде, а заодно и три старых. Тем более что чемодан оставался заполненным только наполовину. Решила подумать о полной его загрузке позже и отправилась на кухню сдавать пост.

– Да разберусь сама, – махнула рукой свекровь. – Я вам пирожков в дорожку испекла. А вот это, – она потрясла перед моим носом тремя увесистыми пакетами, – съедите в первую очередь.

– Мамуль, – растерянно промямлила я, – ну что ты себя мучила. Мы все приготовили.

– Ирочка, с нашим Славушкой без таких запасов нельзя. Он же молодой. Еще растет.

– Ты, как всегда, права, бабуль. – Алена чмокнула ее в щеку. – Метр восемьдесят шесть для нашего славянского шкафа не предел. Ему еще расти и расти. В ширину.

– Ленка! А тебе кто мешает? Ба, спасибо за заботу. Ведь никто не позаботится! Одни упреки!

Славка, подтянувшийся на кухню, не иначе как на запах, пихнул все мешочки и кулечки в большой целлофановый пакет и сунул в холодильник, не забыв отправить один пирожок в рот. Свекровь торопилась смотреть очередную серию боевика, на который в последнее время переключилась, устав от мексиканских сериалов, и Славка усадил ее перед телевизором в большой комнате, где каждый, отдыхая от сборов, комментировал вслух содержание серии по своему разумению.

Я позвонила Красковской. Нелька опять отсутствовала – у нее, заведовавшей родильным домом, отмечали пятидесятипятилетний юбилей сотрудницы. И тогда я решила, что не стоит любопытствовать дальше. Какое мне, в принципе, дело до покойной Серафимы Игнатьевны?

12

Утро началось не совсем так, как планировалось. Димка не поехал на работу. Операционная сестра Дашенька, явившаяся туда для утрясания мелких производственных вопросов, связанных с уходом в очередной отпуск, пообещала подвезти Дмитрию Николаевичу голубой пакет, лежащий в правом нижнем ящике его стола. В начале одиннадцатого он спустился за ним вниз. Назад явился еще и с твердым убеждением, что Дарьин жених, сидевший за рулем потрепанной БМВушки, не стоит той рукопашной, которую она вела за предоставление срочного отпуска. Слишком разболтанный.

Нам было не до этих открытий. Как и предсказывал Димка, в голове каждого из отъезжающих время от времени вспыхивали сомнения в качественности сборов. Наташка, изрядно подуставшая смотреть на нашу беготню, удивлялась, как мы еще держимся на ногах. Димка от души посоветовал ей влиться в общий поток сумасшествия, либо попробовать десять раз распаковать, а затем заново упаковать поклажу. Сам он так и не решился сразу передать ключи из голубого пакета мне. Вытащил из него какие-то бумаги, книгу, затем достал коричневый чехольчик с ключами, а остальное опять шуранул в пакет. Только перед тем как всеобщие поиски перетекли в стадию пофигизма, лично положил ключи в боковой карман моего чемодана, застегнул его на молнию и три раза повторил, где эти ключи искать. Пока он давал Алене наставления по этому же поводу, я успела вытянуть из голубого пакета книгу и сунуть в чемодан, почитаю на отдыхе после своего детектива.

Успев окончательно одуреть от беготни, я все же нашла в себе силы поинтересоваться: на фига мне дополнительный груз в чемодане. Ключи можно было положить и в сумочку.

– С твоей безалаберностью сумку у тебя по дороге сопрут в первую очередь. С чемоданом сложнее – его отсутствие даже ты заметишь. Не говоря о других.

Возразить я не сумела. Тем более что влезла Наталья:

– Народ! Мне за всеми этими мечтами о ясном небе и голубом солнце как-то не пришло в голову подумать о том, что отдыхать-то нам придется в доме покойницы!

Подруга внимательно посмотрела на каждого из нас, включая кошек, из солидарности мотавшихся вместе с нами.

– Где моя новая бейсболка? – устало спросил сын.

Ни ему, ни Наташке никто не ответил. Славкина бейсболка за сегодняшнее утро раз пять меняла лежбище. Кто ж теперь его угадает? А Наташкин вопрос вообще вызвал недоумение. Неужели подруга устала от безделья больше, чем мы от сборов? С чего это ее нервная система не выдержала, дала сбой настолько, что она забыла, куда с самого начала собираемся?

– Вы че, не поняли?! Я ж покойников как огня боюсь. Нет. Даже больше! Молчите? Тоже тапки со страху откинули?

– Да мы вроде как еще живы… – неуверенно сказала я и тоже посмотрела на всех по очереди, ожидая поддержки.

– Пожалуй, покойники так не носятся, – с сомнением в голосе заявил Димка. – Но в то же время они и не завтракают… Прямо, как и мы.

– Да при чем тут ваш завтрак! – вскипела Наташка. – Пообедаем в поезде. Я про другое!

– Мне-то уж точно ничего не перепадет с вашего барского стола, – хмурясь, заметил муж.

– Бабулин мешок в холодильнике забыли! – спохватился сын и легонько сдвинул в сторону Аленку. Ей много и не надо. Прихватив с собой за компанию меня, она угодила прямо в распростертые объятья Дмитрия Николаевича, стоявшего в арочном проеме, как вратарь.

– Нет, вы меня все-таки не поняли, – нудно канючила Наташка. – Ну и фиг со мной. Нет, с вами. И с нами. Умерла-то она в больнице! И кремировали ее в Митинском крематории! И похоронят там же! Может быть… Или в другом месте. Мало ли в Москве удобных мест? И вообще, я пришла сказать, что лучше выехать пораньше. Курский вокзал такой запутанный, да еще пробки на кольце.

Все вскочили и опять засуетились. В третий раз, выполнив просьбу бабушки, проверили билеты, документы и, пересчитавшись по порядку, простились с ней и кошками. На лестничной клетке, нервно поглядывая на Наташку, которая так же нервно каждую секунду смотрела на часы, ждали прибытия кабины грузового лифта, и в конце концов часть вещей уехала вниз вместе с Лешиком и Славкой в кабине для пассажиров. Через секунду подошел и грузовой.

На улице шел сильный дождь. Столица угнетала серостью и неприглядностью. Пробки на Садовом кольце ощутимо добавили нервозности. Только Димка был спокоен и собран, как перед очередной операцией, да Алена призывала всех расслабиться: опоздаем так опоздаем, все равно выхода нет. Бег трусцой по тротуару с чемоданами поможет только вымокнуть. На короткое время все смирялись с безысходностью, пока Лешик ровным голосом не задавал один и тот же вопрос:

– Ну а мне-то зачем надо было торопиться с отъездом?..

На вокзал прибыли за час до отправления поезда. Славку сразу же делегировали на его поиски. Оказалось – зря. Состав еще и не подавали. Все складывалось удачно – не понедельник же – если не считать того, что я приехала на вокзал в домашних тапочках. Дочь меня мигом утешила: не придется искать их по чемоданам, а босоножки папик захватит. Еще не известно, на месте ли ее собственные тапки и щлепанцы Славки.

– Чувствую, скучать в дороге вам не придется, – тут же влез Димка. – До пункта назначения вас ждет много интересных открытий, а уж по прибытии на место…

– Мне больше всего будет не хватать тебя, – вздохнула я, и муж сразу осекся. – Еду с таким чувством, что забыла самое главное.

Он прижал меня к себе, поцеловав в висок. Тихо говорил что-то успокаивающее, но не очень понятное. Было достаточно неудобно – мешала битком набитая сумка, висевшая на плече и упиравшаяся в левый бок, но освобождаться не хотелось. Было надежно, как в швейцарском банке. И хотелось остаться… Чтобы через секунду опомниться и захотеть бежать вдогонку за тронувшимся поездом, а догнав, снова испытать желание остаться. Только всем вместе.

– Не волнуйся, самое главное – билеты и документы ты забыть не могла, – прозвенел голос подруги. – Я трижды видела, как ты доставала их из сумки и убирала обратно. Надо же, похоже, погода окончательно вышла из-под контроля синоптиков! И хоть кто-нибудь бы подсказал свернуть зонт, здесь же крытая платформа. А вон и наш зеленый обоз показался. Все правильно: «Москва – Адлер».

Я еще сильнее вцепилась в Димку. Он вынужден был перехватить мою сумку. С другой стороны на нем повисла Алена, упрашивая скорее приехать. Наташка всплакнула и, наступая с фасада, сквозь рыдания потребовала дать честное слово хирурга, что он проконтролирует вопрос сдачи Борисом боксерихи в надежные руки. Лучше всего – опять в Борины. Так сказать, из рук в руки. Может, он изыщет возможность как-то привезти ее с собой? Бедная псина никогда не видела моря.

– Дурдом! – пронесся над нами ясный голос Вячеслава. – Вы сейчас отца уроните. Па, лети отсюда сломя голову! Я тебя чемоданами прикрою!

Сын принялся поштучно стаскивать нас с измученного процессом расставания Дмитрия Николаевича.

– Сумку отдай! – забыв про слезы, проорала отступившему назад Димке Наташка.

Толпа пассажиров и провожающих, теснившихся у дверей вагона, как по команде, откликнулась на этот зов. Все обернулись и мгновенно вцепились в свой багаж, старательно обняв ногами то, что не удалось схватить руками.

– У женщины сумку украли! – пролетел над толпой чей-то голос, мгновенно подхваченный и троекратно усиленный.

– Стоят, разинув рот! – подвела итог мощная блондинка, спешащая к поезду налегке. Два чемодана, сумка и искусственный горб-рюкзак на шее скрюченного под тяжестью ноши спутника не позволяли ему прийти ей на помощь. Впрочем, она и сама справилась: – А ну отдай награбленное! – Мощным рывком атлетка вырвала из Димкиных рук сумку и перебросила ее мне. – Еще и туалетной водой надушился! – гаркнула она, вызвав восхищение толпы. – Ща милицию вызову!

– Папа! – истерично крикнула Аленка и снова кинулась к нему.

– Димочка! – вторила ей я, летя вместе с сумкой следом.

– Я же говорю – дурдом! – развел руками Славка.

Женщина сначала остолбенела, потом с досадой хлопнула спутника могучей рукой по рюкзаку, отчего мужчина присел, грохнув чемоданами по платформе, и прошипела:

– Ну ты и захребетник! Без конца меня подставляешь!

Толпа на минуту притихла, потом взорвалась хохотом. Под него мы и потащились к своему вагону. По пути Лешик очередной раз вслух задал себе вопрос, зачем ему надо было так торопиться с отъездом? И сам же себе, наконец, ответил:

– От великого ума!

Часть вторая

Посланец веков

1

Димка очередной раз оказался прав. Интересные открытия начались сразу же, как только мы помахали руками дождливой Москве, разобрались с билетами и принялись открывать чемоданы. Я удивилась первая и сразу же впала в состояние прострации, увидев содержимое чемодана, в котором рассчитывала найти свой спортивный костюм. Новый, кстати. Старый, вместе с ветровкой и запасными шортами, на всякий случай, сунула в чемодан мужу. Надо же было его чем-то заполнять… Сверху аккуратно лежали Димкины футболки. Я еще подумала, что они ему в поезде точно не пригодятся. На самом дне покоились два платья, сарафан и закрытый купальник, которые пихнула для себя, опять-таки на крайний случай: не была уверена, что доведется надевать. Где-то в середине уютно устроились Славкины шорты и пакет с его спортивными штанами в дорогу и шлепанцами, прямо на новой бейсболке и сумке с феном. Вот уж это я точно в чемодан не убирала. Переворошив Димкино нижнее белье, отметила две коробки с конфетами, но уже не удивилась и не порадовалась.

– Ключи! Пакет с ключами! – настойчиво билась в голове навязчивая мысль. – Мы нечаянно перепутали чемоданы…

– Не разбери поймешь! – возмутился Вячеслав, открыв второй чемодан. – Ма! Я хорошо помню, что положил плеер с наушниками в твой чемодан, выкинув оттуда две коробки с конфетами. А сейчас здесь только Ленкины тапки!

– Дай, дай, дай, сюда! – обрадованно завопила Алена. – А я-то уж хотела объявлять их во всекупейный розыск! Не лапай коробки! Конфеты папик нам с мамулей подарил. Хотел сюрприз сделать, чтобы мы катились себе спокойно и с удовольствием. А ты этот сюрприз выкинул!

– Не выкинул, а сунул в чемодан к своим шлепкам. Чтобы подружились. Так где мой плеер?

– Не знаю. Мне бы свой костюм найти. С ним в пакете еще новый детектив лежал. Переставь мамочку и открой следующий чемодан. Желательно побыстрее. Сейчас вернется Наталья Николаевна после похода к Лешке, мало не покажется.

Я с трудом осмысливала появление на полке третьего чемодана.

– Вот он, твой плеер! – возвестила Алена. – Ну это мои вещички… А остальное мамочкино. Славка, переставь ее на другое место. Видишь, человек задумался. Мам, он полез за пирожками!

– Сидеть! – вяло скомандовала я. – Кто додумался взять с собой отцовский чемодан? Силы девать некуда?

Возня стихла. Теперь уже столбняк напал на деток.

– Так это… – проронил сын с набитым ртом. – Мы думали, этот чемодан тоже собрался ехать с нами. Там твои вещи были.

– И он был полупустой, а наши грозили лопнуть…

В голосе дочери слышалась легкая укоризна.

– Зато теперь твои босоножки папик точно не забудет. Кроме них, ему и везти нечего.

– Нет! Это не поезд поляков Москва – Варшава, блин!

Дверь купе резко распахнулась, явив нам рассерженную Наталью.

– Там купе только на троих. Три полки друг над другом и умывальник, трансформирующийся в столик. Здесь – без умывальника, на четверых и никакой свободы передвижения! У Лешки гораздо лучше. В плане этой самой свободы. Три девицы бальзаковского возраста и он. Так до конца и поедет на свободе. Притулится где-нибудь в тамбуре. Как бы до Туапсе не женился. Правда, мне начальник поезда обещал… Ну не буду говорить, а то сглазите. А почему вы до сих пор не переоделись?

Суета стихла примерно через полчаса. До сознания стало доходить, что мы в дороге. Переодетые и умытые сидели за столом, наворачивали все подряд, любуясь унылым дождем, серым небом и грустным подмосковным пейзажем. Мелькали пригородные станции с нахохлившимися в ожидании электрички пассажирами, привычные одноэтажные деревянные домики и теснившие их коттеджи. Земля, будучи не в силах впитывать влагу, проявила строптивость. Огромные, похожие на озера лужи заставляли думать о том, что когда-то она была мировым океаном. И если именно там зарождалась жизнь, то мы вроде как направлялись к истокам давно обмелевшей и забытой родины.

После трапезы и под мерный перестук колес потянуло в сон. Я аккуратно прилегла позади Аленки. Но тут начался раздел полок. Нижние, само собой, забронировали мы с Наташкой. Отсюда вытекало, что верхние полки должны поделиться между Аленкой и Славкой. Сложность была в том, что ни я, ни подруга не хотели оказаться жертвой несчастного случая. Только я про это молчала, а Наталья опасалась за свое здоровье вслух. Но обе были уверены – ни одна висячая полка Славку не выдержит. Его это, похоже, совсем не волновало, он сосредоточенно возился с фотоаппаратом. Сыну было абсолютно все равно, на кого рухнуть во сне.

Перебрав массу вариантов, остановились на одном: все равно я на новом месте не засну, могу скоротать ночные часы на нижней полке в ногах у безразмерного сына, а днем он уступит мне место. С этим я и уснула, пробормотав, что сейчас – именно мое время.

Проснулась от шума в соседнем купе. Взрывы хохота были такими громкими, что перегородка казалась сплошным надувательством.

– Долго я спала? – спросила Наташку, таращившуюся на листки бумаги с текстом.

– Семь минут, – буркнула она, взглянув на часы. – Пора вставать… Нет, лучше уж лежи. Я тут такое вычитала! Так и брякнешься вверх тапками!

– Сама же не брякнулась.

– Зато тапки сами откинулись.

– Ну и что? Я свои сняла еще раньше.

– Ир, не спорь, а? Пока ребята по вагонам веселятся, я тебе кое-что сообщу о покойной Серафиме. Заметь! Я ее не видела. Ольга – тоже. Слушай…

Физиономия подруги выражала смятение и некоторую растерянность:

– Та-а-ак… Родилась 27 февраля 1949 года в 21 час 31 минуту… Вот: солнечный знак рождения – Рыбы, самый таинственный и сверхчувствительный знак Зодиака. Проецирует добросердечное поведение человека, его тонкость в обхождении с людьми… Это можно пропустить. Дальше! Стихия рыб – вода.

Наташка отвлеклась от компьютерной распечатки и многозначительно посмотрела на меня:

– Не поэтому ли Серафима стремилась жить у моря?

Я ничего не ответила. Пока не находила, чему следует удивляться.

– Декада солнечного знака – первая (Рыбы-Рыбы)… – Ну это я не очень хорошо понимаю, но суть в том, что эта декада усиливала в Серафиме такие черты характера, как отзывчивость и способность к самопожертвованию. Впрочем, мы с ней в этом похожи. Тут еще написано про экзальтацию Венеры, которая наделяет Рыб замечательной способностью ценить искусство. Часто они прекрасные музыканты. Ир, ты не знаешь, кем работала покойная?

– Нет. Эта тайна ушла с ней в могилу.

Я была не склонна придавать значение гороскопу. А зря.

– Ну и ладно. Так. Это я вообще не понимаю: Солнце в Пятом доме гороскопа! Да сколько же у него домов?! Ну не суть важно. Интересно то, что это обстоятельство определяет сферу наибольшей активности Серафимы: любовь, творчество, дети. Слушай, это Солнце… То тут, то там. Ну про соединение с Марсом коротко – оно наделяло Серафиму смелостью, стойкостью и настырностью. Извиняюсь, тут написано – чрезмерной настойчивостью. Соединение Солнца с Луной – много сил расходовалось бедняжкой на внутренние переживания, сопереживания другим, благотворительность, иногда в ущерб себе. Чтобы освободиться от стресса, полезно уединение на природе, особенно у водоема, дальние поездки.

Наталья перевела дух и продолжила:

– Соединение Солнца, Луны и Марса находятся в напряженном аспекте с планетоидом Хироном… Ир, ты не знаешь, кто такой планетоид Хирон?

Я отрицательно покачала головой. Под Натальино бормотание глаза потихоньку слипались.

– Я тоже его не знаю. Но тут говорится, что активность и энергичность покойницы… Нет, лучше просто Серафимы – связаны с источниками денежных средств и материальными ценностями, поскольку этот самый Хирон, которого ты не знаешь, находится во втором Доме гороскопа.

Взгляд подруги медленно переместился на проплывающее за окном поле, активно поливаемое дождем, и застыл. Губы беззвучно шевелились, повторяя пройденное. Кажется, планетоид Хирон не давал Наташке покоя до тех пор, пока она не оставила его во Втором доме гороскопа.

– Серафима отличалась оригинальностью в своих привычках и образе жизни, а восходящий над горизонтом в момент ее рождения знак Весов характеризует ее как человека пропорционально сложенного, очень гармоничного, как привлекательную миловидную женщину. Ир, Ольга предполагает, что Серафима уделяет много внимания своему внешнему виду и имеет склонность к кокетству. Не всегда искренняя. Что-то мне совсем похужело. А тут еще какие-то баллы… Характер ее – кардинальный, фиксированный и мутабельный. У нас что, тоже есть мутабельный характер?

– Ну-у-у, наверное. Честно говоря, меня твое чтение притомило. Дай-ка я сама дочитаю.

Заполучить листки с гороскопом в свои руки, дабы заставить подругу умолкнуть, не удалось. Наташка проворно спрятала их за спину:

– Ты не сможешь выявить главное.

Пришлось смириться. Внимательно вслушиваясь в Натальино бормотание, я неожиданно насторожилась.

– В Седьмом доме открытых врагов у Серафимы нет, она предпочитала сразу выяснять отношения и решить конфликт полюбовно. Иначе обстоит дело с тайными врагами – Двенадцатый дом. Серафима не склонна… Все время, блин, сбиваюсь, говорю о ней, как о живой. Словом, Серафима не была склонна выдумывать себе врага, могла скорее интуитивно его чувствовать, но истинных его намерений, увы, не знала. А тайные намерения врагов, как пишет Ольга, ссылаясь на Шестой дом, могли быть связаны со сферой жизни…

Наташка неожиданно замолчала и сосредоточилась на содержании очередного листка. Вроде бы я получила долгожданную передышку, но совсем не обрадовалась, напротив, заставила подругу продолжить. Она передернулась и, кривя губы от недоверия к самой себе, медленно прочитала: «Нептун в Двенадцатом доме, на куспиде…» – Мама дорогая, язык сломаешь! – «…на куспиде Первого дома – возможны тяжелая аллергия или смертельное отравление неизвестными, неподходящими для лечения натива лекарствами в больнице. Поэтому следует внимательно относиться к выбору лекарственных средств, принимая лекарства строго по назначению врача, опасаться приема больших доз лекарств…» – Ирка, хорошо, что я до этого момента в одиночку не дошла. А ведь нашу Серафиму наверняка отравили! Ужас какой! Ты не знаешь, кто такой наив?

– Не наив, а натив. Наверное, тот человек, на которого составляется гороскоп. В данном случае, Серафима. Давай пока не будем делать никаких выводов. Ты же не веришь гороскопам.

– Ну почему же… Местами верю. Дальше написано про Юпитер – управителя Третьего дома, где окопались родственники. Так вот, сам этот управитель расположен в Четвертом доме – семья, и имеет напряженные аспекты к Лунным узлам… Боже, какие умные люди астрологи! Это значит, что Серафима впустую тратила свой духовный потенциал на родных. А здесь вот прямо про твоего Димку написано! Мотивировку читать не буду – уже запуталась. Помимо управителя Третьего дома Юпитера, в Дом Семьи еще и Венера заявилась – управитель Восьмого дома. И ее появление связано с наследством. А то, что она ухитрилась затесаться еще и на какой-то куспид Пятого дома – «орбис 0,02 гр.», честное слово, так и написано, крыша едет – свидетельствует о том, что наследство Серафима может… то есть, могла завещать человеку, не связанному с ней родством, но которого она искренне полюбила или которому она благодарна. Теперь еще раз сосредоточься. Лично я сосредоточилась, но все равно начало не пойму… В гороскопе Серафимы имеет место соединение планетоида Хирона – ты его уже достаточно хорошо знаешь, со звездой Ан… Ан-та-рес, – прочитала подруга по слогам. – Антарес – анти-Марс, находится в созвездии Стрельца и имеет воинственную природу. И, встретившись с Хироном на куспиде Третьего дома, делает практически невозможным разрешение конфликта с родственниками мирным путем. Мама дорогая! Умные люди говорят, что история повторяется. Только в виде фарса. Знаешь, Ир…

Наташкины очки окончательно съехали на кончик носа, она смотрела на меня исподлобья и с осуждением. Можно подумать, я ответственна за мысли всех умных людей.

– Это не очень умные люди, – заключила подруга и поправила очки. – История, в которую мы вляпались вместе с Милкой Дашковской, чистой воды трагедия. И сейчас лезем в очередную. Помяни мое слово, фарсом здесь и не пахнет. Пахнет исключительно очередной трагедией, блин. И ноги у нее растут тоже из наследства!

Можно было похвастаться, что к такому же выводу я пришла гораздо раньше Натальи, но не стала этого делать. Вспомнилась первая встреча с Серафимой. Вот оно! Интуитивное предчувствие опасности и желание ее избежать…

– Нет, надо скорее дочитать гороскоп и забыть. Дальше текст более усвояемый. Медицинская астрология. Так… Управляет планета Меркурий. Это, пожалуй, не надо, хотя… У Серафимы в молодости вполне могли быть травмы и заболевания суставов рук, как следствие – невозможность работать на музыкальном инструменте и потеря любимого дела… Не думаю, что ваша статная Серафима занималась музыкой. А вот это интересно! Покойнице следовало внимательно отнестись к вопросам питания и стрессов, есть, вернее, имелись опасения заполучить ограниченную опухоль или язву желудка или кишечника. Язву! Понятно?! – заорала Наташка и шлепнула листами гороскопа о столик.

Я невольно подпрыгнула и мгновенно дала понять, что все прекрасно понимаю. Раз пять, без запиночки повторила: «Понятно».

– А мне вот не понятно, – успокоившись, проворчала подруга. – Как Ольга могла это узнать? Дальше написано: «Возможна операция. Но заболевание не носит смертельного характера… Ну это про тау-квадрат нам не под силу. Зато вполне доступен вывод о том, что серьезные заболевания сердца Серафиме не грозили. Теперь итоговый вывод. Читаю дословно: «Степень фатальности гороскопа натива достаточно высокая. Лунные узлы расположены в угловых домах, таким образом натив практически не располагает свободой в жизни»… Да-а-а… Ольга не поленилась приложить к гороскопу, как она пишет в сопроводиловке, карту. На, посмотри. У меня от волнения очки запотели. Кажется, температура подскочила.

Наташка сунула листки мне в руки и бессильно откинулась к стенке. Я тупо таращилась на геометрические фигуры внутри кругов разного диаметра с непонятными символами, уверенная в одном: мне никогда с этим не разобраться. Впрочем, одно я поняла, о чем радостно и возвестила:

– А домов-то всего двенадцать!

– Ну и ладно, – отозвалась подруга с закрытыми глазами. – Нам чужого не надо.

Аккуратно сложив листы в стопочку, я положила их в журнал и, не поленившись встать, убрала в Натальину сумку.

– А ведь Серафима действительно подозревала родственников в неблаговидных намерениях, поэтому и прекратила с ними контакты в больнице, – проронила я как бы между прочим.

– Жаль, что мы не могли по-настоящему ее предостеречь. Сейчас она нас уже не послушает, – грустно отозвалась Наталья. – Никак не отделаюсь от Ольгиного предсказания.

– Такое впечатление, что Серафима знала уготованную ей участь, – не вслушиваясь в слова Натальи, продолжала я. – Меня постоянно смущал один момент: дата на завещании. Логично предположить, что перед тяжелой операцией человек хочет заранее распорядиться тем, чем есть распорядиться. Словом, расставить все точки над i. Серафима поступила в отделение в очень тяжелом состоянии и на полном серьезе собиралась умирать…

– Ирка, что-то мне подсказывает, в тот момент ей было наплевать на все свое имущество. А на родственников – тем более.

– Заодно и на хирурга, не позволяющего спокойно умереть в диких мучениях. Да еще незнакомого. Ведь то обстоятельство, что он видел ее на операционном столе в чем мама родила, не обязывает считать его родным.

– Раньше за такое, пожалуй, заставили бы и жениться.

– Не хирургов. Теперь смотри, что получается: женщина возродилась к новой жизни…

– Блин! Это с одной третью желудка?

– Наташка! Ну хорошо, просто осталась жива и быстро пошла на поправку. А за несколько дней до выписки она вдруг оформляет завещание на хирурга.

– …который на ней и жениться-то не собирался!

– Ну да. О чем это говорит?

– Денег у нее до фига! Это ж надо оплатить услуги нотариуса, вызванного на дом… В смысле на койку. Или к койке. Больничной. Впрочем, не все ли равно. Нам нет дела до ее денег с нотариусами. Ир, ну что ты нахмурилась? Все я прекрасно поняла – не убогая же, как хочется думать некоторым. За неделю до выписки Серафима решает показать родственникам роскошную фигу и подарить свою летнюю резиденцию спасшему ее Ефимову. А что, плохой подарок?

– Это не просто подарок, Наташка! На «просто подарок» достаточно дарственной. Независимо от того, помрет потом даритель с досады или не помрет. А тут – завещательное распоряжение, понятно? Оно вступает в силу только после смерти наследодателя. Ну зачем Серафиме было торопиться с завещанием?

– Действительно. Оформила бы дарственную.

Я потеряла дар речи. Но возмущение било через край. Решила характерным жестом показать подруге необходимость думать над тем, что мелет ее язык. И показала. Бутылкой с нарзаном, которая была в руке. Одного удара об собственный лоб хватило, чтобы этот дар речи вернулся. А вот возмущение не прошло. К нему еще добавилась и обида от Наташкиных слов: «Ну что ж ты руки распускаешь?! Дай сюда! Хорошо еще бутылку не разбила. Простой воды у нас нет».

– Значит так! – рявкнула я, выхватывая из сумки мобильник и прикладывая его ко лбу в точке соприкосновения с бутилизированным нарзаном. – Серафима написала завещание за неделю до выписки, потому что ждала убийцу. Хотя до конца в это и сама не верила. Завещание, останься она в живых, могла отменить в любое время. С дарственной так не поступишь. Подарила так подарила. Это во-первых! А во-вторых, убийца из числа ее родственников – все они поименованы в завещании как кандидаты в наследники в случае отказа от наследства в их пользу основного наследника. Но после тестирования. Роль экзаменатора отведена неродному хирургу Ефимову. В тот момент Серафиме просто не на кого было положиться. В-третьих, угрозу женщина получила либо по телефону, либо письменно и эта угроза была реальной, но недостаточной для официального обращения в соответствующие органы за помощью. А может, не в интересах Серафимы было излагать ее причины. И наконец, в-четвертых… В четвертых, несчастная надеялась обратить внимание умных людей на следующее: завещание, составленное человеком, готовым и дальше наслаждаться жизнью, возможность чего подтверждается историей ее болезни, да еще накануне выписки из больницы выглядит странной прихотью… Если не принять во внимание ее скоропостижную смерть.

Наташка резко подняла руку с бутылкой нарзана.

– Ай-й-й! – Она морщилась, потирая свободной рукой собственный лоб. – Блин! Не могли купить пластиковую бутыль. Взяли бы вместо этого нарзана пятилитровую упаковку, ее фиг поднимешь! Не говоря уж о том, что в голову не придет соприкасаться с ней лбом!

Она принялась искать свой мобильник, жалуясь на заразительность дурного примера. И тут вдруг вспомнила про Димку:

– Мы же его на произвол судьбы бросили! Как он теперь, среди волков – родственников покойной? Вот осчастливила, так осчастливила! Почему бы ей не осчастливить вашу Красковскую? Все-таки соседка!

– Не думаю, что Димке грозит опасность, хотя он и сбагрил нас от греха подальше. А что касается Красковской, то у нее муж бегает в лидерах какой-то партии. Покойная, очевидно, была не согласна с ее программой. Кроме того, Нелька так замучилась мотаться с мужем в ссылке по заграницам. Думаю, домик у моря скрасил бы однообразие ее отпускного существования. Серафиму Игнатьевну это как раз и не устраивало.

– Медитируете? – Славик полностью загородил собой открытую дверь купе. – И во лбах…

– Фингал горит! – услужливо подсказала я продолжение.

– Да нет, я имел в виду мобильники…

– У нас скрытый дефект. Этими самыми мобильниками, – пояснила Наташка.

– А говорят, единороги – миф.

– Мамуль, как же вы так?

– В голосе дочери, бочком протиснувшейся в купе, искренне слышалось сопереживание.

– Лучше и не пробуй, – проворчала Наташка. – Хотя секрета нет: берешь бутылку нарзана, мобилизуешь всю накопленную дурь и со всей, значит, этой дури…

– Я все поняла! Показывать не надо! Ну, заче-е-е-ем?

– Дубль два! – коротко прокомментировал Лешик действия мамочки на полсекунды позже раздавшегося вопля.

2

Спать совершенно не хотелось. Было то душно, то холодно, то жарко. И это на нижней полке. Дело случая. Наталья ухитрилась перевести Лешика в наш вагон. Сложный обмен купейными помещениями Лешика с девушкой без возраста, но с избыточным весом был неравным. Девушка отправилась к дамам бальзаковского возраста, а Лешик подселился к лицу неопределенной национальности. Если коротко описать его внешность, то надо представить себе загорелого до черноты низенького и кругленького южанина с рынка, торгующего дарами родной земли. Самое заметное на лице – нос с горбинкой. А самое удивительное – светлая, почти белая шапка кудрявых волос и рыжеватые усы. Южанин с характерным кавказским акцентом приставал к девушке каждый раз, как только она собиралась выйти покурить. Настороженно следил за ней и почему-то все время предлагал сбегать то за чаем, то за кипятком к титану, а то вообще – за всем, что ее душа пожелает. Ближе к вечеру девушка серьезно стала опасаться за свою честь. Других пассажиров в купе не было. В Смоленске выяснилось, что пока и не будет. По какой-то причине два человека, приобретя билеты, не сели в поезд. Может, пошутили над МПС? Или опоздали. Вот тогда-то к Лешику временно переселился Славка. Пока не выгонят. Главное – с разрешения начальника поезда, способ укрощения которого Наташка не рассекретила. Он появлялся в нашем купе трижды. Каждый раз осторожно стучал и, подобострастно поглядывая на меня, интересовался, не нуждаемся ли в чем-нибудь. В третий его заход я пожелала покоя. До него без конца заглядывал проводник и задавал те же самые вопросы.

– Я тебя повысила в звании, – загадочно пояснила подруга. – Ты едешь инкогнито. И незачем тебе знать, кто ты на самом деле. Я и сама этого толком не знаю. Говорила одно, а поняли меня совсем по-другому. Зато и нам, и ребятам повезло. Гасан от радости их фруктами кормит.

А Гасан действительно радовался:

– Слушшьте, ну?! Это ж какой-то Слон и Моська, ну!

Соседка по купе была столь необъятна, что каждый ее порыв выйти вызывал у него панический ужас. Она уже успела сломать столик, на который опиралась при подъеме с койки из положения «сидя» в положение «стоя». Именно тогда девушка пригляделась к верхней полке над Гасаном и в попытке испробовать ее на прочность отдавила ему правую ногу.

– Слушшьте, наступать не могу, ну! Нога больше ботинки, ну!

Заботы по размещению ребят отняли у подруги много сил. Остаток их был истрачен на нас с Аленой в попытке уговорить лечь ногами к окну – «а то продует». Затем в два часа ночи ей не понравился громкий голос динамика на какой-то очередной станции, во второй раз призывавший безлюдный перрон обратить внимание на то, что скорый поезд «Москва – Адлер» отправляется…

– Ну зачем, скажите на милость, будить ради этого пассажиров? А то они сами не догадаются!

– Это чтобы машинист проснулся, – зевнув, пояснила Алена.

– Нет, спать я здесь не смогу, – ответно зевнула Наташка и минуты через три прекратила вещание.

А я продолжала ворочаться с боку на бок, стараясь не разбудить подругу и дочь. За стенкой хором храпели. Так громко, что казалось, я сама являюсь участницей этого хора. Только безголосой. Запевалы регулярно менялись, открывая самые темные стороны моей души. Почему-то явственно представлялось, как с подушкой в руках крадусь в соседнее купе и… включается яркий свет, на меня надевают наручники, обвиняя в попытке убийства. Попробовала отвлечься, и в голову полезли самые разные мысли, связанные с этой стихийной поездкой к морю. Временами возникал перед закрытыми глазами Димка, мирно спящий по диагонали кровати в окружении кошек. И я жалела, что не могу укрыть его сползшим на пол одеялом. Прислушавшись, отмечала отсутствие за окнами ставшего уже привычным шума дождя. Оставшаяся позади дождливая Москва казалась чем-то нереальным.

На очередной станции храп стих. Зато не на шутку разговорился местный громкоговоритель, отпуская команды разного содержания. От этого проснулись обе мои попутчицы и сразу же запросили нарзан, который я от безделья и маяты допила. Они никак не хотели понять, что сделано это исключительно во избежание рецидива несчастного случая.

– Умный учится на чужих ошибках! – строго пояснила я Аленке. – А не умный…

При свете ночника взглянула на сонное лицо подруги и решила свернуть свое выступление.

– Он и есть дурак, – пояснила я со вздохом. – Хотите «Колу»?

– Она сладкая, – проворчали обе.

– Сейчас сбегаю за кипяточком.

– Надеюсь, не на станцию? – сквозь дрему пробормотала подруга. – На станцию в ночной пижаме бегать неприлично.

– Лучше никуда не бегай. Все равно твой кипяток не скоро остынет. Если не трудно, откинь свои нары и вытащи белый пакет без рисунка. В нем минеральная вода без газа.

Дочь отчаянно зевала, поэтому ее речь была не очень членораздельной.

Белый пакет на поверку оказался серым, о чем я не преминула сообщить.

– Это тебе только кажется, – сказала Алена. – Ночью, говорят, все кошки серы.

Спорить было бесполезно. Я решила заодно достать и взятую у мужа книгу. Полежу, почитаю… Журналы и сканворды надоели. А мой собственноручно приобретенный детектив скучает дома на прикроватной тумбочке. Надо же, забыла!

Достать пакет и книгу из чемодана оказалось делом достаточно сложным. Одна рука с трудом удерживала на весу полку. Пришлось перенести тяжесть на спину и с великим неудобством продолжить изъятие.

– Ленусик! Кажется, твоя мамочка и впрямь решила напялить вечернее платье, чтобы прогуляться по перрону за кипятком, – сказала Наташка, придержав полку.

Моей спине мгновенно стало легче. Настолько, что я нырнула в отсек для ручного багажа, обняв все вещи сразу.

– Не-е-ет, Наталья Николаевна, – сверху свесилась голова дочери, – для этого ей надо сначала придушить проводника. Добровольно чайник он не даст. Это она решила порыться в чемоданной памяти. Наверное, ищет ключи от нашего наследства. Самое время о них вспомнить.

– Ир, а ведь серьезно, ключи-то у нас есть?

– Есть, – убежденно тряхнула я головой, боднув чемодан. – Сей момент, только пакет вытяну.

Пакет вытащился без особых трудов, как и книга. Наташка с облегчением опустила полку на место.

– О! Светает… – отметила подруга, когда поезд покинул освещенную станцию. – И дождя нет. Может, чайку попьем? Не слышу ответного энтузиазма!

Алена опять зевала. Какой уж тут энтузиазм… А я была занята поиском ключей, которые уже достала и сунула в пакет. Они спокойно валялись на дне в коричневом чехольчике. Только я не сразу об этом догадалась. На столике появилась сначала книга, потом вода, косметичка, следом какой-то пакетик и, наконец, коричневый чехольчик.

– Ключей нет, – растерянно сказала я.

– А это что? – Наташка безошибочно определила ключевое место. Вытянув связку, позвенела ею перед моим носом. Мелодичный звон перекрыло мощное всхрапывание за стенкой. – Это кого ж нам подселили, блин?! – вскинулась подруга. – Не успел толком в поезд сесть и поздороваться, как расхрапелся! Не иначе – стоя и с чемоданом в руке.

– Это не храп, а спецэффект, – заявила Аленка. – Закономерное продолжение вечернего банкета.

– Ну тогда это салют!

Наташка с силой саданула кулаком в стенку. Прислушалась и удовлетворенно кивнула головой. В ту же минуту прозвучал ответный сигнал: три коротких стука, обозначающих не что иное, как «Вас понял, перехожу на другой бок».

Переложив ключи в свою сумку, подруга успокоилась и улеглась. С надеждой на то, что наконец-то заснем спокойно. Я взяла в руки книгу. Сидни Шелдон. Из категории прочитанных. Досадно, но можно перечитать заново. Странно, что Дмитрия Николаевича потянуло на такую литературу.

Открыть книгу на первой странице не удалось. В ней была закладка. Именно поэтому книга открылась на семьдесят третьей странице, а сложенный вчетверо листок выпал.

Я, не задумываясь, развернула его.

Это было письмо. Вернее, даже не само письмо, а его ксерокопия. Имя адресата не упоминалось, фигурировало «ты». В кратком изложении – если верить автору, адресат была настоящим исчадием ада. А посему там ей и следовало официально зарегистрироваться, после того как автор, которому она отравила жизнь, приложит достаточно сил, чтобы та умерла не своей смертью. Каждая строчка дышала не только ненавистью, но и отчаянием, неровные буквы скакали. То ли рука не успевала за сумбурными мыслями, то ли автор был пьян в стельку. В конце послания выражалась надежда, что «она», наконец, оставит несладкую жизнь автора в покое. Ее и без «нее» есть кому отравить. Вот именно так письмо и кончалось. Вместо подписи под словами «ненавидящий тебя» стояла какая-то закорючка.

Я тупо перечитала листок три раза, пока сообразила, что к Димке оно никакого отношения не имеет. Почерк-то совсем не его. Догадка пришла быстро: книга тоже не его. Она принадлежала покойнице! Как и листок – бездушная копировка. И то и другое я случайно прихватила.

Отбросив соображения по поводу того, что послание написано не мне и, следовательно, меня не касается, вернулась к первой строчке, неторопливо перечитала снова и поняла, что, как ни прискорбно, но мой муж совсем заврался. Содержание прочитанного приобрело еще более жуткий смысл. Вдруг стало холодно. Со всей очевидностью ясно, что письмо предназначалось Серафиме Игнатьевне. И если принять во внимание Ольгин астрологический прогноз… Хотя я не так чтобы уж очень во все это верю. Неужели в моих руках послание убийцы? А что? Надоело мужику мучиться, он и… отмучился. Теперь весь остаток жизни будет грех замаливать. А в перерывах радоваться обретенной свободе.

– Наталья-а-а? – шепотом окликнула я подругу.

– Тресни кулаком в стенку, он и успокоится, – пробормотала подруга и укрылась с головой.

Я осторожно свернула листок, сунула в книгу и положила ее на полочку за сетку, к полотенцу. Надо дождаться утра. Как известно, оно мудренее вечера. С другой стороны, утро вроде бы уже и наступило – за окном совсем светло. Но мудрости что-то не прибавилось. А раз так, бесполезно рассуждать на тему убийства. В конце концов Серафима могла у кого-нибудь одолжить Шелдона. Вместе с этим листком.

Нет, тут что-то не так! С этим я и уснула.

3

Не открывая глаз, я ощутила на щеке тепло солнечного луча и услышала ласковый шепот волн. В голову не могло прийти, что это шипит Наташка, выгоняющая из купе голодных ребят! А солнечный луч действительно был. Самый настоящий. Он упорно пробивался через неплотно задвинутые шторки окна. Ночные страхи отступили. Скорее всего, они были надуманными. За окном солнечный денек. Давно такого не видели. С верхней полки свешивалась рука дочери с комбинацией из трех пальцев в сторону двери. Этакая гимнастика для рук.

– Ну она же шевелится! – громко взвыл Славка. – Ма, голос!

– Зачем же ты проснулась? – ласково спросила у меня подруга, решительно выталкивая ребят в коридор. – Ведь всю ночь не спали. Мальчики, у нас утренние процедуры. Сейчас половина десятого. Минут через пятнадцать прибегайте. В десять.

Наташка начала тщательную ревизию стратегических съестных запасов. Изнывающая от голода молодежь не выдержала и унеслась в вагон-ресторан.

– А пусть почувствуют разницу, – отмахнулась Наташка. – Ты осторожнее, кофе проливаешь. Сейчас перекусим и тоже наведаемся в ресторан, сделаем вид, что нам вроде как ничего не хочется… Ложку отдай! Зачем ею курице ребра ломать? По-моему, она уже с душком… Может, отдать ребятам, пусть Гасана угостят?

– Здесь всего два туалета.

– Да. Чревато… Ир, о чем ты все время думаешь?

– О содержании вон той книги. – Я указала на Шелдона за сеткой полки. – Она не моя, принадлежала покойной Серафиме.

Наташка тщательно вытерла руки салфеткой и вытащила книгу, ухватив ее полотенцем. Собралась было что-то сказать, но узрела внутри сложенный вчетверо листок. Прочитала.

– Ты что-нибудь понимаешь?

Я похлопала глазами, но так и не нашлась, что сказать.

– А я, кажется, понимаю. Несожженное письмо. Похоже, у Серафимы была бурная молодость.

– При чем тут молодость? – озадачилась я.

– Может, и ни при чем. Просто к старости все становятся мудрее. А тут какой-то козел, наверняка женатый, требует оставить его в покое. На, читай! – Наташка сунула мне под нос листок. – У него и так есть кому портить жизнь. Судя по всему, мужик – гуляка. Всем своим пассиям отворотные письма по шаблону копирует. А больше здесь ничего нет?

Подруга тщательно перелистала страницы. Больше ничего не было.

Я с прежней тревогой смотрела на листок.

– Интересно, она не вышла второй раз замуж? Димка говорил, что ее первый муж погиб.

– Замечательно! Значит, он не мог угрожать ей с того света. Там нет шариковых ручек. Одним кандидатом в убийцы меньше. Знаешь, я уверовала в Ольгин астрологический прогноз. А что касается повторного брака – в прогнозе об этом ни слова. Судя по всему, Серафима была умным человеком. Один раз побывала замужем, поумнела, решила – хватит.

– Слишком быстро мы уехали. Надо было хоть что-то выяснить о покойной.

– Вот на месте и выясним. Что, там соседей нет? Найдут, о чем позлословить, а хорошие черты характера мы с помощью Ольги и сами знаем.

На этом мы вынуждены были умолкнуть. Дверь в купе открылась одновременно со стуком. Мы даже не успели сказать «войдите!». Опираясь на ручки, в дверях повис сидящий на строгой диете горилла в шортах.

– Деочки! – бодро рявкнул гость, уставившись на середину стола, по обе стороны которого мы с Наташкой восседали. Там на пластиковой тарелке ждала своей участи недоеденная вчера жареная курица. – Р-р-разрешите?

Гость старался быть галантным, имея ограниченный словарный запас, он воспользовался жестами. Левой рукой показал, чего именно добивался – позволения войти. Ответ ему и не понадобился. Поезд очередной раз качнулся, гориллообразный тип оторвался от двери и ловко приземлился у стола. В воздухе ощутимо запахло алкоголем и нашим негостеприимством. У нас с Наташкой врожденная нелюбовь к особям, злоупотребляющим спиртными напитками.

– Курочка, – совершенно членораздельно произнес гость и, не долго думая, схватил ее.

Я временно забыла про врожденную нелюбовь и напомнила Наташке про количество туалетов.

– Сбегаем в другой вагон. Не откажут, – отрезала подруга, с удивлением изучая волосатого господина. – Неандерталец, блин. И так хорошо сохранился. Не знаешь, чей он?

Я внимательно посмотрела на незнакомое, заросшее бородой и волосами лицо и промямлила:

– Чей-то. Но точно – не наш.

– Ты откуда, родной? – мягко поинтересовалась Наташка. – Не подавись, прожуй сначала… Надо же, – взглянула она на меня, – прямо с костями жрет. Оно, наверное, питекантроп. Только отощал за века…

– Я – Яша, – прорычал мужик и протянул Наташке для знакомства жирную ладонь.

– Только без рук! – взвизгнула она.

Дальше была немая сцена, оживляемая лишь треском куриных костей. Наташка, поджав под себя ноги, молчала, боясь продолжения знакомства. А я и раньше старалась не поддерживать разговор. Питекантроп занят делом. Наестся и выпадет в осадок. Тогда и вынесем. У них в пещерах, наверное, началось разложение первобытно-общинного строя. Каждый добывает себе пропитание сам и как может.

Когда в открытой двери купе показалась троица наших отпрысков, питекантроп Яша уже почти справился с курицей и вожделенно поглядывал на пакет с отбракованным Наташкой продовольствием.

– У нас подселенец? – ровным голосом спросил Лешик.

– Нет, – так же ровно ответила я. – Это доисторическая потребительская корзина… в оригинальной упаковке. Она потребляет все.

– Похоже, у нее раздельное питание, – заметила Аленка. – Сначала исключительно вино-водочные изделия, а через часок все то, что похоже на съестное. Зачем этот дяденька наши салфетки жует?

– Они на куриной основе, – пожала плечами Наташка. – Эта потребительская корзина – Яша… Но не наша.

– Э, мужик, ты из какого купе? – спросил гостя Славка.

– А ты кто такой? Я тебя не знаю.

– Вообще-то это мое купе.

– Да? – искренне удивился Яша и уставился сначала на меня потом на Наташку. – А вы как сюда попали?

– Пойдем, Яша, поищем твое законное место, – вздохнул Славка.

– У него все руки в провианте, – забеспокоилась Наташка. – Вы его за них не берите.

Сын легко подхватил Яшу под мышки и потащил на выход.

– Деочки!

Гость красноречиво жестикулировал, намекая на то, чтобы мы не скучали, еще, мол, встретимся. Особенно ему удавались воздушные поцелуи.

С помощью проводника ребята выяснили, откуда очарованный нашей курицей странник появился. А из соседнего купе! Именно с ним нас разделял тонкий пограничный лист пластика.

– Все. Хватит душещипательных разговоров, – нервно заявила Наталья. – Иришка, прячь Шелдона в чемодан. Мы и так едем отдыхать в сложной обстановке, которая требует мобилизации…

– Всех денежных средств, – подсказал Лешик. – Сейчас будет станция. Стоянка – пятнадцать минут.

– Мороженое… – догадалась Наташка, и глаза ее слегка затуманились.

4

К вечеру неприятностей добавилось. Все началось со скуки. Надоело валяться на полке, читать, трепаться и смотреть в окно на выжженную солнцем землю. Лешику первому пришло в голову уточнить время прибытия нашего поезда в славный город Туапсе. Приобретая билеты, мы почему-то были уверены – в шесть утра. Оказалось, что в шесть утра прибывают в Адлер. Но нам туда не надо. А поэтому следует покинуть поднадоевшие места в половине третьего ночи.

Новость слегка пришибла, поскольку гарантировала вынужденную бессонницу. Одно дело, когда не спишь по собственному желанию, другое – когда тебя к этому принуждают. В последнем случае лично у меня мгновенно просыпается желание заснуть. Я попробовала поискать в ранней высадке положительные моменты. Нашла только один: Яша не будет мешать спать своим храпом. Так как спать вообще не придется.

К двенадцати ночи все сидели в одном купе, почти готовые к выходу, и зевали, слабо обвиняя друг друга в провокационном поведении. Не взбодрил даже кофе. Хотелось в Адлер. И все же мы ухитрились уснуть. Сидя. Кроме Алены, завалившейся в промежуток между мной, Славиком и пограничной стенкой. Именно поэтому ее сначала потеряли. В смысле, босоножки были, а дочери не было. Это дало ей возможность поспать лишние пять секунд.

Разбудил нас проводник, бодро сообщив, что через пятнадцать минут Туапсе. Стоянка поезда – десять минут. Если требуется его помощь – всегда готов. Наталья проснулась первая, но долго не могла понять, зачем нам куда-то выходить, ночью на станциях мороженым не торгуют.

После проводника заглянул начальник поезда, от помощи которого мы тоже отказались. Он робко просил передать привет и наилучшие пожелания от всего коллектива скорого поезда министру путей сообщения. Наверное, спросонья плохо соображал или приснилось что… Ну не расстраивать же человека? Я и пообещала – как только увижу, так сразу и передам. Могу даже всему кабинету министров в полном составе.

Туапсе встретил нас проливным дождем и ураганным ветром. Над городом бушевала гроза. Выходило довольно много пассажиров, и мы всерьез забеспокоились, что времени стоянки для высадки нашего десанта не хватит. Последний перед нами путник никак не мог нащупать ногой ступеньку и уверял проводника, что в вагоне крыша протекает, надо залатать. Наташка рвалась вперед, чтобы помочь бедняге, а в конечном итоге и всем нам сойти с поезда. К счастью, ей это не удалось, иначе радетелю-попутчику поиск ступенек ногами пришлось бы срочно прекратить, вполне мог вылететь и так. Бедняге помог проводник. Выяснилось, что пассажир, несмотря на достаточное освещение, все время принимал за ступеньку свой чемодан и удивлялся, почему спускаться следует поднимаясь вверх. У меня сразу закралось нехорошее подозрение, что торчать в здании вокзала до рассвета нам придется с питекантропом. И у нас нет больше курицы в качестве отвлекающего средства.

Тормозом действительно оказался наш питекантроп. Мокнущий под дождем на перроне проводник, блеснув начитанностью, обозвал Яшу «Му-му» и стащил вниз чемодан. Следом, болтаясь на поручне из одной стороны в другую, полусъехал-полусполз наш бывший сосед. Славка выкинул его спортивную сумку. Сами мы вылетали из тамбура со скоростью чуть меньше той, что развивал наш поезд на длительных перегонах.

– Это Туапсе? – резво тряхнув лохматой головой, миролюбиво спросил у Натальи Яша, угрожающе покачиваясь, как катер на штормовых волнах. Похоже, ливень его не беспокоил.

– Туапсе! – рявкнула подруга. – Пить надо меньше, тогда читать научишься! Ребята, дуем в здание вокзала. Как назло, зонт далеко убрала.

– Дуем! – согласился с ней Яша и, не устояв, уселся на свой чемодан. Так на нем и сидел, время от времени опираясь на асфальт перрона руками, встряхивая головой и разговаривая с помощью жестов с невидимым оппонентом.

Стоя с вещами в помещении старого вокзала, жившего довольно оживленной ночной жизнью, мы слегка дрожали от холода и наблюдали за одинокой мокнущей фигурой.

– Пойду помогу великомученику Якову. Пока другие не помогли. Хорошо, если только вещи упрут, – сказал Лешик и направился к выходу.

– Я с тобой, – крикнул Славка и пояснил: – Один все не донесет.

Пока осуществлялась доставка питекантропа с вещами в вокзал, гроза миновала. Вещи посланца веков вели себя хорошо. Лешик доставил их без особого труда. Сам Яша сопротивлялся, уверяя ребят, что ждет поезд на Туапсе. Только после Славкиных заверений, что посадка с этого года осуществляется непосредственно в здании вокзала, он сдался.

Как бы то ни было, но холодный душ сделал свое дело. Наш попутчик постепенно стал приходить в себя. Дабы избежать вопросов, начиная с «где я?», мы переместились в сторонку, но так, чтобы не терять его из вида. Пьяный человек – находка для воров.

– Леша, карауль Ирину Александровну и Ленусика, – приказала Наталья. – Мы со Славиком пойдем в разведку. Может, найдется какой-нибудь порядочный джигит без больших запросов и домчит нас быстрее ветра в нужную нам Виноградовку.

– Джигитов на извозе без больших запросов не бывает. Они, эти запросы, у них прямо на кепках красуются, – кутаясь в теплую куртку, сказала дочь. – И вообще-то нам в местечко «Виноградное». Не перепутайте.

Не перепутали. Джигит сам предложил свои услуги. И хотя был без кепки, стало ясно, что большим запросам вполне хватало места на его носу. С носом он и остался. Во всяком случае, так считала Наташка. До тех пор пока к нам не подошел еще один местный извозчик. В кепке. Он заломил в полтора раза больше. Третьему мы даже не дали и рта раскрыть. Сказали, что ждем персонального автобуса. До шести утра меньше трех часов, хоть отдохнем с дороги.

Но отдохнуть нам не дали. Заманчиво помахивая ключами, снова подошел первый джигит. Такса уменьшилась, но, как посчитала Наталья, по-прежнему не отвечала ее понятиям о справедливости. Джигит торговался, сбивая цену на пару рублей сразу. В конце концов Наталье такая привязанность водителя к нашему клану показалась подозрительной. Несмотря на то что цена опустилась до вполне разумной, она привела решающий довод – мы все в машину не влезем.

– Слушай, дорогая, влезем, я тебе обещаю. Девушка тоненький, сядет к маме на колени, не заметишь, ну!

– А с нами еще мальчик! Только он на нас обиделся.

Наталья победоносно выпрямилась и указала в сторону Яши, по мере возвращения к трезвому состоянию, начинающему более устойчиво сидеть на чемодане, куда его поместили специально, чтобы не украли. Приветственно пошевелив пальцами правой руки бывшему попутчику, подруга широко улыбнулась и послала воздушный поцелуй. Яша сосредоточился и в знак признательности аристократично мотнул головой. Ценой собственной усидчивости. Чемодан упал плашмя, Яша – на коленки.

– Ну, вот… Поумнел. Прощения просит, – заявила Наташка. – Ребята! Надо бы простить. В последний раз. Подтащите его к сиденьям. Семье надо держаться вместе.

– Может, он один хочет поехать, да? – не отставал водитель. – Эй, слушай, дорогой, тебе тоже в Виноградное?

– Ему одному нельзя! Он у нас глухонемой!

Наташка загородила собой Яшу.

– А ты откуда знаешь, куда я еду? – строго вопросил Яша, пытаясь показать джигиту нахмуренную физиономию то с левого, то с правого бока Натальи.

– Великий немой заговорил! – прыснула Аленка.

– Так это Туапсе? – обрадовался Яша. – Только что отъехали и уже на месте?

У джигита вылезли глаза из орбит.

– Замучились с ним, – доверительно сообщила извозчику Наташка. – С самой Москвы на каждой станции выскакивал и спрашивал про Туапсе. Проводника в Адлер на скором поезде в больницу повезли. Сердечный приступ. И не бросишь мальчика – родная кровь.

Водитель до самого выхода пятился от Натальи задом, цокая языком и сочувственно кивая головой. Яша с трудом пытался осмыслить ситуацию. Получалось у него довольно плохо.

– Плацкарт… А было купе! – укоризненно заметил он сам себе и уснул на ободранном кем-то от скуки кресле. Славка вздохнул и накинул на неожиданно обретенного братика свою куртку, попросив меня достать ему свитер.

5

В начале седьмого мы уже сидели в местном автобусе и с нетерпением ждали отправления. И не только потому, что изрядно надоел вокзал. Несмотря на раннее утро, солнце жарило вовсю, и в автобусе было душно. Лужи на асфальте после вчерашнего ливня исчезали прямо на глазах. К великому нашему удивлению, протрезвевший Яша, проявив неожиданную для него прыть, лихо обскакал нас в очереди за билетами и влез в автобус одним из первых.

– «Семья, семья!»… – тихо возмущался Славка. – Сами его пригрели, теперь добровольно не отстанет, родственничек! Сейчас достанет из сумки свой мини-бар, а потом Славик тащи его на своих руках, «доставка на дом».

– Не бухти, дорогой, – попросила Наталья. – Ты на него не смотри. Лучше на вокзал полюбуйся. Он еще больше надоел.

Взъерошенный питекантроп, вспотев под жарким светилом, сообразил, что проявил неосмотрительность при выборе места посадки и, собравшись с духом и силами, перескочил на теневую сторону – прямо к Славке.

– Правильно говорят, чем дальше, тем родней, – заметила Аленка и полезла в сумку за туалетной водой.

– У нас есть выход? – вопросительно изогнула брови Наташка.

Выхода уже не было. Водитель, прямо из кабины оживленно обсуждающий с приятелем руководство автопарка, поторопился закрыть передние двери, прищемив в них худенькую даму в широкополой соломенной шляпе с корзиной в руках. Раздался истошный вопль, подхваченный пассажирами. Водитель среагировал мгновенно – двери открылись, и дама, не прекращая вопить дурным голосом, растянулась на ступеньках. Пока мужчины осмысливали случившееся, несколько женщин кинулись ей на помощь.

Оказалось, дурным голосом вопила не дама. Высоким, прямо оперным сопрано она буквально пропела:

– Закройте двери-и-и! Он слиня-а-а-ет!

Казалось, двери закрылись сами, без вмешательства водителя. Дурной голос принадлежал роскошному рыжему коту, стрелой вылетевшему из корзины и с воплем пронесшемуся в конец автобуса. Долбанувшись в заднее стекло, рыжий вихрь помчался назад. Глаза у него были бешеные. Почему-то котяра не хотел нестись нормальной дорогой по свободному проходу, скакал по плечам пассажиров. Не иначе, как ошалел от удара.

Мне бы сидеть смирно и не дергаться. Когда мои попутчики стали истошно орать пост фактум, так сказать, я резко нагнулась в тот момент, когда кот нуждался в очередном дружеском плече. Сбившись с темпа и маршрута, предварительно ободрав мне когтями руку, рыжая пантера сиганула через питекантропа Яшу и свалилась вниз, угнездившись между его ботинками. Ноги Яши сработали автоматически – почти как двери в автобусе. Зажатый в тиски кот отчаянно шипел и драл когтями Яшины брюки и ботинки. Скорее всего и ноги тоже. Яша орал, но заблокированный собственными вещами ничего не мог сделать для своего освобождения.

– Славка, помоги человеку! – крикнула Аленка и от ужаса вжалась в кресло. – Этот котяра его съест!

– Я боюсь, – испуганно проронил сын. – У этого монстра четыре когтистые лапы и все ведущие…

Яша продолжал орать вплоть до того момента, когда над его ухом высокое сопрано пропело: «Ро-о-омик! Иди к маме-е-е». Питекантроп замолчал. Вынужденно. Оперная дива полезла вниз к его ногам за любимым Ромиком, заткнув Яше рот гривой белокурых волос. А ему и своих с избытком хватало. Ромик хозяйскую руку не признал, видно долбанулся об стекло капитально. Звериный инстинкт самосохранения сыграл свою природную роль, и кот вырвался на волю, заставив хозяйку в ужасе отпрянуть. Этот же инстинкт надоумил Яшу извернуться и ухватить Ромика за шкирку. Дыхнув на него со злости изрядной порцией перегара, Яша обругал и кота, и его хозяйку, и автобус, и железнодорожные пути сообщения, а в конце недобрым словом помянул свою тетку. Кот замер, как под наркозом. С безвольно разинутой пастью. То ли окосел от Ящи, то ли его заслушался. Накал страстей в автобусе пошел на убыль. Дама, плача и жалуясь, готовила несчастному любимцу укрытие в корзине, уговаривая Яшу еще немного потерпеть: бедного Ромика три дня назад кастрировали, и он еще не пришел в себя от зверства ветеринара.

По автобусу пронесся тихий шепот сочувствия и понимания.

– Как же ты, балбес, дался в руки коновалу, а? – почесывая свободной рукой кота за ухом, укоризненно спросил подобревший Яша. Кот в ответ слабо взвыл. – Мужиков и так мало осталось, мрут как мухи в неравной борьбе за выживание, да еще половина под баб косит, и ты туда же…

Кот ничего не ответил. Достаточно спокойно позволил поместить себя в корзину и только там, чувствуя себя в безопасности под плотно завязанной марлевой накидкой, жалобно замяукал.

Я была готова ему подвыть. Наташка, недолго думая, мазанула по моим царапинам тампоном с йодом, заставив меня обругать ее исключительную собранность и аккуратность. Мне бы и в голову не пришло тащить с собой мешок с лекарственными препаратами. Каково же было мое удивление, когда выяснилось, что йод из арсенала Алены.

– Яша, вам не нужно продезинфицировать полученные при задержании кота раны? – проявила подруга милосердие.

– Простите? – не понял Яша, и Наташка показала ему маленький флакон и чистый ватный тампон.

– А-а-а… Спасибо. Не нужно. Заживет как на собаке. Брюки только жалко. Извините, мы с вами знакомы?

– Более-менее… – фыркнула Наташка. – Вы у нас в купе половину курицы со стола украли. Подходящей скалы рядом не было, так вы ее на полу съели, не припоминаете?

Яше стало невыносимо жарко. У него даже пот на лбу выступил, и он стер его ладонью.

– Простите, честно говоря…

– Да ладно, нам ее совсем не жалко… теперь уже. Тем более что за вами и кости убирать не пришлось. А как мы вас в вокзал заносили, помните?

Яша совсем съежился:

– Простите, не припоминаю. Дело в том, что я забыл дома приготовленный пакет с провизией и деньги. Прямо, знаете ли, с работы. Мелочь какая-то в кармане осталась, на автобус наскреб. А друзья сунули с собой коньячок и… еще коньячок. Два. Нет, три… Да-а-а… Извините, плохо помню, как приехал.

Автобус наконец-то тронулся и резво покатил по улицам Туапсе. Стало прохладнее. Не в силах справиться с навалившейся сонливостью, мы мирно дремали, оставив Лешика на дежурстве – следить за объявлениями об остановках. Временами всхрапывал Яша, и тогда я испуганно просыпалась и хваталась за сумку в поисках несуществующего зонта – хотела укрыться от надвигающейся грозы. Спросонья удивлялась, куда нас несет?

Яша мирно лежал на плече у моего сына, одновременно служа ему необходимой опорой для головы. Руки обоих были сложены на груди. Наталья даже во сне держала марку. Закрытые глаза маскировались за темными стеклами очков. Подперев подбородок правой рукой, опиравшейся на подлокотник кресла, она, казалось, внимательно инспектирует состояние дороги. Аленка, соорудив из куртки импровизированную подушку, скособочилась в кресле невероятным образом. Караульный Лешик тоже дрых. Хотя и сидя, но по стойке смирно, даже во сне чувствуя ответственность за порученное ему дело. Из боязни проехать мимо нужной нам остановки я, каждый раз просыпаясь, обращалась к сидящей напротив соседке, скоро ли Виноградное, чем и достала ее окончательно:

– Вы меня каждые пять минут спрашиваете… Спите уж спокойно, будем подъезжать, разбужу.

Когда ее рука осторожно коснулась меня, мне показалось, что прошло меньше пяти минут.

– Скоро ваше Виноградное, вы бы пробирались к выходу, – бодро сказала она.

– Кто спрашивал Виноградное? – рявкнул водитель в микрофон. – Подъезжаем!

Все дернулись с места: и кому надо было выходить, и кому не надо. Первым на выход рванул Яша, уронив по пути спортивную сумку прямо себе под ноги. Я закрыла глаза, подумав, что, в отличие от кота, его ничто не остановит. Ждала характерного звука соприкосновения головы со стеклом кабины водителя, но дождалась только весомого толчка в спину и грозного шипения подруги:

– Ирка! У тебя летаргия? Ну прямо на ходу, стоя спит!

Мне хотелось возразить, что нельзя спать одновременно стоя и в то же время на ходу, но я не решилась. Выражение лиц коллектива пассажиров, которым я перегородила дорогу, заставило закрыть рот и быстренько двинуться с чемоданом к двери, где уже замер в ожидании остановки питекантроп Яша.

– Я думала, он, как кот… – глазами показывая на Яшу, тихо попробовала я оправдаться перед все еще негодующей Наташкой.

– Он – козел! Причем типичный – весь в шерсти и с бородой, – громко оповестила всех подруга, нервно поглядывая в окна. – Не надо было глаза закрывать, во сне что только не привидится.

6

Мы стояли на остановке одни. Остальные моментально разбрелись в стороны. Я искала ксерокопию завещания, в которой был указан адрес дома, принадлежавшего покойной Серафиме Игнатьевне. Впрочем, можно было бы и не искать – помнила его наизусть, но Наташка затеяла сверку количества взятых с собой в дорогу вещей с фактически выгруженными. Надо было занять себя чем-то дельным. Когда, наконец, выяснилось, что бордовую сумку с молнией и тисненым рисунком, напоминающим горные склоны, а на самом деле изображающим леопарда в прыжке, вообще не брали, все удовлетворенно вздохнули и огляделись.

Шоссе интереса не вызвало. Справа от него уходил вверх пологий склон, засаженный виноградником. Налево, по ровному полю, заросшему низкой травой и какими-то одиночными кустами шла довольно узкая асфальтированная дорога. Она наверняка вела куда-то вниз, поскольку никого из попутчиков на горизонте видно не было. А может, просто свернула в сторону, замаскировавшись полосой плотно посаженных деревьев. Каким-то невероятным чутьем угадывалась близость моря.

– Хорошо, что дождя нет, – рассудительно заметил Лешик. – Ну что? По коням?

– Нашел ломовую лошадь, – проворчала Наташка и собралась было подхватить вещи, но вдруг замерла.

По шоссе с шумовым эффектом от потерянного глушителя и зажженными фарами в нашу сторону двигались две машины. Старенькая, неизвестно как выжившая и изрядно потрепанная «Победа» тащила на тросе сверкаюшую на солнце серебристым великолепием «Ауди». Включенные поворотники не оставляли сомнения: машины намеревались свернуть налево. Я сразу засомневалась, что в планы водителей входила перевозка пассажиров, но Наташка все же решила уточнить. Выставив правую руку, подруга изобразила из себя шлагбаум и терпеливо ждала, когда транспортные средства подползут ближе.

– Прямо Владимир Ильич Ленин в кепке. Кого угодно на скаку остановит! Мимо вождя не рискнут проехать, – заметила Алена.

Машины действительно остановились. Из «Победы» высунулся молодой паренек лет шестнадцати, не больше, и басом поинтересовался:

– Че надо? Подвезти, что ли? Так у меня задних сиденьев нету. Могу только вещи прихватить.

Пока Наташка с ним торговалась по поводу возможности перевозки людей, Славка сбегал в гости к «Ауди». За рулем сидела симпатичная молодая брюнетка. Как выяснилось, она бы и сама хотела знать, что случилось с ее машиной. Ответ получила через пять минут. У сына поразительная способность видеть автомобильные болезни насквозь. А еще через десять минут мы сделали интересный вывод – до Виноградного всего каких-нибудь метров пятьсот. Известно, что лучше плохо ехать, чем хорошо идти. Лешик ехал плохо. «Победа», груженная вещами, освободившись от «хвоста», как с цепи сорвалась, почувствовав полную свободу. На большой скорости в машине что-то тренькало, звякало, брякало и противно скрипело. Отсутствие выхлопной трубы навевало мысли о взлетно-посадочной полосе. Впрочем, ее можно было видеть собственными глазами – через днище машины.

Несколько ошеломленный Лешик с вещами встретил нас у резных металлических ворот дома номер один по единственной улице с одноименным названием – Виноградная. Мы тоже были ошеломлены, ибо «домик у моря» оказался настоящим замком с башенками, высокими арочными окнами и парадным подъездом, увитым виноградником. Только замок был миниатюрным. Он располагался в глубине участка, отгороженного от дороги каменным забором, который украшала металлическая решетка с орнаментом из затейливого переплетения роз. Широкий подъезд был выложен камнем.

– Ну да, – отметил это обстоятельство сын, – асфальт на такой жаре расплавится.

– Все уверены, что нам сюда? Какие-то королевские хоромы…

На зеленом ухоженном газоне росли одиночные кусты парковых роз. У входа красовались два больших вазона с цветами.

– А чей там чемодан у входной двери? Неужели сам пришел и маханул через забор? Калитка-то закрыта на замок, – спросила Аленка. – Хотите, я угадаю с первой попытки чей он?

– Да тут и угадывать нечего, – медленно проговорила Наталья. – Этот чемодан мне еще в Туапсе опротивел. Надо срочно выяснить, почему он тут околачивается.

– Кто? Чемодан? – глупо улыбнулась я, начиная соображать, что не все ладно в нашем королевстве.

Наталья решительно толкнула калитку. Та дрогнула, но не открылась. «Интересно», – сказала сама себе подруга и принялась рыться в сумке в поисках ключей, отобранных у меня еще на вокзале в Туапсе.

– Ир, приготовь на всякий случай бумагу о наследстве. Сейчас самозванец объявится, а мы ему этой бумагой – в лоб!

Я бросила на землю Славкину сумку, которую в смятении чувств продолжала держать в руках, в то время как все остальные, умные, поставили вещи на придорожную траву. Достав копию завещания, подумала, что на лбу Яша завещание не прочитает, лучше дать ему эту бумагу в руки, и убрала ее назад.

Тем временем Наташка открыла калитку и по-хозяйски велела ребятам заносить вещи.

– Ир, а мы с тобой пойдем искать Яшу. Надеюсь, у этого дворца нет подземного хода…

– Тут только полуподземный гараж, – буркнул Лешик. – И он, по всей видимости, закрыт. Три минуты вас не устроят. На поиски Яши пойдем вместе. Неизвестно, как он среагирует. И так порядком надоели ему за дорогу.

– Не исключено, что кот, его ободравший, был бешеным, – заметил Славка.

– С чего ты взял?

– А ты бы не взбесился после такой операции?

Все уставились на мою оцарапанную руку, а потом на меня. Я успокоила их мгновенно:

– Кусаться и царапаться потребности не ощущаю. Мне даже не хочется бить питекантропа завещанием по лбу. И нет водобоязни. Наоборот, очень пить хочется.

Яшу мы обнаружили в садовой беседке. Вытянувшись в струнку, он мирно храпел на матрасе от садового «балансе», брошенном прямо на пол. Ободранные котом брюки и синяя футболка валялись рядом. Своим видом он уже не напоминал даже питекантропа. Скорее человекообразную обезьяну в плавках и ботинках с носками.

– Готовился, в случае чего, отступать! – шепнула Наташка. – Не хотел сверкать пятками. Наверное, носки у него драные… А в дом-то не зашел!

– У него нет ключей, – шепнула я. – Махнул через забор и обломался! Может, он не знал, что Серафима Игнатьевна умерла?

– А если знал? Лежит тут, сил набирается, чтобы взять наш замок приступом…

Мы жестом велели ребятам отходить и направились следом.

Участок представлял собой сказочное зрелище: персиковые и абрикосовые деревья, черешни, груши и яблони были посажены в живописном, радующем глаз беспорядке. Обилие цветов рождало мысли о райском уголке. Бассейн с голубоватой от плитки водой с одной стороны заканчивался искусственным водопадом, правда, не работающим. Невысокий склон пологой горки тоже был засажен цветами. Рядом с бассейном стоял металлический остов «балансе».

Участок по всему периметру был огорожен таким же забором, как и с фасада, в дальнем конце имелась металлическая калитка, также закрытая на замок. А внизу плескалось море, переливаясь на солнце серебряными блестками. К нему вели каменные ступеньки.

– Здесь, наверное, нет гречневой крупы, – неожиданно брякнул сын, на него зашикали. Уж очень завораживающим был окружающий нас пейзаж.

Не вовремя помянутая гречневая крупа сделала свое черное дело – все вспомнили о завтраке.

Внутренние покои замка встретили нас духотой закрытого помещения. В воздухе витал еле заметный аромат роз – очевидно любимых цветов хозяйки. Дом по-прежнему хранил ей верность. Из коридора, где мы дружно столпились, широкая лестница вела наверх. Она делила коридор второго этажа на две части.

– Места будем занимать после окончательного осмотра. Мне бывшая комната Серафимы Игнатьевны не нужна, – заявила Наталья.

– Согласна, – кивнула я. – Беру комнату, дверь которой выходит на лестничную площадку второго этажа! Беру не глядя!

Я умолчала о том, что именно этой комнате должен был принадлежать широкий открытый балкон, увитый зеленью и заставленный горшками с цветами.

– Я с тобой! – тут же сказала дочь. – Если там нет второй кровати, отниму у Яши матрасик.

– Тогда я занимаю комнату слева, – проворчала Наташка. – Или… справа. Сразу предупреждаю, что вниз не пойду. Да оставьте вы двери открытыми, сейчас еще окна откроем – пусть все выветривается…

Я неожиданно занервничала и вернула закрываемую сыном дверь в гостеприимное положение.

– Хочу напомнить, что мы попали в этот дом по чистой случайности. Ни одна вещь в нем нам не принадлежит.

– Дом-музей, – подсказала Алена. – А Яша будет в нем сторожем. Кажется, отличительной чертой всех сторожей является способность к беспробудному пьянству. Будем считать, что тестирование он прошел.

Беглая ревизия дома показала: мы будем вынуждены охранять много квадратных метров.

Все помещения оказались радостными и светлыми, насквозь пропитанными солнцем и морем. Огромный холл смотрел на окружающий мир большими арочными окнами, правда, этот мир ограничивался только дорогой и участком. Увидев фортепьяно, мы с Натальей растерянно переглянулись. Остальное пространство занимали два угловых дивана и два кресла, лестницу украшали резные перила. Направо от входа располагались подсобные помещения. В одном из них, игравшем роль кладовой, имелась дверь в гараж, где стояла простая русская «десятка». В просторной столовой были такие же, как и в холле, арочные окна, и дверь, ведущая на открытую веранду. В самом торце пристроилась кухня. Метров пятнадцать, а то и больше. Основную часть дня она удачно находилась в тени. В большие окна заглядывали ветки сирени и жасмина. Меня откровенно удивило обилие современной бытовой техники. Если Серафима Игнатьевна жила здесь одна, зачем все это? Впрочем, я судила по себе. Если мне выпадало остаться дома одной, я вообще не подходила к кухонной плите, давая и себе, и ей время расслабиться и отдохнуть. В голову бы не пришло что-то взбивать, жарить, парить, варить… Впрочем, каждый любит себя по-своему.

По левую сторону коридора разместились четыре небольшие, почти одинаковые по площади комнаты и две душевых, совмещенные с санузлом. Одна жилая комната была абсолютно пустой, а три другие, очевидно, играли роль гостевых. Стандартный набор мебели – как в гостинице. Это навело на мысль, что обилие бытовой техники оправдано.

Верхний этаж был по-настоящему жилым. Меня, разумеется, чуть не угораздило вселиться в комнату Серафимы Игнатьевны. Едва переступив порог, я сразу это поняла по легкому беспорядку. Наспех застеленная кровать, брошенный на спинку кресла халат с беспомощно валяющимся на полу пояском. И более сильный, чем в других помещениях сладковатый аромат роз. Платяной шкаф был неплотно прикрыт – прищемилось пальто из тонкой замши. Создавалось впечатление, что хозяйка второпях выскочила из комнаты и вот-вот вернется…

Я не могу сказать, что испугалась. Страха совсем не было, а вот смятения хватало. Поэтому и шагнула назад, прямо на услужливо подставленную дочерью ногу. Аленка пискнула и пошатнулась, ее мгновенно подхватила Наташка. И если мою дочь она крепко держала в руках, то себя – не совсем. Обругала меня не очень понятным мне словом «растопша». Я ее простила. Пожалуй, сама не знает, что говорит.

Лешик со Славкой остались внизу и заинтересованно разглядывали три большие картины над лестницей, рассуждали – сопрут их или не сопрут. Не являясь большим знатоком живописи, я все же была уверена, что у Серафимы Игнатьевны не может быть подделок. Но вынести картину из дома достаточно трудоемкий процесс, мы бы не один раз успели заметить Якову: «Нам сверху видно все, ты так и знай!»

Сомнений в том, что Яша не заблудился, а прибыл точно по адресу, у меня не было.

Разместились мы в левом крыле. Я и Аленка – в небольшой комнате с видом на море. Наталья выбрала противоположную сторону – комнату с видом на дорогу. Ей так было спокойнее. Проявилась еще одна фобия – боязнь сновидений на тему свободного плавания без спасательного круга. Ребята заняли самую большую в этой стороне торцевую комнату. В ней была дверь, ведущая в башню. Двери всех трех комнат левого крыла оказались запертыми, чему мы несказанно обрадовались. Решили их не открывать – экскурсия по дому надоела. Мы с Наташкой уже успели сделать вывод – дворец и обстановка в нем подходят под описание гороскопа.

7

Яша продрал глаза к шести часам вечера. Мы уже успели не только разместиться, но и отобедать, а ребята – даже искупаться в море. Мы позволили себе только окунуться в бассейне: не могли предсказать, как поведет себя питекантроп, проснувшись. А проснувшись, он снова нас не узнал. Списали на то, что не видел раньше в купальниках и с мокрыми волосами. На наш «Добрый вечер!» Яша уронил драные котом штаны к ногам и завел старую песню:

– Извините, мы с вами знакомы?

– Поезд «Москва – Адлер», украденная курица, бессонная ночь на вокзале ради сохранения вашей поклажи, автобус на Виноградное, кошачий десант. Все! – коротко пояснила Наташка и тут же спохватилась: – Нет, еще приходим к себе домой, а в беседке ваше тело спит.

– Простите, я не понял…

Яша поднял с земли брюки и прикрыл ими свои плечи.

– Вы сказали «к себе домой»?

– Пойдемте-ка во дворец, – повязывая полотенце вокруг талии, предложила я, – там и разберемся.

Мало сказать, что Яша был ошеломлен, услышав наш пересказ завещания. Его лицо молчаливо вопрошало: «В своем ли я уме, не сон ли это? Как меня вообще угораздило сюда забраться? А главное, что теперь делать? И если покину это место, то куда потом деваться?»

Переглянувшись, мы с Наташкой решили для начала дать ему немного прийти в себя, накормить, напоить… Впрочем, он легко напивался сам. Но не суть важно. Спрашивать, кто он, собственно говоря, такой, надлежало только после обеда.

На наше предложение откушать, чем холодильник послал, Яша отреагировал довольно странно:

– Благодарю вас, я сейчас…

И вышел. Не было его примерно полчаса. А когда он появился, мы с Наташкой хором поздоровались, не признав в умытом и тщательно причесанном мужчине в легких полотняных брюках и фирменной белой футболке Яшу. Помимо всего прочего, он так благоухал мужской туалетной водой, что напрочь заглушил все аппетитные запахи, витающие на кухне. А готовить было что.

Холодильник Серафимы был забит до отказа. Мы решили, что стоимость не принадлежащих нам припасов компенсируется издержками на поездку, ведь она была вынужденной. Наталья практично рассудила, не пропадать же продуктам, если их наличие предопределено гороскопом. Да и отказ от гостеприимства, пусть даже и пустующего дома, Серафиме не понравился бы. В крайнем случае, можно восполнить запас при отъезде. Если найдется кому…

Сначала Яша просто ел. Все подряд, особо не разбираясь. Было довольно странно наблюдать, как он с аппетитом наворачивает сосиски с абрикосовым вареньем. Наташка за его спиной указательными пальцами подняла уголки глаз вверх, потом пожала плечами, постучала себя по лбу и вздохнула. Я мигом обеспечила в мыслях синхронный перевод: «Или у Яши в родне были китайцы, или он такой сам по себе – придурок».

Слопав заодно и наш предполагаемый ужин, Яша успокоился и стал подавать первые признаки речевой активности:

– Яков Александрович Сахновский, музыкант, – представился он. – Можно просто Яша.

Мы, в свою очередь, поочередно назвались, удивившись тому, что вместе уже три дня, а Яков Александрович и в лицо-то плохо знаком со своими дорожными ангелами-хранителями, не то что по именам…

Съев дополнительно пачку печенья и запив его апельсиновым соком, он продолжил вещание:

– Ничего не понимаю!

– Ну хотя бы можете вспомнить, кем приходитесь покойной и как здесь оказались?

В Наташкиных глазах не было и намека на издевку.

– Обижаете, – буркнул музыкант, – я племянник тети Симы… Правда, она не любила, когда ее так называют, поэтому обращался к ней исключительно по имени-отчеству. – Он немного задумался, а потом решительно продолжил: – Сразу после похорон мама приняла решение, что я должен немедленно выехать сюда. Собственно, дом остался бесхозным. Нам ведь и в голову не приходило, что Серафима Игнатьевна выкинет такой фортель. Чистой воды издевка! Плевок всем нам в лицо… Ну да не я ей судья. Словом, цель моей поездки – обеспечить присмотр за домом и подготовиться к приезду членов нашей семьи.

– К-какой такой семьи? – заикаясь, спросила Наташка. – З-зачем нам здесь какие-то члены… семьи?

– Я же сказал – нашей семьи.

В голосе Яши появилась легкая тень раздражения.

– По большому счету, мне следовало вылететь самолетом, но с трудом удалось приобрести билеты и на поезд. Курортный сезон, понимаете ли… Не думаю, что вам следует особо волноваться. Вы же здесь ненадолго. Только предать земле прах тети. Раз она выразила желание быть похороненной здесь.

Заметив на Натальином лице выражение ужаса, Яша понял его как надо:

– Ну что вы, право слово… Не в саду же, не в буквальном смысле… Здесь есть кладбище, на этом кладбище похоронен Лопухов Казимир Ильич – муж Серафимы Игнатьевны. А хотя бы и в саду? – Он развернулся и с издевкой взглянул на Наталью. – В конце концов не я, а она завещала вам этот дом со всем содержимым. Кстати, надо еще проверить законность завещания. А пока извольте хотя бы внешне проявить приличия и… и благодарность!

Наташка в гневе раздула ноздри, но я ее опередила. Правда, намеревалась сказать одно, а получилось другое:

– Значит так, Яков Лександрыч! Будем считать ваши упреки недоразумением. Но если вы еще хоть раз попробуете нам указать наше место и правила поведения, то…

– Не надо, мама! – раздался от двери звонкий голос дочери. В запале мы и не заметили, как вернулась троица. – Яша, а вам не пришло в голову взять калькулятор и подсчитать общее количество гадостей, полученных вашей тетей от родственников? Оптом и в розницу. Как же она должна была всех вас ненавидеть, чтобы завещать имущество совершенно чужому ей человеку?

– Яков Александрович, прошу вас следовать за мной, – ледяным тоном заявила Наташка обалдевшему племяннику своей тети. – Я укажу вам вашу комнату и заодно вынесу оттуда все ценные вещи. Мы за них в ответе перед наследником. У меня имеется от него нотариально оформленная доверенность. Дмитрий Николаевич Ефимов предоставил мне право сверить имеющееся в наличии имущество с перечнем, приложенным к завещанию.

Наталья выхватила из кармана халатика плотно свернутую бумагу, развернула и с торжеством помахала ею перед Яшиным носом. Выражением лица я мало отличалась от Якова Александровича. Ну, может, мое было чуть подебильнее. Он-то уже немного привык к неожиданностям. Впрочем, для того чтобы закрыть рот, мне много не потребовалось. Легкий тычок в спину от подруги привел меня в чувство. Я ойкнула и спросила, много ли народу прибудет на захоронение праха покойной?

– Пять человек, не считая этой сволочи… – проронил Яша, пулей вылетев из-за стола. Вслед за Наташкой. – Не трогайте мой чемодан! Там скрипка!!!

– Зачем ему скрипка? – растерянно спросила Аленка, еле успев посторониться.

– Ленка, ну ты, однако, странная, – удивился Славка отсутствию у сестры должного соображения. – Для жесткости! С ней на чемодане сидеть удобнее.

Меня беспокоил более серьезный вопрос: когда же это Дмитрий Николаевич успел оформить Наталье доверенность?

– Надо же, и ничего не сказал, – растерянно пробормотала я.

– А что он мог сказать, если и сам ничего не знает? – Лешик довольно улыбался. – Мамочка вытащила из кармана халата компьютерную распечатку средств, рекомендуемых для борьбы с белокрылкой. С мая месяца искала этот листок, который якобы сразу же положила в свою заветную папочку. Два месяца обвиняла нас с отцом в том, что мы являемся тайными приверженцами и пособниками этой неистребимой мошки!

8

Пару часов спустя, искупавшись, мы сидели на берегу.

Надо сказать, место было действительно прекрасное. Чистый песок, и народа на пляже мало. Да и пляжем-то это можно назвать лишь условно. Этакая небольшая бухточка, закрытая с двух сторон нагромождением валунов. Помимо нашего цивилизованного пути к морю, чуть подальше, имелись еще две лестницы с поручнями. Но желающие спускались и по камням. С большим трудом верилось, что такой уголок мог еще сохраниться…

Мы подводили итоги разговора с племянником Серафимы Игнатьевны.

– Значит, ждем кратковременного налета пяти человек и какой-то одной сволочи, – суммировала Наташка, вытирая мокрые волосы полотенцем. – Если добавить к ним еще одну сволочь – Яшу, получается семь! Все-таки морская вода с простой не сравнима. Зашла по пояс и не утонула. Только на вкус противная.

– Да уж, не пепси… – лениво протянул Лешик, пересыпая песок из одной руки в другую. – Ма, успокойся с подсчетами. Не принимайте все так близко к сердцу. Замок в дверь комнаты Серафимы мы врезали. Все ценное, по-видимому, там. Ну прилетят родственнички завтра, а послезавтра улетят.

– Ты думаешь? – не без тревоги спросила я. – Мне очень хотелось бы в это верить. А вдруг им некуда торопиться? Серафиму Игнатьевну они уже на тот свет отправили… Я хотела сказать – один раз похоронили. Сейчас еще раз похоронят и вдруг надумают отдохнуть от тяжелых воспоминаний?

– А я буду рада, если они останутся, – тряхнула мокрой головой Наташка. – Чем ближе к ночи, тем сильнее одолевают всякие мысли о… Может быть, стоит снять где-нибудь сарайчик? А за домом со стороны присмотрим. Не зря же говорят – «со стороны виднее»… Кстати, Слава, ты не боишься один спать?

– Да я, собственно говоря, все время один сплю. И во сне вообще ничего не боюсь, а когда не сплю – тем более. Потому что не сплю!

– Ну и замечательно! Лешик, если ты сторонник тишины в доме, тебе придется лечь в моей комнате. Будем считать, что я сдала тебе диван. Честно сказать, боюсь… А может быть, вообще перетащим все кровати в одну комнату? Ну жили же раньше люди в бараках. Ир, помнишь Закию из третьего подъезда?

– Не очень.

Я довольно жмурилась от вечернего солнца, растерявшего весь свой жар, и радовалась легкой прохладе.

– Ты совершенно не интересуешься жизнью нашего семнадцатиэтажного дома! Раньше, еще в период социализма, она жила в коммуналке в районе Курского вокзала. Дом определили на снос, все соседи выехали, только Закия якобы никак не могла подобрать себе подходящие квартиры: специально с мужем развелась, чтобы он получил однокомнатную, а она с сыном – двушку. Так вот причина, по которой она не хотела переезжать, крылась в ее предприимчивости. За время ожидания Закия успела заработать на машину, на мебель в двушку и на кухонный гарнитур в однокомнатную квартиру, в конечном итоге, предназначавшуюся для сына. Всего-навсего сдавала оставленные нами и пустующие комнаты приезжим. От желающих отбоя не было! Да так разошлась, что все помещения перегородила простынями на отдельные отсеки, у входной двери в квартиру поставила старый письменный стол и восседала за ним, как комендант общежития. До сих пор тоскует по тому времени…

– Надеюсь, ты не собираешься внедрить ее великий почин в практику нашего здесь проживания? Мне не нравится жить в отсеках из простыней, – решительно заявила я.

– Не знаю, не знаю… – пропела Наташка. – Все будет зависеть от количества участников траурной церемонии. Яша – умный питекантроп, заранее сам себя разместил.

– Это-то меня и беспокоит, – пробормотала я. – Интересно, что он собирался приготовить к приезду основной группы? Пустой дом? Мы ведь не проверяли у него документов. Впрочем, это и ни к чему. Он ведь все равно не Лопухов. И еще один момент – почему у Серафимы Игнатьевны холодильник забит до отказа? – И сама себе ответила: – Наверное, потому, что газоны подстрижены. Все по гороскопу.

– Нормально! – развеселился Славка. – Железная логика!

– Обыкновенная, – пожала я плечами. – Думаю, что кто-то из местных жителей служил у Серафимы на посылках. И до сих пор подстригает траву. Скорее всего, перед выпиской из больницы…

– В крематорий, – уточнил Лешик.

– Нет. Она собиралась возвращаться домой. И попросила пополнить запас продовольствия. Возможно, планировала отметить какую-нибудь торжественную дату.

– Поминки, – услужливо подсказал Лешик и получил от матери легкий подзатыльник вместе с последним предупреждением о прекращении мрачных шуток.

– Встанешь с утра пораньше и шути, сколько влезет! Только другим не мешай… Кстати, завтра надо наведаться на местный рынок и купить фруктов. Здесь есть рынок?

– Знаете, давайте-ка вернемся домой, – предложила Аленка. – Наговорили тут… Может, от дома уже ничего не осталось, кроме рояля.

– Вот рояль-то как раз Яша и спер, – возразил Лешик.

– Зачем ему рояль?

– А зачем ему скрипка? Личности творчески одаренные живут в мире со своими собственными ценностями.

– А-а-а! – догадался Славка. – Если брать в расчет Яшу, то на завтрак и обед у него музыка. Для души. Другие ее не слышат. Для тела – вино. А рояль – на ужин. Он его съест по кусочкам, напевая рожденные в душе мелодии. Лешка, смотри, какая красна девица пошла!

Девица с великолепной фигурой, услышав комплимент, оглянулась мимоходом, явив нашему взору личико лет семидесяти. У Славки из рук выпала маска для подводного плавания.

– Извините, – буркнул он.

– Не за что, молодой человек, – улыбнулась во всю вставную челюсть чаровница и подмигнула ему правым глазом. Он плюхнулся на песок, следом за маской.

– Красота – убойная сила! – тихонько проронила Аленка. – Так и валит с ног. И, судя по всему, время над ней не властно.

– Ну вы идете? – нетерпеливо окликнула нас Наташка, переминавшаяся с ноги на ногу у лестницы. Не решалась в одиночестве совершать восхождение к калитке. И не замечала, что сверху с королевской осанкой и полотенцем через плечо спускается Яша.

– Пока будете таращиться на горы, музыкант слопает все помидоры с огурцами. В качестве гарнира к роялю. Вся эта красота… – Наташка попыталась широким жестом правой руки – в левой были шлепанцы – конкретизировать, что лично она имела в виду под этим словом. Попытка не совсем удалась – споткнулась на середине намеченного к показу пространства.

Получив неожиданный и довольно приличный удар в бок, Яша, намеревавшийся шагнуть на последнюю ступеньку, хрюкнул и в миг потерял осанку короля. Согнувшись и слишком поздно подставив локоть для защиты от удара, он не смог удержать равновесия. Этому способствовала и его собственная правая нога, собиравшаяся найти очередную точку опоры и не подозревавшая о коварстве Натальи. Яков Лександрыч, поколебавшись на весу пару секунд, кувыркнулся в песок с грацией мешка с картошкой.

– Ленусик, ты права, – проорала Наташка. – Красота и вправду убойная сила! И на нее не стоит показывать пальцами. «Кто там шагает правой?!» – процитировала она Маяковского исключительно для Яши. – Ну что, вставать будем или от песка отплевываться?

Песок помешал вскочившему Яше внятно выражаться. Кое-что мы, конечно, поняли из перечня, объединенного заглавием «Была б моя воля…». Ну да чего не скажешь с расстройства! Не помнящая зла Наташка сунула ему в руки слетевшее полотенце и посоветовала не отряхиваться, а внести свой скромный вклад в улучшение структуры морского дна. Дико повращав глазами, что должно было означать предел его терпения, Яша топнул ногой и, набычившись, пошагал к воде. Мы невольно расступились и проводили его глазами, заодно удивившись, что полоса прилива уже почти касается наших ног. Музыкант, отбросив на ходу тапки, полез в воду вместе с полотенцем. И долго не мог понять, зачем Славка, решивший заодно ополоснуть от песка маску, его отнимает. Бил себя в грудь и невнятно мычал: «Это мое-е-е!!!» – А когда понял, долго жал сыну руку, не обращая внимания на то, что полотенце нежится в полосе прибоя.

9

Ужинали мы в беседке. В доме показалось слишком душно. Все еще обиженный Яша, несмотря на три особых приглашения, упорно нарезал круги по участку, как бы не замечая нашего присутствия. Причем каждый раз все больше и больше приближаясь к беседке. На очередном круге не выдержал. Очевидно, его смутило отсутствие четвертого приглашения, из чего он сделал свой собственный правильный вывод: приглашать уже почти не на что… Ошибался! Тарелка с остывшим фирменным омлетом, накрытая салфеткой, терпеливо ждала его появления. Как и выделенная доля салатов и бутербродов.

– Может быть, вина? – светским тоном поинтересовалась Наташка.

– Может быть, не надо? – просительно произнес он, но тут же встряхнулся и вежливо добавил: – Благодарю вас. Я на ночь не пью.

– Боитесь описаться?

Светский лоск подруги вполне мог соперничать с лунным светом. Не переставая жевать, Яша задумчиво наклонил голову на бок и, проглотив очередную порцию омлета, ответил:

– Нет. Просто плохо сплю. Бессонница. Если не возражаете, я доем этот салат…

– Не возражаем. Возьми ложку и наворачивай прямо из салатницы. А если в силах, съешь еще парочку бутербродов. Чаю налить?

Наташка суетилась за столом, Яша находился во власти инстинкта насыщения – даже нос и уши покраснели от удовольствия. Аленка любовалась стадией единства противоположностей. Я взглянула на Славку, заранее предвидя ухмылку на его физиономии, и собственная улыбка застыла на моих губах. Сын с приоткрытым ртом и вытаращенными глазами уставился на дом. Рядом с таким же лицом сидел Лешик. Прямо братья по разуму, которого в данный момент оба лишились. Следовало заставить себя повернуться… Причем сделать это непринужденно и как можно незаметнее. Но я боялась увидеть на открытом балконе покойницу в белых одеждах. Не была готова к встрече с ней после ее кремации. Между тем маски балбесов ребята сменили на выражения лиц воинов, осуществляющих неусыпную охрану вверенного объекта. Глаза обоих сузились, брови грозно нахмурились, губы сжались в узкие полоски. Я решила, что призрачное видение покойной не может вызвать такую реакцию, а значит, окончательно пришло время повернуться. Как и планировалось – непринужденно и незаметно. И… грохнулась со стула. Стул остался в беседке, а я выпала наружу, поздно спохватившись, что слишком долго на нем ерзала, намереваясь совершить поворот. Можно было просто оглянуться. Падая, я успела заметить блуждающий огонек на втором этаже в районе закрытых комнат правого крыла дома и ужас на лицах Наташки и Аленки.

– Мамуль! Ты что? – закричала дочь, пытаясь прорваться ко мне из-за бетонной стены, именуемой Наташкой, от страха и удивления застывшей с тарелками в руках.

– Ничего, – как можно беззаботнее ответила я. – Лежу вот тут… думаю… – И ничего лучше не нашла как брякнуть: – А не переночевать ли нам здесь?

– Солнечный удар! – ахнула Наташка, развернулась всем корпусом и сунула тарелки в руки прыгающей в попытке прорваться к выходу Алене. – Держи!

Но подругу опередил Яша. Успев откусить от очередного бутерброда значительный кусок, он молча ринулся мне на помощь. Испугавшись, что помощник легко может и подавиться, я довольно резво вскочила сама, на всякий случай добавив, что ночевать все-таки лучше в доме. Замучаешься таскаться с мебелью и постельными принадлежностями.

– Ма, если ты твердо стоишь на ногах, то мы, пожалуй, пойдем… – деланно безразличным тоном сказал Вячеслав. – Ленка, не двигайся с места – тарелки грохнешь. Мало тебе шумового эффекта от мамочки? Кстати, их можно поставить на стол. Словом, мы пойдем, проветрим дом, а вы…

– Мне срочно нужно в комнату, – прервав его на полуслове, твердо заявила я. – Переодеться… к ужину.

– Так он только что завершился. Как раз с твоим выпадением из общего гнезда, – трогая мою голову ладонью, проронила Наташка. – Или больная, – заключила она, – или не хочешь посуду мыть.

– А-а-а… Ну тогда переоденусь к завтраку.

Мне уже было не до объяснений. Не дожидаясь меня, ребята бегом направились к дому. Освободившись от заботливой руки подруги, я рванула следом.

– Куда вы?! – донеслось из беседки. – Дом-то закрыт, а ключи у меня!

– Ну и ладно! – крикнула я в ответ. – У ворот погуляем…

И за углом дома уткнулась в грудь собственного сына.

– Тихо! – прошипел он. – Ты тоже видела?

– Луч света в темном царстве? Ага.

– Ч-черт! – донеслось со стороны ворот. – Ни один фонарь не горит. Граница на замке, доложил появившийся из темноты Лешик.

– А это кто? Там, в кустах? – дрожащим от волнения голосом спросила я, указав на темные, шевелящиеся в ночи пятна.

– Там в кустах – кусты.

Лешик был убедителен.

– Я тоже на них попался, причем самым натуральным образом. Кажется, спортивные штаны разодрал. Розы! Такие колючие!

Тем временем сын попытался открыть дверь и не смог.

– Обломались?! – возрадовалась Наташка, брякая ключами.

Следом чинно шагал Яша, нагруженный до ушей посудой. Помахивая пустым чайником, завершала процессию Аленка.

Дом проснулся и ожил. Включенный свет сразу установил твердую границу уличной темноты. Если пару минут назад мне не очень хотелось входить, и только любознательность тянула туда через силу, то теперь ночная тьма за окнами пугала еще больше. Славка с Лешкой под видом проверки исправности электрического освещения носились по всему дому.

– Ирка, колись! Что-то произошло? – нервно спросила Наташка. – До меня только сейчас дошло, что все эти ваши марш-броски – явление ненормальное. Вы видели привидение?

Рядом с любопытством ожидала разъяснений и Алена. Яша грохал посудой на кухне.

– Если вы видели привидение, я ухожу спать на берег. Нет, там тоже страшно. Жаль, что здесь нет дискотек до утра! Как в пансионате. Вот когда надо!

Я сразу собралась и, безмятежно похлопав глазами, очень естественно удивилась:

– Откуда здесь взяться привидению? Что, ему в урне тесно? Забыла, что Серафима Игнатьевна умерла в столице нашей Родины? Там у нее, между прочим, была трехкомнатная квартира со всеми удобствами.

– Да, но она ее продала. Здесь ее дом.

– Бывший! Его она тоже сбагрила в надежные руки. Добровольно! Ты бы стала разгуливать по ночам в чужом доме, заселенном чужими людьми?

– Я-то? Зачем?

– Ну а ей зачем? Единственный человек среди нас, который может претендовать на родство с ней, – Яша. У них, по крайней мере, найдется общая тема для ночного разговора по душам. Но уверена, она бы не стала помогать ему мыть посуду…

Из кухни послышался жалобный звук разбитой тарелки, Наташка встрепенулась. Чтобы окончательно ее успокоить, я добавила:

– Ребята просто хотели посмотреть по телевизору какой-то диск с ужастиком. Спешили занять удобные места.

Из кухни донесся грохот, и подруга, со словами «вот где настоящий ужас, летящий на крыльях ночи!», поспешила туда. Вниз по лестнице с озадаченными лицами спускались Славка и Лешик. Я без слов все поняла: комнаты, в одной из которых метался луч фонарика, оказались, как и раньше, закрытыми. Я глазами указала Славке на подсобное помещение, в котором была дверь в гараж, но он остался в полном неведении – именно в эту минуту ему приспичило задрать голову к потолку. Зато пробегавший мимо Яша мигом притормозил и поинтересовался:

– Что вы сказали?

– Я? Ничего. Даже рта не раскрывала. Ах, вы имеете в виду глаза? Это уже третий раз за последние пять минут. Нервный тик. Наверное, неудачно упала со стула. К утру, думаю, пройдет. Кстати, Яша, мы ведь уже были на «ты»?

Он задумался и нахмурился. Очевидно, воспоминания не доставили ему удовольствия.

– Ну вот и прекрасно, вернемся к прежней манере общения, – пресекла я его неприятные воспоминания. – А ты не хочешь переселиться в комнату к моему сыну? Вдвоем веселее.

– Вообще-то я не хотел бы ночью веселиться, – заметил Яша, и я кивнула головой, подразумевая, «что хозяин – барин».

– А можно попросить вас поиграть на скрипке? – робко спросила дочь.

– С удовольствием.

Яша поклонился и шаркнул ногой. В ответ Алена непроизвольно сделала реверанс и растерянно посмотрела на меня.

– Рассаживаемся по местам, – бодро скомандовала я и ухватила Славку, рванувшегося к креслу, за локоть: – Это кресло забронировано. Я на него вперед тебя глаз положила. Просто нервный тик взгляд в сторону увел. Тебе следовало внимательно следить за… Впрочем, не важно. Лешик, сбегай на кухню, пригласи маму на концерт. У нас внеплановое общение с прекрасным. Куд-да?! – остановила я очередной порыв сына занять второе кресло. – А на этом лежит глаз Натальи Николаевны! Если хочешь иметь отдельное сидячее место, давай прогуляемся в столовую.

Сын идти не хотел. Я тащила его силком, старательно убеждая, что кресло ему очень необходимо. Уже в коридоре указала ему на дверь в подсобное помещение, предложив проникнуть через него в гараж, вор вполне мог спрятаться там.

– Не имеет смысла, дверь кладовой заперта, – решительно заявил сын, подергав за ручку. – Можно, конечно, вызвать милицию, но мне лично кажется, что только зря наделаем шороху. Гость с фонариком уже наверняка слинял. Если бы ты не слетела со стула…

– Если бы я не слетела со стула, ты бы уже получил гостевым фонариком по голове. Странный какой-то гость… У него месяц был в запасе, а он влез в дом почти вместе с нами. Наверное, страшно было одному. Спасибо, хоть двери за собой закрыл. Погоди, погоди… Так этот соискатель чужого добра может появиться здесь еще! С полным набором взломщика. Надо забаррикадировать входную дверь! Посоветуйся с Лешиком. У него есть опыт по монтажу амбарных засовов. И идем к остальным.

– Где вас носит?! – тепло приветствовала наше появление Наталья. – Задерживаете начало концерта. Яша себе все ноги оттоптал. Ириша, садись со мной рядом, я тебе кресло заняла. Слава, ты на задний план. Там спать удобнее. Ирка! Ой, прямо в зобу дыханье сперло… Сними с кресла футляр от скрипки и осторожно положи на крышку рояля. Нет, лучше дай мне в руки. Маэстро, прошу вас!

Она милостиво кивнула Яше, тот небрежно откинул голову назад, тряхнув гривой волос, и заиграл…

Если бы в эту минуту в доме находился вор, он непременно раскаялся бы и сдался добровольно. Не раз убеждалась, что классику можно слушать только вживую. Тогда ты впитываешь ее каждой клеточкой тела, всеми фибрами души. Глаза лучше закрыть. Ощущение единения с музыкой будет еще сильнее.

Казалось, я бегу босиком по зеленому клеверу, мягкой ковровой дорожкой расстилающемуся вдоль поля с ромашками и васильками, радуюсь тому, что живу на свете и имею возможность видеть всю эту красоту. В светлую чистую мелодию счастья врываются отдельные тревожные нотки, но я гоню их прочь. До тех пор, пока они не становятся слишком настойчивыми и пугающими. Почти физически ощущаю – еще минута, и начнется страшный ураган, который вырвет с корнем березки у дороги, растреплет и переломает тоненькие стебельки полевых цветов, а вместе с ними и мои радужные надежды и мечты. Обрушившийся следом на землю ливень постарается вывозить все в грязи. Возникает желание немедленно оборвать эту страшную мелодию, но это невозможно сделать, да и ни к чему: в ней уже начинает зарождаться утешение. Грустный момент. Момент жалости к себе, ко всем, к окружающему миру…

Грохот на втором этаже оборвал мое стремление к всемирной жалости. Смычок в Яшиной руке сделал неожиданный вираж, и скрипка отозвалась на него ужасающим звуком стоматологической бормашины. На пару секунд все замерли с немым вопросом: «Что бы это значило?» Еще пары секунд хватило каждому для немого ответа: «Не зна-а-а-ю».

Грохот определенно раздался прямо над нами – в бывшей спальне покойной. Сын опомнился первым и приступил к решительным действиям: прихватив с крышки рояля футляр от скрипки и размахивая им, как томагавком, с криком «За мной!» понесся на второй этаж. Прыгая через две ступеньки. Этот клич заставил нас немедленно вскочить. Лешик, легко обойдя Алену, натолкнулся на глухую стену непонимания. Стеной были мы с Наташкой, не пускавшие друг друга наверх, и путавшийся у нас под ногами Яша. Маэстро верещал диким голосом и совсем не вовремя требовал вернуть футляр. Удобная однокомнатная квартира скрипки была ему дороже жизни моего сына.

Лешик, помянув в сердцах нечистую силу, под которой, подозреваю, имел в виду меня и свою дорогую маму, проскакал прямо по креслам и догнал Славика наверху. Потому что прыгал через три ступеньки. Там, у комнаты Серафимы Игнатьевны, они и застряли – дверь была заперта.

– Ма! Ключи! – крикнули разом.

– Сейчас! – отозвались мы с Наташкой и переглянулись, теряя драгоценное время в воспоминаниях о месте их хранения. Пользуясь паузой, Яша попытался выдвинуть ультиматум: или ему немедленно возвращают футляр от скрипки, или…

– Славка, оставь скрипкино хранилище в покое! – прервала возможную страшную альтернативу Алена.

– Да! – поддержала ее Наталья. – Лучше вернись и возьми скрипку! Или смычок! Яша, немедленно успокойся. У ребят просто руки коротки. Ты же не хочешь, чтобы футляр скинули со второго этажа?

– Я сбегаю за ним, – торопливо проронила дочь, – заодно и ключи ребятам отдам.

И ласточкой вспорхнула наверх. Следом, босиком, толкаясь и мешая друг другу, понеслись мы с Наташкой. Яша остался внизу. С задранной вверх головой. Левой рукой он крепко прижимал к груди скрипку, правая со смычком, была поднята вверх.

Сын прилип ухом к двери и напряженно прислушивался. В обнимку с футляром. Метнувшаяся в нашу комнату Аленка мгновенно вернулась, держа подмышкой здоровенный том краткой политической энциклопедии доперестроечного года издания и гремя ключами.

– Знание – сила! – пояснила она, протягивая книгу Лешику, а ключи брату. – С футляром от скрипки не сравнить.

– Открывай! – скомандовал Славке Лешик. – Вломимся, вооруженные теорией марксизма-ленинизма.

– На фига ж нам теория? – пробормотал сын, отдав сестре футляр и возясь с ключами. – В данной ситуации важнее практическая сторона…

Он резко толкнул дверь. Наташка коротко взвизгнула. Визжать дальше не было смысла. Пока. Комната была погружена во мрак. Порыв ветра открыл балконную дверь. Взлетели вверх легкие занавески, а с туалетного столика сдуло на пол часть косметики. Мы моментально ввалились в комнату, закрыв за собой дверь, а Лешик зажег свет…

Вот когда Наташка оторвалась по полной программе! Включила резервные силы организма и переорала весь хор Пятницкого. Было от чего! При ярком свете люстры, на бешеной скорости и резко меняя траекторию полета носились два неопознанных летающих объекта. Я привычно онемела с открытым ртом. Вцепившись в мое плечо, рядом, обессилев, молчала дочь.

– Лешка, вырубай свет и выключи свою маменьку!

Наступившая темнота еще продолжала напоминать о себе ярким пятном в глазах – световая память от люстры. Визг оборвался. И в этой благодатной темноте прозвучал спокойный голос сына:

– Елена! Сбивай все стадо в стаю и обеспечь одноразовый вылет из комнаты. Лешка, нужен фонарик. Попробую выманить этих летучих камикадзе на балкон. Эх, жалко нет наших кошек!

– Они у вас вегетарианцы, – заметил Лешик. – Дамы, прошу стусоваться поплотнее и скопом выйти вон.

Наступая друг другу на пятки, мы послушно вывалились из комнаты, уронив на пол некстати прибывшего на помощь Маэстро. Падая на него вслед за Наташкой, я все-же успела ему сообщить: футляр от скрипки в целости и сохранности. В подтверждение этого факта, задетый чьей-то ногой футляр отпочковался от стенки и лег Маэстро на голову. Алена, рискнувшая открыть нам для вылета дверь, слабо пискнула и захлопнула ее сразу после того, как Лешик гигантским прыжком преодолел копошащийся клубок, центром которого был Яша.

С трудом выдернув из-под Маэстро свою правую ногу, которую он успел придавить, и пытаясь увернуться от слетевшего с его головы футляра, я на коленках проворно отползла в сторонку под Наташкин стон: «Музыка на-а-ас связала…». Мимо пронесся Лешик с фонариком, удивившись тому, что мать до сих пор барахтается на полу. Дверь в комнату приоткрылась, обеспечив удачный обмен Лешика на Алену. Она первым делом схватила несчастный футляр и предусмотрительно отступила к стене. К тому моменту маэстро окончательно собрал себя по частям, перестав хватать Наташку то за ноги, то за руки, уверяя, что это его собственные. Мне даже не пришлось ему помогать.

Из покинутой нами комнаты доносились звуки борьбы за территорию. Лешик отчаянно и с надрывом мяукал. Славкин голос звучал глухо – очевидно с балкона. Сын предлагал летучим мышам рвануть за границу – в Турцию.

– Все в порядке, – доложила Алена. – Балконная дверь была не закрыта, она и грохнула. На улице достаточно свежо, ветер с моря. А вот откуда здесь летучие мыши? Боюсь, что открывать на ночь окна опасно.

– Все время спали с открытыми окнами, – потирая ушибленный локоть, – заявил Яша. И без мышей. Прямо мистика!

– Да ладно вам паниковать!

Было такое впечатление, что это не Наташка некоторое время назад орала не своим голосом.

– Вот если в комнату случайно залетит птица – это плохо. К смерти! А летучие мыши – вместо телеграммы: ждите гостей. Мне так кажется… Яша, ты чудесно играешь на скрипке. Честное слово, хотелось и смеяться, и плакать. Сама не знаю от чего. Как в сумасшедшем доме – без явной причины.

10

Мы втроем сидели в холле, пили любезно принесенный Яшей чай и, позевывая, вели мирную беседу о превратностях судьбы, которая свела нас вместе. Не догадываясь, что она готовит нам жуткие сюрпризы. Впрочем, чай вкушали только мы с Наташкой. Яша деликатно, но с причмокиванием цедил кефир из пивной кружки. Я с трудом осилила меньше половины своей чашки. Не вижу смысла в чаепитии без конфет. Печенье меня не привлекает.

Молодежь смотрела в столовой телевизор, перемежая просмотр взрывами хохота. В другом случае с удовольствием бы к ним присоединилась, но хотелось кое-что уточнить у Маэстро. Начала издалека:

– Серафима Игнатьевна была профессиональным музыкантом?

– Да. В свое время окончила консерваторию по классу рояля. Кроме того, она обладала прекрасным голосом. Замечательно пела романсы. К сожалению, ее музыкальная карьера оборвалась. В молодости она случайно обморозила руки. Словом, из-за деформации и болезни суставов играть больше не могла.

Я чуть не поперхнулась, сделав от растерянности очередной глоток из уже отставленной в сторону чашки. Наташка выпрямилась и застыла, глядя на Яшу немигающим взором. А он, не замечая нашей реакции на свои слова, спокойно цедил свой кефир.

– Серафима Игнатьевна долго переживала. И не терпела жалости. Я хорошо помню то время…

Голос Яши посуровел. Глаза сузились от бьющего через край раздражения. Наверное, и губы сурово сжались, только за бородой и усами это было не заметно.

– Не могу сказать, что я тетю искренне любил. Она приложила все силы, чтобы отравить мне жизнь. Считала меня бездарностью и во всеуслышание об этом твердила. Постоянно мешала моей карьере музыканта. Разрушила мой первый брак и не позволила состояться второму. К счастью, больше не помешает… Ей вообще нравилось издеваться над людьми. Она подпитывалась этим. Не щадила даже собственную родную сестру – мою мать. Она мне рассказывала… – Яша неожиданно осекся и спросил, когда мы приехали.

– Кажется, вчера, – с сомнением сказала я. – Или…

– «Или!» – заявила Наталья и встала. – Сегодня утром наши ноги ступили на эту землю. И им явно хочется отдохнуть. – Она потянулась и зевнула. – Яков Лександрыч, бог с ней, с Серафимой Игнатьевной. Нет смысла обижаться на ту, которой уже нет. Прости ее, и дело с концом.

– Забудьте все, что я тут наплел, – встрепенулся Маэстро. – Просто не выспался. Честно говоря, музыкантом я стал только благодаря тете. Ох и намучилась она со мной! И не ее вина, что не оправдал надежд. Серафима Игнатьевна требовала от меня полной самоотдачи музыке, а мне хотелось жить. Если не возражаете, я отправлюсь в свою комнату. Устал… Между прочим, вы угадали. Именно эта комната отводилась мне в дни приезда. В этом тоже есть что-то мистическое, не находите?

– Гос-споди! – перекрестилась Наташка. – Угораздит же ляпнуть такое на ночь! Ничего мы не находим. А если найдем, сейчас же закопаем в темных местах памяти. Спокойной ночи! Нет, нет… Твой литровый бокал отнесем сами. Уж очень много от тебя шума на кухне.

Яша ушел. Мы тоже не задержались. С невероятной силой потянуло в сон. Я поймала себя на мысли, что могу заснуть на подходе к кухне. Наташка была не в лучшем состоянии. Мы кое-как доковыляли до намеченной цели, сложили чашки в раковину, рассудив, что не стоит тратить последние силы на мытье посуды, предстояло еще добраться до кроватей. На обратном пути в несколько приемов попытались пожелать деткам спокойной ночи – мешала почти непрекращающаяся зевота. Не уверена, что пожелания были в тему.

– Только не усните на ступеньках, – последовало предостережение сына.

– Я не могу спать на новом месте, – пробормотала я, закрывая глаза. Отрываться от двери не хотелось.

С трудом доплелись до лестницы. Мелькнула мысль еще раз проверить надежность входной двери, но тут же погасла.

– Наташка, кажется, Маэстро подсыпал нам в чай снотворное, – пробормотала я, споткнувшись у первой ступеньки и руками помогая себе преодолеть первое препятствие.

– С-с-спас-сибо ему з-за заботу, – широко зевнув, отозвалась прислонившаяся к перилам подруга. – Не только о себе, но и о нас подумал. Ты там ползи поактивней. Может, мне пока прилечь на крышку рояля? Ноги не держат, и язык отваливается…

– Вас что, дихлофосом убаюкали? – встревоженно поинтересовалась Аленка, наблюдая наш отход ко сну.

Я была уже почти наверху. Глаза так и не открывала – слишком тяжелыми были веки. Наташка бормотала что-то про живительную силу чая. Остальное я просто не помню. В том числе, как добралась до кровати. Скорее всего, сработал автопилот. Или Аленка, указавшая правильное направление.

– Не могу спать на новом месте, – слабо напомнил мой внутренний голос.

Я нежилась на слегка покачивающемся от волн надувном матрасе. Солнце нестерпимо светило в глаза, невольно заставив меня натянуть на голову простыню. Через какое-то время стало душно. Откинув простыню, я задела лежавшую рядом дочь и удивленно отметила трансформацию надувного матраса-одиночки в катамаран. Надо же! Не открывая глаз, опустила вниз руку, надеясь зачерпнуть морской водички и охладить разгоряченное лицо. Рука до воды не доставала. Ничтоже сумняшеся, решила окунуться с головой, кувыркнулась с матраса вниз и сразу же оказалась на ворсистом дне, так и не ощутив морской прохлады. Непроснувшийся разум мгновенно нашел этому объяснение – отлив. Глаза открылись. Не иначе как от падения. И пока они обозревали комнатную реальность, внутренний голос продолжал убеждать, что я не могу спать на новом месте. Чередой пронеслись события вчерашнего дня и вечера, притормозив на чайной церемонии. Ну точно, Яша подсыпал в бодрящий напиток снотворного. А сам прикладывался к кефиру. Почему?

Лежать на паласе, опираясь на локти, было неудобно. Хотя и прохладнее, чем в кровати. Рассвет еще не набрал полную силу. Над морем разгоралась утренняя заря, но солнце четко выдерживало расписание. Я встала, подошла к окну и настежь распахнула обе створки. Наверное, на ночь их закрыла дочь, боялась залетных мышей. Приятная прохлада с готовностью ворвалась в комнату, взметнув вверх легкие занавески и заставив меня окончательно проснуться. Аленка дрыгнула во сне ногой и, пробормотав что-то об открытом иллюминаторе самолета, потянула на себя одеяло. Я снова отвернулась к окну. Втянув носом смешанные запахи моря, умытого росой сада и неподдающегося объяснению истинно южного аромата роз, почувствовала себя вполне выспавшейся и счастливой. Наедине с ранним утром! Без посторонней суеты и гомона!

«В тишине ловила я рассветы из морской неласковой воды…» – вспомнилось мне, и вмиг возникло желание спуститься к морю. На цыпочках прошлась по комнате, собрала необходимые вещи. Невольно торопилась, боясь, что проснется дочь. Хотелось побыть одной. Форменный эгоизм!

Это желание пропало мгновенно и бесповоротно, как только я, осторожно прикрыв за собой дверь, непонятно зачем взглянула вначале в одну сторону коридора, освещенную светом бра, а затем в другую, не жилую. Зачем, спрашивается? Не улицу же, в конце концов, переходила. Справа было свободно, а вот слева… Слева у двери закрытой угловой комнаты кто-то спал с поджатыми к подбородку ногами. В этой части коридора было достаточно темно, чтобы можно было угадать спящего по очертанию. Но я почему-то сразу решила, что это Маэстро. Испугался ночью одиночества и перебрался поближе к нам – на второй этаж. Зря он вчера, на ночь глядя, плохо отзывался о покойной тетке.

Наверное, я все еще чувствовала себя наедине с ранним утром. Иначе как можно объяснить мое поведение? Вместо того чтобы сыграть своим неповторимым сопрано всем подъем, я, теряя по дороге старательно собранные шмотки, все также на цыпочках отправилась к неподвижному телу. Да ладно бы из любопытства! Нет! Хотела предложить более удобное место для отдыха – в комнате сына. Включив настенные светильники, я сразу опознала Яшин шлепанец. Он лежал отдельно от хозяина подошвой вверх. Второй оказался предан хозяину и ногу не покинул. Яша спал на боку, без подушки и одеяла. Едва ли ему было холодно в теплом велюровом халате цвета спелой вишни. Голова Маэстро покоилась на вытянутой левой руке и прикрывалась правой. Широкие обшлага халата были задраны. У самой стены застыл разбитый фонарик. Вот именно он-то и навел меня, наконец, на умную мысль – завизжать как можно громче. Зачем нормальному человеку, явившемуся на второй этаж с ночевкой, метать фонарики в стену?

Увы, наши желания не всегда совпадают с нашими возможностями. А мои возможности по части воплей крайне ограничены. Предел – со страху – вытаращить глаза, безвольно открыть рот и пискнуть. Надо сказать, свои возможности я сразу и реализовала, закачавшись, как береза на ветру. Нога Маэстро в тапке слабо дрогнула. Возможно, хорошо развитый слух музыканта непроизвольно улавливал все звуки. Особенно фальшивые. Они его просто коробили. Не иначе как поэтому он застонал. В другой тональности.

Я опустилась на коленки, подползла ближе к Маэстро, уговаривая себя, что музыкально одаренным покойникам глубоко наплевать на фальшь в писках окружающих. Но на всякий случай тихонько поинтересовалась, жив ли он.

– Не зна-а-аю, – жалобно раздалось из-под правой руки. – Помоги сесть… Кажется, мне проломили голову…

– Сейчас, сейчас, – засуетилась я, пытаясь оторвать Яшину руку от головы. – Да ты не бойся, это мне надо бояться, я же не врач и не убийца. Кровавые раны не мое хобби, могу и в обморок грохнуться. Та-а-к, крови на пальцах нет.

– Как нет?! – возмутился Маэстро и сразу ослабил сопротивление. – А что есть?

– Фингал! Ничего себе! – искренне удивилась я, ощупывая границы здоровенной шишки на Яшиной макушке. – Ты что, пытался головой дверь проломить?

Яша довольно резво сел. Без моей помощи. И тут же ткнулся мне в колени. Я сразу и не поняла, что он потерял сознание. Пытаясь отпихнуть его от себя, успела прочитать ему короткую лекцию о хамском поведении. А убедившись в отсутствии результативности, ухитрилась отвесить весомую оплеуху. После нее он сразу очухался. Замычал, схватился руками за голову, осторожно оторвался от моих коленок и пожаловался на головокружение.

– Сотрясение мозга! – ахнула я и, вскочив, опять уложила Яшу на пол. – Ты тут поваляйся немного, отдохни, а я сейчас… Я за помощью…

– Не уходи! – взвыл он и, понизив голос, лихорадочно прошептал: – ОНО, наверное, еще тут…

– Кто? – чувствуя, как по телу побежали мурашки, совсем тихо спросила я. Яша выразительно повел глазами в сторону закрытой двери и сморщился от боли. Я непроизвольно сморщилась следом. – Это… ОНО тебя…? – докончила фразу жестом, от которого он сморщился еще больше. Мне опять пришлось проявить солидарность, мимоходом пожалев, что не разбудила Наташку.

– Не надо меня передразнивать, – обиделся Маэстро. – Помоги мне добраться хотя бы до своей комнаты.

– Лучше до Натальиной, – сразу возразила я, представив, что спросонья подумает Алена и покосилась на таинственную дверь. Никаких пробоин в ней заметно не было. Крепка броня! Как только Маэстро ухитрился об нее долбануться, причем, именно макушкой? Не мудрено, что глюки начались. – У Натальи ума палата и одна мужская физическая сила в запасе, – оправдала я свое предложение. – Живо тебя в чувство приведем.

На самом деле, мне просто не хотелось объяснять дочери, почему я среди ночи таскаю всяких посторонних мужчин на свою половину кровати. Не могу оправдываться. Всегда леплю такое, что самой не верится.

– Нет, мы не можем уйти… – Яшина физиономия перекосилась от жалости к самому себе. – ОНО догонит нас и убьет! Непременно убьет.

Забыв про боль, он активно шипел и дергал меня за полы халата. Это дало определенный эффект – я разозлилась, решив разом покончить с Яшиными глюками.

– Вот! При тебе стараюсь открыть дверь, инвалид несчастный! – рявкнула я и рванула дверь на себя, забыв, что ей положено открываться внутрь. Дверь, естественно, не пошла на поводу у моего самодурства. Яша с искаженным от ужаса лицом замер на полу. Закрыть глаза сил у него уже не хватило. Поняв свою оплошность, я решила красиво исправить положение:

– Видишь? В эту сторону она не открывается. А тепе-е-ерь пробуем открыть в другую…

Мне, честно говоря, и пробовать-то не пришлось. Дверь распахнулась сама. Я влетела в объятья жуткой фигуры в черном прикиде, похожем на одеяние ниндзя, и сразу поняла, что Япония и Китай не те страны, куда бы мне хотелось съездить в гости. Нинздя, судя по всему, готовился приветствовать меня ударом ребра ладони в шею. Но мои неожиданные дружелюбные объятья выбили почву из-под его ног. Мы с ним вместе прошли долгий путь падения сначала на кресло-качалку, затем на перевернутый венский стул, валик дивана и наконец большую гору книг, валяющихся на полу. Все это время я цепко держалась за незнакомца, стараясь избежать исключительно собственного травматизма. Преимущество, бесспорно, было на моей стороне – видела, куда нас несет. У второй стороны глаз на затылке не было. Они злобно сверкали сквозь прорези маски, невольно моргая при столкновении с каждым объектом, опознаваемым задом.

Именно на литературном Олимпе мы и расстались, покатившись вместе с книгами каждый своей дорогой: я – к окну, ниндзя – на вылет из комнаты. Исчез он из моего поля зрения мгновенно. Тем более что оно у меня было ограничено пространством под подоконником. Краем уха отметила короткий всплеск Яшиного ужаса: «Ай!!!», и все стихло. Полностью ошеломленная произошедшим, я полезла к двери, преодолевая книжные завалы. Запамятовала, что «умный в гору не пойдет», и благодаря этому потеряла несколько драгоценных минут, в течение которых можно было попытаться задержать разбойника. Но и Маэстро был хорош! Вякнул и сделал вид, что опять потерял сознание. Это вместо того, чтобы взвыть милицейской сиреной и разбудить хотя бы Наталью.

В конце концов я вывалилась в коридор. Не в лучшем настроении. Не помогла даже блаженная улыбка на лице травмированной Яшиной головы. Он уже успел проявить инициативу – самостоятельно сесть и прислонить себя к стенке.

– Жива! Слава богу! – радостно пропел он с довольно идиотским видом.

– Куда ОНО побежало? – строго спросила я, чувствуя, как дрожат ноги и присаживаясь на пол рядом с Маэстро.

– Домой, в пещеру, – бездумно ответил он. – Я слышал, как за ним хлопнула входная дверь. Будь добра, закрой ее на засов. Мне, пожалуй, тоже пора в постель. Скоро приедут родственники. Надо отдохнуть. Ничего, как-нибудь доползу…

К моему великому удивлению, Маэстро действительно пополз к лестнице. Весьма уверенно. Не замечая, что по пути подцепил босой ногой и поволок за собой мой купальник. Я шла следом, раздумывая, стоит ли допрашивать его именно сейчас или подождать, пока он скатится с лестницы? Абсолютно ясно, Маэстро специально подсыпал нам в чай снотворное. Решил провести ночью тайный обыск в комнате, являвшейся, по-видимому, кабинетом Серафимы Игнатьевны или ее мужа. Не зря он постарался опередить с приездом остальных родственников. Но ему и в голову не пришло, что его тоже могут опередить. Ниндзя наверняка затаился в комнате с вечера. Догадка Маэстро скорее всего материализовалась одновременно с получением удара по голове. Впрочем я тоже не сразу поняла, что вчерашний инкогнито, шаривший по комнате с фонариком в руках, никуда и не удирал. Закрыл дверь кабинета изнутри и спокойненько продолжил свои поиски. Только они явно не увенчались успехом. Иначе не вылетел бы с пустыми руками. Если, конечно, искомая вещь размером не с горошину.

У лестницы Яша притормозил и уступил мне дорогу.

– Сидеть! Ждать! – скомандовала я.

Эта Наташкина установка безотказно действовала на Деньку. Правда, в моем голосе не хватало металла, но Яша и без него покорно застыл на месте в позе медитирующего, но с лицом полного идиота. Спрашивать его о чем бы то ни было не имело смысла. Маэстро следовало хоть немного прийти в себя.

Вздохнув, я прошлепала босиком вниз по лестнице, попутно вспоминая, где могла потерять тапки. Скорее всего, у подножия книжной горки. Входная дверь была открыта, ключа, оставленного в ней с вечера, не было. Ясное дело, ниндзя хотел хоть что-нибудь прихватить. «Придется менять замок, – обреченно подумала я. – Впрочем, можно обойтись и задвижкой. Но тогда кто-нибудь обязательно должен оставаться дома. Лучше не рисковать». Опасения оказались излишними. Я поняла это сразу, наступив босой ногой на ключ. От резкого, решительного возвращения двери в закрытое состояние он выпал из гнезда.

Спустить вниз Яшу и дотащить до комнаты оказалось довольно легко. После исчезновения Ниндзя он постепенно возрождался к жизни.

– Спать, спать, спать… – сказал он сам себе, перешагнув порог. – К трем часам следует быть в форме.

Закрыв за ним дверь, я почувствовала невероятную усталость и одновременно тревогу за остальных членов нашей небольшой компании. Нельзя сказать, что все события сегодняшнего утра происходили бесшумно. Допустим, деток и без снотворного пушкой не разбудишь, но Наташка…

А Наташка спала сном праведницы. Нет, пожалуй, как японка. Где-то я читала, что японских девочек с детства учат спать красиво. Без храпа и сопения. С выражением спокойствия и умиротворения на лице. Но откуда этих знаний нахваталась Наташка? Тоже мне, япона-мать! Лешик – наш человек, мирно сопел на диване. Подушка, простыня и легкое одеяло обиженно валялись на полу. Комната сына была закрыта изнутри. На ручке двери висела табличка: «Не будить!!! Огрызаюсь автоматически!»

Выключив по дороге бра, я поплелась к себе. Не радовал даже яркий солнечный свет, заливавший комнату. Коснувшись головой подушки, я моментально уснула не раздеваясь.

Часть третья

Комната ужасов

1

– Ир! Ира!! Ирка, блин!!! Да проснись же ты, наконец! Двенадцать часов, блин, а никого не могу добудиться!

Прежде чем разлепить веки, я слегка покивала головой, давая понять, что проснулась. В смутной надежде, что Наташка перестанет меня трясти за плечо. Может, удастся еще поспать. Надежда почти оправдалась, но подруга принялась тормошить мою дочь:

– Ленусик! Встава-а-ай! Есть шанс сплавать на полметра от берега и обратно. Да что это со всеми такое? Лешку еле подняла, выпроводила в душ, так он там до сих пор дрыхнет. Ир, ты можешь внятно объяснить, почему Маэстро спит в обнимку с твоим купальником?

Я очередной раз кивнула, не открывая глаз.

– И почему твои шмотки живописно раскиданы по коридору? Их тапки унесли?

Похоже, подруга отставать не собиралась. Маловато сонного зелья выдула. Кое-как продрав глаза, я увидела пышущее здоровьем и всеми радостями жизни лицо Натальи и буркнула, что всю ночь не спала. А чтобы она меньше радовалась, напомнила, что к трем часам прибудет похоронная процессия и нам надо выработать единую линию поведения.

– Нашла проблему! Не мы к ним явимся, а они к нам. В чужой монастырь, то бишь наш, со своим уставом не ходят! Лично я считаю, что прах Серафимы Игнатьевны следует сегодня же и захоронить. Чего ей в собственном доме маяться, наблюдая за толпой ненавистных родственников? С нами ей тоже не интересно – мы почти не знакомы… Так зачем ты по коридору свои шмотки раскидала? Владения пометила? Вот маэстро купальник и хапнул. Ир, тебе не кажется, что он больной? Знаешь, люди искусства… Они просто обязаны быть извращенцами, чтобы оттенить себя на общем сером фоне. Вроде как не от мира сего. Может, настучать ему по голове за выходку с твоим пляжным туалетом?

– Ни в коем разе!

Меня прямо подкинуло на кровати.

– Он его неосознанно прихватил, ногой. Это уже потом, тоже неосознанно, для удобства приручил… То есть я хотела сказать, уручил. Ну переместил в руки. А по голове бедняге и без нас настучали. Кто рано встает, тому Бог подает! Нет, это не совсем в тему. Словом… Даже не знаю с чего начать.

– Начнем с душа и кофе, – медленно сказала Наташка и взглянула на проснувшуюся Алену.

– Ты что-нибудь понимаешь?

– Я думаю, следует поискать рядом с мамочкой плавки Маэстро. Похоже, они среди ночи махнулись фетишами. А если не найдем, напрашивается только один вывод: мамочка последняя, но неразделенная любовь нашего музыканта.

– В таком случае украсть у любимой на память купальник неромантично. Ладно бы носовой платочек.

– Не романтично, зато весомо! Он дорогой и больше весит. Надеюсь, остальные ее вещи целы? К приезду папика она не останется голой и босой?

– Мои тапочки! – спохватилась я и вылетела на лестничную площадку, намереваясь направиться в кабинет. Остановил меня отчаянный трезвон в дверь. Я успела насчитать шесть длинных звонков и четыре коротких, пока спустилась с лестницы. За мной торопливо спускалась Наташка.

– Родственники! – скривилась она, не торопясь открывать засов.

Из кухни вразвалочку шел Вячеслав, с аппетитом уминая бутерброд.

– Они что, с самолета десантировались? Не будем их пускать. Говорили же к трем часам…

В дверь нетерпеливо затарабанили, а затем опять принялись названивать.

– Да надоело вас слушать! – разозлилась Наташка. – Может, сказать им, чтобы оставили прах и к трем прибегали?

Но сын, сунув бутерброд в рот, уже открывал дверь.

Нашему любопытному взору предстали две женщины. Одна лет пятидесяти, крашеная блондинка с темными бровями. Длинный сарафан совершенно не шел к ее несколько полноватой фигуре, зрительно еще больше уменьшая ее небольшой рост. Лицо было добрым, но слегка настороженным. В руках она теребила ядовито-розовую косметичку. Ее спутница – красивая брюнетка (я бы дала ей лет двадцать – двадцать пять) держалась абсолютно свободно и приветливо улыбалась, нетерпеливо постукивая носком босоножки по синему чемодану на колесиках, с каждым разом продвигая его ближе ко входу.

– Ну наконец-то! Умираю от жажды! – весело воскликнула она. – Ой, мы так боялись, что дома никого не окажется! А Гала ключи забыла, представляете?

Я откровенно удивилась. Ее спутница как раз после ее слов торопливо убрала какие-то ключи в ядовитую косметичку. Девица, ничуть не смущаясь, отломила от торчавшего у Славки изо рта бутерброда кусок, моментально проглотила и пояснила, что от голода она тоже умирает. После этого спокойно прошла мимо нашего застывшего караула, даже не оглянувшись на чемодан. Славка, растерянно дожевывая остатки бутерброда, почесал затылок и внес чемодан в холл, где в одном из кресел вольготно расположилась девица, скинувшая босоножки на километровых каблучищах и явно наслаждавшаяся своей босоногостью. Гала все еще не решалась зайти, а мы вообще не знали, как себя вести и что делать дальше. Пока Гала не заговорила:

– Это Дмитрий Николаевич? – спросила она певучим голосом, указав кивком головы на Славку, отправившегося на кухню за водой для девицы.

– Нет, это его сын, – хором пояснили мы с Наташкой. И хором же поинтересовались: – А вы кто?

– Так я ж Гала, – удивилась женщина. – Убираюсь же ж у доме и готовлю Серафиме Игнатьевне, а муж за садом ухаживает…

– А-а-а… – собралась я задать новый вопрос.

– А откуда вы знаете Дмитрия Николаевича? – опередила меня Наташка.

– Дак откуда ж я могу его знать, боже ж ты мой, если я его ни разу не видала? Серафима Игнатьевна звонила, велела подкупить продуктов и дом у порядок привести. Сказала, приедут у пятницу – сегодня. Сама или ж Ефимов Дмитрий Николаевич с семьей и своими ключами от дома. Вы, значит, и есть семья Дмитрия Николаевича, а де ж он сам?

– Вынужден был задержаться на работе, приедет на днях.

Смутная тревога мелькнула искоркой и тут же погасла. Женщина удивительно располагала к себе. Особенно своим певучим говором.

– Вы ж меня простите, но не могли бы мне показать свои документы? Детка, будь ласка, принеси, – попросила она спустившуюся сверху Аленку и, вытянув шею, попыталась с порога выяснить место нахождения своей спутницы. Убедившись, что та из холла исчезла, торопливо открыла косметичку и, покраснев, побряцала связкой ключей. – Янка заявилась, чемоданом брякнула и потребовала дом открыть, дак я сказала, что ключи потеряла. Решила дождаться сегодняшней пятницы, думала Серафима Игнатьевна уже приедет, сама с ней решит. От заполошная девка!

– Ой, Гала, извините, пожалуйста. Может, вы войдете?

Я ощутила жуткую неловкость из-за того, что мы перекрыли женщине вход.

– Не-е-е, я туточки пока… От спасибо, лялечка! Така быстра, як ластивка, – обрадовалась Гала куче паспортов, протянутых Аленой.

Рассматривала она их очень внимательно и, читая данные, от усердия шевелила губами. Я невольно пригладила на голове волосы и нацепила на физиономию маску суровости, чтобы больше походить на свое фото в паспорте. Каждый раз, заглядывая в него, себя пугаюсь. Наташка, похоже, разучилась говорить. Пару раз открывала рот, но, покачав с сомнением головой, опять закрывала.

– Ой! Так вы Ирина Александровна, жинка Дмитрия Николаевича, дай боже ж ему здоровья! А це ваши детки, Вячеслав Дмитриевич и Елена Дмитриевна. И сестренка приехали – Наталья Николаевна с сыночком. – Не возвращая нам паспорта, Гала уверенно перешагнула порог. – Я вас у милиции зарегистрирую… А Серафима Игнатьевна думает ехать сюда, чи шо? Пойдемте у кухню, я вам все покажу. Готовить и убираться незаметно буду, не помешаю. Серафиме Игнатьевне трудно угодить, дак почти претензий не выговаривала. Сроднились за те годы, что у нее тружуся.

Гала уверенно шла по коридору к кухне, а мы молчаливым строем шагали за ней, мучаясь вопросом, как сообщить помощнице Серафимы Игнатьевны по хозяйству, что претензий от покойной вообще больше не будет.

– Яночка, ты ж тут не самоуправствуй. Мне перед хозяйкой и Дмитрием Николаевичем отчет держать. Даже не знаю, что с тобой делать. Может, у меня поживешь?

В голосе Галы читалось явное стремление получить от нас одобрение на проживание девицы вместе с нами. Но мы были слишком увлечены созерцанием девицы. Яночка, с аппетитом наворачивала приготовленные Наташкой нам на завтрак бутерброды, запивала их попеременно то апельсиновым соком, то кофе, кажется, из Славкиного бокала, не обращала ни на Галу, ни на нас никакого внимания. Нет, пожалуй, наше появление все-таки ей помешало, поскольку она, не отрываясь от бокала, схватила пульт, включила телевизор, задрала ноги на табуретку и уставилась на экран. Что-то там ее не устроило, и она начала ожесточенно переключать каналы. Гала осуждающе покачала головой:

– Ох, нет на тебя Серафимы Игнатьевны.

– А ее и не будет! – мне показалось, что нарисовавшийся в дверном проеме Яша заявил об этом с удовольствием. Во всяком случае в голосе его явно сквозило торжество. Но оно никак не вязалось с внешним видом Маэстро, картинно опиравшегося о притолоку: взлохмаченная борода, всклокоченные волосы, безумные злые глаза, неряшливо запахнутый бордовый халат, бордовый шлепанец, служивший единственным украшением двух немного кривых волосатых ног. Шлепанец был напялен не на ту ногу, зато вторая по-хозяйски покоилась сверху и даже шевелила пальцами. Утренний наряд Маэстро довершала верхняя часть моего купальника, живописно обмотанная вокруг голой шеи. Ему шел благородный синий цвет. Я сразу решила, что расстанусь со своим купальником навсегда. Нужно раскошелиться и купить новый. История повторялась, правда, в новом, на мой взгляд, худшем варианте.

Гала слабо охнула, опять помянув Господа.

– Ты ж откуда взялся, Яков Александрыч?

– Почти с того света, милая. Почти с того света. А вот тетушка уже не вернется!

– Она вернется! – торжественно заткнула его Наталья. Так, как будто объявляла о начале концерта. – Сегодня, как и планировала… – Торжественность в голосе подруги угасла. – Правда, в другом, несколько непривычном для друзей виде. И форма одежды у нее тоже непривычная. Керамическая…

Наташка заплакала и, выхватив из салфетницы бумажную салфетку, поднесла ее к глазам. Оторвавшаяся от экрана телевизора Яна перестала жевать и обалдело уставилась на всю компанию. Воспользовавшись этим, я выхватила у нее из рук пульт и выключила телевизор, где во всю веселились «Иванушки-Интернешнл».

– Что ты себе позволяешь? – очнулась было Яна, но тут же замолчала, пытаясь понять слова и поведение Яши и Натальи.

Гала еще раз охнула, только очень горестно и, убрав косметичку с ключами в карман, шлепнулась на табуретку. Всплеснув руками, обхватила ими голову и пару секунд качалась из стороны в сторону, а мы, как завороженные, следили за ней. На кухне воцарилась тишина, нарушаемая только упорным жужжанием мухи, пытавшейся проломить стекло и удрать куда подальше от нашей назойливой компании. Этот звук показался мне оглушительно громким. Я невольно зажала уши ладонями. Вовремя! Гала заголосила так, что Аленку в миг сдуло из кухни в дальний конец коридора. Яшина правая нога соскочила с правого же шлепанца на левой ноге. Он дернулся, побледнел и плавно съехал вниз по стенке, усевшись в ногах у подоспевшего, вроде как к завтраку, Лешика. Яночка закашлялась, подавившись глотком сока, который неосознанно решила допить. Наташка уронила скомканную салфетку на пол. Славка, решивший удрать из кухни следом за сестрой, наступил на этот импровизированный платочек, неслышно извинился и, подняв его, вернул владелице.

– Так наша Серафима умерла?! – с радостным удивлением завопила девица. – Какая… ужасная новость! Гала! Прекрати орать! Что с тобой ваще творится? Без конца стонешь. Лучше займись делом – помой посуду и приготовь что-нибудь. Меня тошнит от сухомятки! Тебе деньги за работу платят! Как я понимаю, тетю сегодня в лучшем виде доставят домой голодные родственники, обожавшие ее при жизни до дрожи в коленках.

Гала слегка поутихла, промокнула косметичкой мокрые глаза и, перемежая глухие рыдания жалостным речитативом, принялась убирать со стола.

– Ты что тут раскомандовалась? – Яша смотрел на девицу с ненавистью. – И вообще, кто тебе разрешал здесь появляться? Тетка велела даже на метр к забору тебя не подпускать, наркоманка несчастная!

– А ты тут зачем, скрипач недоделанный? Твое место, как поет Лайма Вайкуле, на крыше! И почему заявился сюда раньше остальных бедных родственников? Что, забыл тетушку на том свете, куда сам ее и отправил?

– Ах ты, лахудра! – рванулся Яша к Яночке, но она коротко взвизгнула и проворно вскочила на табурет, схватив в руки массивную хрустальную масленку.

Яша притормозил, но пальцы его рук нервно сжимались и разжимались в вынужденном бездействии. Им явно хотелось обнять изящную шейку девицы. Босая нога напряженно пошлепывала по полу. Неожиданно он успокоился и расслабился. Осторожно погладил шишку на голове и, со злостью прищурившись, издевательски выдал:

– Я-то здесь прямо из Киева. С концерта. Даже не знал, что тетя умерла. А ведь это ты, ма шер, убила Серафиму. Знала, что она собиралась изменить завещание, вот и постаралась. Плебейка!

– Прид-дурок! – выдохнула Яна и слезла с табуретки, не расставаясь с масленкой. – Я даже не знала, что она умерла. Кстати, ради сохранения старого завещания ты ее и укокошил. Тебе в нем тоже немалый кусок отваливался.

Дальше родственники препирались менее активно и почти беззлобно. Не обращавшая на эту перепалку никакого внимания, хлюпающая носом Гала мимоходом отняла у Яночки масленку и сунула ее в холодильник. Почему-то именно это действие окончательно привело Наталью в чувство. Мы с Лешиком и Славкой были слишком заняты наблюдением за словесной дуэлью между Маэстро и Лахудрой.

– Может быть, мы все-таки сможем позавтракать, а? – обращаясь к кухонному абажуру, спросила она. Абажур ничего не ответил, зато Яна осеклась на слове «образина» и уставилась на нас так, будто только увидела. Мы невольно распрямились, чтобы показать себя в наилучшем виде.

– А вы, собственно говоря, кто такие и что тут делаете… в моем доме?

– Почему в «твоем»? – деловито спросила Наталья, возвращая масленку из холодильника на стол.

Яша даже подпрыгнул и хохотнул от удовольствия, ожидая от Натальи соответствующих разъяснений.

– Потому что этот дом после смерти Серафимы Игнатьевны принадлежит мне, – промурлыкала Яночка. – Согласно завещанию покойной. Она, несчастная, любила приглашать в свой дом кого ни попадя. Я разрешаю вам присутствовать на захоронении ее праха. Затем вы незамедлительно покинете эти стены.

– Ты позавтракала, дорогая? – ласково поинтересовалась у девицы Наташка, и эта ласковость мне не понравилась. Я невольно сделала шаг по направлению к подруге, намереваясь схватить ее за руку, но не успела. – В таком случае, хоть умойся с дороги…

Наташкина правая рука сделала решительный жест и содержимое пакета с апельсиновым соком целенаправленно выплеснулось в разгоряченную физиономию Яночки. Та коротко всхлипнула и, благоухая апельсинами (содержание упаковки соответствовало истине), застыла с открытым ртом, закрытыми глазами и раскинутыми в стороны руками, не успевшими обеспечить достойную оборону.

– Надо же! – принюхалась Наташка. – Действительно стопроцентный… Какая жалость! Галочка, да отряхни ты эту ненормальную, которую с собой притащила, чтобы не наследила по дороге в ванную комнату. Вся из себя соком исходит. Почти полный пакет!.. Ребятки, отомрите, – миролюбиво улыбнулась Наташка мужскому составу нашего кухонного общества. – Сейчас будем завтракать. Маэстро, сними с шеи Иркин купальник! Поносил и хватит.

Яша с трудом оторвал довольный взор от «плебейки» и недоуменно уставился на Наталью. Она вздохнула:

– Имея на маковке такой большой опознавательный знак, пора бы и поумнеть. Царь Долдон, блин!

Подруга ловко сдернула с шеи Якова Лександрыча верхнюю часть моего купальника и, повертев у него перед носом, сунула себе в карман халата. Забыв про соперницу в препирательствах «кто убил тетю?», Яша с недоумением таращился на синий лоскуток.

– Ира подарит тебе на память открытку, – осторожно погладив его по голове, пообещала Наташка. – Только ты не говори об этом ее мужу. Отнимет и прирежет. Скальпелем. О! Ты все еще здесь? – Подруга снова повернулась к Яночке, укоризненно покачала головой и полезла в холодильник за новым пакетом с соком.

Гала испуганно охнула и принялась промокать девицу кухонным полотенцем, потихоньку подталкивая к выходу.

– Иди уже ж, умойся, рыба моя.

«Рыба», впитав достаточное количество сока, зарычала, отшвырнула Галу в сторону и, осыпая угрозами, рванула на выход. Мужская часть испуганно шарахнулась в стороны. Было слышно, как апельсиновая девица в коридоре истерично завопила Аленке:

– Прочь с дороги!

Гала неслась следом за ней, уговаривая успокоиться.

– Почему вы не сказали ей о содержании нового завещания?

В голосе Маэстро звучала укоризна. Стало ясно, он не до конца был удовлетворен степенью унижения Яны.

– Яша, – сочла я своим долгом наконец-то вмешаться, – судя по всему, содержание завещания будет интересно и другим вашим родственникам. Вот и объясним всем сразу. После похорон. Есть опасения, что прах покойной Серафимы Игнатьевны не займет положенное ему место, если начать обсуждать завещание раньше.

– Примутся выяснять между собой отношения, треснут кому-нибудь по головушке урной, покойной это не понравится, – поддержала меня Наташка. – Не надо было керамическую заказывать. Металлическая прочнее. Будем надеяться, что вся траурная церемония пройдет пристойно. Кстати, твоя, Яша, перепалка с родственницей еще раз подтверждает мою правоту – чем скорее мы захороним урну, тем лучше.

– Да какая она мне родственница?! – возмутился Яша. – Бастардка! Точно не знаю, но мама рассказывала, Казимир якобы пригулял ее в командировке на перефирии с молоденькой горничной местной гостиницы. Та, не будь дурой, наверняка со всех своих мужиков на Янку алименты в судебном порядке получала. Только Казимир добровольно платил. После скоропостижной смерти матушки Янка быстро сориентировалась и выбрала себе в папы Казимира. Богатый и при положении. В день своего шестнадцатилетия заявилась к Серафиме в Москву с десятью рублями в кармане и с порога попросила разрешения звать ее мамой. Тетушка сроду ни к кому родственных чувств не испытывала, своих детей не имела, ну и растаяла… Не сразу, конечно. Сначала разозлилась на Казимира. Уехала в Виноградное и Янку-сиротку с собой увезла. Та, хитрая бестия, из шкуры вон лезла, чтобы ей угодить. Так с ней и осталась. Даже когда Казимир был прощен. И это несмотря на результаты его медицинского обследования. Тетя всю жизнь считала, что детей у них нет по ее вине, а оказалось, что дело в муже.

– Что-то не похоже, чтобы приемная дочь испытывала скорбь по поводу кончины покойной приемной матушки, – удивилась я. – Да и Серафима Игнатьевна, кажется, вычеркнула ее из своей жизни, раз изменила завещание. Результат семейного конфликта?

– Точно не знаю, какая кошка между ними пробежала. Весной мы пару дней провели в Виноградном, мама просила у тетушки разрешения привезти на лето Ванечку, сына моей сестры, ради приличия поинтересовалась самочувствием Янки. Тетя ответила, что не знает такую, и просила впредь не упоминать при ней это имя. Заодно и Ванька пролетел с морем.

– Слушайте, давайте позавтракаем, а? Время-то уже к обеду. Скоро народ приедет, а мы, как цепные псы с голодухи. Ир, тебе чай или кофе? Впрочем, наливайте себе сами, кипяток на столе, кофе тоже. Заварка… Я ее менять не буду. Вчера вечером только пили. Бутерброды готовы. Не до изысков.

Все рванули занимать места за столом, и я совсем уже собралась сделать ехидное заявление по поводу чайной заварки, как вдруг Яша спокойно протянул руку к заварочному чайнику и налил себе ароматную темно-коричневую жидкость – не менее половины поллитрового бокала.

– Маэстро! – не выдержала я. – Вы рискуете! – И встретила его недоуменный взгляд. – По-моему, сегодняшней ночью у тебя память отшибло. Ты ее потерял вместе со шлепанцем и моими тапками. Впрочем, с моими тапками я погорячилась. Но все равно, не делай из нас слабоумных. И без тебя есть кому этим заняться. Думаешь, я не поняла, что ты нам вчера в чай снотворное подмешал?

У Маэстро от удивления отпала нижняя челюсть. Прямо в бокал с чаем. Хорошо еще, что заварки много – чай был не такой горячий, но борода подмокла основательно и теперь поливала его многослойный бутерброд. И хотя ему было не до разговоров, я все-таки спросила:

– Ты хочешь сказать, что не заваривал вечером чай?

Яша в знак согласия кивнул, очередной раз окунул бороду в бокал и наконец додумался поставить его на стол, потеснив окончательно размокший бутерброд. Бесформенной массой бутерброд шмякнулся на пол и распался на составляющие. Яша проследил за ним глазами и бородой.

– Выжми бороду, – машинально посоветовала я и пробормотала: – В беседке мы дули кофе. Кто вечером заваривал чай?

Все молчали. Испуганный Яша, обернув бороду протянутыми Натальей салфетками, пролепетал:

– Чайничек так и стоял здесь на столике, я понюхал – свежий. А-а-а… почему вы решили, что в заварке снотворное?

Маэстро освободился от основной массы салфеток, оставив часть в качестве украшения бороды. Ярко-желтые клочки прекрасно сочетались с темно-коричневой бородой. Подвинув к себе бокал, он осторожно понюхал содержимое.

– То-то я думаю, с чего бы это мне так спать на новом месте – всю ночь и без задних ног? – медленно проронила Наташка, в упор глядя на Яшу. – Впрочем, передние тоже не ощущались… Ир, ты спала со всеми своими ногами?

– В отличие от тебя, я осилила всего полчашки, поэтому и проснулась среди ночи. Точнее сказать, с рассветом.

– И пошла метать шмотки по коридору.

– Я пошла к морю, но задержалась, поскольку узрела в левой части коридора… Имею в виду слева, если выходить из комнаты… завалявшегося там Маэстро. Было не до шмоток. Мне на всякий случай руки нужны были свободными.

– Я спокойно спал на своей кровати и вдруг среди ночи послышался шум наверху, – пожаловался Яша. – Поднялся с фонариком посмотреть. Из тетиного кабинета доносился явственный шорох. Знал, что дверь заперта, но машинально решил проверить. На свою, понимаете ли, голову.

Маэстро осторожно продемонстрировал присутствующим шишку.

– Открытия, в том числе и закрытых дверей, в основном легко не даются, – мрачно заметила я. – Яша схлопотал по макушке и прилег отдохнуть, затруднив своим распростертым телом выход злоумышленнику, производившему ночной обыск. А тут и я подоспела… Со свободными руками…

– Ты его видела? – с ужасом спросила дочь.

– Яшу? Да вот прямо как сейчас. Или ты имеешь в виду Ниндзя?

Аленка молча хлопала глазами.

– Я тоже хотела сделать открытие… двери. В смысле, проверить…

– Ма! – взорвался Славка. – Ну ты даешь! Почему шляешься по ночам в сомнительные места одна?! Трудно было разбудить?

– Сын! У тебя на двери висело серьезное предупреждение. Что-то похожее на «Осторожно, злая собака!». А остальные спали беспробудно, даже не пошевелились. В принципе, со мной ничего страшного не случилось. Я сбила с ног Ниндзя, он испугался и убежал.

– Откуда он здесь взялся? – озадаченно спросила подруга.

– Транзитом из Японии, – подсказал спокойно попивающий кофе Лешик. – Он с вечера здесь окопался. И хорошо знал, что ищет. Простому российскому вору и первого этажа с лихвой бы хватило. А чаёк, в смысле заварочку, не мешало бы проверить… На ком-нибудь еще.

– Жалко. Янка уже позавтракала…

Наташка от огорчения даже отставила свою чашку.

– Да какой смысл в этой проверке? Все, что могло случиться этой ночью, уже случилось, – заявила расстроенная Аленка. – Кажется, я начинаю тосковать по затяжным дождям…

Звонок мобильного телефона из Славкиного нагрудного кармана прервал тоскливую речь его сестры. Разговор за столом мгновенно стих. Все следили за выражением лица Вячеслава. Впрочем недолго. Затем уже следили за мной, поскольку мобильник перекочевал ко мне.

– Папик! – коротко пояснил сын.

Димка был очень взволнован. Поняла это сразу – он три раза спросил, все ли у нас в порядке. Я успела ответить всего один раз. Дальше посыпались новости. Оказывается, все родственники Серафимы Игнатьевны неожиданно отправились в Виноградное, захватив в качестве предлога урну с прахом покойной. Димка на это совсем не рассчитывал. Нам надо быть крайне осторожными и продержаться чуть больше суток. Помощь идет. Они с Борисом уже выезжают. Последовало еще одно напутствие держаться всем вместе, по ночам закрываться на ключ и ни в коем случае не заикаться о содержании завещания. После этого связь оборвалась.

– Подлый обманщик! – пробормотала я себе под нос и радостно известила окружающих: – Все в шоколадной глазури, комсостав выезжает, – но тут же сникла, не в силах отделаться от догадки, которая меня осенила.

Следовало признать, что муж достаточно хлебнул со мной неприятностей, в которые я постоянно вляпываюсь, но по мере возможностей стараюсь уберечь его нервную систему от последствий стихийных бедствий, порождаемых неуемным любопытством – моим, а зачастую и Наташкиным. В результате он укоренился во мнении, что я делаю из него дурака. На сей раз, кажется, Димка решил взять реванш.

– Интересно, кого Борис осчастливил нашей Денькой? – пробормотала Наташка, в третий раз моя заварочный чайник.

С удовлетворением осмотрев результат своего труда, подруга ловко метнула сверкающую чистотой посудинку в мусорное ведро. И щедро посыпала сверху содержимым всех изъятых из кухонного шкафчика пачек с заваркой. Отправив Лешика вынести мусор в контейнер за воротами, долго мыла руки с жидким мылом, после чего наконец угомонилась.

2

Мы так и не успели искупаться. Около трех часов у ворот дома остановилось такси и из него выгрузились трое взрослых и один ребенок лет шести. Он вылетел из машины первым и, ловко увернувшись от Яшиных объятий, повис на створке ворот. Статная дородная женщина в легком черном брючном костюме, которой встречающий Яша суетливо помог выбраться из машины, ухитрялась одновременно следить за выгрузкой вещей, делать замечания мальчику и разговаривать с водителем и Яшей. Маэстро имел вид ну о-очень провинившегося щенка.

– Бабобаб, блин! – коротко охарактеризовала женщину Наташка.

– Баобаб, – машинально поправила я. И сразу решила, что не буду сравнивать ее с Серафимой, чтобы не оскорблять память покойной.

– Я слежу за своей речью. Сказала Бабобаб, значит, Бабобаб! Ну если уж так настаиваешь, пусть будет Бабобаба.

Длинная худая жердь в мужском обличье пересчитывала выгружаемые водителем такси сумки и чемоданы. Третья, пожалуй, самая взрослая, пассажирка лет под восемьдесят, которую тоже выгрузил таксист, так и осталась стоять на месте парковки, что-то бормоча себе под нос. Опираясь на клюку, она задумчиво изучала из-под руки окрестности. Удачно вылетевшая из ворот Гала подхватила несколько сумок и, также удачно влетев назад, поволокла поклажу домой.

Не успели вновь прибывшие стащить ребенка с ворот и дойти до гостеприимно распахнутой входной двери дома, как на дороге притормозили еще две машины. Из одной вышел седоволосый мужчина вместе с молодой девушкой и одной-единственной небольшой спортивной сумкой, а из другой – стройная женщина неопределенного возраста, но с высокой степенью самооценки – несмотря на жару, в черном глухом платье с длинными рукавами и черной широкополой шляпе. Не обращая внимания на выгружаемый водителем чемодан, она приложила пальцы к виску, болезненно поморщилась и направились к дому. Пожилой мужчина замешкался, пожал плечами и, передав сумку своей молодой спутнице, укоризненно покачавшей головой, подхватил чемодан и поволок его следом. Навстречу спешила запыхавшаяся Гала, но, как оказалось, зря. Мужчина от ее услуг категорически отказался.

В доме поднялась невообразимая суета, от которой сразу захотелось спрятаться. Прибывшие на траурную церемонию родственники будто и не замечали нас, делили жилплощадь. Каждый непременно желал иметь отдельную комнату.

– Что-то я не пойму, где урна с прахом? – намеренно громко спросила Наташка.

Суета стихла. И в этой тишине раздался раздраженный голос статной дамы, оказавшейся мамой Маэстро. Во всяком случае, он так ее называл.

– Саша! Боже мой, Саша! До брось ты усаживать свою мать! Она прекрасно держится за костыль! Мы забыли в аэропорту Серафиму!!!

Дама, схватившись рукой за сердце, выказывала желание немедленно грохнуться в обморок. Окружающие насторожились.

– Ну что ты, Липочка, Леонид захотел в последний раз побыть с Симочкой наедине. Извини, я не мог отказать. Симочка у него в сумке.

– Саша! Ты!.. Ты!..

Саша робко улыбнулся, выставив на обозрение два клыка, одетых в некачественную металлокерамику. Улыбка скромного вампира. Липочка круто изменила намерение. Вместо того чтобы потерять сознание, обрела его в угрожающе большем количестве и, сузив глаза, негодующе фыркнула:

– Где этот убийца моей сестры?! Не сомневаюсь, что он уже успел развеять прах Симочки по ветру!

Леонид безмолвно отделился от кресла в глубине холла, где вместе с молодой, очень похожей на него девицей – наверняка дочерью – равнодушно пережидал суматоху. Ласково отказавшись от ее помощи, он с трудом достал из своей сумки керамическую урну – левая рука у него была тоньше правой и плохо ей помогала. Молча выставил урну с прахом на стол. Затем также молча вернулся на место.

– Больше за этот стол не садимся, – шепнула мне Наташка. – Не находишь, что он похож на постамент? К могильному памятнику.

Ответить я не успела. Бабобаба Липочка закатила округлившиеся глаза, что должно было означать крайнюю степень ее удивления. Оказалось, что это не предел. Я и подумать не могла, каков истинный размер этих довольно небольших в спокойном состоянии глаз. На ум сразу пришла собака Баскервилей. Карие очи Липочки буквально вылезли из орбит.

– Что это?! – взвизгнула она, и все как по команде уставились на лестничную площадку второго этажа, где, опираясь на поручни, с сигаретой в руках стояла Яночка. В легком ярко-желтом топике и коротких шортиках ядовито-зеленого цвета.

– Я спрашиваю – что это?!

Ярости в голосе Липочки прибавилось.

– Прекрати орать в моем доме, истеричка! – вполне довольная своим самообладанием, ответила Яночка и демонстративно стряхнула пепел вниз. – Гала, унеси их шмотки в торцевую комнату на первом этаже. Обойдутся двухспальной кроватью и диванчиком. Ванька будет спать с ними. Бабку разместишь рядом с Яшкой. Милейшую тетушку Аниту Ильиничну… (судя по тону, если и тетушку, то далеко не милейшую) Яночка ткнула сигаретой в женщину, нервно опирающуюся на перила лестницы, в следующую комнату.

– Но она без мебели… – растерянно возразила Гала.

– Значит, найди где-нибудь раскладушку.

Яна собралась было уйти, но задержалась:

– Да, господа, хочу предупредить – чтобы завтра же ваших ног не было в этом доме! А Леонида Сергеевича с дочерью, Гала, можешь поселить наверху. Я заняла комнату Серафимы, следующие две напротив кабинета пустые.

– Саша! Яша! Вы что, позволите этой дряни командовать здесь?! Немедленно вышвырните ее отсюда! – Последнюю фразу Липочка буквально прорычала.

– Сидеть! – гаркнула Наташка.

Я с этой командой отстала буквально на секунду. Получилось нестройно, но внушительно. Настолько, что Саша невольно полез за документами, в то время, как его жена машинально оперлась на Сашину маму, вписав несчастную старушку в стену вместе с клюкой. Та со страху и не думала сопротивляться, чувствуя себя за Бабобабой более надежно. Яша послушно кивнул головой, прошел ко второму креслу и, вежливо поклонившись Леониду Сергеевичу, сел. Янкина тетушка собралась сползти на пол.

– Такие команды только ваша боксериха может спокойно выдержать, – сквозь зубы процедил Славка Лешику. – А наша мамочка-то как насобачилась!

– Всем на пол! – раздался из глубины коридора решительный детский вопль. Ванечка размахивал над головой настоящей саблей. Причем держал ее двумя руками. Для одной сабля была тяжеловата.

Это было весьма впечатляюще. Я даже отметила вслух, что похороны явно удались. Успокаивало только то, что между нами и Ванечкой было еще пять человек. И им первым надлежало отражать атаку мальчика. Впрочем, две дамы молниеносно улеглись. Бабобаба вместе с голосом потеряла способность к сопротивлению. Сашина мать что-то утробно пискнула и окончательно скрылась из виду на полу, за массивной фигурой невестки. Яша, чувствуя себя в полной безопасности в кресле за роялем, ласково убеждал Ванечку сдать холодное оружие дедушке. Вот только доводы, на мой взгляд, были не совсем правильными. Почему-то Маэстро ссылался на то, что Ванечка играет с огнем, а спички детям – не игрушка.

Первым пришел в себя Саша. Уяснив, что проверка документов ему померещилась, торопливо положил их в бумажник, а бумажник – мимо кармана. Но нагибаться за ним не стал. Каким-то чудом выхватил клюку из слабых рук старушки и пошел в атаку на внучка. К тому моменту Ванечка изрядно устал размахивать саблей над головой. На очередном витке она просто-напросто воткнулась в паркетный пол, и он тщетно пытался вытащить застрявшее лезвие. А тут и дедушка подоспел…

– Ты зачем украл саблю Казимира, урод? – проорала сверху Яше Яночка, угрожающе перевесившись через перила. – Гала! Немедленно проверь все его вещи в комнате!

Свара возобновилась с новой силой. Не сговариваясь, мы рванули к выходу.

3

Какое-то время мы молча мерили шагами садовый участок. Когда надоело, решили прогуляться вниз – к морю (не важно, что без купальников). Но тут из дома вышел Леонид Сергеевич с дочерью. Он нес урну, бережно прижимая ее к груди левой рукой. Через пару минут открылись ворота гаража, появилась Гала и махнула нам рукой. Но тут же оказалось, что этот жест адресован не нам: от калитки к дому спешил плотный мужчина с заметным животиком, на бегу без конца повторяя: «От же ж беда какая, от же ж несчастье…» Ненадолго задержавшись около Леонида Сергеевича, он поздоровался со всеми, погладил урну и горестно покачал головой. Мы приблизились.

Леонида Сергеевича била крупная дрожь.

– Вот, хочу унести Симушку из дома. Она, бедная, сама об этом просит. Измучилась, не может больше выносить этот бедлам. Пусть спит спокойно…

– Папа, пожалуйста, возьми себя в руки.

В отличие от отца дочь вела себя достаточно спокойно. Мне даже показалось, что его поведение ее раздражает.

– Я не могу больше давать тебе успокоительное. Если так будет продолжаться, просто развернусь и уеду. Ты же обещал!

– Да, да… Я в норме. Дарина, ты не подержишь урну, пока я сяду в машину?

Девица скептически поджала губы, но возразить не решилась.

– Давайте я подержу, – предложил Вячеслав, решительно шагнув к мужчине.

Из ворот гаража медленно выехала машина.

– Ох, как-то нехорошо, – укоризненно качала головой спешившая следом за ней Гала. – Надо ж хотя бы переодеться у черное, соседей позвать. Разве ж так хоронят?

Машина остановилась рядом с нами.

– Мы ее уже похоронили, – твердо сказал Леонид Сергеевич. – Вот в этом сосуде. Сейчас он просто займет свое место там, где ему и положено быть. Два раза не хоронят. Не нужно ее мучить. Не позволю. Хоть этим на толику свою вину перед ней заглажу. И нам с Дариной еще возвращаться в аэропорт. Возможно, удастся достать билеты на обратный рейс. Если сейчас Симушку не определим на место, нет гарантии, что урну с ее прахом не выкинут на помойку.

– Ой, шо ж вы такое говорите! – перекрестилась Гала.

– Правду, – коротко ответил Леонид Сергеевич. – Женщины, вы с нами?

– Мы все не уместимся, – торопливо сказала Наташка.

– Дак вы ж садитесь, – с готовностью предложила Гала. – Леонид Сергеич впереди, а вы с Дариночкой сзади. Молодежь я сама доведу. Туточки недалече. Напрямки быстро дойдем. То ж только на машине крутиться надо.

– Что, прямо так, в халате, и ехать? – сопротивлялась Наташка. – Родственники более к случаю одеты.

Она оглянулась на дом в надежде, что нам найдется достойная замена. Следом и я невольно взглянула на окна. И была поражена: старательно маскируясь за оконной занавеской, из холла выглядывала Анита Ильинична. Непонятно, что преобладало в выражении ее лица – испуг или злоба. И то и другое било через край.

– Я похожа на воскресшую покойную? – удивленно шепнула Наташка, делая вид, что поправляет мне волосы. – Чего это она так уставилась? А-а-а! Наверное, ты на нее похожа… Смотри-ка, слиняла! Наверное, под окном валяется. Эмоции…

– Родственники! Да они уже и забыли, зачем приехали! Души чернее одежды! – раздраженно заявила Дарина и первая полезла в машину.

Прикинув, что наш отказ от поездки на кладбище будет выглядеть совсем некрасиво, мы переглянулись и двинулись следом.

Ехали молча. Наташка вжалась в угол и трагическим выражением лица больше всех походила на близкую родственницу покойной. Дорога узким серпантином поднималась вверх. Машина свернула на грунтовую дорогу с кое-где проглядывающими темно-серыми проплешинами, остатками асфальта.

Кладбище было ухоженным.

– А з-з-здесь н-ничего, у-уютненько, – пробормотала подруга, окончательно сменив здоровый розовый румянец на цвет бледной поганки и не решаясь ступить за ворота.

Дарина с полученными от Галы документами отправилась в маленькое административное здание улаживать формальности.

Леонид Сергеевич, почувствовав в Наталье искреннего сопереживателя, не отрывая урну от груди, тихо поинтересовался, как ее зовут.

– Николая Натальевна, – с готовностью выговорила она, ни разу не запнувшись, и клацнула зубами.

Ничего удивительного. Наташка есть Наташка. Даже перемена места жительства и погодных условий не оказали благотворного влияния на ее жуткий страх перед покойниками и всем, что связано с траурным ритуалом. Леонид Сергеевич болезненно скривился и сказал:

– Мы незнакомы. Вероятно, вы из числа последних друзей Симушки? Она пригласила вас отдохнуть в ее доме?

Наталья задумалась.

– Да-а-а… Пригласила… Только лично я ее первый раз вижу… И мне ее невыносимо жаль.

Как нельзя вовремя разговор прервался. Во-первых, из домика администрации с лопатой и киркой вышли два человека в тренировочных штанах доперестроечного пошива и одинаковых выгоревших полотняных кепках. Следом шла Дарина. А по узкой тропинке, скрывающейся в кустах горного склона, поднималась Гала вместе с другими участниками марш-броска. Я насчитала их гораздо больше положенного количества. Оказалось, что к ним присоединились соседи Серафимы Игнатьевны со свежесрезанными розами и понурый Яша. Остальные родственники остались продолжать дебаты на тему, кто из них больше любил покойную.

– Лучше проливные дожди, чем такие разборки. Знала бы, осталась дома, – заявила догнавшая нас и слегка запыхавшаяся Алена. Она успела переодеться в джинсы и темно-синюю кофточку, от жары на носу выступили бисеринки пота.

– Знаете, я, кажется, ногу натерла, – пробормотала Наташка. – Зачем осложнять собственными страданиями общую обстановку? Я, пожалуй, посижу в машине.

Не спрашивая ничьего согласия, она тут же нырнула в салон и принялась активно обмахиваться потрепанным журналом. А мы вместе с остальными поплелись за рабочими.

К моему изумлению, на черном гранитном памятнике, стоящем на могиле Казимира Ильича, значилась и Лопухова Серафима Игнатьевна. Вместе с датой рождения. Не было только фотографии и даты смерти. Мне доводилось видеть подобное на кладбище в Веймаре, но я никак не ожидала встретиться с подобной предусмотрительностью здесь. Представляю, что было бы с Наташкой, будь она рядом со мной в тот момент: будущая покойница-немка старательно ухаживала за цветочками на своей будущей могилке. Я тогда и сама с трудом удержалась на ногах, увидев приветливо улыбающуюся покойницу в двух ипостасях сразу – и с фотографии на памятнике и, так сказать, живьем… Очевидно, Серафима Игнатьевна боялась быть похороненной безымянно, поэтому заранее оплатила ритуальные услуги и лично для себя.

Простившись с Серафимой Игнатьевной еще раз, я отошла в сторонку – к ребятам. Кощунственно разыгрывать глубокое страдание, когда его нет. Следом за мной отошла Дарина. На могиле плакал и без конца просил у покойной прощения Леонид Сергеевич, а вот на лице его дочери читалось плохо скрываемое чувство удовлетворения. Губы слегка дрожали, пытаясь справиться с торжествующей улыбкой.

– Она и вам испортила жизнь… – неожиданно для себя брякнула я и спохватилась. Не время и не место для подобных замечаний.

– Да. Не мне одной, – ничуть не смутилась Дарина. – Из-за нее наша с мамой жизнь была кошмаром. Жаль, что мама не дожила… Если бы не отец, меня бы тут не было. Надеюсь, что и он отмучился. Не хотите вернуться пешком? – предложила она и, не дожидаясь ответа, добавила: – Я только предупрежу Галу и попрошу ее проследить за отцом.

У могилы еще раздавались нестройные всхлипывания. Теперь уже больше всех старалась и просила прощения у хозяйки Гала. Рабочие, завершив свою миссию, равнодушно прошли мимо нас, обсуждая вполне житейские вопросы: на сколько килограмм потянет к осени хряк какого-то Чипка. Дождавшись возвращения Дарины, мы направились к выходу.

У машины, чуть не повиснув на двери, парилась Наташка. Похоже, кратковременная передышка от езды по горной дороге, во время которой она натерла мозоль, значительно улучшила состояние ноги. Чудесное исцеление было мгновенным. Подруга с ходу выразила желание отправиться вниз пешком, рассудив, что ныне покойные нарушители скоростного движения на дорогах не решатся угнать «десятку». На том свете не погоняешь.

– Не верится, что этот кошмар кончился, – делилась с нами довольная Дарина. – И отец освободился… Вам, наверное, наговорили о нем бог знает что. А вы не верьте. Он Серафиму не убивал. Это она по каплям вытягивала из него жизнь.

– А почему вы считаете, что ее убили? – спросила Наташка, невольно оглядываясь назад. Там никого не было – я тут же проверила. Ребята, опередив нас на значительное расстояние, торопились к морю.

– Так возбуждено же уголовное дело! – удивилась Дарина нашей неосведомленности. – Впрочем, вы здесь и не могли этого знать. Накануне выписки Серафиме в бутылку с настоем шиповника подсыпали изрядную дозу лекарства, угнетающего сердечную деятельность. Из числа гликозидов. Только медперсонал здесь ни при чем. Кто-то из родственников постарался. Вроде бы она собиралась изменить завещание, но точно не знаю. Лично моему отцу еще при жизни Серафима Игнатьевна завещала лишь старое кресло своего покойного мужа. Он и папа – друзья детства. Не знаю, успела ли она это сделать официально, но Олимпиада Игнатьевна сегодня об этом заявила. Мол, не хочет идти против воли покойной, пусть он забирает это кресло как можно скорее. Оно не вписывается в интерьер задуманной ею перепланировки кабинета. Отец и слушать не захотел. Кстати, он всегда считал, что Серафима его переживет. Если откинуть все лишние рассуждения, спрашивается, какой смысл ему было убивать человека, от которого ему ничего не нужно. Кроме собственных писем.

– Никакого! – решительно сказала Наташка и опять оглянулась. Очень далеко, позади нас, тянулось несколько человек.

«А если не откидывать лишние рассуждения?» – мысленно не согласилась я с заключением подруги, а вслух спросила:

– Они любили друг друга?

– Скорее мучили… Это очень давняя история. Классический треугольник – два молодых парня и красивая девчонка, которой нравятся оба. Так получилось, что после окончания Политехнического института отца распределили в захолустье, а друг Казимир, благодаря влиянию своего папы и образованию, полученному в Институте международных отношений, остался сначала в Москве, а затем был направлен за границу. Серафима, заканчивавшая консерваторию, в тот же год выскочила замуж за Казимира. И, только выскочив, поняла, что любит Ленечку. Но разводиться или тайком изменять мужу она не могла. Ленечка тоже не мог предать друга. Казимир вскоре все равно стал мучиться подозрениями по поводу чистоты отношений между женой и другом. И тогда Ленечка женился. Серафима плакала, закатывала истерики и просила его подождать, но Ленечка проявил твердость. Мне было года три, когда встречи отца с Серафимой возобновились. И чем старше я становилась, тем больше мучилась. Серафима обещала бросить мужа только после того, как отец разведется с мамой и я подрасту. В четырнадцать лет я была готова убить ее своими руками. Отец действительно стал свободен, а Серафима – нет. Слишком хорошо ей жилось при упакованном муже. Вот только Бог ее наказал – детей не было. Отец очень любил меня. Но Серафиму любил больше. Наверное, так же, как моя мама – его. А потом эта авария на дороге, в которой погиб Казимир. Родственники обвинили в ней отца, заехавшего к Лопуховым на своей машине из пансионата, где мы всей семьей отдыхали. Якобы Казимир попросил его одолжить машину для поездки в Туапсе. Его собственная некстати сломалась. А отец, перед тем как Казимиру уехать, регулировал тормоза. Серафима сама слышала, что отец не хотел давать Казимиру машину, успокоился только тогда, когда рядом с ним села Янка, обещавшая не давать гнать машину на большой скорости. Только Яна почти тут же вернулась – они с Казимиром Ильичем крупно поссорились…

Дарина неторопливо вела свой рассказ, а я думала, насколько сложна и запутана порой жизнь каждого из нас. Смерть Казимира породила у Леонида новые надежды. А Серафима категорично заявила, что не может изменить светлой памяти мужа. Но стоило Леониду отдалиться, как она тут же призывала его «к ноге». Как собака на сене. Интересно, что мучило ее до такой степени, что она, в свою очередь, мучила Леонида Сергеевича?

– Через три года после смерти мужа Серафимы умерла мама. – Дарина сделала небольшую паузу. – Мне пришлось дать ей слово, что никогда не брошу отца. Смотрите, какой красивый куст! Почти дерево, – Дарина показала рукой в сторону раскидистого кизила.

Тропинка довольно круто спускалась вниз. Кроны деревьев смыкались над головой. Было прохладно. От земли тянуло влажностью. Зазевавшись на куст кизила, краснеющий ягодами, я оступилась и, чтобы не съехать вниз, схватилась за какую-то ветку, оказавшуюся на редкость колючей. От неожиданности ойкнула, перепугав Наташку. Та уехала одной ногой вниз, изобразив полушпагат и невольно уцепившись за меня. А я так и держалась за шипованную ветку.

– Кажется, мы свернули не туда, куда надо… – растерянно проронила Дарина, пытаясь вернуть Наташкину ногу в исходное положение.

Я продолжала тихонько скулить.

– Здесь темно и сыро, как в могиле, – терзала душу Дарина.

Услышав такую оценку окружающей обстановки, Наташка вспомнила маму и, рванувшись, решительно покатилась вниз. Естественно, прихватив и меня. А я прихватила колючую ветку. Впереди нас, коротко айкая, катилась Дарина.

Вывалились мы на хорошо утоптанную дорогу прямо под ноги собственным детям.

– Надо же! – считая оторванные пуговицы, глухо сказала Наташка. – Это на сколько же мы сократили дорогу! Полкилометра с горы намотали, блин. Не меньше… Слава, оторви мамочку от куста. Вцепилась – не отодрать.

Пока меня убеждали разжать руку и отпустить колючее зеленое растение, я таращилась на расцарапанную ногу Дарины и откровенно удивлялась, почему больно не ее ноге, а моей руке. Полет наяву не прошел даром. Что-то в моей голове стронулось с места. Я вдруг подумала, что Димка перехитрил самого себя – сам того не ведая, отправил нас в западню.

Ладонь саднила даже после того, как из нее вытащили колючки. Дарина прихрамывала. Легко отделавшаяся при скоростном спуске с горы Наташка, запахнув легкий халатик без пуговиц и придерживая его руками, увлекательно рассказывала о сказочной красоте местной флоры, ссылаясь на одни и те же примеры – кизил в ягодах и неопознанный колючий кустарник.

– Ничего, все уже позади, вернемся и залечим раны, – попробовала я утешить Дарину, имея в виду полученные телесные повреждения.

– Да. Надо как-то успокоиться. Но, знаешь, я ее до сих пор ненавижу. Мне даже жаль, что она умерла. Тогда бы я могла ее придушить, – простонала Дарина. – Как думаешь, может, она меня сейчас слышит? Вот, наверное, издевается!

– Не болтай ерунды, – осекла я ее, невольно подумав, что не иначе как душа Серафимы завлекла нас на тропу невезения. За крамольный рассказ и внимательное его прослушивание. – Тебе надо наведаться к психологу, иначе свихнешься. Ненавидеть больнее, чем прощать. Ты, кстати, замужем?

– «Кстати» – нет. Хватило примера мамы.

– Правильно, – услышав мой вопрос и ответ Дарины, заявила подскочившая к нам Наташка. – Все мужики – козлы. Истинно говорю. С некоторыми исключениями. У меня есть одно такое знакомое исключение. Даринка, я тебя с ним познакомлю! Ну что ты сквасилась? А! Это, вероятно, от ноги… Поверь мне, я мужиков насквозь вижу. О! Мы, оказывается, пришли! Надо же! И никаких жертв семейных разборок на газоне не валяется. Может, они все дома штабелями лежат? Или, на наше счастье, осипли? Так, девочки, мальчики, все по комнатам и собираемся на море. Провиант возьмем сухим пайком. Боюсь, здесь кусок в горло не полезет. Дарина, пристраивайся в мою комнату. Куда вам с отцом торопиться? Ему тоже надо в себя прийти. С завещанным креслом разобраться. Будет тебе в Москве на нервы действовать своей тоской. Пусть здесь поживет пару дней. Рядом с бывшим кумиром. Глядишь, родственнички этого кумира и развенчают. Опять же вам обоим легче будет. Куда с такой ободранной ногой в столицу? Да с полуживым от горя отцом на шее. Мы его здесь отдельно от грызунов-родственничков покойницы пристроим.

Дом встретил благостной тишиной. Не слушая возражений Дарины, Наталья сама поволокла ее вещи к себе в комнату. На третьей ступеньке лестницы вспомнила про сына и обрадовалась:

– Лешик, сумку – в нашу комнату, а сам оттуда – навылет. Вам со Славиком вдвоем не будет страшно.

Не согласиться с Натальей трудно. Если не сказать – невозможно. Пока подселенка устраивалась на новом месте, в комнате ребят собрался небольшой совет. Я потребовала держать в тайне содержание завещания, сославшись на приказ Дмитрия Николаевича. Пусть родственнички грызутся между собой без нашего участия.

– Но я слышала, как Бабобаба говорила мужу о необходимости поездки к нотариусу, чтобы заявить права на наследство. Это когда бегала переодеваться, – пролепетала Алена.

– А он? – с тревогой поинтересовалась Наташка.

– Он сказал, что сегодня уже поздно, а в субботу и воскресенье нотариальная контора наверняка не работает. И не стоит опережать события.

– Что он имел в виду под событиями? – не успокаивалась Наташка.

– Вот иди и сама у него спроси, – посоветовал Лешик.

– Боюсь, Саша не выдержит общения с порядочной женщиной. Рядом с ним две таких… Ир, а ведь ты о чем-то умалчиваешь, – неожиданно заявила подруга.

– Ну… Думаю, что наш Дмитрий Николаевич был прекрасно осведомлен о возбуждении уголовного дела по факту насильственной смерти Серафимы Игнатьевны и решил нас уберечь.

– И забросил спасаться далеко-далеко, прямиком в тыл врага, – с интонацией доброго сказочника продолжил сын.

– Ладно, вы тут поразвлекайтесь, а я пойду выдвину Маэстро ультиматум: либо он молчит о том, кто мы, либо я продам его остальным, – сказала я.

– Интересно почем? – поинтересовался Лешик.

– Да уж не за тридцать сребренников, – огрызнулась я. – Ставка – выше, чем жизнь.

Яшу удалось перехватить почти у входа в дом. Сделав намеренно неловкий шаг в сторону, но совсем ненамеренно я полетела вниз со ступенек крыльца. Перестаралась. Сбивая Маэстро с ног, успела извиниться, хотела даже подложить ему под голову полотенце, приготовленное для пляжа. Но Яша крутанулся на корточках вокруг перил крыльца и притормозил у рабатки с цветами, предоставив мне право бездумно лететь, куда получится. Получилось на газон. Я обняла длинный светильник на ножке и на пару секунд застыла, удивляясь тому, как долго саднит протараненная кустом ладонь. И тут же забыла про боль, вспомнив цель своего вылета.

А цель уже сама спешила мне на помощь:

– Ирина, ну как же ты так неосторожно?

– Я осторожно, Яша. Просто засмотрелась на тебя и запнулась.

– М-да? Что же во мне, Ирочка, позволь спросить, такого интересного?

– Пыталась определить, каким образом ты с концерта в Киев-граде приехал сюда на московском поезде? Зачем ты врал Янке и родной маме?

– Тихо… – сквозь зубы процедил Яша. – Я все объясню, только, пожалуйста, давай отойдем. Мать в окно смотрит. Ты можешь сделать вид, что нуждаешься в помощи?

– Материальной или душевной? Не знаю… Но вообще нуждаюсь.

– Ира, я настоятельно прошу, давай отойдем. Хотя бы за угол. На нас уже все таращатся из окон. Возьми свое полотенце и постарайся прихрамывать.

Я постаралась. Не знаю, насколько убедительно. Все время путалась, с какой ноги начала хромать. До угла мы дошли довольно медленно. Затем прошмыгнули в беседку, где Яша торопливо начал свои разъяснения:

– Понимаешь, я вернулся в Москву за неделю до смерти тетки. Дома считали, что я все еще в Киеве. Мать дозвонилась мне на мобильник только в день кремации. Виноват. Отключал телефон. Честно говоря, мне совершенно не хотелось принимать участие в этом мероприятии, самому говорить и слышать, как в адрес тетки талдычат разные фальшивые слова. Словом, я сказал, что в среду у нас последний концерт и я не могу приехать. Мать настаивала, говорила о планируемой поездке сюда. Пришлось сказать, что встретимся в Виноградном.

– А где же ты…

– В Москве я жил у своей хорошей знакомой. В последние годы мы плохо ладим с матерью. Если она узнает…

– Хорошо. Я ни слова не пророню о том, с какими сложностями ты сюда добирался. Но только в том случае, если и ты будешь молчать о содержании нового завещания. – Подумала и добавила: – Этого требуют интересы следствия.

Яшина борода распушилась веером, сама по себе удивилась услышанному.

– Ты хочешь сказать…

– Я все сказала.

– Да-да, конечно. Я все понял…

Когда на горизонте показалась Бабобаба, я уже огибала угол дома со стороны кухни. Гала хлопотала с поздним обедом. Увидев меня, она слегка всплакнула, вспомнив, что завтра бедняжке будет девять дней.

– Утречком у церковь сбегаю, свечечку за упокой поставлю. – Она шмыгнула носом и перекрестилась.

Я предупредила, что обедать не будем – погуляем по берегу. Гала отнеслась к этому с пониманием:

– Гадюшник! – многозначительно кивнула она головой в сторону коридора. – Не хочется денежное место терять, поди разберись теперь, к кому мы с мужем отошли по наследству, всем угождать приходится. А то б сразу ключи сдала. Серафима Игнатьевна, когда звонила, предупредила, чтобы дом не оставляла.

– А не боишься, что новый собственник урежет зарплату до минимума?

– Не-е-е… Покойница давно распорядилась, деньги с ее счета ко мне на сберкнижку каждый месяц идут. С учетом этой проклятой инфляции. Пока, значит, работаем туточки.

– Гала, а что именно она сказала в отношении приезда Дмитрия Николаевича?

Гала оторвалась от процесса нарезания зеленого лука и, размахивая ножом, пояснила:

– Дак так и сказала. Мол, сделай запас продуктов. Прилечу у пятницу. А если не прилечу, приедет Дмитрий Николаевич, очень хороший человек с семьей. Может, и пораньше меня. Ключи у него будут. Больше никого в дом не пускай. Вроде как в ее отсутствие он будет хозяином. А потом сказала: «Прощай, Гала». Я ж у голову не взяла, что она совсем прощается…

Гала опять шмыгнула носом, шваркнула нож на разделочную доску, проявив намерение зареветь в голос. Пришлось приложить палец к губам, призывая к спокойствию.

– А Серафима Игнатьевна ничего не говорила… ну, о нехороших предчувствиях? Может быть, жаловалась на здоровье?

– Дак здорова была, як лошадь, прости ж ты меня, Боженька. Сама с себя смеялася, мол, своей смертью не умру. Сестра Казимира, Анита, тут с ней два месяца жила, поддакивала. Не иначе как сглазила. Ох, и хитрая бабенка! Перед Игнатьевной так и стелилась, так и плакалась, деньги и побрякушки матери выпрашивала, несмотря на то что Серафима Игнатьевна ругала ее почем зря. А без нее Анита все желала ей окочуриться у канаве. Как будто Игнатьевна бездомная какая…

– Из-за чего Серафима Игнатьевна ругалась на Аниту?

– Дак я ж не слушала. Что-то там про ее четвертого мужа. Афериста, кажется. Вроде долгов наделал, а Аниту кредиторы трясли, як ту грушу. Она сюда к нам и прикатила. Потом Серафима все стала за желудок хвататься. Все болезни ж от нервов. В Москву-то она вместе с Анитой покатила. Не хотела оставлять ее здесь одну. Да тут еще неприятные известия… Плакала Серафима Игнатьевна. Ой как плакала!

– А от кого известие, Гала?

– Дак кто ж их, вражин, знает? Письма у почтовом ящике лежали. Почту она сама всегда брала. Сказала мне только с досадой, что кругом и перед всеми во всем виновата. Над последним-то письмом Серафима Игнатьевна вперед посмеялась, потом призадумалась. Тайком куда-то съездила. Наверное, к гадалке, чи астрологу. А может, к врачам – здоровье проверить. Только знаю, что недовольная вернулась. Потом с Анитой помирилась и сразу решила квартиру в Москве продавать. Так усем и объявила.

– Кому, «всем»?

– А усем, кто у нее тогда в гостях был. И этим, – Гала опять кивнула головой в сторону коридора. – Олимпиада очень ругалась, а Серафима Игнатьевна ей правильно сказала, мол, как воронье, смерти ее ждут. Грозилась завещание переписать, вроде все одному верному ей человеку оставить, который ее любит.

– Янке?

– Не-е-е… Янку она вообще из дома выгнала, – неохотно сказала Гала. – Да только не за что. Ну набалованная, конечно, девчонка, но ведь добрая и заботливая. Просто у нее друзья такие подобрались, непутевые. Она на деньги не жадная, вот и липли к ней всякие… За границу собиралась податься. Как же, медом там намазано! Дак кушать вы сейчас не придете?

– Нет, спасибо. А хорошо, что Серафима Игнатьевна предупредила тебя о нашем появлении заранее. Честно говоря, мы удивились, обнаружив полный холодильник свежих продуктов, – перевела я разговор на последнюю интересующую меня тему.

– А как же ж. Заранее, за две недели предупредила, – обрадовалась Гала, предчувствуя конец расспросам.

Все бы ничего, только эта кажущаяся простодушной женщина откровенно мне врала. Две недели назад мы и в мыслях не держали поездку к морю. Более того, чуть позже вместе с мужем активно сопротивлялись приглашению Серафимы Игнатьевны.

Из коридора послышались звуки ленивой перепалки. Бабобаба очередной раз пыталась установить в доме самодержавие. Судя по тихому голосу Аниты, та и не думала особо сопротивляться. Дверь в кухню резко распахнулась, на пороге возникла самодержица, демонстрируя золотоносные руки. Ювелирным украшениям явно не хватало десяти пальцев.

– Гала! Почему стол еще не накрыт?

Я удостоилась ее надменного взгляда, и пока Гала оправдывалась, бочком двинулась к выходу. Бабобаба и не думала уступать мне дорогу, решив, что моя особа не стоит ее внимания, следовательно, моего присутствия можно и не замечать. Вроде как меня и нет.

– Разрешите, я выйду? – вежливо попросилась я в коридор.

– Салат заправишь оливковым маслом. Ты отварила рыбу Александру Иосифовичу?

Весомый толчок в спину заставил Бабобабу сдать пост стройной Янке.

– Гала, мне накрой на кухне. С этими уродами обедать не буду, еще отравят.

– Дрянь! Да кому ты нужна? Думаешь, тебе дом достался? Сестра успела переписать завещание! Квартиры и денег за нее тебе уже не видать!

Не дожидаясь конца новой свары, я протиснулась в дверь и с облегчением вышла на свободу.

Никого из нашей компании уже не было. Все отправились на море. Несмотря на начало восьмого, не задумываясь, я полетела к таким родным и милым людям, решив даже не подниматься за купальником. Посижу на берегу, полюбуюсь на детей и Наташку. Отдохну душой с помощью ее школы злословия.

Вернулись мы поздно и искренне порадовались большому жизненному пространству в доме. В какой-то степени оно позволяло не особо мозолить глаза себе и родственникам покойной. Галы уже не было – уехала домой.

Дарина оказалась очень коммуникабельной и легко вписалась в компанию молодежи. Зато выглянувший из комнаты Леонид Сергеевич был мрачен и отрешен. На ужин выпил только чашку чая и ушел к себе в комнату. Чуть позднее к нему заглянула Анита Ильинична и они, как сказала Дарина, полностью погрузились в воспоминания детства и юности.

4

Шел третий час ночи, а сна – ни в одном глазу. Я с тоской подумала о вчерашнем вечернем чае. Прямо с ног свалил. Нет бы хватануть чашечку сегодня перед тем, как лечь спать. Из спальни Серафимы Игнатьевны, занимаемой Янкой, через балконную дверь пробивался свет. Наверное, девице тоже не спалось. Но не успела я об этом подумать, как ночник выключили. В темноте совсем похужело. Осторожно, чтобы не разбудить Аленку, я потянулась к кнопке ночника, надеясь заснуть за чтением какого-то фантастического романа, случайно забытого у нас Лешиком. Как бы не так! Ночник был неисправен. Вставать очень не хотелось, но пришлось: на маленьком столике имелась настольная лампа, следовало ее задействовать. Главное, не споткнуться на обратном пути.

Где-то – мне показалось с левой стороны коридора – что-то глухо грохнуло. Не так чтобы очень громко. Наверное, нервные родственнички все еще делят наследство. Когда мы разбредались по комнатам, у них в столовой и на кухне шла оживленная перекличка – обменивались очередными оскорблениями. Дарина зашла к отцу с намерением пожелать спокойной ночи, но он досадливо отмахнулся. Надо отдать ей должное, она не обиделась, решив, что он слишком увлекся беседой с сестрой бывшего друга. А вот Анита успела пошутить – хорошо сидеть в гостях, когда комнаты рядом, никуда ехать не надо. Янка, милая девочка, все-таки разрешила занять маленькую комнатку наверху. Подумать только! Ведь когда-то весь этот дом принадлежал родителям Аниты и Казимира. Правда, брат испортил его своими переделками, ну да ей, Аните, в конце концов в нем не жить. Вернули бы только старые семейные фотографии, больше ей ничего не надо.

– Мамуль, ты не спишь?

От голоса дочери я невольно вздрогнула.

– А мне с вечера так хорошо удалось заснуть, но приснилось, что надо идти в школу, а главное – на носу выпускные экзамены. С ужасом понимаю, что не помню ни одной тригонометрической функции и судорожно придумываю повод прогулять хотя бы экзамен по математике. Между делом соображаю, что закончила четвертый курс медицинского университета, вроде бы аттестат зрелости мне уже и ни к чему. Представляешь, какое облегчение? С радости и проснулась. А ты чего сидишь, ножки свесив?

– В турпоход намылилась. К столу за лампой. Ночник не работает.

– Так я свой включу. Тоже не работает… Сиди и не двигайся. Сметешь со своего пути все, что под ноги попадется – родственнички заявятся. Выселять за нарушение правил проживания. Сейчас верхний свет включу.

– Ты там, на стенке, не заблудилась? – через минуту спросила я.

– Почти… Вот он, выключатель… Что есть, что нет… Наверное, свет отключили… Мамуль, у нас фонарик есть?

– Нет! – чуть резче, чем следовало, шепнула я. Ну не нравилось мне это отсутствие электрификации. – Фонарик у Славы. Алена, не вздумай без меня выходить к коридор.

– А зачем?

– Наших навестить.

– Не думаю, что встретят бурными аплодисментами. Лучше позвонить по мобильнику. Обругать обругают, зато не достанут – руки коротки. Мам, ты сидишь?

– Сижу, сижу…

– Не вздумай встать, я трогаюсь в обратный путь. Мне тут на ноги какая-то тряпка намоталась.

– Подожди! – всполошилась я. – Проверь, закрыта ли у нас дверь!

– Ты же ее сама закрывала.

Что-то звякнуло об пол.

– Ну вот, – растерянно прошептала дочь, – дверь закрыта, а ключ я уронила на пол.

– Он сам виноват. Не ползай по полу в темноте. Утром поднимем.

Это было опрометчивое решение. С рассветом мы, наконец, заснули и не слышали, как кто-то ночью открывал нашу дверь. Запасным ключом, естественно. Будь наш ключ на месте, этого бы не произошло.

В половине восьмого проснулся Ванечка. И чего ребенку спокойно не спалось до обеда? Вместе с ним проснулись все, поскольку спать под истошные бравые вопли веселого ребенка, совмещенные с непонятным шлепанием, невозможно. Причину Ванечкиного восторга я спросонья не поняла. Тем более что не могла воочию оценить ее грандиозность. Вскочив с кровати, заметалась в поисках халата, усилием воли сдерживая желание выскочить за дверь в короткой маечке. И почему решила, что ребенка надо спасать? В мой халат был запеленут Аленкин тапок. Дочь мучительно морщилась и жалобно просила разрешения, непонятно у кого, поспать еще хоть пять минуточек. Я не возражала. А Ванечке, судя по всему, и вообще по фигу были чужие желания.

– Сейчас Наталья Николаевна встанет и успокоит ребенка, – пообещала я, торопливо натягивая халат и окончательно просыпаясь. Рванувшись в дверь, сообразила, что она закрыта, а ключ валяется на полу. Прямо у самой двери. Чуть дальше валялись мои голубые шорты. А на них – маленький туристский топорик. Я протянула руку, чтобы его убрать, тупо соображая, что топорик не наш, а шорты обезображены темными пятнами непонятного происхождения. Процесс медленно нарастающего в моей душе возмущения споткнулся о молниеносную догадку, и я резко отдернула руку.

– Алена… – пробормотала я и сама себя не услышала. – Аленка!

– Как же мне хорошо спалось под дождем в Москве. С утра до вечера и еще ночь напролет, – зевнула дочь.

– Ты точно помнишь, что наша дверь была ночью закрыта?

– А что, ее украли?

– Нам топор подложили…

– Зачем? Отбиваться от комаров?

– Ты его ни в коем случае не трогай. Он на моих шортах лежит.

– Да пусть лежит. Он мне не мешает. Может, ты сбагришь милого ребенка в сад? Или напомнишь о нем бабушке с дедушкой? На худой конец, дяде Якову.

– Я постараюсь…

Ключ плохо слушался и никак не желал попадать в замочную скважину. Слыша мою возню, дочь посоветовала взять топор и прорубить себе персональный выход. Все равно за Ванечкиными воплями стука топора никто не услышит. Дверь я все-таки ухитрилась открыть цивилизованным путем. Уже на выходе меня поймал тревожный вопрос Алены, откуда в нашей комнате топор. Обернувшись, я увидела, что она внимательно его рассматривает.

– Ма-ам! Он к кому-то капитально прилагался! На шортах кровь! Ты куда?

– Пойду поищу это самое прилагательное. Может, кто-то неудачно пошутил?

– Имея в кармане запасной ключ от нашей комнаты? Я иду с тобой. Сейчас, я быстро.

– Хорошо, одевайся, я снаружи подожду. Не могу смотреть на свои шорты. Честное слово, из этой поездки вернусь нищенкой.

По другую сторону двери моим глазам открылось захватывающее зрелище: весьма довольный Ванечка лихо скатывался по ступенькам лестницы на мягком месте, непроизвольно подскакивая, как на лошади. Сверху за этими скачками с интересом наблюдали Наташка и Дарина. Подруга оглянулась на меня:

– Ир, представляешь, что творит?! Прямо так и тянет попробовать. До этого момента считала, что с лестницы можно только по перилам скатываться.

– Угу, – мрачно промычала я и, не задерживаясь, прошла в комнату к ребятам.

Она была открыта и пуста.

– Все на пляже, – пояснила Дарина. – Надо бы тоже искупаться, но пора отчаливать. В первый раз не горю желанием уезжать. Трудно поверить, что в Москве дожди.

– А ты здесь уже была? – ничуть не сомневаясь в положительном ответе, спросила я.

– В прошлом году. С отцом. Только он эти три дня провел здесь, а я остановилась в Туапсе. В гостинице.

Неслышно подошла Аленка, пожелала всем доброго утра и вопросительно уставилась на меня. Я ободряюще улыбнулась. За спиной резко хлопнула дверь спальни Серафимы Игнатьевны и раздался возмущенный голос Яночки:

– Ванька! Жокей недоделаный! Ты долго будешь меня доставать? Я тебе не бабка, живо вниз по ступенькам лбом съедешь!

Ванечка, в очередной раз достигший подножия лестницы, для начала показал Янке язык. Почему-то синий. Та, недолго думая, высунула в ответ свой. Нормального розового цвета. И тут ребенка понесло… В рекордно-короткий срок он скроил около сотни ни разу не повторяющихся рож, одновременно кривляясь всем телом. Они менялись со скоростью не меньшей, чем скорость слаломиста, лидирующего в соревнованиях по скоростному спуску с горы. Мне даже удалось отвлечься от своих несчастных шорт. Янка ему явно проигрывала. Оба были крайне довольны.

В дом влетела Гала:

– Доброе утречко! Я прямо из церкви. Сейчас будем завтракать. Спускайтеся у столовую. Ванечка, будешь рисовую кашку? – тараторила она, торопливо следуя по коридору.

– Я хочу чипсы! – отвлекшись от основного занятия, заявил Ванечка тоном, не допускающим возражения. Бесшумно появившийся рядом с внуком дорогой дедушка этого не понял и попытался убедить внука, что чипсы – вещь вредная. Особенно на завтрак. За что и поплатился. Мастерским ударом ноги в дедову лодыжку Ванечка на пару дней лишил Александра Иосифовича возможности нормально передвигаться. Покалеченный тоненько взвыл и, подхватив в руки согнутую в колене раненую конечность, попытался прыгать на одной ноге. Это удавалось плохо. Раненая нога все время пыталась вырваться и прийти на помощь здоровой в целях равновесия. Милый ребенок за этим действом с интересом наблюдал. Недолго. Посчитав эксперимент незавершенным, он двинул дедушке по второй ноге. Тот сменил тональность и, заорав благим матом, тут же уселся на пол, качаясь от боли и пытаясь легким поглаживанием смягчить ее. Заспанная Анита Ильинична выглянула было из своей комнаты, но моментально втянула голову обратно. Красноречиво щелкнул замок, стало ясно – дама предпочтет скорее умереть голодной смертью, чем спуститься к завтраку.

– Саша!

В голосе подоспевшей к мужу Бабобабы удивительным образом сочетались деланный испуг, фальшивая забота и подлинное раздражение.

– Что сидишь… качаясь?

– Как юла после завода, да, ба? – радостно завопил внук. И подозрительно уставился на толстые лодыжки бабушки, облаченной в бриджи.

Обутые в массивные сандалеты ноги ребенка нетерпеливо зашаркали по паркету, имитируя движение собаки, с силой отбрасывающей задними лапами землю. Янка довольно хихикнула, предвкушая захватывающее продолжение спектакля.

– Ванька, воздух! – неожиданно гаркнула Наташка.

Потерявший бдительность ребенок задрал физиономию вверх, и в ту же секунду на его голову было мастерски нахлобучено широкое банное полотенце. Он хаотично замахал руками, пытаясь от него отделаться.

– Что ты себе позволяешь?! – побагровев, завопила Бабобаба на Наташку.

– Вот идиотка! – от души веселясь, выдавила из себя Яночка. – Жаль, что тебе повезло… Сидели бы сейчас со своим Сашей на пару, как два китайских болвана! О! Третий, подкованный чуть ранее, неплохо смотрелся бы в середине.

Из своей комнаты, опираясь на палку, величественно шествовала Вероника Георгиевна. Умный Яша, вероятно, не намеревался вылезать, упорно делая вид, что не проснулся.

– Гала!.. Га-а-ала! – проорала вниз Яночка. И, услышав отзыв: «Я туточки!», приказала: – Корми всю эту свору. Им пора собирать манатки. Тетушке я лично помогу спуститься вниз. Завтракать приду позднее.

И, не слушая гневной отповеди Бабобабы, зевнула, смачно потянулась и скрылась в комнате.

Мы тоже отсрочили время завтрака – до возвращения с моря. И не из-за Ванечки. Ребенок был поглощен новым занятием: пытался докинуть до второго этажа Наташкино полотенце. Увы, нашим планам не дано было осуществиться. Открылась входная дверь, и друг за другом вошли Яша с полотенцем через плечо, Лешик с ластами и Славка в маске с воинственно торчащей вбок трубкой для воздуха. За ним дверь и закрылась.

– А где отец? Ребята, где Леонид Сергеевич? – растерянно спросила Дарина.

– Как где? Здесь, наверное, – недоуменно ответил Лешик. – Он вроде рано утром собирался на море пойти. Когда мы встали, комната была открыта, но его в ней уже не было.

– Да он, скорее всего, уже вернулся и спит! – глухо пояснил сын через маску.

– Вызывайте милицию, – устало заявила я, нисколько не сомневаясь, что ее присутствие необходимо. И зажала уши ладонями, опасаясь диких криков. Хотя они, мои уши, можно было уже назвать тренированными.

Криков не последовало. Я видела, как Наташка беззвучно открывает и закрывает рот, Дарина во все глаза смотрит на меня и в волнении теребит ворот своего халатика. Снизу донесся гул голосов. Я тут же дала волю ушам. Бабобаба интересовалась у Славки, давно ли меня выпустили из сумасшедшего дома. До меня, наконец, дошло, что Наташка открывает и закрывает рот не просто так, а со смыслом. Смысл был в вопросе, который она пыталась выдохнуть – где?

– В комнате ужасов – в кабинете, – ответила я, всей душой надеясь, что ошибаюсь. Все, кто туда заглядывает, бывают наказаны. Все, кроме одного…

5

Леонид Сергеевич скорее всего не видел, кто его ударил. Два удара тупым твердым предметом по голове, один из которых оказался смертельным, были нанесены сзади. Потерпевшего увезли в городской морг. В кабинете осталось только очерченное мелом положение его бренного тела. Нас с Аленой прокатили в отделение, где дотошный и нудный следователь долго интересовался у каждой из нас попеременно, почему мы стерли с окровавленного топорика отпечатки своих пальцев и почему сразу же не сообщили в милицию, обнаружив в своей комнате якобы увиденное в первый раз возможное орудие убийства.

Отпустили нас часа через полтора. Весьма неожиданно. Следователь только-только начал сам себе отвечать на новый по содержанию вопрос, почему мы не успели спрятать улику в надежное место. Кажется, он хотел мотивировать это нашей усталостью после убийства Леонида Сергеевича. Но его срочно куда-то вызвали по телефону. Вернулся он совершенно обновленный. Приветливо спросил, не кажется ли нам море холодным, а погода слишком жаркой. И удобно ли мне босиком? При обыске в суматохе я потеряла всю свою обувь, искать ее не было времени – следственная бригада торопилась.

Честно говоря, я не знала, что отвечать, усматривая определенную провокацию в вопросах. Поэтому и молчала, со страхом думая, как ответит дочь. Вдруг ответы будут разные.

Алену ввели в кабинет, не выпроваживая из него меня. «Очная ставка, – мелькнуло у меня. – И без понятых. Ни за что не признаюсь, что она моя дочь. Скажу, что вообще вижу ее впервые». Но Алене задали интересный вопрос: бывал ли у мамы ранее паралич речи на нервной почве? Дочь отрицательно покачала головой и сказала «да». Следователь горько пожаловался на дикую загруженность, пожелал нам полноценно отдохнуть и предусмотрительно встал, дожидаясь, когда два человека – один в милицейской форме, второй в гражданском – выпроводят нас на полноценный отдых. Мы сразу взялись за руки, дав понять, что предпочли бы отдыхать в одной камере. Если это, конечно, возможно.

На улице нас поджидали Наталья с ребятами. И мы не сразу поняли, что слова провожатых «до свидания» означают не смену караула, а нашу полную свободу. И то, что Славка обнимает плачущую сестру и ласково гладит ее по волосам, расценили, как любезно предоставленную возможность проститься с близкими людьми. Словом, меня с трудом стаскивали с крыльца серьезного административного здания. Я упорно мешала работающим в нем сотрудникам ходить, а некоторым – и бегать, по их нелегким делам. А также упорно отказывалась садиться в «десятку» Серафимы Игнатьевны, за рулем которой был муж Галы Степан. Уверяла всех, что это мое действие расценят как попытку побега из-под следствия.

– Их там били! По голове! – посетовала Наташка, отчаявшись отыскать следы побоев на других частях тела.

– Да-а-а, – подтвердила дочь, потихоньку успокаиваясь. – Этим проклятым топориком! Прямо задолбали! Всего два вопроса и все про это орудие убийства.

– Ленусик, все позади, деточка. Садитесь спокойно в машину, и поедем обедать.

– Так мы свободны?

На меня посмотрели с жалостью.

– Как же это нас так просто отпустили? – промямлила я и быстро юркнула в машину.

С достоинством усаживаясь следом, Наташка выразительно хмыкнула.

– На ваше счастье, Димка звонил, – сообщила она. – Не скажу, что очень обрадовался, услышав мой голос по твоему мобильнику. Да я еще сдуру представилась: «Исполняющая обязанности госпожи Ефимовой у аппарата!» Сама понимаешь, никого обманывать не хотелось, а из-за всех этих несчастий соображение еще не включилось. Запамятовала, что нарисовавшийся на дисплее телефончика Димочка – твой муж.

– А он?

– Он меня совсем не вежливо бортанул и потребовал тебя. А где ж я ему тебя могла взять? Я и послала его… к вам с Аленой. На нары… Странный какой-то. Где не надо – проявил вежливость: только, говорит, после тебя. Меня то есть. Потом отключился и на Ленуськин мобильник звякнул. Ты правильно догадываешься, только перестань корчить рожи. Ванька по сравнению с тобой – дилетант. Ничего нового по телефону Ленусика я ему не сообщила. Все то же самое. Чистую правду. Реабилитировал меня твой сын. Он как раз успел собраться с мыслями. Когда Дмитрий Николаевич ему позвонил, тот коротко пояснил: повязали, мол, обеих. Дело шьют. За убийство на бытовой почве. Туристским топориком. Что там Димка ему наговорил, я не знаю. Славка только «агакал». Но после разговора велел нам немедленно искать машину и ехать за вами. Я еще удивилась, каким образом мы вас у следственной бригады отбивать будем.

– Приехали, блин, на море. Даже позагорать толком не пришлось, – ворчала Наташка. – Об отдыхе вообще молчу. За что, спрашивается, Леонида убили? Может быть, за его долю наследства? Лично я на месте Серафимы… Нет, ее место мне категорически не подходит. Я имею в виду, что будь на то моя воля, все имущество покойной завещала бы ему. Скорее всего, убийца опасался, что она успела изменить завещание в его пользу.

– Но ведь у него осталась дочь, его прямая наследница, – возразила Аленка. – Это что же получается – следующая на очереди – она?!

– Гос-споди! – суеверно перекрестилась Наташка. – Убийца устраняет конкурентов. Вот придурок! Рубит сук, на котором сидит. Устранит всех лишних и его сразу можно сажать… Степан, нельзя ли как-нибудь побыстрее? Впрочем, не надо. Голова от ваших дорог кружится. Ир, ты что молчишь? Есть хоть какие-нибудь соображения?

– Да. Головокружение у тебя скорее всего от успехов в деле нашего вызволения. Или от голода.

Мне совершенно не хотелось говорить о своих непроверенных выводах.

– Вот она, благодарность за спасение! Кстати, Степан! А почему вы не поехали в Москву за Серафимой к моменту ее предполагаемой выписки? Это я к слову о спасении… Может быть, и ее убийство удалось бы предотвратить.

– Я всю неделю с радикулитом лежал, скрутило так, что и на улицу не выйти. Да потом такой команды от хозяйки не было.

6

Дарина, вынужденная задержаться в Виноградном до получения разрешения на перевозку тела отца в Москву, сняла комнату неподалеку. В замке мы ее уже не застали. Наташка выволокла из сумки неосиленный в поезде «Бейлис», и все мы помянули душу усопшей рабы Божьей Серафимы, а следом и Леонида, выразив надежду, что все они, включая Казимира, теперь, как и в юности, вместе. А главное, без претензий друг к другу. После этого я сразу же слегла с дикой головной болью. Наталья, Аленка и Славик отправились морально поддерживать Дарину. Тяжелая миссия – искать подходящие слова утешения, заранее зная, что они бесполезны. Лешика оставили дома – обеспечивать мою полную неприкосновенность от злопыхательства родственничков Серафимы Игнатьевны. Впрочем, дом был пуст – в отличие от нас, нервная родня успокаивалась на пляже шепотом волн. Довольная нашим возвращением Гала отправилась на рынок. Выглядела она не очень хорошо, заметно нервничала, но отговорить ее от запланированного похода мы не смогли.

По мере того как под действием лекарства проходила головная боль, мешающая думать о чем-либо, кроме своей несчастной доли, активизировалось любопытство. В конце концов оно одержало верх и я окончательно погрязла в размышлениях. Почему комната ужасов обладала столь притягательной силой? Все-таки Маэстро покривил душой. Находясь на первом этаже, да еще в противоположной стороне от кабинета, трудно уловить какие-то шорохи или шумы. Даже если бодрствуешь или находишься в полудреме. А Яков Лександрыч заявил, что они его разбудили. Неужели его музыкальный слух обострен до такой степени? Лично я бы решила, что эти шорохи – результат разброда и шатания гостей со второго этажа, то бишь нас, и с места не сдвинулась бы. Разумеется, при отсутствии опасения за сохранность чего-то ценного в кабинете. Ох, боюсь, Яша отправился в кабинет не с ночным дозором… На свою голову. Еще легко отделался. Надо же, какая крепкая голова! Его скрипка от удара фонариком пострадала бы больше. Впрочем, убийца в тот раз был плохо вооружен. А вот к визиту Леонида Сергеевича он подготовился капитально. Похоже, бывшему другу Серафимы Игнатьевны тоже что-то понадобилось в кабинете. И именно ночью. Интересное дело! Днем дверь кабинета закрыта на ключ, а ночью – гостеприимно распахивается. Если бы сама не видела таинственного Ниндзя, решила бы, что Серафима Игнатьевна надумала пристроить родных и близких рядом с собой. Ничего удивительного. Благодаря рекламе «Фанты», вся страна знает – вместе веселее.

Возникло непреодолимое желание сбегать в кабинет. Я не стала подавлять его. Вскочила и понеслась по коридору, дав себе слово не очень пялиться на контуры тела убитого Леонида Сергеевича и темные пятна на ковре. Втайне надеялась, что эта комната ужасов окажется надежно закрытой. Лучше, если на два оборота ключа… Подкралась на цыпочках. Прежде чем дернуть за ручку двери, решила заглянуть в замочную скважину. Решила – сделала.

– Ирина Александровна, вы не заблудились? – миролюбиво, но слишком громко прозвучал голос бдительного Лешика, направляющегося ко мне из другого конца коридора.

Я выпрямилась и испытала жгучее желание скрыться, мгновенно развеяться – как сон, как утренний туман, поскольку с ходу придумать оправдание своему поведению не смогла. Развеивалась с треском. Ввалившись в незапертую дверь кабинета, на лету и с удовлетворением отметила отсутствие следов нового преступления. На радостях снесла со своего пути легкую стремянку, тем самым увеличив свободное пространство комнаты. Притормозив лбом о боковину массивного кожаного кресла, успокоилась на полу, опрокинувшись туда вместе с уже знакомым по прежнему полету креслом-качалкой. Второй раз оно оказывается у меня под ногами! Хотя если учитывать, что в данный момент это легкомысленное изделие уселось на меня сверху, я не стала бы однозначно утверждать, что только под ногами. Кожаное кресло, недовольно крякнув, долбанулось о стену и откинуло одну ножку.

– Ирина Александровна! Вы куда?! – надрывался из коридора всерьез встревоженный Лешик.

Мелькнула и тут же погасла мысль оправдать мое нахождение под качалкой закатившейся куда-то запонкой. Заменять ее пуговицей тоже не стоило – я была в футболке и в бриджах на резинке.

– Да вот хотела присесть… – пробормотала только потому, что надо было как-то поддержать разговор.

– А не удобнее ли было сесть на эту штуковину из исходного положения стоя, а не находясь, простите, на карачках? Трудно понять, что на чем сидит…

– Надо было в свое время анатомию учить, – заметила я. – И помоги мне встать.

– О, вы еще и кожаное кресло сломали! – радостно доложил Лешик, стягивая с меня соломенное чучело. – Смоемся или чинить будем?

– Качалку закинь куда-нибудь. Ну вон в тот угол. Чтобы больше не мешалась. А этой здоровой креслине, кожаной, вернем четвертую точку опоры.

Лешик уверенно взял отскочившую ножку, уверенно перевернул кресло вверх тормашками и неуверенно застыл, пялясь на место потери. Я мигом подскочила, намереваясь дать дельный совет: раз есть осложнения, следует вернуть кресло к столу, а отлетевшую конечность просто аккуратненько подложить туда, куда следует. Кто впоследствии турнет с места этот старый предмет кабинетной мебели, тот и виноват. Тем более что Леонида Сергеевича уже нет. Судя по всему, Дарине это наследство в тягость. Все равно кто-нибудь из родственников выкинет кресло на помойку. Без одной ножки даже тащить легче.

Дельный совет не потребовался. В том месте, где крепилась отскочившая ножка, был тайник. И оттуда застенчиво выглядывал кусочек целлофана. Мы с Лешиком переглянулись.

– Может… – Лешик сделал красноречивый жест, свидетельствующий о намерении запихнуть его обратно.

Я не согласилась – перевесило любопытство. Осторожно потянула за кончик и вытянула запаянную со всех сторон длиннющую целлофановую упаковку, похожую на змею. Она была почти пуста. Только в середине находились какие-то бумаги, свернутые трубочкой. Но вес упаковки наводил на интересную мысль: какой бы тяжести сведения не содержались в бумагах, они столько весить просто не могут.

Снизу раздался очень громкий певучий голос Галы:

– Вот и я! Есть кто дома?

– Есть, – ответила я правду. Только очень тихо. Не могла же заявлять о нашем присутствии из кабинета. И также тихо спросила у Лешика: – Если дом вместе со всем содержимым завещан нам, не можем же мы считать себя ворами?

Лешик задумался и ответил действием: принялся возвращать металлическую ножку на законное место. Я быстро опоясалась лентой, дав себе слово с завтрашнего дня начать процесс похудания. Сверху прикрыла драгоценный пояс футболкой и заняла пост у двери. Ненадолго. Лешик наступил мне на пятку, и я восприняла это, как сигнал к выходу.

Пока Гала обходила нижний этаж, сетуя на безалаберность гостей, оставивших дом открытым, мы вернулись в мою комнату. И только закрыли дверь, как о своем возвращении возвестила Наталья с ребятами. Некоторое время она пыталась убедить возмущенную Галу, что ее обвинения беспочвенны:

– Да мы сами оставили Ирину караулить дом, на кровати, с головной болью. И Лешку… без нее. В смысле, без кровати…

– С головой, но без боли, – пояснила Алена.

– Дак я ж кричала, уже ж кто-нибудь бы откликнулся…

– Лешик!!! Ира-а-а!!! – завопила Наташка, поднимаясь по лестнице.

Мне совершенно не хотелось отзываться. Ведь чуть раньше Гала настаивала на отзыве не менее громко. Я не видела оснований отдавать предпочтение Наташке, хоть она и моя подруга.

– Странно, – опять донесся ее зычный голосок. – Комната ребят открыта, а никого нет… Ира?!

– Настырная же у тебя мама, Лешик! – с укоризной попеняла я.

– А у вас – дочь! – ответил он.

Алена истерично толкалась в дверь. Внизу, под лестницей, ждала Гала.

– Хоть бы у нее молоко убежало, сквозь зубы процедил он и испуганно чертыхнулся: – Бронебойная машина на подходе. Сейчас Славка начнет крушить дверь!

Я мигом подлетела к двери и тоненько, сквозь зубы, провыла в замочную скважину:

– Отойдите от двери-и-и…

Не успела порадоваться взаимопониманию, как тишина за дверью взорвалась диким Наташкиным визгом. Ей тут же помогла Алена, беспрерывно поминающая меня. Вместе они слетели с лестницы. Не иначе как кубарем, несвязно поясняя Вячеславу, что его мать вместе с Лешкой бесследно исчезли, а в комнате потусторонним голосом воет привидение, грозя придушить всех, кто откроет дверь и войдет.

– Стойте здесь и не двигайтесь! – сурово скомандовал Славка.

Было слышно, как под его ногами жалобно заскрипели ступеньки. Мы с Лешкой моментально отступили от двери. Славик запросто сокрушит даже несущую стену. Тем более чужую.

Сын решительно распахнул дверь и, увидя нас, выдал только один звук:

– О!..

Я и не думала, что могу так хорошо объясняться на пальцах. Во всяком случае, сын меня понял и громко сказал:

– Тут абсолютно никого нет. Ну просто глазам не верю.

– Проводи Галу на кухню, – чуть слышно пошептал Лешик и для убедительности подкрепил свои слова жестом ладони.

– Пойду провожу Галу на кухню, – громко объявил Вячеслав, но с места не сдвинулся.

– Дак я ж и сама дойду, дорогу помню, – отозвалась снизу Гала. – Наверное, голодные все…

Аленка появилась в комнате неслышно. Увидев нас, судорожно вздохнула и открыла рот с намерениями завопить – от радости или от страха, не важно. Судя по всему, Наташка надежно застряла у входа в дом, намереваясь действовать дальше по ситуации. Славка своевременно прикрыл сестре рот:

– Видишь ли, Ленка, то, что ты видишь, на самом деле не значит, что ты это видишь. Понятно?

Дочь хлопнула ресницами и слабо дернулась.

– Заинька, мы в мышеловку попали, – тихо пояснила я, боясь за состояние нервной системы кровинушки.

– О, блин! – раздалось от двери, и я сделала вывод, что подруга освоила приемы левитации, взмыла вверх, не касаясь ногами ступенек. Включились резервные силы организма – от страха. – Это что же…

Несмотря на мои яростные пассы на расстоянии, заткнуть подругу мне бы ни за что не удалось. У Славки руки были заняты сестрой. Лешик в сторонке готовил филосовское обоснование, цель которого, если изложить коротко, содержалась в изречении: «Мама, ты не права».

Мне ни разу не удалось закинуть мяч в баскетбольную корзину или швырнуть апельсин точно в ту сторону, куда заказывали. Но запущенная мной декоративная подушка без предварительного прицела и исключительно ради отвлечения внимания подруги угодила ей точно в физиономию. Я удивилась. Наташка удивилась еще больше. Во всяком случае, с первоначальной мысли нас облаять я ее сбила. Прямое попадание по назначению потребовало минимум усилий, но концы драгоценного полиэтиленового пояса развязались (кажется, я уже говорила, что надо худеть), и он, прикинувшись змеей, брякнулся прямо к моим ногам. В ту же секунду с воплем «гадюка!!!» туда приземлилась подушка, а следом за подушкой – Славка.

…Страшно подумать, что бы было дальше, если бы не глас Лешика. Алена еще успела пискнуть, а Наталья – нет. И не потому, что не умела. Просто, разинув рот, готовилась переплюнуть набатный колокол. Именно в эту минуту буднично-спокойно прозвучало:

– А что сегодня на обед?

Взгляды Натальи, Алены и Славы сразу переместились на Лешика. Не меняя интонации, он занудно продолжил:

– Золото-бриллианты, на которых валяется Славка, не съедобны.

И, пользуясь общим замешательством, спокойно вытянул из-под подушки «змею».

– Подколодная! – ласково сказал он упаковке и, нежно погладив, сунул ее под матрас. – Ирина Александровна, позвольте пригласить вас выйти вон… Не провожайте!!! – заявил остолбеневшему коллективу. – Мы сейчас вернемся. С прогулки по саду… Нас ведь здесь не было.

– А-а-а-а…? – кажется, Наташка забыла, о чем хотела спросить в первую очередь.

– А вы идете на кухню и ждете нас. Заодно придумаете, откуда померещился некий потусторонний голос.

– Из сада, – убежденно сказала подруга.

Быстро же она оклемалась!

– Ирка под окном выла… Витасом. У нее плохо получалось.

Выглянув в открытое окно, под которым я якобы выла, я увидела… нет, не Витаса, возмущенного нелепым сравнением, а Александра Иосифовича. Приложив ладонь к уху, муж Бабобабы старательно пытался расслышать наши переговоры. Он даже жмурился от напряжения. И очень мучился, стоя впритык к кусту плетистой розы в одних плавках.

7

Было начало шестого, когда мы, наконец, собрались к морю. К тому моменту содержимое «пестрой ленты» нами было детально изучено и надежно спрятано на вовремя открывшееся второе дно Славкиной спортивной сумки. Правда, он сначала не понял преимущества отодравшейся подкладки и все пытался выяснить, кто именно принимал участие в набивании сумки посторонними шмотками. Да разве вспомнишь?

Прятать пришлось пару старинных женских колье, старательно зашитых в красный бархат, шесть пар золотых и серебряных серег с подвесками, думаю, что с настоящими бриллиантами, рубинами и изумрудами, и десять перстней, также украшенных драгоценными камнями. Два перстня имели изъяны – на одном отсутствовал изумрудный листочек бриллиантового цветка, на другом отскочил рубиновый глазок у маленькой серебряной змейки.

Помимо украшений на дно сумки улеглись и бумаги – два документа на английском языке на баснословную сумму в долларах. Один – в банке Цюриха, второй – в банке Берна, но оба на предъявителя. Последней из пояса выпала пластиковая карта «Америкен-экспресс».

Стало проясняться, за чем лазили в кабинет Ниндзя и Яша. А вот что понесло туда Леонида Сергеевича – не понятно. Может, он тоже был искателем материальных ценностей, но в это плохо верилось. Если бы не наши уговоры Дарины, они бы уже были в Москве, ночевать во дворце Серафимы Игнатьевны в их планы не входило. Но самое интересное – кресло ведь должно было стать собственностью Леонида Сергеевича! Причем с добровольного согласия всех претендентов на наследство.

Осторожно спустившись вниз следом за Аленой, отправившейся на кухню отвлекать Галу, мы с Лешиком вышли из дома и тут же, на крыльце, громко возвестили о своем «возращении с прогулки». Перебивая друг друга, сообщили место, в котором минуту назад вместе и пребывали. Только у Лешика им оказалась беседка, а у меня – «балансе», торчащее рядом с бассейном. Ничего удивительного – вкусы у всех разные. Наташка сверху решительно пресекла наши разборки и обругала обоих за беспечность и неосмотрительность. Гала ей помогла. У бедной женщины даже руки тряслись. Кажется, ей не терпелось отправиться домой.

Меня порадовал Димкин звонок: к утру муж обещал быть. Никто из нас уже не сомневался, что в деле с завещанием богатой вдовы задействованы следственные органы. Мы приняли все меры, чтобы уберечь содержимое тайника от нечистых рук, пусть теперь Дмитрий Николаевич сдает его по описи куда надо.

Надвигающийся вечер намекнул о скором возвращении с пляжа остальных обитателей дома, и мы собрались было им на смену. И ничего, что небо неожиданно посуровело, а солнце куда-то спряталось, море-то осталось на месте. Но тут возникла заминка, заявившая о себе робким стуком в дверь. На пороге в длинном шелковом халате, судорожно сцепив у шеи руки, стояла Анита Ильинична. Несмотря на стройность фигуры, было заметно, что ей за пятьдесят. Накрашенные губы отдавали синевой. Лицо было бледным.

– Простите, вы не знаете, где поселилась Дарина Леонидовна?

Растерявшись, мы молча хлопали глазами.

– Понимаю, вам не хочется выдавать ее местонахождение… Девушке неприятно видеть никого из родных Симочки. Но мне тоже необходимо покинуть этот дом. Это все ужасно! Ужасно! Я просто боюсь здесь находиться…

Руки дамы затряслись, она издала какой-то странный всхлип и застучала зубами.

– Мне нужно срочно уехать. Вы не можете вызвать милицию? Пусть мне разрешат уехать!

Похоже, у дамы начиналась истерика.

– Значит так, дорогая Анита Ильинична…

Наталья втянула женщину в комнату.

– С нами вы в безопасности. Завтра вопрос с вашим отъездом будет решен. А сейчас одевайтесь, пойдем на море.

– Нет-нет! Я долго гуляла по берегу, очень устала и неважно себя чувствую. Мне бы просто перебраться в другой дом.

– Перебирайтесь лучше ко мне в комнату на диван.

Наталья была сама любезность.

– Дарина его освободила, он пустует. Ребята! Быстренько помогите Аните Ильиничне переселиться!

– Право, мне неудобно…

– Еще как удобно! Я сама одна боюсь. Закроетесь на ключ и отдохнете… Сейчас я его вытащу из кошелечка.

– Ма! Он в двери торчит! – напомнил Лешик.

– Замечательно! Давайте, в темпе, море остынет.

– О, я вам так благодарна! – Анита Ильинична испуганно оглянулась на дверь, в которую вылетели ребята, и прошептала: – Следующей жертвой должна быть я.

– Вы что, заняли очередь? – недоверчиво скривилась Наташка, но Анита Ильинична пропустила ее вопрос мимо ущей.

– Вчера ночью я случайно поделилась с Леонидом только одним обстоятельством: накануне смерти Симочки я видела в больнице Степана и Яночку. К слову пришлось… Я, честно говоря, их и не заметила бы. Просто невольно обратила внимание, что кто-то требует, чтобы медсестра представила его больной как Леонида Сергеевича. Сначала я не придала значения услышанному. Ведь на свете не один Леонид Сергеевич. А потом мне даже плохо стало, когда увидела Яну и Степана. Зачем ему было называться чужим именем?

– Так вот почему вы так таращились в окно и не захотели поехать на кладбище! – ужаснулась Наташка. – Все ясно! А теперь подозреваете, что Степан заманил Леонида в кабинет и… Не бойтесь, Анита Ильинична. В обиду вас не дадим. Примите успокоительное, заприте дверь и спокойно полежите. Мы скоро вернемся.

Я решила поддержать подругу:

– Анита Ильинична, Наташа права. И потом, вы достаточно сильный и ответственный человек, если Серафима Игнатьевна именно вас взяла с собой в сопровождающие, когда поехала в Москву. Вот только зря вы ее сразу не отправили в больницу – прямо с дороги.

– А кто вам сказал, что я отправилась сопровождать Серафиму? – спросила дама медленно и с расстановкой. – У меня в Москве были свои дела. Мы расстались сразу на вокзале. И я устроилась в гостинице, чтобы не стеснять ее. О том, что Сима в больнице, узнала только от Олимпиады. Простите, но мне хотелось бы прилечь.

Легкой походкой Анита Ильинична отправилась в комнату Натальи.

Не успели мы спуститься с лестницы, как стало понятно: дом постепенно заполняется. Хорошо было слышно перепалку между Яной и свекровью Бабобабы Вероникой Георгиевной, обладающей не по возрасту молодым голосом. И возмущенный вопль Яши, требующего тишины.

Довольно проворно мы вылетели из дома. Сбежав с крыльца – притормозили.

– Если Анита поведала правду, надо сообщить про Степана и Янку следователю, – оглянувшись по сторонам, прошептала Наташка.

– Давайте повременим, а? Что-то в этой истории не сходится. Уж поверьте мне на слово, – попросила я.

Мне с готовностью поверили. Всем хотелось искупнуться. Солнце, пробившись сквозь небесную серость, радикально уменьшать теплоотдачу пока не собиралось. Дальнейший путь проходил лениво и степенно. На пляже выяснилось, что мы с Аленкой забыли подстилку, но возвращаться не стали. Народу было значительно больше, чем в прошлый раз. На берегу по пояс в воде сидела Бабобаба с махровым полотенцем на плечах. Спина у нее явно обгорела. Молодежь демонстративно ушла в сторону, ближе к нагромождению камней, которые, казалось, росли прямо из моря. Легкий ветерок тормошил водную гладь, заставляя прибрежные волны более старательно вылизывать прибрежную полосу песка. Бабобаба ни на секунду не отрывала взгляда от Ванечки, с визгом бултыхавшегося внутри розовой надувной игрушки, изображающей какого-то непонятного зверя. Бесперебойная забота бабули утомила ребенка настолько, что он ее команды вообще не слушал. Для него существовало только море и солнце. А посередине – он сам.

Наверное, морю тоже надоело слушать пронзительный голос Липочки, оно собралось с силами и выдало неожиданно сильную волну. Ноги ораторши взметнулись вверх, она кувыркнулась на спину, и морская вода, сдобренная песком, накрыла ее с головой.

– Саша!!!.. Тьфу… Саша!!!.. Тьфу… Я тону!!! – завопила Бабобаба, отплевываясь от сомнительного коктейля.

На пляже раздались довольные смешки – Олимпиада Игнатьевна достала всех. Откуда появился Саша, я не поняла. Мне показалось, что он только что сбежал по ступенькам из сада. На искаженном улыбкой лице виновато светились два вампирских зуба.

– Извини, дорогая, я помогал нашей бабуле добраться домой. Ты, наверное, забыла, что она пыталась нанести урон своему здоровью твоими грушами.

Саша долго пытался поднять дорогую супругу, которой вначале не хотелось принимать личное участие в своем спасении. Изрядно вывалявшись в песке, Липочка встала и оттолкнула от себя спасателя, ничуть не заботясь, куда он упадет. Невольно попятившись, жердеобразный вампир упал через меня на Наташку, которой акробатические этюды супружеской пары уже настолько надоели, что она прикрыла физиономию шляпой. Из-под шляпы раздался вопль ужаса. Второй раз он прозвучал, когда подруга, сдернув с лица шляпу, узрела прямо перед собой приветливо улыбающуюся морду вампира с всклокоченными волосами и рыбьими, навыкате, глазами. Недолго думая, надавала собственной шляпой по этой морде. Впрочем, без особого удовольствия. На ее лице застыла маска брезгливости.

Я не стала ожидать конца разборки: пользуясь временной свободой, Ванечка, активно работая ногами, рванул в открытое море. Следом, с намерением вернуть его на землю, уже плыли пять человек. Я была шестой. Ванечка воспринял происходящее как веселую игру и продолжал набирать скорость. Липочка истошно звала то его, то мужа, но обоим было не до нее. Ванечка продолжал свой заплыв, а Саша, уворачиваясь от Наташкиной шляпы, пытался отползти в сторону. Кому-то из пловцов удалось догнать ребенка. Его с трудом буксировали к берегу. Ванечка в меру сил этому сопротивлялся. До такой степени, что пару раз выскальзывал из своего резинового то ли лебедя, то ли гусака.

Уяснив, что внуку уже ничего не грозит, Бабобаба пошла в атаку на Наталью:

– Прекратите кокетничать с моим мужем!

Наташка слегка озадачилась. Стоя над валяющимся у нее в ногах скрюченным Сашей, она отряхнула свою шляпу и ласково у него спросила:

– И откуда ты, говоришь, прилетел, милый?

Подняв исцарапанное соломенным головным убором лицо, бедняга, непонятно в какой по счету раз, попытался объяснить причину своего падения.

– Так тебя, по сути, дорогой, жена кинула! Надо же, какими мужиками швыряться стали, – деланно разохалась Наташка.

– Саша! Возьми Ванечку, мы идем домой.

Помимо Ванечки Саше пришлось прихватить все пляжные принадлежности, включая шезлонг. Суровая Липа шла впереди, рассекая плотным торсом пышущий жаром воздух.

С их уходом на пляже как будто стало больше свободного пространства. Вернувшаяся молодежь порадовала новостью – за каменной преградой тоже есть пляжное место. А я напомнила, что завтра прикатят Дмитрий Николаевич с Борисом Ивановичем. Настроение у всех значительно улучшилось. Наташка от души радовалась тому, что научилась обращаться с маской для плавания. Правда, делала она это очень своеобразно: входила в море чуть выше пояса, натягивала маску и опускала голову вниз, где, как уверяла, видела целые косяки селедки. Алена освоила азы плавания – наперегонки с собакой, бесстрашно бросавшейся в воду каждый раз, когда туда лез восьмилетний хозяин. Вдвоем они заходили в воду на пять метров от берега и самоотверженно плыли назад. Собаке Мушке пришлось мотаться вплавь и туда и обратно. Я успела подремать в море, плывя на спинке. Хорошее настроение не покидало нас вплоть до возвращения домой.

Натальины часы показывали начало седьмого. На крыльце нас встретила взволнованная Гала:

– Ото ж я хотела бежать за вами. Все собрались у столовой. Надо же ж помянуть Серафиму Игнатьевну по-человечески. Хорошо, что подошли. Вот только Аниты Ильиничны нету. Чи уехала, чи нет… И вещи из комнаты пропали.

– Она спит, – миролюбиво сказала Наталья. – Мы только переоденемся и сразу же назад.

Улыбка на лице подруги погасла, как только Гала отошла.

– Убийца на убийце, блин! И убийцами погоняют, – проворчала подруга со злостью.

Вещи закинули в нашу с Аленкой комнату: Анита Ильинична еще не проснулась и Наташка не решилась ее будить, просто убедилась, что дверь комнаты закрыта изнутри.

В столовой был накрыт большой стол. Горели свечи. На центральном месте восседала Янка в черном топике и легких белых брюках. Размазывая по щекам слезы, она с раздражением спорила с Яшей. Олимпиада Игнатьевна вместе с мужем заметно нервничали. Вероника Георгиевна с вожделением поглядывала на фаршированные баклажаны. Время от времени ее вилка непроизвольно тянулась к блюду, но на подходе вздрагивала, и старушка старательно делала вид, что хочет поправить рулетик. Один и тот же. Вилка неохотно возвращалась назад. Не обращая на взрослых никакого внимания, Ванечка самозабвенно катал по паркетному полу игрушечный джип, собственным урчанием помогая ему преодолевать серьезное препятствие, образованное сброшенным на пол и скомканным на подобие горы нежно-голубым жакетом бабушки.

Вразнобой мы пожелали присутствующим доброго вечера, приковав к себе взгляды различной степени раздраженности. Сев за стол, молча уставились в свои пустые тарелки. Последними вошли Гала со Степаном, помогавшим ей тащить тарелки с блинами.

– Гала, я считаю, что Аниту следует разбудить – вся ночь впереди, выспится. Не велика барыня. Симочке не каждый день девять дней исполняется, упокой, Господи, ее грешную душу!

Бабобаба размашисто перекрестилась, выбив из рук свекрови вилку, очередной раз нацелившуюся на оболюбованный баклажанный деликатес. Прибор со звоном упал на пол. За ним молниеносно метнулся Саша.

– Меняет комнаты, как перчатки! – продолжала Бабобаба, не заметив стараний мужа. – Причем не спрашивая разрешения. Полная анархия в доме!

Наташка собралась достойно ответить, но я ее удержала, слегка толкнув локтем.

– Ну да, – пробормотала она, – быстрей помянем… кстати, второй раз, быстрей освободимся. А Аните действительно пора бы проснуться. Будет шляться ночью по комнате, маясь от бессонницы и закатывая истерики. Пустила ее к себе… на свою голову!

Мы долго слушали, как Гала пытается громко, но по-хорошему пригласить Аниту на общие посиделки. Все это время во мне нарастало убеждение, что бедную женщину теперь даже пушкой не разбудишь. Встревоженная Гала прибежала к Наталье за уточнением, действительно ли Анита Ильинична находится в ее комнате. И получив утвердительный ответ, попросила ключи. Узнав, что дверь закрыта изнутри, Гала истерично всхлипнула и дала команду Степану выломать дверь.

– Вы с ума сошли! – возмутилась Бабобаба. – Дверь из натурального бука. Я не позволю портить имущество!

– Ты-то здесь при чем? – разозлилась Янка. – Дом тебе не принадлежит. Он – мой.

– Ошибаешься, моя дорогая! Ты лишена наследственных прав. Сима сама мне говорила, что не оставит тебе ни копейки.

Бабобаба передернула плечами и не глядя протянула руку назад, чтобы снять со спинки стула жакет. Нащупав пустоту, резко обернулась и тут же завопила:

– Ваня! Саша! Яша! Вы что, не видите, как ребенок уродует мою вещь?!

Янка зло прищурила глаза и прошипела:

– Зря надеешься заполучить дачку на юге. Ты свою долю наследства еще при жизни выцыганила. А завещание моя приемная мама просто не имела времени и сил поменять.

– Ах ты… дрянь! Мерзавка! Проститутка! Все знают, что ты спала с Казимиром, это только Серафима могла поверить в то, что ты его дочь!

– Да как ты смеешь так нагло врать! Ты… Ты сама под моего отца пыталась подстелиться, уродина!

– Вызывай милицию, Гала! – попыталась я переорать обеих.

И переорала. В целях прекращения скандала. Свара на поминках грозила перерасти в драку. Противоборствующие стороны уже засучивали рукава. Гала с трясущимися то ли от возмущения, то ли от страха губами попеременно то сжимала, то разжимала кулаки. Дальше я уже говорила спокойно и то, что именно в этот момент подсказала собственная интуиция:

– Попрошу внимания! У нас очередной труп.

– Но дверь ломать не дам, – растерянно заявила Бабобаба.

Физиономия ее мужа расцвела незабываемой улыбкой. Честное слово, эти два длинных зуба наверняка будут преследовать меня в кошмарных снах. Пользуясь моментом, Ванечка въехал своим навороченным игрушечным джипом в содержимое тарелки прабабушки.

8

Лица умершей Аниты Ильиничны мы не видели. Забегая вперед, отмечу, что выносили ее на носилках под простыней, украшенной розовыми цветочками в ромбах. Они запомнились мне на всю жизнь. Простыня полностью скрывала тело, тем не менее его очертания угадывались. Наталье не понравилось, что бедняжку спустили вниз и вынесли из дома не вперед ногами. Но не это волновало ее больше всего.

– Как было бы хорошо, если бы она умерла просто со страху, – нервно прошептала мне подруга. – Ну что ей стоило? Иначе получается, что мы ее подвели. Гарантировали безопасность, а сами… Ужас какой, а? Ирка, опасения Аниты были справедливы. Как бы теперь и до нас не добрались. Этот Степан…

– Не доберутся!

Решимость в моем голосе немного отвлекла подругу от самобичевания и опасений за нашу жизнь. Она призадумалась и облегченно вздохнула:

– Ты права. Никто нашего с Анитой разговора не слышал.

– То-то и оно! Думаю, пока не стоит сообщать его содержание следователю. Ничего не докажем, а Степан озвереет.

Довод был, конечно, так себе. Но взбудораженную Наталью вполне устроил, чему я не преминула порадоваться, разулыбавшись до ушей. Нельзя же в этой обстановке излагать свои домыслы, которые, надо признаться, завели меня в тупик.

Прибывшая по вызову оперативно-следственная бригада, не обнаружив на теле Аниты видимых следов насилия, постаралась побыстрее свернуть процесс выяснения обстоятельств дела и уехала.

Наш дворец сразу нахохлился и притих. Янка закрылась в своей комнате, сделав Гале предварительный заказ на легкий ужин с бокалом вина, которым ей не удалось помянуть Серафиму Игнатьевну за общим столом. Выглянула она только один раз, попросив Галу принести дополнительно зеленый чай. Чета супругов Сахновских, сославшись на необходимость покормить ребенка, еще до выноса тела Аниты Ильиничны наспех поужинала в столовой и отправилась в свою комнату. Следом отправился к себе Яша. Вероника Георгиевна держалась лучше всех – в процессе разбирательства вообще не вылезала из-за поминального стола. Бедный оперативник, пытавшийся выяснить у нее хоть что-то по поводу смерти Аниты, вдоволь наслушался рецептов приготовления фаршированой рыбы и воспоминаний о временах молодости рассказчицы. Следя за уничтожением рулетиков из баклажанов, ругаемых пожилой женщиной, он исходил слюной от голода и в душе наверняка желал ей подавиться. Пожелание не сбылось, но все же вышло ей боком – правым. Опустошив все блюдо, бедняжка занедужила, ссылаясь на горечь во рту и колики в желчном пузыре, после чего налегла на фрукты. Как раз к моменту очередного прихода сына со снохой и внуком. За милой бабушкой. Опер, вылетевший из столовой прямо на нас, не обращая ни на кого внимания, устало клял старушку, баклажаны, фаршированую рыбу и троих любовников, встретившихся на жизненном пути Вероники Георгиевны. Мы поднялись к себе и допили остатки «Бейлиса», теперь уже за упокой душ трех человек.

Время шло, Алена, устав ворочаться, заснула. Ребята зачитались фантастикой. Я всем по-хорошему завидовала, поскольку не могла сосредоточиться ни на чем, кроме обуревавших меня сомнений по поводу последних событий в доме. Расхрабрившаяся Наташка, перетащившая постельные принадлежности к нам, в начале одиннадцатого предложила спуститься вниз и прогуляться по коридору у комнаты Сахновских. Если принимать в расчет возможное содержание старого завещания, часть имущества, приходящегося на долю покойных Аниты и Леонида, скорее всего, подлежала распределению между Олимпиадой Игнатьевной, ее сыном Яковом и Янкой. Дочь Бабобабы вообще не приехала. Впрочем, есть ее законный представитель – Ванечка. А перспектива отдохнуть от родного сына важнее дележа наследства, да еще с такой мамочкой! Подруга надеялась услышать что-нибудь интересное. Я мучилась противоречивыми соображениями. Смерть Аниты никак не вписывалась в мою версию преступления.

Внизу наши пути разошлись. Наташка направилась по запланированному маршруту, а я – в противоположную сторону, на чарующие звуки музыки. Маэстро напился. Закрыв дверь столовой, он самозабвенно играл на скрипке. «А-а-а-а…» – приветствовал он мое появление как старой доброй знакомой, имя которой нечаянно забыл. Оторвался от игры и попытался встать со стула, но раздумал и, не сходя с места, кивнул лохматой головой. Затем решительно протянул руку к бокалу с непонятным напитком – рядом стояло несколько пустых бутылок из-под вина и початая бутылка коньяка. За ней скромно, не выпячиваясь на передний план, стояло полбутылки водки.

Отхлебнув из бокала, Яша еще раз тряхнул головой и объявил:

– Бах. Соната для скрипки соло. – Сморщился и жалобно добавил: – Их у него всего три… сонаты соло для скрипки. Есть еще, правда, три сюиты, но… – Яшино лицо сменило маску жалости на суровость. Он погрозил мне пальцем: – Их неправильно называют тоже сонатами! Какая смелость в применении полифонии! Да-с!

Обведя торжествующим взором столовую, он задержал его на своем бокале и снова протянул к нему руку. Бокал, неровно стоявший на столе из-за подвернувшейся ему под ножку использованной салфетки, упал на тарелку и разбился. Содержимое выплеснулось на скатерть. Маэстро тупо посмотрел на дело рук своих и на секунду задумался. Затем встрепенулся, прощально помахав разбитому бокалу рукой, ловко подхватил бутылку с коньяком и сделал из нее большой глоток. Помешать этому я не успела, зато лишила его следующего глотка. Отобрала коньяк и спрятала за спину. Заодно загородила собой подход к батарее винных бутылок.

– Какая гадость! – морщясь, молвил Маэстро и с благодарностью принял от меня дольку лимона в сахаре.

– Да уж, это тебе не соната для скрипки соло. Зачем напиваешься? И где ты был весь сегодняшний день?

– Ш-ш-ш-ш… – заговорщически прошипел Яша. Резко вздернул голову, тряхнув свалявшимися лохмами. – Мы – десять негритят! Поняла? Откидываем лапти по одному. – Он всхлипнул, прижал к себе скрипку и объявил: – Бетховен! Людвиг Ван…

– И кто входит в этот состав избранных? – мгновенно вернула я его к прежней теме. – Я про негритят, Яша. Не про Бетховена.

– Мы! Ты думала меня обмануть?

Он, хитренько улыбнувшись, погрозил мне пальцем.

– Не хотелось отсюда сматываться, вот и наплели про изменение завещания в свою пользу. Где она? Копия завещания, а? Ведь так и не показали! Яков Александрович Сахновский – не дурак. – Он горделиво выпятил грудь. – И тетка моя покойная, хоть и дура, но… не дура! С какой стати ей отдавать нажитое нечестным трудом свекра имущество совершенно посторонним людям, а?..

Я молча пожала плечами.

– То-то! – изрек Яша, ткнув перстом в потолок. – Но на Якова Александровича Сахновского можно положиться. Про вашу выдумку – никому! Могила!

Карие глазки Маэстро торжествующе блестели. На секунду мне даже показалось, что в них плещется коньяк.

– Яша, я тебе очень благодарна, но все-таки, где негритята?

– Негритята? – Маэстро нагнулся и заглянул под стол: – Нету! А что, они тоже приехали на поминки?

– Яша, ты говорил про десять негритят…

– Ах, десять! Да-а-а-а… Я – один негритят! – Продолжая обнимать скрипку, он загнул на руке большой палец. – Родители, бабка с Ванькой – уже пять штук. Янка – шесть, покойные Леонид и Анита – восемь. Еще Даринка и Гала – все в сборе! Кроме покойников. И судья – среди живых!

Мне показалось, что Яша на глазах трезвеет. Продолжал он вполне осмысленно:

– Серафиму убили! Поняла? Мать говорила, что их с отцом, Аниту и Леонида вызывали к следователю. В крови у тетки обнаружена убойная доза сердечного гликозида. Знаешь, что это такое?

Я понятия не имела о сердечных гликозидах, но с готовностью сообщила, что с таким термином знакома.

– Серафима рано утром умерла, через пару часов ее в морг отправили, а все продукты, что были в тумбочке, – на помойку. Но вроде нашли бутылочку с ее отпечатками пальцев. Из-под какого-то пойла… Напитка, словом. Она любила лечиться травками. Травушка-муравушка зелененькая! – заблажил он во весь голос, то тут же притих и приложил палец к губам, призывая меня к молчанию. Затем тревожно посмотрел на дверь, я тоже невольно оглянулась. Мне показалось, что она слегка приоткрылась.

Тихо, на цыпочках, я подошла к двери, рывком потянула ее на себя – в коридоре было пусто.

– Сквозняк! – объявила Яше.

За время моего отсутствия он успел глотнуть «Каберне» и встретил меня с перекошенной физиономией.

– Хорошее вино, – еле выдавил из себя. – Я сегодня полдня в кладовке просидел в качестве свободного слушателя и понял, кто «судья»!

– Кто? – невольно ощутив дрожь в коленках, громким шепотом спросила я. Во рту неожиданно пересохло.

Выхватив из рук Маэстро вино, я сделала большой глоток и перекосилась еще больше, чем он.

– Янка – стерва! – убежденно заявил Яша. Неловко забирая у меня бутылку, он плесканул вином мне на футболку. – Как думаешь, отчего умерла Анита?

Следующим глотком из горлышка бутылки Яша дал мне время на размышление.

– Не знаю, – честно призналась я в конце концов.

– Завтра узнаешь, – уверенно изрек Маэстро. – От передозы снотворного. Я слышал, как вы уходили на море, а Янка скандалила с бабкой по поводу отсутствия своей пиалы с зеленым чаем. Так вот, пустую пиалу с остатками чая и заварки я обнаружил на столике в комнате Аниты. К приезду следователя она оттуда исчезла.

Последнее слово Яша буквально пропел женским сопрано, сделав смычком витиеватый жест вверх.

– Но Анита успела ее вылакать и понеслась переселяться к Наталье. Помнишь, как в самый первый вечер вы нахлебались такого же чайку? Я-то предпочел кефир. Вы и подумали, что я так пошутил. Только у вас доза была маленькая. Вы не являетесь участниками увлекательной домашней игры «Кто хочет стать миллионером?».

– Надо было пересмотреть все кухонные шкафы, не ограничиваясь одним! – ахнула я. – И Наташка забыла…

– Зато у меня память хорошая! – с гордостью произнес Яша. – Кухонный санитар! Вначале нас всех хотели немножко усыпить, чтобы втихаря пошуршать в кабинете Серафимы! Теперь ни одной пачки зеленого чая с жасмином не найдете.

Я так и осталась стоять с открытым для вопроса ртом. Чтобы не выглядеть совсем тупой перед пьяным, но хорошо соображающим Яшей, сделала вид, что мучаюсь жаждой, и схватила со стола первую попавшуюся бутылку. Кто ж знал, что там водка… На секунду перехватило дыхание. Выплевывать эту мерзость было некуда. Пришлось давиться ею самой.

– На, занюхни! – Яша сочувственно протянул кусочек хлеба. – Мне тоже не нравится выпивка, а уж водка – тем более.

Вдохнув аппетитный хлебный запах, я в полной мере оценила эту заботу. Неожиданно разгорелся аппетит. Пробежавшись с тарелкой по остаткам поминального шведского стола, я подвинула стул ближе к Яше и предложила закусить вместе со мной. Он сморщился еще больше, чем от «Каберне», и отказался.

– Почему ты решил, что Аниту напоила снотворным Янка? – сделав вынужденную паузу, чтобы опустошить тарелку, спросила я.

Яша хмыкнул:

– Да вы торчали у себя и ничего не видели. Анита, вернувшись с прогулки, вообще не спускалась вниз. У нее болела голова. Поднимаясь к себе, она попросила «заботливую девочку» принести крепко заваренного чайку. Янка, не обнаружив Галы на кухне, кляла их обеих. Но чай заварила и велела Гале, вернувшейся с поломоечного фронта, отнести его Аните. Когда настоится. Гала и отнесла. А сама Янка уселась в столовой смотреть какой-то диск. Позднее, когда отец притащил с пляжа мою бабку, у них начались разборки с Янкой по поводу чая, который якобы выхлебала бабуся.

– Да, но Гала может подтвердить, что не она готовила этот чай!

– Янка ее заткнет. Кто это видел? Кто слышал, что она носила пиалу Аните? Кроме меня. А меня здесь вроде как и не было! А то, что Янка на весь дом специально орала, якобы искала свою пропавшую пиалу чая, вы точно слышали. На вас и было рассчитано. Она подставила Галу, и та будет молчать. Зачем ей терять хлебное место, если Янка действительно наследница? Честно говоря, надоели они мне все хуже горькой редьки! Если бы не один мой дурацкий поступок!.. Серафима на меня обиделась. Заявляется во сне с претензиями, – перешел Яша на таинственный шепот. – А недавно Анита навещала, понимаешь?! Я тут спокойно себе на тарелочке сплю, а она перед глазами мельтешит, мельтешит… Танцует, словом.

– Яша, а у Аниты есть дети?

– Не-а. Они с Казимиром оба были бесплодны! В свое время папаша ее хорошо упаковал, замуж выдал в надежные руки. А тут перестройка! Папа со своего высокого поста полетел и без почета вышел на пенсию. Муженек Аниту обчистил до копейки. Трудился, аки пчела, непрерывно перетаскивая добро в предусмотрительно подготовленную ячейку новой семьи. С шикарной девицей – красотка с великолепной фигурой. Мало того, еще и дура редкостная. Повезло мужику. К тому моменту он с ней уже двоих деток прижил. Анита после его ухода запила. Тут ее еще, как на грех, из театра на пенсию спровадили. Балерина была рядовая, а гонору – как у примы. Так и перебивалась на свою пенсию балерины, еще наследственное золотишко спускала да подачки от Казимира с Серафимой получала. Сейчас вроде с каким-то рыночным бизнесменом в одной упряжке… Ир! Давай по маленькой, а? Ты правда замужем?

Пьяненькое лицо Маэстро осветилось слабым лучом надежды. Скорее всего, на то, что я все-таки замужем.

Я слегка опешила:

– Ты не о том думаешь! И меня с мысли сбиваешь.

– А давай зарядим мозги…

Не вставая с места, одной загребущей рукой Яша смахнул на пол все, что ему показалось лишним, и на освободившееся пространство аккуратно положил скрипку и смычок. Взгляд его хищно уставился на дальний конец стола, где красовалась бутылка коньяка. Я решила, что пора откланяться: звон разбитой посуды возвестил об окончании вечера вопросов и ответов, несмотря на то что у меня их было много в запасе.

– Извини, тороплюсь, – отступая к двери, объявила я. И очень удивилась, что дверь заклинило…

Маэстро был прав – следовало подзарядить мозги. Опять забыла, что все двери в доме открываются внутрь. Открывала ее довольно долго – почти всеми частями тела. После небольшой передышки нашла единственно правильный подход и дверь бесшумно открылась. Яша укоризненно крякнул и принял обиженный вид. «Сейчас окончательно налакается, – подумала я. – Надо идти за подкреплением». С таким страшным явлением, как пьянство, лучше бороться коллективно. И чем больше народу в коллективе, тем меньше достанется проклятого зелья виновнику сбора. Мне, пожалуй, лучше не наливать. Свой скромный вклад в борьбу с порочным явлением я уже внесла. Добровольно. В голове слегка шумело, поэтому, когда я перешагнула порог, решила, что у меня глюки: по коридору в сторону своей комнаты на цыпочках неслась Вероника Георгиевна – глухая и хромая свекровь Бабобабы. Костыль был зажат подмышкой. Видение, мелькнув подолом пестрого халата, исчезло. Я немного постояла, потом доплелась до кухни, убедилась, что там никого нет, и решила отправиться к себе. За коллективом. Но он, родной, во главе с Натальей уже спускался вниз.

– Вот она! Нарисовалась! – торжественно объявила подруга, подходя ко мне. – Живая, здоровая и слегка пьяная.

– Это не от меня разит, а от Маэстро. Здесь сквозняк. Я всего глоток вина сделала и глоток водки.

– И где вам подавали? – встрял Славка.

– Нам не подавали… Я сама… из бутылки. В столовой, – ответила я и всполошилась: – Ой, надо помочь негритенку Яше!

– Народы Африки подождут! – заявила Наташка. – Иди приведи себя в порядок, заодно и поговорим.

Я решила поторопиться. Футболка источала омерзительный запах – впору алкоголиков пытать. За короткое время моего отсутствия Яков Лександрыч под стол не свалится. Как же я была неправа…

9

Замечательное изобретение – душ! Технически усовершенствованный потомок обыкновенного ливня. Фен тоже ничего. Ведет свою родословную не иначе как от знойного сирокко. И то и другое плюс переодевание потребовало времени, но оно даром не терялось. Наталья увлеченно рассказывала о результатах разведывательной деятельности в той части коридора, которую занимали Сахновские. Для возможной легализации своего подслушивающего положения подруга прихватила блокнот и карандаш – среди ночи намеревалась сделать незаслуженный комплимент фигуре Бабобабы и поинтересоваться, какой диетой та пользуется.

Из комнаты Вероники Георгиевны ничего доступного человеческому уху не доносилось. Яша громко заявлял о своей гениальности из столовой с помощью своего любимого музыкального инструмента. Вплоть до моего явления пред его светлы очи. Наташка даже расстроилась из-за меня – такую музыку испортила! В комнате супругов Сахновских работал телевизор. Похоже – только для Ванечки. Он единственный с удовольствием комментировал содержание американского боевика и даже помогал героям фильма советами типа: «Дай ему в глаз! Прячься! Ща в лоб засветят!» Супруги ругались. Причем Саша – чуть потише телевизора, Бабобаба – чуть погромче. Таким образом, разговор для Натальи получался несколько односторонним. Некоторое время она вынуждена была слушать, какая, по мнению Бабобабы, часть наследства подлежит распределению между живыми наследниками. Затем последовало интересное задание: Саше надлежало в кратчайший срок принять меры к исключению Янки из числа наследников. Этой нахалке совершенно ни к чему имущество покойной Серафимы. Пусть наследует теткины долги. Не успела Наталья разозлиться, как Бабобаба энергично возмутилась – наверное, Саша что-то не так сказанул. Она обозвала его тираном. Ванечка, ухитрявшийся следить и за действиями на телеэкране, и за разговором бабули с дедулей, радостно поправил: «Не тираном, а тираннозавром!», за что получил выговор от дедули, позволившему себе повысить голос и рекомендовать мальчику отправиться спать. После этого возникла небольшая полемика между всеми тремя по вопросу, кому следует катиться спать в первую очередь.

Наталья уже собралась покинуть свой пост, когда Бабобаба подошла вплотную к двери, чтобы закрыть ее на ночь, и злым шепотом выдала дверному косяку:

– Яша! Надо же такое сказать про собственного сына! И где? В доме, где все стены имеют уши! А слово-то какое нашел: «Убийца!» Да он абсолютно правильно дал по голове Леониду. Откуда он мог знать, что это не взломщик? Еще хорошо, что успела его оттащить. Бедный мальчик. Почти потерял сознание от страха…

В следующий момент щелкнул дверной замок в комнате Вероники Георгиевны, и Наталья мигом оказалась за углом коридора, намереваясь в случае чего нырнуть в туалет и засесть там хоть до утра. Не рассекречивать же себя перед настырной старушкой. Но, судя по тяжелой поступи бабули, она отправилась в другой конец коридора. Наташка окончательно в этом убедилась, осторожно выглянув из-за угла. Вероника Георгиевна, благополучно прокостыляв мимо холла, неожиданно исцелилась: обрела легкость походки, палочка-выручалочка перестала исполнять роль третьей ноги. Поигрывая слуховым аппаратом, старушка пристроилась у двери столовой и с интересом отслеживала ход разговора Яши со встрепанной бабой, откликающейся на имя Ирина, но дверь по неосторожности приоткрылась, и Вероника, подхватив подол длинного халата, резво поскакала в кухню, где и окопалась.

Наталья, пробормотав: «Воистину, чудны дела твои, Господи!», быстренько свернула разведывательную деятельность и удрала наверх с мыслью, что они с Вероникой занимаются неблаговидным делом – подслушиванием. Подруга даже испытала подобие уважения к старушке: бедняжка талантливо дурит голову родным, чтобы избежать нагрузки домашних хлопот. Ну что требовать с болезной, нуждающейся в жалости и сочувствии?.. От ребят подруга получила сведения, что Янка из своей комнаты ни разу не выходила…

– Наталья, ты уверена, что это была Вероника Георгиевна?

– А что, у нас еще кто-нибудь с костылем шастает? Костыль ее, халат ее, дурацкая чалма на голове из шарфика – тоже ее. И зад – ее. Когда возвращалась, заглянула к ней – дверь открыта, кровать пуста.

– А перед?

– Ирка! Ты в своем уме? Какой перед? Говорю же тебе, это была Вероника! Что, я должна была гаркнуть бабусе – повернись к кухне задом, а ко мне передом? Темновато, конечно, было в коридоре, да и неслась она без костыля. Не как Вероника. Вот и вся разница… Слушай! Что ты меня путаешь? Я уже начинаю сомневаться в том, была ли там сама!

– Не сомневайся, была. Дело в том, что я тоже видела нашу бабусю, бодро несущейся из кухни в свою комнату. Без помощи костыля. Не старушка, а Джеймс Бонд! С чего бы она так резко поправилась на обе ноги?

Наташкиного ответа я уже полностью не слышала, погрузилась в пучину новых рассуждений. И собственные выводы мне очень не понравились. Очнулась оттого, что меня резко трясут за плечи.

– Ма! Приди в себя! – взывал ко мне сын. – Ты пытаешься натянуть на себя вторую футболку, причем через ноги. Пустая трата сил – на себе проверял. Только в темноте.

– Надо же! А мне показалось… Впрочем не важно… Это что же получается? – заволновалась я. – Яша убил Леонида Сергеевича? Нет, этого не может быть. Я-то с ним, можно сказать, из одной бутылки хлебала!

– Ты думаешь, это заразно? – Наташка издевательски хмыкнула. – Да, мать, докатилась ты. Алкашка! И ладно бы повод был…

– А повод был! Маэстро сообщил, что Аниту отравила Янка. И он тому свидетель! Кстати, Слава, постучи осторожненько в дверь к миледи. Еще не так поздно. Всего начало первого. Если она откликнется, извинишься, скажешь, что перепутал комнаты. В крайнем случае, пошлет тебя… куда-нибудь. А ты не ходи!

– А если не откликнется?

– Ты ее пошлешь! Неужели трудно догадаться? – возмутилась Наташка. – Может, сегодня ляжем все в одной комнате? Ир, ты, кажется, что-то болтала про негроидную расу? Славка, не тормози, тебя послали – ты иди.

Сын медленно направился к выходу и там застрял вплоть до окончания моего рассказа о негритятах «Made in Russia». Версия Маэстро вызвала различную реакцию: Славка с недоверчивой физиономией наконец-то вышел вон. Аленка торопливо пересчитывала на пальцах общее количество негритят. Наташка радовалась тому, что мы туда не входим.

– М-да… Дворцовые тайны… – глубокомысленно изрек Лешик.

– Миледи не отвечают, – доложил вернувшийся Славка. – Комната закрыта…

Он погасил свет, пробрался к окну, даже не отдавив никому ноги. Весь в папочку. Я бы непременно посшибала на своем пути все, что в принципе способно урониться.

– А свет в ее комнате есть. Либо она отправилась в ночное, «на дело», либо ей уже некуда спешить.

– Может быть, ты плохо ее позвал и она не пожелала откликнуться? – чувствуя заползающий в душу страх, слишком бодрым голосом поинтересовалась я.

– Почему плохо? – возмутился Славка. – Постучал и спросил, не она ли обронила сто долларов у своей двери? Крикнул, а в ответ тишина… – пропел он.

– А откуда у тебя сто долларов? – нервно спросила Наташка.

– У меня их нет.

В доказательство сын вывернул карманы шорт. Оттуда выпала мятая десятка.

– А… вдруг бы она за ними выскочила?

У Алены округлились глаза.

– Ну и что? От этого они все равно бы не появились. Сказал бы, что померещилось, в полумраке десятку за сто долларов принял. Ночью не только все кошки серы. Деньги тоже. Что будем делать? Дверь ломать или вызывать милицию? Янка точно не выходила – мы добросовестно следили за лестницей.

– Маэстро! – испуганно сорвалась я с места. – Кто-нибудь слышит музыку? Нет?

Все отрицательно покачали головами.

– Доигрался! В смысле допился. Давайте сначала вытащим его из-под стола и оттащим в опочивальню, а потом займемся Янкой.

Интуиция подсказывала мне, что девушка жива и здорова. Просто ее нет в комнате.

Маэстро действительно лежал под столом. Я сначала не поняла, что красная жидкость на его футболке и на полу не «Каберне» из разбитой бутылки. Удар по темечку был достаточно сильным.

Замешательство прошло быстро. Наталья с Аленой кинулись к Маэстро, пытаясь обнаружить признаки жизни. Я, как всегда, путалась у них под руками.

– Пульс есть! – отрапортовала Аленка, пока Наталья осторожно подсовывала под Яшину голову сдернутую со стола скатерть.

– Слава богу, – перекрестилась я, – живой. И под наркозом.

– Я бы так не сказала, – пробормотала дочь. – Скорее, полуживой. Как бы его гастроли здесь не были последними. Пульс прерывистый, надо срочно «скорую»!

Алена моментально активизировалась:

– Славка, дуй за родителями Маэстро, Лешка, вызывай врача и милицию!

– Яша, я не советую тебе умирать на моих руках, – в волнении зачастила Наташка. – Включи поворотник на этот свет. Хотя ты с перепугу и тюкнул Леонида Сергеевича, лучше за это отсидишь. Не надо больше смертей. Негритенок из тебя хреновый, я точно говорю. Ты больше на башибузука похож, только я их никогда не видела… Ирка! Не стой столбом, тащи бинт или вату, видишь, осколок вытягиваю, сейчас кровь ливанет. А может, пока не вытягивать? Вдруг он глубоко вонзился? Ирка, стой! Замри столбом! Куда ты несешься?

А я никуда не неслась и заговорила довольно уверенно:

– Значит так. Мы ничего не знаем о том, что бубнила под дверью Бабобаба насчет Яшиного нападения на Леонида Сергеевича. Маэстро его не убивал. И я с Яшей не вела задушевного вечернего разговора за этим столом, не пила и посуду со стола не сбрасывала. Этот бардак не моих рук дело. Мы все вместе были в нашей с Аленой комнате. Понятно?

– Не считай нас идиотами, – огрызнулась Наташка. – Была охота без конца тебя из-под ареста вытаскивать. Не изображай руководителя Генштаба, возьми полотенце и протри все бутылки и фужеры, из которых пила. Ленусик, предупреди о маминой просьбе ребят.

По коридору будто неслось стадо гиппопотамов. Эффект стадности производили супруги Сахновские в четыре ноги. Удивительно, как Ванечка не проснулся! Молодежь предусмотрительно отстала, ожидая диких воплей. Они не задержались. Мама Маэстро с громким треском ввалилась в открытую дверь, отшвырнув немного обогнавшего ее супруга в сторону. Непонятно, зачем ей нужно было выбирать ту, где столбом стояла я. Можно подумать, его легко удержать… Сориентировалась быстро. Вампирический Саша еще был в полете, когда я молниеносно освободила ему дорогу. Он на это не рассчитывал и, прихватив горшок с цветами, нырнул в открытое окно. Воздух в саду был изумительный! Намного лучше, чем в столовой. Короткий вскрик я услышала скорее душой – уши заложило от пронзительного вопля Олимпиады Игнатьевны. И все бы ничего, но у нее от случившегося с сыном съехала крыша. Женщина выказала намерение оторвать Яшу от пола и взять на руки.

Наташка заревела в голос и потребовала подкрепления, уверяя всех, что родная мать, породившая сына, сама же его и убьет. Родная мать ничего не желала слушать, а силы подруги таяли. Аленка сидела на коленках, не выпуская Яшино запястье, и испуганно ждала развязки. Славка с Лешиком плясали вокруг Олимпиады некое дикое подобие лезгинки, пытаясь схватить ее за руки и оттащить. Больше хватать было не за что, дама во всех местах была необъятной. Окончательно обезумев от горя, она переменила намерение и выразила желание прикрыть сына своим телом. Рискуя быть раздавленной в первую очередь, Алена, как могла, загородила Маэстро собой. Выхода у меня не было. Я схватила валявшуюся на полу полную пластиковую бутылку «Пепси» и, понимая, что иду на преступление, шарахнула ею Бабобабу по голове…

Возможно, она на это и не обратила бы никакого внимания, если бы не прикусила язык. Именно это и привело ее в чувство. То, что Бабобаба выдала в следующий момент, было малопонятно, а поэтому и не обидно. Главное, что ее удалось усадить на пол. Там самоедка продолжала лопотать что-то неразборчивое, прижав к языку протянутую Вячеславом салфетку.

– Господа, что, уже пора ужинать? – раздался от двери мелодичный, но немного надтреснутый голос Вероники Георгиевны.

Я решила, что старушку тоже уронили. Опираясь рукой на свою неизменную выручалочку, она стояла перед нами в голубой ночной сорочке, поверх которой был небрежно накинут знакомый нам халат, и мирно позевывала, не обращая внимания на хаос в столовой. Крашеные в рыжий цвет волосы жутко смотрелись на бледном лице. Слухового аппарата не наблюдалось. А это значило, что вступать с ней в диалог – пустая затея. Удивительно, если она заявилась в столовую на шум.

Снизу, в районе окна, стали слышны завывания:

– Олимпия-а-а-а… Олимпия-а-а-а…

– Да помолчите вы там! – рявкнула Наташка. – Воет, блин, как из могилы.

– Большое спасибо, но я, пожалуй, все-таки пойду спать. Вы не поверите, но засыпаю прямо на ходу, – еще раз зевнув, доложила Вероника Георгиевна.

– Я провожу, – заторопилась я. – Заодно дождусь «скорой» и милиции. Слава, помоги мне дотащить старушку до кровати. Кажется, она решила заснуть прямо тут, стоя на трех ногах.

Бабушка, как могла, старалась бороться со сном, но перевес сил был явно не на ее стороне.

– Я выпила снотворное, но слишком рано, – доверительно сообщила она. – Осторожнее, вы сломаете мою палку.

– Не очень-то она вам и нужна, – зло пробурчал сын.

– У меня это недавно началось, лет пять назад. Ах, как я раньше танцевала! Мне никогда не приходилось ждать кавалеров.

Бабушка попыталась взлягнуть одной ногой. Мы тащили ее под руки, так что она являла собой некое подобие лягушки-путешественницы.

– Поздравляю! Прогулка по коридору оказала бодрящее действие. Баба-яга просыпается!

– Славка! Не хами. Вероника Георгиевна прекрасно слышит.

– Я мечтала стать балериной! Но раннее замужество спутало все мои планы. Ах, мой будущий муж покорил меня с первого взгляда! Осторожнее, молодой человек. Не нужно так бежать. Я совсем не спешу.

Славка не слушал и упрямо шагал вперед, я за ним не успевала – тяжеловато все-таки, поэтому двигались мы как-то боком. Точно так же ввалились в комнату. Велев сыну подождать за дверью, я уложила Веронику Георгиевну на кровать и укрыла одеялом. Она моментально скинула его на пол. Больными ногами! И пока я укрывала ее по второму заходу, на меня потоком лились воспоминания юности. Собеседник старушке был не нужен, нужен был просто слушатель. Впрочем, в клюке она, вероятнее всего, тоже нуждалась. Скинув очередной раз одеяло, явила моему взору больные нижние конечности с опухшими суставами и выпирающими венозными узлами.

Улыбнувшись бабуле на прощание, я приветливо помахала рукой, выключила свет и вылетела в коридор.

– Идем со мной! – шепнула пригорюнившемуся сыну, который в состоянии глубокой печали со сложенными на груди руками подпирал стену. Он даже не поинтересовался направлением.

Почти бегом мы взлетели на второй этаж, сама не ожидала от себя такой прыти. Но мимо бывшей спальни Серафимы Игнатьевны прошла на цыпочках. Недоумевающий сын последовал моему примеру. Торцевая комната с выходом в башню – точная копия той, в которой жили ребята, оказалась открытой, но я хорошо помнила, что чуть раньше дверь была на замке. В тот момент об опасности не думалось – я горела желанием проверить свои предположения. Занавешенные окна не пропускали слабый лунный свет.

– Сейчас… – пробормотал Славка и пошарил по стене рукой, произведя довольно неприятный шуршащий звук.

Вспыхнувший свет явил нашему взору пустую комнату, освещенную единственной лампочкой, свешивающейся с потолка. Очевидно, у бывшей хозяйки руки не дошли до отделки этого помещения. Темное арочное пространство отмечало вход в башню.

– Нам туда… – неуверенно сказала я сыну.

Он молча шагнул вперед. Моя попытка опередить его успеха не имела. К счастью. Мне бы и в голову не пришло поискать очередной выключатель. Просто свалилась бы вниз. Самозванцем-негритенком. Сверх списка и добровольно. Иными словами – по дурости. Испугаться я не успела. Славка зажег свет. Башня осветилась парой довольно тусклых настенных светильников, и я увидела обыкновенную строительную лестницу, которая уходила вниз прямо от небольшой площадки за аркой. Нетрудно было понять, что вела она в гараж. Снизу послышался какой-то скрежет, и мы невольно отпрянули назад, с запозданием сообразив, что через гаражные ворота улепетывал убийца. Догонять его не было смысла. Наверняка его пятки уже сверкали далеко за пределами участка. Поэтапно выключив свет, мы вернулись на первый этаж.

– Понятно, куда делась Янка, – сквозь зубы процедил Славка. – Мы контролировали лестницу, а она слиняла через эту башню. Кстати, в нашей башне хода вниз нет. Только вверх.

Резкий звонок, раздавшийся от входной двери, прозвучал довольно зловеще. Я как раз мысленно проигрывала ситуацию своего непременного падения вниз, к ногам убийцы, если бы… Если бы не сын, по педантичности и осмотрительности точная копия своего отца.

Славка отправился открывать ворота, а я – в столовую, сообщать радостное известие о прибытии врача. Хотелось думать, что «скорая» приехала раньше следственной бригады.

Открывшаяся моим глазам картина поразила: вокруг Маэстро, прямо на полу, сидели Бабобаба, Наталья, Лешик и Алена. В середине, окровавленным лицом к двери, лежал раненый. Его голова покоилась на коленях Натальи. При моем появлении кончик разбитого при падении Яшиного носа нервно вздрогнул и прозвучал слабый голос:

– Зря я хлебнул коньяку, Ира. Так в голову шибануло, в себя не приду…

От этого признания я похолодела.

– Бредит! – уверенно заявила Наташка, прикрывая рот Маэстро салфеткой.

Оперативно-следственная бригада прибыла вместе с невыспавшимся врачом. Знакомый следователь еле сдерживался, чтобы не наговорить нам лишнего. Я решила, что не стоит желать ему доброго вечера или доброй ночи. Заметив брезгливый взгляд одного из оперативников, брошенный на живописно раскиданные на столе и по полу остатки трапезы, торопливо пояснила, что собирались помянуть усопшую хозяйку дома. Кажется, я это зря сказала, новостью от этого известия не пахло.

Разбирались недолго – Маэстро был слишком жив, чтобы походить на труп, и слишком пьян, чтобы походить на нормального живого человека. Голосом оракула он вещал о вредном воздействии спиртных напитков на организм и тут же предлагал всем выпить за его здоровье. Добиться от него вразумительного ответа на умные вопросы следователя было невозможно. Тем более что Яша опять довольно быстро впал в беспамятство и захрапел. Больше всех этому радовался врач, получивший возможность спокойно промыть и обработать рану на его голове. Яша потерял большую часть своей роскошной шевелюры и стал похож на значительно потрепанный ветром одуванчик, до этого момента находившийся в наивысшей степени пушистости. Оставшиеся в живых волосы Яши скромным венчиком обрамляли могучую лысину.

– Удар был нанесен сзади, – комментировал врач по ходу дела, вытаскивая мелкие осколки стекла пинцетом. – Удивляюсь живучести потерпевшего. Чуть выше лобной части имеется солидная гематома еще от одного удара, полученного, судя по всему, несколько дней назад. Надо же… Я сразу не понял, думал большая потеря крови. И запах странный… Ухитрился же так нажраться! Хотя, может, именно это его и спасло.

Яшу на носилках бережно перенесли в машину «скорой помощи». Его голова напоминала голову мумии (вид сзади) и одну сплошную бороду с глазами (вид спереди). Необходимые формальности были уже почти завершены, когда под окном вновь раздались стенания:

– Олимпия-а-а-а, иди же ко мне, Олимпия-а-а-а…

Следователь оторвался от протокола и спросил у ошарашенных оперативников в чем дело. Один из них быстро нагнулся в окно с фонариком и в ту же секунду отпрянул:

– Фу ты, ч-черт! Антон Семенович, там, кажется, вампир… Аккурат посередине розового куста в цветах сидит. Голову задрал и скалится на свету.

– Задержать!!! – вскочил с места следователь, и оба оперативника мигом сиганули с подоконника вниз. Отчаянный вопль несчастного Сахновского-старшего перекрыл мощный голос Бабобабы:

– Саша! Что ты там до сих пор торчишь? Надо иметь совесть! Яшеньку уже увезли.

И она зарыдала.

– Антон Семенович, – раздался снизу голос одного из оперативников, – здесь, похоже, врач нужен. Кажется, у мужика перелом…

– Что же он сразу-то не сказал? – удивилась Наташка. – Нет бы заорать по-человечески! Стеснялся, наверное.

– Каким образом это могло произойти? – насторожился следователь. – Где он был до момента получения травмы?

– Спал! – одновременно заявили Бабобаба с Наташкой. Первая мгновенно удостоила Наталью убийственным взглядом и уточнила:

– Рядом со мной. И сюда мы прибежали вместе. А на что вы, собственно говоря, намекаете?! Саша – родной отец Яши! Он просто переволновался и…

– Выпорхнул в окно. От отчаяния, – добавила Наталья. – Жаль, что не вместе с женой.

– Почему жаль? – не отставал следователь.

– А вам бы не хотелось, чтобы в трудную минуту рядом с вами был родной человек? – огрызнулась Наташка. – Может быть, Олимпиада Игнатьевна первой бы приземлилась, – мельком окинув статную фигуру Бабобабы, заявила подруга. – Тогда и без переломов бы обошлось. А то одна здесь в рукопашную лезет душить еле живого сына в материнских объятиях, второй под окном валяется и долго еле слышно пищит старую песню о главном. Не знаешь, как и кого спасать, блин.

– По-моему, среди вас не хватает двух человек, – заметил следователь, погрузившийся в пучину раздумий. – Вероники Георгиевны Сахновской и Яны Казимировны Лопуховой.

– Может, не стоит тревожить сейчас пожилую женщину? – неуверенно спросила я, вспомнив про одеяло на полу. – Мне не ее, мне вас жалко. Она глухая и хромая.

– Не на язык же, – слабо возразил уставший следователь. – Вы хоть бы проверили, жива ли она.

– Утром проверим, – отмахнулась Бабобаба. – Все равно к ней не достучаться. Спит она без слухового аппарата. Кто-нибудь сходит за Яной?

– Нам она ни за какие деньги не откроет, – уверенно заявил Вячеслав.

Следователь кивнул головой и тяжело поднялся со стула.

– Сейчас ее объявят в розыск, она станет главной подозреваемой, – тихо шепнула дочь. – Интересно, будут ли ломать дверь в комнату?

– Ни в коем случае! – громко возмутилась Бабобаба. И как только услышала! – Дверь из натурального бука!

Я поплелась было за следователем наверх, но Наташка резко дернула меня за рукав, вынудив развернуться на сто восемьдесят градусов:

– Ты что, блин, совсем очумела? Вдруг эта девка начнет отстреливаться? Завтра наши приедут, пусть достают билеты обратно. На этот же день. Лично я уже ощущаю себя вполне отдохнувшей от московского дождя. Здесь слишком жарко. Как в аду.

Стук в дверь Янкиной комнаты показался громом небесным. Задрав головы, мы ждали дальнейшего развития событий.

– Ну кто там еще? Всю ночь спать не дают! То орут, то в дверь колотят!

На пороге возникла Янка в коротенькой прозрачной ночной сорочке. Следователь смутился, Янка – нет. Похоже, он забыл, зачем пришел. Начал беспомощно экать:

– Э-э-э… Э-э-э…

– А если поподробнее? – вытаращилась на него Янка.

Подробности от нас ускользнули. Следователь попросил разрешения войти, а мы остались торчать внизу, не зная, чего ждать дальше. Олимпиада Игнатьевна, обозвав Янку проституткой, демонстративно покинула нашу компанию. Зато вскоре к нам присоединились два оперативника, усадившие бедного Сашу в милицейский микроавтобус под патронажем дежурного медика.

Часть четвертая

Подозреваются все!

1

Спать мы улеглись в третьем часу ночи. Я – все с теми же неясными догадками по поводу конкретной личности судьи и убийцы в одном теле. Судя по всему, без души и сердца. Эти догадки значительно хромали из-за отсутствия главной опоры – доказательств, поэтому возражать Наталье и деткам не хотелось. Была охота лишний раз выглядеть дурой! Вначале сошлись на том, что убийца – Янка, Яша, Степан, Гала, Дарина, Вероника Георгиевна, Бабобаба и Ванечка. Почему в этот список не включили вампира Сашу? Вот потому и не включили. Ну зачем вампиру применять гликозиды? Достаточно показать среди ночи свою незабываемую улыбку.

Наталья громче всех отстаивала Янкину кандидатуру на порочное звание убийцы. Ведь не зря же Маэстро и его дородная мама считали, что именно приемная дочь отправила на тот свет Серафиму. Кроме того, Маэстро приводил разумные доводы вины девицы в смерти Аниты Ильиничны. Отсутствие Янки на положенном месте в момент получения Яшей непередаваемых ощущений от удара бутылкой по головушке также являлось косвенным доказательством ее причастности и к этому мероприятию. Девица, хорошо знакомая с домом, вполне могла разжиться запасными ключами, незаметно проникнуть в правостороннюю торцевую комнату, спуститься в гараж, затем вернуться в дом через кладовую и одним ударом отлучить Яшу от пьянки. Правда, Алена высказала предположение, что братик, предлагая Янке проверить, не ее ли сто долларов валяются около двери, сделал это предложение шепотом. Даже будучи уверенным в их отсутствии, не выдержал и пожмотничал. Но сын возмущенно заявил, что он пока в своем уме: имей он сто долларов в наличии, не стал бы ими рисковать. Придумал бы что-нибудь поумнее.

Конечно, нельзя было не учесть странного поведения пожилой Вероники Георгиевны. Спрашивается, зачем человеку, носящемуся по коридору на приличной скорости, клюка? Но не могла же она в воспитательных целях попытаться угробить собственного внука! Как тогда проверить на деле результат воспитательной деятельности? Нет, конечно, пить Яша в дальнейшем точно бы не стал. Но ведь и жить – тоже. По этой же причине и с учетом кровного родства исключили из числа подозреваемых Бабобабу. А следом, заодно, и Ванечку. Хотя… ребенок достаточно резвый, в случае с дядей Яшей вполне мог и «пошутить». Наталья задумалась и недоверчиво покачала головой. Лешик прямо предложил оставить ребенка в покое: страшно становится при одной только мысли, что рядом живет маленький монстр с гипертрофированным чувством юмора.

Из перечисленных Яшей «негритят», исключая остальных – живых и мертвых, – на подозрении оставались только Янка, Дарина и Гала.

Дарина с ее сформировавшимся негативным отношением ко всему и всем, связанным с покойной Серафимой, вряд ли решилась бы лишить жизни далеко не святое семейство. Можно, конечно, предположить, что девушка мстит за свое не очень счастливое детство и насильственную смерть отца. Но при чем тут несчастная Анита? И как Дарина вообще могла проникнуть в запертый дом?

Теперь – Гала. Бедная женщина, сломленная событиями последних двух дней, после неудавшихся поминок по бывшей хозяйке бросила дом на произвол судьбы и, не убрав со стола, в весьма болезненном состоянии, держась рукой за больную голову, тихо побрела в свое село. С намерением отлежаться. А возможно и дождаться, пока все «негритята» не перемрут. Неестественным образом. Легче оплакать всех сразу, чем по одиночке. И ей, на первый взгляд… На второй и третий – тоже: ни к чему рубить сук, на котором сидит. Устрани она всех наследников, все равно наследства не видать. Более того: не будет хозяина или хозяйки дворца, автоматически теряются место работы и зарплата. Степан, уяснив, что до понедельника машина никому не потребуется, закрыл гараж изнутри и покинул дом вместе с женой. Кроме того, он не включен Яшей в число «негритят». Впрочем, как знать…

Заснуть никак не удавалось. Я таращилась в книгу, не видя написанного, но добросовестно переворачивая страницы, и мучилась из-за своей непредусмотрительности. Ну что мешало расспросить покойных и еле живых «негритят» о доле причитающегося им наследства? Пока не поздно, надо еще раз переговорить с Дариной. Если успею. Ей надо улетать в Москву со скорбным грузом «двести». И еще – Янка! Девица практически не показывается нашему высшему (по уровню этажности) обществу. Впрочем, мы постоянно заняты. До обитателей уровня первого этажа Янка снисходит. Там все-таки кухня… Но похоже, и им свое общество не навязывает – жалеет свою нервную систему. Странная какая-то. Запросто веселится в собственной компании. Помнится, Маэстро обзывал ее наркоманкой. Не в этом ли причина ее странности? Если это звание навешено Яковом Александровичем справедливо, можно допустить, что Янка пошла на преступление в состоянии наркотического опьянения. На всякий случай следует проверить, хорошо ли закрыта дверь.

С этой мыслью я осторожно встала, но тут же замерла, услышав, как во сне на своем матрасе у окна заворочалась и что-то забормотала Наташка. Переждав минутку, выключила ночник. Комната погрузилась в печальный серый рассвет и стала особенно чужой.

Дверь была закрыта. Не знаю, что меня дернуло ее открыть. Отчетливо помню, как еще раз с завистью отметила, что и замок открывается бесшумно, и петли смазаны. Не то что у нас на даче. Гости с непривычки по ночам пугаются зловещего скрипа и стона дверей, после чего поход по нужде становится вроде как уже и не нужным. Осторожно выглянув в коридор, я остолбенела. По лестнице медленно спускалась покойная Серафима в белой хламиде. «Судья!» – молнией пронеслась догадка. Наверное, какой-то звук сквозь плотно сжатые губы я все же издала. А может, это волосы на моей голове с легким треньканьем поднялись дыбом.

Серафима остановилась и медленно стала поворачиваться ко мне. Правила приличия требовали поздороваться – давно не виделись. Но укушенный язык не поворачивался сказать покойнице: «Здравствуйте!». Слава богу, что его вообще не парализовало.

Не долго думая, кое-как промычала:

– Ц-царствие в-вам н-небесное!

Рассчитывала, что эта подсказка поможет Серафиме вспомнить, где ее душе положено сейчас находиться.

И услышала в ответ очень неприветливое:

– Дура! Нахалка!

– Хорошо, хоть шепотом…

Родные сестры должны походить друг на друга. Я как-то не учла этого обстоятельства, вплоть до того момента, пока не узрела анфас возмущенную физиономию Бабобабы. И несказанно ей обрадовалась:

– Какое счастье, что это вы!

– Идиотка! – уже более приветливо отозвалась Бабобаба. – Напугала до полусмерти.

– Вы меня тоже. Гуляете?

– Проверяла, все ли комнаты закрыты.

– Я тоже хотела проверить.

– Наверху все закрыты. А Янку на швабру заперла. Не могу заснуть, все время шаги по коридору мерещатся… За Ванечку боюсь.

– Вы сказали «наверху». А внизу?

– А что внизу? Столовая и кухня не закрываются, Яшина комната и комната матери закрыты, кладовая… Гос-споди! Кладовая! Ванечка!

Со скоростью, удивительной для ее комплекции, Бабобаба слетела по ступенькам в освещенный холл, я из чувства долга понеслась следом. Она бежала прямиком в свою комнату. Мне пришлось задержаться у дверей Яшиной комнаты и комнаты Вероники Георгиевны, чтобы убедиться в том, что они действительно закрыты. И пока я добросовестно толкалась в запертые двери, вернулась расслабленная Бабобаба.

– Спит… Если не торопишься, пойдем проверим кладовую? Вдвоем надежнее.

– Да вроде не тороплюсь. Отпуск еще только начался.

Медленным прогулочным шагом мы миновали холл. Кладовая была закрыта, в двери торчал ключ.

– Будем проверять выход в гараж? – поинтересовалась Бабобаба. Наверное, надеялась, что скажу: «нет». Я действительно сказала – «нет» и, повернув ключ, толкнула дверь… Она не открывалась. Кто-то подпер ее изнутри и тоненько завывал. Олимпиада Игнатьевна плавно осела на пол, не забыв пожаловаться на онемевшие ноги. Я же, от страха окончательно перестав соображать, продолжала ломиться в кладовую.

Кто хочет, пусть и не очень осознанно, тот добьется. Дверь наполовину открылась, показав при ярком свете два стеллажа, заставленные банками. Я мгновенно опомнилась и шагнула назад – ломиться в открытую дверь не имело смысла.

– Что там? – еле слышно спросила Олимпиада. И этот вопрос попал по назначению.

Из-за приоткрытой двери сначала показалась хорошо знакомая клюка, а следом – часть лица с испуганным, беспрерывно моргающим глазом Вероники Георгиевны.

– М-мать ваша… – слегка заикаясь, представила я старушку, сразу не сообразив, что Бабобаба узнает свекровь и без моей помощи.

– Липочка!

Всхлипнув, Вероника Георгиевна явила себя полностью. В халате и со слуховым аппаратом.

– Что ты тут делаешь?

Олимпиада даже не предприняла попытки встать. Я это одобрила. А вдруг ответ на этот вопрос заставит женщину снова брякнуться на пол?

– Пришла за баночкой абрикосового варенья. А кто-то меня запер…

– Тебе нельзя сладкое. У тебя диабет, – автоматически проронила Бабобаба и тут же встрепенулась: – Так это ты шлялась по коридору? Пугаешь тут по ночам! Правильно тебя молодежь закрыла. Знала бы, не открывала!

Вероника Георгиевна, припадая на одну ногу, шмыгнула мимо невестки и быстро похромала к себе. Решив, что старушка пережила сильный стресс, я кинулась за ней, дабы предложить свою помощь, но не догнала.

Олимпиада Игнатьевна с кряхтеньем поднялась с пола и удовлетворенно сказала:

– Ну теперь можно и спать ложиться.

– Да, – с готовностью согласилась я. – Вот только одно непонятно – если вы считаете, что слышали только шаги свекрови, почему, собственно, и решили обойти дом, то кто ее запер? Наши ребята на такое не способны.

Бабобаба внимательно посмотрела на то место на полу, с которого только что встала, и призадумалась:

– Я сразу прошла наверх. Неужели… Неужели кто-то прячется в столовой или на кухне? – неуверенно произнесла она, снова переходя на шепот. – Это пришли убить меня. Я знаю…

Закрыв глаза, она бессильно прислонилась к стене.

– Ну что вы!

Мне хотелось, чтобы мои слова прозвучали бодро, а получилось так, что нам обоим сразу захотелось унести ноги подальше от этого опасного места. Мало того, мне впервые удалось не окаменеть от страха. Мы рванули наперегонки до холла, где наши пути разошлись. Чувствуя себя наверху, да еще с предусмотрительно приоткрытой в комнату дверью, в большей безопасности, я остановилась, решив немного понаблюдать за холлом. Ожидания увенчались успехом – у подножия лестницы опять появилась бесстрашная Бабобаба и очень обрадовалась, увидев меня на посту:

– Ира! Тебя, кажется, так зовут?

Женщина была сама любезность.

– Все в порядке! Это наверняка Ванька бабку закрыл. Пока я наверху ползала. Он говорит, она из кладовой банки с вареньем ворует и к себе в чемодан прячет. Чайку попить не хочешь?

Воспоминания о печальных последствиях чаепития Аниты Ильиничны заставляли отказаться от предложения, но не могла же я бросить напарницу по ночному дозору на произвол судьбы. Негритенок из нее так себе, но «судья» – тем более. Да и нельзя отказываться от возможности кое-что разузнать.

– С удовольствием, – ответила я, сдерживая тяжелый вздох.

В то время как мои ноги упорно норовили свернуть в свою комнату, руки упорно цеплялись за перила лестницы, намекая на необходимость спуститься. Ноги я обманула легко – направилась к себе, убедилась в том, что дочь и Наталья дрыхнут за себя и за меня, схватила попавшуюся под руку Наташкину ветровку и плотно прикрыла за собой дверь. Закрыть обеих на ключ снаружи не рискнула. Было уже достаточно светло. Убийца, если он и шлялся по дому, наверняка ушел спать. Он или она – без разницы. От дел, пусть даже и мокрых, принято отдыхать. Уже внизу обнаружила, что вместо ветровки прихватила спортивные штаны подруги, но не возвращаться же!

Бабобаба вовсю хозяйничала на кухне. Успела я вовремя. Во всяком случае, под моим стремительным натиском женщина от чая отказалась. Было только начало шестого, но я непостижимым образом сумела ее убедить в том, что все нормальные люди давно встали, поэтому у нас будет не ночное чаепитие, а утренний кофе. И сама в это поверила.

– Яша любил, когда утром я приносила ему кофе в постель, – вздохнула Бабобаба и милостиво добавила: – Можешь называть меня Олимпией.

Я поблагодарила и посочувствовала:

– Да-а-а… Теперь ему, в лучшем случае, утром в постель только утку подадут…

И для приличия помолчала, пережидая, пока Олимпия раздумает плакать. Но ее глаза все больше и больше наливались слезами.

Желая отвлечь ее, я посочувствовала:

– Вы себя не жалеете! Всем кофе в постель…

– Еще не хватало!

Слезы мгновенно высохли.

– Александр сам по утрам готовит завтрак. В том числе и кофе. Для Яши тоже. Знаешь, он у него всегда получается особенным. У тебя не такой, – принюхавшись, заметила она.

– Какой есть, такой и выпьем. Не тащить же из больницы вашего Сашу с загипсованной ногой.

– Ну и ничего страшного. Можно подумать, он первый ноги ломает.

– Олимпия! Похоже, вы не очень жалеете мужа.

– Я жалею себя. Не вовремя он подвернулся на моем пути и уговорил выйти за него замуж. Дело прошлое, вы не поверите, какая я в молодости была красавица! Куда интереснее Серафимы. Впрочем, и она ничего. Мы обе в мать. Отец, потомственный казак, из-за нее на саблях дрался. А как женился – стал ее поколачивать. На всякий случай, чтобы по сторонам не глядела. Мать терпела, терпела, а потом нас забрала да в Москву сбежала. В прислугах работала, а мы у бабушкиной сестры жили. Ее муж в Моссовете работал. Какого-то начальника возил. Две большие комнаты у них было в трехкомнатной квартире на улице Горького. Непутевому сыну достались. Впоследствии Николай Семенович через своего шефа помог и маме комнату получить. В полуподвальном помещении на Делегатской улице. Солнца из окна не видели, только чужие ноги. Правда, там мы недолго прожили – дом пошел на снос, и нам дали другую комнату. В коммуналке на Цветном бульваре. Хоромы! Целых пятнадцать квадратных метров. Было куда пианино поставить – мы с Серафимой еще и в музыкальной школе учились. Только она потом закончила консерваторию, а я так и осталась учительницей музыки…

Олимпиада Игнатьевна задумчиво помешивала ложечкой кофе. Лоб ее сосредоточенно хмурился.

– А ведь это Симка у меня Казимира увела!

Она подняла глаза, и мне показалось, что я снова вижу так напугавший меня в первую встречу взгляд Серафимы Игнатьевны.

– Да-да, – неправильно истолковав мою реакцию (рука дрогнула, кофе выплеснулся на стол), заявила она. – Их двое было – ребят. С Леонидом встречалась она, с Казимиром – я. Но Симка всегда материалисткой была. И лучше меня соображала. Любила Леньку, а замуж выскочила за Казика. Папа у него как раз стал кандидатом в члены Политбюро ЦК КПСС. Шикарная квартира, домработница, персональная машина, дача… Мне и до этого мама Казимира намекала, что мы с ним не пара, а тут даже к телефону перестала его подзывать. Симка узнала – разозлилась. Решила ее проучить. Потом смеялась, что со злости не заметила, как на себе Казимира женила. В общем жизнь ни у кого из нас троих толком не сложилась. Я с отчаяния тут же выскочила замуж – за Сашу. У него с родителями была отдельная двухкомнатная квартира. Не поверишь, я так устала жить с больной матерью. Симка, конечно, много денег на поддержание ее здоровья вбухала. Да только это, как говорится, были «деньги на ветер». Мать сама мучилась и нас мучила. Ну и что ей дали несколько дополнительных лет жизни после операции? Сидела пенечком то дома, то на даче и непонятно чему радовалась. Симка сиделку наняла, но ведь и мне приходилось к ней мотаться. Мать все-таки. А как хотелось пожить по-человечески! Только начала… Отец у Саши директором гастронома работал, так его вскоре посадили. Серафима деньгами помогала, это так унизительно – жить на подачки… Но на гроши, что я получала в престижной музыкальной школе, куда меня отец Казимира пристроил, толком и не приоденешься. Знаешь, иногда мечтала, чтобы Казимир понял, кого потерял. Сколько раз представляла себе, как он у меня в ногах валяется, прощение вымаливает. Не дождалась. Он был вполне доволен своей жизнью с Серафимой. Почти до самой смерти. Гулял, конечно, на стороне. Я Симке не раз на это глаза открывала, но она делала вид, что не верит. А так – крепко его в руках держала…

После их свадьбы мы долгое время с ней нормально не разговаривали. Лет пять, наверное… Да и потом сестринские отношения не восстановились. Я не могла ей простить предательства, она мне – свою вину за это. Общались, конечно… Формально. Но я всегда помнила, что она сломала мою жизнь. И Леонид все помнил. Казалось бы, это обстоятельство должно нас с ним объединять, но нет… Он всегда и во всем ее оправдывал. А тут вообще заявил, что я сама уступила Симке Казимира. Только я думаю – в первую очередь спрос с него. Так и таскался за ней всю жизнь, даже когда своей семьей обзавелся. Пентюх! Стихи ей писал… Не пойму, чем она его так взяла? Ведь у них ничего общего!

Олимпиада очередной раз ожесточенно помешала ложечкой кофе и раздраженно бросила ее на стол. Ложка жалобно звякнула, и женщина виновато прижала ее рукой.

– Впрочем, не зря говорят, что в тихом омуте черти водятся…

Она заговорщически нагнулась ко мне.

– Однажды я увидела его в таком состоянии! Это было в очередную годовщину смерти Казимира. Серафима опять отказалась выйти за Леонида замуж. А зачем он ей был нужен, неудачник со своими стихами и коммуналкой? Любовь прошла. Небось сто раз перекрестилась, что за него не выскочила. Непонятно, зачем вообще столько лет держала его при своей персоне. И потом, это же смешно – в таком возрасте жениться. Здесь я с ней абсолютно согласна… Так вот, я его впервые увидела в дикой ярости. Пронесся мимо в плаще, шляпе и домашних тапочках, потом вернулся, больно схватил меня за руку – я как раз к себе возвращалась. Глаза бешеные!

– Покоя ей хочется! Представляешь? Будет ей… вечный покой!..

Как накаркал! С тех пор они не встречались. Серафима пыталась через меня узнать, как ему живется, но я категорически отказалась с ним общаться. Спрашивается, с какой стати мне заботится об их чувствах и отношениях? Мои-то Симка не пожалела. Ох, она и разозлилась! Больше ни к кому с этой просьбой обратиться не могла – никого постороннего в свою личную жизнь не пускала. А на ее звонки Ленька не отвечал. И Даринка бросала трубку. Не знаю, приезжал ли он к ней перед ее смертью в больницу… Скорее всего – нет. Но тоже, артист! Испугался ответственности за свои угрозы – я о них следователю прямо сказала. Сердечный приступ разыграл – якобы от известия о смерти Серафимы. Теперь уже Бог ему судья.

– А не мог он ее…

– Милочка! Да он был ее верным псом! Я скорее поверю, что он приложил руку к гибели Казимира. Это, кстати, уберегло Симу от развода и нищенства. Она подробностей не раскрывала, но размолвка у нее с Казимиром была основательная. Я, как ни старалась, так и не узнала причину… Мне кажется, Гала что-то знала. Ее Серафима тогда наняла домработницей. Но разве ж она скажет?

– Олимпия, а почему вы назвали Янку убийцей?

– Да потому что этой самозванке в первую очередь была выгодна смерть Серафимы. Она не была дочерью Казимира – он не мог иметь детей. Это же явное издевательство – называть его папочкой. Сестре до дрожи в коленках хотелось иметь собственного ребенка, она по-человечески привязалась к девице. И осознать правду не хотела. Казимир, конечно, мог послушаться моего совета, проявить принципиальность, но слишком беспокоился о душевном покое жены: надо же ей было хоть кого-то любить. А Янку она безумно любила. Пока не поняла, что девка выросла махровой вруньей, эгоисткой и приспособленкой. Насколько мне известно, Янка стащила у нее крупную сумму денег – на наркотики. Серафима загнала ее в клинику на лечение, предупредив, что та больше не получит ни копейки в руки. В том числе и после ее смерти. И знаете, что ей ответила Янка? – Олимпиада сделала страшные глаза. – Я, мол, все силы приложу, чтобы ее ускорить! Мне Анита по секрету рассказала. Симка ей плакалась.

– А что Янка должна была получить?

– Да почти все! Деньги со счетов Казимира, этот дом, например. Естественно, с обстановкой.

– А что же тогда причиталось вам?

– Ни-че-го! Представляешь?! Кроме ее трехкомнатной квартиры в Москве, которую она так подло тайком продала перед смертью. И где деньги? Знала ведь, как мы нуждаемся в жилье! Яше нужно место для занятий музыкой, а в нашей трехкомнатной квартире прописаны свекровь, дочь с мужем и Ванечкой, Яша и мы с Сашей. Дочь вынуждена ютиться с семьей у свекрови! Разве это справедливо? Нет! Справедливо то, что я теперь нахожусь в качестве хозяйки в этом доме. Потому что он изначально должен был быть моим. Если бы не Серафима… Честное слово, не испытываю никаких угрызений совести. Ее и Казимира за меня жизнь наказала. С удовольствием хожу по этому дому, сознавая, что он теперь мой.

– А если Серафима не успела изменить завещание?

– Думаю, успела. Меня, во всяком случае, пообещала оставить без квартиры и оставила. Это за то, что правду ей высказала и с Леонидом связаться не помогла. Кстати, дом она со злости вполне могла подарить не Янке, а Леониду – в возмещение морального вреда за его загубленную молодость. А то смехом пообещала ему, что он обязательно будет на месте Казимира. Она якобы завещает великомученику кресло из кабинета покойного. Этим его доля наследства и ограничилась. Причем взяла с него слово, что он ни в коем случае от этого кресла не откажется. Ну тогда нам казалось, что она всех переживет. Просто, как всегда, издевается…

– А на что могла претендовать Анита?

– Еще смешнее! На старые альбомы с фотографиями их семьи. Только и ценности, что есть снимки вместе с бывшими первыми лицами государства. Она в свое время от родителей в десять раз больше получила, чем Казимир, все прахом пошло. Сколько потом ей Симка ни помогала – без толку.

– Но ваша сестра вполне могла изменить завещание в пользу Аниты…

– Да никогда! Серафима всегда говорила, что у той от природы руки дырявые. Через них деньги, как вода, утекают. Да и не нужны они ей – окончательно сопьется. Женский алкоголизм почти не излечим. В последнее время она здесь, у Серафимы, жила. Скорее всего, от очередного гражданского мужа пряталась. По сути, ей пора в монастырь – слишком много нагрешила. И ведь что интересно: столько грязных слухов о Симке распускала! Симка-то у нее и на стороне гуляла, и не раз беременела неизвестно от кого. Брата и себя выгораживала с их знаменитыми хождениями налево. Только он-то Серафиму лучше знал. Ну и дал сестричке как следует по рукам. У него долгосрочная командировка была в Алжир. Симка не выдержала жары – без конца в обмороки от нее падала, ну и по настоянию врачей вернулась домой. Анитка по зловредности сделала в письме Казимиру намек, что ему следует хорошо подумать о том, кому достанется все им заработанное. Как бы, мол, чужого ребенка не пришлось содержать. Вот и получила свое. Казимир ее вплоть до смерти на сухом пайке держал. А Симка ей все простила. Даже свой нервный срыв, из-за которого почти месяц в клинике провалялась. Впрочем, с тех пор уже много лет прошло.

– Ну а Гала?

– Что, «Гала»? Гала, она и есть Гала. У нее почетное пожизненное право быть домработницей в этом доме при живом наследнике. Симка по непонятной причине вытащила ее из какого-то захолустья. Иногда сестра совершала добрые, но безумные поступки. Так эта Гала со временем просто обнаглела. Иной раз позволяла себе командовать в доме. И хитрая бестия! Знала, что Серафима привязана к Янке, так делала вид, что в девчонке души не чает.

Олимпиада Игнатьевна одним махом выпила свой остывший кофе, будто этим поставила точку на этой теме. Очевидно, боялась, что дальнейший разговор неминуемо коснется причины смерти Леонида Сергеевича и Аниты…

– Я настаивала на том, чтобы вы все в понедельник покинули мой дом. Жалею о своем скоропалительном решении. Поэтому можете пока оставаться, – заявила она.

Причина столь милостивого предложения была понятна. Бабобаба боялась находиться в доме без преданных мужчин. Если Леонида Сергеевича, как считала она, случайно убил сын, то смерть Аниты оказалась загадкой. Как и причина покушения на ее сына. Ей даже не пришло в голову, что мы не можем уехать без разрешения следственных органов. Я пожалела, что рядом нет Наташки. Уж та бы нашла достойный ответ. Не задумываясь над корректностью…

Мне и в голову не пришло, что печальная повесть о прошлом самолюбивой Олимпии нашла вполне адекватное восприятие у подруги, самозабвенно подслушивающей разговор у двери. Очевидно, подруга все-таки проснулась после моего визита и на крыльях недосыпа спустилась вниз, чтобы уличить меня в хронической непутевости. Но, услышав рассказ Бабобабы, притормозила, справедливо рассудив: я – на спецмероприятии, ее внезапное вторжение может помешать словесному извержению Олимпиады, а оправдать свое потустороннее относительно кухонной двери положение она всегда успеет.

Разумеется, Наташка дождалась повода для триумфального восшествия в кухню. Я с нескрываемым восхищением услышала характерный звук открываемой пинком двери и требовательный голос подруги:

– Ирка! Хватит трепаться. Пора собирать вещи. Пусть будут наготове. Не найдем здесь подходящего места для отдыха, уедем в Адлер. Лично мне этот город не нравится, но я готова жить в нем на железнодорожном вокзале до момента приобретения обратных билетов в столицу… Доброе утро, Олимпиада Игнатьевна. Как спалось? Вы плохо выглядите. Ох, и не завидую я вашему положению. Ночевать в одном доме с убийцами…

Бабобаба сменила розовый, несмотря на бессонную ночь, цвет лица на серый, машинально поднесла пустую чашку к губам и попыталась извлечь из нее несуществующий кофе. С укоризной посмотрела в мою сторону и, явив пустое дно чашки, упрекнула:

– Ты не долила мне… Ну почему меня всегда и везде обходят вниманием?!

– С чего вы взяли? – не очень любезно удивилась Наташка. – Вас слишком много, чтобы не заметить. Именно с вашим появлением в доме стало тесновато. Мы все сейчас уедем, станет просторнее. Разве это похоже на отсутствие внимания с нашей стороны?

– Вас никто не гонит! – живо заявила Бабобаба, проглотив Натальины слова. – Если я и предлагала вам раньше покинуть помещение, то… Словом, раньше мне казалось, что вы совершенно чуждые нам люди. Каждый может ошибаться. Я ошибалась.

Подруга в упор таращилась на меня, в уголках губ пряталась смешинка.

– Ир, тебе не кажется, что Олимпиаде Игнатьевне хочется разбавить нами количество жертв в этом доме? Неплохо было бы поместить здесь целую хоккейную команду, которая гоняла бы убийцу клюшками, как шайбу. По принципу: «передай другому». Как в старой песне: «Ни минуты покоя, ни секунды покоя…» Ты уверена, что нам это надо? Я думаю, мы всегда успеем сюда вернуться. Когда дом опустеет… Ох… Извините Олимпиада Игнатьевна… Кстати, чем вы поите вашу свекровь? Она носится по коридору, как лошадь!

– Но она не в состоянии носиться…

Олимпиада была в явном смятении чувств.

– Она вся больная, у нее больные ноги, передвигается с палочкой.

– А я вам говорю – носится! И этой палочкой себя погоняет. Сама видела.

– Вот притвора, а?! – рявкнула Липа. – То-то я думаю: больная, больная, а лопает все подряд и за троих. Набегается втихаря!.. Ничего, приедем, я ей на дом знакомого врача вызову.

– Наталья, я думаю, нам придется немного задержаться. Не можем же мы оставить Олимпиаду Игнатьевну с маленьким ребенком и бабушкой в одиночестве, – рассудительно заметила я, усиленно стараясь не улыбнуться. – Янка – не в счет. По-видимому, у нее серьезные проблемы со здоровьем. Моральным или физическим – не важно. А судя по словам Олимпии, у свекрови самая здоровая часть тела – ее клюка.

Услышав мое заступничество, Олимпия благодарно подвинулась и гостеприимно предложила Наташке кофе из пустой турки.

2

В процессе затянувшегося завтрака наметились положительные тенденции в поведении Бабобабы. От нее частично отстала первая часть («Бабо»). В результате она иногда рассуждала как вполне нормальная баба с музыкальным уклоном. Но уверенности в том, что эта душевная оголенность надолго, не было. Слишком уж она закоренела в своем качестве Бабобабы.

Резкий звонок в дверь совсем не испугал. Какой может быть страх в такое замечательное солнечное утро? Звонок скорее расстроил: он наверняка разбудил все спящее население дома, а готовить завтрак никому из нас не хотелось. Мелькнула слабая надежда, что это Гала, но тут же погасла. Она не стала бы будить дом таким оглушительным трезвоном да и откланялась на неопределенное время.

– Кого это еще несет? – спросила Олимпиада и с места не сдвинулась.

– Наверное, следователь в гости пришел. Сам. Без приглашения. Чтобы не утомлять нас вызовами. Надеется очередного «негритенка» вывезти.

Подруга тоже не подумала двинуться с места.

– Иришка, будь другом, скажи ему, что он рановато пришел. Удивить его пока еще нечем. Сегодня воскресенье, у убийцы тоже выходной день… Ир! Ты можешь поживее? Сейчас нам либо ворота снесут, либо опять затрезвонят.

До ворот мне бежать не пришлось. Едва я откинула засов, как меня откинул назад радостно визжащий тайфун из четырех лап и шершавого языка. С трудом отбиваясь от мускулистого комка, я дала зарок никогда не садиться с того края стола, что ближе к выходу.

– Денька, назад! – прозвучал от двери знакомый голос Наташкиного мужа.

Я послушно отступила почти к лестнице, ибо оторвать от меня ласковую псину было невозможно.

– Ирочка, привет! А где Натуля?

– Где Натуля? – весьма довольная подсказкой, проорала я Деньке, спешно подсчитывая количество зацепок от собачьих когтей на Наташкиных спортивных штанах, за неимением мехового манто накинутых мной для согрева на плечи. И там забытых.

– Ир, кто там? – на мое счастье отозвалась подруга из кухни, и собака вихрем метнулась здороваться.

– А где Дима? – спросила я, с облегчением вернувшись на старое место, полагая, что Борис уже сам достаточно хорошо разобрался, в какой стороне искать жену.

Из кухни донесся пронзительный визг – дуэтом. Я решила, что собеседницы зря боялись повторения трезвона в дверь. Вместе они – вне конкуренции.

– Здравствуйте, Ирина Александровна, – вырос из-за спины Бориса мой муж.

– Здрассте… – окончательно растерялась я от всего сразу. В том числе и от такого приветствия. Кажется, завтрак все-таки придется готовить, и именно сейчас. Но, на всякий случай, добавила: – Вы потише… Дети спят… Со старушками…

И засмотрелась на Бориса, выделывавшего передо мной замысловатые «па» с увесистым баулом в одной руке и спортивной сумкой в другой.

– Ириша, я по тебе очень скучал, может быть, пустишь нас в дом? – жалобно поинтересовался муж. – Мы устали с дороги. Сегодняшнюю ночь практически не спали…

– Ой, я тоже!

Приятно не только увидеть товарищей по несчастью, но и выразить им полное понимание.

– Та-а-ак… Борис, уступи мне дорогу. Похоже, у моей жены здесь голова меньше всего остального отдохнула. Привет, родная!

Очутившись у Димки на руках, я, наконец, начала осознавать свое счастье. Завтрак в конце концов может приготовить и Наташка. Ведь я ходила дверь открывать. И только хотела спросить у мужа совета по этому поводу, как он меня осторожно поставил на ноги. В стороне от входа. Чтобы не мешать вещам. А сверху уже неслась полуодетая дочь. За ней, пытаясь ее обскакать, через две ступеньки летел Славка. Последним спускался Лешик. С чувством собственного достоинства на сонной физиономии. Имелось подозрение, что он им просто прикрывался, как одеялом, поскольку еще не проснулся. За радостной встречей с непроницаемым лицом сверху наблюдала Янка. Ванечку, привыкшего к телебоевикам, судя по всему, посторонний шум не отвлекал. Ребенка пушкой не разбудишь. А Вероника Георгиевна наверняка спала отдельно от своего слухового аппарата. Из кухни босиком спешила Наташка, которую на поводке тащила Денька. Боюсь, именно псина не дала подруге натянуть тапки, для удобства закинутые под стол.

– Держите собаку! – взвизгнула дочь и мигом сиганула на освободившиеся от меня руки отца.

– Сидеть! – страшным голосом рявкнул проснувшийся Лешик.

Денька моментально почти подчинилась, а Наташка, забыв отпустить поводок, по инерции полетела дальше. Как Денька ни упиралась, но выполнить строгую команду ей не удалось. Вынужденно рванула вслед за хозяйкой. Вместе они лихо взяли барьер из горы вещей, оттеснив меня к лестнице, где я была поймана сыном, и помчались дальше. Вплоть до полного торможения о Бориса. Аленка добродушно помахала вслед им рукой.

Не могу сказать, что Наташка была очень приветлива со всеми. И пока Борис, поднимая, расцеловывал жену, она, заливаясь слезами, несла жуткую тарабарщину о своей несчастной доле. В основном про негритянский квартал и дискриминацию русскоязычного населения дома, в котором каждый негритенок так и норовит помереть, чтобы устроить нам кошмарные пытки. Угомонившаяся Денька, высунув язык, слушала ее с неподдельным интересом. И как только она ухитряется его не прикусить?

С таким же интересом за нашей встречей наблюдала выплывшая из кухни Олимпиада Игнатьевна. Похоже, она ей не очень нравилась:

– Господа, объясните мне, что здесь происходит?

– Долгожданная встреча родственников, – откровенно удивившись непониманию, вежливо откликнулся на ее вопрос Лешик.

– Собака тоже из их числа? – возмутилась Бабобаба.

Наташка, уловив ее возмущение, тут же отвлеклась от плача и негритянского квартала, демонстративно обозвала Деньку «девочка моя» и пообещала ей почетное место за общим столом.

– Вот теперь нам бояться нечего! – весьма довольная собой, заявила она. – Олимпия, прошу любить и жаловать: Дмитрий Николаевич и Борис Иванович – мужья. Дениза, – она силком заставила Деньку кивнуть головой, – боксериха. А это… – подруга сделала небрежный жест в сторону Бабобабы, – Олимпиада Игнатьевна или Олимпия. Липа, одним словом…

– Родная сестра Серафимы Игнатьевны… – догадался Димка, опуская дочь на пол и целуя ее в макушку. – Здравствуйте! – Он удостоил даму вежливого поклона, едва не щелкнув подметками кроссовок.

– Здравствуй, мое солнышко… – Это уже мне. – Куда ж ты у меня закатилось-то?

А никуда я не закатилась. Просто от Наташкиного толчка с моих плеч слетели ее спортивные штаны, и я нагнулась, чтобы поднять их. Выпрямившись, с готовностью подставила физиономию для приветственного поцелуя мужу.

– Ну, как вы тут? – спросил он слишком бодро, явно не надеясь на положительный ответ.

– Все нормально, па! – подал голос Славка. – У нас тут три трупа. Один из них живой. Есть еще человек, временно покалеченный. Мамочка с Ленкой свое уже отсидели. Дом все еще обитаем. А вы на поезде?

– Да нет. Ударили автопробегом…

Димка вдруг обеспокоенно оглянулся назад.

– Борис, а куда у нас делся Андрей?

– Спит, наверное, в машине… С нами приехал мой товарищ с работы, – замялся Борис. – Думаю, он нас нисколько не стеснит.

Я сразу поняла, что Борис пытается навешать нам лапшу. Но его следовало поддержать. Покосившись на потерявшую от возмущения дар речи Бабобабу, вполне оптимистично заявила:

– Конечно не стеснит… Тем более что человек спит в машине. Завтрак ему туда понесем?

– Не стоит беспокоиться. Здравствуйте, Андрей Викторович. Можно просто Андрей.

В дверях, приветливо улыбаясь, застрял молодой человек среднего роста, по своим параметрам никак не соответствующий личности командированного сотрудника органов внутренних дел. Да еще с очень особой приметой – он был рыжим.

– Яна! – в панике взвизгнула Олимпиада Игнатьевна. – Ты что-нибудь понимаешь?

– Понимаю, – лениво отозвалась сверху девица. – Сейчас ваш Ванька даст кому-нибудь в глаз из своего пистолета.

Толпа мгновенно рассредоточилась. Ванечка, лишившись облюбованной цели, в раздумье обвел нас глазенками и медленно, двумя руками, стал поднимать… настоящий пистолет.

– Всем на пол! – заорал Андрей.

Надрываться второй раз ему не пришлось. Присутствующие подчинились. Краем глаза я увидела, как на очень счастливом лице ребенка появилась гримаса подлинного страдания: рыжая молния, именующая себя Андреем Викторовичем, выбила оружие из детских ручонок…

– Газовый! Но заряжен. Мальчик, ты где его взял?

– Дай сюда! Это мой! Я нашел! – опомнился ребенок и попытался отбить оружие. Естественно, неудачно. Оказывается, в органах внутренних дел имеются и рыжие сотрудники…

Милый мальчик сменил тактику:

– Папочка, ну, пожалуйста, отдай…

Последняя фраза заставила тех, кто собрался встать, снова залечь.

– «Папочка?» – не веря своим ушам переспросила Наташка.

– Я вот сейчас покажу тебе «папочку»!

Опираясь на Димку, Бабобаба приподнялась с колен.

– Он всегда называет папами и мамами тех, от кого хочет чего-нибудь добиться. Где ты взял пистолет, паршивец?!

– У бабки. Она мне его сама дала. Сказала, что могу бабу Олимпию попугать.

– А бабка где пистолет взяла? Старая ведьма!

– В кладовке… Когда варенье воровала… Он на нее сверху упал, вместе с противогазом.

Олимпиада Игнатьевна мигом проложила себе дорогу по коридору, протаранив Славку, Лешика и Бориса. Сразу стало ясно, что, во-первых, стучать в дверь свекрови она не будет, а во-вторых, одна дверь из натурального бука – не велика потеря. Увы, Бабобаба не могла знать, что комната Вероники Георгиевны предусмотрительно открыта. Она с ходу ломанулась в открывшийся проем, и мы с дочерью, схватившись за руки, невольно вздрагивали, гадая, какой предмет мебели будет последним.

Им оказалась полутораспальная кровать, на которой мирно покоилось тело Вероники Георгиевны. Старушка была мертва…

3

Утро прошло в протокольном режиме. Ставшие почти родными сотрудники оперативно-следственной бригады даже позволили себе милые шутки. В том плане, что обитатели дома редеют на глазах, а это существенно снижает количество бумаг, подлежащих оформлению в будущем. Чуть позже выяснилось – смерть Вероники Георгиевны наступила в результате превышения лекарственной дозы сердечных гликозидов. Остатки их содержались в бокале с чаем, стоявшем на прикроватной тумбочке. В то время как мы втроем – Бабобаба, Наталья и я – вели задушевные разговоры за ранним завтраком, старушка спокойно умирала. Убийца оказался до ненормальности бесстрашным и упорным в достижении своей цели.

По окончании формальностей мы с Натальей и Аленой сидели в беседке, время от времени стучали зубами от нервного напряжения и с трудом вспоминали, сколько дней прошло с момента нашего прибытия на отдых. Казалось, не меньше месяца. Тогда как на самом деле шел только четвертый день наших несчастий.

– Ничего…го… Немного осталось… лось… Н-негритят этих, – заикаясь и передергиваясь, утешала себя и нас Ален-ка. – П-переживем оставших-хся. М-может быть…

– К-какая-то з-знакомая с м-мед-дициной св-волочь уб-бивает… – проронила Наташка. – Ир-р… прощ-щаю т-те-бе св-вои с-спортив-вные шт-таны…

– И я т-т-теб-бе… – великодушно откликнулась я.

Громкий голос моего мужа, звавшего нас из окна столовой, заставил в унисон откликнуться. Больше всего этот отзыв походил на единый вопль ужаса. Возвращаться в обитель зла не хотелось, но другого выхода не было. Дмитрий Николаевич принял решение объявить домочадцам содержание завещания. С собственными комментариями. Зачем – было не понятно. Мы о нем уже знали, а Янку и Бабобабу можно было известить и отдельно от нас. Впрочем, была еще Гала. Но вместо нее прибыл Степан. Собственно, его появление и вызвало у Дмитрия Николаевича скоропостижное желание поделиться содержанием завещания. Однако Степан от участия в собрании отказался, у самой же Галы на нервной почве подскочила температура. Они с ней пришли к выводу, что их абсолютно не волнует это самое завещание. Раз кто-то стремится к получению наследства ценою жизни людей, в этот дом они больше не вернутся ни за какие деньги. Сделав это заявление, Степан, расстроенно махнув рукой, ушел.

Оставшиеся в живых обитатели дома с мрачными лицами уселись в холле. У Янки на лбу выступила испарина. Она была бледной и, как мне показалось, полной решимости в любую минуту отключиться и потерять сознание. При взгляде на нее у Бабобабы слегка оживилось лицо. Самым довольным казался Ванечка. Прячась за широкой Славкиной спиной, он время от времени «отстреливал» участников собрания с помощью комбинации из двух пальцев правой руки – большого и указательного.

– Я пригласил вас, господа… – торжественно начал Димка, но тут же опомнился, решив, что эта фраза попахивает плагиатом.

– Разрешите войти? Я хотела попрощаться…

В проеме открытой входной двери стояла Дарина со спортивной сумкой на плече и другой, маленькой дамской, в руке. Несмотря на получение дружного разрешения, она застыла на месте. Приветливая улыбка постепенно сползала с приятного лица. Цвет его стал удивительно похож на серебристый ландыш.

Мрачное выражение на физиономиях присутствующих сменилось выжидательным. А у Димки клацнула и отпала нижняя челюсть. Если бы его сейчас видело руководство больницы, думаю, ему едва ли позволили бы в дальнейшем взять в руки скальпель. Почему Димка разом подурнел, стало понятно через полминуты. Я уже успела заметить, что Дарина и Дмитрий Николаевич не сводят друг с друга глаз. Бабобаба с них обоих – тоже. Свой вывод она тут же предала гласности и в полной тишине с удовольствием всех оповестила – пока некоторые жены отдыхают на юге (нашла отдых!), их мужья даром времени не теряют.

– Дарья! Ты здесь каким образом? – наконец заговорил Дмитрий Николаевич. – Ты же на Кипре… С женихом… У тебя же путевка!

Дарина стояла, потупив глаза. Бабобаба тут же прокомментировала ситуацию:

– Обоим рога наставила! Ира, не переживай! Твоему – тоже!

Требовалось немедленно исправить положение. Мне показалось, что я говорила очень тихо. С трудом подбирала слова, чтобы меня поняли. Но слышали меня все…

– Дарина… Отец считал ее рождение подарком судьбы. Дар, Дарина… А ей не нравилось это имя, оно ей казалось напыщенным. Тем более что отец неоднократно пренебрегал «подарком судьбы». На работе ее зовут Дарья, Дашенька, Дашутка… Девушка работает операционной сестрой в хирургическом отделении больницы. Именно она была на операции, которую Дмитрий Николаевич делал Серафиме Игнатьевне. В том, что эта операция прошла успешно, есть и ее заслуга. Я думала, Леонид Сергеевич не знал, что Серафима в больнице. Он с ней долгое время находился в ссоре. Они не общались. Леонид Сергеевич не хотел отвечать даже на ее звонки. Олимпиада Игнатьевна это подтвердит. Сестра просила у нее помощи. Хотела переговорить со старым другом… Здесь сложная ситуация. Олимпия отказалась помочь. Теперь, думаю, что он знал об операции от дочери…

– Неправда, – прошелестела Дарина. – Я даже не сообщила отцу о смерти Серафимы Игнатьевны. – Не хотела, чтобы они снова встретились. Он только-только успокоился. Операция прошла успешно, она шла на поправку и-и-и…

– Ты решила ее угробить!

Голос Аленки звенел от напряжения.

– Знала, что тебя никто не заподозрит. Ты только операционная сестра. Выхаживают другие.

– Я не хочу вам ничего объяснять! Не обязана!

В голосе Дарины проявились истерические нотки.

– Дмитрий Николаевич!..

– Не надо кричать.

Мой муж сказал это так, что стих даже слабый возмущенный ропот. Наше внимание мигом переключилось на него.

– Собрание сворачивается. Сообщаю всем, что по условиям завещания являюсь единственным наследником всего движимого и недвижимого имущества Лопуховой Серафимы Игнатьевны. Мне одному предоставлено право распорядится наследством по своему усмотрению. Прошу учесть, что в случае моей случайной гибели или гибели членов моей семьи наследство переходит в руки государства.

И добавил уж без всякого официоза:

– Андрей! Звони операм! Дарья Леонидовна, боюсь…

Дмитрий Николаевич не договорил, ибо Дарьи Леонидовны на прежнем месте не было. Андрей, все время делавший вид, что читает журнал, решительно, но поздно вскочил с дивана. Одновременно с ним поднялись Янка и Бабобаба. Пребывая в высшей стадии волнения, я дала себе команду немедленно поджать под себя ноги, чтобы освободить проход. Могли и отдавить. Особенно Бабобаба… И что я на ней зациклилась? Отвлеклась на какие-то секунды, и ноги тут же автоматически вытянулись обратно. Андрей споткнулся и пошел… Нет, точнее сказать, полетел по рукам. Сначала к Янке, потом к Бабобабе, не задержался и у Натальи. Остановил его Димка. Вместе они и рухнули. Янка ахнула и пулей полетела на второй этаж, Бабобаба осела на пол.

– И зачем вам, Олимпия, этот присест? Я понимаю, Дмитрий Николаевич и Андрей – у них производственная необходимость, – заметила Наталья, искренне жалея Лешика и Бориса, пытавшихся поставить женщину на ноги.

А она была настолько ошеломлена, что, на мой взгляд, на полу ей было даже удобнее. Время от времени Олимпия поднимала бессмысленный взгляд на моего мужа и пыталась что-то пролопотать. Кажется, просила, чтобы ей дали спокойно умереть.

В вызванную нами машину «скорой помощи» женщину отнесли на носилках. По-прежнему в состоянии полной прострации. Чуть позднее приехал сломавшийся по дороге милицейский уазик. Тщательный осмотр дома, сада и ближайших окрестностей ничего не дал. Дарины нигде не было. На память о ней осталась только спортивная сумка. После тщательной проверки ее содержимого в нашем присутствии как понятых стало ясно, что ничего интересного для следствия там нет.

Хромающего на обе ноги Андрея куда-то увезли. Минут на десять. Мы еще и в себя не успели прийти, как уазик снова показался из-за поворота. Причина возврата была сдана с рук на руки Славке как самому надежному по габаритам человеку. Когда и как осиротевший Ванечка ухитрился спрятаться в машине, мы так и не поняли. Сам же он пояснил: «Катался, блин!»

Возмущенно прорычав, машина опять тронулась с места и вновь остановилась – отвалился глушитель. В эту минуту меня осенило предположение о возможном развитии событий. С надрывным криком «Андрей!» я кинулась к машине. Рыжая голова высунулась в открытое окно:

– Я скоро вернусь! – Он помахал рукой, а я так и не успела ничего сказать. И лучше бы вообще ничего не говорила поджидающим меня родным и соседям.

– Он не позавтракал…

Угораздило же ляпнуть то, что в первую очередь пришло в голову…

– Убийцу жалеет! – раздалась реплика из толпы.

– Нашли рыжего! – возразил кто-то.

Дальше я уже не слышала. Наташка упрямо тащила меня за руку домой, обещая устроить свидание с психиатром. Шагающий сзади Дмитрий Николаевич сквозь зубы разговаривал сам с собой. Сам же себе и удивлялся – как можно променять на едва знакомого голодного Андрея давно и хорошо знакомого голодного мужа?

4

К Янке я вошла без стука и, не спрашивая разрешения, уселась в кресло. Муж и Борис сразу после обеда, невольно объединившегося с завтраком, спали в комнате ребят. Наталья убиралась на кухне, а Ванечка, крепко взяв за руки Аленку и Славика и преданно обзывая их мамой и папой, отправился к морю учиться плавать. Лешка удрал на пляж еще раньше. Ванечка своим вниманием достал его еще во время обеда, бросив ему в тарелку с окрошкой резинового лягушонка.

Полулежа на кровати, девушка ела чернослив и равнодушно изучала рисунок ковра на полу. В комнате царил кавардак. Вещи Серафимы Игнатьевны, вытащенные из шкафа, были свалены в кучу. Журнальный столик, сервированный использованными чашками, явно стеснялся своей запятнанной стеклянной поверхности, украшенной остатками овсяного печенья и надкусанных конфет. С белой начинкой. Тут мне возразить нечего. Сама не люблю такие. Один Янкин тапочек, гордо задрав нос, красовался на трюмо среди косметики. Второй валялся у окна. Так сказать, на свежем воздухе. Его постоянно обдувало легким ветерком из открытой балконной двери. Чуть поодаль стояла ваза с засохшими розами.

– Ты пришла сказать, чтобы я уматывала отсюда? – первой не выдержала Янка.

– Ну куда же ты в таком состоянии? И потом, для этого надо получить разрешение следователя.

– Да плевать мне на вашего следователя! Я никого не убивала и боюсь находиться в этом чертовом доме, понятно?

– Не ты одна… Зря живешь затворницей. Тебе нужно полноценное питание и свежий воздух.

– Еще одна благодетельница! Я не наркоманка! Просто пару раз пробовала кокаин нюхать. Из любопытства. Девчонки, бывшие однокурсницы, на пару дней приезжали – угостили. Разве ж это настоящая наркота? А Яшка увидел и заложил. Черт его принес в этот момент… С визитом вежливости из Сочи, где у них концерты были. Как трутень на мед, так и он на молодых девок падок. Срочно тетку возлюбил и в гостиницу не вернулся. Подруги думали, что он нормальный. И ему предложили нюхнуть… Короче, матушка Серафима меня на лечение упекла. Слушать ничего не желала. Бешеные деньги клинике заплатила. А там только давай. И здорового вылечат. Ни за что бы сюда не вернулась, если бы… Ты зачем пришла?

– Еще не знаю… А почему Яшка не женился?

Янка коротко хохотнула:

– Он был женат. Кандидатура на пост суженой отобрана и утверждена Олимпиадой – по своему образу и подобию выискала. Плюс хорошо упакованная. За Яшкиной спиной гуляла по-черному! Даже здесь. У Серафимы под носом. Та ее н намахала отсюда. Яшка с гастролей прикатил забрать утомленную солнцем и гулянками жену, а она уже в Москве… Тогда все переругались. Не знаю, о чем Серафима с его женушкой говорила, только та с Яшкой сразу развелась. Несмотря на то что он перед ней на коленках ползал. У него вообще мания на исключительных стерв нарываться. Мазохист. Не без помощи родной маменьки, конечно. Еще две такие же попались. И опять Серафима вмешалась…

Янкино лицо неожиданно перекосилось, и она часто и глубоко задышала. На лбу выступили капли пота. Пакет с черносливом упал на пол.

– Ляг поровнее и дыши глубже, – посоветовала я и принялась собирать аппетитные черносливины в пакет. Не удержалась и одну слопала. – Скоро пройдет. И вообще, это не очень надолго.

– О чем ты? – пробормотала девица, последовав совету.

– О том, что ты немножко беременна. Сколько месяцев?

– Десять недель. Не говори никому.

– При условии, что не будешь торчать тут взаперти и по ночам гулять в кабинете.

Янка молчала. Казалось, заледенела. Только веки немного подрагивали.

– Того, что ты искала, там нет, – договорила я.

– Я никого не убивала! Меня и в Москве-то не было, когда Серафима умерла. У Кирилла жила, в Сочи. Он подтвердить может. Кирилл врач, нарколог в той самой клинике… Я только здесь узнала, что Серафима умерла. Этого даже Гала со Степаном не знали. Впрочем, что я оправдываюсь, когда убийцу уже арестовали! – Янка кинула на меня обеспокоенный взгляд. – А Леонида Сергеевича Яшка убил. Я как раз собралась в кабинет проникнуть, дверь приоткрыла, в вашем крыле слабый свет горел. Смотрю, Яшка крадется в своем безумном махровом халате. Я дверь закрывать не стала – интересно же узнать, куда его несет. Хотя сразу подумала – в кабинет. Больше же наверху некуда тащиться, весь интерес там. Кстати, до этого в кабинете что-то упало, наверное, Леонид Сергеевич так неловко свои письма искал. Яшка насторожился, одну ногу задрал, намереваясь шагнуть, да так и застыл. Я испугалась, что он ко мне наведается, ну и сиганула за кресло. Он действительно дернул за ручку, дверь, естественно, распахнулась. Шалавой меня заочно обозвал и дальше на цыпочках поперся… Наверное, рассчитывал меня в кабинете поймать и грохнуть. Но обломался! Вместо меня Леонид Сергеевич попался. Но мне его не жалко. Это возмездие. Он мечтал на Серафиме жениться, поэтому и отца убил.

Заметив мой недоверчивый взгляд, пояснила:

– Ну, не в прямом смысле. Просто не мог отнять у него ключи от своей неисправной машины и спрятать. Стоял, как мямля, и уговаривал отца отправиться спать. Тот немного пьян был и не слушал. В общем, разбился мой папочка… – Янка вздохнула. – Упрямый был. Я с ним поехала, но он меня на повороте высадил. Зато как Яшка несся из кабинета! Халат без пояса, распахнулся… Голая горилла! Свою мамочку чуть с лестницы не скинул. Она слежку за ним организовала. – Янка тихо засмеялась, помолчала и добавила: – Зря я следователю не сказала о том, что видела. Боялась лишних вопросов и обыска в кабинете. Да и жалко стало этого урода. Отговорилась тем, что спала. А теперь вот жалею, что не сказала…

Очевидно, от воспоминаний о бегстве Маэстро Янке полегчало. Она даже приподнялась и приняла прежнее положение.

– Хорошо, что с наследством все определилось, – продолжила она, усиленно изучая очередную черносливину. – Теперь, по крайней мере, знаю, надеяться не на что. У Серафимы в кабинете были спрятаны ценные побрякушки матери Казимира. Та к ней очень хорошо относилась, много дарила. Я считала их своей собственностью, поскольку Серафима сама на меня их вешала и при этом говорила, что все это – мое. А еще там лежали денежные документы. Она мне о них рассказывала. Только с оговоркой: деньгами могу воспользоваться после ее смерти. А когда мы с ней поссорились… ну, из-за этого дурацкого кокаина и денег – всего-то десять тысяч! – Серафима поклялась, что изменит завещание.

Янка раздраженно смяла в руках пакет, губы ее сжались в ниточку. Едва ли девица испытывала жалость к приемной матери. Но буквально тут же выражение ее лица изменилось, приняло явно наигранно печальное выражение.

– Я, конечно, виновата перед ней – много лишнего наговорила, но ведь и она была неправа… Плюнула бы на все эти деньги и цацки, но не знаю, как сложится у нас с Кириллом дальше. Все-таки он козел! Жениться в его планы пока не входит. – Янка сморщилась и пару раз глубоко вздохнула: – Честное слово, не думала, что может быть так плохо. Причем все хуже и хуже. Сколько это еще протянется, а?

– У кого как. Думаю, с месячишко еще помаешься. Давно началось?

– С ума сошла? Месячишко! В четверг началось – еле до Галы добралась. Думала, отравилась. Прямо наизнанку выворачивало. Если бы не отрицательный резус… У Кирилла положительный, врач сказал, что аборт нежелателен, поскольку потом может детей не быть. Надо же! Группа крови одинаковая – первая, а резус-фактор разный. А точно тошнота прекратится?

– Точно!

Это заключение прозвучало прежде, чем я собралась его выдать. В дверях стояла весьма довольная собой Наташка. Удивительная способность появляться в нужное время в нужном месте!

– Я не хотела подслушивать, но у вас дверь неплотно прикрыта. Вообще, тут все двери странные – даже не скрипят. Может, тебе соленый огурец принести? – участливо предложила подруга. – Сейчас сбегаю…

– Не надо, – испуганно заявила Янка. – В этом доме страшно что-либо есть и пить. Надо же! Анита тоже умерла от передозировки лекарства? Странно, что Дарина начала убирать всех именно с Аниты. Скорее всего, первой на очереди была я… Знала, гадина, что пью зеленый чай. Анита по ошибке его вылакала.

– Да, но у Дарины нет ключей от дома.

– С чего ты взяла? Серафима сделала комплект для Леонида Сергеевича. Ему разрешалось приезжать в любое время. Кстати, я уверена, они одно время были любовниками. Правда, Серафима это старательно скрывала. А когда между ними черная кошка пробежала, она даже плакала тайком. Последнее время он ее ненавидел. – Янка задумалась. – Хотя, здесь все друг друга ненавидят. Олимпиада любит только внука. И если отраву не Даринка подмешала, то наверняка это дело рук Олимпиады. Мне Серафима рассказывала, что Анита ее терпеть не могла, презирала. Я слышала, как эта тумба своему Саше шептала – Аните здесь вообще нечего делать, еще, мол, не хватало, чтобы все имущество алкоголичке досталось. А после того как Леонид Сергеевич умер, Анита все стонала, что теперь спать спокойно не сможет. Поздно вечером перед его убийством она с ним долго разговаривала. Наверное, Серафиму вспоминали. Олимпиада через Яшку ей пачку снотворного передала. Яшка при этом пообещал, что бедняжка будет спать, как убитая. Вот обещание и сбылось. Кстати, Анита была не такой безобидной, как казалась. Святоша! Думаю, она вполне смогла бы меня придушить, если бы этого никто, кроме Господа, не видел. А с ним она могла и договориться… В каждый свой приезд находила время, чтобы меня ужалить. Предлагала покаяться. Я только потом поняла – в чем. Отпад! Эта дура считала, что я никакая не дочь своего отца, а его любовница! Каково, а?! – Янка зло рассмеялась. – Отец ее однажды так отбрил! И Серафима не давала язык распустить. Та и заткнулась. Знала, что, если полезет на рожон, ни копейки от матушки не получит.

Наташка собралась что-то сказать, но под моим строгим взглядом срочно захлопнула рот. Не следовало намекать Янке о том, что Маэстро якобы видел из кладовки. Или о том, что накануне смерти Серафимы Игнатьевны ее видели в больнице. Еще спугнем девицу. Вдруг она и вправду ни в чем не виновата.

– Мне только одно непонятно… Да ты садись прямо на кровать, не стой… – обратилась Янка к Наталье, но та категорически возразила. Одним жестом. – Ну как хочешь… А непонятно мне, кто и почему убил старушку. Забавная такая была. Все по ночам на кухню бегала – в холодильник. Голодала, наверное. Ее Олимпиада всегда за обжорство ругала и на строгой диете держала. Скорее всего, из вредности. Вот та по ночам и восполняла дефицит. То из холодильника, то из кладовки… Может, она сама съела лишние таблетки и не заметила? Голод – не тетка!

– Но не до такой же степени… Нет, ее тоже траванули. Ну и семейка! – Наташка поджала губы. – Кого ни возьми – потенциальный убийца. Не знаешь, кому верить. Вот сдуру и верим всем подряд. Не надо нам было сюда ехать. Сидим тут, а море только носом можно унюхать. Борис сказал, чтобы без него – никуда.

– Я поняла!

Судя по всему, Янка ее не слушала.

– Бабуля отправилась на тот свет тем же способом, что и моя приемная матушка! Это Даринка! Она сумасшедшая! Мстит всем нам за смерть отца! Ночью прокралась в дом и дала по башке Яшке. Только не рассчитывала, что его головой можно гвозди забивать… А потом умертвила Веронику Георгиевну. Олимпиаде повезло – ее твой муж, забыла, как его зовут, своим сообщением вырубил.

Янка вскочила и стала носиться по комнате, наступая на рассыпавшийся чернослив.

– Господи! Как подумаю, что эта ненормальная прячется где-то рядом… Надо закрыть балкон!

– Не суетись. Я закрою. Только очень душно будет, – спокойно сказала Наташка. – А в принципе, все мы прекрасно разместимся в одной комнате. Ты собери все нужное и перебирайся к нам. Ляжете с Аленкой на кровати, а мы с Ириной Александровной – на полу. Мужики будут посменно дежурить. Если что, лучшая охранная сигнализация – это я. У самой иногда уши закладывает, когда голос повышаю. Занятия в школьном хоре не прошли даром. Вот когда наука пригодилась!

За дверью раздался умильный стон и характерное царапание когтей по обивке двери. Денька просила дозволения войти.

– О! Выспалась!

Наталья впустила собаку, и та от радости принялась поочередно облизывать всех.

– Денька, сидеть!

Морда у собаки явно обиделась, взгляд стал печальным, зато все тело ходило ходуном, как бы не понимая приказа.

– Совсем распустилась! Лежать, я сказала! – подруга повысила голос.

Собака понуро поплелась к валявшейся на полу куче вещей Серафимы Игнатьевны, улеглась сверху и тяжело вздохнула, не спуская настороженных глаз с хозяйки – кто ж ее знает, вдруг сменит гнев на милость? И оказалась права.

– Денечка, солнышко, тебе ковра мало? Ну-ка иди сюда!

Собака с готовностью рванула к хозяйке, но была осажена строгим «Сидеть!».

– Янка! Что здесь вообще творится, блин? Мне самой тошно на этот бардак смотреть, а тебе с твоим токсикозом он вообще противопоказан. Ир, давай поднимайся, надо этому свинарнику придать жилой вид. Хотя бы, как гостиничному номеру. Девушка, на фига ты тут все рвала и метала?

– Искала документы и побрякушки. Думала, они здесь, раз в кабинете нет. Значит, мачеха вам сказала, где они лежали… Жаль, что я опоздала. Вы их сдали в милицию?

Я с готовностью кивнула.

– Обидно! Все-таки это принадлежало моему отцу. Но, по крайней мере, Яшке не достались. И Олимпиаде…

Я не рискнула обнадеживать девицу тем, что еще не все потеряно. Наташка перетряхивала вещи, размещая их в шкафу. Мне было доверено разгребание свалки из книг, журналов и каких-то бумаг. Голову одолевали сомнения и догадки. Янка до сих пор считает бездетного Казимира своим отцом. Эта легенда могла поддерживаться только по неукоснительному требованию Серафимы Игнатьевны. Зато теперь семейство Сахновских отыграется! Не глядя я выкинула в кучку мусора какие-то рентгеновские снимки, выписки из истории болезни Казимира Ильича, оплаченные счета за газ, электроэнергию – документальные доказательства земной жизни покойных обитателей дома.

– Откуда это? – спросила Янку, мужественно решившую перебраться поближе к Наталье, беспрерывно клеймящей ее позором.

– Из кабинета. Это на выброс. Там всякая мура.

Вдруг мне показалось, что в комнате не хватает воздуха. В руках у меня была выписка из больничной карты – на сей раз самой Серафимы Игнатьевны. Осторожно, чтобы не привлекать внимания Янки и Натальи, я сложила документ и спрятала его в карман шорт. Но именно этим и привлекла…

– Ты что там выкопала? Своего мусора мало? – не вовремя окликнула меня подруга.

Оставалось только широко улыбнуться. От всей охваченной негодованием души.

– Это доморощенный способ лечения радикулита, – ляпнула первое, что пришло в голову. – Потом почитаем и на тебе испробуем. По окончании непосильного труда по разбору завалов. Там крапива нужна. Двудомная.

– Почему на мне? Лучше на твоем Димке. Будет интересно его мнение как врача. Дай-ка я посмотрю…

Наташка шагнула ко мне, на секунду загородив собой Янку. Этого времени вполне хватило, чтобы я изобразила из себя Квазимодо, полностью лишенного положительных качеств. Наташка все поняла еще до того, как ее вторая нога коснулась пола. На физиономии отразилось смятение. Молча я полезла в карман и протянула ей сложенный листок. Подруга молниеносно пробежала его глазами и вернула мне.

– На, убери. Только от дела отвлекаешь. Где мы стог крапивы найдем? И какой дурак с радикулитом в него ночевать полезет? Впрочем, если хорошо поискать…

Я торопливо убрала выписку. С одной стороны, этот документ служил доказательством правильности вывода, к которому я пришла, с другой – ставил на нем большой жирный крест. Впрочем, с крестом я, пожалуй, переборщила. Надо еще кое-что уточнить.

Тщательно перебрав все бумаги – даже отсортированное на выброс не поленилась перебрать второй раз, больше ничего интересного не нашла.

Подруга взглянула на настенные часы и вздохнула:

– На что трачу свой заслуженный отдых! Ир, ребята вернутся, пойдем хоть искупаемся… Янка, ты с нами?

Девушка от приглашения отказалась, сославшись на то, что хочет довершить начатую уборку. Не довершила… Из дома она исчезла тихо, мы и не заметили. Вместе с ней исчезли две картины из кабинета, оставив по себе светлую память на стене. Что еще пропало, сказать было трудно. Не сомневались только в одном – искать Янку у гражданского мужа в Сочи бесполезно. Чуть позднее мне удалось позвонить в Москву Нельке, бывшей соседке Серафимы Игнатьевны и бывшей Димкиной однокурснице Красковской. Но она стабильно отсутствовала. Что ж, мне с самого начала казалось, что она связана с этой историей.

5

Димка спросонья никак не мог понять, что мне от него надо. И ведь просила-то всего-навсего номер мобильного телефона Андрея.

– Ефимов! – не выдержала явившаяся в качестве подкрепления Наташка. – Янка сбежала! Тебе твоей операционной медсестры мало? Может, ты главный организатор всего безобразия? Дай по-хорошему телефон Андрея, надо его обрадовать новостью – убивать больше некого, Янка слиняла. Можно расслабиться и отдохнуть. Правда, есть еще Ванечка, но едва ли у убийцы поднимутся на него руки. Ванечка их предварительно укоротит. Да мы с ребенка и глаз не спустим.

– То есть как слиняла? – проснулся Димка. – Она, наверное, на пляже.

– Ну да. С картинами из кабинета и всем остальным, что могла упереть. Дай, говорю, номер телефона…

– Подожди. Я сам…

Массируя ладонью затылок, муж коротко сообщил Андрею об исчезновении Янки. Вот тут и выяснилось, что девушка находилась под подпиской о невыезде. Мало того, в ближайшие часы ее собирались арестовать.

Андрей вернулся достаточно усталый, чтобы приставать к нему с расспросами. Но с этим никто не посчитался. Молчала только я. Не хотелось при всех светиться своим превосходством в плане видения общей картины преступления. К тому же была в моих рассуждениях одна неувязочка. А вдруг я ошибалась? Вот все повеселятся!

Димка, рассудив, что теперь-то уже убегать некому, вслед за Андреем снова улегся спать. Больше всех повезло Борису, он вообще не просыпался, демонстрируя правильность поговорки «Меньше знаешь – крепче спишь».

Закрыв на всякий случай входную дверь на засов, мы вышли через кладовую в гараж с намерением запереть его и изнутри: снаружи он предусмотрительно уже был закрыт. Во всяком случае, так казалось. Конечно, убийца наверняка имел ключ от ворот гаража, но так нам казалось спокойнее. Страус ведь тоже прячет голову в песок. Потом предполагалось вернуться в дом, открыть входную дверь, закрыть ее снаружи и спуститься к морю. К нашему удивлению автоматические ворота оказались открытыми. Я попыталась закрыть их, но они застряли на середине. Наташка тут же обвинила меня в том, что я неправильно жала на кнопку. И только я согнулась с намерением пролезть в образовавшийся проем, чтобы попытаться воздействовать на бесчувственный металл снаружи, как она дернула меня за руку:

– К-куда?!

– Туда! На свободу с чистой совестью! – рассерженно ответила я, кивнув головой в направлении видневшихся цветов.

– А если ворота брякнутся вниз?!

Не успела она договорить, как они действительно брякнулись. И мы с Наташкой долго препирались, почему? Лично мне казалось, что подруга просто «накаркала». Она стояла на своем – я неправильно нажала на кнопку, та и сработала с опозданием. В какой-то момент Наташку заклинило: она подавилась своим замечанием по поводу того, как накануне отъезда я включила вместо кофеварки чайник и долго удивлялась, почему она перестала работать. Подруга пялилась на машину, упорно пытаясь оставить последнее слово за собой. И оставила. Просто потому, что мне сказать было нечего: все, что я собиралась произнести, мгновенно вылетело из головы. Из салона машины, прямо с водительского места, на нас смотрела жуткая встрепанная личность.

– Оно там, наверное, дохлое… – еле ворочая языком, промямлила подруга. – Даже не здоровается… Не очень-то и хотелось… Как думаешь, если мы будем пятиться назад, в кладовку, не шлепнемся?

Характерный щелчок открываемой дверцы машины заставил нас вцепиться друг в друга. Наташка железной хваткой держала меня за шиворот. Но у меня даже мысли не возникло обвинить ее в порче футболки, хотя я слегка и задыхалась под жалобный треск рвущейся ткани. Тем более что ее батистовая блузка осталась без пуговиц. Я просто на все это закрыла глаза.

– Девушки-и-и… – жалобно донеслось из салона, и мои глаза невольно открылись.

– Оно не дохлое… – выдавила Наташка. – Но не поздоровалось и девушками обзывается.

– Это я – Дарья. Не бойтесь, я сама боюсь.

– Дура ты, Дарья! – вмиг ожила подруга. – Какого черта тут сидишь и народ пугаешь?! Ирка, да отцепись ты от моей бывшей блузки! Ты мне все пуговицы с мясом оторвала, блин! Ой, извини, я, кажется, тебя немножко придушила… Дарья! Сиди в машине и не вылезай, а то я за себя не ручаюсь!

Дарина заплакала. Молча давилась слезами, руками размазывая их по лицу.

Это пошло ей на пользу. Темные круги туши под глазами смылись.

– Да что же это такое?! – возмутилась Наташка. – Реветь надо было раньше, когда надумала Серафиму убить, а потом остальных!

– Пожалуйста, тише… – всхлипнула Дарина. – Я сейчас… перестану… И поверьте мне, я ни в чем не виновата. Серафиму Игнатьевну убил отец. Не знаю, кто ему сказал о том, что она в больнице.

Я окончательно отмерла и стараясь не выскочить из непомерно растянутого ворота футболки, сказала:

– Пойдем наверх. На кухне никого нет. Если ты действительно никого не убивала, тебе не стоит прятаться.

– А если в чем и виновата, делов-то! – поддержала меня Наталья. – Отсидишь свое, и ладно. Все равно выехать отсюда не сможешь. Тебя наверняка уже ищут.

Дарина заревела с новой силой. Из ее несвязного бормотания я поняла только одно – она действительно собиралась с женихом на Кипр. Когда-нибудь. Ибо ни жениха, ни денег для такой поездки у нее не было. Через неделю после планируемого возвращения в Москву собиралась опять выйти на работу. Досрочно. И теперь она уже никогда не выйдет замуж. С причитаниями она вылезла из машины, хотела уже захлопнуть дверцу, но опомнилась и полезла назад – за своей сумочкой.

– Хорошо, – покорно сказала она, выпрямившись во весь рост. – Пойдемте…

Видя, что мы не двигаемся с места, первой прошла наверх. От еды отказалась, передернувшись от отвращения. Только выпила кофе. Потом кое-как привела себя в порядок. Заметив, как ее глаза снова наливаются слезами, я быстро спросила:

– А где тебе удалось спрятаться?

Дарья похлопала глазами, смахнула рукой со щек две слезинки и улыбнулась:

– Когда вылетела из дома, ничего не соображала – рванула направо, в кусты сирени. По дороге заметила, что гаражные ворота закрыты не до конца, можно ползком пролезть внутрь. Ну и пролезла. Уже внутри поняла: попала в мышеловку. Там без света так жутко… Решила, будь что будет. Пошарила по стенке, нашла выключатель… Уже при свете обнаружила в правом углу гаража строительную лестницу наверх и удивилась – зачем она там? Раздумывать было некогда, просто поднялась по ней и очутилась в недостроенном отсеке с башней. Взаперти. Комната была закрыта на ключ. Я лестницу осторожно за собой наверх подтащила и замерла. Пока меня искали, там отсиживалась. Потом, когда все стихло, спустилась назад… Думала, дождусь ночи, доберусь до Галы со Степаном и попрошу их помочь как-нибудь отсюда выбраться. Они порядочные люди. Отец к ним с уважением относился. Мне казалось, главное – до Москвы добраться, а там что-нибудь придумаю. Конечно, не следовало мне убегать. Но растерялась очень. Боялась, арестуют ни за что. Вот вам крест, – Дарина истово перекрестилась, – я никого не убивала! Ну подумайте сами, зачем мне это нужно?

– А мы уже уяснили, что это никому не нужно. Никто никого не убивал, – спокойно заметила Наташка. – Все сами мрут как мухи, начиная с твоего отца. Давай-ка начистоту: почему ты решила, что Серафиму убил именно он?

Дарина собралась было что-то сказать, но осеклась. Руки непроизвольно схватили с табуретки сумочку. Пару раз она ее открывала и тут же закрывала. На носу выступили капельки пота.

– Мой отец был хорошим, добрым человеком. Не верите…

Ее губы горько искривились при взгляде на наши физиономии.

– Не могу сказать, что мы жили достаточно обеспеченно, тем более что мама постоянно болела. Всю жизнь в коммуналке. И тем не менее отец каждый месяц перечислял своему другу, инвалиду, прикованному к кровати, весомую сумму. Иногда по просьбе отца я и сама посылала деньги на абонентский ящик этого друга. Причем отец даже не указывал свою фамилию. Не хотел, чтобы этот человек считал себя обязанным… А Серафима Игнатьевна всю жизнь держала отца на коротком поводке. До последнего времени. Не зря говорят, что от любви до ненависти один шаг. Но отец слишком поздно собрался его сделать. Вот…

Дарина наконец открыла сумочку и, вытащив из нее сложенный вчетверо листок, протянула мне. Но я его не развернула – ждала дальнейших разъяснений.

– После операции я следила за состоянием Серафимы Игнатьевны. Сама, естественно, к ней не заходила, но узнавала через врачей и медсестер. Только в пятницу, накануне ее выписки, решилась зайти. Хотела попросить, чтобы она оставила отца в покое. Весной он перенес два микроинсульта – один за другим, с частичной парализацией. Если бы вы к нему пригляделись внимательнее, могли бы заметить, что у него слегка перекошен правый угол рта. А правая рука так до конца и не восстановила полностью свои функции. Он мог писать только печатными буквами… – Дарина глубоко вздохнула. – Эта женщина не отпустила отца и после смерти. Прихватила с собой. А при жизни последнее время просто изводила нас телефонными звонками. Наверное, я перед отцом виновата… Когда он попал в больницу, я на ее звонки постоянно отвечала, что Леонид Сергеевич больше не желает ее ни видеть, ни слышать. Но она не успокаивалась. Наверное, хотела, чтобы он сам об этом ей сказал. В какой-то момент мне даже стало ее жалко. Особенно после операции. Отцу я ничего не говорила. Боялась ухудшения его состояния. По сути, могла ведь и не знать, что Серафима Игнатьевна оперировалась у нас. И потом, вспомнила маму…

– Дарина, подожди!

Я вынуждена была ее прервать. В любой момент могли заявиться Дмитрий или Андрей.

– А ты не пыталась выяснить, почему Серафима Игнатьевна была так настойчива? Судя по тому, что нам о ней известно, чувство собственного достоинства не оставляло ее. А тут ей прямо дают понять, что ее звонки мешают, а она упорно названивает…

– А назло! – поделилась своими соображениями Наташка.

Дарина сосредоточилась. До такой степени, что машинально сунула чайную ложку в свою сумку, оставив взамен на столе расческу.

– Сначала она просто просила подозвать отца к телефону. Потом ссылалась на то, что ей необходимо кое-что уточнить. Что-то про его анализы… Я, собственно, ее оборвала. Сказала, что у него все в порядке, но его нельзя тревожить. Анализы… Нашла повод! Разумеется, выписали его с хорошими показателями. Я сама проследила. Он даже собирался соседу по палате свою кровь сдать. Переживал, что не подошла – у соседа первая группа, у отца – четвертая. Когда Серафима звонила в этот раз, отец уже находился дома. Не понимаю, откуда она узнала, что он был в больнице?

– А она ничего и не знала. Пока ты ей сама не подсказала, – вырвалось у меня машинально.

– Я?! Да я сказала ей о том, что он по ее вине загремел в больницу с инсультом только после этой ее фразы насчет анализов. Надо же было мотивировать свою просьбу оставить его в покое.

– Оставила?

– Да.

В коридоре послышался какой-то шум и голоса. Я с мольбой взглянула на Наташку.

– Ну почему я должна выступать в роли Держиморды? Или Цербера? Или Мегеры? – возмутилась она.

– По крайней мере, у тебя есть выбор, – огрызнулась я. – Дарина, быстренько отвечай, почему ты считаешь, что Серафиму Игнатьевну убил твой отец?

Краем глаза я успела заметить, что Наталья нехотя закрыла за собой дверь кухни. Судя по сразу же вспыхнувшему спору подруга держала оборону от натиска голодных деток и по мере возможности оттесняла их в столовую, суля четыре корочки хлеба.

У Дарины затряслись руки, и она судорожно прижала к себе сумку.

– Мне надо куда-нибудь спрятаться! – прошептала она побелевшими губами, нервно оглядывая кухню.

– Если только в холодильник, но там ты долго не продержишься, – неудачно попыталась я немного успокоить бедняжку. – Ты мне не ответила…

– Что? А-а-а…

Дарина вскочила и кинулась к окну. Я с трудом ее удержала. Точнее, даже не я, а упомянутый холодильник, который она слегка сдвинула в сторону и мягко осела на пол.

– Куда ты, ненормальная? Мы же решили, что бежать тебе некуда. И ночевать лучше здесь, в кровати, чем в кустах.

На полу Дарина соображала быстрее. Немного похлопав глазами, вынуждена была со мной согласиться, мне даже не пришлось в третий раз задавать ей один и тот же вопрос.

– Доказательство у вас, – сказала она. – Это последнее стихотворение отца Серафиме Игнатьевне. Прочитайте текст в конце. Я нашла это в книге, которая лежала на тумбочке. Вместе с очками. Очевидно, она решила убрать их в сумку в последнюю очередь. Но не успела. Умерла…

– Ты сказала, что заходила к ней в палату.

– Утром в пятницу. Она была уже накрыта простынкой. Ты не думай ничего плохого, – опять разнервничалась Дарина. – Я же объяснила: просто хотела поговорить с ней перед выпиской. Дмитрий Николаевич сказал, что выпишут ее не в понедельник, а в субботу. Для меня было важно, чтобы она знала – я участвовала в операции… В какой-то мере она мне обязана. И нужно от нее только одно – чтобы она окончательно оставила отца в покое. Известие о том, что Серафима неожиданно скончалась, как громом поразило! Я так долго готовилась взять реванш… А торжествовать было не перед кем. Такую пустоту в душе ощутила, как будто что-то потеряла в жизни.

Дарина окончательно успокоилась и попыталась встать. Но ноги ее не слушались. Мою помощь она отвергла. И, обреченно махнув рукой, так и осталась сидеть на полу. Просто прислонилась к холодильнику.

– Не знаю, почему я взяла в руки книгу с тумбочки. Может, от растерянности. Сначала откинула простыню и посмотрела Серафиме в лицо. Оно было, как бы это поточнее сказать… Не высокомерным, нет. И не добрым… А, вот – достоинство! Именно оно на нем и отпечаталось.

В книге, я ее потом отнесла Дмитрию Николаевичу, лежал конверт, адресованный ему, и еще листок. Это стихотворение отец написал ей, еще до инсультов. Тогда он хорошо владел руками. Может быть, и непорядочно, но я тогда стихотворение тайком прочитала. Надеялась, оно давно отправлено ей… Наверное, не решился… В нем не было этой приписки. Приписка печатными буквами могла появиться лишь после инсульта.

Я медленно развернула листок, и Дарина отвела глаза в сторону. Передо мной было написанное от руки стихотворение:

Боль моя! Мне б тебя не коснуться…

Не гореть и не тлеть – остыть.

К теням прошлого не вернуться.

Мне б беспамятство – все забыть.

Столько лет все тянул – не решался

Я из чаши Свободы испить.

Хоть и поздно, но догадался

Без тебя научиться жить.

Как очнулся. Живу в надежде,

Что угасла моя любовь.

Ты не думай – не будет, как прежде,

Так что гневные речи готовь.

Жизнь прекрасна! И в ней столько света!

Если б видеть могла сама,

Что со мною весна и лето,

А с тобою осталась зима.

Ничего, что немного тревожно —

Это просто сомнений следы…

Согласись – наша жизнь невозможна.

Ведь зимой не цветут сады.

Мне давно уже надоело

По теченью обмана плыть.

Только вот ведь какое дело…

Не могу я тебя забыть!

Только вот ведь какое дело —

Этот узел не разрубить.

Жаль… Не все на душе отболело.

Не любя – не могу разлюбить…

Под стихотворением красной шариковой ручкой печатными буквами было написано: «Прощаю. Покойся с миром».

По телу пробежал легкий озноб. Я тупо смотрела на эту строчку, испытывая желание немедленно избавиться от листка.

– Убери, – слегка севшим голосом попросила Дарину. – Сама отдашь… Андрею.

Она медленно взяла листок.

– Думаю, это Олимпиада ему сказала, что Серафима в больнице. Не без сарказма. Он и пошел, чтобы окончательно от нее освободиться… Можешь меня за это осуждать, но я спрятала этот листок. Мне бы, дуре, его сразу уничтожить, а я все с собой таскала. Какое-то мелкое мстительное чувство грело. Не в плане ее убийства, а в том, что он понял, что любил каменного истукана. Жалела, что мать это послание не видела, хотя и отдавала себе отчет – отец пошел на преступление не в здравом уме. Инсульт все-таки… Но вот что странно: меня не покидало чувство огромной потери.

– А тебе не показалось странным поведение отца после ее смерти? Такое впечатление, что эта смерть была для него ударом.

Дарина меня перебила:

– Он просто искренне сожалел о содеянном! Я же говорю, с головой у него не все в порядке было – иногда не мог понять назначение простых вещей, например, наливал чай в тарелку… Но ведь убийство спланировал. И лекарство приобрел. Я уже потом узнала, что Серафима просила к ней в палату никого из посетителей не пускать. Одна Янка в нарушение всех запретов пролезла. Это было, кажется, в среду или в четверг… Словом, накануне смерти Серафимы. Я ее сразу узнала. Дежурная медсестра Янку со скандалом из палаты выпроваживала. Отца в четверг уже не пустили. Девчонки в справочном отделении помнят, что Леонид Сергеевич Полозов очень просил передать госпоже Лопуховой наилучшие пожелания и извинения за то, что не приехал раньше. Якобы был уверен, что Серафима, когда узнает, кто к ней пришел, сама спустится. Не удостоила…

– А передачу от него приняла?

– Судя по конечному результату – да… Санитарка тетя Дуся передала больной пластиковую бутылочку настоя шиповника и сказала, что это по распоряжению лечащего врача. А то она капризничает и от всего отказывается.

На этом я была вынуждена допрос прервать. В кухню влетела Наташка. Не по собственному желанию. И притормозила только у окна. Оттуда прекрасный вид на зеленые плоды абрикосов, оттягивающих ветки деревьев книзу.

– Блин!!! – вот и все, что она успела гаркнуть от восхищения.

Лешик был более многословен:

– Ма, посторонись, зашибу!!!

Но разве Наташкой можно командовать?! Я сразу поняла, что лететь матери с сыном через открытое окно на землю придется вместе. Но без крыльев. У Наташки обе руки были заняты прихваченными в процессе торможения занавесками, Лешик одной рукой прижимал к груди плеер. А еще я успела порадоваться, что на наших дачах окна не такие большие и размещены достаточно высоко от пола. Тому, что розовых кустов под кухонным окном не было, я радовалась уже с закрытыми от ужаса глазами.

Ошеломляющий грохот возвестил об окончании процесса приземления. И о том, что лучше бы уж под кухонным окном были розы… Немного приоткрыв левый глаз, увидела в оконном проеме Наташку с оторванными занавесками в руках и даже не удивилась.

Лешик, полуприкрытый занавесками, чертыхаясь, валялся у ног родной матери. Разбитый плеер, демонстрируя богатое внутреннее содержание, отлетел в сторону. Отдельные мелкие детали безнадежно пытались спрятаться в сантиметровую щель между мойкой и кухонным столом. Рядом с Лешиком, бормоча извинения и пытаясь его поднять, ползала на коленках Дарина. В дверях, охваченная ужасом, стояла Аленка.

– Почему без стука? – заорала я с перепуга. Просто потому, что надо было что-то сказать.

– Снимите с меня карниз! – довольно вразумительно прошепелявил Лешик. – И отойдите все не меньше чем на три шага. Стука им мало!

– Сейчас, сейчас… – заторопилась Дарина. – Понимаешь, я чисто интуитивно сунулась тебе под ноги. Боялась, ударишься о маму…

– К-как услышишь стук да гром, не пугайся! Это Лешка со своей коробчонкой загремел… – очнулась Аленка.

– Нечаянно?! – взвыл с пола инженер-электронщик. – Сорок пять килограмм брутто такого даже нечаянно не сделают. Выкинь свои весы. Они тебе врут. Или у тебя ручонки с гидроусилителем.

– Лешик предпринял попытку сесть и, несмотря на активную помощь Дарины, это ему удалось. Внешних признаков повреждения на нем не наблюдалось, о чем я радостно возвестила.

– Блин-н-н! – поделилась своими мыслями Наташка.

– У него зубы выпали, – поправила меня Аленка. – Без крови. Просто плохо держались. Слышали, как он шепелявит?

– Это я слегка язык прикусил. И скажи спасибо, что умею падать! А еще требовали, чтобы прекратил полеты на параплане.

– Лешик, поверь, у человека только один язык и его надо беречь. По себе знаю. И зря ты свой плеер с собой на полеты не брал. У него никакого опыта приземления. Хрясь! И вдребезги! – попеняла я летчику и переключилась на дочь: – Силу девать некуда?!

– Так он от двери попятился, там Наталью Николаевну заклинило, и мне на ногу наступил! – жалобно пропищала она. – А руки у меня… Словом, я лучше всех в группе массаж делаю… Пациенты только кряхтят. Ой, отнимите у Натальи Николаевны занавески! Она их примеряет!

Подруга действительно прикидывала на себя веселенькое полотно в желтую клеточку с ровными рядами ромашек. Оно несказанно шло ей, о чем я не преминула сообщить. Наташка благодарно мне улыбнулась и погладила сына по голове:

– Слава богу! Я думала, в нас стреляли… Из винтовки с оптическим прицелом. Причем пулей самого крупного калибра была именно я.

– Подруга внимательно взглянула на Аленку и недоверчиво хмыкнула:

– Ленусик, деточка, зачем ты вообще прорывалась сюда? С боем. Тебя муха укусила?

– Нет. Просто хотела сообщить мамуле, что на рынке, куда мы забрели в поисках фруктов, встретила Красковскую. Ну, ту самую папикову однокурсницу, которая к нему в отделение Серафиму Игнатьевну определяла. Мамочка же ей почти каждый день в Москву названивала. Только без толку. Теперь понятно почему. Но эта Нелли себя как-то странно повела. Я ей рукой помахала, хотела ближе подойти, а она сделала вид, что меня не узнала. Да тут еще, как назло, Ваняша! И так вежливо: «Мама, купи мне, пожалуйста, черешни без червяков». Видели бы, какими глазами на меня продавцы смотрели!

– Интересно! С чего бы это им возмущаться? – удивилась Наташка. – Я сама сколько раз нарывалась! Надкусишь ягоду, а оттуда нахальная морда! Этого самого гада ползучего. Смотрит и улыбается!

– Червяки здесь ни при чем, – сморщился Лешик. – Ванька Алену мамой обозвал. Она и так на свои годы не тянет, а с его подачи получается, что обзавелась сыночком в лучшем случае в тринадцать лет. И подлинных материнских чуств к ребенку не проявила. Тут же сбагрила его «папе». Надо сказать, Славка это звание носил с честью. По всему рынку. Вместе с Ванькой на шее. Пока Ленка носилась в поисках своей Красковской.

– Алена, а ты не могла ошибиться? – спросила Наталья. – Может, померещилось. Ну знаешь, бывает же, когда смотришь в книгу, а видишь фигу. Вот и тут…

– Нет! – решительно ответили мы вместе с дочерью.

– Нет, – уже менее решительно, но упрямо повторила я. – Все правильно. Каждый участник негритянской трагедии старается замести следы.

Часть пятая

Судью на мыло!

1

Дарина осталась под негласным домашним арестом. Не без моей помощи. Пришлось привести в ее защиту почти все разумные доводы, которыми я располагала. И чем больше рассказывала, тем мрачнее становилось лицо Андрея. Он тяжело вздохнул:

– Нельзя было Дмитрию Николаевичу вас из дома выпускать. Всю нечистую силу к себе как магнитом притягиваете. Но кто ж мог подумать, что основные события перекинутся сюда…

– Я! – прозвучало это у меня довольно запальчиво.

По-моему, у Андрея даже волосы потемнели. Мне сразу же стало неловко. Получалось, что я самая умная. Умнее всех работников правоохранительных органов. Включая уборщиц. А это не так. Решив немного сгладить эффект от своего нахальства, честно добавила:

– В принципе, я и не думала совсем, когда еще в Москве ляпнула Дмитрию, что здесь, на приволье, нас могут взять в заложники, чтобы вынудить его выполнить условия убийцы. Или убийц.

Андрей стал разительно похож на Феликса Эдмундовича Дзержинского. Только без бороды, усов и рыжего. Имею в виду, суровостью черт лица и написанной на нем решительной непримиримостью к преступникам. Но здесь я явно поторопилась с выводами. Ибо, как только Андрей открыл рот, поняла, что решительная непримиримость относится к моим возможным попыткам выбраться из дома на свежий воздух. Включая морской. Ограничение в свободе касалось не только меня, но и всех находящихся здесь Ефимовых – Кузнецовых. Плюс примкнувшего к ним подкидыша Ваняшу. Мое возмущение так и осталось при мне. Чем, спрашивается, домашний арест Дарины отличается от нашего? Только тем, что он у нее негласный, а у нас – ну очень гласный. Андрей объявил о нем во всеуслышание и при этом буравил меня одну своими блекло-зелеными глазами. Успокаивала я себя только тем, что он и так рыжий. И тем, что не выболтала ему всех своих догадок. Пусть теперь сам расстарается!

– Четвертый день у самого синего моря пресмыкаемся! – Наташка вымещала раздражение на огурцах, зверски кромсая их для окрошки. – У нас даже чая в доме нет!

Заметив, что выражение обреченной тупости на моем лице не изменилось, раздраженно отодвинула разделочную доску в сторону. Нож в руках подруги принимал активное участие в монологе и угрожающе вертелся перед моим носом. Было очень жарко и очень душно, несмотря на открытые окна. Именно поэтому мое расслабленное сознание не реагировало подобающим образом.

– Ирка! Ты слышишь, о чем я тут тебе вещаю? Чая, говорю, в доме нет – заварки. Блин, одни покойники да неимоверная жара.

Последняя фраза заставила меня немного взбодриться. Для начала я пообещала подруге, что ночью мы с ней негласно прогуляемся. Подышим свежим воздухом. Наташка тут же уронила на пол нож. Чтобы избежать лишних вопросов, я решила удрать. С трудом оторвав себя от табуретки, к которой элементарно прилипла, выпала из духоты кухни в духоту коридора.

В холле молча страдала молодежь. Подкидыш Ваняша, с интересом доломав разбитый плеер Лешика, вприпрыжку понесся к себе собирать из останков гранату. Жизнерадостно улыбнувшись, я направилась следом – к Дарине, временно поселившейся с Ванечкой в комнате Сахновских. Едва вошла, как от порыва сквозняка с силой захлопнулись окна на кухне. Послышался звон разбитого стекла. Следом грохнула кухонная дверь. Наташкин визг разнесся по всему дому. Она очень четко поминала недобрым словом дурака, устроившего это представление. «Дурак – не дура. Он мужского рода, а значит, ко мне не имеет отношения», – подумала я и успокоилась.

Все высыпали в коридор. Торча у входа в комнату, я никак не могла понять адресованную мне мужем команду немедленно закрыть дверь. Почему-то она воспринималась мной односторонне – если я закрою дверь, мне ее снова придется открывать. С теми же последствиями. Не могу же я проникнуть в комнату к Дарине сквозь стены. Слава богу, не фантом! Хотя и полуживая от жары. Из комнаты слабо верещала Дарина, на меня летели какие-то листочки и листики. Едва успевала отмахиваться. Помог Димка. Огромными прыжками в два счета преодолел расстояние от холла до меня, втолкнул меня внутрь и закрыл дверь.

Дарина бороздила ковровое пространство комнаты на коленках, собирая отдельные печатные листочки. Как выяснилось, основное содержание любовного романа Бабобабы, унесенное ветром с тумбочки. Просмотрев мельком один из подвернувшихся листков, Димка с чувством плюнул и выжидательно уставился на меня. Было ясно, что один он отсюда не выйдет. Только со мной. Наверное, побочное действие страницы любовного романа.

Что ж, личные амбиции нельзя противопоставлять интересам следствия. Я не стала хитрить. Выяснив, что у Дарины нет мобильника, уставилась на мужа. Тоже выжидательно… Как же медленно он доставал телефон! Из широких штанин шортов. И только достал, как снова открылась дверь. Тщательно собранные Дариной листочки чужой неправдоподобной любви, верить в которую личное дело каждого, снова взметнулись вверх и в стороны. Я с удовлетворением отметила очередной грохот кухонной двери и новый всплеск Наташкиного гнева, на сей раз интересующейся, какой дуре все еще неймется.

Дура Андрей оказался более сообразительным, чем я. Мигом закрыл за собой дверь, для верности придержал ее руками.

– Есть предложение, – сказала я, – дозвониться до санитарки тети Дуси в больницу и выяснить, помнит ли она личность человека, просившего ее передать, за вознаграждение, больной Лопуховой Серафиме Игнатьевне, находящейся на излечении в хирургическом отделении больницы, где со скальпелем в руках орудует мой муж, бутылочку с настоем шиповника.

– Откуда эти сведения? – сурово вопросил безбородый, безусый и рыжий Дзержинский.

Скромно проигнорировав вопрос, я с удовольствием сообщила Дарине, что, скорее всего, ее отец в смерти Серафимы Игнатьевны не повинен.

Дозваниваться до тети Дуси не пришлось. Демонстрируя превосходство своего положения, Андрей связался с кем-то по телефону и дал указание немедленно выяснить интересовавшие меня, а теперь уже и лично его, сведения.

Подойдя к зеркалу, я немного огорчилась. Хотелось выглядеть красивой и неприступной, но зеркало бесстрастно отразило довольно странную, почти не мою, загоревшую физиономию, обрамленную встрепанными волосами. Почему-то они встают дыбом исключительно по собственному усмотрению. Нос, который всегда считался тонким и аристократическим, по цвету точно соответствовал носу соседа по московскому дому – алкоголика Николая. Пожалуй, его собственный выглядел даже лучше. Мой на кончике стал облезать. Когда только успел обгореть? Или это результат того, что постоянно сую его не в свое дело? Веки от жары припухли, а глаза уменьшились раза в полтора, не меньше. Губы… Нет, с ними все в порядке. Пересохли от жары, и все.

Я уже почти уверовала в то, что нравлюсь себе в любом виде, когда заметила насмешливый взгляд мужа, заставивший вспомнить, что я не одна в комнате. Чувство обиды пересилило здравый смысл, и я с удовольствием доложила ему: он неосторожен в выборе бывших однокурсниц. Госпожа Нелька Красковская спешно покинула столицу и любимую работу. Зато объявилась здесь. Инкогнито! Иначе не стала бы прятаться на рынке от Алены.

Ненадолго Димкина вытянувшаяся физиономия составила достойную конкуренцию зеркальному отражению моего лица. Андрей выдержал пятисекундную паузу и потребовал подробностей. За этим дело не стало. Удобно усевшись в неудобно, но основательно стоявшее кресло, я их с удовольствием сообщила. Димка попытался соединиться с номером московского телефона Красковских. И пока он чертыхался, получив ответ, что мама с папой живут на даче, оттуда поедут прямо на работу, звоните через недельку, я успела причесаться и решить, что хорошею прямо на глазах.

Андрей деловито закрыл окно, выглянул в коридор и громко позвал Аленку. Но ничего нового она не поведала. Кроме того, что супруги Красковские ей никогда не нравились.

– Найдется в этом доме хоть одно помещение, где можно спокойно поговорить?! – рявкнул Димка.

Надо же! Еще не наговорился!

– Похоже, Красковских следует задержать… – напомнил о себе Андрей. – Вот только за что?

– За убийство Серафимы Лопуховой, – заявила Алена и, как бы в подтверждение ее слов, за окном сверкнула огненная лента молнии. Следом раздался оглушительный удар грома. И такой треск, что в ушах еще долго звенело. Дочь и Дарина взвизгнули на одной ноте. От неожиданности я шарахнулась в сторону. Не издав даже писка, кувыркнулась через предусмотрительно кувыркнувшееся кресло. Да что ж за мебель такая неустойчивая в этом доме! Ваняша издал дикий вопль восторга и с разбегу присоединился ко мне, пресекая в корне возможность встать на ноги.

Когда Димка стащил сидевшего на мне верхом ребенка, я аккуратно перевернулась через голову и, услышав новый раскат грома, решила с пола не подниматься. Свой монолог вполне могла произнести и оттуда. Но помешал шум ливня, хлынувшего с таким неистовством, как будто за один раз решил выполнить годовую норму осадков. Меня все равно бы не услышали. Как завороженная, я таращилась в открытое окно. Было на что посмотреть, давно не видела дождя – соскучилась.

Под резкими порывами ветра ливень, как сумасшедший, метался из стороны в сторону, временами позволяя видеть, как с ближайшего холма к дороге торопливо сбегают грязевые потоки, прихватывая с собой все, что подворачивалось по пути. А когда он более-менее утих, Андрея и нашего папика в комнате уже не было. Я не заметила их исчезновения и в тот момент очень об этом пожалела. Могла бы порекомендовать Андрею вопросы, которые следует задать Красковской. Но надо признать, Андрей оказался гораздо умнее, чем мне, в силу гордыни, в тот момент думалось. А вот сама я… Впрочем, специалисты советуют относиться к себе с любовью и уважением.

2

Наступил вечер, свежий и бодрящий. Муж и Андрей все еще не явились. Борис, временно выполняющий обязанности надзирателя, явно устал заниматься активной гимнастикой для глаз, работая за ноутбуком и одновременно следя за нами с Наташкой. Во избежание гиподинамии мы молча дефилировали вокруг рояля. Одетые «на выход» в белые брючные костюмы, не выказывали никаких попыток удрать. И кажется, основательно действовали ему на нервы. Дарина, измученная приступами мигрени, лежала в кровати с туго затянутым на голове шарфом. Ваняша на общественных началах помогал положительным героям какого-то триллера спасаться от убийц. В основном советами. Следует признать – дельными, но, к сожалению, сдобренными таким количеством оскорблений за проявленную наивность, что уши расцветали маковым цветом и тут же вяли. Вначале его одергивали остальные зрители – Алена и ребята. Попеременно. Потом они перестали обращать внимание на лихие выкрики, сделав единственно правильный вывод: герои все равно не слышат, так зачем переживать за навешанные им звания. Устами младенца, как известно, глаголет истина.

К вечеру здравого смысла прибавилось. Я легонько подмигнула Наташке, елейным голоском предложила ей прогуляться на кухню и подумать об ужине. В ответ она далеко не вежливо послала туда меня одну. Улучив момент, когда Борис, обдумав мое предложение и контрпредложение собственной жены и не найдя в них ничего криминального, отвернулся к ноутбуку, я выразительно постучала кулаком себе по лбу. Борис прислушался и насторожился. Ненадолго. Озадаченная Наташка округлила глаза, поджала губы и недоуменно повела плечами, что должно было означать «так бы сразу и сказала». Не отвечая, я отправилась на кухню, слыша за собой шлепание тапок подруги и затылком чувствуя провожающий взгляд Бориса.

Разбитое и заделанное фанерой кухонное окно, дверь без витража прибавили кухне новизны, но не очарования. Саму дверь можно было и не закрывать, но Натальина страсть к порядку носит маниакальный характер. Отсутствие витража имело положительный момент – через пустое пространство хорошо просматривался весь коридор.

– Нам надо слетать к Гале и Степану. Надеюсь, что еще не поздно, – хватая Наташку за рукав легкого пиджачка, промычала я.

– Прямо в логово убийц! Через гараж? – переняв мою манеру общения, подруга также мычала сквозь зубы.

– Там все наглухо замуровано.

– Тогда через башню… Раздерем постельное белье на отдельно взятые полосы и…

– Обалдела?! Я высоты боюсь. Только в амбразуру высунусь – сразу камнем вниз. Без всяких взлетно-посадочных полос.

– Можно подумать, я не боюсь. Но не вижу другого выхода.

– Не в ту сторону смотришь. От свободы нас отделяет кусок фанеры. Как удачно я разбила окно!

– Не ты, а ветер. И не простой, а порывистый. Ну хватит балаболить. Да и нагулялись! Надо бы успеть прикид поменять. На кухонный. А то Борис может сообразить, что эти костюмы не подходят к газовой плите. С другой стороны, если нас пригрохают, хотелось бы выглядеть более прилично. Хоть какое-то время повыпендриваюсь в белом костюмчике. Вот только… предупредить бы хотя бы Дарину… Как думаешь, за сколько уложимся?

– Не знаю…

– А мы вообще-то зачем идем к Гале?

– Так Красковская здесь не зря болтается! Боюсь, что она вообще нас опередила с появлением в здешних местах.

– Ничего не понимаю!

В принципе, я тоже не все понимала, во всяком случае, не до конца.

Собрались мы довольно быстро, но предупредить Дарину о временном отсутствии не смогли – она спала. Увлеченный какими-то чертежами и схемами, изображенными на дисплее ноутбука Борис отметил наше шатание по дому машинально. Детки смотрели очередной диск и вообще ничего не отметили. Ванечка громогласно обеспечивал синхронный перевод текста на язык междометий. В нас никто не нуждался.

Фанера, заменяющая разбитое стекло, была приляпана слишком интеллигентно, чтобы оказать длительное сопротивление. Ручки половника оказалось достаточно, чтобы она быстренько отскочила. Усевшись на подоконник и свесив вниз ноги, я вдруг поняла, что до земли далековато. Невольно позавидовала мужу Бабобабы, ему над этим не пришлось раздумывать, сразу вывалился – и порядок.

– Ну что ты застряла?! Это же не с башни падать! – прыгала рядом Наташка. – Боишься – пропусти меня. Время поджимает!

– Боюсь, – честно призналась я и попыталась сменить положение, решив, что спускаться задом менее страшно. – Не видишь, куда и сколько лететь…

Мы так и не поняли, почему оказались на земле вместе. И испуганно уставились на пустующий проем окна, где нас уже не было.

– Надо же, как неаккуратно! – прошипела Наташка, потирая ушибленный бок. – Ирка, не шевелись! На тебе гусеница повисла. Прямо на тоненькой ниточке. А может, это мы на ней повисли?

Сведя глаза к переносице, я увидела перед собой стройного зеленого червячка с черной головкой и прошептала:

– Не люблю брюнетов.

– От нахал, а! И чего, спрашивается, изгаляется? Как дам по шее!

Ловким движением руки Наташка смахнула червяка и поползла по траве к беседке. Я последовала ее примеру. Через пару минут мы вышли из калитки, спустились на почти безлюдный берег, бегом преодолели расстояние до каменной гряды и, только перевалив через нее, перестали торопиться. Потому что не знали, где именно живет Гала. Я надеялась на Наташку, она – на меня…

Ругались мы не очень долго. Впереди был ответственный момент возвращения домой. Следовало придумать причину, по которой мы, обе, вывалились из заколоченного фанерой окна. Ничего путного в голову не приходило, а главное, не давала покоя мысль о том, что не успели предупредить Галу об опасности: я-то надеялась взять ее с собой в нашу дворцовую крепость.

Возвращались мы по главной улице. Все равно впереди ждал скандал. И были очень удивлены словами, прозвучавшими непонятно откуда:

– Привет! Ну и как вам тут отдыхается?

В странно знакомом басовитом голосе явственно сквозила ирония.

– Замечательно! – ответили мы хором забору из штакетника.

– Значит, у вас не всех поубивали! – порадовался за нас незнакомец.

Я тупо изучала каменные столбики забора, раздумывая над сказанным. Но Наташка дернула меня за рукав накинутой на плечи теплой кофточки, стянув ее с меня, и указала наверх. Там в ветвях черешни сидел молодой владелец раритетной «Победы» и, рискуя свалиться, обрывал жалкие остатки сладкой ягоды.

– Мы живы, – подтвердила я. – Вот, гуляем…

– Слушай, дружок, – тоном сказочницы пропела Наташка, – ты, случайно не знаешь, где живет женщина, работавшая у Лопуховых. Нам бы хотелось с ней увидеться.

– Галина Аркадьевна? Знаю. В соседнем селе. Могу подвезти. Меньше двухсот рублей не возьму.

– Да и не бери. Кто бы возражал! – ожила Наташка. – Привезешь назад не покалеченными – получишь. Тебя как зовут, стяжатель?

– Витек.

– Заводи свой драндулет, Витек!

И хлопнула меня по плечу:

– Поедем, Ирка, с ветерком! Нас ждут новые горизонты глупости!

Салон «Победы» за несколько дней стал намного комфортабельнее. Сзади имелись два капитальных кресла разного цвета. Наверное, это было последнее, что осталось от грузовых машин неизвестной нам марки. Выхлопная труба, судя по бесшумно работающему двигателю, тоже имелась в наличии. Мы, не раздумывая, нырнули на задние сиденья с двух сторон и одновременно взбрыкнули ногами. Кресла оказались неожиданно мягкими и плохо закрепленными. Довольный водитель заржал.

Разговаривать в пути не хотелось. Мы с Наташкой вцепились в двери без стекол и с ужасом следили за бесконечной лентой серого асфальта под ногами. Днище машины все еще не было заделано. Я тут же придумала утешение – существуют же лодки с прозрачным дном, чтобы любоваться флорой и фауной морского дна. Подруга резонно заметила, что они не летают по водной глади с космической скоростью. Мой следующий довод стал решающим – а что, собственно говоря, интересного в мокрой и грязной после дождя полосе дорожного покрытия. Сплошная серость. Чем любоваться-то? Уж лучше мчаться с закрытыми глазами.

Временами машину охватывали судороги и она испуганно дергалась.

– Плохой бензин, – ругнувшись, пояснил Витек.

Казалось, мы ехали всю жизнь, тогда как Натальины часы не перевалили за отметку в десять минут.

В отличие от Виноградного, поселок Рыбачий располагался не на берегу моря, но тоже был небольшим. Водитель значительно сбавил скорость, а затем и вовсе остановился.

– Приехали. И кажется, не вовремя…

Не надо было прилагать особых усилий, чтобы понять странную интонацию, звучащую в его голосе. Только что здесь бушевал пожар. От нужного нам дома остались черные закопченые стены. Почему-то меня особенно испугали обгорелые ветви деревьев и безвольно распластавшиеся по земле искореженные кусты. Мимо с тревожным воем сирены проехала машина «скорой помощи». За ней, не спеша, потянулись отдельные зеваки, уставшие от однообразия пересудов и отсутствия новых слушателей.

– Э, мужики! – обратился наш водитель к шедшей мимо троице. – Че тут случилось?

– Говорят, молния ударила, – охотно пояснил один из них. – Вроде бабу с мужиком убило.

– «Говорят, говорят»… – проворчал второй. – Ты видел? Петро сказал – газовый баллон рванул. Милиция и пожарники разберутся. Не было тут такой молнии, чтобы загореться! Все эти зажигательные блондинки горизонтально сверкали…

Я вылезла из машины и понеслась к кучке народа, толпившегося у соседнего с пепелищем дома. Определить соседей Галы было нетрудно. Полная женщина средних лет и похожая на нее рослая молодайка с ребенком на руках взахлеб обсуждали скрытые достоинства своей бывшей летней кухни, которую собирались снести только к концу курортного сезона. Теперь постояльцам придется искать выход из положения: не пускать же их в дом. Несколько постояльцев, удрученных случившимся, робко жались к переломанному забору и тихонько переговаривались.

– Есть жертвы, девушки? – не здороваясь, спросила я у стоявших в обнимку двух девиц в одинаковых шортах и маечках. Одна из них фактически оказалась юношей и с сарказмом ответила мужским тенором:

– Есть! Летняя кухня хозяйки и наши надежды на кофе и бутерброды к завтраку и ужину.

– Да ладно тебе, Михась. Человек серьезно интересуется, – нервно передернувшись, сказала девица. – Мы точно не знаем. Близко никого не подпускали. Там пожарники работали. Видели, как трое носилок в «скорую» загрузили. Говорили, вроде хозяев и еще кого-то из пожарников. Но точно не знаем. Можете себе представить, мы, когда сюда приехали, в этот дом заходили. Думали, пустят. Но хозяева сказали, что жилье не сдают. И еще кому-то из вновь прибывших повезло. Прямо перед грозой укатили. Мы с Михасем как раз домой неслись, а машина от этого дома рванула и мимо нас промчалась. Вот ведь судьба!.. Вам что, плохо?!

– Нет, ей хорошо! – сквозь звон в ушах услышала я Наташкин тревожный голос и одновременно ощутила ее дружескую руку, пытавшуюся оторвать мне рукав, с такой силой она тянула меня в сторону. – А сейчас будет еще лучше. Милиция приехала! Видите, как она порозовела?

– Едем домой, – не своим голосом заявила я. Вмиг охрипла. Не от испуга. Милицией меня уже не запугаешь. От догадки – такой простой и ясной, что оставалось удивляться собственной тупости.

Витька не надо было просить дважды. На обратном пути однообразное асфальтовое покрытие дороги уже не волновало. Тряска от некачественного бензина тоже. Долетели минут за пять. От денег водитель категорически отказался. Боюсь, что из суеверия. Мы, уже не таясь, прошли по участку. Какой смысл прятаться, когда в дом можно попасть только легально – через входную дверь. Вот только вопреки этому самому смыслу, прошли не к ней, а туда, откуда выпали – к кухонному окну. Там в раздумье и остановились – хотелось немного прийти в себя. За время пути не успели, дорога показалась раза в два короче.

Но лично я сосредоточиться не успела.

– Ма-а? – раздался из окна тревожно-вопросительный голос сына.

Задрав голову, я от души с ним поздоровалась.

– Приве-ет… – удивленно ответил он. – Что вы тут делаете?

– А ты что там делаешь? – постаралась подруга умерить у Славки тягу к ненужным знаниям.

– Зашел перекусить.

– Приятного аппетита, – буркнула Наташка.

– Я вам сейчас стремянку из кладовки притащу! – сообразил сын.

– Умный мальчик, – похвалила Наташка. – Не в папу. Лети, голубь, как на пожар! – И пробубнила себе под нос: – А еще лучше – как мы с пожара!

Через пять минут Славка заколотил за нами окно старой фанерой. На стук прилетели все домочадцы. За исключением Дарины. На вопрос, что случилось, сын коротко ответил: – Проветривали.

Через полчаса, когда вернулись Дмитрий с Андреем, заявился Витек. На звонок в дверь высыпали все, опять-таки исключая Дарину. Паренек протянул мне забытую в его машине теплую кофту:

– Вот. Вы, наверное, обыскались… А насчет Карпенков не переживайте. Может, они и живые. Если хотите, завтра в больницу вас свожу. Бесплатно.

3

Чуть позже, когда Димка окончательно охрип от крика, а Борис пришел в себя от удивления, мы в полном составе, включая Дарину, сидели в холле. Только Ванечку из педагогических соображений оставили в столовой комментировать на весь дом какую-то комедию и ломать чью-то электробритву. Потускневший Андрей пытался наладить со мной деловые дружеские отношения, но при очередном взгляде на буравящего меня ледяным взглядом мужа у меня перехватывало дыхание и начинала подергиваться щека. Денька, на которую по требованию Андрея надели намордник, была насильно усажена у ног хозяина. Она взволнованно смотрела то на меня, то на Наталью и тяжело вздыхала.

– Ирина вам ничего не скажет, – вытирая слезы и нос, укоризненно заявила сидящая на задворках Наташка. Подозреваю, что ее специально засунули за рояль – подальше от меня. Из тактических соображений. – Видите, у нее нервный тюк!

– Нервный тик, – поправил Андрей.

– Я знаю, что говорю! – всколыхнулась Наташка. – Ефимов, это ты затюкал жену! Между прочим, ей на месте не сиделось, потому что тебя искала. Пропали… Ничего не сказали… На звонки не отвечали… – вдохновенно врала подруга. – Да! Она начала сходить с ума! И я не позволила ей сделать это в одиночестве. Тебя-то рядом не было! А где ты был, когда смерть косила обитателей этого дома, а?

Наташкин голос окреп и зазвенел. Димка все время порывался что-то возразить, но не мог. Только шипел, как гусь. Дети смотрели на меня с уважением. С оскорбленным видом я поджала губы, уставилась в потолок и… замерла. Оттуда, суча лапами, спускалось мохнатое чудовище, величиной с рублевую монету. Терять сознание не хотелось. Еще не хватало, чтобы это страшилище, пользуясь моей беззащитностью, носилось по мне, как по пересеченной местности. Кажется, я помянула маму. Скорее всего – мысленно. Не пойму, почему все решили, что я окончательно свихнулась? Да, в считанные секунды оказалась на руках у мужа. Но ведь своего! Да, хотелось найти надежное укрытие. Именно поэтому оторвала на его рубашке пару пуговиц и попыталась влезть под нее с головой. Но одна-то пуговица внизу осталась! Она и помешала мне спрятаться. А жаль. Может быть, я не увидела бы, как жуткий вездеход благополучно спустился на спину к кинувшемуся на помощь то ли мне, то ли папику сыну. Вот тут я проявила чудеса героизма и оттолкнула Славку так, что он, отлетев, смел на пол и Дарину, и Лешика, и Бориса. Пользуясь оживлением в зале, из ссылки вылезла Наташка и с удовольствием наблюдала, как Денька с радостным лаем носилась среди поверженных и пыталась растащить их. Надеюсь, мохноногий монстр в общей свалке погиб. Во всяком случае, я нашла в себе силы благодарно перекреститься.

Димка крепко держал меня в руках. Как в капкане. И шептал: «Тихо, тихо, тихо… Все хорошо… Все хорошо…» – Да кто бы возражал?! Со стороны общий сбор на паркете выглядел довольно весело. Наташка, с которой мы успели негласно обменяться впечатлениями, была того же мнения. Рядом с Димоном в полной готовности в любую секунду прийти ему на помощь стоял Андрей с моей теплой кофтой. Не иначе как решил применить ее в качестве смирительной рубашки.

Чуть позже, при разборе полетов, я отметила, что Дмитрий был не прав. «Все хорошо»… Да чего уж там хорошего? Дарина разбила о ножку рояля локоть, у Лешика, облюбовавшего вторую его ножку, наливалась на лбу шишка, Борис со Славкой никак не могли разобраться, где чья нога. Спортивные брюки одинаковые, а на одной из ног разорвана штанина. И на фоне всего этого безобразия с охами, ахами и Димкиным шипением раздался негодующий глас Натальи:

– Ну ты, Ирка, блин, даешь! Нельзя же мои слова о собственной дури доводить до совершенства – полного безумия!

– В вас, Наталья Николаевна погиб великий психотерапевт, – дрожащим голосом заявила Аленка.

– Рекламная пауза! – объявил Славка, кряхтя поднимаясь с пола после Бориса. – Опытный психотерапевт в два счета сделает из вас полных идиотов!

Учитывая, что коллектив нашел «рыжего»… Нет, пожалуй, лучше сказать – стрелочника… Словом, я не стала анализировать вслух причины своего поведения. Пусть Наташка лишний раз порадуется своей исключительности и природному дару. Освобождаться из рук мужа также не имело смысла. Вдруг эта мохнатая тварь еще где-то шастает, прихрамывая. Пожалуй, в таком виде она еще страшнее. Да и Денька, которую Наташка удерживала на коротком поводке, в нетерпении перебирала лапами, недвусмысленно поглядывая на меня. Томилась от сознания того, что обошла вниманием и не успела облапать.

4

Сидела я достаточно смирно. Даже руки чинно сложила на коленях. Андрей немного потоптался рядом и отошел, усевшись в мое кресло. Я благосклонно кивнула ему и заявила, что кофту он, если хочет, тоже может оставить себе. Андрей моментально положил ее на спинку кресла. Не давая никому опомниться, я сурово изрекла, что мой муж меня обманул. Учитывая мое недавнее нестандартное поведение, Димка возражать не стал. Во всяком случае, своим шипением. А что было написано в этот момент на его лице, не могу сказать, не оглядывалась. Хотя, судя по довольному виду Наташки, ничего хорошего физиономия мужа не выражала. Именно поэтому она сочла необходимым меня поддержать:

– Да, Дмитрий Николаевич! Не помню в чем, но обманули! И как! А лично мне интересен такой момент: больная Лопухова Серафима Игнатьевна была доставлена к вам в больницу соседкой по дому Нелли Красковской в критическом состоянии. Странно, что она как врач, пусть даже другой специальности, не настояла на немедленной госпитализации Лопуховой раньше. Думаю, Красковская до последнего момента откладывала вызов «скорой», поддерживая в Лопуховой желание умереть. Но не дома, а в больнице. Чтобы снять с себя ответственность за эту смерть. А желание умереть у больной действительно было. До операции. После – появилось желание жить. Скорее всего, придя в себя, Лопухова поделилась с вами своими страхами и переживаниями. Как с человеком достаточно посторонним. Это все к тому, что у вашей, Дмитрий Николаевич, сокурсницы рыльце в пушку.

Наталья сурово обвела взглядом притихшую компанию, и я невольно пискнула – муж нечаянно усилил хватку. Попытка освободиться успеха, не имела и от досады я решила не спорить с подругой. Она-то мне ничего плохого не сделала. Мое вступление было несколько раздраженным:

– Дмитрий Николаевич – реалист. Посоветовал Серафиме Игнатьевне успокоиться, но она не успокаивалась. Тогда он обратился за помощью к нашему другу – работнику прокуратуры господину Листратову. Попросил выслушать вытащенную с того света больную и развеять ее подозрения. Исключительно по дружбе. Но кое-что в рассказе Лопуховой прокурора насторожило. Достаточных оснований для возбуждения уголовного дела пока еще не было, и он рекомендовал ей нанять частного детектива, тем более что материальное положение больной позволяло. И посоветовал обратиться к Андрею.

Я почувствовала, как руки мужа ослабли – поверил в мою вменяемость. Андрей с интересом таращился на меня.

– С подачи Андрея была состряпана версия, по которой все имущество Лопуховой Серафимы Игнатьевны в случае ее смерти отходило к спасшему ее врачу Ефимову Дмитрию Николаевичу. Только Серафима вас переиграла. Она не верила в хороший конец истории и официально придала версии вид законного завещания. Понятно, что вы хотели исключить возможность родственных раздоров. Объявить наследникам об изменении завещания решили в день ее выписки. Андрей уверовал в контроль над ситуацией. За жизнь самой Серафимы не опасались: свидания с родственниками и знакомыми были запрещены, передачи ни от кого не принимались. Андрей спокойно занимался проверкой подозрений Лопуховой. Но объявить родственникам об изменении завещания так и не пришлось. Серафиму Игнатьевну убили. Андрей и мой муж не учли того обстоятельства, что невозможно уследить за всеми «тетями Дусями», всегда готовыми прийти на помощь страждущим. Тем более за материальное вознаграждение. Бутылку с настоем шиповника пополам с гликозидами, скорее всего, попросил передать Серафиме человек, абсолютно не похожий на отца Дарины…

– Это была женщина.

Андрей произнес это спокойно и без обиды.

– Тем более…

Я слегка озадачилась, хотя постаралась не показать вида. Женщина в мой рассказ не вписывалась. Я считала ее умнее, но от этого обстоятельства отмахнулась – потом додумаю.

– Несмотря на заверения Андрея и Дмитрия, Серафима Игнатьевна все-таки беспокоилась за свою безопасность. Деньги от продажи московской квартиры она действительно перевела на личный счет моего мужа, также рассчитывая, что в случае ее насильственной смерти он сумеет довести расследование до конца и оплатит стоимость услуг частного детектива. Как он распорядится остальной частью денег – не сомневалась. Отдаст тому, кому следует. И на всякий случай заготовила для него письмо с разъяснением. История с завещанием привела к тому, что в действиях хирурга Ефимова был усмотрен криминал. Поэтому мой Дмитрий Николаевич и вынужден был задержаться в Москве. А нас сбагрил сюда, надеясь, что на сей раз не позволит мне вляпаться в неприятности. Выручила его та самая предварительная консультация Лопуховой с Листратовым и те данные, что успел выяснить Андрей. Думаю, что и нашим с Аленкой освобождением от ареста мы также обязаны этим обстоятельствам, а не природной доброте местного следователя.

– Неприятности – твоя стихия, береги – не береги, все равно найдешь, – подал слабенький голос Димка.

Оторваться по полной программе ему не дал Андрей. Знал, что это надолго, поэтому и предложил обсудить мою кандидатуру в качестве претендентки на получение пальмы первенства за любознательность немного позднее. Горько сожалея о том, что я за всю жизнь так и не научилась ценить заботу мужа, Димка скинул меня с коленей. Тут Денька сорвалась с поводка, решив, что посиделки закончены. Я тут же плюхнулась назад. Силы у Димки были уже не те, и он смирился с моим возвращением.

– Теперь о том, почему в последнее время Серафиме Игнатьевне не хотелось жить, – важно продолжила я. – Это можно определить одним словом – ненависть. Ненависть тех, ради кого она жила. Долгое время женщина заблуждалась, будучи уверенной, что является благодетельницей и любимицей родных. По логике они не могли не ценить ее заботу, ведь ей постоянно приходилось идти на жертвы. И все ради них. Если верить нашему Маэстро… Сыну Олимпиады Якову, – пояснила я, заметив вопросительный взгляд Андрея, – Серафима была талантливой пианисткой. Но блестящая карьера оборвалась из-за болезни рук. Требовались большие деньги на лечение – свое и матери, которая нуждалась в срочной операции на сердце. Из всей троицы работать могла только обделенная талантом Олимпиада, не упускавшая случая упрекнуть сестру за свое бедственное положение. Ждать помощи от любимого человека – Леонида Серафима не могла. Рядовой инженер получал рядовую зарплату, жил в коммуналке и писал стихи. Выйди она за него замуж, он наверняка бросил бы любимое дело и отправился разгружать вагоны. Через год, а может быть, и раньше, терзаемый неудовлетворенностью, устал бы приносить себя в жертву, и Серафима из объекта поклонения превратилась бы в источник постоянного раздражения. Сколько хороших людей ломались из-за бытовых неурядиц!

Хорошо подумав, она всплакнула и дала согласие выйти замуж за хорошо обеспеченное будущее своих родных. Зеленый свет этому плану давал брак с Казимиром Лопуховым, судя по всему, готовым горы свернуть ради Серафимы.

После свадьбы все пошло по задуманному плану – матери девушек сделана блестящая операция, из больницы она сразу приехала в малогабаритную, но все-таки двухкомнатную квартиру с обстановкой. Ей наняли квалифицированную сиделку-домработницу. Олимпиаду устроили в престижную музыкальную школу. Сама Серафима в качестве приданого получила тщательно маскируемую зависть и ненависть сестры. Мучила и постоянная глухая боль от потери любимого человека. При объяснении с Леонидом она, скорее всего, повела себя как стерва, полагая, что так ему легче будет ее возненавидеть. Мне кажется, ненависти все-таки не получилось. Твой отец, Дарина, слишком хорошо знал свою любимую, поэтому и мучился вместе с ней всю свою жизнь и одновременно был главным виновником ее трагедии.

Дарина, напряженно изучая свои руки, молча кивнула, не подозревая, что именно я имела в виду.

– В свою очередь, Казимир тоже искренне любил свою жену. И верил ей безоглядно. Как и лучшему другу Леониду, окончательно переставшему в его глазах быть соперником после женитьбы на матери Дарины. Настоящая дружба – дар не менее ценный, чем настоящая любовь. Но сам Казимир не упускал случая сбегать «налево»… Ничего не поделаешь, есть такая категория мужчин, независимо от возраста считающих подобные «забеги» невинным развлечением и рядом не стоящим с изменой.

– Козлы!!! – злорадно отметила из своего закутка Наташка. – Сидеть, Денька, сидеть! О присутствующих не говорим. Что ты так разволновалась? Давно пора с этим смириться.

На Деньку зашикали. Бедная псина растерянно покрутилась на месте и села рядом с Дариной.

– Лично мне кажется, Серафима на «побегушки» Казимира смотрела сквозь пальцы. Во-первых, не любила этого человека, во-вторых, сама была не честна с ним с самого начала. И считала, что на роду ей не дано быть счастливой. У Леонида росла дочь, и Серафима всеми силами старалась поддерживать с ним исключительно дружеские отношения. Но не учла того факта, что Леонид знал о ее настоящем к нему чувстве и продолжал надеяться на то, что когда-нибудь судьба подарит им возможность объединить две жизни в одну.

– Ну да! – встряла подруга. – Им бы этой одной жизнью полгода пожить, такие скандалы бы начались! Она, эта самая жизнь, интересные вопросы ставит – кому, например, выносить мусорное ведро, стирать носки или мыть посуду… Какая уж тут идиллия!

– Наталья, помолчи! – осек ее Борис. – Посуду мыть ты сама никому не доверяешь.

– Правильно! Вы ее перебьете. А Серафима была ханжой чистой воды!

Поднялся гвалт. Собака с перепугу моментально вжалась в ноги Дарины. Сначала пытались урезонить Наталью, потом убеждали Бориса не спорить – стирать собственные носки дело не столь хлопотное. В конце концов, есть выход – накопить их, а там видно будет. Затем стали требовать друг от друга прекращения базара и установления тишины. Лешик успевал еще и усиленно рекламировать диванные подушки в качестве звукоизолирующего средства. Пользуясь короткими рекламными паузами, Димка еще не до конца окрепшим голосом читал мне мораль за то, что я слишком умная уродилась. Именно поэтому умом и не дорожу – сую свою голову с любопытным носом не туда, куда надо. Наверное, имел в виду свою рубашку.

5

Тишина в холле установилась мгновенно после того, как появилась маленькая фигурка обиженного Ванечки. Он-то и переорал всех: «Мешаете фильм смотреть!!!» Из столовой на полной громкости неслись весьма откровенные байки из чьей-то спальни.

– О, Господи! – сорвалась с места Алена и понеслась в столовую.

Следом с плохими предчувствиями полетел Ванечка, требуя оставить все как есть. Были хорошо слышны уговоры дочери, убеждающей ребенка сменить плохой диск на хороший. Ванечка сопротивлялся, убеждая Аленку, что ничего с этой уродиной в кровати не случится, ибо Джек на самом деле не мужик, а Санни…

– Продолжайте, Ирина, – воспользовался общим замешательством Андрей.

Я поспешила продолжить, поскольку Димка многозначительно умолк – собирался с новыми мыслями и силами.

– Серафима не была ханжой…

Как-то тихо у меня это получилось. Боясь, что смысл фразы не дойдет до слушателей, повторила более громко и более уверенно:

– Да! Ханжой она не была. Не знаю, что послужило толчком, все-таки бросившим ее в объятия Леонида. Возможно, ей просто хотелось иметь ребенка. Так или иначе, но моральный барьер рухнул, а результатом этого явилась беременность Серафимы и рождение дочери от Леонида, что, кстати говоря, так и осталось тайной для Казимира и послужило поводом для шантажа со стороны Аниты.

В установившейся тишине назойливо заявил о своем стремлении вылететь на свободу шмель. Одно окно было открыто, но он упорно буравил носом стекло второго – закрытого. Денька неуверенно тявкнула и уставилась на хозяйку.

– Фи-ига себе! – удивилась Наталья, с сомнением глядя на собаку. – Вот это новости!

В этом возгласе затерялось робкое «м-да-а-а…» Андрея. Димка совсем расслабил руки, кажется, растерял все тщательно собранные мысли и силы. А вот Дарина испугалась. Именно поэтому неосознанно вцепилась рукой Деньке в купированное ухо. Псина, закатив глаза, растерянно моргала, осторожно пытаясь освободиться: кусаться не была обучена.

Я с торжеством посмотрела на Андрея, но никаких эмоций на его физиономии не заметила. Смириться с этим было трудно, вот и решила, что он поразился моему открытию тайком – в своей рыжей душе. Иначе, зачем бы ему спрашивать: «Чем обоснуешь?»

– Интуицией! – сообщила я так, как будто вытащила на свет Божий кучу вещественных доказательств. – Забыла предупредить, что мое видение событий будет похоже на роман. Скорее всего, Серафима заранее все продумала. С того момента, как она поняла, что беременна, для нее, несмотря на предстоящие сложности, наступило самое счастливое, но сложное время. Казимир был в длительном отсутствии. Она либо не успела поделиться с ним новостью, либо намеренно не поделилась. Разводиться с законным мужем в планы Серафимы не входило. Теперь ее жизнь не ей принадлежала – ребенок ни в чем не должен нуждаться. Но радость быстро померкла. Сестра мужа, ныне покойная Анита Ильинична, что-то заподозрила и усиленно принялась разъяснять в близком окружении, что Казимир не может иметь детей – увы, стерилен. Это выяснилось, когда еще в молодости очередная его пассия обратилась в суд с иском о взыскании с него алиментов на рожденного якобы от него сына.

– Мама дорогая! – воскликнула Наташка и всплеснула руками, заставив бдительного Лешика мгновенно среагировать – он резко отпрянул в сторону. – Что-то я перестаю сочувствовать покойной Аните Ильиничне. И если у Серафимы в свое время родилась дочь, то я догадываюсь, кто она. Мало того, девушка приняла все меры к тому, чтобы тетушку – законную, не законную – не важно, перестали мучить вопросы ее, Янкиного происхождения.

На этом выступление подруги было прервано.

– Благодаря Аните у Серафимы настали трудные времена, – скромно вклинилась я. – И со свойственной ей решительностью женщина взялась решать свою проблему. Каким образом – могла бы уточнить Нелли Красковская, но где ж ее взять… Лично я считаю, что именно Нелька подала Серафиме идею забеременеть не от мужа. Димочка, какую область медицины решила осчастливить твоя однокурсница?

– Гинекологию…

Димка позволил мне сесть поудобнее.

– Тогда еще действовала система распределения после окончания института. Ее как молодого специалиста на три года сослали в Краматорск. Она как раз оттуда родом. Нелька вернулась в Москву досрочно – выскочила замуж за своего Красковского и устроилась в тот самый роддом, которым и заведует…

– И который теперь временно оставила без присмотра, – добавила я, но на это никто не обратил внимания. Ну и ладно, следовало продолжить поражать воображение присутствующих. – С собой в ссылку она прихватила и соседку по московской квартире Серафиму. Не знаю, за очень большие деньги или из человеколюбия. Отчим будущего ребенка – Казимир, думаю, находился в очередной загранкомандировке и не подозревал о своем новом звании. Кстати, что за профессия у него была, Андрей?

– У него их, благодаря отцу, было несколько. Как преподаватель читал лекции в Гарвардском университете по проблемам… Ну это вам не интересно. Я сам еле понял. Серафима Игнатьевна много с ним ездила. В тот период, о котором ты рассказываешь, он находился в Алжире. Климат плохо сказывался на здоровье жены, и Казимир Ильич был вынужден отправить ее в Россию.

– Да? – наивно переспросила я и прикусила язык. – Ай да рыжий частник! Ай да сукин сын! Листратов хорошо знал, кого рекомендовать Димке…

– А как же временное отсутствие Серафимы Игнатьевны прошло незамеченным среди родственников и знакомых? Ведь беременность трудно скрыть. Не только от родных, но и от соседей, – спросила незаметно вернувшаяся дочь.

– Ничего странного… Серафима постаралась избавиться от визитов Аниты, могла куда-нибудь укатить на время, лечь в роддом заранее или жить дома весьма уединенно. Вариантов куча. А сестра с ней, как нельзя кстати, рассорилась, поскольку Серафима свела на нет все ее усилия обеспечить непрерывно растущие материальные потребности за счет удачной женитьбы собственного восемнадцатилетнего сына на тщательно подобранной богатой…

– Прошмандовке! – помогла мне Наташка с выбором подходящего определения. – Заметили, какая на голове у Маэстро шевелюра? Он ею до сих пор свои рога маскирует.

– Я не вижу ничего плохого в том, что Красковская помогла Серафиме Игнатьевне…

Димка собрался с силами и начал было свою собственную партию.

– Конечно, – согласилась Наташка. – Чего ж плохого! Интересно, сколько она с Серафимы содрала? И чего такого, из ряда вон выходящего, чтобы ей нестись сломя голову сюда, вслед за нами, а то и раньше нас из Москвы, а? Захотела поиграть здесь в прятки? Фиг вам! Она прикатила с намерением пойти на преступление!

Все с выжиданием уставились на меня. Я и сама хотела бы услышать из собственных уст что-нибудь толковое. Но лишь промямлила, что могу только предполагать. И что ясно одно: вернуться домой с ребенком на руках Серафима не могла. Скорее всего, девочку, не без помощи Нельки, временно кому-то пристроили. Естественно, за деньги и с намерением через какое-то короткое время удочерить.

– Точно! – обрадовалась Наташка. – Впоследствии Серафима планировала сделать это легально. И попробовал бы Казимир ей возразить! Он и не возразил. Я даже знаю, как эту девочку зовут – Яна Казимировна Лопухова.

– Все бы ничего, да это не укладывается в откровения Маэстро! – возразила Алена. – Забыли, как он распинался о первом появлении Янки у Лопуховых? А ведь Яша в деталях излагал. И что получается? Девочка после смерти матери прикатила к родному отцу, добровольно платившему алименты на ее содержание. Значит, она не считала Серафиму своей родной мамой. Между прочим, и до сих пор не считает. Отсюда законный вопрос: а не могла ли Серафима подавить в зародыше свою материнскую любовь к родившейся малышке и совсем от нее отказаться сразу после рождения? – Алена победоносно посмотрела на всех и изрекла: – Не могла! Если уж свою злыдню сестру с семьей на шею посадила, то дочь-то и подавно села бы ей на голову. Вот мы и пришли к единственно верному выводу: ни фига не понятно!

– И все-таки, я думаю, Наталья кое в чем права.

Мельком взглянув на подругу, я удостоилась от нее благодарного кивка за поддержку.

– Девочку зовут Яна Казимировна Лопухова. Хотя она абсолютно на Серафиму не похожа. Так же, как и на Леонида. Это меня, признаться, озадачило. Я даже решила, что природа немного зазевалась, пошла на уступки, и она действительно рождена от Казимира неизвестной нам женщиной… Ненадолго озадачило! – повысила я голос, заметив усмешку Андрея. – Ведь как я рассуждала: вполне могло случиться, что настоящая дочь Серафимы умерла.

А теперь подробнее о роли Нельки Красковской. Мне опять-таки казалось, что она рассчитывала не только на одноразовый взнос денежных средств из фонда благодарности Серафимы. Ей нужна была постоянная рента. Именно Нелька и сосватала нянечку. Разумеется, за бешеные денежки и с условием, что та будет отстегивать определенную сумму вплоть до решения вопроса об удочерении ребенка родной мамой. А когда с ребенком что-то случилось, наверняка еще в младенчестве, Красковская нашла выход – настоящую Яну заменили другим ребенком. Но вот что ставило в тупик: Серафима не могла не навещать желанную дочь. Причем довольно часто. Положим, нянечке после смерти настоящей Яночки удалось какое-то время морочить Серафиме голову, чтобы не приезжала. Потом достаточно было сослаться на то, что малышка просто подросла и, соответственно, изменилась…

– А что, если бедного ребенка намеренно убили?! – ужаснулась Наташка и на всякий случай приготовилась зареветь.

Меня Наташкин выпад настолько испугал, что я даже подпрыгнула от возмущения.

– Не смей устраивать самодеятельность! – рявкнула подруге. – Такого не может быть… Потому что не может быть, и все!.. Перехожу к тупику. Девочка, подрастая, наверняка бы четко уяснила, что ее мама – Серафима. Второй момент: почему сама Серафима тянула с вопросом удочерения целых шестнадцать лет? Ну и заодно – третий. О нем как раз и сказала Аленка. Девочка считала, что ее мать умерла, а родной отец – не кто иной, как Казимир. Напрашивается вывод: няня вполне могла быть настоящей матерью малышки, унаследовавшей имя и родословную Яночки Лопуховой. Так ведь, Андрей? – спросила я в лоб рыжего детектива.

– Допустим… – многозначительно сказал он, и я его за это поблагодарила.

– Все понятно! – вмешалась так и не заревевшая Наташка. – Да какая мать позволит навсегда отдать свое ненаглядное чадо в другие, пусть даже и сверхнадежные руки? Только алкоголичка или больная на голову! Каждая женщина стремится получить свою личную порцию обид от родного дитяти по мере его взросления. Закон природы!

– О! – подняла я указательный палец. Родная мать девочки и не собиралась ее ни с кем делить. Просто надеялась дотянуть до какого-то возраста, безбедно существуя на чужие денежки, а затем скрыться в неизвестном направлении. Естественно, пришлось все-таки обращаться за советом и помощью к Красковской.

Нелька сумела найти подходящий для всех выход. Объявила горюющей Серафиме, что няня погибла, ребенка случайно удочерили. Остается ждать, пока та подрастет и примет решение обнять родительницу.

– Ирина! Ты отдаешь себе отчет в том, что несешь? – перебил меня Димка. – Андрей Константинович! Нельзя ли прервать этот бразильский сериал?! Во-первых, у него не меньше четырехсот серий, во-вторых, чушь собачья!

В подтверждение его слов оглушительно чихнула Денька. За ней сам Андрей.

– Вам не кажется, что пахнет газом? – неуверенно спросил он. И, не дожидаясь ответа, слетел с кресла и унесся на кухню. Следом, толкаясь и наступая друг другу на пятки, неслись мы. Запах газа казался невыносимым и немного странным.

– Все нормально. Показалось, – появляясь из кухни, заявил лидировавший в гонке Андрей.

– Нет, не показалось! Сидим, как в общественном туалете, – упрямо заявила Наташка и сразу направилась к кладовой, не дав всем прийти в себя.

Андрей еще раз чихнул и двинулся следом. На подходе к помещению он насторожился, тихо и отчетливо произнес: «Всем стоять!» – и впечатался носом в дверную щель. Было такое впечатление, что не может нанюхаться – удушливый запах проникал из гаража.

– Ща как рванет! – предположил Вячеслав. Вроде бы тихо сказал, но все разом отпрянули в стороны.

Я машинально пересчитала присутствующих – одного не хватало. Лешка понесся в столовую и выволок оттуда ничего спросонья не понимающего Ванечку. Ребенок, устав принимать активное участие в судьбе киногероев, прилег отдохнуть прямо на полу.

Эвакуация прошла организованно. Если не считать легкой борьбы за право спуститься в гараж вместе с Андреем, Дмитрием и Борисом.

Оказавшись за каменным забором в относительной безопасности, все почувствовали серьезное беспокойство за судьбу родных. В результате потихоньку стали подтягиваться обратно к дому.

– Мы по уши в дерьме! – мрачно изрекла Наташка.

И оказалась права. Через пару минут открылись (надо же!) ворота гаража и оттуда вылетела лихая тройка.

– Ч-черт, канализацию прорвало! – сообщил Борис. – Надо специалистов вызывать.

– Не подходи!!! – истерично крикнула супруга. Стой там. А лучше всего идите купаться на море. Туда, помнится, все равно все нечистоты сбрасывают.

– Утром вызовем сантехника, – бодро сказал Димка. – До рассвета считанные часы остались. Кстати, ребенку уже давным-давно пора спать. И пока туалетом не пользоваться. Душем тоже.

– По крайней мере выживем, – вздохнул Лешик. – Убийцы теперь не разгуляются, а мы еще «бразильский сериал» не дослушали.

– Можно обосноваться в беседке, – предложил Андрей. – Ванечке раскладушку принесем.

Я предположила, что без своевременной помощи сантехников наша беседка вскоре может оказаться в открытом море – унесет на гребне канализационной волны.

– А мы воду перекрыли, – радостно сообщил муж.

– Теперь еще и обезводимся! – взвыла Наташка.

Денька тут же выразила свое согласие с печальным выводом хозяйки жалостным подвыванием.

6

Какое-то время еще шли дебаты по поводу того, где легче пережить неприятность. Решили, что от нее все равно никуда не деться. В итоге, все поднялись на второй этаж и разместились в бывшей комнате Серафимы. Открытый балкон обеспечивал вполне сносное существование, поскольку ветер был с моря. Так ничего и не понявший Ванечка пригрозил выпустить в какого-то Билла целую обойму и опять уснул – в нашей комнате.

Продолжать свой рассказ после Димкиного замечания мне не хотелось. Сухо заявила, что правду знает только Андрей и я с ним согласна. Сам детектив, загадочно ухмыльнувшись, пояснил, что Дмитрий Николаевич погорячился – не следовало прерывать очередную серию душещипательной истории. Ирина Александровна просто обосновывает причины, по которым вначале была вынуждена сделать ошибочные выводы. Ссылки дорогого мужа на то, что мой рассказ прерван исключительно из-за неисправности канализации, во внимание приняты не были. Наташка ехидно заявила, что прорыв нечистот – прямая реакция на замечания Дмитрия Николаевича. Каковы слова – такова и реакция системы. Это придало мне сил. Стараясь не показать своего торжества, я отвезла выделенное мне кресло подальше от Димки, к балконной двери, и с довольным видом плюхнулась… мимо него: подругу вдруг осенило, что я буду препятствовать поступлению в комнату свежего воздуха.

Веселье по этому поводу не смолкало долго. Андрей успел задремать, прислонившись головой к стене. Разборка стихийно утихла, когда я уже открыла дверь, чтобы отправиться спать, о чем и сообщила дочери. Только что веселившийся народ заявил, что я думаю только о себе. Спать хотят все. Проснулся Андрей и, зевая, подтвердил правильность последнего вывода. Я медленно развернулась и заявила, что согласна выдать лишь укороченный вариант моих умозаключений. Без лирических отступлений. И выдала. В общем, так: Яна является дочерью Галы. Сама Галина – либо близкая подруга, либо родственница Нельки – в свое время попала в затруднительное положение. Скорее всего, вынуждена была рожать без мужа и без средств к существованию…

– Ага-а-а… – бодро заметил Андрей. Наверное, выспался за пять минут. Почти, как Штирлиц. – Его, этого мужа, как раз посадили за подрыв экономической мощи СССР. Спекулировал валютой. Они с Галиной Аркадьевной и расписаться-то не успели.

– А кем Гала приходилась Красковской? – спросила я.

– Она – двоюродная сестра и лучшая подруга детства и юности Нелли Константиновны. – Андрей с силой потер ладонями лицо и встряхнулся. – Знаете, не мешало бы хоть немного поспать. Завтра утром много работы. – Он взглянул на часы и укоризненно покачал головой: – О-о-о… Спать!

Но выйти из комнаты ему не удалось – Наталья с Денькой надежно охраняли выход. Да и я случайно застряла рядом, с Денькиным поводком. От волнения и не заметила, как он запутался на дверной ручке.

– Ну хорошо, – сморщился Андрей и обреченно опустился на диван. – Красковская уговорила Галу взять дочь Серафимы, на время. Деньги большие, жить есть где – у отбывавшего наказание гражданского мужа двухкомнатная квартира в Москве. Там была прописана и его мать, но она с ранней весны и до поздней осени проживала в деревне. Было одно условие – не ставить Серафиму в известность о том, что у Галины имеется свой грудной ребенок. Иначе придется искать другую няню. И Галина согласилась. Но тут свекровь заявилась в разгар лета и велела Гале выметаться из дома куда глаза глядят. Иначе выселит с милицией. Не помогли и слезные просьбы Галины подождать хотя бы месяц – в течение этого времени должен был решиться вопрос об удочерении Серафимой маленькой Яны.

К сожалению, прямой связи с Серафимой Игнатьевной у Галины не было. В свидетельстве о рождении девочки, добытом не без помощи Красковской, значилась вымышленная фамилия матери. Как выяснилось, умершей женщины. В графе «отец» был прочерк. Неля, через которую Галина получала деньги, наверняка находилась в длительном отсутствии. Адреса Серафимы Игнатьевны Лопуховой Галина не знала – боясь огласки, та засекретилась не хуже агента иностранной разведки. Времени не было. Галина, принявшая решение уехать к подруге по техникуму, не могла взять с собой чужого ребенка, не знала, как устроится и с собственной дочерью… Из близких у нее была только Неля и отчим, женившийся в третий раз.

Андрей замолчал и взъерошил на голове волосы. Я сразу поняла, какое продолжение последует. Этот вывод и меня перепугал в свое время. Я сразу оставила в покое ручку двери вместе с поводком, нечаянно наступила собаке на лапу и села на кровать рядом с Дариной. Андрей едва заметно улыбнулся мне, глубоко вздохнул и продолжил:

– Из рассказа Красковской о любовном романе Серафимы, которую Галина знала по конспиративному имени как Лидию, Галина почерпнула сведения о законном отце ребенка – Полозове Леониде Сергеевиче. Та в разговоре случайно обмолвилась. Почти неделю Галина потратила на поиски Леонида через справочную службу и нашла.

Больная жена Леонида Сергеевича по медицинским показаниям не могла иметь своих детей. Только в отличие от Казимира Ильича по причине сложного порока сердца.

Андрей кинул быстрый взгляд на Дарину и тут же уставился в стену. А я вцепилась ей в руку так, будто она могла исчезнуть.

– Не подозревая, чья это дочь, она заменила Дарье Леонидовне родную мать, – глухо прозвучал голос Андрея. – Леонид Сергеевич так и не нашел в себе сил оторвать девочку от больной жены и признаться во всем Серафиме Игнатьевне. Так и жил – с постоянным ощущением вины перед этими женщинами.

– Не-е-ет!!!

Вопль Дарины заставил меня бросить ее руку и зажать ладонями уши.

Мигом подскочившая Наташка со словами извинения с размаху нахлобучила на голову девушки подушку. Та от неожиданности примолкла.

– Ты вопишь от радости, понятно?! – строго прикрикнула подруга. – У моей собаки инфаркт будет! Счастью своему не веришь? Две родных матери и только один отец! Да об этом только мечтать можно! Верно?

Ошарашенная Дарина молчала.

– Верно, говорю?! – усилила натиск Наташка и удостоилась еле слышного согласия. – Ну вот и ладушки!

Подушка полетела в сторону. Дарина, закрыв лицо ладонями, заревела навзрыд. Мы ей не мешали.

– Светает! – многозначительно кивнув в сторону окна, сказал Андрей и вздохнул: – Позавтракать бы…

– Добро пожаловать на кухню – один из отсеков системы канализации! – радостно объявил Вячеслав. – Только вода у нас перекрыта.

– Добровольцы – вперед! – скомандовала Аленка. – Сейчас организуем фуршет. Жалко намордников нет.

Добровольцев определили принудительно. Из числа молодежи. И точно также вытолкали их за дверь. Обернулись они довольно быстро. Вот только сырой мясной фарш Славка зря прихватил – не пригодился.

– Хорошо сидим! – мечтательно заметил Димон.

– Еще бы! Просто замечательно! – буркнула Наташка, распихивая всем салфетки.

– Ира, а как ты догадалась, что Янка не дочь Серафимы?

Андрей не терял профессионального интереса и при перемалывании копченых куриных крылышек.

– Да по результатам анализа крови. У Серафимы сохранилась выписка из роддома, где ей было сделано кесарево сечение. У нее первая группа с положительным резус-фактором. А у Янки – тоже первая, но с отрицательным. Девушка сдавала анализы в наркологической клинике, куда ее определила Серафима то ли для профилактики, то ли для лечения наркомании, точно я не поняла. Янка могла и соврать насчет истинной цели нахождения в этом заведении. Думаю, все-таки Серафима не зря грозила Янке пересмотром завещания не в ее пользу. Короче, результат анализа Серафиму поразил. Она знала, что ребенок наследует кровь одного из родителей, и то, что у ее дочери первая группа крови. Это указывалось в выписке из роддома. Все путал этот отрицательный резус. В голову бедняжке полезли сомнения, делиться которыми с Галой и ее мужем она не стала, хотя определенные намеки наверняка делала. Не успокоившись, решила связаться с Леонидом и узнать его данные. Но выяснить это ей так и не удалось… Ее попытки переговорить с ним расценились как подготовительные действия к изменению завещания в пользу Леонида.

– Ее убили, чтобы скрыть правду и воспользоваться старым завещанием! – ахнула Алена.

– В общем-то да, но все не так просто, – тихо сказала я и посмотрела на Андрея.

Он молчал, буравя глазами солнечный зайчик на стене, проснувшийся первым.

– Вот вам и Галина Аркадьевна, блин! – с сарказмом выдала Наташка. – Интересно, как она ухитрилась подсунуть свою дочь Серафиме? А эта молодая… самозванка… Распиналась тут, блин! Ну я дура доверчивая – ладно. Но ты-то, Ирка! Где была твоя хваленая интуиция? Не иначе как в это время канализацию засоряла!

– Не ори, а? – попросила я, заметив, с каким удовольствием слушают нас окружающие. – Янка в основном правду говорила. Она росла и умнела как дочь Галины Аркадьевны и ни сном ни духом не ведала о том, во что ее впутают. Бедной Гале и в голову бы не пришло предстать пред светлы очи Серафимы. Тем более что в свое время какую-то крупную сумму она наверняка получила от нее авансом. Красковская тоже не решилась сказать Серафиме правду о судьбе ее дочери, полагая, что жизнь сама расставит все и всех по местам. У Галы не было желания когда-нибудь встретить Леонида и Серафиму, да и с Красковской они по взаимному желанию предпочитали не встречаться. А вот оборотистый муж Галы… Не знаю, первый или второй…

– Второй, и не совсем оборотистый, – подсказал Андрей, – отчим Яны. – Он дважды прогорел в своем торговом бизнесе.

Я с благодарностью передала ему тарелку с оставшимся в живых бутербродом.

– Галина Аркадьевна посвятила Степана в эту давнюю историю. Вскользь, а главное, не сказала всей правды. Из ее рассказа он понял одно: Янка – дочь очень состоятельного господина. К слову, ее родной отец в настоящее время действительно является крупным финансистом. Только он навсегда оставил Галину в прошлом. Считается, что назначенное судом наказание этот человек отбывал по политическим мотивам. Янке же с малых лет внушили, что ее папа умер. С этим бы и жила, если бы не господин случай. Однажды девушке довелось стать свидетельницей ссоры между матерью и отчимом. Собственно, произошла она по ее вине, ибо именно Янка закатила Галине Аркадьевне истерику по поводу отказа купить ей замечательный пушистый свитерок. Точно такой же, как у ее подружки, но только белого цвета. Мать заявила, что в ближайшее время их семье придется экономить даже на продуктах – у Степана Михайловича личный дефолт. Не помогли даже Янкины горькие слезы. И тогда она вышла из себя и, срываясь на визг, завопила, что ей нет дела до дефолта непутевого Степана Михайловича, матери следовало более старательно выбирать себе спутника жизни – без перспективы пойти по миру. Чуть позднее Янка с замиранием сердца подслушивала содержание разговора родителей. Сначала мать по-хорошему пыталась выпросить у Степана деньги на Янкин свитер. Не получилось. Гала посетовала на то, что девочка не испытывает к отчиму должной любви и уважения, поскольку он слишком скуп. Девица уже праздновала победу, поскольку отчим ничего не сказал в ответ. Но тут несколько затянувшаяся пауза была взорвана воплем истинного негодования. Степан Михайлович в сердцах посоветовал жене отправить Янку к купающемуся в долларах родному отцу, чтобы тянуть жилы именно из него. И пусть он, Степан, скуп, зато не такой дурак, как Гала. Получила большие деньги за воспитание ребенка и не смогла воспользоваться ситуацией. Дальнейшую перебранку Янка уже не слушала – в голове билась только одно – она в семье чужая, матери, по-видимому, вообще нет, зато есть богатый и влиятельный отец.

Наташка, перебравшаяся поближе ко мне, осторожно толкнула меня локтем и, почти не разжимая рта, шепнула:

– Слава богу! Янку арестовали. Она раскололась! Не знаю, жива ли Красковская. Янка, поняв, что жестоко обманулась, угробила не только Серафиму, а заодно и почти всех свидетелей своего происхождения.

В ответ я только хлопала глазами. Андрей зевнул во весь рот, тяжело вздохнул и опять посмотрел на часы. Потом на меня. Да так жалобно, словно просил о помощи.

– Я продолжу, – с готовностью заявила я, даже не задумавшись над тем, почему помешала детективу довершить очередной смачный зевок. Подумала – челюсть свело, а он, оказывается, таким образом удивился.

– Степан по просьбе подлизавшейся к нему Янки и в тайне от Галины принялся за поиски Янкиного родного отца. Не без надежды сбагрить на него падчерицу. Для начала, пользуясь доверчивостью жены, отыскал Леонида, который обитал по старому адресу. Потом шантажировал беднягу до конца жизни. Твой отец, Дарина, ежемесячно оказывал материальную помощь не другу-инвалиду, а платил Степану за обещание держать язык за зубами. В твоем рассказе мне сразу показалось странным, что переводы шли на абонентский ящик. Не иначе как одинокий, прикованный к кровати друг-инвалид и ездил за деньгами. Не слезая со своего одра и гремя цепями, которыми был к нему прикован. Затем Степан аккуратно воскресил Янкиного якобы умершего папу, решив, что им должен быть хорошо упакованный Казимир. На вопрос девицы, кто ее родная мать – неопределенно пожал плечами. Интересно, знала ли об этом Гала?

– Узнала с опозданием, – пояснил Андрей. – Когда Янка, размазывая по щекам злые слезы, заявила, что из-за ее эгоизма провела детство в бедности. Нечего было удочерять, если не могла обеспечить ребенку достойную жизнь. Разразился новый скандал со слезами. Дочь отказывалась верить Галине, с ужасом твердившей, что она ошибается. Но Янке совершенно не улыбалось лишиться радужной перспективы обрести богатого папочку. Девушка не сомневалась, что сможет расположить его к себе, тем более что у него с женой нет своих детей.

По совету отчима и в тайне от матери Янка съездила в Москву. Казимира не застала, но выложила всю правду самой Серафиме. Решила сразу дать понять этой холеной даме, что просто так от нее не отделаются. Та и поняла. По-своему. Представляю ее эйфорию, после того как выяснила, что девочку растила Гала, что она была единственным ребенком… Не было и тени сомнения, что Янка – дочь ее, Серафимы. Девочка, казавшаяся потерянной навсегда. Просто бездетная Гала, укравшая ребенка, наконец-то убоялась Божьего суда, проснулась совесть… Серафима Игнатьевна смалодушничала. Решив, что дочь не простит ей прошлого и ни к чему травмировать девочку очередной раз – пусть останется дочерью Казимира. Его родители умерли, с Анитой, заставившей ее поволноваться в прошлом, она вопрос как-нибудь уладит, тем более что та после бесчисленных замужеств окончательно разорилась и потихоньку спивалась. Теперь уже не важно, способен был Казимир иметь детей или нет. Он слишком привязан к ней, Серафиме. Стоит только поднажать, закатить истерику – удочерит и чертову бабушку, а не только свалившегося ему на голову чужого ребенка, лишь бы жене было хорошо…

– Наверное, и Степан был уверен, что делает хорошее дело – обеспечивает материально-благополучное будущее себе, жене и падчерице, – подала голос Дарина.

После долгих всхлипываний он отдавал французским прононсом. Судя по этому заявлению, девушка начала соображать. Вот только нос у нее опух и увеличился ровно вдвое. Глаза тоже опухли, но, наоборот, сузились.

– Вот Казимир-то обрадовался! – развеселилась Наташка. – Ир, помнишь, Янка рассказывала, какой у него с Серафимой скандал разгорелся? Серафима забрала новоиспеченную дочку мужа и укатила с ней сюда. Он приехал позже. А как же! Надо было покаяться. Пусть даже и в том, чего не было. По большому счету – постоянно изменял. Пришло время расплаты. Не разводиться же с верной женой. Дочь, конечно, не своя, но зато взрослая. Все равно нет наследников. Пусть живет, раз Серафима ее пригрела. Редкая женщина! Исключительная женщина! Наконец-то хоть чем-нибудь займется. Мне только непонятно, действительно ли Казимиру была подстроена авария, или это случайность? Теперь мы это не узнаем.

– Честно говоря, меня волнует другое – по какому поводу здесь находится ваша Красковская и почему она меня в упор не увидела? – спросила дочь. – А главное, жива ли она?

– Ленусик, это как раз понятно, что непонятно, – заметила Наталья. – Красковская давно в курсе, что Степан и Галина подсунули Серафиме в качестве родной дочери и наследницы Янку. Девица побывала у выздоравливающей мамочки как раз накануне ее смерти. И старательно это скрывала. Эта Нелька, как пить дать, прикатила сюда вместе с Янкой заметать следы подлога. Тут ведь и еще один момент, о котором ты, моя дорогая, забыла. – Наташка посмотрела на меня с укоризной. – Степан якобы три дня провалялся в кровати с радикулитом. Прихватило его как раз за день до смерти Серафимы. А кто это может подтвердить?!

Наташка обвела всех торжествующим взглядом. Никто из присутствующих, естественно, на это не решился.

– Вот то-то и оно! На самом деле мужичок быстренько слетал в Москву, быстренько пристроил Серафиму на тот свет с помощью Янки, чтобы больная не трудилась переделывать завещание, и быстренько вернулся домой на свою койку с лже-радикулитом.

Андрей посмотрел на Наталью с восхищением:

– Хороший вывод! (Можно подумать, я его не делала!) Степан действительно был в Москве и действительно пытался навестить Серафиму Игнатьевну. Назад они вернулись вместе с Янкой вечером в пятницу, то есть в день ее смерти. Это подтверждено регистрационными сведениями аэропортов.

В очередной раз взглянув на часы, Андрей не смог разглядеть циферблат, так за этим делом и заснул, притулившись в уголке кресла.

– Ухайдакали рыжего защитника! – укоризненно заметила Наташка. – Уже утро, пора и спать ложиться. И что самое приятное – со спокойной душой. Ну надо же, какова девица! А мы-то с Иркой ее опекать собрались! Она родителей не пожалела, а уж опекунов-то!..

Что вещала подруга дальше, я уже не слышала. Сбегала и проверила, хорошо ли закрыта входная дверь, дверь кладовой и не спилен ли замок, навешенный на дверь пустующей после ремонта торцевой комнаты на втором этаже. За одно пожалела подругу, добровольно взвалившую на себя обязанности ключницы. С присущим ей одной терпением она не расставалась со связкой ключей от дома ни днем, ни ночью. Все было в порядке, и я заснула, не раздеваясь, прямо в бывшей спальне Серафимы. Привидения не пугали – почти утро! Прекрасно выспимся вместе. Места всем хватит.

7

Разбудили меня суматоха в доме и слишком громкий голос Натальи. Не сразу поняла, какой сегодня день и какое время суток. Оказалось, что и спала-то от силы часа четыре. Наташкин язык, похоже, отдыхал и того меньше. Высунувшись из двери, я проснулась окончательно. Наташка носилась внизу, кося под Юлия Цезаря. Во всяком случае, она ухитрялась одновременно: готовить завтрак, доказывать собственному сыну, проявившему в чем-то строптивость, что он не состоит с ней в родственных отношениях, требовать от Бориса смены футболки, ругать непроснувшихся Ефимовых, подгонять Дарину с подготовкой Ванечки к торжественной встрече родных и просить соблюдать тишину, чтобы Андрей и Ирина могли поспать еще три минуты. А в довершении ко всему пила кофе вприглядку с бутербродом. Бутерброд с ветчиной, находившейся в левой руке, аккуратно объедала Денька. Времени на замечание собаке у подруги уже не хватало.

Через час толкотни, оставив Дмитрия и Бориса охранять дом и собаку, мы отправились навещать уже почти родных нам потерпевших.

В местной больнице нас встретили довольно весело. Предлагали даже остаться, чтобы потом лишний раз не напрягать технику. Славка резонно заметил, что вся техника должна активно работать, не то заржавеет. Вышли и выкатились из больничных покоев в увеличенном составе. Даже Маэстро был выписан под расписку по собственному, как сказал врач, безумному желанию под ответственность пришедшей в нормальное состояние родной матери. Глава семьи Сахновских расставался с больничной койкой с мучительным выражением лица. Судя по всему, он в палате прижился и впервые почувствовал себя человеком. Но Бабобаба многозначительно заявила, что у него еще будет возможность сюда вернуться. Достаточно только сломать вторую ногу. А пока он не полный инвалид.

Суматошное утро перешло в такой же суматошный день. Дарина, Димка и Борис носились по инстанциям, в результате нам разрешили захоронение Леонида Сергеевича и Вероники Георгиевны на местном кладбище. Наташка тихо радовалась сообщению Андрея о том, что Аниту хоронить вместе с ними не будут. Она якобы всегда мечтала быть рядом с родителями. Тут же подруга напустилась на меня – ей не понравилась моя издевательская ухмылка. Назначенные на следующий день похороны потребовали соответствующей подготовки. Марафон по магазинам и рынку в тридцатипятиградусную жару лишил нас с Наташкой лишних килограммов, но мы даже не порадовались этому обстоятельству.

Весьма весомую лепту в общую беготню внес клан Сахновских. Бабобаба пыталась насильно кормить Сашу и Яшу через каждые полчаса, полагая, что это способствует скорейшему заживлению ран. Не знаю, насколько это обоснованно теоретически, но на практике возникли отрицательные побочные явления – засорился туалет на первом этаже. И это через час после отъезда аварийной сантехнической бригады!

Авральная обстановка стихла только к вечеру. Главным показателем ее исключительной напряженности было то, что бедный Ванечка, пытаясь найти хоть какой-то тихий уголок, забрался в платяной шкаф в нашей комнате да там и уснул с игрушечным пистолетом в руках. Обнаружили его по ноге, выглядывавшей из полуоткрытой дверцы. Утомленный ребенок даже не проснулся, когда Славка не очень осторожно выволакивал его из шкафа и укладывал на кровать. Вот только попытка отнять у него оружие успехом не увенчалась. Рядом с ним, облегченно вздохнув, примостилась Денька. Решила, что наконец-то обнаружился хоть один нормальный человек в доме.

В десять вечера вернулся Андрей. К тому времени вся наша компания спокойно сидела в комнате Серафимы Игнатьевны. Саша с костяной ногой покорно торчал в кресле, Маэстро, успевший вывозить бинтовую повязку на голове кетчупом, полулежал на диване. От усталости не хотелось даже открывать рот. Именно поэтому беспокойные взгляды Андрея на часы вызвали определенное волнение.

– У нас будут гости?

Ничего умнее мне в голову не пришло. Уверена – другим тоже.

Андрей улыбнулся:

– Будут. Немного осталось – полчаса, не больше. Сейчас вы все затаитесь, и не приведи вам бог даже гавкнуть.

– Ты хочешь сказать, что убийца жив?

Физиономия Наташки выражала недоумение.

– Нам казалось, Янка…

Она нерешительно взглянула на меня в ожидании поддержки, но я отрицательно покачала головой.

– Хорошо… В смысле ничего хорошего. Тогда кто? Степан? Но он сгорел… дома, на работе… Вернее, они вдвоем сгорели… С Галой.

– Здесь осталось кое-что ценное, – не разубеждая Наталью, заявил Андрей. – То, что Ирина Александровна нашла в тайнике кабинета и вместе с вами старательно перепрятала в своей комнате, позаимствовав опыт Кощея Бессмертного. Ценности положила в целлофановый пакет, пакет в косметичку, а косметичку на дно чемодана. Сам чемодан на месте, а косметичку со всем содержимым Ирина Александровна передала на хранение мне…

Я удивленно открыла рот, не веря услышанному, и побагровела. За всеми этими событиями совсем забыла про находку в кресле. Еще подумают, что утаила для себя. Никогда мне не было так плохо. Даже не решилась взглянуть Андрею в глаза.

– Да что же это такое! – вдруг возмущенно воскликнул он. – Вам не кажется, что запах после ремонта канализации усилился и приобрел новые оттенки?

Не могу сказать, что это было для меня новостью. Невыносимый запах я почувствовала еще раньше, но сама себе не поверила. И только теперь поняла его природу. Рассудив, что жизнь присутствующих в опасности, мигом вскочила на кровать, с которой тут же кубарем скатилась собака, и призвала всех немедленно спасаться, прихватив из вещей только спящего Ванечку. Чувствуя, что мне не верят, заорала во всю мощь своего голоса, обозвав заблокировавшего выход Андрея рыжим светофором и редким кретином. Для полной ясности тут же пояснила – «редкий», потому что рыжий. Детектив потемнел лицом, но на цвете волос это не отразилось. На поведении тоже. Он по-прежнему подпирал дверь…

– Косметичка, которую ты нагло перепрятал в другое место, уже в руках у убийцы!

Никакой реакции!

– Болван! На фига убийце ждать Янку, чтобы потом с ней делиться?! Вчера ей не удалось надолго выкурить из дома нежелающих спать лохов-домочадцев, делающих вид, что на самом деле они спят. Сегодня она подготовилась лучше! В любую секунду может быть большой «БАХ!!!».

– Газовая атака, блин! – поддержала меня подруга и с разбега попыталась вытолкнуть Андрея в дверь, запамятовав, что она открывается внутрь…

Грохот был неимоверный! Монолитный вздох ужаса сменился идеальной тишиной. Тишина сменилась гвалтом. Все заорали как-то разом и бестолково. Вполне можно было открыть глаза, но я, честное слово, забыла, как это делается. Только сильнее их зажмуривала. Боль была нестерпимой, я невольно вскрикнула. Левое плечо ломило значительно больше, чем подбородок, не говоря уже о коленке. Именно эта боль помешала мне отметить приятное событие – я самостоятельно прозрела! Увидев у двери Наташку, таращившуюся на меня с бессмысленным выражением, совсем не удивилась. Значит, Андрей вовремя отступил, предоставив Наташке возможность пробить дверь головой. Я, скорее всего, просто сломала руку, а подруга – голову. В ту же минуту накатила тошнота, в ушах зазвенело. В надвигающейся темноте я успела подумать: «Спецзаказ… По потере сознания…» – И услышала свой равнодушный голос:

– Сейчас она взорвет весь дом…

8

Мне повезло дважды. Один раз вместе со всеми – мы остались живы, второй раз везение выпало лично на мою долю: Димка мгновенно вправил мне вывихнутое плечо, не приводя меня в сознание. Говорят, этот момент особенно болезненный. Через открытую дверь доносился монотонный бубнеж. Такое впечатление, что Андрей читал по бумажке нудный праздничный доклад.

Димка, тихонько ругаясь на несвоевременность моего вывиха, завершал процесс фиксации плеча. Наташка на коленках торчала у двери, намереваясь выползти наружу. Не иначе, возомнила себя собственной псиной. С головой у подруги определенно было хуже, чем у меня с плечом. Следовало предупредить Димку, что ей не удастся таким макаром спуститься вниз по лестнице. Окончательно потеряет голову. Но Димка заткнул мне рот, в буквальном смысле. Ладонью. Затем состроил такую морду, что семейство Сахновских, медленно поднимающееся с пола, вновь улеглось. Молнией мелькнула мысль, что всем наплевать на то, что Наталья скатится вниз головой к… И тут я окончательно очнулась. Запах газа становился просто невыносим. Несмотря на открытые настежь окна и балконную дверь. Хлопнув пару раз глазами в знак того, что орать не собираюсь, преодолела неуверенность мужа в моих умственных способностях и добилась освобождения.

– Надо нейтрализовать покойницу! – шепотом произнесла на одном дыхании. – Наверняка у нее в руках спички. – И чуть не заорала: – Там же дети!!!

Испуганно зажав рот двумя ладонями, опять ощутила боль в левом плече. Это окончательно отрезвило. Умные Сахновские вообще не подавали с пола признаков жизни.

Димка торопливо оглянулся по сторонам, схватил телевизор, но тут же поставил его назад на тумбочку. Метнулся к большой напольной вазе, улегся на пол и, волоча ее за собой, по-пластунски пополз наружу следом за Наташкой. Снизу послышался громкий голос Андрея:

– Хорошо. Всем отступить дальше по коридору! Видите, я кладу мобильник и оружие на ступеньку… Вот. Положил. А сейчас поднимусь и вынесу все, что вы требуете. Только не делайте глупостей. И может, вы отойдете подальше от кухни? Или разрешите молодым людям убраться в ближайшую комнату?.. Ах, не разрешаете… Ну тогда… Видите, я уже поднялся на первую ступеньку.

– Ну да, – с горечью подумала я, – Андрей выкинет ей со второго этажа мою косметичку с ценным содержимым, а она, покидая помещение, покончит с оплотом Серафиминого самодержавия. Достаточно закинуть в кухню зажженную спичку.

Мне с трудом удалось поймать мужа за ногу. Он еще не совсем выполз из комнаты – правая пятка находилась в пределах досягаемости моей правой руки, и мне удалось эту пятку ухватить. Муж оглянулся. Яростной мимикой лица, как могла, попыталась убедить его в том, что у него не все дома. Есть более подходящий план, нежели попытка метнуть напольную вазу в убийцу. Все равно промажет. Трудно попасть в цель, когда она за углом. Кроме того, убийца от неожиданности машинально добудет огонь из источника возгорания.

Андрей внизу все еще продолжал тянуть время, перемежая торговлю за более выгодные для молодежи условия медленным подъемом. Димка предпринял безуспешную попытку вернуться назад. Это привлекло внимание Наташки. Я с удовольствием отметила, что голова у нее на месте, как и связка ключей от дома, которая в данный момент ей очень мешала. Пара жестов с моей стороны, и она, ткнув Димку кулаком в бок, заставила его расстаться с вазой и следовать за собой. В сторону кабинета подруга поползла довольно резво, заставив меня усомниться в том, что она никогда не служила в десантных войсках.

Оказавшись в безопасном месте, ползуны быстро скрылись в торцевой комнате, которую убийца ночью не смогла открыть. Надежда была только на них двоих: оставлять кого-то из жильцов дома в живых убийца не собиралась. А еще я боялась, что в ближайшую минуту в дом заявится Янка.

Тем временем Андрей достиг лестничной площадки, о чем известил убийцу. Заметив, что я наполовину торчу из двери, явно обрадовался:

– Все в порядке, вот и Ирина Александровна на полу нашлась! – громко возвестил он. – Сейчас приведу ее в чувство и отправлю вниз к остальным заложникам. Дмитрий! Наталья Николаевна, прошу вас организованно сползти на первый этаж! – И тихо прошипел мне на ухо:

– Быстро! Где мобильник?

– Действующий уполз вместе с Димкой и Наташкой, – отчаянно прошептала я, глазами указав, куда именно они отправились. – Мой и Наташкин – на столике, разряженные.

– Спускайся вниз! – громко сказал Андрей. – Подойдешь к ребятам и встанешь рядом…

Я покорно встала. Фиксирующая вправленный вывих повязка из разорванной простыни голубого цвета с белыми цветами лотоса явилась для детектива несколько неожиданной частью моего туалета.

– Тебя ранили? – растерянно брякнул он, готовясь оказать мне помощь и одновременно броситься в рукопашную с еще одним пока еще невидимым противником.

– Иду-у-у! – радостно пропела я, отталкивая машинально протянутую мне Андреем руку помощи и мучаясь от боли в плече. Это было ужасно – преодолевая сопротивление повязки, завести руку назад. – Только манто поправлю.

Взглянув вниз, я увидела то, что и ожидала: перед лестницей показалась стройная фигура в черном костюме «ниндзя», задравшая любопытную голову вверх. Только на голове вместо маски был противогаз. Наверняка из кладовой. Ему-то я ослепительно и улыбнулась. Не обращая внимания на застывшего Андрея, приветливо помахала сверху здоровой рукой и пропела: – Добрый вечер, Анита Ильинична! С возвращением!

Женщина опустила голову и торопливо схватилась за противогаз, проверяя его исправность. Мне очень мешала ваза – держать ее за спиной больной рукой – сущая мука. Пришлось перехватить правой, и, как ни жаль, тут же скинуть вниз. Свидетельница эпохи Мин угодила точно по уродливому порождению поздней цивилизации – противогазу… В следующую секунду фигура Ниндзя и судьи «негритят» в одной упаковке исчезла из моего поля зрения, даже не успев грохнуться на пол: Аниту мгновенно облепили Борис, Славка и Лешик.

Аленку и Дарину в полуобморочном состоянии сразу же вытащили на улицу, где они мужественно пытались оказать друг другу посильную моральную помощь. Минут через десять от ворот по дорожке мимо них прошла Янка. Кажется, они ее не заметили.

– Я что, опоздала? – спросила она у Андрея, которому мой муж только что вправил ногу вывихнутую при броске вниз, вслед за моей вазой. Голубой цвет остатков простыни прекрасно гармонировал с цветом его глаз.

В этот момент сверху раздался удивленный голос проснувшегося Ванечки:

– Вау! Здесь что, «Звездные войны» снимают?

Сидящая у его ног храбрая Денька не рискнула сорваться с поводка. Боялась несправедливых упреков в трусости. Как выяснилось, Ванечка случайно обнаружил собаку под кроватью, куда полез за тапочками. Денька маскировалась под коврик.

9

Леонида Сергеевича похоронили почти рядом с могилами друга и любимой. Чуть поодаль нашла приют и обрела вечный покой Сахновская Вероника Георгиевна. Эти печальные события не дали нам в полной мере ощутить себя счастливыми, но в течение последующей недели мы все-таки обрели возможность грустно смеяться. Чего нельзя было сказать о новых отдыхающих на пляже, ежедневно наблюдающих странную группу из двенадцати взрослых, одного ребенка и собаки. В принципе, странным было то, что четверых взрослых, в гипсе и бинтах, каждое утро стаскивали на пляж буквально на руках и также поднимали обратно. Отдыхали калеки в креслах под зонтиком. Среди новичков на пляже гуляла неофициальная версия о счастливо выжившей из ума группе российских туристов после авиакатастрофы в Турции. Через пару дней добавились еще двое – супруги Карпенко, которым удалось избежать смерти от отравления угарным газом при пожаре в собственном доме. Не говоря уже о более страшных последствиях. Незначительные ожоги не в счет. Не могу сказать, что соседство Галы и Степана нас радовало. Но во-первых, им некуда было деваться, а во-вторых – это не наше дело. Пусть решает Дарина.

Красковская предусмотрительно укатила в Москву, больше мы с ней никогда не встречались. Я лодырничала – с вывихнутым плечом не могла оказывать кому бы то ни было посильную помощь в ведении домашнего хозяйства. Зато, пользуясь тем, что язык без костей, захочешь – не вывихнешь, долго развлекала всю нашу компанию сведениями, которые подсказала моя интуиция. Иногда вносил коррективы Андрей. Кое-что добавляла Гала.

Нелька Красковская оказалась верной подругой Галины и свято соблюдала доверенную ей тайну. Правда, Степан время от времени делал Нельке прекрасные подарки за молчание. Она искренне считала, что ничего плохого не сделала. Галина, встретившись с Нелей, не решилась сообщить правду из суеверия. В свое время она поклялась здоровьем собственной дочурки Леониду хранить молчание. Красковской объяснила, что маленькая дочь Серафимы неожиданно умерла и сама Галина, испугавшись ответственности, смалодушничала и скрылась. Неля решила, что, если на старости лет Серафима обрела наконец ребенка, которого искренне считала своим, то это благое дело.

Именно Нелька сообщила Галине о внезапной смерти Серафимы и дала совет ни в коем случае не признаваться, что Степан и Янка накануне были в Москве. Янка прикатила, надеясь помириться с приемной матерью, нужны были деньги. Степан прилетел вместе с ней, чтобы отвезти хозяйку после выписки домой – к морю. И был несказанно удивлен тем, что его отказались принять. Это обеспокоило. Он решил проникнуть к работодательнице другим путем. Позвонил ее лечащему врачу и представился Леонидом Сергеевичем. Увы, и как Леонида Сергеевича его не пропустили. Он успокоился и одновременно рассердился. Пусть капризная баба добирается, как хочет. Днем в пятницу вместе с Янкой и вернулся назад. Только Янка сразу же мотанула в Сочи – к гражданскому мужу. К матери приехала по ее настоятельной просьбе уже после звонка Красковской.

Узнав, что по факту скоропостижной смерти Серафимы возбуждено уголовное дело, Нелька окончательно струсила. Подозрения сразу же пали на обоих – на Степана и Янку. Но звонок Галине поколебал ее уверенность. Известие о смерти Серафимы Игнатьевны явно поразило не только ее, но и Степана. У того на нервной почве действительно «заклинило» позвоночник. Выяснить хоть что-то у Дмитрия Николаевича не удалось – он, как мог, напустил тумана. Нелька перезвонила мне домой – свекровь по телефону пожаловалась, что после нашего сегодняшнего отъезда в Виноградное кошки обрыдались. Нелька моментально сорвалась и прилетела к Галине держать совет. Вот тогда Гала и раскололась – настоящая дочь Серафимы живет вместе с родным отцом. Нельке окончательно похужело. Она сняла комнату в Виноградном и съехала от подруги. Вернуться в Москву не могла – на месте, худо-бедно, можно было отследить развитие событий. Не хватало еще, чтобы по дурости подруги вся ее карьера и тщательно налаженная жизнь в одночасье рухнули.

Голова у Нельки шла кругом. Тем не менее она посоветовала Галине затарить холодильник, якобы в ожидании возвращения Серафимы и еще раз напомнила: ни в коем случае не подавать вида, что знает о ее смерти. Держаться с прибывшими гостями почтительно, подчеркивая свою услужливость. Янке о ее родословной ничего не рассказывать.

Степан никакого страха разоблачения не испытывал. История с удочерением Янки давняя. Серафима никакого завещания вроде бы не составляла – собиралась жить долго. Только в Москве, перед тем как ее забрали на «скорой», пожаловалась Нельке, что зря его не оформила. Похоже, ее обманывали все, кому не лень. И, не слушая предостережений Красковской, Степан велел жене немедленно вселить Янку как законную наследницу в дом.

Дальнейшие события заставили всех, включая Степана, переполошиться. Анита Ильинична сделала ему прозрачный намек, что видела его в больнице как раз накануне смерти невестки. И слышала, как он представлялся в справочном Полозовым Леонидом Сергеевичем, но якобы забыл дома паспорт. Несмотря на то что Аниту вскоре после этого вытащили из дома мертвой, он серьезно обеспокоился. Вместе с Галой вернулся домой, со дня на день ожидая ареста. Если повезет. Не повезет – могут убить так же, как Серафиму, Леонида и Аниту. Гала категорически отказалась уехать куда глаза глядят – Янка проявила строптивость и несмотря на убийства, покидать свой собственный, как считала, дом не собиралась. И тут вмешалась Красковская. Именно к ней бегала Янка на переговоры в тот поздний вечер, когда Славка словесно метал перед дверью ее комнаты доллары.

Нелька не стала церемониться и в волнении выдала Янке правду-матку оптом. Обо всех ее отцах и матерях. Получалось так, что законное наследство накрылось медным тазом, а посему девице надлежит немедленно уносить ноги. Неизвестный, но хорошо осведомленный о прошлом убийца планомерно уничтожает всех, намеренно оставляя Янку в живых. Ей отведена особая роль – после окончательного разоблачения родственного подлога безвинно принять на себя ответственность за уже совершенные и будущие преступления. Логично! В этом смысле, доведись супругам Карпенко погибнуть при пожаре, их смерть тоже можно списать на Янку – убирала свидетелей.

Сначала Янка приняла решение вообще не возвращаться назад. Но пересилил здравый смысл. В комнате остались документы, деньги и, кроме того, следовало прихватить кое-что из ценных вещей Серафимы. Похоже, надеяться ей в жизни больше не на кого. Подвело состояние здоровья. А тут и мы с Наташкой нарисовались, что отнюдь не способствовало его улучшению, зато добавило трезвых мыслей. Словом, Янка хорошо подумала и, не жалея больше никого, кроме себя, укатила прямо в прокуратуру Туапсе…

Почему я решила, что убийцей и членовредителем (если это слово подходит под многочисленные травмы, в том числе головы Маэстро) является покойница? Анита, разумеется. Да элементарно! Именно она несколько месяцев назад приезжала к Серафиме. Разговор шел на повышенных тонах. Гала слышала, как гостья плакала и просила материальной помощи – вернуть ей материнские ценности или хотя бы одолжить денег. Серафима была непреклонна: «Жить за мой счет живи, а денег не дам!» К себе домой Анита не вернулась. Так и осталась в Виноградном. В Москву Серафима отправилась неожиданно. Уверена – приняла решение продать московскую квартиру и спасти непутевую Аниту от огромного долга с процентами. Ей бы сразу сказать об этом решении Аните, но Серафима решила молчать до окончания сделки.

Анита до поры до времени внешне жила спокойно, постепенно ухудшая самочувствие невестки. Не зря бегала за травками к какой-то знахарке – якобы для себя лично. Серафима плохое самочувствие списывала на расшалившиеся нервы – всю жизнь думала о других, и на тебе! Кругом одни угрозы и обман. В первую очередь, и это самое страшное, – кажется, ей подменили родную дочь. Эти анализы… Да и Анита вовремя углядела и подсказала, что Янка – точная копия Галины. Только Гала крашеная блондинка. Сначала пристроила девчонку, а потом девчонка поставила условие, чтобы с ней жила вырастившая ее Галина. Не зря Казимир всех их терпеть не мог. Решили обеспечить за счет нее свое будущее. И опять неизвестно, что случилось с ее родной девочкой… Сестра – махровая эгоистка, требует подарить ей московскую квартиру, племянник Яшка совсем оборзел – не иначе как спьяну прислал безумное письмо, в котором всего несколько строк: «Если не прекратишь вмешиваться в мою личную жизнь – убью! Желаю провалиться к чертям собачьим сквозь землю, Яков». Кстати именно за этим письмом и таскался Маэстро в кабинет. Рассчитывал найти и уничтожить как улику против себя. Но Серафима прихватила письмо в Москву в надежде отхлестать им племянничка по бороде. Последнее стихотворение Леонида Сергеевича также положила в приготовленную для чтения в дороге книгу. Все-таки рассчитывала увидеться…

Когда Анита сделала приписку в конце стихотворения, не ясно – она вообще отрицала свое участие в убийствах, но книга попала в руки к выздоравливающей после операции Серафиме с помощью ничего не ведающей Красковской, наспех собравшей самое необходимое для передачи в больницу. Именно эта жуткая приписка заставила Серафиму по-новому взглянуть на все, что творилось вокруг ее персоны.

Возможно, жуткая догадка о причине болезни осенила ее уже в квартире, в Москве, где она корчилась от боли в желудке. Ее умышленно травили! Вот только кто? Анита? Галина? Хотелось одного – скорее умереть. Жить среди предателей невозможно…

Наверное, если бы Анита знала, что Серафима продает квартиру ради нее, она не пошла бы на убийство невестки. По крайней мере в этот раз. Поскольку мало отдать растущий в геометрической прогрессии долг, следовало еще на что-то жить. А тут решались все проблемы сразу: никакого завещания нет. Супругам Карпенко только пригрозить – удерут от ответственности на край света. Вместе с Янкой. Правда, существует еще сестра Серафимы… Зато у той имеется бестолковый сын – достаточно придумать повод для шантажа и можно выдвигать определенные условия.

На деле все оказалось намного сложнее. Но рассудив, что чем больше народа, тем больше неразберихи, Анита начала конкурентную борьбу за наследственное имущество. Первым пал Леонид Сергеевич. Не следовало ему каяться и плакаться в жилетку Аните о том, что так и не сообщил Серафиме о дочери. Скорее всего, решил во всем признаться Дарине. Анита заволновалась. Существование законной наследницы путало ее планы. Заманить Леонида в кабинет было нетрудно. Достаточно вспомнить с ним дружные молодые годы, а потом посоветовать изъять из кабинета всю свою переписку с Серафимой, лежащую в папке на столе. После ее смерти она никому не нужна. К чему выставлять свои чувства на обозрение посторонним людям?

Анита так хорошо все продумала, но все-таки допустила ошибку. Так сказать, зигзаг неудачи. Следствие вполне обоснованно могло предположить, что Полозов погиб, явившись случайным свидетелем несанкционированного обыска в кабинете, осуществляемого неизвестным убийцей Серафимы. Но истерика Аниты, призванная подкрепить опасения за ее собственную жизнь, удивила не только меня, но и следователя. Ей-то как не прямой наследнице чего опасаться? Зачем понапрасну убивать человека, который собирался взять на память только семейные фотографии? Да и то, если разрешат. Если же причиной гибели Леонида Сергеевича явилось знание о нахождении Янки и Степана в больнице за день до смерти Серафимы, то почему в первую очередь не устранили первоисточник знания, то есть саму Аниту? Дама немного перестаралась в стремлении исключить себя из числа подозреваемых. К тому же еще взяла и «померла». Вроде как не своей смертью. Кстати, спускали ее сверху не вперед ногами. Значит, срочно воскреснув после снотворного, еще перед выносом сумела убедить оперативников и врача в обоснованности своих страхов. Попросила скрыть факт ее чудесного воскрешения, вывалив на каждого обитателя дворца по полному словесному мусорному контейнеру. Бедная, «насмерть перепуганная женщина»! Похоже, артистический талант Аниты в большей мере проявился в реальной жизни, чем на сцене.

То, что она иногда покидала в вечернее время больничную палату, никого не волновало, поскольку не было замечено. Медперсонал вообще закрывал глаза на то, что ходячие и выздоравливающие больные после вечерних процедур иногда отлучались в самоволку. А уж на субботу и воскресенье, вообще, святое дело! Главное, чтобы с понедельника врачебный обход не пропускали.

Потом это Яшина жалоба, что ему мерещилась мертвая Анита… Каюсь, приняла это за пьяный бред. Ведь Серафима ему тоже снилась. Поверила только после того, как он, на тот момент непонятно от кого, получил по голове и успокоился. Спиртное так в голову не ударяет. Кроме того, сопоставила его слова со странным временным исцелением искривленных болезнью конечностей Вероники Георгиевны Сахновской. Бодрая походка глухой старушки накануне собственной смерти удивила не только меня, но и Наталью.

Свекровь Бабобабы случайно обнаружила убийцу в своей комнате после ее «смерти», и это решило судьбу старушки, так же как и судьбу Яши. В планы Аниты не входило, чтобы ее хоть кто-то видел в доме до момента развязки – когда Янка окажется за решеткой. Вот и заставила выпить перепуганную бабульку «лекарство».

Красковская оказалась не дурнее меня – четко представила себе план убийцы сделать из Янки козла… козлиху… отпущения. «Случайный» взрыв газового баллона в доме Карпенко был призван отправить нечестных супругов следом за своей честной хозяйкой. Вот только, как назло, Янка пропала. Аните еще предстояло добить Яшу и его мамашу. Естественно, ответить за это должна Янка. А там видно будет.

Подсадные милицейские «утки», следившие за супругами Карпенко, были слишком увлечены наблюдением за проявлением подозрительных моментов в их поведении как главных подозреваемых по делу Серафимы, поэтому не особенно следили за хозяйственно-бытовыми хлопотами. В процессе следствия выявилось, что источник взрыва был предложен Галине по заниженной цене водителем «Газели» со ссылкой на то, что баллон последний – хозяев, по просьбе которых доставлен, нет дома. Пока Степан рассчитывался за доставку, рабочий по указанию Галины отнес баллон в подвал. Аните, не дремавшей и не прятавшейся от ливня в отличие от оперативников, подвернулось готовое решение – подвал хозяева закрыть забыли. Взрыв прогремел примерно через полчаса.

По просьбе следствия Янке, удравшей из дома Серафимы и поселившейся вместе с Красковской в соседнем селе, пришлось поработать приманкой. После пожара круг подозреваемых претерпел новые изменения, но Анита так и не заняла достойное место в общем ряду со всеми нами и неизвестным преступником, на которого было очень удобно все свалить. Злоумышленница правильно предположила, что рано или поздно Янка покажется в больнице, куда поместили супругов Карпенко в дополнение к членам семьи Сахновских. Для Аниты это оказалось как нельзя кстати. Можно уморить все стадо разом, а Янка за это ответит. Дождавшись появления девицы в палате у матери, Анита со скучающим видом заняла пост у открытой двери. Чуть поодаль на кресле тоже скучала молодая девица, перемежая вязание с зеванием. Откуда ж Аните было знать, что это хронически невысыпающаяся оперативница. То, что преступница услышала, заставило ее повременить с осуществлением своего плана. Опять начнется суета и следственная волокита, в доме появятся оперативники… А Янка собиралась через пару дней уехать, предварительно изъяв фамильные ценности, спрятанные наверху – в тайнике под паркетом. Причем в той самой комнате, откуда Аниту вынесли на носилках. Посещение бывшей обители Янка наметила на следующий вечер – на начало одинадцатого. Анита решила девушку опередить. Да и зачем ей на зоне ювелирный антиквариат и денежные документы на баснословные суммы? Анита так долго за ними охотилась. Если бы их удалось найти в ночь с четверга на пятницу, обошлось бы без лишних жертв. Жаль, искала не в том месте, где они находились ранее спрятанные Казимиром. Бездарно расходовала силы. Серафима их перепрятала.

Милицейской засады у дома Анита не заметила. Впрочем, взаимно. Засада появилась ближе к ночи и на всякий случай. Полагала, что преступница из палаты не выходила, тогда как Анита просто-напросто уступила свое место у окна соседке по палате, убедив поступившую астматичку, что ее выздоровление напрямую зависит от притока свежего воздуха и строгого соблюдения постельного режима. Благодарная женщина не выдала встревоженной медсестре тайну своей сопалатницы (романтическое свидание с женатым любимым на берегу моря), с готовностью сообщив, что Анита «толечко была туточки, пяти минуточек не прошло». Все наше содружество томилось дома. Позднее к нам присоединился Андрей, упорно ждущий соответствующего сигнала. А его все не было, что привело к потере бдительности. Борис с Андреем даже Деньку выгуляли без опасений, но с суровыми окриками за упорное стремление навестить заросли сирени. Зато Анита, отсиживавшаяся там до поры до времени, пережила несколько неприятных минут. Собака либо не считала ее покойницей, либо стремилась поприветствовать ее возвращение с того света. И тот и другой вариант Аните не нравился. Воспользовавшись нашими посиделками, преступница бесшумно проникла в дом через хронически неисправные по ее воле, а поэтому слегка приоткрытые гаражные ворота. Дверь пустующей торцевой комнаты на втором этаже оказалась закрытой изнутри, но Анита не очень расстроилась. Открыла заготовленными еще при жизни Серафимы ключами кладовую, прихватив оттуда противогаз, и даже успела спокойно отдохнуть в комнате Яши. А мы все не расходились – сигнала-то не было. И она начала нервничать, пока окончательно не потеряла терпение. А вместе и рассудок, бесполезно призывавший ее немедленно уносить ноги. В ход пошла газовая атака… Но в одном я оказалась не права – накануне прорыв канализации произошел без помощи Аниты.

10

В Москву мы уезжали ровно через две недели и изрядно перетасованные – никак не могли решить, кому из нас возвращаться поездом. Дошло до того, что в машине должна была ехать только собака. По окончании дебатов экипаж машины боевой сформировался из главного водителя – Дмитрия Николаевича, которым он собственно и оставался до дома, Бориса, Натальи и нас с Аленой. Денька шла вне конкуренции. Лешик со Славкой остались в Виноградном. Вроде как еще на недельку. Скорее всего, из-за Дарины – единственной наследницы, в пользу которой Дмитрий Николаевич Ефимов отказался от завещания – уж очень усиленно девушку опекала Олимпиада Игнатьевна. Немного пришедший в себя Яша, в свою очередь, по мере сил не давал ей прохода. От столь пристального внимания к своей персоне Дарина слегка приболела и, не дождавшись выздоровления, рванула в столицу самолетом. Мы были крайне удивлены, когда у собственного подъезда, не обращая внимания на проливной дождь, нас встречала довольная троица – Дарина, Славка и Лешик. А мы-то в последний день пути им обзавидовались: море, солнце…

Анита осуждена на длительный срок лишения свободы, чему она очень рада – не рассчитывала прожить так долго. Бабобаба с мужем, пользуясь добротой Дарины, окончательно угнездились в Виноградном, Ванечку будут отправлять к ним на все лето. Янке выделена знаменитая торцевая комната в качестве гостевой, но завершать в ней ремонт Бабобаба не торопится. Впрочем, Янка и сама не горит желанием приезжать на развалины кусочка своей прежней беззаботной жизни. Степан и Гала переехали поближе к Сочи. У них небольшой, но добротный дом с ухоженным садом. Деньги на его приобретение выделил родной Янкин отец, которого она разыскала в Москве. Там же девушка и живет – в районе Ленинского проспекта. Однокомнатной квартиры, величиной с трехкомнатную хрущевку, подаренной ей родителем, вполне хватает. Девушка, несмотря на беременность, принимает активное участие в общественной деятельности отца, несущего на своих плечах тяжкий груз обязанностей депутата Государственной думы. Дарина – все так же работает операционной сестрой. Правда, на следующий год собирается поступать на платное отделение Медицинского университета, в котором учится Алена. Мечтает стать хирургом. Андрею нравится, что его жена будет врачом.

Яша заключил гражданский брак сразу с двумя любительницами классической музыки, но неожиданно встретил очередную девицу, полностью подходящую под описание стервы, и теперь мучается жуткими сновидениями – Серафима Игнатьевна и с того света пытается оградить племенника от ошибок.

Мы с Наташкой и Аленкой время от времени достаем гороскоп Серафимы Игнатьевны, составленный Ольгой, и не устаем удивляться совпадениям. Мужская часть населения наших квартир считает это полной ерундой и верит только одному: человек сам творец собственной судьбы. Просто не у всех этот творческий процесс протекает в рамках порядочности. С этим вполне можно бы согласиться, если бы многим из нас хоть раз в жизни не приходилось спохватываться: «ах, если бы знать заранее!..»

Content

Валентина Андреева
Зигзаг неудачи

Часть первая Дороги, которые мы выбираем

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Часть вторая Посланец веков

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Часть третья Комната ужасов

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Часть четвертая Подозреваются все!

1

2

3

4

5

Часть пятая Судью на мыло!

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10