Валерия Вербинина

Поезд на Солнечный берег

Сон первый

Филипп лежал на диване и пускал мыльные пузыри. Сумерки вливались в комнату сквозь витражные стекла и застывали на полу густыми цветными лужами. Над ними сновали прихотливые мечты, изменчивые надежды, назойливые страхи; нередко два пузыря бесшумно сталкивались, теряли очертания, сливались в переливчатый радужный ком и вновь расходились двумя новыми фантазиями. Филипп затаил дыхание: он хотел выдуть счастье, но у него ничего не выходило. Волшебные пузыри, как и положено, принимали форму его мыслей – до тех пор, пока он не загадывал счастье; и тогда выходило нечто странное, невероятное, чудесное – корабль, сотканный из лунного света, белый слон с крыльями, сиреневый марсианский рассвет, и все-таки это было не совсем счастье. Филипп тихо подул: показались деревья, холмы, озеро; от их красоты у молодого человека захватило дух. Теперь, казалось, он был близок к счастью как никогда; но видение съежилось и обернулось обыкновенной раковиной, правда вывернутой наизнанку. Филипп вздохнул; ему было грустно. Юркий мыльный призрак, похожий на чайник с глазами, вертелся у волшебного зеркала, недоумевая, отчего в нем нет изображения. Крылатый слон, пролетая над Филиппом, махнул хвостом и задел его по лицу. Филипп отогнал пришельца, осторожно дунув на него, и крепко зажмурился, пытаясь сосредоточиться.

«Я хочу быть счастливым, да, очень хочу. Неужели это так трудно? Просто я и она, мы вместе, и пусть все будет хорошо, пусть все в мире будет хорошо, как сегодня, когда я гулял по облакам и смотрел… Матильда не любит облаков, но это неважно, потому что я, как обещал, построю прекрасный замок, где мы будем жить до скончания дней. Но землетрясения могут все испортить, вот в чем дело. – Мысли явно текли куда-то не туда, и шар, который выдувал Филипп, превратился в груду развалин. – Или неботрясения? Интересно, что Матильда оденет на день нерождения; по мне, так хотя бы ничего. Но все равно – почему-то ужасно не хочется идти туда».

Шар слукавил, выдав изящную женскую головку в обрамлении золотистых волос. Одно за другим на личике проступили тонкие изогнутые брови, синие глаза, маленький носик и милые, надутые губки. Сердце Филиппа стукнуло. «Матильда», – подумал он и тотчас же сообразил, что это скребутся в дверь. Шар, отпущенный на свободу, незамедлительно подлетел к зеркалу и начал прихорашиваться, потом остановился в недоумении.

– Не шали, – сказал Филипп. – Войдите!

Лаэрт просочился сквозь дверь (так удобнее: не надо тратить время на ее открывание и закрывание, с точки зрения Лаэрта – действия совершенно бессмысленные, ибо одно заведомо исключает другое). В пространстве о трех измерениях Лаэрт невозбранно пользовался своей свободой, которую ему предоставляло его отчасти потустороннее происхождение. Дело в том, что Лаэрт был вампир, хоть и ручной. Время от времени он, правда, отбивался от рук, и его приходилось со скандалом прибивать обратно. На вид он больше всего напоминал зеленую кляксу с множеством самых разнообразных конечностей.

– Вы меня звали? – осведомился Лаэрт, вися в метре над полом и зеленой лапой отбиваясь от надоедливых пузырей, которым он был в диковинку.

– Нет, – отозвался Филипп.

– А должны были бы, – заметил Лаэрт. – Сегодня, между прочим, вторник.

– Вторники бывают каждую неделю, – возразил Филипп. – Мне все равно, потому что я никак не могу загадать счастье: мысли разбегаются.

– Надо купить мыслеловку, – посоветовал Лаэрт. – Сажаете туда ваши мысли, сдаете на завод по изготовлению иллюзий и все забываете.

– Не хочу. Как ты думаешь, может, мне стоит попробовать плюшевые пузыри? Мыльные мне уже поднадоели.

– Плюшевые быстро бьются, – заявил ученый вампир.

– А золотые?

– Постоянно рвутся и пачкаются, оседают на мебели и вообще портят обстановку, – отрезал Лаэрт, – еще хуже атомных.

– Да, от атомных слишком много шуму, – подтвердил Филипп. – Кстати, я знаю, почему сегодня вторник.

– И прекрасно! – вскричал Лаэрт, уже не чаявший перевести разговор на нужную тему.

– Но отчего-то мне хочется, чтобы была среда, – продолжал Филипп, и его серые глаза озорно блеснули. – Ты не знаешь, отчего?

– Не знаю, но, если я хоть что-нибудь смыслю в этикете, правилами хорошего тона предусматривается опоздание максимум в полтора часа, в то время как опоздание на 1 час 31 минуту уже рассматривается как преступление.

Поскольку Лаэрту было ни много ни мало 900 лет (с небольшим), а Филиппу, понятное дело, гораздо меньше, Лаэрт, как старший, считал своей обязанностью учить его уму-разуму. Хотя Филипп (как и большинство представителей его рода) прекрасно бы без них обошелся (вместе и по отдельности).

– Кодекс Дромадура, – проворчал Филипп.

Спору нет, Лаэрт был прав; но молодой человек не выносил поучений, и к тому же ему хотелось слегка поддразнить вампира. В целом отношения между ними были самые дружеские. Хотя Лаэрт поселился в доме сравнительно недавно, он без труда совмещал обязанности домоправителя, сторожа, голоса совести и живого автоответчика. Во всех этих областях он был совершенно незаменим, что, однако, вовсе не служило в глазах Филиппа извинением слабости Лаэрта, единственной, которая водилась за сторожем совести автоответчика. Дело в том, что порой естественные вампирские наклонности брали в Лаэрте верх, и тогда между ним и хозяином случались серьезные разногласия.

В свое оправдание Лаэрт утверждал, что кровопускания – древний медицинский обычай, и, следовательно, вампиру в какой-то мере позволительно считать себя терапевтом. Филипп категорически запрещал ему заниматься подобным целительством, и после долгих уговоров вампир неизменно сдавался, каялся и клялся, что с прошлым покончено. Но стоило Филиппу столкнуться с кем-нибудь особенно несимпатичным, как Лаэрт снова был тут как тут, с жаждой крови и разрушительных действий, удержать его от которых стоило большого труда. Вися в воздухе, вампир поймал мыльный пузырь и перебрасывал его из лапы в лапу. Филипп сделал вид, что не замечает его присутствия. Лаэрт невозмутимо напомнил хозяину о том, что он вполне укладывается в сроки.

– Я не хочу туда идти! – простонал Филипп, попутно выдувая шар, похожий на смесь виселицы с хлеборезкой.

– Но там же будет Матильда, – наседал Лаэрт.

– И Вуглускр! – упирался Филипп.

– Какая вам разница? Вы ведь женитесь на его дочери, а не на нем самом, – заметил вампир.

– Лаэрт! – возмутился Филипп.

– Я тут, – сказал Лаэрт после того, как бросил шар в рот и проглотил его, отчего на его тощей длинной шее на несколько мгновений образовался впечатляющих размеров движущийся зоб.

– За кого ты меня принимаешь?

– А она любит вас, – ввернул медовым голосом вкрадчивый вампир. – И ждет. Неужели вы обманете ее ожидания?

Побежденный Филипп поднялся с дивана.

– Ты предатель, – сказал он Лаэрту. – Изумрудный! – велел он окнам, и комната немедленно оживилась зеленым светом. Заиграла музыка нежно-салатового оттенка, в тон освещению. Диван отъехал в сторону, прилепился к стене и обернулся камином, в котором неярко вспыхнули дрова.

Лаэрт ускользнул сквозь стену, пролетел через кладовую, где были свалены беспорядочными кучами отслужившие свое мыльные пузыри, пересек танцевальный зал, который в порядочные дни, то бишь в дни наведения порядка, складывали и убирали в шкатулку, и сгинул в недрах хозяйской гардеробной.

В гостиной Филипп подошел к зеркалу. Темная его глубь прояснилась – так в зимний день редеет дымка на стекле, если подышать на нее, и в зеркале показалось лицо. Нельзя было с определенностью сказать, принадлежит ли оно мужчине или женщине, красиво оно или уродливо, но тем необыкновеннее казалось выражение доброжелательности на нем. Веки медленно поднялись, и внимательные глаза всмотрелись в Филиппа. Он передернул плечом – не то досадливо, не то нерешительно.

– Здравствуй, – вежливо сказало зеркало. Мыльные пузыри, оказавшиеся при этом, запищали от восторга.

– Здравствуй, – ответил Филипп.

– Ты хочешь спросить меня о чем-то? – осведомилось зеркало. – Я к твоим услугам.

Филипп поколебался. Он не был уверен, что вопрос не прозвучит нелепо; но с зеркалом можно было быть откровенным.

– Как, по-твоему, счастье возможно? – спросил он.

Немигающие глаза, казалось, были неотрывно прикованы к его лицу. Филипп покачнулся на носках; в душе он сердился на себя за слова, нечаянно сорвавшиеся с языка.

– Может быть, – промолвило зеркало.

– Может быть?! – крикнул Филипп, топнув ногой. – Таков твой ответ? Тогда к чему все это? Ты же все знаешь; скажи мне.

– Не могу, – печально сказало зеркало. – У тебя несчастливый характер. Ты хочешь всего – и сразу, но так не бывает. Никто не может иметь всего. Умерь свои требования, Филипп.

Филипп отвернулся. Он чувствовал правоту зеркала; чувствовал – и в то же время бунтовал против нее. Она возмущала его, он и сам не понимал, почему.

– Я люблю Матильду. Но ее отец мне не нравится.

– Тогда думай не о нем, а о ней.

Филипп поднял голову; глаза Матильды смотрели на него из глубины мыльного пузыря. Он улыбнулся, и от его улыбки в комнате стало светло, словно в ней протянулись тысячи лучей, озарив ее всю. И лицо в зеркале тоже слегка изогнуло губы, словно ему тоже захотелось улыбнуться в зазеркальной дали.

– Ты идешь на день нерождения. Будь осторожен.

Филипп вздрогнул. Он редко получал от зеркала предупреждения, и всякий раз это означало что-то серьезное.

– В чем дело? Мне что-то угрожает?

– Твоя натура, – раздумчиво проговорило зеркало, – может далеко тебя завести. Пока ты на правильном пути; не сворачивай с него.

– Ты совсем как Лаэрт – то и дело даешь мне указания, словно я ребенок… Скажи лучше, что мне надеть? Или покажи, что меня ждет.

Зеркало словно подернулось туманом. На мгновение Филипп увидел себя и Матильду, озаренных огнями фейерверков. Он хотел спросить о чем-то, но таинственное лицо уже потускнело, расплылось, и зеркало вновь сделалось темным и неподвижным. Лаэрт, подслушивавший за дверью, покачал головой и скользнул в комнату. Вампир никак не мог взять в толк, зачем надо разговаривать с собой на два голоса, но, как хорошо вышколенный упырь, он не подвергал обсуждению поведение хозяина.

– Что это? – спросил Филипп, указывая на ворох одежды, которую вампир приволок с собой.

Лаэрт объяснил, что, поскольку хозяин идет на день нерождения, ему не следует ударить в грязь лицом, не то его верный вампир-домоправитель (не путать с домовым, это вообще низшая категория темных сил по классификации высокочтимого ученого Шпренгера), – так вот, оный вампир в случае неудачи будет до скончания веков терзаться угрызениями совести. Филипп понял, что Лаэрт не отступит, и покорился неизбежному. С неимоверной быстротой вскрывая и разворачивая коробки и пакеты, вампир показывал, объяснял, расточал хвалы, примерял на хозяина, на себя, тряс в воздухе, сыпал словами, описывая все неописуемые достоинства этой вещи, словом, вел себя точь-в-точь как торговка в приснопамятных Лужниках конца далекого ХХ века, когда она твердо решила вытянуть у вас деньги, – с той только разницей, что Лаэрт проделывал все это совершенно бескорыстно.

– Рекомендую, – верещал Лаэрт, – ультрамодный костюм «Умри от зависти», сделан из особо прочной паутины, сшитой лазерным швом, с металлическими заклепками; или «Принц не нищий», джинсы с прорехами, залатанными рубиновыми и сапфировыми заплатами; или…

Но Филипп был противником излишеств в одежде. С помощью Лаэрта он облачился в белую рубашку, простой костюм из серебряной парчи и куртку-хамелеон из кожи Бальзака, менявшую цвет в зависимости от того, сколько красивых девушек находилось рядом с ее обладателем. Обычно куртка стояла на максимуме, выражавшемся в переливчатом пунцовом оттенке. Впрочем, вела она себя вполне прилично.

– Жуткий красавец! – в экстазе заключил Лаэрт.

Вампир летал вокруг Филиппа, пинал шары, сдувал с хозяина пылинки и восхищался во весь голос: несомненно, это было самое удачное одеяние хозяина, с которым не мог идти в сравнение никакой жалкий смокинг, – как известно, род халата, который наши предки носили за неимением лучшего.

– Изумительно! Восхитительно! Обворожительно! – простонал вампир в 624-й раз, потирая три пары рук и обмирая от неподдельного восторга.

Филипп повернулся к зеркалу, и оно показало ему стройного молодого человека с тонкими чертами одухотворенного лица и непокорной каштановой прядью на лбу. Он отбросил ее назад, и отражение в зеркале показало ему язык. Что и говорить, он был очень хорош.

– Я возьму истребитель, мало ли что может случиться в дороге. Если будет пробка, придется нырять штопором.

Лаэрт хлопнул в ладоши, и в стене, мягко зазвенев, открылся лифт. На прощание Филипп в отместку показал своему изображению нос. А потом дверцы лифта сомкнулись, и в следующее мгновение он вознесся на крышу, где Филиппа ждал аэромобиль «Черный айсберг» 2200 года выпуска, коллекционная модель, снабженная к тому же четырьмя сверхреактивными двигателями, усовершенствованной катапультой и особыми средствами на случай столкновения с воздушной полицией. Филипп пристегнулся. Лаэрт висел над взлетной площадкой и, утирая слезы, махал платочком. Плавно поднявшись над крышей, машина развернулась на двести шестьдесят пять градусов и ринулась в ночь.

Сон второй

Циклон без устали несся на северо-северо-восток, а Серж Сутягин, пассажир нулевого класса, уютно расположился в везделете, летевшем в обратном направлении. Кроме него, в салоне было еще двое человек; третьего выпихнули в иллюминатор где-то над Тупиковой улицей за то, что он громко храпел. На Сутягине было щегольское одеяние лимонного цвета с перламутровым отливом, а голову венчал черный цилиндр с закрученными спиралью полями. Своим неотразимым видом он рассчитывал произвести впечатление на Матильду, чей день нерождения был как раз сегодня. Для тех, кто не знает, что такое день нерождения, объясним: поскольку в году 365 дней (а иногда и все 366), несправедливо, что день рождения празднуется всего раз в год, и поэтому, чтобы заполнить ожидание, назначаются дни нерождения с танцами, морем шампанского и игрой в прятки. На дни нерождения (в отличие от дней рождения) хозяева всегда дарят гостям подарки, причем на приличный день нерождения гостей является никак не меньше сотни, и поэтому легко себе представить, что далеко не всякий может себе позволить роскошь устраивать подобный праздник раз в месяц, как нормальные люди; а у Матильды, например, дни нерождения бывали даже по несколько раз в неделю. Некоторые находили из-за этого, что в Матильде много разных «чересчур»: она чересчур богата, чересчур умна и чересчур красива; впрочем, по-настоящему ей не прощали только последнее. Что касается Сутягина, он не понимал, как можно быть чересчур красивой, и в знак своей преданности вез Матильде букет из ежей и ужей, втайне рассчитывая, что он ей понравится; и потом, может быть, у нее не все так серьезно с этим Филиппом, у которого такие ясные глаза и такая лучезарная улыбка. До появления Филиппа Сутягин числился в списках соискателей Матильдиной руки. Под трехзначным номером, но все-таки числился; однако стоило появиться Филиппу… Стоило Сутягину вспомнить о том, какими глазами Матильда смотрела на Филиппа, как ему стало тесно в своем мягком кресле, тесно в везделете, тесно на этой планете, где приходилось дышать одним воздухом с удачливым соперником. Он ожесточенно рванул узел галстука, завязанного омертвевшей от соседства с сутягинской шеей петлей, и стал мечтать, как Филипп, пикируя на небоскреб Вуглускра, бубликового короля и Матильдиного отца по совместительству, сломает себе шею и Матильда, оплакав его, в законном порядке станет госпожой Сутягиной.

Филипп плавно приземлился на площадку перед домом. Это был обыкновенный небоскреб со всем, что полагается иметь небоскребам: окнами, дверями, фронтонами, грифонами, химерами, колокольней и никелированным громоотводом. Перед главным входом три химеры играли в футбол головой минотавра. Завидев молодого человека, первая химера поставила ногу на «мяч» и подбоченилась.

– Скажи волшебное слово, – потребовала она.

– Осторожно, голова! – крикнул минотавр. Он следил, чтобы игроки не нарушали правила, что в его положении было довольно-таки тяжелой задачей – ведь на плечах у него ничего не было. Впрочем, у многих судей в этой области тоже не наблюдается ничего выдающегося, что вовсе не мешает им судить, рядить, карать, а изредка – даже миловать.

– Я по приглашению, – сказал Филипп, протягивая конверт с переливчатым голографическим гербом, перевязанный элегантной полоской из кожи сириусского нетопыря. Герб принадлежал Вуглускру, отцу Матильды, и представлял собой ленту Мебиуса, склеенную из множества акций, облигаций, чеков и кредитных карточек. Сверху над лентой Мебиуса красовался сверкающий золотой бублик – основная денежная единица Города, который был ей обязан своим процветанием, а внизу, как и положено, извивался благородный девиз, полный самого высокого сокрытого смысла. В данном случае он звучал так: «Завидуй, сколько влезет, все равно не добьешься моего».

– Важный гость! – пискнула первая химера, кивая на нестерпимо сияющий герб.

– Особый гость! – подхватила вторая химера.

– Пропустить немедленно! – заключила третья.

В следующее мгновение все три химеры превратились в красивых девушек и заулыбались. Почему-то у второй во лбу оказался третий глаз.

– Милости просим! – хором закричали они, растягивая рты в сладкой улыбке.

Филипп вошел; в холле он сел в санки-лифт, которые помчали его по лифтопроводу, сделанному в виде русских горок, вдоль стен и потолков залов, вихляя и петляя с головокружительной скоростью. Наконец санки выплюнули гостя на груду подушек в виде бубликов, издавших при соприкосновении с телом юноши чрезвычайно приятный звон.

– Ты в раю! – шепнули ему в уши чьи-то голоса. Филипп поднялся. Громадный, размером со старинный стадион, зал был на три четверти заполнен гостями. В тот же миг молодой человек увидел Матильду, и ему захотелось сесть, лечь или пасть ниц – он так толком и не понял. Сегодня у нее были вишневые волосы, светившиеся изнутри алым светом, и такие же губы, а платье – из чего-то изумительного, яркого и полупрозрачного. Она поглядела на Филиппа, и тот почувствовал себя на седьмом небе, хотя и то небо он не променял бы сейчас на эту землю. Рядом с Матильдой стоял Сутягин. Его букет шипел и извивался.

– Очень, очень мило, – сказала ему Матильда. – Прощайте, меня ждут.

И она поплыла, рассекая толпу гостей, а они склонялись, когда она проходила мимо, и долго провожали ее восхищенными взглядами и шепотом зависти. Матильда приблизилась к Филиппу. Он взял ее руки в свои; его улыбка ослепляла, он даже забыл про Вуглускра и про то, как не хотел сюда идти.

– Я счастлив, – сказал Филипп.

Невидимый оркестр грохнул и лопнул в лиловом экстазе. С потолка потоками хлынуло конфетти из черного жемчуга. Гости аплодировали. Сутягин обливался потом. Ёж цапнул его за палец, и Серж взвыл от боли. Ужи хихикали, глумясь над его несчастьем.

– Пр-релестная пара! – произнес чей-то голос за его спиной. – Бр-раво! Бр-раво! Изумительно!

Обернувшись на манерный голос, Сутягин узнал в его обладателе знаменитого профессора Пробиркина. Профессор был, как обычно, в зеленом докторском халате и резиновых перчатках. На всякий случай Сутягин поклонился ему: Пробиркин слыл очень могущественным человеком. Впрочем, не он один привлекал в тот миг общее внимание: почтительный шепоток пробежал по рядам гостей, – вошел хозяин. Матильда, ведя жениха за собой, устремилась к отцу.

– Папа, Филипп здесь! – крикнул она.

И при этом оклике вся радость молодого человека куда-то улетучилась. Он незаметно высвободился, но Вуглускр уже заметил его и кивнул отечески-покровительственно. Толпа гостей кинулась к хозяину, спеша засвидетельствовать свое почтение, восхититься, вовремя вставить нужное словцо и, как знать, быть может, урвать кусочек от этой непристойной, кричащей, выставленной напоказ роскоши. Интерьер менялся каждые пять минут; зал попеременно превращался то в оплетенные лианами джунгли, то в морское дно, поле битвы, арену с гладиаторами; сразу же было видно, что здесь поработал опытный иллюзионер, и особо впечатлительные гости только успевали шарахнуться от львов, разгуливавших среди них как ни в чем не бывало, а животных уже сменяли пираты, берущие на абордаж какой-то корабль. Филипп, которому прискучили эти детские развлечения, ускользнул, но дорогу ему преградила женщина-пантера с подносом в руках.

– Шампанское?

Филипп, не глядя, взял волнистый бокал с прозрачной зеленой жидкостью, переливавшейся, как драгоценный камень; в глубине ее началось легкое брожение, и она тотчас окрасилась в небесно-лазоревый. Филипп почувствовал разочарование: он загадывал свой любимый цвет – сиреневый. И внезапно совсем близко от него, как дуновение прохладного ветра (но нет, это невозможно, в наш век, когда погода регулируется одним мановением руки всесильного министра осадков), повеяло предчувствием чего-то большого, важного и еще не свершившегося. Филипп замер: он не мог оторвать взгляд от бокала, где шампанское медленно наливалось розовым. Словно Неизреченное коснулось его лица своим крылом и упорхнуло прочь – но он был в том же зале, где гости смеялись, шептались, злословили и дурачились. Филипп поднял голову. Новый шквал конфетти обрушился на толпу, на этот раз – золотого, и блестки застряли в каштановых волосах Филиппа, осыпали его куртку и скользнули в бокал. Сначала он не увидел ничего, вернее, ничего достойного внимания: дородный Пробиркин, Ровена, подруга Матильды, в металлическом скафандре с соблазнительным декольте, содержимое которого более чем соответствовало международному силиконовому стандарту, какая-то разбитная девица лет сорока в платье из чертовой кожи и ангельских перьев, которая смеялась, запрокинув голову, так что он видел ее нёбо; с ней военный… потом знаменитый репортер Сильвер Прюс с двумя парами очков на носу… но за плечом Сильвера мелькнули чьи-то глаза, и Филипп замер. Он видел их долю секунды, может быть, одну тысячную, а может быть, и того меньше, но этого было достаточно; словно воды, сомкнувшиеся над его головой, разошлись, и он поднялся на поверхность. Ничего не изменилось, и ничто уже не было таким, как прежде; все стало другим. «Как чудно! – подумалось Филиппу. – Как странно!» Бокал в его руке стал совсем сиреневым.

– Филипп!

Матильда подошла к нему сзади и поцеловала в шею; он обернулся к ней, а когда вновь посмотрел туда, незнакомки уже не было. Сильвер Прюс разглагольствовал. Шампанское в руках Филиппа покрылось сизой пленкой. Та же женщина-пантера, а может быть, другая предложила бокал Матильде.

– За нас, – сказала Матильда, и в своенравном личике ее было столько любви и обожания, что Филипп не нашелся, что ответить. Гул восхищения бежал по залу, и перед Филиппом на мгновение мелькнуло свежее миловидное лицо Орландо Оливье, актера, о котором говорили, что он затмит всех предыдущих, если уже их не затмил. «Что это было?» – думал Филипп, ища вокруг очаровавшие его глаза, но их не было. Подошедший Вуглускр громко смеялся крокодильим банкирским смехом и веселился до неприличия. Попросив тишины, он громко объявил о помолвке своей дочери с Филиппом, здесь присутствующим, и галантно извинился за вынужденный размах праздника, чтобы не шокировать самых бедных миллиардеров. Льстивые поздравления, хлынувшие из всех уст, окончательно сбили Филиппа с толку. Пока Матильда с видимым удовольствием отвечала на них, он вспомнил о чем-то и бросился за Вуглускром.

– Я хотел бы попросить вас об одолжении, – волнуясь, проговорил он. – Речь идет об одном моем друге.

Бубликовый король рассеянно выслушал его, хлопнул по плечу и заверил, что все это мелочи и что он рад будет оказать Филиппу такую пустячную услугу. Сам не зная отчего, молодой человек почувствовал облегчение. Он выпил шампанское и скомкал бокал.

– Что у тебя? – спросила Матильда.

Филипп раскрыл ладонь; на ней лежала бабочка.

– Играем в прятки! – закричала Матильда и потащила его за собой. Водил несчастливец, чей бокал – о ужас! – оказался розой: это был Сутягин. Свет погас, гости с хохотом разбежались по комнатам. На какой-то лестнице Филипп налетел на пиратского канонира, выстрелившего в него из иллюзорной пушки. Грохот на миг оглушил Филиппа; Матильда со смехом поманила его из мрака и исчезла. Лестница заскользила под Филиппом, как эскалатор.

– Матильда! – тихо позвал молодой человек.

Ответом ему была звенящая тишина. Он повернулся и лбом стукнулся о скафандр, загремевший, как барабан. Филипп догадался, что это Ровена: она с давних пор преследовала его, пытаясь рассорить с Матильдой, но у нее ничего не выходило.

– А я вас поймала, – сказала она, жарко дыша ему в ухо.

Филипп пробормотал что-то невнятное и на всякий случай поспешил прочь. Раз или два он налетал на диван, который мгновенно превращался в стол с острыми краями.

«Я неуклюж, – думал Филипп. – Здешние вещи меня не любят. Точнее, они понимают, что я не люблю Вуглускра, их господина. За что? Вот вопрос!»

Вуглускр был богат. Вуглускр был удачлив. В свои 72 года он имел самую цепкую хватку на свете. Город склонялся перед ним, как перед богом. Бублики Вуглускра исчислялись миллиардами, будущее его было безупречно, а прошлое – невероятно плодотворно. Весь свет принадлежал Вуглускру, между тем как сам он принадлежал своей дочери, в которой души не чаял, а она – Филиппу, которого любила всем сердцем. Так что Филипп, будь в нем хоть капля самомнения, мог считать, что весь свет принадлежит ему, и извлекать из этого соответствующие выгоды, о которых, несомненно, позаботился бы более предусмотрительный человек. Впрочем, если бы Филипп был предусмотрителен, вряд ли Матильда полюбила его – по крайней мере, так, как она любила.

Филипп не знал, началась игра или уже закончилась; во всяком случае, ему было все равно. В лифте, сделанном в виде кареты Золушки (и оттого жутко неудобном, но что поделаешь – сказка есть сказка), он спустился в сад, где росли пластмассовые штыкрозы, обвитые колючей проволокой. Первое время садовник пытался удержать ее в рамках приличия с помощью бульдозера и лазерных ножниц, но она насмехалась над ним и буйно раскинулась по всему саду. Филипп остановился в нерешительности: он ведь приказал лифту везти себя наверх, но в доме Вуглускра ни одна вещь не слушалась его. Впереди, между кустами, что-то белело. Филипп подошел ближе, и колючие гирлянды с тихим, шипящим свистом раздвинулись, уступая ему дорогу. Белое пятно плыло перед ним, то обретая очертания женского платья, то скрываясь в темноте. Они оказались в аллее, с обеих сторон обрамленной фонтанами, выбрасывавшими пестрые светящиеся струи, и здесь девушка оглянулась. Филипп узнал эти глаза, эти длинные загнутые кверху ресницы. Над длинными русыми волосами девушки порхала настоящая бабочка, и Филипп не мог понять, откуда она взялась. Он хотел заговорить – прямо над его головой с рокотом прокатился фейерверк, и весь дом вспыхнул огнями. Когда же молодой человек пришел в себя от неожиданности, незнакомки уже не было.

– Филипп!

Матильда повисла на его шее. В темном небе кувыркались, кружились фейерверки, выписывая их имена. Ровена, оказавшаяся тут же, сдержанно улыбалась, и в ее улыбке Филиппу чудилась насмешка. Сутягина, не поймавшего ни одного гостя, закинули за терновый куст и, в знак бесчестья, забросали ежами и ужами. Филипп обнял Матильду и поцеловал ее, и она ответила ему поцелуем.

Сон третий

– И все-таки, – говорил Филипп, летя домой на своем истребителе, – и все-таки, и все-таки… Такое ощущение, как будто я пропустил что-то… что-то очень значительное. И еще эти глаза… Как все это удивительно! Ты понимаешь меня?

Он обращался к компьютеру, который вел воздушный автомобиль, пока Филипп размышлял вслух.

– А что было потом? – поинтересовался компьютер. Он не любил лирических отступлений и всегда смотрел в корень дела.

– Потом? О, много разного: танцы, раздача подарков и пир горой.

– А тебе что подарили? – спросил компьютер.

– Не помню. Честно говоря, я даже не посмотрел, но это неважно, потому что свой подарок я отдал химерам. В конце концов, у них тяжелая работа – все время стоять там и ждать гостей. Вуглускр старался, как мог, но… не знаю. Не нравится он мне, есть в нем что-то такое… Неприятный он все-таки тип.

– Ой, как ты мне надоел со своим нытьем, – отозвался компьютер. – Я это слышал уже много раз, уши вянут! Может, прошвырнемся лучше по девочкам?

– Умолкни, маньяк озабоченный, – посоветовал Филипп.

– От маньяка слышу, – не остался в долгу компьютер.

Они пререкались еще минут пять в таком же духе. Неожиданно компьютер умолк. Машина вылетела на аэробульвар. Со всех сторон на нее красными хлопьями сыпался снег.

– Опять! – проворчал компьютер. – Честное слово, Филипп, я пошутил. Я вовсе не хотел портить тебе настроение.

За окнами танцевала метель. Компьютер смачно выбранился, чтобы поднять температуру, но это не помогло. Филипп едва удостоил метель взглядом.

– Я хочу белый снег…

Компьютер, получивший хорошую взбучку, пилотировал машину в молчании.

– Поговори со мной, – попросил Филипп. – Я счастлив, черт возьми, я во что бы то ни стало должен быть счастлив. Мне все завидуют, я видел это по их лицам и речам, а я… я не понимаю, что со мной. Скажи, отчего мне так плохо?

– Не знаю, – отозвался компьютер, зевая, – и вообще, это не по моей части. Сходи в галактический театр, развейся.

– А ты сам был там?

– Видел представление. Ничего, забавные такие уродцы.

– Для них, наверное, уродцы – это мы, – сказал Филипп.

– Статья первая кодекса Дромадура, – предостерегающе шепнул компьютер. – За заявление об ущербности человеческого рода можно угодить на виселицу, да так на ней и остаться.

– Нет, в галактический театр я не пойду, – решительно заявил Филипп. – А что нового в кино?

– Ничего особенного. Орландо Оливье на прошлой неделе снялся в трех фильмах.

– Как это он успевает? – удивился юноша.

– Он просто продал свое лицо, – объяснил компьютер, – а остальное рисуют программы. Живьем он снимается только в рекламе, и то, если хорошо заплатят.

– В жизни он не такой, как на экране, – заметил Филипп. – Я видел его на дне нерождения. Самый обыкновенный парень, мы даже перекинулись парой слов.

– Ну ты даешь! – хмыкнул компьютер. – Так ведь на экране он собран по частям. Голову берут от него, руки – от другого, ноги – от третьего, мускулы, если понадобится, тоже у кого-нибудь одолжат. Неудивительно, что весь Город по нему с ума сходит.

– Я не хочу сходить с ума. Значит, и в кино я не пойду, – заключил Филипп.

– И зря, – сообщил компьютер. – В последней киношке он играет парня, продавшего душу цветам-мутантам за вечную молодость. Цветы нарисовали его портрет, который стареет вместо хозяина. Но все кончается хорошо, хотя он и погибает, когда уничтожает портрет.

– Что-то я ничего не понял, – признался Филипп. – Но это неважно, потому что я даже не успел спросить, как ее зовут. А потом мы танцевали с Матильдой, и Пробиркин подобострастно хихикал, как всегда, а Ровена говорила всякие двусмысленные гадости… Почему снег серый? – тоскливо спросил он внезапно.

– Но он белый, – удивился компьютер.

– Нет, белое – это ее платье. К черту снег. Я счастлив потому, что танцевал с Матильдой, и потому, что она чудесная, и потому… потому… Пусть будет ясная погода.

Небо очистилось. Огромное, исчерна-лиловое искусственное солнце восходило на севере, в то время как другое, желтое и радостное, клонилось к закату. Давным-давно его сияние озаряло земные дни, но с тех пор прошло много лет, и его излучение было объявлено вредным. Тогда-то и было запущено искусственное солнце; зябким белесым светом оно осветило ночь, и ночь стала днем, а то время, когда в небе стояло настоящее солнце, было объявлено ночью. Филипп почувствовал волнение.

– Матильда была в белом? – спросил компьютер.

– Нет, не Матильда. Другая девушка.

– Хорошенькая?

В голосе компьютера звучали зависть и уважение. Филипп не ответил.

Сон четвертый

Филипп жил в доме, называвшемся хрустальным дворцом – потому, что он был построен из хрусталя, и потому, что действительно походил на дворец. Кроме того, дом обладал одним необычным свойством: когда вы приближались к нему, дворец начинал звенеть и наигрывать нежнейшие мелодии. Во всем Городе это было второе по красоте здание после особняка генерала Дромадура – приземистой бетонной коробки с окнами, забранными густыми решетками. Собственно, Дромадуров дом вовсе не был красив, но считался таковым уже потому, что в нем обитал столь важный жилец. Впрочем, Филиппа ни капли не волновал ни всесильный генерал, ни его особняк. Быть может, в глубине души он даже считал, что его дом красивее, удобнее и несравненно лучше; но, даже если он так думал, свои взрывоопасные мысли он хранил при себе.

Поздно утром Филипп вышел из аэромобиля на крыше и не сразу позвал лифт. Он жил на двадцать седьмом этаже и при желании мог бы спуститься туда сам по воздуху, но за последние дни почти разучился летать. С тех пор как он объяснился с Матильдой, минул неполный месяц. «Матильда, Матильда, Матильда… Да нет, это нормально, что я больше не буду летать. Много ты знаешь людей, которые летают? (По правде говоря, единственным таким человеком был он сам, Филипп.) Или меняют погоду, потому что им так захотелось. Правда, когда у меня плохое настроение, всегда начинает лить дождь, а когда оно совсем никуда не годится, идет снег. Вообще, какой в этом толк?»

И Филипп, выбросив из головы грустные мысли, вызвал лифт и с ним ухнул вниз.

«Я женюсь на Матильде, у нас будут дети, я отращу усы, буду работать у Вуглускра и утрою бубликовый капитал. Дети вырастут, я постарею и… Я не хочу стареть. Не хочу становиться как все. Это нехорошо. Надо сходить к Пробиркину, посоветоваться, – подумал он в последний раз. – Что-то со мной неладное происходит».

При его появлении квартира сама собой осветилась; мрак, застигнутый врасплох, скользил по анфиладе комнат, и свет гнался за ним. Филипп вошел, сказал «Здравствуй» в темное и неподвижное зеркало и – замер.

На его диване лежал пришелец и спал. Спал, свернувшись клубочком и сладко посапывая во сне. Филипп готов был поклясться, что никогда не видел его раньше. Он ущипнул себя, чтобы убедиться, что это не сон, оглянулся и увидел разбитое витражное стекло. Дело прояснялось, но Филипп все же не мог уразуметь, что могло понадобиться в его квартире постороннему, боевого вида джентльмену с лихими усами, топорщившимися в разные стороны. Если добавить, что у непрошеного гостя был отменный серый костюм в необыкновенную черную полоску, великолепный предлинный хвост и острые уши, становится ясно, что это был не кто иной, как кот. Он приоткрыл один глаз, увидел Филиппа, повернулся на спину и сладко, блаженно зевнул, показав ослепительной белизны и остроты клыки.

– Здравствуйте, – сказал кот вежливо.

Филиппу ничего не оставалось, как ответить ему тем же. Кот одним прыжком соскочил с дивана и отвесил юноше тройной поклон.

– Я имею честь беседовать с хозяином этого гостеприимного жилища? – осведомился он.

– Хозяином, да, – подтвердил Филипп, сильно сбитый с толку манерами и поведением пришельца. – Вообще-то эти стекла непробиваемы. По крайней мере, мне так говорили.

– Покорнейше прошу не вешать на меня всех собак, – сказал кот. – Войдите в мое положение! Я никому не причинил зла и теперь жалею об этом. И вообще, я ее ни о чем не просил! В конце концов, это мое хозяйство. Кому какое дело? Но с этими людьми вечные хлопоты. Вот и пришлось мне спасаться.

Всё снова запуталось, и на этот раз безнадежно. Кот говорил на человеческом языке, и все же Филипп ни слова не понял из того, что он произнес. Разумеется, в том, что кот говорил, не было ничего удивительного. Из документально зафиксированных древних источников, известных как сказки, мы знаем, что коты всю жизнь только этим и занимаются и вообще по части рассудительности и благоразумия далеко опередили людей. Все же Филипп сделал попытку понять, о чем же, собственно, идет речь и от кого так поспешно спасался кот по совершенно гладкой отвесной стене.

– С вами что-то случилось? – спросил молодой человек.

Кот поманил его к себе и состроил таинственное ли… простите, таинственную морду.

– Чрезвычайные обстоятельства. Молю об убежище, – тихо сказал он.

– От кого? – изумился Филипп.

Кот вынул из нагрудного кармана чековую книжку, достал из-за уха перо, сел за стол и небрежно черкнул что-то.

– Сто бубликов – за ремонт, двести – за вторжение, триста – за моральный ущерб, – без интонации перечислил он и неожиданно мягко промурлыкал: – Идет?

– Да не возьму я ваших денег! – возмутился Филипп.

– Они не мои, – сухо отозвался кот.

– Тем более, – настаивал Филипп. – Понимаете ли, я не ждал…

– Я тоже, – сказал кот, пряча перо и чековую книжку. – Я живу девятью этажами выше у одной состоятельной дамы. Моя хозяйка – обворожительная женщина, просто обворожительная… Кстати, – сам себя перебил кот, – вы женаты?

– Еще нет.

– Значит, никакой надежды. А может быть, вы передумаете? Или уже передумали? С людьми такое случается.

Филипп вспыхнул и быстро спросил:

– Что же произошло?

– Жаждете узнать? – осведомился кот иронически. – О, нечто ужасное… ужасное, – прибавил он с театральной интонацией.

– А именно? – несмело вставил Филипп.

Кот раздраженно шевельнул усами.

– Я же говорю, она очаровательная женщина, и на то, чтобы поддерживать это очарование, тратится много времени и средств. – Кот сделал значительную паузу и поглядел на Филиппа. – В общем-то я не против. Но как же это ужасно! Представьте себе, вы доверяете человеку, вы полностью полагаетесь на него, и вдруг… вдруг такое!

Филипп ждал продолжения. Кот, казалось, предавался скорби, заново переживая нанесенную ему обиду, и от избытка чувств не мог вымолвить ни слова.

– Она разорилась? – спросил Филипп участливо.

– Кто? – с досадой спросил кот. – Хозяйка? Эта дура еще двести лет будет жить безбедно, даже если будет пригоршнями швырять бублики псу под хвост. Ха! По всему видно, что вы ее не знаете. И как же она со мной обошлась!

– Как же?

Кот горестно воззрился на него.

– Как с последней собакой! Представьте себе, нет, только представьте, всякий раз, когда она делает себе маникюр, она вспоминает обо мне и норовит сделать маникюр и мне, а заодно отрезать и кое-что другое…

– Другое? – подбодрил его Филипп, видя, как кот дрожит от гнева.

– Да, другое! – отчеканил кот. – Выражаясь будничным ветеринарским языком, кастрировать-с!

– Маникюрными ножницами? – спросил Филипп недоуменно.

Кот, казалось, обиделся.

– Нет, для этого приехали живодеры со своими приспособлениями, а я до последнего мгновения ничего не подозревал. И моя хозяйка была так ласкова со мной! Никогда нельзя верить женщинам. С виду они лапочки, а замышляют пес знает что! Тут входят эти трое. Я их сразу же раскусил. Ну, думаю, надо спасать честь и достоинство. Я в этом деле собаку съел. Одного уложил из дырокола, другого зарезал мясорубкой, а третий начал звать на помощь наряд мышкетеров. Я по стене и перебрался к вам. Простите за стекло, конечно… Так как насчет убытков, – вернувшись к деловому тону, заговорил он, – не хотите возмещения? Мы, коты, умеем ценить оказанные нам услуги, и будь я даже беден как церковная мышь, я бы все равно нашел чем вас отблагодарить.

– Я, право, тронут, – сказал Филипп, сделав серьезное лицо, хотя его распирало от смеха, – и приглашаю вас остаться у меня, сколько вам будет угодно.

– С превеликим удовольствием, – отвечал любезный кот. – Простите, я забыл представиться. Меня зовут Амадей, но хозяйка почему-то предпочитает величать меня Василием. Но вы человек с понятием и не дадите ввести себя в заблуждение.

Филипп назвал себя.

– Я вам помешал, – сказал Василий-Амадей. – Располагайтесь как у себя дома.

Филипп не преминул оценить по достоинству любезность подобного предложения. Только сейчас он заметил отсутствие Лаэрта.

– Скажите, – обратился он к коту, – вы случайно не видели моего домоправителя? Прозрачный такой, зеленый, глаза красные, и проходит сквозь стены.

– Э-э… – в некотором замешательстве начал кот. – Дело в том, что я никого не видел. Ни зеленого, ни красного, ни прозрачного.

– А, значит, он еще в морозильнике, – с облегчением сказал Филипп.

Чтобы отвадить Лаэрта от кровожадных привычек и привить ему хладнокровие, Филипп приучил вампира спать в прохладном месте. Вечером Лаэрт сам забирался туда, а утром хозяин выпускал его. Впрочем, поскольку Филипп частенько пропадал по ночам и отсыпался днем из нелюбви к искусственному солнцу, то и Лаэрт следовал его примеру, то есть на деле все обстояло совершенно наоборот.

– Который час? – спросил Филипп у зеркала.

– Уже пятый, – последовал ответ.

– Боже мой! – ахнул молодой человек, бросаясь на кухню, откуда доносился адский грохот. Что-то тяжело и гулко билось в морозильнике. Филипп нажал на кнопки, створки разъехались, и Лаэрт, весь в сосульках и обледеневший, в облаке пара рухнул на пол.

– Прости, – сказал Филипп. – Я опоздал.

Заиндевевший Лаэрт явно не склонен был принимать извинения. Он включил микроволновую печь и нырнул туда, слабо молвив:

– Просьба не беспокоить, санитарный час… – И захлопнул дверцу за собой.

Кот, стоя в дверях, изумленно взирал на эту сцену.

– Это мой вампир, – пояснил Филипп. – Присаживайтесь.

– Э-э… я… – начал было кот, но отступать было некуда. Он вздохнул и уселся на краешек стеклянного кресла, поставив локоть на стол.

– Как насчет угощения? – спросил Филипп, возвращаясь к хозяйским обязанностям.

– Не откажусь, – чинно ответствовал кот.

Над головой Филиппа выдвинулся из стены экран, зажегся и представил миниатюрную девушку. Краснея, она справилась, что готовить сегодня.

– Что предпочитаете? – спросил Филипп у кота.

– Пожалуй, дюжину постных мышей под соусом а-ля Мисмис, – мгновенно отреагировал Амадей.

– Посмотрим, справится ли она, – сказал Филипп, кивая на девушку. – Кстати, разве кошки едят мышей? Я думал, вы всегда охотились на бегемотов.

– Охотились когда-то, но голокожим… простите, людям это пришлось не по душе. Тогда мы стали ловить мышей, и весьма в этом преуспели, а теперь и сами привыкли.

Лаэрт вылетел из печки: он выглядел гораздо лучше, но между делом приобрел хрустящую золотистую корочку, которая ему не шла. Весь дрожа, вампир пролетел через кухню и плавно опустился на стул. Филипп налил ему горячего кофе. Лаэрт залпом проглотил обжигающий напиток и вмиг окрасился в ошеломляющий малиновый цвет.

– Что у нас сегодня на завтрак? – осведомился он сипло, как только обрел дар речи.

– Макароны с сыром, – сказал Филипп.

Лаэрт засопел, что всегда являлось у него признаком крайнего раздражения.

– Макароны вчера, макароны сегодня, макароны завтра, – мрачно перечислил он. – Так я скоро стану тенью. Если я стану тенью, то мне придется перейти в класс привидений, а это уже совсем не тот уровень. И кому я буду жаловаться? Неужели, – продолжал он, уже всхлипывая от жалости к себе самому, – неужели со всеми вам пирами так плохо обращаются? Морозят, жарят, морят голодом… Даже мистер Шекспир никогда себе не позволял такого, даром что ростовщик!

Филиппу было нечего возразить, поэтому он и не возражал. Выждав положенное время, Лаэрт смахнул кончиком хвоста скупую вампирскую слезу.

– Посмотри, до чего ты меня довел. – Он повернулся к хозяину в профиль и сделался невидимым. – Видишь? Я так больше не могу. Вот возьму и уйду от тебя, и тогда посмотрим, как ты без меня будешь обходиться.

Это была одна из любимых угроз Лаэрта, но он никогда не приводил ее в исполнение. Туманный взгляд вампира неожиданно упал на кота. Лаэрт как-то странно оживился.

– А может, попробуем дичь? – с надеждой в голосе предложил он.

Филипп укоризненно посмотрел на него. Амадей, до того не принимавший участия в разговоре, поскольку был занят завтраком, помедлил, взял очередную мышь и кинул ее в пасть вместе с соусом.

– Это вы обо мне? – с полным ртом спросил он, вытирая запачкавшиеся лапы о салфетку.

– Именно, – с горящим взором подтвердил вампир.

Кот задумчиво пожевал и выплюнул в сторону Лаэрта очки, диплом и серый хвостик. Мышь, очевидно, попалась ученая.

– Не советую, – сквозь зубы процедил кот. – Могут быть жертвы.

– Он только что прикончил двух ветеринаров, – объяснил Филипп. – Так что не стоит его трогать.

– Прикончил? За что? – загорелся Лаэрт; он страшно любил, когда кого-нибудь убивали.

– За достоинство, – пояснил кот, ковыряясь в зубах зубочисткой.

– А, ну это мелочь, – разочарованно хмыкнул вампир, принимаясь за свои макароны.

– Смотря для кого, – сдержанно отозвался кот. – Мне лично это – что вам отрубить голову.

За разговором завтрак пролетел незаметно. Кот съел на десерт суфле с черной икрой и начал философствовать. Он был образован и порядочно начитан, но из всех писателей признавал только кошачьего классика Эрнста-Теодора-Амадея Мурра. Лаэрт, не чуждый литературы, рассказал об одном английском поэте, которого в свое время пугал, воя в печной трубе, а потом перешел на знакомство с Тамерланом.

– Это было, когда я еще был человеком, – пояснил он. Тусклая искра блеснула в его глазах и погасла.

– Можно воспользоваться вашим видеофоном? – спросил кот. – Нет, лучше не отсюда…

Получив разрешение, он извинился и ускользнул в гостиную, где попросил соединить его с номером. Соединение последовало немедленно.

– Алло? Да, это я. Да, дорогая…

С экрана неслись истерические вопли. Изможденная женщина в кольцах кричала и протягивала иссохшие руки. Кот выпрямился, лапой подкрутил усы.

– Что поделаешь, такое уж я тонкое существо. Трупы убрали? Не выношу вида крови. Разумеется, моей. Больше не повторится? Ты уверена? Верю. Целую. Люблю.

Кот отключился от линии и вернулся к друзьям.

– Я иду домой, – объявил он. – Нельзя надолго оставлять хозяйку без присмотра: мало ли что с ней может случиться. – Он сдвинул воображаемые каблуки и церемонно поклонился Филиппу. – Вечный ваш должник. Насчет возмещения не передумали? Тогда я у вас в долгу. До свидания.

Кот удалился; Филипп, как это было принято, выпустил вампира в форточку на ежедневную прогулку и задержался в гостиной, где Лаэрт уже вытер цветные лужи и вымел в кладовую мыльные пузыри.

– Скажи, отчего все как-то не так? – спросил он у зеркала, но оно безмолвствовало.

Он ушел к себе в спальню, где стояла огромная кровать под балдахином, и бросился на нее, раскинув руки. Под веками у него двигался и жил изменчивый облик девушки в белом. Потом он заснул, приняв таблетку кошмарина, чтобы не скучать во сне, и велел часам разбудить себя ранним вечером.

Сон пятый

Время было как раз такое, каким ему полагается быть, то есть временное, когда Филипп вышел из хрустального дворца и зашагал по направлению к кафе, где по вечерам собирались его друзья. Истребитель ждал его на крыше, но в последнее время все приелось Филиппу, даже любимая машина, и развлечения ради он решил пройтись пешком. Тротуары были почти пусты; высоко в небе вдоль аэробульваров с приглушенным шумом сновали везделеты, воздушные такси, истребители и мышкетерские перехватчики. Раньше человек был слишком привязан к земле; он много ходил по ней и ездил в неуклюжих колымагах, которые даже не могли от нее оторваться; цивилизация устранила эту ошибку. От непривычки у Филиппа закололо в боку, но он справился с собой. Какой-то оборванец на замызганной «Нивке-бурке», увидев его, захохотал и, проезжая мимо, нарочно шваркнул колесом по грязной луже. Филипп вовремя отскочил в сторону, и оборванец, досадуя, что его шутка не удалась, врезался в стену министерства ничегонеделательной промышленности. И он, и его жалкое авто сплющились в лепешку, а Филипп спокойно проследовал дальше.

На углу улицы он столкнулся с ветром.

– Что ты тут делаешь? – спросил молодой человек.

– Дую, – ответил ветер.

– Ну и дуй отсюда, – неприязненно сказал Филипп.

Ветер сделал вид, что не слышал, но в душе решил, что этого он так не оставит. Встав на цыпочки, он стал красться за Филиппом, поджидая удобный случай, чтобы отомстить, но тот вел себя осторожно: переходил улицу только на красный свет и вообще держался благоразумно.

Когда Филипп поравнялся с площадью, на огромном экране возникло лицо Орландо Оливье, который, как звезда, был поистине вездесущ: он уговаривал сограждан мыться только той синтетической водой, которую изготавливает завод Вуглускра. Несколько ненароком случившихся при этом особей женского пола, завидев всеобщего любимца, попадали в обморок. Филипп бросился им на помощь, но неожиданно взвыли сирены воздушной тревоги, и экран заслонило лишенное выражения пухлое лицо, в котором Филипп безошибочно признал бессменного правителя Города генерала Дромадура. Те, кто упал в обморок, вскочили и бросились врассыпную, подгоняемые священным ужасом.

– Граждане… будьте бдительны…

Филипп зажал уши и кинулся прочь. Дромадур ревел, грозил, гремел, проклинал, рокотал ему вслед.

– Всякий, кто смеет подавать подобный пример… а-а-а…

Филипп свернул на какую-то улицу. От быстрого шага он запыхался и все еще зажимал руками уши, чтобы не слышать. Улица казалась пустынной, только впереди одиноко маячил тонкий женский силуэт. Филипп опустил руки. То, о чем вещал экран, уже не имело никакого значения; теперь для молодого человека существовала лишь музыка – музыка его сердца, и она вела его помимо его воли. Незнакомка то приближалась к нему, то удалялась. Она шла, не оборачиваясь, и Филипп желал, чтобы так было вечно: больше всего в эти мгновения он боялся увидеть не то лицо, которое искал. Ветер швырнул ему под ноги банановую корку, Филипп поскользнулся, пребольно упал, но в следующий миг был уже на ногах. Девушка исчезла: боясь потерять ее из виду, Филипп побежал, и за поворотом угадал присутствие, наполнявшее его таким теплом. Уродливые дома, выстроенные между четвертой и пятой мировыми войнами и напоминавшие поставленные вверх ногами ступенчатые пирамиды, неожиданно стали самыми прекрасными на свете. Там, среди их грязных стен, незнакомка приостановилась. Оглянулась. Подняла на него свои огромные, сияющие, широко распахнутые глаза в обрамлении черных ресниц, с этим странным, чуть удивленным, чуть застенчивым выражением, прелесть которого нельзя передать никакими словами бледного человеческого языка. Филиппу показалось, что она смутилась, и оттого, что он мог быть причиной ее смущения, он смутился тоже; но все его существо ликовало.

Забияка-ветер сорвал с головы девушки шляпку и понес на уровне третьего этажа, радуясь, что наконец-то смог досадить. Легко, без малейшего усилия Филипп взмыл ввысь, догнал шляпку, завладел ею и приземлился рядом с девушкой, которая ждала его с улыбкой на мягких, округлых губах. Тут на юношу напал ужаснейший столбняк. Он застыл как вкопанный, потому что девушка показалась ему еще красивее, чем прежде. В этот вечер у нее были волосы с лазоревыми и серебряными прядями и изумрудные губы, искрящиеся блестками; но это была именно она – Филипп признал бы ее из тысячи, – и она же находилась здесь, рядом. Всё это казалось чудом, необъяснимым и непостижимым. Девушка протянула руку, по-прежнему улыбаясь. Филипп смешался.

– Простите, – пробормотал он, не зная, куда деться, и желая провалиться на сто метров под землю, в казематы, где, как говорили, Дромадур держал своих пленников – тех из общественно опасных смутьянов и цветов-мутантов, кого ему удавалось поймать. – Это ваше.

– Да, – сказала она просто, глядя ему прямо в глаза.

– Вы меня помните? – спросил молодой человек с надеждой. – Мы были вчера вместе на празднике у… – Он запнулся; неожиданная мысль о Матильде обожгла его.

– Да, – подтвердила незнакомка, не сводя с него своего спокойного взгляда. Только в нем Филипп черпал свою уверенность.

– Мы можем еще где-нибудь встретиться? – спросил он робко (потому что желал спросить именно это).

– Нет, – сказала она. – Я не могу.

– Пожалуйста! – горячо попросил Филипп. – Только раз. Один-единственный.

– Нет.

Филипп вздохнул и повесил голову. Неожиданно лицо его озарилось.

– Тогда я приду на свидание один. И буду приходить каждый день.

– Зачем? – спросила девушка. – Вы такой красивый, у вас наверняка кто-то должен быть.

– Когда-нибудь, лет через сорок или через шестьдесят, вы снова пройдете по этой улице. И я расскажу вам, как долго я вас ждал. Вы будете тронуты и пожалеете, что так жестоко обошлись со мной. А я не хочу, чтобы вы жалели, пусть даже обо мне.

– Вы будете ждать? – спросила девушка. – Сорок лет, это… это очень много. А вдруг я больше не пройду по этой улице? Вдруг я не хочу знать, что меня кто-то ждет?

– Но вы уже это знаете. Я буду ждать вас.

– Хорошо, – сказала она, перестав улыбаться и глядя на него по-детски серьезно. – Завтра, в половине восьмого.

– Значит, в четыре, – сообразил Филипп. – Я провожу вас?

– Нет. Иначе я не приду.

Она повернулась и, бросив на него ясный взгляд, ускользнула. Вот еще шаг, еще один, и она скрывается, исчезает, тает в солнечном свете, оставив в его груди что-то зыбкое, трепыхающееся, теплое – надежду.

– Пропал ты, – сказал ветер сочувственно-насмешливо. Он не одобрял человеческих слабостей.

Филипп ничего не слышал. Погруженный в свои размышления, он продолжал свой путь, и ему казалось, что отовсюду, со всех экранов и рекламных щитов на него смотрело ее лицо.

Сон шестой

В то время как Филипп шел навстречу одному из восхитительнейших приключений своей жизни, некий молодой человек открыл глаза в своей квартире на сорок восьмом этаже (над уровнем моря) дома, называемого в просторечии не иначе как хрустальный дворец.

Некоторое время вышеозначенный молодой человек пролежал без движения; затем, охая и стеная, попытался определить, на месте ли его голова. Голову так и не удалось найти, из чего ровным счетом ничего не следовало, кроме того, что он ее где-то потерял. Все прочие члены и органы также пребывали в ужаснейшем беспорядке и, очевидно, требовали оперативного хирургического вмешательства.

– Свет! – простонал человек.

– Доброе утро, Орландо! – вкрадчиво проворковал домашний компьютер. – Как вы себя чувствуете?

Орландо боком сполз с кровати, путаясь в одеяле. Потолок в его спальне представлял небо (причем – в натуральную величину), а пол был устлан толстым слоем славословий в его честь.

– В полном шоколаде, – промямлил он.

В обычное время его лексикон состоял из двух выражений: «по барабану», выражавшем неприятие, и «в полном шоколаде», обозначавшем довольство существующей ситуацией, но в экстремальных условиях к ним добавлялись некоторые другие слова, как-то: мать, рифмующееся с ним популярное слово разговорного обихода и кое-какие еще.

– Семьсот девяносто шесть вызовов, – отчитывался компьютер. – Двести сорок угроз самоубийства, двести тридцать девять угроз убийства, остальные просто звонили, чтобы выразить свои невыразимые чувства к вам.

– По барабану!

Орландо удалось-таки, после нескольких неудачных попыток, принять приблизительно вертикальное положение, после чего он залпом выложил весь свой словарный запас. Поскольку слова отняли у него последние остатки сил, неудивительно, что, исчерпав все мыслимые и немыслимые выражения, актер снова рухнул на бок.

– Что-то не так? – участливо спросил компьютер.

– Свет, – застонал Орландо. – Открыть окна!

– Считаю своим долгом предупредить вас, что в это время…

– Солнце! Впустить свет!

– Уровень кислорода в наружной атмосфере… – бубнил компьютер.

Окна с треском опустились. Орландо скрючился на полу. Тот, кто увидел бы его в это мгновение, ни за что не поверил бы, что перед ним звезда, – таким маленьким и жалким он казался. Солнце медленно восходило, золотя лучами волосы Орландо. Компьютер, захлебываясь, твердил об опасности, пока не выдохся окончательно. Надвигалась ясная ночь, тени тянули свои щуплые руки к лежащему юноше, но они таяли, терялись в углах спальни и чахли на глазах. Солнце, настоящее солнце показалось в окне и брызнуло расплавленным золотом. Орландо шевельнулся, затем без какого-либо напряжения поднялся и будничным тоном велел захлопнуть окна.

– Какой я красивый, умный, талантливый, – говорил он сам себе, стоя перед зеркалом. – Нет никого красивее, талантливее, умнее меня…

Он умолк, ожидая ответа, но его не последовало. Орландо заглянул на дно аквариума, где он обычно держал своих поклонниц. Ему нравилось, когда они отвечали «да» на все, что бы он ни говорил, и превозносили его до небес, когда он молчал. Но вчера, готовясь к вечеринке у Вуглускра, он, должно быть, забыл подсыпать поклонницам корму, и они лежали на дне мертвые. Равнодушные акулы проплывали над ними, осьминог ковырял в зубах зубочисткой. Орландо выпустил акул и осьминога, взял аквариум и вылил его содержимое за окно. Снизу донесся истошный вопль. Орландо выглянул наружу и узнал Сильвера Прюса, который, как истый журналист, парил под его окнами и принял на себя основной удар. Орландо обрадовался, потому что ненавидел Сильвера, хоть и сам не знал, за что именно. Он взял под мышку вишневый рояль и сбросил его вниз на журналиста, чтобы завершить начатое дело, затем преспокойно отряхнул свои маленькие ладони и захлопнул окно. Старшей акуле, которую звали Акулина, он велел позвонить по видеофону и сказать, чтобы доставили новый рояль с Сатурна, иначе он обидится и не будет рекламировать новую таблицу умножения, согласно которой дважды два равнялось шести минус два – мысль столь революционная, что не все лучшие умы города могли до нее додуматься.

– А все-таки я лучше всех, – сказал Орландо по возвращении из ванной, где домашние автоматы умыли его, почистили ему зубы, поставили под душ, извлекли из-под душа, покрасили волосы, побрили, подстригли и изменили цвет глаз с фиалкового на пронзительно-синий, что более соответствовало последней галактической моде. Орландо небрежно сунул в карман стозарядный дырокол – на всякий случай – и свистнул свой истребитель. Несколько дней назад генерал Дромадур предложил ему, как достоянию государства, круглосуточную охрану из двух мышкетеров. Орландо, услышав это, впал в глубокую задумчивость.

– И что, ваши мышкетеры будут охранять меня? – капризно-надменно осведомился он.

– Несомненно, – важно отвечал Дромадур.

– А кто будет охранять их? Я имею в виду, чтобы охранять меня, они должны быть спокойны за свою жизнь.

Дромадур признал доводы Орландо неотразимыми и пообещал выделить еще двух мышкетеров.

– Да, но этих тоже должен кто-то охранять, – возразил Орландо.

Сошлись в конце концов на том, что Орландо будет заботиться о себе сам. Для сохранения своего инкогнито он пользовался различными личинами, в чем ему немало помогала врожденная страсть к перевоплощению. В зависимости от обстоятельств он мог предстать неотразимым красавцем, стариком, бродячим торговцем и даже сурьезным гномоном с очками на носу. Хотя Орландо недолюбливал гномонов, ему все же нередко приходилось облачаться в этот нелепый наряд. Для пущей важности он приклеил себе седые усы, так что зеркало, завидев его, даже скривилось от отвращения. Велев акуле никого не впускать, он счастливо ускользнул от почитателей и журналистов, толпившихся возле здания в ожидании его выхода, и отправился на студию рекламировать таблицу умножения.

Сон седьмой

«Что же это такое?»

Всю дорогу Филипп только и делал, что думал о Ней. Ее неуловимый образ витал вокруг него; он вспоминал все обстоятельства их встречи, и на губах его блуждала улыбка, от которой на щеках выступали ямочки. А еще он вновь мог летать; он поднялся по воздуху за шляпкой незнакомки, и, странное дело, Она ничуть не удивилась. Она назначила ему свидание; при одной мысли об этом он чувствовал умиление, нежность, блаженство; он готов был обнять весь мир за то, что тот волшебным образом воплотил его сокровенную мечту. Тысячи раз он повторял про себя слова, которыми они обменялись среди ступенчатых пирамид домов, в которых никто не жил, – но во всем, что касалось Ее, он находил гармонию, потому что Ей одной принадлежало право преображать все, к чему она ни прикасалась. Несколько раз Филипп даже перешел улицу на зеленый сигнал светофора, потому что этот цвет напоминал ему о Ней, и уличный компьютер занес его в черную книгу Дромадура, где хранились списки неблагонадежных граждан. На подходе к кафе, где он обычно встречался с друзьями, Филипп вдруг сообразил, что в спешке забыл даже узнать ее имя. Душа его наполнилась горечью, но он быстро вышел из положения, рассудив, что имя у нее должно быть такое же красивое, как она сама, и, значит, самое красивое имя на свете.

«Итак, ее зовут…»

Какой-то прохожий, бодрый трехсотлетний старикашка, прегрубо отпихнул Филиппа и помчался дальше. Старичок, очевидно, бегал каждый день свои положенные пятьсот километров, чтобы механизм не ржавел; сердце, легкие, желудок и все остальное у него были искусственные. Филипп проводил его печальным взглядом.

«Может быть, Летиция. Но почему Летиция? Офелия, нет, Маргарита, нет, это имя запрещено специальным указом Дромадура из-за военных действий с цветами-мутантами, а жаль… Мадлен – Вивиана – Матильда… Ох, нет, нет, только не это!»

Он увидел, что нищие обступают его и намерены взять в заложники, чтобы требовать выкуп по всем правилам. Но в этот миг на улице показался красавец мышкетер с мышкетом, опоясанный мышеметной лентой, в углублениях которой лениво дремали мыши. Одна из них потянулась и, свирепо оскалясь, щелкнула на нищих зубами. Филипп изумился – улица тут же опустела, нищих как ветром сдуло. Ускорив шаг, он благополучно добрался до кафе «У разбитого корыта», где его ждали друзья – Ромул Лиходей, Генрих Гаргулья и Пончик Ляпсус.

– Вот и он! – радостно завопил Ромул, едва Филипп вошел. – А мы уже думали, ты не придешь.

Ромул был длинный и тощий, Гаргулья подвизался в студентах у Пробиркина, а Пончик был пессимист.

– У тебя вид классического влюбленного, – заметил Пончик со вздохом.

Филипп вспомнил, где он находится: только что он жил мечтой, теперь наступил черед реальности. Автоматический бармен смешивал коктейли, музыкальный компьютер вдохновенно импровизировал, выдавая мелодии одна неповторимее другой; в отличие от всяких там гениев, которые прохлаждаются в ожидании музы, безнадежно застрявшей в дорожной пробке или где-то еще, он работал двадцать пять часов в сутки без передышки. В заведении было полно народу. Филипп поздоровался со всеми и выпил с друзьями за их здоровье.

– А где Мистраль?

Мистраль принадлежал к их компании; он был писателем, и Филипп знал его с самого детства, когда их родители жили в соседних домах. Тем не менее юноша до сих пор не решил для себя вопрос, как именно он относится к Мистралю. Слишком уж отчужденно и обособленно тот держался, а в последнее время Филипп так вообще почти его не видел. От друзей он уже знал, что у Мистраля роман с Ровеной, и, похоже, неудачный – просто потому, что ни один человек на свете не мог бы иметь с этой девушкой удачный роман. Ровена обожала, когда в нее влюблялись беззаветно, страдали из-за неразделенной страсти, время от времени порывались лишить себя жизни и вообще всячески мучились оттого, что недостойны находиться рядом с таким неповторимым существом, как она. И, хотя рассудительного и уравновешенного Мистраля трудно было представить себе в роли жертвы этой роковой красавицы, Филипп все же почувствовал глухую тревогу и спросил:

– Я надеюсь, с ним все в порядке?

– Кажется, – ответил Ромул. – По-моему, он расстался с Ровеной.

– А, ну тогда все действительно в порядке, – с облегчением сказал Филипп.

– Я слышал, она опять к нему вернулась, – заметил Гаргулья.

– Вот не везет так не везет, – вздохнул Филипп.

– Разве? – усомнился Пончик. – По-моему, Ровена – очень хорошая и милая девушка.

– Сразу же видно, что ты ее не знаешь, – сказал Гаргулья.

– Не обязательно ее знать, чтобы увидеть, что она красавица, – кротко отозвался Пончик. – А красота требует жертв.

– Со стороны характера? – фыркнул Ромул. – Не уверен. Взять хотя бы Матильду – и красавица, и славная девушка притом.

– Верю тебе на слово, – вздохнул Пончик. – Или, например, жена Генриха…

Гаргулья вздрогнул и опрокинул бокал.

– Только не это, – умоляюще прохрипел он. – Официант!

– А в чем дело? – удивился Пончик. Филипп мотнул головой и послал ему предостерегающий взгляд.

– Кажется, сегодня хорошая погода, – неловко вставил Пончик.

Гаргулья обреченно махнул рукой и заказал себе коктейль «Лед и пламень». Автомат послушно смешал живую воду, мертвую воду, ром, спирт, кислоту и царскую водку, все это поджег и для красоты обвил соломинку живой гремучей змеей. Гаргулья выпил напиток залпом и потребовал двойную порцию. Совсем недавно он сдал жену с тещей в Музей Замечательных Стервоз и никак не мог привыкнуть к свободной жизни. Что касается его домочадцев, то, принимая во внимание исключительность экземпляров, их не только приняли, но даже заплатили за них. Генрих был вне себя от радости, потому что учеба у Пробиркина стоила дорого, и ему постоянно приходилось подрабатывать на стороне.

– У Пончика опять неприятности, – сказал Ромул.

Филиппа это не удивило: у Пончика вечно случались неприятности. История их знакомства настолько необычна, что ее стоит рассказать, пока не явился Сильвер (а он непременно явится, я вам обещаю).

Однажды Филипп поднялся на крышу своего дома и обнаружил там грустное существо, одиноко стоявшее на самом краю. Существо имело человеческий вид, и Филипп решился заговорить с ним, справедливо полагая, что нельзя без основательных причин стоять на краю крыши, с которой запросто можно свалиться.

– Здравствуйте, – сказал он.

– Прощайте, – ответило существо.

– Почему это? – удивился Филипп.

– Я собираюсь покончить с собой, – пояснило существо. – Жизнь отвратительна, любовь – химера, деньги – ловушка, в которую мы ловим себя самих, и, кроме того, сегодня мне подали на завтрак трюфеля вместо варенья из опавших листьев.

Филиппу стало жаль незнакомца, и он во что бы то ни стало решил спасти его.

– Да, вы совершенно правы, – сказал он. – Как раз сегодня меня бросили сразу четыре девушки, и я собираюсь последовать вашему примеру. Прошу вас заметить, что я живу в этом доме и, следовательно, имею право прыгать первым.

– Я первым забрался сюда, – отвечал незнакомец, – и никому не уступлю своего места. – С этими словами он немного подвинулся вперед.

– Как-то странно, – заметил Филипп, – умирать из-за каких-то дурацких трюфелей. Вы не находите?

– Нет, не нахожу, – отозвался его собеседник. – Мне никогда особенно не везло, но сегодняшний случай был последней каплей, переполнившей и без того полную чашу моих несчастий, первое из которых заключается в том, что я вообще появился на свет, а остальные прибавились в процессе так называемой жизни. Заметьте, я вовсе не утверждаю, что мир скверно устроен и так далее. С меня хватит того, что он скверно устроен для меня, и точка. Ничего хорошего я от него не видел и уже, слава богу, не увижу. Вы, например, вряд ли можете этим похвастаться.

– Это почему? – живо спросил Филипп.

– Раз вас бросили четыре девушки, значит, они у вас были, – пояснил незнакомец. – Терять можно только то, что имеешь, а если ты что-то имеешь, значит, жизнь не так уж тебя обделила. Если честно, то лично мне ваш случай кажется смехотворным. Вы отличный малый и, без сомнения, сумеете быстро наверстать упущенное.

– Но я их любил, – возразил Филипп. – Мое сердце разбито.

– Когда так говорят, значит, все еще впереди, – заметил незнакомец. – У разбитого сердца не остается слов, чтобы оплакать свою боль.

– Вы эгоист, – сказал в сердцах Филипп. – Думаете только о себе.

– Я думаю о том, что передо мной вечность. Прощайте, даст бог, скоро свидимся.

И незнакомец свалился с крыши. Не раздумывая, Филипп прыгнул за ним. На уровне сто девяносто второго этажа он догнал незнакомца и схватил его за рукав.

– Вот мы и увиделись, – сказал Филипп. – Простите, как вас?

– Пончик Ляпсус.

– Филипп Фаэтон.

Они обменялись дружеским рукопожатием, не переставая падать.

– Долго еще? – спросил Филипп как бы невзначай.

– Сразу же видно, что вы непрофессионал, – заметил Пончик. – Потерпите. Еще каких-нибудь пять минут, и все. Вы не жалеете?

– Нет.

– А я да, – прервал молчание Пончик, когда они пролетали сто шестнадцатый этаж. – Предупреждаю вас, ощущение от соприкосновения с мостовой будет не из приятных, я бы даже сказал, немного болезненным.

– У вас случайно нет парашюта? – спросил Филипп, почувствовав, что его новый друг готов пересмотреть свое поспешное решение.

– Нет, – со вздохом ответил Пончик где-то на восьмидесятом этаже. – Мне никогда не везет. Бедная мама!

– У вас есть мать? – спросил Филипп с участием.

– Нет. Но ведь надо же о чем-то поговорить. Я бы сказал: «бедный я», но у самоубийц это не принято.

– Вы хотите жить?

– Очень, – признался Пончик на тридцать втором этаже. – Только это все равно бесполезно. Ничто в этом мире не зависит от наших пожеланий.

Наперерез самоубийцам с сиренным воем несся перехватчик мышкетеров. Капитан мышкетеров, надсаживая голос, орал в репродуктор:

– Стойте! Вы нарушили воздушное пространство! Стоять смирно, руки за голову! Будем стрелять!

– Все кончено, – слабо шепнул Пончик и зажмурился. Они уже не могли остановиться. Незачем стрелять, господин капитан. Какие претензии? Самое обыкновенное дело. Подумаешь, упали двое и…

Тогда-то Филиппу и пригодилось его умение летать, в котором он никогда никому не признавался. Его тело потеряло свой вес; его понесло, как былинку, он воспарил вверх, затем его прибило к стене здания, которое издало при столкновении протяжный, мелодичный звон. Вспомнив о Пончике, он ринулся вниз и выудил его на третьем этаже. Оба мягко приземлились на красный асфальт, после чего Пончик открыл глаза – и зашатался. Филипп поддержал его.

– Надо же, как удачно мы прыгнули с вами, – сказал он, придавая голосу беззаботность.

– Но почему… – в смятении пробормотал Пончик.

– Первый блин всегда комом. Хотите, попробуйте еще раз, а с меня хватит.

– С меня тоже, вы исцелили меня, – выдохнул Пончик, орошая слезами благодарности бесчувственный асфальт.

С того памятного дня они крепко подружились. Филипп помогал Пончику, как мог, и тот безропотно принимал его помощь. Правда, иногда Пончик позволял себе возмущаться опекой, которая ранила его самолюбие, и тот уступал. Истинная дружба не боится недоразумений; они только укрепляют ее – если, конечно, не разрушают окончательно. При всем уважении к Филиппу Пончик не скрывал, что считает утомительной жизнь в хрустальном доме, который постоянно что-то наигрывает, и не мог взять в толк, зачем его другу понадобилось связывать себя с Матильдой, по его мнению не представлявшей из себя ничего особенного. Впрочем, всем было известно, что Пончик начисто лишен практической жилки в том, что касается дел житейских, и Ромул с блестящими глазами растолковал ему, что наконец-то он «раскусил этого Филиппа» и что, несмотря на кажущуюся простоту, тот все-таки оказался малый не промах. Невезучий Пончик вечно умудрялся встревать в самые невероятные истории, и Филипп сгорал от желания узнать, что могло с ним случиться на этот раз.

– Это шуба, – с убитым видом объяснил Пончик. – Я не знаю, что с ней делать.

Филипп терпеливо ждал, что последует за этим заявлением, но гул реактивных двигателей приземляющегося аэромобиля на мгновение перекрыл шум в кафе. Двери распахнулись, и вошел Серж Сутягин. Вообще-то он не принадлежал к компании друзей; они считали его гномоном и занудой и имели на то все основания. Почему-то, однако, он направился прямиком к ним.

– Привет всем! – прокричал он, изображая сердечность. – А, и Филипп здесь!

– Привет, – сказал Филипп, без всяких задних мыслей пожимая холодную сутягинскую руку. Бесцветные глаза Сутягина скользнули по его лицу. Гномон поморщился; ему показалось, что Филипп слишком сильно сжал его руку и, конечно же, сделал это нарочно. И без того плохое сутягинское настроение разом ухудшилось.

– Какая тачка! – восхитился Ромул. – Где угнал?

Среди друзей, когда кто-нибудь покупал новую машину, считалось хорошим тоном говорить, что он ее угнал.

– У Вуглускра, – небрежно обронил Сутягин. – Старик продал мне ее за примерную службу в просроченный кредит. – Он лгал; машина не принадлежала ему. На самом деле его просто назначили шофером – возить Матильду и ее подруг.

– Клянусь дохлым фламинго! – вскричал Гаргулья, любивший вычурные клятвы (особенно после третьего коктейля). – За это надо выпить. Говорят, Вуглускр страшный жмот.

– Редкой души человек, – учтиво вставил Сутягин и обернулся к бармену: – Мне «Плесень на вальсе», пожалуйста.

Все зашумели, поздравляя Сутягина; в редком поздравлении не было скрытой насмешки, но гномон принимал все за чистую монету. Опустив глаза, он почтительно расхваливал своего патрона и службу у него, по сравнению с которой потускнело бы и пребывание в раю. Гномоны всегда уважают вышестоящих и безропотное повиновение им почитают высшей добродетелью свободного человека. Эта рабская мораль пресмыкающегося коробила Филиппа, слишком чувствительного к тому, что противоречило его понятиям о человеческом достоинстве. Не дослушав, он обратился к Пончику.

– Так что с шубой? Кстати, я думал, что теперь лето.

– Теперь-то да, – ответил Пончик, отрывая взгляд от сутягинской машины, – но когда-нибудь будет зима. Обо всем надо думать заранее.

– Не надо, – сказал Филипп решительно.

Его светлые, хрустальной чистоты и глубины глаза затуманились. Он снова видел Ее; и видение было таким ярким, таким живым, что ему стоило труда отогнать его от себя.

– Мало ли что может случиться, – уклончиво добавил он.

– Вот и я о том же, – терпеливо пояснил Пончик, который, как всегда, истолковал его слова по-своему. – Поэтому я купил шубу из китайской собаки. Дешево, удобно и практично.

– В самом деле? – спросил Филипп, допивая свой коктейль.

Пончик ответил не сразу. Вид у него был удрученный.

– Так я думал. А она ЛАЕТ!

– Кто?

– Шуба.

– Ну, это нормально, она ведь из собаки, – успокаивающе заметил Филипп.

– И воет по ночам, – жалобно говорил Пончик, – когда я запираю ее в шкаф. Но это полбеды, что она лает, она еще и говорит.

– Говорит?

– По-китайски.

– Она же китайская, голова! – крикнул Гаргулья, вмешиваясь в разговор.

– И что она говорит? – полюбопытствовал Филипп.

– Дзи-во-дзёр, – простонал Пончик. – Сволоць пи-ли-кля-тая. – Филипп прыснул. – Знаешь, по-моему, она ругается на меня.

– По-моему, тоже, – согласился Филипп. – Я, правда, мало понимаю по-китайски, точнее говоря, не понимаю вообще. Попробуй покормить шубу мясом, может, она успокоится.

Пончик, выслушав его, впал в глубокую задумчивость. Ромул, вытащив карманный видеофон, стал названивать их приятелю Сильверу, но никто не отзывался.

– И куда он мог запропаститься? – недоумевал Ромул.

– Я видел его вчера на дне нерождения, – вмешался Филипп.

– Хорошо погуляли?

– Спрашиваешь!

– Значит, ты женишься? Поздравляю.

– Еще рано, – сказал Филипп. Сутягин отвел глаза. Только теперь до него дошло, как люто он ненавидит Фаэтона, и в этой ненависти он черпал болезненное упоение. Но Филипп, по-видимому, ни о чем не догадывался.

– Пончик все жалуется, – говорил Гаргулья. – Посмотрел бы ты на меня! Недавно я подрядился переводить книгу с древнефранцузского. «Сексопотам и гипотрахелион! Порнокопытная история»! Звучит, а? Смотрите, он даже вздрогнул!

– Ничего подобного, – отрицал Пончик, заливаясь густейшей краской.

Гаргулья ударил ладонью по столу.

– Тройной «Лед и пламень»!

– Деньги вперед, – огрызнулся автомат, которому было не привыкать к выходкам клиентов.

– Я плачу, – вмешался Ромул. У него всегда водились в изобилии фальшивые бублики, которыми он частенько снабжал друзей. Он полез в карман, но так оттуда и не вылез. Пончик судорожно вцепился в Филиппа, глаза его расширились от ужаса. Друзья закоченели, и было от чего. Ибо перед ними предстал сам Сильвер Прюс собственной персоной, и персона эта находилась в, мягко говоря, довольно-таки убогом состоянии.

– Сильвер, – начал Ромул, когда обрел дар речи, – кто же довел тебя до жизни такой?

– И не говорите! – взревел Сильвер, выплевывая клавиши. – Этот… этот… этот… у-у! – Он стряхнул с себя крышку рояля, из которой голова его торчала, точно из рамы, и принялся топтать. – Я… я… не знаю, что с ним сделаю! – Прюс оборвал водоросли, свисавшие с ушей. – Я подвергся нападению, – томно объяснил он в заключение, валясь на стул, но сейчас же соскочил с него и на четыре стороны раскланялся перед Филиппом, так что тому даже стало неловко. – Здоровья и счастья, Филиппчик! Как повезло парню, а? Ведь это прямо-таки везение из везений! Отхватить такой приз!

Сутягина передернуло, он резко повернулся и вышел. Закоренелый неудачник Пончик помрачнел и нырнул в свой коктейль. Филипп постучал по бокалу.

– А? – отозвался Пончик изнутри.

– Я хотел тебя спросить: ты ходил к Вуглускру?

Из бокала донесся вздох.

– Сильвер, ты не знаешь, что такое гипотрахелион? – кричал студент.

– И знать не хочу! – испугался Сильвер.

Глаза у него косили, соответственно правый на левую сторону, а левый на правую, так что оба они в совокупности были скошены к носу. Кроме того, они бегали и иногда убегали так далеко, что ему приходилось бросаться за ними в погоню. Несмотря на это, Сильвера считали весьма приятным человеком. Он работал на телевидении, в газетах и в Интернете, и редкое издание было лишено чести приютить на своих страницах его статьи, дававшие доходчивые ответы на те вопросы, которые невозможно даже толком сформулировать. К примеру, в чем смысл жизни, а в чем ее бессмыслица; зачем нужно министерство погоды, которая то и дело ведет себя как ей вздумается и не подчиняется никаким указам и приказам; почему другие города на планете отказываются признавать над собой власть Города. Помимо этого, Сильвер вел светскую хронику, давал советы, как изводить врагов и выводить прыщи, а также числился в оппозиции правительству, что само по себе снискало ему всеобщее уважение – глубокое, как море, и в котором он нередко тонул.

Итак, Сильвер закашлялся и вытянул из себя пару струн, после чего публично проклял того негодяя, который обрушил на него рояль.

– Кругом одни враги, – горько пожаловался он.

– И Дромадур говорит то же самое, – со смехом подхватил пьяный Гаргулья.

Сильвер поежился, и все почувствовали, что со стороны Гаргульи это слишком.

– Пончик, – тихо позвал Филипп.

– Я занят, – отозвался тот из глубины бокала.

Гаргулья вовремя спохватился, что ему пора идти на ночные занятия, опрокинул стопку опохмела и вполне пристойно попросил Филиппа пригласить его на свадьбу. Тот пообещал, что не забудет, но вид у него при этом почему-то был немного неуверенный. Ромул попытался расплатиться, но искушенный автомат даже не стал пробовать его бублики на зуб и сразу заявил, что они фальшивые. Рассерженному Лиходею пришлось платить по таксе, согласно которой один настоящий бублик равнялся двум ненастоящим. В итоге у него не хватило наличности, и, не вмешайся Филипп, проныра-автомат наверняка вызвал бы наряд мышкетеров. Рассерженный Ромул отправился лепить новые бублики; Сильвер увязался за ним, и дорогой они толковали о том, как повезло Филиппу и как несправедлива эта дурацкая жизнь.

Сон восьмой

– Несправедлива, – твердил себе Сутягин, – несправедлива, несправедлива…

Он и сам не знал толком, что его так обидело – пресмыкательство Сильвера или дружеское расположение Филиппа, – но все чувства Сутягина, как лучшие, так и худшие, были оскорблены. Ненависть к Филиппу заполонила то, что в старых романах высокопарно именовалось бы сутягинской душой. Он был несчастен и чувствовал себя совершенно беспомощным.

– Проблемы? «Бюро добрых услуг» решит их все!

Сутягин вздрогнул. Бросил взгляд налево, направо, убедился, что все вокруг заняты своим делом и о нем, Сутягине, даже и не помышляют. Почему-то ему стало дьявольски одиноко – наверное, оттого, что он и впрямь был одинок.

– Служба милосердия, – продолжал все тот же неприятный голос. – Протяни руку ближнему в беде, и когда-нибудь он протянет руку тебе.

Голос был живой, гадкий и скрипучий, как скрипка Страдивари, когда на ней играет профессиональный барабанщик. Сутягину стало не по себе.

– Я не понимаю, – начал он в растерянности, говоря сам с собой, потому что все сколько-нибудь человеческие лица пребывали вне пределов досягаемости. Нищие приставали к прохожим, и те, как положено, подавали им дырки от бубликов. В конце улицы мышкетеры спецотряда особого назначения поливали из огнемета тощее деревце, каким-то чудом выросшее из старой, полуразвалившейся стены. Деревце оказалось вишней, и его ветви, охваченные огнем, красиво извивались в ослепительной агонии. Восхищенные мальчишки тыкали пальцами, показывая на поверженного врага.

– Посмотри вниз, – велел голос.

Сутягин уставился на свои ботинки (хромированные вороненой сталью, единый размер, водостойкие, жаропрочные, характер мягкий, засекают блондинку за три километра). Гномон чувствовал, что делает глупость, и не обманулся в своих ожиданиях. Он только что наступил на цементную жвачку.

– Да не сюда, сюда смотри! – сердился голос.

Сутягин повиновался. Приподняв решетку старинного водосточного колодца, на него смотрела чья-то голова.

– Это вы со мной разговариваете? – несмело начал Серж.

– Положим, я, – сказала голова. – Проблемы есть?

– А если есть? – смело спросил Сутягин, кое-как сдвинувшись с места (вместе с куском отличного железобетонного асфальта) и подходя к голове.

– Решим за сходную цену, – буркнула та, глядя на него исподлобья.

– Заплачу, сколько хотите, – обнадежил Серж. – Работа непыльная, но… деликатная.

– Залезай, – пригласила его голова, – потолкуем.

Что-то (наверное, его седьмое чувство) подсказало Сутягину, что здесь он действительно найдет решение своих проблем. Он спустился в колодец.

* * *

Ровно за 3 часа 16 минут 28 секунд до того, как Серж Сутягин поддался на обещание безымянной головы из бюро добрых услуг по сходной цене, изящная дамская сумочка из кожи мертиплюкского питона, извиваясь по-змеиному, подползла к молодому блондину, который мирно спал и видел тринадцатый сон. Досмотреть его, впрочем, молодой человек не успел, потому что сумочка обвилась ремнем вокруг его шеи и сделала попытку прекратить всякий доступ кислорода в его грудь. Отчаянно кашляя, Мистраль (ибо это был именно он) пробудился и, чувствуя на своей шее тугую петлю, не долго думая схватил с ночного столика 26-й том «Покорителей Вселенной» собственного сочинения, после чего что есть силы приложил им по сумочке. Засвистев от боли, та разжала кольца и свалилась с постели. Мистраль поднялся, растирая шею.

– В чем дело? – недовольно спросила Ровена с другого конца кровати.

– Твоя сумка пыталась меня придушить! – сердито ответил Мистраль.

Ровена зевнула и перевернулась на другой бок.

– Наверное, ты ей просто не понравился, – сквозь очередной зевок предположила она. Сумка меж тем уже вернулась на кресло и, возмущенно шевеля кармашками, потирала ушибленный бок. – Который час?

– Не знаю, – отозвался Мистраль. – В десять мне надо быть у моего издателя.

Он поглядел на часы и увидел, что они показывают как раз десять. Делать было нечего: Мистраль подошел к часам и перевел стрелки таким образом, чтобы у него оставалось полтора часа в запасе. Теперь он был уверен, что не опоздает на встречу.

– И охота тебе заниматься этой глупостью? – с жалостью спросила Ровена. – Все пишешь зачем-то, бегаешь, суетишься… Зачем?

Не отвечая (иначе не хватило бы и полутора часов), Мистраль скрылся в ванной, чтобы побриться и привести себя в порядок. Когда он вышел оттуда, в голову ему полетела настольная лампа.

– Посмотри, что ты натворил! – с пылающими от гнева щеками прокричала Ровена.

Питонья сумка хныкала и показывала ободранный бок. Вокруг раны красовался внушительных размеров фиолетовый синяк, и Мистраль машинально вспомнил, что в 26-й части его эпопеи насчитывалось ровно 677 страниц.

– Извини, – только и мог проговорить он. – Я не хотел. Это все сумка…

Ровена заплакала. Плечи ее вздрагивали.

– Это была единственная сумка в городе! Эксклюзивный экземпляр, даже у Матильды нет такой! А ты… ты…

Мистраль подумал – но так как из его раздумий в любом случае не получилось ничего путного, их мы, пожалуй, не станем здесь приводить.

– Бедная моя, бедная, – причитала Ровена, обнимая обеими руками сумку, которая боялась даже шелохнуться. – У тебя просто нет сердца! Ты изверг, вот ты кто! Сумочный убийца!

Она умолкла и яростно воззрилась на Мистраля, чтобы увидеть, смогли ли ее слова хоть на мгновение поколебать равнодушное спокойствие этого человека. Сколько его знала Ровена, он всегда – или почти всегда – был вот так же невозмутим, хладнокровен и рассудителен. Она и презирала его за это, и чуточку побаивалась, потому что ее обычные выходки на него не действовали, точнее, действовали не так, как на других. Если Ровена уходила от него, Мистраль принимал это как должное; если возвращалась, обращал на это так же мало внимания, как на восход искусственного солнца. Он словно существовал в каком-то своем особенном мире, не таком, как у всех, и иногда у Ровены возникало впечатление, что все ее попытки достучаться до него абсолютно бесполезны. Вот и сейчас он стоял, засунув руки в карманы и глядя на нее своими непроницаемыми серо-зелеными глазами, и это сбивало ее с толку. Она не могла не признаться себе, что Мистраль смотрит на нее точно так же, как он смотрел бы, к примеру, на стол или стул, и это задевало ее не на шутку.

– Ты будешь завтракать? – спросил Мистраль.

Ну и как прикажете ссориться с таким человеком? Ровена надулась.

– Нет, – ответила она с вызовом. Но Мистраль не принял вызова и уже ушел из спальни. Пришлось Ровене наспех набросить на себя одежду и последовать за ним. Питонья сумка неодобрительно забурчала ей что-то вслед.

Ровена нашла Мистраля в столовой, где из скатерти-самобранки (концерн Вуглускра, усовершенствованная модель версии 27.10.7) одно за другим выскакивали аппетитные блюда, в то время как мелодичный голос, льющийся откуда-то с потолка, перечислял ингредиенты, а также калорийность каждого кушанья и сулил хозяину этого жилища приятного аппетита. Ровена подумала, не похоже ли ее поведение на отступление, но, так и не придя ни к какому выводу, все же села за стол, – правда, слегка отодвинувшись от него.

– Тебя не было на дне нерождения, – начала она, искоса следя за Мистралем.

– Чьем? – равнодушно спросил писатель.

– Матильды.

– А, да. – Ровена была почти уверена, что сейчас он скажет, что был занят работой, но Мистраль в очередной раз не оправдал ее ожиданий. – Я потерял приглашение.

– А позвонить мне не мог?

– Зачем?

Ровена подумала, не швырнуть ли в Мистраля еще чем-нибудь. Но сдержалась.

– Иногда мне кажется, что ты совсем меня не любишь, – пожаловалась она, беря с блюда персик. Мистраль пожал плечами.

– Ты меня тоже не любишь, – отозвался он. – По-моему, тебе не на что жаловаться.

У персика оказался вкус яблока. Ровена поморщилась.

– Чтобы любить такого, как ты, надо быть сумасшедшей, – с готовностью ответила она одной из роковых фраз из своего лексикона. Обычно мужчины не испытывали особого восторга, услышав ее, но Мистраль даже ухом не повел.

– Возьми лучше грушу, – посоветовал он. – Она действительно похожа на грушу.

У Ровены пропало настроение даже устраивать скандал.

– Ты невыносим, – с горечью промолвила она. – Просто невыносим. Это ужасно…

Сам Мистраль так не считал, но навязывать кому-либо свою точку зрения было не в его характере, и поэтому он просто промолчал. Что-то сдавленно хрюкнуло у ножки стола. Ровена опустила глаза и заметила свою питонью сумочку, которая, забыв об ушибе, приползла сюда и теперь умоляюще топорщилась, поглядывая на надкушенный персик в руке хозяйки. Преодолев внезапно нахлынувшее отвращение, Ровена швырнула его сумочке, и та заглотнула его молнией так жадно, что чуть не подавилась косточкой.

– И вообще, нам надо расстаться, – безжалостно продолжала Ровена. – Боровский предложил мне выйти за него замуж.

– Боровский? – переспросил Мистраль. – Это кто?

– У его отца 16 заводов, – ответила Ровена, скармливая прожорливой сумочке горсть вишен. – И собственная футбольная команда, хотя тебя это, конечно, не интересует.

– Ничего не имею против футбола, – отозвался Мистраль. – Кофе будешь?

– Не буду, у него наверняка окажется вкус чая, – отрезала Ровена. – Эта скатерть-самобранка – жуткая гадость. Как и все, что делает Вуглускр.

– Может быть, – равнодушно ответил Мистраль.

После этой фразы он замолчал, а сумка меж тем счавкала десяток желтых слив.

– Скажи что-нибудь, – наконец не выдержала Ровена. Мистраль взглянул на нее непонимающе.

– О чем? – спросил он.

– О Боровском. Ведь он хочет, чтобы я вышла за него замуж. Ну так как?

Она улыбалась. Мистраль отвел глаза. Он прекрасно помнил, что, по словам Ровены, все молодые люди из ее окружения (за исключением Филиппа) только и делали, что наперебой предлагали ей руку и сердце, – но, несмотря на это, Ровена до сих пор почему-то ни разу не побывала замужем.

– Ревнуешь? – спросила Ровена, как всегда истолковав его молчание в благоприятную для себя сторону.

– Не знаю, – честно ответил Мистраль. – Может быть.

Ровена поднялась с места.

– У нас будет самая роскошная свадьба, – пообещала она. – Лучше, чем у Матильды и Филиппа.

– А Филипп разве женится? – рассеянно спросил Мистраль. Ровена снисходительно усмехнулась.

– Нет, дорогой, ну на что это похоже… Конечно, женится. И я выхожу за Боровского. Но ты не беспокойся, – я обязательно пришлю тебе приглашение. Я даже распоряжусь, чтобы тебя пустили без приглашения, если ты вдруг снова его потеряешь.

Она взяла сумочку (питон наелся так, что теперь только тихо икал), поправила платье, холодно кивнула Мистралю и скрылась за дверью.

«Интересно, что я чувствую?» – подумал Мистраль. И не почувствовал ничего.

На всякий случай он посмотрел на часы и убедился, что в его распоряжении имеется еще пять минут. Про себя он обрадовался, что Ровена ушла от него без особого скандала, иначе он бы точно опоздал к издателю, а Мистраль вовсе не хотел этого. Оставшиеся пять минут он употребил на то, чтобы отдать приказание скатерти убрать все со стола, а также на подыскивание синонимов к слову «пумперникель». Подобрав 16 синонимов (включая те, что водились в марсианском диалекте), Мистраль точно в срок покинул квартиру и ровно за одну минуту до назначенного времени был уже в здании издательства. Если фраза о том, что точность – вежливость королей, соответствует действительности, то Мистраль был не то что королем, а как минимум императором. Он никогда никуда не опаздывал, даже когда впереди его не ждало ничего хорошего, а вот его друзей, которые в массе своей привыкли являться на несколько часов позже на любую встречу, которая была им назначена, пунктуальность писателя повергала в тоску.

Мистраль вошел в разъехавшиеся двери, миновал фонтан с разноцветными струями, в котором резвились позолоченные, серебряные и платиновые рыбки, и оказался возле стойки охраны, за которой скучал трехглавый пес в синей униформе.

– Добрый день, – вежливо сказал Мистраль.

– Добрый, – согласился Цербер. Некоторые считали присутствие этого мрачноватого стража излишним, но они забывали, что в Городе проживало не меньше 35 миллионов человек, причем при 20-часовой рабочей неделе у них оставалась прорва свободного времени. Если нормальные люди тратили ее на выпивку, Интернет, дискотеки, кафе и прочие развлечения, то менее сознательные граждане предпочитали сочинять всякую галиматью, которую они неизменно посылали сюда, в это огромное здание, выстроенное в виде спирали, с полупрозрачными стенами. Самые же несознательные еще и приезжали лично, чтобы потребовать у издателя ответа, отчего он не принял к публикации творения, вышедшие из глубин их души. Для того чтобы обезопасить себя от наиболее рьяных авторов, издатель и обзавелся охраной, наводящей страх даже на самых отъявленных графоманов. Даже Мистраль, при всем его невозмутимом характере, и то старался как можно быстрее миновать стойку, за которой сидел трехглавый пес.

– Мне назначено, – сказал писатель.

– Проходите, – милостиво разрешил Цербер. Мистраль двинулся дальше, а страж занялся маленьким тщедушным чистильщиком ковров, который нес на плече свернутый в трубку гигантский палас. Писатель был уже у лифта, когда сзади донесся яростный лай и крики ужаса. Вздрогнув, Мистраль обернулся, но чистильщика ковров уже след простыл. Цербер утер слюну, свисавшую сталактитом из одной пасти, и раздраженно пнул палас рыжей лапой. Оттуда вывалилась пачка листов – распечатка какого-то текста, буквы на котором при виде стража съежились и побледнели от ужаса.

– Ни дня покоя! – проворчала вторая пасть, в то время как третья с хрустом пожирала творение безвестного автора, решившего проникнуть сюда под видом чистильщика ковров. Но тут подошел лифт, чья шахта была расположена точно по центру спирали здания, и Мистраль с невольным облегчением шагнул туда. Дверцы сомкнулись, витки спирали потекли вниз, затем остановились, и Мистраль вышел. Коридор встретил его нежной, ровной прохладой. Писатель прошел через приемную и наконец оказался в кабинете издателя, который работал сразу на четырех компьютерах пятью руками. Шестая держала перед собой видеофон.

– Скандал – это, конечно, хорошо, только надо как следует продумать детали. Какой попало скандал не подойдет, особенно сейчас, когда тиражи у него падают. Что? Да! Нет! Подумайте хорошенько и перезвоните позже!

Он отключился и швырнул видеофон на стол, после чего вытер пот со лба и милостиво кивнул Мистралю.

– Не понимаю я этих читателей, – пожаловался издатель. Теперь он работал на компьютерах всеми шестью руками, удаляя файлы, правя, вычеркивая и просматривая тексты с умопомрачительной скоростью. – Раньше прямо-таки сметали его книги с прилавков, а теперь даже экранизация с Орландо Оливье в главной роли не подняла на них спроса. Как ваши дела?

– Плохо, – признался Мистраль.

– Плохо? – прищурился издатель. – А вы уверены, что они должны быть хорошо?

– Не знаю, – сказал Мистраль. – Мне все надоело.

Издатель вздохнул. Он испытывал к Мистралю симпатию – совершенно, впрочем, необъяснимую, потому что Мистраль был не самым популярным автором и его книги приносили ровно столько дохода, чтобы не вводить в убыток.

– Значит, все, да? – спросил издатель. – А конкретнее можно?

– Пожалуйста, – согласился Мистраль. – Надоела суета, которая выдается за смысл жизни, надоели пошлые, бездарные ценности, которые навязываются всеми подряд и без которых никто уже не мыслит своего существования. Надоели жалкие потуги рекламы, жвачные сериалы, бездушные глянцевые журналы, фальшивые улыбки, которые ничего не значат. Надоело, что о самом важном не модно говорить, а модно быть преуспевающим тупицей и кичиться этим. Надоели лживые женщины, надоели неискренние мужчины, унылые штампованные будни, натужно веселые праздники. Надоела убогая мораль, что важны только деньги и секс, а все остальное – ум, душа, талант – не ставится и в грош. Надоело быть зависимым, надоело смиряться, надоело казаться таким, как все, надоело отличаться от всех. Надоели злость, лицемерие, тупость, ограниченность, надоело отсутствие воздуха, ярких идей, талантливых людей, того, чем можно восхищаться без всяких оговорок. Надоело…

– Отличный пассаж для будущей книги, – рассеянно промолвил издатель, слушавший посетителя вполуха, – он опять включился в работу и терзал четыре клавиатуры вдвое чаще прежнего.

Мистраль поморщился.

– Словом, я устал. Я не вижу смысла, не вижу цели ни в чем и ни для кого. Я знаю все наперед, вот что самое скверное. И мне скучно от этого, настолько скучно, что я начинаю презирать себя и других, хотя они, может быть, вовсе не заслужили этого.

– Ужас какой, – сказал издатель.

– Наверное, – отозвался Мистраль. – Я чувствую, что не могу растрачивать свою жизнь на все это – фальшь, лицемерие, бесхитростные развлечения, таблетки забвения. Но ведь, кроме этого, ничего и не осталось. Даже книги уже не спасают меня.

– Я понял, – сказал издатель. – Вас бросила девушка, и из-за этого вы в отчаянии.

– Нет, – сказал Мистраль. – Она все время меня бросает, чтобы потом вернуться. Я уже привык. Но вы не понимаете. Нет ничего – ни дружбы, ни любви, ни радости творчества, ничего. Есть только полое существование, которое пытаются заполнить призраками радостей и никому не нужной работой и убеждают себя, что вот это и есть настоящая жизнь. А я так не могу. И я не знаю, что мне делать дальше.

Издатель вздохнул и, на миг оторвавшись от одного из компьютеров, почесал пальцем висок.

– Кажется, я знаю, что вам делать дальше, – сказал он.

– В самом деле? – с сомнением спросил Мистраль.

– Писать 27-ю часть «Покорителей Вселенной», – ответил издатель. – Вот именно. 26-я часть пошла очень даже неплохо, так что читатель ждет продолжения.

– Я не могу, – простонал Мистраль. – Меня тошнит от этих проклятых покорителей, которые убивают всех подряд и сражаются с цветами-мутантами, которые хотят уничтожить человечество. Я в жизни не видел ни одного цветка, почему я должен до скончания веков писать о том, чего совершенно не знаю?

– Хм, – отозвался издатель. – Смею вас заверить, дорогой Мистраль, что, если бы люди писали только о том, что они знают или видели, вся литература приказала бы долго жить.

– Литература? – Мистраль пожал плечами. – Простите, но я больше не верю и в литературу тоже. Я прочитал все бестселлеры, которые вышли за последние четверть века. Ни в одном из них нет и следа литературы.

– Давайте не будем смешивать понятия, – предостерегающе сказал издатель. – Дорогой Мистраль, от бестселлера вовсе не требуется, чтобы он был литературой. Бестселлер должен хорошо продаваться, только и всего. Это чисто коммерческое определение, заметьте. Именно бестселлеры, которые все ругают, дают издателю некоторую свободу маневра и позволяют ему предложить читателю книги, которые не пользуются широким спросом и не представляют для коммерции никакого интереса. Сам по себе бестселлер – лишь показатель того, что вы имеете успех, но помимо этого он абсолютно ничего не значит. И, кстати, из этого вовсе не следует, что если ваши книги не покупают, вы гений. Точно так же из этого не следует, что ваша книга плоха, если ее купил миллион человек. И вообще, честно говоря, в успехе нет ничего постыдного.

– Смотря какими средствами он заработан, – возразил Мистраль.

Издатель улыбнулся:

– Говорят, некоторые цели оправдывают многие средства. Вы так не думаете? Взять хотя бы вас – чего ради вы сделались писателем?

– У меня было слишком много иллюзий, – ответил Мистраль уклончиво. – Талант, предназначение и всякое такое. А вместо этого я безнадежно завяз в этих покорителях. И наверное, уже никогда не выберусь оттуда.

– Нет, ваша девушка все же слишком жестоко с вами обошлась, – вздохнул издатель, качая головой. – Так когда мне ждать от вас 27-ю часть?

– Я не знаю, – мрачно отозвался Мистраль. Разговор с издателем начал его утомлять.

– Скажем, через две недели. Годится?

– Но я не…

– Пожалуй, я даже выдам вам аванс по такому случаю, – не слушая его, продолжал издатель. – 27-й том, как-никак… – Он нажал на кнопку, вызывая секретаршу. – Офелия! Несите договор.

Сон девятый

Весь следующий день Филипп не находил себе места. Изумленный Лаэрт не узнавал хозяина: прежде равнодушный к одежде, тот перерыл всю гардеробную, долго стоял перед зеркалом и не перезвонил Матильде, приглашавшей его на вечер к Вуглускру. В половину шестого, когда до назначенного времени оставалось ровно полтора часа (ибо все часы в Городе шли не вперед, а назад), Филипп решил, что никуда не пойдет. Он хотел вызвать Матильду по видеофону, чтобы сообщить ей, что едет, но отменил вызов.

Филиппу было в чем себя упрекнуть. В свете его отношений с Матильдой вчерашнее приключение предстало перед ним совсем в другом свете. Матильда любила его, и он любил ее; по крайней мере, так было до встречи с девушкой в белом. До, но после… Душа Филиппа разрывалась. Ни за что на свете он не хотел причинить боль любимой; но время шло, а его беспокойство все возрастало. В пять часов, не выдержав, он пошел одеваться.

«В конце концов, мы только встретимся. Нехорошо оставлять ее одну после того, как я сам добивался этого свидания. Я не могу так поступить».

Лаэрт, надувшись, летал по комнате, выслеживая спрятавшиеся мыльные пузыри.

– Хоть бы ты женился скорее или роман написал, что ли? – пожаловался он двери, сочувственно ему внимавшей. – А то тоска одна…

Наконец Филипп вышел и моментально смог убедиться в производимом эффекте. Сначала Лаэрт всплеснул лапами, затем взвился под потолок, отлетел к стене и, толкнув полку, с сухим треском разбил пять или шесть фарфоровых финтифлюшек – подарок приятеля, жившего возле Урана. Филипп хотел выглядеть как можно хуже; он бы добился своего, если бы дело было только в одежде, – потому что одежда всего лишь оболочка для тела, как тело – оболочка для души. Глаза его блестели сухо и лихорадочно.

– Ну как? – спросил он у вампира с горькой усмешкой.

– Можно узнать, – только и смог выговорить ошалевший Лаэрт, – можно узнать, хозяин, к чему вообще такие военные приготовления?

– Я иду на свидание.

Лаэрт застонал и отвернулся.

– И для этого обязательно выряжаться, как гномон? Подумать только, до чего ты дожил, бедный Лаэрт! – запричитал он, заливаясь слезами. – С твоим вкусом, с твоим талантом, с твоим вампирским стажем, наконец! О-о! Хозяин, вы еще хуже, чем этот самодур Дромадёр, на которого я даже по телевизору смотреть не могу.

Филипп не обиделся; он швырнул в Лаэрта полное собрание сочинений Дюма (в одном томе). Лаэрт увернулся, ввинтившись в электрическую розетку, и получил удар током. Розетка взорвалась, и Лаэрта выбросило на обломки стены.

– Так, – сказал он, с трудом подымаясь, – все ясно. Я пошел отлеживаться в морозилку, приводить себя в порядок, и вообще.

Хромая, он проковылял по воздуху и сгинул. Его хозяин отправился обратно в гардеробную, где превратился в себя самого.

– Сколько времени? – задал он часам вопрос, которого не задавал уже давно.

– Шестнадцать двадцать четыре, – пискнули часы.

– Спасибо, – сказал Филипп.

По привычке он задержался перед зеркалом. Он не хотел беседовать с ним; но, к его удивлению, темная гладь прояснилась. Филипп сделал шаг к двери. Совесть его была не совсем чиста; но выслушивать об этом от других он не желал.

– Филипп… – позвал его зазеркальный голос.

– Я спешу, – сказал он.

Зеркало вздохнуло.

– Ты совершаешь ошибку, – печально сказало оно.

Может быть, Филипп думал то же самое, но то, что зеркало знало его мысли, неприятно поразило его.

– Почему? – нетерпеливо спросил он. Зеркало молчало.

– А, да ну тебя! – отмахнулся он. Он был уже в лифте, когда до него донеслись прощальные слова зеркала:

– Береги себя…

«Четыре пятнадцать – нет, шестнадцать… Я успею – нет, не успею. Как тебя зовут? Скажи мне, как тебя зовут, и я скажу… Но Матильда, Матильда! Нет, не стоит думать о ней СЕЙЧАС».

Филипп спешил со всех ног, за спиной у него словно выросли крылья. Он догонял время, и время обретало черты незнакомки; большие, широко раскрытые глаза притягивали его, как наваждение. «Я просто увижу ее. Ничего особенного. Может быть, она неумна или у нее какой-нибудь недостаток, о котором я еще не знаю. Подлец, – выругал он себя вслух. – Не будем лгать себе: меня тянет к ней… и это мучительно. Я должен думать о Матильде. Наверное, она будет скучать на этом дурацком вечере. Ты любишь Матильду, Филипп. Да… я люблю ее, а эта девушка – просто увлечение. Такое бывает. Просто увлечение, – что тут такого страшного?» Но почему-то ему не хотелось думать о Ней как об увлечении. Запыхавшись, он перешел на шаг; сердце бешено колотилось у него в груди. «Надо было взять истребитель, но этот компьютер с его сальными шуточками действует мне на нервы. Машины перенимают у людей их худшие черты. Неважно – какое мне дело до машин, в конце концов? Главное – увидеться с Ней, увидеть ее, а потом…»

Потом ему пришло в голову, что она может и не появиться, но по зрелому рассуждению Филипп отказался от этой мысли. Девушка дала ему понять, что не хочет приходить, значит, она будет непременно, разве что опоздает, чтобы немножко его проучить.

«А может быть, и не придет… Нет, этого не может быть».

Филипп давно уже не глядел по сторонам, и неудивительно, что на перекрестке улиц Войны и Славы он с размаху врезался во что-то твердое. Поначалу молодой человек решил, что это фонарный столб, который позабыли снести, однако, когда столб взял его за шиворот и вздернул в воздух, Филипп понял, что случайно толкнул человека. Извиваясь в могучей лапище, он извернулся, чтобы посмотреть в лицо своему врагу. Лучше бы он этого не делал. В глазах у юноши потемнело.

– Вы меня ушибли, – печально сказал великан.

«Так вот почему мое зеркало было против», – подумалось Филиппу. Как всегда, его верный советчик оказался прав. Не стоило выходить из дому, чтобы нарваться на такое. Такое. ТАКОЕ! Ибо вид великана говорил сам за себя, причем до того красноречиво, что всякие комментарии оказывались ненужными.

У незнакомца не было лица, а то, что у других людей плохо ли, хорошо ли сходит за лицо, у него было неудачным набором разрозненных черт – искривленных, ломаных, чиненых, разбитых и снова собранных вместе. Белая гладкая кожа туго обтягивала неправдоподобно круглые скулы, шестью шесть раз восстановленный нос и упрямый подбородок. Из-под треугольных век вытекал пристальный взгляд, тяжелый, как рука незнакомца. Рот был маленький, с суровыми складками. Если человек говорил, он цедил слова сквозь зубы, с растяжкой, и при этом еще гнусавил.

– Изви… ните, – прошептал Филипп. Человек без лица прихватил его еще крепче.

– Извинить? – задумчиво переспросил незнакомец, но так, что юноша невольно затрепетал.

– Я спешу, – сказал он, барахтаясь в воздухе и отчаянно пытаясь вырваться из железной руки незнакомца. Все его попытки ни к чему не привели; свой дырокол он опрометчиво оставил дома, отправляясь на свидание, и был теперь совершенно беззащитен.

– Ну и что мы с тобой теперь будем делать, а? – процедил Человек без лица тоном, не оставляющим никаких сомнений в том, что все преступления мировой истории потускнеют перед деянием, которое он намерен совершить.

– Не надо со мной ничего делать, – попросил молодой человек вполне искренне. – У меня свидание в четыре, – добавил он – не в оправдание, а единственно точности ради.

Тут он едва не упал, неожиданно почувствовав тротуар под ногами. Человек без лица отпустил его, и, к своему удивлению, Филипп увидел, что он почти одного с ним роста, что глаза у него кроткие и печальные, хотя бицепсам его позавидовал бы любой мышкетер особой службы. Он никогда не улыбался, и Филипп мысленно прозвал его не только Человеком без лица, но и Человеком без улыбки.

– Поспеши, не то опоздаешь, – сказал Человек без лица.

Все, что он говорил, было лишено какой бы то ни было интонации; и, несмотря на это, юноша послушался его. Странный незнакомец вызывал у него любопытство и невольное уважение, но покамест Филипп решил отложить их до другого раза.

Когда он проходил под огромным экраном, тот показал четыре часа и одну минуту. Вот и улица, по которой она шла. Филипп почувствовал, как загорелись его щеки: в этом месте они впервые заговорили друг с другом. Молодой человек отдал бы все, чтобы пережить это мгновение вновь.

«Или нет, – спохватился он, – не все, а только половину… а вторую половину за то, чтобы видеть ее СЕЙЧАС».

Однако он не видел ее; точнее, все, что он видел, была не она. Время шло, ползло, летело, бежало. Бледное искусственное солнце плыло по небу – по общему мнению, оно светило гораздо лучше настоящего, которое резало глаза нестерпимым светом; настоящая же причина восхищения заключалась в том, что это солнце было запущено совсем недавно, в начале правления Дромадура. Этот последний снова выступал по телевидению, и ветер доносил до Филиппа обрывки слов:

– Борьба с цветами – задача первостепенной важности… Первый этап войны… Мы тесним врага, не давая ему передышки…

«Я ненавижу эту улицу», – решил Филипп через пять минут.

Он уже знал, что Она услышала его малодушные мольбы и не придет, потому что он сам так захотел. Однако он ждал – с упорством отчаявшегося. Прошло еще две минуты.

«Она не придет… так пусть будет дождь. Плачь, небо!»

Тяжелые тучи заволокли солнце. Хлынул ливень. Филипп сознавал, что это нелепо, но не мог ничего с собой поделать. Ему самому хотелось плакать.

«Я сам виноват… Даже не спросил, как ее зовут. Конечно, она обиделась… Наверное, я был груб с ней, напрашивался на знакомство. Поделом мне!»

Филипп запрокинул лицо и подставил его под дождь. Холодные струйки змеились по коже. Молодой человек закрыл глаза и, раскинув руки, вдохнул полной грудью. Дождь обложил его стеной, как водопад, и за ним медленно стали вырисовываться очертания тонкой фигурки в белом платье. Филипп некоторое время всматривался в нее. Странная улыбка тронула его губы, исказила их: разве не был он властелином этого мира, разве не был он властен населять его своими иллюзиями? Он уже знал, что Она не придет, и мысленно приказал видению исчезнуть.

Видение не исчезало. Оно смутно угадывалось за стеной дождя, и Филиппу показалось, что оно стоит босиком и держит в руке туфельки – хрустальные туфельки Золушки, ускользнувшей с бала. Подчиняясь невысказанной просьбе Филиппа, дождь стал тише, тише, тише…

«Ты ли это?»

«Я».

Она повела плечом и застенчиво улыбнулась. И улыбка зажглась в кончиках ее ресниц, спустилась к губам и ушла в другое сердце. И Филипп, не удержавшись, протянул к ней руки.

Сон десятый

Секундная стрелка разогналась и побежала по циферблату, но сделала это так неловко, что незадолго до половинного деления споткнулась и запрыгала на месте. Остальные стрелки рассмеялись и стали гримасничать, передразнивая секундную. Им никогда не нравилась ее торопливость, и вообще они были особы чинные, здорово себе на уме и обо всем любили иметь свое мнение.

– Тише вы! – одернул их Мистраль. – Я работаю.

Стрелки присмирели, а секундная послушно побрела по кругу, прихрамывая на каждом шаге. Мистраль попытался сосредоточиться, для чего поглядел на потолок, на город за окном и затем на книжный шкаф у стены, битком набитый толковыми и бестолковыми словарями. Толку от этого, прямо скажем, не вышло никакого – Мистраль по-прежнему не знал, о чем ему писать в 27-м романе своей эпопеи, которая надоела ему уже после третьего тома. А между тем по договору он был обязан представить готовый текст уже через две недели.

– Погадай мне, – попросил он компьютер после того, как секундная стрелка, высунув язык, промчалась по кругу около сорока раз. Хотя Мистраль не был суеверен и не верил в предсказания будущего, он постоянно обращался к последним, – скорее всего, для того, чтобы убедиться, что его неверие не лишено оснований.

– Вас приветствует универсальная гадалка «Пифия» версии девять-три-четыре, – прозвенел нежный голос из динамиков. – Нажмите любую клавишу.

Мистраль, не глядя, ткнул в «Ы». Вся его жизнь в последнее время походила на эту нелепую букву.

– Терпенье и труд

Все перетрут,

Но прежде всего —

Тебя самого,

– объявила программа.

Мистраль нахохлился.

– Ну и что все это значит? – проворчал он.

– Понятия не имею, – отозвалась пифия. – Но звучит интригующе.

– Я бы так не сказал, – возразил Мистраль. – Может, погадаешь мне еще раз?

На этот раз вышло, что можно плюнуть в колодец, если знаешь наверняка, что он отравлен, и горячо рекомендуется срубить сук, на котором сидишь, если внизу тебя ждут мягкая перина и клад из полновесных бубликов.

– Довольно глупостей, – сказал на это Мистраль и выключил компьютер.

Он выдвинул ящик стола и вытащил оттуда небольшую коробочку. Сегодня она была размером чуть менее карточной колоды, и Мистраль нахмурился. Он точно помнил, что еще на прошлой неделе коробочка была больше.

«А впрочем, все это неважно», – подумал он, встряхнул коробочку и опрокинул ее содержимое на чистый лист.

Это была стандартная волшебная коробочка, которая имеется в наличии у любого мало-мальски приличного писателя. Внутри коробочки находятся буквы, цифры, знаки препинания и прочие мелочи, необходимые ее владельцу для спокойной работы. Сама коробочка будто бы ведет свое происхождение от черепной коробки писателя, который ею обладает, но также возможно, что ее изготовляют конвейерным методом на одном из многочисленных предприятий Вуглускра. Известно, что у некоторых волшебная коробочка размерами не превосходит чайную ложку, а у других вмещает в себя чуть ли не целый мир. Со временем коробочка может расширяться, а может, наоборот, и уменьшаться – в зависимости от таланта, который остается у ее хозяина. Известно, что с помощью коробочки очень легко сочинять книги – для этого достаточно как следует потрясти ее и вывалить содержимое на чистый лист, после чего обыкновенно образуется более или менее связный текст. Менее связный именуется бредом сивого графомана и является непригодным ни для каких цивилизованных целей; более связный после правки и вычитки попадает к издателям и вознаграждается сообразно положению и заслугам автора. Что касается Мистраля, то его затрепанная коробочка имела такой вид, словно ею слишком часто пользовались прежде; и впрямь, судя по всему, 26 томов вселенской эпопеи не пошли ей впрок.

Зевая и охая, черные буквы расползлись по бумаге. Они были старые, стертые, а некоторые так совсем калеки, так что при взгляде на них просто жалость брала. Буква «ц» где-то потеряла свой хвостик, «л» горбилась так сильно, что стала походить на «м», «а» была совсем скукоженная, «п» еле-еле передвигалась на костылях из двух вопросительных знаков.

– Что вам угодно, о повелитель? – пропищала буква «р».

– «Покорители Вселенной», – ответил Мистраль. – 27-й том.

Буквы застонали, зароптали и заохали.

– Надоело! – проблеяла буква «у». Она легла поперек листа, поджала под себя хвост и свернулась калачиком.

– Это невыносимо! – поддержала ее буква «н».

– Что касается меня, – фальцетом заверещала буква «ф», – то я больше не могу! Если я еще раз услышу о покорителях, меня стошнит!

Буква «х» хихикнула.

– Я все понимаю, друзья мои, – смиренно сказал Мистраль. – Но мне нужны деньги.

– Опять? – сурово спросила буква «н». – Это нечестно. Когда-то мы и впрямь думали, что мы – твои друзья. А ты только и делаешь, что продаешь нас.

– Причем задешево! – взвизгнула «ф», отличавшаяся на редкость склочным характером; впрочем, она и по форме похожа на базарную бабу, которая уперлась руками в бока и изготовилась кого-то облаять. – Я так не согласна!

– Последний том, – умоляюще шепнул Мистраль. – Пожалуйста. Я даже разрешу вам убить главного героя.

– Мы уже четыре раза убивали его прежде, – пропищала буква «р». – И всякий раз по просьбам читателей нам приходилось его воскрешать.

Буква «у» уже храпела вовсю.

– Знаю, я виноват перед вами, – сказал Мистраль. – Я плохой писатель.

– Мы этого не говорили, – проворчала буква «а».

– Бывает и хуже, – поддержала ее буква «и».

– Я вовсе не это имела в виду, – раздраженно оборвала ее буква «а». – Раньше мы верили тебе. Ты подавал такие надежды…

– Я до сих пор их подаю, – заметил Мистраль.

– А теперь, – не слушая его, продолжала буква «а», – ты стал одним из сотен писателей, которых даже не помнят по имени, потому что их книги до отвращения похожи на тысячи других книг. И в том, что ты пишешь, нет тебя, есть только набор ремесленных, штампованных, никчемных…

Видеофон заверещал так, словно его резали.

Мистраль дернул щекой и нажал на кнопку, чувствуя в душе облегчение оттого, что может без ущерба для себя прервать этот бессмысленный, ненужный и в высшей степени неприятный разговор.

– Да!

На экране появилась улыбающаяся рожа Сильвера Прюса, которая от слепящего света софитов приобрела зеленоватый оттенок. Позади него отчетливо были видны скучающие лица гостей телестудии.

– Итак, друзья, – проверещал Сильвер в микрофон, – нам удалось дозвониться до знаменитого писателя Мистраля! Ну, положим, не знаменитого, но все же писателя! – тут же поправился журналист. Гости встретили это замечание вялыми аплодисментами. – Я надеюсь, мы не оторвали вас от работы? – с фальшивой тревогой в голосе осведомился Сильвер.

– Нет, я думаю, – честно ответил Мистраль.

Сильвер понимающе хихикнул:

– Итак, дорогой Мистраль! Коль скоро в нашей передаче зашел разговор о том, как сочиняются романы, мы решили обратиться за ответом к знатоку вопроса! Что именно вы, профессиональный писатель, можете нам сообщить по этому поводу?

Мистраль вздохнул и потер переносицу. На этот вопрос он прежде отвечал уже 116 раз, так что и в 117-й не должно было возникнуть никаких затруднений.

– Есть три основных способа сочинять романы, – сказал он.

Сильвер попытался сделать умное лицо, и надо признать, что это ему почти удалось.

– Способ номер один. Вы пишете первую фразу, затем прибавляете к ней еще 10 тысяч фраз, и роман готов.

Невидимый Мистралю человек за камерой подал знак, и жидкие аплодисменты вновь попытались сотрясти стены студии.

– Способ номер два. Вы пишете сразу 20 тысяч фраз, затем вычеркиваете ровно половину, и вновь – ваш роман готов. Этот способ более всего подходит творческим натурам, жаждущим совершенства, – пояснил писатель.

– Как оригинально! – вскричал Сильвер, нет-нет да поглядывая на скрытые часы, которые отмеряли секунды, оставшиеся до рекламы.

– И наконец, способ номер три, – сказал Мистраль. – Вы сочиняете десять страниц, потом еще десять, после чего еще десять и так далее, пока не дойдете до объема романа. После этого вы пишете «конец», и ваш роман готов.

– Восхитительно! Поразительно! Великолепно! – вскричал Сильвер Прюс. – Огромное спасибо за эту бесценную консультацию! Дорогие друзья, мы вернемся к вам после рекламной паузы! Это передача «Мысли коромыслом», а ровно через пять минут вы узнаете, какие блинчики предпочитает знаменитая поп-певица Малибран! Не пропустите! Суперсенсация! Прямо в студии, на ваших глазах…

Мистраль выключил видеофон.

– Хочешь мне что-то сказать? – спросил он у точки, которая безмолвно таращилась на него с чистого листа.

– Нет, – ответила она. И, прокашлявшись, прибавила: – Я думаю, ты и так уже дошел до точки. Извини.

– То есть вы мне не поможете? – с горечью спросил Мистраль.

– Ты хочешь, чтобы мы помогли тебе окончательно погубить себя? – вмешался вопросительный знак. – Посмотри на нашу коробочку, день ото дня она становится все меньше и меньше. Ты же знаешь, что это значит! Вскоре она, а вместе с ней и мы исчезнем окончательно. И тогда – тогда ты не сможешь написать ни единой строчки.

– Довольно, – сказал Мистраль. – Справлюсь и без вас. Полезайте обратно!

– Но, повелитель…

– Обратно, я сказал!

Кряхтя и ругаясь, буквы полезли обратно в волшебную коробочку. Мистраль захлопнул ее, сунул в ящик стола и с грохотом задвинул его, после чего включил компьютер и написал первую фразу. Секундная стрелка поглядела на него и вздохнула так шумно, что минутная чуть не слетела с циферблата.

Прошел час. Мистраль по-прежнему сидел за компьютером. Он чувствовал себя глубоко несчастным, и для этого у него имелись все основания. Он перепробовал 45 вариантов первой фразы, но дальше этого дело не шло. Вконец отчаявшись, он вновь полез в ящик стола и обнаружил, что волшебная коробочка за это время успела съежиться до размеров грецкого ореха. Тут Мистраля охватила злость, и он едва удержался от того, чтобы не швырнуть со всего маху коробочку о стену.

«Нет, сегодня у меня ничего не получится. Может быть, завтра…»

Он подумал, не позвонить ли Филиппу, с которым они не виделись больше месяца, но по зрелому размышлению отказался от этой идеи. Они с Филиппом уже давно отдалились друг от друга, и вряд ли звонок мог что-то изменить. Однако на месте Мистралю не сиделось. Тоска и одиночество глодали его.

«Пойду пройдусь до „Разбитого корыта“… Может быть, тогда мне станет легче».

Когда Мистраль вышел из дома, внезапно хлынул дождь. Писатель вновь разозлился, но вскоре его злость несколько поостыла, чему немало способствовала холодная температура окружающей среды. Подняв воротник, он двинулся куда глаза глядят, но тоска следовала за ним по пятам, не отступая, и ее невидимая тень бежала сбоку, преданно заглядывая ему в глаза.

«Что же делать? Вновь „Покорители Вселенной“, нескончаемые тома безнадежной чепухи? Или отказаться, уйти, расторгнуть договор? И на что я тогда буду жить?»

Он стал припоминать все хорошие, настоящие книги, которые мог бы написать – но не написал по той простой причине, что ему пришлось создавать этот ширпотреб, пользующийся успехом у читателей. Потом он вспомнил процветающих самодовольных коллег по перу, фильмы, снятые не по его книгам, роскошные аэромобили, на которых он ни разу в жизни не ездил, моря, на берегах которых ему так и не довелось побывать. Душа его пропиталась желчью, но он вспоминал и вспоминал все, чем его обделила судьба. Когда на углу Тупиковой улицы и Перелетного проезда он невзначай увидел в витрине свое отражение, оно шарахнулось от него и даже, кажется, покрутило пальцем у виска. По противоположному тротуару шел ветер, пиная консервную банку, но, приметив Мистраля, моментально дунул прочь – так быстро, что по пути завязал узлом фонарный столб.

«Даже ветру тошно со мной», – с горечью подумал Мистраль.

Он столкнулся с какой-то девушкой в белом и поспешно извинился. Девушка улыбнулась и, спросив, который час, проследовала дальше, а Мистраль почувствовал себя одиноким, как никогда. Кроме того, он продрог до костей, а дождь меж тем перешел в настоящий ливень.

«Простужусь и умру, – обреченно подумал Мистраль. – И никто, ни один человек, не вспомнит обо мне».

Отражение в витрине проводило его внимательным взглядом, пожало плечами и вовсю принялось флиртовать с отражением блондинки в мехах из соболиного птеродактиля, которое тоже попало в витрину. Ливень, похоже, не собирался униматься, и Мистраль, недолго думая, завернул в какую-то лавку, чтобы переждать непогоду. Прежде он, правда, не замечал ее на этой улице, но об этом он вспомнил уже после того, как вошел.

– Что вам угодно? – промурлыкал над стойкой чей-то бархатный голос.

Мистраль поднял глаза, и все текущие невзгоды разом вылетели у него из головы.

Сон одиннадцатый

Снаружи по-прежнему лил дождь; Филипп был так счастлив, что забыл пожелать, чтобы установилась хорошая погода. Рука девушки лежала в его руке, и там, на улице, он сказал ей:

– Вы промокнете…

– Я не боюсь дождя, – ответила она, и улыбка мелькнула в ее глазах.

Филипп, однако, помнил, что дождь очень опасен для здоровья, что из-за него можно простудиться, промокнуть, продрогнуть, простыть и вообще схлопотать массу проблем. Поэтому он с девушкой поспешил войти в первую попавшуюся дверь, за которой оказалась пропасть всякого народу. Робот-билетер пояснил, что сегодня здесь будет выступать знаменитая Рина Марецкая, которая исполнит классический танец под названием «Дохлый нетопырь». Филипп попросил, чтобы их усадили как можно дальше, дабы они могли наслаждаться высоким искусством без ущерба для здоровья. Им отвели самый темный уголок вдали от сцены, закрытой черным занавесом, на котором были изображены череп и скрещенные кости; но Филипп видел только свою соседку.

– Мне не верится, что это не сон, – сказал он вслух.

– А вы хотите, чтобы это было сном?

– Нет, – честно ответил Филипп.

Публика все прибывала; люди толкались, смеялись и обменивались довольно легкомысленными замечаниями по поводу предстоящего зрелища. Женщины выглядели как болонки в трауре, мужчины не выглядели вообще никак. Филипп почувствовал, как его словно засасывает трясина; любовь, зарождавшаяся в нем, задыхалась в этой мелочной, фальшивой, удушливой атмосфере. Девушка тоже умолкла. У нее был совершенно особенный взгляд исподлобья, очень милый, но застенчивый. Когда Филипп ловил на себе этот взгляд, тот ускользал, искрясь, обратно, под длинные ресницы, где ему, наверное, было очень хорошо, но в следующее мгновение снова выглядывал оттуда, блестящий и полный любопытства.

Филипп произнес несколько бессвязных фраз, но говорить ему совсем не хотелось; гораздо интереснее было сидеть и просто смотреть на девушку. Она совсем не походила на тех, кого он встречал раньше; в ней не было ни вертлявой живости, ни жеманности, ни напыщенности, никакой фальши, и все же она была так мила, так женственна, так обаятельна, что Филипп не мог ею не любоваться. Она спросила что-то – он ответил невпопад – они засмеялись. Среди публики Филипп заметил Человека без лица и дружески кивнул ему. Филипп уже забыл, что незнакомец едва не задушил его; он был частью нового, облагороженного мира, который создала в его душе девушка в белом и который не терпел грязи и суеты. Человек без лица пробился к их местам.

– Здравствуйте, – сказала девушка.

– Здравствуйте, – очень вежливо сказал Человек без лица, галантно поклонившись.

– Садитесь, – пригласил его Филипп, чтобы сказать что-нибудь.

– Я вам помешаю, – заявил Человек без лица и в доказательство шмыгнул носом.

– В вашей тени очень хорошо прятаться, – вставила девушка с улыбкой. Человек без лица сел, побежденный.

– Вы здесь живете? – любезно спросил Филипп. Мысленно он уже проклинал себя за то, что дал подсесть незнакомцу.

– И да, и нет, – уклончиво сказал тот. – Собственно, во всем виновата реклама. Я-то думал, что эта балерина уже два века как ушла в мир иной.

– Так оно и есть, – развязно подтвердил сосед, сидящий сзади, – но ее воскресили и заставили танцевать.

Филиппу не понравился ни голос, ни говоривший – молодой прыщавый гномон в костюме мешком и с роговыми очками на носу, под которым уже пробивались совершенно седые усы.

– Самое интересное, – продолжал гномон, уже протиснувшись между девушкой и Человеком без лица, – что, несмотря на это, старушка в полном шоколаде! Вы не ошиблись, что заглянули сюда.

Филипп и раньше не выносил гномонов, но этого он невзлюбил с первого взгляда. Гномон глядел на него ехидно и, очевидно, наслаждался бешенством Филиппа. Общеизвестно, что гномоны не выносят тех, кто не похож на них. В сущности, они – люди добродушные, порядочные и в каком-то смысле полезные, но убожество, глупость и самодовольство делают их просто невыносимыми для тех, кто устроен иначе, чем они.

– Место занято, – сказал Филипп, стараясь выражаться как можно более недружелюбно. По правде говоря, это у него плохо получилось.

– По барабану, – отозвался гномон пренагло и обратился к девушке: – Я Ариосто, а вас как?

Филипп еле сдерживал себя. Он готов был растерзать наглого гномона; но, на счастье его, вмешался Человек без лица, выразительно прогнусив:

– Ариосто? А может быть, Орландо?

Гномон побелел, сгорбился и сник.

– Тише! – прошептал он со страдальческой гримасой. – Тише, ради бога! Если меня узнают, мне конец. Меня просто разорвут на сувениры!

– Вас не узнают, – внушительно сказал Человек без лица, – если вы будете сидеть скромно, тише воды, ниже травы и молчать в тряпочку. Ясно?

– В полном шоколаде, – пролепетал Орландо. – Как вы меня узнали?

– Какая разница? – пожал плечами Человек без лица. – Я вас узнал, и точка.

– Послушайте, – нервно начал Орландо. – У вас вид порядочного человека. Признайтесь честно: вы случаем не мой фанат?

– Нет, – отозвался Человек без лица безмятежно.

– Клянетесь? – подозрительно спросил актер.

– Я вообще терпеть не могу современное кино, – заверил его Человек без лица.

– Слава богу! – воскликнул Орландо и, схватив собеседника за руку, стал горячо трясти ее. – А я уж думал, вы из этих… из моих поклонников. Вы меня успокоили!

Филипп озадаченно посмотрел на него.

– Мне казалось, звезды вроде вас любят, когда ими восхищаются, – нерешительно заметил юноша. – Разве нет?

Орландо поморщился и поправил левый ус, который выказал намерение отклеиться.

– Видите ли, – сказал актер после того, как удалось вернуть ус на место, – я ничего не имею против восхищения, если оно выражено в подобающей форме. – Он улыбнулся спутнице Филиппа. – Допустим, вам понравилась моя игра. Вы сказали мне, что я гений, и поскольку я вполне разделяю вашу точку зрения, я не вижу причин для возражений.

– Какая скромность, – пробормотал Человек без лица.

– Однако, – продолжал Орландо, – то, что вы признаете мои заслуги, еще не дает вам право виснуть у меня на шее, задавать дурацкие вопросы, преследовать меня повсюду… и дежурить круглые сутки под моими окнами! – с особенной злостью прибавил он. – Все знаменитости любят, когда им поклоняются, но при этом терпеть не могут своих поклонников. Вслух, конечно, в этом никто не признается, но дело обстоит именно так. Любая звезда вам скажет, что поклонники – это бочка дегтя в ложке меда, которая называется славой. – И он вновь улыбнулся девушке в белом и подкрутил ус.

– Какая у вас тяжелая жизнь, – вздохнул Человек без лица, поднимаясь на ноги. – Давайте меняться местами, а то вы сидите спиной к зрелищу.

Орландо, он же Ариосто, открыл рот, собираясь что-то сказать, но передумал и рот закрыл. Он сел на место Человека без лица, нахохлился и отвернулся. Человек без лица невозбранно устроился рядом с девушкой, и Филипп взглядом выразил ему благодарность, ибо Орландо был известен в широких кругах как сердцеед, который меняет подружек с космической скоростью. Он недолго тосковал и тотчас принялся строить глазки какой-то болонке.

Занавес взвился под рокот аплодисментов.

– Меня зовут Филипп, – сказал Филипп.

– Ада, – просто ответил она. Ее имя наполнило его душу тающим эхом: Ада… Ада… Ада…

– Я… – начал было Филипп, но новая овация заглушила его слова.

Люди вскакивали с мест, слабонервные кричали и визжали, чтобы придать себе мужества. Когда волнение успокоилось, Филипп обратил свое внимание на сцену. С первого взгляда она показалась ему гола и пуста, затем прожекторный луч выхватил из темноты желтый скелет в балетной пачке. Ада схватила за руку Филиппа. Орландо открыл рот от восторга. Скелет сделал несколько жеманных шажков и раскланялся. Рукоплескания потрясли зал; Филипп страдал, не подавая виду, страдал невыносимо. И легко, как птица, взвилась и полетела музыка; и в такт ей задвигался скелет. То он наклонял воображаемый стан, то прыгал на месте, то, поднявшись на цыпочки одной ноги, задирал другую. Во время одного из прыжков у него оторвалась рука; зрители ахнули и жадно подались вперед. Гремя, откатилась нога, затем, когда скелет кружился на месте, отлетела голова и с гулким стуком упала на пол. С последними тактами скелет повалился и больше не поднимался. Град аплодисментов и восторженные вопли почитателей, однако, привели его в себя. Скелет вскочил, грациозно поклонился (насколько это было возможно в отсутствие руки, ноги и головы), кое-как собрал свои детали и удалился за кулисы, спотыкаясь о декорации, ибо голову свою он зажал под мышкой и, следовательно, не видел ничего. Зал бушевал в экстазе. Сидящий впереди Филиппа зритель вскочил с места, сотрясая аплодисментами воздух, и неожиданно упал как подкошенный. Подкатившие к месту происшествия роботы-служители унесли жертву искусства.

– Душераздирающее зрелище, – бесстрастно обронил Человек без лица.

– В полном шоколаде! – восторженно подтвердил Орландо.

Филипп обернулся к Аде; ее чудесные глаза были полны слез. Филипп возненавидел себя за то, что был их причиной. Он сидел, как деревянный, боясь вымолвить слово. Орландо прицепился к Человеку без лица, требуя во что бы то ни стало сказать ему, нравятся ли Человеку без лица его рекламы.

– Не нравятся.

– Да? – воскликнул Орландо. – Вот это новость! И реклама синтетической воды вам не нравится?

– Совершенно, – отрезал Человек без лица, – скажу вам проще: как только я вижу вас на экране, меня начинает тошнить.

Орландо кинулся ему на шею.

– Вы мой друг на вечные времена! – заявил он. – Наконец-то нашелся хоть один человек, способный на конструктивную критику!

– Совпадающую с вашей точкой зрения? – прищурился Человек без лица.

– Конечно! Хотя должен признаться, что в вопросах критики я придерживаюсь самых широких взглядов. Критик имеет полное право высказать свое мнение, а я имею не менее полное право этим мнением пренебречь. Таким образом, все оказываются довольны.

Ада встала, поднялся и Филипп.

– Мне пора уходить, – сказала она.

– Не надо, – попросил Филипп.

– Но мне в самом деле пора…

Наступило молчание.

– Вы вернетесь? – печально спросил Филипп.

– Конечно, вер… – встрял Орландо, но Человек без лица небрежно хлопнул его по плечу, отчего актер ушел в землю по самые плечи.

– Я? Не знаю, – проговорила Ада. Взгляд ее ускользал от взгляда Филиппа, избегая встречаться с ним. Филипп удержал ее за руку.

– Завтра в полдень у маяка.

– Я не могу.

– Тогда в полночь, я согласен. Вы не можете не прийти; я все равно буду ждать вас, Ада.

– Это глупо, – сказала она, бледнея, краснея и силясь улыбнуться. Филипп поднес ее маленькую ручку к губам и поцеловал – бережно, как целуют крылья бабочки или веки спящего ребенка.

– Я хотел вам сказать…

– Не провожайте меня. Я… я приду.

Филипп кивнул. Прежде чем уйти, она обернулась и послала ему взгляд, один из тех бессмертных взглядов, какие навсегда остаются в человеческом сердце. Может быть, ей стало жаль юношу, но она, поднеся к губам ладонь, сдула с нее воздушный поцелуй и исчезла. Поцелуй подлетел к Филиппу и чмокнул его в нос. Орландо давился от смеха; Человек без лица уже выдернул его из земли. Филипп знал, что Орландо скажет, будто он не умеет обращаться с девушками, но тот перестал смеяться и смотрел на него с пониманием, а это было еще хуже. Следующим номером в программе был кролик, распиливающий фокусника пополам, и Филипп заказал себе у робота-разносчика нектар забвения.

Сон двенадцатый

– Что вам угодно? – повторило свой вопрос существо за стойкой.

Оно стояло в непринужденной позе, положив на прилавок передние львиные лапы с впечатляющей величины когтями. За спиной у существа угадывались дивные крылья неизвестного происхождения, которые в этот момент были аккуратно сложены. Голова на львином туловище казалась вполне человеческой, с раскосыми зелеными глазами. Правда, зрачки были узкие, как у кошки, и это настораживало.

Мистраль огляделся. С потолка лавки свешивались чучела совы и летучей мыши, в углу прилежно ткал паутину паук, а на полках в глубине стояли стеклянные банки причудливых форм, в которых копошились не то гомункулы, не то альрауны с морщинистыми старческими лицами. В одной из банок сидели сразу два гомункула, и, присмотревшись, Мистраль заметил, что они увлеченно режутся в карты, не обращая внимания на окружающее.

Чуть ниже на полках лежал всякий хлам вроде старинной пишущей машинки с отсутствующими клавишами, покрытых пылью флаконов из-под духов, переплетов без книг и разбитых музыкальных шкатулок. На прилавке перед странным продавцом высилась громоздкая тускло-желтая касса старинного образца, засаленные счеты с коричневыми и черными костяшками и вращающийся хрустальный шар на ножке, внутри которого поблескивали какие-то разноцветные билетики.

Мистралю хватило одного взгляда на продавца, чтобы понять, что он угодил в очень странное место. Нет, даже не так: в Очень Странное Место. Два вопроса особенно волновали его теперь: первый – как описать словами все то, что он видит, и второй – как бы поскорее выбраться отсюда. Человек более здравомыслящий удовлетворился бы только вторым пунктом, но не следует забывать, что Мистраль был писателем, и мир во всех его проявлениях (включая самого себя и свои переживания) он рассматривал прежде всего как материал для своих произведений. Сфинкс, насупясь, глядел на него из-за стойки. Мистраль подумал, что бы такое сказать – не то чтобы умное, но хотя бы подобающее случаю, однако все пригодные для беседы темы выкинули белый флаг и позорно капитулировали. Сфинкс сам пришел ему на помощь.

– Вы что-то ищете?

Мистраль поглядел на его лицо и решился.

– А что у вас есть? – быстро спросил он. Сердце гулко ухнуло у него в груди.

– Все, – важно ответил его собеседник.

– Так-таки и все? – усомнился Мистраль, к которому начало возвращаться его обычное хладнокровие.

– Абсолютно все, – заверил его сфинкс. – Весь вопрос только в том, чего вы желаете. Не угодно ли, к примеру, унцию славы?

– Почему именно славы? – растерялся писатель.

– У людей это товар повышенного спроса, – пояснил сфинкс. – Также в наличии имеются богатство, любовь, талант, вдохновение, удача, ум, трудолюбие, молодость и здоровье.

«Любопытно», – подумал Мистраль. Но вслух этого не сказал.

– Зависть, злость, ненависть, несчастье, нелюбовь, отвращение, – бегло перечислял сфинкс, водя когтем вдоль запыленных этикеток флаконов, которые в первое мгновение показались Мистралю обыкновенными склянками из-под духов. – Все первосортного качества, заметьте. Никаких подделок, мы строго следим за этим.

– А что, кто-то сейчас покупает нездоровье? – осторожно спросил писатель. – Мне казалось, это не то… не тот предмет, который люди пожелают при себе иметь.

– Зато как удобно подарить его врагу, – вздохнул сфинкс. – Или, скажем, конкуренту. Посылаете ему в дар нездоровье, и вскоре глядишь – а конкурента уже и поминай как звали. В буквальном смысле, между прочим. У вас есть враги?

– Вообще-то я не собираюсь ничего покупать, – поспешно сказал Мистраль.

Сфинкс прищурился:

– А разве я сказал, что мы что-то продаем?

Чучело летучей мыши, висевшее на балке вниз головой, мотнуло крыльями, сверкнуло глазами на опешившего Мистраля и вновь замерло. Тут только писатель заметил, что все животные в лавке, которых он принимал за чучела, на самом деле живые.

– Я думал, вы хотите мне что-то предложить, – сказал Мистраль.

Паук в углу тихо рассмеялся. (Все пауки, как известно, умеют смеяться, но, так как их смех неразличим для человеческого уха, об этой их особенности никто не знает.)

– Мы не торгуем за деньги! – пропищал он.

– Вот именно, – подтвердил сфинкс. – Кстати, что общего между совой и словом?

– А почему вы спрашиваете? – Мистраль терялся все больше и больше.

– Так, – загадочно ответил сфинкс. – Но за правильный ответ вы можете кое-что получить.

– Унцию славы? – в тон ему осведомился Мистраль. Паук расхохотался так звонко, что чуть не свалился со своей паутины.

– Я так и знал, что он писатель! – объявил он.

– И что в этом такого? – сердито спросил Мистраль.

– Видите ли, – сказал сфинкс, – не знаю, поймете ли вы нас, но унция – это очень, очень много. И обойдется она вам… ну, честно говоря, недешево.

– А на сколько хватает унции? – поинтересовался Мистраль.

– На 30 лет. – Сфинкс со значением прищурился. – Так каков же ваш ответ?

– Не знаю, – признался Мистраль. – И сова, и слово начинаются на букву «с», разве не так?

Сфинкс протяжно вздохнул.

– Общего между ними то, что они не воробей, – промолвил он и звонко щелкнул костяшкой на счетах. – Попробуем еще раз. Кто рождается седым, умирает молодым?

Мистраль немного поразмыслил.

– Дым? – без особой уверенности в голосе предположил он.

Сфинкс покачал головой.

– Вы могли бы догадаться, если бы дали себе труд подумать, – заметил он. – Это день, он зарождается в сумерках и долго не живет.

– С таким же успехом можно сказать, что это ночь, – возразил Мистраль, в котором взыграл дух противоречия. Сфинкс бросил на него быстрый взгляд и вновь щелкнул счетами.

– Ладно, – сказал он. – Так уж и быть. Зодчий возводит чертог без камней и цемента – черно-белый чертог мечты, в котором никто никогда не сможет жить, даже если захочет. – Сфинкс поднял лапу. – Внимание: что это за чертог?

Мистраль хотел было признаться, что не знает, и уйти из лавки, но тут его осенило.

– Это книга, – сказал он. – Белые страницы, черные буквы. Чертог из строк.

– Верно, – согласился сфинкс, отставляя счеты. – Поздравляю вас, вы получили право участвовать в нашей лотерее. – Он лапой крутанул хрустальный шар. – Загадывайте желание.

– Что это за лотерея? – настороженно спросил Мистраль.

– Все очень просто, – объяснил сфинкс. – Вы загадываете желание и вытягиваете билет. Да – ваше желание выполняется, нет – значит, нет.

– Что, все и в самом деле так просто?

– Не совсем, – ухмыльнулся паук.

– Совсем не, – проухала сова, обратив на писателя свои желтые глаза.

– Нет означает, – очень вежливо сказал сфинкс, – что ваше желание никогда не исполнится, а вдобавок перейдет в нашу собственность и осуществится у кого-нибудь другого.

– Это нечестно, – в сердцах сказал Мистраль. – Значит, если я пожелаю… ну, скажем, трудолюбия и мое желание не исполнится, я на всю жизнь останусь лодырем? Мне это не нравится.

– Мне очень жаль, но таковы правила лотереи, – вздохнул его собеседник. – Вы играете?

– Я не уверен, – сердито ответил Мистраль. – Все это очень странно. И вообще, я каждый день хожу мимо этого места, но почему-то ни разу не видел вашу лавку прежде.

Сфинкс улыбнулся, и в свете его улыбки касса засверкала золотым блеском. Впрочем, она и в самом деле была сделана из чистого золота.

– Неудивительно, что вы нас не видели, – сказал сфинкс. – Просто мы свободно перемещаемся в пространстве и времени и всякий раз оказываемся на новом месте.

– Так что считайте, что сегодня вам повезло, – хихикнул паук.

– Молчи, – велел ему сфинкс. – Так вы играете или нет?

Мистраль глубоко вздохнул. Чем дальше, тем больше ему казалось, что он стал участником какого-то изощренного представления, в котором ему отведена далеко не главная роль, и писателю это вовсе не нравилось.

– Я играю, – сказал он.

– Вообще-то вы не могли отказаться, поскольку отгадали мою загадку, – любезно промолвил сфинкс. – Прошу вас, загадывайте ваше желание. – Он крутанул шар, внутри которого запрыгали разноцветные искры. – Готовы? Выбирайте любой билетик.

Мистраль сунул руку в шар, поглядел в лицо сфинксу и, поколебавшись, наугад выудил одну из сверкающих бумажек. Она была туго свернута и запечатана с обеих сторон, но прежде, чем писатель успел сделать хоть движение, волшебный билет сам собой распечатался и развернулся. Пот затекал в глаза Мистралю, и от этого он не сразу увидел, что написано на бумажке.

– Он выиграл! – взвизгнул паук.

– Ура! – пискнула летучая мышь с потолка.

– Поздравляю! – проухала сова, бешено рукоплеща крыльями.

– Но я… – начал Мистраль в изнеможении. Сфинкс ласково улыбнулся, нажал на кнопки на золотой кассе и с хрустом выбил длиннющий чек, весь покрытый египетскими иероглифами.

– Поздравляю, – промурлыкал он и снял с полки один из туго закупоренных флакончиков.

Глаза его радужно засияли, когда он протянул флакон Мистралю. – Ваш приз.

– Но вы даже не спросили у меня, что я загадал! – отчаянно вскрикнул писатель.

– Я и так это знаю, – безмятежно ответил сфинкс. – Вы загадали несчастье. – И когтистая лапа подвинула к Мистралю флакон, внутри которого метались какие-то черные подвижные тени.

Увы, писатель совершил ошибку. Будучи немного знаком с лотереями и зная, что ничего на свете не дается просто так, он был совершенно уверен, что в билете будет стоять «нет». Поэтому он загадал то, что было ему совершенно не нужно, чтобы лишиться его и уже никогда более о нем не вспоминать.

«Надо было загадать богатство», – мрачно подумал Мистраль, глядя на тени, пляшущие в флаконе.

– И что прикажете с этим делать? – спросил он вслух.

Сфинкс улыбнулся.

– Вы спрашиваете у меня? Боюсь, тут я совершенно бессилен. Это ведь было ваше желание.

– Ну да, а если бы я загадал вдохновение, в билете бы обязательно стояло «нет», – буркнул Мистраль. Сфинкс нахмурился.

– Вы чем-то недовольны? – сухо спросил он.

– Всем, – честно сказал Мистраль. – Может быть, сыграем еще раз?

– Сожалею, – мягко отозвался сфинкс, – но правила нашей лотереи это запрещают.

– Так я и думал, – заметил Мистраль. Тени во флаконе закружились еще быстрее.

– Кажется, я уже говорил об этом, – начал сфинкс. – Ваш приз принадлежит только вам, но это вовсе не значит, что его содержимое относится к вам лично. Вы можете распоряжаться призом по своему усмотрению, и не говорите мне, – ехидно прибавил сфинкс, – что нет на свете таких писателей, на которых вы с удовольствием не наслали бы при случае все 33 несчастья и еще одно в придачу.

Мистраль поморщился.

– Это были всего лишь досужие мысли, – устало промолвил он. – Досужие мысли, и ничего более.

– Но вы же знали, что их успех совершенно незаслужен? – настаивал сфинкс. – Вы завидовали ему?

– Вы и это знаете? – Мистраль грустно улыбнулся. – Даже если завидовал, все это вздор. Кто-то варится в своем соку, кто-то – в своей желчи, но мир все равно принадлежит не завистливым, а тем, кто действует, несмотря ни на что.

– Но вы же понимаете, что пишете гораздо лучше их, – продолжал сфинкс. – Вы – неплохой писатель…

– Ой, умоляю вас, – скривился Мистраль. – Как будто я не знаю, что в нашем деле «неплохой» вовсе не значит «хороший».

– Однако вы еще можете исправиться, – промолвил сфинкс задумчиво. – Да, я так думаю.

– Боюсь, я не слишком в это верю, – возразил Мистраль. – Моя жизнь давно идет по накатанной колее, никто ничего от меня не ждет, да и я сам уже ничего ни от кого не жду. – Он вздохнул и потер рукою лоб. – Все не так, как должно быть, не так, как я хотел… как я мечтал когда-то. – Он не смотрел во всепонимающие глаза сфинкса, потому что это было выше его сил. – У меня такое чувство, как будто где-то там, в прошлом, я потерял самого себя и с тех пор не могу найти. Конечно, у меня есть оправдание – стесненные обстоятельства, рамки, которые диктует современность, и прочая чепуха. Только все это пустые отговорки. По правде говоря, я растратил свой дар на пустяки, а это значит, что у меня его все равно что не было. И моя коробочка день ото дня становится все меньше, а это значит, что вскоре я совсем не смогу писать. – Он с отвращением покосился на флакон, стоявший на прилавке. – Наверное, мне вообще не стоило участвовать в вашей лотерее. Это безнадежно…

– А почему вы не хотите использовать наш приз по назначению? – полюбопытствовал сфинкс. – Насылая несчастья с умом, можно многого добиться.

– Это не для меня, – возразил Мистраль.

– А ведь это было бы так забавно, – вкрадчиво промурлыкал сфинкс. – Взять хотя бы вашего знакомого Сутягина – вы знаете, что он только и делает, что распространяет сплетни о вас? Или Филиппа – такой обеспеченный юноша, а когда вы оказались без денег, он не дал вам ни гроша.

– Потому что я ни гроша у него не попросил, – упрямо возразил Мистраль. – Не люблю быть должным, это унизительно.

– Похоже, вы не очень-то верите в дружбу, – заметил сфинкс. – Друзья должны помогать друг другу, разве не так?

Мистраль пожал плечами:

– Равно или поздно человек все равно приходит к выводу, что нет ни дружбы, ни любви, ни бескорыстных отношений. В конечном счете никто никому не нужен, никто никого не любит и никому никого не жаль. Это грустно, но так уж устроен мир.

– Ну, если даже нет друзей, то недруги все равно найдутся, – произнес сфинкс. – Уверен, вы отыщете применение вашему призу. – И он придвинул флакон поближе к Мистралю.

– Нет, – ответил писатель.

– Но почему? – изумился его собеседник.

– Не знаю, – со всей откровенностью признался Мистраль. – Просто есть вещи, на которые я не могу пойти, и точка.

– Даже если вам до этого причинили зло?

– А какое самое большое зло мне причинили? – пожал плечами писатель. – Обругали мою книгу? Вздор все это…

– Вы после этого отзыва неделю не могли уснуть, – заметил сфинкс. Его немигающие глаза были прикованы к лицу Мистраля. – Разве этот критик не стоит того, чтобы вы разделались с ним по-свойски?

– Я уже убил его, но то было в одной из моих книг, – отозвался Мистраль. – А в жизни – не думаю, чтобы я захотел причинить ему вред. Равно как и любому другому человеку. Так уж я устроен.

– Понимаю, к чему вы клоните, – раздумчиво заметил сфинкс. – Должен, однако, вас предупредить, что вы не можете так просто отказаться от своего приза.

– Я и не думал, что это будет просто, – отозвался Мистраль и, взяв с прилавка флакон, что есть силы ударил им о каменный пол. Флакон разбился, из него вытекла какая-то густая черная жидкость, над которой со стоном взметнулись странные тени; однако они на глазах стали терять очертания и бледнеть, а жидкость меж тем свернулась и начала разъедать пол, как кислота. Сфинкс, видя это, покачал головой и хлопнул в ладоши. В следующее мгновение сова грянулась со своего насеста и обернулась полной женщиной в темном платье и синем фартуке, с ведром и шваброй в руке.

– Насвинячили тут! – укоризненно произнесла она. – А еще интеллигенты!

Тряпка, издав чавкающий звук, шлепнулась на пол, и черная жидкость недовольно зашипела.

– Я свободен? – спросил Мистраль.

Сфинкс вздохнул.

– Любопытный вы человек, – промолвил он, и впервые за все время беседы в его голосе прозвенело нечто вроде уважения. – Вы даже не представляете, сколько посетителей за все века побывало в этой лавке. Но вы были первым, кто нашел в себе волю отказаться от приза.

– Странно, – сказал Мистраль. – Мне всегда казалось, что я самый безвольный человек на свете.

– Ну, это когда как, – со смешком отозвался сфинкс. – Но если бы вы вынесли приз отсюда, вы бы уже никогда не избавились от него.

От черной лужи осталась только дыра в полу. Уборщица, бурча себе что-то под нос, полоскала в ведре тряпку.

– Прощайте, – сказал Мистраль.

– Вы куда-то торопитесь? – спросил сфинкс.

– Нет, – откровенно ответил писатель. – Но ведь мы уже сыграли в лотерею, разве не так? А это возможно только один раз.

– Хм, – задумчиво проговорил сфинкс. – Знаете, некоторые правила словно нарочно созданы для того, чтобы их нарушали.

Мистраль быстро вскинул на него глаза.

– И чем же я обязан этой чести?

– Ничем, – отозвался сфинкс спокойно. – Просто я распорядитель этой лотереи. Считайте, что мне так захотелось.

Уборщица меж тем уже успела вернуть себе совиный облик и вновь устроилась на своем насесте.

– Только советую вам как следует подумать перед тем, как будете загадывать желание, – добавил сфинкс. – Чтобы не было такого разочарования, как в прошлый раз.

– Понятно, – сказал Мистраль. – А условия розыгрыша не изменились? Да – я выигрываю, нет – теряю навсегда?

– Вижу, вам эта система пришлась не по душе, – вздохнул сфинкс. От его вздоха по лавке пролетел ледяной ветер, и Мистраль невольно поежился. – Тогда мы сделаем иначе. За право участвовать в лотерее вы отдаете мне десять лет вашей жизни. Или жизни любого из ваших знакомых, на выбор.

– А, – задумчиво проговорил Мистраль. – Теперь я знаю, откуда пошла эта история.

– Какая именно?

– Ну, про исполнение желаний и старого мандарина в Китае, который умрет, если желание исполнится. На одной чаше весов – нечто очень важное, целое желание, а на другой – жизнь совершенно неизвестного человека, может быть, скучного, противного, если вообще не ничтожного. Но, с другой стороны, о нем ничего не известно, что позволило бы предполагать, что его жизнь можно принести в жертву. Такая вот нравственная дилемма.

– Десять лет – еще не целая жизнь, – тихо ответил сфинкс.

– Десять лет – это очень много, – возразил Мистраль. – За это время можно написать столько книг… И даже несколько хороших книг, – прибавил он.

Сфинкс усмехнулся.

– Я так понимаю, что в вашем случае мандарин остался бы жить, – заметил он. – Беда в том, что этот мандарин все равно бы потом умер. Так какой смысл мучиться угрызениями совести?

– Совесть тут ни при чем. – Мистраль говорил и чувствовал в себе небывалый подъем сил. – Я не боюсь своей совести, как не боюсь и мнения людей. Но даже если я знаю, что этот мандарин лишь плод вашего и моего воображения, все равно мой ответ будет «нет».

– Жизнь может не оставить вам выбора, – со смешком заметил сфинкс.

– Это все слова, – отмахнулся Мистраль. – Хотя верно, что, принимая в данную минуту одно решение, вы, сами того не зная, принимаете еще десятки, тысячи решений, которые вытекают из первого, но при этом совершенно не очевидны. Например, кто-то идет на вечеринку к друзьям, встречает там любовь своей жизни, через полгода они уже муж и жена, а через пять – у них трое детей и они совершенно счастливы. А ведь ничего этого не было бы, если бы он не принял тогда решение пойти на ту вечеринку. Вот вы, к примеру, сулите мне исполнение любого желания, то, о чем многие мечтают. Но на самом деле надо лишь сделать шаг навстречу своему желанию, и тогда оно сделает шаг навстречу тебе. Потом сделать еще один шаг, и еще, и еще, – но ведь это так сложно, куда проще сидеть на месте и лелеять свои несбывшиеся мечты, надоедая окружающим:

«Ах, я мог бы то, я мог бы это…» Но если ты мог, отчего же ты не смог?

– Говорит как по-писаному, – пискнул паук из угла.

Сфинкс сверкнул на него глазами.

– Если я правильно понял, – начал сфинкс, – вашу речь следует толковать в том смысле, что вы отказываетесь? Вы больше не хотите участвовать в лотерее?

– Не хочу, – подтвердил Мистраль. – Я вам очень благодарен за то, что вы помогли мне кое-что понять, но не могу рисковать годами своей жизни, а тем более – чужой. Пусть все идет, как идет. А мне – извините, но мне пора домой, работать.

– Вы очень странный человек, – с расстановкой проговорил сфинкс. – Очень.

– Был рад с вами познакомиться, – сказал писатель. – Всего доброго.

Он сделал шаг к дверям. Дыра от черной лужи на каменном полу зарастала на глазах. Камень тихо булькал, набухая во впадине.

– Подождите, – сказал сфинкс.

Мистраль обернулся. Сфинкс нажал на кнопки на кассе, и снизу со звоном выдвинулся ящичек, где в стародавние времена кассиры обыкновенно хранили деньги. Стоящий за прилавком достал из ящичка две бумажки и помахал ими в воздухе.

– Это вам, – сказал сфинкс. – Я знаю, вы любите футбол.

– Что это? – удивленно спросил Мистраль.

– Два универсальных билета, – объяснил сфинкс. – Подходят на лучшие места на любые матчи в ближайшие 116 лет. – Он улыбнулся. —

Считайте, что это подарок фирмы.

– Просто так? – недоверчиво промолвил писатель.

– Подарок, дорогой Мистраль, подарок, – назидательно отозвался его собеседник. – Подарки всегда делают просто так. Прошу вас! На память о вашем посещении.

Мистраль хотел было отказаться, но вспомнил, что как раз на этой неделе должен состояться суперматч, в котором красно-белые «львы» сразятся с желтыми «пушкарями». Билеты на зрелище были давным-давно раскуплены, и писатель уже не надеялся, что ему удастся увидеть матч вживую.

– Спасибо, – смущенно сказал он и взял два плотных билета из когтистой лапы. – Прощайте.

Он неловко поклонился и скрылся за дверью.

– До свиданья, – сказал сфинкс.

В то же мгновение паук, сова и летучая мышь соскользнули на пол и обернулись тремя молодыми женщинами.

– А он занятный, – сказала та из женщин, которая была пауком.

– И очень несчастливый, – вздохнула та, что была совой.

– Но ты был прав: он гораздо интереснее многих, – подхватила третья. – Он умеет говорить «нет», и мне это нравится. И еще у него красивые глаза.

– Я рад, что он пришелся вам по душе, – промолвил сфинкс. – Однако не забывайте, зачем мы здесь. Близится срок одного платежа, о котором люди по своей беспечности успели давно забыть. Но мы – мы помним.

Он расправил крылья. Не было больше ни лавки, ни флаконов, ни пыльных полок, ничего. Из конца в конец простиралась посыпанная пеплом равнина, и над ней шел неумолчный дождь.

– Время пришло, – сказал сфинкс.

Сон тринадцатый

Когда Филипп проснулся на следующий день, первая его мысль была о вчерашнем вечере, вторая – о сегодняшнем. Как и всякий влюбленный, Фаэтон не мог думать ни о чем, кроме своей любви. Он мучился тем, что не смог завоевать расположение красивой девушки и, возможно, даже оттолкнул ее; однако утешал себя кстати подоспевшим соображением о том, что у их отношений все еще впереди. Мечты переполняли Филиппа, и он полностью отдался их прихотливому течению. Расспросы компьютерной системы о том, что хозяин будет есть и делать сегодня, отвлекли его, и он отмахнулся от них с досадой, предоставив все на усмотрение роботам. Витражи в окнах последовательно меняли цвет, играла музыка. Зажглась телестена, и диктор объявил об экстренном выступлении Дромадура. Филипп велел стене переключиться на немое кино. Он поднялся со своего огромного алого ложа под пышным балдахином с золотыми кистями, единственного предмета в квартире, внушавшего Лаэрту трепетное уважение, и кровать сама начала перестилаться. Юноша вышел в гостиную.

– Добрый день, Филипп, – сказало зеркало.

Тот нахмурился: если зеркало само заговаривает с ним, жди неприятностей. Он не был расположен к объяснениям: ему вполне хватало укоров Матильды, которые он только что видел на автоответчике видеофона.

– Доброе, – коротко сказал молодой человек.

– Ты на меня сердишься? – спокойно спросило лицо в зеркале.

Филипп фыркнул:

– Я не могу сердиться на то, чего нет.

– По-твоему, я не существую? Филипп почувствовал смутный укол совести; он не должен был так говорить, хотя зеркало своим неуместным вмешательством нередко раздражало его. Впрочем, верно и то, что оно всегда желало хозяину добра. Филипп подавил в себе дурные чувства: «Я неблагодарен, – сказал он себе, – мне следует больше думать о других. Плохо, что я так обращаюсь с зеркалом; ведь оно не может отплатить мне тем же». И все-таки он не был готов к решительному разговору.

– Я забочусь о тебе, – заявило зеркало.

– Оставь, – попросил Филипп с жестом досады.

– Не могу.

– Зачем тебе это? Ты же все равно никогда не говоришь правды.

– Я не понимаю, что такое «правда», – сказало зеркало.

– Ты все время что-то утаиваешь от меня, – продолжал Филипп.

– Иначе будущее не будет иметь смысла, – быстро возразило зеркало.

– Я не прошу ни о чем. Я не хочу ничего знать. Исчезни.

– Я только пытаюсь предостеречь тебя, – сказало зеркало перед тем, как потемнеть.

К Филиппу подлетел поднос с едой. Внезапно в глубине квартиры словно зазвенели серебряные колокольчики, и нежный голос возвестил:

– К вам посетитель.

– Кто?

– Орландо Оливье.

Филипп знал теперь, что Орландо живет в том же хрустальном дворце, что и он. Вчера после представления Человеку без лица пришлось везти домой новоиспеченную звезду, которую совсем развезло от подаваемой в антрактах выпивки. Филипп для надежности летел следом. Орландо нес чепуху, клялся убить Сильвера и брыкался. Его связали смирительными ремнями безопасности, но Филипп начисто забыл, развязали они его или нет.

– Впустите его, – велел Филипп, не двигаясь с места (потому что, видите ли, в наше время достаточно отдать указание, а там уж его непременно выполнят).

Но вместо Орландо перед Фаэтоном предстал совершенно незнакомый субъект диковинного вида. Вообразите себе (или нет, лучше не воображайте, хуже будет) костюм модного цвета бордо в огромный белый неправильный горох, бордовые же волосы на непомерно длинной голове и желтые очки на красном носу все той же головы. Весь субъект состоял из оной головы (с носом) и поджарого тела, которому были явно великоваты гороховые брюки, почти закрывавшие желтые, в цвет очков, ботинки. Галстук у субъекта был почему-то черный, и по этой принадлежности Филипп безошибочно опознал в нем служащего похоронного бюро. Служащий выхватил из кармана электронную записную книжку и справился в ней.

– Филипп Фаэтон? – спросил он. Скорее утвердительно, чем вопросительно, по правде говоря.

– Да, я Филипп, – не стал отрицать молодой человек. – Но здесь какая-то ошибка… У нас никто не умер.

– Это только так кажется, – ласково сказал служащий, пряча книжку. – Многие люди, с которыми я сталкивался до вас, тоже пребывали в заблуждении относительно истинного положения вещей. Уверяю вас, они скоро были вынуждены переменить свое мнение. – Говоря это, он залихватски выхватил огромный блестящий дырокол и направил его на Филиппа. Юноша от неожиданности попятился. Собственно, он даже не успел испугаться; все произошло слишком быстро. Он поглядел на дырокол, затем на человека, державшего его. Намерения у гостя, очевидно, были самые серьезные.

– Значит, вы использовали образ моего соседа, чтобы войти, – сказал Филипп. – Но зачем?

– За все уплачено, – любезно отозвался киллер с доставкой на дом. – Весьма треугольная сумма, я бы сказал. Квитанция, к сожалению, к делу не прилагается. Срок исполнения – как можно скорее, клиент горит нетерпением. Срочная работа, так сказать. Вообще-то мы уже пытались убрать вас вчера в театре, но наши люди промахнулись. Мы учитываем опыт ошибок, Филипп!

Речь гостя произвела на молодого человека немного угнетающее впечатление. Объяснялась и странная гибель любителя балета, – он спас Филиппу жизнь, заслонив его от шальной пули, но это оказалась лишь отсрочка от выполнения приговора. Фаэтон был смелым человеком; он знал, что у него достанет мужества, чтобы умереть достойно. Даже когда не остается ничего другого, нелегко выказывать смелость, зная, что она тебя не спасет.

– Я рад, что никто больше не пострадает, – сказал Филипп, глядя киллеру в глаза.

Гороховый субъект одобрительно кивнул:

– Приятно слышать это. Некоторые перед смертью поднимают утомительную возню. Они вдруг начинают воображать, что эта жизнь чего-то стоит.

– Может быть, они не так уж сильно ошибаются? – рассеянно сказал Филипп, думая об Аде.

– Чистейшее заблуждение, – отозвался киллер. – Косная привычка, в силу которой люди цепляются за существование…

Но Филипп уже вспомнил о своей любви, благодаря которой жизнь обретала новый смысл; и, как он ни привык делать приятное людям, ему уже расхотелось умирать. «Интересно, успеет Лаэрт проснуться или нет? – размышлял он. – Ах да, я же сам должен выпустить его. Бедняга, наверное, опять закоченеет. Не везет так не везет!»

– …в конце концов, это наш хлеб насущный. Если бы они действительно дорожили жизнью, они прежде всего позаботились бы о том, чтобы не попасть в наши списки. Я вас убедил?

– Почти, – машинально ответил Филипп.

– Это я говорю, чтобы вы не считали меня злодеем, – заметило гороховое чучело. – Мне это было бы, так сказать, крайне неприятно.

– А мне не хочется умирать, – неожиданно сказал Филипп.

– Ну вот! – огорченно воскликнул киллер. – Придется начинать все сначала. Кстати, у вас имеется завещание на всякий случай? У нашей фирмы широкие взгляды, мы относимся к клиентам с пониманием их нужд.

– Не все ли равно, кому все достанется, – отозвался Филипп, – если меня не будет?

«Не будет… Значит, я не поеду на маяк. И Ада… Ада решит, что я не тот человек».

– Послушайте, – обратился к киллеру Филипп, – а вы не можете переставить меня во вторую очередь? Я имею в виду, со срочностью можно подождать. Я заплачу́.

– Вы меня разочаровываете, – укоризненно молвил киллер. – А я-то думал, что вы молодец.

– Дело в том, – начал Филипп, – что есть некоторые дела…

– Наша фирма весьма гуманна, – заявил киллер, – мы предоставляем нашим клиентам услугу, известную как последнее желание.

– Мне надо позвонить, – сказал Филипп, срываясь с места.

Киллер поймал его за локоть и мягко отвел к стене.

– Если это желание не вредит интересам фирмы. Боюсь, что со звонком возникнут определенные проблемы. Вы, конечно же, думаете вызвать на помощь мышкетеров.

– Я хочу позвонить! – крикнул Филипп стенам, в которых скрывались датчики, выполнявшие его распоряжения.

В комнате ничего не изменилось.

– Я отключил вашу систему, – пояснил киллер. – Вы хороший парень, Филипп, но мне искренне жаль, что вы так цепляетесь за жизнь. Поверьте, она того не стоит.

Фаэтон стих: он вспомнил, что не знает номера Ады. Но если бы и знал, разве он мог так огорчить ее? Сказать: «Дорогая, меня скоро не будет, прости», или еще что-то в этом роде, или – еще хуже – туманно намекать на предстоящую разлуку… Нет, вы плохо знаете Филиппа, если вообразили, что он способен на такое!

– Я могу написать записку? – спросил он.

– Пожалуйста, – любезно сказал гороховый, – наша фирма отправит письмо по указанному адресу, убедившись, разумеется, что в нем нет ничего… э-э… компрометирующего для фирмы.

– Я не знаю ее адреса, – сказал Филипп. В голову ему неожиданно пришла отчаянная мысль. – Послушайте, может быть, нам заменить убийство самоубийством? Я просто выйду из того окна.

Киллер покачал головой.

– От этого пострадает моя профессиональная честь, – возразил он, выпятив грудь и поглаживая дырокол.

– Тогда, – решительно сказал Филипп, – я желаю знать имя моего заказчика.

Киллер удивился:

– Зачем вам это, друг мой? Одни только лишние огорчения, поверьте мне.

– Таково мое желание, – упрямо сказал Филипп. – Неужели вы откажете умирающему?

– Мы всеми силами обеспечиваем конфиденциальность заказчика, – задумчиво пояснил киллер, – но поскольку нарушить ее вам будет затруднительно – после того, как вы умрете, – добавил он интимно, – я вам скажу. Это молодой человек ваших лет, весьма любезный и преуспевающий. У него красный бомбардировщик, серое лицо и нестойкая нервная система. На меня он произвел очень хорошее впечатление.

«Сутягин, – мелькнуло в голове Филиппа. – Сутягин. Но…»

И тут все словно осветилось яркой вспышкой – вспышкой памяти; он вспомнил день нерождения, сияющее лицо Матильды, ее радость… и уныние Сутягина, его вымученную любезность. Филипп понял все, и сердце его сжалось.

От двери донесся осторожный кашель.

– Мое почтение, – раздался чей-то чрезвычайно гнусавый голос.

Филипп подскочил на месте от неожиданности. Киллер быстро направил на вновь пришедшего свой лазерный дырокол. Человек без лица явно решил прифрантиться в это утро: на нем были вышитые сапожки и белый костюм, причем пиджак и галстук-бабочка были надеты прямо на голое тело.

– Ни с места! – прошипел киллер.

– Вы ошиблись дверью, – сказал Фаэтон за его спиной, делая Человеку без лица отчаянные знаки, на которые тот, однако, никак не отреагировал.

– Привет, Филипп, – спокойно сказал он, изучая киллера своими глазами-бусинами.

Убийца облизал внезапно пересохшие губы.

– Свидетель, – сказал он растерянно. – Какая удача! Придется брать с заказчика за двойную работу.

– Черта с два, – процедил Человек без лица сквозь верхнюю губу. – И где только держат таких олухов?

– Попрошу не оскорблять фирму! – запальчиво крикнул киллер.

– Наверняка не в «Зомбее» и не у Сырдабора, – щурясь, продолжал Человек без улыбки. – Там работают люди грамотные, тихие и порядочные, которые знают себе цену и никому не позволяют сбивать ее. Только в этой трущобе, «Бюро добрых услуг», и попадаются граждане, которые даже галстук толком завязать не умеют и только и делают, что роняют престиж профессии. – Киллер краем глаза покосился на свой галстук: и правда, тот был повязан немного криво. – И вообще, идти на дело и оставить дверь открытой! Позор! Уроки Раскольникова ничему вас не учат, друг мой. Никакого уважения к классике!

Филипп давно потерял нить мыслей своего друга, но киллер, очевидно, понял все и густо покраснел.

– Прошу прощения, – сказал он. – Действительно, я как-то не подумал. Мне очень жаль, что из-за моей ошибки вам придется прогуляться на небеса несколько раньше, чем вы рассчитывали. Но, – мало-помалу обретая уверенность, говорил он, – я еще молод, и я учусь. Великие примеры прошлого вдохновляют меня.

– Какие такие примеры, ротозей? – вопросил Безликий и Звероподобный, вальяжно развалясь в кресле-гамаке. – И чему, интересно, ты можешь у них научиться, если ты разговариваешь, как последний гномон?

– Протестую! – воскликнул киллер горячо. – Я человек творческой профессии и требую, чтобы мне оказывали уважение. Разумеется, я не претендую на славу госпожи Бренвилье, Сальери или Наполеона. Это мастера, а я…

– Халтурщики! – презрительно отозвался Человек без лица.

– Не согласен! Со стороны маркизы было, конечно, невежливо убивать своих родных из-за наследства, но, в конце концов, у тех было слишком крепкое здоровье, и они просто не оставили бедняжке другого выхода.

– В конце концов, – повторил Человек без лица, надменно выпятив нижнюю губу в знак величайшего презрения, – она попалась, потому что у нее не было профессионального навыка.

– А Призрак? Величайший из великих, потому что никто о нем ничего не знает и неизвестно, существует ли он вообще, – горячился гороховый. – Да нет, что вы в этом понимаете! Ведь он убил самого Жив О’Глота, бубликового миллиардера. Да-да, мы кое-что слышали об этом! Публика, конечно, поверила, что он умер от старости, хотя ему было всего девяносто два. Он был в самом расцвете остатка сил и многое еще мог совершить.

– Халява, – безапелляционно отрезал Человек без лица, – жуткая халява! Я всего-навсего впустил ему в ухо пиранью, и она сожрала его изнутри – сначала мозг, ну, а потом все остальное.

Филипп поперхнулся: такого оборота он никак не ожидал. Киллер вытаращил глаза и выронил дырокол.

– А впрочем, я ничего не говорил, – благодушно сказал Человек без лица, изучая потолок.

– Мой учитель! – вскричал киллер, падая на колени и простирая руки в молитвенном экстазе. – Мой кумир!

– Оставь эти штучки для Орландо, когда он умоляет нас не курить, – безжалостно сказал Призрак, он же Безликий, он же Неулыбчивый. – Встань и не оскверняй ковер моего друга неуместными прикосновениями. Я сегодня в убийственном настроении. Когда я в убийственном настроении, это значит, что мне хочется кого-нибудь убить.

– Вы правы, – кричал киллер, не слушая его, – что́ по сравнению с вами все маркизы и бандиты, императоры и полководцы! Учитель, нет слов, как я восхищаюсь вами! – Он кинулся лобызать его руки.

– Будет, будет, – проворчал Призрак, отпихивая его ногой. Киллер простерся ниц и начал целовать его сапоги.

– Пойду выпущу Лаэрта, – сказал Филипп, утомленный столь бурным изъявлением чувств.

– Великий! Несравненный! Божественный! – вопил гороховый.

Филипп освободил Лаэрта из холодильника и рассказал ему, что у них происходит. Когда они вернулись, киллер рыдал от невыразимого счастья, уткнувшись головой в вышитый сапог своего идола, и сокрушался, что никогда не сможет быть таким, как он. Человек без лица скучающе позевывал и поглядывал в окно. Лаэрт задумчиво облетел вокруг него и сел на плечо Филиппу.

– Пахнет кровью, – сообщил он вполголоса.

– Вы… э… действительно Призрак? – осторожно спросил Филипп.

Человек без лица поднялся и подошел к волшебному зеркалу, с готовностью отразившему его.

– Заказ отменяется, – бросил он через плечо киллеру, вскочившему с пола и стоявшему по стойке смирно.

– Есть! – восхищенно отвечал тот.

– Вместо него уберешь заказчика. Я знаю, в фирме ведется строгая отчетность, все должно сходиться с точностью до тела.

– Я против, – вмешался Филипп. – Я сам поговорю с заказчиком.

Человек без лица хмыкнул, одернул воротник пиджака, разгладил какую-то складку и поправил волосы, после чего повернулся к Филиппу.

– Делай как знаешь, – снизошел до разрешения Мастер своего дела.

У Филиппа голова шла кругом: по правде говоря, он не знал, что делать и вообще как себя вести в присутствии столь выдающейся особы. Лаэрт таял от восхищения – сам Человек без лица дружески встряхнул его лапу, осведомился о роде его занятий и, получив ответ «Ручной вампир», не стал удивляться, таращить глаза и визжать не своим голосом – не то что некоторые люди, которые лишены всякого понятия о приличиях. Филипп представил вампиру своего нового друга.

– А это Человек без лица, то есть, простите, Призрак, – поправился Филипп.

– «Человек без лица» мне подходит. Скажите, Лаэрт, а что, бывают и дикие вампиры?

– Бывают, – ответил Лаэрт со вздохом, – но хозяин этого не одобряет.

Тут в Человека без лица вцепился киллер, который просто не находил себе места от радости. Он припоминал громкие дела, сыпал цифрами и фактами. По всему было видно, что он досконально изучил достижения своего кумира, о которых Филипп и не подозревал. Заметив, что Человек без лица немного смущен назойливостью своего поклонника, он улучил минуту и поблагодарил его.

– Не знаю, что бы я делал без вас, – искренне сказал Филипп.

– Вздор, – сказал Человек без лица. – Я заметил неладное уже в театре. Было бы жаль, если бы ваша девушка вас лишилась. – Филипп покраснел, Человек без лица пристально смотрел на него. – Из вас выйдет отличная пара.

Киллер встрял в разговор:

– Учитель, я должен больше знать о вас. Каковы ваши планы? Чем вы занимаетесь? Какие грандиозные проекты замышляете?

– Мой последний проект, – сухо сказал Человек без лица, – уйти на заслуженный покой. Не сразу, но… когда-нибудь.

Киллер по вызову угодливо захихикал:

– Вы? Не верю. Кто угодно, только не вы! Мастера вечны!

– Если честно, – признался Человек без лица, – то как раз сейчас я обдумываю одно дело.

Филипп вздрогнул и послал Человеку без лица умоляющий взгляд.

– Можно мне в нем участвовать? – загорелся киллер. – Я всегда мечтал быть вашим учеником! Вашим другом! Вашим ангелом-хранителем!

– Пожалуй, вы будете в нем участвовать, – с расстановкой сказал Человек без лица, – я бы даже сказал, непременно.

Разговор переходил на очень скользкую почву, и Филипп поспешил, во избежание несчастного случая, пригласить гостей к столу. Ему показалось, что величайший из великих настроен довольно воинственно; однако Человек без лица, он же Призрак, вел себя безупречно. Он перебрасывался шутками с вампиром, вспоминал случаи из своей практики и хвалил юношу за выдержку. Филиппу редко удавалось вставить слово, потому что киллер тараторил за всех. Он задавал Человеку без лица вопросы и сам на них отвечал, удивлялся Лаэрту и клялся Филиппу в вечной дружбе, которой тот вовсе не искал.

После обеда юноша отдал Лаэрту необходимые указания по хозяйству и вместе с двумя киллерами спустился вниз на лифте. Филипп собирался идти на свидание, но не знал, как отделаться от своих спутников, ненароком не обидев их. Гороховый киллер, казалось, намертво прирос к старшему товарищу. На рекламных экранах министерство здравосбережения, куда не следует вкладывать сбережения, предупреждало о вреде курения следующим избитым лозунгом: «Лучше умереть быстро, чем медленно». Младший киллер счел мысль оригинальной и захихикал. Впрочем, министерство боролось не только словом, но и делом: в каждую десятую пачку оно вкладывало сигарету с усовершенствованным напалмовым цианидом, и число курильщиков таким образом неуклонно сокращалось. Филипп относился к подобным проискам с презрением. Того же мнения придерживался и Человек без лица: он преспокойно закурил, пуская дым сквозь ноздри, – искусство, в нашем веке почти утраченное. Увидев это, гороховый сломя голову помчался за сигаретами и вытряс из уличного автомата восемь пачек. Прибежав обратно, он дрожащими руками вскрыл пачку, снабженную предохранительной этикеткой о вреде курения, и вытащил сигарету. Человек без лица достал щегольскую зажигалку и щелкнул ею, выбив острый язычок огня. Гороховый с благоговением прикурил, и… Глаза его выкатились из орбит, изо рта повалил дым. Киллер испустил вопль, подобный воплю пингвина, которого насилует акула, и волчком закружился на месте. Пламя охватило его, и, когда он перестал кружиться, от него остались только хлопья пепла. Человек без лица наступил на них и без малейшего смущения растер каблуком сапога. Прохожие, пожимая плечами, спешили своей дорогой. Человек без лица затянулся и зажмурился от удовольствия.

– Разве я говорил, что у меня плохое настроение? – спросил он.

Сон четырнадцатый

– Разве я не говорила, что я счастлива? – сказала Матильда. – До безумия, до глупости, до… сама не знаю чего! Иногда живешь как во сне, все катится своим чередом, и вдруг словно глаза открываются, и понимаешь, что ты счастлива. Папа кого-то распекает, робот-полотер сломался, а ты думаешь: как мне хорошо!

Сутягин сидел у ног своей любви, боясь вдохнуть, и думал о том, как ему плохо, скверно, невыносимо.

– Конечно, иначе и быть не могло. Он такой славный! Знаете, как это случается: видишь человека и вдруг понимаешь, что всегда ждала именно его. Я знала, что когда-нибудь он придет, понимаете? Рано или поздно это должно было случиться, потому что мы с Филиппом созданы друг для друга, тут уже ничего не поделаешь. Правда, он стесняется моего папы, но это ничего, папу вообще все боятся. Главное, он любит меня. И конечно, у нас будет самая пышная свадьба, – закончила Матильда.

Ее слова словно повернули в сердце Сутягина штопор с острыми краями. Он судорожно сглотнул. Жалкое выражение показалось на его лице.

– Матильда, я…

Она положила пальчик ему на губы, и бедняга замер в невыносимом блаженстве.

– Я все понимаю, друг мой. Вы меня любите, я уверена, вы должны радоваться за меня. Вы ведь радуетесь, правда? Потому что Ровена – она злючка. Она сама бы хотела заполучить моего Филиппа, но я ей его не отдам. А вы милый. Из всех моих знакомых вы один никогда не делали мне ничего дурного. Вы представить себе не можете, как я вас люблю за это!

Штопор в сутягинском сердце превратился в обоюдоострый меч. Сутягин улыбнулся и тихо произнес:

– Я тоже вас люблю, Матильда.

Матильда ласково улыбнулась. Несчастный Сутягин грелся в лучах чужого счастья, наполнявшего его бешенством и бессилием. Он опустил голову, но тотчас же поднял ее. Не смотреть на Матильду было невозможно: на ней было очень практичное платье из золотых ромбов, скрепленных между собой платиновыми цепочками. Но, как бы ярко ни сверкал наряд, лицо Матильды сияло еще ярче, и Сутягин, находясь так близко от этих лукавых глаз, задорного носика, своенравных губок, трепетал как осиновый лист.

– Вы мне очень дороги, друг мой, – сказала красавица.

Сутягин помрачнел. Для влюбленного дружба – как утешительный приз, который достается проигравшему. Это был приговор всем его надеждам, которые он втайне лелеял. Оставалась, впрочем, еще одна: он вспомнил о посещении агентства «Бюро добрых услуг» и приободрился. Жизнь Филиппа оценили в сто семнадцать бубликов – больше у Сутягина все равно не было.

– Что-то Филиппа до сих пор нет, – заметил он как бы невзначай.

Матильда встрепенулась:

– Да, я не видела его со дня нерождения. То есть…

Облачко набежало на ее хорошенькое, оживленное лицо. Сутягин, напротив, торжествовал. Но тут в доме поднялся трезвон, возвещающий о появлении нового лица. Невольно Сутягин вздрогнул, однако это оказалась всего лишь Ровена. Она вихрем влетела в комнату, держа в одной руке сумку из кожи мертиплюкского питона, а в другой – клетку, в которой сидела живая белая мышь.

– О, кого я вижу! – воскликнула Матильда. – Ровенчик!

Ровена швырнула в Сутягина сначала сумку, а затем клетку и расцеловалась с подругой.

– Ну что, как у тебя дела? – спрашивала Матильда, глядя на нее блестящими, оживленными глазами. – Как твой писатель?

– Ты это о Мистрале, что ли? – скривилась Ровена. – Не напоминай мне больше о нем, я слышать о нем не могу.

– А! – вырвалось у Матильды. – Вы расстались?

– Уже давно, – не моргнув глазом объявила Ровена. – Понятия не имею, почему некоторые думают, будто мы все еще вместе.

– Что с них возьмешь, – пожала плечами Матильда. – Как твоя сумка?

– Нормально, – отозвалась девушка. – Правда, ее надо как следует покормить. По-моему, она жутко голодная.

Питон меж тем сделал попытку обвиться вокруг руки Сержа, который сидел ни жив ни мертв.

– Так я пойду? – нервно спросил Сутягин.

– Иди, ты нам не нужен, – ответила Ровена.

– Если ты нам понадобишься, мы тебя вызовем, – добавила Матильда.

С немалым трудом высвободившись из цепких объятий сумки, которая умудрилась оторвать его манжету и сожрать пуговицу, Сутягин неловко поклонился Матильде и скрылся за дверью.

– Зачем ты его при себе держишь? – подняла брови Ровена. – Он же совершенно ни на что не годен.

– Остальные ничуть не лучше, – отозвалась Матильда. – Ой, что это, мышь? – Она только сейчас заметила клетку.

– Да, – сказала Ровена. – Мне сказали, что питонов надо кормить белыми мышами, а мертиплюкские питоны в этом смысле особенно разборчивые.

– Надо же! – уважительно произнесла Матильда. У нее самой было 2148 сумок, но ни одна из них никогда не требовала себе еды. – И что ты будешь делать?

Ровена пожала плечами.

– Питону надо питаться, – сказала она и, отворив клетку, вытащила оттуда мышь. Сумка настороженно замерла на месте, шевеля хлястиками ремешков.

– Что это у нее с боком? – спросила Матильда. – Кожа ободрана, кажется?

– А, это все Мистраль, – досадливо отмахнулась Ровена. – Он ее ушиб.

Матильда искоса посмотрела на нее.

– Я думала, вы уже не встречаетесь, – осторожно заметила она.

Ровена сообразила, что допустила оплошность, но даже виду не подала.

– Представь себе, я тоже так думала, – отозвалась она, с восхитительным безразличием пожимая плечами. – Но этот придурок меня повсюду преследует. Прямо не знаю, как мне избавиться от его ухаживаний. – Она свистнула сумке и опустила мышь на пол. – А как у тебя дела с Филиппом?

– Все замечательно, – ответила Матильда, улыбаясь.

– В самом деле? – с сомнением спросила Ровена. – Мне почему-то всегда казалось, что на него нельзя положиться.

– Ты просто его плохо знаешь, – улыбнувшись еще шире, возразила Матильда. Она позвонила автоприслуге и велела принести коктейли.

На полу питонья сумка кружила возле белой мыши. Вкатился робот-бармен, неся два сверкающих подноса, уставленных бокалами с содержимым на любой вкус и любую безвкусицу. Девушки сидели в креслах, пили и болтали. Они говорили о моде, о межпланетных путешествиях, о кино, о новом способе подтяжки кожи, которую изобрел профессор Пробиркин.

– Представляешь, – с увлечением говорила Ровена, – это что-то совершенно фантастическое! Просто и гениально, а какой результат! Ни единой морщинки!

– И как же он этого добивается? – довольно вяло осведомилась Матильда. Больше всего ее в этот момент занимало, отчего Филипп уже второй день не звонит ей.

На полу питонья сумка сделала хищный прыжок, намереваясь поймать мышь, но та отскочила в сторону. Ее усы встали дыбом.

– Предупреждаю, – пропищала она, не сводя глаз с питона, – так просто я не дамся.

– Чего? – удивленно спросила сумка.

– Того, – передразнила ее мышь. – И вообще, я невкусная.

– Это мы еще проверим, – отозвалась сумка. На что расхрабрившаяся мышь высунула язык, вытаращила глаза и скорчила совершенно зверскую рожу.

– Ой, – пролепетала струхнувшая сумка. – Ты что это творишь, а?

– Сначала, – рассказывала Ровена, – с пациента сдирается вся кожа. Потом она разглаживается утюгом, и Пробиркин говорит – тут самое главное, чтобы утюг был не слишком горячий, не то останутся ожоги. Каждую складку надо как следует отутюжить, а после этого кожу ставят на место, зашивают по месту разреза, а рубец полируют лазером. Вот и все!

– С ума сойти, до чего дошла наука! – вздохнула Матильда и допила свой коктейль.

– Ну да, – подтвердила Ровена. – Сейчас мне уже 18, приличный возраст, так что через год-два придется делать подтяжку по методу Пробиркина. А ты когда собираешься?

– Не знаю. – Матильда покраснела. – Филиппу и так нравится, что я ничего с собой не делаю.

– Что он может в этом понимать! – фыркнула Ровена. – Еще по коктейлю?

А за креслами, в которых сидели девушки, мышь, вооружившись помадой Матильды, как шпагой, наступала на питонью сумку, которая нервно пятилась.

– Я тебе физиономию разукрашу! – грозилась мышь.

– Только не это, – лепетала питонья сумка, – умоляю! У меня и так бок болит ужасно… – И она, осев на пол, затряслась в тихом плаче. – Никто меня не любит! – сквозь слезы пожаловалась она. – Все только и думают, как бы меня обидеть! Хозяйка набивает всякой дрянью, да еще швыряет так, словно я простая вещь… этот вот недавно меня поколотил… а теперь и ты не хочешь, чтобы я тебя съела. – Она утерла слезы и с надеждой покосилась на мышь.

– А тебе бы самой хотелось, чтобы тебя съели? – отозвалась та, воинственно топорща усы.

– Нет, – вздохнула сумка. – Да и, если честно, не так уж я и голодна.

– Ну конечно, с такими-то объемами, – безжалостно заметила мышь. – Ты не думала о том, чтобы сесть на диету?

– А зачем? – пожала ручкой сумка. – После всех этих диет только сильнее есть хочется. И вообще, у нас на Мертиплюке не принято ни в чем себе отказывать.

– А Мертиплюк – это далеко? – спросила мышь.

Ровена допила очередной бокал. Глаза ее затуманились. Бармен у Вуглускров был сконструирован на совесть, и все, что он подавал, всегда было наивысшего качества.

– Хорошо, что у вас с Филиппом все хорошо, – сказала она. – Кстати, он заедет к тебе сегодня?

– Не знаю, – неуверенно ответила Матильда. – Надо бы ему позвонить.

Она велела видеофону вызвать на связь квартиру Филиппа. Экран некоторое время молчал, затем на нем показались очертания комнаты, и чья-то зеленая физиономия, кашлянув, втиснулась в него сверху. Ровена вздрогнула от неожиданности.

– Вампир на проводе, – доложил Лаэрт.

– Лаэртик, это Матильда, – сказала красавица нежным голосом. – Куда запропастился этот негодник?

Лаэрт прочистил горло, принял правильное положение и завел глаза под потолок.

– Никуда, – подумав, сказал он.

– Где же он? – спросила огорченная Матильда.

– Где-то, очевидно, – предположил Лаэрт. – Эй, ты там, поосторожнее! – завопил он на кого-то невидимого. – У нас сегодня все системы сломались. Приходили какие-то двое, а потом он ушел.

– И далеко? – упавшим голосом спросила Матильда.

Лаэрт хотел ответить, но неожиданно экран погас, и надпись на нем объявила об обрыве связи.

– Где же он? – спросила Матильда.

Сон пятнадцатый

Филипп был далеко. Он стоял у подножия маяка, задрав голову. Маяк был громаден, величествен, необозрим. Он вознесся над Городом, и звезда на его верхушке сверкала, не переставая, днем и ночью. Никто не знал толком, кто построил маяк и для чего. Кажется, в прежние времена по нему отыскивали путь заблудившиеся воздушные корабли, когда случался туман или сгущалась тьма, но потом министерство погоды объявило осадки вне закона, было запущено новое солнце, и о маяке забыли. Генерал Дромадур изредка вспоминал о нем, потому что мечтал поставить на маяке вместо путеводной звезды свою статую, благословляющую город, но у генерала было много других дел. Долгие годы он воевал с цветами-мутантами: орхидеями, колокольчиками, васильками и ландышами, обладавшими способностью в определенных условиях преображаться в людей. Борьба отнимала много времени, а средств – и того больше, потому что цветы были коварны и наносили удары там, где он не ожидал. Благодаря этому звезда на маяке светила до сих пор.

Искусственное солнце заходило над головой Филиппа, и лучи его становились все жиже и бледнее. Небо чернело, цепи огней протянулись вдоль магистралей. Филипп поднялся в воздухе и медленно полетел над ступенями, ведущими ко входу на башню маяка. «В следующий раз я непременно спрошу у нее адрес», – решил он и загадал желание: если Ада не опоздает, она любит его, если опоздает… Но Филиппу не хотелось, чтобы она опоздала.

Он спросил у своих часов, сколько времени. Часы доложили, что двенадцать и три минуты, и бегло перечислили давление, температуру и прочие измерения, которые нисколько не интересовали Филиппа.

– Скажете мне, когда будет ровно двенадцать.

Филипп опустился на верхнюю ступеньку и оглядел площадь перед маяком. Каменная пустыня безмолвствовала. В сумерках беспорядочно громоздились улицы, куда не отваживались заходить даже самые смелые мышкетеры. Взгляд Фаэтона выхватил едва различимую тень на фоне стены; она словно колебалась, то делая шаг на площадь, то отступая обратно. Молодой человек кинулся вниз так быстро, что ветер засвистел у него в ушах. Тени уже не было; Филипп повернул обратно, разочарованный, и увидел тонкую фигурку, сидящую на краю разбитой чаши старинного фонтана.

– Двенадцать, – объявили часы, кашлянули и умолкли.

Филипп подошел к Аде.

– Полночь, – сказал он. – И я здесь.

Ада подняла на него глаза. Филиппу стало страшно: он боялся, что этот глубокий, как море, взгляд выпьет его душу, осушит ее до дна.

– И я здесь, – сказала она.

Филипп улыбнулся:

– Я рад, что вы здесь.

– Я рада, что вы здесь, – тихо прозвучало в ответ.

– Правда?

Филипп взял ее за руку; рука была маленькая и прохладная.

– Вы не боитесь высоты? – спросил он и мягко обнял ее.

– Нет.

Они взлетели; воздушная волна несла их, башня маяка утекала куда-то вниз, в пропасть тьмы.

Ада рассмеялась. Филиппу приятно было слышать ее смех.

– Это сон? – спросила она.

– Это явь.

– Это мечта.

– Это мы.

– Как странно, что вы умеете летать. Я имею в виду, люди обычно не…

– Да, – сказал Филипп. – Но я могу… иногда.

– Почему иногда? – живо спросила девушка. Он видел ее лицо, обращенное к нему, и глаза ее блестели ярко, чудно…

– Это от многого зависит, – уклончиво отозвался он. – Честно говоря, я и сам не знаю.

Запах ее волос кружил ему голову. Филипп смотрел на Аду – и не мог насмотреться. На ней было сиреневое платье; на лбу сверкал алмазный обруч, но молодой человек видел только ее душу, смотрящую на него из этих глаз, исполненную любви. Ада словно источала внутренний свет. Никогда еще ему не было так ослепительно, так безмятежно хорошо. Город стремительно удалялся от них, превращаясь в светящийся бесформенный клубок. Они достигли самой верхней площадки и опустились на нее. Ада подбежала к парапету, и Филипп последовал за ней, не отпуская ее руки.

– Как это красиво!.. – сказала она с каким-то детским, трогательным восхищением.

Внизу – море огней, вверху – море тьмы. Они стояли на берегу, и никого, кроме них, не было в целом мире. Огромная звезда маяка горела, и звезды в вышине зябко дрожали, оглядываясь на нее. Вся тяжесть земная соскользнула с плеч Филиппа и растворилась в любви, переполнявшей его.

– Это твой мир? – спросила Ада, всматриваясь в него.

– Он твой.

Только что девушка улыбалась – а тут какая-то болезненная тоска скользнула по ее лицу, уголки губ поникли. Филипп наклонился к ней.

– Я дарю тебе это небо, и эти звезды, и солнце, которое заходит, и то, которое взойдет, чтобы светить тебе… и этот маяк, который хотел бы быть солнцем.

– Хотел бы, – эхом откликнулась Ада. – Но… я думала, что небо принадлежит всем…

– Это другое небо.

– Что же останется у тебя?

– Ты – мое небо и мое солнце.

Первый луч потянулся с высоты и коснулся щеки Ады. Город внизу гас и корчился в лучах настоящего солнца. Филипп шагнул вперед и притянул Аду к себе. Прохладный ветер играл их волосами.

– Ты принимаешь мой дар? – спросил он.

– Да. Но не ради твоего мира, а ради тебя самого.

Сон шестнадцатый

Когда Сутягин ушел от Матильды, ему показалось, что звезда на башне маяка светит ярче, чем обычно. По этому поводу гномон вспомнил изречение своего хозяина, Вуглускра, считавшего, что все, что не полезно, является бесполезным и потому подлежит уничтожению. Впрочем, Сутягин был в прекраснейшем настроении. Он знал, что Филиппа искали и не нашли, а раз так, у самого Сержа еще оставалась надежда завоевать сердце Матильды. Сутягин потирал руки, садясь в доверенный ему истребитель. Он вылетел на главную улицу и едва не был подбит каким-то лихим асом, мчавшимся на всех реактивных парах. Не без удивления Сутягин узнал в нарушителе Сильвера Прюса, одного из лучших в Городе журналистов. Тот несся как оглашенный и через минуту совершенно исчез из виду. Впрочем, Сутягин забыл о журналисте еще до того, как он исчез.

«Матильда – моя», – подумал он, направляясь домой на подобающей скорости – не более пятисот в час.

Сильвер Прюс петлял и сворачивал: ему все чудилось, что за ним следят. Наконец он плавно приземлился на крышу дома, чьи окна были забиты глухими решетками. Ни одна живая душа никогда не знала, что происходит в этом доме, но зато все в Городе знали, кто там живет, и дом этот старались по возможности обходить стороной.

Сильвер вылез из машины. Тотчас возле него оказался мышкетер с взведенным мышкетом, полным отборных бронебойных мышей. В тени для острастки посетителя щелкнула дюжина других мышкетов.

– Пропуск, – бесцветным голосом потребовал первый мышкетер.

Сильвер показал секретное удостоверение.

– Куда?

– К генералу. Меня ждут.

Мышкетер отдал честь. Голодная мышь в мышкете разочарованно хмыкнула и улеглась спать.

– Сюда.

Сильвера повели коридорами, лестницами, заталкивали в лифты и выталкивали из них. Путь был долгий и кружной, чтобы никто не мог впоследствии описать, в каком именно месте находится Дромадур. Через двадцать восемь минут блужданий Сильвер прошествовал по черной ковровой дорожке, мертвой хваткой вцепившейся в мраморный паркет. Двое мышкетеров, стоявшие на часах по разные стороны двери, одновременно лязгнули зубами и вытянулись в струнку. Затем они синхронно нажали на кнопки доступа в помещение, и Сильвер Прюс вошел. Дверь с глухим стуком задвинулась за ним.

Кабинет Дромадура был необъятен. Другой его конец уползал в полумрак и бесконечность. Окон не было, зато имелся стол, уютно разлегшийся во всю длину зала. На стенах висели портреты предшественников Дромадура и просто особ, которых он уважал: Карабаса Барабаса, Бабы Яги, маркизы Помпадур (будто бы дромадуровой прабабушки), Колобка, Гулливера, Кащея Бессмертного, Лео XIV (без железной маски), Змея Горыныча и других. Знатоки, впрочем, утверждали, что портрет Кащея – подделка, но Дромадур считал, что Кащей вышел как живой, и знатоки вскоре (и весьма поспешно) с ним согласились. Дело в том, что все изображения действительно были живые, а обидчивый Кащей очень переживал, когда его называли самозванцем.

Едва Сильвер Прюс попал в кабинет, как с ним стало происходить что-то странное: колени задрожали, ноги начали подгибаться, голова затряслась, а руки задергались. Журналист пытался сказать что-то, но из раскрытого рта не вылетало ни звука, и наконец он застыл, низко поклонившись столу. Стол молчал; но вот противоположный его конец высветился, и за столом возник человек. В незабвенном XX веке ему дали бы лет 40, а люди слабонервные – и все 60. Он был круглый, жирный, мерзкий и удручающий. Лысая желтоватая голова его напоминала шар, у губ залегли жестокие складки, но выражение глаз было почти лукавое, порой доходя до слащаво-елейного. На генерале был вполне штатский костюм из ананасовой кожуры.

– Ну, здравствуй, союзничек, – сказал он простертому на ковре пигмею.

Голос Дромадура напоминал звук, который получается, если по стеклу с силой провести пальцем. Услышав этот голос, Сильвер задрожал еще сильнее и склонился еще ниже, насколько это было возможно.

– Что за церемонии между друзьями!

Сильвер позеленел. Именно позеленел: кожа на его руках лопнула и свернулась, обнажив толстые, крепкие иглы и мясистые, пухлые лапы. Прюс завыл, корчась на полу. Кожа слезала с него клочьями, глаз выкатился из орбиты. Наконец превращение завершилось. На черном ковре лежало неприглядное колючее растение высотой чуть больше метра.

– Кактус Шипелли! – удовлетворенно изрек генерал. Каждый раз его захватывала эта перемена, хотя, казалось бы, он уже давно должен был привыкнуть к ней, – столько случалось в его жизни необычного!

– Ваш, – бормотал Сильвер Прюс, он же кактус-осведомитель, – всегда ваш, всегда ваш, божественный, несравненный…

Портреты на стенах кривились и перемигивались. Они повидали на своем веку немало посетителей, и им претила эта заискивающая болтовня. Лео вовсю строил глазки своей соседке Помпадур, а она пока отделывалась жеманными вздохами и прикрывалась поблекшим веером из резной слоновой кости.

– Встань, – велел Дромадур. – Садись.

– Какая честь, – лепетал кактус, – какая ч-честь…

Он сел на стул, который немедля врезал по нему электрическим током. Кактус вскочил, воя от боли. Дромадур засмеялся. Смех его походил на икание, какое издавал бы крокодил, решивший подражать кваканью лягушки.

– Это очередное изделие Пробиркина, новая модель пыточного стула для незваных посетителей, – объяснил генерал, отсмеявшись. – Наш доктор свое дело знает туго. На днях он обещал мне нечто совершенно сногсшибательное… Да ты садись, душа моя, не стесняйся.

– Я лучше постою, – пробормотал Кактус Шипелли и действительно остался стоять.

– Итак? – произнес генерал вопросительным тоном, ставя локти на стол и соединив кончики пальцев. – Каково настроение в массах, гм, наших подданных?

– Отменное, – заторопился кактус. – Новый закон о повышении зряплат на дырку от бублика привел всех в полный восторг.

– Это я знаю, – сухо сказал Дромадур. – Иной реакции я и не ожидал. Но что они думают о войне?

– Война есть война, – пискнул верный осведомитель. – На ней не думают.

Он задрожал, ожидая ответа. Молчание затягивалось. Генерал барабанил пальцами по столу.

– Принимая во внимание, что война с цветами ведется уже тысячи лет – тысячи, друг Кактус! – в течение которых мы нещадно вырубаем леса, заливаем асфальтом поля, искореняем – именно искореняем! – наших врагов, которые отнимают у нас необходимое жизненное пространство, самый воздух, которым мы дышим, и что в течение тысячелетий люди не смогли продвинуться в этой войне настолько, насколько продвинулся я…

– О величайший! – пропел кактус.

– Положим, – снисходительно кивнул Дромадур. – Итак, я требую войны до победного конца. По расчетам Пробиркина, ждать остается совсем немного. Цветы всегда были нашими исконными врагами. Заметьте, даже в прежние времена наиболее сознательные из людей отрывали им головы и сажали в вазы, пытаясь таким образом убить их. Что такое цветы? – вопросил Дромадур самого себя и сам себе ответил: – Ничто! Некоторые растения полезны, я не отрицаю: цикута или там лебеда какая-нибудь. Но цветы внушают нам понятие о красоте, чуждое человеческому роду. Смотри мой кодекс. Цветы действуют на наше сознание с помощью запаха, то есть, выражаясь грубо, дурят нам мозги! Смотри мой кодекс. Кроме того, некоторые проклятые мутанты (тут Дромадур изрыгнул несколько весьма энергичных проклятий), особенно из числа орхидей, научились, хотя и на короткое время, превращаться в людей. Смотри мой кодекс! Им нет пощады.

– Нет! – пискнул кактус.

– Мои подданные, – начал Дромадур, – сознают всю важность поставленной мною задачи?

– Они очень сознательны и признательны.

– Я так и думал, – заявил генерал, разваливаясь в кресле. – А теперь расскажи, что тебе удалось узнать, мой друг.

Колобок, затесавшийся между Лео и кокетливой Помпадуршей, отчаянно старался выбраться. Помпадурша взяла его и посадила себе на плечо. Лео отвернулся с гневной гримасой. Он стоял подбоченясь, и было заметно, что рама ему тесна. Гулливер обхаживал лилипутку.

– Узнать о… – несмело начал кактус.

– О вожде цветов, да! И не вздумай отпираться. Я хочу слышать только правду. Кто он?

– Мой осведомитель – хризантема… – начал Сильвер-Кактус.

– Что такое хризантема? – брезгливо спросил Дромадур.

– Это цветок, – простонал презренный доносчик.

– Враги, – проворчал Дромадур, – кругом одни враги!

– Она считает меня за своего, – пояснил Кактус.

– Пооборвать бы ей лепестки, – заметил Дромадур. – Итак?

– Мне еще не до конца доверяют, – оправдывался Шипелли. – Но я выяснил, кто их вождь.

Всякое человеческое выражение улетучилось с лица Дромадура. Кактус сам испугался действия, которое произвели его слова.

– Друг, союзник, зовись как хочешь, – прошипел диктатор, и две жилы вздулись на его лбу буквой «у», – выдай, выдай его мне! Клянусь, он пожалеет, что появился на этот свет одновременно со мной. Он заплатит мне за все!

– Я…

– Что?! – взревел Дромадур так, что часовые по ту сторону дверей сделали на караул, а Колобок замертво упал с плеча Помпадурши.

– Я только знаю, что это подсолнух, – обмирая со страху, вымолвил кактус.

– Подсолнух! – прошептал Дромадур, опускаясь на место.

– Подсолнух! – в ужасе повторили портреты. Четырнадцатый, воспользовавшись всеобщим смятением, поцеловал Помпадуршу в щечку. Она ограничилась тем, что погрозила ему пальцем.

– Да, подсолнух, – продолжал Кактус, не смея взглянуть в лицо Дромадуру Грозному, – и, как я понял, он ходит по Городу в человеческом облике. У него есть какое-то прикрытие, отчего его не могут распознать. Это он причастен к последним событиям, когда цветы, захваченные во время чистки, бежали прямо из-под носа у вашего друга Вуглускра.

– Кактус, – сказал Дромадур таким голосом, что Шипелли попятился. – Кактус, найди мне этот подсолнух, и я тебя озолочу. Я разрешу тебе даже жить среди людей, если тебе так нравится.

Что-то треснуло под ногой у Кактуса, и он понял, что ненароком наступил на собственный глаз. Портреты с отвращением отвернулись, а Четырнадцатый поднес к носу кружевной надушенный платочек.

– Нет, мне не нравится, – сказал Кактус, едва не плача, – потому что меня не любят, не уважают, не шлют мне признаний в любви, и еще третьего дня треклятый Орландо свалил на меня рояль из окна. Генерал, – продолжал он, всхлипывая при мысли о своем унижении, – сделайте так, чтобы его отстранили от рекламы таблицы умножения! Почему все так любят его, а не меня? Я тоже могу сказать, что дважды два равно четыре!

– Можешь, можешь, – зевая, сказал Дромадур, – только никто тебя не будет слушать. Орландо – наша ярчайшая звезда, как говорит мой друг бубликовый миллиардер Вуглускр, а он знает в этом толк.

– Я тоже хочу быть звездой, – простонал Кактус.

– Останешься пока моим осведомителем, – оборвал его Дромадур. – Свободен! Да, и зайди к Пробиркину, пусть сделает тебе новый глаз.

Сон семнадцатый

– Есть ли на свете существо несчастнее меня? – вопросил Лаэрт. Он подождал для приличия, но так как отвечать было некому, то вампир ответил сам: – Увы, нет! Бедный Лаэрт! Что только тебе не приходится терпеть! Спишь в морозильнике, на улицу тебя выпускают через форточку, морят голодом и вообще ни во что не ставят. Раньше, правда, я жил у антиквара в клавесине. В мои обязанности входило пугать налоговых инспекторов, когда они чересчур доставали хозяина. Эх, и выпил же я крови у этих кровопийц! Даже сейчас приятно вспомнить. Я мог бы найти такую же работу. Граф Дракула, например, выступает в стриптиз-баре, но это как-то на любителя. В прежние времена я подался бы в кино, но теперь почти все фильмы делают на компьютере. Продашь им свое лицо, а они наснимают такого, что потом сто лет в гробу будешь ворочаться. Гнусный век!

Лаэрт тосковал. Он скользил по воздуху, укладывался в вазы, повисел на люстре, нырнул под крышку рояля и сыграл нечто краткое, бурное и какофоническое. Музыка скоро надоела ему. Тогда вампир велел стеклам сделаться красными, и вся комната наполнилась зловещим багровым светом. Лаэрт подлетел к зеркалу и, не удержавшись, дотронулся до него. Зеркало было холодное и гладкое, как… зеркало.

– И что это мой хозяин так им дорожит? – подумал вслух Лаэрт и снова дотронулся до зеркальной глади. На этот раз ему показалось, что она тепловатая и волнуется, как река. Лаэрт в испуге отдернул лапу.

– Не иначе, тут что-то нечисто, – сказал он и отлетел в сторону.

– Лаэрт! – позвал его неизвестный голос.

– Я ничего не слышал, – быстро отозвался Лаэрт.

– Лаэрт, скажи мне: где Филипп?

– Кто со мной разговаривает? – закричал Лаэрт в раздражении.

– Я, – тихим, глубоким голосом отозвалось зеркало.

Лаэрт потер лапой лоб, открыл музыкальную шкатулку – она звякнула. Он поспешно захлопнул шкатулку и стал обследовать и переворачивать каждый предмет, пока наконец не вернулся к зеркалу. Поверхность его казалась темной и застывшей.

– Это ты со мной разговариваешь? – спросил Лаэрт не очень уверенно. В зеркале показалось магическое лицо; Лаэрт шарахнулся.

– Ведьмы, оборотни, стриги и ламии, чудеса телекоммуникаций и человеческого сознания, тьфу, сгинь! Я честный вампир на диете, и нечего меня пугать.

Зеркало вздохнуло.

– Филипп… – пробормотало оно и умолкло.

– Что «Филипп»? – приставал Лаэрт, расхрабрившись. – Что «Филипп»? А?!

Кто-то постучал в окно; Лаэрт встрепенулся и бросился открывать. Филипп вошел в гостиную и некоторое время стоял неподвижно, как человек, не понимающий, где он находится. Странная мечтательная улыбка блуждала у него на губах – улыбка, которой Лаэрт давно у него не видел.

– Э-э… – пропищал он. – Хозяин, тут… хм… о вас беспокоились.

Филипп, не отвечая, лег на диван и закинул руки за голову.

– Комнаты починили, все в порядке, – бодро отчитался Лаэрт. Он хотел еще что-то сказать, но замялся. Красные его глаза расширились от ужаса: под столом валялась громадная кость. По счастью, Филипп не видел ее. Он шевельнулся, прикрыл глаза рукой. Пальцы у него были белые, тонкие, длинные.

– Лаэрт, – спросил он, – почему комната красная?

Лаэрт, улучив миг, спикировал на кость, схватил ее и спрятал за спину.

– Я проверял, работают ли окна, – объяснил он, многозначительно покашливая.

Филипп сменил цвет на нежно-сиреневый; правда, теперь он назывался жабьим, потому что сирень, как и все другие цветы, была запрещена. Вместо нее профессору Пробиркину удалось вывести новую породу жаб схожего с ней оттенка, который и был увековечен специальным указом правительства.

– Если я не нужен, я ухожу, то бишь улетаю восвояси, – объявил Лаэрт и собрался и впрямь улететь, но нечаянно уронил кость. Он тотчас же поднял ее, но было уже поздно.

– Что это? – спросил Фаэтон. – Лаэрт! – воскликнул он возмущенно.

Лаэрт пожелтел.

– Что «Лаэрт», что «Лаэрт»! Все макароны да макароны. Я существо плотоядное, между прочим!

– Ты – свинья! – сказал на это Филипп.

Однако Лаэрта было трудно остановить.

– Нет! Я – вампир! И ничто вампирское мне не чуждо! Да, я изнываю, я томлюсь, я страдаю, я мечтаю отведать крови Ровены, полакомиться аппетитным Орландо! И кто виноват? Кто? Кто обрек меня на это существование, выносить которое я не в силах? О я бедный, одинокий… всеми покинутый в бездне моего отчаяния!

– Кто на этот раз? Отвечай! – потребовал Филипп.

Лаэрт мялся и краснел.

– Зря вы так волнуетесь, хозяин. Дело совершенно обычное!

Филипп, разозлившись, соскочил с дивана и начал швырять в вампира всем, что попадалось под руку. Лаэрт на лету подхватывал предметы, не выпуская кости, и ставил их на место. Неожиданно Филипп остановился.

– Конечно же! Рабочие чинили комнаты! Как ты мог, Лаэрт!

Вампир побурел от обиды:

– За кого вы меня принимаете, хозяин! Питаться пролетариями! Да я скорее умру, чем дойду до такого! Фи!

– Я запру тебя в морозильник! – крикнул Филипп, наступая.

– Я не виноват! – огрызнулся Лаэрт. – Он позвонил и сказал, что послал вам свою шубу. Откуда мне было знать? Я открываю клетку, и оттуда выскакивает эта шуба и начинает лаять, как сумасшедшая. Ну, я и испугался.

– Какая шуба? – в совершенном изнеможении спросил Филипп.

– Пончик прислал вам подарок. Сказал, что вы знаете, а по видеофону не предупредил! У этой шубы какая-то аллергия на вампиров, то есть, – Лаэрт посмотрел на кость, – была аллергия. Ну, я и пустил ей кровь.

Филипп застонал и, продолжая стонать, повалился в кресло-гамак.

– Что же я скажу Пончику?

– Что все в порядке, – бодро отозвался неунывающий вампир.

– Ты уверен? А живот у тебя не заболит?

Лаэрт икнул и побледнел.

– А вдруг ты тоже начнешь лаять? – спросил Филипп.

Лаэрт попятился и угас.

– Ладно, если что, я позову вампирского ветеринара, – сжалился над ним юноша. – Только смотри, чтобы это было в последний раз.

– Вас искала Матильда, – слабеющим голосом произнес Лаэрт, приваливаясь плечом к стене, чтобы не упасть.

Лаэрт не мог понять, отчего Филипп внезапно помрачнел при этих словах. Между бровями хозяина пробежала морщинка, а угол рта дрогнул и опустился. Филипп едва не спросил: «Искала? Зачем?» – но вовремя остановился. Филипп и Матильда, Матильда и Филипп. В глазах всего света он все еще был с ней, но на самом деле душой его и телом владела Ада. Филипп принадлежал ей безраздельно, и ни он, ни кто-либо другой не мог уже ничего поделать с этим.

«Да, конечно же, Матильда! Как же я мог забыть о ней?»

Однако забыл. Он смутно помнил, что она красива, богата, молода, что они обручены, что она любит его, быть может. Но все это как-то уже не касалось его. В голове промелькнуло: «А вдруг она больше не любит меня? В самом деле, зачем одному продолжать любить, когда другой уже не любит? Даже Вуглускр и тот сказал бы, что это совершенно бесполезно. Да и за что ей меня любить? Что во мне такого необыкновенного? Мы случайно познакомились. И потом…»

Филипп понял, что начал лицемерить. Он ненавидел лицемерие, и отвернулся, говоря Лаэрту:

– Если она позвонит… если вдруг спросит… в общем, ты понимаешь, что надо сказать.

– Но… – Вампир был явно сбит с толку.

– Меня для нее нет, – коротко сказал Филипп и ушел в ванную, не оборачиваясь. Лаэрт, держа в лапе кость, смотрел ему вслед с недоумением.

Сон восемнадцатый

Филипп был недоволен собой. Со времени встречи с Адой душа его пребывала в стране грез, возвращение на землю означало пробуждение, а пробуждаться он как раз и не хотел. В ушах его, как шелест прибоя, звучали слова любимой, ее глаза улыбались ему из зеркала. Да, она улыбалась именно глазами, трепетом ресниц, всем своим милым, прекрасным лицом. Филипп знал, что лучше нее нет никого на свете. И прежде чем принять свою обычную таблетку кошмарина, он решил: «Клянусь, мы всегда будем вместе».

Человек разумный на его месте, конечно, прежде всего бы задумался, долго ли продлится это «всегда». Видите ли, «всегда» – ужасно непрочное слово. Оно обманчиво. Обещая вечность, оно спотыкается о простейшие житейские проблемы. «Всегда» приедается, и стрелки часов смывают его, стирают и смалывают в порошок, в пыль, которая просачивается сквозь пальцы, сквозь память, не оставляя следа. В одном любимом лице кроется тысяча лиц, – можно любить одно лицо, но не тысячу. Тысячи лиц соединились в одно лицо для тебя, и ты уже отвергаешь его…

Но Филипп не был разумен. Волшебное слово, роковое слово сорвалось с его губ, и время покорилось – по крайней мере, внешне.

«И мы будем счастливы…»

Стена ванной сотрясалась мерными толчками. Это в морозильнике икал Лаэрт, все еще не пришедший в себя от столкновения с шубой Пончика. С Пончиком Филипп должен был увидеться вечером в кафе; кроме того, туда обещал заглянуть Человек без лица. У Филиппа не хватило духу обвинять в бессердечии человека, который спас ему жизнь, и все-таки ему не понравилось то, как Человек без лица избавился от своего поклонника.

– Штучная работа! – удовлетворенно заметил Призрак. – Держу пари, никто и не догадался, что произошло. Просто напалмовый цианид был не в сигарете, а в зажигалке.

Филипп спешил на свидание и очень настойчиво попросил своего нового друга ничего не предпринимать насчет Сутягина, на что Человек без лица благодушно заметил, что сейчас он завален работой, но, конечно, как только освободится, разберется с делами Фаэтона.

– Я не хочу, чтобы кто-то пострадал, – заметил на это Филипп.

– А никто и не будет страдать, – прогнусавил Призрак, сплевывая сквозь зубы. – Почти. Что-что, а уж за это я могу поручиться.

– Зачем вам это надо? – спросил Филипп напрямик.

Человек без лица остановился и поглядел на него своими загадочными черными глазами без блеска.

– Ты неблагодарен, – изрек он. – Но у меня доброе сердце, и я тебя прощаю.

– Дело в том, – пояснил Филипп, – что я знаю этого человека. Я должен сам с ним поговорить.

Впрочем, у юноши не было никакой уверенности, что Сутягин захочет с ним говорить. По рассеянности он проглотил кайфорин вместо кошмарина и босиком отправился к себе в спальню. Это была уютная комната с закругленными углами, где не было ни одной прямой линии. Пол был в черно-белую овальную клетку, а калейдоскопический потолок состоял из 1999 фрагментов, образовывавших никогда не повторяющиеся картины. Филипп лег в кровать, пожелавшую ему сладких снов и справившуюся, не слишком ли жестка подушка, ровно ли уложена простыня и не тяжелое ли одеяло. Филипп ответил, что все в порядке, и стал смотреть в потолок, где очень медленно извивались языки огня. Глаза его сами собой закрылись, и он уснул.

Вечером он встал и, как всегда, выпустил Лаэрта. Вампир явно чувствовал себя неважно.

– Как вы, хозяин? – еле ворочая языком, спросил он.

– Отвратительно, – признался Филипп, – всю ночь снился один оголтелый секс. Наверное, я проглотил не ту таблетку, и мне достались мечты импотента.

– А мне снилось, что я вою на луну, – расстроился Лаэрт. – Наверное, это шуба виновата.

– А может, это и не шуба никакая.

– А что?

– Я вот подумал, – с расстановкой сказал Филипп, – может, это был оборотень?

Лаэрт завыл от отчаяния.

– Ничего страшного, – сказал Филипп. – Кстати, что у тебя с головой?

Лаэрт взялся двумя лапами за хвост, потом за ногу и, наконец, чертыхнувшись, ощупал голову. На ней местами пробивалась щетина. Лаэрт позеленел. Он подлетел к зеркалу: и точно, это была собачья шерсть. Тут с Лаэртом что-то произошло: он упал в обморок и очнулся только тогда, когда Филипп щедро побрызгал на него святой водой.

– Все в порядке, – прошептал обессилевший вампир, – мне только надо… надо немного передохнуть. О-о!

Филипп удалился в гостиную и стал названивать Гаргулье, чтобы спросить у него, что, собственно, делать в столь экстремальной ситуации.

Гаргулья велел ему ждать и стал искать Пробиркина. Пробиркин посоветовал новомодный экстракт стригущего лишая от волос, а от всего остального – минералку столетней выдержки. Филипп заказал на дом то и другое, после чего отправился утешать Лаэрта.

– Я больше никогда… – плакал тот.

– Ну, не стоит, – твердил Филипп, поглаживая его по плечу.

Видеофон прозвенел: «Вас вызывает Матильда Вуглускр». Филипп молча поглядел на Лаэрта, Лаэрт молча поглядел на Филиппа.

– Я в таком виде, – хрипло пролаял Лаэрт, как бы извиняясь.

– Матильда Вуглускр, – повторил назойливый голосок видеофона.

Филипп не двигался. На душе у него было тяжело, гадко, скверно.

– Никого нет, – сообщил видеофон и отключился.

– Я понял, – сказал Лаэрт. – Вы ее больше не любите. Это правда?

Вместо ответа Филипп надел куртку-хамелеон. Лаэрт тяжело вздохнул. Фаэтон отправился к двери, но на пороге замешкался и вернулся в гостиную. Зеркало было пусто и темно.

– Я больше не люблю Матильду, – сказа Филипп негромко. – Так говорит Лаэрт.

Зеркало вздохнуло.

– Почему? – печально спросило оно. – Ведь все было так хорошо.

– А будет еще лучше, – заверил Филипп. – Потому что я люблю Аду.

– А Матильда? Как же она?

– Мне все равно, – отрезал Филипп, – и потом, она достаточно богата, чтобы найти себе кого-нибудь другого.

Юноша хотел показать выдержку, но то, что он сказал, было слишком жестоко, и он сам понял это.

– Ты погибнешь, – глухо произнесло зеркало.

– Я взлечу, – возразил Филипп. – На крыльях судьбы.

– И упадешь. Тебе будет больно, Филипп.

– Я презираю тебя, – сказал юноша, уходя.

Сон девятнадцатый

В лифте, инкрустированном розовым перламутром, Филипп поднимался на крышу. Мысль о Матильде не давала ему покоя, но он твердо решил отогнать ее от себя. Он встряхнул головой, отчего непокорные волосы упали на лоб, дерзко посмотрел на себя в зеркальную стену лифта и громко запел последний хит сезона, «Какофонический гипертонический марш». Уже на выходе он столкнулся с каким-то джентльменом смутно знакомого вида и не сразу признал в нем кота Амадея. На коте был черный фрак, накрахмаленная манишка, белые туфли и белые же перчатки.

– Добрый вечер, – сказал Амадей.

– Добрый, – согласился Филипп. – Что это вы тут делаете?

– Жду эту собаку, мою хозяйку, чтобы вывести ее погулять, – ответил кот, одергивая перчатки на лапах.

– Надо же! – удивился Филипп. – А я думал, что все как раз наоборот.

– Мы, коты, никогда не мешаем голокожим бесхвостым двуногим думать, что им вздумается, – пояснил кот. – Мы знаем, что мы правы, и вполне довольствуемся этим.

Филипп предложил сходить в кафе чего-нибудь выпить.

– С удовольствием, – ответил Амадей. – Честно говоря, я уже заждался. Пластический хирург только что принес ей на выбор дюжину новых лиц, и, прежде чем она решит, какое из них надеть, пройдет целая вечность.

– Вы могли бы подождать дома, – заметил Филипп, – вместо того чтобы сидеть здесь.

– Я уже объяснил вам, – сказал кот с металлическими нотками в голосе, – что не люблю врачей. – Перчатка с треском порвалась, потому что он не к месту выпустил когти. – О, тысяча собак! Кстати, я должен вас угостить, хотя бы в виде компенсации за то стекло, помните?

– Тогда поехали, – бодро сказал Филипп.

Они сели в истребитель. Кот пристегнулся, и юноша велел везти их к «Разбитому корыту». Кот мурлыкал и потирал лапы от удовольствия. Полузакрыв глаза, он мечтательно перечислил:

– Так, сначала коктейль «Кошачье счастье» с валерьянкой, потом, гм, нет, сначала «Серенада в три часа», потом…

– А я думал, вы домашний кот, – не удержался Филипп.

Кот подскочил от обиды; один ремень лопнул, компьютер пронзительно заверещал. Шерсть на Амадее стала дыбом, глаза сверкали.

– Домашний кот! – завизжал он. – Домашний! Нет, сударь мой, – перешел он на более высокий слог, – это недопустимо! Это самое оскорбительное ругательство, какое только можно придумать для мужчины в расцвете лет и творческих сил. Домашний кот – это то самое, когда оно без! Именно оно, потому что, скажите на милость, какого оно пола, когда оно без? Вот, например, взять хотя бы…

Филипп заверил кота, что совсем не собирался обижать его.

– Принимаю ваши извинения, – пробурчал кот, разглаживая шерсть на фраке. – Вы, двуногие, иногда бываете удивительно нечутки.

– Да, – рассеянно откликнулся Филипп, думая о своем.

Истребитель мягко приземлился, и компьютер доложил, что они прибыли на место назначения. Первые, кого увидел Филипп, выходя из машины, были псарь, псарица и псаревна, прогуливавшие здоровенного дога, причем хозяева как две капли воды походили на свою собаку. Дог не нашел ничего лучшего, как с рычанием броситься на кота. Кот, однако, показал превосходную реакцию: встав в боевую стойку, он точным ударом отправил псину в глубокий нокаут. Дог валялся на земле бездыханный, а вокруг него причитало святое семейство. Псарь, не рассчитав сил, ринулся на кота и вскоре лежал рядом с любимой собакой.

– Два – ноль, чистая победа! – воскликнул кот и жестом пропустил Филиппа вперед себя.

Друзья сели за стол. К ним подошел механический официант, сделанный в форме кота в сапогах, и что-то промяукал.

– Он спрашивает, что мы с вами будем заказывать, – перевел кот.

Филипп попросил горячее мороженое и коктейль из сливок общества.

– Мне, пожалуйста, – мечтательно сказал кот, – мышиного короля с семью головами в маринаде «Маркиз Карабас» и коктейль с валерьянкой.

– Короля с семью головами нет, – пискнул робот. – Есть с пятью головами и двумя хвостами.

Кот заволновался:

– Как нет? Как нет? Да вы понимаете, что вы говорите? У них нет! Шаромыжники! Обдиралы! Вот что: подайте мне сейчас же моего короля, не то я разнесу это заведение ко всем собакам. – Кот согнул лапу в локте и показал мощный бицепс. – Видал? Даешь короля с семью головами под маринадом! Простите, друг мой, – изысканно обратился он к Филиппу, – но эти разгильдяи выводят меня из себя.

– Ничего, – кивнул тот, от души забавляясь. – Я вполне вас понимаю, хоть я и голокожий двуногий.

– Вы еще гораздо лучше многих, – поспешил успокоить его кот. – Говорю это от чистого сердца. Будь у вас хвост, вы были бы еще лучше.

– Не думаю, – с сомнением заметил Филипп.

Коту все-таки принесли семиглавого короля. Он бодро принялся за дело и, объев все головы, строго заметил дувшему на мороженое Филиппу:

– У вас озабоченный вид. Филипп покраснел:

– Неужели? То есть, я хочу сказать, сны…

– Я имею в виду, у вас заботы, – пояснил кот.

– Никаких, – сказал Филипп. – То есть, – замялся он, – я влюблен в одну девушку, и она любит меня, а Матильда – это другая, она тоже ко мне неравнодушна… мне кажется. Это забота?

Кот зевнул.

– А, вот где собака зарыта. Но чего вы хотите? Любовь – всегда забота для того, кто любит, – поучительно изрек он.

– Но я-то больше не люблю ее, – возмутился Филипп.

– Значит, это ее забота, – безмятежно заявил Амадей. – Я вас понимаю, иногда мне самому приходится попадать в такие ситуации. Люди всегда все усложняют.

Филипп подумал про себя, что коты всегда все упрощают, но не стал говорить этого вслух.

– Дело в том, – сказал он, – что я не хотел бы никому причинять боль.

– Значит, боль причинят вам, – ответствовал Амадей. – Не волнуйтесь: если вы очень хотите быть несчастным, вы им непременно будете.

– Но я хочу быть счастливым, – возразил Филипп.

– Хм, – сказал кот. – У попа была собака. Давайте проясним ситуацию. Вас любят две девушки, но вы любите только одну из них. Так?

– Раньше мне казалось, что я любил вторую, – вставил Филипп. – Дело в том, что я с ней помолвлен.

– Она богата? – деловито спросил кот.

– Да.

– А та, которую вы любите, как она в этом смысле?

– Не знаю, – признался Филипп. – Но вряд ли она богаче Матильды.

– Тогда женитесь на Матильде, тем более что она ваша невеста. Если вы не будете счастливым, то будете хотя бы богатым. Вообще, никто толком не знает, что такое счастье. Оно вроде НЛО: все о нем говорят, но никто его в глаза не видел. Это не я, это Ларошфуко, – пояснил кот. – Спросите меня – и я отвечу: счастье вам нужно, как собаке пятая нога, пардон за избитое выражение. Впрочем, у вас есть выход.

– Какой? – с надеждой спросил Филипп.

– Женитесь на богатой, заберите ее деньги, разведитесь и спокойно отправляйтесь к своей любви. – Кот стукнул лапой по столу. – Вот именно.

– Я не могу, – решительно сказал Филипп.

– Почему?

– Потому что не могу.

Кот заметно помрачнел.

– Вы эгоист. У вас, в отличие от прочих, есть совесть, и вы желаете единолично ей пользоваться. Вы на ней сидите, как собака на сене. А что, по-вашему, делать тем, у кого ее нет? У кого совести мышь наплакала?

– Не в этом дело, – сказал Филипп, – просто я честный человек. Только это мешает мне сделаться негодяем.

Кот доел короля и облизнулся.

– Толстая мыша дюже хороша! – провозгласил он. – После такого пиршества меня так и тянет спеть что-нибудь… Друг мой, ну что вам сказать? Положение ваше скверное, и я вам сочувствую от души. Правда, кое-кому еще больше не повезло на этом свете. Вот я, я могу рассказать вам действительно душераздирающую историю. Ну что стоят по сравнению с ней все ваши страдания? Хотите послушать?

– Пожалуйста, – сказал Филипп. Теперь он понимал, что зря обратился за советом к коту; вряд ли Амадей мог ему помочь.

– Баллада о кошке и мышке, – объявил кот. Войдя во вкус, он сбросил фрак и перчатки и оказался обыкновенным персидским котом персикового цвета. Кот прокашлялся и прочувствованным кошачьим тремоло затянул:

Жил-был на свете кот – котам всем образец,

Красавец, умница, с роскошными усами,

Мечта хвостатая кошачьих – ик! – сердец,

А в остальном – догадывайтесь сами.

– Это вылитый я, – объяснил кот. – Все мои знакомые находят, что портрет очень похож, так что сомнений нет!

Он зубы чистил трижды в день – о да! —

И когти начищал до мраморного блеска.

Его тончайший стан на крыше никогда

Не перепутали бы вы с котом соседским.

При нем жила мыша, красавица-душа,

Подруга дней его непостоянных

(Сказал поэт). Короче, кореша

Кот с мышью были (хоть это и странно).

– Куда как странно – чистое извращение! Это, конечно, уже не про меня, – поправился кот.

Увы, несовершенен этот свет (Тот, правда, говорят, едва ли лучше). Любовь, честь, дружба – сходит всё на нет, Где было море, там сегодня лужа.

– Рифма – смерть поэта, как сказал один поэт… плохой, – вставил кот.

Однажды кот поссорился с мышой,

И, в смысле жизни разочаровавшись,

Он закусил красавицей-душой,

После чего переварил обиду даже.

– Внимание! – прогорланил кот.

Мораль: ты не смотри, что он чистит зубы,

И ручной, и тебя вроде любит:

С котом не водись, если ты мышь,

А то на десерт к нему угодишь.

– Браво! – прогнусавил безымянный зритель над ухом Филиппа.

Филипп почти обрадовался, увидев Человека без лица: к тому моменту кошачье пение немного утомило его.

– Вам понравилось? – спросил кот.

– Э… понравилось, – неуверенно признался Филипп.

– Еще как! – подытожил Человек без лица.

– Амадей, – с достоинством произнес кот.

– Призрак, – сказал Человек без лица.

– Тот самый? – удивился кот.

– Единственный и неповторимый, – подтвердил Призрак.

Кот прокашлялся и напыжил грудь.

– Некоторые находят, что у меня нет вокальных данных. Уверяю вас, это сплошные завистники. Я пою, как Барсиотти, а может, и лучше.

Снаружи донесся оглушительный грохот: чей-то истребитель врезался носом в асфальт. Его владелец катапультировался и летел на парашюте, ловко лавируя между домами. Бармен привычно набрал номер и вызвал мышкетеров, чтобы они убрали обгорелую машину и тех, кто к великому неудобству для себя оказался под ней, когда она упала.

– Не везет так не везет! – сказал Сильвер Прюс, вваливаясь в бар (ибо это был именно он). – Привет, друзья! – проорал он.

Сильвер отцепил парашют и бросил его снаружи, после чего явился во всей своей красе: бронированная куртка, бронированные брюки и ботинки на танковом ходу. Так что Сильвер выглядел молодцом. Глаза его, как карий левый, так и серый правый, подозрительно блестели. Он вытащил из кармана бронированный платок и вызывающе помахал им.

– Вот! – сказал он торжествующе. – Теперь никто не посмеет швыряться в меня роялями без спросу.

– Ты забыл про второй глаз, – заметил киллер.

Сильвер вздрогнул.

– Надо было покрасить оба глаза, – пояснил Филипп: в Городе это была одна из самых пустячных операций, стоившая в пределах бубликового червонца.

– А что, заметно? – испуганно спросил Прюс.

– Угу, – подтвердил Филипп.

Сильвер засмеялся долгим, фальшивым смехом.

Смех, как ему и положено, звучал фальшиво и долго.

– Пустяки! – объявил он наконец. – Я введу новую моду.

Подозвав робота-официанта, он пнул робота-кота, по ошибке подъехавшего к нему.

Человек без лица наклонился к уху Филиппа.

– Ну, так что вы надумали?

– Ничего, – сказал Филипп.

– Ничего? – с высокомерной вежливостью переспросил Человек без лица. – Кстати, я уже успел побывать в «Бюро добрых услуг».

Филипп замер. Телевизор на стене показывал новости, и то, что Филипп там увидел, ему совсем не понравилось.

– Господи! Ну почему…

– Доктор предписал мне время от времени убивать кого-нибудь, чтобы дать выход своим отрицательным эмоциям, – сказал Человек без лица безо всякого выражения. – Как, по-вашему, я очень злой?

– Не знаю, – сказал Филипп, теряясь.

– Вот и я тоже не знаю, – задумчиво продолжал Человек без лица. – И в конце концов, это был почти несчастный случай.

– Какой несчастный случай? – жадно спросил Сильвер, подходя к ним.

– Подвал какого-то агентства провалился сквозь землю, – вмешался Амадей. – Их нашли только в Антарктиде, и они были, разумеется, уже замерзшие. Комиссия, назначенная генералом, выясняет, почему Земля круглая.

Человек без лица, он же Призрак, невинно развел руками.

Кафе постепенно наполнялось посетителями; Филипп приветствовал Гаргулью, фальшивомонетчика и его друзей. Кота вызвала по сотовому его хозяйка, он курил сигареты, которые ему предложил Человек без лица, и, совсем ошалев от валерьянки, ожесточенно ругался в трубку. Последним появился Пончик. Филипп подошел к нему, потому что с Пончиком он мог говорить так, как не стал бы говорить с другими. Ляпсус был еще более уныл, чем всегда.

– Одни неприятности, – пожаловался он. – Я в отчаянии.

– Неудивительно, если ты носишь такой костюм, – сказал Филипп, чтобы хоть как-то ободрить его.

Пончик поглядел на свой костюм – весьма элегантное произведение из кожи змеистого леопарда.

– Я поступил на работу к Вуглускру, – сообщил он. – Думал, что у меня ничего не выйдет, но он принял меня на удивление хорошо. Славный у тебя тесть.

Вуглускр вовсе не был славным, но Пончик не знал, что на дне нерождения Филипп попросил банкира принять своего друга на работу. Щепетильный Пончик никогда не согласился бы, чтобы за него хлопотали, и поэтому Филипп скрывал свое участие в этом деле.

– И как все прошло?

– Он спросил, что я закончил. Я сказал, что учился в академии выживания и успеха. По честолюбию у меня было «хорошо», но по подлости и лицемерию я недотягивал до высшего балла. Знаешь, это довольно сложные науки. В общем, у него оказалось одно вакантное место, и он предложил мне сносные условия. Понимаешь, я по природе плакса, а ему только это и нужно.

– Для чего?

Пончик не ответил. Часы на его руке провякали: «Работа, работа, работа! Работай до седьмого пота! Работай, пока не родишь бегемота; работай, коль жить еще охота!» Он вскочил, опрокинув чашку шакалада для начинающих шакалов.

– Я пошел! – крикнул он.

– Я с тобой, – сказал Филипп. Он хотел поговорить с Пончиком, но это было чрезвычайно трудно, потому что его друг мог говорить только о себе. Впрочем, этим в конечном счете грешат все люди, и Филипп не держал на Пончика зла.

У Пончика не было своей машины. Друзья сели на обыкновенный пассажирский везделет, курсировавший внутри Города.

– Как тебе моя шуба? – спросил Пончик.

– Лаэрт ее съел, – объяснил Филипп. – Так что я ее даже не видел.

– Жизнь – гнусная штука, – сказал Пончик.

– Может быть, – осторожно сказал Филипп, которому на ум пришел его гороховый визитер.

– Как это «может быть»? – рассердился Пончик. – Ничего не может быть. Все уже проверено и известно заранее. Вчера, к примеру, я с горя чуть не утопился в унитазе.

– Отчего? – спросил Филипп, предчувствуя рассказ о новых горестях.

– Купил фрукты с совершенно неприличным названием, – сказал Пончик. – Настолько неприличным, что даже вспоминать не хочется.

– Идиот, – сказал Филипп.

– Верно, – с готовностью откликнулся Ляпсус. – Не следовало мне этого делать, потому что я не ем мандаринов.

– А при чем унитаз?

– Река была далеко, – объяснил Пончик.

В вагон вошли нищие с автоматами и стали собирать дань. Нищие были очень злы, потому что в обычные дни им подавали только дырки от бубликов, но Филипп, порывшись в кармане, не нашел у себя даже дырки. Пончик отвел от него беду, сказав:

– Я работаю у Вуглускра.

Нищие посмотрели на него с сочувствием и сунули ему в руку часы, сплошь утыканные розовыми брильянтами, сияющими нестерпимым светом. Пончик поблагодарил их скромным кивком головы.

– А ты говорил, что жизнь отвратительна, – поддразнил его Филипп.

– Конечно, – убежденно сказал Пончик, – они это сделали нарочно, потому что знают, что я не выношу розовый цвет.

Филипп поднялся. Было ясно, что и Пончик ему ничего не присоветует.

– Остановитесь у хрустального дворца, – велел он, – я выхожу.

Сон двадцатый

Везделет приземлился, Филипп сошел, а Пончик вместе с остальными пассажирами отправился дальше.

Чтобы попасть в хрустальный дворец, надо было свернуть, потом идти прямо, потом завернуть, потом увернуться, потом пройти переулком и развернуться. Тогда вы бы оказались напротив самых дверей, а иначе вы там не оказались бы. Как видно и явствует из вышеизложенного, вышесказанного и вышеперечисленного, везделетная компания не слишком считалась со своими клиентами. Впрочем, надо отдать ей должное: ни один из обитателей дворца, кроме Филиппа, не стал бы пользоваться ее услугами, пребывая в твердой памяти и мало-мальски здравом уме.

К тому же Филипп не спешил домой, где его ждал только Лаэрт и, быть может, гневное послание от Матильды. Юноша знал, что уже никогда не вернется к ней; это было бы предательством по отношению к Аде и их любви. Но он не мог забыть то, что связывало его с Матильдой когда-то, и переживал, понимая: когда девушке откроется правда, она не простит его. Любовь жестока, а Филипп не хотел быть жестоким.

Звезда маяка ярко сверкала над городом. «Почему все не могут быть счастливы? – подумал Филипп. – Разве для счастья одного всегда необходимо несчастье другого? Это нехорошо».

Он свернул и пошел прямо, глядя на дорогу перед собой. Сегодня он увидит Аду, они условились о встрече еще вчера. Надо будет позвонить ей. Правда, она так и не сказала ему своего номера, но ведь тот наверняка есть в компьютерном справочнике. Конечно, он может легко найти ее; но не обидится ли она на его навязчивость? Филипп так мало знал о ее жизни; он не имел права вторгаться в нее без ее разрешения. «Ада, любовь моя…»

Над головой его пролетела роскошная машина, и Филиппу показалось, что он узнал за рулем Человека без лица. Ускорив шаг, молодой человек вышел из переулка, развернулся и через минуту звонил в свою дверь. Лаэрт бросился ему на шею: он был лыс, свеж и здоров, как всегда. Вся его напыщенная речь состояла из дифирамбов профессору Пробиркину.

– Мне звонили?

– Матильда, шесть раз. – Лаэрт невинно воззрился на хозяина.

– Ты больше не лаешь? – спросил его Филипп.

– Нет, хозяин, клянусь: человеческий облик, совершенно человеческий!

Самомнение Лаэрта не знало границ.

– Обед заказан? – осведомился Филипп.

Лаэрт хотел было ответить, но тут в квартире раздался мягкий звон, возвещавший о приходе посетителя.

– К вам Ровена, – сообщил домашний компьютер. – Впустить?

– Да, – разрешил Филипп.

Дверь мягко ушла в стену. Ровена, в люрексгипюровом кимоно, с веером, висящим на поясе, царственно проплыла в прихожую. При виде ее Лаэрт посерел и отпрянул.

– А-а-а! – завизжал он не своим голосом. – Чеснок!

– Чеснок! – повторил Филипп в ужасе.

Опрокидывая мебель, круша все на своем пути, Лаэрт кое-как выдрался в форточку, на которую Филипп своевременно наклеил надпись «Запасной выход», и исчез. Ровена подошла к юноше, приняла позу и с треском раскрыла веер.

– Как поживаете, дорогой Филипп? – томно проворковала она, строя ему глазки.

– О… поживаю, – в смущении отвечал Филипп, отступая.

Ровена погляделась в зеркало, отразившее все ее совершенство, и даже с избытком. Филипп улыбнулся гостье и отступил еще на шаг.

– Ваш оборотень плохо воспитан, – изрекла Ровена тоном обвинителя.

– Это вампир, – поправил Филипп. – Вампиры не любят чеснока. Я, кстати говоря, тоже.

– Это новые чесночные духи, – заявила Ровена, – верх совершенства. Синьор Вуглускр лично презентовал мне флакончик.

– Раньше духи делали из цветов, – не удержался Филипп, – и пахли они совсем иначе.

– Цветы – наши враги, – отрезала Ровена. – Люди никогда не имели с ними ничего общего.

– Зачем вы пришли? – спросил Филипп напрямик.

Ровена нежно посмотрела на него. Ее глаза затуманились.

– Проведать вас, – прошептала она. – И кроме того…

Ровена не заметила, что, когда она отошла от зеркала, оно продолжало отражать ее, искажая пропорции и формы. Вместо красавицы получилось дебелое чудовище с крошечной головкой. Филипп фыркнул, но, увидев разгневанный вид Ровены, поспешил сделать самое внимательное лицо.

– И кроме того, – закончила Ровена, водя веером возле безделушек друга с Урана, – пригласить вас… кое-куда. Вы обижаете Матильду, вы совсем забыли о ней.

– Я… не забыл, – сказал Филипп изменившимся голосом. Он действительно не переставал думать о ней – о ней и Аде.

Ровена вскинула на него глаза, подведенные густой красной чертой.

«Он ее любит, – с неожиданной злостью подумала она. – Что ж, он еще пожалеет об этом».

– Вас совсем не видно, – непринужденным тоном обронила она. – Чем вы заняты?

– Разным, – уклончиво сказал Филипп.

Концом веера Ровена сбила на пол одну из безделушек, которая упала и разбилась на совершенно мелкие куски.

– Простите, – сказала Ровена, усмехаясь.

Филипп подумал, что простить – значит по меньшей мере понять, но Ровену он не понимал.

– Видите ли, – проворковала наконец Ровена, – мы с Сутягиным очень заботимся о Матильде, и…

– С Сутягиным? Где он?

– Он привез меня, если вам так угодно, – сухо сказала Ровена. – И остался у аэромобиля там, наверху. Я…

Не слушая ее, Филипп бросился к дверям. Лифт в мгновение ока примчал его на крышу, по которой метался задыхающийся Сутягин, спасаясь от преследующего его истребителя. При появлении Фаэтона истребитель сделал красивый вираж и исчез в небе. Сутягин кинулся к своему бывшему другу.

– Ты меня спас! Еще немного – и этот сумасшедший раздавил бы меня.

Серж тряс руку Филиппа. Благодарность переполняла его. Филипп с горечью подумал, что этот гномон, такой радостный, такой оживленный, хотел убить его чужими руками – и добился бы своего, не вмешайся провидение в лице Человека без лица. Слова замерли на губах Сутягина – он тоже вспомнил. «Значит, он жив. О, везунчик!» Медленно он выпустил руку Филиппа. Под этим хрустальным, серьезным взглядом гномону стало немного не по себе.

– Матильда волнуется, – сказал он, как бы извиняясь. – Послала нас за тобой.

Сутягин сделал попытку улыбнуться. Улыбка получилась совершенно гномонская: заискивающая, осторожная и в то же время самую чуточку нагловатая.

– Да? – сказал Филипп, и что-то в его голосе заставило Сержа насторожиться.

– Ты классно выглядишь, – мрачно произнес Сутягин.

– А ты жалеешь? – Вопрос прозвучал резко. Пожалуй, даже излишне резко.

– Нет, что ты! – вскричал Сутягин, залившись беспокойным смехом.

Филипп почувствовал, как руки сами собой сжимаются в кулаки. Он засунул их в карманы, отвернулся и стал смотреть на небо. Сутягин перестал смеяться. Ему показалось, что Фаэтон подавлен чем-то; и впрямь, тот ощущал какую-то странную растерянность. Это неожиданное желание ударить гномона было совершенно ему не свойственно. Оно прошло так же быстро, как явилось, но неловкость осталась. «Нет, – подумал Филипп, – я не могу стать таким, как они. Я не должен опускаться до их уровня». Вслух он спросил:

– Как Матильда?

– Хорошо, – поспешно сказал Сутягин. – То есть плохо. Тебя ведь нет с ней.

– Зато есть ты.

– Я? – фальшиво удивился Сутягин. – При чем тут я? Ну ты и шутник! Вы его слышали? – зачем-то спросил он у крыши, неба и солнца, потому что никого другого рядом не оказалось.

– Ты ведь любишь ее, – безжалостно продолжал Филипп, не обращая внимания на его бездарный жест.

Сутягин ожидал всего, что угодно, только не этого.

– Ты… ты… Ну ты даешь, Филипп! Да кто я? А она… О, она… Она совсем другое дело. Ты пошутил, да? Конечно, пошутил. Он шутник! – пояснил он все тем же безучастным слушателям.

Филипп обернулся к гномону:

– Сутягин, ты веришь в добрые услуги?

Последние остатки самоуверенности слетели с Сержа. Филипп смотрел на него в упор холодным и, как померещилось гномону, обличительным взглядом. Сутягин съежился, сгорбился, сник. Какие-то обрывки мыслей мелькнули в голове: «Я знал… Я так и знал… Суд… тюрьма… наказание», потом все унес черный вихрь безнадежности. Филипп уничтожит его. Конечно же, уничтожит; ведь он, Сутягин, наверняка сделал бы с ним то же самое. Почему он медлит? Чего ждет?

– Ты хотел остаться с ней? – спросил Филипп. Сутягин кивнул, словно через силу. Следующие слова поразили его: – Я не буду вам мешать.

– О чем это вы? – спросила Ровена, выходя из лифта на крышу. – Что произошло?

– Многое произошло, – сказал Филипп Сутягину. – Я не могу быть с ней – больше не могу. Скажи ей, как ты ее любишь. Придумай что-нибудь.

Сутягин отвернулся, провел рукой по лицу. Он не знал, что и думать.

– Я все-таки… не понимаю.

– Ты все понимаешь.

– Ты бросил ее? Почему? Нет, не может быть. Не может быть. Я тебе не верю, – закончил Сутягин с жалкой улыбкой, в которой смешались недоверчивость и надежда.

– Филипп, – сказала Ровена. – Я надеюсь, что ты все-таки одумаешься и позвонишь Матильде. Ты негодяй. Впрочем, все вы, мужчины, негодяи. – Она села в машину, Сутягин занял место за рулем. – Сегодня же, Филипп! И не откладывай, слышишь? Не то я не знаю, что с тобой сделаю!

Филипп отошел назад. Аэромобиль взлетел и направился к небоскребу Вуглускра.

– Зря ты так с ним, – сказал Человек без лица. Он висел вровень с крышей в своем истребителе. – Он еще вернется.

– Нет, – сказал Филипп, – он не вернется.

Сон двадцать первый

Филипп с облегчением покинул Человека без лица. Он уважал своего эксцентричного друга, но его отношение к человеческой жизни представлялось юноше малость безответственным. Сам Филипп в этом вопросе придерживался точки зрения тех времен, когда люди еще могли позволить себе быть гуманистами: он верил, во-первых, что жизнь есть жизнь; во-вторых, что дается она только однажды, и то взаймы, хотя и на неопределенный срок; и, в-третьих, что прожить ее надо не задевая других и по возможности хорошо, а если хорошо не получается, то хотя бы очень хорошо, что тоже неплохо. В глубине души Филипп считал себя эгоистом, испытывая тайный трепет при одном этом хлестком, вызывающем слове, давно вышедшем из употребления; но из книжек и старых фильмов, тех, где еще снимались живые люди, он усвоил, что эгоисты – всегда самые симпатичные герои, готовые в любой миг прийти на помощь другу в беде, смелые, великодушные и любезные с женщинами. Филипп сознавал, что ему еще многого недостает до его идеала.

«Прежде всего, я не такой уж смелый; потом, я не всегда добрый и к тому же ужасно застенчивый. Иногда надо сказать что-нибудь девушке, а я молчу или говорю совсем не то… Но Ада – она другая; мне с ней легко, и то, что я сказал ей тогда, я не повторил бы никому, никогда. Поскорее бы было девять (на этот час она назначила ему свидание), я не могу ждать, не могу…»

Филипп покружил по комнате, чтобы сделать вид, что он чем-то занимается, поиграл мыльным пузырем, бросая его об стену, как мяч, и поманил в форточку Лаэрта призывным «цып-цып». Вампир не подавал признаков жизни, и Филипп загрустил. На всякий случай он спросил у часов, сколько у них имеется времени; по подсчетам дотошного часового вечности выходило, что между Филиппом и Адой лежала пропасть в 314 полновесных минут. Через триста четырнадцать минут они встретятся, а пока молодому человеку предстояло эти минуты убивать. Он изощрялся как мог. Выбор подобающего случаю костюма – бирюзового с золотыми в серебряную крапинку манжетами – занял ровно шестнадцать с половиной минут, после чего Филипп включил видеостену и заказал «Вечерних посетителей», попросив, чтобы в главных ролях были Жерар Филип и Жинетта Лантельм. По желанию пользователей компьютерная программа ставила любых актеров на любые роли, а также изменяла сюжет, так что один и тот же фильм можно было смотреть в миллионах вариаций. Система выполнила заказ, после чего Филипп смог насладиться зрелищем, но в середине его она без предупреждения переключилась на военные сводки Дромадура.

– Как он мне надоел! – сказал Филипп, выключая экран, и покосился на зеркало. Обычно оно отвечало ему, но на этот раз почему-то молчало.

– Ничего не хочешь мне сказать? Ну и не надо.

Лаэрт, только что просочившийся сквозь форточку, подумал, что последние слова относятся к нему, и страшно обиделся.

– Не надо так не надо, – проворчал он. – Мне-то что, я могу и промолчать. Изменник! – повысив голос, крикнул он, но тут же сделал вид, что ничего не говорил.

– Где ты пропадал? – спросил его Филипп.

Лаэрт ответил не сразу. На всякий случай он покосился сначала на полное собрание сочинений Дюма и, убедившись, что оно лежит достаточно далеко от хозяина, прочистил горло.

– Ну так где? – спросил Филипп.

– У кота Амадея. Парень живет на широкую лапу: на стенах сплошь картины художника Мурзильо, и вообще. Я спросил, не возьмет ли он меня к себе.

– Это еще что такое? – спросил Филипп строго. – Опять ты за свое?

Лаэрт всхлипнул.

– Никто не любит бедного вампира, – запричитал он, – все его притесняют. Дзи-во-дзер! – пропел он пискляво и осекся. – Зачем вы так с Матильдой, хозяин? Эх…

– Лаэрт, – сухо проговорил Филипп, – по-моему, у вас рецидив.

Лаэрт почесал задней лапой нос, причем от этого движения шкура его облезла, и клочья попадали на пол. Вампир растерянно посмотрел себе под ноги.

– Так, – вздохнул Филипп. – Пробиркинское зелье?

– Горемычный я, – простонал Лаэрт. Он взлетел и шмякнулся об стену, на которой остался висеть его скальп. Лаэрт кляксой сполз со стены. – Значит, все кончено, да?

– Не надрывай мне душу, – сказал Филипп, отворачиваясь.

– Она меня марципаном кормила, – гордо сказал Лаэрт, подбоченясь. – А та будет меня кормить? Я существо нежное, люблю обращение ласковое. Может, ей вампиры не нравятся, хозяин? Я этого не перенесу. Мое сердце разорвется. Филипп вздохнул:

– Чего ты от меня хочешь, Лаэрт? Я сам только с ней познакомился, то есть…

– Ага, – сказал Лаэрт печально, – ага… Так, понимаю. Прощай, несравненная Матильда! Как жесток этот мир. – Расчувствовавшись, он проворно достал откуда-то (кажется, из желудка) вышитой носовой платок и промокнул им глаза, после чего спрятал его обратно. – Так как ее зовут? – спросил он как ни в чем не бывало.

– Ада, – сказал Филипп, испытывая неловкость оттого, что приходилось раскрывать имя любимой.

– Так, – многозначительно сказал Лаэрт. – И где вы с ней познакомились?

Филипп нехотя отвечал на все его вопросы. На Лаэрта было жалко смотреть; он таял на глазах, и куски шкуры по-прежнему отваливались от него.

– Так вот, – сварливо начал Лаэрт. – Я не понимаю! Я вампир, пусть, но ничто человеческое мне не чуждо. Хозяин, мое сердце обливается кровью!

– Лаэрт, – Филипп предостерегающе поднял руку, – молчи, не то мы поссоримся. Я знаю все, что ты хочешь мне сказать. Я сам себе это говорил тысячу раз, но это не помогло.

– Знаете? – недоверчиво переспросил Лаэрт. – Хозяин, сколько вы знакомы с этой девушкой? Кто она? Откуда она? Я…

– Я люблю ее, – сказал Филипп, – и она любит меня. Ясно? Я ничего не могу с собой поделать. Я знаю ее всю жизнь. – У Лаэрта вырвался жест отчаяния. – Ты хочешь сказать, что я мог бы не встретить ее, не пойди я на ту вечеринку. Но рано или поздно я все равно бы узнал ее. Это… – он запнулся. – Я не знаю, как тебе объяснить. Я даже не знаю, как себе объяснить. Может быть, я вообще ничего не знаю. Но ее улыбка озаряет мою жизнь, и, когда я думаю о ней, у меня словно сжимается вот здесь. – Филипп ткнул пальцем себе в грудь. – И я могу летать, я могу мечтать, я могу все. Только жить без нее я не могу.

Лаэрт притих. Он не нашелся, что ответить, и только подумал: «Все влюбленные – сумасшедшие. Пойду-ка я в мой морозильник».

«Замок, – думал Филипп. – Я построю для нас замок у моря, среди дюн. Но вряд ли она захочет жить там, – спохватился он, – у моря уже давно никто не живет, с тех пор, как его воды стали зелеными, как растения. Зелеными, как ее глаза».

Он спросил у часов, сколько времени. Часы, которые отвечали на этот вопрос уже 16 раз в течение последних пяти минут, изготовились облаять своего владельца последними, а также предпоследними словами, но им помешал весьма кстати раздавшийся звонок видеофона.

– Да! – нетерпеливо крикнул Филипп.

Оказалось, впрочем, что это была не Ада, а Мистраль. Слегка замявшись, писатель сказал, что у него есть два билета на сенсационный футбольный матч, который должен начаться через полчаса, и спросил, не составит ли Филипп ему компанию.

– У тебя и правда есть билеты? – изумился Филипп. – На встречу «львов» с «пушкарями»? Их же давным-давно разобрали!

На что Мистраль уклончиво ответил, что он в курсе, но у него свои каналы доставки билетов. Впрочем, если Филипп не хочет…

Но Филипп уже посмотрел на часы, сообразил, что матч как раз поможет ему убить время до встречи с Адой, и дал свое согласие.

Сон двадцать второй

Человек в красно-синей форме бежал по полю. Он метался зигзагами, уворачиваясь от игроков в бело-желтой форме, которые, судя по их лицам, не желали ему в это мгновение ничего хорошего. Под мышкой у человека был зажат дынеобразный мяч, а на лице застыло выражение восторженного ужаса.

Все с тем же выражением восторженного ужаса на лице он добежал до края поля, где его перехватил-таки бело-желтый игрок. Однако красно-синий выдрался, по пути оторвав неуступчивому сопернику пару пальцев и ухо, и всем телом рухнул в зачетную зону, приземлив рядом с собой неуклюжий, громоздкий мяч.

Трибуны оживились и дружно взвыли. На предпоследней минуте матча игрок более слабой команды совершил-таки чудо и переломил ход игры в свою пользу. Теперь оставалось только пробить по воротам.

Первое отделение – регбийный матч – уже заканчивалось, когда Мистраль и Филипп заняли самые лучшие места на стадионе имени Сен-Жюста Фонтэна, знаменитого деятеля французской революции, изобретшего футбол. После регби должен был начаться тот самый футбольный матч между «пушкарями» и «львами», и публика все прибывала. Что же касается матча по регби, то он собрал всего лишь какие-то жалкие 87 тысяч зрителей.

– Это потрясающе! – восхищенно сказал Филипп. Стадион лежал перед ними как на ладони. – Как тебе удалось отхватить такие отличные места?

– Секрет! – отозвался писатель, и по его виду Филипп понял, что он не хочет об этом говорить.

Получив волшебные билеты от сфинкса, Мистраль твердо решил счесть все происшедшее розыгрышем и выкинуть его из головы, однако последнее ему как раз и не удавалось. Более того, чем больше он прилагал усилий к тому, чтобы забыть странную беседу, тем отчетливее вырисовывались отдельные ее подробности. Не утерпев, писатель на следующее утро отправился туда, где находилась диковинная лавка, но на прежнем месте ее уже не было. Мистраль очень хотел поверить, что все, что с ним случилось, оказалось сном или фантазией, но билеты напоминали о том, что кое-что все-таки имело место в действительности. Без особой охоты писатель решил проверить их и позвал с собой Филиппа. Он был почти уверен, что их даже не пустят на стадион, но автоматизированный билетер-служитель на входе стал выказывать такое почтение и такую готовность услужить, с такими церемониями провел друзей на лучшие места, что у Мистраля исчезли последние сомнения. Получалось, что все было реальностью, и реальностью был этот самый матч, на который они пришли. Мистраль устроился поудобнее и стал смотреть окончание первого отделения. Регбийный мяч был установлен против ворот, и публика поневоле затаила дыхание. Разница между командами теперь была только в одно очко.

Меж тем на поле бело-желтая команда, собравшись в кружок, выделывала колдовские пассы, чтобы капитан соперников не забил, – иначе их бы ждало поражение. Тот, не обращая никакого внимания на бело-желтых, разогнался и что есть силы ухнул ногой по мячу, который в ответ взорвался, выбросив сноп искр. Бело-желтый капитан от хохота скорчился на земле, колотя по ней ногами. Пока его товарищи по команде будоражили мистические силы, он догадался заменить мяч портативной бомбой, что было вполне разрешено правилами, так как никто не догадался запретить столь эффектный ход. Пострадали разве что мяч, который разорвало на мелкие куски, и красно-синий капитан, лишившийся ступни. Он осел на землю, ругаясь на чем свет стоит, но судья, о существовании которого все уже успели подзабыть, засвистел в знак того, что матч окончен. Тотчас же на поле выбежали медицинские бригады и стали прочесывать его в поисках оторванных ушей и прочих частей тела. Красно-синему капитану за две секунды пришили ступню обратно, после чего он удалился, слегка прихрамывая. Двое игроков из соперничающих команд подрались за право обладания самыми красивыми ушами, которые нашлись на поле, но в перепалку вмешался судья, который конфисковал уши до установления их личности, а бузящих игроков уволок наряд мышкетеров. Заиграла легкая музыка, и отряд служителей принялся перестилать газон для второго отделения. Это была сложная и тонкая работа, потому что футбол на ровном поле давно и безнадежно устарел; для того, чтобы он смотрелся зрелищно, на местности необходимо создавать овраги, рвы, насыпи, топи, лужи величиной с озеро и заграждения, состоящие из хорошо заточенных кольев. Расположение всех этих объектов еще до игры оговаривалось с капитанами и тренерами команд, и теперь служители вовсю трудились, претворяя намеченное в действительность. За ними строго надзирал главный арбитр матча по фамилии Коленце, – но если фамилия у него была веселая, то у любого игрока пропадала всякая охота шутить, едва он видел перед собой эту свирепую физиономию. Как и положено уважающему себя судье, Коленце главенствовал, перемещаясь над полем в специально сконструированной летающей тарелке.

Во-первых, это было очень практично, а во-вторых, безопасно, потому что игроки, если бы судья бегал по одному полю с ними, вряд ли удержались бы от искушения сделать ему какую-нибудь пакость. Дело в том, что, согласно установившейся традиции, все футболисты во все времена терпеть не могут судейский корпус, который испокон веков делает все, чтобы испортить игру. Если команда выигрывает, то исключительно вопреки судье, если проигрывает, то лишь потому, что тот нарочно сделал все, чтобы их ослабить. Как известно, судьи всегда свистят не вовремя, самовольно срывают лучшие атаки, показывают вне игры совершенно не к месту и удаляют игроков, которые абсолютно ни в чем не провинились. Что касается Коленце, то он как раз питал особое пристрастие к красному цвету, и алая карточка выпархивала из его кармана с завидной регулярностью, заставляя проследовать на выход очередного проштрафившегося футболиста. Филипп поглядел на желтоватое суровое лицо судьи и поежился.

– Будем надеяться, что он не побьет сегодня свой рекорд, – заметил Мистраль. – Месяц назад на каком-то матче он удалил целых восемь игроков.

– Глупости все это, – фыркнул Филипп. – Отчего они не возьмут судьями нормальных роботов? Тогда боковой судья мог бы определять вне игры с точностью до тысячной доли миллиметра, а главный не делал бы таких дурацких ошибок, которые ставят весь матч с ног на голову.

Мистраль улыбнулся.

– Ты, наверное, не знаешь, – сказал он, – но роботы на футбольных матчах долго не живут. Пробовали в качестве эксперимента поставить робота в третьей лиге, но он свихнулся еще до конца первого тайма.

– Я думал, роботы не сходят с ума, – удивился Филипп.

– Просто футбол – сумасшедшая игра, – серьезно объяснил писатель.

Перерыв меж тем подошел к концу, и служители покинули поле.

– Ты за кого болеешь? – спросил Филипп.

– Я – ни за кого, – ответил Мистраль. – Я хочу просто посмотреть хорошую игру.

Из всех динамиков загрохотал гимн первой лиги. Как и все гимны, он сообщал интересующимся, что здесь встречаются только самые сильные, самые крутые, и вообще, кто выступает против них, тот вскоре сильно об этом пожалеет. Согласно традиции, команды на поле выводили дети – так подрастающему поколению, очевидно, показывали наглядный пример того, чем в этой жизни точно не следует заниматься.

Стадион взревел в экстазе. «Львы» явились в обычной своей красно-белой форме с вышитой на груди эмблемой, которой, впрочем, был почему-то вовсе не лев, а птица феникс; но на то и эмблема, чтобы означать вовсе не то, что она изображает. «Пушкари» вышли в черно-желтой форме. Их эмблема по загадочности не уступала вражеской – это была латинская буква «V», вписанная в схематический алый круг. Одежда вратарей, кстати, слегка отличалась от одежды их одноклубников; так, вратарь «львов» для конспирации нацепил желто-черное одеяние, а его соперник и коллега от «пушкарей» зачем-то облачился в зеленый наряд, отчего стал походить на большую лягушку с выбеленными перекисью волосами.

Гимн умолк, и судья Коленце, паря в воздухе, стал наблюдать за тем, как капитаны команд обмениваются вымпелами. Собственно говоря, при этом обряде (довольно старинном) полагалось пожать друг другу руки, но никто давно не настаивал на соблюдении этой формальности, потому что, пожимая руку сопернику, любой уважающий себя капитан был не прочь ее оторвать. Так что теперь капитаны ограничились тем, что по новой моде показали друг другу кукиш и подошли к судье. Дети уже давно убежали с поля, радуясь, что так легко отделались.

– Гм, – сурово сказал Коленце. – Ну что, разыгрываем, у кого будет мяч? Итак… У меня два кармана. Угадайте, в каком из них красная карточка?

– А раньше они вроде бы монетку кидали, – заметил Филипп Мистралю.

– Бублики неудобно кидать, – возразил рассудительный Мистраль. – Ага! Значит, мяч будет у «пушкарей». А «львы» выбирают сторону поля.

Капитаны дружески плюнули друг в дружку и, по традиции пожелав сопернику сломать себе ноги, руки и шею, мирно разошлись. Игроки потянулись на свои половины поля. Вратари заняли свои места в воротах и, как и требовал обычай, исполнили заклинания против Залетания Мяча, Грозящего Неминуемым Голом. Вратарь «львов» ущипнул себя за правое ухо, трижды повернулся на месте и после этого по два раза постучал ногой по левой и правой стойке ворот. Зрители зааплодировали: в прошлой игре вратарь напутал и в заключительной фазе заклинания постучал сначала по правой, а потом по левой стойке, из-за чего (как уверяли завзятые болельщики) в его ворота влетело четыре мяча. Что же до вратаря «пушкарей», то он, похоже, не собирался утруждать себя понапрасну. Он ограничился тем, что погладил рукой сетку, отчего та игриво заволновалась, зачем-то подтянулся на горизонтальной штанге, словно проверяя, выдержит ли она его вес, после чего скосил оба глаза за спину в сторону ближайшей камеры и двадцать семь раз пропрыгал на одной ножке по кругу. Впрочем, он тоже получил от зрителей свою порцию аплодисментов.

– Кажется, «львы» играют по алмазной схеме, – заметил Филипп, внимательно глядя на поле. – Четыре-четыре-два.

– Ага, а «пушкари» по изумрудной, она же «елочка», – отозвался Мистраль. – Один-два-три-четыре. Только эти схемы ничего не решают, уверяю тебя.

Коленце поглядел на часы, сделал строгое лицо (отчего вратарь «львов» в ужасе споткнулся у своих ворот) и зычно свистнул. Тотчас же в середине поля образовалась круговерть: кто-то бежал, пиная мяч, кто-то несся за ним, со свистом рассекая воздух. «Пушкари» организовали первую атаку. Их беловолосый вратарь, стоя в воротах, зевнул, достал из кармана какую-то книжку и углубился в ее изучение.

– Однако! – воскликнул Филипп. – Слушай, по-моему, он читает твой роман!

Мистраль всмотрелся.

– Нет, – с сожалением констатировал он, – мой на четыре страницы толще. Это какое-то иллюстрированное издание для взрослых, а обложку он снял с моей книги, чтобы не привлекать внимания.

А черно-желтые меж тем все рвались вперед. Их нападающий, похожий формой головы на египетского фараона, одним махом перескочил через овраг, обогнул непролазное болото и оказался на берегу озера. Запаниковав, защитники «львов» разметали стоящий неподалеку от ворот частокол и стали швырять во врага колья, чтобы не допустить проникновения чужака в штрафную зону. Поняв, что дальше ему не пройти, нападающий отпасовал мяч полузащите, но тут капитан «львов», рыжеватый веснушчатый малый с коротким носом и насупленным лбом, героически ринулся вперед и мяч перехватил. Стадион взревел. Красно-белый капитан стал разгонять атаку, но тут его некстати засосало вражеское болото. Из последних сил капитан отдал мяч кудрявому длинноногому полузащитнику, который неизвестно зачем болтался на фланге, то и дело украдкой поглядывая на себя в зеркало. Однако, получив мяч, кудрявый неожиданно ускорился и, благополучно миновав овраг, перелетел через ров. Стадион завопил как резаный – гениально обведя защитников, кудрявый вывалился с мячом прямо на ворота, а вратарь, так некстати углубившийся в чтение, ничего не видел и не слышал. Но тут черт дернул кудрявого, пробегая мимо, заглянуть в книгу, которая так увлекла вратаря. Красно-белый игрок застыл на месте, разинув рот, и этих секунд оказалось достаточно, чтобы на него вихрем налетели два защитника. Тот, что слева, лицом и длинными золотистыми волосами смахивал на печального херувима, а тот, что справа, казался сработанным из крепкого дерева и вдобавок в полтора раза превосходил своего коллегу в росте. Он цепко ухватил соперника за майку и для верности дал ему под дых, а херувим отнял мяч и закинул его далеко вперед, но попал прямо во вражеского капитана, который только что выбрался из болота и присел на насыпь, счищая с себя грязь. Вздох разочарования пронесся над стадионом, а кудрявый, вовремя вспомнив, что находится в штрафной соперника, закатил глаза, завертелся волчком и рухнул на газон. Коленце бешено засвистел, и только тут вратарь «пушкарей» удосужился поднять глаза от книги.

– В чем дело? – недовольно промямлил он.

Однако судья был тут как тут. Мгновенно разобравшись в ситуации, он отобрал у вратаря книгу и на всякий случай показал ему желтую карточку, чтобы призвать к порядку. Стадион хищно оживился. Красно-белый кудрявый игрок корчился на газоне, держась за ногу, но тотчас же вскочил, увидев перед собой кусок картона лимонного цвета, который был показан ему за злостную симуляцию. Тут явился рыжий капитан «львов», чтобы объясниться с судьей, но посмотрел в лицо Коленце и благоразумно отказался от своего намерения. Судья свистнул и разрешил свободный удар в пользу «пушкарей». Игра продолжалась своим чередом.

Пока на поле кипели нешуточные страсти, тренеры команд метались по бровке, тщетно пытаясь перекричать забитый до отказа стадион. У тренера «львов» под глазом красовался свежий фингал – так оставленные в запасе игроки продемонстрировали свое несогласие с его решением мариновать их на скамейке. У тренера «пушкарей» ныли мозоли на ладонях – те самые мозоли, которые он заработал, закапывая на заднем дворе труп владельца клуба, самодура и редкостного болвана. В свое время он купил «пушкарей» в довесок к алмазным рудникам, хотя ничего не смыслил ни в алмазах, ни в футболе, и все игроки сразу же люто его возненавидели. Это был уже четвертый владелец клуба, с которым приходилось разделываться столь радикальным способом, и пока тренера спасало лишь то, что мышкетерская полиция смотрела на подобные происшествия сквозь пальцы, относя их к разряду естественных рабочих конфликтов. Впрочем, тренер предвидел, что недалек тот день, когда заднего двора уже будет не хватать, и тогда придется зарывать трупы где-то еще.

– А матч ничего, живо так проходит, – заметил Филипп, когда двое защитников «пушкарей» попытались незаметно утопить нападающего противников в озере. Им это почти удалось, потому что судья, к которому перекочевала книжка блондинистого вратаря, как раз в это время занимался изучением конфискованной собственности. Протестующий рев трибун, однако, заставил его поднять глаза, и то, что он увидел, ему совсем не понравилось. Коленце засвистел и спикировал в своей тарелке на берег озера. Нападающий, которому его товарищи помогли выбраться из воды, едва дышал. Два защитника – херувим и деревянный – тотчас же принялись убеждать судью, что они действовали строго в рамках правил, а если соперник, не умея плавать, упал в воду, то это исключительно его личные трудности. В ответ Коленце показал деревянному гиганту карточку, а хрупкому херувиму, который выказывал все признаки искреннего раскаяния, сделал лишь словесное предупреждение. У ворот «пушкарей» намечался опасный штрафной, и игроки обеих команд потянулись туда.

– Капитан забьет, – уверенно заявил Филипп.

– Не забьет, – не менее уверенно отозвался Мистраль.

Рыжий капитан установил мяч на берегу озера. Между ним и воротами оставались лишь ров и невысокая насыпь, но тут подсуетились защитники и перенесли частокол так, чтобы он находился между воротами и точкой удара. Между прочим, в старину такая штука называлась «стенка» и из-за косности тогдашних правил составлялась из живых игроков.

Капитан «львов» насупил брови и разогнался.

Мяч полетел.

– Мимо, – вздохнул Филипп.

– Мимо, – согласился Мистраль.

Коленце затрубил в свисток, и схватка за мяч у ворот «пушкарей» прекратилась – правда, не сразу, а после того, как херувим весьма чувствительно попинал по ногам половину вражеского состава.

– Что такое! – возмутился писатель. – Где это он углядел игру рукой?

Судье показалось, что кто-то из «пушкарей» коснулся мяча, когда тот летел. На самом деле желто-черного футболиста предусмотрительно толкнул в спину игрок соперника, чтобы он потерял равновесие, взмахнул руками и нарушил правила.

– Пенальти, пенальти! – обрадовался Филипп.

Не то чтобы он очень уж переживал за «львов», просто ему нравилось, что игра неминуемо приближалась к первому голу. Кому охота смотреть матч, в котором никто не забивает?

Коленце предъявил нарушителю карточку цвета его формы и попросил «львов» поставить мяч на точку, что рыжий капитан в точности и исполнил.

Вратарь «пушкарей» с ненавистью посмотрел на него (все вратари на свете ненавидят пенальти еще больше, чем судей), подошел к частоколу и выдрал из него одно из бревен, после чего вернулся на место. Коленце озабоченно нахмурился и свистнул.

И-и-и-и-кья-я-я-я!

Мяч честно попытался влететь в ворота, но встретил на своем пути бревно, которое с размаху отбило его. До глубины души оскорбленный таким приемом, мяч помчался обратно. Дыша жаждой мести, он въехал в солнечное сплетение красно-белому игроку (тому, кто и соорудил пенальти из ничего) и отбросил его метров на тридцать в затянутый тиной ров.

Стадион восторженно ухнул и разразился аплодисментами. Блондинистый вратарь поклонился, вернул бревно гиганту-защитнику, который с трудом поставил его на место, повесил в воротах гамак и улегся в него изучать другую книжку, которую он предусмотрительно позаботился спрятать в заднем кармане.

Пострадавшего игрока «львов» выудили изо рва и, констатировав, что к делу он в ближайшее время непригоден, заменили на более свежего. Тренер «пушкарей» тоже отвлекся от мыслей о дороговизне земельных участков и заменил гиганта-защитника, недавно схлопотавшего карточку, на молодого легконогого парня с бритой головой, длинным носом и ямочками на щеках.

Последующие четверть часа прошли в обоюдных атаках, но, как назло, игроки оступались на насыпи, увязали в болоте и падали в ров. Впрочем, легконогий дважды чуть не забил, но в первый раз отвлекся на девицу на трибунах, которой стал легкомысленно посылать воздушные поцелуи, а второй раз получил зеркалом по голове от кудрявого полузащитника, который ухитрился отобрать у него мяч. Однако обеспокоенный вратарь «львов», чуя, что атаки соперника становятся все мощнее, разобрал частокол и кое-как заколотил бревнами ворота. Теперь он мог быть более или менее спокоен за их сохранность. Его коллега на другом конце поля только насмешливо хмыкнул и, покачиваясь в гамаке, перевернул очередную страницу.

– Они засушили игру, – объявил Мистраль, глядя, как капитан «львов» готовится исполнить девятнадцатый за матч бесполезный штрафной после того, как хрупкий херувим (известный среди футболистов как «этот бешеный») в борьбе за мяч втоптал в землю аж трех соперников, а еще двух скинул в овраг.

– Ничего подобного, – возразил Филипп. – Очень даже интересный матч. И точка отличная. Как раз его.

– Ну, раз его точка, значит, точно не забьет, – проворчал писатель.

Мяч шваркнулся о штангу с таким звуком, что стадион содрогнулся, рикошетом отлетел в боковую стойку и упал перед воротами. Вратарь рванулся к нему и книжкой смахнул его за лицевую линию. Несмотря на несколько пижонские замашки, дело свое беловолосый знал в совершенстве.

– Угловой, – сказал Филипп.

Бить угловой отправился кудрявый. Он был очень сердит, потому что разбил свое зеркало в столкновении с кем-то из противников.

– Ну и что он придумает? – скептически спросил Мистраль.

Кудрявый уперся руками в бока, подумал немного, отставил зад, опустил руки, потоптался на месте и лишь после этого лягнул мяч, который закрутился и по немыслимой траектории влетел прямо в ворота.

– Вот это да! – в восхищении сказал Филипп, не веря своим глазам.

«Львы» рванулись поздравлять товарища, забившего гол, да еще такой классный, однако кудрявый предпочел избегнуть их благодарности, от которой могла пострадать его прическа, и нырнул в озеро. Херувим стоял у ворот, кусая губы. Ему казалось, что он предусмотрел все варианты, кроме этого, казавшегося самым невероятным. В отместку он пнул гамак вратаря и высказал последнему все, что думал о нем и его предках. Легконогий и фараон растащили товарищей как раз в то мгновение, когда защитник дошел до прабабушки вратаря, которая, по мнению говорящего, вела себя в молодости довольно легкомысленно. Тут на горизонте появился Коленце, которому карточки явно жгли карманы, потому что он постоянно их поглаживал, и ссора как-то неправдоподобно быстро сошла на нет. Судья указал на центр поля, куда и направились нападающие «пушкарей».

– Я так и думал, что «львы» сильнее, – заметил Филипп.

– Потому что они забили гол? – хмыкнул Мистраль. – Не забывай, игра еще не кончена.

– Все-таки тебе больше нравятся «пушкари», – поддразнил его Филипп.

– Пусть сначала сравняют счет, – возразил здравомыслящий Мистраль. – Тогда я и решу, какая команда мне больше нравится.

Но вместо сравнивания счета едва не вышло удвоение, потому что рыжий капитан перемахнул через болото и, оставив далеко позади защитников противника, выскочил один на один с вратарем «пушкарей». Впрочем, вратарь тоже оказался парень не промах: как выяснилось, он позаботился захватить с собой сетку от гамака, которую и набросил на капитана. Тот запутался и упал, а херувим прямо в сетке отволок его в ров и попытался там утопить, за что все-таки получил от Коленце свою желтую карточку. Вратарь в это время постукивал возле ворот мячом о землю, усиленно делая вид, что он тут ни при чем. Тем не менее судья провел с ним профилактическую беседу на предмет связи красной карточки с намеренным причинением вреда здоровью соперника, и вратарь заверил его, что будет тише воды, ниже травы. Кстати сказать, он сдержал свое слово, но так, что соперники сильно об этом пожалели.

– Что-то скучновато становится, – заметил Мистраль после того, как фараон ухитрился-таки затолкать мяч в заколоченные ворота «львов», но боковой арбитр неверно показал вне игры, и гол не зачли. – Как вообще твои дела?

– Никак, – довольно уклончиво ответил Филипп.

– Когда твоя свадьба с Матильдой? – полюбопытствовал писатель.

– Это зависит от многих условий, – отозвался Филипп, думая об Аде.

Мистраль кивнул:

– Да, с Вуглускром вряд ли поспоришь.

– Вуглускр тут совершенно ни при чем, – почему-то рассердился Фаэтон. Мистраль быстро взглянул на него. Неприязнь приятеля к своему будущему тестю вовсе не была для него секретом.

– Я слышал, ты поссорился с Ровеной, – сказал Филипп, чтобы избежать скользкой темы. – Это правда?

– Я с ней не ссорился, – зачем-то уточнил Мистраль. – Это она решила поссориться со мной. – Он поколебался. – У меня тут такая встреча была на днях…

Он хотел рассказать Филиппу о том, что видел в Городе Очень Странных Существ. Но его собеседник понял Мистраля по-своему.

– Ну, я не претендую на то, чтобы знать твои секреты, – возразил он. – Твоя личная жизнь – это твое дело.

Но писатель не слушал его.

– Надо было загадать другое желание, – сказал он.

– Ты это о чем? – удивился Филипп.

– Что? – Мистраль непонимающе взглянул на него. – Черт возьми, он достает красную карточку!

Коленце удалил с поля двух игроков, выяснявших между собой отношения в эстетически неприемлемой форме, и назначил штрафной в пользу «пушкарей».

– До ворот далековато, – усомнился Мистраль.

– И они к тому же заколочены, – добавил Филипп.

– Да, и тайм подходит к концу.

Шла 45-я минута. Вратарь «львов» расставил защитников по газону и строго-настрого наказал им следить в оба. Фараон пробил по мячу, и тот влетел точно в ноги херувиму, который и попытался прокинуть его в отверстие между бревнами. Однако вратарь в броске отшвырнул мяч, который упал на клочок зеленого газона, где не было ни единого игрока.

В следующее мгновение газон зашевелился, и оказалось, что это вратарь «пушкарей», который для маскировки нацепил на белые волосы зеленое полотенце. Только тут вратарь «львов» сообразил, отчего его соперник предпочитает одеваться в цвет искусственной травы.

Соперник меж тем ухмыльнулся и, показав ошеломленному коллеге «нос», ногой протолкнул мяч между бревен за линию в незащищенные ворота. Защитники «львов», как мельницы, замахали руками, пытаясь внушить судье, что имел место непреложный офсайд, но Коленце придерживался другого мнения. Он засвистел, засчитывая гол, и указал на центр поля. Счет на табло поменялся на 1:1. Счастье стадиона не знало границ.

Сон двадцать третий

– По-моему, очень неосмотрительно делать ставки на счет в такой игре, – сказал Филипп.

Через десять минут после перерыва счет был уже 3:3. Имели место: два пенальти, одно удаление, пять желтых карточек, шесть замен, одна стычка в штрафной «львов», в ходе которой большинство досок было отодрано от ворот и пущено в ход, а также тринадцать попыток забить, четыре из которых увенчались-таки успехом. Пока «пушкари» были в большинстве, но тут херувим совершил непоправимую ошибку, проскакав по поверхности озера. Сей фокус наверняка не удался бы ему, если бы он не мчался по головам соперников, которых его товарищи объединенными усилиями в это озеро затолкали. Раздраженный Коленце показал защитнику за фокус вторую желтую карточку, и херувим, поправив напоследок золотистые волосы и пнув для острастки кудрявого полузащитника, покинул поле. От каждой команды оставалось теперь лишь по 9 человек из 11.

– Интересно, что напишет пресса после этого матча, – сказал Филипп.

– То же, что и всегда, – отозвался Мистраль. – Что судья был подкуплен, а некоторые игроки нарочно играли слабо и делали ошибки, чтобы команда проиграла.

– Ты думаешь, Коленце и впрямь можно подкупить? – заинтересовался Филипп. Честно говоря, ему трудно было представить себе человека, который бы отважился на нечто подобное. Даже один взгляд на свирепую физиономию судьи наводил оторопь.

– Ну, если Коленце неподкупен, как некоторые утверждают, – протянул Мистраль, – тогда становится даже как-то обидно за людей. Они-то стараются, распространяют слухи о его продажности, а получается, что все зря.

На поле между тем кипела битва. Нападающие «львов» пытались преодолеть насыпь, но «пушкари» обстреливали их кольями и вообще членовредительствовали вовсю. Коленце пришлось остановить игру, чтобы сделать внушение, и после этого битва закипела с удвоенной силой.

– Кажется, игра переходит в силовую фазу, – констатировал Мистраль со вздохом.

– Похоже на то, – согласился Филипп. – Не могу понять, как они в древности могли бегать по совершенно гладкому полю. Это же, наверное, было смертельно скучно.

– Я попробовал описать нечто похожее в своем романе, – признался писатель. – Ничего не получилось. Думаю, тогда игра и впрямь была не очень зрелищной. Три замены вместо десяти, пенальти на одиннадцати метрах вместо двадцати…

– Ты пишешь очередную книгу? – спросил Филипп с интересом. По правде говоря, он не читал книг Мистраля, но считал невежливым не справляться о его работе.

– Вообще-то я сейчас ничего не пишу, – признался Мистраль. – Ни очередного, ни внеочередного. Мне надо подумать.

– О чем?

– О моей работе. О ее смысле.

– А в работе вообще нет особого смысла, – пожал плечами Филипп. – Ни один человек не работал бы, если бы у него был выбор.

Тень Мистраля, удобно пристроившись в кресле, слушала их разговор.

– Ты так говоришь, словно работа – это всегда принуждение, – довольно сухо, и даже не пытаясь эту сухость скрыть, ответил писатель.

– Так оно и есть, – отозвался Филипп. – Подумай сам: ты продаешь бесценное время своей жизни за деньги, которые явно не могут его возместить, и тратишь его на общение с болванами-сослуживцами и идиотами-начальниками. Что может быть бессмысленнее этого?

– Послушать тебя, так тебе всю жизнь приходилось трудиться, – хмыкнул Мистраль.

– Мне хватило и трех дней, – признался Филипп. – После этого я понял, что уж точно не захочу заниматься этим всю жизнь. – Он улыбнулся. – Нет, ну конечно, твою работу я вовсе не имел в виду. У тебя все-таки не работа, а творчество.

– В творчестве куда больше работы, чем думают, – со смешком заметил Мистраль.

– Вот как?

– Да. Понимаешь, творчество – это формула, которая включает в себя многие составляющие, и работа здесь занимает не последнее место.

– Особенно когда герои уже давно для тебя не существуют и абсолютно тебе не интересны, – ехидно вставила тень. Мистраль раздраженно покосился на нее; но Филипп, казалось, ничего не слышал.

– А как же вдохновение? – спросил он, поглядывая на поле, где не творилось совершенно ничего занимательного, и только мяч бестолково метался туда-сюда между игроками.

– Вдохновение может подсказать разве что идею, – пояснил писатель. – Ты смотришь новости, говоришь с людьми или думаешь о чем-то своем, и вдруг ни с того ни с сего натыкаешься на идею – сюжета, характера, чего угодно. Дальше надо ее додумывать, сочинять детали и все время следить, чтобы из множества путей развития выбрать самый выигрышный. Это работа. Составить план книги – это тоже работа. Подобрать первую, единственно верную фразу для начала романа – опять-таки работа. И написание книги, если отвлечься от деталей, есть работа в чистом виде. Потому что вдохновение не будет сочинять за тебя книгу, оно лишь помогает сделать первый шаг… не знаю, как правильнее объяснить. – Он поморщился. – На самом деле все это очень сложно.

– Я и не думал, что ты так увлечен своим делом, – заметил Филипп. Горячность Мистраля, так резко контрастировавшая с его обычным равнодушным безразличием, понравилась ему.

– Да, я… – Мистраль смешался. – Конечно.

Тень зевнула и далеко вытянула ноги.

– Толку от этой увлеченности, – пробубнила она себе под нос. – Столько книг, а гордиться нечем.

Скулы Мистраля порозовели.

– Некоторые мои книги меня вполне устраивают, – резко промолвил он.

– Скажи лучше – некоторые фразы в некоторых книгах, – хихикнула тень. – Перестань. Ведь я же знаю тебя не хуже, чем ты сам.

«Все-таки надо было тогда загадать другое желание, – подумал Мистраль. – Деньги? Но от денег люди не становятся более счастливыми – только менее несчастными. Лучше бы я загадал вдохновение… Впрочем, не будем себя обманывать. Нет ведь никакой гарантии, что я бы получил именно то, что мне надо».

– Ага! – завопил Филипп, срываясь с места. —

«Львы» впереди!

На сей раз кудрявый игрок, забивший эффектный гол в падении через себя, не успел добежать до спасительного озера. Товарищи окружили его и в избытке чувств повалили на землю. Вися в летающей тарелке над полем, Коленце снисходительно посматривал на творящееся внизу безобразие.

– Я же говорил! – воскликнул Филипп. – «Пушкарям» здорово повезет, если сегодня они сумеют добиться ничьей!

«Черт возьми, – с тоской подумал Мистраль, – и почему лучшие всегда проигрывают?»

– Это ты о себе или об этих желтушных? – тотчас же осведомилась прозорливая тень. – Да брось ты! Какая разница, в конце концов, проиграют они сегодня или нет?

– Большая, – упрямо возразил Мистраль. Он покосился на Филиппа и, убедившись, что тот не слышит их разговор, продолжил: – Потому что «львы» принадлежат отцу Боровского.

– Ясно, – вздохнула тень. – Стандартный случай. Ты уверяешь, что не любишь Ровену, но все же переживаешь, что она от тебя ушла.

– Не переживаю, – сердито сказал Мистраль. – Потому что она все равно вернется ко мне. Больше ни один человек на свете не выдержит ее характера и ее выходок.

Нападающие «пушкарей», понурив головы, двинулись к середине поля. Поражение было написано на их лицах, и значилось оно там такими большими буквами, что их мог прочитать даже человек, не владеющий грамотой.

– Извини, – мягко сказала тень, – но, по-моему, ты постоянно усложняешь свою жизнь в поисках ее упрощения. Почему бы тебе просто не признаться Ровене, как ты ее любишь, и не попросить ее быть с тобой?

– Потому что после этого она точно не захочет иметь со мной дело, – усмехнулся Мистраль.

– Но ты можешь хотя бы попробовать, – упорствовала тень. – Посмотри хотя бы на Филиппа. Он влюблен, он счастлив, он просто сиял, когда прибыл на стадион. Почему с тобой не может быть так же, как и с ним? Ведь он и Матильда…

Сотовый Филиппа заверещал. Юноша метнул на него беглый взгляд и сбросил звонок. На поле Коленце участливо спрашивал у лежащего на газоне легконогого нападающего «пушкарей», что случилось. Похоже, тот получил травму и не мог продолжить матч.

– Это же Матильда звонила, – несмело заметил Мистраль. Писатель терпеть не мог соваться в чужие дела, но тень-совесть все же подсказала ему, что он должен указать другу на его ошибку.

Филипп хмуро покосился на приятеля.

– Не люблю говорить, когда идет матч, – сказал он. – Толпа ревет, ничего не слышно.

То, что он оказался вынужден оправдываться, его отчего-то разозлило, и он отвернулся.

– Ух ты, – вырвалось у него, – тренеры наконец-то решились на нормальные замены!

Поскольку счет на табло был 4:3 в пользу «львов», их тренер решил, что на сегодня этого достаточно, тем более что до конца матча оставалось менее четверти часа. Он отправил отдыхать кудрявого полузащитника, который отметился сегодня парочкой голов, и нападающего, который не отметился ничем по той простой причине, что его поочередно топили в озере, швыряли в болото и скидывали в овраг. Вместо них на поле выступили двое футболистов довольно-таки устрашающего вида, с широченными плечами, угрюмыми физиономиями и неистребимым румянцем на щеках. Это были защитники, которые с одинаковым успехом действовали как в центре, так и на флангах, так что тренер вполне мог на них положиться.

Тренер «пушкарей» меж тем давал последние напутствия игрокам, которые выходили вместо получившего травму легконогого и фараона, которому сегодня удалось забить только с пенальти. Едва стадион увидел, кому предназначено завершать игру, как трибуны разразились дружным улюлюканьем. Первый игрок, нападающий под номером 23, был маленький, светловолосый, с птичьим хохолком на лбу и капризно оттопыренной нижней губой. До сих пор он был знаменит разве что тем, что из-за травм больше времени проводил на скамейке, чем на поле, где, прямо скажем, не слишком выделялся. Однако все это меркло перед неожиданным появлением второго игрока. Номинально он тоже являлся нападающим, но всем прекрасно было известно, что он хромает на обе ноги, очень плохо бегает, из-за слабого зрения то и дело мажет по мячу и вообще больше ни на что не годен. Кроме того, ему недавно исполнилось 46 лет, и хотя он грозился, что будет играть минимум до 50, никто уже давно не принимал его заявлений всерьез.

– Вот это да! – только и мог сказать озадаченный Мистраль. – Он что, с ума сошел?

– Наверное, у «пушкарей» просто некому играть. – Филипп покачал головой. – Конечно, многие их ведущие игроки получили травмы, а еще дюжина пропускает игру из-за перебора карточек.

– Но это все-таки не повод, чтобы завершать матч так бездарно, – в сердцах отозвался писатель.

При мысли о том, что Боровский сегодня будет праздновать победу, его настроение разом ухудшилось. «Хорошо бы Коленце удалил еще кого-нибудь из „львов“, – подумал он в раздражении. – А еще лучше, чтобы он удалил вратаря, тогда они точно проиграют».

Однако вратарь «львов», похоже, не собирался оправдывать его ожиданий. Зевая, он установил в воротах складной стул и, вытащив из кармана мини-компьютер, принялся раскладывать на нем пасьянс, что правилами игры вовсе не возбранялось.

Меж тем 23-й номер и его коллега-ветеран уже показались на поле. Всем сразу же бросилось в глаза, что пожилой нападающий еле волочил ноги и даже не успевал выходить из офсайда, в котором его оставляли защитники.

– Хм, – задумчиво уронил Филипп. – Полагаю, окончательный счет будет 6:3, не меньше.

Однако парень с хохолком сразу же развил бурную деятельность за двоих и начал с того, что отобрал у рыжего капитана мяч и понесся с ним на ворота. Возле болота на него налетели свеженькие защитники «львов», но он непостижимым образом проскочил мимо них, воспользовавшись их секундной несогласованностью. Стадион ахнул. Если бы не рыжий капитан, который вернулся обратно и предусмотрительно придержал соперника за майку, вратарь не успел бы разделаться с пасьянсом и почти наверняка увидел бы мяч в своих воротах, а это вовсе не входило в планы команды.

Коленце, обрадовавшись нарушению, засвистел, показал капитану «горчичник» за срыв атаки и назначил штрафной. Рыжий только плечами пожал: отсюда до ворот было все-таки слишком далеко. Тем не менее он подтянул гетры и отправился в штрафную – помогать вратарю завершить пасьянс и расставить игроков по местам. Впрочем, судя по всему, «пушкари» и сами понимали, что шансов сравнять счет у них маловато. В штрафной соперника оказались только два их игрока.

– По-моему, ничего у них не выйдет, – заметил Филипп. – Тот парень, который у них мастерски бьет штрафные, уже покинул поле.

Коленце свистнул, разрешая удар. Нападающий с хохолком взглянул на ворота, выпятив губу еще больше, и снялся с места. Мяч взлетел над газоном и, пытаясь опередить скорость света, полетел к воротам.

– Вот это да! – ахнул Мистраль. Он и не подозревал, что у миниатюрного нападающего такой сильный удар.

Однако 23-й номер, похоже, неточно рассчитал траекторию. Мяч сочно впечатался в штангу (стадион в ответ дружно ахнул) и собирался отскочить в поле, да, на беду, на пути ему встретилась широченная спина одного из защитников «львов», и мяч рикошетом от нее влетел в ворота.

– Гол! – завопил писатель. – Ей-богу, гол!

Коленце свистнул, засчитывая мяч, а разъяренный вратарь отправился выяснять отношения с защитником, по милости которого победа ускользала от них в самом конце матча. Защитник был значительно выше и к тому же в два раза мощнее, но, несмотря на это, товарищам с трудом удалось спасти его от расправы. Тем не менее вратарь успел высказать одноклубнику почти все, что думал о его умственных способностях вообще и футбольных в частности, и угомонился только тогда, когда Коленце подлетел слишком близко. Счет на табло был уже 4:4.

– Ну, это им повезло! – фыркнул Филипп, пожимая плечами.

Мяч вернулся в центр поля, и все началось сначала. «Львы» организовали атаку на ворота противника, но беловолосый вратарь не дремал и успел поймать мяч прежде, чем тот влетел в ворота. Не тратя даром времени, он ногой отшвырнул мяч далеко-далеко, туда, где на линии офсайда у чужих ворот маячил рассыпчатый нападающий. Он метнулся к мячу, но тут боковой арбитр показал вне игры, и Коленце дал свисток. Хромая, нападающий отступил, всем своим видом изображая смирение. Защитники «львов» глядели на него с отвращением. Он выглядел настолько жалко, что у них пропала охота даже пинать его.

– Все-таки ничья – это вполне справедливо, – заметил Мистраль, глядя на оставшиеся на табло минуты, которых становилось все меньше и меньше.

– Обе команды неплохие, – согласился Филипп. – Мне лично больше по душе «львы», но это дело вкуса, конечно.

Тренер вышеупомянутой команды бегал вдоль кромки поля, размахивая руками, делал какие-то жесты, непонятные непосвященным, и вовсю честил своих подопечных. Коленце остановил игру, подлетел к тренеру и очень вежливо попросил его утихомириться, на всякий случай положив ладонь на карман с красной карточкой. Тренер сник и вернулся на место, клокоча от ярости.

– А забавно получилось бы, если бы его удалили, – заметил Мистраль. Он чувствовал, как к нему возвращается хорошее настроение.

«Львы» всей стаей осадили ворота «пушкарей», пытаясь из последних сил переломить ход игры в свою пользу. Однако беловолосый вратарь оказался на высоте: он четыре раза подряд отбил удары, каждый из которых мог стать голевым, и под конец ухитрился перевести мяч на угловой.

– Честное слово, сейчас они забьют, – объявил Филипп. – Посмотри, почти все высокие защитники «львов» в штрафной!

Стадион ревел, гремел и громыхал. Мяч завертелся и нырнул в гущу игроков, но двое из них помешали друг другу, и вратарь вовремя накрыл мяч всем телом. Его попытались малость потоптать, но тут Коленце, не одобрявший подобных методов, засвистел и спикировал на поле, после чего сделал кому следовало внушение – по счастью, без применения карточек. Беловолосый вратарь, потирая ушибленную спину, поднялся с газона. Больше всего он в этот момент мечтал о том, чтобы вся эта чепуха поскорее кончилась. Он поискал глазами свободного от опеки игрока и отпасовал ему мяч.

– Да нет, ничья для такого матча – вполне справедливо, – проворчал Мистраль.

Мяч перешел к 23-му номеру, но его сбили с ног. Однако прежде, чем игрока швырнули в ров, он успел отдать пас ветерану клуба, который, хромая на обе ноги, еле-еле перемещался вместе с вражеским защитником у его ворот.

– Ничего не выйдет, – объявил Филипп. – Защитник в два раза моложе и бегает в десять раз быстрее.

Однако, получив мяч, хромоногий преобразился и, оставив далеко позади защитника, на спринтерской скорости помчался вперед. Стадион сдавленно ахнул. Защитник в первое мгновение оторопел, однако затем бросился вслед за расшалившимся ветераном, но того уже было не догнать. Он вылетел к воротам, которые мог защитить в это мгновение один вратарь. Растопырив руки, тот выскочил навстречу сопернику, но нападающий сделал обманное движение, посадил вратаря на пятую точку и элегантно перебросил мяч в ворота поверх его головы. Миг – и стадион только увидел, как заколыхалась сетка от пятого гола, после чего на трибунах стало твориться нечто невообразимое. Желто-черные болельщики прыгали и бесновались, а красно-белые плевались и честили проштрафившегося защитника почем зря. Они не могли понять, как можно упустить футболиста, который и бегать-то толком не умеет, и хромает, и оба коленных сустава у него стальные, и вообще, если быть откровенным, он не понять что делает на футбольном поле. То, что они терпели поражение по милости этого калеки, казалось им самым несправедливым.

А герой дня, к которому тотчас вернулась его хромота, добрел до рва, вытащил игрока с хохолком, который отдал ему голевой пас, и от души обнял его. Вокруг них плясали от счастья их товарищи. Поплясав, они вернулись на свою половину поля. Им оставалось продержаться лишь минуты три, чтобы победа стала окончательной; и, несмотря на все усилия разъяренного капитана «львов», до конца игры больше никому не удалось отличиться. В положенное время Коленце глянул на свой хронометр и дал сигнал к окончанию матча.

Стадион взревел, в воздух взлетели тонны конфетти. Филипп сбросил еще два звонка на своем видеофоне и, аплодируя, поднялся с места.

– Вот это матч! – сказал он Мистралю, пожимая ему руку. – Давно не видел ничего подобного!

Писатель кивнул.

– А я видел, когда «стрекозы» в меньшинстве обыграли «матрасников» в битве за Кубок Города, – сообщил он. – Тоже была игра – закачаешься.

Мистраль хотел спросить, согласится ли Филипп в другой раз пойти на матч, но тот взглянул на часы, нахмурился и сказал, что ему пора. Его телефон вновь затрезвонил, и Филипп, уходя, отключил его. В конце концов, ему сейчас хотелось говорить лишь с одной девушкой на свете.

Сон двадцать четвертый

Синие глаза Матильды блестели. Она молча смотрела на вошедших – Ровену, уверенную в себе, как всегда, и Сутягина, державшегося немного поодаль и, похоже, чем-то смущенного. Губы Матильды дрогнули.

– Где он?

– Я его видела, – сказал Ровена. – С ним все хорошо, он обещал быть сегодня. Говорил, что занят. Ты же его знаешь, – закончила она со смешком.

«Она лжет, – думал Сутягин. – Не верь ей». Но эта ложь была сладка ему, и он, сам не зная почему, упивался ею, вбирая в себя каждое слово.

– Он придет? – спросила Матильда, передернув плечами, словно ей было зябко.

– Конечно, придет.

«Он не придет. Он никогда уже не вернется к тебе, Матильда. Зачем ты веришь ей?»

– Как-то странно, – заговорила девушка. – После этого дня нерождения он словно изменился. Переродился…

– Нет, он все такой же, – сказала Ровена все с тем же смешком, которым она постоянно сдабривала свою речь к месту и не к месту.

«Он не такой, как прежде, Матильда».

– И он по-прежнему тебя любит.

– Нет, – сказал Сутягин, и Матильда, повернув голову, вскинула на него свои удивленные глаза. Серж смешался. – Конечно, да, – неловко поправился он.

Матильда не придала внимания его словам; Сутягин не существовал для нее.

– Так что будем делать? – спросила Ровена.

– Ничего, – сказала Матильда.

– Филипп такой странный, – заметила Ровена.

– Да, он странный, – подтвердила Матильда и чуть позже добавила: – Но за это я его и люблю.

А Сутягин отвернулся. И ничего не сказал.

* * *

Филипп летел на крыльях мечты.

Истребитель мчал его, делая головокружительные виражи. Бортовой компьютер управлял отлично и между делом рассказывал скабрезные истории, не переставая следить за дорогой. Особенно компьютер тащился от историй о Красной Шапочке, Сером Волке и его бабушке. То, чем они занимались, превосходило все мыслимое и немыслимое. Перо Перро побледнело бы, а вот Филипп мучительно краснел. Ему подумалось, что пора заняться воспитанием компьютера, но как за это взяться, он себе решительно не мог представить. Со своей стороны, компьютер даже не догадывался, в какое неловкое положение он ставит хозяина.

– Я тебя развлек? – развязно осведомился он, заваливая (в который раз) бабушку в кровать на пару с Шапочкой и Волком.

– Дальше некуда, – ответил Филипп с горечью.

На мгновение ему захотелось, чтобы пошел дождь, но он вспомнил, что едет к Аде, и воспрянул духом. Компьютер замолчал и стал пересказывать сводки погоды, военных действий против цветов-мутантов, курса бублика к сушке и сушки – к дырке от бублика. Филипп, не удержавшись, приказал своему собеседнику замолчать, и тот, извинившись, послушно онемел.

В девять часов ночи, когда солнце светит особенно ярко, Филипп подлетел к площади Бессмертия и замедлил ход. Не дожидаясь, когда истребитель приземлится, он вылетел из машины. Ноги его коснулись асфальта, и почти в то же мгновение он увидел Аду. На ней было платье из сплошных стразов, ослепительное, переливчатое, мерцающее, обшитое снизу стразовой же бахромой, и красота девушки сверкала в нем ярче драгоценных камней. Забывшись, Филипп смотрел на нее так, словно увидел впервые.

– Это ты? – спросил он, не веря своему счастью.

– Я.

– Здравствуй.

– Здравствуй…

Она была так хороша, что у Филиппа невольно сжалось сердце. Он изнемогал от нежности к ней, к ее прелестным, мягко улыбающимся губам, задумчивым глазам, маленьким мочкам ушей, приросшим к прозрачной коже; и, повинуясь непреодолимому желанию не только видеть, но и чувствовать ее рядом с собой, он взял ее за руку.

– Мне нравится, – заметил он, имея в виду ее платье.

Ада нравилась ему вся, но он не решался сказать ей об этом. Вообще, в ее присутствии Филипп немного терялся, и от этого на него нападала ужасная робость.

– Это твоя? – спросила Ада, подбородком указывая на машину.

– Да. – И Филипп гордо пустился в объяснение технических характеристик и достоинств этой модели; но, поймав себя на том, что говорит не то, что надо, умолк на полуслове.

– Куда поедем? – спросил он.

– Куда-нибудь. – Ада улыбнулась и потерлась щекой о его плечо. – Я хочу осмотреть мое царство.

– Царство моих даров?

– Да.

– Так куда сначала: на небо или на землю?

– Сюда, – сказала Ада, обвила своими руками шею юноши и поцеловала его. Филипп хотел что-то сказать, но она шутливо положила пальчик на его губы и повела его за собой. Компьютер обрадовался, что у него появились собеседники.

– Так вот, – начал он, – идет Красная Шап… – Однако, заметив Аду, он словно поперхнулся.

– Простите, – сказал он смущенно. – Всегда готов. Высший класс. Одни удобства, никаких неудобств. Я понятливый, а если Филипп и говорил что-то дурное про меня, так это он из ревности.

– Ты меня очень обяжешь, если займешься своим делом, – шепнул ему хозяин. – Взлет!

Двигатели бесшумно взревели – шумопоглотители работали на славу. Истребитель оторвался от земли и полетел, стрелой рассекая пространство.

– Как быстро мы едем, – сказала Ада.

– Ты довольна? – спросил Филипп. – Только это для меня и важно.

– Просьба задать направление, – встрял компьютер.

– Ты меня все еще любишь? – спросила Ада.

– Да. А ты бы хотела, чтобы я тебя разлюбил?

Ада ответила не сразу.

– Нет. Но иногда мне бывает страшно… за нас, – добавила она как бы с усилием.

– Мне тоже, – сказал Филипп серьезно. – Я боюсь, что однажды не увижу себя в твоих глазах.

– Ты видишь? – она обернула к нему свое ясное лицо.

– Да, – сказал Филипп. – У тебя удивительные глаза. В них ничего не искажается. Знаешь, иногда, когда другие люди смотрят на меня, я понимаю, что они думают обо мне. В их глазах я вижу чудовище, карикатуру, бледное подобие кого-то, смутно знакомого, но только не себя. Ты первая показала мне себя таким, какой я есть на самом деле.

Молодой человек говорил с жаром; когда он закончил, ему снова показалось, что он запутался и сказал что-то не то. Он вспомнил о Матильде – она и была тем другим, – о Лаэрте и его упреках, больно ранивших юношу. Но у любви нет другого оправдания, кроме нее самой; а Филипп любил так, как никогда не любил прежде. Лишь бы она была с ним – больше он не просил ни о чем.

– Расскажи мне о себе, – попросила Ада.

Филипп с увлечением заговорил о себе, о Лаэрте, о своем доме, о только что увиденном матче, о тысяче мелких и важных происшествий, заполнявших его жизнь до встречи с ней. Ада слушала, задумчиво улыбаясь. Компьютер невозмутимо вставлял свои замечания и поправки, чем страшно раздражал хозяина. Внезапно Филипп спохватился, что даже не дал Аде рассказать о себе.

– Ну, а ты? – спросил он. – Ведь я даже не знаю твоего имени, – добавил он, смеясь, чтобы скрыть свое смущение.

– Ты не знаешь, как меня зовут?

– Знаю, но…

– Перехватчики на горизонте, – заверещал компьютер. – Следуют за нами, не отрываясь. Принять меры?

Филипп пристегнулся и помог пристегнуться Аде. Она просунула свою руку под его и положила голову ему на плечо.

– Принимай.

Это было потрясающе. Их подбрасывало, вертело, кружило. Ада была в восторге и хлопала в ладоши от удовольствия, но Филипп боялся, что ее может укачать, и велел ехать потише. Они спустились и заскользили над самой землей, чтобы радар преследователей не смог засечь их.

– Интересно, кто это был, – сказал Филипп компьютеру, – ты не заметил?

Компьютер не заметил, в чем признался с поистине компьютерной честностью.

– Надо обратиться в базу данных и проверить по номерам.

– А! Так бы сразу и сказал! – обрадованно воскликнул компьютер.

Филипп оглянулся на Аду: ему показалось, что она побледнела после воздушной гонки.

– Новое распоряжение: спускаемся.

– Мягкой посадки, – хихикнул компьютер.

Сон двадцать пятый

Аэромобиль плавно приземлился. Филипп вышел из машины и помог выйти Аде.

– Что это? – удивленно спросила она.

Они находились в самом сердце огромного запущенного парка. Вокруг них громоздились подъемники, гигантские неподвижные колеса, какие-то непонятные механизмы. Дорожки заросли странными желто-бурыми побегами. Филиппу показалось, что он смутно узнает это место. Слева от них высилось обугленное дерево, за ветки которого зацепился желтый воздушный шар. Филипп опустил глаза.

– Это парк развлечений, – сказал он. – Мы в старом городе.

– И что же здесь было? – с любопытством спросила Ада.

– Люди, – нехотя сказал Филипп. – Они приходили сюда веселиться.

– Странно… Отчего же здесь так печально?

Филипп не ответил: он смотрел на траву, заполонившую все; она казалась такой мирной… Ада двинулась по дорожке; Филипп догнал ее и удержал.

– Осторожно, – сказал он. – Видишь? Это трава, она опасна.

Ада поглядела на спутника немного испуганно, и он обрадовался, что сможет защитить ее и развеять ее страх. Он привлек ее к себе и обнял.

– Филипп, я должна тебе сказать… – начала Ада.

– Скажи: я…

Ада повернула голову и посмотрела ему в глаза. Белое солнце зияло в небе, как дыра.

– …люблю тебя, Филипп, – докончила она.

Дружный вопль раздался позади них. Ада вздрогнула и отпрянула. Над дорожкой в истребителе висели Гаргулья, Лиходей и Сильвер Прюс.

– Это не он! – крикнул Ромул. – Это Филипп!

– Привет! – заорал Сильвер, соскакивая на землю. – Вот так встреча!

Филипп любил своих друзей, но сейчас он предпочел бы, чтобы они были его врагами. С врагами можно сделать многое: засунуть в мясорубку, четвертовать, застрелить из дырокола, сбросить на них сверху рояль и так далее. С друзьями вы обязаны улыбаться, сердечно раскланиваться и пожимать им руки. Враги, если это хорошие, дисциплинированные враги, то есть умело и со вкусом подобранные, уважают вас. Друзья, какие бы они ни были, не уважают вас никогда. Вы принадлежите им по праву дружбы, и, любя вас, они насмехаются над вами, используют вас и распространяют за вашей спиной гнуснейшие сплетни под видом их опровержения. Мысленно Филипп послал своих друзей к черту, пожелав им предварительно всяческих напастей, но только мысленно, ибо вслух он этого сделать никак не мог.

– Это вы летели за мной? – спросил Филипп.

– Мы, – подтвердил Гаргулья, радостно улыбаясь.

– Вообще-то не совсем, – уточнил Ромул, выразительно косясь на девушку в блестящем платье.

– Мы гнались за одним уродом, который швырнул в меня роялем, – объяснил Сильвер, – но он удрал от нас, а ты ехал как раз за ним, и мы решили прокатиться.

– Докладываю, – пискнул компьютер из истребителя Филиппа, – машина проверена, принадлежит Сильверу Прюсу, журналисту.

Ромул, Гаргулья и Сильвер дружно расхохотались.

– Как дела, старик? – спросил Ромул.

– Что новенького?

– Как поживаешь?

– Скоро радостное событие?

– Какое событие? – спросил Филипп, изо всех сил стараясь сохранить спокойствие.

– Он еще спрашивает! – воскликнул Ромул.

Гаргулья первым догадался, в чем дело, и сделал ему знак молчать.

– Это Ада, – сказал Филипп. – Генрих Гаргулья, Ромул Лиходей, Сильвер Прюс.

– Очень приятно, – сказал Ромул.

– Здравствуйте, – сказал диковатый, встрепанный Гаргулья.

– Я… гм… да, – сказал Сильвер, кося глазом. – Сильвер. Определенно, это я. Учтивый, гениальный, средней упитанности.

– Я хочу сказать, – лиходейски встрял Лиходей, – мы ждем не дож…

– Сильвер – журналист, – объяснил Филипп. – Ромул, – прошептал он, – я знаю все, молчи!

Сильвер воспользовался тем, что Филипп отвернулся к фальшивомонетчику, и бойко заговорил:

– Вы правы, это ужасная профессия. (Ада еще ничего не сказала.) Но что поделаешь? Ради всеобщего блага я готов на все. Справедливость превыше всего. Мой девиз: объективность любой ценой. Поэтому я против роялей и против тех, кто их кидает. Правду не задавить! Я, Ка… Сильвер Прюс, заявляю, что…

Что именно двуличный кактус собирался заявить, не узнал никто, потому что со стороны застывшего водопада, покрытого льдом, подлетел вишневого цвета истребитель, в котором сидели улыбающийся Орландо, кое-кто без лица и Лаэрт, напросившийся за компанию. Орландо свесился в окно.

– Смотри, это Филипп! Давай к нему!

Сильвер Прюс насупился. Одной рукой он поглаживал затвор новейшего убойного фотоаппарата, висевшего у него на груди, а другую нервно вытирал о себя. Орландо, вампир и Человек без лица вылезли, и Филипп представил их компании.

– Клянусь гипотрахелионом! – воскликнул нервный Генрих, когда Лаэрт подлетел к нему. – Пожалуйста, не надо вампиров, своих я уже сдал в музей.

– А он разве не развеется на солнечном свету? – спросил Ромул с сомнением.

– Черта с два! – завопил Лаэрт. – Не дождетесь! Я закаленный упырь и чихать хотел на детские суеверия. – Он горящими глазами уставился на актера. Филипп был вынужден призвать Лаэрта к порядку, и тот спрятался за спину Человека без лица.

– Мы уже знакомы, – сказал Орландо Аде. – Помните, в кафе? Только я выглядел немного иначе, потому что мне все было по барабану.

– Вы похожи на маленького принца, – сказала Ада. Орландо потупился: Ада ему явно нравилась, но Человек без лица был рядом и держался начеку. Он выразительно кашлянул; Оливье подскочил на месте.

– Чья это машина там стоит? – осведомился Призрак вежливо.

– Моя, – гордо сказал Сильвер.

– Что-то она мне напоминает, – задумчиво сказал Человек без лица.

– Этот парень – в полном шоколаде! – не удержался Орландо. – Ты представляешь, на нас в Городе напали какие-то уроды. Пришлось сматываться, так он вырубил компьютер и делал такие виражи, что ой-ой-ой! – От удовольствия Оливье даже повернулся вокруг себя.

– Вы случайно не один из этих уродов? – печально спросил Человек без лица у Сильвера.

– Друзья, – вмешался Филипп, – я предлагаю погулять и забыть обо всем.

– Не получится, – ощетинился Сильвер. – Этот парень сбросил на меня рояль.

– А, это были вы? – надменно удивился Орландо, хотя отлично все помнил.

– А дохлые поклонницы, которых вы в меня швыряли? – наседал Сильвер.

– Сами виноваты, – защищался Орландо, – нечего было торчать под моими окнами!

– По-моему, сейчас что-то произойдет, – сказала Ада в испуге.

И оно произошло: Сильвер нажал на спуск фотоаппарата. Орландо увернулся, и пуля, летя по инерции, прошила насквозь Человека без лица, стоявшего за ним. Человек без лица не обиделся: он взял Сильвера за горло, стащил с него бронежилет, как с банана сдирают кожуру, и начал вязать узлами. Ада закрыла лицо руками. Сильвер хрипел, и хрип его становился все тише. Филипп, Ромул и Гаргулья объединенными усилиями оторвали Человека без лица от полуживого журналиста и стали развязывать последнего. Человек без лица достал баллончик с жидкой кожей, побрызгал на рану, и она затянулась. Ада по-прежнему стояла, спрятав в ладонях лицо; Филипп, подойдя к ней, осторожно отвел ее пальцы. Сильвер вскочил и запрыгал по дорожке, как резиновый мячик. Ада улыбнулась, но в улыбке ее сквозила боль.

– Вот видишь, все хорошо, – сказал Филипп ободряюще.

Ветер раскачивал желтый шар на ветвях сгоревшего дерева. Филипп стоял рядом с Адой, забыв обо всем на свете; его душа (о, это старомодное, затертое до дыр слово!) стала любовью к ней, и он не мог допустить, чтобы хоть одна слеза скатилась с ее ресниц.

– Здесь красиво, правда? – спросил Филипп.

– Очень, – искренне ответила она. И с усилием добавила: – Эта трава – мертвая. Солнце сожгло ее.

– Одно твое слово – и будет дождь, – сказал Филипп.

Она недоверчиво улыбнулась и пошла по дорожке туда, где буйные травы оплетали все; но, сделав несколько шагов, услышала голос студента:

– Филипп, что ты делаешь!

Тучи сомкнулись вокруг солнца и скрыли его.

Поднялся ветер; он развевал волосы Ады и кружил вихрем мертвые листья. Тогда она подбежала к Филиппу и прижалась к нему. Сильвер, стеная, бродил по дорожкам, держась за голову и бормоча невнятные слова. Орландо тревожно смотрел на Фаэтона; только Человека без лица, казалось, не волновало ничто. Лаэрт, глядя на влюбленных, млел от зависти. Хлынул дождь.

– Филипп, прекрати! – крикнул Ромул.

– Неблагоприятные погодные условия, – заверещал компьютер. – Срочный запрос в министерство погоды.

– Отменить, – велел Филипп.

– Филипп, – сказал студент серьезно, – это же противозаконно. Ты же не можешь устанавливать погоду.

Его слова угасли в вое бури.

– Филипп, – закричал Ромул, – чего ты добиваешься?!

А тому пришла в голову дерзкая мысль.

– Я хочу построить радугу! – крикнул он.

– Что? – вопил Гаргулья.

– Он сумасшедший! – закричал Ромул, цепляясь за дерево. – Это же опасно! Я читал в истории, что радуги уносили целые дома и убивали людей.

– Это ураган, глупец, – крикнул Филипп, – а я хочу всего лишь радугу!

– Так, – бормотал Сильвер, – дождь, дождь! О, как хорошо! Я дышу, дышу! Проклятый пыльный город!

– Брысь! – прикрикнул Орландо на Лаэрта, вертевшегося возле него.

Неожиданно буря стихла. Дождь перестал; упало еще несколько капель. Воздух свежел; облака в небе таяли, и Филипп, не удержавшись, поцеловал Аду в мокрую щеку. Показалось солнце.

– Ну, и где она, твоя радуга? – спросил Ромул.

Орландо вздрогнул и подался вперед. Взгляд его был прикован к чему-то, что вырастало из земли у ног Ады и Филиппа. Ослепительное сияние поднималось над заброшенным парком, переливаясь всеми цветами, играя нежнейшими оттенками. Затем сияние хлынуло ввысь, стремясь куда-то в небо, и перекинулось к Городу. Радуга вознеслась над головами, как мост, во всей своей неописуемой красе. Гаргулья открыл рот. Ромул остолбенел; он несмело потрогал трепещущее сияние – и медленно отвел руку.

– Ну как? – спросил Генрих.

– И не разберешь сразу, – ответил совершенно растерянный Ромул.

Филипп обнял Аду и мягко взмыл ввысь. Он опустился на радугу и пошел по ней, стремительно удаляясь. С земли его фигурка и фигурка Ады казались совсем крошечными. Сильвер хрипло засмеялся.

– Он сумасшедший, – сдавленным голосом сказал Ромул; но ему никто не поверил.

– Как это у него получается? – спросил Гаргулья с тоской. – Нет, все-таки…

Филипп вел Аду по радуге. Под их ногами дрожало и струилось ласковое сияние. Громадный парк с его чахлой травой, мертвыми машинами и застывшим водопадом остались далеко-далеко. На самом верху влюбленные остановились. Они не считали, сколько пробыли там; прошлое, настоящее и будущее слились в этом мгновении (или вечности?) счастья, бессмертного, непостижимого, неповторимого. Каждый из них мог прочитать все мысли другого, почувствовать его чувствами, взглянуть на мир его глазами, потому что они были одно. Я – это ты, и ты – это я; так было, так будет. Порывистым движением Ада поднесла его руку к губам и поцеловала его ладонь. Филипп был потрясен.

– Зачем, Филипп?

– Я выдумал этот мир, – сказал он, – и он существует, потому что существуешь ты. – И он добавил с какой-то страдальческой улыбкой: – Я не хочу привыкать к тому, что ты меня любишь. Привычка – это ужасно. Пусть твоя любовь останется чудом всегда, как эта радуга.

Требование чуда всегда есть требование невозможного; но для них в тот миг не было ничего невозможного. Кто может измерить вечность каплями росы, тот поймет меня.

– Филипп, – сказала Ада внезапно, – там что-то происходит.

– Ничего не происходит, – не согласился Фаэтон.

– Нет, там что-то неладно. Пойдем!

Ада поспешила вниз по радуге; Филипп нехотя следовал за ней. Радужный мост трещал и рушился под их ногами. Они соскочили на землю, и радуга растаяла, словно ее никогда не было. Ромул, Гаргулья и Человек без лица столпились вокруг Орландо; он лежал без движения и смотрел большими безжизненными глазами.

– Что случилось? – спросил Филипп у Генриха.

– Ничего не понимаю, – признался студент. – Он упал так неожиданно… – Он взял Орландо за руку и изменился в лице. – Пульса нет!

– А где Лаэрт? – спросил Филипп.

– Я здесь, – виновато сказал тот, выныривая из-за пня. Хозяину хватило одного взгляда на его лицо, чтобы понять, что здесь не обошлось без вампира.

– Лаэрт! Что ты сделал с Орландо?

– Я? – фальшиво удивился Лаэрт. Филипп бросился на него; вампир проворно отлетел в сторону.

– Все меня обижают! – вопил он, уворачиваясь от разъяренного хозяина. – Я только немножко… ну, поцарапал его… Что за важность, в конце концов!

Филиппу хотелось убить вампира тут же, на месте, так он был рассержен, но Лаэрт стал ломать руки, взывать к Аде, скулить, рыдать, причитать и клясться, что никогда, никогда…

– Хватит реветь, – заметил ему Человек без лица. – Я не умею плавать.

Лаэрт стал рыться в карманах, выискивая платок, но вместо него доставал стол, дырокол, череп и даже осиновый кол с надписью «для многоразового использования», каждый раз извиняясь. Филипп обернулся к студенту.

– Плохо дело, – сказал Гаргулья, качая головой. – Подожди, у меня в машине есть кое-что.

Филипп отправился с ним. Прежде всего следовало разыскать универсальный воскреситель, который Гаргулья всегда носил с собой. Затем куда-то задевался лазерный шприц, затем… Словом, когда Гаргулья и Филипп вернулись к Орландо, тот уже сидел на земле, прислонясь головой к дереву. Ада держала его руку в своих руках. Орландо был бледен; на лбу его выступили мелкие капельки пота.

– Все в порядке? – спросил Гаргулья разочарованно (потому что ему никогда еще не представлялось столь подходящего случая опробовать воскреситель, а больной ни с того ни с сего оказался жив).

– Да, – серьезно подтвердил Человек без лица.

Сильвер, к которому, казалось, вернулся рассудок, присоединился к группе.

– Что случилось, собственно? – спросил он. – Я что-то пропустил?

– Орландо было плохо, – объяснил Ромул.

– А что такое? – нагло осведомился Сильвер.

Актер надменно вздернул нос (между прочим, курносый) и сказал (лицо его все еще было искажено болью):

– Мне было плохо, вот и все.

Ада отпустила его руку и поднялась. Орландо избегал встречаться с ней взглядом, и Филипп был почти рад этому. Но Ада выглядела опечаленной, а этому он никак не был рад. Лаэрт, поджав хвост, присоединился к ним. Между актером и Человеком без лица произошла яростная перебранка, когда Орландо захотел сесть за руль. Все разъезжались кто куда: Сильвер кое-как влез в свой истребитель, Ромул устроился с ним рядом. Последним сел Гаргулья: он опаздывал к профессору и очень переживал из-за этого. Филипп попрощался со всеми и занял место в «Черном айсберге». Лаэрт был тише воды, ниже травы. Ада смотрела мимо Филиппа, и ему показалось, что она уже не так любит его. Аэромобиль летел среди облаков.

– Я ничего ему не сделал, – жалобно подал голос Лаэрт. – Даже не укусил! Ну, может быть, чуть-чуть…

По матовой щеке Ады покатилась слеза.

– Лаэрт, – испепелив его взглядом, сказал Филипп, – вы ведете себя неприлично. Выйдите отсюда!

– Вот всегда так! – воскликнул Лаэрт. – Прощайте! – Он открыл дверь и вышел из машины на высоте в девять тысяч метров и столько-то сантиметров. Ада вскрикнула и метнулась к Филиппу.

– Верни его, верни! Филипп!

– Ничего ему не будет, – хмуро отозвался юноша. – Лаэрт!

Снаружи царила тишина. Компьютер чихнул.

– Я не собираюсь простужаться, – заявил он. – Закрыть дверь!

– Я не помешаю? – осведомился Лаэрт, проскользнув в окно и устроившись на своем месте.

Филипп взял лицо Ады и сжал его в ладонях.

– Прости, – сказал он.

– Ничего. – Она улыбнулась. – Ты тут ни при чем. Просто… просто… Ничего.

– Где ты живешь?

– Высади меня у маяка, – попросила она, высвобождаясь.

Филиппу стало больно. Он приземлился на площади у разбитого фонтана и еле выдавил из себя «До свидания». Она приготовилась выйти, но неожиданно обернулась и прижалась к нему всем телом. Филипп поцеловал ее тысячу раз, растроганный до глубины души.

– Как я найду тебя? – спросил он.

– Я позвоню, – пообещала она. Лицо Филиппа омрачилось. – Не спрашивай меня ни о чем! – крикнула девушка, уходя; и Филипп следил за ней взглядом, прильнув к стеклу и не замечая, что из окна другого истребителя на него смотрят чьи-то глаза, далекие и близкие одновременно. На обратном пути Филипп несколько раз встречал эту машину, но не обратил на нее внимания. В машине сидела Матильда.

Сон двадцать шестой

«Филипп…»

Огни аэробульваров растекались по обе стороны от машины. Мимо проносились истребители, везделет с рокотом проволок свое длинное тело. Город жил своей фантастической жизнью, а где-то впереди струился теплый свет маяка.

«Как же так?»

Матильде показалось, что они едут слишком медленно, и она велела увеличить скорость. Ей было душно, и левой рукой она дернула ворот платья, смыкавшегося вокруг горла. Платье послушно преобразилось в вечерний открытый наряд.

«Но Филипп, Филипп… Что же это такое? Почему?»

Маяк летел на нее, ослепляя; еще миг – и он остался позади. Матильда заметила, что машина мчится, как сумасшедшая, и голосом, который не узнала сама, отдала распоряжение ехать медленнее. Роскошный огромный салон неожиданно стал для нее узок и неудобен; она металась, щеки ее горели, она была подавлена, она не понимала ничего.

«Может быть, и его знакомая… Просто знакомая. Подруга детства. Все они назойливы… (Матильда вспомнила Ровену и закусила губу.) Но почему тогда он не звонил мне? Почему?»

Матильда собралась с мыслями, пытаясь подыскать правдоподобное объяснение, но мысли ее словно превратились в хоровод маленьких гномов, которые кружили вокруг нее, корчили рожи и глумились над ней. То она вспоминала об отце, то думала, что хорошо бы ускорить свадьбу, и вскоре запуталась окончательно и безнадежно. В сущности, только одно имело значение: любит ее Филипп или нет; и Матильда неизменно отвечала себе: «Меня? Конечно же, любит!»

«Я поговорю с ним, – решила она. – Интересно, хорошенькая эта девушка или нет? Может быть, какая-нибудь подруга Лаэрта… Но у Лаэрта нет подруг».

Матильда обратилась к бортовому компьютеру:

– Соедините меня с машиной Филиппа.

– Машина на связи, – доложил компьютер.

– Нет, не надо, – сказала Матильда, помедлив.

«Что я ему скажу? Что следовала за ним? Что видела его с той девушкой? Но ведь ничего не произошло. (Так она думала.) Филипп скоро будет со мной, никто его у меня не отнимал. Все хорошо… как и должно быть».

Но самой ей почему-то было горько, и впервые в жизни Матильда почувствовала, что ей больно.

* * *

Толстый вирус сидел в стеклянной банке и в глубокой тоске. Профессор Пробиркин, в халате, очках и резиновых перчатках, порхал по лаборатории, мурлыча себе под нос. Руки его не знали устали: то они поправляли какую-нибудь колбу, то листали журнал, то выбивали на столе барабанную дробь – привычка, которую вирус не переваривал совершенно. К тому же профессор любил разговаривать сам с собой, обожал крепкий лимонад и жареные семечки. Любимым его изречением, вырезанным на стене золотыми готическими буквами кириллического профиля, было: «Думать вредно». Другое его изречение, которое он часто повторял, гласило: «Все – суета, кроме диссертации». Диссертация, которую поклонник лимонада защитил в юношеском возрасте, лет примерно восемьдесят назад, носила название «О членах у членистоногих и член-корреспондентов» и произвела среди ученых настоящий фурор. Пробиркина произвели в гении, и по скромности он принял это звание, обязывающее остальных (то бишь негениев) относиться к нему с опасливым почтением. Настроение у Пробиркина было превосходное: он только что закончил серию важных опытов, в которых участвовал вирус, и опыты эти дали именно такие результаты, каких и ожидал профессор, то есть никакие, что само по себе уже являлось важнейшим результатом. Итак, Пробиркин блаженствовал, или, как сказал бы Орландо, пребывал в полном шоколаде, а вирус с тоской следил за ним сквозь толщу своей стеклянной тюрьмы.

Проходя мимо банки, профессор подобострастно хихикнул (он всегда смеялся одинаково) и пощекотал ее. Вирус отпрянул: он ненавидел, когда с ним так обращались.

– Как самочувствие, дружок? – нежно спросил Пробиркин, прямо-таки лучась довольством.

– Отлично, – угрюмо отозвался вирус, дергаясь от злобы, – сквозь меня уже пропускали двадцать тысяч вольт, замораживали в жидком недороде и твердом азиоте. Что вы на этот раз придумали?

– Хе-хе-хе! – проскрипел Пробиркин, и его круглое брюшко затряслось. – А ты молодец, молодец. Значит, ничего не вышло, а? Даже в недороде!

– Да, я совершенство со всех точек зрения, – самонадеянно признался вирус, – и вы ничего не можете с этим поделать.

– Таким мы тебя и создали, дружок, – хихикнул Пробиркин, просматривая на свет колбу, в которой болталась какая-то мутная жидкость.

– Да? – ощерился вирус. – Я принадлежу матери-природе. Только она могла создать меня, а вы – используете.

– Но-но, не спорь со мной, – недовольно сказал Пробиркин, – мне лучше знать.

– Количество ублюдков среди человеческого рода, – усмехаясь, заговорил вирус, – свидетельствует о том, что вы даже сами себя толком воспроизвести не можете. Вообще, создавать не по вашей части; вот разрушать…

Пробиркин строго постучал по столу.

– Разболтался ты очень, – сказал он, швырнув колбу на полку через всю лабораторию. – Ничего, когда тебя будут представлять генералу, я уж позабочусь, чтобы ты держал язык за зубами.

Вирус завыл и стал биться о стекло банки, но оно было слишком прочно.

– Для чего меня здесь держат? – спросил он жалобно. – Я на волю хочу! – Пробиркин ласково улыбался. – Хочу свежим воздухом дышать! Хочу жить полноценной половой жизнью! Вот встречу какую-нибудь румяную инфузорию, заведу с ней счастливую семью… У-у-у…

Вирус стонал. Пробиркин поморщился.

– Семью отставить, – сказал он. – Будешь делать то, что скажу я. Пусть Розенкрейцер Валтасарович раскошелится на миллион-другой бубликов, я продолжу исследования и превращу тебя в образцовый антицветочный вирус.

– Зачем? – спросил вирус в полном изнеможении.

– Будешь поражать цветы, – пояснил Пробиркин. – Война до победного конца. Мы исчерпали все средства.

– Это еще что такое? – заворчал вирус. – Я желаю иметь свободу выбора. Кого хочу, того и замочу, я существо свободолюбивое. А указывать ты дома жене будешь, ишь, какой!

– У меня нет жены, – сухо сообщил Пробиркин. – Она от меня ушла.

– Разумная женщина, – одобрил вирус. – Если бы я был на ее месте, то и замуж за тебя не стал бы выходить.

– На что это ты намекаешь? – рассердился профессор. – Терпение мое испытываешь? Вот помещу тебя снова в жидкий недород…

– Не надо, – сказал вирус поспешно, – давай я лучше тебе одну историю расскажу. Жили-были на земле существа, и были они большие и сильные, очень большие и очень сильные, а мозги у них были в кончике хвоста, и маленькие, просто смехотворные. Но они решили, что сильнее их никого нет и больше им некого бояться. Звали их динозаврами, а потом пришли другие, у которых не было хвоста и, соответственно, мозгов не было вовсе, но они понаделали бомб и решили, что они самые сильные и что их-то никто не сможет победить.

– Ну и что? – спросил Пробиркин рассеянно.

– Ничего, – сказал вирус. – Я пошутил. И вообще я не умею рассказывать историй.

– Ты – низшее создание, – презрительно молвил Пробиркин, – поэтому у тебя никогда ничего и не получается.

– Я молчу, – покорно сказал вирус и действительно умолк.

Он смотрел, как профессор возится с аппаратами и препаратами, диктует компьютеру и разговаривает по видеофону с неизвестным в погонах. Потом Пробиркин сбросил халат, преобразился во вполне почтенного господина средних лет и ушел, оставив на двери табличку: «Меня нет и не будет!» – на случай, если кто-нибудь вздумает его искать. Впрочем, это было совершенно излишне, потому что дверь была оборудована такой системой защиты, перед которой побледнел бы сейф вуглускрового банка – если бы, конечно, он вообще мог бледнеть.

Вирус поник. Некоторое время он метался по банке, пытаясь вырваться из нее, но ни к чему хорошему это не привело. Он попробовал поговорить с заспиртованными змеями, но те мирно плавали в своем яде и им, похоже, было не до него. Вирус невольно позавидовал им, и тут до его слуха долетел какой-то неясный шум. Вошел запыхавшийся Генрих Гаргулья; он очень спешил и рассчитывал застать Пробиркина на месте. Как любимый ученик и возможный заместитель профессора (о, в очень отдаленном будущем), он имел доступ во все помещения. Входя, студент задел табличку, и она упала.

– Профессор!

Вирус сначала спрятался, но потом, поняв, что пришли не за ним, успокоился. Внешность Гаргульи удивила его: студент выглядел как вполне нормальный, обычный человек.

– Профессор! Профессор Пробиркин!

Гаргулья потоптался на месте, заглянул зачем-то в банку со змеей, как бы проверяя, нет ли там профессора; последнего там не оказалось.

– Он ушел! – крикнул вирус, осмелев. Гаргулья вздрогнул.

– Кто это? – спросил он с опаской.

– Я, – сказал вирус, показываясь, – честный вирус.

– А! – с облегчением сказал Гаргулья. – Так профессора нет?

– Увы, нет, – подтвердил вирус.

– Тогда вы мне поможете, – сказал Гаргулья. – Мне нужен чумной возбудитель.

– Да? – только и сказал вирус.

– Мы проходили недавно разновидности гриппа. Профессор обещал представить образцы для опытов.

– Понимаю, – сказал вирус. – И что вы будете делать с этим возбудителем?

– Привьем кому-нибудь, – сказал Гаргулья, – и будем лечить.

– Ах, опять, – вздохнул вирус. – Как мне это надоело!

– Так это вы? – обрадовался Гаргулья.

– Я, – печально сказал вирус. – Только я не лечусь, – добавил он тихо.

– Очень рад знакомству с вами, – сказал Гаргулья.

– Взаимно, поверьте, – отозвался вирус. – Я чумовой, то бишь чумной. Надоело мне убивать маленьких мышек, пора развернуться. Я был рожден для великих свершений, но в этой банке совершенно лишен возможности их, так сказать, осуществить.

– Вы очень добры, – заметил Гаргулья. – Со стороны вируса редко встретишь такую чуткость.

Но вы меня не бойтесь, я хороший, – добавил он, открывая банку и надевая на вирус ошейник. – На это я и надеялся, – сказал вирус.

Сон двадцать седьмой

Вампир Лаэрт решил взять отпуск. Имеет вампир право брать отпуск или нет? Сам Лаэрт считал, что после всех треволнений с собачьей шубой и сердечными делами хозяина он вполне заслужил небольшую передышку. Лекарство Пробиркина действовало безотказно, и клочья вампирской шкуры валялись во всех комнатах, а Филипп ничего не замечал. Лаэрт с горечью констатировал, что его друг стал на удивление бесчувственен. Если бы Филипп ворчал, пенял Лаэрту на беспорядок и вообще его доставал, Лаэрт принял бы это как должное; но Филипп, как и все влюбленные, не желал видеть ничего, кроме своей любви. Лаэрт махнул на него рукой и, собрав небольшой чемоданчик, подался за Город. Там на брокенской вечеринке он прибился к компании вампиров, признавшей в нем своего. Лаэрт объездил с ними весь свет, между делом успев посвататься к хорошенькой ведьме и попить кровь у известной писательницы, автора вампирских детективов. Вспоминая об этом впоследствии, Лаэрт всякий раз желтел и плевался, потому что в жилах у писательницы текла не кровь, а самые что ни на есть настоящие чернила. Со сватовством тоже ничего не вышло, ибо ведьма на поверку оказалась вовсе не ведьмой, а вульгарнейшим вампиром-трансвеститом, и совершенно разочарованный Лаэрт вернулся в хозяйский дом ровно через три недели после того, как оставил его, то есть через двадцать семь дней.

На улице сплошной стеной стоял дождь. По проводам связи потоки стекали на министерство погоды в виде угроз членовредительства, жалоб, упреков и увещеваний. Лаэрт вздохнул и, как обычно, вошел к хозяину без церемоний, сквозь стену.

– А вот и я! – крикнул он радостно.

Филипп с ногами сидел в кресле. Тысячи мыльных пузырей летали по комнате, и каждым из них была маленькая Ада. Филипп был мрачен, – пожалуй, даже слишком мрачен для счастливого влюбленного.

Лаэрт по-собачьи отряхнулся от дождя.

– Там на улице льет как из ведра, – сказал он укоризненно.

– Разве? – только и уронил Филипп.

Лаэрт подлетел к окну и убедился, что облака стали еще гуще.

– В чем дело, хозяин? – спросил он.

– У меня плохое настроение, – ответил Фаэтон.

Лаэрт сделал сосредоточенное лицо. Филипп слышал, как скрипят извилины в его голове.

– Это ОНА? – трагическим шепотом спросил Лаэрт.

– Она не звонит мне, – безжизненно поведал Филипп. – Она меня разлюбила.

Лаэрт облетел вокруг него. Вблизи молодой человек выглядел еще хуже, и Лаэрт решил, что пришла пора его утешить.

– Ну, так что же? Не позвонит одна, позвонит другая. – Лаэрт фамильярно хлопнул хозяина по плечу. – Вот я, так я чуть не попался! И в какой переплет! Хочешь, расскажу?

– Не хочу, – равнодушно отозвался Филипп.

Матильда тоже больше не звонила ему, и Фаэтон был ей за это бесконечно благодарен. Он решил, что дочь Вуглускра уже забыла о нем; ведь сам он так хотел забыть о ней!

– По моему скромному вампирскому разумению, – начал Лаэрт, – остается последнее средство.

– Какое?

Лаэрт вооружился очками, достал сочинения Дюма в одном томе и стал их листать, используя при этом все свои шесть конечностей – четыре простых, две сложных, а также восемь дополнительных (в счет не идут).

– Вот! – провозгласил он, тыча лапой в страницу. – Правило шестнадцатое: если девушка не звонит тебе, позвони ей сам!

Филипп покачал головой.

– Я пытался найти ее через справочник, – сказал он тихо. – Но ее там нет!

Лаэрт задумчиво почесал хвостом нос.

– Слушай, а может, ее вообще нет? Может, она тебе просто приснилась?

– В таком случае я бы не хотел пробуждаться, – сказал Филипп печально.

Лаэрт поглядел на мыльные пузыри, летавшие по комнате, и пришел к выводу, что двоим вряд ли могло присниться одно и то же.

– Тебе надо отвлечься, – сказал вампир. – Сходи погуляй с друзьями, полетай или… Словом, придумай что-нибудь!

– Я больше не могу летать, – признался Филипп. Лаэрт вздрогнул. – Я все время падаю, и, знаешь, это все-таки больно. А мои друзья… Пончик работает у Вуглускра, у него и времени нет. Гаргулья прихворнул, Сильвер куда-то исчез, Мистраль что-то сочиняет, Человек без лица тоже работает в поте лица, а другие…

Лаэрт громко всхлипнул.

– Перестань, – поморщился Филипп, – мне и без тебя плохо.

Лаэрт вышел на цыпочках и сквозь стену проник в кухню, где заказал себе у скатерти-самобранки большую порцию выдержанной минеральной воды, чтобы успокоиться. Тем временем Филиппу позвонил Амадей и пригласил его погулять по крышам. Филипп вежливо отказался. Кот пожелал ему всего наилучшего и отключил видеофон.

– К вам гостья, – сообщила система.

Филипп вскочил и бросился к двери, но внезапно остановился.

– Скажи, что меня нет, – попросил он. В маленькой фигурке на мониторе он узнал Матильду. Она шла несмело, то и дело озираясь, словно не бывала здесь раньше столько раз, что потеряла им счет. Компьютер спросил у нее, кого она ищет.

– Мне нужен Филипп, – сказала девушка.

– Филиппа нет, – металлически-любезно сообщила система. – Что ему передать?

– Ты врешь, – сказала Матильда с ненавистью. В этот миг Филипп с трудом узнавал ее.

– Непонятное слово, – звякнула система. – Повторите ввод.

– Филипп! – крикнула Матильда, подступая к двери.

– Внешний агрессор, – сообщила система Филиппу. – Под угрозой нарушения закон о неприкосновенности жилища. Вызывать мышкетеров?

– Не надо, – велел Филипп, – молчи…

Зеркало за его спиной оживилось.

– Выйди к ней, – шепнуло оно вкрадчиво, – выйди, выйди… Ты же видишь, как ей тяжело. И тебе тяжело. Все еще можно исправить, Филипп. Надо только открыть дверь. Все можно исправить. Все…

Филипп побледнел. На его виске часто-часто задергалась жилка.

– Я не спрашивал тебя, – задыхаясь, сказал он.

– Филипп, – продолжала Матильда, – я знаю, что ты там!

Фаэтон медленно сполз по стене и сел на пол. Зеркало затуманилось и угасло.

– Ответь! – крикнула Матильда и ударила по двери ладонью.

– Не надо по мне стучать, – сердито сказала дверь. – Благодарю вас.

Матильда заплакала. Филиппу невыносимо было смотреть на нее, но не смотреть он не мог. Он не знал, кто из них мучается больше сам, а кто – мучает сильнее другого, но чувствовал, что может не выдержать этого.

– Значит, тебя нет, – сказала Матильда. – Все кончено, да? Ты меня больше не любишь, Филипп?

– Непонятное слово, – бубнила система, – повторить ввод.

– А ведь я тебя любила. – Она усмехнулась. – Да, я видела вас. Она красивая, да? Она… Значит, ты сейчас с ней? А я? Как же я, Филипп?

– Я виноват, – тихо сказал Филипп, поникнув головой. – Это моя вина. Тебе не следовало любить меня.

Матильда молчала, словно обдумывая его слова; но он знал, что девушка не может его слышать.

– Это ужасно, – жалобно сказала Матильда. – Ты с ней – и все равно ты со мной. Я говорю с одиночеством, а у одиночества твое лицо. Я никогда не видела снов, а потом мне приснилось, что ты снова со мной и мы вместе, как всегда. Если бы у тебя было сердце, ты бы пожалел меня.

Филипп весь сжался. Наступила тишина. Он поднял руку – хотел дотронуться до лица Матильды на экране – и опустил ее.

– Все равно я забуду тебя, Филипп, – сказала Матильда. – Скажи мне что-нибудь.

Ответа не последовало.

– Прощай, Филипп.

Лифт распахнул свое сияющее чрево. Элегантный кот под руку с какой-то облезлой дамочкой приветствовали Матильду светской улыбкой. Она смахнула с глаз слезы и вошла в кабину.

– Вам вниз? – учтиво спросил кот.

Сон двадцать восьмой

– Наверх, – сказал мышкетер, – дальше налево, потом прямо, потом назад и направо, потом вниз.

Подчиняясь его указаниям, двое других мышкетеров поволокли Сильвера Прюса сначала вниз, потом направо, потом скатили по какой-то горке, опять подхватили под руки и потащили. Прюс при этом молчал и не подавал признаков жизни. Молчал он потому, что был без сознания, а признаки жизни в этом положении подавать тем труднее, что вышеназванная жизнь на время как бы отлучается из тела. Утром, когда Сильвер возвращался домой, его забрали мышкетеры, и очнулся он только тогда, когда что-то загрохотало над самой его головой. Сильвер приподнялся. Пол, на котором он лежал, показался ему дьявольски холодным, а яркий свет резал глаза. Грохотала опускавшаяся железная дверь, сквозь которую поспешно выбегали какие-то люди. Кроме Сильвера, в помещении не оставалось ничего, если не считать четырех совершенно гладких стен. Одна из них была непрозрачной только с виду, ибо давала возможность находящимся снаружи наблюдать за тем, что происходит в камере; именно к этой стене прильнул Пробиркин. Глаза его горели восторгом. Возле профессора, заложив руки за спину, стоял генерал Дромадур в армейской форме, при всех причитающихся ему регалиях. Наконец Пробиркин оторвался от стекла.

– Вы уверены? – начал он, почтительно полуобернувшись к генералу.

– Абсолютно.

– А он не похож, – заметил Пробиркин.

– Гм, – сказал на это Дромадур.

– Вполне приличный человек, – рискнул вставить Пробиркин и на всякий случай заискивающе улыбнулся.

Дромадур нетерпеливо кивнул головой:

– Да, профессор, вы же сами создавали ему внешность.

– Я?! – вскричал Пробиркин в умилении. – Да неужели?!

– Ваше жестокосердие, – пискнул мышкетер-адъютант, подбегая на цыпочках, – его жестокосердие Розенкрейцер Валтасарович тута-с.

– Впустить, – распорядился генерал величаво.

Сильвер сидел на полу камеры и стонал, потирая рукой шею. Похоже, он совершенно не осознавал, что с ним происходит.

Дверь комнаты, где находились профессор и генерал, распахнулась. Вошел мсье, герр, синьор, мистер, господин, това… – нет, товарищем он никогда не был, за это я вам ручаюсь. Словом, вошел сам бубликовый магнат Вуглускр Всесильный в сопровождении молодого человека, неброского, как бриллиант в платиновой оправе. Вуглускр приветствовал Дромадура и соблаговолил заметить Пробиркина. Молодой человек держался скромно, не притязая ни на чье внимание.

– Кто это с вами? – спросил Дромадур, движением бровей указывая на новое лицо.

– Мой новый сотрудник, – объяснил Вуглускр. – Многообещающий молодой человек. Знакомьтесь: Пончик Ляпсус.

Пончик был допущен к ознакомлению. Он держался так ненавязчиво, что все присутствующие почувствовали к нему непритворное уважение.

– Итак? – сказал Вуглускр.

Сказал по-магнатски широко, сочетая невинный вопрос с каверзной интонацией утверждения. Пробиркин позволил себе самую сладкую, самую медоточивую улыбку из своего набора улыбок.

– Итак, – сказал он, – я закончил свою работу. Вирус существует и готов к действию.

– Я всегда хорошо относился к вам, Пробиркин, – веско проговорил Вуглускр, – но мне нужны доказательства… нам нужны доказательства. Вы готовы предоставить их нам?

Пончик безучастно глядел сквозь стекло на Сильвера, который разговаривал сам с собой и бурно жестикулировал. После знаменательной стычки с Человеком без лица в парке аттракционов Сильвер частенько стал бывать не в себе.

Профессор Пробиркин погладил подбородок.

– Готов, – ответил он на вопрос Вуглускра. – Прошу внимания, господа! Поставленная передо мной задача формулировалась следующим образом. Ввиду долгой и кровопролитной войны, которую мы ведем с мутантами-цветами, которые, превращаясь в людей, представляют угрозу для нашей безопасности и жизнедеятельности…

– Насколько хорошо вы к нему относитесь? – шепотом спросил генерал у магната.

– О, не считал. Но думаю, что на миллион бубликов, наверное, моей привязанности хватит, – небрежно обронил Вуглускр.

– …невозможна, принимая во внимание, что данные, которыми мы располагаем, весьма и весьма приблизительны. Возник вопрос: нельзя ли истребить цветы, воздействуя на их внутреннюю структуру, без сомнения отличную от структуры человека, и, предположим, создать такой вирус, который бы уничтожал либо разрушал структуру мутантов, будучи при этом совершенно безобидным для людей. Особо обращаю ваше внимание на такой факт, впрочем, общеизвестный, что по виду люди и цветы совершенно неотличимы друг от друга, хотя последние по сравнению с первыми отличаются некоторой хрупкостью, нам в принципе не свойственной. Известно, что цветы могут превращаться в людей только на некоторое время и преимущественно в ночную пору, то есть при старом солнце, после чего снова возвращаются в первобытное, так сказать, состояние. Но некоторым из них, особенно орхидеям, розам и некоторым сложноцветным, удается свести его к минимуму, вследствие чего их бывает крайне трудно идентифицировать. Пестициды же и прочие яды, к которым мы прибегали вначале, негативно сказываются и на людях, не давая ответа на главный, то есть кардинальный, он же сакраментальный и злободневный вопрос, а именно: кто есть кто, в то время как этот вопрос…

– Дороговато, – сквозь зевоту сказал Дромадур на ухо Вуглускру, – он того не стоит.

– Посмотрим, – сказал прозорливый финансист и, скрестив руки, стал смотреть.

– Для демонстрации мы пригласили одного из сотрудников генеральского ведомства. Господа, вы видите перед собой человека, который на самом деле не является таковым. На самом деле его зовут…

– Кактус Шипелли, – проскрежетал Дромадур.

– Подвид кактусов с шипами, – по-научному завернул Пробиркин. – Сейчас мы увидим, как под воздействием вируса он из человека превращается в растение, а из растения и вовсе в полнейшее ничто.

– Я надеюсь, – заметил Дромадур. – В жмурки играете? – спросил он у Пончика.

– Нет.

– И правильно: от игр все равно никакого толку.

– Пускайте вирус, доктор Гнус, – распорядился Пробиркин.

На уровне головы Сильвера из стены выдвинулся пульверизатор и обрызгал журналиста. Прюс закашлялся и упал на пол ничком. Судороги пробежали по его телу. Пробиркин вынул из кармана хронометр и одним глазом смотрел на пациента, а вторым – на циферблат, где перемигивались бойкие электронные цифры. Сильвер чихнул.

– Сейчас начнется, – шепотом сказал профессор.

Сильвер снова чихнул. Вуглускр в нетерпении постукивал ногой о пол. Честные голубые глаза Пончика были устремлены в никуда.

– Двойную дозу! – в раздражении крикнул профессор.

Сильвер вторично был обрызган, но от этого только стал яростнее чихать. В кактус он не превращался и вообще вел себя как самый обыкновенный человек.

– Ничего не понимаю, – заявил Пробиркин через два часа, когда все уже устали ждать и переминались с ноги на ногу. – Скажите, вы в нем уверены? – обратился он к генералу.

– Относительно чего, простите? – насторожился бравый вояка.

– Что он кактус.

– Уверен ли я? Ха! – сказал Дромадур с неописуемым презрением и этими словами пригвоздил ученого, как жука к булавке.

Пот ручьями струился по спине Пробиркина.

– Здесь какое-то недоразумение, – начал он.

– Именно, – вежливо согласился финансист, и от вежливости этой пот покатился по профессорской спине прямо-таки океанскими волнами.

– Он не превращается в кактус, – продолжал ученый, слабея.

– Именно, – невозмутимо соглашался финансист.

– Я не понимаю, почему…

– Я тоже.

Взор Вуглускра блеснул сталью. Пробиркин понял, что он погиб. Генерал хрипло засмеялся. Пробиркин погиб вторично. Он зашатался и припал к стене. Мышкетеры из свиты Вуглускра расстреливали его взглядами. В камере Сильвер поносил последними словами Орландо, городские власти, какого-то урода без лица и распевал непристойные песни.

– Из того, что я вижу, – подытожил финансист, – я понимаю, что ваш опыт не удался.

– Дайте мне время, – лепетал Пробиркин, – я все исправлю.

Генерал и бизнесмен обменялись взглядом.

– Время у вас будет, – сказал Розенкрейцер Валтасарович многозначительно. – До конца недели. Устраняйте ошибку. Добивайте вирус. Пойдем, Пончик. Всего хорошего, генерал.

И дверь за ними затворилась, оставив раздавленного Пробиркина наедине с его грустными мыслями, в то время как Сильвер за стеклом допевал последний куплет.

Сон двадцать девятый

Профессор Пробиркин не догадывался, что вирус, который он с такой любовью выращивал, пестовал, холил, лелеял и вообще опекал, оказался настолько неблагодарным, что с помощью доверчивого Гаргульи ускользнул из своей стеклянной тюрьмы. В обществе студента вирус наслаждался жизнью и с большой охотой поучаствовал в нескольких экспериментах совместно с приятелями – вирусами гриппа, после чего был благополучно водворен обратно в банку. Профессор, пришедший ночью, не заметил ничего подозрительного; вирус встретил его обычными издевками, и разозленный Пробиркин, поставив ему кляп, подверг радиоактивной обработке. Гаргулья не успел рассказать профессору о результатах экспериментов, так как ни с того ни с сего приболел, а вирус, пройдя обработку, и вовсе лишился дара речи. По расчетам ученого, его подопечный был теперь готов к воздействию на растительные ткани, и, порядочно помаяв генерала и финансиста, Пробиркин назначил час показательной демонстрации. Предвкушая неминуемый успех, он тем временем предавался упоительным мечтам о размерах государственной премии имени Дромадура, которую ему вручат, и о солидном особняке где-нибудь в районе Оазиса изобилия. Вуглускр обещал также назвать его именем звезду в только что открытой галактике, но Пробиркин звезд с неба не хватал и так далеко не заглядывал. Все его мечты рухнули, когда мутировавший вирус обнаружил все свое ничтожество. Утирая слезы, Пробиркин велел извлечь испытуемого Сильвера, сиречь Кактуса, из камеры и собственноручно обследовал его, дергаясь от отвращения. Несчастный Сильвер стонал и жаловался на головную боль. Он снова уронил глаз, и Пробиркин с неописуемым удовольствием раздавил его. Градусник Сильвера показал тридцать семь и две десятых.

– Все ясно – грипп, – заключил Пробиркин, когда Сильвер чихнул в очередной раз. – Уберите его, я не могу на него смотреть!

Сильвера взяли за шиворот и без всякого почтения спустили в окно, дабы он не марал своим присутствием храм науки. Пробиркин погрузился в размышления. Остатки волос на его голове стояли дыбом от умственного напряжения. После того как он перебрал все возможности, волосы его печально сникли, зато температура отчего-то поднялась.

– Не может быть, – сказал он. – Ни премии, ни особняка. Но как же так?

* * *

Кот Амадей сидел в кресле, заложив лапу за лапу, и с сочувствием глядел на уткнувшегося лицом в подушки Филиппа. Лаэрт просматривал отчет справочной системы Города.

– А может быть, ее зовут Аделина? Аделаида, Андромеда, Адальберта…

– Нет, – сказал Филипп, – как только я ее увидел, я сразу же понял, что ее зовут Ада.

Кот хмыкнул и покрутил лапой у виска, обозначив тем самым душевное состояние Филиппа. Лаэрт сделал вид, что ничего не заметил, и продолжал возиться, повторяя бесплодные поиски Филиппа.

– Старик, – сказал кот, – я скажу тебе по-дружески, то есть по-товарищески, как мужчина мужчине. Гхм! Ты находишься в состоянии хронической влюбленности. Это со всеми бывает, даже с двуногими. Но…

– Никакой Ады в Городе нет, – сообщил компьютер деревянным голосом. – И вообще, зеленый, ты мне осточертел со своими запросами.

Лаэрт побурел от возмущения. Кот пожал плечами и стал разглядывать ногти на лапах, длинные, острые, выхоленные и покрашенные в нежно-розовый цвет. Лаэрт украдкой покосился на свои лапы и закручинился, увидев, что они не так ухожены, как у кота. С досады он отстегнул одну руку и спрятал ее в вазу, затем отстегнул вторую и бросил ее назад, за плечо.

– А снаружи опять дождь, – сказал кот. – Невыносимое зрелище.

– Да, – согласился Филипп, – это невыносимо.

– Хочешь, я тебе анекдот расскажу? – предложил Амадей.

– Не хочу.

– А я все равно расскажу. – И он рассказал не один, а пять анекдотов, покатываясь со смеху. Однако на лице Филиппа не возникло даже подобие улыбки. Вампир и кот переглянулись.

– И что, он все время так? – громко спросил кот, словно Филиппа не было в комнате.

Лаэрт подпер голову лапами (тремя), четвертой почесал за ухом, остальные крепко переплел между собой и глубоко задумался.

– Да, – подтвердил он наконец.

– Тогда это не ко мне, – раздраженно заявил Амадей. – Очень приятно было вас видеть. До свидания, Филипп, и не грусти. Пока, упырь.

Зазвенел видеофон.

– Вам сообщение, – проворковал он. Филипп слетел с дивана.

– Да! Да! – крикнул он.

Экран прояснился, и на нем возникло лицо Вуглускра.

– Здравствуйте, Филипп, – сказал он.

Молодой человек закусил губу. Кот махнул ему на прощание лапой, бросил на себя последний взгляд в зеркало, которое его не отразило, удивленно шевельнул усами и исчез.

– Доброй ночи, Розенкрейцер Валтасарович.

– Вас не видно, – отечески пожурил его Вуглускр. – Вы больше не кажете к нам ни носа, ни прочих частей вашего тела. Вы случайно не больны?

– Я? Нет, не болен. Да, болен. – Филипп поднес руку к пылающему лбу. – Но это пустяки.

Лицо Вуглускра смягчилось.

– Рад слышать это, – сказал он. – Нам надо с вами встретиться, Филипп, и поговорить.

– О чем?

Магнат снисходительно улыбнулся:

– О счастье, дорогой мой, о счастье, которое ожидает вас… и мою дочь, разумеется. Как по-вашему, семь тысяч – это много или мало?

– Семь тысяч чего?

– Приглашенных, – осклабился Вуглускр. – Конечно, выходит почти что по-семейному, в узком кругу, так сказать. С другой стороны, я ратую за пышность, которая подразумевает неповторимость, а следовательно, единственность. В своем роде, конечно. Но я бы хотел знать и ваше мнение, дорогой.

– Да, – сказал Филипп, не понимая, чего от него хотят, и думая только о том, как бы поскорее завершить этот ненужный и тягостный разговор.

– Завтра в пять часов я жду вас, – сказал Вуглускр. – Постарайтесь быть точным, мой день расписан по минутам. Заметьте, ради вас я жертвую… впрочем, неважно. Всего хорошего, сынок.

– Да, – повторил Филипп. – Всего хорошего.

Финансист отключился. Вампир достал из вазы свою руку и задумчиво играл ею.

– В чем дело? – спросил его молодой человек.

– Ни в чем, – живо откликнулся Лаэрт.

Филипп сел на диван и устало провел ладонями по лицу.

– А все-таки?

– Я думаю, – сказал Лаэрт, косясь на однотомник Дюма, – я думаю, что Вуглускр довольно… э-э… влиятельный человек.

– И что из этого? – с досадой спросил Филипп.

– Ваша жизнь может осложниться, – тактично, как ему показалось, заметил вампир.

Филипп молчал.

– С другой стороны, она может и не осложниться.

– Свинья.

– Неправда, я всего лишь бедный вампир, хозяин. Я видел разное на своем веку, и мне не привыкать к нищете. Конечно, сейчас мне хорошо, и я не прочь, чтобы так было и впредь, но ведь не это главное, хозяин. Я не могу видеть, как вы страдаете.

Филипп нахмурился:

– Я не страдаю.

– Страдаете.

– Говорю же, нет! И потом, откуда тебе знать?

Лаэрт вздохнул:

– Хозяин, я когда-то тоже был человеком и помню об этом.

– Мне не нравятся твои воспоминания, – отрезал Фаэтон, отворачиваясь. – Замолчи.

Лаэрт позеленел: он предпочел бы, чтобы Филипп поколотил его, чем разговаривал таким голосом, уставившись в стену безжизненным взглядом. Зазвонил видеофон.

– Это опять он! – простонал Филипп. – Не надо, меня нет!

Монитор не прояснялся; затем что-то произошло, и на экране показались помехи, которые неожиданно слились в лицо Ады.

– Филипп, – произнесла она.

– Его нет, – сообщил видеофон, – что ему передать?

– Я здесь, я здесь! – крикнул Филипп, бросаясь к видеофону.

– Здравствуй, Филипп, – сказала Ада печально.

– Ты где? – спросил Филипп. – Почему ты не звонила? Я так ждал тебя! Что-нибудь произошло? Отвечай скорее!

Изображение на мониторе дрогнуло, по нему пробежали полосы.

– Ничего не произошло, – сказала Ада. – Просто я не могу больше встречаться с тобой.

Лаэрт в отчаянии обхватил лапами голову. Филипп не верил своим ушам.

– Почему?

– Я… не могу. Филипп, пожалуйста, не спрашивай у меня ничего.

– Это жестоко, – сказал молодой человек, улыбаясь посеревшими губами, – это… очень жестоко. Ты не любишь меня?

– Люблю. Нет, Филипп. Тебе грозит опасность, если ты… если я…

– Ты лгала мне, – покачал головой Филипп, – и лжешь теперь.

– Прости меня, – сказала Ада, – если сможешь.

– Ада!

Изображение задрожало, и весь экран залил белый свет с тысячью пляшущих черных точек. Видеофон отключился.

Лаэрт боялся вздохнуть. Филипп тяжело сел.

– Знаешь, – сказал он, – я сейчас подумал: как жаль, что Орландо сбросил рояль не на меня. Может быть, я был бы счастливее.

Лаэрт захлюпал носом.

– Не реви, – приказал Филипп.

– Это не я, – виновато сказал Лаэрт.

– А кто?

– Не знаю, – хлюпнул Лаэрт и зарыдал в три ручья. Они потекли на пол и залили гостиную. Система безопасности жилища пронзительно заверещала, угрожая потопом, наводнением и тысячью бед. Филипп ничего не предпринимал, хотя вода стояла уже по колено и по ее глади весело бежали бумажные кораблики. Квакали лягушки. Наконец он обратил внимание, что столик плавает.

– Почему здесь вода? – спросил он.

Лаэрт вытер глаза.

– Дождь на улице, – объяснил он и включил аварийную автосушку.

– Я ее найду, – не слыша его, пообещал Филипп. – Я должен с ней поговорить. Ты радо? – спросил он у зеркала.

«Пушистый был прав, – подумал Лаэрт, – он не в себе».

Филипп облачился в черный джемпер и брюки из джинсовой парчи. Он явно был угнетен и не старался скрыть этого. Когда Лаэрт предложил ему на всякий случай взять с собой дырокол, Филипп отстранил его лапу от себя; также он не захотел, чтобы верный вампир провожал его на крышу, где стоял истребитель.

Сон тридцатый

Филипп стоял у края крыши. Ветер шевелил его непокорные волосы. Тяжелые облака ползли по небу, но ни капли дождя не падало из них. Истребитель, в полной боевой готовности, молча дожидался своего хозяина.

«Я найду ее», – решил Филипп и, зажмурившись, скользнул вниз. Земля закачалась и поплыла ему навстречу, поток воздуха омывал тело. Он падал.

«Разобьюсь или нет?»

Филипп пролетел мимо окон Орландо, пустых и черных, – звезды не было дома. Алая мостовая неуклонно приближалась, и на втором этаже молодой человек, сделав гигантское усилие, остановился, но тотчас же неодолимая сила подхватила и понесла его. Филипп тяжело дышал; он лежал на тротуаре. При падении он рассек висок. Юноша не знал, опасно это или нет; он поднялся и невольно посмотрел вверх, на башни, с которых прыгнул так бездумно. Голова у него слегка кружилась. Он отошел к стене, прижался к ней и закрыл глаза. Сердце билось напряженно и яростно, как колокол, оглушая его. Кто-то чихнул вблизи Филиппа, и он открыл глаза. Человек чихал, не переставая.

– Простите, – сказал он, – вы не подскажете…

Тут он снова чихнул, потянул носом и напоследок раскашлялся. Незнакомец выглядел прежалко. С каждым разом он чихал все сильнее и сильнее; голова его подскакивала и наконец, когда он чихнул опять, оторвалась и укатилась.

– Простите, – прошептал безголовый и, опустившись на колени, стал ощупывать руками вокруг себя, ища убежавшую голову. Филипп подобрал ее и вручил владельцу, который рассыпался в изъявлениях благодарности. Но Филиппу было некогда; почувствовав себя спокойнее, он зашагал прочь. Обезглавленный вновь упустил свою голову и причитал на всю улицу. Рядом с ним остановились мышкетеры в истребителе и, разобравшись, в чем дело, забрали бедолагу вместе с головой для выяснения личности обоих.

Улицы поглотили Филиппа – прямые, извилистые, ровные, в буераках, колдобинах и трещинах, богатые, бедные, неказистые, величественные, немые. Изредка ему попадались люди; он сторонился их, они сторонились его и провожали удивленными взглядами. На огромных экранах реклама синтетической воды чередовалась с выступлениями генерала Дромадура. Филипп устал блуждать бесцельно и решил спуститься к маяку. В конце улицы, по которой он двигался, намечалось какое-то оживление. Молодой человек подошел ближе. Рота мышкетеров стояла в оцеплении; между ней и Филиппом громоздилась, ежесекундно разбухая, толпа. Филипп спросил, что произошло.

– Кальмары подняли восстание, – объявил какой-то словоохотливый зевака. – Не хотят, чтобы их ели с майонезом, требуют соус «Последний оплот».

– Да, – сказал Филипп, – это серьезно.

На передовой кальмар ругался с капитаном мышкетеров, обладателем воистину д’артаньяновских усов.

– Отойди, а то за жабры схвачу! – грозился капитан.

– Требуем соус! – кричал кальмар-смутьян.

– Соус! Соус! – взревели кальмарьи голоса. Раздались рукоплескания щупальцами.

– Ой, что сейчас будет… – сладко пропел зевака, обмирая от счастья.

– Стройсь! – рявкнул капитан. Восхищенный шепот побежал по толпе: мышкетеры сомкнули цепь.

– За-ря-жай!

Мышкет, как это вам отлично известно, заряжается бешеной мышью, обладающей мощнейшим убойным потенциалом. Мышь забирается в дуло и по сигналу «На абордаж!» с писком бросается на врага, производя опустошение в его рядах, ибо ничто на свете не может устоять перед натиском бешеной мыши.

– Последний раз предупреждаю! – начал капитан.

– Долой майонез, даешь соус! – закричало несколько голосов.

Залп грянул, но Филипп был уже далеко. Он забыл, куда двигался; в нем жило только одно желание, мучительное и неосуществимое – увидеть Аду, увидеть ту, которая его отвергла. По пути ему попадались женщины, молодые и не слишком, хорошенькие и очень хорошенькие, но ни одна из них не была ею, и их улыбки причиняли ему боль, схожую с физической. Экраны обрушивали на него потоки слов, а дромадурово солнце – свои прямые, жесткие, белые лучи. По краю дороги полз нищий в живописных лохмотьях; Филипп обогнал его и зачем-то обернулся. Нищий низко наклонил голову, и все же, несмотря на это, Филипп с удивлением узнал в нем Ромула.

– Ро…

– Тс! – прошипел «нищий». – За нами следят.

– Кто? – тоже шепотом спросил Филипп, убедившись, что улица совершенно пустынна.

– Все, – ответил Ромул. – Не мешай мне, у меня важное дело. Притворись, что подаешь нищему, а не то пиши пропало.

– Что пропало?

– Я пропал, – объяснил Ромул.

Филипп вывернул карманы.

– Вот все, что у меня есть. Ромул, дружище, как же так? Ты хотя бы позвонил мне…

– У меня все хорошо, – прошептал Лиходей, отпихивая от себя бублики. – Убери. Ты думаешь, что я скатился? Ха! Как бы не так!

– Я думал, изготовление фальшивых денег – прибыльное дело, – осторожно сказал Филипп.

– Я тоже так думал. Но деньги лучше иметь настоящие, – загадочно изрек Ромул. – Ладно, Филипп, мне пора, и помни: мы незнакомы.

– …Предоставляем слово почтенному доктору Гнусу, – заворковали экраны. Филипп сбежал вниз по улице; тут ему показалось, что у девушки, выходящей из дома, такие же ресницы, как у Ады, и он загрустил.

– Собственно, вместо меня должен был выступать доктор Пробиркин, – говорил субъект по имени Гнус, краснея и потея, – но поскольку он оказался болен…

Филипп рванул с места, чтобы не слышать. Одним махом он проскочил через несколько улиц и оказался на площади Расцвета – название, которое некоторые члены правительства считали крамольным. Крамольная площадь была заполнена толпой, а посреди ее стоял большой чан с кипятком, к которому мыши-диверсантки подтаскивали поверженных кальмаров. Капитан мышкетеров, краснея от натуги, призывал к спокойствию. Восстание, как видно, закончилось тем, что его подавили, а кальмаров сварили. Филипп обошел чан, где кипели кальмарьи страсти; некоторых бросали туда еще живыми, и они слабо трепыхались в глубине. Ком тошноты подступил к горлу Филиппа, он закрыл глаза и пожелал очутиться подальше отсюда, как можно дальше…

Он шел долго, очень долго; искусственное солнце заходило, очертания теней и их теней – предметов – терялись в мягком сумраке, а он все шел. Мир стал казаться ему слишком огромным, и он начал бояться, что Ада затерялась в нем, и ему уже не найти ее в этой пустыне. Потом он подумал, что мог бы никогда не встретиться с ней, если бы не случайность – ведь мир так велик, и очень мало надежды на то, что двое в нем сумеют найти друг друга. Сердце Филиппа ожесточилось, он и сам не заметил, как полил дождь, а за ним высыпал снег. Город остался позади; Филипп огляделся и увидел, что над головой его, зацепившись за ветви дерева, покачивается желтый шар, и вспомнил это место. Тогда он сел на какой-то пень и решил никуда не двигаться больше. Ему было так плохо, так больно, что хотелось умереть, только бы не чувствовать этой тоски. Падал град, падал снег, красный, зеленый, белый, потом лил дождь, потом вновь подымалась метель и кружила вьюга. Филипп заставил небо плакать, потому что сам он плакать уже не мог. Ада преследовала его как наваждение; облака, ветер, скрипучие голоса ветхих аттракционов – все говорило ему о той, которую он потерял, и ее легкая фигурка белым пятном рисовалась сквозь стену дождя. Филипп поднял руку и распутал нитку, на которой держался шар; тот улетел, и Филипп долго следил за ним глазами. Теперь он остался совершенно один. Дождь тек по его лицу, каштановые волосы Филиппа прядями прилипали ко лбу, и по-прежнему светлая фигура маячила перед ним, мучая и дразня.

– Уходи, – сказал ей Филипп, – я больше не хочу тебя знать.

Но она не уходила, продолжая смотреть на него печальными, бездонными глазами. Филипп поднялся, не чувствуя своего сердца. Волнение перехватило ему горло; он закрыл лицо руками – и тогда Ада, живая Ада шагнула ему навстречу из дождя.

Сон тридцать первый

Ромул Лиходей полз по вентиляционной шахте. Коленки у него ныли, руки болели. Время от времени он стукался головой об обшивку, отвечавшую ему нежным звоном, и, охая, протискивался дольше. Когда становилось совсем невмоготу, Лиходей представлял себе много спелых, сочных бубликов, и силы возвращались к нему. Труба вела в банк Вуглускра, и все входы в нее зорко охранялись грабителями, дожидавшимися удобного случая, но Ромулу все же удалось найти обходной путь. Все было готово, и тут, как назло, ему повстречался этот Филипп. Конечно же, Ромул не держал на него зла и очень гордился этим; трудно относиться хорошо к человеку, которому всегда везет, и все-таки его приятель возник не вовремя. Предприятие, которое затевал бывший фальшивомонетчик, требовало строжайшего соблюдения тайны; в случае успеха оно обернулось бы золотым дождем, зато в случае неудачи грозило серьезнейшими осложнениями. Ромул осветил фонариком шахту и, увидев, что она разветвляется, воспрянул духом. Цель, к которой он стремился, была близка, и Лиходей пополз с удвоенной энергией.

В этом месте шахта расходилась в три стороны. Во избежание путаницы к каждому ходу была прикреплена табличка, дабы тот, кто вздумал бы проверить состояние подвалов Вуглускра, не заблудился ненароком в этом лабиринте.

Первая надпись, по левую руку от Ромула, лаконично гласила: «Для крыс». На надписи впереди значилось: «Для грабителей», а на правой – «Канализация». Ясно, что вторая табличка была приделана исключительно для отвода глаз, потому что дальше в трубе ждала мышкетерская засада, и тому, кто в нее попал, явно не поздоровилось бы. Принимая во внимание это соображение, а также горький опыт своих предшественников, Ромул взял направо, предварительно натянув противогаз.

Следуя указаниям карты, вызубренной наизусть, на второй развилке он свернул опять-таки направо и пополз, поминутно роняя фонарик и чертыхаясь. В шахте сквозил ледяной ветер, и Ромул продрог до костей. Противогаз вскоре вышел из строя; едва не задохнувшись, Лиходей сорвал его с себя и тут чуть не задохся вторично. Странный, воющий звук коснулся его слуха; он приближался, грозно нарастая. Ветер, гулявший в трубе, обрушился на Ромула, толкнул его в спину, сбил с ног и поволок за собой. Ромул падал в вертикальной трубе, затем его несло по горизонтали, кружа и разбивая о стенки. Какой-то люк распахнулся перед злоумышленником, и он упал в большое мягкое кресло, стоявшее в комнате без окон и дверей. Прежде чем Ромул успел сообразить что-либо, на его запястьях защелкнулись автоматические наручники, бывшие частью подлокотников, так что теперь он не мог пошевельнуться. Люк захлопнулся. Комната, куда попал Ромул, имела очертания правильного восьмиугольника с девятью углами; стены ее, как и потолок, были выкрашены в черный цвет. По-видимому, Ромула здесь ждали; несколько человек в мышкетерской форме попивали тархун из глазированных кофейных чашечек и дружелюбно разговаривали. При виде Ромула один даже привстал от изумления.

– Уже поспел?

– Милости просим! – пробасил второй, детина впечатляющего роста и комплекции.

– Это новичок, сразу видно, – пояснил третий. – Ну-с, приступим…

Ромул сделал последнюю попытку вырваться из тисков, но наручники держали крепко.

– Я, собственно, не понимаю, в чем тут дело, – сказал он с заискивающей улыбкой. – Я просто гулял.

– Так и запишем, – согласился первый мышкетер. – Пиши, – обратился он к компьютеру. – Фонарь – один. Грабитель – один. Мешок для денег… Студень, обыщи его. Мешок для денег – один.

Второй мышкетер развернул мешок, который Ромул прихватил с собой в тот миг, когда недобрая звезда внушила ему надежду поживиться за чужой счет.

– Это тянет на пять миллионов, – задумчиво пробасил Студень. – А ты жадный, парень! Не надо быть таким жадным. Видишь, к чему это приводит!

– Прошу обратить ваше внимание на то, что мешок пустой, – шепнул Ромул, бледнея.

– Правильно, – сказал Студень. – Стараешься для вас, жмотов, стараешься, и все зря. Уж, кажется, человеческим языком написали: «Для грабителей», а они все в дерьмо лезут.

– Вы поменяли таблички? – беззвучно вскричал Ромул, ибо голос больше не служил ему.

– О чем это он? – удивился Студень. – Что написано, то и есть, но вы, как всегда, думаете, что написано то, чего нет. Вот народ! Исправь, компьютер: не пять миллионов, а десять. Такой пятью не удовольствуется, так что отягчающее обстоятельство налицо.

– Протестую, я невиновен, – заявил Ромул.

– Пока – невиновен, а так все равно был бы виновен, так что предполагаемая невиновность в расчет не принимается в свете и по подозрению, – жизнерадостно пояснил третий мышкетер. – Говорят тебе: фонарь один, мешок один. Кто ходит по вентиляции с мешком и фонарем? Грабитель. Грабитель – один, все сходится… Студень, плесни-ка мне еще тархуна.

Ромул сник. Все его надежды рассыпались в прах, а будущее не сулило абсолютно ничего хорошего.

– Что же со мной теперь будет? – спросил он.

– Поместим тебя в изоляцию, – сказал Студень, – от мешков, фонарей и вентиляции. Ничего не поделаешь, приятель.

– И надолго эта изоляция?

– Двадцать пять лет, – пискнул компьютер. – Кодекс Дромадура, статья вторая, часть двести сорок восьмая, пункт девять а, подпункт третья римская, примечание гамма восемь.

– Это уже слишком! – возмутился Лиходей.

– Ромул – изготовитель фальшивых бубликов, – не унимался компьютер. – Ромул – фальшивомонетчик и вообще гад свинячий. Удвоить срок. Кодекс Дромадура, статья первая, часть семидесятая.

Мышкетеры переглянулись.

– Так-то вот, – сказал первый. – Хочешь тархуна? Все-таки пять десятков тебе светит, – вещь немалая. А тархун классный.

– Я хочу на волю, – уныло отозвался Ромул. – Скажите, а если я покаюсь, мне скинут срок?

– Не советую, – вмешался Студень, – могут еще добавить десятку за малодушие.

Ромул залился слезами: кресло содрогалось от его рыданий. Третий мышкетер пожал плечами:

– Послушай, это, конечно, не мое дело, но ты сам виноват. В конце концов, у тебя была хорошая работа. Если бы ты держался за нее, ничего бы не случилось.

– Пятьдесят лет! – стонал Ромул. – Пятьдесят! Неужели я так провинился? Я знаю одного парня, который летает и насылает дождь с ураганом, – и ничего! Скажите, что ему будет по вашему кодексу? А? А другой – я же видел собственными глазами, как его рука превратилась в лист. Ну? Что вы ему сделаете за это?

– Постой-постой, – вмешался первый мышкетер. – Кто это превращается в лист, а?

– Это же подсудное дело! – вскричал Студень.

Но Ромул уже разошелся, и унять его нельзя было никакими средствами.

– И что? И ничего! Меня тошнит от его физиономии! Куда ни плюнешь – всюду он! Надоел! Говорю вам: я сам видел. Он упал, и рука стала листом. Знаете, как у растений! Это вампир его укусил, когда он отвернулся. А она взяла и прикрыла ее. Может, она тоже, а? С ним заодно?

– Прекратить галдеж! – заорал компьютер. – Подсудимый, держите себя в руках!

Ромул стих и смотрел на мышкетеров обессмыслившимся взором. Первый из них подошел и сел перед ним на край стола.

– А теперь ты расскажешь нам все, что знаешь, и помни: твое спасение может зависеть от этого. Давай по порядку. Кто превращался в лист? Что за вампир? И какая такая она?

Наступило напряженное молчание.

– Да, – сказал Ромул, – я готов.

Сон тридцать второй

Когда Филипп отнял руки от лица, Ада, настоящая Ада по-прежнему была там. Молодой человек не решался поднять на нее глаза; и оба они стояли чужие, как враги.

– Зачем ты пришла? – тихо спросил Филипп.

«Ты пришла. Ты пришла. Ты пришла», – отстучало его сердце.

– Ты хотел меня видеть, – сказала она.

– Откуда ты знаешь?

Она протянула к нему сжатую руку и разомкнула пальцы. На ладони лежали капельки дождя. Но вид у Филиппа был такой угрюмый, что Ада виновато опустила руку.

– Я могу уйти, – сказала она.

Филипп улыбнулся, и улыбка его причиняла боль.

– Это ужасно, – сказал он, глядя куда-то поверх ее плеча. – Я не могу тебя видеть… и не могу не видеть тебя.

Ада задрожала; но она вспомнила, зачем пришла сюда, и собрала все свое мужество.

– Филипп, – начала она, – ты очень славный, но…

Филипп предостерегающе поднял руку.

– Не надо. Я знаю, что за этим следует. Ты больше не любишь меня?

– Нет.

– Ты никогда не любила меня.

– Нет.

«Нет; я всегда любила тебя, но, Филипп, Филипп… Если бы ты только мог понять!»

Филипп повел плечом. Ему было очень больно, он задыхался от бессилия, гнева, горечи, и в то же время какое-то нечеловеческое спокойствие разливалось по всему его телу. Так, наверное, чувствует себя человек на обреченном космическом корабле, оставивший всякую надежду на спасение. Он только обронил:

– Может быть, ты и права. Я бы все отдал на свете, чтобы сказать то же, что ты сказала мне сейчас.

И еще он сказал:

– Одни живут в мире реальности, другие – в мире мечты. Я становлюсь таким, как все, и все-таки я благодарен тебе за то, что был другим. – Две слезинки покатились по щекам Ады, а может быть, это просто был дождь. – Я теперь беднее последнего нищего, Ада, но любовь – не подаяние, чтобы ее клянчить, и я… я не могу.

Дождь перешел в черный снег. Черные хлопья падали на лицо Филиппа, обжигая холодом; но он не чувствовал ничего. Фаэтон не винил девушку ни в чем; никто не мог быть виноват в том, что она не любила его, и менее всех – она. И все же ему было жаль своей загубленной мечты, и над ней он плакал горькими слезами – в душе, потому что гордость не позволяла Филиппу показать, как же ему на самом деле больно.

– Погода сломалась, – безучастно заметил он, чтобы разорвать это невыносимое молчание.

– Что же теперь будет? – спросила Ада.

– Ничего, – ответил Филипп. – Министерство погоды напишет прошение, вызовут мышкетеров и пушками расстреляют облака.

– Мне жаль…

– Мне тоже, – сказал Филипп; собственный голос доносился до него словно откуда-то издалека. – Плохо, когда небо расстреливают из пушек.

Ада сделала шаг к нему; еще немного – и она, забыв обо всем, бросилась бы ему на шею. Филипп не шелохнулся, но она встретила его взгляд – и все в ней умерло.

– Я не умею просить, – сказал Фаэтон, и горькая улыбка исказила его рот.

– Я бы хотела, чтобы ты был счастлив, Филипп, – сказала Ада искренне. – Мы так мало знали друг друга. – Она жалко усмехнулась. – Ты и я, мы… Я не могу тебе ничего объяснить. Ты встретишь кого-нибудь еще, ты ведь такой замечательный! У людей всегда так бывает, я знаю. И потом, твоя невеста… – Она запнулась и тяжело покраснела.

– Да, – сказал Филипп, – но разве я смогу построить для нее радугу после того, как встретил тебя?

– Конечно! – горячо воскликнула Ада. – То есть… Я не хочу, чтобы тебе было плохо, Филипп.

– Мне не будет плохо, – отрезал Филипп. – У меня не будет больше сердца, и я не стану строить радуги. Все будет хорошо.

Ада растерялась. То, что он страдал из-за нее, было невыносимо; но она не могла поступить иначе – ради него. Ей столько хотелось сказать ему, но она не смела, и сердце ее разрывалась на части.

«Земля касается тебя, а я не могу; снег касается тебя, но не я. Вот и все, – думал юноша. – Неужели все? Как это горько – терять тех, кого ты любишь».

– Филипп, – сказала Ада дрожащим голосом, – это последний раз, когда мы видимся.

– Что ж, – сказал он, придав своему голосу беспечную беззаботность, – прощай.

«И уходи, только поскорее, потому что я не выдержу этого, не выдержу, не выдержу…»

– Прощай, – эхом откликнулась Ада и растворилась в метели. Ее фигура становилась все бледнее, все меньше; быть может, она оборачивалась, чтобы взглянуть на него в последний раз, но Филипп уже не мог видеть этого. «Вернись», – проговорил он вслух, как будто она могла его слышать.

В следующее мгновение все смешалось; земля и небо, воздух и ветер. Филипп понял, что он остался – один.

Сон тридцать третий

Он шел, вернее, брел; тело его двигалось само по себе после того, как душа оставила его, и душа эта была Ада. Солнце, полдень, небо, озаренное любовью, все, что он подарил ей когда-то, больше не имело смысла. Иногда он думал о себе – в прошедшем времени: «Бедный Филипп, ты был такой веселый…» Будущее для него подернулось траурной каймой; он ничего не ждал, ничего не желал от него.

«Мне приснился радужный сон – именно радужный – и вот я проснулся. Шекспир сказал Лаэрту: любить – ужасно, но не любить еще хуже, а может быть, ничего такого не говорил, а Лаэрт только выдумал все это. Хорошо Лаэрту – он не чувствует ничего, он… Нет, он все-таки привязан ко мне, иначе бы не волновался за меня. Мне надо купить себе черствое сердце, лучше всего из небьющегося стекла – с ним мне будет легче жить.

(Ему стало немного легче, когда он представил себе это сердце: его бьют, а оно не ломается и, как мячик, отскакивает от пола…) И почему я решил, что она должна меня любить так, как я люблю ее? Ведь она – особенная, а я – самый обыкновенный. Но я построил радугу для нее, значит… значит, в тот момент она все-таки любила меня так же, как я ее, иначе не было бы радуги, ничего. Ее любовь длилась один миг, а моя превратилась в боль, и вот я…»

Филипп застыл перед громадной лужей; опрокинутые дома в глубине дрожали всякий раз, как на поверхности непрошеного моря пробегала легкая рябь. Что-то беспокоило Филиппа, он и сам не мог понять, что. Он поднял голову; далекие силуэты домов темнели на фоне неба, но маяка среди них не было. Филипп обошел лужу и продолжил свой путь. Улица, по которой он шел, обросла круглыми небоскребами со скошенными двускатными крышами; за изгородями шелестели сады колючей проволоки. По правую руку от юноши громоздился уродливый театр, облепленный неоновыми вывесками. Филипп остановился, потрясенный. Он узнал улицу, на которой впервые встретил Аду; он не мог понять, в чем дело, отчего улица так изменилась. «Наверное, все в мире изменилось, – подумалось ему, – потому что ОНА ушла».

– Филипп? – пискнул чей-то голос сзади него.

– Филипп? – хрюкнул второй.

– Филипп! – радостно воскликнул третий.

– Это он, – заявил пищавший.

– Конечно!

– Я сразу его узнал.

– Нет, я!

– Нет, я!

Филипп обернулся и обнаружил в непосредственной близости от себя трех фантастических существ. У одного из них была голова дракона, а тело страуса, у другого голова птицы и тело змеи, у третьего человеческая голова была пригнана к туловищу лошади, но почему-то задом наперед. Филиппу показалось, что он уже где-то видел их.

– Здравствуйте! – хором закричали все трое и подхватили его под руки.

– Куда вы меня ведете? – спросил Филипп.

– К Вуглускру, к Вуглускру! – закричали они. – Не пропустить – важное свидание – деловые интересы – вперед!

Филипп догадался, что это были химеры, которых он уже встречал на дне нерождения. Его усадили в крылатый лимузин, который тотчас сорвался с места и помчался с головокружительной, а также умопомрачительной скоростью.

– Прокатимся с ветерком! – хором воскликнули химеры.

Но согласие их длилось недолго; третьей химере никак не удавалось удобно устроиться на сиденье, потому что она все время садилась на живот. Две другие затеяли возню и стали отрывать ей голову, чтобы поставить на место. Третья химера истошно вопила и материлась, клянясь почему-то собором Парижской Богоматери. Несмотря на это, голову благополучно оторвали и приставили обратно, но от избытка усердия перепутали шею и макушку, так что глаза оказались внизу, а подбородок – вверху. Первая и вторая химеры смутились. Третья, глянув на себя в зеркало, истошно взвыла и кинулась на друзей. Все трое свились в клубок и, царапаясь, лягаясь и брыкаясь, осыпая друг друга ударами хвостов и укусами зубов, покатились по полу. Филипп сорвал стоп-кран, и лимузин благополучно ухнул на крышу небоскреба. Визжащий клубок выкатился из машины и, расцепившись, превратился в трех стройных девушек; правда, у одной недоставало уха, а у других – зубов и руки, но это ведь сущие мелочи?

– Пошалуста, – прошамкала беззубая химера и побежала впереди легкой рысцой.

Бубликовый магнат был у себя. Когда химера-девушка вошла, он, по обыкновению заправских магнатов, восседал в короне и мантии на золотом троне, так густо усеянном драгоценными камнями, что за ними не было видно золота. Перед магнатом простерся ниц его старший менеджер. Вставив в глаз монокль, Вуглускр чрезвычайно пристально изучал платиновый горшок с небольшим чахлым деревцем, на котором росли какие-то зеленые круглые плоды. Это и было одно из знаменитых бубликовых деревьев, на которых выращивали основные денежные единицы Города.

– Не наливаются, – констатировал Вуглускр, вынимая из глаза монокль.

Менеджер вздрогнул и постарался простереться еще раболепнее. Надо признать, что это ему удалось.

– Я недоволен, – сказал Вуглускр кратко и кротко после затяжной паузы. – Это не бублики, а сушки. Весь урожай подпорчен. Черт знает что! Мои служащие совершенно разучились плакать, и я требую, чтобы поливка слезами производилась строго в рабочее время, без всяких перерывов. Берите пример с нового служащего, как его?

– Пончик Ляпсус, – заикаясь, доложил менеджер.

– Вот-вот, – сказал Вуглускр; имя Пончика он помнил отлично. – Он только и делает, что плачет, и притом совершенно безвозмездно. Первые 15 недель мы не платим зарплату в счет испытательного срока, но для него я сделаю исключение. Сколько он наплакал?

– Два миллиона.

– Два миллиона и еще двадцать восемь бубликов, – промолвив Вуглускр, и нечто похожее на уважение прозвучало в его голосе; но тотчас он вновь обрел твердость. – А остальные куда смотрят? Без хорошей поливки слезами все плоды засыхают и превращаются в сушки. Мне не нужны сушки! Пусть они поплачут как следует, иначе я всех выгоню, и вас, дорогой мой, первым.

– Люди не хотят плакать, – пролепетал менеджер, совсем потеряв голову при этой угрозе. – Они хотят веселиться.

Вуглускр замахал руками. Корона съехала набок.

– Ни-ни! Еще чего! От веселья одни убытки. Когда люди веселы, они не ненавидят друг друга, не ведут войн, не любят родину и денег тоже не любят. Что за вздор! Веселье размягчает душу, внушает уверенность, что все братья и что ко всем надо относиться, как к братьям. Страдание закаляет, возвышает, очищает, облагораживает; человек готов на все, чтобы выйти из этого состояния, он растопчет всякого, кто будет стоять у него на пути. – Вуглускр резко переменил тон. – Так вот! Я желаю, чтобы завтра у меня было еще два миллиона. Потрудитесь. Заставьте сотрудников корчиться в рыданиях. Пусть они пострадают на славу, и мне нет дела, хотят они этого или нет! Попробуйте лук, в конце концов, если даже мысль о гибели родителей не огорчает их.

– Все средства испробованы, – отвечал менеджер, угасая. – От лука они только смеются.

– Смех! – проворчал Вуглускр. – Вот еще беда! Дайте слезоточивый газ, в конце концов!

– Не помогает.

– Тогда расстреляйте каждого второго за саботаж, оставшиеся сразу примутся за работу. Какой в вас толк, если вы не умеете руководить? Руководить – это вам не руками разводить! Уволен! Передайте новому служащему свои полномочия и убирайтесь.

Менеджер пополз прочь.

– И скажите ему, пусть сначала попробует газ! – крикнул Вуглускр вдогонку. – Расстрел – крайняя мера все-таки, его не всегда удается списать на несчастный случай на производстве, и потом, у меня же есть совесть… Что тебе? – сварливо спросил он химеру.

– Шеф, – доложила химера, – Филипп здесь.

– Доста… тьфу, впустить немедленно. Пока он здесь, никого ко мне не пускать!

Химера исчезла, зато вошел Филипп, держась непринужденно, как всегда. Под глазами его залегли круги, на лице застыло отчужденное выражение.

Вуглускр снял корону и положил ее перед собой.

– Заходи, сынок, ты здесь почти как дома. – И царским жестом он указал на второй трон, поменьше и попроще, потому что золото на нем все-таки было видно.

Филипп сел.

– Второй час, между прочим, – сказал Вуглускр. – Ты опоздал на три часа. Не подумай, что я придираюсь, просто констатирую.

Филипп ответил не сразу.

– Вуглускр, я хотел к вам обратиться…

– Говори.

– Я хотел спросить: что случилось с маяком?

– С каким маяком? – удивленно переспросил финансист.

– С тем, что на острове. Вы помните?

– На острове? Ах да! Его же снесли лет пять тому назад по приказу генерала. Зачем тебе это?

Филипп ничего не ответил. «Пять лет…» Впрочем, ничего удивительного в этом не было: с тех пор, как Ада его оставила, Филипп постарел как раз на пять лет. Он сгорбился и приготовился слушать.

– Я тебя вызывал, – сказал Вуглускр.

– Вы меня вызывали… – не глядя на него, медленно проговорил Филипп.

Вуглускр почесал макушку, снял парик, открыл сзади черепную коробку и на ощупь подкрутил в ней винтик. Он немного разболтался. Благожелательно улыбнувшись Филиппу, магнат снова надел парик.

– Речь идет о тебе.

– Обо мне?

– И о Матильде, разумеется.

– Уже не идет, – сказал Филипп.

Вуглускр сильно удивился:

– Как так?

– Мы расстались, – Филипп поднял глаза. – Вот, собственно, и все.

Вуглускр напряженно думал.

– Так, – сказал он. – Мы – это кто? Она с тобой или ты с ней? И как это могло случиться, что я до сих пор ничего об этом не знаю?

– Не знаю, – сказал Филипп, опустив голову.

Ответ привел Вуглускра в ярость.

– Ты ее бросил? Ты посмеялся над ней? Ну, берегись! А! Я понял. Я понял! Ничтожество! Ответь: ты ее оставил? Ты причинил ей горе? Она была совсем не веселая эти дни. Конечно, то есть наоборот: она была такая радостная! Я всегда говорил: зачем он ей? Она его бросила. Ну да! Умница! Моя дочь!

– Я… – сказал Филипп. Во рту у него пересохло. – Я сам виноват в том, что произошло.

– А вот это уже мне решать, – возразил Вуглускр. – Что именно произошло?

– Я полюбил другую, а она меня оставила, – с ужасающим равнодушием сказал Филипп. – Мне очень жаль, поверьте. Я не заслуживаю вашей… вашей дочери.

– Ты… Он! – заговорил Вуглускр в каком-то экстазе, указывая на Филиппа. – Послушайте, что он говорит! Да как ты смел, жалкое отродье? Моя дочь! И ты! Что ты возомнил о себе? Да как… как ты вообще смел? Ты бросил ее? Ответь! Ты ее бросил? Да как…

– Я его бросила, – прозвенел голос Матильды. – Он недостоин меня.

Вуглускр подскочил на месте. Она вошла незамеченной через потайную дверь, предусмотренную Вуглускром на случай бунта нерасстрелянных сотрудников. Филипп поднял глаза. Нельзя было решить, кто бледнее: Матильда или он.

– Я рассталась с ним, – проговорила Матильда, держась очень прямо и глядя мимо него. – Он не подходит мне. Ты был прав, папа.

– Конечно! Я всегда прав! – обрадовался Вуглускр. Он кинулся к дочери и поцеловал ее. Неожиданно радость его прошла.

– Послушай, – заговорил он подозрительно, – что он еще тут плел, а? О какой-то девушке? А? Дочурка…

– Не обращай на него внимания, папа, – отпарировала Матильда. – Наверное, он немного двинулся после моего отказа. Ты же знаешь, он всегда был того.

– Да, – сказал Филипп, – это верно.

Вуглускр, поняв, что Филипп больше не дорог его дочери, обрел всю свою наглость.

– Сумасшедшим не место в нашем доме! – заявил он. – Прочь! Убирайся!

Филипп поднялся. Вуглускр напирал на него, толкая к выходу. Матильда подошла к дверям, которые мягко разъехались.

– Вон! – визжал Вуглускр, беснуясь и топая ногами. – Вон!

– Мне жаль тебя, – сказала Матильда тихо Филиппу, когда он проходил мимо, – тебя никто больше не полюбит.

Она хотела сказать «как я», но вовремя остановилась. Ни к чему эти ненужные признания.

– Да, ты права, – сказал Филипп. На лице его застыла потерянная улыбка, от которой Матильде хотелось его ударить. Но, по правде говоря, ей хотелось плакать.

– Вон! – заорал Вуглускр. – Выпроводить его! Прочь из моего дома!

– Я счастлив до отвращения, – сказал Филипп.

На зов хозяина явились химеры. Обернувшись не девушками, а атлетами с мощными бицепсами, они грубо вытолкали Филиппа и вышвырнули его из дверей. Впрочем, юноша не чувствовал ни малейшего огорчения. Если бы небо обрушилось на него в этот миг, значит, так и должно было быть, потому что Ада ушла.

Окна небоскреба мягко светились, и за одним из них успокоившийся Вуглускр изучал протокол допроса, полученный накануне. Напротив него стоял, почтительно вытянувшись, мышкетер.

– Как! Неужели он?

– Так точно, ваше жестокосердие.

– Не могу поверить! Куда же мы смотрели? Надеюсь, сведения точные?

– Грабитель клянется, что все это правда. Он видел все это своими глазами и готов в любой момент выступить свидетелем.

– Да, – бормотал Вуглускр, – да. Фиалковые глаза, одуванчиковая голова. И кто? Подумать только!

Он повернулся (трон был вертящийся, по последней моде), и на столе перед ним возник светящийся экран.

– Роту мышкетеров ко мне, срочно. Полная боевая готовность, чрезвычайное положение.

Сон тридцать четвертый

Гремя новенькими сапогами и звеня золочеными шпорами, рота мышкетеров прошла по улице и по человеку, лежавшему на ней без движения. Человек этот при пересечении его тела солдатами не издал ни звука, из чего мышкетеры единогласно заключили, что он мертвый, и оставили его в покое. Если бы он был живой, ему пришлось бы много хуже.

Филипп поднялся, когда мышкетеры исчезли из виду. Он с горечью убедился в том, что все его члены целы, не считая нескольких, не столь важных для жизнеобеспечения. Глупо же переживать из-за нескольких позвонков и ребер, когда их у тебя несколько десятков. Филипп вовсе не был жаден, к тому же при мысли, что его выставили из магнатского дома, он испытал невыразимое облегчение, заставившее его забыть о боли. Черные тучи закрывали солнце, но и дождь, и снег перестали. Откуда-то доносились глухие удары пушек, которыми разгоняли облака. В небе не пролетало ни одной машины: из-за погодных условий все трассы в Городе были перекрыты. Филипп вызвал по наручному видеотелефону свой истребитель, но ответа не получил. До хрустального дворца оставалось часа полтора ходу, и только теперь Филипп заметил, что неимоверно устал.

Угрюмый небоскреб нависал над ним, как надгробный памятник. Филипп зашагал прочь, но силы его иссякли уже через несколько минут. По пути молодой человек завернул в кафе, где ему подогрели мороженое. Продавщица показалась ему симпатичной, и впрямь, для автомата она была недурна. Фаэтон расплатился и вышел; спешить ему было некуда. На остановке везделетов не было ни одной живой души. Филипп сел на скамеечку; вокруг него царила гулкая, звенящая тишина, и в этой тишине он искал ответы на свои вопросы. Он был глубоко несчастен и погрузился в свое несчастье, как в море, в подробностях вспоминая улыбку Ады, смех Ады, глаза Ады, слова Ады на маяке, сказанные много лет назад – или с тех пор прошло всего несколько дней? Все его былое счастье прошло перед ним, как живое, и Филипп встряхнулся. Он вспомнил, что Пончик как-то раз сказал ему, что в жизни очень помогает цинизм, и решил стать циничным.

«Всегда я все преувеличиваю, – думал юноша. – В самом деле, что может быть проще – один любит, другой не любит? Это в порядке вещей; следовательно, незачем и расстраиваться. Досадно, конечно, что это случилось именно со мной, что именно Ада – фу, какое противное имя! – и похожа на этот противный манекен в кафе за углом. С чего я так голову потерял, спрашивается? Потому что ее улыбка… самая обыкновенная улыбка, Филипп. По статистике, большинство людей умеет улыбаться, и вовсе незачем из-за этого сходить с ума. Разумеется, я страдаю, то есть страдаю не я, а мое себялюбие, или как там это называется. Кроме того, врачи даже прописывают страдания в небольших дозах, чтобы пациенты не скучали. Я свою дозу принял, и теперь мне надо утешиться. Одобрено. Сначала отобью подружку у Гаргульи, потом заведу новый истребитель, потом… И буду радоваться жизни».

Он сидел, опустив глаза, и смотрел на свою тень, смирно лежавшую у ног. Тень явно скучала.

– Ничего у тебя не выйдет, – заявила она.

– Как это «не выйдет»? – обиделся Филипп. – Что захочу, то и будет. В конце концов, я сам решаю, что мне делать, а что нет.

– Я тоже, – насмешливо отозвалась тень, гримасничая, – однако вот торчу здесь. Думаешь, мне не хотелось бы быть тенью какого-нибудь Дромадура?

– Как ты думаешь, я ее забуду? – спросил Филипп.

Тень издевательски хмыкнула:

– Откуда мне знать? Вы, люди, такие глупцы.

– Что ты знаешь о людях…

– Все; ведь я – тень. Ты и шагу без меня ступить не можешь.

– Интересно, а везделет когда-нибудь прилетит? – подумал вслух Филипп.

Облака в небе становились все выше, все прозрачнее. Внимание Фаэтона приковала группа на другой стороне. Двое в штатском, со шпорами, тащили кого-то третьего, бессильно провисшего между ними. Всякий на месте Филиппа сделал то же, что в подобной ситуации делают все люди без исключения, то есть притворился бы, что ровным счетом ничего не замечает и созерцает несуществующих ласточек в светлеющей вышине, ибо существующие были уничтожены особым указом Дромадура со всеми прочими птицами лет двадцать назад за то, что они осмелились летать, подражая истребителям. Может быть, Филипп родился слишком поздно, потому что уже не застал ни одной ласточки; так или иначе, он не отвернулся, когда троица поравнялась с ним. Слева и справа действительно были переодетые мышкетеры, а между ними… Кровь застыла в жилах Фаэтона; несмотря на это, он вскочил и загородил агентам дорогу. Оба угрожающе положили свободные руки на курки мышкетов.

– Добрый вечер, милостивые господа, – сказал Филипп, заискивающе расшаркиваясь. – Я верный подданный Дромадура и жених дочери Вуглускра, и мне было бы любопытно узнать, кого это вы ведете с собой.

– Проходи мимо! – проревел тот, что был слева. – Государственная тайна!

Тот, что был справа, оказался, однако, немного вежливее.

– Для господина Фаэтона у нас нет тайн, но то, что вы видите, это, гм, вовсе не человеческое существо, и вам незачем беспокоиться о нем.

Филипп сделал шаг в сторону; ответ агентов окончательно развеял его сомнения. Существо, провисшее между двух агентов, шевельнулось, и Филипп увидел знакомый взгляд.

– Ада? – несмело спросил он, все еще не веря.

– Смотри-ка, он знает эту орхидею! – рассмеялся вежливый агент. – Не знал, что женихи мадемуазель Вуглускр увлекаются цветами, ха-ха!

– Филипп, не верь им! – закричала Ада, делая усилия, чтобы вырваться. – Это неправда, неправда!

– Орхидея-мутант! – победоносно заявил вежливый. – Глядя на нее, я бы тоже не поверил. Но ничего, мы ее хорошо обработали!

Черные тучи сгустились в небе, из туч ударила молния и уложила на месте второго агента. Грянул гром. Филипп схватил Аду за руку; первый агент выхватил оружие. Недолго думая, Филипп обнял Аду и взлетел, разрывая облака. Он действовал как по наитию свыше; на размышления не было времени. Небо распахнулось над ними, голубое и ясное; солнце светило так ярко, что Филипп зажмурился. Снизу гулко бухали пушки, и приходилось лететь очень осторожно, чтобы не нарваться на снаряд. Филипп взглянул на Аду – она до боли вцепилась в его руку, и лицо у нее было белое и жалкое. Филипп отвел глаза и принудил себя спросить:

– Куда мне отвезти вас?

Ала глядела на него удивленно, словно видела его впервые. Он не видел этот взгляд, но почувствовал его, как укор. Какая-то тяжесть навалилась на него, стала гнуть к земле. Сквозь прорехи туч он увидел плоскую, как ладонь, крышу и медленно начал спускаться.

– Филипп, – начала Ада, – я…

– Не надо ничего говорить, – оборвал ее Фаэтон. Чуть грубее, чем следовало, и ему стало стыдно.

Филипп ступил на твердую поверхность и высвободился. Он не хотел, чтобы Ада была хоть чем-нибудь обязана ему; если бы девушка стала благодарить его, он бы, кажется, возненавидел ее.

– Вы свободны, – сказал он. – Всего хорошего. – Ада смотрела на него широко распахнутыми глазами. – Я уверен, это ошибка. Они приняли вас за кого-то другого. Я только исправил ошибку.

– Ошибка? – прошептала Ада.

– Ничего, – не слыша ее, заверил Филипп. – Я достану себе черствое сердце. Все обойдется, Ада.

– Мне так горько, Филипп.

– За что? – сказал Филипп Надменный, Филипп Прекрасный, Филипп Непонимающий.

– За то, что ты ненавидишь меня. Это не ошибка. Теперь ты знаешь, почему… почему я не могу быть с тобой. Да, эти люди сказали правду. Я цветок, Филипп.

Слова, которые она говорила, жгли ей губы, как пощечина. Сколько раз она пыталась признаться ему – но не смогла. Что-то оказалось сильнее ее; Ада-цветок слишком дорожила любовью, которую Филипп испытывал к Аде-человеку. Она боялась, что, узнав правду, он разлюбит ее, оттолкнет от себя. И тогда она первая оттолкнула его, ибо верила, что только так отвратит от него неминуемую опасность. Когда-то эта мысль придавала ей мужества, но, видно, жертва оказалась слишком велика. Филипп застыл на месте, и его безумный, страшный взгляд слепца испугал ее. Ада сделала движение к нему – он выбросил вперед руку, словно желая остановить ее.

– Правду? – голос молодого человека прозвучал надтреснуто и зло. – Значит, ты все время лгала мне?

Ему показалось, что голова его, сердце, разум – все разрывается на части, помрачается, изменяет ему. Теперь он вспомнил, что они почти всегда встречались по ночам, когда цветам легче выдать себя за людей; вспомнил и странное поведение Ады, и отсутствие в компьютерном справочнике… Но это не объясняло того, что она сделала с ним, и теперь всегда, куда бы он ни пошел, будет лить дождь. Филипп повернулся к ней спиной, к ней, кто бы она ни была – человек или цветок.

– Уходи, – бросил он через плечо.

Ада сделала несколько шагов. Фаэтон по-прежнему стоял у края крыши, спиной к ней. Слезы выступили у него на глазах, одна из них покатилась по щеке, щекоча кожу. Он не стал ее стирать – боялся, что та, другая, заметит его жест. До него долетели ее слова:

– Да, Филипп, я лгала, когда говорила, что не люблю тебя. Только об этом, Филипп.

– Уходи, – повторил он.

Молодой человек стоял, дуясь, упорствуя в своей обиде; внезапно смысл слов возлюбленной открылся ему, и он крикнул, оборачиваясь:

– АДА!!!

И эхо вернуло его крик, потому что Ады уже не было.

Сон тридцать пятый

Ночь была черна, как замыслы злодея. Бледнолицая луна притворялась, что светила, но от ее ровного мерцания мрак только густел и мрачнел. Вдоль полуразрушенной стены, стелясь по земле, пробиралась какая-то фигура, закутанная в плащ; видны были лишь красные горящие глаза, да изредка слышалось тяжелое дыхание, которое неизвестный тщетно пытался затаить. Ровно на девять секунд он остановился, чтобы убедиться, что его никто не видит, а на десятой с ловкостью перепрыгнул через стену. Лягушка на дереве пела пронзительным вороньим голосом, и недвижные кусты в саду внимали ей, искренне жалея, что не могут вонзить в нее свои колючки. Незнакомец, не глядя, освободил одну руку, и та, удлиняясь, поползла по дереву, несколько раз обвившись вокруг ствола. Певица упоенно горланила, однако песенка ее была спета: она захрипела, забилась и угасла в железных тисках. Незнакомец убрал руку в рукав и, согнувшись в три погибели, пополз вперед. Через десяток километров перед ним открылась поляна, на которой стояли Тристан и Изольда, держась за руки, и смотрели друг другу в глаза.

– Нет, нет, нет, нет! – закричал Лаэрт, сбрасывая шлем. – Только не это!

– Что случилось? – спросил Амадей. Он сидел за столиком и играл в шахматы с хорошенькой мышкой из мышкетерского отряда, ушедшей в отпуск.

– Всюду любовь, – стонал Лаэрт, – всюду! О, как она мне надоела!

– Шах, Амадейчик, – промурлыкала мышка.

– Белые вводят четвертую ладью, – сказал кот. Он сделал ход и продолжал, обращаясь к вам пиру: – Если тебе не нравится виртуальный иллюзион, так и скажи. Я бы на твоем месте утащил Изольду, не раздумывая.

– Не люблю быть злодеем, – проворчал Лаэрт.

– Эта игра, – назидательно объяснил кот, – хороша тем, что ты можешь быть кем угодно и можешь оставаться в ней, сколько тебе влезет.

– А меня она раздражает, – упрямо твердил Лаэрт. – И потом, я уже прикончил лягушку.

– Да? – раздумчиво молвил кот, ставя шах мышке. – Лягушка – это, наверное, кто-то из предыдущих игроков. По-моему, ее там не было.

– Мне пора домой, – расслабленно протянул Лаэрт и поднялся в воздух. – Всего хорошего, пушистый.

– И тебе того же, кровожадный, – отозвался кот и вернулся к игре. Он вгляделся в доску и недоуменно вскинул брови. – Что такое? Черные совращают моего ферзя?

Лаэрт выпорхнул в окно, пошел по стене (вертикальной, как все стены) и, добравшись до своего этажа, юркнул в форточку. Вампир изнывал от скуки, потому что Филипп куда-то запропастился, и Лаэрту не с кем было ругаться. На всякий случай он показал нос зеркалу, в котором ничего не отражалось, но оно и на этот раз не удостоило его ответом. Неожиданно в соседней комнате раздался хрустальный звон, словно на пол уронили что-то хрупкое и чрезвычайно дорогое. Лаэрт подпрыгнул до потолка и нырнул в стену. Радость распирала его. Едва не устроив короткое замыкание, вампир вынырнул из стены и описал восьмерку в воздухе, собираясь плавно спланировать на шею Филиппу и гаркнуть ему в ухо: «Где же ты пропадал, старина?»

В комнате было темно: хозяин опустил черные стекла. Он сидел на диване; разбитые мыльные пузыри в беспорядке лежали у его ног. Локти Филипп поставил на колени, а руками обхватил голову. Он был такой несчастный и такой красивый, что просто загляденье, и Лаэрт, стараясь не тревожить его, мягко приземлился на пол. Филипп шевельнулся, опустил руки, которые бессильно повисли, как плети, и Лаэрт испугался. Он никогда еще не видел своего покровителя таким.

– А я у Амадея был, – сказал Лаэрт неловко, когда молчать было уже невозможно.

Он сел на краешек дивана. Филипп погладил его по голове. Глаза у Лаэрта стали совсем круглые и жалобные.

– Что же, хозяин, вы… вы ее нашли?

– Нашел.

Филипп не произнес этих слов; Лаэрт догадался, что он хотел сказать, только по беззвучному движению его губ.

– Такая буря, такая буря была, – торопливо заговорил вампир, – и град, и ураган, и просто тихий ужас…

– Все кончено, – сказал Филипп. – Этого больше не будет. Я обещаю.

– Почему? – спросил Лаэрт жалобно. – Почему не будет?

– Потому что – все, – ответил Филипп беспомощно.

Лаэрт уткнулся лбом в его плечо и зарыдал.

– Она вас не любит, – проговорил он, всхлипывая. – Все дело в этом, хозяин?

– Она? – как-то странно переспросил Филипп, глядя прямо перед собой строгим, застывшим взглядом. Лицо его постарело, в углах глаз обозначились морщинки. – Да. Конечно. Она любит меня. Просто, знаешь, она хотела меня уберечь. Разве я просил ее об этом? Но теперь все. Я сам больше не люблю ее, Лаэрт. Знаешь, она сказала мне, что она цветок.

Лаэрт вздрогнул.

– Правда, странно? И еще она говорила… говорила мне, что я ей дороже всех на свете. Я так хотел быть дорог кому-то, даже ей. – Филипп рассмеялся, и его смех резанул Лаэрта по сердцу. – Но ведь она не человек. Может быть, больше, может быть, меньше, но все равно не человек. Почему же свой последний полет я посвятил ей? Я не понимаю этого, Лаэрт.

– Вы… вы расстались с ней? – спросил вампир.

– Она ушла, – сказал Филипп горько. – Я больше никогда не увижу ее. Почему, Лаэрт? Почему?

Лаэрт отстранился, избегая молящего взгляда хозяина.

– Оставь меня, – сказал Филипп, отворачиваясь.

Лаэрт подошел к двери и бережно притворил ее за собой. Филипп даже не заметил эту странную перемену в поведении друга. Он думал об Аде, о радуге, о девушке, представшей перед ним среди пластмассовых кустов и колючей проволоки.

«Я никогда не должен был покидать тебя. Никогда. Зачем, зачем я сделал это?» И он не находил ответа. «Голокожее бесхвостое двуногое – так, кажется, говорил Амадей? Вот именно. Я поступил, как голокожее бесхвостое двуногое. Ада, как бы я хотел выразить всю мою любовь к тебе! Но теперь уже поздно… слишком поздно».

Он очнулся от своих мыслей только тогда, когда услышал выразительный кашель. Лаэрт стоял в дверях с увесистым рюкзаком, из которого торчали лыжи, удочки и еще какие-то туристские приспособления.

– Ты куда? – спросил Филипп.

– Пообщаюсь с народом, – уклончиво ответил вампир, – поброжу по белу свету, погляжу, что на нем делается.

– Ты уходишь? – спросил Филипп.

Лаэрт вздохнул и свесил голову.

– Но… – Филипп остановился. – Что ж, счастливого пути. Ты всегда был свободен.

Может быть, Лаэрт думал, что Филипп попытается удержать его. В глазах вампира блеснули багровые искры и погасли. Он взвалил рюкзак на спину.

– Мне жаль тебя, Филипп, – сказал он. – Но ты сам себя предал.

Юноша слышал, как входная дверь пропустила Лаэрта и спросила у него, когда он вернется. «Прощай, прощай», – пропели приятные голоса, и Филипп улыбнулся Аде. В его местах она всегда была рядом, и он продолжил воображаемый диалог с ней:

– Полюби меня навсегда.

– Навсегда?

– На один месяц.

– Месяц – это вечность.

– На один день…

– И только?

– Нет; не люби меня совсем, я сам буду любить тебя. Обещаю, моей любви хватит на нас двоих. Я не прошу у тебя признательности, Ада.

Сон тридцать шестой

Солнце заходило за островок, на котором когда-то стоял маяк. В этот миг Филипп очнулся от своих грез. По привычке он позвал Лаэрта, но не услышал ответа и решил, что тот, должно быть, спит или куда-то ушел. Влажная тишина окутывала квартиру, тишина, от которой хотелось выть, хотелось кричать. Филипп обошел комнаты, отворачиваясь от окон, сквозь черноту которых все же просачивались редкие солнечные лучи; каждый шаг стоил ему неимоверных усилий. В гостиной он задержался перед зеркалом, о чем-то напоминавшем ему. Зеркало было пустое и мертвое; в глубине его ничто не отражалось. Филипп протянул руку и с любопытством потрогал холодную, гладкую поверхность. Зеркальная гладь прояснилась и сложилась в строгое лицо. Непрозрачные глаза смотрели прямо на Филиппа.

– А, это ты, – проговорил юноша, словно вспомнив.

– Я, – ответило зеркало.

Филипп взмахнул рукой; жест вышел беспомощный и неловкий.

– Лаэрт куда-то запропастился, – сказал он, – ты не знаешь, куда?

– Он ушел, – печально ответило зеркало.

– Я знаю, – отозвался Филипп. – И вовсе незачем говорить мне об этом. Даже моя тень и та мне перечит.

– Что ты хочешь? – устало спросило зеркало. – Я предупреждало тебя.

– Я не просил об этом, – возразил Филипп и жалобно добавил: – Скажи, где мне найти ее?

– Ты безумец, – горько промолвило зеркало. – Ты будешь страдать.

Филипп выпрямился; глаза его сверкали.

– Откуда ты знаешь? Ведь тебе никогда не бывает больно. Ты не знаешь, что такое отчаяние, ты не ведаешь безысходности. Ты никого не любишь!

– Я привязано к тебе, – сухо напомнило зеркало. – Я знаю твою судьбу, Филипп.

– Будь ты проклято! – крикнул Филипп и, подхватив первое, что попалось ему под руку, швырнул им в лицо, полное укоризны. Мягкий звон разнесся по комнате, зеркало треснуло звездами и медленно стало вытекать из рамы, серебристой лужицей расплываясь на полу. Филипп дрожал всем телом. Половина лица еще оставалась в раме; из единственного глаза текли слезы. Оно еще пыталось говорить, но рот уже не повиновался ему. Последнее, что расслышал Филипп, было:

– Ищи ветер в поле, ищи цветок среди цветов…

Потом осколок зеркала треснул пополам и стал оплывать, как свеча. Филипп сполз по стене на пол и смотрел, как серебристая лужица застывает, приобретая очертания лица не то Матильды, не то Ады; но он хотел, чтобы это была Ада. Так он сидел долго. Солнце зашло и взошло, зеркальная лужа затвердела. Из щелей выползли автоматические полотеры и тщетно пытались соскрести ее, потому что она нарушала их представление о гармонии. Громкий звонок огласил квартиру.

– Филипп, к нам посетители, – прозвенел голос центрального компьютера.

– Меня нет дома, – сказал Филипп, после того как компьютер три или четыре раза повторил свой запрос. – Никого не впускай.

– Невозможно, кодекс Дромадура, – проверещала дверь. – Представители власти, ублажать, оказывать содействие.

Фаэтон вскочил на ноги, но было уже поздно. Два дюжих молодца-мышкетера с аршинными усами стояли перед ним, загораживая путь к отступлению. Филипп оправился, сколько это было возможно в данной ситуации, и смело взглянул на них.

– Я полагаю, вы пришли…

– Смотри-ка! – прыснул первый мышкетер. – Он полагает!

– Я могу узнать, в чем дело? – спросил Филипп.

– Можешь, голубчик, – со вздохом подтвердил второй мышкетер. Он вынул из нагрудного кармана свиток толщиной в китайскую стену и развернул его, отчего нижняя часть рулона скатилась к его ногам. – Филипп Фаэтон?

– Он самый.

– Арестован, – заключил мышкетер и стал скатывать свиток обратно.

– За что?

– Это ты сам должен знать лучше нас.

– А все-таки?

– За переход улицы в неположенном месте и за государственную измену, содействие в побеге мутанту, убийство с отягчающими обстоятельствами и так далее и тому подобное, – уточнил мышкетер со свитком. – Если мало, добавим пререкания с представителями власти.

– Это мы, – вставил мышкетер без свитка.

– Он уже понял, – сказал первый мышкетер и для пущей верности саданул Филиппу под дых. – Будешь шелковым?

– Это значит – вести себя хорошо и не рыпаться, – снова влез мышкетер без свитка.

Филипп не мог вымолвить ни слова.

– Готов, – сказал мышкетер со свитком. – В машину его.

– Я ни в чем не виноват, – упрямо сказал Филипп и получил второй удар.

– А теперь – готов, – сказал мышкетер без свитка, защелкивая на нем наручники. – Пошли.

Филипп повиновался. Он шел впереди, и мышкетеры подгоняли его пинками. Он падал, поднимался и снова падал. На ступеньках, ведущих на улицу, мышкетер со свитком подставил ему ножку, а тот, что без свитка, – толкнул в спину. Филипп скатился по ступенькам. Первое, что он увидел, сидя на асфальте, были изящные бриджи, заправленные в лакированные сапоги. Филипп поднял глаза. За бриджами начинался камзольный пиджак лимонного цвета, а над пиджаком возвышалась голова, отдаленно напоминавшая пончиковую. В левой руке Пончик держал золотую трость с набалдашником из цельного рубина и постукивал ею по своим сапожкам. На трости было выгравировано: «Любимому служащему от любимого начальника». Словом, Пончик выглядел настоящим денди. Филипп поднялся, чувствуя мышкетеров за своей спиной.

– Здравствуй, – сказал он. – Вот, я…

Он поднял руки с наручниками, желая объяснить. Пончик вскинул брови, выражая неподдельное изумление.

– Мы знакомы? – учтиво спросил он.

Бедного Филиппа словно холодом обдало.

– Да, – сказал он. – Как твои дела? Все режется девятый зуб мудрости?

– Не понимаю, о чем это вы, – отозвался денди, похожий на Пончика. – Мудрости у меня и так, слава богу, хватает, а если ваши слова шутка, то она весьма неуместна.

– Я не шучу, – упорствовал Филипп, – и если я вспомнил об этом дурацком зубе, так только потому, что ты мне все уши им прожужжал.

– Я, сударь, вообще вижу вас впервые – и если вы пьяны, то я полагаю, эти господа не замедлят определить вас куда следует.

– Я не пьян, – сказал Филипп, – нет! А помнишь, как ты прыгал с этого самого дома, как я бросился вниз и удержал тебя? Помнишь?

– Я? Прыгал? – с расстановкой переспросил Пончик, играя тросточкой. – Вы в своем уме, любезный? Ведь эдак можно ненароком поцарапать асфальт и нанести урон государственной собственности. А государственная собственность…

– Я все понял! – прервал его Филипп. – Не надо больше ничего говорить.

– Заприте его покрепче, – сказал Пончик вполголоса мышкетерам, отдававшим честь любимому сотруднику.

Филипп позволил втолкнуть себя в арестантское отделение мышкетерского истребителя. Он слышал, как мышкетеры хлопают дверцами и смеются. Гнев душил его, поднимаясь волнами, как море. Сердце молотом отдавало в висках. Машину трясло и заносило на поворотах, и Филиппа то и дело отбрасывало к стене. Кто-то робко чихнул возле него.

– Простите, – извинился голос, но не удержался и снова чихнул.

– Кто здесь? – спросил Филипп.

Ответом ему был новый чих. Филипп протянул руку и наткнулся на что-то твердое и круглое, как мяч.

– Это я, – сказал голос.

– «Я» – это кто? – спросил Филипп, теряясь.

– Если сами не знаете, к чему спрашивать меня? – возразил голос обиженно. – Я-то уж точно не знаю, кто вы. Чихи!

– Нет, кто вы? Но неизвестный только чихал, не переставая.

– Будьте здоровы!

– Спасибо, – сказал голос из темноты. – Сейчас будет поворот, держитесь!

Филипп не удержался и врезался в стену. Мяч упал на него. Филипп снял его с себя и, к своему ужасу, убедился, что это голова. Он выронил собеседника и забился в угол.

– Я бы попросила вас не ронять меня, – сухо сказала голова из темноты.

– Извините, – смешался Филипп.

– Ничего, – смягчилась голова.

– А где же все остальное? – робко поинтересовался Филипп. Голова чихнула и задумалась.

– Вы имеете в виду, где мое тело? Увы! Нас подло разлучили. Его увели для установления личности, а меня растяпы-мышкетеры забыли здесь. Чихи!

– Это, должно быть, ужасно, – искренне сказал Филипп.

– Не так ужасно, как вы думаете, – возразила голова. – Оно всегда было немного грубовато. Вечно поправляло мои волосы, трогало за нос да еще постоянно пускало пыль в глаза. Пусть теперь помучается без меня, так ему и надо. Чихи! Кстати, мне почему-то кажется, что я где-то слышала ваш голос.

Филипп поежился. Он тоже узнал в ней голову человека, который спрашивал у него дорогу. Его снова ударило о стенку.

– Повернули налево, – промолвила голова, – значит, везут в тюрьму.

Филипп вздрогнул:

– Но… я не хочу в тюрьму.

– Ничего не попишешь, – назидательно изрекла голова. – До свидания! Увидите мое тело, передайте, что я его забыла. И пусть не пишет мне писем! Я должна, наконец, позаботиться о себе!

– А я не могу ее забыть… – прошептал Филипп.

– Что? – спросила голова.

Машина стояла на месте; очевидно, они попали в воздушную пробку. Время текло. Филипп собрался с силами.

– Ищи цветок среди цветов, – прошептал он и с размаху ударил наручниками по дверцам машины.

– Куда это вы? – кисло спросила голова.

– Молчи! – прошептал Филипп и ударил снова.

– Сумасшедший, – заявила голова, пожимая плечами (которых у нее не было).

Машина качнулась. Филипп ударил последний раз; дверцы распахнулись, и он выпал. Он падал, и ветер омывал его тело. Вверху взвыли сирены. «Ада», – сказал он про себя – и полетел. В машине мышкетер со свитком яростно ругался, а компьютер отчитывал его за нецензурные выражения, которые мог записать черный ящик. Мышкетер без свитка высунул голову в окно, но ничего не увидел. Филипп летел.

Сон тридцать седьмой

Все мы видим сны. Матильде снилась ночь, теплая и ясная, под сводами зимнего зала в доме ее отца. Зимним зал назывался потому, что потолок, стены, пол и украшавшие его статуи были сделаны из разноцветного льда, сквозь который были продернуты нити электрического освещения. Лед мерцал и искрился, источая мягкий рассеянный свет, и отблески его танцевали в выбеленных волосах девушки, зажигая в ее глазах невысказанные мысли, мечты и улыбки.

А может быть, все было наоборот: ночь грезила, ночь ворожила, и снилась ей девушка с печальными глазами в сверкающем великолепии фантастического зала, по которому проплывали льдины и айсберги размером чуть больше человеческого роста. Матильда любила эту комнату; она сама придумала ее для Филиппа, который пообещал ей в обмен замок, какого не было и не будет ни у кого на свете. Тогда она сделала вид, что поверила ему, но в глубине души отлично сознавала, что все замки уже построены и, следовательно, незачем и беспокоиться. Впрочем, Филипп всегда был мечтателем, и ей так и не удалось его переубедить. Филипп… На миг он предстал перед ней как живой и внезапно преобразился в Сутягина, сидевшего тут же и смотревшего на нее со странным обожанием, которого Матильда не понимала. Она отвернулась и дала себе зарок больше не думать о Филиппе.

Ровена вздохнула и отпихнула айсберг, подплывший к ней слишком близко. Ровена была недовольна: первый раз она надела платье с фижмами и капюшоном, и никто еще не сказал ей, как она хороша в нем. Глянув на Сутягина, она не удержалась и фыркнула. Этот, как девушка окрестила его про себя, вечный воздыхатель ее лучшей подруги, выглядел просто смехотворно. Впрочем, обрати он внимание на нее, Ровену, Серж наверняка стал бы молодцом. По мнению Ровены, ему не оставалось ничего другого, учитывая, что бедная Матильда так подурнела в последнее время. Все в один голос твердили, что она бросила Филиппа и хорошо сделала. Ровена находила подобное единодушие подозрительным. Она скорее склонна была думать, что именно Филипп бросил эту надутую каракатицу, ее лучшую подругу. Разумеется, Ровена считала, что он поступил как нельзя более уместно. Матильда ничем не заслуживала подобного внимания с его стороны. Но вот она, Ровена…

– И представляешь, все-таки рассыпалась! Надо же было случиться такому именно за кулисами, когда она уже откланялась! Зрители рыдали, когда узнали. Они-то думали, что увидят, как она загнется во время танца, а она всех обманула, всех! Хозяин заведения рвал на себе волосы, – трещала Ровена, повествуя о трагическом конце танцующей мумии, взбудоражившем общественность не менее, чем объявление нового похода против цветов, которые будто бы посеяли в Городе неведомую заразу.

– Значит, она умерла? – спросила Матильда, чертя что-то пальцем на ледяном подлокотнике кресла.

Ровену рассердило невнимание к ее рассказу.

– Да она давным-давно умерла! Просто ее… э-э… воскресили, чтобы она танцевала. Но неудачно.

– По-моему, это ужасно, – заметил Сутягин.

– Почему? Очень забавно, – отозвалась Матильда устало.

Ровена пожала плечами и замолчала. Матильда украдкой взглянула на друзей. Тишина угнетала ее, как угнетали их жалость и презрение; но, если бы она могла выбирать, она бы предпочла презрение жалости – из упрямства или, быть может, гордости.

– Отчего вы такой мрачный? – спросила она Сутягина.

– Я пытаюсь быть веселым.

– Не стоит, Филипп.

Сутягина уязвило такое обращение к нему возлюбленной. Он, разумеется, ничего не сказал, но Матильда почувствовала, что проговорилась. Щеки ее порозовели.

– Бедный Филипп! – вздохнула Ровена. – Чего только о нем не говорят!

– Я не верю слухам, – вмешался Сутягин, неожиданно почувствовав потребность перечить этой женщине, раздражавшей его.

– Ну конечно! – промурлыкала Ровена, строя ему глазки. Гномон не понял ее и разозлился еще больше.

Двери зала мягко разъехались. Ровена подскочила.

– Кто это? А, да это Пончик!

– Его зовут господин Ляпсус, – поправила Матильда.

Ловко перескакивая с льдины на льдину и уворачиваясь от айсбергов, Пончик Ляпсус добрался до трех друзей. Вряд ли тот, кто встречал ранее несчастного, обездоленного Пончика, узнал бы его в этом блистательном, неотразимом, как чума, кавалере. Он сыпал приветствиями, расточал улыбки, сетовал на дела, войну и непогоду, вторую неделю стоявшую в Городе. Несмотря на это, всем своим видом он внушал уверенность, что все идет хорошо, потому что ничто не может быть плохо, если Пончик занимает пост Первого, Единственного, Чрезвычайного и Полномочного заместителя Вуглускра. Да, он достиг умопомрачительнейших высот, и потому ни Ровена, ни Сутягин не обиделись, когда, ловко закруглив свою речь, он заверил их, что им пора уходить, и, поддерживая за локти, вежливо выпроводил вон. Двери закрылись. Пончик повернулся на каблуках, но поскользнулся и упал в воду. Под звонкий смех Матильды он поднялся.

– Они вам очень мешали? – спросила девушка.

– Кто?

– Мои друзья.

– А, эти, – с облегчением выдохнул Заместитель. – Друзья? Какие же они вам друзья. Завистница и неудачник. Вот я, например, – это совсем другое дело.

– Почему? – заинтересовалась Матильда.

Пончик двинулся по скользкому полу, не обращая внимания на льдины и плававшие на поверхности обломки разбившихся кораблей. Он подошел к Матильде, но между ними встрял высокий белый айсберг. Пончик попытался обогнуть его, но тот всякий раз заслонял от него дочь Вуглускра. Пончик остановился.

– Значит, вы никогда никому не завидуете, – сказала Матильда изменившимся голосом, – и вам всегда везет? Так? А я вот завистливая. Да, я… – Она хотела еще что-то добавить, но умолкла.

– Матильда, – шепнул Пончик, – я люблю вас.

Айсберг таял перед ним.

– Меня? – донесся до него глухо голос Матильды.

– Да.

– За что, Пончик?

– Родство душ, – пояснил Пончик айсбергу, – близость банковских счетов, и, наконец, вы просто красавица, а обо мне и говорить не приходится. Мы будем прекрасной парой, Матильда. Будьте моей женой.

Айсберг медленно отплыл в сторону. Матильда стояла перед Пончиком, ее сухие глаза блестели.

– Вы поговорили с папой?

– Он согласен. Он счастлив. Матильда не сомневалась, что отец знал обо всем. Она вспомнила, что Пончик был другом Филиппа, и ответила: «Да». Пончик кинулся ей на шею, и она дала себя обнять.

– Когда? – спросила она.

– В воскресенье ваш день нерождения. Объединим два праздника в один. Вы не против?

– Я? Да, это очень хорошо. А где мы будем жить?

Пончик самодовольно улыбнулся.

– Ни за что не угадаешь.

– Да? – поддразнила она.

– Я присмотрел для нас один домик. Так, пустячок. С хрустальными стенами, видом на Город и крышей-аэродромом. Настоящий замок. Отныне он твой.

– Ты великодушен, – сказала Матильда.

– Ты согласна? – с тревогой спросил Пончик, которому не понравился ее тон.

– Да, – ответила Матильда после паузы, глядя на гладкие льдины и обломки крушения у своих ног.

Сон тридцать восьмой

Сутягин вернулся домой удрученный. В везделете, которым он следовал, телевизор передавал последние новости. Объявление о страсти, вспыхнувшей между наследницей финансовой империи и простым (прошу заметить!) служащим последней, и о помолвке служащего с наследницей как неизбежном последствии страсти затмило даже выступления Дромадура и сообщение доктора Гнуса о скором открытии антивируса к неизвестной болезни, запущенной, по слухам, зловредными мутантами-цветами. Тогда несчастный гномон и понял, что такое подлинное крушение надежд.

Дверь его захудалой квартиры долго не желала признавать удостоверение личности, которое хозяин вставил в детектор, и ругала его скверными словами. Наконец она поддалась (как и все женщины) и впустила Сержа в захламленное, неухоженное пространство размером десять на пять метров, включая санузел и закуток, служивший владельцу квартиры кухней, столовой, комнатой отдыха и гостиной. Свет, как всегда, не сработал автоматически, и Сутягин стал шарить рукой по стене, нащупывая выключатель. Чья-то мускулистая длань перехватила его запястье. Гномон закричал и стал вырываться, но незнакомец держал его крепко. Свет зажегся, и Сутягин обомлел.

– Давно не виделись, – зловеще прогнусавил незваный гость и легонько толкнул Сержа в кресло. Служащий снарядом пролетел через всю комнату и, врезавшись в стену, по инерции упал на диван. Ноздри Человека без лица раздувались, и Сутягин сообразил, что конец его близок. О сопротивлении он и не помышлял.

– Вы опять собираетесь меня убивать? – спросил он упавшим голосом.

Человек без лица изобразил на разбитом лице удивление, отчего его неописуемая рожа сделалась еще более зверской. Сутягин вжался в диван и втянул голову в плечи.

– Опять? – царственно переспросил Несравненный. – Собственно, я еще и не приступал как следует к делу. Мне помешал твой друг, а я по глупости его послушался. Где он, кстати?

– Н-не знаю, – промямлил Сутягин.

– Заметь, я спрашиваю вежливо, – продолжал Человек без лица, – хотя это и не в моем вкусе. Я звонил ему – никто не отвечает. Вчера я подъехал к дому – и что же я вижу? Мышкетерское оцепление и какую-то сволочь, выносящую мебель под улюлюканье толпы. Про Филиппа мне говорят, что я ошибся и такой здесь никогда не жил, а когда я упоминаю Орландо Оливье, возникает недоразумение, которое, к счастью, благополучно разрешается.

– Да, – подтвердил Сутягин жалобно, – вчера там была какая-то перестрелка. Не то тридцать, не то сорок убитых. – Он вздрогнул. – Послушайте, неужели это…

– Я не размениваюсь на мелочи, – сухо сказал Человек без лица. – Довольно! Я ищу своего друга, а ты числишься в моем черном списке, и сам знаешь, почему. Я хочу знать, где Филипп и что с ним стало.

– Вы не к тому обратились, – с горечью сказал Сутягин. – Филипп…

Он неожиданно умолк и стал озираться по сторонам.

– Ну? – прогнусавил Человек без лица.

– Ходили слухи, что он… – И Сутягин сделал собеседнику знак пригнуться, после чего прошептал ему что-то на ухо. Человек без лица выпрямился и в свою очередь огляделся.

– Вот так, – сказал Сутягин. – Я не знаю, за что, но… Я всего лишь скромный служащий, понимаете?

– Понимаю, – кивнул Человек без лица. – Что ж, оттуда мне вряд ли удастся его вызволить. А при чем тут Орландо? Кстати, его же показывали недавно в сериале, который идет в трех измерениях в прямом эфире. Постой… Ну да, ведь они же могут использовать компьютерного двойника. Тогда понятно.

Сутягин развел руками. Человек без лица вытащил из кармана бумажник и стал отсчитывать бублики.

– Что вы делаете? – спросил Серж с удивлением.

– Считай, что тебе повезло, – важно сказал Человек без лица. – Я как господь бог: даю человеку шанс, а использует он его или нет, это уже его дело. Извини за беспокойство. И помни: никому ни слова, не то я передумаю.

Гномон, окончательно сбитый с толку, пошел провожать гостя. На пороге он остановился.

– Если увидите Филиппа… если он жив… передайте… – Сутягин замялся.

– Всенепременно, – буркнул Человек без лица, удаляясь, и шаги его стихли на лестнице.

Оставшись один, Серж долго смотрел на деньги, не решаясь к ним прикоснуться, но потом все же пересчитал их и убедился, что стал богаче на маленькое состояние. Жизнь немедленно обрела самый достойный смысл, оставалось только дать ей нужное направление. Убожество окружающей обстановки немедленно бросилось Сутягину в глаза. Разумеется, ноги его больше здесь не будет; и так он слишком долго все это терпел. Гномон припомнил все измывательства Вуглускра, презрение коллег по работе, знаки власти и богатства, на которые он зарился с неприязнью и надеждой, что когда-нибудь он тоже станет таким и тогда сможет плюнуть в лицо всем тем, кто прежде унижал его. Сутягин распрямился и почувствовал, что стал выше ростом. Нищета больше не давила на него; он был свободен, здоров и независим. Ему представилось, что он убивает себя непосильным трудом: пора положить этому конец. На эти деньги он сможет отправиться куда-нибудь на острова Сатурна и безбедно прожить там остаток жизни. Теша себя этой мыслью, Серж добрел до кровати и уснул, не думая больше о Матильде.

Сон тридцать девятый

Сумерки снизошли на Город. Шаркая крыльями по асфальту, унеслись последние везделеты. Улицы опустели; изредка проплывала патрульная машина, разрезала прожектором тьму и растворялась в ней. Военное положение и вспыхнувшая эпидемия обязывали к строгим мерам, и мышкетеры зорко охраняли покой Города верхнего, города честолюбцев и везунчиков, города гномонов и вуглускров, города-мечты. Истребители остерегались залетать в Город нижний, в котором жили бродяги, бандиты и просто несчастливцы, не находившие себе места в этом мире, где не было ничего, кроме Города, и где все стремилось слиться с ним, стать его частью. Поэтому никого не беспокоила длинная очередь, тянувшаяся к желтому неказистому дому на границе двух городов. Хвост очереди, как змея, закручивался за угол, однако люди все прибывали и прибывали. Все они походили друг на друга: невзрачные лохмотья, лица, обезображенные нищетой, и робкая надежда в глазах странно сближали их. Одни переговаривались между собой, другие стояли молча; очередь проходила быстро, люди всасывались в черный пролом, и новые спешили протиснуться на их место. Какой-то юноша с тонким, изможденным лицом, возникший из тени, спросил, что здесь происходит.

– Мы на мукомольный завод, – пояснили ему.

– А что это такое?

Ему объяснили, что это завод, на котором перемалываются му́ки, из которых потом делают снотворные таблетки для богатых. Известно, что богачи предрасположены к страданию, которое заложено в самом их богатстве, и вообще любят дурью маяться. Чтобы отвлечь их от омерзительно сладкой жизни, которую они ведут, и выпускаются особые таблетки из человеческих мук, иначе называемые кошмарином. После приема такой таблетки всю ночь будут сниться всякие ужасы, что богачам почему-то очень нравится. Но производство кошмарина – дело тяжелое, кропотливое и неблагодарное, и на то, чтобы получить один ящик таблеток, уходит, так сказать, чертова уйма сырья. Спасает производителей лишь то, что в Городе хоть отбавляй желающих поделиться своими муками, особенно по сходной цене; оттого-то тут и выстроилась такая очередь.

– Значит, я с вами, – сказал юноша и встал в конец.

Сосед впереди с сомнением оглядел его.

– А ты вообще когда-нибудь страдал, парень? Учти, здесь некачественный товар не пройдет: страдать надо хорошо, на совесть, иначе ничего не выйдет.

– Я страдал на совесть, – проговорил юноша.

Под глазами у него лежали черные круги, углы губ оттянулись книзу, волосы пребывали в беспорядке. Очевидно, он не заботился ни о своей одежде, пришедшей в окончательную негодность, ни о себе самом: его худоба привела бы в полнейший восторг сторонников любой диеты, и только по некоторым черточкам, по улыбке и ямочкам на щеках в нем можно было признать прежнего Филиппа Фаэтона. Ибо это был именно Филипп.

Бежав, он растворился в небе: но человеку отведено место на земле, и Фаэтон вернулся к людям. Он стал изгоем, нищим, отверженным; Город раздавил того, кто когда-то был женихом дочери Вуглускра. Он узнал нужду, он узнал ненависть, он узнал бессилие. У него бывала лихорадка, его бил озноб, и теперь, в очереди, у него закружилась голова. Он пошатнулся и оперся рукой о стену. Сзади напирала и дышала толпа, и Филипп дал увлечь себя в пролом. Служитель написал на нем мелом номер и послал к другому служителю – он безропотно подчинился. Перед глазами у него мелькали красные и зеленые круги. Он забыл, зачем он здесь.

– Садитесь! – рявкнул служитель. – Давно страдаете?

Филипп поднял голову. Сухой кашель раздирал ему грудь; он скорчился на стуле.

– Страданиеметр сюда! – приказал служитель. Он обмотал прибор вокруг руки Филиппа. Стрелка застыла на максимуме.

– Ничего не понимаю, – сказал служитель и начал перемерять. Стрелка упорно отказывалась двигаться.

– Не подходите, – заключил служитель. – Слишком высокий уровень. Следующий!

– Но я…

– Следующий! Мы вовсе не собираемся пугать наших клиентов до смерти. Пейте успокоительное, потом приходите. Только не слишком успокаивайтесь, хи-хи-хи…

Филипп оказался на улице. Он стоял в нерешительности, не зная, куда двигаться. Ярчайшая вспышка осветила небо, и до Филиппа донесся треск праздничного фейерверка. Он стоял, как зачарованный, и смотрел на огни, рассыпающиеся в небе. Огни погасли, и он побрел – медленно, неуклюже, то и дело натыкаясь на стены. В каком-то переулке упал и решил, что больше не сдвинется с места – настолько плохо ему было в тот миг. Но приступ прошел, и Филипп осознал, что он уже не один. Трое упитанных нищих стояли над ним, скалясь. Средний был великан, левый – великанчик, а правый – попросту карлик.

– Гляди-ка, пришелец! – хихикнул карлик, тыча в Филиппа пальцем.

– Ты забрел на нашу территорию, парень, – заявил великан. – Плати дань!

– У меня ничего нет, – прошептал Филипп, пытаясь отогнать кошмарное видение.

– Ха! Да ты, никак, подыхаешь! – изрек великанчик. – А ну, убирайся отсюда! Мы не потерпим здесь мусора, это отводит от нас других пришельцев. – Он пихнул Филиппа ногой. – Пшел!

Филипп пытался уклониться от ударов, закрывая лицо руками, но великанчик вошел в раж. Великан и карлик держались за животы.

– Значит, вы не любите мусор? – пропел гнусавый голос за их спиной.

Великанчик подскочил от удивления.

– Ну и образина! – захохотал он. – А зеленый-то, зеленый!

Вход в переулок загородила высокая атлетически сложенная плечистая фигура. На плече у нее сидело чудо-юдо, устрашающая помесь дракона с жар-птицей, но без перьев и с фосфоресцирующими глазами. Смех неожиданно умолк. Последнее, что услышал Фаэтон, прежде чем провалиться в беспамятство, были слова Человека без лица:

– Пожалуй, сейчас здесь будет очень грязно…

Когда он пришел в себя, Лаэрт и Человек без лица хлопотали вокруг него, а трех подонков и след простыл. Филипп приподнял голову.

– Лаэрт? – спросил он слабым голосом.

Вампир кивнул, холодной, влажной лапой дотронулся до его лба, взвыл и сунул лапу себе в рот.

– Ой-ой-ой! – простонал он. – Такая температура, что я обжегся!

– Филипп, – сказал Человек без лица, – Ты болен?

– Как видишь.

Лаэрт сердито засопел:

– Ты только, пожалуйста, не умирай, Филипп… Ладно? А то и так тошно.

Фаэтон улыбнулся, и при виде этой страдальческой улыбки Лаэрт зарыдал в голос, скуля и причитая. Он утомил больного и Человека без лица, который пригрозил, что отрубит вампиру голову. Только тогда Лаэрт унялся и помог перенести Филиппа в истребитель. Человек без лица сел за руль, что не мешало ему разговаривать. Он рассказал, как Лаэрт узнал его на улице и кинулся к нему, ломая руки и упрекая себя в исчезновении Филиппа. Как они вместе искали молодого человека по всему нижнему городу. Как наконец напали на его след благодаря Лаэрту, у которого оказалось поистине собачье чутье. Вампир скромно потупился: он любил, когда его хвалили.

– А как же твоя работа? – спросил Филипп.

– Я обесчещен, – вздохнул Человек без лица. – Последний клиент умер естественным образом, от эпидемии, а вовсе не от моей руки. Позор, позор!

Филипп слушал его как в полусне. Он то дремал, то пробуждался. Лоб юноши горел; молодой человек видел странные картины – зеркало, растекающееся по полу, лицо Матильды, что-то говорившей ему, и желтый шар. Филипп даже не почувствовал, что истребитель остановился. Лаэрт помог ему подняться в жилище Человека без лица. Каждый предмет, находившийся в нем, был скрытым оружием: стол мог неожиданно превратиться в огнемет, а тарелка – пустить слезоточивый газ. Лаэрт, не имевший понятия об осторожности, был тотчас обстрелян, разрезан на куски выпадающими из стены мечами и под конец попал в мышеловку. Человек без лица не без труда вызволил его оттуда, строго-настрого запретив что-либо трогать, и они занялись Филиппом.

Сон сороковой

Филипп погружался в бред. Он летел по погасшему аэробульвару, длинному, как вечность. Вокруг царила ватная, неживая тишина, и наконец он заметил, что не летит, а падает на дно бесконечной, вязкой ночи. Сверкающий фейерверк беззвучно лопнул и разорвался над головой, и белые скелеты принялись танцевать под барабанный грохот и флейтный хрип. Филипп стоял в толпе, но, сколько ни оглядывался, не мог увидеть ни одного лица. Где-то рядом с ним вспыхивали и угасали противные хихикающие голоса, и бабочки с горящими крыльями роем вились вокруг него.

– Филипп…

– Филипп…

– Это Филипп…

– Посмотри на меня, Филипп! – умолял кто-то настойчиво и нежно; он смотрел и видел чудовище.

– Мы исполняем танец живота! – кричали танцующие скелеты, и Матильда проходила, не оборачиваясь, с белым, застывшим лицом. Оркестр неистово громыхал, все инструменты в нем были живые, и толстый барабан с жирафьей шеей, на самом верху которой висел на ниточке одинокий глаз, самозабвенно лупцевал себя палочками по гулким бокам. Зеленое фортепьяно играло на Филиппе ноктюрн алыми и желтыми клавишами. Он собрался с силами – и рванулся прочь.

– Ты наш, ты наш, ты наш, – шептали, стонали, визжали голоса.

Филипп выдрался из их липких, невидимых объятий, и картинка рассыпалась. Он вновь сходил по ступеням бреда.

Он пробирался вдоль стен домов, цепляясь за них, чтобы не упасть. Улицы текли перед ним, как склизкое, скользкое месиво, и Филипп захлебывался в нем. Небо празднично полыхало.

Город.

Редкие прохожие попадались навстречу Филиппу, но, едва он обращался к ним: «Скажите…» – они пугались, шарахались и прятались в стены. Филипп и сам не знал, чего он искал; страх людей был ему непонятен. Впереди маячило желтое пятно. Подойдя, Фаэтон увидел большой воздушный шар, мягко покачивающийся на ветке. Юноша протянул руку, и шар проворно схватил ее.

– Лежи тихо, – прогнусавил чей-то голос.

Филипп послушался и лег. Вокруг пышно цвела колючая проволока. Она подползла и, обвившись вокруг тела, стала сдавливать его хрустящими кольцами. Над проволокой возникло лицо Ромула.

– Изменник! – выдохнул он.

Филипп хотел спросить, в чем, собственно, его обвиняют, но понял, что это неважно, и засмеялся. Потом легкий ветерок коснулся его лица, и он открыл глаза.

Филипп парил над городом. Ударяясь о твердые облака и обдирая руки, он пробирался к радуге. Солнце сжигало его, губы его запеклись. О, это было совсем не как наяву – полет, исполненный свободы! Как Фаэтон ни барахтался, его относило обратно, и толстые облака вновь смыкались перед ним. Он оттолкнул их: радуга была совсем близко, он хотел ступить на нее, но та вдруг растаяла.

Филипп оглянулся: облака тоже исчезли. Только солнце, как желтый шар, сияло в небе, надвигаясь на него. Он закрылся рукой, и неожиданно все исчезло.

Молодой человек стоял внутри радуги. Там было пустынно и серо. Радуга текла сквозь Филиппа, как река; он шел через нее, словно через туман. Причудливые формы клубились вокруг него, рождались и умирали; он видел Лаэрта, своих родителей, пропавших без вести при транспланетном перелете, друга детства, удалившегося из Города на далекий Уран, где, говорят, земля зеленая, или синяя, или желтая. Мелькали лица, которые он любил или не любил; и внезапно от длинной вереницы образов отделилась девушка в белом – и посмотрела ему прямо в глаза.

Сон сорок первый

Мистраль оторвался от компьютера и потянулся. Затылок у него ломило, в глазах рябило от долгого сидения перед монитором, но в целом писатель был доволен собой. Только что он завершил роман, не похожий ни на что из того, что он писал прежде. Мистраль вложил в эту книгу все, о чем давно хотел сказать, и написал ее именно так, как мечтал написать, – без оглядок на требования момента, вкусы толпы и ее призрачно могущественных представителей, критиков. Он не собирался показывать текст издателю и вообще покамест не думал о том, чтобы куда-то его отослать: для него было достаточно того, что он оказался способным создать эту книгу, и то, как ее оценят или не оценят, нисколько его не волновало. Это было странно, потому что прежде Мистраль (как и большинство его коллег по цеху) придерживался точки зрения, согласно которой, если текст не увидит света, его не стоит и сочинять. Теперь это казалось ему смешным и нелепым. Он больше не собирался угождать своему времени; для него куда важнее было сознание того, что он написал действительно стоящую вещь. Это была вовсе не фантастика, а совершенно реалистическая книга, к тому же без обязательного счастливого конца. Мистраль знал, что читатель, которому она попадется, если все-таки ее напечатают, будет обескуражен, – особенно тот читатель, который привык к «Покорителям Вселенной» с их незамысловатыми сюжетными схемами и одномерными героями. Сейчас ему казалось странным, что когда-то он тратил на них столько времени и считал себя счастливцем оттого, что его издают.

Мистраль приказал компьютеру распечатать текст в двух экземплярах – один на рисовой бумаге в переплете из телячьей кожи, другой – на пергаменте и в переплете из кожи крокодила. Потом поглядел на часы, чтобы понять, который час, но понять ничего не удалось, потому что секундная стрелка, как всегда, бежала по циферблату как ненормальная, а минутная и часовая затеяли между собой спор, кто из них важнее, и ругались так, что даже цифры съежились от неловкости. Машинально писатель посмотрел в окно, чтобы хоть приблизительно определить, какое сейчас время суток, но за окном царила какая-то вязкая серая мгла. Тогда Мистраль перевел взгляд на монитор и заметил, что универсальная гадалка строго смотрит на него.

– Это какая-то ошибка, – сказал писатель. – Я вовсе не звал тебя.

– Знаю, – сухо ответила пифия версии девять-три-четыре.

– Тогда что же ты тут делаешь? – спросил Мистраль.

– Куда важнее, что делаешь ты, – отрезала гадалка.

Писатель нахмурился: он не любил, когда его собеседники изъяснялись загадками.

– Я написал хорошую книгу, – сказал он. – Впрочем, поскольку ты часть моего компьютера, тебе это и так должно быть известно.

– А тебе должно быть известно то, что творится вокруг, – объявила пифия. – Только ведь тебя ничего не интересует. Ничего, кроме твоих книжек!

Ее склочный тон напомнил Мистралю Ровену, когда та находилась сильно не в духе, и писатель поморщился.

– Не понимаю, с какой стати я должен интересоваться разной чепухой? – ответил он. – Каждый день в мире происходит одно и то же: стихийные бедствия, нестихийные бедствия, крушения, катастрофы, заговоры, мятежи и прочие прелести, однако это вовсе не повод, чтобы сходить с ума.

– Я так и знала, – мрачно отозвалась пифия. – Тебе абсолютно ни до чего нет дела!

– А до чего мне должно быть дело? – Писатель начал заводиться, что с ним случалось довольно редко.

Пифия театрально всплеснула руками:

– Ты что, так ничего и не заметил? В Городе эпидемия. Люди охвачены паникой и только и думают о том, как бы удрать отсюда, а ты – ты сидишь и пишешь книжки, как будто ничего не происходит!

Секундная стрелка чихнула, и пифия в ужасе подпрыгнула на месте.

– Простите, – молвила стрелка застенчиво. – Просто у меня аллергия на пыль.

– Если честно, – нерешительно начал Мистраль, – я не слишком пристально слежу за текущими событиями.

Фраза получилась слишком литературной, он и сам заметил это. Но пифии, похоже, было не до таких тонкостей.

– Это просто ужас, что творится! – простонала она. – Каждый день гибнут тысячи человек, а он… Нет, ну скажи правду: когда бы ты начал волноваться? Когда весь город бы вымер?

– А что, дело уже к тому идет? – осторожно спросил Мистраль.

Пифия поглядела на него и покачала головой.

– Твое равнодушие не доведет до добра, – сказала она. – Неужели ты не понимаешь, что твоя жизнь тоже в опасности?

Мистраль понимал это, но он также помнил, что уже описывал повальную эпидемию в одном из своих романов, причем не самом удачном, и поэтому то, о чем говорила универсальная гадалка, звучало для него как перепев полузабытых фантазий. Он только промямлил:

– А что, мне тоже грозит опасность?

Тут терпение пифии, очевидно, истощилось, потому что она плюнула, в сердцах выругалась двоичным кодом и, уйдя в глубь монитора, громко хлопнула виртуальной дверью.

– Только не говори потом, что я тебя не предупреждала! – крикнула она на прощание.

Мистраль пожал плечами. Ну хорошо, допустим, в Городе творится нечто неладное; но из этого абсолютно ничего не следует, по крайней мере, не следует сейчас. И совершенно непонятно, отчего ему надо суетиться, горячиться, выходить из себя и вообще делать всякие глупости? Писатель развернул один из готовых экземпляров новой книги – тот, что был на рисовой бумаге, – прочитал первый абзац и улыбнулся с чувством человека, хорошо выполнившего свою работу. Положив экземпляр на стол, он выдвинул ящик стола и достал оттуда волшебную коробочку, которая распухла до размеров последнего издания бестолкового словаря. Изнутри доносилось довольное урчание. Мистраль погладил коробочку, и она сделалась теплой.

– Повелитель, повелитель! – заволновалась буква «ф», как только Мистраль снял крышку.

– Что прикажете, о повелитель? – хором прокричали остальные буквы.

Они заметно раздобрели, от их былых увечий не осталось и следа, и все они – даже самый большой задавака, вопросительный знак, – глядели на него с почтением, обожанием и умилением.

– Ну, что скажете? – спросил Мистраль. Ему было интересно, какое у них мнение о его книге.

– О! О! Замечательно! Поразительно! Изумительно!

– Разве что пару эпитетов подправить, – вздохнула буква «у».

– И сделать потоньше диалог в одном месте, – добавила буква «р».

– И шутка на странице сто семнадцать. – Буква «а» поморщилась. – Не знаю, может, сейчас и принято так писать, но, по-моему, это дурной тон.

– Однако это все мелочи, наши придирки, – добавила буква «ф» и сделала Мистралю глазки.

«Шутку я, пожалуй, и в самом деле уберу, – подумал писатель. – А все остальное… Не стоит».

Буквы вовсю обхаживали его, заглядывали ему в глаза, а самые смелые даже вылезли наружу, вскарабкались по рукавам Мистраля и пристроились у него на плечах. «Ну и что значит по сравнению с этим какая-то дурацкая эпидемия? – мелькнуло в голове у писателя. – Ведь в прошлый раз они даже не пожелали разговаривать со мной». Ему было очень приятно, что его маленькие сообщники, которые знали его всю жизнь, так расположены к нему, и по их виду он понимал, что они еще многого ждут от хозяина.

– Ладно, я постараюсь не разочаровывать вас, – сказал он, осторожно убирая буквы в коробочку.

Не без труда он уложил ее обратно в ящик и задвинул его, после чего подумал: «Теперь, когда я окончил работу, я имею право немного развлечься». Мистраль вытащил волшебные футбольные билеты, которые ему вручил сфинкс, и велел видеофону вызвать на связь стадион. Смутно он помнил, что в это время должны были идти главные матчи на кубок Города.

– Сожалею, – лязгнула искусственная девушка-автоответчик, – но все матчи отменены ввиду эпидемии. Рекомендую вам позвонить попозже.

И прежде чем Мистраль успел что-либо сказать, она отключилась.

«Значит, дело и впрямь серьезно. – Писатель ощутил смутное беспокойство. – Если даже матчи кубка…» Но он не стал развивать дальше эту мысль, а на всякий случай позвонил Ромулу. У того отчего-то никто не отвечал. Писатель набрал по очереди Филиппа, Генриха Гаргулью, Пончика и даже Сутягина, но ни один из них не подошел к телефону. Разумеется, Мистраль, занятый написанием книги, даже и предположить не мог, что Ромул сидит в тюрьме под усиленной охраной как Особо Важный Свидетель, Сутягин куда-то исчез, не оставив адреса, Генрих тяжело болен и находится в госпитале, а жизни Филиппа и Пончика так круто переменились, что искать их по старым номерам совершенно бесполезно. Но, к сожалению, Мистраль ничего этого не знал, и неприятное чувство тревоги кололо его все сильнее и сильнее.

Он прошел в гостиную и, смахнув с телевизора густой слой пыли (так как это был один из приборов, которыми Мистраль пользовался крайне редко), включил его. Почти сразу же писатель попал на рекламу укрепляющих таблеток из мышьяковистого цианида, произведенных на заводах Вуглускра. По заверениям какого-то эстрадного брекекекса, рекламировавшего эти таблетки, человек, который станет их принимать, никогда не станет жертвой царящей в Городе эпидемии. Впрочем, как вы понимаете, любой, кто принимает мышьяк с цианидом, обречен умереть уж точно не от болезни.

Писатель терпеть не мог рекламные ухищрения и поэтому, бесцельно сменив полсотни каналов, где говорилось в разной форме одно и то же, выключил телевизор. Кроме того, его тревога наконец обрела имя, которое он прежде не решался произнести вслух. В самом деле, он совсем не знал, что происходит с Ровеной, а хорошо развитое профессиональное воображение рисовало ему всякие ужасы, без которых он бы точно обошелся. Писатель позвонил ей по видеофону, но ее номер тоже не отвечал. Волнуясь все больше и больше, Мистраль быстро оделся, взял с собой все деньги, какие у него были, захватил какой-то ключ, который хранил в глубине стола, и быстрым шагом вышел из дома.

Сон сорок второй

Ровена была совершенно счастлива. Пока глупые косные обыватели метались, точно попавшие в ловушку тараканы, и шепотом пересказывали друг другу страшные толки об эпидемии, цены в модных магазинах резко упали. Многие богачи поспешили покинуть Город, едва началось это светопреставление, другие почему-то не торопились наслаждаться жизнью, делая покупки в заведениях для избранных, и оттого ценники самых дорогих, самых изысканных вещей приобрели унылый вид и мало-помалу стали терять нули. Поначалу это возмущало Ровену, потому что получалось, что дорогие прежде вещи сделались теперь доступны чуть ли не всем, но потом она сообразила, что чем меньше будут цены, тем больше ей достанется, и с головой погрузилась в нелегкое дело приобретения. Она скупала платья, сумки, веера, сувениры, перчатки, платки, флаконы с духами. Почти за неделю ее банковский счет похудел на четверть, но Ровена не собиралась останавливаться. Она жила на полную катушку и наслаждалась этим.

Ее квартира ломилась от свертков, коробок, упаковок и пакетов, которые она не успевала разворачивать. Она переодевалась по двадцать раз в день, бросала в угол туфли, которые примерила до того только раз, поссорилась с компьютеризованным шкафом, который отчаялся ей доказывать, что в него нельзя засунуть девятнадцать шуб, когда он рассчитан только на десять. Платья трепетали перед ней, потому что теперь хозяйка легко могла порвать любое, осмелившееся сказать ей, что оно ей не к лицу или чем-то не подходит. Раньше Ровена была куда снисходительнее – она обожала сидеть на диетах, и если платья не поспевали худеть за ней, она просто не брала их на модные вечеринки. Но теперь все переменилось, и вещам, которые она покупала, приходилось несладко.

Едва ли не солонее всех приходилось знаменитой сумке из мертиплюкского питона, которая когда-то ходила в любимцах у своей хозяйки. С тех пор как на беду себе она схватилась с писателем и потеряла товарный вид, сумка потеряла и былое влияние. Поначалу Ровена по старой памяти еще пыталась как-то поддерживать любимицу, подкармливая едой со своего стола, и вообще заботилась о ней, но затем девушку закружил покупочный вихрь, и она почти забыла о своем мертиплюкском друге. Питон, который, как и все представители его вида, отличался тонкой душевной организацией, не на шутку обиделся и то и дело изливал свою горечь белой мышке, которая жила теперь в его кармашке на правах постоянного друга. Именно мышка выходила теперь на поиски еды для питона, и именно она приносила ему корочки хлеба, кусочки рыбы и прочую пищу, без которой питонья сумка просто приказала бы долго жить.

– Мечется, мечется, а толку никакого! – бурчал питон, доедая остатки страусиной яичницы, которую мышь стащила у их соседа. – Вчера купила четыре шарфа, дюжину платьев, семь костюмов и восемнадцать сумок; разве это дело?

– По-моему, – несмело заметила мышь, – это все-таки лучше, чем позавчера. Тогда она даже не смогла нормально войти в квартиру, столько покупок у нее было.

– Конечно, – сварливо сказала сумка, облизываясь. – Набирает всякое барахло, ширпотреб по пять тысяч бубликов за штуку, а про меня совершенно забыла. А ведь я, между прочим, совершенно уникальное существо и буду почище всяких новых приобретений. Но она меня даже с собой не берет, вот до чего я дожила!

– Так, может, тебе повезло, что она тебя с собой не берет? – несмело спросила мышь. – Ты посмотри, как она ужасно с вещами обращается. Вытирает о себя руки, сдергивает сапоги, не расстегивая молнию… Вещи от нее уже устали. По-моему, они бы давно сбежали от нее куда глаза глядят, да только им это не положено.

– Конечно, не положено, – вздохнула сумка. – И вообще, если бы мы, вещи, могли выбирать себе хозяев по своему усмотрению, люди бы сильно удивились. Я бы, во всяком случае, даже не стала смотреть в сторону Ровены. Она заносчивая, грубая, неприятная, ни во что нас не ставит и вообще жуткая неряха. Вечно совала в меня фантики от конфет, грязные платки и позволяла своим друзьям стряхивать на меня пепел от сигарет. – Сумка позеленела при одном воспоминании об этом. – Это просто ужас что такое!

Она умолкла, потому что Ровена вошла в комнату и стала рыться в груде обувных коробок, чтобы подыскать Единственные Сапоги, Достойные Сопровождать Девушку в Таком Платье. Груда долго крепилась, но под конец не выдержала и все-таки рухнула на бок.

– А, черт! – сердито сказала Ровена.

Затрещал домашний видеофон, и система сообщила, что это вновь звонит Мистраль.

– Не отвечай, – приказала Ровена. – Для него меня нет!

Она вновь нырнула в груду коробок и наконец нашла то, что искала, затратив на это всего каких-то полчаса. Натянув сапоги, Ровена удовлетворенно улыбнулась.

– Так, а теперь сумочка, – сказала она. – Кажется, к этим сапогам больше всего подойдет… ну конечно!

Питон затрепетал от счастья, потому что она направилась к нему, но его радость была преждевременной: Ровена собиралась взять лежащую неподалеку упитанную сумку из розового меха – с точки зрения питона, абсолютно уродливую и никчемную. Однако девушка не успела дотянуться до розовой сумки, потому что взгляд ее упал на белую мышь, которая сидела на полу и, шевеля длинным хвостиком, облизывала лапку.

– Мышь! – взвизгнула Ровена. – Какая гадость!

Мышь в удивлении подняла голову, но Ровена уже схватила тяжеленную пепельницу и что есть силы швырнула в зверька, после чего попыталась раздавить его каблуком.

– Что ты делаешь? – заволновался питон. – Опомнись! Не смей! Это мой друг!

Но Ровена, войдя в раж, ничего не слышала. Она и прежде уже несколько раз видела дома эту мышь, которая взялась непонятно откуда, и теперь была полна решимости разделаться с нею.

– Мерзкое животное, до чего ты мне надоело! Вот тебе!

Мышь увернулась от веера и диванной подушки, которые были в нее брошены, но тут Ровена изловчилась и вонзила-таки в нее свой заостренный каблук. Мышь запищала от боли.

– Не смей! – взвизгнул питон и бросился к хозяйке.

Мышь извивалась на ковре, ее белый бок стал совсем красным… но тут Ровена ослабила хватку, пошатнулась и упала. На ней висела сумка из мертиплюкского питона, которая несколько раз обвила свою ручку вокруг ее шеи.

– Пип, – тихо пискнула мышь.

Она попыталась пошевелиться, но бок у нее болел ужасно, и слезы градом покатились из ее глаз. Ровена сдавленно что-то прохрипела, ее лицо сделалось красным… а потом наступила тишина.

– Какой ужас! – нервно проговорил шубный шкаф и больше ничего не сказал.

Питонья сумка, тяжело дыша, подползла по ковру к раненой мыши.

– Как она посмела… – Мертиплюкский питон не говорил, а сипел от возмущения. – Что с тобой?

– Не знаю, – призналась мышь. – Кажется, я умираю. Она раздавила меня каблуком.

Питон сдавленно всхлипнул, и в это мгновение растворилась входная дверь.

Когда-то, еще в самом начале их романа, Ровена дала Мистралю ключ от своей квартиры, о чем благополучно забыла. Сам же писатель не то чтобы запамятовал это – просто он не любил являться незваным. Сейчас, впрочем, Мистраль счел, что идет не то время, дабы соблюдать церемонии. Поэтому он открыл дверь и огляделся.

В квартире царила странная тишина, – тишина, которая писателю сразу же безотчетно не понравилась. Он прошел дальше, то и дело спотыкаясь о какие-то кучи свертков и ворохи одежды, и в желтой гостиной наконец увидел ее. Она лежала на ковре, и поперек ее шеи шла красная полоса. Глаза Ровены были широко открыты, и в них отражалась питонья сумка, которая гордо топорщилась на ковре неподалеку от какого-то крошечного и, судя по всему, раненого зверька.

Увидев Мистраля, сумка невольно подалась назад. Человек просто стоял на месте и смотрел на нее… но смотрел так, что у любого живого существа душа бы ушла в пятки.

– Это ты… – наконец сказал Мистраль.

– Что – я? – расхрабрилась сумка.

– Это ты убила ее, – хрипло проговорил Мистраль.

Он рванулся вперед. Сумка отпрыгнула, пытаясь добраться до двери, но ей это не удалось – Мистраль схватил ее за ручку. Экс-мертиплюкский питон бешено извивался, но ярость придала писателю силу, о которой он раньше даже и не подозревал. Он бил сумку о ковер, о стены, разбил ею зеркало и топтал ногами. Это продолжалось долго – достаточно долго, чтобы мертиплюкский питон окончательно испустил дух. Убив его, Мистраль опустился на ковер возле тела Ровены и заплакал.

Он плакал и гладил мертвое лицо девушки, которое уже начало коченеть. Слезы текли у него по щекам, и им не было видно конца. Если бы только он знал… Если бы догадался прийти немного раньше… Но он не пришел, и теперь Ровена была мертва. И он никогда, никогда уже не скажет ей, как он ее на самом деле любит.

Мистраль услышал тихий писк и поднял глаза. На ковре в шаге от него корчилась полураздавленная мышь. Писатель вытер слезы и осторожно взял в пальцы ее хрупкое тельце. Ему показалось, что мышь глядит на него с укором.

– Она была моим другом, – тихо сказал зверек, разумеется имея в виду не Ровену. – Теперь ты меня тоже убьешь?

– Что? – спросил Мистраль.

Но мышь ничего не ответила и закрыла глаза.

Писатель подумал, что, наверное, это было любимое животное Ровены, раз оно находится здесь, и поднялся, бережно держа в ладони раненого зверька. У него еще оставалось достаточно денег, чтобы отнести его к ветеринару.

Сон сорок третий

Лаэрт нырнул в шахту лифта, взвился вверх, считая этажи, и вышел через стену. Несмотря на все принятые им меры предосторожности, он все же ошибся на пару этажей и со стыда просочился сквозь пол. Перед закрытой дверью квартиры Человека без лица вампир замер, переводя дух и напряженно прислушиваясь.

Дверь эта давно уже притягивала Лаэрта; не то чтобы он чувствовал ностальгию по этому допотопному способу проникновения в помещение – вовсе нет. При случае честный вампир вполне мог воспользоваться окном или той же стеной, хотя даже с ними возникали проблемы, если они ограждали покой безликого. Стоило Лаэрту по старой привычке войти в окно, на него падал потолок; выныривая из стены, он рисковал получить заряд из автоматического дырокола, но хуже всего дело обстояло именно с дверью. Мало того что за ней были расставлены капканы для гостей, а от неосторожного шага под ногами распахивался бездонный люк, – едва Лаэрт проскальзывал сквозь дверь, как зажигались лучи смертоносной лазерной решетки, и ему приходилось вертеться как волчок, чтобы они не рассекли его на тысячу очень мелких кусков. Однажды, когда им все-таки удалось разрубить его – правда, всего на шесть частей, – Лаэрт, починяя себя большой ковровой иглой, не утерпел и спросил-таки у Человека без лица, на кой черт ему все это надо? На это безликий кротко ответил, что он по натуре домосед, склонен к медитации и вообще не любит незваных посетителей. Уязвленный Лаэрт поклялся тогда, что все равно перехитрит проклятую дверь, и, уйдя к себе, громко хлопнул дверцей морозильника, причем по неосторожности прищемил себе хвост и взвыл от боли.

Ныне час вампирской мести пробил. Лаэрт собрался и медленно, легче воздуха, скользнул в дверь. Пядь за пядью он протискивался в нее, – и, предчувствуя, что сейчас, сейчас случится оно, и завоет треклятая сигнализация, зажмурился. Однако ничего не произошло. Сигнализация молчала. Лаэрт приоткрыл один глаз, потом, осмелев, открыл обе пары, и взгляд их уперся в Человека без лица, стоявшего в коридоре. Лицо безликого не предвещало ничего хорошего. Впрочем, оно никогда не предвещало ничего хорошего, но почему-то Лаэрт заметался именно сейчас.

– А я… это… того… – сказал он и угас. – Добрый день.

– Я тебе сто раз говорил, – прогнусавил Человек без лица, – надо позвонить и назвать пароль, тогда дверь сама откроется. Говорил или нет?

– Я, – храбрился Лаэрт, – я решил, гм, проверить, как действует система. Неполадки… и вообще… – под сверлящим взглядом Человека без лица он терялся все больше и больше.

– Где Филипп? – спросил Человек без лица.

– У себя.

– У себя его нет, – отрезал Человек без лица. – Где он?

Лаэрт полностью извлек тело из двери и честно ответил:

– Я не знаю.

– Я же тебе велел не отходить от него, – сказал Человек без лица устало. – Он был совсем болен. Как он мог уйти?

Лаэрт рассердился. Он понимал, что виноват, и все-таки ему хотелось доказать обратное.

– Э, да что с ним будет! Походит и вернется. И потом, я ему не сиделка. Да! Я свободный вампир. Долой рабство! Кто знает, может, его болезнь заразная? А? Вот я, например. Вдруг я уже болен? И мне, больному, не дают воздуху глотнуть? Подумаешь, отлучился на три минуты! Да он и не мог уйти далеко. В конце концов, он взрослый человек!

– Ты мне надоел, – сказал Человек без лица. Лаэрт подбоченился.

– Ваша дверь не сработала, – объявил он. – Говорил я вам…

Он осекся, потому что увидел в руках Человека без лица маленький пульт, похожий на телевизионный, и закоченел от ужаса.

– Посмотрим, – изрек Человек без лица, нажимая кнопку.

Лаэрт с воплем метнулся из-под сетки лучей, едва не накрывшей его. Прихожая наполнилась дымом, стены стреляли, сходились и расходились, из них сыпались копья и вылетали отравленные стрелы.

– Вампир – друг человека! – визжал Лаэрт. – Ой, мама, караул!

Из пола выросла вампирская душегубка, всосала Лаэрта, захлопнулась и стала ввинчивать ему в сердце осиновый кол, назидательно приговаривая при этом:

– Кол пневматический, усовершенствованный, с алмазной резьбой для придания остроты ощущениям. Действует безотказно, запатентовано фирмой «Стокер и Брэм». Приятного полета! Сладких снов! Пассажиров просят закурить и пристегнуть ремнями стюардесс.

Человек без лица щелкнул кнопкой на пульте. Душегубка выпустила измочаленного Лаэрта. Он стонал и невнятно ругался.

– Итак, где Филипп? – повторил Человек без лица.

– Не знаю! – прорыдал Лаэрт, зализывая раны. – Почему-то все думают, что вампирам нравится, когда им вбивают кол в сердце! А мне, например, не нравится! И вообще, с меня хватит, я устал!

– Его ищут, – сказал Человек без лица, опускаясь на стул. – За него обещана награда. Наверное, мы уже не увидим его живым.

Лаэрт стих и смотрел на Человека без лица испуганными глазами. Он собрался зарыдать, но, заметив выражение на лице хозяина квартиры, передумал. Склонив голову, тот прислушивался к чему-то. Снаружи доносилась невнятная звуковая волна.

– Что это? – спросил Человек без лица.

– Это хоронят Орландо, – пояснил Лаэрт. – Орландо Оливье, помните? Он умер героем. Говорят, это цветы отравили его.

– Нет, – сказал Человек без лица задумчиво, – это трое, которые поднимаются в лифте. Они идут к нам. Они пришли за Филиппом. – Он открыл окно. – Торопись, они уже здесь. Встретимся завтра на старом аэродроме. Знаешь, где это?

– А как же вы? – спросил Лаэрт, замирая от восхищения.

– Обо мне не беспокойся, – сказал Человек без лица. – И найди Филиппа.

– Я постараюсь, – пообещал Лаэрт. – Я…

Но Человек без лица уже закрыл окно.

– Гости. Представители порядка. Трое, – будничным тоном объявила дверь.

– Впустить, – улыбнулся Человек без лица.

Сон сорок четвертый

Филипп пробирался по улице, держась ближе к стенам, чтобы не упасть. Слабость не покидала его, а голова кружилась, как флюгер на ветру. Ветра не было, тяжелый воздух лежал неподвижно, и только по временам в нем вспыхивали пронзительные иглы сирен. Город был болен, город страдал и метался, стеная, но те, кто притаились за наглухо закрытыми окнами домов, не желали слышать его стонов. Два солнца восходили в небе, оно тлело, горело, наливалось алым, и ни на миг в нем не прекращалось подозрительное копошение. Аэробульвары были забиты до отказа, и за иллюминаторами машин бледные люди мечтали о свободе, о том, как они вырвутся из опостылевшего Города, но Город был сжат в кольцо. Да, он был болен, и разладившееся солнце лет двести или триста назад показалось бы трагическим символом судьбы, уготованной Городу и его великолепию. Генерал Дромадур вещал с экранов, убеждая, что опасности нет, и угрожал обрушить громы и молнии на министерство погоды. Слова едва касались слуха Филиппа и, непонятые, улетали прочь. Все плыло перед ним, как во сне.

Юноша словно раздвоился: душа жаждала движения, но тело, изломанное долгой болезнью, молило о покое. Ноги передвигались словно деревянные, и все-таки душа вела за собой тело. Мозг принадлежал обоим; он походил на черно-белое шахматное поле, на котором сражались паладины души и приверженцы тела, рубя, кромсая и опровергая друг друга.

– Посмотри, какая мягкая мостовая. Какой прелестный уголок! Да-да, надо лечь и уснуть. Мы так устали, не правда ли, Филипп? Ужасно! – вещал солдат-подхалим неопределенного цвета. – Отдохнуть, отдохнуть…

Но с фланга уже стремительно налетала неприятельская кавалерия верхом на слонах и, врубаясь в ряды телесных сторонников, производила среди них весьма значительные опустошения.

– Вперед! – вопил офицер – сторонник души. – Не останавливаться! Раз-два, раз-два! Я вас! Филипп, мы с тобой! Не слушай этих лопухов, этих лодырей, этих оборванцев (он уже насадил противников на пику, и они свисали с нее, точно шашлык). Главное – движение! Слушай мою команду! Ать-два-три! – И он дудел на трубе какой-то невыносимый для уха призыв.

Филипп споткнулся и едва не растянулся на мостовой. Всё смешалось и исчезло. Пусто и гулко, как под куполом, стало в голове, и в эту пустоту струился звук его сердца, точно песчинки в песочных часах, отмеряющие вечность. Молодой человек стоял на изгибе улицы, а перед ним, ослепительно сияя в лучах двух солнц, красовался громадный дворец из чистого хрусталя. Все его этажи играли один и тот же мотив, жуткий и заунывный, – траурный марш. Филипп сделал шаг назад.

«Это не он. Это не мой дом».

Дворец умолк и, казалось, разглядывал незнакомого бродягу. Филиппу стало зябко, он засунул руки в карманы. Роскошный черный аэромобиль перед входом поджидал хозяев, распахнув дверцы.

Филипп оглянулся – вокруг не было ни души.

Приняв вид человека, не знающего, куда себя деть, Фаэтон в три приема приблизился к машине. Аэромобиль не издал сигнал тревоги и вообще не шелохнулся. Казалось, он в упор не замечал Филиппа.

– Добрый день, – сказал молодой человек, зачем-то кашлянув.

Аэромобиль фыркнул и на мгновение осветил его фарой.

– Вы что-то сказали? – осведомился бортовой компьютер.

– Добрый день, – повторил Филипп. – Правда, я не знаю, день сейчас или ночь, но думаю, это неважно.

Компьютер хмыкнул.

– Для кого как, – сказал он многозначительно. – Кстати, я узнал вас, Филипп, но должен предупредить, что признательность не входит в комплект поставки. Вы были неплохим хозяином, но сейчас числитесь в списках изменников категории А, особо опасные, а я, как добропорядочный гражданин, не желаю иметь ничего общего с изменниками. Засим извините, у меня дела.

– Ты изменился, – отметил Филипп.

– Вы тоже, – сухо ответствовал компьютер. – Да, если это вас не затруднит, я просил бы обращаться ко мне на «вы». Тыканье как-то унизительно для такого высокоразвитого создания, как я, учитывая, что мой мозг способен проделывать миллиарды операций в секунду и при этом ни на миг не напрягаться над тем, что я делаю.

Филипп вспомнил о черно-белой доске и не нашелся, что ответить.

– Надеюсь, вы не собираетесь меня угонять, – продолжал компьютер, – это было бы глупостью. В память о нашей прежней дружбе я, пожалуй, забуду об этой встрече, хотя она и компрометирует меня. Взамен я попрошу вас только об одном: удалиться. Вы всегда были неглупым молодым человеком, Филипп, так что поймете меня правильно.

Филипп, казалось, не слушал, что ему говорили. Аэромобиль вздохнул и укоризненно пошевелил дворниками.

– Да, я был, – сказал Филипп, вскидывая голову. – Но кто же я теперь?

– Филипп, – ответил голос совсем близко от него.

Голос был знакомый, спокойный и ровный, и все-таки юноша вздрогнул. Пончик, улыбаясь, стоял возле машины, покручивая на пальце дорогой брелок. Весь облик Ляпсуса говорил об удовлетворенном честолюбии, насытившемся самолюбии и тщеславии, после долгих мытарств наконец получившем признание и из недостатка ставшем неоспоримым достоинством. Это был Пончик, но в то же время и совершенно другой человек. Один его вид, уверенный и излучающий довольство, порождал в душах тех, кто с ним соприкасался, беспокойство и зависть. Каждый мучился, сравнивая себя с этим счастливцем, проклинал его, призывал обрушиться на него какое-нибудь несчастье, которое наконец сотрет лоск с этой блаженной улыбающейся физиономии. Некоторые, может статься, ночами не спали, ворочаясь с боку на бок и прикидывая, чем их обделило скупое провидение, что они не смогли стать такими же, как Пончик Элегантный, Пончик Нагловатый, Пончик Вездесущий, Пончик Всесильный. Филипп не принадлежал ни к тем, ни к другим. Смутное беспокойство, которое он ощутил, было совсем другого порядка, однако Фаэтон пересилил себя и улыбнулся. Он хорошо помнил, чем в прошлый раз закончилась их встреча, и внутренне был готов ко всему. Пончик же, казалось, уже успел обо всем забыть.

– Зашел проведать? – спросил Пончик.

– Просто шел мимо, – ответил Филипп. – Как твои дела? – Он заранее знал ответ, до того, как тот прозвучал.

– Великолепно. А твои?

– Хорошо. Пончик тоже знал, что скажет Филипп, и не мог удержаться от улыбки. Наше снисхождение поднимает нас в собственных глазах, – с этим ничего не поделаешь.

– Я слышал, у тебя были неприятности, – сказал он и положил руку на плечо Филиппа. – Я рад, что у тебя все утряслось.

Филиппу неудержимо хотелось проснуться. Он понимал, что это не сон, но желание становилось неодолимым. Он повел плечом, и рука старого друга сползла с него, как змея. Пончик улыбнулся еще шире. Филипп вскинул голову. Их улыбки скрестились, как шпаги, и неожиданно улыбка Пончика угасла, а взгляд стал косым и тревожным: по ступенькам сходила Матильда. В этот холодный день на ней было пальто с меховым воротником. Филипп различал – до малейших подробностей, – как подрагивает рука его бывшей невесты, сжимающая воротник на груди, как от ее дыхания колышутся длинные волоски неведомого зверя. Он отвел глаза. Облака бежали по небу, бросая на троих людей, стоявших внизу, движущуюся тень.

– Здравствуй, Филипп, – сказала Матильда буднично и как-то безучастно.

Тот наконец осмелился взглянуть ей в лицо. Ему показалось, что дочь Вуглускра похорошела, и он открыл было рот, чтобы сказать ей об этом.

– Моя жена, – представил ее Пончик с торопливой готовностью.

Слова упали неловко, как большие камни, но они сделали свое дело. Филипп знал, что не имеет никаких прав на Матильду, и все-таки ему стало больно. Он бежал бы в тот же миг, чтобы не мешать их счастью, но гордость велела ему остаться и, если понадобится, выпить чашу унижения до дна.

– Поздравляю вас, – сказал Филипп почти искренне.

Пончик оглянулся на Матильду и, видимо, решил, что есть с чем поздравлять. А вот его жена и бровью не повела; на лице ее застыло выражение не то усталости, не то скуки пресыщенной женщины, у которой не осталось даже желаний, потому что все они уже исполнились. Филипп подумал, что здесь он явно лишний.

– Да, вот так, – сказал Пончик, чтобы не затягивать установившееся молчание. – Твой счастливый преемник, – добавил он с шутовской интонацией, которая задела Филиппа. При Матильде нельзя было так говорить; впрочем, ей, по-видимому, было совершенно все равно.

– Мы вспоминали вас недавно, – обронила Матильда. – А вы?

И это «вы» тоже показало ему, что он чужой, что от него хотят избавиться. Правда, он давно искал предлога уйти – и не находил его. Весь этот разговор был совершенно бессмысленным.

– Я тоже думал о вас.

– Старые друзья, как-никак, – вставил Пончик со смешком, доказывавшим, что никакие они уже не друзья, и то, что было, быльем поросло, и вообще вопрос, было ли что-то вообще, ведь дружба, что ни говори, – самое неопределенное понятие на свете.

– Жаль, что вы не смогли прийти на нашу свадьбу, – заметила Матильда.

– Мне тоже, – подтвердил Филипп.

– Тридцать три тысячи гостей! – воскликнул Пончик. – Ничего, еще увидишь по телевизору.

– Если папа разрешит им, – тихо сказала Матильда.

– Мы опаздываем, – напомнил компьютер.

– Уже идем, – откликнулся Пончик. – Тебе ничего не надо? – обратился он к Филиппу напоследок покровительственным тоном; вероятно, он уже привык так обращаться со всеми, кого встречал.

– Нет, – сказал Филипп. – Я живу пока у своего знакомого, ты его, кажется, видел однажды.

– А, – сказал Пончик. – Тогда извини, нам некогда.

Он сел в машину. Филипп отошел прочь и обернулся, лишь заслышав свое имя. Матильда догнала его; некоторое время они молча стояли друг против друга.

– Я рад, что мы встретились, – сказал Филипп.

– Да… Филипп, ты счастлив?

Вопрос прозвучал так неожиданно, что застал Фаэтона врасплох. Матильда сняла руку с воротника. Зверь на ее шее шевельнулся и устроился поудобнее.

– Да, – ответил Филипп.

Она отбежала к машине и к Пончику, голосящему: «Мы опаздываем! Матильда!» Филипп проводил ее взглядом. Аэромобиль взмыл с места и ринулся в небо.

– О чем вы там говорили? – спросил Пончик подозрительно.

– Не твое дело, – отрезала его жена.

Ляпсуса так и подмывало сказать: «Мое», и, в сущности, это было бы правдой, но он по опыту знал, чем кончаются семейные ссоры, поэтому решил не портить себе настроения. Филипп подействовал на него умиротворяюще – его бедность, больной вид и одежда, болтавшаяся на нем, как на вешалке, являли приятный контраст с его, Пончика, положением.

– Странно, что он пришел к нам, – сказал он вслух.

Матильда не отвечала.

– И потом, это некрасиво. Даже если его помиловали…

– Его не помиловали, – ввязался в беседу компьютер, – он бежал.

Пончик нахмурился. Его жена, рассеянно накручивая на палец волоски воротника, смотрела в окно.

– Но это неслыханно! – заявил Ляпсус. – И он осмелился прийти! К нам! – Его возмущению не было границ.

«К нам? Нет, он пришел ко мне, слышишь? Ко мне одной! Вот как ему было плохо, если никто, никто… Бесполезно, Филипп. Все равно уже ничего не вернешь».

– Я обязан что-то предпринять, – раздраженно твердил Пончик. – Надо положить этому конец. Взять и прийти, как ни в чем не бывало! Какая наглость! Я-то думал, он умер.

«Ты бы только был рад», – подумала Матильда, взглянув на него.

Следующие сорок километров в машине царило молчание. Пончик напряженно размышлял, наморщив лоб.

– Интересно, о каком друге он говорил? – начал он. – Гаргулья в больнице, Ромул в тюрьме, Сильвер… нет, и не он тоже. Тогда… Ага, кажется, я сообразил. – Ему показалось, что жена взглянула на него с презрением. – Дорогая, пойми, я не могу так этого оставить. На карту поставлена наша жизнь, наша безопасность, безопасность Города, наконец! – запальчиво выкрикнул он.

– Делай что хочешь, – сказала Матильда и отвернулась, поглаживая зверя на воротнике.

Ее муж кивнул и обратился к компьютеру:

– Соедини меня с капитаном мышкетеров. Да, срочно.

Сон сорок пятый

Дверь отворилась. Перед Человеком без лица предстала уродливая действительность в образе капитана мышкетеров и двух мышкетеров меньшего ранга.

– Эварист-Тристан-Анаксагор-Лоэнгрин-Айвенго-Никанор-Анри-Франсуа-Этьен-Жюльен-Кристиан-Нерон-Коммод-Хрисипп-Эзоп-Георгий… Черт! Лоуренс-Роджер… Шындыркекс, зачитайте!

– Это мое имя, – кротко сказал Человек без лица. – Все, за исключением черта и Шындыркекса.

– Не мешайте, – огрызнулся капитан мышкетеров. – Сначала мы должны установить вашу личность, что мы и пытаемся сделать. Затем мы зачитаем вам ваши права, если таковые у вас вообще окажутся. После чего приступим к аресту, обыску, допросу с пристрастием, допросу без пристрастия и беспристрастному рассмотрению дела.

– Дело – это я? – поинтересовался Человек без лица, но со внушительным именем.

– В некотором роде, – кивнул капитан мышкетеров.

– Тогда входите, – разрешил безликий.

Потоптавшись на пороге, мышкетеры приняли-таки приглашение, и дверь мягко затворилась за ними. Человек без лица скрестил руки на груди. Тот, кого назвали Шындыркексом, откашлялся и стал читать имя преступника, но так как читать он не умел, то у него ровным счетом ничего не вышло. Капитан вырвал у него ордер на арест.

– Эварист-Тристан и так далее Никто! – проорал он и вытаращил глаза. – Что значит Никто?

– Это моя фамилия, – сообщил Призрак.

– Одним словом, – сверля Человека без лица взглядом, рявкнул капитан, – вы признаете, что вы – это вы, то есть Никто?

– Увы, – смиренно признался Человек без лица, – отрицать это я не в силах. Но так как вы знаете мое имя, мне, с моей стороны, хотелось бы знать и ваше.

– К чему эти церемонии? – встрял третий мышкетер. – Переломаем ему ребра!

– Мы – власть, – сухо сказал капитан. – Это – адъютант Шындыркекс, а это – адъютант Шындырквекс. Мое имя вам знать ни к чему, все равно оно вам не поможет.

– Вам тоже, – сказал Человек без лица. – Прошу.

После чего капитан на том же канцелярско-тарабарском жаргоне зачитал права обвиняемого, выражавшиеся в том, что он имеет право их иметь, в то время как власть имеет право иметь его, так что в конечном счете никаких прав у него нет и не будет, ибо, даже если бы они и были, всякие права кончаются там, где начинается закон, а где он начинается, ни один человек сказать не в силах, ибо закону подчиняется все, вследствие чего права как привилегии цивилизации вовсе не имеют смысла. Человек без лица слушал внимательно и изредка подсказывал капитану, читавшему по бумажке, когда тот запинался. Видно было, что безликому эта процедура не впервой. Кончив чтение, капитан вздохнул.

– Слишком много у вас прав, – отметил он, пряча бумажку. После чего, как бы невзначай, достал дырокол и выстрелил поверх головы Человека без лица. – Вот и приходится тратить время впустую, объясняя, что отныне их у вас больше нет. Между прочим, до сего дня вы были самым примерным из граждан города и ни разу не попадались даже на превышении скорости. Но вот, как видите, пришел и ваш черед. Кстати, как вам это удавалось?

– Что именно? – уточнил Человек без лица.

– Не превышать скорость, – пояснил капитан, расстреливая шкаф.

– А… Просто я не езжу на машине.

– Ясно, – изрек капитан. – Позвольте снять ваши отпечатки. Шындыркекс, сканер!

Адъютант вытащил сканер для папиллярно-хирологического анализа, причем по неосторожности уронил его, после чего без обиняков предложил обвиняемому протянуть вперед руки ладонями вверх. Его Неотразимость, он же Человек без лица, он же Призрак, он же некто по фамилии Никто, безропотно повиновался, отдав капитану яблоко, с которым его застали представители порядка. Капитан подбросил яблоко в воздух и, пока оно падало, с легкостью поразил его тремя выстрелами из восьми.

Отпечатков у Человека без лица не оказалось.

– Наверное, сканер сломался, – предположил капитан.

– Приступить к допросу с пристрастием? – спросил Шындырквекс, у которого явно чесались руки.

– Вы забыли сообщить мне, в чем меня обвиняют, – вмешался Человек без лица.

– Ничего я не забыл, урод, – сказал капитан, убирая дырокол до лучших времен. – Может, тебе и кажется, что я забыл, но я не так прост. Ты обвиняешься… Где ордер? – Он хлопнул себя по карманам. – А, вот он. Эварист и так далее обвиняется в укрывательстве изменника и, следовательно, в измене, так как, попустительствуя ей, сам является изменником. Укрываемый – Филипп… Филипп… ах, черт, нечетко написано. Словом, изменник первой степени, подозревается в преступных сношениях с цветами-мутантами и так далее.

Адъютанты вздрогнули от гнева.

– Отвечай: где он? – грозно вопросил капитан, наставив на Эвариста и так далее детектор лжи, для пущей убедительности совмещенный с базукой.

– Кто?

– Тот, кого ты укрываешь. Филипп с неразборчивой фамилией.

– Я никого не укрываю, – отозвался Человек без лица, – и вообще не понимаю, о чем вы. Знавал я одного Филиппа, но это было уже давно, когда мне его заказали… то есть когда он заказывал у меня костюм. Но я давно уже никого не шью, то есть ни для кого не шью.

Капитан держал детектор и переводил взгляд с него на Человека без лица. Когда тот замолчал, мышкетер застонал, швырнул прибор на пол и принялся топтать его ногами.

– Ты убедил эту дурацкую машину, но не меня, – заявил он. – Я нутром чую, что здесь что-то не так.

– Да вы только поглядите на его рожу, капитан, – вмешался Шындыркекс. – Человек с такой рожей не может не быть преступником, это факт.

– Именно так! – вскричал капитан, словно в озарении. – Шындыркекс! Шындырквекс! Осмотрите здесь все, а я покамест допрошу его. Ищите изменника.

– Есть! – хором ответили адъютанты, синхронно отдав честь, и рассыпались по комнатам. Капитан подошел к Человеку без лица вплотную и медленно обошел его кругом, как монумент. Человек без лица не шелохнулся.

– От того, кто ни разу не попался на превышении скорости, можно всего ожидать, – изрек капитан. – Сдается мне, что ты изменник. Тише едешь – дальше будешь, не так ли? Заруби себе на носу: от меня ты далеко не уйдешь!

– Я и не надеюсь. Капитан немного остыл.

– Это хорошо. Тогда приступим к допросу. Человек без лица кивнул и повел мышкетера в гостиную. За стеной слышались возня и шум опрокидываемой мебели: адъютанты искали изменника.

– Классно работают ребята, – отметил капитан. Он сел, а точнее, повалился на стул. Человек без лица собирался последовать его примеру, но капитан выбил из-под него сиденье.

– Стоять!

В черных глазах Человека без лица мелькнули искры. По счастью, мышкетер, возившийся с диктофоном, их не заметил, как не заметил и короткого вопля, донесшегося из глубины квартиры, после чего шум стал ровно в два раза тише. Возможно, капитан был малость туговат на ухо.

– Имя?

Человек без лица назвал себя. Он говорил не больше пяти минут по часам, спешащим на десять минут в час.

– Гм, – сказал капитан. – И вы все это помните?

– Если честно, иногда забываю.

– Ясно. Чем занимаетесь?

– Работаю.

Лицо капитана перекосило от отвращения.

– Где? – брезгливо спросил он.

Человек без лица завел глаза под потолок.

В этот миг суматоха в квартире прекратилась совершенно после падения чего-то тяжелого, но капитан и тут ничего не заметил.

– В «Плутоне и Прозерпине».

– Это что, брачное агентство? – капитан позволил себе проявить интерес.

– Скорее бюро путешествий. Правда, билеты действительны только в один конец.

– Пометим, – сказал капитан и в самом деле пометил. Человек без лица сделал шаг назад. С потолка мягко сорвался сверкающий меч, разрубил капитана на две неравные части и ушел в пол. Капитан тем временем продолжал писать. Возможно, он был нечувствителен к боли.

– С какими изменниками знаетесь?

– Ни с какими, – ответствовал Человек без лица, возвращаясь на прежнее место.

– Имя Филипп Фаэтон вам что-нибудь говорит?

– Ничего.

– Однако вы его укрываете, – настаивал капитан.

– Нет, – возразил Человек без лица, быстро шагнув в сторону. – Вы ошибаетесь.

Из стены выкатилась лазерная пушка, бесшумно выстрелила в капитана, проделав в нем дыру величиной с блюдце, и скрылась. Капитан почесал нос и глубокомысленно проронил:

– Как-то мне неудобно сидеть у вас…

– Стулья жесткие, – пояснил Человек без лица.

– Это верно, – согласился капитан. Он шевельнулся, и его задняя часть, отрезанная мечом, скатилась со стула. – Чего-то мне не хватает, – продолжал мышкетер задумчиво.

– Точно, – подтвердил Человек без лица.

Из стола вылезла мясорубка, захватила левую руку капитана в тиски, порубала ее, как морковку, и исчезла. Капитан не видел ничего. Скорее всего, он был немного близорук.

– Как вы относитесь к цветам? – спросил он внезапно.

– Я? – удивился Человек без лица. – Я к ним не отношусь.

– Пометим, – сказал капитан. Он потянулся к кнопке, но его рука развалилась на кружочки, весело запрыгавшие по полу.

– Вы что-то потеряли, – любезно отметил Человек без лица.

Капитан немного побледнел.

– Я? Нет. Я не так прост, как вам кажется. Вы… Я…

Он попытался встать, но петля, охватившая его ноги и сдавливавшая их все сильнее, мешала ему. Он рухнул на стул.

– Что-то мне немного не по себе, – прошептал он.

– Сочувствую, – сказал Человек без лица, отходя к дверям.

– Вы преступник, – бессильно сказал капитан. – Я арестую вас.

Потолок начал медленно опускаться.

– Нет, – сказал Человек без лица спокойно, – этого вы не сделаете.

– Шындыркекс, – закричал капитан, волнуясь. – Шындырквекс! Ко мне, мои адъютанты!

– Они умерли, – улыбнулся Человек без лица, – да и вы тоже. Спокойной ночи!

Он вышел из комнаты; проклятия вперемешку с мольбами неслись ему вслед. Человек без лица пожал плечами и подобрал части яблока, вновь сами собой сложившиеся в пульт управления квартирой. Потолок упал сразу, и вопли за стеной стихли.

– Все убрать, – приказал Человек без лица.

Он перешагнул через тело Шындыркекса, попавшего в шреддер, специально усовершенствованный Человеком без лица на случай нежелательных визитов. Усовершенствование было проделано со вкусом, толком и любовью, ибо от доблестного адъютанта мало что осталось. Подчиняясь распоряжению хозяина, мусорный робот стряхнул мышкетерские останки в корзину. Всюду шла уборка; квартира гудела, как улей. Когда Человек без лица вернулся в гостиную, все было чисто. Хозяин нажал на скрытую кнопку, и стена отъехала в сторону. За ней обнаружился превосходный оружейный склад и шкаф, в котором висели на вешалках искусственные тела.

Человек без лица часто надевал чужое тело, поскольку этого требовала специфика его нелегкой профессии. Насвистывая, он быстро примерил тело дряхлого старика, покачал головой и стянул его с себя, – оно оказалось ему маловато. Затем он примерил облик мышкетера, пришедшийся как раз впору. Преобразившийся Человек без лица хотел было затворить шкаф, но остановился и выгрузил из него еще два тела. Из новехоньких, блестящих лазерных дыроколов он выбрал свою любимую модель «Смерть вам к лицу», прицепил его на пояс, после чего уложил запасные тела в сумку и удалился через потайную дверь. В квартире тут же погас свет, двери затворились и наступила полная, ничем не нарушаемая тишина.

Сон сорок шестой

Аэромобиль мчался над городом по особому аэробульвару, открытому, как следовало из его названия, только для высоких особ. Зверь на шее Матильды дремал. Изредка он открывал желтые глаза, щурился и вновь погружался в блаженную дрему. Зверю снились сказочные сны: в оплетенных лианами джунглях, свободный и невредимый, он охотился на человека с палкой, изрыгающей огонь. Поэтому зверю не хотелось просыпаться, и даже монотонное бормотание Пончика не нарушало его сладостного покоя.

– Матильда, прошу тебя…

Она очнулась и удивленно поглядела на супруга из-под длинных серебристых ресниц. Затем из-под них брызнуло раздражение, когда она осознала, кто с ней говорит.

– Что? – спросила она. – Да, конечно.

Пончик нахмурился:

– Я говорю об очень важных вещах. Обидно, что ты ко всему так относишься.

Матильда собиралась спросить, к чему именно она относится и как, но тотчас забыла об этом. Мысли ее текли, как река, и их поток увлекал ее прочь.

«Неужели это был он? Он – и ничего не произошло. Что это было? Что я почувствовала? Я не хотела его видеть. Нет, хотела. Чтобы он был несчастлив, чтобы он был раздавлен, чтобы он страдал. Прежде он смеялся – ему все было легко, и эта его лучезарная улыбка, от которой таяло сердце… Сколько же времени прошло? Как он изменился, и все же я узнала его – сразу, с первого взгляда. Изгой, жалкий изгой. Зачем ты сделал это? Зачем так поступил со мной, с нами? Тем хуже для тебя. Ты сам виноват в том, что случилось, и я не стану тебя жалеть. Пусть всем будет плохо – ведь плохо же мне. И эта его улыбка, от которой становится больно, – да, я хотела сделать ему больно, я спросила… Что я сказала тебе? Да. Все хорошо. Все правильно. Не стоило удерживать его».

– Матильда, ты опять меня не слушаешь. Дочь Вуглускра передернуло. Она поднялась.

– Остановитесь где-нибудь, мне надо выйти.

– Захожу на посадку, – сообщил компьютер.

– В чем дело, Матильда?

– Ни в чем, – пожала плечами она, избегая встречаться взглядом с мужем. – Я хочу пройтись. Просто прогуляться. Ничего особенного.

Пончик откинулся на сиденье с видом полнейшего изнеможения.

– Ты вернешься к ужину?

– Я? Да, конечно. Я вызову машину. Не беспокойся обо мне.

Аэромобиль, тревожно гудя, поднялся в небо. Матильда стояла на тротуаре в незнакомой части города. Вечерело; в небе зажглись первые звезды. Матильда вздохнула и пошла вперед; сначала стук собственных каблуков пугал ее, потом она привыкла к нему. Поток уносил ее прочь от себя самой.

«Филипп, Филипп… Ты пришел. Зачем? Чего ради? Чтобы увидеть меня? На что ты надеялся? А может быть, тебе нужна была помощь? Как же ты ошибся во мне, Филипп! Много раз я представляла себе, как ты умираешь, а я – я просто стою и смотрю. Вот так. Я жестокая? Наверное. Но тебе не стоило оставлять меня… Почему, почему я не могу перестать думать о тебе? Потому что вселенная без тебя теряет свой смысл. Все равно, есть она или нет. И не нужно больше ни комнаты с айсбергами, ничего. Как бы я хотела быть на ее месте, Филипп, – ведь ради нее ты бросил все. Какая она счастливая, Филипп…»

На углу улицы, треща и шипя, загорелась старомодная неоновая вывеска. Матильда замедлила шаг, вглядываясь в горящие буквы. Аптека. Не сюда ли она шла? Рука сама собой легла на ручку двери.

Звякнул колокольчик, и Матильда оказалась в совсем маленькой, убогой комнатушке, добрую половину которой занимал прилавок. К посетительнице спешил, потирая руки, немолодой человек в белом халате. Он улыбался подержанной заискивающей улыбкой довольно-таки дрянного качества, потому что она тут же отклеилась и превратилась в болезненную гримасу.

– К вашим услугам, – заявил он дребезжащим речитативом. – Средства для похудения, для утолщения, для аппетита, от аппетита. Заменитель воды. Воздуха двухвековой давности не желаете? Чистый, натуральный, почти без примесей. Средства для волос, от волос. Искусственная кожа, увы, кончилась. – Он перегнулся через прилавок и интимно понизил голос. – Имеется эротический порошок из марсианской мумии, только что привезен с Меркурия. Не интересуетесь? Носы: классический, римский, курносый. Губы в большом изобилии, также бюсты. Глаза любого цвета. Сейчас в моде аквамариновый, и для вас у меня, пожалуй, найдется парочка.

Зверь на воротнике открыл глаза, хищно оскалив неимоверной величины зубы. Аптекарь метнулся назад, на миг утратив дар речи. Матильда погладила зверя, и он снова превратился в послушный, пушистый, безобидный воротник.

– Нет, – сказала Матильда, – меня не интересуют порошки, носы, мумии и скелеты. Мне нужно кое-что другое.

– Всецело в вашем распоряжении, – аптекарь поклонился.

Матильда огляделась. Аптекарь, вздернув брови, ждал, замерев в почтительном внимании.

– Мне нужна, – сказала Матильда, – золотая рыбка.

Смертельная бледность проступила на аптекарском лице. Он глотнул воздуху и стал пятиться.

– Я… Нет… Что вы… Закрыто, извините… хи-хи… Совсем забыл, да. У нас закрыто. Время, знаете ли, позднее. И вообще…

– Мне нужна, – говорила Матильда, не обращая внимания на его жалкий лепет, – золотая рыбка. Я хорошо заплачу, не волнуйтесь. Очень хорошо.

– У меня… Как вы могли подумать… – Аптекарь оглянулся на блестящие витрины и затравленно выдохнул: – Кодекс Дромадура! Смертная ка…

– Никто ничего не узнает. Плачу сейчас. Сколько вы хотите? Двести? Триста? – она пригоршнями вынимала из карманов бублики и бросала их на прилавок. Слабый румянец появился на щеках аптекаря; он готов был удрать, но вид денег завораживал его, он не мог оторвать взгляд от рук Матильды, рассыпавших перед ним несметные сокровища.

– Пятьсот, – сказала Матильда.

– Пятьсот пятьдесят! – пискнул аптекарь и угас. Зажмурясь от ужаса, представил себе судилище, палача, костедробилку – и единым махом стер все это. Матильда вывернула карманы.

– Больше у меня ничего нет. Идите. Я жду.

Волнуясь, аптекарь побежал в подсобку, трясущимися руками долго открывал дверь и шарил на полках среди склянок с ядами, глядевшими на него пустыми глазницами черепов с наклеек. Он нащупал заветную банку, едва не разбил ее, стаскивая с полки, и, выпрямляясь, ударился головой о притолоку. Внутри банки в прозрачной, как слеза, воде трепыхалась маленькая черная рыбка с золотистыми плавниками и мутными, выпуклыми глазами. На негнущихся ногах аптекарь побежал обратно в лавку.

– Вот…

Матильда молча рассматривала банку.

– Та самая?

– Она. Аптекарь поспешно сгреб деньги, боясь, как бы его клиентка не передумала. Но Матильда, не говоря ни слова, взяла банку и, спрятав ее в сумочку, направилась к звенящей колокольчиком двери.

– Я не знаю, кто вам прописал это лекарство, – крикнул аптекарь ей вдогонку, – но, поверьте, другое вам уже не понадобится!

– До свиданья, – сказала Матильда, тщательнее, чем обычно, закрывая за собой стеклянную дверь.

На улице моросил дождь. Не останавливаясь, она прошла два квартала и только тогда вызвала машину. Через полчаса она была дома. Муж хотел поцеловать ее в щеку – она отвернулась.

– Я все-таки надеюсь, – сказал Пончик, – что ты выскажешь мне свое мнение относительно того, о чем мы с тобой говорили. Это может принести большие деньги, если взяться за дело с толком.

Он говорил еще что-то, чего Матильда не слышала. Она прошла в ванную комнату, где несколько минут стояла перед зеркалом, закрыв глаза и потирая виски пальцами.

– Ванну, пожалуйста, – сказала она в пространство, опустив руки.

Пончик постоял у дверей ванной, слушая плеск воды, и отошел. В шкафу у него была спрятана непочатая бутылка, и, пользуясь временным отсутствием жены, он налил себе изрядную порцию.

«Это все Филипп виноват, – думал он, – расстроил ее… Надо будет добиться для него высшей меры».

Пончик вызвал по видеофону начальника мышкетеров, справился, как идет задержание изменника Фаэтона, но дело, похоже, так и не сдвинулось с мертвой точки. Впрочем, люди начальника вроде бы напали на след. Пончик хмыкнул и отключился.

«Урезать расходы на полицию», – мелькнуло в его голове.

От полиции он перешел к мыслям о Дромадуре. Этого жалкого диктатора давно пора сместить. Пончик утопал в грезах о безграничной власти.

Ванная была полна воды, на поверхности которой лежала шапка белоснежной пены. Матильда подобрала волосы и заколола их, не глядя на свое отражение. Банка с рыбкой стояла на умывальнике, Матильда взяла ее и долго рассматривала на свет. Рыбка не шевелилась. «Да она неживая», – мелькнуло в голове у молодой женщины. Неожиданно плавники рыбки дрогнули, и мутные, холодные глаза впились в ее лицо. Матильда почувствовала, как у нее вспотели ладони.

Открыв банку, дочь Вуглускра наклонила ее и выплеснула все содержимое в ванну. В стене включился автоматический проигрыватель, незатейливая мелодия струилась, нашептывая что-то нежное и медоточивое. Матильда сбросила пеньюар, легла в ванну и закрыла глаза. Поток убаюкивал ее, нашептывая нехитрую сказку:

«В одной далекой стране жили-были девушка и юноша. Девушку звали Матильда, а юношу – Филипп. Она его любила, как и он ее, и они никогда не разлучались. А еще у него был смешной вампир, как же его там…»

Играла музыка. В гостиной (номер семь, если считать с севера на юг, и девяносто семь, если считать с юга на север) со стаканом в руке мечтал Пончик Ляпсус. Диктатор Ляпсус. «Дорогие телезрители, сейчас вы услышите обращение к вам нашего дорогого, безгранично любимого…» И он возникал на тысячах, сотнях тысяч, миллионах экранов, красивый, как Орландо, нет, пожалуй, еще красивее, и говорил веские, значительные слова, которые умиляли его самого, стоило ему представить их. Матильда улыбнулась, лежа в ванной. Она вспомнила.

«Лаэрт… Да, его звали Лаэрт… И так они жили, мирно и счастливо, до самой смерти».

Рука Матильды, лежавшая на краю ванны, чуть дрогнула, и тотчас вода под пеной стала краснеть, краснеть, пока не сделалась совсем алой. Золотая рыбка так любила этот цвет…

Сон сорок седьмой

Мышкетерский перехватчик полз над землей, обшаривая фарами закоулки. С тех пор как разладилось искусственное солнце, вернулась Ночь, непроглядная, будоражащая воображение тысячью страшных сказок. Город узнал, что такое мрак, и это открытие перевернуло все его представления о мире, до той поры незыблемом. Многие люди почувствовали, как их охватывает суеверный ужас; многие, наоборот, обрадовались. Мрак дарил им вседозволенность, свободу от всех и вся; густой пеленой он покрывал их самые темные дела и толкал на новые, еще более дерзкие, суля безнаказанность и забвение. В охваченном эпидемией Городе царил хаос, но кто-то еще пытался сохранить видимость порядка, чтобы удержать в узде отчаявшихся людей, – и поэтому перехватчик лениво продвигался вперед, выискивая подозрительные признаки жизни.

Спрятавшись за грудой пустых ящиков, Филипп ждал. Никого не обнаружив, аэромобиль поднялся и медленно двинулся прочь, все так же беспокойно водя фарами.

Филипп перевел дыхание и с трудом поднялся из своего убежища. У его ног струилась вода, сбегая ручейком к решетчатому люку. Впереди и позади него лежала тьма, на соседней улице кричали пьяные голоса. Филипп сунул руки в карманы и пошел вдоль ручья.

Шагов через сто перед ним выросли тени. Первая схватила его за плечи и притиснула к стене, дыша в лицо перегаром.

– Ты кто такой? Чего ты тут бродишь? Убирайся, покуда цел!

Луч света из карманного фонаря ударил ему в лицо. Филипп прикрыл глаза ладонью.

– Я ищу одну девушку. Ее зовут Ада. Вы случайно не знаете ее?

– Гляди-ка, он спятил! – захохотали тени. – Вот славно!

– Так говоришь, ее зовут Ада? – спросила одна из теней. – Пошли с нами!

Тени подхватили его под руки и со свистом и улюлюканьем поволокли за собой. Филипп не сопротивлялся. Мелькнули тяжелые ворота, захламленный пустырь, дом с покосившимися стенами. Тени долго стучали кулаками в дверь, снабженную маленьким окошечком, и переговаривались с кем-то невидимым за ней. Наконец дверь отворилась, и тени увлекли Филиппа внутрь. Гремучая музыкальная волна накрыла его с головой; тесный зал был полон извивающихся в танце женщин. Звероподобные официанты разносили напитки. Тени выхватили из груды тел одну девицу и подвели ее к Филиппу.

– Вот твоя Ада!

Накрашенные глаза в черной кайме обратились на молодого человека.

– Очень приятно, – хрипло промурлыкала девица и взяла его за локоть. Тени гоготали.

– Нет, – сказал Филипп, – это не она.

– Можешь называть меня как хочешь, – шепнула девица, повисая на нем, – я твоя.

Филипп молча и серьезно посмотрел на нее. Неожиданно она отшвырнула его руку и, резко повернувшись, ушла. Филипп тронулся к выходу; вышибалы загородили ему дорогу, потребовав выходную плату. В карманах Фаэтона нашлось несколько сушек, и вскоре он очутился на мостовой. Дверь, рявкнув железом, обрезала несущуюся ему вслед музыкальную волну.

Шаг за шагом он углублялся в ночь, сторонясь освещенных мест и зорко вглядываясь в небо, из которого в любую минуту могла опуститься мышкетерская машина. Филипп никого уже не боялся, но сама мысль, что его схватят прежде, чем он найдет Аду, была ему невыносима. С той поры, как юноша навсегда покинул свой дворец и прежнюю жизнь, он не терял надежды отыскать свою любимую; он выжил только благодаря этой надежде, и лишь она одна поддерживала его, когда больше не на что было надеяться.

Шум, коснувшийся его слуха, заставил его остановиться. У левой стены стояли мусорные баки, в которых кто-то копошился, – в воздух подлетали объедки, тряпье, какие-то обертки. Неожиданно возня прекратилась. Филипп подошел ближе, и громадный субъект выскочил из бака, потрясая новехоньким дыроколом. Шерсть на субъекте стояла дыбом, он бешено вращал глазами.

– Проваливай! – провизжал субъект. – Не возьмешь! Это моя помойка, я ее застолбил за собой. Брысь отседова!

– Успокойтесь, – сказал Филипп. – Я не хотел…

– Мое, никому не отдам! Проваливай, проваливай! – субъект наступал на него, трясясь как в лихорадке.

– Амадей? – несмело спросил Филипп.

Кот (ибо это был именно он) опустил дырокол и молча разглядывал Филиппа.

– Ваша физиономия мне знакома, – наконец изрек он. – Не исключено, что мы с вами встречались в прошлой жизни. Не припомню только, в какой именно.

– Мы жили в хрустальном дворце, – напомнил Филипп. – Вы еще спасались у меня от… стрижки.

– Весьма возможно, – согласился Амадей. – Я и впрямь жил в каком-то фантастическом жилище, но теперь, увы, все переменилось. Постойте! Филипп?

– Он самый.

– Сколько лет, сколько зим! – расчувствовался кот. Он заткнул дырокол за пояс и церемонно обнял Филиппа, дважды прижав его к груди – сначала к левой стороне, а затем к правой. – Послушайте, вы и впрямь не претендуете на мою помойку?

– Нет.

– Тогда я вас угощаю. Садитесь. Посмотрите, что я нашел: целую банку акульей тушенки, почти непочатую. Не хотите?

– Нет.

– Зря, – задумчиво обронил кот. – Так что с вами стало?

– Я ищу Аду, – сказал Филипп. – Ту девушку, о которой я вам рассказывал, помните?

– Ах да! Любовь и прочая дребедень. Премного благодарен. Сыт этим по горло.

– Ее зовут Ада. Вообще-то она цветок, но, знаете, Амадей, мне кажется, я… я не могу без нее жить.

Кот состроил кислую гримасу и выудил из кучи какую-то бутылку.

– Я тоже не могу жить без моей помойки, – признался он. – Она меня кормит, и поит, и одевает с тех пор, как в убогий небоскреб, который вы из чувства врожденной деликатности именуете дворцом, заявился этот грязный негодяй – ваш приятель, кажется, – и я оказался на улице. Хозяйку мою забрали мышкетеры, потому что она грозилась выцарапать глаза кому-то, кто этого явно не хотел. А впрочем, все это неинтересно, мышиная возня. Фортуна – капризная богиня. Таким образом, я оказался здесь, и ни на что не жалуюсь. Если вы на мели, могу по старой дружбе свести кое с кем. Войдете в гильдию нищих и будете жить припеваючи. Ваше здоровье! – Кот сделал большой глоток из бутылки, поперхнулся и закашлялся. – Черт, опять уксус попался!

– Вы очень добры, – сказал Филипп, – но мне нужна только Ада.

– Мечтатель! – изрек кот. – Учитесь довольствоваться малым, и вы увидите, что это не так уж мало. Я всегда к вам хорошо относился, Филипп. Вы не очень похожи на других двуногих, голокожих, никчемных зверей, лишенных хвоста, грации, изящества и здравого смысла. На кой черт вам эта Ада? Завтра она увянет, поблекнет, постареет, и то же самое будет с вашими чувствами к ней. То, что называют любовью, – величайший обман. Вы ищете второго себя, но находите другого или другую. Старая история, короче говоря. Любите самого себя – этот предмет никогда вас не разочарует. Уж поверьте мне, Филипп, я хорошо знаю жизнь.

– Я вам верю, – кивнул молодой человек. – Но я должен найти Аду. – Он поднялся. – Так вы, получается, довольны?

– Вполне, – кивнул кот. – Не жизнь, а малина! Помойка – моя родина, и я не собираюсь с ней расставаться. Если бы кто-то предложил мне вернуться к прежней жизни, я бы послал его… очень далеко.

– Я рад за вас, – улыбнулся Филипп. – Однако мне пора.

– Мне тоже. Эй, а что сказать главе нищих?

– Ничего, – сказал Филипп, – благодарю вас.

– Гордец! – проворчал кот и нырнул в ящик. – Сообщите мне, если передумаете. – Он бешено засвистел. – Эй, куда вы?! Там тупик!

Но шаги Филиппа уже стихли в отдалении.

– Ну и ладно, мне-то какое дело! – проворчал кот, и в воздух снова полетели тряпки, объедки, труха.

Филипп взобрался на стену и замер, прикидывая, как с нее спрыгнуть, не сломав себе шеи. Под стеной тихо переговаривались трое или четверо нищих. Огни с подвесного моста бросали на их лица неверные отсветы.

– Они от нас отстали?

– Похоже, да.

– Порядком струхнули.

– Да, пришлось побегать.

– Как ты, приятель?

– В полном шоколаде.

– Здорово мы их, а?

– Покажи руку. Э, да тебя здорово царапнуло.

– По барабану, – ответил тот же юный, ломающийся голос.

Филипп соскочил со стены. Его появление произвело совершенно неожиданный эффект: нищие бросились врассыпную. В темноте Филипп поймал одного из убегавших и получил от него такой удар, что зашатался и выпустил его. Второй удар швырнул его на мостовую. Блеснуло дуло дырокола.

– Орландо, стойте! Это я, Филипп!

Выстрела не последовала. Нищий стоял неподвижно, Филипп слышал его хриплое дыхание.

– Вы ошиблись, – сказал нищий. – Я не тот, за кого вы меня принимаете. Орландо Оливье умер. Его больше нет.

Филипп похолодел. Этого он никак не ожидал.

– Неправда, – прошептал он.

– Правда, – возразил нищий. – Все знают: его убили цветы. Мне… мне надо идти.

Филипп вскочил на ноги. Возле него уже никого не было.

– Орландо! – крикнул Филипп.

Никого. Ничего. Даже эхо не откликнулось ему. Филипп сделал несколько неверных шагов и увидел Орландо. Он стоял, прижавшись лицом к столбу и уронив руки вдоль тела. Плечи его дрожали.

Сон сорок восьмой

Зачем вы здесь? – спросил Орландо.

– Я ищу Аду, – ответил Филипп.

– Зачем? – резко спросил бывший актер.

– Я люблю ее.

– Вранье, – скривился Орландо. – У вас нет ничего общего с нами.

– С нами… – повторил Филипп. – То есть… и вы тоже?

– Да, я тоже, – проговорил Орландо с вызовом, вскинув голову. – Вас это не устраивает?

– Мне все равно.

– Мы никому не делали зла, – заявил Оливье. – Это вы захотели, чтобы мы были вашими врагами. Вы умеете только ненавидеть. А любить…

– Я люблю ее.

– Вы на это не способны. Люди вообще не умеют любить, вам этого не дано. Все, на что вы способны, – убивать, ранить, причинять боль. Здесь вы мастера.

– А как же вы? – горячо спросил Филипп, схватив его за руку. – Зачем же вы пришли к нам? Чтобы научиться убивать? Чтобы стать такими же, как мы?

Орландо отвернулся.

– Мы для вас чужие.

– Мне жаль, – промолвил Филипп, – что так получилось.

– Мне тоже, – сказал Орландо, сверкнув глазами. – Прощайте.

Филипп бросился за ним вдогонку. Начал накрапывать дождь. Орландо петлял и шел зигзагами, постоянно меняя направление. Он перескакивал через лужи, нырял в какие-то щели, ускользая с непостижимой скоростью. Филиппу с трудом удалось приблизиться к нему.

– Орландо!

Оливье обернулся.

– У цветов нет ничего общего с людьми, Филипп!

Огромный экран зажегся над его головой. На экране возникла трехмерная толпа, которая все прибывала. Голос диктора возвестил:

– Сегодня мы прощаемся с нашим Орландо Оливье.

Экс-звезда отпрянул и застонал. Толпа на экране выла и улюлюкала. Филипп, ничего не понимая, подошел ближе.

– В этот скорбный день…

– Что это? – спросил Филипп.

Орландо трясло, он стучал зубами. Филипп подхватил его и повлек за собой. Их вынесло на наземный бульвар, кишащий разношерстной толпой. Рука Орландо превратилась в зеленый лист. Филипп снял с себя ветхий плащ и закутал своего спутника. Экран грохотал высоко в небе:

– Наш Орландо… Наш дивный талант, погубленный смертоносными цветами…

– Нет, нет, – шептал цветок. – Пустите! Пустите меня! Я пойду туда, я больше не могу… Как они мучают меня! За что? Что я им сделал?

Люди оборачивались на них.

– Молчите, – шепнул Филипп, – молчите… Идите за мной. Клянусь, я не выдам вас.

– Нет, – сказал Орландо, – довольно. Бросьте меня! Я болен, Филипп. Бросьте меня и уходите. Все равно, – добавил он с горькой усмешкой, – все равно я уже мертв.

Мышкетер из дорожного патруля, паривший над толпой в своем аэромобиле, заметил Филиппа.

– Эй, вы двое там! Стоять!

– Все кончено, – горько усмехнулся Орландо.

– Нет, – возразил Филипп, – все еще только начинается.

Фаэтон знал: что бы ни случилось, он не бросит Орландо, и Орландо внезапно тоже понял это. Он низко наклонил голову, чтобы его не узнали. Машина зависла перед Филиппом.

– Кто такой? – грозно спросил мышкетер.

– Преданный слуга синьора Ляпсуса, зятя синьора Вуглускра, – сказал Филипп в порыве вдохновенной дерзости. – А это мой брат. Он, кажется, смертельно болен, и я веду его к врачу.

– Тьфу ты, пропасть! – выругался бравый мышкетер и тотчас поднялся на высоту в десять тысяч метров, дабы не подхватить ненароком смертоносную заразу.

– Он был нашей надеждой, нашей юностью, нашей весной, – продолжал разглагольствовать диктор.

Филипп выпрямился. Что-то ослепительно вспыхнуло в вышине, и ярчайшая молния ударила в экран, сопровождаемая ревом обезумевшего грома. Люди кинулись кто куда. Площадь опустела.

– Дождь, – блаженно пробормотал Орландо и затих.

Филипп бережно усадил его около стены. Струйки воды текли по лицу человека-цветка. Золотистые пряди на его голове слиплись и стали похожи на золотые лепестки. Филипп протянул к ним руку, чтобы потрогать, но передумал и сел рядом с Орландо. Дождь шелестел, и вдоль тротуаров бежали потоки воды. Филипп подтянул колени к груди и обхватил их руками. Тонкая шея Орландо дрогнула, веки медленно разлепились.

– Вам лучше? – спросил Филипп.

– Да, – сказал Орландо. – Этот дождь… Правда, я больше люблю солнце. – Он улыбнулся. – Я ведь подсолнух.

– А она? – быстро спросил Филипп. – Она тоже любит солнце?

– Не знаю, – сказал Орландо. – Наверное. Вообще-то она орхидея.

Филипп встал.

– Куда вы? – спросил Орландо ему вслед.

Филипп остановился в середине площади, лицом к востоку, и закрыл глаза. Вода струилась по его одежде, но он не чувствовал ее. Мысленно он представил себе восход солнца, как оно выскальзывает из-за горизонта, лаская лучами лицо. Он увидел гаснущие звезды и луну, тающую в небе, которое все светлеет и светлеет, из бархатно-синего становясь голубым, а затем прозрачным. Он увидел, как расходятся облака, как они отступают и образуют прекрасные картины, прежде чем раствориться в голубой вышине. И когда он представил себе все это, он открыл глаза.

Ночь ушла. Не было больше ни дождя, ни сумрака, ни смерти. Солнце сияло в небе, солнце стояло над блестящими аэробульварами, которые Филипп забыл погасить, солнце смотрело на город, и весь город смотрел на солнце, зачарованный, потрясенный. Под веками Филиппа стояло дрожащее белое марево. А он – он тоже стоял и ждал, когда оно пройдет. Но марево все не проходило, более того – в нем вырисовывалось чье-то лицо. То, о котором Филипп мечтал все эти дни. Слеза скатилась по его щеке; Ада подошла и взяла его за обе руки.

Сон сорок девятый

Время остановилось. Куда бы оно ни шло – вперед, назад, отмеряя четверть шестого до шести или после, – больше не имело значения. Они замерли, взявшись за руки, посреди желтой, глупой, безнадежной площади, ставшей для них площадью счастья. Ни один не нарушал молчания – слова не вмещали всего, что они чувствовали. Но глаза их сказали друг другу:

«Ты любишь меня?»

«Люблю».

«Обещай мне никогда не покидать меня».

«Я никогда тебя не покину».

– Ты обо мне думала? – спросил Филипп. – Ты знала… Прости меня.

– И ты тоже должен меня простить.

Они улыбнулись. Они засмеялись. «Ты здесь, и я здесь. Как это хорошо!» – говорили их сияющие взгляды. И Орландо, смотревший на них с грустью, закашлялся и стал глядеть на солнце.

Потом они шли рядом, и Филипп обнял Аду за плечи. Люди, испуганные появлением солнца в ночи, попрятались по домам: все были уверены, что это испытывают какое-то новое оружие.

– Знаешь, – говорил Филипп, – когда я тебя увидел там, на вечере, у меня было предчувствие…

– Какое?

– Не знаю. Просто предчувствие. Наверное, оттого, что я ждал тебя всю свою жизнь. Искал тебя, а находил других, и все они были как твои тени в мутной воде. Я не лгу. А ты? Что было с тобой?

– Со мной? Я просто жила, как вы, люди. Однажды на улице я нашла приглашение на праздник, которое кто-то потерял. А потом появился ты… Знаешь, я тогда подумала, что некоторые люди красивы, как цветы.

– Как цветы?

– Как ты.

– Значит, я красивый?

Ада остановилась, глядя на него.

– Да. Но такой… бледный. Филипп, что с тобой произошло?

– Нет, ничего особенного, – улыбнулся он. – Просто я был болен.

Ада вздрогнула и уткнулась лицом в его плечо.

– Филипп, я боюсь.

– Чего? – он осторожно гладил ее по волосам.

– Не знаю. Мне иногда бывает так страшно, Филипп.

Лицо его омрачилось.

– Ничего не бойся. Обещаю тебе, мы уедем отсюда, и все будет хорошо. Ты мне веришь?

Ада подняла на него глаза, полные слез.

– Верю.

– Хочешь, солнце зайдет? – предложил он.

– Нет, – она улыбнулась, – пусть светит.

Орландо, старясь не навязываться влюбленным, ушел вперед, но неожиданно налетел на что-то и чертыхнулся. «Что-то» зашевелилось, и Орландо в испуге отскочил.

– Филипп!!! Филипп и Ада подбежали к нему.

– Что случилось? Это был всего лишь старый, грязный нищий с черной дырой вместо глаза, весь покрытый струпьями и замотанный в жуткие обноски. Филипп лихорадочно стал шарить по карманам, выискивая мелочь.

– Граждане, подайте несчастному, у которого даже не хватает сил, чтобы петь, – проскрипел нищий ржавым, противным голосом. – Подайте несчастному, который даже не может навести на вас ствол дырокола, чтобы возбудить к себе жалость и сочувствие. – Неожиданно он умолк и вгляделся в Аду. – Какая красавица! Какая красавица! Не хочешь обнять старого кактуса? Старого больного кактуса? – Он переменил тон и сварливо спросил у Филиппа: – Ну? Где мои деньги?

– У нас ничего нет, – ответил Орландо.

– Извините нас, – добавила Ада мягко.

– Извинить, извинить, – забормотал нищий. – Но как же так, ведь кактусу надо на что-то жить, надо жить, иначе он умрет. Ведь так? А?

Нищий весь трясся.

– Филипп, пойдемте отсюда, – шепнул Орландо. – Я не могу на него смотреть, у меня сердце разрывается. Вы же видите, он совсем болен.

Нищий заволновался.

– Как? Как? Как вы назвали его? Филипп? Это и вправду Филипп? Филипп Фаэтон?

– Да, это я, – подтвердил Филипп, испытывая мучительную неловкость.

– Вы не узнали меня? – жалобно спросил нищий.

– А должен?

– Сильвер. Сильвер Прюс!

Орландо ударил себя рукой по лбу:

– Сильвер Прюс! О-о!

– Бедный Сильвер Прюс, несчастный Кактус Шипелли! Берегитесь их, Филипп. Берегитесь! Клянусь, я не знал, зачем им нужен. Я должен был выдать проклятый подсолнух, который всеми верховодил. Они ненавидят цветы, вы знаете. Они и меня едва терпели, хотя какой из кактуса цветок, Филипп? О да, я цвел раз в двести лет, но я толстый, колючий, противный! Меня не полюбит ни одна орхидея. И я продался. Чертов Орландо швырнул в меня рояль, а ваш друг – забыл, как его звали, – скрутил в бараний рог. И вот я здесь, Филипп. Не надо меня жалеть. Вуглускр всегда мечтал избавиться от цветов, он и треклятый доктор выдумали вирус, но что-то не сработало. Теперь погибнут все, и люди, и цветы. Как жаль, Филипп, как жаль! Бедный Орландо, он умер, а какой он был веселый! Правда, я сам мечтал его убить, но это неважно. Все обречены. Города больше нет!

На Сильвера было страшно смотреть. Он рыдал, и его лицо двухсотлетнего старца линяло на глазах, кашей растекаясь по одежде.

– Я знаю, – сказал Филипп, стараясь говорить возможно мягче. – Успокойтесь, Сильвер. Вы знаете, как отсюда выбраться?

– Есть какой-то поезд, – прошептал Сильвер. – Он выходит завтра утром с разрушенного вокзала. Поезд. Я говорю вам об этом, потому что вы единственный всегда были добры ко мне. Уходите и оставьте меня… оставьте. Пожалуйста! – Он закрыл лицо обрубком руки. – Я не хочу, чтобы вы смотрели на меня!

Друзья отошли от того, что было Сильвером, с тяжелым сердцем.

– Если он сказал правду… – начал Орландо.

– Мы уедем поездом, – сказал Филипп. Орландо схватил его за рукав:

– Филипп…

– Что?

– За нами следят. Действительно, в небе над улицей зависла мышкетерская машина, словно кого-то ожидая.

– У меня есть оружие… – начал Орландо.

– Не надо. Быть может, это не за нами. Главное – сохранять спокойствие, – быстро ответил Филипп.

Ада прижалась к любимому. Все трое медленно шли по улице. Когда они вновь посмотрели в небо, машины там не было.

– Я же говорил! – воскликнул Филипп. Вздох облегчения вырвался у него из груди. Они прибавили шагу, радуясь, что больше им ничего не грозит, но тут Ада вскрикнула и указала куда-то вперед. Машина, покачиваясь в воздухе, опускалась в каком-нибудь десятке шагов перед ними. Орландо сунул руку в карман. Дверца машины отъехала в сторону.

– Не желаете ли прокатиться? – осведомился чей-то голос, гнусавый до безобразия.

– Он! Это он! – воскликнул Филипп.

Однако вместо Человека без лица на землю спустился подтянутый мышкетер с прямым пробором, в защитном комбинезоне без единой складочки.

– Так ты ее нашел? – поинтересовался офицер, гнусавя. – Прошу. – И он широким жестом указал на машину.

– У тебя друзья среди мышкетеров? – недоверчиво спросил Орландо.

– Это не мышкетер, это Человек без лица! – воскликнула Ада и расцеловала безликого в обе щеки.

– Гм, – сказал Человек без лица. – Подождали бы лучше, когда я скину это тело. А то все поцелуи достались неизвестно кому. Это Орландо? Я так и думал, что ты цел и невредим. Прыгайте в машину.

Друзья втиснулись в истребитель и взлетели.

– Куда едем? – спросил Филипп.

– Понятия не имею, – ухмыльнулся Человек без лица. – Кстати, хорошо, что ты тогда ушел. У меня были гости.

– И? – тактично осведомился Филипп.

– Что «и»? Так, поговорили немного… – пожал плечами Человек без лица. – Слушай, ты не мог бы куда-нибудь задвинуть это солнце? – А то глаза слепит…

– И что с ними стало?

– Я думаю, – сказал Человек без лица, – они умерли от страха.

– Я бы не сказала, что вы такой страшный, – заметила Ада.

– Я бы тоже так не сказал, – согласился Человек без лица. – Напротив, я бы сказал, что я самый симпатичный человек на свете. Ну так то я… А у вас что нового?

– Мы видели Сильвера, – возбужденно заговорил Орландо, – оказывается, он кактус и доносчик. Он очень болен. Говорил, что эпидемия началась из-за Вуглускра, что тот заказал Пробиркину какой-то вирус для уничтожения цветов, а вирус не вышел.

– Машина двести сорок семь, отзовитесь! – заверещало радио.

– Не хочу, – благодушно ответил Человек без лица. Потом покосился на Аду и уточнил: – Машину я, разумеется, угнал, но хозяева не в претензии, так что отзываться незачем.

– Шындырквекс, отзовись! – надрывалась рация. – Твою жену насмерть затоптали на похоронах Оливье. Отзовись, черт возьми!

– Каждый умирает за то, что любит, – буркнул Человек без лица. – И зачем он полез в мою машину для измельчения бумаги? – добавил он, перехватив возмущенный взгляд Филиппа. – Не полез, так ничего бы не было.

Сзади донесся вой сирен.

– О-о, – протянул Человек без лица, – вот это мне не нравится.

– Машина двести сорок семь! Шындырквекс! Отзовись!!! – вопило радио.

Человек без лица сбросил скорость. Орландо вытащил дырокол.

– Это еще что за игрушки? – строго спросил Человек без лица. – Немедленно убрать!

Машина замерла в воздухе. Второй мышкетерский перехватчик остановился рядом. Незнакомый мышкетер откинул дверцу и заорал:

– Эй, Шындырквекс, ты что, оглох?

– Он не оглох, он умер, – с достоинством парировал Человек без лица. – Что вам угодно?

– А где Шындырквекс? – спросил опешивший мышкетер.

– Там же, где скоро будешь и ты, – отрезал Человек без лица и дал ракетный залп, после чего расстрелял из лазерного пулемета обломки машины, пока те падали на землю.

Филипп вздохнул и развел руками. Человек без лица развернул машину и полетел над городом.

– Я вот что думаю, – начал он. – Мне нужно чем-то завершить свою карьеру. Я ухожу на пенсию, и все, что мне требуется теперь, – это какое-нибудь громкое дело, чтобы история не краснела при упоминании моего имени. Как ты думаешь, Филипп?

– Уж не собираешься ли ты ограбить банк Вуглускра? – поддразнил его Орландо. – Чем не дело!

– Нет, – сказал Человек без лица серьезно, – моя беда в том, что я совершенно бескорыстен.

– Мне кажется, – несмело заметила Ада, – там сзади кто-то есть.

– А! – воскликнул Человек без лица. – Я совсем про него забыл.

Машина приземлилась на пустыре. Филипп прислушался и расслышал какие-то стуки в арестантском фургоне. Человек без лица распахнул дверцы, и Лаэрт вырвался на волю.

– Филипп! – завизжал он. – Какое счастье! Я тебя нашел! Скорее бежим! Меня арестовали, пытали, но я им ничего не сказал. Скорее! Там такой страшный мышкетер, ох, как я его боюсь! А-а-а! – завизжал он, увидев Человека без лица, одетого в тело мышкетера.

– Это же Человек без лица! – вмешался Орландо.

– Он? – завопил Лаэрт.

Человек без лица расстегнул молнию на комбинезоне, снял его вместе с телом и предстал перед друзьями в своем первозданном виде.

– Этот болван даже не узнал меня, когда я пришел на аэродром, – объяснил он.

– Узнаешь тебя, как же! – проворчал Лаэрт, оскорбленный до глубины вампирской души.

– Филипп, – сказал Человек без лица, – вы нашли свою девушку. Что вы будете делать дальше?

Фаэтон вкратце рассказал о своих замыслах.

– Это хорошо, – одобрил бывший киллер. – Я не терял времени даром. В машине у меня для вас пара тел, и, кроме того, я сделал вам новые удостоверения личности. Теперь вы господин и госпожа Стерлинг, – он протянул им карточки с пестрой голограммой. – Правда вот его, – он кивнул на Орландо, – я как-то не предусмотрел. Что до Лаэрта, то он не доставит вам хлопот. Вы с легкостью унесете его с собой в кармане, если пожелаете.

– А вы? – спросил Филипп.

Улыбка тронула губы Человека без лица, вытаскивавшего запасные тела.

– Я знаю, что мне не гулять по радуге. Каждому свое.

– Но как же он? – Филипп указал на Орландо. – Ему тоже надо бежать.

– Нет, – вмешался подсолнух, – я остаюсь. Все, что я могу сделать, это проводить вас на вокзал, но с вами я не поеду. – Он закашлялся.

– Тогда простимся, – сказал Человек без лица. – Желаю вам здоровья, денег и пожизненного счастья. Ты, – обратился он к Лаэрту, – отвечаешь мне за них.

Лаэрт выпятил грудь:

– Я вампир со стажем, как-нибудь справлюсь.

– Можно вас поцеловать? – спросил Человек без лица Аду.

Она утвердительно кивнула. Безликий расцеловал ее в обе щеки и, не сказав ни слова, стал стремительно удаляться. У Филиппа стоял ком в горле, он сглотнул его, но ком не уходил. Друзья подошли к краю поля, глядя на уходящего Человека без лица. Машина за их спиной оглушительно взорвалась и распалась на куски, но почему-то никто не испугался. Над городом стояла ночь.

Сон пятидесятый

Мышь шевельнула хвостом, приоткрыла глаза и огляделась. В первое мгновение ей почудилось, что ничего не изменилось, что все по-прежнему, и по-прежнему сидит у стола с компьютером странный человек, который был с ней у ветеринара, а потом принес ее сюда. Человек не двигался, и глаза его были устремлены в одну точку. Только волосы его стали другими – на висках они отчего-то приобрели цвет белой мышиной шкурки. Кроме того, мышь заметила, что человек странным образом постарел. Сейчас Мистралю – а это был, конечно же, он – можно было дать лет 40, не меньше. Мышь невольно вздрогнула – и пискнула от боли: бок, в который вонзился каблук, все еще ныл. Неподвижный человек услышал, что она ожила, и повернул к ней голову.

– Как ты? – спросил он.

Голос у него был тусклый, невыразительный, но совсем не злой, и мышь немного успокоилась.

– Есть хочется, – призналась она, немного подумав.

Мистраль поднялся с места и пошел на кухню. Скатерть-самобранка с возмущением напомнила ему, что он еще не заплатил за ее обслуживание на этой неделе, и сама собой выключилась. Тогда писатель заглянул в холодильник и обнаружил там кусок засохшего сыра, который и принес раненой мышке.

– Вот, – сказал он смущенно. – Больше ничего нет.

Мышь покосилась на сыр, но все же спросила:

– А ты? Что ты будешь есть?

– Обо мне не беспокойся, – отозвался Мистраль. – Я ничего не хочу.

Мышь принялась за сыр, а Мистраль вновь погрузился в свои невеселые мысли. Что-то завозилось в ящике стола. Писатель выдвинул его и обнаружил, что волшебная коробочка бузит и ходит ходуном. Поколебавшись, он приподнял крышку.

– Что вам надо? – устало спросил он.

– О повелитель! – запищали буквы, – Что происходит? Нам тесно, мы больны, мы хиреем! Нам плохо!

Они топорщились, напирали друг на друга и умоляюще смотрели на него, ожидая ответа; но сейчас все это отчего-то не вызывало в душе Мистраля ничего, кроме раздражения.

– Ничем не могу помочь, – буркнул он. – Мне тоже плохо.

– Почему? – изумились буквы.

Но Мистраль не был расположен пускаться в объяснения, поэтому он просто захлопнул коробочку и вернул ящик на место. Мышь с удивлением смотрела на него: она впервые в жизни видела настоящего писателя. Мистраль заметил ее взгляд и попытался улыбнуться.

– Ну что, тебе получше? – спросил он.

– Да, благодарю вас, – чинно ответила мышь.

Она и в самом деле чувствовала себя гораздо лучше и теперь была бы не прочь пойти куда-нибудь прогуляться, но не успела даже сказать об этом, потому что Мистраль вновь застыл на месте и стал стареть. Теперь его голова сделалась совсем седой. На экране компьютера показалась пифия. Она с укором посмотрела на хозяина и покачала головой:

– Зря ты с ней связался.

– Почему? – вяло спросил Мистраль.

– А на что ты надеялся? – пожала плечами пифия. – С самого начала было ясно, что это ни к чему хорошему не приведет.

– Я ее любил, – вздохнул Мистраль. – Больше мне ничего от нее не было нужно.

– Теперь это все в прошлом, – отозвалась пифия. – На твоем месте я бы подумала о будущем.

– Будущее? – Мистраль усмехнулся. – И что же меня там ждет?

– А я что, знаю? – почему-то обиделась пифия.

– Я думал, ты все знаешь, – потерянно ответил Мистраль.

– Я программа, – сухо сказала пифия. – Я могу знать только то, что в меня заложено. А будущее знает тот, кто стоит у тебя за дверью.

Мистраль поднялся с места и шагнул к выходу. Белая мышь настороженно смотрела ему вслед. Мистраль распахнул дверь, и по комнате пронесся ледяной ветер.

– Здравствуйте, – сказал сфинкс.

Почему-то писатель ни капли не удивился.

– Вы один? – спросил он.

Сфинкс улыбнулся:

– А вы ждали кого-то еще?

– Нет, – честно ответил Мистраль. – Но я думал, с вами будут дочери ночи.

– Мойры? – Зеленые глаза сфинкса сверкнули. – А вы догадливы.

– Зачем вы здесь? – спросил Мистраль напрямик.

Он и сам не заметил, как вместе с гостем вновь оказался в комнате, где стоял компьютер, а циферблат старинных часов покрывал толстый слой пыли. Мышь, завидев гостя, испуганно пискнула и взобралась на плечо Мистраля, словно ища у него защиты. Писатель рассеянно погладил ее. Усики мыши щекотали ему пальцы.

– Я просто проходил мимо, – объяснил сфинкс, – и решил навестить старого знакомого. – Губы его растянулись в медленной улыбке.

– Понятно, – вздохнул Мистраль. – Значит, Город обречен?

…В сущности, он чувствовал это уже после той, самой первой встречи в волшебной лавке. Потому что Очень Странные Существа никогда не являются просто так.

– Вас это беспокоит? – очень вежливо спросил его собеседник.

– Нет, – в неожиданном приливе откровенности ответил писатель. – Я хочу только знать: почему? Это какая-то кара? Наказание?

– Ах, Мистраль, Мистраль! – Сфинкс снисходительно усмехнулся, обнажив острые, как у льва, клыки. – К чему все это? Вы же далеко не глупы и прекрасно знаете, что большую часть проблем человек создает себе сам, своими же поступками. В девяноста процентах случаев он сам виноват в том, что с ним происходит, и не надо искать тут никакого скрытого смысла, проклинать судьбу и сотрясать жалобами воздух. Поймите, я здесь не потому, что кто-то наслал чуму на ваш прекрасный Город, а потому, что вы сами сделали все, чтобы она к вам пришла. Уясните же себе это наконец и прекратите клеветать на силы, которые хоть и стоят выше вас, но тем не менее не имеют намерения наказывать вас строже, чем вы того заслужили.

– Вот как, – тихо проговорил писатель. Плечи его опустились, на лице прорезалось еще больше морщин. Мышь, дрожа всем телом, вцепилась в его плечо. – А как же она? Она тоже – заслужила?

Сфинкс прищурился.

– Вы же были уверены, что не любите ее, – сказал он после паузы.

– Может быть, – подумав, признался Мистраль. – Просто я не могу без нее жить.

– Совсем? – Глаза сфинкса сверкнули.

Мистраль поднял голову.

– Вы можете ее вернуть? – чужим, внезапно охрипшим голосом спросил он.

– И как вы себе это представляете? – поднял брови сфинкс.

Мистраль облизнул губы.

– Я мог бы сыграть с вами. На ее жизнь. А я поставлю… – он поколебался, но лишь мгновение, – свою душу. Идет?

Почему он был уверен, что сфинкс явился к нему именно для этого? Но что-то подсказывало ему, что его странный собеседник ждал этих слов.

Мышь вздрогнула. Седина медленно начала отступать к вискам писателя. Он молодел на глазах.

– Люди – поразительные существа, – уронил сфинкс задумчиво. – Иногда…

Он повернул голову, и Мистраль увидел, что комната исчезла, испарилась без следа. Они стояли на берегу черной реки, посередине которой плыла лодка с тремя мойрами, а в лодке сидела Ровена.

– Значит, вот как это выглядит… – прошептал писатель, не веря своим глазам.

Мойра, сидевшая на носу, бросила на него безразличный взгляд и стала смотреться в осколок какого-то зеркала. Мистралю показалось, что он уже видел нечто похожее у кого-то из своих знакомых, но он не стал задумываться над этим.

– И вам не жаль? – спросил сфинкс.

– О чем вы? – быстро проговорил Мистраль.

– Она же не стоит этого, – спокойно промолвил сфинкс. – Я знаю, о чем ваша книга. Это только начало, поверьте мне. Неужели вы готовы отказаться от всего – ради нее?

Мистраль поглядел на черную воду и только сейчас заметил, что та совершенно, абсолютно неподвижна – но лодка тем не менее каким-то непостижимым образом ухитрялась перемещаться по ней. Зеркало в руках мойры затрепетало.

– Вы завлекли его в ловушку, – печально сказало оно.

– Молчи! – велела мойра. – У него еще есть выбор.

– У него нет выбора, – отозвалось зеркало. – Потому что он ее любит. И он пойдет на все ради нее.

– Говорящее зеркало, – внезапно сказала Ровена, – я узнала тебя!

Она попыталась дотронуться до осколка, и в то же мгновение река, лодка, мертвая девушка и ее провожатые – все скрылось из глаз. Мистраль и сфинкс вновь сидели в кабинете писателя, и по-прежнему бежала секундная стрелка в старинных часах.

– Я готов, – спокойно сказал Мистраль. Мышь в ужасе пискнула, соскользнула с его плеча и, хромая, скрылась в какой-то щели.

– А если бы я потребовал взамен жизни всех ваших друзей и всех, кто живет в Городе? – внезапно спросил сфинкс. – Не забудьте, кстати, что вы можете проиграть, и тогда никогда больше ее не увидите.

– У меня только одно желание – чтобы она вновь была жива, – ответил Мистраль извиняющимся тоном. – Боюсь, я в таком состоянии, что могу поставить на кон хоть всю Вселенную с ее звездами и галактиками.

Ни одному человеку он бы никогда не признался в этом, но нет смысла скрывать что-либо от собеседника, который видит вас насквозь. Сфинкс подошел к часам и погладил секундную стрелку. Та изогнулась всем телом, как кошка, и замурлыкала что-то ласковое. Другие стрелки глядели на нее с нескрываемой завистью.

– Нет, – сказал сфинкс раздумчиво, – этого не потребуется.

– Так мы играем? – спросил Мистраль, и надежда зазвенела в его голосе. Седина совсем исчезла из его волос, а с лица стерлись все морщины.

– Нет, – грустно повторил сфинкс. Он подошел к столу и взял с него какую-то запыленную книгу в переплете из телячьей кожи. – Все дело в том, Мистраль, что лотерея больше недействительна, и так будет по крайней мере ближайшие сто лет. Но вы не отчаиваетесь, я подскажу вам, как вернуть Ровену.

– И вы не… – начал Мистраль.

– Нет. Взамен я прошу у вас только эту книгу.

– Ту, которую я написал? – Писатель пожал плечами. – Берите.

– Но вы уже не сможете получить ее обратно, – предостерегающе сказал сфинкс. – Вы готовы к этому?

– Мне все равно, – нетерпеливо ответил Мистраль. – Я хочу, чтобы Ровена вернулась. Все остальное мне в высшей степени безразлично.

Подобие улыбки тронуло губы сфинкса.

– Будь по-вашему, Мистраль. Она вернется, – промолвил он. – . Право, я не понимаю вашего выбора, но коль скоро вы его сделали… Обещаю вам, что будет так, как вы хотите.

– Так, как я хочу? – недоверчиво переспросил писатель.

– Да, есть только одно «но». Ровена не может вернуться в нынешнее время, потому что ее в нем нет. Только в прошлое, и вы один вольны выбрать, в какой именно момент. И этот момент будет длиться вечно, обещаю вам.

Мистраль поглядел на часы. Он понял.

– Спасибо! – горячо проговорил он. – Спасибо вам!

– Не за что, – ответил сфинкс. – До свидания!

Мистраль хотел сказать еще что-то, но его собеседник уже исчез. Не раздумывая и не колеблясь более, Мистраль подошел к часам. Стрелки вопросительно смотрели на него. Писатель решительно выдохнул и стал переводить их назад. По мере того, как он делал это, вид за окнами менялся, второй экземпляр романа, лежавший на столе, исчез, и волшебная коробочка, лежавшая в ящике, съежилась до размеров колоды карт. А где-то далеко или, может быть, совсем рядом, но в другом измерении, сфинкс сложил крылья и сел на берегу рядом с лодкой, возле которой стояли три мойры. У одной из них в руках был переливчатый осколок.

– Ты мог бы и не делать этого, – не то с упреком, не то просто с неодобрением в голосе заметила вторая мойра. – Что теперь будет?

– Ничего, – ответила первая мойра. В зеркале отразилась комната Мистраля. – Сейчас они войдут, счастливые, и будут заниматься любовью до утра. А утром они поссорятся из-за сумки, и она уйдет. А потом все повторится, и она придет снова, и опять будет утро, и живая сумка из кожи питона. И он будет вечно говорить одни и те же слова.

– Почему он выбрал именно этот момент? – удивленно спросила третья мойра. – Ведь у их любви были дни и получше…

– Из-за сумки, – объяснил сфинкс. – Он верит, что когда-нибудь ему удастся окончательно убить сумку, и тогда Ровена не умрет. Он знает, что это невозможно, но все же надеется сделать это. Но этого никогда не произойдет.

– Это ужасно, – вздохнула первая мойра. – И он никогда не напишет свой роман?

– Нет, – ответил сфинкс. – Это был его выбор.

– Похоже, он оказался слабее, чем ты думал, – заметила третья мойра, испытующе глядя на него. – Признайся, ведь ты надеялся на другой исход? Он столько мог сделать в своей жизни… А теперь навечно застрял там, в своем собственном времени, между живыми и мертвыми, и только ты этому виной. Ведь, если бы ты не пришел к нему, он бы смирился со своей утратой, потому что ничего иного ему бы просто не оставалось. Ибо люди, по счастью, выносят многое, что в первое мгновение кажется им невыносимым. А Мистраль – Мистраль бы жил себе дальше, написал бы другие книги, поведал бы миру о своей любви к Ровене, разумеется, под вымышленными именами…

Но сфинкс, слушая ее, только покачал головой.

– Нет, – твердо ответил он. – Если бы я не пришел, мышь вышла бы на карниз погулять и упала вниз, а он попытался бы ее спасти и сорвался вслед за ней, потому что у него кружилась голова от голода и горя. Теперь он избавлен от этого. И он счастлив, хоть и сам не подозревает об этом. Большего для него я сделать не в силах.

– Но это будет длиться вечно! Ты хоть понимаешь, что это такое?! – вскричала первая мойра. – Он не сможет спасти Ровену, не сможет ее удержать, и все будет повторяться с самого начала. Это ужасно!

– Нет, – отозвался сфинкс. – Потому что это судьба.

– Которую ты ему дал, – заметила вторая мойра.

– Которую он сам пожелал себе, – не согласился сфинкс.

Сон пятьдесят первый

Вуглускр бушевал. От его крика дрожали стены бронированного кабинета, трепетали стекла в оконных рамах, мелкой дрожью тряслись позолоченные стулья эпохи возрожденного рока рококо. Один Пончик, стоявший с заложенными за спину руками, казалось, не испытывал никакого страха, отчего невыразимый ужас остальных только увеличивался.

– Это невероятно! – ярился Вуглускр. – Неслыханно!

– Определенно, – подтвердил Пончик, не повышая и не снижая голоса.

– Нет, вы где-нибудь видели такое?! – рвал и метал самый бубликовый из бубликовых миллиардеров. – Где-нибудь, когда-нибудь?! А?!

– Непонятно, – соглашался Пончик.

– Чудовищно! – восклицал Вуглускр, от волнения запуская обе руки в остатки шевелюры. – Что творится в Городе, что творится?! И этот болван Дромадур еще смеет утверждать, что ситуация под контролем! – Вуглускр круто повернулся к Пончику. В желтых глазах его вспыхнули желтенькие искры. – Запомните: если ситуация требует контроля, значит, она не под контролем! Правильно я говорю?

– Так точно.

– А если ситуация не под контролем, это значит, что она неуправляема. И что происходит? Катастрофа, мой милый, катастрофа! Бублик упал на две сушки, а им хоть бы что! Не понимаю я их, не понимаю!

Излив свое раздражение, Вуглускр сел, но, так как стул еще шатался, ему пришлось встать.

– Черт знает что! – добавил магнат в гневе. – Вы виделись с ним?

– С Дромадуром?

– Да.

– Мы разговаривали, – сказал Пончик. – По видеофону. Он отвечает за ситуацию в городе – пока. – Вуглускр молчал, ни словом, ни жестом не обнаруживая свое отношение к этому выразительному «пока». – К сожалению, вы сами знаете, что похвастаться ему нечем. Эпидемия…

– Эпидемия скоро пойдет на спад, – сварливо перебил зятя Вуглускр.

– Откуда у вас такие…

– Сведения? Нет! – магнат засмеялся желчным, неприятным смехом. – Просто некому будет умирать. Все цветы передохнут – вирус настигает их в первую очередь. Что касается людей, то слабые умрут, а сильные останутся. Это называется естественный отбор.

– Да, Дромадур говорил со мной об этом, – сказал Пончик нерешительно. – Он считает, что нам с вами целесообразно покинуть Город, пока все не уляжется.

– Я никуда не уеду, – отрезал Вуглускр. – Вы не хуже моего знаете, что все пути по воздуху перекрыты. Во-первых, официально запрещено покидать Город, а во-вторых, другие города закрылись для нас, как только началась эпидемия.

– Кроме Солнечного берега, – добавил Пончик. – Ведь дорога туда ведет по земле. Я полагаю…

– Нет, – отрезал Вуглускр. – Мне сейчас надо строить мавзолей для дочери. Нет и еще раз нет. – Он наконец сел. – Вас я не держу, прошу заметить. Я понимаю, весь этот кавардак кого угодно выведет из равновесия. Сначала на две сушки, потом на три, а потом, того и гляди, бублик станет дыркой от бублика.

– Так далеко дело не зайдет, – молвил Пончик обнадеживающе.

– Не зайдет? Вы так уверены? Полный кавардак, говорю я вам! Все стало с ног на голову. Возьмите хотя бы солнце, которое взошло ночью.

– Солнце? – тупо переспросил Пончик.

– Ночью! Ночью, мой милый. Не спутник, а настоящее, подлинное солнце. Каково вам это? Даже природа и та свихнулась!

– Это не природа, – задумчиво сказал Пончик. – Это наверняка Филипп.

– Что? – болезненно спросил Вуглускр. – Оставьте вы это. Кому-кому, а ему это точно не под силу.

– Он очень опасен, – проговорил Пончик. – Он волшебник. Он может летать и строить радугу, насылать дождь и ураган. Ему даже министерство погоды не указ.

– Волшебник! – рассмеялся Вуглускр. – Волшебник! Да будь он и впрямь так силен, как вы говорите, не я, а он сидел бы сейчас на этом месте, и оба мы были бы у него сейчас на посылках. Забудьте эти сказки для детей. Займитесь лучше бубликом и подыщите мне кандидата на место Дромадура. Генералу давно пора в отставку по состоянию здоровья.

Вуглускр кивнул Ляпсусу, показывая, что аудиенция окончена. Пончик вышел, и тяжелые двери сомкнулись за ним. Пасть сверкающего лифта поглотила его и помчала по шахте.

«Мавзолей… Лучше он ничего придумать не мог».

Слова Вуглускра некстати напомнили его зятю, что он овдовел. Пончик попытался разобраться, какие чувства вызывает в нем мысль, что Матильды больше нет, и пришел к выводу, что его это ни капли не волнует. Взволновало его, пожалуй, только одно из замечаний Вуглускра. Лицо Пончика приобрело серьезное выражение.

«Дромадур… Лучшего кандидата, чем я, на его место не найти. Только как подать эту мысль старику?»

– Очень просто, – произнес чей-то голос прямо ему в ухо.

Пончик отпрянул.

– Кто здесь? – слегка оторопев, спросил он.

– Ты лучше спроси, кого здесь нет, – съязвил голос. – Ну?

– Этот лифт только для меня и для господина Вуглускра, – сказал Пончик твердо. – Никто, кроме нас, не имеет права им пользоваться. – При каждом новом слове голос его креп, обретая уверенность.

– Ну? А разве я говорю, что есть кто-то? – возразил голос. – С одной стороны, я вроде бы как не существую. С другой – я здесь, на земле, уже миллионы лет, и ничего поделать с этим нельзя.

– Это глупо, – сказал Пончик. – Немедленно выходите, или я позову на помощь.

– Зови, – хихикнул голос.

Пончик напрягся. Лифт катился по шахте, и в кабине, кроме него самого, определенно никого не было; однако, напряженно вглядываясь, он различил на уровне своего лица какое-то полупрозрачное тело, которое застывало и обретало мощь в неверном свете ламп. Рядом с первым телом покачивалось еще одно, неопределенных очертаний. Пончик вздрогнул и отпрянул к стене.

– Первый! – прожурчал голос из репродуктора.

Пончик оглянулся и увидел за собой импозантного толстяка, державшего под ручку чрезвычайно вульгарную краснощекую особу в шляпке-канотье, лихо насаженной на сожженные химией кудри. Поднеся ладонь ко лбу, Пончик обнаружил на ней холодный пот.

– Привет от Генриха, – сказал толстяк, хихикнув. Краснощекая присела в книксене.

– Первый этаж, – повторил репродуктор.

– Держите их! – закричал Пончик, падая.

Прибежали охранники. Заместителя Вуглускра вынесли из лифта, кабину обыскали, но в ней никого не оказалось. Пончик оттолкнул руки, державшие его.

– Я сам, – сказал он почти грубо, – сам. Небольшая слабость. Переутомление…

Взгляды охранников прожигали ему спину. Медленно он дошел до дверей своего кабинета. В прохладном полумраке ему тотчас сделалось легче. Видеофон влажно мерцал, притягивая взгляд. Пончик откинулся головой на спинку стула, немедленно превратившегося в удобное кресло-кровать. «Завтра же на поезд, и прочь отсюда, прочь, как можно дальше, дальше…» Он лежал, и под закрытыми веками ему виделось пестрое море.

Сон пятьдесят второй

Море всколыхнулось, зашумело, зарокотало тысячью голосов. Море было толпой, и толпа была морем. Человеческие волны накатывались друг на друга, разбивались друг о друга, вспыхивали, сливались и гасли.

Старое здание вокзала, крашенное серой облупившейся краской, было переполнено. Измученные люди сидели на чемоданах, баулах, сундуках. Куда-то изгибались длиннейшие очереди. Собаки лаяли, дети заливались плачем, и повсюду Филипп видел все те же искаженные страхом, надеждой, тоскою лица. Ада крепко прижималась к нему, и он вел ее, закутав в половину своего пальто и обняв за плечи вынутой из рукава рукой. Со стороны, должно быть, они выглядели препотешно в чужих телах – рыжий веснушчатый юноша в очках и деревенская простушка, – но даже в этом маскарадном обличьи они узнавали друг друга, и глаза их сияли все тем же нестерпимым светом любви. Лаэрт чинно сидел в кармане пиджака Филиппа, а Орландо то шел впереди, то пропадал где-то сбоку – толпа кружила, относила его, но он возвращался. По временам Филипп улавливал в гаме его кашель, но стоило ему спросить Орландо, что с ним, как тот неизменно отвечал: «Ничего». И Филипп умолкал.

Наконец влюбленных отнесло человеческим прибоем куда-то к стене, и они остановились. Обоих так и подмывало рассмеяться; сами не зная отчего, они были совершенно счастливы. Орландо вновь куда-то исчез, но Филипп даже не заметил этого.

– На Солнечном берегу, – сказал он, – круглый год светит солнце. Тебе там будет хорошо. Мы поселимся между морем и пустыней, в самом дальнем домике, чтобы никто не тревожил нас. По ночам мы будем слушать, как шуршит песок и вода лижет берег, а днем я буду приносить тебе блестящие раковины и ломкие кораллы. И ты будешь самой прекрасной девушкой на свете.

Он долго говорил о приливах, о ветре, реющем на пустыней, о кораблях с белоснежными парусами и о теплом климате, заглушая тоску, которая неожиданно впилась когтями в его сердце. Ведь он любил этот город; здесь он родился и вырос, и теперь настает время других городов, других стран и земель. «Но это ничего; я перенесу все, лишь бы она была со мной». Ада смотрела в лицо возлюбленного и, не слушая, что он говорит, думала о том, что любит его и что лучше него нет никого на свете. Филипп улыбнулся.

– О чем ты думаешь?

– Ни о чем, – сказала она и спрятала лицо на его плече.

Вернулся Орландо; оказывается, он ходил за билетами, но вид у него был озабоченный. Он заговорил; гул толпы перекрыл его голос. Море заволновалось; пронесся истерический крик: «Едет! Едет!» Филиппа и Аду оторвало от стены, закружило. Орландо бросился за ними. Люди вскакивали, хватали чемоданы, спотыкаясь, волокли их по земле. Кого-то затоптали, кого-то снесли. Мышкетеры тщетно пытались сохранить хотя бы видимость порядка – толпа смела их и выхлестнулась на перрон. Ада вскрикнула.

По двум узким железным полосам, проложенным по земле, фыркая и шипя, двигалось пестрое змееподобное чудовище. Оно лениво ползло, подбираясь к людям, сверкая стеклами окон, как живыми глазами. У чудовища было гибкое тело; оно извивалось и, подрагивая, гремело на стыках рельс. Неожиданно чудовище засвистело и стало замедлять ход. Обезумевшая толпа наседала, визжала, выла, ревела. Отряд мышкетеров особого назначения врезался в нее и начал рубить мясорубками, отсекая от вагонов. Филипп словно окаменел.

– Что это? – спросила Ада, дрожа всем телом.

Филипп наклонился к ней:

– Это поезд.

Сон пятьдесят третий

Едва двери за Пончиком захлопнулись, как Вуглускр забыл о нем. Собственное горе давило на него все эти дни, не отпуская; он работал по привычке, чтобы хоть как-то забыться, и почти не спал. Даже таблетки, насылающие сны, были здесь бессильны. Вуглускр велел системе безопасности никого не впускать и не принимать звонков, облокотился о стол и сжал ладонями лицо.

«Вздор, – сказал он себе, – все вздор. Мне всего семьдесят два; в моем возрасте стыдно хныкать и предаваться сожалениям. В конце концов, что сделано, того не воротишь. Я этого не хотел, но теперь уже все бесполезно. Падение бублика… цены… Дромадур… Уж не подкапывается ли он под меня? Мировые интересы…»

На этом мысли магната оборвались и затерялись среди извилин. Вуглускр сидел, механически покачивая ногой, и чувствовал в душе страшную опустошенность. «Матильда…» Но думать об этом было нельзя. «Мировые интересы, интересы мира», – застряло у него в голове. И тут кто-то осторожно кашлянул. Так дает о себе знать заждавшийся посетитель, переминаясь с ноги на ногу и смущенно краснея, – но никаких посетителей Вуглускр до себя не допускал. Тем не менее кашель повторился. Вуглускр поднял глаза и увидел прямо перед собой престранного типа с лицом, менее всего похожим на человеческое. Мощные бицепсы выпирали из-под видавшего виды пиджака татуированной кожи, прежние владельцы которой, очевидно, позволяли драть с себя три шкуры. Внешность неизвестного никак нельзя было назвать дружелюбной.

– Я занят, – сказал Вуглускр, на всякий случай незаметно нажимая кнопку тревоги.

Неизвестный придвинул кресло и сел, закинув ногу на ногу.

– Я знаю, – спокойно сказал он.

– Тогда вы должны знать и то, что здесь вам делать совершенно нечего, – резко заключил Вуглускр. С секунды на секунду в кабинет должны были ворваться верные химеры и выпроводить пришельца прочь.

– Вы меня удивили, – сказал Человек без лица. – Вообще-то они не придут, – заметил он, выдержав паузу.

– Кто, простите? – вскинув брови, учтиво осведомился миллиардер. Локтем он подал второй сигнал тревоги.

– Эти страхолюдины, – пояснил Человек без лица. – Футбол довольно однообразная игра, вы не находите? Я подбил их сыграть в бильярд, и теперь они вовсю резвятся, забивая свои головы в лузы. Даже если они доиграют партию, им придется еще долго выяснять, чья голова чья, а так как нрав у них довольно вздорный, вряд ли они поспеют к сроку. Располагайтесь поудобнее, – предложил он и сам последовал своему совету. – Рано или поздно это должно было произойти. Так не все ли равно, что зрителей у нас не будет?

Вуглускр сверлил посетителя взглядом. Он медлил с ответом, но химеры все не появлялись. Магнат вынужденно рассмеялся.

– Вы не первый, кто ко мне приходит таким образом, – сказал он, – но первый, кто от меня уйдет. Я вас понимаю.

Человек без лица задумчиво посмотрел на него:

– Скорее всего, мы уйдем вместе.

Слова эти, а также тон, которым они были произнесены, почему-то совершенно не понравились Вуглускру.

– Хорошо. Я выслушаю вас. Излагайте вашу жалобу, только, прошу вас, покороче.

Человек без лица улыбнулся. В его улыбке не было ничего угрожающего, и, однако, Вуглускр отчего-то подался назад.

– Мне не на что жаловаться. Напротив, я совершенно счастлив. Обычно я выполняю девять дел на заказ, а десятое заказываю себе сам. Так, знаете ли, для души. Есть же такие негодяи, которых никто не закажет, верно? Это несправедливо. Впрочем, многое на свете несправедливо. Например, моя профессия. Поверьте, я никому не хотел делать зла, но раз уж я его делал, мне придется держать за него ответ.

Человек без лица говорил мягко, доброжелательно поглядывая на магната, который чувствовал, как в нем растет глухое беспокойство. На всякий случай Вуглускр кивнул:

– Да. Вы правы, конечно. Все мы должны отвечать за то, что творим. Впрочем, я не понимаю, какое отношение это имеет ко мне. – И он откинулся на спинку стула, как можно более насмешливо глядя на посетителя.

– Просто я пришел убить вас, – пояснил тот.

– Скажите пожалуйста! А за что? – Вуглускр, казалось, слегка заинтересовался.

– Вы абсолютно правы – я старомоден и решительно не могу убить человека, не объяснив ему прежде, за что, – печально ответствовал Призрак-Никто. – Ваш случай, впрочем, совершенно ясен. Вы преследовали цветы, а цветы – это самое прекрасное, что есть на земле, кроме, пожалуй, бабочек, если их не насаживать на булавки. Вы разбили жизнь моего друга. Вы создали вирус, который уничтожает живые существа, и за это я уничтожу вас.

Вуглускр улыбнулся побелевшими губами.

– Ваши взгляды очень интересны, – возразил он, – особенно в том, что касается цветов. Вряд ли кто станет отрицать, однако, что самое прекрасное создание в мире – человек.

– О нет, – сказал Человек без лица еще более печально. – Он не цветет, не пахнет, не радует глаз. Поэтому – и не только поэтому, кстати, – он уродлив.

– Тогда вам не следует иметь ко мне претензий, – сухо сказал Вуглускр. – Когда эпидемия выкосит всех уродов до единого, вы получите безупречный мир. И потом, кто вы такой, чтобы судить других?

– Я не сужу их. Я сужу себя – и вас. Мне этого вполне достаточно.

Магнат взорвался:

– Ха! Меня! Я создал империю. Я накопил огромные богатства. В моих руках все могущество этого дурацкого города, да и других городов тоже, будьте покойны! Каждый мечтает быть мной. Каждый пытается подражать мне. О, неподражаемый Вуглускр! А вы? Кто… нет, что вы такое? Я не знал вас. Я не знаю вас. И я не желаю знать вас впредь, заметьте!

– Меня зовут Никто, – ответил незнакомец. – Также меня называют Человек без лица.

– Самозванец! – презрительно изрек Вуглускр. – Поймите же раз и навсегда: я вам не по плечу. Раз я создал этот город, значит, я имею право его уничтожить, и никто не докажет мне, что это не так. Вы мне завидуете? Завидуйте, ради бога, истекайте завистью. Триста раз на дню смотрите на себя в зеркало и думайте: почему я не такой, как он? Потому что я стал, а вы только хотите стать. Ничтожество!

– Я знаю один цветок, – спокойно сказал Человек без лица, покачиваясь на стуле. – Цветок, который умрет, если умрет один человек. Вы счастливец, Вуглускр: вы не понимаете, что такое любовь.

– Он меня обвиняет! Послушайте, хотите, я вам признаюсь? Эта история с вирусом – просто шутка. Я попросил Пробиркина провести кое-какие опыты, вот и все. Откуда я мог знать, что этот болван не справится со своей задачей? Разумеется, он совершил ошибку, ну так все мы ошибаемся время от времени.

Человек без лица встал.

– Жаль, – произнес он спокойным, бесцветным голосом. – Вы даже не хотите понять. А меж тем я знаю одного человека, который умрет, если умрет его цветок. Но вам, похоже, наплевать на это.

– Я – магнат, – проговорил Вуглускр, – банкир, финансист, все, что пожелаете. Я – могущественный человек, согласен. Но я не могу отвечать за все, что происходит в этом никчемном мире.

– Может быть, – не стал спорить Человек без лица. – Может быть. Конечно, вы могущественный, но не бессмертный. И сейчас я вам это докажу.

Что-то мягко хлопнуло в руках убийцы. Вуглускр так и не понял, что произошло. Тело его неожиданно осело на пол, и слабость навалилась на него, как стена. Он и не догадывался, что может быть таким слабым, таким беспомощным, таким нелепым. Человек без лица подошел ближе, глядя на жертву безо всякой жалости. Рука Вуглускра слабо царапала ковер. Магнат силился открыть рот, но из него не выходило ни звука.

– Плакали твои бублики, – сказал Человек без лица.

Вуглускр собрался с силами и прошептал:

– Я… не хочу… умирать…

– Это сложно только в первый раз, – подбодрил его Человек без лица и еще раз нажал на курок.

Вуглускр не вскрикнул. Судорога передернула его тело, он откатился от убийцы и замер. Несколько раз пытался поднять голову, но та клонилась все ниже и наконец упала. Большое пятно крови растекалось по ковру, потом кровь просочилась сквозь потолок и стала капать на столы комнаты, в которой служащие компании рыдали над бубликовыми деревьями. Каждый был занят своим делом и не отвлекался. Капли крови падали на листья, и бублики расцветали пышным цветом, прямо-таки лопаясь от избытка жизненной силы. Наверху Человек без лица стоял и смотрел на поверженного магната. Парик сполз с головы Вуглускра, что-то хрустнуло, и из откинувшейся черепной коробки посыпались мелкие недозревшие бублики. Мягко ступая, Человек без лица подошел к столу и положил на него ставший ненужным дырокол, после чего вынул из кармана сигару, зажег ее и поднес к занавескам. Те занялись с краю. Затем Человек без лица поджег картины и мебель. Занавески полыхали сильно и ярко. Безликий сел в кресло, обвел взглядом комнату. Пламя дышало жаром ему в лицо.

– Что и требовалось доказать, – сказал он, глубоко затянувшись, и стал ждать.

Сон пятьдесят четвертый

– Поезд на Солнечный берег! Билеты, билеты предъявляйте!

Филипп обнял Аду и притянул к себе.

– Вот и все, – сказал Орландо.

– Вот и все, – эхом откликнулся Филипп. Он оглянулся, чтобы бросить на Город последний взгляд.

– Прощай, – прошептала Ада.

– Прощайте, – отозвался Орландо и закашлялся.

Лаэрт выскользнул из кармана. Никто не обращал на него внимания; толпа текла между заграждениями.

– Прощай, – сказал Филипп беззвучно. – Идем, Лаэрт.

Вампир покачал головой:

– Нет, хозяин. Я остаюсь.

Филипп остановился, удивленный.

– Ты уверен? Ты знаешь, я не могу тебя ни к чему принуждать.

Лаэрт вздохнул и повесил голову.

– Вы так хорошо говорили о домике между пустыней и морем. Вам там будет хорошо вдвоем, а я буду только мешаться. И потом, там ведь не будет морозильника…

– Город гибнет, – сказал Филипп. – Я не хочу оставлять тебя здесь.

– Не беспокойтесь обо мне, я же бессмертный. И не жалейте ни о чем. А его, – он показал на Орландо, – я буду опекать. Я позабочусь о нем.

– Прощай, Лаэрт, – сказала Ада. Ее глаза были полны слез.

– Прощайте, – кивнул вампир и отлетел назад.

Филипп обнял любимую и шагнул в толпу. Люди продвигались медленно, поэтому юноша успел обернуться несколько раз. Лаэрт вздыхал и махал им лапой, Орландо словно застыл на месте.

– Ваши билеты, – сказал контролер. Филипп достал билеты.

– Документы и разрешение на выезд.

Ада обернулась к Филиппу: у них не было разрешений. Филипп, не потеряв самообладания, стал хлопать себя по карманам.

– Вот документы. Разрешения… сейчас, минуточку…

Он делал вид, что ищет. Сзади напирала толпа.

– Я ищу, ищу, – говорил Филипп.

Подошедший офицер мышкетеров осведомился, в чем дело. Контролер объяснил. Офицер оглядел Филиппа и его спутницу и незаметно провел по ним сканером. Сканер загорелся. Офицер быстро убрал его и выразительно мигнул контролеру.

– Пропустите.

Контролер повиновался. Филипп и Ада вошли в вагон. Коридор был загроможден вещами. Навстречу им уже спешил проводник.

– Позвольте… позвольте… Ваши вещи? Прошу сюда.

Проводник был учтив до приторности. Он пожелал непременно проводить путешественников до купе, на каждом шагу оборачивался и рассыпался в похвалах даме. Ада была смущена, Филипп тоже чувствовал себя неловко. Наконец проводник провел их в почти пустой вагон и показал купе.

– Ничего не нужно? А ваши вещи?

– Все, что мне нужно, я взял с собой, благодарю вас.

– Что ж, тогда – счастливого пути! – низко кланяясь, прошептал проводник и затворил дверь купе.

Орландо видел, как офицер провел сканером по Филиппу и Аде, и понял, что все пропало. Лаэрт горько плакал; Орландо встряхнул его:

– Лаэрт, Лаэрт, Филипп…

– Он уехал! – заныл Лаэрт. – Мой любимый хозяин… Что теперь мне остается? Суета сует! О-о!

Орландо бросил его и побежал вдоль вагонов, высматривая Филиппа. Толпа стискивала подсолнуха, осыпала ругательствами. Какой-то мышкетер хотел поймать его – он увернулся и, заметив в окне профиль Филиппа, подскочил к нему и застучал по стеклу. Фаэтон, смеясь, что-то говорил Аде. Стук заставил его обернуться; Орландо снаружи что-то пытался объяснить, размахивая руками, но слов его не было слышно. Ада приподнялась.

– По-моему, он чем-то встревожен, – сказала она, и взгляд ее упал на дверь. – Филипп?

Молодой человек бросился к выходу и нажал на дверную ручку. Та не поддавалась.

– Заперто! – прошептал он.

Ада, дрожа всем телом, встала. Филипп опустил голову, сбрасывая с себя чужое тело. Ненужные билеты, скомканные, лежали на сиденье.

– Они узнали нас!

Ада метнулась к любимому, и Фаэтон прижал ее к себе. Сомнений не оставалось: они были в ловушке. Тщетно Филипп напрягал свой ум, пытаясь понять, как отсюда выбраться: ни окно, ни дверь не поддавались. Орландо все еще стоял снаружи; сзади к нему приближалось трое или четверо мышкетеров.

– Орландо! – закричал Филипп. – Орландо, уходи!

Оливье отпрянул от окна. Мышкетеры рвались к нему, рассекая толпу. И тогда в голове подсолнуха мелькнула безумная мысль.

– Я Орландо! – крикнул он. – Ловите меня, если можете!

Толпа, ахнув, раздалась. Орландо бежал. Теперь уже не три, не четыре, а все мышкетеры на вокзале устремились за ним в погоню. Из первого вагона выскочил со страшным, искаженным яростью лицом генерал Дромадур в летнем костюме. Левой рукой он доставал из-за пояса дырокол. Его жена, госпожа Дромадурища, бежала за супругом, умоляя его не волноваться понапрасну.

Двое мышкетеров рванулись наперерез Орландо, но подсолнух вывернулся, спрыгнул с перрона и побежал через пути. Преследователи отставали. Два или три выстрела прогремело вслед беглецу, но ни один из них не настиг его.

– Держите! Держите его! – истошно визжал Дромадур. – Это он!

Тяжелое сердце колотилось у Орландо в груди. Перескакивая через последние пути, он запнулся о рельс и упал. Поднявшись, подсолнух медленно обернулся. Дромадур несся прямо на него. Дырокол в руке генерала полыхнул пламенем, и небо опрокинулось на Орландо.

Лаэрт мчался, не разбирая дороги. Он крутился над землей, как волчок, не понимая, что происходит, но вскоре потерял Оливье из виду. А потом откуда-то издалека донеслось два выстрела. Лаэрт бросился на звук, воя от горя.

Дромадур и двое мышкетеров добежали до Орландо. Тот пытался отползти от них, но сил у него больше не было. Зеленоватая кровь текла из дырочки на груди подсолнуха, ее тонкие струйки бежали по лицу от уголков рта. Его руки стремительно превращались в листья. Подбежавший Дромадур всадил в беглеца весь лазерный заряд, а затем, выхватив у мышкетера дырокол, выстрелил снова. Небо еще сильнее надвинулось на Орландо, и стало совсем темно.

Тяжелым каблуком Дромадур наступил на измятый цветок подсолнуха, лежавший на земле, и с силой надавил на него. Из-под каблука выступила алая кровь. Лицо генерала дергалось, он столь исступленно топтал мертвого врага, что так и не понял, отчего закричал мышкетер, у которого он выхватил оружие. Лаэрт, набросившись на Дромадура, переломил ему шею. Второй мышкетер в ужасе бросился прочь. Отшвырнув от себя труп генерала, вампир упал на колени.

– Орландо! – жалобно позвал он. – Орландо…

Орландо открыл глаза. Половина его лица превратилась в цветок подсолнуха, как и большая часть тела, но левая рука ниже локтя по-прежнему оставалась человеческой. Лаэрт бережно взял ее в свою.

– Орландо…

– Поезд, – прошептал Оливье. Потом голова его откинулась, и вот уже Лаэрт держит в руке измятые листья. Плача, вампир оглянулся.

Поезд летел над землей, набирая скорость. Он несся, не касаясь рельсов. Люди в панике бежали прочь. Проводник, заманивший в ловушку Аду и Филиппа, сделав невероятное усилие, кинулся вперед и повис на колесе, отчаянно вцепившись в него. Все выше и выше, все выше и выше, – и человек, державшийся за колесо, разжал руки. Из-за туч показалось солнце. Филипп и Ада, обнявшись, стояли у окна, и на миг – на краткий миг – Лаэрту показалось, что он видит их. Поезд летел в небо.

© Вербинина В., 2012

© ООО «Издательство Астрель», 2012

Content

Валерия Вербинина
Поезд на Солнечный берег

Сон первый

Сон второй

Сон третий

Сон четвертый

Сон пятый

Сон шестой

Сон седьмой

Сон восьмой

Сон девятый

Сон десятый

Сон одиннадцатый

Сон двенадцатый

Сон тринадцатый

Сон четырнадцатый

Сон пятнадцатый

Сон шестнадцатый

Сон семнадцатый

Сон восемнадцатый

Сон девятнадцатый

Сон двадцатый

Сон двадцать первый

Сон двадцать второй

Сон двадцать третий

Сон двадцать четвертый

Сон двадцать пятый

Сон двадцать шестой

Сон двадцать седьмой

Сон двадцать восьмой

Сон двадцать девятый

Сон тридцатый

Сон тридцать первый

Сон тридцать второй

Сон тридцать третий

Сон тридцать четвертый

Сон тридцать пятый

Сон тридцать шестой

Сон тридцать седьмой

Сон тридцать восьмой

Сон тридцать девятый

Сон сороковой

Сон сорок первый

Сон сорок второй

Сон сорок третий

Сон сорок четвертый

Сон сорок пятый

Сон сорок шестой

Сон сорок седьмой

Сон сорок восьмой

Сон сорок девятый

Сон пятидесятый

Сон пятьдесят первый

Сон пятьдесят второй

Сон пятьдесят третий

Сон пятьдесят четвертый