Инна Бачинская

Лучшие уходят первыми

Все действующие лица и события романа вымышлены, любое сходство их с реальными лицами и событиями абсолютно случайно.

Автор

Пролог

Черная месса

Ночь – хоть ясная – ненастна.

Россыпь ярких звезд – ужасна.

Помертвели ореолы,

Пали светлые престолы;

Не надеждою полны,

А кровавы и мрачны

Их лучи – чума и пламя,

Вечно властные над нами.

Эдгар По. Духи мертвых

…Тихая и прохладная ночь молодого лета. Полнолуние. Тринадцатый день шестого месяца. Луна словно ослепительная ладья Иштар в черном небе. Ее отражение в темных водах лесного озера…

Тринадцать человек на поляне Черного урочища. В капюшонах, скрывающих лица, в черных балахонах до пят. Бесформенные, безликие, в ртутном лунном сиянии…

Великий магистр стоял поодаль, сложив руки на груди. На его голове тускло сверкал металлический обруч с массивными рогами тура, лицо скрывала черная маска. От тяжести головного убора, высокомерия и привычки повелевать голова его была запрокинута назад. Каждая складка его длинной черной одежды, пугающая неподвижность манекена, торчащие в стороны изогнутые бычьи рога наводили ужас, они кричали о том, что посланец из преисподней поднялся в наш мир…

Двое возились с костром. Остальные неподвижно стояли вокруг. Вязкая кладбищенская тишина скрадывала звуки – ни шороха, ни треска ветки, ни вздоха не раздавалось в страшном месте. Черное урочище оправдывало свою дурную славу…

Костер наконец занялся. Поленья, облитые бензином, вспыхнули, и оранжевое пламя взметнулось в небо. Великий магистр призывно взмахнул руками. Люди в черных балахонах медленно приблизились к костру, волоча за собой длинные шлейфы. Холодная ослепительная луна, оранжевое пламя костра, фейерверк искр в черном небе рождали томительное предчувствие беды, казалось, все зло мира спешит на шабаш в Черное урочище…

Внезапно в лесу раздался тоскливый волчий вой, а затем пронзительный крик, полный ужаса. Кричала женщина. Фигуры в балахонах шевельнулись, прислушиваясь. Крик больше не повторился…

Темнота вокруг костра сгустилась. Пламя плясало, с треском пожирая дерево. Ожидание становилось невыносимым…

Великий магистр поднял руку с зажатым в ней сверкающим предметом. Низкий звучный рык прокатился по лесу: «Братья!» Ему ответил протяжный вой невидимого животного. «Он здесь! – новый торжествующий рык. – Он пришел! На колени перед владыкой!»

Черные безглазые фигуры стали неловко опускаться на колени. Великий магистр страстно заговорил, воздев руки к луне: «Поклонимся владыке! Поклонимся великому! Попросим защиты у него и дадим ему кров в наших сердцах! В наших мыслях! В наших делах!»

Громовой голос Великого магистра волнами ударял в стену леса и рождал рокочущее эхо. Эхо мчалось по лесу, пугая и тревожа спящих птиц и животных.

Великий магистр кричал, вздымая руки. Черные фигуры, понурясь, слушали. Вдруг он замолчал и замер с поднятыми руками. Отблески огня вспыхивали на полированных турьих рогах. Вновь тишина камнем упала на поляну. Черные фигуры подошли ближе и взялись за руки, образовав замкнутый круг.

«Жертву!» – взревел Великий магистр, и верхушки деревьев качнулись. Двое вышли из круга. Остальные смотрели им вслед через узкие прорези в капюшонах…

Глава 1

Страшная находка

Дед Андрон был неординарной личностью. От природы ему достались руки, которыми мог починить все на свете – от электрического утюга до иномарки. Причем без всяких чертежей и инструкций, а исключительно благодаря природной смекалке. Он мог ходить в золоте, но ему было неинтересно работать как все люди, ему нравилось созидать. Электоутюги и всякую дребедень он чинил только для того, чтобы соседи отвязались и жена не ругалась, а мысли, весьма далекие от процесса починки, резво крутились в его лохматой голове. Он придумал и построил собственный паровой автомобиль, на котором ездил целую неделю, подробно объясняя желающим, как он устроен. Потом автомобиль ему надоел, и он отдал его соседским мальчишкам. После автомобиля он построил во дворе ветряк, который в ветреные дни производил электричество и подзаряжал аккумуляторы всем желающим. Механизм ветряка искрил, и в один прекрасный день случился пожар. Ветряк сгорел, но, к счастью, никто не пострадал.

Потом Андрон изобрел ловушку для шаровой молнии и однажды чуть было не поймал, да Бог миловал. Потом увлекся радиотехникой и цветомузыкой. Потом стал искать клады. Купил на ярмарке краденый военный миноискатель и совсем тронулся умом, по выражению жены. Облазил все овраги вокруг города, старое городище, пляжи, огороды и нашел авиабомбу. Авиабомба сидела глубоко в земле. Из-за темноты раскопки пришлось прекратить, а ночью бомба самопроизвольно взорвалась. По тревоге были подняты отряды МЧС, ОМОНа, милиция и стройбат, квартировавший в пригороде. Рядом с воронкой нашли еще одну бомбу, которая по счастливой случайности не сдетонировала.

Андрон после этой истории ходил смурной и писал объяснительные по поводу незаконного владения военной техникой в виде миноискателя, который сразу же конфисковали в присутствии понятых.

Андрону исполнилось восемьдесят два года, и все называли его дед Андрон. Он был сухой, жилистый, очень подвижный, дружил с мальчишками, которые собирались у него с самого утра на радость родителям, так как не шлялись по улицам без присмотра, не курили и не пили. Дед Андрон был аскетом, ел мало, не курил, не употреблял спиртного, спал всего четыре часа в сутки. Пятнадцать лет назад вообще стал вегетарианцем. Два года назад Андрон взялся за строительство летательных аппаратов. Сначала это были крылья, потом легкие конструкции вроде планеров. Последнюю модификацию такого планера Андрон и ребятня отправились испытывать в Черное урочище, где удобно расположилась скала, а под ней – поляна. По замыслу участников, летательный аппарат поднимался на верхушку скалы, дед-птица в летном шлеме и очках-стрекозах усаживался в кресло пилота, включал мотор, и самолетик снимался в свободный полет над поляной.

Испытательная команда состояла из трех человек: самого испытателя-конструктора деда Андрона и двух юных последователей, Стасика и Леньки, десяти и двенадцати лет от роду. Команда двинулась в путь в пять утра четырнадцатого июня, в субботу, на старом «Москвиче» деда Андрона, к которому была прицеплена тележка с летательным аппаратом в сложенном виде. Спустя час «Москвич» достиг испытательного полигона и был запаркован под трехсотлетним дубом – местной достопримечательностью. Поляна была большая, почти идеально круглая – вокруг стоял густой лес. С ее восточной стороны высилась гранитная скала, исписанная разными словами, именами и памятными датами, с западной лежало Черное озеро, по слухам бездонное. В свое время Андрон изобрел эхолот, который опускал в озеро, надеясь найти там какое-нибудь дожившее до наших дней реликтовое животное, но так и не нашел.

Утро выдалось прохладное и очень тихое. Легкий туман стоял в лесных низинках и над озером. Трава была влажной от росы. Пробовали голоса ранние птахи. В такие утра испытываешь удивительную благодарность за то, что живешь на свете, и умиленную радость от белого, холодного еще солнца – предвестника прекрасного летнего дня. Посреди поляны, там, где обычно раскладывают костер гуляющие компании, высилась кучка золы и пепла. Пара не до конца сгоревших поленьев еще дымилась – тонкая струйка сизого дыма тянулась кверху.

– Дед Андрон! – закричал вдруг Стасик. – Там кто-то лежит!

– Где? – обернулся Андрон.

– За костром!

Черный длинный неподвижный предмет по ту сторону кострища действительно напоминал лежащего человека.

– Всем оставаться на местах! – строго приказал дед Андрон и пошел на разведку.

* * *

Спустя час поляна заполнилась людьми и голосами. Гудели моторы подъезжающих машин. Щелкали фотокамеры. Один из оперативников опустился на колени перед человеком, завернутым в черное покрывало, осторожно потянул за край ткани. В покрывале оказалась молодая женщина. Ее светло-карие глаза невидяще смотрели в небо, выражение строгой сосредоточенности застыло на лице. Длинные каштановые волосы разметались по грубой ткани. Оперативник присвистнул, увидев следы ножевых ранений на груди и животе. Судмедэксперт по фамилии Лисица уже доставал из своего чемоданчика инструменты.

Дед Андрон и ребята, сгорая от ужаса и любопытства, путались у всех под ногами до тех пор, пока молодой человек, представившийся сотрудником Заречного РОВД капитаном Алексеевым, не пригласил их в служебный джип на предмет дачи свидетельских показаний.

– Я ее первый заметил! – Стасика распирало от гордости и возбуждения.

– Давайте по порядку, – сказал капитан Алексеев. – С самого начала. По очереди. Как вы сюда попали, Андрон Николаевич?

И пошло-поехало. Зачем да почему, да в котором часу, да не заметили ли кого-нибудь поблизости, не находили ли, не трогали, не топтали, не подбирали.

Стасик уже в десятый раз повторил, как он посмотрел на костер и вдруг увидел… И как закричит! А дед Андрон оставил их сторожить, а сам поехал звонить в полицию – свой мобильник он забыл дома. Они подошли ближе посмотреть, а она как зашевелится!

– Ребята! Я рад, что на месте происшествия оказались такие сознательные люди, как вы, – сказал капитан Алексеев. – Для следствия важна любая мелочь, любая подобранная с земли бумажка, обрывок трамвайного билета, оторванная пуговица, сигарета. Даже обгоревшая спичка очень важна, так как может навести на след преступника. Понятно?

Свидетели кивали, что понятно, но, к сожалению, ничего из вышеупомянутых предметов на поляне ими найдено не было.

– Честное слово! – клялся Стасик. – Мы тут все облазили!

Последнее заявление противоречило предыдущему утверждению о том, что они сидели смирно и ждали, но Алексеев не стал уточнять, прекрасно зная, как ненадежны бывают свидетели и как путаются они порой в собственных показаниях.

В протоколе осмотра места происшествия было отмечено, что около полуночи на поляне находилась большая группа людей, примерно десять-двенадцать человек, приехавшая на двух автомобилях, которые были запаркованы под скалой. Люди жгли костер на поляне из привезенных с собой поленьев. Поленья были облиты бензином для скорейшего возгорания. Судя по следам на траве, люди в основном стояли. Или сидели. Что они там делали – непонятно. Около костра был обнаружен обнаженный труп женщины лет тридцати – тридцати пяти с тринадцатью ножевыми ранениями в области груди и живота, завернутый в лоскут шерстяной ткани черного цвета. На груди женщины лежал разорванный кожаный шнурок с серебряной подвеской в виде черепа. Смерть наступила около полуночи или несколько раньше в результате удара ножом в сердце. Остальные двенадцать ран носят поверхностный характер и причиной смерти не являются. Незадолго до смерти жертва приняла снотворное, находившееся, по всей видимости, в кофе. Личность убитой выясняется.

Глава 2

Переводчица (часть I)

Телефон трезвонил без передышки. Умолкал на минуту и взрывался снова. Я упорно притворялась, что меня нет дома, прекрасно зная, кто звонит. Людей, которым я нужна в восемь утра, можно пересчитать по пальцам. Да и в другое время дня и ночи тоже. Один из них – главный редактор издательства «Арт нуво» Савелий Зотов, которому я неделю назад твердо пообещала закончить перевод романа Кэтлин О’Брайен «Навеки вместе». Срок, предусмотренный контрактом, истек две недели назад. Савелий не стал поднимать шума – у нас прекрасные деловые отношения. Я вкалываю на них уже шесть лет. Работа клевая, хотя случаются, разумеется, и профессиональные трудности. То книжка совсем дурацкая даже для масскульта, то непереводимые технические детали в описании огнестрельного оружия бруклинских мафиози начала прошлого века или кабины космического корабля далекого будущего со всякими прибамбасами и наворотами, которых пока нет в толстых технических словарях.

То ли дело любовные романы! Вот где можно гнать туфту, извините за выражение. Легкая необременительная работа, даже приятная, особенно вначале, когда сюжет видится еще в тумане. Вообще, все женские романы выстраиваются по одному сюжету, знакомому до боли. Одна из героинь Агаты Кристи, писательница, однажды призналась, что все ее романы – это по сути одна и та же книжка, но читатели об этом даже не подозревают.

Героини, как на подбор богатые красавицы, проводят время на международных лыжных курортах, одеваются у знаменитых кутюрье, каждую ночь тусуются на дипломатических приемах и подвергаются домогательствам разных негодяев. Или наоборот: бедные, скромные, трудолюбивые, добрые, но тоже подвергаются домогательствам негодяев.

Сюжеты «моих» книжек тоже не блещут разнообразием. Самый востребованный из них – история Золушки. На современном этапе – с криминальными добавками. Судьба красивой, но бедной девушки или (усложним задачу!) некрасивой, бедной, невезучей, но умной, которая вдруг!.. О чудо! Блестящая метаморфоза в результате неутомимой работы над собой. И любовь, любовь, любовь! Море любви. Учитесь, бедные, некрасивые, невезучие! Это классика, это всегда идет на ура.

На втором месте – сто тысяч пятьсот тридцать седьмая версия бессмертного графа Монте-Кристо! Страшная месть. Его унизили, оскорбили, испоганили доброе имя, убили брата, он набрался сил, пришел и всем отомстил. И любовь, снова любовь и опять любовь!

Затем супермен. По убойной силе сюжет о супермене может тягаться лишь с сюжетом о Золушке. Обыкновенный человек, живет тихо, никого не трогает, днем работает бухгалтером на обувной фабрике, а ночью переодевается в красивый черный костюм, надевает маску, ходит по улицам и выручает попавших в беду девушек. Обладает всякими необычными свойствами вроде умения прыгать с крыши на крышу, бегать по стенам и заглядывать в окна. Плюс любовь.

Агент ноль-ноль семь. Рыцарь плаща и кинжала, агент Интерпола, международного отдела британской МИ-6, французской Сюрте, испанской… как ее? И так далее. Борющийся за справедливость во всем мире, против маньяков, шпионов и терроризма. Погони, стрельба, красивейшие порочные и беззащитные женщины в бриллиантах, автомобили экзотических марок, баснословно дорогие шестизвездочные отели и приемы в королевских дворцах. Роджер Мур, Шон Коннери, Тимоти Далтон, Пирс Броснан… Ох!

А как они дерутся! Это же с ума сойти, как они дерутся! У каждого полные карманы новомодных примочек для убийства, а они молотят и дубасят друг друга с убойной силой пещерного человека. Красивая драка – украшение любого романа, не говоря уже о кино.

Еще, пожалуй, несчастная любовь. Она любит, а он нет. Тоже классика.

Вот и все сюжеты, пожалуй. Ах да! Частный детектив. Бывший мужской жанр. Теперь – унисекс. Сильный, честный, дерется. Волк-одиночка. Несчастлив в любви или счастлив, но недолго. Читательницам не нужны счастливые герои, обремененные женой, детьми, не говоря уже о внуках. Давно замечено, что девяносто девять романов из ста заканчиваются маршем Мендельсона. Заканчиваются! Потому что дальше уже никому не интересно. Да и сказать, по сути, нечего. Дальше – рутина, все как у людей…

Английская писательница Кэтлин О’Брайен придумала героя по имени Майкл Винчестер, очередного агента Интерпола и отдела МИ-6 Министерства иностранных дел Великобритании, мужественного красавца, очередную модификацию Джеймса Бонда. «Навеки вместе», третий роман о Майкле, который я перевожу, повествует о схватке Майкла с международным террористом Уго Ривальесом, младшим братом печально известного Рамиреса Шакала.

Вы же понимаете, что драки, терроризм, снайперы на крышах – все это интересно лишь в качестве гарнира, а главное – любовь! Любовь как роза красная… Какой дамский роман без любви? Героиня романа – француженка Элен Моррисет, известная скрипачка, случайно пересекается с Майклом во время музыкального фестиваля в Берлине и помогает ему скрыться от головорезов Уго. Винчестер и Уго преследуют друг друга по очереди. Теперь негодяй Уго преследует их обоих. Они летят с парашютом в парном затяжном прыжке, пробираются по зловонным трубам очистных сооружений Будапешта и мчатся на автомобиле по трущобам нью-йоркского Гарлема. В конце концов Уго попадает в хитроумную ловушку, расставленную Майклом, и его хватают сотрудники Интерпола.

Финальная сцена: прощание Майкла и Элен, место действия – Формоза.

– Мой личный самолет доставит вас в Париж, – говорит Майкл глухо.

– А вы? – шепчет Элен, потупясь.

– Меня ждет новое задание, – отвечает он.

Вдали виден черный лимузин с погашенными фарами. Они вспыхивают и снова гаснут.

– Я не хочу… – Голос девушки прерывается. – Я люблю вас, Майкл!

– Моя дорогая, – отвечает он небрежно, – мы неплохо провели время, но я… не люблю вас!

Рыдающую француженку уводят. Майкл смотрит ей вслед. На глазах его слезы… Он думает о…

Тут бодяга насчет того, о чем он думает, а думает он о том, что он – волк-одиночка, орел в вечном полете, живет без тепла и любви, на грани фола, без привязанности, так как любая привязанность – это слабость, а в его жизни слабостям нет места. И если однажды он не вернется с боевого задания, то никто не заплачет и не принесет цветы на его могилу…

Это вкратце. Кэтлин растянула сцену прощания на двадцать две страницы. Описание расставания героев в книжке английской писательницы могло бы исторгнуть слезы даже из камня.

Я помню, как рыдала над каждым романом в самом начале своей карьеры, как мчалась в библиотеку, переворачивала горы словарей в поисках одного-единственного подходящего по смыслу слова, как чуть ли не среди ночи звонила профессору английской литературы родной кафедры, вызывая недовольство и подозрения его жены. Словом, вела себя как идиотка. Все это в далеком прошлом. Я достигла таких высот перевода, что иногда дописываю диалоги героев романа, делая их более выразительными, или употребляю более сильные слова и выражения. Причем совесть меня совершенно не мучает – я же не напрашиваюсь в соавторы! Конечно, можно влететь, но кто будет проверять?

Савелий, как мне кажется, о чем-то догадывается, во всяком случае, он часто повторяет, что у меня буйное воображение. «Арт нуво» выдает на гора до тридцати новых названий в месяц, разве за всем уследишь?

На последней сцене я застряла. Майкл, меняющий смокинги, лимузины, оружие и женщин, скачущий на арабском жеребце по крыше Вестминстерского аббатства, висящий на крыле самолета над небоскребами Гонконга, падающий через стеклянные крыши в бассейны с рыбками, слегка… как бы это сказать… утомил меня. Набил оскомину. Если честно, меня уже тошнило от него. И от этой безмозглой скрипачки. Неужели непонятно, что такие, как Майкл, не созданы для семейного счастья, а самое большее, на что они способны, – это смотреть ей вслед со слезами на глазах, да и то она об этом даже не догадывается! Какая семья, какие дети?

А может, я просто ревную?

Вокруг меня – нормальные мужики с маленькими глазками и хроническим насморком, кривоногие и лысые. А тут Майкл Винчестер в белом смокинге. Нету правды жизни в ваших романах!

А может, и не надо? Праздника хочется!

Я падаю в кресло перед компьютером, который вообще никогда не выключается – что-то там заклинило. Шевелю мышью. Открывается текст последней главы перевода нетленки Кэт О’Брайен, начатый неделю назад. Кстати, а почему «Навеки вместе»? Они же расстались, в конце концов. Я давно заметила, что название романа зачастую не имеет ничего общего с содержанием. Я бы назвала роман иначе. Как? Нужно подумать. Ну, например…

– Так, уважаемая девица Окулова (так называет меня креативный Савелий Зотов), – одергиваю я себя, – если ты сию минуту не закончишь перевод и сегодня же не отнесешь его Савелию, то останешься без работы. Сейчас только ленивый не переводит. И не пишет романы, кстати. Ну, поехали!

Сделав над собой усилие, я закончила перевод в тот же день. В девять вечера я переступила порог главного редактора. Савелий раньше полуночи с работы не уходит, а иногда там же и ночует. Ходят слухи, что в стенном шкафу хранится весь его небогатый гардероб, включая носки и пижаму.

Мы попили чаю с каменными пряниками. Савелий был озабочен, я – счастлива как человек, выполнивший свой долг и могущий позволить себе пару дней «дольче фар ниенте». Завтра прямо с утра забегу в бухгалтерию за деньгами – и в загул! Позвоню Люське, уговорю ее смотаться на реку, поваляться на пляже. Или можно еще прошвырнуться по лавкам, пообедать в хорошем ресторане и сбегать к косметичке.

«Эх, хорошо-то как!» – воскликнула когда-то героиня одного старого фильма. «Эх, хорошо-то как!» – думала я, гоняя чаи с Савелием, грызя каменный пряник, пахнущий мышами, и ощущая приятную расслабленность во всем организме и благодарность к кому-то, кто за все в ответе. Прощай, Майкл Винчестер! Good bye, my love, good bye![1] Ты неплохой парень, даже отличный, но по жизни так не бывает. Хоть ты тресни!

Домой я добралась около одиннадцати. В гастрономе по соседству накупила понемножку всяких копченостей, которые укорачивают жизнь, горячий хлеб и торт «Метро», где слои крема перемежаются с абрикосовым повидлом. Ощущение «эх, хорошо-то как» не только не прошло, но и усилилось. Я красиво разложила снедь в тарелки, отступила от стола и взволнованно замерла. Полюбовавшись, щелкнула кнопкой электрочайника и побежала переодеться. По дороге решила пригласить на ужин Людмилу. Начало двенадцатого – детское время для творческого человека.

В телестудии ее не было. Недовольный женский голос сообщил, что Людмила Константиновна «давно ушли». Ушли?

Я набрала Люськин мобильник, и оператор сообщил мне, что абонент вне пределов досягаемости. Домашний телефон долго не отвечал, а потом предложил оставить сообщение на автоответчике.

– Люсенька! – закричала я, надеясь, что она все-таки дома и, услышав мой голос, снимет трубку, но ее никто так и не снял.

Разочарованная, я уселась за ужин в одиночестве.

Кажется, я сегодня не завтракала. Голод у меня обычно прорезается ближе к ночи. А самый жор – в полночь. Я достала коньяк – подарок Савелия – и рюмку. Коньяк шарахнул по мозгам, жидкий огонь рванул внутрь, я закашлялась и расхохоталась.

– Что человеку нужно? – философствовала я с набитым ртом. – Хлеба и зрелищ. Интернет, книги и TV. Еще Люська, работа, Савелий…

И Майкл Винчестер! Я привыкла к нему, как наркоман к зелью. Он дает мне то, чего у меня никогда не было: блеск, остроту жизни, приключения и любовь! Майкл Винчестер как лекарство от одиночества. Эх, Майкл!

В итоге я наелась, как удав. От коньяка окружающая реальность потеряла настройку, картинка перевернулась, и в голову полезли всякие мысли… вроде того, что жизнь моя – сплошной негатив, сплошные «нет»… Мужчины нет, семьи нет, детей нет, денег тоже нет. Однажды Савелий попытался остаться на ночь, что вызвало у меня сначала изумление, а потом приступ дурацкого хохота.

– Дуреха, – беззлобно сказал он тогда, – неужели одной лучше?

Не знаю. Если посмотреть с точки зрения… этой… вечности и… и философии… да, философии… то, может, и лучше, и «свобода» все-таки… сладкое слово, а с другой стороны… как посмотреть! Мысль вилась затейливо, ускользала и не давалась.

Спать, спать, спать! А завтра прямо с утра – на диету!

Упав в кровать, я зевнула и щелкнула пультом, чтобы взглянуть… одним глазком… одним… одним…

Бодрый женский голос радостно прокричал рекламный слоган, и я отключилась.

И приснился мне Майкл Винчестер… Мы, держась за руки, бежали от кого-то или за кем-то по длинному мрачному коридору. Пули свистели у виска и чиркали в стены, а мы все бежали, охваченные радостным ужасом, бежали так, как бегут только во сне – оставаясь на месте.

На мне было потрясающее платье – красное, с открытой спиной, и скромное бриллиантовое колье…

Глава 3

Переводчица (часть II)

Кажется, я забыла представиться. Меня зовут Александра Окулова. Девица Окулова, как называет Савелий Зотов. Впрочем, я, кажется, об этом уже упоминала. «Девица Окулова»… Даже красиво. В отличие от Акулы со времен детского садика. Уж лучше я бы и на самом деле была Акуловой, не так обидно. Прозвище Акула наводит на мысль о прожорливости, жадности и глупости. Номен ист омен, как говорили древние. Имя – судьба. Как можно полюбить женщину с такой кличкой? Или воспринять серьезно? И так всю жизнь.

Нет, не из-за клички, конечно. В жизни все должно происходить вовремя. Надежда и любовь – в молодости, опыт и уверенность в себе – в зрелом возрасте, достоинство увядания – в послезрелом. «Научи меня, лес, увядать без печали», – сказала одна болгарская поэтесса бальзаковского возраста. До увядания еще далеко – мне тридцать три. Всего или уже. Зависит от настроения. В припадке оптимизма я думаю: «Только тридцать три! Все впереди!» В депрессии: «Уже тридцать три! И ничего нет впереди, кроме Майкла Винчестера. Проходит жизнь, проходит жизнь…»

Десять лет назад я закончила иняз нашего пединститута, ныне университета. Английский и немецкий. Три года в школе, потом меня сократили как самую молодую и бессемейную, и я перешла на вольные хлеба. Делала переводы для бюро патентов, контрольные для нерадивых заочников, репетиторствовала, а летом подрабатывала гидом-переводчиком. В один прекрасный день моя подружка Людмила Герасимова, восходящее светило местной тележурналистики, сунула мне роман американки Энн Тайлер «Турист поневоле» и заявила, что поручилась за меня перед главным редактором «Арт нуво» Савелием Зотовым. Пригрозила, что это мой последний шанс и если я, как последняя дура и лентяйка, буду валять дурака, то… «Имей в виду, – сказала Людмила, – прощелкаешь – убью!»

Роман мне понравился, и я засела за перевод. Оказалось, что пяти лет в вузе, увы, недостаточно для понимания нюансов художественного текста. А для перевода желательно владеть также и родным языком, причем литературным. Если кому-то кажется, что это легко, пусть попробует. Мучаясь креативным поиском и переписывая по десять раз один и тот же эпизод, я оценила возможности компьютера, который безропотно терпел все. А также впервые почувствовала восхищение перед гигантами перевода, о которых никто и не вспоминает, если перевод хороший. А если плохой, то спрашивают, какой сапожник это переводил, и листают книжку в поисках фамилии.

С тех пор много воды утекло. Мне, конечно, далеко до гигантов перевода, но слова вылетают из-под пера довольно бойко. Главное – ухватить суть и не цепляться за отдельные слова. Дать фантазии расправить крылья и воспарить.

Главная прелесть моей деятельности – свобода! Не нужно вставать ни свет ни заря, мчаться сломя голову в дождь и снег в городском транспорте на службу, и начальника над тобой нет. Один Савелий Зотов, лапочка.

Я – одинокая девушка. Прав Савелий. В свои тридцать три. Почему? Черт его знает, почему. Сначала казалось, все впереди. А потом… даже не знаю. А время бежало, часики тикали. В итоге – поезд ушел, а я осталась. Не успела вовремя, не повезло, сама не знала, чего хочу, ждала Майкла Винчестера. Да мало ли?

На инязе учились почти одни девочки, за что его называли женским монастырем, а тех двух мальчиков, что имелись в моей группе, можно было не считать. Одного звали Тимур Абашидзе, другого – Юра Шлычкин. Тимур запомнился мне добродушнейшим на свете существом, томным красавчиком и записным сплетником. Его мамой была приятная русская дама, а папой – грузин, бравый военный, полковник, кажется. Тимур любил наряды, как девочка, и всякие блестящие побрякушки – сверкающие шариковые ручки, брелоки, перочинные ножички, стеклянные шарики, которые он все время подбрасывал на ладони. У нас с ним случился роман на третьем курсе. Я помню, как мы целовались у каждого столба по дороге домой. Тимур был прекрасен, как сказочный принц: выразительные темные глаза, прекрасной формы рот, крупный, с горбинкой, нос, великолепный рост. Любимое дитя природы. По закону компенсации и равновесия начал в природе умом он не блистал, до интеллектуалов с физмата ему было далеко, но кому бы пришло в голову ожидать от него полета мысли при такой внешности? Роман наш после трех недель отцвел и сошел на нет. Сейчас Тимур видный политический деятель. Такой же красавчик. Лидер какой-то партии, в которой, я уверена, женщин больше, чем мужчин.

Юра Шлычкин, в отличие от Тимура, был беспородным, бесцветно-белобрысым парнем, молчаливым и незаметным. Учился он, правда, хорошо. Имелись еще мальчики с физвоспитания и физмата, а также курсанты высшего летного училища. Только самая неповоротливая студентка не вышла замуж за свежеиспеченного лейтенантика. Я тоже встречалась с курсантом – маме он очень нравился, но на учениях мой мальчик ударился головой о какую-то металлическую балку, получил сотрясение мозга, и его отчислили. Потом он признался мне, что никакого сотрясения мозга у него не было, просто он испугался. В учебном полете разбился старшекурсник, и вся романтика на этом для него закончилась. Сейчас я могу его понять, но тогда мне было безумно стыдно. Я мямлила что-то вроде того: да, понимаю, мол, и прятала глаза. Дура, конечно…

Почти три года я встречалась с женатым преподавателем математики из школы, где работала после института. Математик был умен, начитан и демократичен. На работу он ходил в джинсах и свитерах до колен и выглядел как студент. Манеры у него тоже были студенческие. Ученики обожали его за чувство юмора и нестандартное поведение. А он ходил с ними в походы и пел песни у костра. Мы встречались на даче его тетки. По вторникам и пятницам, с двенадцати до трех. Я все ждала, что он разведется и женится на мне, но ему было хорошо и так. Потом ему пришлось уйти из школы за роман с ученицей. Был скандал, в итоге он расстался с женой и женился на этой девочке. Я рассказывала ему о своей новой работе, о трудностях перевода, втайне надеясь, что он скажет что-нибудь вроде: молодчина, так держать, я тобой горжусь, а он в это время за моей спиной встречался со школьницей.

Около полугода я зализывала раны, утешала оскорбленное самолюбие и сочиняла сцены нашей возможной встречи в будущем. Я представляла, как скажу ему: «Подонок! Какой же ты все-таки подонок!» Или: «Как ты мог?» Или окину уничтожающим взглядом и молча пройду мимо. Или проеду на машине. На иномарке. Люська сказала: забудь, все мужики скоты! Не все! Майкл Винчестер, например, не скот. Но Майкл – штучная работа. Не с нашим счастьем.

Потом случилась еще пара скоротечных романов, которые даже в пору расцвета оставляли чувство недужности и увечности.

Около полугода назад я наткнулась в кафешке на Парковой, куда забегала выпить кофе, на Юрку Шлычкина. Кто-то окликнул меня, я оглянулась. Незнакомый мужчина смотрел на меня, улыбаясь. У Юрки всегда была какая-то стертая физиономия, из тех, которые не запоминаются.

– Юра, ты? – спросила я неуверенно.

Он дернул плечом и сделал жест рукой, который я расценила как приглашение. Мы сидели и молча смотрели друг на друга. Юрка не стал разговорчивее, но выглядел совсем неплохо. Бледные глаза альбиноса прибрели жесткий стальной блеск, красноватую кожу покрывал загар любителя тенниса, светлые волосы были коротко острижены. Худощав, подтянут, хорошо одет.

– Санечка, ты совсем не изменилась, – произнес наконец Шлычкин.

Меня сто лет не называли Санечкой, и что-то внутри отозвалось на полузабытое имя.

– Ты тоже, – ответила я, хотя это было неправдой. Но таков ритуал. Шлычкин переменился, причем к лучшему. В нем чувствовалась уверенность взрослого мужчины в отличие от вечных мальчиков, которые все время попадаются мне под ноги. Он больше ничего не сказал, только смотрел.

Есть женщины, которых нужно развлекать словами. Я отношусь к тем, с которыми можно молчать. Воображение в свободном полете довершало прекрасную картину. Юрка немногословен. Если говорит «да», то это действительно «да». Если «нет», то «нет», и так далее. Был какой-то старый анекдот на эту тему. Надежен. Спокоен. Не суетится. Не заигрывает. Не бросается бурно вспоминать былое. Не тормошит, не хватает за пуговицы, не орет: «А где Ленка Ерохина? А Тимур? А Нонка Сидоренко?» Не навязывает свой стиль поведения. Надо сказать, что я легко подпадаю под влияние. И если мой собеседник громко орет и размахивает руками, то я невольно начинаю делать то же самое.

Шлычкин молчал, но это было не спертое молчание, когда не знаешь, что сказать и мечешься в поисках темы, чтобы забить паузу. Это молчание единомышлеников, которым некуда спешить.

– Ты работаешь? – спросил он.

– Работаю. В издательстве «Арт нуво», переводчицей.

– Молодец, – похвалил Юрка.

– А ты? – спросила я в свою очередь. – На учителя ты не похож.

Юрка улыбнулся:

– Я банкир.

– Банкир? – изумилась я.

Банкир в моем представлении был толстым дядькой с круглой физиономией, быстрым волчьим взглядом и большим животом. Непременно лысый. А Юрка походил скорее на тренера по плаванию или спортивным играм.

– Опять не похож? – улыбнулся он.

– Совсем не похож!

– Как должен выглядеть банкир, по-твоему?

– Жирный, с пухлыми щеками, сопит.

Мы переговаривались, как телеграфисты. Юрка все-таки навязал мне свой стиль общения.

Он не позволил мне заплатить за кофе. И пошел провожать. На улице было шумно, и мы молчали всю дорогу. У дома Юрка покраснел и пробормотал:

– Саша, ты мне всегда нравилась.

Вот это да! Никогда бы не подумала. В том, как он это сказал, не чувствовалось скороспелой мужской выдумки на всякий случай. Он посмотрел мне в глаза, и я подумала, что у него мужественная внешность, он похож на Майкла Винчестера. Слегка.

– Хочешь, я позвоню? – спросил Юрка, продолжая смотреть мне в глаза. Хороший, честный, прямой вопрос.

– Хочу, – ответила я так же честно и прямо.

Он позвонил на другой день. Я пригласила его к себе. Он пришел и принес торбу всяких деликатесов из «Магнолии», включая мой любимый ликер «Бейлис».

– Откуда ты знаешь? – удивилась я.

Юрка слегка развел руками, что, видимо, означало: «Все вы одинаковы».

Он оказался умелым и ласковым любовником, и я не переставала удивляться прекрасным метаморфозам. Я попыталась вспомнить, каким же он был в институте, но у меня не получилось. Я просто не помнила, каким он был. Никаким. И нате вам!

– Как же ты стал банкиром? – спросила я.

– Сам не знаю, – ответил Юрка, подумав.

Он не говорил о себе. Он не говорил о своей работе. О своей семье он тоже не говорил. Даже мое буйное воображение иногда требует пищи и отказывается работать на голодный желудок. Я рассказывала ему о своих книгах, но он молчал в ответ, и я в конце концов тоже заткнулась. Мы любили друг друга молча. Однажды, когда он позвонил, я притворилась, что меня нет дома. Он перезвонил, и я снова не сняла трубку. Я злорадно смотрела на заливающийся телефон, испытывая чувство удовлеворенной мести.

– Давай, давай, – шептала я, – ну, еще разок! Ну, скажи что-нибудь!

Он, наверное, понял. И не настаивал. Спустя пару месяцев мы столкнулись в том же кафе, когда я уже уходила.

– Санечка, рад тебя видеть!

– Я тоже рада, – ответила я искренне. Он действительно мне нравился. Ну подумаешь, неразговорчивый флегматик! Мужчина должен быть весом и немногословен.

– Я позвоню? – спросил он.

– Позвони, – разрешила я.

Он позвонил в тот же вечер и пришел, снова с продуктами и здоровенной, как дирижабль, папайей – зеленой, в желтых пятнах. Мы бросились друг к другу, как влюбленные после долгой разлуки.

Мне было хорошо с ним. Но жить вместе… даже не знаю! Это была бы не жизнь, а сплошная пауза.

Людмила Герасимова, моя институтская подружка, побывала замужем три раза. Она – блестящая журналистка, ведущая ток-шоу «Небо в алмазах», умная, острая на язык, энергичная. Местная знаменитость, одним словом. Собирается замуж в четвертый раз, как оказалось. За генерального директора телеканала «Интерсеть» и своего начальника Витю Чумового. «Не бог весть что, – сказала Люська, – но пока сойдет. При наличии отсутствия более подходящей кандидатуры. А там посмотрим. Женщина должна быть замужем! Точка».

Витя Чумовой был женат, но что-то у него в семье не ладилось. Вообще-то его фамилия Чумаров, но все называли его Чумовым. Я видела его как-то раз на телестудии, когда зашла к Люське. Он мне, пожалуй, понравился. Солидный, знающий себе цену мужик. Надежный. Чумовым его могли обозвать только завистники.

– Глуповат, – говорила Люська, – трусоват. Не герой. Своей мадам боится как огня.

– Ты его любишь? – допытывалась я.

– Нет! – отвечала она честно. – Но мне нужен тыл. Статус!

– Каждому свое, – утешала я себя. – Кому Витя Чумовой, кому Майкл Винчестер. А кому никто.

Есть еще Савелий Зотов. Холостяк, между прочим. Прекрасный редактор, умница, хороший товарищ. Классный мужик, одним словом. Хотя не красавец. И лысый. Лысину Савелий маскирует длинными жидкими прядями волос неопределенного цвета, которые он укладывает на голове справа налево и придавливает ладошкой. Пряди не хотят держаться и соскальзывают, что придает Савелию диковатый вид. Стоит мне представить, что я нахожусь в постели с Савелием, как меня начинает душить смех.

– Ты чего? – недоумевает он, не догадываясь о моих крамольных мыслях. Рот у него приоткрыт, густые брови нахмурены. Даже нос картошкой и соскользнувшие с лысины пегие пряди выражают недоумение и неодобрение. – Не вижу ничего смешного!

Я вылетаю из кабинета, зажимая рот рукой. Хотя смеяться нечему. По-своему я люблю Савелия. Кроме Люськи и Савелия, у меня никого нет. Отец оставил нас с мамой, когда мне было девять лет. Где он, я не знаю. Мама умерла пять лет тому назад от рака груди. Мне очень не хватает мамы. Каждому нужен человек, который бескорыстно бы им восхищался и жалел. И спрашивал: ты не голодна? Хочешь жареной картошки?

Не гневи Бога, Александра, говорю я себе. У тебя есть кусок хлеба, который ты честно зарабатываешь головой, а не телом. У тебя есть подруга, которой ты веришь, как самой себе. У тебя есть Савелий, наконец. А то разнылась – одна, без любви, без тепла, без статуса! Поведи вокруг трезвым оком. Что ты видишь? Ты видишь хотя бы одну счастливую супружескую пару? Союз, где сочувствие, взаимопонимание, уважение и так далее? Где не подавляется с трудом желание вцепиться друг другу в волосы?

Глава 4

Оперативные раздумья

Капитан Федор Алексеев, шагая по улице, раздумывал о событиях на поляне Черного урочища.

«Тринадцатое июня, – мысленно загибал палец капитан. – Тринадцать ножевых ранений. Одно – смертельное, остальные несерьезные. Как в романе Агаты Кристи «Восточный экспресс».

Тринадцатого июня в полночь в Черном урочище собрались люди. Человек десять-двенадцать, а скорее всего, тринадцать. Снова тринадцать! Жгли костер. Сидели на траве. Или стояли на коленях. Затем они разошлись. Вернее, разъехались. На двух автомобилях. У догорающего костра осталась лежать мертвая женщина, завернутая в черную ткань. С серебряным черепом на груди. Что не лезло ни в какие ворота.

– Чертовщина какая-то! – недоумевал капитан. – Ритуальное убийство? Жертвоприношение? Человеческая жертва? У нас в городе?

Мысль о жертвоприношении была нелепой и дикой, но никаких других у капитана на данный момент не появилось.

Десять лет назад Федор Алексеев закончил философский факультет столичного университета, поступил в аспирантуру. Собирал материал на диссертацию по теме «Религиозно-философские течения Центральной Европы в эпоху Реформации», а потом вдруг пошел работать в отдел внутренних дел, в поисках романтики, не иначе. Причиной столь необычного поступка стало желание сменить обстановку, а также познать жизнь, вернее, ее изнанку, для чего уйти в народ, как свойственно было представителям старой русской интеллигенции. Алексеев – интеллигент в четвертом или пятом колене. Прадед его был из семьи священника. После окончания духовной семинарии он не принял сана, примкнул к разночинцам и стал писателем. Пописывал в либеральные журналы о ветре свободы, грядущей революции и народовластии. Дед – врач, имея от роду тридцать четыре года, погиб от оспы где-то в Средней Азии, куда отправился добровольно, оставив семью. Отец, горный инженер, всю жизнь мотался по экспедициям. Наверное, охота к перемене мест заложена в мужчинах их рода на генном уровне. Как объяснить иначе более чем странный поступок Федора?

Ноги сами принесли капитана Алексеева на улицу, где располагалась городская библиотека. Он очнулся от мыслей о событиях в Черном урочище, заметив, что стоит перед массивной дверью, украшенной по периметру медными гвоздями. Он поднялся на второй этаж и вошел в читальный зал для научных работников. Дежурила пожилая библиотекарша Вера Максимовна, с которой он дружил. Если бы дежурила молодая, Валечка, Федор отправился бы прямиком к читательскому каталогу. Вера Максимовна же знала фонды библиотеки как собственную кладовку, и он попросил принести ему что-нибудь о религиозных сектах.

– Каких именно? – уточнила она.

– Обо всех, – ответил Федор задумчиво. Он намеренно не хотел упоминать о жертвоприношениях.

– Материал обширный, – озадачилась библиотекарша.

– О сатанистах, – решился капитан.

– О сатанистах? – переспросила Вера Максимовна, и жадный огонек интереса вспыхнул в ее глазах. Оглянувшись, она прошептала: – Неужели?

– Что? – Федор притворился, что не понимает, и чертыхнулся про себя. Уж лучше бы дежурила глупенькая Валечка.

– В Черном урочище! Неужели?

– Не знаю, – Федор тоже понизил голос и наклонился к библиотекарше. Беспроволочный телеграф в городе работал безотказно. – Пока не знаю. Но вы понимаете, Верочка Максимовна, это не для прессы. Пока.

Вера Максимовна приложила руки к груди, вздымавшейся от волнения:

– Упаси бог! Конечно! Никому!

Она была экзальтированной старой девой, эта Вера Максимовна, верила в невероятное и не замечала очевидного. Чтение дамских и детективных романов в неограниченных количествах несколько ослабило ее связь с реальным миром. Она удалилась в хранилище, а капитан уселся за стол и щелкнул от нечего делать выключателем настольной лампы. Лампа зажглась, и он снова щелкнул. Лампа выключилась. Он опять щелкнул. Человек, сидевший впереди, обернулся и внимательно посмотрел на него. «Извините», – пробормотал Федор и выключил лампу. Тут он заметил, что Вера Максимовна делает ему знаки, выглядывая из-за стеллажей.

– Федор Андреевич, – горячо зашептала она, когда капитан подошел, – садитесь сюда! Здесь вам будет удобнее и никто не увидит. – Она указала на столик между стеллажами, где лежали несколько толстых фолиантов и тонких брошюр, и удалилась на цыпочках.

Столик был обеденный; чашки, ложки, пачка печенья, всякие пакетики были сдвинуты на самый край. Федор уселся на хлипкий стул и взял верхний том.

«Магии мира. Магические системы, ведьмы и колдовство», – прочитал капитан и задумался. Всю ночь он шарил в Интернете на предмет оккультных наук и был, можно сказать, подготовлен. Но хотелось чего-то… он пошевелил пальцами в воздухе… более определенного, серьезного и конкретного. Без рекламы и обещаний успехов в любви, бизнесе и денег.

Он раскрыл книгу и углубился в чтение. В предисловии автор уверял, что данное пособие является непревзойденным инструментом для начинающих ведьм и исследователей оккультизма. Оказывается, первобытный человек, преклоняясь перед непонятными явлениями природы и богами, придумал ритуальные танцы; и танцуют не только люди, но и крупные африканские человекообразные обезьяны, особенно в полнолуние. «Но я бы не стал настаивать на мысли, что обезьяны или другие животные, птицы или насекомые обладают восприятием, которое можно было бы однозначно определить как религиозное чувство», – задумчиво поделился с читателем автор.

Федор оторвался от книги и тоже задумался. С его точки зрения не было никакой необходимости доказывать, что насекомые не обладают религиозным чувством. Он рассеянно пролистал книгу и наткнулся на главу «Черная месса».

«В отличие от радостного и полного жизни ритуала шабаша, черная месса является не чем иным, как богомерзкими происками сатаны», – начиналась глава.

«Полный жизни шабаш!» – взял себе на заметку капитан, который по наивности считал, что это одно и то же. «Мы сочетаем веселье и благоговение, – делился глава некой колдовской секты в беседе с автором книги. – Восемь шабашей отмечают годичный круговорот солнца и служат поводом для радостных празднеств. А черная месса – это пародия, нечестивость и богохульство, которые подносятся дьяволу».

Совершенно машинально Федор взял из пачки печенье. Оно было очень сладким, и он оглянулся в поисках графина с водой. Вера Максимовна, читая мысли, не иначе, появилась с чайником.

– Что вы, не нужно, – смутился капитан.

Он прочитал еще одну главу – о ведьмах – и снова задумался. Книга оставила у него впечатление расплывчатости и неопределенности.

Следующий труд, «Введение в краткую демонологию», Федор отложил в сторону. Его внимание привлекла книга «Malleus Malеficarum» – «Молот ведьм», вызвавшая чисто профессиональный интерес. Еще в университете капитан читал об этом судебном пособии пятнадцатого века по охоте на ведьм. Он пролистал книгу и сразу же наткнулся на главу «О злобе женщин. Ведьмы». «Интересно, интересно», – пробормотал капитан. Читая поучение Иоанна Златоуста на Евангелие от Матфея, он невольно улыбался до ушей.

«Жениться не подобает, – поучал апостол. – Разве женщина что-либо иное, как враг дружбы, неизбежное наказание, необходимое зло, естественное искушение, вожделенное несчастье, домашняя опасность, приятная поруха, изъян природы, подмалеванный красивой краской?»

«Подмалеванный изъян природы», – повторил капитан с удовольствием, внутренне соглашаясь с автором, но, как образованный человек, стесняясь своих чувств. Он никогда не был женат. Видимо, из-за занятости. Он смутно подозревал, что женщина, с которой ему будет интересно, станет в то же время «домашней опасностью», как удачно заметил апостол. А та, которая умеет готовить, стирать, убирать и так далее, – о чем с ней разговаривать? Вопрос был нерешаем в принципе. Кроме того, рассказы женатых коллег оптимизма не добавляли. Можно было бы, конечно, подойти к союзу мужчины и женщины с философских позиций: когда у Сократа спросили совета – жениться или не жениться, он сказал: «Если ты не женишься, то тебя приютит одиночество мыслителя. Твой род исчезнет. Если же ты женишься, то у тебя будут вечные раздражения, укоры, жалобы и споры, болтливый язык тещи… и так далее».

Вот и решайте сами, иметь или не иметь.

«Если бы мир мог существовать без женщин, мы общались бы с богами», – сказал один древний женоненавистник.

Женщин судили богословы, философы, женоненавистники, историки. Все кому не лень. За грехи, суетность, бездуховность, коварство и близкое знакомство с дьяволом. Обличали, клеймили, выводили на чистую воду, подбрасывали хворост в костер. А женщины в это время были заняты всякими серьезными делами вроде мытья посуды или воспитания детей…

Капитан взглянул на часы – ого! Труба зовет!

Быстро пролистал следущую книгу-справочник «Колдовские секты мира» и задержался на разделе «Жертвоприношения живых существ». Некая леди Мэган, жившая в шестнадцатом веке в Англии, «совершала ритуалы и проклятия своего мужа, а также приносила в жертву мелких живых существ на кладбищах». В книге не упоминалось, что в итоге случилось с ее мужем…

Мысли капитана плавно переключились на события в Черном урочище. Почему «черное»? В смысле «плохое»? «Языческое»? Почему? Он вспомнил деда Андрона и пацанов Стасика и Леньку. Стасик, заглядывая ему в глаза и, мельтеша руками, рассказывал, как он увидел… это! Как дед Андрон ушел и оставил их, наказав не подходить к костру… Как они не подходили… не подходили… не подходили…

Федор поспешно поднялся, ругая себя за доверчивость. В свое время он полтора года проработал в детской комнате и знал своих подопечных как облупленных. Забыл, видимо, раз прокололся на пустяке. Он допил чай, сунул в рот последний кусочек печенья и поспешил из подсобки. Вера Максимовна смотрела на него восторженным взглядом сообщницы.

– Спасибо за помощь, – проникновенно произнес капитан. – Спасибо за хлеб-соль.

– Нашли что-нибудь? – у библиотекарши дрогнул голос.

– Вера Максимовна, – Федор повел взглядом по залу. – Пожалуйста…

– Поняла, – прошептала библиотекарша в полнейшем восторге. – Могила!

Стасик был дома, к счастью. Матери удалось затащить его на обед, выдернув со двора с корнями. Сын глотал куски мяса, не жуя, и давился хлебом. Со двора доносились вопли товарищей. Жизнь проходила мимо. Увидев капитана, Стасик сделался пунцовым и закашлялся.

– Что? – всполошилась мать Стасика. – Из-за убийства? Ужас какой! Ребенок всю ночь не спал, так испугался.

Стасик буркнул:

– Еще чего!

– Уточнить кое-что, так, ерунда, – успокоил ее капитан.

Мужчины вышли на лестничную площадку. Стасик достал из кармана штанов и протянул капитану прямоугольный кусочек картона, когда-то белый, а сейчас истерзанный и грязный:

– Вот. Нашел около костра.

В глаза капитану он не смотрел. Федор с трудом сдержался, чтобы не накидать свидетелю по шее.

Глава 5

Молодежный театр

Прямоугольник белого, когда-то атласного картона, реквизированный у малолетнего свидетеля Станислава Горлушки, был не чем иным, как визитной карточкой Виталия Н. Вербицкого, режиссера популярного молодежного театра-студии «Трапезная». Странное название объяснялось тем, что театр помещался в бывшей трапезной храма Спасителя. Храмовое начальство прилагало массу усилий, чтобы вырвать трапезную из рук безбожных служителей Мельпомены, но пока втуне. Трапезная была отторгнута от храма в незапамятные времена, поменяла с десяток хозяев, пока лет двенадцать тому назад в ней не поселился молодежный театр, который стал бельмом на глазу у порядочных верующих. Имя режиссера на карточке изображалось прописными буквами с завитушками, две стилизованные маски – смеющейся Талии и плачущей Мельпомены – помещались сверху над именем; номера телефонов, служебного и мобильного, – внизу.

Молодежный театр был скандально известен своими эскападами, а артисты хулиганили не только на сцене, но и в жизни. Два спектакля запретил лично мэр города, человек твердых моральных устоев и несколько ретроград. Запрещение сыграло роль тернового венца, придало театру ореол мученика и вызвало нездоровый интерес общественности. Один из спектаклей был о римском императоре Нероне. Местная газета назвала его крутым порно. Нерон по ходу действия чуть ли не в натуре совершал насилие над обнаженными героями мужского и женского пола. Глядя на сцену, зрители начинали понимать, что послужило причиной упадка Римской империи. Спектакль успели показать два раза, после чего он был снят. Это вызвало бурную реакцию демократически настроенной части общества, так как свидетельствовало об отсутствии в городе свободы слова и печати. Отсталая часть населения считала, что так им и надо – распустились, понимаешь! Но и те и другие испытывали гордость и удовлетворение от наличия у них в городе острой идеологической борьбы.

Второй спектакль был о жизни гомосексуалистов и лесбиянок. Назывался он «Упавшие звезды». Спектакль запретили сразу же после премьеры. Артисты устраивали шествия протеста и пытались давать представления на центральной городской площади. Виталий Вербицкий в тоге римского императора, лавровом венке на длинных кудрях и сандалиях на босу ногу призывал к гражданскому неповиновению властям. Актеры-мужчины были наряжены в женскую одежду и сильно накрашены. Буза продолжалась до тех пор, пока труппу не увозила полиция. Театр имел имидж enfant terrible[2], клоуна и городского сумасшедшего вкупе.

Как известно, негативной рекламы не бывает. На каждую премьеру зрители ломились чуть ли не в окна, справедливо полагая, что второго спектакля может и не случиться. Умники задавали себе вопрос: Виталий Вербицкий действительно дурак и психопат или умный и дальновидный руководитель? Тем более что, несмотря на сомнительную репутацию, запреты спектаклей и жалобы верующих, театр все-таки не закрывали! И билетов было не достать.

Виталий начинал свою карьеру режиссера в одной из закавказских республик, куда попал после распределения из столичного вуза. Он продержался там год и уволился по причине ностальгии, как записали в трудовой книжке. У него было подвижное лицо мима, похожее на лошадиную морду, узкий рот, растянутый в постоянной ухмылке, и карие глаза, в которых читались насмешка и постоянная работа мысли. Походка под стать характеру – стремительная, ныряющая и целеустремленная. Виталий не ходил, а летал, трепеща полами длинного извозчичьего плаща белого цвета. Добавьте сюда сильный звучный голос, высокий рост – и вуаля! Виталий Вербицкий собственной персоной.

«Что делал Виталий Вербицкий на поляне в Черном урочище?» – спросил себя Федор Алексеев. Разумеется, визитка могла лежать там с незапамятных времен. Дождя не было почти месяц.

Капитан позвонил дежурному отделения и попросил уточнить адрес Виталия Вербицкого. Железо надо ковать, пока горячо. Часы на городской площади отзвонили четыре. Желательно перехватить режиссера до вечернего спектакля, на который соберется вся передовая общественность города и произойдет великий обмен информацией.

Через двадцать минут адрес был у капитана в кармане. Улица Космонавтов, двенадцать, квартира семь. Почти в центре.

Он поднялся на второй этаж неохраняемого нечистого подъезда и нажал на кнопку звонка. Дверь седьмой квартиры поражала воображение хлипкостью и обшарпанностью. Ее, видимо, неоднократно выбивали из гнезда и затем снова водворяли на место. Из четырех разнокалиберных замков работал, как заподозрил капитан, в лучшем случае один. Никто не спешил открывать ему. Похоже, Вербицкого не было дома. На настойчивые звонки капитана выглянула соседка с написанным недоброжелательным любопытством на лице. Она окинула капитана диковатым взглядом. Правый глаз ее изрядно косил.

Федор был в цивильном платье, и тетка рявкнула самым хамским образом:

– Кого надо?

– Вербицкого, – ответил капитан.

– Никого нету, – сказала она, – пропади они все пропадом! Уже с неделю в Дымарях, там у них лагерь.

– У кого лагерь? – не понял Алексеев.

– У гоп-компании! Третий день. Живем как люди. Уже неделю нос не кажут.

– Вербицкого нет дома три дня?

– Ну! А вы кто будете? Что-то я вас не припоминаю! – Тетка подозрительно уставилась на Алексеева. Потертые джинсы и синяя футболка капитана не внушали ей доверия.

– А где в Дымарях? – спросил Федор, проигнорировав вопрос.

– Развалюха на берегу. Их, паразитов, все село знает. У меня кума оттудова. Голяком загорают, бесстыдники, лакают самогонку как собаки и песни орут всю ночь. Костры жгут на берегу. Местные мужики хотели им мозги вправить, а теперь неразлейвода. Кума говорит, в доме культуры представление будет.

– И что, все живут в одном доме?

– Не все, сам и еще два артиста. Малы́е. Остальные кто где. У них в кармане вошь на аркане, а в селе все ж и молоко дешевле, и рыбу ловят, и сараи с огородами грабят.

– Зачем? – удивился Федор.

– Инвентарь какой-никакой, яйца… опять-таки, – туманно ответила тетка.

Перегнувшись через перила, она следила за тем, как капитан сбегал по лестнице вниз.

В информации соседки был ряд неточностей. Еще на первом курсе Федор Алексеев пришел к выводу, что практически любое заявление любого человека носит расплывчато-условный характер. И понять его можно далеко не однозначно. В одни и те же слова разными людьми вкладывается разный смысл. Например, непонятно, «с неделю» артисты в Дымарях или всего три дня. Или «малы́е»? Почему «малы́е»? Имеется в виду размер или социальная значимость? Непонятно также про инвентарь. Про яйца, кажется, ясно, – видимо, куры несут яйца в сарае, а артисты их крадут. А огороды?

«Что можно украсть на огороде в июне? – задумался Федор. Своей дачи у него не имелось, а в деревне он бывал всего несколько раз, еще в годы студенчества, всякий раз осенью, на картошке. – Зелень? Укроп? Петрушку? Уха! – вдруг осенило его. – Какая уха без укропа и петрушки!»

Федор даже сглотнул, представив себе тарелку дымящейся наваристой ухи, остро пахнущей укропом и лавровым листом, и краюху черного хлеба. И большое блюдо жареных карасей. И запотевшую кружку пива. В холодильнике у него лежали пельмени, колбаса и кусок вологодского сыра, который давно пора выбросить. Набор холостяка. Он никогда не делал культа из еды, так как был уверен, что не это главное.

«А что главное? – задал он себе вопрос. Мысли его плавно потекли в другом направлении. – Что главное в жизни? Нет, – решил он наконец, – вопрос некорректен. Он должен звучать так: что главное в жизни отдельно взятого индивидуума? С коллективным сознанием в нашей стране покончено раз и навсегда, и мы вступили в эпоху построения крутого индивидуализма. Ergo, что является главным в моей жизни? Деньги? Работа? Творчество? Хобби?»

Федор так увлекся, что не заметил, как добрался до гаража, где держал свой белый «Форд-эскорт». Откуда, спрашивается, деньги на «Форд-эскорт» у мента, который не берет взяток? Очень просто – подержанный «Форд» был куплен на деньги из бабушкиного наследства. Денег хватило также и на однокомнатную квартиру в центре. При этом, нужно заметить, бабушка Федора, вернее, двоюродная бабушка, была жива и здорова. Два года назад она уехала жить к вдовой сестре в провинцию, а дом в пригороде продала и подарила деньги Алексееву, сказав при этом:

– Дом, внучек, завещан тебе, так что бери, не стесняйся, лучше раньше, чем позже. Ты молодой, тебе нужнее. А я еще поживу маленько.

Федор стал было отказываться, чувствуя дискомфорт оттого, что получает наследство при жизни бабки, но та сказала:

– Доживешь до моих лет и поймешь, какая это радость, когда есть что дать и кому дать. А что я жива, так это даже лучше, правда?

Всякий раз, возвращаясь домой в свою отдельную квартиру, Федор вспоминал бабку добрым словом. Не то чтобы ему было так уж плохо с родителями, но взрослые дети должны жить отдельно. Капитан Алексеев знал это как никто, насмотревшись всякого за годы работы.

Тридцать кэмэ до Дымарей «Форд-экскорт» пробежал, радуясь возможности вырваться из надоевшего города. День выдался замечательный. Светило оранжевое закатное солнце, зеленели поля, летали белые и красные бабочки.

В этом довольно большом селе почти не осталось сельских жителей – все дома раскупили горожане под дачи. Места там были красивые – танцующая речка Донка, заречные луга, а за ними бесконечный сосновый бор. Дымари живописно располагались на правом берегу реки. Донка мелкая, с песчаным дном, берега затянуты сочным ивняком и колючими кустами ежевики. Почти на всем протяжении ее можно было перейти вброд. Местные краеведы однажды достали со дна фрагменты греческих амфор, в которых в незапамятные времена хранилось вино или оливковое масло. Находка говорила о том, что Донка когда-то была судоходной и каких-нибудь две-три тысячи лет назад по ней к нам заплывали греческие торговые корабли.

Дом, вернее, избу, где жили актеры из «Трапезной», капитан нашел почти сразу. Женщина с полными пластиковыми торбами, которую он остановил, окинула незнакомого человека любопытным взглядом.

– Вон крыша с березой, – она повела плечом, – там они и живут.

На соломенной полупровалившейся крыше деревянной избы действительно росла карликовая береза.

Ее крошечные жесткие листья звенели под легким ветерком. Двор по самые уши зарос подорожником, веселыми желтыми одуванчиками и крапивой, что придавало ему необитаемый вид. Однако на веревке, натянутой между деревьями, сушились какие-то тряпки.

Дверь в сенцы была открыта настежь. Федор поднялся по скрипучим ступенькам на перекошенное крыльцо и заглянул внутрь.

– Есть кто-нибудь? – позвал он.

Молчание было ему ответом.

– Эй! – позвал он громче.

Тишина в ответ. Потоптавшись у порога, Федор переступил в сенцы, где тут же споткнулся о ведро, которое оглушительно загремело. Постояв с минуту в надежде, что кто-нибудь выглянет из комнаты, он потянул за ручку двери. Дверь открылась, и он вошел. Комната была пуста. На столе стояли немытые тарелки и мутные граненые стаканы, валялись обрывки газеты и огрызки снеди. Пьяные мухи весело кружились в воздухе.

Федор заглянул на кухню, подивившись, зачем людям столько хлама: пустые бутылки, кастрюли, дырявые тазы, канистры, старинный примус, ржавые пудовые гири и старинный чугунный утюг – это только то, что он охватил беглым взглядом.

Федор вернулся в комнату, прикидывая, что делать дальше. Куча тряпья на топчане вдруг зашевелилась, и он вздрогнул. Оторопело он смотрел, как из-под тряпья показались маленькие детские ручки – ребенок потянулся и, отбросив одеяло, сел, свесив ноги. Потер кулачками глаза.

– Блин, – донеслось до капитана неясное бормотание, – голова трещит, зараза… Говорил же, не буду… и сорвался… Нет, завязывать надо, пока не поздно! Уже черти мерещатся по углам… Чур меня!

Федор негромко кашлянул. Ребенок отнял руки от глаз и уставился на капитана. Тут капитан рассмотрел, что это не ребенок вовсе, а взрослый мужчина, лилипут. «Видимо, один из «малы́х», о которых упоминала соседка режиссера», – мелькнула догадка. У лилипута было маленькое сухое личико с жесткими складками в уголках рта, обвисшие щечки и мешки под глазами.

«Пьет», – решил Федор и сказал приветливо:

– Добрый день. Я ищу Виталия Вербицкого. Не подскажете, где он?

Лилипут зевнул, широко раскрыв пасть.

– Вы по поводу машины? – спросил он тонким голосом.

– Ну, – неопределенно ответил капитан.

– Виталя платить не будет, – продолжал лилипут, – мы уже месяц без бабок, а тот фраер сам виноват!

– А где он? – спросил Алексеев.

– На реке, – ответил лилипут, ловко спрыгивая на пол. Он прошлепал мимо капитана на кухню и загремел там посудой.

Федор вышел из дома и отправился на реку.

Глава 6

Уличные знакомства

Прекрасный летний день перевалил за полдень и начал потихоньку угасать. За столиком греческого ресторанчика «Атенас», что в переводе значит «Афины», вынесенного на улицу по причине погожего дня, сидели трое. Знакомый уже читателю банкир Юра Шлычкин с незапоминающейся физиономией и двое его школьных друзей и соклубников: местная культовая фигура, художник Коля Башкирцев и программер Гриша Блументаль, о котором и сказать-то нечего – нормальный человек, обремененный большим семейством. Юра молчал, так как был неразговорчив вообще. Гриша молчал вынужденно, так как рот у Коли не закрывался ни на минуту.

– Я шарманка с душой первой скрипки, – жаловался Коля горько. – Я артист, в смысле – художник. Мне, как воздух, нужно самовыражение. У меня замыслы! Я, например, хочу писать Христа и Магдалину. Умирающий Христос и рыдающая Мария Магдалина у его ног. Христа я буду писать с тебя, Блум, – обратился он к Грише.

Гриша пожал плечами.

– Не понял! – удивился Коля. – Почему?

– Потому. Тебе ж надо позировать, а у меня семья.

– Ну и что? При чем тут семья?

– Семью кормить надо.

– А Коля тебе хорошо заплатит, – подначил Шлычкин. – Он у нас классик, денег немерено.

Блументаль и Шлычкин переглянулись. Все знали, что Коля был скуповат.

– При чем тут деньги? – закричал Коля. – Почему все говорят только о деньгах? Мне нужно твое лицо, Блум, твои семитские глаза с вековой скорбью. Я так и вижу эту сцену. – Коля откинулся на спинку пластмассового стула и уставился в полосатый тент над головой. – Она мне снится по ночам. Она стоит у меня перед глазами. И вместо того, чтобы… Это мучительно! Из меня делают какого-то паяца на потребу денежным мешкам и их половинам. Она дергает за нитку, и я пляшу под ее дудку! Как раб! Я принимаю свое рабство как блаженство. Я знаю, что слаб. Я люблю эту женщину! Я ничего не могу с собой поделать. Кто посмеет бросить в меня камень? – Он перевел взгляд на друзей.

«Она» – так Коля называл свою жену Марину.

– А с чего вдруг Христа? – спросил Шлычкин, не заостряясь на теме душевных страданий.

– Много грязи кругом. Душа жаждет чистоты. Мне тут недавно попалась книжка Густава Даниловского «Мария Магдалина». Библиографическая редкость, между прочим. Двадцать восьмого года издания. Дали на один день. Там такой Христос… И Мария! Я плакал! Знаете, ребята, я только сейчас понял, что художники Возрождения писали Христа в состоянии экстаза. То, что я чувствую, не поддается никакому описанию. Христос и Мария, вытирающая ему ноги своими волосами! Он – созидатель, творец, мученик, она – у его ног. Извечная женская роль быть у ног мужчины… А в Средние века ролевой принцип извратили и поставили мужчину на колени перед прекрасной дамой. Гендерный нонсенс!

– Экстаз? – Шлычкин выхватил из монолога Коли «сильное» слово.

– Ну!

– Домострой какой-то! – возмутился Блументаль. – Ты путаешь понятия: мужчина, стоящий на коленях перед женщиной, – это дань ее красоте, любовь, восхищение, а стоящая на коленях женщина – это рабство!

Наступило молчание. Блументаль печально размышлял о том, что придется, видимо, искать новую работу, так как брокерская фирма, где он трудился до недавнего времени, разорилась. Шлычкин ни о чем таком не думал, провожал взглядом прохожих и одним ухом слушал Колю Башкирцева. Все, о чем говорил Коля Башкирцев, друзья его давно уже знали. Коля после четвертой рюмки сливовой водки впадал в минор и начинал себя жалеть. Он испытывал страстное желание предаться душевному эксгибиционизму в компании тех, кто его понимает. А кто понимает человека лучше, чем его школьные друзья?

– Я сейчас пишу портрет Регины Чумаровой, – сказал Коля. – Удивительно мерзкая баба, которая вызывает у меня протест на подсознательном уровне. Кстати, ее подруга

– Какой Чумаровой? – заинтересовался Шлычкин.

– Владелицы салона «Регина». В девичестве Деревянко.

– Дочка Деревянко?

– Она самая.

– Пьет, говорят?

– Пьет? – возмутился Коля. – Не то слово! Как лошадь! Я знаю кое-кого из… – Коля многозначительно замялся, – ее девочек. Так они рассказывают, что Регина периодически нажирается в соску. Они так и говорят: «Мадам сегодня нажралась в соску». Две недели назад она упала с подиума прямо во время дефиле. Удачно, к счастью. Вывихнула лодыжку. Официальная версия: перетрудилась перед показом, низкое давление, головокружение, стресс. Говорит: нарисуйте меня в соболях, как принцессу Диану. «Нарисуйте»! – Коля хмыкнул. – Считает себя красавицей, между прочим. Боже, как я устал!

– Не даром же, – сказал Шлычкин, подмигивая Грише. – За хорошие бабки!

– Свобода художника дороже! То, чем я занимаюсь, – это профанация высокого искусства. Это проституция, если хотите!

Коля устало прикрыл глаза рукой. Блументаль посмотрел на полосатый тент и подумал: «Мне бы твои заботы. Ленка снова беременна, а работы пока нет и не предвидится».

– Слушай, – он наклонился к Шлычкину, – у тебя нет работы? Я не сегодня-завтра вылетаю из фирмы.

– Обсудим, подгребай. У нас реорганизация, я там и ночевать буду. Давай через неделю.

– Я так больше не могу! – вскричал вдруг Коля.

Шлычкин и Блументаль вздрогнули и уставились на художника.

– Послушай, – сказал Шлычкин, – а кто тебе мешает?

– В смысле? – не понял Коля.

– Ну, халтурь себе на портретах, а в свободное от халтуры время твори для души, – поддержал Шлычкина Блументаль. – Делов-то.

– Как вы не понимаете? – взвился Коля. – Вдохновение – это вам не счетами щелкать! Оно, как райская птица, нечасто залетает в наши сады.

– А ты пробовал?

– Что?

– Щелкать счетами!

– Я – художник!

– Башкир, не зарывайся! – сказал Блументаль. – Шлычкин тоже художник. В своем роде.

– И Гриша, – поддакнул Шлычкин, – художник.

– Какие вы, братцы, все-таки сволочи, – горько сказал Коля и потянулся за бутылкой. Разлил водку, объявил: – За творчество! – Друзья выпили. – За что я тебя уважаю, – обратился Башкирцев к Грише, – так это за то, что ты водку пьешь, даром что еврей!

– А меня за что? – спросил Шлычкин.

– Тебя? – Коля задумался. – За то, что ты финансовый гений.

Некоторое время друзья молчали, думая каждый о своем, рассеянно провожая взглядом прохожих. Особенно женщин. Потом Коля Башкирцев сказал, понизив голос: – Она ко мне пристает.

– Кто? – спросили разом Блументаль и Шлычкин.

– Регина.

– А ты?

– А что я? Как женщина, она мне не нравится. Но… я же не каменный!

– Не понял, – удивился Гриша.

– Сколько ты берешь за картину? – поинтересовался Шлычкин.

– За портрет. А что?

– Платить не хочет. А если ты ее трахнешь, то… сам понимаешь.

– Ты думаешь? – с сомнением спросил Коля. Мысль о том, что Регина Чумарова хочет сэкономить на собственном портрете, не приходила ему в голову. Он почувствовал себя уязвленным и подумал, что, может, и не стоило с ней спать. – Да у нее бабок навалом!

– Я вас умоляю! Денег никогда не бывает достаточно, – назидательным тоном сказал Блументаль, поддержав тем самым версию Шлычкина. – И, если можно сэкономить, то варум нихт?

– За удовольствия надо платить, – добавил Шлычкин.

– Какое удовольствие! – разозлился Башкирцев. – Да меня блевать тянет от одного ее вида. Терпеть не могу пьяных баб!

– Она что, позирует подшофе? Лежа? – спросил Шлычкин. Блументаль хихикнул и замаскировал смешок кашлем.

– Идите к черту! – Башкирцев хлопнул ладонью по столу. Настроение у него было испорчено. – Вот гады! А еще друзья!

Все трое в свое время были учредителями знаменитого Клуба холостяков, одной из самых популярных городских тусовок. Им было тогда лет по двадцать. Шлычкин учился на инязе, Блументаль в политехе, Башкирцев в художественном училище. Устав Клуба гласил, что членами его являются убежденные холостяки, которые никогда в жизни не женятся. Они носят длинные волосы и, если захотят, бороду, как канадские лесорубы, пьют только водку – никаких вискарей и прочей дряни, качаются в спортзале. Шлычкин, правда, сказал, что длинные волосы носить не собирается, и для него сделали исключение.

Известный немецкий писатель описывает в одной из своих книжек героя, приехавшего завоевывать столицу. Тот остановился в самой дорогой гостинице и заказал на завтрак какую-то немыслимую комбинацию продуктов – яичницу с вишневым джемом и устрицами, например, сказав внушительно официанту, что у него такие вот вкусы и что он архитектор. Так его и запомнили: архитектор с нестандартными вкусами, снявший самый дорогой гостиничный номер. Это было началом его успешной карьеры.

Клуб холостяков заявил о себе необычным внешним видом – длинными волосами, бородами и галстуками-бабочками, в которых холостяки появлялись в общественных местах. Представьте себе красивых рослых парней, всегда вместе – на пляже, в ресторане, на природе, – и никаких вам баб-с! Это сейчас, в наше испорченное время, их приняли бы за представителей сексуальных меньшинств, а тогда весь город был заинтригован. Клуб за очень короткое время стал престижным и элитарным.

Они выпустили листовку с уставом Клуба и расклеили ее на телеграфных столбах. Потом от желающих вступить в члены не стало отбоя, и через некоторое время пришлось притормозить. Клуб просуществовал почти шесть лет, до тех пор, пока не женился Гриша. Бессменным председателем Клуба все эти годы был Коля Башкирцев. Даже сейчас, спустя почти пятнадцать лет, в городе помнили холостяков, и всякое упоминание о том, что такой-то состоял в Клубе, пробуждало в окружающих ностальгические настроения.

После Гриши женился Шлычкин, правда, неудачно; за Шлычкиным – другие. Последним – Коля Башкирцев, на ослепительной красавице Марине Селянкиной, бывшей невесте выпускника дипломатической академии, отбитой Колей у будущего дипломата. История большой любви Марины Селянкиной и Коли Башкирцева вошла в городские анналы. Променять блестящую карьеру жены дипломата на скромное положение жены художника-оформителя? Это, знаете ли… поступок! Одна из подружек Марины проговорилась, что дипломат… это самое… слабоват в известном смысле. Ха! Разве это причина? Были и те, кто считал, что дипломат нашел себе невесту получше, со связями и деньгами. Ведь не все равно, куда тебя зашлют после окончания учебы – третьим секретарем посольства в Монголию или первым в Вашингтон. Но, как бы там ни было, Марина и Коля поженились. На свадьбе были цыгане, тройки с бубенцами и даже фейерверк. А уж сколько водки выпито!

Марина Башкирцева работала искусствоведом в городском историческом музее. Ее профессия перекликалась с ремеслом мужа. Через некоторое время Коля заявил о себе как замечательный портретист. Умелая реклама, упоминание вскользь о портрете кисти Башкирцева, деньги, появившиеся у населения, а с ними и новые привычки привели к тому, что в одно прекрасное утро Коля проснулся знаменитым. Нувориши наперебой заказывали ему портреты чад и домочадцев. Сначала скромно – в кресле с книгой, в лучших традициях неумирающего соцреализма, дальше – смелее, с творческим огоньком, – в бриллиантах, мехах, на фоне умопомрачительных интерьеров собственных домов и шикарных автомобилей. А то и в виде известных исторических персонажей. Союз Коли и Марины, кроме всего прочего, оказался удачным экономическим предприятием.

Марина была высокой тонкой женщиной, узколицей и узкоглазой, как типажи Модильяни. От нее исходило ощущение удивительной хрупкости, слабости и нежности. Любому мужчине при виде Марины хотелось немедленнно схватить ее в объятия и защитить от всего мира. У нее было слабое сердце. Когда муж в чем-нибудь с ней не соглашался, у Марины начинался сердечный припадок. Она никогда не кричала и не скандалила, а просто ложилась на кушетку, бледнела и закрывала глаза. И Коля бросался дрожащей рукой капать в рюмку валокордин. Он очень любил Марину.

Несмотря на деловую хватку, Марина была женщиной романтичной и мечтательной, ей нравилось окутывать себя флером тайны, недосказанности и декадентской готики. Она любила себя в черном, увлекалась серебряными украшениями в стиле ретро, а кроме того, у нее была целая коллекция шляп с полями… Ее приятельницы взахлеб сплетничали о ее бурных романах на стороне. Поддерживая репутацию женщины-вамп, Марина могла подняться в середине дамского междусобойчика и заявить, что ей пора, ее ожидают в другом месте… «Где? Кто?» – естественно возникали вопросы, но Марина только улыбалась загадочно, заламывала бровь и притворно смущалась…

Самым удивительным было то, что на самом деле Марина хранила верность своему Башкирцеву. Во всяком случае, до недавнего времени. Из гостей отправлялась по лавкам или прямиком домой. Башкирцев, в отличие от жены, целомудрием не отличался. Но так как Марина об этом не догадывалась, то и проблем не возникало.

– Саша! – вдруг закричал Шлычкин, вскакивая со стула. – Санечка!

Глава 7

Девица Окулова

Я отлично выспалась и проснулась с чувством праздника. Ура! Целых два дня свободы впереди! В открытое окно тянуло свежестью. Автомобильное движение на улице по случаю выходных было перекрыто, и тишина стояла просто оглушительная. Эхо шагов немногочисленных прохожих шелестело в стенах домов. Вставать мне не хотелось. Валяться в постели тоже – жалко было терять время. Тут взгляд мой упал на крошечный будильник, и я ахнула – почти двенадцать! Бухгалтерия, деньги! Я вскочила – Савелий сказал, что сегодня они до двух. Потом – на пляж! Я представила себе сверкающую на солнце ленивую реку, горячий песок, людской гомон, в который вплетались отчетливый визг детей, шлепанье ладоней по мячу и хлюпанье волн о берег. А также запах горелого мяса и дыма – по всему пляжу жарили шашлыки.

«Эх, хорошо-то как!» – подумала я, потягиваясь, и скомандовала сама себе:

– Подъем!

Душ, божественный запах кофе, божественный вкус копченой колбасы и черного хлеба – все сегодня было просто замечательно! Даже Люськин по-прежнему молчащий телефон не мог омрачить моего настроения. Так, тучка набежала и тут же рассеялась.

Я достала из шкафа белые шифоновые брюки, страшно дорогие, купленные зимой по глупости и недомыслию. Рассмотрев покупку дома, я поняла, что никогда в жизни это не надену. Брюки были полупрозрачные, широченные, в мелкий серый цветочек. Красота неописуемая – вещь первой необходимости в каком-нибудь Карибском бассейне, на миллионерской яхте, но в наших широтах бесполезная. Да и топа к ним у меня не было. То есть этого добра валом, но в паре с аристократичными брюками они выглядели просто шавками. Пока я стояла под душем, мне пришло в голову соединить брюки с длинной мужской рубашкой, тоже полупрозрачной (какой дурак мужского пола напялил бы ее на себя?), купленной по случаю на распродаже в бутичке на Чехова, и застегнуть ее только на одну пуговицу на уровне груди. Это была потрясающая мысль! Полупрозрачные летящие брюки, полупрозрачная летящая рубашка, красная соломенная шляпа… Отпад!

Из зеркала на меня смотрела незнакомка в прекрасной одежде и золотых сандалиях. В красной шляпе и узких очках с розовыми стеклами. С походной холщовой торбой через плечо. Сунув в торбу полотенце и купальник, я весело сбежала вниз по лестнице.

Я не шла, а летела по улице, упиваясь взглядами прохожих. «Счастье сидело в ней пушистым котенком», – сказал один писатель про свою героиню. То, что сидело во мне, было не котенком, а здоровеным котищем, который громко мурлыкал.

Облом! Бухгалтерия издательства была закрыта. Равно как и само издательство. Не иначе как дунули на пляж по случаю прекрасного солнечного дня. Я на миг растерялась – стояла и дергала дверь. Но увы! Она оставалась незыблема. Но даже это не испортило мне праздника. Дернув дверь еще раз и даже лягнув ее напоследок, я побежала на пляж. Опять увы – день, видимо, не задался с самого начала. Вдруг потемнело, налетел шквальный ветер, и небо расколол мощный электрический разряд. Прямо у меня над ухом рявкнул гром, и начался потоп. Я взвизгнула и помчалась под козырек ближайшего подъезда…

Домой я добиралась пешком – как назло, не попалось ни одного такси! Мои брюки и рубаха были хоть выжимай, кроме того, оказалось, что они стали прозрачными – судя по восторженным воплям из окон проезжающих машин.

Короче говоря, на пляж я попала только в воскресенье. К счастью, денек опять выдался на славу, а мой пляжный костюм почти не пострадал – только брюки стали немного короче и рубаха чуть поуже. Рассмотрев себя в зеркале, я решила, что так даже… гм… интереснее.

Пляж напоминал раскаленную сковородку. Пляжники валили потоком, как боевые муравьи. Я с трудом нашла свободное местечко и расстелила на горячем песке полотенце. Намазалась кремом для загара, улеглась и закрыла глаза. Лучи горячего солнца прикоснулись ко мне как… как… «руки любовника», сказала бы Кэтлин О’Брайен. Я вспомнила Юру Шлычкина и вздохнула. Потом мне пришло в голову, что я ничего толком о нем не знаю. Женат ли, есть ли дети, собаки, дом. Женат, несомненно. Они все женаты! Я почувствовала обиду. Героини романов, которые я переводила, стремились узнать о своих любовниках все и даже нанимали частных детективов.

Я попыталась представить себе Шлычкина в домашнем интерьере. Интересно, какая у него жена? Какие бывают жены у банкиров? Красотка, намного моложе Юрки, не работает. Ведет гламурную жизнь за спиной мужа-банкира. Воспитывает детей. Нет, с детьми сидит бонна. Бонна? У Шлычкина? Домработница в лучшем случае. А где он живет? В собственном коттедже? За городом или, наоборот, в центре, в престижном районе для нуворишей, занимая весь этаж? А какая у него машина? «Мерседес» последней модели? На мой вкус, тяжеловата. Мне больше нравится красный спортивный «Феррари» Майкла Винчестера. Но вряд ли Шлычкин потянет «Феррари», хоть и банкир. Банкиры тоже разные бывают. Значит, все-таки «Мерс».

Под эти неторопливые мысли я задремала.

Пробуждение было ужасно! На мой живот вылился поток ледяной воды, и я в ужасе подскочила. Девочка лет трех с пустым ведерком стояла рядом, с любопытством глядя на меня и улыбаясь во весь рот. У нее были кривые ножки, желтые трусики и нежное мягкое тельце. Я, всхлипывая, хватала воздух – струя пришлась под дых – и постепенно приходила в себя.

– Ты кто? – спросила я наконец.

Девчушка засмеялась, повернулась и побежала на своих кривых ножках к речке. Зачерпнув воды, она резво, насколько позволяло полное ведро, двинулась назад – прямиком ко мне. На середине пути она тяжело плюхнулась на попку, ведро опрокинулось, и вода вылилась на песок. Девчушка проворно встала на четвереньки, поднялась, схватила пустое ведро и снова побежала к реке. Во всех ее движениях была такая целеустремленность, что я почувствовала что-то вроде белой зависти.

Часы показывали два. Народу вокруг была тьма-тьмущая. Солнце жарило в полный накал. Хотелось пить. Я, кажется, обгорела. Из-за крема ничего не видно, но кожу пощипывает. «Полцарства за пиво!» – подумала я, чувствуя вкус холодного напитка во рту. Я оглянулась по сторонам – ящики с пивом, прикрытые клеенкой, стояли на солнцепеке у палаток. Холодное подают в ресторанчике «Бриз», но туда не протолкаться. Я перевела взгляд на реку – она искрилась на солнце. Знакомая девчушка с полным ведром, покачиваясь, шла ко мне. Вода в реке еще холодная, даже ледяная, судя по потоку, вылившемуся на меня десять минут назад. Значит – домой! По дороге можно заскочить на рынок за клубникой. И за сметаной – «бабской», как называла фермерский продукт Людмила. Интересно, куда она исчезла?

Наблюдая за юной диверсанткой с ведром, я схватила торбу, полотенце и побежала переодеваться.

Чувствуя приятную расслабленность во всем теле, я шла по тенистой стороне улицы, представляя, как приду домой, достану из холодильника бутылку любимого пива и…

– Саша! – закричал кто-то рядом. – Санечка!

Юра Шлычкин, привстав из-за столика под полосатым зонтиком, призывно махал мне рукой. Он был в компании двух мужчин. Когда я подошла, оба тоже встали.

– Мои друзья, – представил их Шлычкин.

– Николай Башкирцев, – сказал голубоглазый красавчик с усами, как у Дали, и длинными локонами. – Очень приятно! – Он дернул головой, откидывая волосы, и разгладил торчащие в стороны усы, которые выглядели несколько картинно (понимай – нелепо!) на его среднеславянской физиономии.

– Григорий Блументаль. – Длинный рыжий парень вяло подержал мою руку.

– Александра Окулова, – присела я в реверансе.

– Шлычкин, ты негодяй! – сказал усатый восхищенно. – Прятать от друзей такую женщину! – Он смотрел на меня, раздувая ноздри.

Я вспомнила, что на мне изумительно красивые шифоновые брюки, расстегнутая до пупа рубаха и свежий загар.

– Коля – художник, – сказал Шлычкин, словно оправдываясь. – Гриша – программист.

– Я – переводчица, – скромно призналась я.

– Я должен вас написать! – вскричал усатый, хватая меня за руку.

– Санечка, пива? Вина? – деловито перебил его Шлычкин.

– Пива! Холодного!

Мне принесли пиво, и я, подняв обеими руками литровую кружку, припала к ее краю. Мужчины наблюдали, как я пью. Тут необходимо заметить, что я пьянею даже от яблочного сока. А литр пива для меня просто катастрофа. Допив до дна, я непринужденно утерлась рукой. Шлычкин смотрел на меня с улыбкой; художник – заинтересованно, приподняв бровь; программист Гриша – печально.

– Я была на пляже… Жара нес-с-сусветная, – сообщила я, запнувшись на трудном слове и чувствуя, как мир вокруг меня начинает медленно покачиваться. Пиво мгновенно ударило мне в голову. «Несусветная» – слово не из моего словаря. Где я его подцепила, интересно? Сплош-ш-шное ш-ш-ипение, а не слово… Я засмеялась.

– А что вы переводите? – спросил художник, поедая меня взглядом.

– Любовные романы, – хихикнула я и, кажется, подмигнула ему.

– Я буду писать с вас вакханку! – загорелся он. – В венке и с кубком! Нагую!

– Какую?! – Шлычкин схватил друга за грудки.

– Отстань! – отбрыкивался Башкирцев. – Я художник! А ты пошлый обыватель!

– Знаю я, какой ты художник!

– Какой, интересно?!

– Ребята! В Черном урочище около озера убили женщину, – печально сказал Гриша Блументаль.

Мы как по команде уставились на него. Художник даже рот раскрыл.

– Говорят, ритуальное убийство. Жертвоприношение.

– Когда? – выдохнул Башкирцев.

– Позавчера. Тринадцать ножевых ран, без одежды, завернута в черное покрывало. Неужели не слышали? Весь город гудит!

– У нас? Жертвоприношение? Блум, ты совсем охренел? – не поверил Башкирцев.

– В городе только и разговоров!

– Личность установили? – деловито спросил Шлычкин.

– Пока нет.

– Ну полный абзац! – эмоциональный Коля хватил кулаком по столу. – Уже и ритуальные убийства начались!

Я мгновенно протрезвела от слов Гриши Блументаля. Знаю я это озеро. Мы там часто бывали еще студентами. Мальчики, Тимур и Юра, разжигали костер, девочки накрывали стол – плед, расстеленный на траве. Мы даже танцевали под магнитофон. Тимур танцевал со всеми девочками по очереди, а Шлычкин… С кем танцевал Шлычкин? Не помню… У Тимура были шикарные джинсы и яркая голубая с золотом тишотка с изображением Нью-Йорка. Я помню его бесконечные тосты, утрированный грузинский акцент… А Шлычкина, хоть убей, не помню! Ему бы разведчиком быть, а не банкиром. По молодости мы хохотали как ненормальные по любому дурацкому поводу. Я посмотрела на Шлычкина. Наши глаза встретились. Он, видимо, тоже вспомнил пикники на поляне…

Я представила себе, как эту женщину привезли в лес… ночью… Как в романе… не помню названия! Там героиня спаслась. В романах героини всегда спасаются. Черный ночной лес, полная луна, туман над озером, уханье филина… Я поежилась, страх скользнул по хребту. После холодного пива меня заколотил озноб. Видимо, перегрелась.

– В пятницу было полнолуние, – сказал Гриша.

– Разве? – удивился Шлычкин. – Не заметил.

– Я видел! – воскликнул Башкирцев. – Громадная луна, зеленая с темными пятнами, зловещая, потусторонняя, и свечение вокруг. Я еще подумал, что в такую ночь совершаются убийства. Ночь вампиров. И волки выли. Или собаки…

После его слов наступило долгое молчание. Прекрасный летний день померк. Я с трудом удерживала слезы. Алкоголь действует на меня по-разному. От белого вина мне становится жалко себя, от красного клонит в сон, от шампанского нападает сначала безудержное веселье с визгами и дурацким хохотом, а потом слезы. Литр пива – вообще кошмар! Я думаю, мой организм не способен расщеплять пивные дрожжи, иначе почему меня так развозит? Я чувствовала, что еще минута, и я разрыдаюсь от жалости к этой женщине…

– Я отвезу тебя домой, – сказал Шлычкин, поднимаясь.

Я не помню, как мы прощались. Помню только резкий запах лаванды от усатого художника, от которого меня замутило. И его теплые губы на моей руке. Б-р-р!

Дома мне стало совсем худо. Кажется, поднялась температура. Шлычкин засунул меня под душ, но так как вода была едва теплая, меня затрясло. Зубы выбивали дробь, тело дергалось, как в конвульсиях. Шлычкин вытер меня полотенцем и уложил в постель. Улегся рядом, крепко обнял и прижал к себе. У него было горячее тело, его сердце билось размеренно и гулко. Банкирское сердце. Я прижалась щекой к его сердцу, согрелась и уснула.

Глава 8

Тихий американец

Эрик Пауэрс, по прозвищу Тихий Американец, директор филиала американского рекламного агентства «Brown, Brown & Son», открытого в городе два года назад, был необыкновенно возбужден – несколько минут назад ему доставили посылку из Нью-Йорка. Сгорая от нетерпения, он торопливо разрезал ножницами оберточную бумагу. Эрик обожал рыбалку, и когда две недели назад увидел на сайте рекламу новых прекрасных моделей наживки из серии «Сделай сам», то сразу же заказал два комплекта. Две недели прошли как в тумане. Эрик с нетерпением ожидал заказ. И вот наконец посылка получена.

Дрожащими руками он снял грубую упаковочную бумагу, раскрыл коробку и замер от восторга. Коробка была наполнена полиэтиленовыми пакетиками с разноцветными нитками, птичьими перьями, мелкими бусинами, бисером и крашеными кусочками меха каких-то мелких, вроде норки, животных. К набору прилагалась толстая инструкция и красочный альбом готовой продукции.

Рома Мыльников, заместитель Эрика, по сути дела заправлявший всеми делами агентства, не скрывая презрения, смотрел на шефа.

– Рома, посмотри! – Эрик взволнованно уставился на помощника.

– Шикарный набор, шеф, – сказал тот скучно. – Даже лучше, чем в прошлый раз.

– Ты так думаешь?

– Absolutely[3], – ответил Рома. – Поздравляю!

– Я начну, пожалуй, с этой, – Эрик показал Роме картинку с изображением большой красной мухи с зелеными крыльями и блестящими выпуклыми глазками. – Смотри, какая красавица!

Эрик Пауэрс не хватал звезд с неба, и поэтому, когда ему предложители поехать представителем агентства в заокеанскую страну, он сразу же согласился. И ни разу за два года не пожалел об этом. Сказочная страна! Цены за жилье просто смехотворные. Первоклассная еда. Красивые женщины. В самом шикарном ресторане города ужин на двоих с приличным шампанским – всего-навсего сотня баксов! А он, дурак, начитался газет и испереживался весь, что посылают черт знает куда. Оказалось, не так страшен черт, как его малюют. Вполне цивилизованная страна, особенно если есть доллары.

Счастливый случай свел его с брокером местной риелторской фирмы Ромой Мыльниковым. Проблемы Эрика на чужбине сразу же закончились, и он смог спокойно предаваться любимому делу – рыбалке и производству мух. За короткое время он достиг таких высот мастерства, что его мухи были достовернее настоящих. Эрик не только следовал моделям, разработанным дизайнерами, но и импровизировал. Менял цветовую гамму, ножки делал длиннее, крылья шире, глазки не из прозрачных бусин, а, допустим, из бисера. Словом, его творческой фантазии не было предела. На производство одной мухи уходило около четырех часов, почти весь рабочий день. Эрик, обложившись крошечными инструментами – щипчиками, ножничками, пинцетами, иголками, тюбиками с клеем и лаками, – забывал обо всем на свете. Это были часы ничем не замутненного счастья. Готовых мух Эрик складывал в специальные ящички-витрины с ячейками, сработанные по его аккуратным эскизам на местной мебельной фабрике. Удачная идея заказать витрины на мебельной фабрике принадлежала Роме – у него были там связи.

Рома как ангел-хранитель оберегал шефа от любых стрессов и делал все от него зависящее, чтобы Эрик не чувствовал себя одиноко, был занят и не совался куда не надо. Он привел в офис секретаршу Настю, которая умела печатать двумя пальцами и варить кофе. Настя была длинноногой, крупной, цветущей девушкой с пшеничной косой до пояса и глазами фарфоровой голубизны – настоящей славянской красавицей с календаря. Целыми днями она висела на телефоне, болтая с подружками. «Настия» – называл ее Эрик.

Рома привел также и главбуха Павла Степановича, пенсионера, всю жизнь проработавшего на той же мебельной фабрике. Сдав бизнес в руки Ромы и Павла Степановича, Эрик со всей страстью отдался любимому делу.

Тут можно было бы порассуждать о том, с какой легкостью Эрик Пауэрс, приличный молодой человек из приличной семьи, из небольшого городка Форт-Росс, что в штате Нью-Джерси, разложился, оказавшись вдали от родины. По мере разложения Эрик менял квартиры и автомобили, сорил деньгами, делал подарки Насте – начав с недорогого низкокаратного золотого колечка и закончив двухкомнатной квартирой в центре города. При этом он умудрялся также ежемесячно класть на свой счет изрядную сумму в Чейз Манхэттен банк. Откуда дровишки, спросите вы. В стране, где только ленивый не ворует, Эрик тоже стал воровать. Сначала с опаской, а потом все смелее, благо начальство было далеко.

Человек такая скотина, что привыкает ко всему.

Правильнее сказать, воровали Рома и Павел Степанович, который собаку съел на финансовых махинациях, а Эрик получал свою долю готовой, на блюдечке с голубой каемочкой. Сначала ему было страшно и стыдно, но, видимо, воздух такой у нас в стране, что порядочному человеку просто деваться некуда. Хочешь не хочешь, а приходится красть.

Схема «снятия излишков», как говорил Рома, была проста, как грабли, и заключалась в двойной бухгалтерии. Через агентство «Brown, Brown & Son» торговые компании Европы, Америки и Азии рекламировали свой товар на слабо освоенном восточноевропейском рынке. Стоимость услуг в отчетных документах была сильно завышена по сравнению с реальной. Разница, довольно приличная, делилась между соучастниками. Эрик получал сорок процентов, остальные – шестьдесят на двоих. И все были довольны. За два года набежало немало.

У каждого из преступной троицы была четко обозначенная роль – Эрик обеспечивал крышу и вел переговоры по телефону с фирмами – производителями товара, Рома договаривался о размещении рекламы, а Павел Степанович отвечал за бухгалтерию.

Через неделю Эрик отбывал домой на каникулы, впервые за долгих два года. Рома и Настя уже закупили чемодан подарков для семьи шефа. Всякие местные изделия, вроде расписных платков для матери и теток, самовара, ежевичной водки для мужчин и воблы, так полюбившейся Эрику под пиво. Эрик должен был провести с родителями целых десять дней. Он чувствовал, что очень изменился – сорил деньгами, не думал постоянно об уплате налогов, пил водку без содовой и кока-колы. Рома объяснил ему, что негоже портить хороший продукт всякими шипучими добавками. Родители его не узнают.

– Шеф, – перебил размышления Эрика Рома, появляясь на пороге кабинета, – картины будут готовы к вашему отъезду. Не три, как договаривались, а шесть. Четыре Колькины – я отсканировал им каталог, галерея платит по пять штук, и две еще одного парня, Саши Ренского. Помните, на выставке вам понравились? За шесть с половиной и четыре. Всего тридцать штук с половиной. Маринка подготовит сертификаты. Вас встретит в аэропорту представитель галереи, деньги наличными. Нам двадцать пять процентов за переброс. Это около восьми штук. Не бог весть что, но будем считать это дружеским жестом Кольке. А там посмотрим. Может, бизнес слепится.

– Хорошо-хорошо, – ответил Эрик, который уже слышал все это не раз. – Вы тут без меня смотрите, чтобы все было тип-топ.

– Все будет о’кей, шеф, расслабьтесь, – отвечал Рома. – Не подкачаем.

Глава 9

Культовый режиссер

Река находилась метрах примерно в двухстах от избы. Федор Алексеев вышел из кустов ивняка на песчаный неширокий берег и замер. День клонился к вечеру, небо над головой было белесым, как будто выцвело за долгий жаркий день, а на западе уже наливалось малиной. Стеклянная вода в реке стояла неподвижно, в ней отражались острые пики камыша и прибрежные кусты калины. У самой реки на песке сидела компания из семи человек – троих мужчин и четырех женщин – и азартно дулась в подкидного дурака, как определил Федор. Все были красные от солнца, разомлевшие от выпитого и радостно возбужденные игрой. Рев возвестил, что она закончена. Проигравший, вернее, проигравшая вздумала было удрать, но ее схватили за руки-ноги и, несмотря на протестующие вопли, потащили к реке. Раскачали, бросили в воду и тут же повалились в песок от хохота. Самый длинный из компании был, судя по описанию, Виталием Вербицким.

Федор с чувством, похожим на зависть, наблюдал за играми актеров на пленэре, а в том, что это именно они, актеры, он не сомневался. Чувствовалось, что компания спетая, подлинное актерское братство без обычных в театральной среде зависти и ревности. Так ему показалось, во всяком случае. Он переждал смех и подошел к компании.

Длинный парень вопросительно посмотрел на Федора. В его глазах промелькнула настороженность. Алексеев представился.

– Чем обязаны? – спросил Виталий звучным голосом. Он был похож на породистого жеребца – сильный, широкоплечий, длинноногий. Его белые волосы были заплетены в косичку.

– А что случилось? В чем дело? Это из-за машины? – вразнобой загомонили актеры.

– Спокуха! – Виталий поднял руку, и компания послушно умолкла. – Я вас слушаю! – Он ернически поклонился и преувеличенно серьезно уставился на Федора.

– Поговорить надо, – сказал тот.

– О чем? – закричали актеры.

– Где? – спросил Вербицкий.

– У меня в кабинете, – ответил Алексеев.

– Я под арестом? – спросил режиссер, и братва снова дружно загудела.

– Виталя, я звоню Пашке, – сказал недомерок в красных трусах. – Ничего им не говори!

«Интересно, – подумал Федор, – чего не говорить?»

– Жабик, остынь, – ответил Вербицкий. – Я к вашим услугам, господин капитан! Поедем в «воронке»?

– Нет, – ответил Федор, – на «Форде»

– У-у-у! – взвыла компания в восторге. – На «Форде»!

И они поехали. Труппа, стоя на дороге, смотрела вслед машине, кричала, улюлюкала, махала руками и вытирала кулаками воображаемые слезы. По дороге Вербицкий рассказывал капитану о душителях свободы у них в городе, которые не отличают искусства от порнографии. Что говорит о грязном воображении, тайной эротомании и подавляемой сексуальности, загнанной в глубины организма, а также о неизжитой совковости. Капитан молча внимал, ни о чем не спрашивая, и раздумывал, слушая режиссера, искренен тот или блажит. Его удивляло, почему Вербицкий не спросил, зачем они едут в город и что случилось, как сделал бы на его месте всякий нормальный человек.

«Показывает, что ему не о чем беспокоиться? – думал капитан. – Что ему по фигу предстоящая беседа? Актерствует? Играет?»

В кабинете Вербицкий уселся на предложенный стул, сложил руки на коленях и преданно посмотрел в глаза капитану.

– Виталий Николаевич, где вы были вечером тринадцатого июня? – начал Федор. Он помнил тревогу, мелькнувшую в глазах режиссера.

– Тринадцатого июня? – переспросил Вербицкий. – Дайте подумать, – последние слова прозвучали издевательски. – А что случилось тринадцатого июня? Извините, – смиренно произнес он, точно спохватившись. – Вопросы здесь задаете вы. Что же я делал тринадцатого июня? Так много всяких событий, что и не упомнишь всего. Это позавчера, да? – Он задумался. Федор молчал, не мешая режиссеру. Ему было даже интересно. – Репетировали, – наконец вспомнил Вербицкий.

– Что именно?

– «Святую Жанну».

– Бернарда Шоу?

– О! – удивился режиссер. – Снимаю шляпу перед эрудицией работников силовых структур. А еще говорят… Его. Давно, знаете ли, хотелось поставить. В собственной трактовке.

– А где происходила репетиция?

– Где? – задумался режиссер и предположил: – В театре?

Федор молча ждал.

– Ладно, – сказал Вербицкий серьезно, – сдаюсь. В Черном урочище. В полночь. При луне. И волки выли.

– Какую именно сцену нужно было репетировать ночью?

– Черную мессу.

– Разве в пьесе есть такая сцена?

– Нету. Я дописал, – скромно признался режиссер.

– Зачем? – удивился Федор.

Режиссер пожал плечами и посмотрел в окно.

– Понимаете, – сказал он после раздумья и почесал переносицу, – для меня классика никогда не была догмой. Сейчас развелось столько оккультизма, что просто руки чешутся… добавить свой грош, так сказать. Кроме того… я, конечно, люблю Шоу. Люблю его юмор, иронию, насмешку над высшими классами, но… если честно, некоторые места мне хочется переделать и осовременить. Я просто чувствую, что здесь должно быть по-другому. У вас так не бывает? Ну, скажем, начальство приказывает вам передавать дело в суд – маньяк, серийный убийца, улики налицо, чего тянуть? И сверху теребят, и средства массовой информации клеймят за бездействие, а вы чувствуете, что не так-то все просто. Но под давлением уступаете, а потом оказывается, что не того-с повязали и привели в исполнение. Вы – уступаете. Потому что вам деваться некуда. А я переписываю классику, потому и хожу в изгоях и диссидентах. Или в шутах. Вы думаете, я не знаю, что говорят обо мне в городе?

Горькие нотки зазвучали в голосе режиссера. Он смотрел на капитана, словно приглашая его к участию в дискуссии. Федор с удовольствием ввязался бы, но положение обязывало, к сожалению.

– Опишите, пожалуйста, сцену, которую вы дописали, – попросил он.

– Кардинал Бове… ну тот, который осудил Орлеанскую деву на церковном суде, если вы помните, на самом деле сатанист, – Виталий не смотрел на капитана, демонстрируя разочарование. – Великий магистр секты сатанистов. Недаром его потом отлучили от церкви, якобы за суд над Жанной. А на самом деле за сатанизм. Просто церковь не хотела признаться, что столп веры – сатанист.

– Вы где-нибудь читали об этом? – Невольно в голосе Федора прозвучали нотки заинтересованности.

– Нет, сам сообразил, – ответил режиссер. – Ну и дописал. Действие происходит в лесу, в полночь, – он понизил голос и сделал паузу. – Светит полная луна… – Новая пауза. – На поляне собираются тринадцать членов секты. На них черные плащи и капюшоны с прорезями для глаз. – Еще пауза. Что-что, а держать паузу этот парень умеет, подумал Федор. – Горят факелы, пахнет смолой… ну и все такое. Где-то за сценой воет волк…

– Откуда волк?

– Собака, – признался режиссер после короткого раздумья. – В записи. Равно как и всякие другие звуки.

– Например?

Вербицкий снова задумался.

– Уханье филина, – сказал наконец. – Шум ветра. Треск ветки. Понимаете, у зрителя должен мороз драть по хребту от этой сцены чтобы он скорчился от страха, вцепившись в подлокотники кресел.

– Еще какие звуки? – настаивал Федор.

Режиссер испытующе посмотрел на капитана:

– В смысле?

– Какие еще звуки? – повторил Федор.

Режиссер молчал, глядя на капитана. В глазах его читалась замаскированная насмешка.

Федор не сомневался, что тот дурачит его:

– Виталий Николаевич!

– Крики, – неохотно признался режиссер, опуская в притворном замешательстве глаза и заламывая пальцы. От его позы, мимики, жестов за версту несло театром.

– Кто кричал?

– Актриса Евстигнеева.

– Зачем?

– Ну как вам… Для ужаса! Знаете, там и так была та еще обстановочка, а тут крики… Она у нас мастерица, ей-богу! Самому страшно стало.

– У вас есть эти записи?

– Есть… где-то.

– Что было дальше?

– Ничего. Я сказал свой текст, и мы разошлись по домам. Вернее, разъехались. Да, костер еще жгли.

– Это все?

– Все.

– Почему она все-таки кричала?

– Ее приносили в жертву…

Как ни настраивался капитан Алексеев на что-то подобное, слова режиссера прозвучали для него неожиданно. Наступила пауза. Мужчины смотрели друг на друга. Вдруг в дверь постучали. Оба вздрогнули.

– Войдите! – крикнул Алексеев.

Появился коллега капитана Гена Колесниченко. Кивнул, с любопытством пробежался взглядом по режиссеру и положил перед Федором сложенный вдвое листок из блокнота:

– Приказано проинформировать!

Он еще раз с любопытством взглянул на режиссера и вышел. Федор развернул принесенный листок, прочитал и уставился на Вербицкого.

– Что? – вырвалось у того.

– Расскажите о жертвоприношении, – одернул его Федор. – Подробнее, пожалуйста.

– Жертвоприношение как жертвоприношение, – ответил режиссер. – Кстати, я могу предоставить вам текст с черной мессой. Как вещдок. Правда, я никогда не придерживаюсь текста, на сцене импровизирую.

– Вы тоже играете на сцене? Я думал, вы режиссер.

– Конечно, играю! Все режиссеры в душе актеры. Не все способны играть на сцене, но в душе… Мне удается успешно сочетать и то, и другое. Знаете, очень помогает в режиссерской работе. Я не просто рассказываю актеру, как нужно сыграть тот или иной абстракт, я показываю! Я играю это сам! Именно поэтому моя концепция задач режиссера в корне отличается от общепринятой.

– Давайте вернемся к жертвоприношению, – напомнил Федор.

– Да-да, конечно. Ну, я в этой сцене… Я играл Великого магистра, то есть кардинала Бове. Сильный характер, злая сила – дьявол, а не человек. Бове бросает вызов самому Господу Богу! Но зритель не должен догадаться о том, что Великий магистр на самом деле кардинал Бове. Самое главное, чтобы никто раньше времени не догадался! В этом суть моего замысла, понимаете? – Режиссер смотрел на капитана взглядом алхимика, раскрывающего монарху секрет превращения свинца в золото.

– И что было дальше?

– Дальше… Ну… я говорю: «Жертву!» Приносят женщину, закутанную в черный плащ… – Режиссер умолк.

– И?..

– Приносят женщину… говорю. Кто-то из присутствующих передает мне кинжал…

– Настоящий?

– Ну… да, настоящий. И я… и я… делаю вид, что убиваю эту женщину… – Режиссер запнулся. – Знаете, в свете известных событий это звучит… просто по-идиотски, – сказал он через минуту. – Ну… вы сами понимаете…

– Каких событий?

– Не берите меня на понт, гражданин начальник, – ответил режиссер. – Убийства, конечно!

– Откуда вы знаете про убийство? – спросил Федор, пребывавший в приятной уверенности, что ему удалось захватить режиссера до того, как ночное убийство станет достоянием широких масс.

– Слухами земля полнится.

– И все-таки? – настаивал капитан.

– Жабик… то есть Петр Зосимов, ночевал в городе, и ему рассказала его квартирная хозяйка. Услышала на базаре от своей знакомой. Сосед той – местный Кулибин, такой себе дедок-изобретатель, его еще по телевизору показывали, был ночью в Черном урочище, следил за привидением из озера… Извините, – перебил себя режиссер, – это не мой текст, передаю, как услышал, в оригинале. И якобы обнаружил там мертвое тело… – Вербицкий пожал плечами. – По-дурацки получилось. Подгадали в масть, нарочно не придумаешь. Ничего не понимаю. Мы с утра ломаем себе голову… Актеры клянутся, что никому ни слова… Веры им, конечно, нет, сами понимаете…

– Чем закончилась сцена?

– Да ничем. То есть я сделал вид, что убиваю ее… Она кричала… Евстигнеева наша… Орала так, будто ее действительно резали, до сих пор в ушах звенит. После чего погасили костер и уехали восвояси.

– Куда поехали?

– В Дымари, на летнюю стоянку, – сказал режиссер без особой убежденности в голосе.

– И все?

– Все как будто.

– Виталий Николаевич, вы понимаете, что ваш рассказ выглядит довольно странно? Вы кому-нибудь рассказывали о предстоящей репетиции в лесу?

Режиссер наморщил лоб, вспоминая. И снова у капитана появилось чувство, будто его дурачат.

– Нет, – ответил наконец Вербицкий. – Не припоминаю, чтоб рассказывал. Кажется, никому. – И спросил в свою очередь: – Вы собираетесь меня арестовать?

– Задержать, – поправил капитан. – До выяснения некоторых обстоятельств. У вас есть адвокат?

– У меня есть знакомый адвокат, – сказал режиссер. – Паша Рыдаев. Помогал нам отстоять помещение театра. Вы не поверите, господин капитан, нас верующие совсем затюкали, овечки божьи. Особенно бабки-одуванчики стараются… Ужас! Нет чтобы душой озаботиться на пороге вечности!

– Виталий Николаевич, подумайте на досуге, – режиссер хмыкнул, – если вспомните что-нибудь, передайте через дежурного, что хотите встретиться со мной. Договорились?

– Договорились, гражданин начальник, – режиссер преданно посмотрел в глаза Алексееву. – Вы меня куда определите – сразу к убийцам или пока к хулиганам и растлителям малолетних?

* * *

В записке, переданной Геной Колесниченко, сообщалось, что женщиной, убитой в Черном урочище, была тележурналистка Людмила Герасимова. Федор знал ее – удачливая телеведущая, яркая личность, умница. Ее передачу «Небо в алмазах» знали и любили в городе.

«Герасимова – не случайная жертва, – подумал Федор. – Красивая женщина…»

Он взглянул на часы. Было уже семь вечера. Насыщенный событиями день заканчивался.

Федор неторопливо шел в толпе, планируя оперативные действия на завтра. Поговорить с коллегами и начальством Герасимовой. Захватить врасплох. Посмотреть на их лица…

Директора телекомпании «Интерсеть» звали Виктор Данилович Чумаров. Он оказался солидным представительным мужчиной, прекрасно одетым, которому, однако, не помешало бы сбросить несколько килограммов. Ворот рубашки был, видимо, тесен ему, и он, словно пытаясь освободиться, все время дергал головой.

Он протянул Федору руку и произнес:

– Чем могу… так сказать?

Голос у него был хриплый. Он напряженно всматривался в лицо Федора своими очень светлыми серыми глазами.

– Боюсь, Виктор Данилович, я с дурными вестями, – сказал Алексеев, в свою очередь рассматривая лицо директора.

– Что? – выдохнул тот. – Что-нибудь с… финансами?

– Нет, я по другому ведомству. Ваша сотрудница Людмила Герасимова убита.

– Как… убита? – пролепетал Чумаров. – Людмила? Убита? Не может быть! Господи! – Он стал хватать воздух широко открытым ртом.

– Примите мои соболезнования, Виктор Данилович. Водички?

– Нет… да, пожалуйста. В холодильнике, вон там. Но… как же так? Как же так?

Федор достал из холодильника бутылку минералки, открыл, налил в стакан. Чумаров стал пить, захлебываясь и обливаясь.

– Вы меня прямо убили… – Он осекся, испуганно глядя на Федора. – Как это случилось?

– Мы еще не знаем всего, – осторожно сказал Алексеев. – Виктор Данилович, что за человек была Герасимова? Над чем работала в последнее время? С кем из коллектива дружила? Имела ли врагов? Возможно, получала угрожающие письма? Звонки? Меня интересует все, понимаете? Абсолютно все.

Чумаров, запинаясь, стал рассказывать. Федор услышал, что Герасимова была прекрасным журналистом, замечательным товарищем, смелой, независимой, никого не боялась. Над чем она работала, Чумаров не знал. Герасимова не всегда посвящала его… так сказать, а он ей полностью доверял.

Он все время повторял: «Господи, как же это?» – у него дрожали руки, он все дергал головой, пытаясь освободиться из тесного ворота и наконец с силой рванул его. Отлетевшая пуговица запрыгала по столу. Чумаров смотрел на нее остановившимся взглядом…

Глава 10

Девица Окулова и капитан Алексеев

Я проснулась от телефонного звонка. Голова раскалывалась, все тело ныло, как будто меня долго возили по полу, плечи горели, глотать было больно. Перегрелась на солнце, накидалась в клюкву холодным пивом, подхватила ангину. Конец праздника.

Шлычкина не было. На подушке рядом как прощальный привет лежала моя красная соломенная шляпа. Юморист! А я тоже хороша! Вспомнила, как Шлычкин тащил меня под душ, потом укладывал в кровать, и застонала. И головка бо-бо. Надеюсь, меня не стошнило. Позор!

Телефон мелодично тренькал. Странный звук. Не сразу я поняла, что звонят в дверь. В такую рань! Господи, кого еще там принесло? Я с трудом поднялась, и меня сразу же повело в сторону. Черт, крепкое пиво! На ощупь добралась до ванной и взвизгнула, ступив в холодную лужу на кафельном полу. Не лужу, а целое озеро. Проклятый кран снова потек! Окончательно проснувшись, я стояла, босая, в холодной воде и посылала проклятия на голову малохольного Эдика, который только позавчера клялся, что никогда больше! Кран! Не будет! Протекать! «Сволочь, подонок, гад, сукин сын! – рычала я, сжимая кулаки. – Паразит! Алкаш несчастный! Ну я тебя!»

Случайно взгляд мой упал на перекошенную физиономию с малиновым носом в зеркале, и я вздрогнула. На правой щеке отчетливо выделялся след от подушки. Волосы стояли дыбом. Странное дело, когда нужно, они лежат, как блин, а когда не нужно… Я попыталась пригладить вихры на маковке, но безуспешно. Снова тренькнул звонок. Ах! Я совсем забыла, что под дверью стоят и ждут. Черт бы побрал эту раннюю пташку!

Путаясь в собственных ногах, оставляя на полу мокрые следы, я ринулась в коридор и, не спросив, кто там, распахнула дверь. «Ну я тебя щас! – невнятно думала я. – Ну держись!» На пороге стоял незнакомый парень. Мы уставились друг на друга.

– Александра Дмитриевна Окулова? – спросил он, причем вопрос прозвучал скорее утвердительно. Что-то было в его голосе такое, от чего мне захотелось немедленно ответить: «Ее нет!» – и захлопнуть дверь.

– Я вас слушаю, – сказала я высокомерно, давая ему понять, что он – тот самый незваный гость, который хуже татарина.

– Капитан Алексеев, Заречный отдел внутренних дел, – представился парень, внимательно меня рассматривая. – Вы позволите? Нам нужно поговорить. – Он перевел взгляд на цепочку мокрых следов на полу.

Капитан Алексеев? Какой, к черту… В такую рань? Без звонка, без предупреждения? Ну знаете… Я принялась лихорадочно вспоминать, что такого сделала. Может, вчера, с перепою? Неужели подралась? Или… или… «Протекла на соседей!» – осенило меня. Точно, протекла. Позавчера! Открыла кран в ванной и начисто забыла… днем не было воды… и ушла… а когда меня не было, воду включили. И вот! Пришлось срочно вылавливать Эдика, причем подгадывать момент, когда он еще способен вязать лыко. И теперь снова.

– Я не понимаю, – сказала я высокомерно, – при чем тут полиция? Какое отношение к этому может иметь полиция?

– К чему? – спросил парень.

– К водопроводу.

– Никакого, – сказал парень, – я по другому вопросу. Можно войти?

Я посторонилась. Уже когда он был в прихожей, я вспомнила: надо было потребовать, чтобы показал удостоверение. Неудобно как-то… Я откашлялась.

– Вот мое удостоверение, – сказал парень, протягивая мне красные корочки.

Я дернула плечом: все, мол, в порядке, мучительно раздумывая, куда его пригласить – на кухню или в гостиную. На кухне немытая посуда, в гостиной… Хотела же убрать! Чтобы я еще когда-нибудь… пиво! Господи, как же мне плохо!

– Прошу вас, – сказала я светски, махнув рукой в сторону гостиной.

Мы сидели за столом, выжидательно глядя друг на друга. У капитана (капитан, кажется?) были умные глаза, скорее зеленые, чем карие, мужественный подбородок, нос с горбинкой и темные волосы. Он, в свою очередь, рассматривал меня… Тут я вспомнила, что у меня обгорел нос, что я не причесана, а на щеке отпечаток подушки, и вообще…

– Скажите, вам знакома Людмила Константиновна Герасимова? – спросил капитан.

– Герасимова? – Я не сразу сообразила, что речь идет о Люське. – Знакома, конечно. Это моя лучшая подруга. А что?

Капитан не спешил отвечать, и я почувствовала неладное. Позже, когда я вспоминала эту минуту, мне казалось, что от дурного предчувствия холодок пробежал вдоль хребта и занемел затылок. И еще до того, как капитан сказал мне, что Людмила убита, я знала! Знала, что с ней случилось несчастье. Я не могла дозвониться до нее с вечера пятницы, и она сама мне ни разу не позвонила. На работе ее тоже не было. Мы виделись в пятницу днем. Людмила забежала выпить кофе и поболтать… Комната поплыла у меня перед глазами.

– Что? – выдавила я из себя. – Что?

– Людмила Константиновна Герасимова убита… Мне очень жаль, – прибавил он после небольшой паузы.

– Люська? Убита? Не верю! – вырвалось у меня. – Не может быть! Не верю! – выкрикивала я бессвязно, а в голове билась одна-единственная фраза:

«Я знала! Знала! Знала!»

Капитан помедлил, прикидывая, видимо, не принести ли мне попить. Решился наконец и пошел на кухню. Оттуда раздался шум льющейся воды и звон разбитой чашки. Я сидела в полном отупении, уставившись в стол. В голове не осталось ни одной мысли, там царила абсолютная пустота.

Капитан вернулся и протянул мне воду. Зубы стучали о край, я с трудом глотала, не чувствуя вкуса. Допив, я поставила чашку и взглянула на капитана. Тупая пульсирующая тяжесть билась где-то в желудке, ползла вверх и перехватывала горло.

– Как это случилось? – с трудом выговорила я.

– Мы не знаем точно, как именно это произошло. Вашу подругу нашли в субботу на рассвете в Черном урочище…

– В Черном урочище? – переспросила я. – Ритуальное убийство?

– В общем, да.

– Значит, это правда!

– Что именно?

– В городе только и говорят о ритуальном убийстве… Я и подумать не могла, что это Людмила!

– Кто говорит? Кто рассказал вам о ритуальном убийстве?

– Мои друзья. То есть не мои друзья… а друзья моего друга… вернее, друг…

Я окончательно запуталась и замолчала. Вдруг страшно захотелось спать – так со мной бывает после встрясок, – видимо, психика защищается. Я положила голову на руки, закрыла глаза и мгновенно уснула. На неподготовленного человека это производит странное впечатление. Но, к счастью, просыпаюсь я почти сразу. Капитан сидел напротив меня за столом с ничего не выражающим лицом. Похоже, он даже не удивился. Может, не заметил? Тем лучше.

– Весь город уже в курсе… Вы же знаете, как у нас… новости распространяются со скоростью звука… Все всё знают, ничего не утаишь… – Я говорила, словно в горячечном бреду, и вдруг замолчала, вспомнив о том, что случилось. – Но как же… – запнулась я, – как же… почему? Почему Людмила? Почему? – Я смотрела на капитана, и глаза мои наполнялись слезами.

– Александра Дмитриевна, э-э-э… я понимаю… Но очень прошу вас, соберитесь. Это очень важно. Вы не представляете себе, насколько важно то, что вы скажете… Вы знали ее как никто другой.

– Как вы меня нашли?

– По вашему звонку. Прослушали автоответчик. И в студии сказали, что вы дружили с Герасимовой. С Людмилой Герасимовой, – поправился он.

– Вы были в телестудии?

– Да. Александра Дмитриевна, как давно вы знали Людмилу?

– С института. Она училась на филфаке, я на инязе. Уже лет пятнадцать. Людмила была… вы даже не преставляете, какая она была! Настоящий друг! Только не говорите мне, что женщины не умеют дружить!

– И в мыслях не было, – пробормотал капитан.

– У меня нет никого ближе Людмилы. Она… – я замолчала. Сказать «была» язык не поворачивался. – Она – замечательная журналистка. Вы помните ее передачи? Никакой чернухи, грязи, сталкивания лбами, а только человечность и тепло. Она умела найти в наше подлое время таких людей, такие слова… Вы помните ее передачу про дедушку-птицу? Про старика, который построил самолет? А про коллекцию Рунге? У этого Рунге всегда была та еще репутация, а под старость он вообще спятил – стал приставать к пациенткам и превратился в ходячий анекдот и посмешище. Он оставил городскому музею свои картины, антикварную мебель, фарфор, монеты. Людмила сделала о нем передачу. Витя сначала не хотел…

– Кто такой Витя? – спросил капитан.

– Витя Чумовой, директор телестудии.

– Чумовой?

– Чумаров! Виктор Чумаров, директор телестудии «Интерсеть». Ретроград страшный. Всего боится. А передача получилась замечательная. Людмила пригласила искусствоведа из музея, Марину, не помню фамилии… очень красивая женщина. Она рассказала о коллекции Рунге, о каждой вещи, ну не о каждой, конечно… И вот уже старый сатир превратился в мецената и патриота. Приехал его племянник из Швеции, тоже Рунге. Был в студии. Еще была передача о детдоме, который открыла преподаватель нашего педа, собрала шестнадцать бездомных ребятишек и своих четверо… Читаешь газету, а там, кроме гадостей… Возьмите криминальные хроники, какой разухабистый язык… Про убийства со смешком… Говорят, народ требует мяса и крови. Неправда! У Людмилы был самый высокий рейтинг! Знаете, как подсчитывается рейтинг?

– Нет, – признался капитан. – Как?

– Людмила мне рассказывала. Рейтинг подсчитывает независимая компания. Учитывается количество населения в ареале, целевая направленность передачи и количество подключений семейных приемников, то есть телевизоров, в определенное время. А время делится на прайм-тайм, до и после. Ее передачи шли после прайм-тайм, с десяти до одиннадцати. Поздно, а люди все равно смотрели. Она оптимистка была… Правда, сделала пару передач… не очень оптимистичных. Людмила приложила городскую администрацию, там чиновники брали взятки, она нашла свидетелей… Был скандал, мэрия грозилась подать в суд, да обошлось как-то… – Я неслась вскачь, боясь замолчать. Капитан слушал не перебивая и внимательно рассматривал меня. – Но… почему? Неужели у нас есть сектанты, которые приносят человеческие жертвы?

– Пока не знаю, Александра Дмитриевна. А вам известно, над чем Герасимова работала в последнее время?

– Она не говорила… то есть, может, и говорила, но я не помню… кажется, не говорила. Она замуж собиралась… – вспомнила я.

– За кого?

– За Витю Чумового.

– Когда?

– В ближайшее время. Мне он не нравится. То есть сначала понравился, а потом нет. Он какой-то… как паровой каток, застегнутый на все пуговицы, в галстуке, солидный, толстомор… толстый, а Людмила – на винте!

– На винте?

– Ну, в полете! В движении – вечно куда-то бежит, полна замыслов, радостная, как солнечный луч… Есть материал, говорит, глаза блестят, сердце выскакивает. Чумаров против, но я его уломаю. Когда дедушку-птицу нашла, Чумаров тоже был против, но она пробила. Вообще, без нее студия… даже не знаю… И женщину из села, которая пишет маслом на деревянных досках… Муж выстругивает гладенько, а она пишет… Они оба сидели за столом, лет за шестьдесят, лица обветренные, руки грубые, муж вообще двух слов связать не может… Пальцы, говорит, от ревматизма сводит, а он ее от работы домашней освобождает, чтобы рисовала. Им хлеб раз в месяц завозят. Что на огороде – тем и живы. Врача нет, электричества нет, живут как до революции. Тоже скандал был. А она, женщина эта, говорит: у меня муж хороший! И так она это сказала… не поверите! Вместе прожили жизнь, срослись… Как она это сказала! – Я всхлипнула. – Представляете, серьезно так смотрит на Людмилу, глаза круглые, как вишни, муж, говорит, у меня хороший! А картины… Луг, река, ромашки в глиняном горшке… Я рыдала как ненормальная, не могла остановиться, а Чумовому только сериалы подавай! А эти… у них хлеба нет, а она рисует!

Я чувствовала, что речь моя становится все бессвязнее, но ничего не могла с собой поделать. Мне казалось, если я остановлюсь, то расплачусь. От слез перехватывало горло, и я спотыкалась на каждом слове, как заезженная пластинка. Наконец я замолчала.

– Александра Дмитриевна, давайте вернемся к связям Людмилы Герасимовой. Вы понимаете, чем больше мы будем знать, тем вероятнее… Вы упомянули о свадьбе. Можно подробнее?

– Я почти ничего не знаю. Людмила говорила, что женщина должна быть замужем. Она вообще-то уже была замужем…

– Почему они развелись?

– Это случилось давно, и если вы думаете, что Славик…

– Кто такой Славик?

– Муж Людмилы. Последний. У него уже другая семья и ребенок… Людмила, как бы вам это сказать… она профессионал, понимаете, для нее работа – самое главное, она иногда и ночует в студии, готовить не любит, обожает приемы и тусовки… предпочитает богемный образ жизни, так сказать. А Славик хотел ребенка. Но они расстались по-хорошему. Она говорила, что женщина должна быть замужем, хотя бы ради статуса. Вот Витя Чумовой и стал бы таким статусом.

– Она что, не любила его?

– Вряд ли. Я же говорю: ради статуса. А он своей жены боится как огня. Он женат. Я ей говорила… – Я осеклась. Капитан молча смотрел на меня. – Ну, что нельзя без любви, – промямлила я. Конечно, я не собиралась выкладывать ему все то, что говорила Люське. Витя женат, непременно будет скандал, Регина известная хабалка, она выцарапает ей глаза и набьет морду, они с Витей такие разные…

– Как давно они встречались?

– Около полугода, наверное. Но о свадьбе она никогда раньше не упоминала. Знаете, я не верю, что она вышла бы за него. Я думала, она с ним просто так, чтобы не терять форму. Он как… паровой каток…

– Да-да, – поспешно перебил капитан, – как паровой каток, я понял. То есть ничего еще не было решено?

– Понятия не имею. Все знали об их отношениях. И Регина знала, я уверена. У нас невозможно ничего скрыть. Да и Людмила не из тех, кто будет прятаться. Всегда с открытым забралом. У этой самой Регины салон мод. Лет десять назад она купила трикотажное ателье, которое производило жуткие кофты для пенсионеров, ну и… теперь диктует высокую моду местному бомонду. Я видела ее по TВ, она рассказывала, что будут носить в этом году. Силуэт, цвет, аксессуары, косметика и все такое. Кошмарная баба – самоуверенная, нахальная, просто конь с… – Я запнулась. – Лошадь! Одним словом, страшная! И макияж – ужас! Как у примы местечковой самодеятельности! Но шмотки классные. И бриллианты! В интерьере модельки туда-сюда, как спицы, а она – босс! Я тогда еще сказала Людмиле, что такая без боя не сдастся. Дохлый номер! Ее отец, вы знаете, Деревянко, тот самый, у него бензоколонки, карсервис и еще много чего, миллионер, одним словом. С другой стороны, Людмила всегда добивалась, чего хотела. И если она твердо решила выйти за Чумарова, то… – Я наконец замолчала.

– У нее есть родные? – спросил капитан.

– Отец где-то в Крыму. Она не из нашего города. Но, как я понимаю, у него давно другая семья и они не были особенно близки. Людмила никогда о нем не говорила. Знаете, – вдруг вспомнила я, – это она нашла мне работу. Я уже впала в отчаяние… Хотела топиться!

– Какую работу?

– Переводчицы в «Арт нуво», шесть лет назад. Это наше местное издательство.

– Вы переводчица?

– Да. С английского и немецкого. Работала в школе три года, но меня потом сократили как бессемейную.

– А что вы переводите?

– Дамско-криминальное чтиво. Сейчас этих романов пруд пруди. Туфта, конечно, но попадаются неплохие. Вот, например, Кэтлин О’Брайен…

– Про Майкла Винчестера?

– Да! Неужто читали? Я думала, про Майкла Винчестера читают только женщины. В определенном возрасте.

– Читал. Не только… в определенном возрасте. Мне нравится старина Майкл.

– Вам нравится Майкл Винчестер? Не ожидала! Мужчины видят в нем соперника, которому постоянно проигрывают.

Капитан вздохнул, подумал и сказал, почесав нос:

– Своего рода эскапизм[4], я полагаю. Написано увлекательно, и перевод ничего… То есть хороший перевод, я бы сказал, – спохватился он, взглянув на меня. – Хороший язык элитарен, вы как филолог не можете с этим не согласиться, Александра Дмитриевна. Речь, которую мы слышим вокруг себя, к сожалению, далека от совершенства. Сейчас печатают много туфты, как вы выразились, в чем я с вами абсолютно согласен. Поэтому, когда попадается легкое чтение неплохого качества… почему бы не почитать? Кроме того, ситуации, в которые попадает Майкл, написаны удивительно по-женски. Это и отличает его от Джеймса Бонда, которого породил мужчина. Всегда интересно читать, что они… то есть вы, пишете о нас. И я совершенно не чувствую себя соперником Майкла, поверьте мне.

Я слушала капитана, приоткрыв рот. В моем понимании капитан полиции не может изъясняться подобным языком. У него другое образование и жизненные задачи тоже другие. Ему такой язык не нужен. Следующий мой вопрос напрашивался сам собой. Я спросила:

– А вы в полиции… – Я не посмела сказать «случайно» и заткнулась, проглотив слово.

Он понял и скромно признался:

– Я философ по образованию.

– А почему же тогда?

– Так получилось, Александра Дмитриевна. Надо же кому-то, как по-вашему? Честь, долг перед обществом, нетерпимость к преступникам… Или так может чувствовать только Майкл Винчестер? В книжке? А в жизни не бывает?

Капитан повторил мои слова. В его голосе мне почудилась насмешка, но смотрел он на меня без улыбки, словно уличал в отсутствии вышеупомянутых качеств.

– Не знаю, – ответила я честно. – Думаю, не бывает. Даже уверена, что в жизни так не бывает. «Вот тебе!» – Последнее про себя.

Капитан промолчал. Пауза затягивалась.

– Спасибо, Александра Дмитриевна. – Он поднялся из-за стола. – Вы мне очень помогли. Если вспомните что-нибудь важное, вот мой телефон, непременно позвоните. – Он оттарабанил текст, известный всем любителям криминальных сериалов, положил на стол клочок с нацарапанным номером и протянул руку, прощаясь. – Кстати, не помните, среди украшений Герасимовой не было серебряного черепа на кожаном шнурке?

– Черепа? Это же для молодняка. Нет, конечно! Она вообще бижу не увлекалась.

– Понятно. Еще раз спасибо.

– Я могу увидеть… ее? – спросила я, заглядывая ему в глаза.

Капитан с сомнением смотрел на меня.

– Ну, если вы считаете, что… Давайте завтра… – Он задумался. – В восемь утра около входа в городскую больницу… или у морга. Как вам удобнее? Это рядом.

– Лучше у входа в больницу, – поспешно ответила я, испытывая тоскливый ужас.

– Студия займется похоронами. Позвоните им, предложите помощь. Вам не следует оставаться одной. Послезавтра в двенадцать состоится гражданская панихида в конференц-зале студии, потом служба в соборе Казанской Божией Матери. – Он помолчал. Положил руку мне на плечо и слегка сжал. – До свидания, Александра Дмитриевна. Да, хотел спросить… – Он посмотрел на меня взглядом великого детектива. – Почему вы… оставляли мокрые следы?

– Ох! – вырвалось у меня. – Кран! Совсем забыла! – Я ринулась в ванную. Воды в озере заметно прибавилось. На его поверхности, покачиваясь, плавали розовые бигуди. – Черт бы его побрал!

Капитан присвистнул:

– Нужно вызвать сантехника!

Потрясающе! Будто я сама не знаю! Я одарила капитана выразительным взглядом.

– Он уже был, позавчера! – Я чувствовала, что еще минута, и я расплачусь.

– У вас есть какие-нибудь инструменты?

– Есть. Этот придурок оставил здесь свой чемодан.

– Кто – придурок?

– Наш сантехник Эдик.

– Тащите чемодан сюда!

В том, как он это сказал, чувствовался настоящий мужской характер. И в его взгляде… Определенно в нем было то, что роднило капитана с Майклом Винчестером!

Глава 11

Регина

Одышливый старик, охая и спотыкаясь, привел капитана Алексеева в небольшой полутемный зрительный зал с подиумом в центре, на который отвесно падал яркий свет шести софитов.

– Вон они сидят, Регина Павловна, – сказал он махнув рукой. – В первом ряду, с Чертушкой.

В первом ряду сидели двое. Крупная блондинка в белом жакете и тощий мужчина, негр или мулат, судя по цвету наголо обритой головы с мощной теменной костью – видимо, тот, кого старик назвал Чертушкой. Когда Федор подошел ближе, то увидел, что на голое тело мужчины надет кожаный жилет лилового цвета и он действительно негр. Или мулат с кожей прекрасного теплого шоколадного оттенка. Его выразительные глаза, большие и слегка выпученные, с любопытством покосились на капитана. Женщина не обратила на пришельца ни малейшего внимания. Она зычно отчитывала худосочную девушку, стоявшую на подиуме.

– Ты, Машка, смотри, если опять будешь строить глазки своему паршивому кобелю, вышвырну к чертовой матери. А его на порог больше не пущу. Усекла? И двигайся живее, плечи разверни, головку навскидку! Пошла! Стоп! – заорала она через секунду. – Да что с тобой сегодня? Ползешь, как брюхатая муха!

– Мне туфель пятку натер, – пробурчала девушка.

– Потерпишь. Мы, бабы, все стерпим. Давай еще раз! Ну! Игорек, как тебе?

Негр перевел взгляд на женщину, склонил голову к плечу, выпятил толстые губы, поскреб под мышкой, подумал и изрек:

– Цвет! Я бы усилил лиловую ноту. И покороче с боков…

– Извините, – произнес Федор.

Женщина и негр повернулись на звук его голоса. Регина, а это была именно она, готовясь обругать, а негр, приподняв бровь и улыбаясь, как старому знакомому.

– Ну! – рявкнула Регина, выжидательно глядя на капитана.

– Капитан Алексеев, – представился тот. – Заречный райотдел.

Негр в восхищении закатил глаза и выдвинул нижнюю челюсть. Модельки подошли ближе, раскатав губы.

– На предмет? – спросила Регина, буравя капитана хмурым взглядом.

– Регина Павловна, – сказал Федор внушительно, – где мы можем поговорить?

– Ладно, – сказала она, тяжело поднимаясь. – Пошли, капитан. Игорек, останешься за главного. Потом обсудим. И смотри, построже с ними! – Она двинулась из зала, нимало не заботясь о госте.

В коридоре Регина обернулась к капитану и пробасила по-свойски, как будто знала его с детства:

– Идем ко мне!

Она достала из сумки сигареты и, вопросительно взглянув, протянула ему.

– Я не курю, – сказал Федор скучно.

Регина щелкнула зажигалкой, затянулась, выпустила дым.

– Ну и молодец, – сказала она хрипло, глядя в глаза капитану нахальными желтыми зенками. – Здоровеньким помрешь. Выпить хочешь?

– На работе не употребляем.

Федор от души забавлялся ситуацией. У него имелось чувство юмора, и Регина ему, пожалуй, понравилась. Она не притворялась, не играла, в ней чувствовалась первозданная хамка. И была она, как показалось Федору, изрядно под мухой.

– Да ладно! – махнула рукой Регина, развернулась и поперла по коридору как танк. За ней тянулся шлейф сигаретного дыма и мрачных удушливых духов.

Она отворила дверь и сказала, оглянувшись на Федора:

– Входи, капитан, будь как дома.

Регина уселась за письменный стол, не выпуская сигареты изо рта, достала литровую бутыль «Johnnie Walker» и два стакана. Плеснула на дно, уставилась в упор на капитана:

– Давай за упокой души Людмилы Герасимовой. Поехали! Первая колом, вторая соколом! Отказа не принимаю. – Она опрокинула содержимое стакана в рот, не поморщившись, утерлась рукой. – Не хочешь? Ну и черт с тобой! Я ж знаю, зачем ты пришел. Учти, у меня железное алиби. А потом, если бы я решилась убить, то не Людку, а Витьку-кобеля. Из-за таких, как Витька, не убивают! Он же дурак! А дураков, как ты знаешь, и в церкви бьют. Вот ты скажи, что она в нем нашла? Умная баба, с характером, передачи хорошие делала, бабки зарабатывала. На хрен ей Чумаров? – Регина вопросительно смотрела на Федора, и тот в ответ пожал плечами. – Я терплю, потому что куда денешься? – продолжала женщина, выпуская к потолку струю дыма. – Пятнадцать лет скованные одной цепью, хоть и остохерел до обморока, но никуда не денешься, свой, родной… А ей зачем? Только не говорите мне, что тут любовь! А то со смеху подохну!

– Вы были с ней знакомы?

– Пересекались на тусовках. Чумаров делал вид, что у них деловые отношения, а я знала про их роман если не с первого дня, так со второго точно. А он старается, щечки надувает, на «вы» ее называет, из шкуры лезет, чтобы я поверила, значит, что у них ни-ни, а только одна работа и производство на уме. Цирк, да и только!

– И нигде вы с Герасимовой больше не встречались?

Он видел, что Регина колеблется.

– Две недели назад она пригласила меня в греческий ресторан и за столом открытым текстом выдала… в том смысле, что у них все слажено, имеется только одно препятствие – я, и желательно, чтобы это препятствие самоустранилось.

– А вы?

– А я спросила, почему Витя сам не пришел, а ее прислал. Она сказала, что никто ее не присылал, она сама. Виктор, мол, ничего не знает, он человек тонкий, мягкий, сам ни за что не отважился бы, очень мучается, и она решила взять быка за рога. – Регина замолчала. Лицо у нее стало старым и, как показалось капитану, посерело на глазах. – Красивая была баба, эта Герасимова. Мне до нее далеко. Я все о себе знаю, ты не думай, капитан. Но не комплексую, потому что понимаю – кроме красоты должна быть голова. И никто не знает, что важнее. У нее, правда, было и то и другое. Бог не обидел. Ну так вот, сидела я, слушала ее и думала, что из-за такого говнюка, как Витя, две нормальные бабы готовы сожрать друг друга без соли. Бедные мы, бедные, думаю, даже такому рады, лишь бы не одной куковать…

Она затянулась новой сигаретой, выпустила клуб сизого вонючего дыма, насмешливо уставилась на капитана.

– Чем закончился ваш разговор? – Федору с трудом удавалось сохранить строгую мину. Регина была, что называется, бой-баба. Неспроста Чумаров боится ее как огня. Завести роман, имея такую половину, – для этого, знаете ли, требуется известное гражданское мужество.

Где-то внутри тем не менее у Федора сидело чувство, что Регина ерничает, валяет ваньку. Ее обращение на «ты», полуприличные словечки, излишняя откровенность…

– Я ей сказала, что Чумарова не отдам. И не потому, что он такое уж добро, а из принципа. Все-таки замужество для бабы вроде как знак качества на товаре. Герасимову аж передернуло при этих словах, – Регина хмыкнула. – И если мы когда-нибудь с ним разведемся, говорю, то решать буду я, а не Чумаров. Я его брошу, а не он меня. Понятно, спрашиваю, излагаю?

– И что было дальше?

– Ничего. Она сказала «посмотрим» и ушла. Вообще-то, капитан, она мне понравилась. Родственную душу сразу усекаешь. Если бы не этот… чудак, мы бы с ней подружились. Не было в ней бабьей подлости – позвала и честно предупредила. Вроде как мужской поступок. Респект и уважуха. Хотя какие теперь мужики… Все по старой памяти говорим «мужской характер», «мужской поступок», смешно даже. А смысл уже… тю-тю! Покажите пальцем… В ней сила была, в Людке… жаль, что так получилось. В городе говорят: ритуальное убийство, сатанисты, сектанты… Если хочешь знать мое мнение, капитан, фигня это все!

Говорила Регина очень образно, и слушать ее было одно удовольствие. Федору казалось, что он в театре. Никогда еще он не чувствовал себя настолько близким к богеме, как в последние два дня. Вербицкий, Регина, Чумаров – все были удивительно искренни и с удовольствием обнажались, а если и переигрывали, то очень органично и почти естественно.

– У меня алиби, – сказала вдруг Регина после минутного молчания. Видимо, молчание капитана она приняла за хитрый тактический ход.

– На какое время?

– Ай да хитер, капитан! – хрипло расхохоталась она, хлопнув рукой по столу. – Ее убили когда? С пятницы на субботу. Вот на всю ночь у меня и алиби. Мы даже домой не пошли, ночевали в ателье. Игорек, наш главный дизайнер, три девочки, я и Витя. У нас показ через неделю, вроде как генеральный прогон был. Нам из соседнего кафе пиццу приносили в три утра. И кофе. Я лично расплачивалась. Ночью самый жор нападает. И девочки навернули за милую душу, наплевали на диету. Витька приехал около одиннадцати, думал забрать меня, да так и уснул здесь на диване. А я отсюда ни ногой. Четыре человека могут подтвердить.

– А ваш муж?

– Что муж? Чумаров мухи не убьет. Однажды домработница котят утопила в ведре, так с ним, поверишь, форменная истерика случилась, нежный очень. Дрых до утра на этом самом диване, – Регина потыкала пальцем в низкий кожаный диван, стоявший в углу комнаты. – В семь мы закончили, я его растолкала, и мы поехали домой. Да и зачем ему? Все знают про его… э… романы. Мотива нет.

– Вы рассказали мужу о встрече с Герасимовой?

– Еще чего! Сначала хотела, уж очень у меня руки чесались приложить его как следует, а потом думаю: нет! Не хотела провоцировать. Слабаки, они что хошь выкинут с перепугу. У моей подруги муж гулял, но не разводился. Так эта дура кинулась выяснять отношения, она, говорит, или я. Он подумал и сказал: она – и пошел укладывать чемодан. Я Витьке ничего облегчать не буду. Он же всю жизнь гуляет, хоть и трус. Глаза боятся, а руки делают. Герасимова не первая и не последняя пассия. Она, конечно, получше других была… Он даже за моими девочками пытался ухлестывать, но они мне все рассказывают, я ж им как мать. Хоть и стружку иногда снимешь, они ж дурные совсем, как котята. Никогда Чумаров ни на что не решился бы. Никогда! И знаешь почему? – Она, ухмыляясь, смотрела на капитана. – Потому что тогда прощай теплое местечко на ТВ. Мой канал, понятно?

– Я могу поговорить с вашим персоналом?

– Да говори сколько влезет! Я даже не буду их предупреждать, чтобы не мололи лишнего. Пусть все будет чисто. Мне бояться нечего.

– Ваш дизайнер не местный? – не удержался Федор.

– Чертушка? Конечно, не местный. Он же негр. Или мулат, черт его разберет. Папа – из Кении, большая шишка в правительстве, мама – из нашего города. Расовый коктейль. Фамилия Нгелу-Икиара. Игорь Нгелу-Икиара! С такой погремухой никаких других талантов не надо. Экзотический дизайнер, торчит на африканских мотивах в лилово-желтой гамме. Самые дикие сочетания красного, лилового, желтого и белого, а ведь смотрится! Уму непостижимо. – Регина оживилась, потыкала сигаретой в пепельницу, разогнала рукой дым. – Он вернул женский силуэт-ретро – конец пятидесятых – и туфли-лодочки из той же эпохи. Идет на ура. В прошлом году модель «маленького» платья «желтый тюльпан» получила первую премию на осеннем показе в столице. Или взять вечернее платье «синий бархат». Фантастика! Тебе, капитан, конечно, по фигу все эти силуэты и тюльпаны, но поверь знающему человеку, Игорек – суперзвезда. Я знаю, что рано или поздно он свалит в столицу, но пока он здесь, я его выжму… – Она стиснула кулак и потрясла им перед носом капитана. – Как лимон!

Игорек Нгелу-Икиара успел переодеться. Вернее, надеть навыпуск белую рубаху без воротника. А лиловый жилет – сверху. В таком прикиде, будь он не черным, а белым, Игорек напоминал бы полового из псевдославянского ресторана «Бублик с маком». Бритый череп негра блестел, как полированное дерево. Мягко светилась серебряная сережка в левом ухе. Федор задержал взгляд на его руках – поразительно красивых, с тонкими гибкими пальцами, с перламутровыми узкими ногтями и розовой ладошкой. Игорек вдруг протянул руку и потрогал мускулы на левой руке капитана.

– Ого, – восхитился он, – качаетесь?

Федора как током шарахнуло. Он вспыхнул и непроизвольно дернул плечом. Негр, довольный произведенным эффектом, хихикнул, погладил себя по гладкому черепу, потянулся. Движения его были по-кошачьи грациозны, выдавая поколения африканских охотников-бушменов, и исполнены странного смысла, смутившего капитана.

– Какой ужас, – непринужденно произнес негр, с улыбкой глядя на капитана, – весь город гудит о ритуальном убийстве. Я знал эту женщину.

– Лично?

– Нет, видел ее передачи. Умная и гуманная, не то что эти уроды! Меня не удивляет, что убили именно ее.

– Почему?

– Лучшие уходят первыми. Закон жизни на данном этапе. Мы вошли в черную астральную полосу…

– А вам что-нибудь известно об убийстве? – поспешно перебил Федор, нутром чувствуя, что рассуждение об астральных полосах может затянуться надолго.

– Нечего не известно. Неважно, кто ее убил!

– А что важно?

– Убийца был орудием.

– Понятно, – вздохнул Федор. – А что вы делали ночью тринадцатого июня?

Игорек задумался, с удовольствием разглядывая капитана. Наконец сказал:

– Мини-показ. Всю ночь провели тут. Мадам была злая, как бешеная корова. Пиццу заказала самую дешевую, жадная. Машу чуть не убила. Злится, что у Маши много молодых людей. Ревнует.

– А Чумаров?

– Был тоже. Выпил полбутылки ее виски и спал в кабинете. Она его чуть не убила из-за виски. Жадная. Все время жалуется, что нет денег.

– Никто никуда не отлучался?

– Чумарова я вообще не видел. Мог уйти свободно. Там черная лестница рядом, дверь не закрывается. Девочки были на глазах. Мадам их загоняла. Она выходила около… – Он задумался. – Точно не помню, но не было долго. Может, час. Мы думали, с Чумаровым собачилась. Вроде слышали крики. Они все время скандалят. Я включил музыку. Потом приехал ОМОН.

– ОМОН?

– Ага. Соседи вызвали, спать мешаем.

– А где была Регина?

– У себя. Мы сказали: больше не будем, девочки очень просили, чтобы мадам не узнала. Хорошие ребята, – Игорек мечтательно облизнулся. – Она вполне могла наброситься на копов, нас уже закрывали однажды. Старый Деревянко отмазал. Она и не знает. Мы ей не сказали. Я скоро уеду, – Игорек доверительно смотрел на капитана. – Надоело. Меня в метрополию зовут. Правда, там первым уже не буду, как здесь, но я еще молодой. Мадам просто халда. – (Федор едва сдержал улыбку – уж очень непривычно было слышать подобные словеса из уст черного человека!) – Ругается, как бомж. Надоело. Жадная. За копейку удавится. Стареет. На девочек злится, завидует. И виски хлещет как лошадь. Чумарова жалко, он слабый человек. У него был роман с этой женщиной. Я думаю, Регина запросто могла убить. Она кого хочешь замочит. Иногда так посмотрит, аж мороз по коже. Может, она и убила.

Благодушное выражение лица негра никак не вязалось с его словами. Он обвинял в убийстве свою работодательницу с такой легкостью, словно рассказывал о ее милых и невинных причудах вроде привычки есть пиццу по ночам, спать при включенном свете или не причесываться по понедельникам. Федор задумчиво смотрел на негра. Негр смотрел на Федора. Оба молчали.

– Спасибо, – наконец произнес Федор. – Вот вам мой телефон, на всякий случай… – Он осекся, заметив радость, промелькнувшую на лице Игорька. Фраза действительно прозвучала двусмысленно.

«Черт! – ругнулся в сердцах про себя. – Ну как работать с такими?

Моделек были трое. Высокие, длинноногие, тощие, они хихикали, перебивали друг друга и откровенно кокетничали. Федор, поглядывая на часы, задавал вопросы, чувствуя себя не в своей тарелке.

– Ну, мы это… типа… всю ночь здесь, – сказала Маша, которая была за старшую. – Мадам совсем озверела, кидалась…

– Не так встали, не так пошли… – вмешалась девушка номер два – рыжая, с лисьим личиком.

– Оттягивается за Чумарова, – добавила девушка номер три.

– Он гуляет! – Это Маша.

– Ни одной юбки, козел, не пропускает… – Девушка номер два.

– Лидочка из-за него ушла… – Номер три.

– Мадам их застукала! – Маша.

– Жирный, щеки трясутся! – Номер два.

– А мадам! Перегаром так и несет, особенно по утрам, хоть противогаз надевай! – Номер три.

– И ругается! – Маша.

– И жадная. Игорек скоро уходит.

– И правильно! Я тоже бы ушла…

– Куда это, интересно?

– Замуж!

– За кого? За своего мудозвона?

– Почему это мудозвон?

– Потому. Сама знаешь почему!

Модели забыли о Федоре. Шум стоял, как на птичьем базаре.

– Девушки! – рявкнул он. – По очереди! Отвечайте только на поставленные вопросы. Кто отлучался ночью и на какое время?

Они переглянулись.

– Никто, – сказала Маша. – Никто, по-моему.

– Что «никто»?

– Не отлучался.

– Мадам отлучалась, когда Витя пришел.

– Точно! Наверное, было одиннадцать или двенадцать. Или даже час ночи.

– Лерка еще сказала, что сейчас мадам Вите… – Девушка номер два запнулась. Маша толкнула ее локтем. Федор кашлянул. – Накидает! – нашлась девчушка. – Она же его бьет!

– Ладно, девушки, – сказал он, – всем спасибо. Вот номер моего телефона, если вспомните что-нибудь важное, звоните.

Девушки упорхнули, как стайка птичек. Из коридора донеслись хихиканье и жеребячий топот. Федор потер лицо ладонями, чувствуя себя, будто целый день разгружал вагоны. Сейчас его скромный кабинет казался самым желанным местом на свете. Он взглянул на часы. Шесть. Закрыть дверь, положить перед собой листок бумаги, взять остро отточенный карандаш… и за работу! Коридоры опустеют, наступит тишина. И никаких больше женщин на сегодня.

«Ни за что не женюсь! Никогда и ни за что! – пообещал себе капитан. – Ни за что на свете! Я не самоубийца. Сначала спящая красавица Окулова, перегревшаяся на солнце, потом крокодил Регина, безмозглые модельки и негр по имени Игорек! Ужас!»

Хотя непонятно было, какое негр Игорек имел отношение к женитьбе Федора.

На улице капитана ожидал легкий на помине дизайнер Игорек. Полосатая черно-оранжевая африканская торба ковровой ткани через плечо, лицо задумчивое. Покусывает зеленый листок крупными белоснежными зубами.

Федор сдержал стон.

– Я вот что подумал, кэп… – начал Игорек.

– Ну? – невежливо перебил его Алексеев. – Вспомнили что-нибудь?

– Нет, но у меня появилась идея.

– Интересно, – буркнул Федор.

– У нас нет мужской модели, – сказал дизайнер. – У меня фантастические замыслы. Нет, модель, конечно, есть, но одни мускулы и физиология, а мне нужны и мускулы и интеллект. Как у вас, кэп. У вас вполне интеллигентное лицо, что редкость в наше время, тем более учитывая место вашей работы. И если бы вы…

– Что? – До Федора не сразу дошло, что имеет в виду дизайнер. – Я? Да… ты! Совсем сбрендил?

Чаша терпения Федора была переполнена. Он, не прощаясь, оставил Игорька и стремительно бросился через дорогу к своему «Форду» как к спасительному плоту в нелепом море житейском. Рухнул на сиденье, дрожащими пальцами вставил ключ в замок зажигания и рванул с места как на пожар. Впервые в жизни он проскочил перекресток на красный свет, что заставило его задуматься о причинах, толкающих человека на преступление. На спонтанное, непредумышленное преступление, совершенное под влияним сильного чувства. Сильное чувство может быть вызвано любой мелочью с точки зрения здравомыслящего человека: постоянным протеканием воды с верхнего этажа, дурным пением под гитару под окнами в два часа ночи, парковкой машины под балконом, несмотря на многочисленные предупреждения… Федор знал много подобных случаев. Типичная бытовуха, а в результате нанесение побоев с увечьями или убийство. Вот и он, капитан Алексеев, чуть не врезал дизайнеру… А почему, спрашивается? Что, собственно, его задело? То, что Игорек – представитель сексуальных меньшинств? Или работа модели, с его точки зрения, недостойна настоящего мужчины? Федор вообразил себе жеребячий гогот коллег, появись он на экране в каком-нибудь… пляжном ансамбле!

Все! Хватит! Но день, полный приключений, для капитана Алексеева еще не закончился. Не успел он переступить порог родного учреждения, как его вызвали к начальству. Причем не по телефону, а прислали нарочного – лейтенанта Гену Колесниченко. Загадочно ухмыляясь, Гена сказал, что Бутузов уже раз десять справлялся о капитане Алексееве и приказал, как только тот покажется на горизонте, сразу к нему на ковер.

– Что стряслось? – спросил Федор.

– Сюрприз, – ответил Гена. На его невыразительной физиономии светилась с трудом сдерживаемая радость. Капитан Алексеев никогда еще не видел коллегу в подобном состоянии.

– Жалоба? – спросил капитан.

– Ха! – произнес лейтенант пренебрежительно. – Жалоба! Иди-иди, там тебя ждут не дождутся. Удачи!

Глава 12

Марина

Марина Башкирцева сидела в своем уютном кабинетике, подперев подбородок изящной рукой и глубоко задумавшись. Другая рука перебирала бусины в маленькой стеклянной вазочке. Бусины были собраны Мариной для реставрации народных костюмов из этнографической коллекции музея, которую она очень любила и собирала уже несколько лет буквально по крупицам. Мордовских, чухонских, марийских, середины и конца позапрошлого века – красная с синим вышивка по суровому холсту, перемежающаяся вставками из кружев, плетенных на коклюшках. Само сооружение для плетения кружев – упругий тряпичный барабан, утыканный булавками с разноцветными головками, и несколько десятков деревянных палочек-коклюшек с продетыми в дырочки наверху суровыми нитками – также находилось в экспозиции музея. Мастерица накалывает узор булавками, а потом, споро перебирая коклюшками, оплетает их. Закончив фрагмент, она переносит булавки ниже. И снова бегают проворно умные пальцы, сами знающие, что делать, и постукивают деревяшки.

У Марины и фильм есть про бабушку, последнюю представительницу старинного ремесла, и хорошая копия «Кружевницы» Тропинина, и фрагменты потемневших от времени кружев в рамках под стеклом на стенах кабинета. Марина однажды позировала мужу в мордовском костюме… Когда-нибудь она подарит портрет музею и, став совсем старой, будет приходить и любоваться. И Колька войдет в историю… возможно… хотя вряд ли. Он ремесленник, а не создатель. Ну да разве народ понимает? Главное, чтобы красиво было – березы, пруд, родовое поместье с башенками, иномарка, блескучий прикид от Версаче.

Колька, Колька… простая душа! Марина улыбнулась рассеянно. Бедный Колька… Ну ничего, она сделала для него то, чего не сделала бы ни одна другая женщина, – имя. Кто не знает теперь художника-портретиста Николая Башкирцева? Вон очередь стоит на два года вперед, Америка заинтересовалась. Колька, недалекий и жадноватый, намалевал бы всех желающих за неделю, но она, Марина, запретила. Чай, не коврики с лебедями для базара. Не ляпать кистью, а думать о композиции, изучать внешность заказчика, подбирать интерьер, освещение, одежду. Научила вести себя соответственно – изображать мастера. Настоящего Мастера с большой буквы, непредсказуемого, чудаковатого, депрессивного, эпатажного, то есть со всем духовным антуражем гения. Даже внешность под Сальвадора Дали – усы торчком и длинные волосы по плечам – придумана Мариной. Одно время она всерьез рассматривала идею распустить слушок, что Коля пьет или балуется наркотой, но потом решила: это будет, пожалуй, перебор. То, что он в свое время был президентом Клуба холостяков, сослужило хорошую службу – ей не пришлось начинать на пустом месте. Образ клубмена мягко вобрал в себя новые творческие черты и превратился в имидж замечательного самобытного художника. Они прожили вместе хорошую жизнь, и теперь Башкирцев пойдет дальше один. Потому что ее собственная судьба делает стремительный вираж и…

Марина покачала головой, улыбнулась. Бусины со стеклянным звоном посыпались в вазочку. Она погрузила в них пальцы – холодные и твердые, шелковистые на ощупь…

Стук в дверь вырвал Марину из задумчивости.

– Войдите! – закричала она. Дверь распахнулась, и на пороге появился крепыш в белых брюках и красной футболке – Рома Мыльников, заместитель директора местного филиала рекламного агентства «Brown, Brown & Son».

– Ромочка! – обрадовалась Марина. – Здравствуй, дорогой!

Рома галантно приложился к ручке, потом к щечке Марины.

– Мариночка, бросай Кольку к чертовой матери! Зачем он тебе сдался, мазила недоделаный? Я тебя на руках носить буду! Ты фантастическая женщина, Мариночка! Ты себе цены не знаешь.

– Я подумаю, Ромочка, – прожурчал в ответ смех Марины. – Спасибо за предложение.

– Подумай, – он отпустил ее руку и плюхнулся в кресло. – Только недолго. А то меня тут буквально на части рвут.

Это был их обычный ритуал, игра, треп старых добрых друзей. Рома «домогался» Марины не только наедине, но и на публике, причем в присутствии Башкирцева. Тот обычно вращал глазами и рычал с грузинским акцентом: «Убью! Гдэ мой ба-алшой кынжал?» Марина хватала мужа за руки, удерживая от драки, Рома рвал на груди рубашку и кричал: «Разве ты достоин этой женщины? Ты только посмотри на себя, урод!» Народ ухохатывался, дамы визжали, все хлопали… одним словом, прикол получался еще тот!

– Мариночка, я принес шесть произведений искусства, четыре Колькины, два – Ренского, отстукай сертификаты, – начал деловито Рома. – Брайтон-Бич уже на ушах. И что удивительно, нехило башляет. Укажи, что ни малейшей художественной ценности это искусство не представляет, как будто и так не видно, что дрянь. Молчу, молчу. Сделай в темпе, лады? Я хочу все уложить заранее, распихать сувениры, чтобы на таможне не содрали за перевес, а то Эрик удавится. Не нужно портить шефу праздник. Он наконец получил новый мушиный набор «Сделай сам» и совсем слетел с катушек.

– Даже не знаю, – Марина манерно опустила глаза. – Работы невпроворот, оформляю новую экспозицию… – Это было продолжением игры. – Завтра, кстати, у нас выходной.

– Понятно, – Рома посмотрел на часы. – Сейчас я тебя забираю на бизнес-ланч в «Прадо», там и обсудим. У тебя есть пять минут на сборы. Сертификаты на послезавтра, о’кей?

– Какой бизнес-ланч? Я на диете! – закричала Марина, но Рома уже вытаскивал ее из-за стола, мимоходом чмокнув в макушку.

– Будешь пить минеральную воду. А я бы кабана сожрал! Не успел позавтракать. Сейчас тебя съем! Ам-м! – прорычал Рома голосом волка из «Красной шапочки», не разжимая объятий. Марина взвизгнула, и оба расхохотались.

Рома Мыльников был легким человеком. Лысеющий блондин с карими глазами, с готовностью улыбнуться и обаянием ручного волка – в нем чувствовалась сила и скрытая угроза, – Рома легко сходился с людьми, был снисходителен с женщинами и детьми и через пять минут становился своим в любой компании. Женщины его любили, но, как он выражался, знали свое место – брошенные, не закатывали скандалов, а тихо уходили. Тоже искусство – расстаться без визга и оскорблений! Правда, он не жадничал с ними – в разумных пределах, разумеется. Он никогда не был женат, жил, настороженно оглядываясь по сторонам на предмет заработка, легко снимался с места и менял окружающую среду. Реалист по жизни, не обремененный химерами вроде совести, морали или жалости. Дитя городских трущоб, он сделал себя сам и готов был перекусить глотку любому, кто стал бы у него на дороге.

В один удачный день счастливый случай свел Рому с Эриком Пауэрсом – младенцем в джунглях, который мнил себя белым человеком на острове дикарей. Это был старт – и Рома рванул вперед со скоростью ракеты. С шефом ему повезло – Эрик, слава богу, в дела не лез и под ногами не путался. «О’кей, Рома, – говорил он, важно кивая, после того как Рома растолковывал ему на пальцах очередную финансовую операцию, – можно». Когда Рома принес Эрику первые «честно» наваренные тридцать тысяч зеленых, он даже не понял, что это. «Ваша доля, шеф», – сказал Рома. Эрик сидел с остекленевшим взглядом, уставившись на деньги, и Рома даже забеспокоился. Потом оказалось, этот придурок переживает за налоги.

– Никаких налогов, – объяснил ему Рома, – деньги светить не будем. У нас за кэш[5] можно купить все, что угодно. Купите квартиру или новую машину. Это вам не Америка!

Эрик просидел в своем кабинете до вечера, тихо, как мышь под метлой. Портфель с деньгами запер в сейф. Ночью почти не спал, очень боялся и мучился. Но не устоял. Покажите пальцем на того, кто устоял бы! Плотину моральных устоев размыл бурный кэшевый поток, и жизнь стала совсем хорошая. Эрик скоро привык к деньгам и пустился во все тяжкие, ни в чем себе не отказывая. Рома поощрял желания шефа. Когда Эрик присмотрел себе квартиру, а потом увидел другую и растерялся, не зная, какую выбрать, Рома твердо сказал: обе. У него были размах и видение перспективы в отличие от узколобого Эрика. Хоть он и вырос в стране золотого тельца, Рома давал ему форы, не будучи сдерживаем оковами предрассудков вроде честности и порядочности.

Они прекрасно пообедали. Рома все в жизни делал обстоятельно и, если удавалось, с удовольствием. Сейчас он жевал баранину с тушеными овощами, которой славилась кухня «Прадо», запивая красным «Bordeaux». Марина ковырялась в перцах с грибами, с улыбкой слушая истории Ромы об Эрике и его мухах, рассказывать которые он был мастер. Мысли ее были далеко за пределами ресторана, и Рома наконец не выдержал.

– Мариночка, что с тобой? – Он накрыл ее пальцы своей большой теплой ладонью. – Ты где?

Марина молчала, загадочно улыбаясь. Чуть пожала плечами: не понимаю, мол, о чем ты, – хотя сияющие глаза говорили, что прекрасно понимает.

– Расскажу Кольке, – строго сказал Рома. – Никак, закрутила на стороне? Смотри, Марина, доиграешься! Кто он?

– Ромочка, честное слово, спала только с вами и больше ни с кем! – Марина, сдаваясь, подняла руки.

– Смотри, мать, а то мы с Колькой разберемся! Я-то ладно, а Колька законный, ему знаешь, как обидно, рогатому!

Он привез ее к музею, расцеловал в обе щеки и укатил, а Марина пошла к себе. Включила компьютер, привычно отстукала текст. Название картины, имя автора, год. Усмехнулась, вспомнив Колькину мазню. Под хорошим соусом любая дрянь пройдет. Мода создается умными и пробивными. Раскрутить можно что угодно, были бы деньги. «А Ренский ничего», – подумала она. Техника пастели достаточно редка в наше время. Работает под Куинджи. «Лунный пруд» и «Маковое поле». Неплохо, очень неплохо. У него хорошая цветопередача. Названия, правда, простенькие, но смотрится мило. Дай бог, пусть пробиваются мужики за океан, пока бум на все постсоветское. Она закончила сертификаты, распечатала, подписалась и шлепнула печати.

Глава 13

Восточная женщина

Полковник Бутузов был не один. В кабинете, кроме хозяина, находилась женщина. Она сидела на кончике стула, натянутая как струна. Федор Алексеев увидел ее плоский профиль, тяжелый узел черных блестящих волос, и что-то дрогнуло в нем.

– Входите, входите, Федор Андреевич, – полковник поднялся из-за стола. – (На «вы», – отметил Федор.) – Мы уж заждались! – Он вытер багровую лысину носовым платком. Явное облегчение отразилось на его физиономии. – Знакомьтесь, – продолжал он, – наша гостья, Саида Батыровна Абаева, из министерства. Один из наших ведущих сотрудников, капитан Алексеев Федор Андреевич.

Федор пожал узкую прохладную ладонь Саиды, бегло заглянул в черные глаза, отметил высокие скулы, обилие веснушек на лице, плоский нос и крошечный круглый рыбий ротик, нитку розового жемчуга на длинной шее.

– Саида Батыровна пишет научный труд по профессиональной психологии и в рамках, так сказать, своего труда проведет интервью с нашими сотрудниками. Вот капитан Алексеев и введет вас в курс, окажет содействие, поможет. Он у нас тоже ученый, философ, так сказать. Мы с ним проработаем списочек сотрудников, и, так сказать, удачи… да. Когда выйдет книга, пришлите экземплярчик, будем с нетерпением ждать.

Федор в странном оцепенении стоял посреди кабинета начальника. Невооруженным глазом было видно, как не терпится Бутузову сплавить министерскую гостью из кабинета. Саида, повернув длинную шею, серьезно смотрела на капитана. Ему показалось, что дрогнул в улыбке ее крошечный круглый рот. Пауза затягивалась.

– Жаркое лето в этом году, – находчиво сказал Бутузов, полагая, что официальная часть приема закончена. – На пляж бы!

Слова полковника прозвучали фальшиво – Бутузов не выносил пляжа и не был там уже лет тридцать.

Федор поморщился и выразительно посмотрел на начальника. Бутузов сделал вид, что не заметил взгляда подчиненного. Он озабоченно перекладывал на столе бумаги, бормоча:

– Куда же он… понимаешь… делся? Только что был… Позвоните мне через пару минут, Федор Андреевич, тут один материал, понимаешь…

Актер из него был никудышный. Саида поднялась. Прощаясь с полковником, протянула руку. У нее был низкий, чуть сиплый голос. И она слегка растягивала гласные.

– Мне нужен ордер на обыск дачи Никодимова, – сказал Федор мстительно. Никодимов был местный миллионер, проходивший по делу о хищениях на железной дороге, с которым никто не хотел связываться, включая местные правоохранительные органы.

Саида шла впереди по коридору, и Федору была видна плавная линия покатых, чуть сутуловатых плеч и кривые ноги потомка кочевых племен, привыкших к седлу. В ее движениях была удивительная точность и скупость, а в фигуре чувствовалась гибкость плетей лианы.

– Ты осторожнее с ней, – сказал Бутузов, когда Федор позвонил ему через десять минут, извинившись перед Саидой. – У нее связи в центре. Займи ее чем-нибудь, ты же у нас самый умный. Своди в кино, в ресторан, на пляж. А насчет интервью и анкет завтра обсудим, главное, чтобы народ лишнего не болтал.

Федор слушал молча, с каменным лицом. Саида смотрела на него блестящими узкими глазами.

– Э… – проблеял Федор, положив трубку.

– Полковник сказал вам, что у меня связи в министерстве? – спросила вдруг Саида и улыбнулась. У нее были очень белые, мелкие, как у мыши, зубы и ямочки на щеках.

Федор невольно улыбнулся в ответ и кивнул. Он взгляда не мог оторвать от своей гостьи. Обилие веснушек на лице, тонкая шея, тоже в веснушках, с трудом удерживающая тяжелый узел волос… Плоское бесстрастное лицо древнего божества… Он представил ее в ярком национальном костюме, красном или синем, и звенящих золотых украшениях, в собольей шапочке с кисточками и сапогах с загнутыми носами. Маленькими сильными руками она усмиряет вороного жеребца, с гортанным криком вскакивает в седло и несется в степь. Свист ветра, свист плетки, древние каменные изваяния незнакомых богов… Женщина, сидевшая перед ним, была чужого племени, чужой расы и культуры, и в этом была ее притягательность. Он с усилием отвел глаза.

– Саи́да… – произнес и смутился.

– Саида́, – она произнесла свое имя с ударением на последнем слоге. – Можно по имени.

– Саида́… расскажите о своей книге.

– Конечно, – отвечала она с готовностью. – Конечно. Я психолог по образованию, закончила Колумбийский университет в Нью-Йорке. Специализировалась по профессиональной психологии. У нас вел курс профессор Чарльз Моррис, замечательный ученый, автор многих книг. Один только его учебник для колледжей «Введение в психологию» выдержал одиннадцать изданий…

В голосе Саиды звучали низкие вибрирующие ноты – Федору казалось, что именно таким голосом женщины говорят о… чем-нибудь более интересном, чем курс психологии. О любви. Он поймал себя на мысли, что завидует ее увлеченности.

– Мысли, мотивация поведения человека, характер, эмоции – все это удивительно интересно, – продолжала гостья. – Наука и техника развиваются настолько стремительно, что человеческий мозг не успевает к ним адаптироваться. Плюс постоянные стрессы и страхи, вызываемые самыми различными причинами, вплоть до политической нестабильности в стране, что в свою очередь ведет к депрессии, нервным расстройствам, росту агрессивности и немотивированной жестокости по отношению к членам семьи, подчиненным, подследственным…

Саида ракраснелась, ее глаза блестели, низкий голос был полон страсти. Федор слушал, с удивлением чувствуя, как растет его интерес к этой женщине. В том, что она говорила, ничего нового не было. В свое время он изучал психологию и с предметом был знаком. Он следил за мимикой Саиды, движениями ее рук, слушал глуховатый низкий голос. Скупость ее форм, плоское лицо, такая же фигура, тонкая шея с бьющейся голубой жилкой, узкие, как перышко птицы, глаза, речь с протяжным «а» – она не походила на женщин, окружавших его. Она была другая. Он с трудом заставил себя отвести взгляд от ее лица и прислушаться к тому, что она говорила.

– Самое главное, чтобы люди были искренни, говорили правду, а как же они скажут правду, если начальник приказал не болтать лишнего? – Она улыбнулась, и Федор невольно ответил тем же. – Я привезла с собой анкеты, разработанные американскими психологами для сотрудников отделов по борьбе с особо тяжкими преступлениями – людей, имеющих дело с преступниками, убийцами, а также с жертвами насилия. Конечно, я попыталась приспособить их к нашим условиям…

– Саида, – сказал Федор невпопад, – может, пойдем на свежий воздух? Посмотрите наш город, а? И вообще… – добавил он, сам хорошенько не понимая, что «вообще».

Глава 14

Саида

Друг мне в подарок прислал

Рису, а я его пригласил

В гости к самой луне.

Басе (1644–1694)

Послеполуденный зной почти спал. Психолог Саида и капитан Федор Алексеев неторопливо брели по улицам города. Мысли о том, что у него, капитана Алексеева, земля горит под ногами, нужно действовать и, пока еще не остыл след, искать убийцу тележурналистки, испарились без следа. Наверное, Саида была действительно хорошим психологом и умела располагать к себе людей. Ее отличала неторопливая речь, и фразы свои она выстраивала с точностью иностранца. Она не жестикулировала, не гримасничала, слушала, не перебивая, ответы на свои вопросы и не порывалась отвечать на них сама. «Пожалуй, чуть-чуть живости ей не помешало бы, – думал капитан, искоса поглядывая на Саиду. – Но, видимо, таково свойство азиатского лица – оставаться спокойным и неподвижным… Улыбка приятная… Саида – узбечка? Туркменка?»

– Я казашка, – сказала Саида. – Отец – учитель истории в школе, мама – домохозяйка. У меня есть две сестры и четыре брата.

– А… как же… – Федор запнулся.

– Связи в верхах? – улыбнулась она. – Это легенда, для понта, как говорят. А то знаете, меня и всерьез-то никто не воспринимает – чужая женщина, азиатка, да еще и психолог, в душу лезет, работать мешает, а мы тут все ох какие занятые! – Она всплеснула руками. – Меня психология еще в школе увлекала. У нас работала этнографическая миссия из Америки, изучала быт, культуру, обычаи, потом они вызвали меня и еще одну девочку на учебу.

– А… вы… у вас есть семья? – Вопрос дался ему с трудом. – «Да что же это такое! – возмутился мысленно Федор. – Заболел?»

– У меня есть муж. Детей нет. А вы?

– У меня нет. То есть нет жены. Я не женат.

Саида рассмеялась гортанно. Федор вспыхнул и спросил:

– Ваш муж американец?

– Нет, украинец. Был там в командировке.

«Ну почему… – подумал Федор, – почему все женщины, которые мне интересны, замужем?»

– Рассматривается решение, – продолжала Саида, – ввести должности штатных психологов во все подразделения силовых структур. Я – первая ласточка… Знаю, Федор Андреевич, – она засмеялась, перебивая себя, – первая ласточка весны не делает, но это лучше, чем ничего. И поэтому мне нужна правда, одна правда и ничего, кроме правды. А мне на все вопросы отвечают: никак нет, все в порядке. Бессонница? Стресс? Депрессия? Никак нет! Физзарядка? Конечно, каждый день по утрам. Спортзал? Три раза в неделю! И я могу повторять бесконечно долго, что анкета анонимная, никаких имен не нужно. Приказ есть приказ: не болтать лишнего! Правда? – Она смотрела на Федора своими узкими глазами, в которых таилась улыбка.

– Правда, – ответил он хрипло, с трудом отводя от нее взгляд. – Что правда, то правда.

– Вот вы, Федор Андреевич…

– Саида, не называйте меня… Вы не могли бы называть меня по имени?

– Хорошо, – она кивнула. – Вот вы, Федор, вы готовы как на духу выложить всю правду о себе?

– Всю? – переспросил капитан.

– Всю. Ваши мысли, чувства, желания.

Федор побагровел.

– Не готовы, потому что не умеет наш человек обнажаться публично. И к психологу не пойдет, так как боится прослыть психом. А только когда станет купаться в фонтане и бросать камни в проезжающий транспорт, свяжут и приведут под конвоем. В Америке психолог вроде адвоката, без него никуда. А у нас его роль играют родные и близкие, в чью жилетку мы периодически плачемся. У них не принято вешать на других свои проблемы. Хочешь выплеснуться – иди к психологу. Итак, правду, Федор. Готовы?

– Нет.

– Почему?

– Во-первых, не привык обнажаться, как вы сами выразились. Мы же не американцы. Во-вторых… невысказанная проблема как бы не существует. Ну, бессонница слегка, воскресная депрессия, небольшая мизантропия, а психиатр сразу ярлычок: дисфункция какая-нибудь, напугает до смерти. А кроме того… дайте-ка вашу анкету!

Саида вытащила из сумки листки бумаги, протянула Алексееву. Он взял их, оглянулся в поисках скамейки. Не найдя, отошел к стене дома и стал читать, через минуту рассмеялся.

– Саида, вы действительно думаете, что кто-нибудь скажет вам правду? Об алкогольной зависимости? Импотенции? Жестокости по отношению к жене и детям? К подследственным? Желании прибить растлителя малолетних, убийцу, сексуального маньяка? Неужели американцы честно отвечают на подобные вопросы? Ни за что не поверю! Да никогда вам никто правды не скажет! А скажут: «Никак нет, все в порядке». Да я сам, Саида, готов собственными руками придушить убийцу, стоя над растерзанным трупом в морге! Но в вашей анкете я никогда в этом не признаюсь. Об этом не говорят, разве что коллеге… или вам, вот как сейчас. Извините, но… какой смысл в вашей научной работе? Доказать, что мы неврастеники, с легкостью срываемся и идем вразнос, страдаем бессонницей, не спим с женами по причине постоянных стрессов? И что дальше? Нам повысят зарплату? Дадут квартиру? Устроят сеанс психотерапии? Или наведут, наконец, порядок в этом бардаке? Сделают так, чтобы убийца не мог откупиться за деньги? Что, Саида? Что изменится от вашей анкеты? И наличия штатного психолога? От ассенизатора не пахнет, а воняет!

Федор и сам не понимал, почему он так завелся. Ну пишет красивая женщина научный труд, бесполезный, как тысячи других, как и тот, который он и сам бы написал, если бы не распрощался с философией. Может, потому и распрощался, что мертворожденные все эти труды. И написал бы, и защитился, и жил припеваючи, устраивал бы диспуты со студентами о смысле жизни. И не было бы ему никакого дела до серийных убийц и насильников, до грязи, безысходности и крови. Правильно говорит Саида о росте немотивированной агрессии.

– Я понимаю, – сказала она мягко. – Вы правы, Федор. Психолог в вашем деле – непозволительная роскошь. Тут много замешано – и деньги, и престиж профессии, и коррупция, и уважение общества. Но начинать с чего-то надо, правда? Кричать надо…

– Да. – Федор уже угас. – Кричать нужно, не спорю. Извините меня, Саида, – произнес он покаянно. – Вы правы, тысячу раз правы. Я… дурак! – вдруг вырвалось у него.

Саида рассмеялась. Легко тронула его плечо, сочувствуя.

Стемнело. Вечер был мягкий и тихий, полный неясных обещаний и невысказанных тайн. Стали зажигаться фонари. Они светили через молодую зелень деревьев, превращая кроны в большие зеленые светильники. Рядом с Федором шла необыкновенная женщина с сексуальным голосом, а он набросился на нее как ненормальный. Какая философия, какая психология… Он коснулся локтя Саиды и предложил:

– Хотите, поужинаем где-нибудь?

– Хотите, я приготовлю ужин? – ответила она вопросом на вопрос.

– Хочу! А что вы умеете готовить?

– Баранину с рисом.

– Плов?

– Плов. Где можно купить мясо и овощи?

И они отправились в магазин. По дороге Федор думал, что, предложи любая другая женщина приготовить ужин, он стал бы лихорадочно вспоминать, когда в последний раз менял простыни, а Саида сказала это так, что никакого подтекста в ее словах он не услышал.

«Интересно, умение держать мужчину на расстоянии – это качество национальное или приобретенное за годы пребывания в стране победившего гендерного равенства – Америке?» – глубокомысленно спросил себя Федор.

Саида долго выбирала баранину, потом зелень, потом рис, и Федор, наблюдая за ней, прикидывал, является ли эта обстоятельность опять-таки национальной чертой или свойством рачительной хозяйки. Лично он хватал в магазине первые попавшиеся продукты, пельмени, как правило, молоко, масло, колбасу и хлеб, ориентируясь на яркость этикеток и цену.

Потом Саида выбирала чай. Федор смотрел на нее со смешанным чувством умиления и нетерпения. Она брала каждую пачку в свои маленькие руки, подносила к глазам и внимательно читала этикетку, наклонив голову. Даже губами шевелила от усердия. Он жадно рассматривал ее покатые плечи, тяжелый узел волос… Даже кривые ноги Саиды в изящных белых лодочках находились в гармонии со всем ее обликом. «Ей бы не пошли ровные ноги», – вдруг пришло в голову капитану. Как ни странно, ноги Саиды выглядели очень изысканно. И веснушки на щеках, и маленькие круглые ушки… Саида вдруг обернулась, глаза их встретились. Федор почувствовал, как жаркая волна окатила его с макушки до пят…

Дома у капитана Саида сбросила туфли, отказалась от растоптанных хозяйских тапочек и босиком пошла на кухню. Федор сунулся было за ней, но она сказала: «Я разберусь сама, накройте на стол, пожалуйста».

Капитан привык хватать еду на ходу, но раз у него гости, то накрыть на стол придется в комнате. Он похвалил себя за убранную постель и сложенный диван. В квартире было чисто – он мыл полы две недели назад – и относительный порядок. Он убрал со спинки стула свитер, подобрал с пола носки. Достал из серванта скатерть – приданое, как сказала мама, собирая его на новую квартиру, – тарелки, вилки и ножи.

Из кухни резко запахло петрушкой и луком. Федор окинул хозяйским взглядом накрытый стол, остался доволен и пошел на кухню. Там он оперся о косяк кухонной двери и, улыбаясь до ушей, стал смотреть на Саиду. Обвязавшись полотенцем, босая – он отметил ее маленькие, почти детские ступни, – она резала зелень и укладывала ее в маленькие пластмассовые мисочки. Он подумал, что Саида удивительно легко сориентировалась в его доме и нашла все, что нужно. Ему казалось, что он в театре. Скажи ему кто-нибудь, что он может стоять вот так и смотреть на женщину, готовящую еду, он бы ни за что не поверил. Тут ему пришло в голову, что происходящее имеет глубокий философский смысл – женщина готовит еду своему мужчине. Своими руками. Не принесла пиццу из забегаловки или… биг-мак, а готовит сама. Мясо, зелень, рис… Точно так же, как готовила какая-нибудь другая женщина тысячу лет назад…

От вина Саида отказалась. Баранина была восхитительно нежной на вкус, рис – желтый от морковки и шафрана, каждая рисинка отдельно от другой. Федору казалось, что еще никогда в жизни он не ел так вкусно. Они больше не вспоминали о работе, словно сговорились. Федор рассказывал об университете.

– Вот видите, – сказала Саида, – даже вы, с вашим университетским образованием, не считаете, что штатные психологи нужны. Мужчины в большинстве своем очень консервативны. Женщины гибче и любопытнее, они новаторы по натуре. И более склонны рисковать.

– Потому что не представляют последствий своих рискованных поступков, так как не обладают свойством рассчитывать наперед, а также достаточной фантазией, – брякнул Федор.

– Вы действительно так думаете? – Саида всплеснула руками. – Это же типичный мужской шовинизм!

– Конечно, нет, – спохватился он. – Я шучу, Саида. Я даже не стану доказывать, что мужчины тоже любопытны и склонны к риску. Среди моих клиентов мужчин больше, чем женщин. И они тоже зачастую не представляют последствий своих поступков.

Оба рассмеялись

– А что вы собираетесь делать дальше? В аспирантуру?

– Ну… не знаю. Пока не знаю.

Фраза прозвучала фальшиво, потому что была неправдой. Думал, еще как думал! И родители настаивали. Саида только взглянула, но промолчала.

И наступил момент, когда еда была съедена и все сказано. Саида аккуратно собрала рисинки со своей тарелки и сказала:

– Мне пора.

Федор, растерявшись, пробормотал что-то вроде: как, уже?

Она обувала свои лодочки, упираясь рукой в стену для равновесия. Федор вдруг взял ее за плечи, развернул к себе и поцеловал. Саида замерла. Она не сопротивлялась, но и не отвечала на поцелуй. А он задохнулся от вкуса ее губ, запаха кожи и едва уловимого, пряного – ее духов. Он поцеловал Саиду еще раз таким долгим поцелуем, что ей пришлось отодвинуть его от себя. Она смотрела на Федора, губы ее полуоткрылись, скулы порозовели. Она протянула ладони, предупреждая и защищаясь, и ему ничего не оставалось, как отступить, пробормотав:

– Извините.

Дорогу до гостиницы они прошли молча.

– До свидания, – сказала Саида, протягивая руку.

– Спокойной ночи, – ответил Федор и спохватился, что слова его прозвучали двусмысленно.

– После того, как я накормила вас пловом, вы просто обязаны мне помочь, – сказала Саида, глядя на капитана смеющимися глазами.

– Один раз не считается, – быстро нашелся Федор.

Саида рассмеялась:

– До завтра?

– Завтра! – с досадой воскликнул он. – У меня утром встреча со свидетелем.

– Что-нибудь серьезное?

– Убийство.

– Федор, расскажите мне про убийство, – Саида коснулась его руки. – Давайте сядем вон там, под пальмой. Все равно мне не уснуть от обилия впечатлений. А бродить по улице я не в состоянии, устала.

«Почему бы и нет?» – думал Федор, следуя за Саидой к пальме в углу гостиничного холла. Ему не хотелось расставаться с ней…

…И он рассказал Саиде об убийстве тележурналистки Людмилы Герасимовой. О том, что убили ее неизвестно где, потом привезли в Черное урочище и положили у костра уже мертвую. Первая рана, глубокая, прямо в сердце, стала смертельной. Остальные двенадцать носили поверхностный характер и были нанесены уже после. Перед смертью Герасимова приняла сильнодействующее снотворное, видимо с кофе, после чего уснула или потеряла сознание. Ей нанесли удар в сердце, завернули в черную ткань и привезли в Черное урочище, уже там раздели и нанесли остальные двенадцать ран. На ее груди лежала серебряная подвеска в виде черепа на кожаном шнурке. Никто из знакомых Герасимовой ее не опознал. Ткань – лоскут, остатки, которые за копейки продаются в фирменном магазине местной камвольно-суконной фабрики.

Саида слушала не перебивая. Без женских охов и ахов. Федор был благодарен ей за это. Рассказывая Саиде об убийстве, он выстраивал события в схему, на что до сих пор ему не хватало времени.

– Вот вкратце и все, – подвел он итог. – Это случилось четыре дня назад, в ночь с тринадцатого на четырнадцатое июня.

– Вы арестовали этих людей? – спросила Саида. – Кто они? Сектанты?

– Каких… Откуда вы знаете? – оторопел Федор.

– Но это же очевидно, – улыбнулась она. – Везде тринадцать. Тринадцатое число, тринадцать ран, лишь одна настоящая. Похоже на ритуальное убийство. Да еще и череп… Зачем-то это проделали, правда? Можно было не утруждаться так сильно, оставить ее где угодно – в подвале, в парке, в лесу. Я бы не удивилась, если бы и улика нашлась… Была улика? Так что, или сектанты, или… нет.

– Вряд ли сектанты. Уж очень все напоказ. Улика была, верно. Визитная карточка скандально известного режиссера молодежного театра.

– Как вы думаете, Федор, убийца – дилетант?

– Не знаю. Но хладнокровия ему не занимать. А улика… так, притормозить следствие, отдышаться, потянуть время. Нет, – перебил он себя, – убийца рассчитывал, что нас будут торопить с арестом. Дело резонансное, Герасимова – публичная фигура, ее в городе знают и любят. Кроме того, ритуальное убийство – событие из ряда вон, ЧП даже в наши сложные времена. Ничего подобного у нас не случалось за всю историю города. Нужно немедленно хватать убийцу, а владелец визитной карточки – личность одиозная и неоднозначная, на роль подозреваемого подходит как нельзя лучше. Репутация у него та еще.

– Согласна. А эта женщина, Людмила Герасимова, что она за человек? Была…

– Яркая, независимая, с сильным характером, вела передачу «Небо в алмазах». Я не все их видел, к сожалению. Приглашала необычных людей, я помню про дедушку-птицу, нашу местную достопримечательность. Он, кстати, ее и нашел. Вот такой фортель судьбы. Испытывал в Черном урочище новую модель летающего аппарата. Потом сокрушался, что не сразу узнал. Ему уже за восемьдесят. Старый, говорит, стал, плохо вижу. Еще передача была про коллекцию Рунге… Это наш меценат, оставил историческому музею свой антиквариат. Мебель, монеты, несколько картин, утварь. К сожалению, тоже не видел… А хотите, пойдем вместе? – вдруг загорелся Федор.

– С удовольствием, – ответила Саида.

– Договорились, – обрадовался он. – Ну… что еще? Мэра приложила однажды, довольно сильно. Одного бизнесмена, столпа общества и отца города. Говорят, не боялась ни грома, ни тучи. Я хочу взять записи ее передач, да руки не дошли пока. Рейтиг у них высокий. Кстати, вы знаете, как подсчитывается рейтинг?

– Знаю. А ее семья?

– Все-то вы знаете, – разочарованно заметил Федор. – Семьи у Герасимовой не имелось. Она была замужем два или даже три раза, но неудачно. Ее подруга утверждает, что она снова собиралась замуж. За директора телеканала Виктора Чумарова. А его жена говорит, что он никогда бы не женился ни на Герасимовой, ни на ком другом, потому что немедленно остался бы без работы, так как телеканал принадлежит ее отцу. И романы у него постоянные, и все она про него знает. Весь город знает. Так что это даже мотивом считать нельзя. Можно убить постылую любовницу, боясь разоблачения. Но раз все были в курсе, включая жену, то подобный мотив отпадает.

– Откуда жене известно об их отношениях?

– Анонимные телефонные звонки, а кроме того, Герасимова пригласила ее в ресторан около двух недель назад и, как принято в цивилизованном обществе, сообщила об отношениях с Чумаровым.

Саида хмыкнула.

– В пятницу вечером Герасимова ушла из студии примерно в начале десятого, как показала вахтерша, что для нее рано. Обычно она уходит позднее. Была веселая, радостная. Пошутила с ней. Вахтерша вышла на минуточку «дыхнуть» свежим воздухом и видела, что Герасимова ушла в сторону центра пешком, а не уехала на такси, как делала обычно. Напрашивается вывод, что она шла на встречу с кем-то, возможно, со своим убийцей. Ее подруга, некая Окулова, звонила ей домой около одиннадцати, но не застала. Она звонила ей также в двенадцать, но Герасимовой к тому времени уже не было в живых… скорее всего. Смерть наступила между одиннадцатью и полночью. Затем ее привезли в Черное урочище, раздели, завернули в черную ткань и уложили у костра. Актеры к тому времени уже разъехались. Возможно, убийца сидел в машине и ждал конца репетиции. А в багажнике лежал труп Герасимовой. Мы на всякий случай проверили все рестораны вокруг студии – раз она ушла пешком, то, значит, недалеко. Возможно, Герасимова и ее убийца ужинали вдвоем. Никто ее не опознал, а ведь она лицо в городе известное.

– Актеры? – удивилась Саида.

– Да. Не секта, а местный молодежный театр. Репетировали сцену черной мессы из пьесы Бернарда Шоу «Святая Жанна».

– Разве там есть такая сцена?

– Нет. Ее дописал режиссер театра Виталий Вербицкий, чья визитная карточка нашлась на поляне. Говорит, переосмыслил классику. Виталий вроде паршивой овцы в местном стаде культпросвета. Его труппа занимается всякими безобразиями, и он замечательно подходит на роль убийцы.

– Если бы не двенадцать свидетелей, которые не будут держать язык за зубами, ведь они не сектанты, – сказала Саида.

– Вот именно. Обета молчания не давали. Их допросили – всю труппу. Доставили прямиком из летнего лагеря, где они оттягивались на природе. Половина клянется, что никому о репетиции не говорила, другая половина упоминала при разных людях, но не называла точной даты. Они и сами ее не знали. Решение провести репетицию именно в ту ночь возникло у режиссера спонтанно, так как он человек глубоко творческий и утром еще не знает, что будет делать вечером. Они приехали на место репетиции примерно около одиннадцати, на двух машинах. Одна принадлежит режиссеру, но за рулем был актер по прозвищу Жабик. Почему – никто толком ответить не может. Другая – актрисе Евстигнеевой. Представляете, тринадцать человек на двух машинах!

Саида кивнула.

– Немцы говорят: что знают двое, знает и свинья. А у нас тринадцать человек актеров, которые играют не только на сцене, но и в жизни, обладают развитым воображением и не способны отличить правду от вымысла.

– Вы арестовали его?

– Задержал. На всякий случай. Но вряд ли он убийца, хотя… Да и мотива не вижу. Обыск квартиры Вербицкого и летнего лагеря в Дымарях ничего не дал. На одежде актеров – черных балахонах – следы крови отсутствуют. Хотя… возможно, это своеобразный тактический ход с его стороны… – подумал вслух капитан. – Совершить убийство, допустим, после репетиции, вызвать подозрения на себя, а потом на суде адвокат режиссера наголову разобьет все обвинения прокурора. Такая театральщина… Если не режиссер, то кто-то, кто знал о месте и дате репетиции. Откуда, если никому из актеров это было неизвестно? Если не врут, конечно. Знал один Вербицкий. И убийца. Ergo[6], или убийца и Вербицкий – один и тот же персонаж, или режиссер врет, говоря, что никому не говорил о репетиции. Причем он не сказал однозначно, что никому не говорил, а сказал: «Не помню».

– Но вы же сказали, что после репетиции они уехали все вместе.

– Уехали, но тут неувязка получается. Актеры путаются в показаниях насчет того, в какой машине возвращался режиссер. Он и сам не уверен, так как находился сильно под мухой, равно как и остальные. Удивительно, что не вляпались в ДТП. Говорят, такую сцену на трезвую голову не сыграешь. Актриса Евстигнеева показала, что у них от страха «просто крышу перекосило», «Виталя просто гений», и они подумывают, устроить выездной спектакль прямо в Черном урочище в полночь, тем более после трагедии с журналисткой. Артисты… – Он махнул рукой. – Добрались они до «летней стоянки» в три ночи, так как два раза заблудились и долго спорили, куда ехать. А поскольку ехали проселочными дорогами, опасаясь встречи с автодорожной инспекцией, то не сразу заметили, что едут в противоположном направлении. Круговая порука, одним словом.

– Как секта?

– Братство, скорее. У Вербицкого кличка Цезарь, они его страшно любят и преданы ему до мозга костей. Я думаю, если даже они что-то знают, то будут молчать, потому что такой гений, как Вербицкий, находится над понятиями добра и зла. Что до остальных… у всех кругом алиби. Чумаров, начальник Герасимовой и потенциальный жених, сидел в своем кабинете до половины одиннадцатого, как показала та же вахтерша, после чего поехал к жене. Прибыл в ателье около одиннадцати, по показанию свидетелей, выпил и уснул на диване. Его жена, Регина Чумарова… – Федор не сумел сдержать усмешку, вспомнив Регину. – …владелица салона мод, была на репетиции, которая закончилась в семь утра. Правда, она отлучалась из просмотрового зала примерно на час, когда приехал муж и они крупно поскандалили. Мотива для убийства здесь я тоже не вижу. При их отношениях они скорее друг друга порешат. Как сказала Регина, из-за таких, как ее муж, не убивают. Она способна на все, так как легко впадает в ярость, но здесь мы имеем дело с хладнокровным, заранее спланированным убийством. Хотя одно другому не помеха, всяко бывает.

– Над чем Герасимова работала последнее время?

– Никто не знает. Она постоянно носила в сумке диктофон, но сумка пропала, и проверить последние записи, увы, невозможно. Завтра я собираюсь встретиться с Чумаровым и расспросить об отношениях с Герасимовой. Во время нашего первого интервью он забыл упомянуть об их связи.

– Он пьет? – спросила Саида.

– Не знаю, – удивился Федор. – А кто сейчас не пьет?

– Зачем Чумаров поехал к жене в тот вечер?

– Забрать ее домой, по его словам.

– И напился? – В голосе Саиды прозвучали саркастические нотки.

– Напился он после того, как узнал, что она будет репетировать до утра.

– Почему же он не уехал домой?

– Вы думаете… Спрошу. Думаете, боялся оставаться дома один? Или обеспечивал себе алиби? Саида, – сказал вдруг Федор с раскаянием, – я вас замучил своими проблемами, ради бога, извините. Я просто дурак!

– Вы неправы, Федор, мне было очень интересно. Правда, интересно. Если вы не против… – она замялась.

– Что? – выдохнул Федор. – Конечно!

– Возьмите меня на допрос Чумарова, если это не против правил. Можно?

– Можно, – разочарованно ответил капитан, который надеялся совсем на другое. – В восемь утра у меня встреча с подругой Герасимовой, после чего я заскочу на пару минут к себе, и в девять тридцать заеду за вами.

– Я буду ждать в холле, – сказала Саида, протягивая руку. – В девять тридцать.

– Хорошо. – Он взял ее руку и тут же качнулся от мощного электрического разряда, пронзившего его с головы до пяток.

Они стояли под пальмой, и Федор держал ее руку в своей руке. Он мог бы стоять так до утра, чувствуя подрагивание токов в ее теплых пальцах. Саида высвободила ладонь, потрясла ею в воздухе, засмеялась слегка натужно и сказала своим восхитительным, низким, чуть сипловатым голосом:

– Вы не занимаетесь борьбой, капитан? У вас сильный захват.

– Извините! – вспыхнул Федор. – Спокойной ночи!

Он выскочил из фойе гостиницы как ошпаренный. Только через два квартала ему удалось выровнять дыхание. Он шел домой, руки в брюки, глупо улыбаясь, поддавая ногой валявшиеся на тротуаре жестянки из-под пива и кока-колы, пустые пачки сигарет, повторяя вслух ее имя, словно пробуя на вкус:

– Саида… Саида! Саида, Саида, Саида!

Глава 15

Вторжение

Дверь за капитаном захлопнулась, и я осталась одна в пустой квартире. Я стояла в прихожей, не соображая, что нужно делать. Мой обостренный слух выхватывал из пространства разрозненные мелкие звучки вроде астматического тиканья будильника в спальне, скрипа старого буфета и равномерного капанья воды из кухонного крана. Окружающая действительность была враждебна, и внезапно я почувствовала страх, иррациональный и необъяснимый. В ушах тонко звенело. Я поспешила в гостиную, рухнула на диван и накрылась с головой пледом.

«Людмилы больше нет… – билась мысль. – Радостной, полной жизни… Нет. Нет. Нет…»

Тоска, пульсирующая боль в затылке и страх… Кто выбирает и решает? Почему Людмила? Почему из всех людей выбрали Люську? Кто выбрал? Кому она перешла дорогу? Чем провинилась? Человеку или… им? Я и сама не знала, кто такие они. Все зло мира, силы потусторонние, демоны грызущие…

Судьба?

Мысли ворочались туго, и я повторяла, как заезженная пластинка:

– Почему? Почему, Господи? Как же так? Люсенька, как же так? Как же ты не убереглась, моя хорошая, добрая, золотая… Ты ушла из студии после девяти и исчезла. Исчезла на людной, освещенной фонарями улице. Что произошло? Кто привез тебя на поляну в Черное урочище? Зачем? Этот капитан ничего мне не рассказал… или рассказал? Не помню! Не помню… У меня не хватило смелости спросить…

Мысли мои комкались, и ни одна не додумывалась до конца. Капитан спрашивал… О чем он спрашивал? О личной жизни Людмилы.

– Регина! – вдруг осенило меня. – Конечно, Регина! Соперница! Убийство из ревности! Вот он, мотив! – Я вскочила с дивана, готовая немедленно звонить капитану. – Ревновать Витю Чумового? – вдруг пришла отрезвляющая мысль. – Из-за таких, как Витя, не убивают. Не убивают из-за таких. Значит, не Регина. В городе говорят: ритуальное убийство… Случайность? Или…

О чем еще спрашивал капитан? О работе! Он спрашивал, над чем Людмила работала в последнее время. Я попыталась сосредоточиться, но напрасно. Людмила не рассказывала мне о своих замыслах, а я не спрашивала. В последний раз мы виделись в пятницу. В пятницу, в день убийства! Она забежала на минуту выпить кофе. Я сделала бутерброды. Мы болтали с набитыми ртами. Людмила говорила о свадьбе, о медовом месяце, который они проведут в Италии, а у нее прошлогодние тряпки. Говорила, что устала как собака. Говорила о свадьбе как о решенном деле. В четыре она ушла – сказала, нужно поработать. О планах на вечер она не упоминала. Говорила что-то о работе… Я задержала дыхание, боясь вспугнуть мысль. О работе… Что именно? Стоп! Людмила сказала, что идет домой! Сказала, нужно поработать в спокойной обстановке, а то в студии вечный гвалт и толпа. Материал – бомба! Она так и сказала – бомба! Я вскочила с дивана, снова готовая звонить капитану. Перед глазами вдруг промелькнуло смеющееся лицо Людмилы. Она допивает кофе на ходу, уже стоя, торопится…

Я застонала. Знать бы! Если бы я только знала! Я бы никуда ее не отпустила! Почему я не расспросила о… бомбе? Что ей удалось раскопать? Ее смерть – нелепая случайность или… они убрали свидетеля? Заставили замолчать? Кто эти люди? Фанатики? Преступники? Как она пересеклась с ними? Почему ничего мне не сказала?

Я забыла про капитана. Вопросы падали на мою бедную голову, мыслительный аппарат буксовал, ответов не было. Я довела себя до полного изнеможения, повторяя: «Господи, почему? Почему? Почему?» Чувство вины пожирало меня…

За окном меж тем сгустились сумерки. Я пролежала под пледом весь день, боясь высунуть нос. Мне было жарко и неудобно. Внезапно я подумала о Юрке Шлычкине. Шлычкин – единственный оставшийся друг, я рассказывала ему о Людмиле…

Я вспомнила, как он спокойно и деловито сунул меня под душ, уложил в постель, лег рядом… Надежный, как банкир. Позвонить и попросить прийти! Эта мысль принесла мне облегчение. Позвать Шлычкина! Я схватила мобильник, набрала его номер. Бесстрастный голос оператора сообщил, что абонент временно недоступен. Это было полной неожиданностью. Шлычкин всегда на месте!

Я набрала номер еще раз и еще. С тем же результатом. Облом. Упрямо и тупо я набирала его номер, и оператор терпеливо повторял, что его нет, что он недоступен, исчез, растворился, захвачен в плен инопланетянами. Я возненавидела этот тупой механический голос.

После десятого ответа я смирилась. Пока я звонила Шлычкину, в комнате стало совсем темно. Я сидела на диване, напряженно вслушиваясь в пустоту квартиры. Оглушительная трель дверного звонка ввергла меня в состояние панического ужаса. Я зажала рот рукой, удерживая рвущийся вопль. Ни за какие коврижки не открою! Звонок повторился. На цыпочках я подошла к двери. В глазок смотрело искаженное, как в самоварном боку, гротескное лицо художника Коли Башкирцева с торчащими пиками усов и длинными локонами.

С чувством облегчения я распахнула дверь, и Коля радостно меня приветствовал.

– Сумерничаете? – спросил он, входя в гостиную. Я нащупала выключатель. Вспыхнул свет. Коля держал букет красных пионов в одной руке и красивый фирменный пакет из «Магнолии» – в другой.

– Что с вами? – спросил он, присмотревшись ко мне.

– Людмилу убили, – всхлипнула я.

– Какую Людмилу?

– Мою подругу, в Черном урочище.

– Герасимова – ваша подруга?!

– Да!

Коля сложил на стол цветы и пакет, взял меня за руку, усадил на диван и потребовал:

– Рассказывайте!

И я выложила ему все. Про капитана, про текущий кран, про то, что Людмила приходила в пятницу, а спустя несколько часов ее… ее… убили… Про то, что она пошла домой, хотела поработать в спокойной обстановке, а потом почему-то оказалась снова в студии…

– Над чем она работала?

– Не знаю… Она не рассказывала. Она сказала – «бомба».

– Бомба? – Коля глубокомысленно нахмурился.

– Бомба.

– А что это значит?

– Не знаю! Она никогда не рассказывала, над чем работает.

– Понятно. Вы ели сегодня?

– Что? – не поняла я.

– Я спрашиваю, вы сегодня ели что-нибудь?

– Я не хочу.

– Надо, – сказал Коля строго. Дал пакет с продуктами и вышел из комнаты

Зазвенела посуда, и я подумала, что уже второй мужчина хозяйничает на моей кухне… Страх прошел, и я прислушивалась к звукам из кухни с чувством благодарности, невнятно думая о том, что случаются жизненные ситуации, когда даже сильным и самостоятельным женщинам вроде меня нужен мужчина. Пусть такой, как Витя Чумовой, чтобы не тащить груз жизни целиком на своих плечах… Пусть даже помощи с них, как с козла молока… Хоть выплакаться всласть на твердом плече…

– Кушать подано! – объявил Коля, появляясь на пороге.

На кухонном столе стояли чашки с чаем и торт «Метро», с кремом и вареньем. Я слабо улыбнулась и сказала, что это мой любимый.

– Мой тоже! – обрадовался Коля. – Я так и знал, что мы с вами родственные души.

Не будь я в таком жалком состоянии, я бы фыркнула, услышав расхожую фразу из дежурного набора записного ловеласа, но в критических ситуациях высокомерие испаряется начисто.

– А где Шлычкин? – вспомнила я.

– В Греции, – ответил Коля беззаботно. – С семейством.

Я застыла с открытым ртом:

– С семейством?

– Ну! Дунул вчера вечером. Переживал, что не на кого оставить банк. Я ему сказал: отправь одних, посади в самолет, там их встретят. Так нет! За все в ответе.

– Сколько их у него?

– Двое.

Я старательно жевала торт, который застревал в горле. Я была уничтожена. Шлычкин… Семья, дети, каникулы в Греции, своя прекрасная жизнь. И любовница, к которой можно заскочить на часок с продуктами из «Магнолии»… Одинокая девушка без претензий. Вот и этот приперся на огонек с торбой… друг!

– Неужели не сказал? – догадался Коля.

Я дернула плечом:

– Очень надо!

– Вот гад! – он перестал жевать. – Скрытный. Когда сказал, что женится, мы чуть не… одним словом, сильно удивились… У него никого не было. Только какая-то неудачная любовь еще в институте, никто толком не в курсе… Вы же знаете Юрку, из него слова не вырвешь… а тут вдруг женится! Вы ешьте, ешьте, вам нужны силы. – Коля заботливо положил мне на тарелку еще один огромный кусок торта.

Некоторое время мы молча жевали. Предательство Шлычкина сбило меня с ног. Какое счастье, что я его не… что мне по барабану, думала я. Но все равно обидно… Ну и не надо! Подумаешь…

– Коля, это правда – про ритуальное убийство? – спросила я, собравшись с силами.

– Говорят, правда. Культ сатаны. Они арестовали Витальку Вербицкого из «Трапезной». Следак из убойного отдела весь спецфонд перетряхнул в центральной библиотеке, искал описание ритуала жертвоприношения. У меня там знакомая, говорит, сутки сидел, позеленел весь, два раза падал в обморок, она его валерьянкой отпаивала.

– Вербицкий? А при чем тут Вербицкий?

– Черт его знает!

– Он что, сектант?

Коля сокрушенно покачал головой.

– С Виталей никогда ничего не знаешь. С большим приветом, хоть и талант. Вполне мог устроить шабаш. Самое ужасное, Саша, что сегодня ни в ком нельзя быть уверенным. Раньше было проще. Это друг, это враг. Это правительство и органы местной администрации. А сейчас? Театр абсурда. Виталя – классный чувак, но заставьте меня поручиться за него – убейте, не смогу! И за его актерскую банду тоже не поручусь, хотя вместе выпито море разливанное…

Говоря это, Коля подкладывал мне все новые куски торта и доливал из чайничка заварку.

– Больше не могу! Все!

Мы сидели в комнате, не зажигая света. Коля рассказывал про Клуб холостяков, а я снова думала о Людмиле. И о Шлычкине. И чувствовала такую боль, что перехватывало дыхание. Боль от потери Людмилы, боль от предательства Шлычкина… Хотя какое предательство? У нас легкие, ни к чему не обязывающие отношения однокашников, старых добрых друзей… и вообще.

Рука Коли непринужденно лежала на моем плече. Я не прислушивалась к его словам, но мне было приятно присутствие живого существа рядом. Надо будет завести кота. Людмила обещала мне сиамца… Вдруг я вспомнила, что в ящичке столика в прихожей лежит ключ от Людмилиной квартиры. Она отдала мне его после того, как однажды захлопнула дверь и осталась на лестничной площадке в одной ночной рубашке. А тяжелую металлическую дверь пришлось взламывать.

Я метнулась в прихожую, напугав Колю, который замолчал на полуслове. Есть! Я держала в руке маленький ключ белого металла и не испытывала ни сомнений, ни колебаний. Я знала, что нужно делать.

– Дверь опечатана, – сказал проницательный Коля. – Могут быть неприятности, если застукают.

– Ну и что? – ответила я. – Идете?

К его чести, он не раздумывал ни секунды.

– Конечно, не могу же я отпустить вас одну!

Сам Майкл Винчестер не сказал бы лучше. Красивым движением головы Коля отбросил назад локоны, взбил их рукой. Раньше я не преминула бы хихикнуть, но теперь мне было не до того. Несчастья делают человека терпимее…

Глава 16

Встреча

Была полночь, когда мы подошли к Людмилиному дому. Сначала постояли на другой стороне улицы, притворяясь, что ждем троллейбус. Я смотрела на ее окна и думала: никогда больше Людмила не вернется сюда…

Ночная улица была пустынна. Мы обсуждали план проникновения.

– Я пойду одна, – сказала я твердо.

– Я не могу отпустить тебя одну, – возразил Башкирцев.

– Как ты не понимаешь: если меня застукают, то у меня есть оправдание, а у тебя нет. – (Как-то само собой получилось, что мы перешли на «ты».) – Ты даже не был знаком с Людмилой. И потом, все знают из курса ликбеза, что преступление, совершенное несколькими лицами по предварительному сговору, карается строже, чем индивидуальное. Неужели непонятно?

– Понятно, но я все равно не могу тебя отпустить. Да я тут с ума сойду, представляя, что там с тобой происходит.

– Да что там может со мной произойти? Посмотрю в письменном столе, на книжных полках, где лежат сценарии. Найду материалы, над которыми она работала в тот день. Только и всего. Это займет минут двадцать от силы.

– Не нравится мне это, – бубнил Коля. – Я не могу отпустить тебя одну. Не могу, и точка.

Он начал меня раздражать. У Майкла Винчестера в одном из романов был помощник по имени Пит, очень старательный, но упертый парень, который все время попадал в разные переделки из-за своего дурацкого упрямства. Майкл в конце концов попросил отозвать этого Пита. Он сказал: если бы Пит жил в Средние века и был рыцарем, то по ошибке придушил бы принцессу и выпустил дракона. Я стала подозревать, что Коля Башкирцев из той же породы твердолобых. Не знаю, в какие переделки попадал Коля, но интуиция подсказывала, что при таком упрямстве, неумении слушать собеседника и воспринимать его доводы без приключений не обошлось. Я твердо знала, что в квартиру Людмилы должна отправиться одна. Неизвестно, что я там найду, и будет лучше, если это произойдет без свидетелей.

– Или я иду одна, а ты ожидаешь меня на улице, или я не иду вообще, – сказала я твердо. – Улики останутся необнаруженными, и убийца будет гулять на свободе, потому что наша полиция никогда его не поймает. Сам знаешь. Решай!

Коля смотрел на меня испытующе. Поняв, что я не шучу, он сказал:

– Я позвоню тебе на мобильник.

– Я не взяла мобильник, – соврала я и подумала: «Боже, какой идиот!»

– Двадцать минут, – сказал Коля. – Если ты не появишься через двадцать минут, я пойду туда сам.

– Хорошо, – быстро согласилась я. – Я появлюсь, жди!

От избытка чувств я даже поцеловала его в щеку. Он попытался удержать меня за плечи и прижать к себе в братском порыве, но я увернулась. Перебежала дорогу и скрылась в слабо освещенном подъезде Людмилиного дома.

На двери ее квартиры белела узкая полоска бумаги с лиловым штампом. Я дернула за край полоски, и она осталась у меня в руке. «Приклеить не могут как следует», – прбормотала я, оглядываясь. Мне почудился шорох. Лестница была едва освещена и пуста. Скрип ключа в дверной скважине показался мне оглушительным. У меня даже спина взмокла от напряжения. Наконец дверь открылась, и я юркнула в темную прихожую. Квартира встретила меня настороженной тишиной. Из комнаты в коридор падал слабый свет уличного фонаря. Где-то немыслимо далеко слышались человеческие голоса и смех. Я постояла, привыкая к темноте, и двинулась в комнату. Людмилы не было дома всего несколько дней, а квартира уже приобрела нежилой дух. Вещи без человека теряют смысл. Осиротевшее Людмилино жилище печально застыло в ожидании перемен.

Я решила начать с кабинета. Шторы на окнах были полузадернуты, слабо серела полоска окна. Компьютер светил зеленым глазком, словно подглядывал. Я зажгла фонарик. Узкий луч света скользнул по комнате. Письменный стол, кресло, чашка с недопитым кофе, печенье на подаренной мной фарфоровой дощечке для сыра, которую она использовала не по назначению. Эта чашка с недопитым кофе поразила меня в самое сердце – Людмила больше никогда не войдет сюда, никогда не унесет чашку на кухню, никогда не включит компьютер, и руки ее никогда не лягут на клавиши. А вдруг, подумала я, дух ее еще здесь? И видит меня?

– Людмила! – позвала я тихонько. – Люсенька!

Легкий шум почудился мне сзади, и я резко обернулась. Никого! Сердце колотилось в горле, готовое выскочить, колени дрожали мелкой противной дрожью.

– Хватит сходить с ума! – произнесла я вслух. – Ты зачем сюда пришла? Займись делом, а то с минуты на минуты заявится твой новый друг Башкирцев. Или позвонит по мобильнику.

Я подошла к столу, протянула руку к стопке бумаги, зажатой большой прищепкой из красного пластика. У Людмилы был целый набор таких, штук тридцать. Она пользовалась ими вместо скрепок. Я взяла верхний лист. «Коллекция Рунге», – было выведено на нем размашистым Людмилиным почерком. Ниже стоял большой восклицательный знак. Это был старый материал, двухлетней давности. Я стояла у стола, раздумывая, когда появился на листе восклицательный знак – тогда или недавно и почему Людмила вернулась к старой теме. Возможно, папка попала на стол случайно. Возможно, но… В ее бумагах всегда царил идеальный порядок, в отличие от моих. Все папки стояли на книжных полках в строгой хронологии. Людмила даже по их цвету знала, что внутри.

Коллекция Рунге? Не об этой ли бомбе говорила Людмила?

Листок, исчерканный фигурками и буквами, подсунутый под основание настольной лампы, привлек мое внимание. У нее была привычка черкать карандашом по листку, так ей легче думалось. Она сидела, уставившись в пространство, а рука рисовала кружки и квадратики. Я взяла в руки листок. Восклицательные знаки, спирали, завитушки и слово «Буратино», повторенное многократно. Что бы это значило? «Буратино» в квадратной рамочке, «Буратино» в кружке, «Буратино» в овале. Что хотела сказать Людмила, выводя имя героя детской сказки?

И вдруг я услышала отчетливый шорох в гостиной! Там кто-то был! Меня окатило липким ужасом. Не знаю, как я сообразила погасить фонарик. «Колька?» – подумала я, прекрасно понимая, что это не Башкирцев. Башкирцев окликнул бы меня. Шорох стал громче… Шаги… Человек вошел в кабинет!

Мне удалось нырнуть под стол в тот самый миг, когда он появился на пороге. Он стоял там целую вечность, как мне показалось. Я сидела под столом, скорчившись в три погибели, затаив дыхание. Человек подошел к столу. Свет фонарика заплясал на полу, затем переместился на книжные корешки на полках и пропал. Видимо, он рассматривал бумаги на столе. От ужаса я впала в полуобморочное состояние. Его светлые кроссовки замерли в полуметре от меня. При желании я могла бы дотронуться до них.

Человек стоял неподвижно. Я слышала шелест бумаги – он что-то искал на Людмилином столе. Я застыла, сцепив зубы, упираясь одной рукой в пол, другой в тумбу стола. Сказать, что я испытывала ужас, – ничего не сказать. Мне казалось, я теряю сознание. Я сидела под столом, как глупая мышь в мышеловке, и с раскаянием вспоминала Колю Башкирцева, который хотел идти со мной, а я так легкомысленно отказалась. Мне казалось, еще секунда, и я не выдержу, повалюсь на пол. Этот нагнется и вытащит меня из-под стола. Я увижу его лицо и тем самым подпишу себе смертный приговор.

«Что же делать?» – стучало в голове. Выскочить из-под стола и броситься к двери? Пока я буду выползать, он шарахнет меня чем-нибудь по голове. Ну почему я не спряталась за штору?

Мне показалось, человек замер. Ни шороха, ни шелеста. Почему он притих? Прислушивается? Новая волна ужаса, хотя, казалось бы, куда больше.

«Никогда больше… – клялась я мысленно, – никогда больше… ни за какие коврижки я не буду играть в детектива! Честное слово! Если я только выберусь отсюда живая и невредимая… если только мне удастся выбраться… никогда! И над Савелием смеяться тоже не буду!»

Потом я подумала, что двадцать минут уже прошли и вот-вот должен появиться Башкирцев.

«Колечка! – взмолилась я про себя. – Иди скорее! Пожалуйста! Пока меня не убили! Только осторожнее!

До меня вдруг дотронулось что-то теплое и мягкое. Я судорожно втянула в себя воздух и с трудом удержала вопль. Телефон на столе вдруг взорвался оглушительной трелью. Мне казалось, я лечу в пропасть. Телефон звенел и звенел.

Звонил кто-то, кому было неизвестно, что Людмилы уже нет… Или ошиблись номером. Теплое и мягкое, нежно мурлыча, терлось о мое лицо. Муся! Людмилина кошка, о которой я, свинья, совсем забыла. Откуда же она взялась? Сидела одна в запертой квартире? Я прижала Мусю к себе. Теперь она мурлыкала мне прямо в ухо. Ее усы щекотали мне щеку. Я дернула плечом…

Телефон продолжал пронзительно звенеть. Нас было двое в комнате – я и убийца. Каждая новая трель впивалась в меня тысячей колючек. Убийца, казалось, исчез. Затаился. Перестал дышать.

Телефон наконец умолк. Тишина, наступившая после оглушительного звона, тоже оглушала. Она сгустилась и давила, как крышка гроба. В этой тишине явственно раздавалось мурлыканье кошки. Человек нагнулся, заглянул под стол, стал шарить рукой. Теряя сознание от ужаса, я подтолкнула Мусю к этой шарящей руке. Рука отдернулась, потом появилась снова и погладила кошку по голове…

Я перевела дух. Человек стал выдвигать ящики письменного стола. Он шуршал бумагами, перекладывал какие-то предметы. Потом подошел к книжным полкам. Средняя, где Людмила держала свежие материалы, была заполнена до половины. Последним стоял материал, над которым она работала. Человек стал снимать папки и класть на стол. Он что-то искал. Он что, все папки собирается просматривать? Их там около сотни, не меньше.

Человек затих, словно задумался. Видимо, ему пришла в голову та же мысль. Вдруг он пошел из комнаты. Я определяла его маршрут по едва слышному скрипу половиц. В своих кроссовках он передвигался бесшумно, как зверь. Кажется, зашел в спальню. Мою правоту подтвердил стеклянный дребезжащий звук – ударилась о стену дверца одежного шкафа, «индийской гробницы», как называла его Людмила, массивного старинного сооружения с резными ангелами, трубящими в трубы, и толстым матовыми стеклами в дверцах. «Кролик, беги!» – сказала я себе и на четвереньках полезла из-под стола. Бежать не получилось, я даже стоять не могла. Чтобы не рухнуть на пол, я уцепилась руками за крышку стола, ожидая, когда пройдет ощущение взрывающихся пузырьков газа в ногах.

Человек все еще был в спальне. «Скорее, скорее, скорее!» – молила я кого-то. Явь напоминал сон, когда с ужасом понимаешь, что нужно бежать, но продолжаешь топтаться на месте.

Подхватив Мусю, я на цыпочках двинулась в прихожую. С неслышным стоном облегчения нажала на ручку двери и оказалась на лестничной площадке. Мужество немедленно вернулось ко мне, и я невнятно подумала: ну, теперь пусть попробует! Держась за перила одной рукой, другой прижимая к себе тяжелую кошку, я поплелась с третьего этажа вниз. Из подъезда я выскочила уже довольно резво. Коля метнулся мне навстречу, порывисто обнял. Я ответила ему таким же пылким объятием и расплакалась от облегчения. Мы стояли как влюбленные после долгой разлуки. Муся снова замурлыкала. Ей нравилось, что ее обнимают сразу двое. Я судорожно всхлипывала, Коля гладил меня по голове.

– А это кто? – спросил он, дергая кошку за ухо.

– Людмилина Муся. Коля! Он там!

– Кто?

– Убийца!

Коля смотрел со странным выражением на лице. Должно быть, решил, что испытание оказалось мне не по силам.

– Он там! Шарил в Людмилиных бумагах. Видимо, убийство связано с ее работой. Я думала, что умру от разрыва сердца. Я могла до него дотронуться! Неужели ты не слышал моих призывов? Телепатических?

– Не слышал. А… а где он сейчас?

– Остался в квартире. Неужели ты никого не видел?

– Входила какая-то пара…

– И больше никто?

– Не заметил, – Коля пожал плечами.

– Нужно вызвать ОМОН!

– Пошли, – сказал Коля, увлекая меня от подъезда. – Сейчас найдем автомат. В моем мобильнике сели батарейки.

Через два квартала я сообразила, что мы могли устроить засаду и рассмотреть убийцу, когда он будет выходить из дома.

– Я думаю, он слышал, как ты открыла дверь, – сказал Коля. – Я даже думаю, что он спускался по лестнице вслед за тобой и стоял в подъезде, пока мы не ушли.

– Может, он идет за нами?

– Не исключено!

Мы зашли за ближайший угол и притаились. Прошла минута, другая, третья. Никто не появлялся. Город был пуст, и только гулкое эхо гуляло как хотело, беспорядочно отражая наши голоса и шаги и швыряя их как мелкие камешки в стены домов…

Глава 17

Прощальное письмо

В восемь ноль-ноль утра капитан Алексеев стоял у ворот городского морга. Утро было солнечное и радостное, вокруг спешили озабоченные, недовольные действительностью и невыспавшиеся люди. Все у них в жизни было не так, как хотелось бы, – мало денег, некрасивая жена, неблагодарные дети, язва желудка, – у каждого свое. И только у тех, кто находился за серой металлической дверью морозильной камеры, все было уже никак. Капитан Алексеев задумался о бренности жизни. О том, что мы размениваемся на всякую ерунду, думая, что впереди вечность, недовольны, безрадостны, а между тем уже протянута рука с ножницами, и уже щелкают, раздвигаясь, ножи, уже задумалась судьба, какую нитку состричь, а на нитках висим мы, человеки…

Девица Окулова так и не появилась.

В восемь двадцать капитан вопреки обещанию плевать на мелочи, с трудом сдерживавший желание обругать попадавшихся навстречу невыспавшихся и недовольных прохожих, отправился к себе в райотдел. Мысль о том, что через час он увидится с Саидой, примиряла его с необязательностью окружающего мира. Он отправился пешком, рассудив, что в час пик в троллейбус лучше не соваться, тем более что идти совсем ничего.

У входа стояла толпа с плакатами, человек двадцать. На плакатах было написано: «Свободу узнику совести Виталию Вербицкому», «Позор душителям!», «Виталя, мы с тобой» и «Держись, лицедей». Тут же помещались представители прессы: телевизионщики канала «Интерсеть», фотографы и репортеры с мохнатыми микрофонами на длинных ручках. В первом ряду манифестантов стояли знакомые капитану артисты: двое лилипутов в розовых цирковых трико; девушка, которую бросали в воду, в костюме Кармен; парень с большим ртом и выпученными глазами («Жабик!» – вспомнил Федор) и другие, наряженные арлекинами, коломбинами и римскими сенаторами. Был также Нептун с бородой до пят и трезубцем, потеющий Дед Мороз в теплой шубе и шотландец в клетчатой юбке с волынкой, из которой он выдувал пронзительные немелодичные звуки. Рядом с волынщиком стоял скандально известный в городе адвокат Паша Рыдаев по кличке Брехунец, устраивающий спектакль из любого судебного разбирательства. В данном случае мэтр, видимо, решил устроить спектакль еще до начала суда. Несколько оперативников скалили зубы в стороне, но не вмешивались.

– Привет, Паша, – поздоровался Федор, пробираясь через толпу ряженых. – А разрешение на митинг имеется?

– Понятия не имею, – отвечал Рыдаев. – Сам подошел пять минут назад. Думаю, нет. Так что давай вызывай ОМОН с кишками и дубинками. Устрой праздник ребятишкам из прессы. Я вообще-то к тебе шел.

– Пошли, раз ко мне, – неприветливо предложил капитан.

– Я представляю интересы Виталия Вербицкого, – сообщил Рыдаев, помещаясь на стуле в кабинете капитана.

– Догадался. Вот и воздействуй на своего клиента.

– Что ты имеешь в виду?

– Паша, твой клиент темнит. Речь идет об убийстве известного в городе лица, любая информация… сам понимаешь. Труп Герасимовой оказался в Черном урочище не случайно. Убийца знал дату и время репетиции. Откуда? Вербицкий отказывается назвать лиц или лицо, которому он сообщил об этом.

– Почему именно Вербицкий? В репетиции, кроме Вербицкого, участвовали двенадцать человек.

– Паша, я не собираюсь спорить с тобой, это бесполезно. Сейчас я распоряжусь доставить Вербицкого сюда, и мы поговорим.

Режиссер переступил порог кабинета Алексеева, мэтр Рыдаев поднялся ему навстречу. Мужчины обнялись и замерли. Федор нетерпеливо посмотрел на часы: восемь пятьдесят. Через сорок минут у него встреча с Саидой.

– Виталий Николаевич, – начал он, – через десять часов я обязан вас отпустить. Вы можете уйти даже сейчас, но я хочу, чтобы вы поняли одну вещь… Произошло убийство. Убийца знал о репетиции заранее, в отличие от актеров, которым вы сообщили о ней за час. Конечно, утверждать, что мы предусмотрели все каналы утечки информации, нельзя. Всегда существуют непредусмотренные факторы, а также не будем сбрасывать со счетов элемента случайности. Но лично у меня создалось впечатление, что вы не все мне сказали, не осознаете всей серьезности вашего положения и прикрываете кого-то. Подумайте, Виталий Николаевич. Забудьте о театре, посмотрите фактам в лицо. Герасимова не заслужила подобной смерти. Никто не заслуживает такого. Я не хочу, чтобы с вами случилось… что-либо.

– Вы сказали, что Вербицкий может быть свободен прямо сейчас? – перебил мэтр Рыдаев, пропустив мимо ушей монолог капитана.

Федор чертыхнулся.

– Не помню, – ответил мстительно. – По закону в двадцать ноль-ноль. Но я хочу, чтобы вы все-таки подумали, Виталий Николаевич. Обещаете?

– Обещаю, – ответил режиссер, прижимая руки к груди и преданно глядя на капитана. – Клянусь честью!

Федор бежал по улице, думая о предстоящем свидании с Саидой. Вдруг его словно подтолкнуло что-то, и он остановился у витрины цветочного магазина-оранжереи. За зеленоватым стеклом томились странного вида растения и цветы. Одно из них привлекло его внимание: на прутике без листьев сидели удивительные сочно-лиловые цветы, похожие на бабочек, в мелкую желтую крапинку. Он вспомнил веснушки Саиды и, повинуясь импульсу, толкнул дверь. Мелодично звякнул колокольчик. Внутри было влажно, пахло удушливо и сильно. Здесь были цветы в горшках и вазах, пышные свадебные букеты и даже деревья – у Федора глаза разбежались. На одной из веток сидел большой синий с желтым попугай и чистил лапой клюв. Увидев Федора, он опустил лапу, склонил голову набок и заверещал: «Пр-р-ришел!»

Невзрачная девушка в очках взглянула вопросительно.

– Вот этот, в крапинку, – Федор показал на цветок в витрине. Он едва не сказал «с веснушками».

– Это фаленопсис.

– Странное название, – удивился Федор.

Девушка бережно упаковала цветок в мягкую кремовую бумагу и протянула ему.

– Он пахнет? – спросил Федор.

– Орхидеи не пахнут! – строго сказала девушка.

– Так это орхидея?

– Ну да! Фаленопсис!

– Какой же это фаленопсис, – брякнул вдруг Федор. – Это… Саида!

– Пр-р-ришел! – заверещал попугай ему вслед. Он умел выговаривать только это слово.

Было почти десять, когда капитан Алексеев вошел в вестибюль гостиницы. Саиды под пальмой не обнаружилось. Он подошел к стойке дежурной и спросил о ней. Та, окинув его коротким взглядом, ухмыльнулась и протянула плоский сверток, на котором аккуратным почерком школьницы-отличницы было выведено его имя.

– Она уехала, – женщина улыбалась во весь рот.

Федор почувствовал, что краснеет. Он откашлялся и спросил:

– Когда?

– Ночная дежурная вызывала такси на три пятнадцать утра. На вокзал.

– Это вам, – сказал капитан, протягивая ей цветок.

Ноги сами вынесли его на улицу. Такого поворота событий он не ожидал. Сбежала? Он развернул сверток. Там были книга и конверт.

«Уважаемый Федор Андреевич», – начиналось письмо. «Какие мы официальные», – обиженно подумал капитан.

«К сожалению, ночью позвонили из дома, и мне приходится уехать. Очень жаль, что наше сотрудничество так внезапно оборвалось. Возможно, Вы правы и моя анкета несвоевременна и никому не нужна. Пока не нужна. Мне жаль, что я не смогу присутствовать на встрече с Чумаровым. Дело об убийстве заинтересовало меня. Знаете, Федор, о чем я подумала?

Первое. А что, если жертва не Герасимова? Знаете, Федор, сильные часто попадают в ловушку своей собственной силы. Они идут напролом, они несгибаемы, бескомпромиссны и поэтому погибают. Парадокс силы в том, что сильный – не обязательно победитель. Бывает, что победу одерживает не сильный, а слабый. Правда, слабому труднее ее удержать.

Второе. Ваши люди прошлись по всем ресторанам поблизости с фотографией Герасимовой, и никто ее не опознал. Я уверена, что Герасимова соблюдает диету, и, возможно, это был не ресторан, а какое-нибудь вечернее кафе, прямо на улице или во дворе. В таких кафе подают соки, вино и кофе, но никакой еды. И работают там в основном студенты в наушниках, жующие резинку. В Нью-Йорке таких полно, особенно в Гринвич-Виллидж. Днем это просто лавочки, где можно купить кофе и сигареты, а вечером выносят пару столиков – и кафе готово. «Вечерние» молодые люди не помнят даже, как их зовут, так как живут в своем собственном «параллельном» мире. Им нужно не фотографию показывать, а спрашивать, не произошло ли там нечто из ряда вон – шум, скандал, возможно, кто-то опрокинул стакан с коктейлем. Я думаю, стоит попробовать.

Вы справитесь, Федор, я уверена. Это Ваш год – год Водолея.

Привет полковнику Бутузову. Надеюсь, мой отъезд его не очень огорчит.

С искренним уважением, Саида Абаева.

P.S. Книга – Вам. Взяла в дорогу. Новый роман Кэтлин О’Брайен о несравненном Майкле Винчестере. Буду рада, если вам понравится».

Федор прочитал письмо на улице, опираясь спиной о стенку дома. Книга была на английском и называлась «The Last Farewell» – «Последнее прости». «Очень кстати», – подумал капитан. У него было ощущение, будто его обокрали. Еще он чувствовал незаслуженную обиду и разочарование. «Как она догадалась, что я Водолей?» – подумал он, замедляя шаги. Остановился и задумался. Повернул обратно к гостинице. Снова остановился, сказав себе, что не имеет никакого права вторгаться в личную жизнь Саиды. И, кроме того, у нее, несомненно, есть сотовый телефон. Повторяя себе все это, Алексеев тем не менее вошел в вестибюль гостиницы. Дежурная улыбнулась ему как старому доброму знакомому. Экзотический фаленопсис, освобожденный от пелен, красовался на столе. Лиловые, похожие на бабочек цветы в желтых веснушках…

– Меня интересует, был ли звонок в номер, – сказал он официально.

Дежурная смотрела загадочно. Федор полез в карман за удостоверением.

– Не надо, – сказал дежурная. – Я знаю, вы из полиции. – Она достала из ящика стола толстую тетрадь в красной обложке, открыла последнюю страницу, поводила пальцем по строчкам и сказала:

– Был. Ночью, в два десять. Она сразу же позвонила сюда и заказала такси.

– Спасибо, – Федор сделал строгое лицо человека, исполняющего служебный долг. Он почувствовал, что ему стало немного легче. Не сбежала от него, Федора, а уехала домой. Ей действительно позвонили, и она уехала. Но настроение все равно было испорчено. Он собирался рассказать Саиде о встрече с адвокатом Вербицкого… Тут до него дошло, что он собирался обсуждать убийство с незнакомой женщиной… и он с удивлением понял, что не воспринимает Саиду как постороннюю, а наоборот, ему кажется, что они знакомы всю жизнь. И ночной звонок того, кто имеет право звонить ей ночью, вызвал у него ревность и досаду…

– Если жертва не Герасимова, – подумал он, бредя по улице, – то кто же тогда у нас жертва?

Глава 18

Чумаров

Предстоящий разговор с Чумаровым оптимизма не добавлял. Сначала бестолковая девица Окулова, которую он напрасно прождал двадцать минут, потом скользкий Пашка Рыдаев и разгильдяи актеры. А на закуску Чумаров. Федор представил себе жирный подбородок генерального директора, тугой накрахмаленный воротничок его дорогой рубашки, шикарный галстук, бесцветный лак на ногтях, массивный перстень на безымянном пальце правой руки, удушливый запах парфюма. Чумаров вызывал в нем чувство, близкое к гадливости. Ему было непонятно, как Людмила Герасимова могла спать с таким мужчиной. А Регина? О, женщины!

Он приостановился, раздумывая, не вызвать ли генерального директора повесткой, но потом решил, что лучше застать его врасплох и взять тепленьким.

Чумаров был у себя. Федор кивнул и миновал, не задерживаясь, молоденькую секретаршу. Вошел без стука в кабинет шефа и закрыл за собой дверь. Чумаров поднялся из-за стола да так и остался стоять, не сообразив, то ли выйти навстречу, то ли протянуть руку через стол. Капитан без приглашения уселся в кресло.

– Ничего, что я без предупреждения? – спросил он и мысленно поморщился – вопрос прозвучал издевательски. – Виктор Данилович, во время нашей первой беседы вы скрыли от меня ваши отношения с Герасимовой. Я хочу знать почему.

Чумаров плюхнулся назад в кресло и уставился на капитана. Вид у него был затравленный. Вдруг он закрыл лицо руками и зарыдал. Из глубин его вырвались отвратительные утробные звуки, он судорожно всхлипывал и тряс головой. Федор, не ожидавший ничего подобного, опешил и чертыхнулся. Только чумаровских истерик ему не хватало! Он взял бутылку минеральной воды, оглянулся в поисках инструмента. Не найдя, открыл бутылку о край журнального столика, стараясь действовать как можно аккуратнее.

– Виктор Данилович, перестаньте! – воззвал он. – Ведите себя как подобает мужчине. Ну же! Пейте воду!

От Чумарова несло перегаром и какой-то сладковатой дрянью. Он стал жадно пить из горлышка. Лицо его покраснело и намокло от слез, с усилием дергался жирный кадык. Утершись рукавом, Чумаров застыл, уставясь остекленевшим взглядом в угол комнаты. Федор, которому надоели спектакли, собирался призвать допрашиваемого к порядку, но тут он вдруг заговорил, и столько страсти было в его голосе, что Алексеев замер с открытым ртом.

– Я ее ненавижу! – выкрикнул Чумаров. – Ненавижу! Грубая, мерзкая баба!

– О ком вы, Виктор Данилович?

– О моей жене Регине! С тех пор как она узнала про Людмилу, она просто взбесилась. У меня и раньше были… так сказать… сами знаете, как это бывает. Но Герасимова… Она прекрасно понимала, что с Людмилой у меня все по-другому и она по сравнению с ней ничто! Неудачница! Неудавшаяся портниха! Если бы не этот негр, которого она эксплуатирует, никто бы и не знал, что такое Регина Чумарова…

– Почему же вы не развелись? – спросил Федор.

Вопрос был не профессиональным, а человеческим.

– Потому что не встретил своей женщины раньше. А сейчас встретил. У нас были такие планы! Я ведь здесь совсем отупел от коммерции, от Регины, от ее папаши. Я тонул, а Людмила… она меня вытащила. Вы себе не представляете, каким она была человеком! Мы собирались открыть собственную студию. Людмила даже спонсора нашла – Валерия Рунге, племянника нашего известного мецената. Они познакомились, когда она делала передачу о его дяде. Валерий – богатый человек, мы очень на него надеялись. Он живет в Швеции, бывает здесь наездами. Его мать вышла замуж за шведа, когда он был еще ребенком. Он очень хороший человек, глубоко порядочный, бессребреник – другой бы судиться стал за наследство, а он и не поморщился. Как вы знаете, старый Рунге оставил все историческому музею. Валера обещал дать денег. Мы были так рады… Вы себе не представляете, как мы радовались!

– Почему вы скрыли ваши отношения с Герасимовой?

– Не знаю… – промямлил Чумаров. – Это было таким ударом… я испугался! Знаете, мне всегда нужно подумать… Когда вы пришли, мы тут еще ничего не знали… То есть знали, но не думали, что это Людмила. Когда вы сказали… сообщили… я чуть… вы себе не представляете! – Чумаров смотрел на капитана затравленным взглядом, и Федор невольно начал испытывать к нему что-то вроде сочувствия.

– Виктор Данилович, я уже спрашивал вас… Спрошу еще раз. Над чем работала Герасимова в последнее время? Неужели вам ничего об этом не известно?

Чумаров задумался. Потом сказал виновато:

– Не знаю, честное слово. Понимаете, Людмила была очень самостоятельным человеком. Она никогда не делилась своими замыслами и не нуждалась ни в чьих советах. Она всегда знала, что делает. Боюсь, я ничем не могу вам помочь. Может, в ее бумагах… Ваши люди их просматривали. Хотя не думаю. У нее был диктофон… все ее идеи хранились там.

– Скажите, Виктор Данилович, ваша жена знала об отношениях с Герасимовой?

– Знала. У нас в городе ничего не утаишь. Я никогда не думал, что это ее так взбесит. Раньше… во всяком случае… ей было чихать. Она тоже не ангел, между нами…

– Вам известно, что ваша жена встречалась с Герасимовой около двух недель назад?

– Известно. Регина выложила мне все в тот же день. В ней яду больше, чем в кобре. Она ненавидела Людмилу.

– Вы знали о намерении Герасимовой встретиться с вашей женой?

– Ничего я не знал! Если бы я только знал! Я попытался бы отговорить ее, зачем дразнить гусей? Хотя… не знаю. Она всегда шла напролом.

– А каковы были ваши планы? Развод? Новый брак? Когда это должно было случиться?

– Людмила хотела как можно скорее. Сейчас в городе находится Валерий Рунге, мы должны были встретиться, обсудить детали финансирования. Думаю, где-то к концу лета… Открыть новый канал не так-то просто. Конкуренция дикая, сами понимаете. Мы рассчитывали… знаете, имя Людмилы тоже капитал, да и мой опыт…

– Сейчас, как я понимаю, ваши планы меняются? – спросил Федор, хотя спрашивать об этом не собирался.

Чумаров пожал плечами:

– Одному мне не потянуть, мое имя далеко не капитал. И если я разведусь с женой, то потеряю работу, сами понимаете. Тесть меня выбросит из студии, как паршивого щенка. Не знаю…

– Понятно… – протянул Федор. – И еще вопрос, Виктор Данилович. В ту пятницу Герасимова ушла из студии днем и, как показал один из свидетелей, собиралась поработать дома. И тем не менее она вернулась около восьми вечера, всего на час. В девять с минутами она ушла, и с тех пор ее никто уже не видел живой. Вам известно, зачем она была здесь?

– Неизвестно, – ответил Чумаров. Лицо его стало пепельным. – Она зашла ко мне на минуту… мы перекинулись парой слов. Мне показалось, она спешила…

– Она не сказала, куда идет?

– Нет, нет… ничего такого она не говорила… Я думаю… – сказал он нерешительно, – я думаю, она могла вернуться за материалами… Возможно, она хотела их кому-нибудь показать…

– Кому?

– Понятия не имею… Она никогда не говорила о своих замыслах. Во всяком случае, со мной. Это может показаться странным, но… понимаете, я… как бы это сказать… Одним словом, я несколько консервативен, и у нас бывали разногласия по поводу тематики. Честное слово, мне ничего не известно. Честное слово… – Чумаров приложил руки к груди в умоляющем жесте. Жалкие нотки звучали в его голосе. – Вы мне верите?

«Новый телеканал? Конкуренция? – раздумывал Федор, шагая по улице. – Чем не мотив для убийства? Торговая марка Людмилы Герасимовой имеет вес. Имела, – поправился он. – Имела, а теперь не имеет. И опасности она ни для кого уже не представляет. Вот именно, Герасимова сейчас не представляет ни малейшей опасности. Ни для конкурентов, ни для оскорбленной жены».

Тут ему пришло в голову, что владелица салона мод является одновременно и конкурентом, и оскорбленной женой. Она соврала ему, что ничего не говорила мужу о встрече с Герасимовой. А Чумаров? Тоже лжет? Оба лгут? Скрывают, умалчивают…

В силу разных причин люди редко говорят правду, тем более официальному лицу.

Глава 19

Марина

Весь день Марина Башкирцева была в приподнятом настроении. Она с трудом сдерживала желание расхохотаться совершенно без всякого повода, а также разбежаться и проехаться по музейным паркетам, как по льду. Она даже закурила от полноты чувств. Вообще-то она не курила – от сигарет ее мутило, но сигарета прекрасно смотрится в тонких женских пальцах. Это – штрих, придающий законченность портрету. В антураже Марина разбиралась как никто. Ее прищуренные глаза задумчиво следили за тонкой струйкой дыма. В белой фарфоровой рамочке на столе стояла фотография Марлен Дитрих. Бровь приподнята, мужской галстук, шляпа. Белое пальто небрежно наброшено на плечи. «Голубой ангел». В тонких пальцах дымится сигарета. Далеко не красавица, но… шик, шарм… знание себе цены. «Шикарная женщина!» – в который раз подумала восхищенная Марина. Иногда ей казалось, что они чем-то похожи. Она, Марина, тоже знает себе цену…

Крутнувшись в своем кресле на колесиках, она рассеянно посмотрела на заросший музейный садик, которым никто не занимался с тех самых пор, как умерла старейший экскурсовод музея Мария Александровна, добрая душа, жалевшая всякую букашку и листик. Теперь за территорию музея отвечает город, и закрытый крошечный садик-патио предоставлен самому себе. Буйная растительность – кусты бузины в белых шапках мелких цветов, жасмин, одичавшие пионы и шиповник прекрасно уживались в тесноте. Сладкие запахи цветов кружили голову. Сюда почти не долетали уличные шумы. Под кустом бузины пряталась покосившаяся скамейка, на которой Марина любила сидеть. Она уже собиралась, как всегда, вылезти через окно в сад, но задумалась, рассеянно улыбаясь своим мыслям…

Сегодня вечером произойдет событие… «судьбоносное», как пишут в средствах массовой информации. А также «волнующее». И как следствие – всякие неприятные разборки… с Колькой. Марина вздохнула. Вчера Колька вернулся в два ночи. Она, Марина, притворилась, что спит. Он иногда ночует в мастерской. «А если завел кого-нибудь?» – вдруг подумала она. Мысль эта ей не понравилась, хотя здравый смысл подсказывал, что Колькин роман, если таковой имеет место быть, сильно облегчит ей задачу. Тень набежала на лицо Марины.

«Тем лучше, – подумала она горько. – Он сам поставил точку в наших отношениях». В ее вображении теснились неясные картины – сцена объяснения с мужем.

«Я встретила человека, – произносит она с печальной улыбкой. – Мы полюбили друг друга».

«Нет! – кричит Башкирцев. – Марина, только не это! Я безумно люблю тебя! Я не могу жить без тебя! Марина!»

Он тянет к ней руки, с трудом сдерживая рыдания.

«Коля, пойми… я хочу, чтобы ты меня понял… – Нет, не так! – перебивает она себя. – Ты должен меня понять, Николай. Да-да, ты должен меня понять! Это прекрасный человек! Я уверена, он тебе понравится».

«Кто он? – рычит Башкирцев. – Кто этот негодяй? Эта сволочь? Этот подонок? Который покусился! Я его знаю?»

«Я познакомлю вас, – говорит Марина мягко. – Это достойнейший человек, Николай. Я уверена, ты поймешь меня. Мы прожили хорошую жизнь, но есть вещи, которые нельзя запрограммировать заранее. Они случаются – и никто в этом не виноват. Я навсегда сохраню в памяти воспоминание о годах, прожитых вместе…»

«Я убью его! – Колька хватается за нож. – Нэгодяй!»

Увлекшись, Марина не заметила, что воображаемый муж начал говорить с грузинским акцентом.

«Коля, – она кладет руку на его плечо, – поверь, мне нелегко было решиться на этот шаг. Но ты сам в какой-то мере подтолкнул меня… Я верила тебе… как самой себе! Кто эта женщина, Коля?»

«Я виноват перед тобой, – громко рыдает Башкирцев, стоя на коленях. – Ударь меня! Я заслужил! Только не уходи! О, Марина!»

«Так надо, – говорит она со слезами в голосе. – Ты встретил другую, у тебя новая любовь… Мы оба встретили свою судьбу…»

Посреди трогательной сцены дверь без стука открылась и в щель просунулась дамская голова в кудряшках.

– Мариночка, чай будешь? – спросила обладательница кудряшек.

От неожиданности Марина вскрикнула и схватилась за сердце:

– Ой, Клавдия Семеновна, как вы меня напугали!

Женщина по имени Клавдия Семеновна вошла в кабинет и уставилась на девушку испытующим взором:

– Что случилось, Мариночка?

– Ничего не случилось, просто задумалась, а тут вы… «Как черт из коробочки», – прибавила она мысленно.

– Ты какая-то не такая последнее время, и девочки заметили. Нина вчера уже спрашивала…

«Сплетницы чертовы!» – подумала Марина, а вслух сказала:

– Да нет, Клавдия Семеновна, все в порядке.

– А… – разочарованно протянула та. – Ну, иди чай пить, пока не остыл.

Клавдия Семеновна была записной сплетницей и обожала совать нос в чужие дела. Марина улыбнулась, представив себе лица «девочек», младшей из которых под пятьдесят, когда они узнают ошеломительную новость! Бедные музейные крыски, никогда ничего не видевшие в жизни. Старые девы, прозябающие на копеечных зарплатах. Самое крупное событие в их жизни – очередной бразильский сериал. Последние дни они взахлеб обсуждали убийство Людмилы Герасимовой и дружно собирались на похороны – коллега ведь, из сферы культуры. После похорон разговоров хватит еще на полгода.

«Я уезжаю, – подумала Марина. – Совсем скоро. Прощайте, музейные крыски! Прощай, музей!»

Жалость к музею острой спицей кольнула в сердце. Коллекция Рунге, национальные костюмы… А планы! А перспективы! У нее есть шанс через пару лет сменить вечно отсутствующего директора музея. Она уже три года исполняет обязанности заместителя. Неофициально, правда, но ее все знают, у нее связи. Кто выбивает деньги из городского бюджета? Кто знает все входы-выходы? Хотя, с другой стороны, скинут на теплое местечко кого-нибудь опального из мэрии, и он тут же начнет сдавать залы под ночные клубы, а в подвале устроит сауну и массажный кабинет. Нет, очень правильно она делает, что уходит. Она отдала музею полжизни, она сделала из Кольки звездную величину. Пора и о себе подумать…

– Великое искусство – уйти вовремя! – говорит она вслух.

Сегодня в мэрии прием. Директор получил приглашение, а она, Марина, – нет, не по рангу. Она, конечно, никогда не обращала внимания на подобные мелочи – шла, если хотела, ее все знают, – но все-таки обидно. Ну ничего, позовут еще. На все приемы будут звать.

Марина достала из тумбы письменного стола пачку печенья – вклад в музейный чайный междусобойчик – и вышла из кабинета.

Глава 20

Странная личность

Перед коллекцией Рунге стояла странного вида женщина. Длинная широкая юбка, бесформенная кофта – и то и другое из бабушкиного сундука, не иначе, лохматый парик и громадные, как тележные колеса, черные очки. На левой руке женщины висел расшитый бисером ридикюль времен Очакова, в правой она держала блокнот и шариковую ручку. Женщина пристально всматривалась в картины, хотя что она могла рассмотреть в своих черных очках – одному богу известно. Покойный Рунге, известный гинеколог, оставил свой антиквариат городскому историческому музею. Всю жизнь он приобретал практически все, что попадало в городские комиссионки, благо денег куры не клевали. Здесь были старинная европейская мебель, канделябры, медные блюда, кувшины и кальяны, китайские фарфоровые вазы, два шкафчика с очаровательными картинками-инкрустациями из перламутра и раскрашенной слоновой кости – кланяющиеся фигурки слуг вокруг важного сановника с веером и китаянки в ярко-красной одежде на фоне цветущего сада.

В коллекцию входило также восемь картин. Две слабоватые «домашние» копии рафаэлевских «Мадонны Литты» и «Мадонны со щеглом» кисти неизвестного автора, видимо, местного – некоторые детали пейзажа выглядели вполне узнаваемыми. Три пейзажа неизвестного художника-реалиста, близкого по стилю к передвижникам. Два натюрморта живописца по имени Якоб Ван Страатен, принадлежащего к фламандской школе середины семнадцатого века примерно. Ни в одном из каталогов, доступных Марине, Якоб, к сожалению, не значился.

На последней картине была изображена высокая молодая женщина в черной широкополой шляпе и темно-зеленом бархатном пальто, отороченном соболями, стоящая вполоборота к зрителю. В опущенной правой руке – муфта. На груди женщины (претенциозно и безвкусно, по мнению Марины) приколота красная роза. Имя автора, слева внизу, неразборчиво, что-то вроде Evertshinn, и стертая дата – похоже, 1935 год. Германия, скорее всего. В немецких каталогах художника с таким именем Марина не нашла, что было неудивительно – художественные достоинства картины казались ей весьма спорными.

Была еще всякая ерунда вроде малахитового чернильного набора, резных шкатулок, примерно сотни серебряных монет разных стран мира, каминных часов, очень старых сине-зеленых флакончиков гутного стекла и так далее.

Ценность коллекции Рунге состояла в том, что это был подарок земляка – человека, которого в городе прекрасно помнили. Не оставалось ни одного горожанина в сознательном возрасте, который не посетил бы музей и не посмотрел коллекцию. Весь город прямо рысью повалил. Стало хорошим тоном упомянуть о коллекции и высказать свои впечатления. А на вопрос гостей города о достопримечательностях патриоты с гордостью отвечали: «Ну как же… коллекция Рунге в историческом музее!»

В свое время было много дебатов – оставить ли коллекцию в качестве отдельной экспозиции или разнести предметы по тематическим собраниям. В конце концов решили оставить все как есть, чтобы желающие могли увидеть подарок целиком. Размещенная в центральном зале музея, она представляла собой комнату барского дома – это была идея Марины. Изящная табличка, сработанная Николаем Башкирцевым по просьбе жены, кратко сообщала историю коллекции.

Странно одетая женщина, подавшись вперед, стояла перед черным бархатным шнуром, отделявшим экспозицию от посетителей. Марине показалось, что посетительница собирается проникнуть за шнур, и она кашлянула. Женщина живо обернулась на звук и уронила блокнот.

– Извините, – пробормотала она, опускаясь на четвереньки, чтобы дотянуться до отлетевшего в запретную зону блокнота.

Бисерный ридикюль соскользнул с ее руки, громко ударился массивным замком об пол и раскрылся. Оттуда посыпались и раскатились по залу всякие дамские штучки вроде круглой пудреницы, тюбика губной помады, серебряного браслета, а также монеты, ключи, несколько разноцветных шариковых ручек. Женщина торопливо проползла под шнур и принялась собирать свой скарб в непосредственной близости от экспонатов. Марина тоже опустилась на пол и проползла под шнур, собираясь ей помочь. Та отшатнулась от Марины, как испуганная птичка, ударилась головой об изящный китайский шкафчик с придворной сценой и вскрикнула от боли. Темные очки слетели на пол. Посетительница с ужасом смотрела на Марину, потирая место ушиба. Парик перекособочился, и выглядела она еще более странно, чем вначале.

«Сумасшедшая!» – осенило Марину, и она осторожно отползла в сторону.

– А вы чего тут делаете?! – вдруг гаркнули у них над ухом, и тут уже вскрикнула не только странная женщина, но и Марина.

– Колька! – схватилась она за сердце, увидев мужа, стоявшего за шнуром. – Ты что, с ума сошел?

– Я сошел? Я? – удивился Башкирцев. – Я-то в норме, а вы чего тут ползаете?

Странная женщина во время диалога Марины и Башкирцева торопливо отползла в сторону и нырнула под шнур. Поднявшись с пола, она резво рванула из зала. Супруги удивленно смотрели ей вслед.

– Кто такая? – спросил Коля.

– Понятия не имею, – ответила Марина. – Рассматривала картины из коллекции, чуть ли не принюхивалась. Какая-то подозрительная тетка, в парике, в черных очках… Как шпионка.

– А чего это вы ползали по полу? – спросил Коля, задумчиво глядя на картины.

– Надо было, вот и ползали, – ответила Марина. – А ты чего тут?

– Шел мимо, дай, думаю, зайду. Пошли, по кофейку, – предложил он.

* * *

Я мчалась по улице, как будто за мной гналась свора собак. Поход в музей закончился плачевно, равно как и ночной налет на квартиру Людмилы. Правда, в музее было не так страшно. И все бы прошло хорошо, если бы черт не принес Кольку Башкирцева. Я собиралась, не торопясь, рассмотреть во всех деталях коллекцию Рунге и сделать всякие интересные заметки в блокноте. Возможно, я бы догадалась, почему Людмила изобразила на папке восклицательный знак. Может, это и есть та самая «бомба»! А тут вдруг Колька! Вообще-то можно было не паниковать, меня в этом нелепом парике никакой дурак не узнает, но в тот момент я как-то забыла об этом. Мне казалось, что Башкирцев, увидев меня, сразу же заорет: «А ты что тут делаешь?» – и я от позора немедленно провалюсь сквозь землю.

В романах и сериалах все происходит совсем иначе. Героиню никто не узнает, кроме читателей и зрителей, выглядит она на миллион долларов, и все охотно выбалтывают ей разные секреты. В жизни, увы, намного сложнее. Во-первых, притворяться не так уж легко, от ужаса разоблачения забываешь обо всем на свете. Во-вторых, камуфляж оказался непродуманным, хотя я убила на него целое утро. В черных очках я почти ничего не видела, каблуки туфель цеплялись за длинный подол юбки, а парик все время наползал на глаза. А идиотский пузатый ридикюль! Семейная реликвия, память о бабушке. Со сломанным замком, который нужно все время придерживать рукой. Зачем, спрашивается, было его брать? И вообще, идти в музей именно сегодня?

Меня до сих пор трясло после ночного похода в квартиру Людмилы. После долгих препирательств мне удалось выдворить Кольку, который не мог, видите ли, оставить меня одну, потом я долго не могла уснуть, перебирая события вечера, пытаясь вспомнить, не упоминала ли моя подруга о коллекции Рунге…

Я старалась не думать о Шлычкине, но мысли мои, как заезженная пластинка, все время возвращались к нему. Я вдруг вспомнила, как сто лет назад, еще в институте, мы бродили по парку… Я болтала о чем-то, он – молчал. И вдруг пошел дождь! Мы спрятались под деревом, и он поцеловал меня… Мы целовались как сумасшедшие, не в силах оторваться друг от друга… Дождь все усиливался, а мы целовались…

Я не помнила, кончился ли дождь вечером, шел ли до утра, не помню, провожал ли он меня домой… В конце концов мне стало казаться, что это вовсе был не Юрка…

Кончилось тем, что я расплакалась. Лежала, всхлипывая, и думала безнадежно, что жизнь моя достигла какой-то черты, вехи, отметки, за которой терялись смысл и ясность, и что впереди – угадать или предсказать, увы, невозможно…

Я довела себя до полного изнеможения, уснула лишь на рассвете и в итоге проспала встречу с капитаном.

А теперь еще и музей! Одно к одному. Что за дурацкий день!

Я замедлила шаги. Постепенно мое дыхание выровнялось, и я стала рассматривать музейное приключение уже не как трагедию, а скорее как драму. Ну выставила себя идиоткой… Бывает. И ничего уж тут не поделаешь. К счастью, Башкирцев меня не узнал. Удивительно – он художник, а у них глаз-алмаз. Может, просто сделал вид?

Минуту-другую я растерянно топталась посреди тротуара. «Ну и черт с ним! – решила я в конце концов. – Узнал, не узнал… В случае чего, отопрусь. Ах, оставьте ваших глупостей, скажу. В музее? Конечно, не я!»

Хватит терзаться. Мне бы твои проблемы, Александра!

А картины ничего… Особенно те две, почти черные, с фазанами, цветами и стаканом вина. Мертвая натура в традициях старой фламандской школы, всякие ежевичные пироги, кувшины и кубки. Люди в те времена жили размеренно, не торопясь, а художники выписывали каждое перышко мертвого фазана, отражение оконного переплета в глазу убитого зайца или пупырышек на кожуре лимона. В свое время я посещала художественный кружок в школе, и наш преподаватель «торчал» на фламандцах, чем заразил всех нас…

Надо будет вернуться в музей и рассмотреть картины получше. Познакомиться с девушкой, которая помогала мне собирать вещи, – где-то я ее уже видела раньше… Расспросить про коллекцию Рунге. А заодно выяснить, не заглядывала ли к ним в последнее время моя подруга Людмила Герасимова.

«Это же Марина! – осенило меня вдруг. – Женщина из Людмилиной передачи! Ну да, точно она!»

Глава 21

Покушение

В начале девятого вечера Виталий Вербицкий оставил пределы своего узилища, душевно распрощавшись с новыми товарищами. На улице он был восторженно встречен верными друзьями все в тех же сценических костюмах. Компания, побросав транспаранты на тротуар, сразу же отправилась в знакомый погребок, довольно дрянной, где актеров поили по дружбе, за так – всего-навсего десяток билетов на очередную премьеру. Это доказывало: не вымерли еще настоящие ценители искусства. Виталий несколько раз порывался встать и уйти, но актеры держали и не пущали. Около десяти отяжелевшему Вербицкому удалось наконец вырваться из цепких рук соратников, и он отправился домой.

В подъезде, как всегда, не горел свет – соседи никак не могли договориться об оплате за электричество. Дверь в квартиру режиссера можно было открыть перочинным ножом, что он и проделал, так как ключ, видимо, где-то выпал.

Виталий переступил родной порог с чувством, похожим на ностальгию. Снял трубку телефона, висящего в прихожей.

– Это я, – сказал он, когда ему ответили. – Да, уже дома. Только что. Придешь? Поговорить надо. Жду.

Он бросил на кухонный стол несколько квитанций, которые достал из почтового ящика. Заглянул в холодильник. Потом в буфет. Достал початую бутылку водки, налил в мутный стакан. Выпил, не почувствовав вкуса.

Глубоко задумавшись, он стоял с пустым стаканом в руке посреди кухни. Потом провел рукой по заросшей щеке. Подумал, что надо бы побриться, да только рукой махнул. Отправился в комнату. Вернулся на кухню. Заглянул в спальню. Бесцельно послонявшись по квартире, достал из шкафа свежее полотенце.

Вода в кране, к счастью, была. Правда, едва теплая. Виталий, поеживаясь, влез в ванну. Стоя под струями воды, думал, что пережитый опыт пойдет ему на пользу. В камере он познакомился с интересными людьми. Теперь он знает, как это бывает. Литература литературой, а собственный опыт бесценен. Он напишет историю режиссера, попавшего в тюрьму к ворам в законе и убийцам. Они начинают издеваться над ним. Главный пахан, патологическая сволочь, отдает приказ избить его, отнять пайку, подложить гвоздей в подушку и так далее. Вся камера помирает со смеху.

Он опишет чувства умного и тонкого человека, которого запирают в одну клетку со всяким зверьем. В итоге интеллект побеждает – он их укрощает…

Мысли режиссера переключились на убийство Людмилы Герасимовой.

«Абсолютно идиотское совпадение… или… недоразумение, – думал он. – Ничего не понимаю. Прямо в масть. Как всякое недоразумение, имеет объяснение… должно иметь… А вообще, если подумать – чего только не случается в жизни!»

Когда-нибудь он напишет пьесу… Другую пьесу. Вроде шекспировской «Комедии ошибок», со всякими дурацкими совпадениями. Вспомнив Шекспира, Вербицкий повеселел.

«Зачем новую? – пришло ему в голову. – Можно переосмыслить Шекспира. Все равно старина Билл безбожно устарел!»

Мысли режиссера плавно потекли в другом направлении. Завтра он отправится с ребятами в Дымари. Они захватят из города жратвы, бухла и весь день будут валяться на берегу славной Донки, а он расскажет им о пережитом.

«Жизнь все-таки хороша, черт побери!» – подумал Вербицкий, который по природе своей был оптимистом, хотя и с приветом.

…Он не услышал, как приоткрылась незапертая дверь – лишь легким сквознячком потянуло. Не услышал шагов. Человек вошел в ванную и бесшумно прикрыл за собой дверь. Подошел ближе, потянул за полупрозрачную зеленую клеенку…

Виталий почувствовал легкий толчок под левую лопатку и укол, будто укусила пчела. Он не то вздохнул, не то всхлипнул и вскрикнул от боли в груди. Дышать стало больно. Ослепительные, бешено вращающиеся огненные круги появились у него перед глазами. Пальцы скользнули по мокрому кафелю стены, и он стал медленно оседать. Перед тем как потерять сознание, он еще успел удивиться красным пузырям, вскипающим под струями воды на дне ванны… и подумать, что сочетание красного цвета… крови?.. и белого кафеля… эффектно… и удивительно красиво… что нужно это запомнить… на всякий случай… на всякий случай…

Лестничный сквозняк приоткрыл незапертую дверь квартиры режиссера и с оглушительным стуком захлопнул. От удара дверь распахнулась снова, и снова сквозняк сердито захлопнул ее. Минут через десять непрерывного хлопанья на площадку выскочила осатаневшая соседка и, выкрикивая всякие слова, вроде: «Погибели на вас нет, ироды проклятые… проклятые убийцы… тюрьма плачет!» – ворвалась в квартиру режиссера. Фурия промчалась через коридор, услышала звук льющейся воды и бросилась в ванную. Режиссер лежал в громадной чугунной ванне прошлого века, подмяв под себя клеенку. Ванна была наполнена красной водой, которая уже лилась через край. Соседка от неожиданности издала вопль, но быстро пришла в себя. Всю свою жизнь до пенсии она трудилась операционной медсестрой в городской больнице и не боялась ни бога ни черта.

Первым делом она за волосы вытащила голову режиссера из воды. Потом закрутила душ и выдернула резиновую пробку из слива, удивившись мельком, почему душ работает, а слив закрыт. Потом внимательно рассмотрела запястья режиссера, решив было, что он перерезал себе вены, но его руки оказались целы. Она потрясла его за плечи, потом размахнулась и закатила оплеуху, надеясь привести в чувство. Режиссер издал слабый стон. Приподняв его за плечи, соседка определила место, куда пришелся удар ножа, после чего поспешила в прихожую к телефону. К чести ее, необходимо заметить, что ни на секунду ей не пришло в голову бросить ненавистного режиссера на произвол судьбы. Она сумела найти убедительные слова, и уже через минут десять карета «Скорой помощи», завывая сиреной, влетела во двор.

Глава 22

Бинго

Вечером капитан Алексеев отправился на проспект Мира, чтобы по совету Саиды пройтись по уличным кафе. Он не спеша брел по широкому проспекту, мысленно возвращаясь к деталям убийства тележурналистки. О чем еще было ему размышлять? Еще Саида… но Федор запретил себе думать о восточной женщине.

Дело закручивалось странное, если не сказать нелепое. Явный мотив отсутствовал. Или, вернее, мотив был у обоих супругов, но… хилый. Вот именно, хилый. На преднамеренное убийство такой не тянет. На спонтанное – возможно. С натяжкой. А тут преднамеренное, хорошо обставленное и продуманное. Все лгут. Регина, которая не все ему сказала, хотя играла роль рубахи-парня. Чумаров устроил истерику и явно переиграл. Зачем? У обоих алиби на время убийства. Вербицкий тоже лжет. Все лгут. В силу неизвестных причин люди скрывают разные мелочи, зачастую не имеющие ровно никакого значения. Правда сродни эксгибиционизму. Не поворачивается язык сказать всю правду. К такому выводу Федор пришел уже давно.

И в ателье Регины, и в телестудии есть черный ход, через который можно выйти незамеченным. Выйти, встретить Герасимову, увести ее куда-то… убить? Возможно. А потом? Вывезти в Черное урочище, нанести посмертно еще двенадцать ран, раздеть, уложить у гаснущего костра, вернуться в город, избавиться от ее вещей и переодеться. Ни Регина, ни Чумаров не располагали таким временем. Да и характер у Чумарова, нервы, истерики… вряд ли. Не тот психотип. Значит, был еще кто-то. Наемный убийца? Вряд ли. Наемные убийцы не устраивают спектакль. Спектакль устраивают режиссеры. Или убийцы с фантазией, притворяющиеся режиссерами. Те, что владеют необходимой информацией. А мотив? Ни у Регины, ни у Чумарова явного мотива нет. А если все-таки есть, то ему, Федору, он неизвестен. У кого еще был мотив, ему также неизвестно. К сожалению. Пока.

Возможно, убийство связано с работой Герасимовой. Возможно, она наткнулась на что-нибудь… криминальное… собиралась разоблачить кого-то – обозначим его «икс». Узнала о преступном прошлом этого мистера «икс» – местного олигарха, например… Ну и что? Это раньше люди стрелялись, боясь разоблачения, а сейчас нанимают адвоката вроде Пашки Рыдаева, который и детоубийцу отмажет, лишь бы платили. Хотя… не факт.

Кто еще знал о репетиции в Черном урочище? Вербицкий, по его словам, с Герасимовой знаком не был. Ни один из актеров и словом не обмолвился о журналистке. Хотя болтали они много, будучи людьми открытыми и без тормозов.

Интересную вещь сказала девица Окулова. Федор остановился, вспоминая. Вот! Людмила всегда шла в бой с открытым забралом. А Чумаров говорил, что она всегда добивалась своего и остановить ее было невозможно. А Саида написала, что, возможно, жертва здесь совсем не Герасимова… Вот и соображай теперь, кто жертва, а кто нет.

Сильная, предприимчивая, «на вираже», Людмила Герасимова не жертва! А кто тогда?

Саида сказала: сильные не всегда выигрывают… Как прикажете это понимать? Хитрость, подлость, коварство сильнее?

Меж тем в городе наступил вечер. Огни реклам и уличных фонарей были как… как… «скелет города!» – подумал Федор. Сравнение ему понравилось, хотя и было несколько инфернальным.

Вечерних кафе на проспекте Мира было много. Он решил начать с ближайшего к телестудии. Трактир «Тайная вечеря» был первым в воображаемом списке капитана. Федор невольно улыбнулся, увидев название. Официант в белой рубашке и бабочке не вспомнил ничего особенного. Тихо было. Ну, ребята малость пошумели, уже за полночь, но обошлось без драки. Даже полицию не пришлось вызывать. Федор показал официанту фотографии Герасимовой и супругов Чумаровых, но тот только покачал головой: нет, мол, таких не встречал.

Второе кафе называлось «В гостях у Алисы». Федор заметил его совершенно случайно, заглянув в подворотню. Неоновая указующая стрелка перегорела, и добраться до заведения могли только завсегдатаи. Под деревьями за столиками сидели подростки и незрелые молодые люди. Они старались перекричать друг друга и размахивали руками. Оглушительно гремела электронная музыка. Официант лихо подкатил к Алексееву на роликах. Он был в наушниках, правда, резинку не жевал. Федору пришло в голову, что с помощью наушников парень спасался от дикой какофонии, а вовсе не слушал какую-то свою музыку. Хотя, может, и слушал – «Маленькую ночную серенаду» или «Эльвиру Мадиган».

– Что-нибудь необычное? – переспросил парень, когда они отошли в сторону. – Ничего такого не припоминаю. Тут всю дорогу что-нибудь необычное… Но спиртного у нас нет, – на всякий случай добавил он. – Правда, с собой приносят. Разве тут уследишь? Вспомнил! – воскликнул он вдруг. – Женщине стало плохо, примерно около десяти. Вон за тем столиком! – Он махнул рукой.

– Она была одна? – спросил Федор, боясь вспугнуть удачу.

– С ней были двое мужиков, сначала один, здоровый такой, потом подошел другой, поменьше. Кажется, лысый. Они ее и увели. Даже не стали ждать счет. Оставили деньги на столе.

– Что они заказывали?

– Кофе и сок, – ответил парень. – Да у нас и нет больше ничего.

На фотографиях парень не опознал никого, хотя долго рассматривал изображение Герасимовой.

– У нас же темно, лиц совсем не видно. Может, и она… – сказал он наконец и пожал плечами, словно оправдываясь.

Для чистоты эксперимента Федор посетил еще несколько кафе, но безрезультатно.

Закончив поход по вечерним кафе, капитан Алексеев снова отправился на работу, от души надеясь, что фотограф Ашотик Аверян все еще у себя в подвале. Последние две недели Ашотик практически ночевал на работе, потому что поскандалил с женой. Вернее, она с ним поскандалила. Про Ашотика говорили, что он и мухи не обидит, и это было святой правдой. Жена требовала, чтобы Ашотик уходил на вольные хлеба и снимал всякие торжества – свадьбы, крестины, юбилеи, а также похороны. Ашотик попробовал, но не смог. Ему для такой работы не хватало живости. Не мог он кричать, прыгая по залу: «А ну, все смотрят сюда! Изобразить улыбочку! Сейчас птичка вылетит!» Он был вполне счастлив, сидя у себя в лаборатории, проявляя пленки, печатая снимки и смотря кинофильмы, которые скачивал из Интернета. Предметом гордости Ашотика и любимой игрушкой был навороченный компьютер последней модели, который умел делать удивительные вещи. Особенно Ашотику нравилось работать по ночам, когда никто не врывался в подвал и не требовал немедленно напечатать отснятый материал.

Ашотик был на точке, и Федор мысленно поздравил себя с удачей. Он чувствовал, что расследование убийства тележурналистки сдвинулась с мертвой точки и если потянуть за хвостик клубка осторожно и нежно, то картина преступления в Черном урочище проявится, как Ашотиковы фотографии. Что-то носилось в воздухе и в подсознании капитана… Что-то было такое… что-то было…

– О, Федя! – обрадовался Аверян. – Заходи! Ты по делу или как? – Это была дежурная шутка Ашотика.

– Проведать решил, шел мимо. А заодно посмотреть кино.

– Тебе какое?

– По Герасимовой. – Алексеев решил просмотреть компакты, записанные видеокамерой над входом в здание, где находилась телестудия. Он надеялся заметить нечто, на что его сыщицкий инстинкт «сделает стойку». Возможно, это будет человек, неоднократно бывавший в телестудии, который, как окажется, был знаком с Герасимовой. Которому она помешала. Возможно, это будет взгляд, движение, жест – что угодно, что подтолкнет воображение и интуицию. Дело нудное, но необходимое.

Народу засветилось много – в четырехэтажном здании, кроме студии, располагались брокерские фирмы по продаже недвижимости, адвокатские офисы, юридические консультации и, вообще, как говорила бабка капитана, всякой твари по паре. На третьем «студийном» этаже стояла автономная видеокамера, но она уже четыре месяца как вышла из строя. Если бы телестудию попытались ограбить, то камеру починили бы, а так – зачем напрягаться? Охрана есть – скучающий амбал в полевом камуфляже, камера на первом этаже при входе – и порядок!

Согласно инструкции, в архивах хранятся записи за месяц, записанные на самой медленной «пульсирующей» скорости. Рабочие часы большинства офисов – с восьми утра до восьми вечера. На это время приходится самая «активная» часть записи. Остальные двенадцать часов на видеофильме почти пустой портал здания и часть улицы. Не исключено, что «наш человек» приходил на студию также и в нерабочие часы. Телестудия работает с шести утра до двух следующего утра, то есть практически двадцать часов в сутки. Федор уже просмотрел пару компактов в режиме максималки, останавливая картинку всякий раз, когда хотел рассмотреть в деталях чье-нибудь лицо. Со всеми компактами можно управиться за… за… он прикинул: примерно пять-шесть часов, да где ж их взять, эти часы?

Тридцать компактов в пластиковых кассетах лежали в ящике, дожидаясь своего часа. Федор вздохнул. У него мелькнула было мысль посмотреть записи только за последние дни, но он понимал, что смотреть нужно все. По закону больших чисел – чем шире разброс поиска во времени и пространстве, тем больше улов. Неплохо было бы также пригласить парнишку на роликах и показать записи ему. Может, узнает кого-нибудь. Хотя не факт, что наш клиент засветился. Но… даже если и засветился, опознать его будет трудно: в кафе было темно и лица посетителей рассмотреть невозможно…

– Будешь работать? – спросил Ашотик, видя, как гость задумчиво рассматривает ящик с компактами.

– Надо бы… – ответил капитан без энтузиазма.

– Давай параметры подозреваемого! – фотограф чуть не лопался от гордости. – Или подозреваемой!

– И что будет? – заинтересовался Федор.

– Прогоню твое кино через одну хитрую программу, машина отфильтрует всех, кто подходит под заданные параметры.

– Сам придумал?

– Ну… не совсем, – заскромничал Ашотик. – Групповуха, можно сказать. Запомни, Федя, что возможности современных технологий неограниченны! Ты только сформулируй правильно задачу.

– Попытаемся. За сколько можно прогнать все компакты?

– Ну, я думаю, за два часа управимся.

Федор уставился на Ашотика в восхищении и спросил:

– Ашотик, а тебя в столицу случайно не забирают?

– Чего? – удивился тот. – Я не поеду!

– Ну и правильно! Как же мы тут без тебя?

– То-то, – ответил скромно Ашотик.

– Я прилягу, ладно? День какой-то бесконечный… Ты видел утром демонстрацию протеста?

– Ну! Классный фильм получился. Я как раз вышел из подвала перехватить чего-нибудь, а они с плакатами и музыкой.

– С камерой?

– Ну! Я без инструмента никуда!

– Ты что, совсем переселился в подвал?

– Пока не знаю. У меня есть бутерброд, хочешь?

– Еще и бутерброд! Ашотик, не уезжай в столицу!

– Федор, какая столица? О чем ты?

– Столица переманивает лучших людей, усиливая таким образом свой интеллектуальный потенциал. Называется «столичный брейн-дрейн». Ты, в случае чего, не поддавайся!

– Не буду, – согласился Ашотик. – Вот, возьми бутерброд.

– Давай!

– Сначала составим описание предполагаемого преступника, – вспомнил фотограф.

– С описанием всякий дурак сможет, – проворчал Алексеев, – а ты мне найди этого типа без описания.

– Могу, – согласился Ашотик, – но за результаты не ручаюсь. С описанием все-таки надежнее.

– Ладно, – Алексеев подсел к столу, взял карандаш. – Возраст – до сорока, – начал он, вспоминая слова официанта на роликах. – Лысый. Условно лысый. Возможно, блондин с короткой стрижкой. Невысокий. В черной одежде. Последнее необязательно. Хотя может говорить о привычке носить черное. Второй – постарше, толстый, в сером костюме.

– Так их двое?

– Двое. Но меня больше интересует лысый блондин.

– Негусто.

– Лучше, чем ничего, – философски заметил Федор.

Часа через три Ашотик легко тронул Федора за плечо, и тот сразу же проснулся.

– Вот, – Ашотик протянул капитану плотный желтый конверт с фотографиями. Семнадцать штук. Есть очень подходящие кадры.

Федор принял конверт из рук Ашотика и уже собирался достать фотографии, как вдруг затрещал телефон – допотопный механизм с круглым диском и трубкой на высоких рычажках, личная собственность Ашотика. Они посмотрели на часы и переглянулись – четверть третьего ночи. Или утра. Ашотик взял трубку, послушал и протянул капитану:

– Тебя! Нашли, черти!

Федор слушал, мрачнея лицом.

– Вас искали, звонили домой, – сказал дежурный. – Убили какого-то режиссера, вроде проходит по делу Герасимой. Бригада «Скорой» вызвала оперативников, кто-то из ребят вспомнил, что вы ведете это дело. Звонили вам, но ваш мобильник не ответил. А я помню, вы вроде как зашли к Аверяну в подвал и обратно не выходили. Дай, думаю, проверю. А вы тут!

– Вербицкий? – Федор вскочил с дивана, ударился коленом о ножку стола и чертыхнулся. – Когда?

– Вроде в одиннадцать доставили в больницу.

– Машина есть?

– Все в разгоне. В центральном парке был концерт рок-группы, сами понимаете. Да тут ехать всего ничего, до больницы рукой подать.

– Ашотик, спасибо, – бросил на ходу Федор, выскакивая из подвала. – Коньяк за мной!

– У меня язва, – сказал ему вслед Ашотик. – Лучше на рыбалку!

Но Федор уже не слышал.

Глава 23

Ночной кошмар

Когда Марина пришла домой, мужа еще не было. «Тем лучше. Меньше народу – больше кислороду», – повторила она дурацкую присказку Башкирцева. Сегодня вечером она должна быть неотразимой.

Марина достала из шкафа охапку платьев. Разложила на кровати. Окинула оценивающим взглядом, отступив на шаг. Задумалась. Можно надеть белое, любимое, с открытыми плечами и спиной. Волосы поднять на затылок, выпустить прядки на шею. И никаких украшений. Чистота, аристократизм, высокий стиль. Но… скучновато. Валера Рунге повезет ее в «Охотничий домик», самый дорогой ресторан, с охотничьим антуражем по стенам – чучелами кабаньх голов, тетеревов, косуль, шкурами коз и медведей. Там собираются крутые, у которых денег немерено, но пробелы с эстетическим воспитанием. Не поймут. Их женщины сверкают драгоценностями, как витрины ювелирной лавки, даже глазам больно. А она, Марина, будет как монашка. Нетушки! Лучше вот это – черное, длинное, закрытое спереди, с голой спиной. И бриллиантовые серьги – подарок Кольки. На секунду Марине стало стыдно, но чувство это быстро прошло. «Думай о себе, – наставляла Марину подруга Софья Култуклу, исполнительница цыганских песен. – Ни один из них не стоит… да ни хрена они не стоят! Козлы!»

Нет, черное мрачновато. А если это? Марина повертела вешалку с желтым коротким платьицем, украшенным большим фиолетовым ромбом на животе. Цена – Маринина годовая зарплата. От Регины Чумаровой. Скидка – шестьдесят процентов, персональная акция – Колька пишет портрет этого монстра.

Марина приложила платье к себе, посмотрелась в зеркало. Наивная юбочка-клеш, открытая грудь и плечи, лиф держится на узкой полоске ткани, завязанной бантиком на шее. Потрясающе подчеркивает линию плеч, правда, напоминает купальник. Если без жакета. Жакет – тоже произведение искусства. Болеро, без ворота и пуговиц до талии – торжество дизайнерской мысли Регининого негра. Желтое, с фиолетовым ромбом на спине. Фантастика! Модель «Арлекино». Регина недаром боится, что Игорька переманят в столицу. Довершает вечерний туалет скромное колье, сплетенное из трех разноцветных полосок золота – белой, желтой и червонной, и золотые тяжелые серьги-кольца. Волосы свободно лежат на плечах. Фиолетовые лодочки почти без каблука – Валера невысок ростом – и такого же цвета замшевая сумочка. Сначала она будет сидеть в жакете, а потом снимет! Марина радостно засмеялась, сплела руки на затылке, изогнулась и с удовольствием покосилась на себя в зеркало.

Нет, нет и нет! Не в цирк собралась. Тут нужен высокий стиль. Значит, все-таки черное…

Марина стала поспешно переодеваться. Теперь самое главное, чтобы не приперся Колька. Она посмотрела на часы – половина десятого. Через полчаса Валера будет ее ждать у кладбища. Она опоздает на пятнадцать минут. Когда Марина сказала ему, что они встретятся у старинного, давно закрытого кладбища, Валера страшно удивился: «Почему, Марина?» Брови поползли кверху, придавая ему несколько карикатурный вид. Красавцем Валеру, конечно, не назовешь. Но импозантен и респектабелен, не то что Колька, вечный пацан, несмотря на культовые усы!

«Это наше первое свидание, – ответила она. – Всю оставшуюся жизнь я буду вспоминать, как ты тайно ждал меня на тихой пустынной улочке у кладбища. Наша встреча, полная света и жизни, и вечная тишина старого погоста… Помнишь, в книге про Майкла Винчестера, не помню названия, герои встречались на кладбище? Просто мороз по коже! Такие минуты запоминаются на всю жизнь…» Вдруг ей показалось, что к дому подъехала машина. Марина замерла. Неужели Колька? Черт! Прислушалась. Показалось! Она перевела дух. Колька утром сказал, что поработает в мастерской, но вполне мог передумать, у него семь пятниц на неделе. Богема, что с него взять!

Она положила в сумочку ключи от машины, флакончик «Eau du jour» Фредерика Феккаи, носовой платочек и выскользнула из дома.

…Улочка была пустынна, слабо горел единственный полуживой фонарь. Старинное кладбище отделяла от дороги полуразрушенная кирпичная стена, закрытая мощными и гибкими плетями ежевики и плюща, переброшенными… с той стороны. Валеры не было. Никого не было. Улочка в тусклом свете казалась плоской, как театральные декорации в пьесе-ужастике.

Марина заглушила мотор, и сразу наступила тишина, такая глубокая и вязкая, что ей стало не по себе. Она опоздала на пятнадцать минут, как и собиралась. Неужели он уехал, не дождавшись?

«Идиотка, – сказала себе Марина, – он же швед, он не понимает, что женщине полагается опаздывать. Швед, а не француз! Он же точен до тошноты, он никогда никуда не опаздывает. Конечно, он уехал! Но мог хотя бы позвонить. Нич-ч-чего не понимаю!»

Напрасно Марина вглядывалась в извилистую улочку, пытаясь рассмотреть темно-синюю «Ауди» Валеры. Она уже собиралась уехать, как вдруг увидела человека, который появился со стороны переулка. «Валера!» Невысокий, плотный, в куртке с поднятым воротником, человек явно направлялся к ее машине. «Конечно, Валера!» Марина даже засмеялась от облегчения. Она приоткрыла дверь машины, всматриваясь. Человек подошел совсем близко, и Марина с ужасом поняла, что это не Валера. Это был незнакомый мужчина в черной вязаной шапочке, натянутой до подбородка, с узкими прорезями для глаз. Марина хотела захлопнуть дверцу, но незнакомец резко дернул за ручку, и она распахнулась. Марина рванулась к пассажирскому сиденью, собираясь выскочить из машины, но не успела. Мужчина схватил ее за плечо. Марина закричала, он зажал ей рот рукой…

Глава 24

Момент истины

Центральный вход в больницу был закрыт. В правом крыле здания приветливо светился зеленый фонарь приемного покоя. К нему бесперебойно подкатывали машины «Скорой помощи». Слышался отборный мат санитаров.

На скамьях вдоль стен приемной сидели четверо истерзанных молодых людей, а пятый лежал на носилках на полу. Тут же растерянно топтались две молоденькие сестрички – видимо, практикантки из фельдшерской школы. Парни цепляли их разными глупостями. Лежащий на носилках был без сознания.

– Смотри, как Леху отоварили, уже час в отключке! – обратился парень с окровавленной физиономией к соседу. – Запросто коньки отбросит!

– Не-а, Леха здоровый лось, ничо! Я тоже этому, с Паскудовки, врезал по соплям! – отвечал сосед, хлюпая разбитым носом и размазывая рукавом кровь по физиономии. – Вообще, клевое махалово устроили. А то сильно борзые стали.

В другое время Федор Алексеев вмешался бы в разговор истерзанных молодых людей с назиданиями, но в данный момент ему было не до них.

– Куда? – рявкнула на санитаров, вносящих носилки с новым пострадавшим, толстая тетка, жующая на ходу. – Видишь, все забито! Давай в травмопункт!

– Да там тоже полно! – отвечал санитар. – Сказали, сюда. Не бросать же на улице!

– По мне, так и бросить не жалко! Пьянь подзаборная! Вези к ментам! – взвилась тетка. – Вот этих, ходячих! Нечего тут место занимать! Пусть у них голова болит!

– По закону обязаны оказать помошь, – солидным басом сказал парень с заплывшим глазом. – Не имеете права!

– Ты! – заорала тетка, разворачивая корму к парню. – Молчи, поганец, а то я с тобой быстро разберусь! Управы на вас нету, чертяки проклятые, когда вы все уже поубиваете друг друга? На улицу из-за вас выйти страшно, бездельники, паразиты, тунеядцы!

Тетка не нравилась Федору, у нее был отвратительный визгливый голос, но в душе он не мог с ней не согласиться. Он подошел поближе и, дождавшись паузы, спросил о раненом режиссере Вербицком.

– Какой еще Вербицкий? Вы что, мужчина, не видите, что тут творится? Как на фронте! С концерта везут! Культурно отдохнули! Моя б воля, землю бы рыли, а не на концерты ходили! Пьянь, наркоманы! В мое время такого не было. Кому нужна такая свобода? – Она замахнулась на парня с разбитым носом. Тот проворно отодвинулся. – Идите домой, мужчина, – продолжала толстуха. – Приходите днем. У нас посещения с пяти до семи, вот тогда и приходите. – Святослав Николаич! – вдруг закричала она. – Тут мужчина спрашивает про артиста зарезанного!

Небритый мужчина в зеленом халате и маске, болтающейся на груди, бочком пробирался к выходу на улицу. В руке он держал незажженную сигарету. Федор последовал за ним. Мужчина с наслаждением вдохнул ночной воздух, затем прикурил от зажигалки и с наслажденим затянулся. На лице его читалось довольство жизнью.

– Какая ночь! – отнесся он к Федору. – А?

– Хорошая ночь, – согласился Федор.

– И звезды! – прибавил мужчина, задирая голову к небу. – Чистота, невинность, тишина. А мы тут как с ума посходили, честное слово! Э, нет, батенька, что бы мы там себе ни придумывали о гармоничном человеке, человеческий мир никогда не будет гармоничным! Ни-ко-гда. Как человека ни совершенствуй, подлая природа рано или поздно все равно вылезет. Моральный кодекс, десять заповедей, законы, бьемся-бьемся испокон, а все без толку. Никогда! Только в природе возможна гармония. А кроме того…

– Святослав Николаевич, – не выдержал Федор, – часа три назад привезли человека с ножевым ранением. Фамилия Вербицкий. Как он?

– Вербицкий? Режиссер из «Трапезной»? Это кто же его так? Поклонники? Или критики?

– Он самый. Не знаю пока. Он жив?

– Жив… пока. В реанимации. Проникающее ранение левого легкого. Пока рано. Более определенно – завтра. А вообще, могу сказать, что ваш режиссер родился в рубашке. Даже в трех.

– В трех? – удивился Федор.

– В трех. Во-первых, ему повезло, что вода из крана текла холодная. От горячей кровопотеря была бы намного больше. Во-вторых, не захлебнулся и не утонул в ванне, а мог запросто. И соседка обнаружила его очень вовремя. Сорок лет проработала операционной сестрой, любого хирурга за пояс заткнет. Сейчас таких кадров больше не производят – мастодонт! Правда, характер подлючий, видимо, по закону компенсации. – Он затянулся. – И третье – нож не задел сердца. Разве не чудо?

– Чудо, – согласился Федор. – Так вы считаете, есть надежда?

– Завтра. Пока не знаю. Давайте подождем до завтра. Даст бог, выкарабкается. Как говорили древние, mala herba cito crescit, что в переводе с латыни значит «дурная трава быстро растет». Был бы отец семейства, единственный кормилец, кругом положительный – не поручился бы. Нет. А этот, может, и выкарабкается. Вот и толкуй после этого о справедливости судьбы. А вы, кстати, кто такой? – Он окинул Федора внимательным взглядом. – Родственник? Не похоже.

Алексеев представился.

– Понятно. – Доктор затянулся сигаретой и закашлялся.

– К вам подойдет наш человек, – сказал Федор. – Подежурит в палате… Не против?

– Не против. Пусть дежурит, присылайте, капитан. Только повеселее подберите, чтоб анекдоты знал и в картишки мог перекинуться, а то здесь одно бабье… Служба, значит? У меня тоже. Сейчас бы соснуть на пару часиков, – сказал он мечтательно. – Да нельзя, труба зовет. – Доктор вдавил докуренную сигарету в щербатую фаянсовую плевательницу, стоявшую на перилах крыльца, пожал руку Алексееву. – Бывай, капитан! – И побежал внутрь.

А Федор остался задумчиво стоять на крыльце. Ночь действительно была замечательная. Тихая, прохладная, наполненная родниковым запахом молодой травы. Удивительно, как люди могли убивать друг друга в такую ночь.

Он посмотрел на часы. Половина четвертого. Спать не хотелось. Он, как и доктор давеча, задрал голову и вздрогнул – ему показалось, что и земля, и он сам накрыты большим прозрачным колпаком, светлым от звезд и туманностей. Через все небо сияла гигантская полоса Млечного Пути – как зерна, брошенные рукой сеятеля. Федору даже показалось, что он слышит музыку горних сфер. Наверху царила удивительная, благостная гармония.

«Прав доктор, – невнятно подумал Алексеев, – только там гармония. Во всяком случае, – прибавил он, подумав, – с точки зрения такого кратковременного существа, как человек».

Со скамейки под старой корявой липой поднялась женщина и пошла к капитану. Он заметил ее, только когда она оказалась совсем рядом. Это была Регина Чумарова. Она подняла к нему измученное некрасивое лицо и хрипло выдохнула:

– Как он?

– Жить будет, – ответил удивленный Федор.

– Слава богу! – горячо воскликнула Регина. – А я уже не знала, что и думать. Сижу, всю трясет, и боюсь спросить… представляешь?

– Э-э-э… – начал было озадаченный Федор, не зная хорошенько, что сказать.

– Сижу как дура и боюсь зайти спросить! Думаю, если что… сдохну! Не переживу. Осуждаешь?

– Нет, – ответил Алексеев великодушно, хотя и был удивлен безмерно. – Дело житейское.

– А я в гробу видала ваши осуждения! – Регина махнула рукой. – Все думают, он из-за денег со мной… А если и так, ну и что? Какое кому дело? Я-то не из-за денег! Как… его?

– Ножом.

– Он… в сознании?

– Пока без.

Регина закрыла лицо руками.

– Я провожу вас домой, – предложил капитан после продолжительного молчания.

– Я на машине, – она отняла руки от лица. – Поведешь ты, капитан, а то я совсем плохая. Руки трясутся… – Она вытянула перед собой ладони.

В машине Регина закурила. Закурил и Федор.

– А у тебя есть женщина, капитан? – спросила она.

– Есть. Но она замужем, – сказал он неожиданно для себя.

– И как же вы…

– Никак.

– Понятно. И у меня… никак. Он позвонил, сказал, что нужно поговорить, а когда я добралась, его уже увезла «Скорая». Лучше бы ты его не выпускал, капитан. В камере оно надежнее. Если он помрет, я тоже жить не буду. Пусть положат в одну могилу. Я никогда не думала, что так бывает… поверишь? Говорят, последняя любовь самая сладкая. Скажи мне кто, что я, как школьница, побегу за мужиком… в глаза бы плюнула! А ведь побежала! Как школьница. Или собачонка.

Федор не ожидал подобной сентиментальности от грубиянки Регины.

– Он выживет, – сказал он уверенно. – А когда он вам звонил?

– Около десяти. Я, как услышала его голос, думала, подохну на месте. Только сердце трепыхнулось! Смешно, капитан?

– Нет. А почему же вы… почему вы не разводитесь? – спросил Федор и тут же одернул себя за дурацкий вопрос.

– А зачем? – Регина грузно повернулась к нему. – Так у меня есть и муж и любовник, а разведусь – останется один любовник, который не сегодня завтра меня бросит. Такая вот арифметика, капитан. – Она нажала кнопку на дверце, и стекло бесшумно скользнуло вниз. В машину ворвался холодный ночной воздух. – И что в итоге? Стареющая одинокая баба, никому не нужная со всеми ее деньгами. А Чумаров всегда под рукой, стареть вместе будем. Помидоры на даче разводить. На море ездить. Никогда бы он не ушел от меня! Никогда, слышишь, капитан? Это все блеф про спонсора. Молодой Рунге – жулик, клейма негде ставить, поверь мне. Конечно, он даст деньги, но под такие проценты, что лучше сразу в петлю. Герасимова – натура артистическая, может, и не понимала, с арифметикой плохо, но Чумаров-то прекрасно видел, что к чему. Сейчас он царь и бог, а тут с нуля начинать пришлось бы. А с нуля он не умеет, калибр не тот, да и возраст… тоже со счетов не скинешь. Телеканал ему достался даром, вместе со мной. – Она ухмыльнулась. – Он неплохой управляющий, этого у него не отнять, но с нуля не сможет. Прекрасно он понимал, что Валера Рунге – это рабство, работа на чужого дядю.

– Почему ее убили? – спросил вдруг капитан.

– Стала кому-то поперек дороги, – не задумываясь, ответила Регина.

– Кому?

– Тому, кто ее боялся.

«А может, жертва не Герасимова?» – снова вспомнил Алексеев строчку из письма Саиды. «Она всегда шла напролом», – сказал Чумаров о любовнице. «Она всегда добивалась, чего хотела», – сказала девица Окулова. «Парадокс силы в том, что не всегда побеждает сильный», – сказала мудрая Саида.

– Регина Павловна, посмотрите на эти снимки, – Алексеев протянул ей конверт с фотографиями.

Она взяла, раскрыла. Стала рассматривать, поднося близко к глазам. Досмотрела до конца, вернула Алексееву.

– Кто из них был знаком с вашим мужем?

Регина задумалась. Алексеев был уверен, что она прекрасно знает кто, но не уверена, стоит ли говорить об этом капитану. Легче выворачиваться наизнанку «за жизнь» вообще, но давать показания – это вам не фунт изюму, как говаривала бабушка капитана. «Лучше не вмешиваться» – тоже гражданская позиция.

– Скажите, Регина Павловна, вы знали о репетиции в Черном урочище?

– Знала, – ответила Регина сразу, и капитану показалось, что она ожидала вопроса. – Виталий еще накануне позвонил, сказал, что заедет после репетиции. И заехал в час ночи. Ждал во дворе. Я вышла буквально на пару минут… У нас был показ, своя репетиция, помнишь, я рассказывала?

«Он приехал за деньгами?» – вертелось на языке капитана, но он удержался от вопроса.

– Кто еще знал… Вернее, кому вы говорили о репетиции?

Регина ответила не сразу.

– Не помню… Мужу, кажется. Не помню. Кажется, упоминала девочкам. – Она достала новую сигарету, но зажигать не стала, задумалась, глядя в окно. – Вот этот! – Она протянула капитану одну из фотографий.

– Кто он?

– Как вы на него вышли? – Федор отметил ее «вы».

– Работаем, Регина Павловна. Работаем, опираясь на сознательную общественность.

Последняя фраза капитана прозвучала как упрек и назидание.

Было почти четыре, когда они подъехали к дому, где жили Чумаровы. Громадный двадцатиэтажный дом с немыслимо дорогими квартирами, каждая из которых занимала чуть ли не весь этаж, напоминал белоснежную яхту, плывущую в тропических морях. Вид несколько портили ободранные блочные дома вокруг. У подъезда стояли джипы с мигалками и машина «Скорой помощи». Суетились люди.

– Проезжайте, не задерживайтесь, – приказал молоденький лейтенант, подбегая к машине.

– Что случилось? – Федор протянул парню удостоверение.

– Человек выпал с балкона. Или выбросили, – добавил он, покосившись на Регину. Час назад примерно. Позвонили жители дома, возвращались из ресторана, а он чуть ли не на их глазах… выпал. Женщина до сих пор в истерике.

– Известно, кто такой?

– Чумаров Виктор Данилович, генеральный директор телестудии «Интерсеть». С семнадцатого этажа. Всмятку. В квартире наши люди. Хотите подняться?

– У меня алиби, капитан, – пробормотала хрипло Регина. – Железное…

…Они подошли к носилкам. Под черным одеялом угадывались контуры человеческого тела. Капитан, нагнувшись, потянул за край одеяла. Регина издала странный полузадушенный звук, не то всхлип, не то стон. Опустилась на землю около носилок, закрыла лицо руками и заплакала…

В квартире Чумаровых были люди. Двое понятых – мужчина в халате, надетом на пижаму, и женщина в бигуди, видимо его жена. Заспанные, но возбужденные, с горящими глазами. Криминолог, фотограф и старший лейтенант, старательно сочиняющий протокол осмотра места происшествия.

– Алексеев! – обрадовался он, отрываясь от бумаги. – Привет! Оперативно работаешь. Тебя кто вызвал?

– Никто. Случайно, – ответил Федор, – шел мимо… смотрю, а тут вы. Что случилось?

– Да мы сами пока толком не знаем. Мужчина выпал с балкона. Похоже, в состоянии алкогольного опьянения.

– Сам выпал?

– Вроде сам. Стакан один, тарелка одна, вилка одна… Ужинал, пил и закусывал. Следов присутствия других лиц не выявлено. То есть в квартире больше никого не было.

– Что он делал на балконе?

– Ужинал. Курил… В пепельнице свежие окурки.

– Там что, перила низкие?

– Обыкновенные, как везде.

– Как же он выпал?

– Не знаю как. Сходи, посмотри сам. Там ящики с цветами, если на них встать…

– Зачем становиться на ящики?

– Иди, посмотри сам, – повторил оперативник.

Дверь на балкон была открыта. Легкий ночной ветер трогал тонкую гипюровую занавеску. Занавеска шевелилась, и казалось, за ней кто-то прячется. Балкон напоминал скорее комнату. Боковые стены были кирпичные, красивая ажурная решетка смотрелась произведением искусства. Металлическая белая ажурная мебель в том же стиле – круглый стол, четыре стула вокруг и кресло поодаль. На столе – серая, вышитая красными петухами льняная салфетка, четырехгранная, наполовину пустая бутылка виски, массивный хрустальный стакан с коричневой жидкостью на дне, тарелка с тремя кусочками сыра и горбушкой черного хлеба. Зажигалка, пачка сигарет. Алексеев оглянулся в поисках пепельницы. Она стояла на круглом одноногом столике у самой решетки – серебряная подкова, полная окурков. Рядом на полу – высокий длинный ящик с цветами, достигавший примерно середины перил. Федор, удивленный, нагнулся над ящиком. Цветы – розовые и белые петуньи – истерзанные, со сломанными стеблями, свешивались с краев ящика. В воздухе витал их нежный, приторный и печальный запах. Человек, видимо, взобрался на ящик и стал топтать цветы… Зачем? Алексеев представил себе пьяного Чумарова, топчущего цветы… полного ненависти, злобы… И отчаяния? Цветы своей жены Регины…

Самоубийство? Случайность? До Федора долетел звук захлопнувшейся двери. Гипюр вздулся пузырем. Он вернулся в гостиную. Заплаканная Регина с размазанным гримом прошла мимо него в соседнюю комнату. На столе лежала кучка предметов. Бумажник коричневой кожи, ключи от машины с металлическим брелоком в виде пачки стодолларовых купюр, бордовый носовый платок, изящная, черная с золотом паркеровская авторучка, заправленная чернилами, и маленький блестящий ключ от английского замка. Вещи, извлеченные из карманов погибшего Чумарова. Федор осторожно, держа за ребра, поднял ключ. Постоял, подумал. Затем, все так же держа ключ двумя пальцами, пошел из комнаты.

– Регина Павловна, – позвал он, стоя в коридоре, куда выходило четыре двери.

Одна из дверей открылась. Регина успела умыться и переодеться. Без грима ее лицо потеряло вульгарность, стало проще и некрасивее. Перед Федором стояла немолодая, смертельно уставшая женщина с потухшим взглядом.

– Что, капитан? – спросила она хрипло. – Зашел проведать? Будь как дома!

Федор, испытывая неловкость, вошел вслед за ней в супружескую спальню. Розовый свет торшера с шелковым, в стиле ретро абажуром освещал громадную супружескую кровать под темно-красным атласным покрывалом, изящную скамейку у изножия кровати, обитую тканью в тон. На спинку кресла был брошен темно-зеленый клетчатый мужской халат.

– Садись, капитан, – Регина кивнула на кресло.

Федор присел на краешек, стараясь не прикоснуться к халату. Он все так же держал двумя пальцами ключ от английского замка. Регина достала из шкафчика роскошного белого трельяжа бутылку виски. Порылась в поисках стаканов.

– Черт! – сказала с досадой. – Сиди, капитан, я сейчас!

Она принесла два красных фарфоровых стакана из ванной комнаты («А зубные щетки куда?» – подумал Федор), разлила виски.

– Давай, капитан! За упокой души Витьки, царствие ему небесное! Отказа не принимаю. Пей! Чокаться не будем.

Федор взял стакан, подумал и выпил залпом. Алкоголь обжег гортань, и Федор почувствовал сосущую пустоту в желудке. Он был голоден. Регина тяжело поднялась с низкой кожаной оттоманки и вышла из спальни. Федор осторожно положил ключ на полированный подзеркальник, рядом с овальной серебряной шкатулкой, инкрустированной бирюзой. Он опьянел сразу. Мысли его смешались. События ночи: покушение на убийство Вербицкого (зачем? от растерянности? страха?); крикливая медсестра в приемном отделении; ночной хирург в зеленом халате и маске, болтающейся на груди; Регина с ее климактерическими откровениями – все отодвинулось куда-то далеко и исчезло за горизонтом. Он чувствовал себя выпотрошенным заживо и брошенным на произвол судьбы. Уже не впервые он подумал о том, что в жизни мало смысла. А если и есть в ней какие-то глубинные течения, подчиняющиеся человеческой логике, то ему, Федору Алекссеву, они неизвестны и недоступны. Ничего он, капитан Алексеев, неудавшийся философ и неудавшийся детектив, не сможет ни предупредить, ни изменить в жизненном развитии. Ему даже до правды докапываться не хочется. Да и нужно ли? Кому она нужна, правда? Правосудию? Право-судию? Где оно, право-судие? Гда правые судьи? Где правый суд?

И вообще, как сказал один умный человек – наши знания о происходящем ограниченны, и поиски истины всегда чреваты разочарованием…

Он почувствовал жжение в глазах, и мир стал расползаться в разные стороны, как старая ветхая ткань, на которой уже нельзя рассмотреть узоров.

Когда Регина вернулась с тарелкой бутербродов, капитан Алексеев спал, прижавшись щекой к чумаровскому халату. Она усмехнулась, поставила тарелку на подзеркальник. Взяла ключ от английского замка, повертела в руках и положила назад.

…Она сидела перед зеркалом и смотрела на свое отражение тяжелым беспощадным взглядом. В зеркале также отражались пышная супружеская кровать, гобелен на стене над изголовьем – сбор винограда где-то на юге Франции – и капитан Алексеев. Комната, отраженная в зеркале – плоская, с искаженной перспективой и спящим в кресле человеком, казалась чужой. Регина смотрела на смутно знакомую старую женщину в зеркале. Провела руками по щекам, обвела пальцами контур губ, растянула их в стороны. Женщина угрюмо улыбнулась…

…Регина протянула руку, взяла бутерброд с копченой колбасой и стала есть.

– Жить стоит, – невнятно думала она, жуя колбасу и хлеб, разглядывая себя в зеркале. – Жить стоит… хотя бы из-за… хлеба и колбасы… дурак Чумаров…

Она не имела ни малейшего понятия о том, что перефразировала сейчас слова другой женщины о пьяной вишне, ради которой стоило жить. Правда, та женщина поняла эту несложную истину, когда умирала, выстрелив в себя, и когда было уже слишком поздно…

Глава 25

Коля Башкирцев

Коля Башкирцев вернулся домой в три утра. Он неплохо поработал и был доволен собой. Он всегда любил работать по ночам. Писал он, правда, до часу, а потом принимал у себя в мастерской гостью – девушку, с которой накануне познакомился на улице, студентку местного педагогического университета, будущую учительницу младших классов. Хорошая девушка, веселая, правда, пьет. Вернее, пить-то она и не умеет. Сначала все было очень мило, а потом барышня напилась в соску, и Коле пришлось приводить ее в чувство. Девица не держалась на ногах, несла всякую чушь, лезла обниматься, а потом ее стошнило. Больших трудов стоило Башкирцеву уговорить гостью отправиться домой. Она непременно хотела остаться в мастерской и даже смутно намекала на то, что ей негде жить, что ее квартирная хозяйка – страшная стерва, гонит ее вон. «Упаси бог! – подумал перепуганный Коля. – Этого еще не хватало!»

После долгих препирательств он погрузил студентку в машину, вырвал у нее признание насчет адреса и отвез домой. К счастью, у барышни был свой ключ и не пришлось поднимать стерву-хозяйку. Она висла на Коле и пьяно требовала, чтобы он остался, причем называла его Вовиком. Дверь не хотела открываться, потом девушка выронила ключ, и они оба стали ползать по крыльцу и шарить руками по шершавым доскам. Девушка хихикала, а Коля давал себе клятву, что больше никогда-никогда-никогда не будет знакомиться на улице, никогда не будет приглашать незнакомых девушек к себе в мастерскую, никогда… никогда… и вообще, начнет новую жизнь.

Очутившись в машине, Коля с облегчением перевел дух и рванул восвояси так стремительно, что опомнился только у своего дома.

На цыпочках, чтобы не разбудить жену, он прошел на кухню, где долго и с наслаждением пил холодную воду прямо из-под крана. Потом умылся в ванной и осторожно открыл дверь в спальню. Не зажигая света, улегся на своей, левой, половине кровати и немедленно провалился в глубокий младенческий сон.

Коля проспал до десяти утра. Проснувшись, он обнаружил, что Марины уже нет. Странно, она не разбудила его перед уходом. Тут он заметил, что спал одетым на белоснежном покрывале, накрывшись пледом. Маринина сторона постели оставалась нетронутой. Из чего следовало… Марина не ночевала дома! Вывод был ошеломляющим, и Коля замер с открытым ртом. За все годы супружеской жизни еще не случалось ничего подобного. Ему случалось раз или два заночевать неизвестно где, но Марине – никогда!

Башкирцев прошелся по квартире, заглядывая во все углы и кладовки, сам не зная, на что надеясь. Квартира оказалась пуста. Марины нигде не было. Она не спала на диване в гостиной, как смутно надеялся Башкирцев. В раковине на кухне стояла немытая чашка, из которой, как он смутно припоминал, он пил кофе еще днем. Марина была аккуратной хозяйкой, и наличие немытой чашки произвело на Колю впечатление непоправимой беды. Чашка являла собой очевидный факт и свидетельствовала, увы, о том, что Марины не было дома со вчерашнего дня.

Коля бросился звонить в музей, но тот словно вымер. Никто ему не ответил. Безрезультатно набирал он номер снова и снова, трубку никто так и не снял. Мобильник жены… «Ода к радости»… Коля пошел на звук и нашел телефон прыгающим по тумбочке. Марина оставила его дома.

Коле стало страшно. Если бы он вчера вернулся домой вовремя… Марина спрашивала, когда он вернется… а он, скотина… Слезы навернулись у него на глаза… А он, скотина, был в это время с другой женщиной…

Коля стал лихорадочно одеваться. Одевшись, он замер посреди комнаты – куда бежать? Бежать было некуда. Нужно обзвонить всех ее подружек! Коля схватил трубку телефона… и тут же положил на место. Что он им скажет, этим сплетницам? Марина не ночевала дома?

Оставаться там Коля не мог. Ему нужно было действовать. Каждая минута на вес золота! Он выскочил из дома и поехал в музей. Музей оказался закрыт. С какой стати? «Выходной!» – осенило Колю. Конечно, у них выходной по четвергам. Вот же на вывеске! Закрытая дверь музея показалась Коле дурным знаком. Он сел на верхнюю ступеньку крыльца и задумался. Всякие страшные картины стали мерещиться ему. На Марину напали, ограбили, увезли… заперли в погребе… связали… маньяк! Коля едва не застонал. Нужно искать знакомых в полиции. Правильно!

Весь день Коля метался в поисках Марины. Он прочесал городской парк, находящийся рядом с музеем, обзвонил больницы и морги, но никаких следов жены найти ему не удалось. Марина исчезла. Следователь прокуратуры, знакомый Шлычкина, которому он позвонил посоветоваться, был настроен оптимистично.

– Нужно подождать, – сказал он. – Не беспокойтесь. Всякое бывает. Могут позвонить, потребовать выкуп. Если доставят в больницу или морг, то обязательно сообщат домой. Так что пока сохраняйте спокойствие. У нее были с собой документы, деньги? Как только позвонят, так сразу и займемся, а пока рано!

Услышав о морге, Коля едва не завыл от ужаса и почувствовал острое желание немедленно придушить оптимиста-полковника. Но тем не менее до самого вечера боялся отойти от телефона – вдруг позвонят, а его не будет дома!

Звонков было мало. Всего три. Один раз ошиблись номером, другой раз позвонили от Регины – она отменила «художественный» сеанс. Под вечер, часов около восьми, позвонили из автоинспекции и попросили к телефону гражданку Башкирцеву Марину Сергеевну.

– Что случилось? – с трудом выдавил из себя Коля. – Я ее муж.

Человек, назвавшийся лейтенантом Грищенко, сообщил, что на улице Тихомировской со вчерашнего дня стоит машина, зарегистрированная на имя вышеупомянутой. Патруль видел машину ночью, и теперь она тоже там. Без следов ДТП, закрытая, багажник пуст «по причине вскрытия».

– Где? – закричал Коля. – Где стоит?

– На улице Тихомировской, около старого кладбища, – ответил гаишник.

Глава 26

Прощание

Шлычкин позвонил вчера поздно вечером:

– Санечка… – только и успел он произнести, как я закричала:

– Извини, я не одна! – И брякнула трубку.

Через минуту пожалела, но было поздно. Минут десять я ждала, что он позвонит еще раз, но он не позвонил. Ну и не надо! Занимайся семьей, воспитывай детей, папаша!

Коля Башкирцев тоже не позвонил. Обиделся. И Савелий не звонит…

Только не зареветь! Эх ты, Санечка… Истеричка! Только не… Я заставила себя встать с постели и побрела в ванную. Из зеркала на меня смотрела женщина с несчастными заплаканными глазами. Я снова плохо спала. Мне снилась Людмила. Она стояла на перилах каменного моста, расставив руки, словно собираясь взлететь, и я знала, что она сейчас упадет. Я звала и кричала, но звука не было. Я в отчаянии разевала рот, как пойманная рыба, но из глотки моей не вылетало ни звука. Даже во сне я чувствовала тоску, страх и безнадежность…

Зазвонил телефон. Я схватила трубку. Это был Савелий Зотов.

– Ты как, Сашенька? – спросил он озабоченно.

– Нормально.

– Я тебя не разбудил?

– Нет, я уже встала.

– Я заеду в половине двенадцатого. – Он кашлянул, не зная, что еще сказать. – Будь готова…

Мне было жаль Людмилу. Мне было жаль себя. Мне было жаль Савелия. Некрасивого, доброго и одинокого. Все мы какие-то… неприкаянные, подумала я. Но хоть живые… Бедная Людмила!

– Спасибо тебе, Савелий, – голос у меня дрогнул. Я вспомнила, как мы хихикали с Людмилой над бедным Савелием, и мне стало стыдно.

– Это… ладно, – смущается Савелий, – так ты… в полдвенадцатого. Книги, кстати, привезу.

– Какие?

– Для перевода. Работать надо, Александра. Жизнь продолжается, несмотря ни на что.

– Снова про Майкла Винчестера?

– Не хочешь?

– Хочу! – ответила я искренне. Я соскучилась по Майклу, соскучилась по его нарядному миру, не имеющему ничего общего с миром реальным. Где хорошие люди не умирают… ну, почти не умирают, а зло всегда наказуемо. Где торжествует справедливость и всегда светит солнце. – Конечно, привози!

Проститься с Людмилой пришло полгорода. Конференц-зал студии не вместил всех желающих, и люди стояли в коридоре. Мы пристроились в конец длинной, медленно движущейся человеческой ленты. Перешептывание и шорох шагов сливались в неясный гул. Было душно, надрывно пахло цветами – сиренью и белыми лилиями. Тут были любопытные, стреляющие глазами, пришедшие словно как на спектакль, равно как и печальные, заплаканные, задумавшиеся о бренности сущего.

Студия была в полном составе. Редакторы, журналисты, операторы. Секретарша Чумарова Валечка, по традиции влюбленная в шефа. Тетя Капа, техработник, или попросту уборщица. Вопиющий «вокс попули» – глас народа. Переводчица сериалов Алла Борисовна Брик – немыслимо элегантная дама без возраста, в черном костюме и черных перчатках. Умением носить перчатки под платья и костюмы, утраченным примерно в середине прошлого столетия, Алла Борисовна владела в совершенстве. Если бы я увидела ее без перчаток, она показалась бы мне неодетой.

Чумарова не было. Не может быть!

– У нас такое горе, – шепчет, всхлипывая, Валечка мне в ухо. – Такое горе… Не передать!

Как будто бы я не знаю!

– А где Чумаров?

– Как? – Валечка отшатывается, уставясь на меня расширенными от ужаса глазами. – Вы не знаете?

– Что?

– Виктор Данилович трагически погиб!

– Как погиб? – Я ошеломлена. – Когда?

– Упал с балкона… Сегодня, в три утра…

– Судьба! – вмешивается «глас народа», шевеля усами. – Не суждено на земле, встретятся там. – Тетя Капа возводит очи горе. – И положат почти рядом… За два дни много не нахоронят.

– Регина не даст, – шепчет Валечка. – У них участок закуплен на всю семью, в престижном районе, направо от центральной аллеи.

– О-с-споди, – вздыхает, как кузнечные мехи, тетя Капа, – и там нет справедливости! И там за деньги! Конечно, кому здесь хорошо, тот и там не потеряется. – Она крестится и добавляет: – Судьба. Все от судьбы зависит. Хоть как ты не трепыхайся, что на роду написано, то и сбудется!

– Как… это случилось? – выдавила я.

– Обыкновенно… Прыгнул – и насмерть! – Тетя Капа взмахнула рукой, словно припечатывая невидимый вердикт судьбы. – Жить не хотел. Я чувствовала, говорю соседке: не сделал бы он чего над собой. Ходил сам не свой. Как в воду смотрела. А соседка – она ворожит на яйцах с нитками – говорит: не жилец он, Капа, ох не жилец! Недолго ему, говорит, осталось землю топтать. Очень он ее любил, Людмилку-то. Не судьба! А ее смерть… ее смерть тоже как-то не по-людски… – Тетя Капа оглянулась. – Не к добру это! – заключила она драматическим шепотом и снова перекрестилась.

– Тише, – зашипели на нас со всех сторон.

Я стояла ошеломленная. Чумаров, Витя Чумовой, толстощекий, благополучный, трусливый, с неба звезд не хватающий… погиб? Трагически погиб? Упал с балкона? Я представила себе, как он подтаскивает стул, становится на него, стоит минуту, раздумывая и решаясь, ступает на перила и…

«Так не бывает, – думала я со смертной тоской, – такие, как Витя, не кончают жизнь самоубийством… Неужели он так любил Людмилу?»

…Я смотрела на ее бледное, отрешенное, безмятежное лицо с глубокими тенями под глазами, в пене белых кружев… До меня долетали отдельные слова из прощальной речи редактора информационной программы, ироничного и ядовитого Глеба Раскольника.

– Наш товарищ, честный, принципиальный журналист… – басил Глеб, – гуманист и замечательный человек… прекрасная женщина… Память о Людмиле Герасимовой… в наших сердцах… вечно!

Я судорожно схватилась за рукав Савелия – мне показалось, что я падаю. Пол странно кренился подо мной. Колени дрожали противной мелкой дрожью. Савелий обнимал меня за плечи. У него тяжелая сильная рука.

– Люсенька, – шептала я, глотая слезы, – прости меня… Прощай… прощай, Люсенька! Прощай, моя подружка! Никогда больше мы не заберемся с ногами на мой старый безразмерный диван, не будем сплетничать, дурачиться, издеваться над Савелием и Витей Чумовым. Не будем хохотать как ненормальные и строить планы на будущее. Никогда… Прошай, Люсенька! Прощай, моя хорошая…

Я уткнулась лицом в пиджак Савелия и разрыдалась…

…Не помню, как мы добрались домой. Добрый Савелий увез меня с кладбища сразу после погребения. От слез, горя и страха я мало что соображала. Перед глазами у меня стояло бледное лицо Людмилы, беззащитное и покорное, смирившееся… Венки с черными лентами, холмик резко пахнущей сырой земли. А в ушах – глухой стук земляных комьев о крышку гроба.

– Завтра, – бормотал Савелий, притащив меня в ванную и умывая мое лицо холодной водой. Мне было больно от его жесткой царапающей ладони. – Завтра придем… к ней, когда никого не будет… спокойненько посидим… попрощаешься… все путем… выпьем за упокой, как полагается… А сейчас спи!

В голове у меня билась одна мысль: «Не может быть! Это все мне кажется… Сейчас я проснусь… и увижу живую Людмилу… живую и смеющуюся… Господи! Как же это? За что, Господи?»

Савелий уложил меня на диван, накрыл пледом. Сел в кресло рядом. Пряди его длинных «маскировочных» волос упали с макушки на левое плечо, и обширная лысина засверкала, как полированный кегельный шар. Галстук сбился в сторону, из закатанных рукавов рубахи торчали мосластые волосатые руки. Выражение лица – сосредоточенное, на скулах ярко-красные пятна румянца, брови над близко посаженными глазами торчком. Савелий похож на клоуна из цирка. С той разницей, что внешность, над которой всякому клоуну пришлось бы долго и упорно работать, досталась Савелию даром. Я вдруг начинала истерически смеяться. Брови Савелия изумленно поползли вверх, рот приоткрылся, и он стал похож на обиженную рыбу.

– Дуреха, – сказал Савелий укоризненно. – До чего ж ты все-таки дуреха! Совсем девчонка. Воспитывать тебя некому. Вот освобожусь чуток и возьмусь за тебя… выбью дурь… совсем от рук отбилась…

Он говорил и говорил, но я уже не слышала. Я спала.

Сон мой был больше похож на обморок. Время от времени я приходила в себя, приоткрывала глаза и видела Савелия в кресле, читающего журнал. Лицо у него одухотворенное, губы вытянуты в трубочку, что служит признаком интеллектуальных усилий. Слезы наворачивались у меня на глаза, и я снова впадала в сон, похожий на обморок.

Савелий – настоящий друг! Единственный настоящий друг. Больше у меня никого нет. Савелий и Майкл Винчестер. А Шлычкин… предатель! А я навоображала себе… Боже, какая дура! Да у него вместо сердца сейф с деньгами! А Колька Башкирцев – фат и бабник. И только косноязычный интеллектуал Савелий Зотов, при взгляде на которого я с трудом удерживаюсь от смеха, настоящий и надежный друг. Рыцарь без страха и упрека. Я вспоминаю Людмилины слова о статусе. Не только статус… Я пытаюсь поймать ускользающую мысль. Не только статус… еще и пожалеет… скажет: ах ты, моя дуреха… обстругает гладенько доску и освободит от домашней работы… чтобы я могла… рисовать… При всей их твердолобости, бесчувственности, невнимательности… в каждом из них есть что-то… что-то от Майкла Винчестера… крупица, зернышко, крошка… рыцарства и благородства!

А что, если… Я исподтишка рассматривала Савелия.

Видение Савелия в рыцарских доспехах на белом коне, с развевающимися жидкими косицами волос появилось перед моими глазами… Я засмеялась и снова провалилась в сон-обморок.

Глава 27

Ночные приключения

Почему кладбище? Где Марина? Почему она бросила машину?

Ни до чего путного не додумавшись, Коля, обливаясь холодным потом и подвывая от ужаса, искал запасные ключи от Марининой машины.

– Ее вызвали, она поехала на машине… – соображал он. – Ее вызвали как-нибудь… угрожая… а потом… украли!

Брошенная около кладбища машина, целый день беготни и ожидания звонков, страх за жену – все это навалилось на Колю непосильным грузом. Он отпил водки из бутылки, к которой прикладывался время от времени.

– Марина на кладбище! – вдруг понял он. – Ее затащили на кладбище! Как Герасимову… Сатанинская месса!

Он выскочил в коридор и помчался вниз по лестнице, перескакивая через несколько ступенек зараз. Двумя этажами ниже остановился и побежал обратно. Смерчем пролетел по квартире, ворвался в спальню, схватил с подзеркальника Маринину шкатулку с украшениями и опрокинул над кроватью. Из кучи разнокалиберных брошек, кулонов и цепочек выгреб большой серебряный крест на массивной цепи, надел на себя, не расстегивая замочка, с трудом просунув голову. Заскочил на кухню за недопитой бутылкой водки, сунул в карман и стремглав вылетел из квартиры.

Машина действительно стояла на месте, указанном полицейским патрулем. Коля без труда открыл ее, уселся за руль и закрыл глаза, набираясь решимости. Допил водку, спрятал пустую бутылку под сиденье и с трудом полез из машины.

Цепляясь за колючие гибкие плети, он вскарабкался на полуобвалившуяся кладбищенскую ограду и спрыгнул по ту сторону. Глубокая вязкая тишина навалилась на него, ему показалось, что он упал в колодец. Луна спряталась в голубоватом облачке с сияющими серебристыми краями, и наступила кромешняя темень. Луч фонарика уперся в живую изгородь из тесно переплетенных плетей ежевики и терновника, в высокие крепостные стены густейшей крапивы. Коля сделал нерешительный шаг, один, другой, и медленно пошел вперед, продираясь через дикие заросли, чертыхаясь и уворачиваясь от ядовитой крапивы.

Потревоженные Колей растения одуряюще благоухали, потянуло запахом сырой земли и влаги, колючие ветки акаций, как сильные гибкие руки, цеплялись за его длинные волосы. А он шел. Вдруг дурным голосом ухнул филин, именуемый в простонародье пугачом, и в тот же миг Коля ударился лбом о перекладину металлического креста. Удар был так силен, что искры посыпались у него из глаз. Он без сил опустился на могильную плиту, привалился к кресту-обидчику и закрыл глаза. Потер наливающуюся болью шишку на лбу.

– Марина! – позвал Коля. – Где ты? Марина?

Ему показалось, что его окликнули – тонкий серебристый женский голос прозвенел в ушах. Он встрепенулся и стал напряженно слушать тишину. Ничего!

Помогая себе руками, Коля встал с могильного камня и побрел в глубь кладбища. Он продирался сквозь дикие заросли, хватаясь для устойчивости за памятники, и звал жену. Слезы текли по его лицу. Он влетал в провалившиеся могилы, больно ударялся коленями, с трудом поднимался на ноги. Липкая потревоженная паутина опускалась на его лицо, и он, содрогаясь, сдирал ее свободной рукой.

На кладбище было пусто и темно. Не выли собаки, не горели костры, не справляли мессу сатанисты.

И вдруг прямо над ним снова ухнул дурным голосом филин. Коля шарахнулся в сторону и споткнулся о низкую чугунную ограду. В этот самый миг плененная луна вырвалась на свободу и залила мертвенным голубым сиянием черные кипарисы, заросли крапивы и старинные мраморные кресты.

И Коля увидел, что на черной мраморной плите лежит женщина!

Опоздал! Не помня себя, Коля протянул руку. Пальцы его коснулись шелковистой ткани… распущенных волос… холодных и влажных от росы… колючих от краски ресниц… Коля в ужасе отдернул руку и поднес к глазам – рука была испачкана… Коля присмотрелся – кровью… Сатанисты!

Коля опустился на плиту рядом с женщиной и потерял сознание.

Ночные мрачные птицы, позеленевшие мраморные ангелочки с отбитыми крыльями, памятники с выщербленными красно-коричневыми фарфоровыми фотографиями людей, живших в позапрошлом веке, кусты и деревья, потревоженные Колей, постепенно успокоились, и на кладбище снова наступила тишина. Сияла луна. Шелестел слабый ветерок в листьях. Спали вечным сном обитатели кладбища. Единственным звуком, нарушавшим тишину, было громкое прерывистое Колино дыхание…

…Раннее утро застало Колю на том же месте. Он лежал, уткнувшись лицом в грязный букет бумажных роз. Прижавшись к боку и грея его, лежала рыжая собака, такая же грязная, как и розы из венка. Почувствовав, что человек проснулся, собака подняла голову и боязливо заглянула ему в лицо. Вокруг было сыро и влажно от росы. Пробовали голоса ранние птахи. Серая пичужка с желтым животиком и длинным тонким хвостом сидела на перекладине креста и деловито чистила перышки, косясь любопытным черным глазом на человека и собаку. Хмель у Коли прошел, голова раскалывалась, спина затекла. Он с изумлением озирался. Город мертвых тянулся окрест. И во всем этом городе было лишь два живых существа – Коля и рыжая собака, которая выжидающе смотрела на человека, готовая вскочить и удрать при малейшем намеке на угрозу.

– Женщина! – вспомнил Коля и перекрестился. Поднес к глазам руку и увидел на ней запекшуюся кровь.

…Блекло-розовый лоскут платья, неестественно вывернутая шея, закрытое жесткими каштановыми прядями лицо… Ошарашенный Коля подполз к женщине и дрожащей рукой отвел волосы… Блестящий, широко открытый глаз в длинных стрельчатых ресницах смотрел прямо ему в лицо. Слишком блестящий и слишком большой для маленького личика с высокими скулами и крошечным малиновым ртом. Коля отпрянул. Рыжая собака испуганно шарахнулась в кусты. Коля изумленно смотрел на размалеванное лицо… Кукла?

Кукла в человеческий рост, в человеческом платье и с красными стеклянными бусами на шее, полусидела-полулежала на могильной плите, опираясь спиной на крест, и смотрела на Колю. Пышные нейлоновые волосы были рассыпаны по плечам.

…Он сидел, скукожившись, на холодном мраморе, рядом с женщиной в розовом платье. Голова раскалывалась. Он был измучен до последних пределов, находясь в руках нечеловеческих сюрреалистических сил. Какой смысл в женщине на могильном камне? Кто принес ее сюда? Зачем? На эти вопросы не было ответа.

Хотя разве неясно? Сатанисты! Не только в Черном урочище, но и здесь, на кладбище! Там – живая жертва, здесь – кукла. Конечно, сатанисты! Или те, кто решил им подражать… Но где же Марина?

Луч солнца коснулся капель росы на кресте, и он вспыхнул алмазным сиянием. Коля невольно закрылся рукой в засохшей бурой крови. Он рассмотрел руку, близко поднеся к глазам. Потрогал лицо и отдернул руку, почувствовав боль. Разбитый лоб, исцарапанные колючками щеки.

«Кровь, крест… – подумал Коля. – И неживая женщина. Не мертвая, а неживая. Знак? Предупреждение? Наказание?»

Меж тем ослепительное утро как всепрощение разливалось вокруг. Звонко гомонили птицы. Шелестел ветер в деревьях. Черный памятник был печален и полон достоинства. «Действительный статскiй советникъ Павелъ Григорьевич Долговъ, – прочитал Коля на памятнике. Длинные буквы были забиты серым лишайником. – 1763–1854…»

– Спи спокойно, Павел Григорьевич, – прошептал Коля, поднимаясь с мраморной плиты. – Извини, что потревожил. Спасибо, – обратился он неизвестно к кому, поднимая глаза к небу. – Эй, Рыжий, пошли! – он хлопнул себя по бедру, приглашая собаку с собой. Она не стала чиниться и пошла следом…

Примерно через час блужданий меж старинных памятников они выбрались на центральную аллею кладбища, которая вела к выходу. Собака остановилась, не решаясь выйти на открытое место.

– Пошли! – позвал Коля, оглянувшись. Собака бочком выбралась из кустов и пошла за ним. Сначала держалась сзади и сбоку, прижимаясь к краю аллеи. Потом, осмелев, поравнялась с Колей и до самых ворот бежала рядом, иногда поднимая голову, чтобы заглянуть ему в лицо. Тяжелые массивные ворота были закрыты на ключ, Коле пришлось лечь на землю и протиснуться в узкое пространство между воротами и булыжной мостовой. Собака протиснулась следом. Дорога, мощенная булыжником, круто уходила вниз. Далеко внизу Коля увидел Маринину машину.

…Он открыл дверцу, уселся и задумался. По недолгом раздумии позвал:

– Эй, Рыжий, иди сюда!

Собака вскочила в машину. Коля положил руку на ее тощую спину. Собака крутнула хвостом и, извернувшись, лизнула его ладонь. Коля прижал собаку к себе и заплакал…

Глава 28

Озарение

Очередной кошмар… Я бесконечно долго падала в черную пропасть. Вокруг была кромешная тьма, полная тоски и страха. Вокруг пролетали какие-то предметы, иногда касаясь меня. И тогда я, невесомая, шарахалась в сторону. Потом оказалось, что я не падаю, а лечу и впереди виден слабый свет. Свет освещал коллекцию Рунге, а перед ней стояла нелепая женщина в парике и черных очках и рассматривала картины в массивных рамах тусклого золота. Ряд картин уходил в бесконечность, в неосвещенное пространство зала. Они перемежались с черными зеркалами, в которых шевелились неясные фигуры – не то люди, не то звери. Картины избражали кубки с красным вином, мертвых птиц, китайцев в пышных придворных одеждах, пейзажи с мрачными полями и клубящимися черными облаками. В центре зала парил в воздухе портрет гнусного ухмыляющегося старика с крючковатым носом. Это был хозяин, старый Рунге.

Сюжеты картин все время менялись, гнусный старик издевательски ухмылялся и подмигивал.

Удушливо пахло чем-то… Запах – тяжелый и густой, казалось, заменял собой воздух. Я стала задыхаться… хватать воздух открытым ртом… Я слышала свое дыхание, стоны и всхлипы…

Тут я проснулась. Рывком села в постели, прижимая руку к сердцу. Запах все еще ощущался, но становился слабее и слабее, пока не исчез совсем. Детали сна стали размываться, и я бормотала: «Рунге… китайцы… картины… картины… запах… запах». Я пыталась удержать в памяти хоть что-то. Запах… краски! Я узнала его! Так пахнет в мастерской художника, так пахнет в доме, когда идет ремонт. Масляная краска!

– Краска… краска… – повторяла я, как заклинание.

В музее пахло краской! Там пахло мастикой для пола, старыми вещами и пустотой. И еще – краской. Картины из коллекции Рунге пахли свежей краской. Я почувствовала запах, когда… подползла к ним поближе. Если бы не та девушка и не Колька… я бы поняла сразу! Старые картины не пахнут! Откуда запах? А если все-таки пахнут, то значит… не такие уж они старые! Я вспомнила папку с надписью «Коллекция Рунге» и восклицательным знаком на столе Людмилы. Она заподозрила что-то… Картины!

* * *

Гена Колесниченко вломился в кабинет, как всегда, не вовремя. Капитан Алексеев оторвался от бумаг и неприветливо посмотрел на коллегу.

– Пляши! – сказал Гена, потрясая в воздухе плотным желтым конвертом. – Доставлен нарочным, просьба передать лично в руки господину капитану Алексееву.

Видя, что Федор не собирается плясать, он с сожалением протянул ему конверт. «Вот зануда, приколов не понимает!» – было написано на его физиономии.

Федор взвесил конверт в руке. Судя по весу, фотографии. Он, помедлив, надорвал его сбоку. Гена вытянул шею, сгорая от любопытства. Из конверта выпали и веером разлетелись по столу цветные фотографии. На каждой был изображен модельер Игорек Нгелу-Икиара в самых разнообразных костюмах и позах. Полуобнаженный, лежащий на пестрой леопардовой шкуре, подперев голову рукой; в набедренной повязке, бусах из клыков тигра и веничком из перьев райской птицы, заткнутым за ухо, потрясающий копьем. Блестела гладкая кожа, натертая маслом, сверкали белоснежные зубы в томной улыбке. Игорек в джакузи. Затем на веранде загородного дома с бокалом вина. Игорек в жокейском кепи на лошади. В наушниках перед приборной доской самолета, лицо – сосредоточенное, на плечах яркое золото погон офицера ВВС неизвестной страны.

Гена Колесниченко присвистнул. Побагровевший Федор смел фотографии в открытый ящик стола.

– Знакомый? – невинно спросил Гена и ощерился в мерзкой улыбке.

– Фигурант по делу об убийстве, – пробормотал Федор, чертыхаясь и призывая на голову подлого модельера громы небесные.

Гена Колесниченко не собирался уходить. Он устроился на стуле, где обычно сидят допрашиваемые, и с удовольствием смотрел на капитана. И тут, к счастью, раздался звонок. Федор взял трубку и сказал строго:

– Я вас слушаю, – после чего выразительно посмотрел на Гену. Тот неохотно поднялся с места.

– Федор Андреевич, – закричал в трубке женский голос. – Я знаю, почему убили Людмилу!

«Девица Окулова! За что?» – простонал Федор мысленно. – Здравствуйте, Александра Дмитриевна. Что вы сказали?

– Я знаю, почему убили Людмилу!

– Вы… как вы себя чувствуете, Александра Дмитриевна?

– Я знаю, почему убили Людмилу! Это из-за картин!

– Каких картин?

– Из музея! Из коллекции Рунге!

– Откуда вам это известно?

– Запах краски! Это из-за картин! Старые картины не должны пахнуть, понимаете?

– О каких картинах речь?

– Я же говорю! Из коллекции Рунге… Они же старые!

– При чем тут коллекция Рунге?

– Да как же вы не понимаете! Их украли и подменили! Поэтому запах!

– Вы что, специалист по картинам?

– Нет, – сникла девица Окулова. – Не специалист. Но Людмила… она вернулась к коллекции Рунге… Она узнала, что их подменили!

– Откуда вы знаете?

– Ну… она говорила… – соврала Окулова.

– Неправда! – поставил ее на место Федор. – Ничего она вам не говорила! Вы видели на ее рабочем столе папку с материалами по коллекции! Вы, взломав замок, вошли в опечатанную квартиру! А потом проспали и опоздали, а я ждал вас… сорок минут!

– Неправда! – вскричала Окулова. – Никакой замок я не взламывала! А насчет опоздания… я хотела сразу позвонить и извиниться… честное слово! Но потеряла номер телефона… а потом нашла…

– Если не взламывали, значит, у вас был ключ!

– Туда еще кто-то приходил! – выпалила Окулова. – Я страшно испугалась! А на папке восклицательный знак! И я все время думала… Они мне даже приснились, эти картины!

Федор вспомнил ключ белого металла, найденный в вещах Чумарова.

– Вы его рассмотрели?

– Нет! Я испугалась! А сегодня мне снился сон! Понимаете, все одно к одному! Я была в музее, я хотела…

«Вот и все, – подумал Федор. – Последний кусочек мозаики. После визита в квартиру Герасимовой Чумаров выбросился с балкона…»

– Александра Дмитриевна, извините, я очень занят, – прервал он собеседницу. – У вас очень богатое воображение. Вот и употребляйте его по назначению. Возвращайтесь к вашим переводам и не… – Он хотел сказать: «Не путайтесь под ногами», но удержался и вместо этого сказал: – Не играйте в детектива. Всего вам доброго!

Ну что за нелепая девица эта Окулова!

С этими словами он с силой положил трубку на рычаг. Посидел несколько минут, приходя в себя, и придвинул к себе бумаги. Настроение было испорчено. Он вспоминал гнусную ухмылку Гены Колесниченко при виде фотографий сексуально озабоченного модельера.

– Черт! – капитан хватил кулаком по столу. И девица эта… спящая Окулова… тоже некстати!

Глава 29

«Девушка с розой»

Марина сидела на покосившейся скамейке в глубине заросшего музейного садика. Рядом с ней лежала пачка печенья. Стоял безмятежный летний полдень. Солнце изрядно припекало. Небо без облачка, бездонная ослепительная синева…

Марина откусывала от печенья, задумчиво жевала. Отщипывала кусочки и бросала воробьям. Они оглушительно чирикали. Чириканье воробьев, жужжание пчел над цветущей бузиной и шиповником, шуршание кого-то мелкого – мыши или ящерицы в траве, – уютный музейный садик казался Марине необитаемым островом. Мир людей, предательский и жестокий, остался где-то далеко, за гранью.

Пахла влажная земля, одуряюще благоухала разомлевшая на солнце цветущая бузина, испускал нежные сладкие флюиды куст шиповника с крупными розовыми цветками. Великолепие и гармония царили в маленьком музейном садике.

Марина сняла свое красивое платье и осталась в трусиках и крошечной линялой майке, найденной в кладовке за кабинетом. Рядом со скамейкой раскинулся пышный куст с темно-красными тяжелыми цветками – «разбитое сердце».

«Мое сердце тоже разбито, – подумала Марина. – Я как этот цветок. Мое сердце упало на пол и разбилось…»

Но, вопреки печальному утверждению, Марина была полна умиротворения и даже счастья. Едва не брошенный муж Колька Башкирцев, швед Валерий Рунге… и этот, третий, Рома Мыльников – теплая спетая компания подлецов и жуликов… Все они остались где-то там, в прошлом. А она как принцесса Шиповничек поселилась в заколдованном саду, ключ от которого давно потерялся…

Марина трудилась всю ночь и утро, ползая по полу в своем кабинете, и теперь у нее ныли спина, плечи, руки. Она улеглась на скамейку, подставила лицо солнцу и закрыла глаза. На руку ей, слабо пощекотав, села большая красно-черная бабочка. Марина поднесла ее к лицу. Бабочка внимательно смотрела на девушку круглыми, как булавочные головки глазками, а Марина, в свою очередь, смотрела на бабочку и думала: как, интересно, та ее видит – в цвете? частями? выгнутой или вогнутой?

В кабинете Марины было открыто окно. Легкий сквознячок осторожно трогал бумажки на письменном столе. На полу в тени сохла картина, отмытая Мариной от Колькиной мазни. «Девушка с розой».

«Подонки! – вяло негодовала Марина, засыпая. – Ворюги! И я тоже хороша… проморгала… Известный американский импрессионист… Европейских я всех знаю, а американских… Эх, простая ты душа, Марина!»

Она уснула. Здоровенный котяра с разорванным ухом и боевыми шрамами на широком носу бесшумно просочился сквозь заросли к скамейке. Потревоженные воробьи взлетели, отчаянно чирикая. Котяра осторожно подошел к спящей девушке, задрал голову и лапой стащил на землю печенье…

А Марине снился неизвестный в черной вязаной шапочке, натянутой на глаза. Он схватил ее за плечо, зажал рукой рот… Марина пыталась вырваться, но нападающий крепко прижимал ее к себе…

…Марина рвалась из рук мужчины, но хватка у него была железной. Марина отчаянно закричала: «Помогите!», понимая, что никто не придет ей на помощь – кладбищенскяа улица пуста. Мужчина издал смешок и разжал объятия. Она отпихнула его и рванулась прочь.

– Мар-рина! – захохотал мужчина. Он выговорил ее имя с характерным твердым «р». – Мар-рина!

– Валера?! – взвизгнула Марина.

– У-у-у… – завыл мужчина страшным голосом привидения из мультика-страшилки.

– Валера?! Ты что… с ума сошел?

Валерий Рунге стянул с головы вязаную шапочку, на его круглой физиономии сияла дурацкая ухмылка. Страх, отпустивший было, вновь шевельнулся в груди Марины.

– Валера, – пробормотала она, отодвигаясь, – ты… какая странная шутка!

– Классная шутка! – снова радостно захохотал Валера. – Не хуже твоей!

– Моей?

– Твоей! Свидание на кладбище! Ты есть необыкновенная девушка, Марина. У тебя загадочная славянская душа. Я читал. Кладбище – это такой декаданс. Твоя загадочная славянская душа очень привлекает меня. Я тоже захотел пошутить… я ведь тоже отсюда… с загадочной душой. И я придумал… Правда, я хорошо придумал?

Марина растерянно смотрела на Валеру. У нее мелькнула мысль, что швед издевается над ней. И этот нелепый хохот… А если бы она умерла от разрыва сердца? Выражение лица у него было самым простодушным, но во взгляде Марине почудилось что-то… что-то дикое… И зрачки расширены! Валера смотрел на девушку в упор, и ей хотелось съежиться под взглядом его выпуклых безумных глаз.

– Поехали, Валера, – сказала она, кладя руку ему на плечо.

– Правда, хорошая шутка? – со странным упорством повторил мужчина. – А по кладбищу не хочешь погулять? Я всю жизнь мечтал погулять по кладбищу в лунную ночь, да! Хочешь?

Марина почувствовала ужас.

– Обязательно погуляем, но давай не сегодня. Я же в вечернем платье! И потом… у тебя есть шампанское?

– Шампанское? – задумался Валера. – Шампанского нет. А зачем?

– Чтобы распить на могиле! – выпалила Марина.

– О, хорошо! – рассмеялся Валера. – Отличная шутка! Завтра?

– Завтра.

– Хорошо, завтра. Поехали, Марина! Я заказал ужин в «Охотничьем домике». Моя машина за углом.

– Я не могу оставить здесь машину, – сказала она, молясь, чтобы Валера наконец убрался. – Ее украдут. Я поеду следом за тобой.

– Нет, Марина! – Валера снова схватил ее руку сильными пальцами. – Поедешь со мной! Твоя машина останется здесь.

Ситуация складывалась нелепая. Здравый смысл подсказывал Марине, что нужно не сопротивляться, а, наоборот, во всем соглашаться с Валерой. Главное – убраться отсюда, пока он не передумал и не стал снова настаивать на ночной прогулке по кладбищу. Псих!

Валера вел машину левой рукой, а правой обнимал Марину за плечи. Больше всего ей хотелось стряхнуть с себя его руку, но она терпела. Валера, которого она знала до сих пор, и сегодняшний идиот-шутник были совершенно разными людьми. Валера прежний целовал ей руки и говорил комплименты на своем русском языке, в котором слышалась очаровательная нерусскость. Он звонил ей из Стокгольма каждые два-три дня. Как она ждала его звонков! Валера теперешний вгонял ее в состояние оторопи.

Они виделись всего три раза – один раз на передаче Людмилы Герасимовой и два раза в музее, куда Валера приходил рассмотреть поближе коллекцию дядюшки. Они обедали в небольшом ресторанчике рядом с музеем. Музейные крыски еще неделю смотрели на нее блестящими от любопытства глазами и перешептывались. Валера производил впечатление мягкого, воспитанного и тонкого человека… Лишь изредка бегло взглядывал ей в глаза, и в его взгляде читался неподдельный мужской интерес, так льстивший ей. В нем было столько деликатности, понимания… И профессии у них сходные – у Валеры две художественные галереи, в Стокгольме и Хельсинки. Как она мечтала, что они будут работать вдвоем, ездить по всему миру, заглядывать в самые отдаленные его уголки, посещать известные аукционы, покупать антиквариат, картины, скульптуры… и взаимопонимание у них – с полуслова, с полувзгляда…

«А ведь старый Рунге был сумасшедшим… – вдруг обожгла ее мысль. – Вдруг это у них семейное?»

В ресторане, на людях, Марина пришла в себя. Ей даже стали казаться нелепыми «кладбищенские» страхи. Всякий шутит по-своему. Ведь ее собственная идея была ничуть не лучше. Мужчинам, даже самым тонким, все равно не хватает чего-то… возможно, чувства меры… Они устроены иначе.

«Так задумано природой, – философски подумала Марина, почти забыв пережитый страх. – Таковы особенности психики мужчины и женщины…»

…Она рассеянно рассматривала ресторанную публику. Шикарные яркие платья женщин, бриллианты, сдержанных тонов костюмы мужчин – все здесь кричало о деньгах. Валера бросился отодвигать кресло, потом чуть задержал руку на обнаженном плече Марины. Теплая расслабляющая атмосфера ресторана, состоящая из запахов духов и хорошей еды, негромкого звука голосов, журчащего смеха женщин на фоне едва слышной классической музыки, окутала Марину. «Как много красивых лиц!» – подумала она, улыбаясь, чувствуя себя красивой и желанной. Валера накрыл ее руку своей. Прикосновение его было полно нежности. Чудовище снова превратилось в прекрасного принца. Глаза их встретились. Марина улыбнулась… и ничего не почувствовала. Ничего из того, что она испытывала раньше, встречаясь с ним глазами. Нет контакта, нет вспышки, нет укола в сердце. Нет ничего, кроме недоумения.

Стерлядь с тушеными овощами была выше всяческих похвал. Блюдо называлось «Полина Виардо».

«Нужно будет привести сюда Кольку, он любит рыбу, – подумала Марина и замерла, приоткрыв рот. – А… как же Валера?»

Она взглянула на него. Он улыбнулся ей в ответ. И тут Марине вдруг пришло в голову, что Валерий Рунге, собственно говоря, и не делал ей предложения. Он не пытался поцеловать ее или встретиться наедине. Он даже не намекал на совместное будущее. Все, что она напридумывала, было лишь плодом ее воображения. Мысль эта так поразила Марину, что она положила вилку.

«Нет, – сказала она себе спустя мгновение. – Он влюблен! Конечно, влюблен! А у меня заниженная самооценка. Как он на меня смотрит, как берет за руку… Как мило шутит! – подсказал кто-то каверзный из-под руки. – Брысь! – отмахнулась Марина. – Сегодня Валера сделает мне предложение! И все у нас будет хорошо!»

Но мысль получилась натужная и прежней радости уже не доставила.

– Мар-риночка, – произнес Валера, когда принесли кофе, – у меня к тебе серьезное предложение.

Марина улыбнулась в ответ, склонив голову к правому плечу. Она знала, что в этой позе она неотразима. Колька всегда повторял: стоит ей склонить голову к плечу, у него прямо «мурашки… и сердце выскакивает!»

– Мар-риночка… Ты знаешь, самая большая ценность для меня – это есть семья, семейные связи. К сожалению, у меня нет близких родственников, у дяди Вени не было детей, – он печально покивал. – С маминой стороны тоже никого не осталось. А родные приемного отца… Там совсем не такие отношения, как здесь… Ты себе не представляешь, какой я одинокий. Только работа… как наркотик. Дядя единственный мой родственник, и хотя мы почти не виделись…

Марина слушала Валеру с растущим недоумением. При чем тут старый Рунге? Он одинок, значит, она не ошиблась, у него далеко идущие планы. Странная манера, однако, начинать издалека. Она изобразила на лице внимание и ободряюще улыбнулась.

– Я в прошлый раз говорил с Ромой Мыльниковым, – продолжал Валера, держа ее руку в своей. – Рома Мыльников – это один знакомый брокер, работает в рекламе, я снимал через него квартиру. Я расспрашивал о тебе… Я все время думал о тебе… после той передачи… по TV. У тебя муж художник, да?

Марина удивленно смотрела на Рунге. Она ничего не понимала. При чем тут Рома Мыльников? И Колька?

– Понимаешь, – продолжал Валера, заглядывая ей в глаза, – я хочу взять на память… назови это сентиментальностью… Я знаю, я сентиментальный, когда дело касается моей семьи… У меня деловое предложение… к тебе и твоему мужу… к тебе в первую очередь.

– К моему мужу? – изумилась Марина. – Но…

– Да. К вам обоим. Но в первую очередь к тебе, Мар-рина. Я хочу взять на память одну вещь из коллекции дяди…

– Какую вещь?

– Картину! Картину из дядиной коллекции. Она не особенно ценная, но она дорога мне как память, как семейная реликвия. Я собираю у себя дома некоторые предметы старины. Дядя оставил свою коллекцию музею, это его воля, и она для меня священна, – Валера виновато развел руками, словно прося о снисхождении. – Но я бы хотел хоть что-то получить… Картину! Я помню ее с детства… Я приходил к дядюшке. Совсем маленький мальчик, подходил и смотрел… часами…

– Ван Страатен? – перебила шведа Марина.

– Ван Страатен? – удивился Валера. – О нет! Это подделка, такого художника не существовало. Я думаю, это писал под фламандцев какой-нибудь местный автор. Другая картина. Эверетт Шинн, американский импрессионист. Мой дед, Оскар Рунге, вывез эти картины из Америки в шестнадцатом году, еще до революции. Он торговал судами, хотел продавать их в Америку и ездил туда по приглашению самого барона Ротшильда. Картина стоила копейки… Ох, лучше бы мой дедушка не возвращался домой! – воскликнул Валера шутливо. – Лучше бы он остался в Америке!

«Девушка с розой»! Картина, которую она не распознала своим нюхом первоклассного специалиста. Стыдно! А ведь ей неспроста казалось, что в девушке что-то есть. Начало века! А она решила, что тридцатые-сороковые. И дата там не 1935, а, скорее всего, 1915! Эх, Марина, простая твоя душа! Вот и Рунге считает, что простая душа. В глаза заглядывет, ручку жмет, ходит кругами. Проходимец!

– Картины принадлежат музею, – произнесла Марина строго. – Музей не торгует экспонатами.

– Я знаю, – Валера нежно налег на ее руку. – Я знаю. Но… если… если… твой муж напишет копию для музея, то я могу вывезти оригинал. Никто и не заметит.

– А ведь ей цена миллион! – вдруг наобум сказала Марина. – Если не больше!

– Не думаю, чтобы миллион… – Рунге отвел взгляд. Видимо, она попала в точку. – Не уверен… Ты же понимаешь, я готов заплатить! Сколько ты хочешь?

– Сколько я хочу за украденную из музея картину?

– Тихо, тихо, – сказал Рунге с какими-то блатными интонациями и убрал руку. – Зачем ты так? Все имеет цену. Я готов, назови свою. Все равно в твоем музее ей не место. Вы здесь никогда не ценили ни традиций, ни истории. Твоя страна всегда торговала музейными экспонатами, все знают.

– Ах ты, урод! – Марина поднялась, схватила бокал, но он, увы, был пуст. Шампанское они выпили. Можно плеснуть в гнусную рожу кофе, но это уже не то… это кризис жанра. Нужно шампанским. Рунге тоже поднялся, схватил ее за руку. Пальцы у него железные. В машине она испугалась. Идиот, так напугать ее! Здесь, среди людей, ей не было страшно.

– Пусти, придурок! – закричала она и изо всех сил залепила ему свободной рукой по физиономии. Рунге, отшатнувшись, выпустил ее. Шум в зале как по команде стих. Народ перестал жевать. Все смотрели на них.

– Молодец, систер! – взвизгнула восхищенно и пьяно какая-то женщина. – Так его, волчару!

Марина схватила сумочку и выбежала из зала.

Занавес.

Глава 30

Прозрение

…И что дальше? Вокруг ресторана раскинулся первозданный лес. Прохладная ночь. Глухо пошумливают верхушки невидимых сосен. Сияют звезды. Высоко в небе плывет зеленоватая луна.

Марина поежилась, поднесла к глазам часы – половина второго. Автобусы сюда не ходят. Можно заказать такси, но на такси у нее не хватит денег. Черт! Надо было ехать на своей машине. Не стояла бы сейчас, как сирота. Марина нерешительно спустилась с крыльца и пошла к выходу из парка. Пойти пешком? К утру она доберется, до города недалеко – километров двадцать. Можно позвонить Кольке… Она открыла сумочку, но телефона там нет. Забыла дома!

«Ничего, – сказала она себе, – через два часа начнет светать. Все не так страшно. А пока можно погулять вокруг. Это вам не кладбище».

Она вдруг начала смеяться. Ах, жулик! А она еще собиралась за него замуж! Марина смеялась так, что слезы потекли из глаз. Потом она перестала смеяться, но слезы все равно текли. Прекрасный принц! Обыкновенный ворюга. Обыкновенный шведский ворюга.

Она не заметила, как вышла из парка в лес. Фары нагоняющей сзади машины вдруг осветили дорогу. Поравнявшись с Мариной, она притормозила. Марина метнулась в сторону – Валера? Но это был не Валера. Женский голос позвал:

– Садись, подкину до города! Пехом до утра не дотопаешь.

Марина, не колеблясь, нырнула в уютное нутро машины, где было тепло, пахло духами и кухней. Крупная нечесаная тетка в безразмерной одежде окинула ее цепким взглядом.

– Спасибо, – сказала Марина. – Я действительно собиралась идти пешком.

Некоторое время они ехали молча, потом тетка спросила:

– Поссорились?

– Да, – ответила Марина, – поссорились.

Тетка перегнулась через нее и достала из бардачка пачку салфеток. Бросила ей на колени:

– Утрись! – И добавила через минуту: – Платить не хотел?

– Жениться не хотел.

Тетка засмеялась:

– Лихо ты его! Теперь точно не женится!

– Я теперь сама не пойду, – ответила Марина.

– Ну и правильно. Ты еще молодая. Кто он?

– Один швед.

– Зачем тебе швед? У них рыбья кровь. И жадные, говорят. Хуже нет, когда мужик жадный. Швед… не Рунге, случайно? Венькин племянничек недоделанный?

– Откуда вы знаете?

– Я все знаю, – вздохнула тетка. – Должность такая!

– Так вы тут работаете?

– Ну! Не в гости ж приехала! Мне такие рестораны не по карману.

– А кем вы работаете?

– Прислугой за все. И кухаркой, и уборщицей, и бухгалтером, и службой безопасности. Просматривала списки гостей, смотрю – Рунге! Столик на двоих.

– А вы его знаете?

– Видела когда-то, лет тридцать назад. Мать его помню, ничего была женщина. Простенькая, но славная, безобидная. Веньку хорошо знала, и брата его, Петра, отца твоего хахаля, – тоже знала. Как его?

– Валерий.

– Точно, Валера! Мы рядом жили. Радости-то было, когда он родился! Не передать! Новая ветка. У Веньки своих детей не было. А Петр от радости загремел в психушку. Они все с приветом, эти Рунге. Петр особенно. Он гений был, работал в почтовом ящике, на оборонку. И периодически лечился. Там он и Лялю нашел, лаборантку. Молоденькая, из бедных. Ну и пошла за него, как в прорубь кинулась. А когда Валерка родился, папаша с катушек слетел окончательно и больше уже не оправился – не выдержал потрясения. А Ляля пошла учиться в иняз. Можешь себе представить эту жизнь? С психом? Хотя Петр хороший был, тихий. Сидит, бывало, на скамеечке под домом, улыбается, сам с собой разговаривает. Теплую шапку даже летом не снимал, голова, говорил, мерзнет. А Лялька как былинка стала, тонкая, зеленая, затравленная какая-то. Венька, правда, ее баловал – и бриллианты дарил, и на курорты отправлял, лишь бы брата не бросала. А когда мальчику было лет семь-восемь, Петр умер. В больнице. Царствие ему небесное, отмучился. И Лялька сразу расцвела, одеваться стала, повеселела. Но тут новая напасть – Венька Рунге стал приставать. Он ходок еще тот был! Ни одной бабы не пропускал. Ну, опять судьба не без милости, швед подвернулся. Венька чуть из шкуры не вылез, чтобы она не уезжала, в ногах валялся, просил, деньги предложил. Потом скандалы стал закатывать, грозился, что отнимет мальчика. Когда они уехали, он полгода на люди не показывался. Говорят, курс лечения проходил. Потому музею все и оставил. Слышала про коллекцию Рунге? Это Венькины вещички. Я ходила, смотрела. Мебель красоты неописуемой! Китайская, старинная. Картины всякие. Одну запомнила – девушка с розой на груди и в шляпке. Стояла, поверишь, час, отойти не могла! Великий мастер рисовал. И вроде ничего особенного, а стоит как живая! За душу берет! Сходи, посмотри, не пожалеешь.

– Схожу, – пообещала Марина. – Посмотрю. Обязательно посмотрю.

– Сейчас картин продают много, а все не то. Раньше на базаре торговали лебедями, сейчас в художественных салонах, а суть одна. Редко мелькнет такое, что душу перевернет.

– Да… – протянула Марина. – Хороших картин мало.

– А ты где работаешь?

– Я? – Марина на миг растерялась. – В «Самоцветах»!

– Продавщицей?

– Ага.

Тетка искоса взглянула на Марину, но промолчала. Потом сказала:

– А хочешь ко мне в ресторан?

– Кем?

– Ну, пока… помощником администратора, скажем. Ты за себя постоять можешь, характер чувствуется. А потом видно будет. А насчет Валерки Рунге не жалей. Упаси бог, если он в отца и дядю!

– Я подумаю. Спасибо вам.

– Куда тебя? Кстати, тебя как зовут?

– Марина. А вас?

– Надежда Васильевна. Вот и познакомились. Так куда тебя везти?

Марина уже собиралась назвать свой домашний адрес (она не решилась сказать об оставленной у кладбища машине), но словно от толчка – такие называются озарениями – выпалила:

– К стадиону!

– К стадиону? – удивилась Надежда Васильевна. – В гостиницу, что ли?

– Да, – соврала Марина, ужасаясь своей лжи. – Меня иногда пускают переночевать.

– Пойдешь ко мне – сможешь жить при ресторане в дежурке, без окон, правда. Ручка есть? Пиши телефон. – Марина послушно записала телефон доброй самаритянки. – Позвони, – повторила женщина, притормаживая у входа на стадион. – Обязательно, а то… пропадешь по гостиницам шастать. Тебе еще жить да жить! Поняла?

– Поняла! Спасибо вам! – С этими словами девушка выскочила из машины в ночь.

Машина умчалась. Марина осталась одна на пустой улице. Было темно. Город экономил электроэнергию – уличные фонари горели только в центре, да и то лишь до полуночи. После двенадцати везде становилось темно, хоть глаз выколи. В гостинице при стадионе, где жили приезжие спортсмены и куда они приводили девушек, не особенно разборчивых в знакомствах, светились два окна. «Она приняла меня за шлюху», – подумала Марина, не зная, смеяться или плакать.

Музей располагался рядом со стадионом. Именно туда и направилась Марина, повинуясь озарению, случившемуся с ней в машине. Скоро глаза ее привыкли к темноте, да и луна время от времени выглядывала из-за туч. Марина протиснулась между металлической решеткой стадиона и высоким деревянным забором музея. Щель была узка и забита всякой дрянью – похоже, жители окрестных домов устроили из прохода мусорную свалку. Марина спотыкалась о какие-то металлические конструкции, скользила на полиэтиленовых банках, хватаясь для равновесия за решетку стадионной ограды. Ей повезло: наконец она ударилась коленом о деревянный ящик и вскрикнула от боли, но это была, несомненно, удача. Марина осторожно влезла на ящик, который накренился под ее весом и угрожающе затрещал. Оттолкнувшись от него, Марина ухватилась за край забора, подтянулась, как когда-то в детстве, и спрыгнула в музейный садик, где царила благоуханная тишина. Садик радостно принял девушку в свои объятия. Марина осталась цела и невредима, лишь ветка ежевики слегка оцарапала руку, а молодая крапива ужалила колени. Но это были уже мелочи, привет сада, заскучавшего от одиночества. Приглашение поиграть. Поднявшись с земли, Марина ощупала себя, потом послюнила палец, потерла ужаленные коленки и оцарапанную руку.

Маринин кабинет находился в западном крыле музея, в закутке, где не работала сигнализация. Она толкнула знакомое окно, замерла, ожидая, что тишина ночи взорвется воем сирены, но все было тихо. Марина, поздравив себя с удачей, распахнула окно и, как делала много раз прежде, влезла в кабинет. Он, равно как и садик, радостно приветствовал ее родными запахами – мастики для пола, старых холстов и ландышей, подаренных накануне Клавдией Семеновной. Темнота здесь стояла кромешная. Марина с ходу налетела на свой письменный стол, ушиблась бедром и зашипела от боли. Но это опять-таки были мелочи, не стоящие внимания. Она уселась в свое кресло на колесиках, щелкнула кнопкой настольной лампы. Комната осветилась неярким зеленоватым светом.

Марина, всхлипывая от умиления, смотрела на письменный стол, на вазочку с бусинами для костюмов северных народностей и глиняный стакан с карандашами. На медного кота пресс-папье с задранными кверху лапами. Придавленные котом, на столе лежали сертификаты. Шесть аккуратных бумажек, дающих право на вывоз картин за рубеж. Она перевела взгляд на старый кожаный диван. Шесть картин – четыре Колькины и две Ренского – лежали на диване. Две Колькины в рамах, остальные в тубах. Рома сказал, что купил их с выставки уже в рамах. Думал вытащить, но уж очень хорошо они смотрелись. Вставлено аккуратно, сзади закрыто картоном, все подогнано, честь честью. Жалко трогать, да и рамы красивые. Таможня не возражает, он звонил, выяснял.

…Как работают озарения? Что подталкивает их? Сколько случайно оброненных слов, мгновенно родившихся ассоциаций, намеков, косых взглядов, настораживающих совпадений и воплей об опасности инстинкта самосохранения необходимо, чтобы включился скрипящий, как старая телега, механизм диалектики и превратил все это количество в качество или, другими словами, в озарение? Она вспомнила Кольку, который возился с картинами в реставрационной мастерской. Вспомнила, как он фотографировал их во всех ракурсах, ползая по полу и даже залезая на высокий подоконник. Что собирает все перечисленное выше и заставляет вспыхнуть ярким пламенем догадки? Картины Рунге, картины Кольки, молодой Рунге… Колька, ползающий по полу и клацающий камерой. Слишком много интереса к картинам, слишком много суеты вокруг них. Картины и деньги. Вот только с картинами она, Марина, промахнулась. Думала, Ван Страатен – ан нет! Валера Рунге утер ей нос. Ей еще учиться и учиться, оказывается! Даже простая тетка Надежда Васильевна, и та почувствовала силу неизвестного художника, дрогнуло что-то в ее могучей груди.

Марина вытерла слезы, взяла одну из Колькиных картин, ту, что подходила по размеру. На миг замерла нерешительно и принялась отрывать задник – сначала картон, затем толстую оберточную бумагу. Когда обнажился старый, потемневший от времени холст, Марина уселась на пол и стала осторожно высвобождать его из рамы…

Глава 31

В музее выходной

Марина проспала в музейном садике почти до заката. Уличный кот съел печенье и давно ушел. Небо потемнело, поднялся ветерок, потянуло запахом влажной зелени. Первые капли теплого дождя разбудили девушку. Она открыла глаза и с удивлением увидела над собой белые цветки бузины. Порыв ветра качнул ветку, и мелкие легкие лепестки посыпались на Марину. Она смахнула их с лица, вскочила на ноги и побежала к спасительному окну. Дождь припустил сильнее. Сверкнула молния, грянул гром. Марина, запыхавшись, влезла в кабинет и перевела дух. Пригладила волосы, стащила с себя мокрую майку. Дождь меж тем превратился в ливень. Марина, улыбаясь, стояла у окна, слушала его ровный сильный шум. Снова сверкнула молния, осветив блестящие листья деревьев и кустов, затрещал гром. Теплые брызги дождя покалывали лицо и обнаженные плечи. Чувство умиротворения и тихой радости охватило Марину. Она подумала, что не хочет никуда уходить из своего крошечного кабинета и не против поселиться здесь навсегда.

Постепенно шум дождя стал глуше. Погромыхивало уже где-то вдали. Посветлело. Музейный садик, отмытый до блеска, благоухал свежестью. Чуть покачивались тяжелые мокрые ветки бузины и шиповника, стряхивая с себя дождевые капли. На минуту выглянуло малиновое закатное солнце – и сад вспыхнул алмазной россыпью – и сразу же накатили сумерки.

Марина нерешительно подошла к двери и остановилась. Ей страшно хотелось выйти из кабинета и побродить по пустым музейным комнатам. Она подумала: наверное, когда рядом нет людей, экспонаты живут своей собственной таинственной жизнью. Они принадлежали когда-то неизвестным людям, до сих пор помнят своих хозяев и, быть может, терпеливо ждут, что те когда-нибудь вернутся…

Марина положила ладонь на ручку двери и тихонько нажала. Все по-прежнему было тихо, сигнализация не сработала. Марина прошла по широкому темному коридору в зал с коллекцией Рунге. В зале было светлее из-за высоких, до потолка, окон. Полупрозрачные кремовые занавески рассеивали сумеречный свет и окрашивали его в мягкие желтоватые тона. Слабо блестел навощенный паркет. Полная значения тишина стояла вокруг.

Марина подошла к картинам. Девушка в пальто, отороченном соболем, с розой на груди… Даже в Колькином исполнении она была прекрасна. Чуть склонив голову к плечу, она без улыбки, серьезно смотрела на Марину. Широкие поля шляпы обрамляли нежное лицо. Глухие сизо-зеленые тона словно взрывались красной розой у нее на груди. Раньше роза казалась Марине кричащей, но сейчас она поняла, что именно цветок делает девушку живой и удивительно женственной. Она подумала, что Колька не такой уж мазила, если сумел сотворить такое. Эту картину она повесит у себя в спальне. А Колька пусть напишет ее, Марины, портрет в серо-зеленой гамме, и непременно с розой на груди. Она будет смотреть с портрета задумчиво и печально… А картину назовет «Девушка с розой».

…Марина как привидение бродила по музейным залам до темноты. Она ходила босиком, ощущая гладкий прохладный пол. Вещи впустили ее в свой мир, и ей казалось, она слышит их голоса. Они говорили на разных языках и, тем не менее, понимали друг друга. Она слышала высокий, щебечущий по-птичьи китайский, грассирующий французский, отрывистый немецкий, неторопливый старомодный русский, мелодичный украинский… От непонятной светлой печали слезы навернулись у нее на глаза. Она знала, что переживает сейчас удивительное состояние единения со временем и связь с теми, кто ушел и растворился в нем, и теми, кто только готовится войти в него. Ей казалось, она видит гигантские песочные часы и слышит, как с легким шелестом, неотвратимо и бесстрастно, сыплется мелкий белый песок из верхнего сосуда в нижний. Это было замечательно и немного печально…

* * *

Марина безмятежно проспала на старом диванчике в своем кабинете до самого утра. Окно в сад было открыто, и ее разбудили голоса птиц. Она поежилась от утренней свежести и натянула на плечи ветхий плед. Подумала, что пора вставать, чтобы до прихода сотрудников закончить дело, но вставать не хотелось. Хотелось кофе, а потом снова на целый день в садик. И чтобы ни гада Кольки, ни других людей вокруг…

Удивительно, но за все это время Марина почти не вспоминала о муже. И мысль, что ее, возможно, ищут, тоже не приходила ей в голову. Возмущение от мерзкого поступка Ромы и Кольки улеглось. Она уже не знала, кто из всей троицы поступил хуже. Колька, скопировавший «Девушку с розой», Рома ли, который предложил подменить оригиналы и вывезти их в Америку, или Рунге-младший, который собирался проделать то же самое с ее помощью. Она смутно подозревала, что идейным руководителем предприятия был Мыльников, узнавший от Рунге о подлинной ценности картин, а Кольке, скорее всего, хотелось потягаться с неизвестным мастером. Муж не особенно умен, вечный пацан! Около месяца назад он ни с того ни с сего предложил подправить рамы и потащил картины в реставрационную мастерскую музея, там и поменял их местами. Оригинал вынес, а копию вернул в коллекцию. Марина, внезапно прозрев, вспоминала бегающие Колькины глаза, какую-то необычную суетливость, цветы, которые он принес ей… А ведь она верила ему! Если бы ей сказали, что Колька вор и преступник, она бы с пеной у рта бросилась защищать мужа. А он действительно вор и преступник. Никому нельзя верить, думала Марина печально. От ее вчерашнего радужного настроения не осталось и следа. Она чувствовала себя столетней старухой, лишенной иллюзий. Старуха, лишенная иллюзий! Если бы Валера пригласил ее в ресторан не позавчера, а завтра, например, то «Девушка с розой» сегодня благополучно улетела бы в Америку… Интересно, пришло ей в голову, а Эрик тоже замешан? Или он лишь «ракета-носитель»? Знал ли он, что одна картина бесценна?

А Рома Мыльников? Ее дружок, мозговой центр аферы! Ворюги! А Валера Рунге! Не только ворюга, но еще и инфернальный психопат с кладбищенскими настроениями. Одни монстры вокруг. Как жить дальше? Да она всю оставшуюся жизнь будет смотреть на окружающих как на преступников.

…Она наконец поднялась с дивана, сложила плед, умылась. Затем сняла с плечиков выстиранное под краном вечернее платье и оделась. Неуместно для работы, конечно, но делать было нечего. Невеста! Марина хмыкнула. Дурища! Так и надо, подумала она горько. Любить надо, а разве она любит Валеру? Не любит. Блеск чужой жизни поманил. Легкомысленная девушка, полетевшая на фальшивый огонь, ничего общего не имела с Мариной настоящей, серьезной и умудренной.

…Она принесла из зала копию «Девушки с розой». Освободила холст из рамы, свернула в рулон и запихнула под диван. Подняла с пола оригинал. Внимательно рассмотрела и осталась довольна – краска смылась хорошо, даже следов не осталось. О том, что произошло, будет знать только она, Марина. Она ухмыльнулась, представив себе недоумение Ромы и Кольки, когда «афера» откроется. Она их «сделала»! Губы раскатали, жулье!

Теперь нужно выбрать в запаснике какую-нибудь Колькину мазню, оставшуюся после краеведческой выставки «Люби и помни свой край», и вставить в раму. В девять утра придут сотрудники, и она сделает вид, будто только что появилась.

В десять Мыльников заберет картины и сертификаты, а в четыре Эрик отправится с ними за океан.

«Надеюсь, он не обнаружит, что картина другая, – подумала Марина, – Колькины пейзажи все одинаковы».

Она вставила оригинал в раму и понесла в зал… Девушка с розой смотрела на Марину, и в ее взгляде чудилась благодарность.

«Я так устала, – жаловалась девушка. – Меня часто продавали и предавали… Ты спасла меня. Спасибо!»

«Меня тоже предали, – отвечала ей Марина. – Я не знаю, как жить дальше».

«Все пройдет, – мудро сказала ей девушка. – Все в конце концов проходит. Пойди и купи себе белую шляпу с полями. Я всегда мечтала о такой! Не забудь красную розу. Это символ!»

«Символ?»

«Да! Красная роза – это любовь. И жизнь. Пока у тебя есть красная роза, все впереди!»

«А белая шляпа… Думаешь, поможет?» – сомневалась Марина.

«Спрашиваешь! – улыбалась девушка кончиками губ. – Конечно, поможет. Только это и помогает, поверь!»

Заслышав голоса сотрудников музея, Марина усилием воли заставила себя вернуться в кабинет.

* * *

Она узнала все подробности о похоронах Людмилы Герасимовой, а также о трагической гибели директора телеканала «Интерсеть» Виктора Чумарова. Музейные крыски, возбужденные до крайней степени, не могли говорить ни о чем другом. Они даже не особенно напирали на нее, допытываясь, почему она не пришла проститься с журналисткой. Ни ее уклончивых ответов, ни каменной задумчивости они просто не заметили, к счастью. Клавдия Семеновна, правда, спросила по какому поводу такое нарядное платье, и Марине пришлось соврать, что сразу после работы она идет на день рождения.

В одиннадцать приехал Тихий Американец Эрик с длинноногой Настей – за картинами.

– Рома заболел и не вышел на работу, – объяснила Настя.

– Да-да, заболел, – важно подтвердил Эрик. – А у меня в четыре самолет.

Они забрали картины и погрузили в машину. Марина испытующе смотрела на Эрика, пытаясь определить, знал ли он о «Девушке с розой», но так ничего и не поняла. Да и неважно это было теперь…

– Удачного полета! – пожелала она и постояла на крыльце, глядя вслед машине.

В шесть вечера Марина, распрощавшись с коллегами, неторопливо побрела домой. У нее мелькнула мысль дождаться темноты, перелезть через забор и вернуться в музей. Она нерешительно постояла на тротуаре, раздумывая, и момент был упущен.

Марина поднялась по лестнице на свой третий этаж, прикидывая, какие вещи нужно взять с собой сразу, а какие можно забрать потом. Не стала звонить, открыла дверь своим ключом. Ей было глубоко безразлично, дома Колька или нет.

Муж был дома – она услышала шум льющейся воды в ванной и Колькино бормотание. Слов не разобрать, но интонация воркующая. «С кем это он? – вяло удивилась она. – Неужели женщину привел?» Мысль эта, фантастическая еще пару дней назад, сейчас показалась Марине вполне естественной. Она распахнула дверь ванной и стала на пороге. Благоухание ее драгоценного французского шампуня витало в воздухе. Колька, босой, подвязанный полотенцем, бормоча себе под нос всякие словечки, полоскал кого-то или что-то в ванне.

Марина подошла ближе – Колька купал в ванне собаку. Рыжую псину, похожую на лису. Увидев Марину, она дернулась. Колька не сумел удержать ее, и псина вырвалась на свободу. Оставляя мокрые следы, она помчалась на кухню прятаться. Колька рванулся вслед за собакой, но остолбенел, увидев Марину. Он стоял, открыв рот, и смотрел на жену, машинально вытирая руки о полотенце на животе. Пауза затягивалась.

– Мариночка! – вдруг закричал Колька, падая на колени. – Мариночка! Живая! – Он подполз к жене и обнял ее ноги. Лицо у него было исцарапанным, под глазом светил сочный синяк. – Я думал, ты умерла… – Он спрятал лицо в ее коленях. – Мариночка, если бы знала, как я тебя люблю!

– Откуда собака?

– Нашел на кладбище, – отвечал Колька. – Искал тебя… Где ты была? – Он смотрел на жену снизу вверх. От его жалкой позы и исцарапанного лица что-то дрогнуло в сердце Марины.

– Как ты мог подменить картину? – закричала она, отталкивая мужа. – Как ты посмел?

Изумление промелькнуло на Колькиной физиономии. Он с испугом смотрел на нее и молчал. Марина повернулась и вышла из ванной. Обескураженный Башкирцев побежал следом. Марина достала чемодан с антресолей. Она делала вид, что не видит мужа.

– Марина, не уходи! – взмолился художник.

– Я не буду жить с вором! – отрезала она, не оборачиваясь.

– Марина, он не вывез картину! Честное слово! – закричал в отчаянии Колька. – Не вывез!

– Он забрал их сегодня утром, – отвечала Марина. – А рейс в четыре… Я слишком поздно узнала…

– Не вывез! Я утром позвонил в аэропорт и… это… настучал.

– Ты позвонил в аэропорт?!

– Ага, позвонил.

– Тебя же теперь арестуют!

– Ну и пусть! Только не уходи, Мариночка! И дождись меня. Я так тебя люблю!

Он смотрел на нее глазами побитой собаки. Рыжая псина, словно почувствовав, что хозяину плохо, робко жалась рядом. И Колька, и собака смотрели на Марину так умоляюще, что она невольно рассмеялась. Колька немедленно бросился к жене и заключил ее в объятия. Марина попыталась вырваться, но Колька держал крепко. Псина взвыла от ужаса.

– Не уходи, Мариночка! Я дурак и скотина! Я больше не буду! Мариночка, пожалуйста!

Марина пыталась высвободиться из Колькиных объятий, собака выла все громче.

– Перестань выть! – заорал Колька на собаку. Она закрыла глаза и присела. Под ней тут же расплылась лужа.

– Как ее зовут? – спросила Марина.

– Его. Рыжий. Он еще маленький. Ты не уйдешь?

– Не знаю, – ответила она. – Мне нужно подумать… Убери, пожалуйста, за своей собакой.

* * *

– Мариночка, а как ты узнала? – Колька наконец задал вопрос, который мучил его со вчерашнего дня. Утром он принес в спальню кофе и горячие круассаны на большом деревянном подносе, расписанном румяными боярышнями.

– Узнала. Я же все-таки искусствовед, – с достоинством ответила Марина, заталкивая под спину подушку и усаживаясь поудобнее. – Неужели ты думаешь, что я не отличу твою кисть от кисти известного американского импрессиониста начала века? Правда, узнала я слишком поздно…

Верная свой привычке напускать туман, а также в воспитательных целях, Марина ничего не собиралась объяснять Кольке. Пусть помучается!

– Мне стыдно за тебя, Николай. Вместо того чтобы совершенствовать свое мастерство, ты встал на скользкий путь обмана. Не ожидала… Впервые в жизни мне не хотелось идти домой, – продолжала Марина, намазывая булочку своим любимым сливовым джемом. – Бродила по городу, много думала о нас…

Башкирцев внимал словам жены, опустив голову. Больше всего ему хотелось спросить, где она провела две последние ночи. Разве можно бродить по городу две ночи подряд? Но он чувствовал, что пока касаться этой темы не следует.

«Ромка, гад… – невнятно думал он, – убеждал, что никто не разберется, не Третьяковка, мол… За такие бабки… Скотина!»

На кладбище на Кольку нашло помрачение, иначе он и не подумал бы звонить в аэропорт. Он сдуру решил было, что исчезновение Марины – расплата за «Девушку с розой». Судьба. Кисмет[7]. Недаром они так похожи, Марина и девушка. Исчезла девушка, исчезла Марина. Дурак! Меньше пить надо!

А его ночные скитания по старому кладбищу? Мистика какая-то, сплошной сюр, как говорит один знакомый художник… Кукла в розовом платье…

Башкирцев поежился – и вспоминать не хочется… еще приснится, упаси господи. Эрик… арестован? Или улетел? Если арестован, то потянут Рому, потом его, Башкирцева… И Ромка не звонит… Ох, не к добру!

…Марина уехала в музей. Башкирцев остался на хозяйстве, пообещав пропылесосить ковры и починить телевизор. Оба сидели на кухне – Колька на табуретке, собака на полу.

– Слушай, Рыжий… – начал художник, задумчиво помешивая ложечкой очень сладкий кофе. – Слушай, Рыжий, я чего-то не врубаюсь… Она говорит, что узнала про картину и потому не пришла ночевать, так? А этот придурок Эрик вчера улетел в четыре, когда она еще ничего не знала. Так? – Колька со стуком поставил на стол кружку. Рыжий шумно вздохнул, сочувствуя. – Ничего не понимаю! Вот так, Рыжий, они нас и дурят. – Колька помотал пальцем перед мордой пса. – Чего ж она тогда последние две ночи не ночевала дома? Если ничего не знала? Переживала, говорит. И не пришла ночевать. Где же она была?

Башкирцев задумался.

– Может, все-таки знала? – осенило его. – Нет, не получается. Откуда? Но если все-таки знала… зачем тогда бросаться обвинениями и собирать чемодан? Зачем становиться в позу? Фигня какая-то! Ничего не понимаю! Я как идиот бегаю по кладбищу, звоню в аэропорт, сдаю придурка Эрика вместе с Ромой… И где, интересно, теперь эта чертова картина? Слушай, а может, они не врубились? – Коля посмотрел на Рыжего. Тот вздохнул, сочувствуя. – Ну, звонит какой-то псих… мало ли… Может, они только на бомбы реагируют? – Колька отпил из кружки. – Нет, брат Рыжий, все-то они сразу просекли. И взяли этого американского гражданина за… жабры. И меня тоже возьмут… не сегодня завтра. – Голос его дрогнул от жалости к себе. – Она тебя сразу же вытурит. Она терпеть не может собак.

Он нагнулся и погладил пса по голове. Рыжий заплакал. Из глаз его покатились мелкие слезы, оставляя блестящие дорожки на мохнатой морде. Он понимал, что его недолгое счастье, видимо, кончается.

– Не плачь, Рыжий, – стал утешать его Колька, – я тебя не брошу. Что-нибудь придумаем…

Глава 32

Здравствуй, Майкл!

– Хватит заниматься глупостями, – сказала я себе. – Любовь-морковь… Предатель Шлычкин… – Я почувствовала жжение в глазах… Я вдруг снова вспомнила тот осенний вечер, когда мы бродили по парку… Вот привязалось! И дождь. Шлычкин обнял меня… Мы целовались… Вкус поцелуев, вкус дождя…

Хватит! К черту! Работай, Александра, черт тебя подери! Работай!

«Прекрасный день ранней весны в Пиренеях…

Март. Звенящие ручьи талой воды бегут вдоль дороги. На влажной глинистой земле разбросаны, как взрывы, яркие пятна цветущих примул – желтых, красных, малиновых. Даже лишайник на камнях зазеленел от горячих лучей солнца. Вверх по горной дороге карабкается машина. В машине двое.

– Ты твердо решил? – спрашивает немолодой грузный человек за рулем.

– Да, – отвечает Майкл коротко, не отрывая взгляда от горных вершин с вечными снеговыми шапками. – Мне нужно побыть одному.

Он бледен. Под глазами глубокие синяки, запавшие щеки покрывает трехдневная щетина. Рука в гипсе. Поверх повязки небрежно накинута светлая куртка-сафари. Он подставляет лицо теплому солнцу и вдыхает сладкий, изумительно прозрачный горный воздух. Когда машину заносит, Майкл морщится от боли…

– Ты не представляешь себе этой дыры, – продолжает толстый человек. – Я жалею, что вообще заикнулся о деревне. Там всего два телефона – у старосты и священника, а до ближайшего врача пятьдесят километров по отвратительным дорогам. Надеюсь, ты не забыл свой мобильник?

– Забыл, – ответил Майкл.

– Я бы на твоем месте отправился в Канны, или на Гавайи, или еще куда-нибудь ко всем чертям. Весь мир у твоих ног, а ты со своими дурацкими фантазиями! Ну ничего, через пару дней запросишься обратно. Романтика хороша только в книжках. Ты не сможешь без горячей воды, без завтраков в своем эксклюзивном клубе, без прекрасной леди Агаты…

Майкл пожимает плечами и не отвечает.

– А здесь женщин нет. В тридцать лет они уже глубокие старухи. Тяжелая физическая работа, борьба за выживание, частые роды. Ты даже не представляешь себе, как они живут!

Майкл слушает вполуха. Он задремал, опьяненный свежим воздухом. Он чувствует, как начинает гореть лицо – горный воздух до того чист и прозрачен, что солнечные лучи пронизывают его, не теряя ни капли энергии. Голос его спутника сливается с рокотом мотора и шелестом прошлогодней сухой травы, через которые пробиваются зеленые пики молодой травы.

– …ни Интернета, ни телевизора, – бубнит толстый человек. – Электричества и того… Старый генератор, постоянно выходящий из строя. Две газеты – одна в канцелярии старосты, другая в церкви… Нравы самые пуританские. Время здесь остановилось пару веков назад… Книги, которые ты взял с собой, придется читать днем или вечером при свечах. Эта романтика тебе быстро надоест, поверь мне. Хочешь пари?»

…Я перестаю строчить, отпиваю остывший кофе. Бедный Майкл! После ранения у него депрессия, и он бежит от людей. Я его прекрасно понимаю…

Я вздыхаю. Муся, сидящая рядом с компьютером и греющаяся у его теплого бока, привстает и тянется ко мне приласкаться. Сочувствует. От ее участия у меня начинает щипать в носу. Уже третий день мне никто не звонит. Даже Савелий! Даже этот, из полиции, философ! Неприятный тип и грубиян. Я, как сознательный обыватель, пытаюсь помочь и получаю по рукам. Никого мои открытия не волнуют. Великие детективы все знают сами. Пока я интересовала его как свидетель, он сохранял видимость участия, даже кран починил в ванной, а теперь, когда я ему больше не нужна, полностью выявил свое нутро. Получается, никому на свете я не нужна!

Книжные строчки расплываются до полной неразборчивости. Муся слабо мяукает и, выгнув спину, переступает лапами на столе.

Майклу тоже плохо… Интересно, кто такая леди Агата? Богатая, беззаботная, красивая светская женщина. В мехах и бриллиантах. С холодным сердцем и высокомерной улыбкой…

«…Таверна полна людского гомона.

Табачный дым облаком висит под почерневшими от времени деревянными балками потолка. На грубо сколоченных столах – стеклянные банки с горящими внутри свечками. Пахнет пролитым вином, жаренным на углях мясом и дымом. Присутствуют одни мужчины. Бедно одетые, с обветренными лицами и грубыми руками, они пьют красное вино местных виноградников, курят вонючие трубки и жуют баранину.

В темном углу сидит незнакомый человек, англичанин. Он приходит в таверну каждый вечер, заказывает кислое вино, нехитрый ужин и долго сидит, думая о своем. В центре зала наигрывает на гитаре Пепе, беззубый старик с красной косынкой на шее.

…А потом выходит Мария. Мужчины оживляются. «Мария! – кричат они. – Давай, Мария!»

Она, тонкая, прямая как стрела, застывает вполоборота к зрителям. Гордо вздернута голова. Рука придерживает подол широкой красной юбки. Желтая блузка и красные бусы на высокой шее. Пепе быстрее перебирает струны старыми пальцами. Мария начинает танцевать. Фламенко. Вихрем взлетает юбка вокруг стройных сильных ног. Руки над головой. Она пляшет самозабвенно. В ней столько страсти и силы, что гомон стихает. Десятки глаз, вожделея, следят за каждым ее движением. В старом и молодом начинает жарко бурлить кровь.

Майкл видит, как потемнела ткань блузки под ее руками. Ему кажется, он чувствует ее запах, острый запах молодого, красивого, страстного тела. Запах женщины. Он опускает глаза, испытывая странное волнение. Залпом выпивает красное вино, такое же дикое, как танцующая женщина. Вздрагивает от ее гортанного резкого вскрика. Он видел, как танцуют фламенко в театре, но здесь не театр, а женщина не артистка. Она впитала в себя звуки и движения танца, как впитала воду быстрых ручьев, солнце гор и токи земли, на которой выросла. Танец – проявление ее сути. Она танцует так же, как дышит, смеется, зачерпывает воду в ручье, собирает хворост для очага. Так же танцевали ее мать, бабка и прабабки.

…Я танцую в центре старой таверны, зная, что англичанин, сидящий в темном углу, не сводит с меня взгляда…

Говорят, он приехал лечиться горным воздухом и тишиной. Целыми днями бродит по горам. Сидит на камне, глядя в долину. Читает книжку. Собирает первоцветы. Смешно – мужчина собирает цветы. Наши мужчины никогда не собирают цветов…

…Мы идем по узкой тропинке. Ночь опустилась на землю. Звезды сияют так низко, что до них можно дотянуться рукой. Прохладно, и англичанин набрасывает мне на плечи свою куртку. Я втягиваю ее запах – она пахнет горной полынью. От наших мужчин пахнет потом, вином и луком. Он сказал, что его зовут Майкл. Впервые в жизни, находясь рядом с мужчиной, я чувствую неуверенность и робость.

…Мы добираемся до площадки, откуда глубоко внизу, утопающие в сизом тумане, слабо светят огоньками низинные села. Мы усаживаемся на камень, еще теплый от солнца. Ночь накрывает нас звездным плащом. Наши плечи соприкасаются. Кровь бросается мне в голову. Я поворачиваюсь к англичанину и приникаю губами к его губам…»

…Звонок в дверь вырвал меня из объятий Майкла. Я вскрикнула от неожиданности. Кажется, я несколько увлеклась… переводом. Я облизала пересохшие губы…

В дверном глазке я заметила человека, которого никак не ожидала увидеть под своей дверью. Там стоял капитан Алексеев собственной персоной. Он серьезно и немного грустно смотрел в глазок, и я невольно отодвинулась от двери – мне показалось, он меня видит. Я попятилась на цыпочках, но тут он сказал:

– Откройте, Александра Дмитриевна, я же знаю, что вы дома! Более того, мне даже известно, что вы стоите под дверью. Я пришел не просто так, а по делу. Я хочу объясниться по поводу своего недостойного поведения по телефону. И обещаю рассказать вам о том, что произошло в Черном урочище.

Я разрывалась, не зная, чего хочу больше – нагрубить ему и послать подальше или узнать правду об убийстве Людмилы и гибели Чумарова. Весь город роился слухами и сплетнями, но никто толком ничего не знал.

– Я сознаю, – продолжал капитан, подождав немного и убедившись, что дверь не открывается, – что я груб, невоспитан и вообще… по поводу чего сожалею самым искренним образом и прощу прощения. Вам не видно, Александра Дмитриевна, но я стою на коленях. Честное слово! На вашем пыльном коврике. Вы его когда-нибудь чистите?

Я распахнула дверь. Капитан действительно стоял на коленях. Рядом с ним на полу – большая коробка с тортом «Метро». Он поднялся, отряхнул джинсы от разноцветных ворсинок и переступил порог, не обратив внимания на мой уничтожающий взгляд.

– Не нужно, Александра Дмитриевна, – сказал он, предупреждающе подняв руку, – а то вы сейчас скажете что-нибудь такое, за что вам потом будет неловко и придется извиняться. Возможно, стать на колени. Правда, я, в отличие от некоторых, сразу вас прощу.

– Как же, разбежалась! – саркастически произнесла я, но не выдержала и рассмеялась.

– Кто убил Людмилу? – спросила я, когда мы сидели на кухне. Капитан допил уже третью чашку кофе и доел торт.

– Убийц было двое, Александра Дмитриевна. Известный вам… – Он сделал паузу, как опытный интриган, и, убедившись, что я открыла рот, боясь пропустить хоть слово, закончил: – Чумаров…

– Витя? Не может быть! Они же собирались пожениться. Он не мог ее убить!

– Мог. Вернее, убил Герасимову некто Роман Мыльников. Знакомое имя?

– Незнакомое. Никогда не слышала. Кто он такой? Какое отношение этот Мыльников вообще имел к Людмиле?

– Мыльников работал в местном филиале американского рекламного агентства. Филиал сотрудничал с телестудией «Интерсеть» и другими средствами массовой информации. Сотрудничество это, необходимо заметить, носило специфический характер. Они присваивали себе значительную часть денег. Крали попросту.

– И Чумаров?

– И Чумаров.

– А Людмила при чем?

– Герасимова вошла в кабинет Чумарова, не постучавшись, и застала сцену передачи… гонорара. Чумаров как раз укладывал пачки денег в сейф.

– Они боялись, что она их выдаст?

– Не совсем так, Александра Дмитриевна. Ваша подруга… как бы это выразиться поделикатнее… Одним словом, она решила, что теперь вопрос об их женитьбе решен.

– Богатенький Буратино, – пробормотала я, вспомнив разрисованный листок на столе Людмилы.

– Что? Буратино?

– Ну да, богатенький Буратино. – Я не собиралась рассказывать капитану про листок со стола Людмилы. – Вы хотите сказать, что она его шантажировала? Людмила? Никогда не поверю!

Капитан вздохнул.

– Не прямо, я думаю. Когда она впервые упомянула о свадьбе? За две недели до смерти, то есть сразу после того, как застукала нечистую парочку на горячем. А до этого вы ничего подобного от нее не слышали, хотя они встречались уже полгода. Я прав?

– Да… кажется… – Я задумалась, припоминая, когда впервые услышала о планах Людмилы выйти замуж за Чумарова.

– Я думаю, что дело было не только в статусе, Александра Дмитриевна. Свою роль тут сыграли и деньги тоже. Но я, разумеется, могу ошибаться, – добавил он великодушно, взглянув на меня. – Знаете, издержки моей работы заключаются в том, что она очень быстро освобождает от иллюзий и делает человека мизантропом. Но это так, к слову, – он махнул рукой. – Не обращайте внимания. Да, так вот, представьте себе, что Герасимова на другой день предложила Чумарову узаконить их отношения. Что тот мог ответить ей, по-вашему? И как это называется? Шантаж или не шантаж? Она не угрожала, просто предложила ему уйти от жены. А Чумаров, расставшись с Региной, терял все – теплое место работы, дармовые деньги… И, кроме того, он прекрасно понимал, что попадает из огня да в полымя. От сумасбродной стервы Регины к вашей подруге, обладающей… э-э-э… – Капитан замялся в поисках подходящего слова. – …обладающей не менее сильным характером. Чумаров попросил совета у Мыльникова, а тот, недолго думая, сказал, что выход один. Чумаров испугался, я думаю, он был слабым и безвольным человеком, но Рома легко доказал ему, что они оба находятся у Герасимовой в руках и молчать она не будет. Чумаров заметался. Герасимова настаивала. Она даже встретилась с Региной без его ведома. Она шла к цели напролом, причем ее совершенно не интересовало мнение любовника. Решала она сама. Опасный характер был у вашей подруги, Александра Дмитриевна.

Мыльникову пришло в голову инсценировать ритуальное убийство. Для достоверности он даже положил ей на грудь серебряный череп на шнурке. Полгорода знало, что притча во языцех режиссер Вербицкий репетирует в Черном урочище. А дата заговорщикам стала известна от Регины, любовницы Вербицкого. Да-да, Регина – любовница Вербицкого, – повторил он, видя мой недоверчивый взгляд. – Чумаров подслушал разговор жены с режиссером. Кстати, отношения жены и Вербицкого не составляли для него никакой тайны. Он и сам не терялся, монахом никогда не был, и такой семейный расклад его вполне устраивал. Сюда ваша подруга тоже не вписывалась.

Чумаров вызвал ее в студию под каким-то предлогом, пригласил в кафе. Она ожидала его на улице, а он спустился по черной лестнице. В кафе к ним подсел Мыльников. Он насыпал Герасимовой в кофе снотворное, а когда той стало плохо, соучастники вывели ее из кафе и усадили в машину Мыльникова. После чего Чумаров вернулся в студию, а Мыльников повез Герасимову в Черное урочище. Убил ее и ожидал около двух часов, пока закончится репетиция. Он и визитную карточку режиссера подбросил, надеясь, что того обвинят в убийстве.

Я подавленно молчала, почему-то сразу поверив капитану. Людмила была прекрасным человеком, сильным, целеустремленным. В наших отношениях она, бесспорно, лидировала, и я никогда ничего не имела против. Меня это даже устраивало. Зная Людмилу, я могла поверить, что в отношениях с Чумаровым тоже лидировала именно она. Я вспоминала, как она издевалась над ним, высмеивала его трусость, страх перед женой, неумение руководить сотрудниками, которые и в грош его не ставили. А потом вдруг сказала, что собирается за него замуж. Мне показалось, она шутит. Но, оказалось, она твердо решила выйти за своего начальника.

– А кто убил Чумарова? – спросила я. – Тоже Мыльников?

– У Мыльникова алиби. После смерти Герасимовой Чумаров пребывал в постоянном страхе, стал пить. Чувство вины, страх, раскаяние – груз оказался непосильным и сломал ему хребет. Он не хотел больше жить. И после визита в квартиру Герасимовой… – капитан покосился на меня, – он выбросился с балкона. Кстати, его жена Регина догадывалась о его причастности к смерти Герасимовой. Это к вопросу о человеческой натуре…

– Откуда вы знаете?

– Она знала о левых заработках мужа. И знала Рому Мыльникова. Она опознала его на фотографии, правда, после некоторой борьбы с собой.

– Откуда у вас его фотография?

– Знаете, Александра Дмитриевна, современные технологии плюс интеллект – это страшная сила! – Он постучал себя пальцем по лбу.

– Но если она подозревала… Почему же молчала?

– Все не так просто, Александра Дмитриевна. Часто члены семьи молчат, покрывая близких… Деньги… тоже немаловажный фактор.

– Она же богатая!

– Денег никогда не бывает достаточно. А еще нежелание менять что-то в своей жизни, стремление избежать скандала. Быть женой убийцы мало радости. Хотя жить с убийцей радости тоже немного. Возможно, Чумарова в ее глазах оправдывало то, что зачинщиком и исполнителем был Мыльников, в чем она не сомневалась, зная характер мужа. Потому и молчала. И только когда ее любимый человек… Вербицкий… едва не пал жертвой убийцы, она заколебалась. Она прекрасно понимала, кто пытался убить режиссера. И боялась, что убийца может повторить попытку…

– А зачем… этот убийца пытался убить Вербицкого?

– Когда режиссера выпустили, Мыльников запаниковал. Он был уверен, что рано или поздно Вербицкий расскажет, что Регина знала о дате репетиции, а через нее выйдут на Чумарова, нажмут, и тот расколется. Но, как видите, он ошибался. Чумаров предпочел… уйти молча. Нажали на самого Мыльникова, и раскололся он… Вот так все и было, Александра Дмитриевна.

– Людмила была… таким человеком! Я не верю!

Капитан покивал, соглашаясь, помолчал и произнес:

– Небеса и бездна… в каждом из нас. Я смотрел ее передачи, Александра Дмитриевна. Умные, гуманные…

– Подождите, а коллекция Рунге? – вскричала я. – Людмила поставила восклицательный знак на папке с материалами по коллекции Рунге! Она сказала, что делает «бомбу»! Я сразу не вспомнила…

Капитан пожал плечами:

– Мы не знаем, когда она поставила восклицательный знак. Материал-то старый. А то, что папка оказалась на столе… Не знаю, Александра Дмитриевна. Возможно, случайность. А насчет «бомбы»… вряд ли мы когда-нибудь узнаем, что она имела в виду.

– Людмила узнала, что подлинники украдены, а там висят копии! Как вы не понимаете? Они пахнут свежей краской!

– Ладно! – Капитан поднял руки, сдаваясь. – Приглашаю вас в музей, Александра Дмитриевна. Проведем полевое оперативное расследование. Должен вам заметить, что я восхищен. Вы принадлежите к тем немногим сознательным гражданам, которые проявляют гражданское мужество и бьют во все колокола. – В голосе его звучал пафос. Я подозрительно взглянула на него, но капитан был абсолютно серьезен. – И я думаю, нам просто необходимо поставить точку в этой истории и убедиться, что мы ничего не пропустили. Вперед, Александра Дмитриевна. Труба зовет! Пошли смотреть коллекцию Рунге.

Глава 33

«Девушка с розой»

Мы стояли перед картинами.

– Которая? – шепотом спросил капитан Алексеев.

– Я думаю, вон та, старая, с фазаном и кубком. Ван Страатен.

– Эта? – удивился капитан. – Я бы поставил на «Девушку с розой». Сейчас мы их понюхаем…

– Я говорю не об эмоциональной ценности картины, а о художественной, – осадила я его. – Ван Страатен – это классика, а ваша девушка с розой… любительская работа. Я тоже так смогу. И вы, если постараетесь.

– Я не смогу, – запротестовал капитан. – У меня в школе была тройка по рисованию. Позволю себе с вами не согласиться, Александра Дмитриевна. Я, конечно, профан в живописи, в кружок не ходил, но в девушке с розой определенно что-то есть. Она немного похожа на вас. У вас есть шляпа с полями?

Я дернула плечом. У капитана была раздражающая манера молоть чушь с самым серьезным видом. Я никак не могла понять, когда он шутит, а когда серьезен. При чем тут шляпа с полями?

– Есть, – буркнула я. – Красная.

– Нужна черная, – заметил капитан. – А ваши ежевичные пироги меня не волнуют в отличие от девушки с розой. Эверетт Шинн, – прочитал он на табличке. – Тысяча девятьсот пятнадцатый год. Нью-Йорк. Что же до художественной ценности… Я бы не удивился, если бы оказалось, что это известный американский импрессионист. Девушка удивительно гармонична с… окружающей средой. Сдержанная цветовая гамма, серо-зеленая, черная шляпа с полями. Я думаю, Александра Дмитриевна, что шляпа с полями делает женщину удивительно женственной. И красная роза… диссонанс, а ведь как замечательно смотрится! Признайтесь, ведь она вам тоже нравится и вы возражаете исключительно из-за духа противоречия.

Я посмотрела на капитана. Глаза наши встретились. У него были такие глаза… зеленые… нет, карие, кажется… или все-таки зеленые… и ямочка на подбородке… Я смотрела на него, чувствуя, что заливаюсь краской, и мучительно искала уместную фразу, полную иронии и насмешки. Но ничего путного не приходило в голову. Я стояла перед ним, неуклюжая, как деревенская барышня… Да что со мной такое? Конец жалкой сцене положила высокая тонкая женщина, уже спешившая к нам. Я ее прекрасно помнила со своего прошлого неудачного визита в музей. Это была героиня Людмилиной передачи Марина Башкирцева. Она еще ползала по полу, помогая мне собрать с пола барахло из бабкиного ридикюля. А потом пришел Колька, и я позорно бежала.

– Добрый день, – поздоровалась женщина. – Добро пожаловать в музей. Вы бывали у нас раньше?

– Нет! – воскликнула я.

– Мне знакомо ваше лицо, – продолжала она, присматриваясь ко мне.

– Скажите, эти картины подлинники? – вмешался капитан, и я благодарно улыбнулась ему.

– Разумеется, – ответила женщина. – Меня зовут Марина, я работник музея. Эти картины подарил музею Вениамин Рунге, наш земляк. И мебель тоже…

– А вот эти, с пирогом и фазаном, это тоже подлинник?

– Подлинники… в известном смысле.

– Что значит «в известном смысле»? – сделал стойку капитан, пожирая ее глазами.

– Художника с таким именем не существует. Писал их, скорее всего, местный автор. А для экзотики подписался Ван Страатеном. Возможно, художник был крепостным.

– Они представляют ценность?

– Художник был талантливым копировщиком. Я думаю, он нигде не учился. Он просто копировал картины, добавляя что-то свое. Он был знаком с европейской школой семнадцатого-восемнадцатого веков, что доказывает манера письма и имя, которым он подписался. Наивно и трогательно, правда? Наверное, ему казалось, что так картины выглядят достовернее… – Она смотрела на капитана взглядом слабой женщины, нуждавшейся в защите.

– Возможно, он просто хотел заработать, – предположил капитан, расправляя плечи. – Ван Страатен звучит экзотичнее, чем, скажем, Василий Пупков.

– А «Девушка с розой»? – вмешалась я.

– «Девушка» – подлинник. Автор – известный американский художник-импрессионист. – Мне показалось, она смутилась.

– А если бы кто-нибудь решил украсть картины… Мог бы он подменить эти картины копиями? – спросила я. Вопрос, конечно, был дурацкий и в лоб.

– Ну что вы! – Марина всплеснула руками. – Нет, конечно! Это невозможно технически. Всюду сигнализация, мышь не проскочит. А потом, я бы сразу заметила подмену. Все холсты аутентичные… Можете сами убедиться… – Она торопливо подошла к картине Ван Страатена, с усилием сняла ее со стены. – Смотрите!

Капитан бросился ей на помощь, скользя по гладкому паркету. Вдвоем они повернули картину изображением вниз. Нашему взгляду открылся потемневший старый холст. Капитан потянул носом и выразительно посмотрел на меня… Я пожала плечами. Спелись, однако. Прямо игра в четыре руки. И странная поспешность музейной женщины… Готовность, с которой она бросилась снимать картину… Что-то тут нечисто.

Мы сидели на корточках, рассматривая изнанку картины. От холста пахло ветхостью и тлением. Но не краской. Я нагнулась ниже, не удержала равновесия, покачнулась и задела плечом капитана. Тот повалился на Марину. Она, вскрикнув и взмахнув руками, опрокинулась на пол.

– Извините, ради бога, – бормотал побагровевший капитан, помогая ей подняться. – Вы не ушиблись?

Я как дура сидела на полу, и никто не спешил мне на помощь.

– По-моему, я вас где-то видела, – вдруг произнесла Марина, пристально глядя на меня сверху.

– А «Девушка с розой», – начала я снова, ненавидя себя за склочность, – тоже оригинал?

– Никакого сомнения! – встрял капитан, бросаясь к картине. Он снял ее со стены, принес к нам и осторожно положил на пол изображением вниз.

Мы снова уселись на корточки.

– Вот! – Капитан ткнул пальцем в красную овальную печать на холсте. – По-английски, если не ошибаюсь. Неразборчиво, правда. Александра Дмитриевна, взгляните. Вы у нас большой специалист по всяким неясностям. И воображение у вас – дай бог всякому. Читайте!

«Вот гад!» – подумала я и прочитала вслух:

– Аукцион «Плаза», Нью-Йорк, тысяча девятьсот пятнадцатый.

– Такое не подделаешь, – вынес вердикт капитан.

Мы все еще сидели на полу, рассматривая печать. Не сразу я заметила художника Колю Башкирцева с большой спортивной сумкой через плечо. Он появился бесшумно, как привидение, ведя на поводке рыжую собаку, похожую на лисичку. Голубоватая бледность покрывала его выразительные черты, отчего лицо казалось прозрачным. Усы исчезли. Светлые локоны в живописном беспорядке рассыпались по плечам. Он был похож на святого Себастьяна, христианского мученика и любимого персонажа художников Возрождения. Только глаза осталось закатить…

– А что это вы тут делаете? – обратился он к нам. – Здравствуй, Саша.

– Смотрим картины, – ответила я. – Это капитан Алексеев из Заречного райотдела.

– Из райотдела? – вскрикнула сойкой Марина. – Почему… из райотдела?

– Да вот, зашли посмотреть коллекцию Рунге, – поспешил капитан. – Давно слышали, а увидеть не довелось. Александра Дмитриевна привела меня, можно сказать, под конвоем. Поверите, ни минуты нет свободной.

«Что он несет? – возмутилась я мысленно. – Слушать противно!»

– Капитан? – переспросил Башкирцев обреченно, опускаясь на корточки рядом с нами. – Уже?

Идиотский вопрос! Что значит «уже»? Они что, сговорились?

Лицо Кольки позеленело. Он вдруг повалился на пол и уткнулся лицом в колени Марины. Она, похоже, не удивилась. Похлопала ладошкой по затылку мужа и сказала:

– Ну будет, будет, Коля. Прекрати. Ты такой впечатлительный. Нашим посетителям захотелось увидеть оборотную сторону «Девушки с розой», только и всего. Там интересная печать нью-йоркского аукциона. Александре Дмитриевне удалось прочитать надпись на печати и даже разобрать дату. Пятнадцатый год, представляешь? Смотри!

На лице художника промелькнуло изумление. Он отлип от жены и вцепился в картину. Псина подвывала от страха. Коля водил пальцем по оборотной стороне холста, словно не верил собственным глазам. Пес завыл громче.

– Перестань выть! – закричал Башкирцев, не оборачиваясь.

Собака закрыла глаза, прижала уши и присела на задние лапы. Под ней появилась лужица.

– Марина… – пролепетал художник. – Я… честное слово! Просто охренеть! Откуда она взялась? Сюр! Магия! Когнитивный диссонанс! И кукла… с розой!

– Коля, встань и вытри за своей собакой, – строго сказала Марина. – Тебе не кажется, что ее надо сводить к психиатру? И повесь картину на место.

Дурацкая сцена. Что-то такое витало в музейном воздухе – недосказанность, тайна… Невнятные бессмысленные диалоги… Почему он решил, что это кукла? Собака тоже со странностями… воет, как по покойнику.

Башкирцев достал из своей спортивной сумки бумажное полотенце.

– Рыжий, – обратился он к собаке, – как ты себя ведешь? Тебя нельзя пускать в приличное общество…

Он присел на корточки и стал вытирать лужу. Псина лизнула его в лицо. Коля уже не выглядел таким бледным, как вначале, щеки его порозовели, плавность движений сменилась суетливостью. Он с силой тер полотенцем музейный пол, бормоча себе под нос нечто маловразумительное. Мне показалось, он слетел с нарезки.

– Вспомнила! – воскликнула вдруг Марина, всплеснув руками. – Это вы! Вы были в музее три дня назад! В парике!

– Не была! – с достоинством ответила я. – Я в музее уже сто лет не была! Париков тоже не ношу. Вы ошибаетесь.

– Не может быть! – воскликнула Марина. – Я же помню! У вас еще была такая сумочка… старинная.

Я пожала плечами и не ответила. Капитан Алексеев, ухмыляясь, с удовольствием смотрел на меня.

– В парике? – встрял Колька, прекращая тереть пол. – Та сумасшедшая? Нет, это не она. Я бы Сашу сразу узнал. У меня профессиональная зрительная память.

– Нам пора, – сказал вдруг капитан Алексеев. – Спасибо за… – он запнулся.

– …хлеб да соль, – подсказала я злорадно.

– Спасибо за… все! – выкрутился капитан. – Прекрасные картины. Особенно «Девушка с розой». Она похожа на вас, Марина.

– Ха! – вырвалось у меня, и я закашлялась. Пять минут назад девушка была похожа на меня.

– До свидания, приятно было познакомиться, – пел капитан, подталкивая меня к выходу.

– До свидания, – отвечала Марина ангельским голосом. – Приходите еще, не забывайте.

– Непременно придем, – пообещал капитан, и мы наконец убрались из музея.

Послеполуденное солнце ослепило нас, и мы, не сговариваясь, перешли на теневую сторону улицы. Некоторое время шли молча. Потом я не выдержала:

– Вам не кажется, что тут что-то нечисто. Колька вел себя более чем странно.

– Не заметил…

– Конечно, куда вам заметить. Вы же с Марины глаз не сводили.

– Красивая женщина, – мечтательно сказал капитан. – Жественность в наше время такая редкость. Я не о присутствующих, – спохватился он, – вы тоже удивительно женственная.

«Вы тоже!» Уж лучше бы промолчал», – подумала я обиженно.

– Жарко, – сказал капитан, стаскивая с себя пиджак. – Хотите мороженого?

– Хочу, – ответила я.

Мы зашли в первое попавшееся кафе, почти пустое в это время дня.

– Александра Дмитриевна, – начал капитан, глядя на меня мудро и печально, – вы спросили, не заметил ли я чего-либо подозрительного в поведении Марины и ее мужа. Конечно, заметил. Я был бы никудышный сыщик, если бы не заметил. Я не знаю, почему они так переполошились. Не знаю и… Хотите честно?

Я кивнула.

– Если честно, – продолжил он, – я не хочу знать почему. Картины на месте – это самое главное. Я устал подозревать окружающих меня людей во всех смертных грехах и постоянно искать подтекст в любом поступке или слове. Я перестал верить в искренность, милосердие и честные намерения. Мне стыдно, но это так, Александра Дмитриевна. Издержки профессии. Возможно, кто-нибудь назовет это жизненным опытом… Возможно. Ведь у каждого есть что скрывать, а я, как старая опытная ищейка, вижу человека насквозь. К сожалению. Я устал, Александра Дмитриевна…

– Вы не могли бы называть меня по имени, – перебила я капитана, – а то я пугаюсь.

– Ладно. Так вот… Саша, я подумал, если даже у них совесть нечиста, давайте оставим их в покое. Картины на месте, это главное… Хотя, должен признаться, имели место определенные странности…

– Какие странности?

– На таможне был задержан гражданин Америки, начальник известного вам Ромы Мыльникова. За несколько часов до рейса кто-то позвонил в информационную службу аэропорта и сообщил, что он предпримет попытку вывезти за рубеж ценные полотна, украденные из музея. Но это была ложная тревога, как оказалось. Картины, которые он вывозил, принадлежали кисти вашего приятеля Башкирцева и еще одного местного художника и особой художественной ценности не представляли. Непонятная история. И, похоже, перекликается как-то со странным поведением художника в музее, не правда ли? Хотя все художники – люди экстравагантные. И собака странная, тут я с вами совершенно согласен…

– То есть вы пошли в музей, потому что… не из-за меня… а потому что… – Я замолчала, не решив, стоит ли обидеться на капитана.

– Из-за вас! Конечно, из-за вас! Ведь к событиям на таможне я не имею ни малейшего отношения. Так, случайно услышал. А в музей я пошел… из-за вас. И очень рад… Знаете, я понял одну вещь, Саша. Жизнь все-таки прекрасна и удивительна! И девушка с розой… В мире существуют девушки с розами, а я никому не верю, во всех вижу жуликов и проходимцев. И если бы я встретил такую девушку, я бы ей, скорее всего, тоже не поверил… И мне стало страшно, Саша… Мне стало себя жаль… Понимаете?

– Понимаю, – ответила я тихо.

– Я, наверное, уйду на преподавательскую работу. В наш педагогический университет, читать философию.

– Думаете, там будет легче?

– Не знаю, Саша… Я никогда не был идеалистом. Но не все же они такие… непробиваемые… эти представители молодого племени. Я уверен, что попадутся один или два, с которыми мы найдем общий язык… И на том спасибо. Ваше мороженое совсем растаяло…

– Что?

– Ваше мороженое растаяло!

– А! Да…

…Капитан рассеянно смотрел в чашку с кофе. Распущенный узел галстука, закатанные рукава рубашки… («Красивые руки», – отметила я, рассматривая его украдкой.) Погружен в невеселые мысли. Он был чем-то неуловимо похож на Майкла Винчестера…

– А вы любите фламенко? – вдруг вырвалось у меня.

– Фламенко? – он оторвал взгляд от чашки, внимательно заглянул мне в глаза. – Испанский танец? Не знаю… А почему вы спросили?

– Так просто…

– Я видел, как танцуют фламенко живьем только один раз, в Барселоне, в дешевой таверне, – сказал он задумчиво. – Так называемое народное фламенко. А до этого видел по телевизору – танцевали молодые гибкие люди в красивой одежде. А в таверне женщина… не очень молодая даже, в простом платье, в туфлях на стоптанных каблуках. Эта женщина была как стихия грубая, сильная, та, что и отталкивает и притягивает одновременно. Тех, из телевизора, я уже забыл, а ее помню. Удивительно… Саша, а почему вы вдруг спросили?

– Не знаю. Так как-то…

– Это что, музей вам навеял? Девушка с розой?

– Наверное…

* * *

…Мы вышли из кафе и медленно побрели в сторону городского парка. Домой мне не хотелось. Наверное, капитану тоже. Мы, не сговариваясь, свернули в парк, пошли по аллее с растрескавшимся асфальтом. Из трещин мощно тянулась молодая трава. Из набежавшей тучки вдруг посыпался легкий дождь. Мы забежали под старый кряжистый вяз. Шел дождь, светило солнце. Капли дождя сверкали в косых закатных лучах и шуршали в листьях вяза. Благоухала мокрая трава. От земли поднимался теплый пар.

Дождь все падал и падал. Под вязом было таинственно и тихо. Золотые нитки света пронизывали глубокую тень. Узловатые корни дерева вспучивались из глубин земли, как щупальца гигантского осьминога. Мощный ствол был изрезан глубокими впадинами. Вещее дерево, чей робкий росток проткнул поверхность земли еще во времена язычества… что, собственно, было совсем недавно с точки зрения вечности. Если попросить у него… попросить… немножко… совсем чуть-чуть… Чего? Удачи, денег? Я покосилась на капитана. Он пристально смотрел на косые ленты дождя, думая неизвестно о чем. Любви? Счастья?

Я дотронулась ладонью до теплой коры дерева, и мне показалось, что внутри размеренно и сильно бьется его сердце. Бум-м, бум-м, бум-м…

Громкая мелодия «Тореадора» заставила меня вздрогнуть. Капитан выхватил из кармана мобильник.

– Алло! – закричал он. – Алло! Саида! Вы?

Он забыл обо мне и, не прощаясь, побежал по аллее в глубь парка.

Саида… Девушка с розой капитана. А говорил, что не верит…

Я неторопливо брела домой, где меня никто не ждал. Никто, кроме Майкла Винчестера…

Девушка в черной шляпе, с розой, приколотой на пальто с соболями, стояла у меня перед глазами… Я подумала, что Марина Башкирцева действительно похожа на нее. Капитан Алексеев сказал, что я тоже на нее похожа.

«Наверное, в каждой женщине прячется девушка с розой, – пришла мне в голову философская мысль. – Только не все видят…»

…На скамейке у моего подъезда сидел Юра Шлычкин и сосредоточенно считал на карманном калькуляторе. Прибыль, не иначе. Рядом с ним на скамейке лежал букет синих ирисов. Я замедлила шаг. Он меня не видел. Губы его шевелились. Я смотрела на его вдохновенное лицо, светлый ежик волос и вспоминала, как мы целовались в парке осенью…

Юра вдруг поднял голову и увидел меня. Его бесцветная физиономия просияла. Он вскочил со скамейки, уронил калькулятор и бросился ко мне.

– Санечка!

Он притиснул меня к себе с такой силой, что я только пискнула.

– Санечка! Я так соскучился! Я все время думал о тебе! Я боялся…

– Как Греция? – спросила я, высвобождаясь. Голос мой дрогнул. – Как дети?

– Дети? – удивился он. – Какие дети?

– Твои!

– Санечка, о чем ты? – Он вглядывается в мое лицо. – Колька?!

Я кивнула.

– Никого у меня нет! Я люблю тебя, Санечка! Я давно хотел тебе сказать, только не решался… Помнишь, как мы осенью… в парке? Я дурак, что отпустил тебя, слышишь?

Я всхлипнула, уткнувшись в него мокрым от слез лицом. Он поцеловал меня в макушку и твердо сказал:

– А Кольку я убью!

Примечания

1

Прощай, моя любовь! (англ.)

2

Несносный ребенок (франц.).

3

Конечно (англ.).

4

Бегство от действительности.

5

Наличные деньги (из английского жаргона).

6

Итак (лат.).

7

Предопределенность (араб.).

Content

Инна Бачинская
Лучшие уходят первыми

Пролог Черная месса

Глава 1 Страшная находка

Глава 2 Переводчица (часть I)

Глава 3 Переводчица (часть II)

Глава 4 Оперативные раздумья

Глава 5 Молодежный театр

Глава 6 Уличные знакомства

Глава 7 Девица Окулова

Глава 8 Тихий американец

Глава 9 Культовый режиссер

Глава 10 Девица Окулова и капитан Алексеев

Глава 11 Регина

Глава 12 Марина

Глава 13 Восточная женщина

Глава 14 Саида

Глава 15 Вторжение

Глава 16 Встреча

Глава 17 Прощальное письмо

Глава 18 Чумаров

Глава 19 Марина

Глава 20 Странная личность

Глава 21 Покушение

Глава 22 Бинго

Глава 23 Ночной кошмар

Глава 24 Момент истины

Глава 25 Коля Башкирцев

Глава 26 Прощание

Глава 27 Ночные приключения

Глава 28 Озарение

Глава 29 «Девушка с розой»

Глава 30 Прозрение

Глава 31 В музее выходной

Глава 32 Здравствуй, Майкл!

Глава 33 «Девушка с розой»

Примечания