Лора Брантуэйт

Шепот моего сердца

1

Настроение у Карен было хуже некуда. А каким, собственно, ему быть, если вчера она добралась с работы домой только без четверти двенадцать, потому как совещание у миссис Филлипс «несколько затянулось», будильник сработал в шесть двадцать, а душ над головой мерзко пофыркивает и изливает скупую струйку холодной воды: ясное дело, горячая вода — слишком большая роскошь для каждого дня в этом квартале… Впрочем, даже она не особенно скрасила бы жизнь Карен. Но мыть голову под холодной водой совсем противно.

С грехом пополам Карен все-таки справилась с этим во всех отношениях неприятным делом и, с головы до ног покрытая гусиной кожей, вылезла из-под душа и с наслаждением завернулась в большое мягкое полотенце. Должно же быть и в этом утре что-то хорошее. Жаль, что прекрасные мгновения так скоротечны. Она быстро почистила зубы и наспех высушила волосы. В ванной — кстати, почему это помещение претенциозно именуется ванной, если ванны там нет и никогда не было? — была удивительная акустика, и звук работающего фена, каким-то загадочным образом отражаясь и искажаясь, превращался едва ли не в звук работающей допотопной дрели. Надо ли говорить, как ненавидели соседки по квартире Карен, ее чертову работу и этот несчастный фен, который каждое утро портил им самые сладкие полчаса сна…

— А что я могу сделать? — спросила Карен у своего в меру несчастного и не в меру взъерошенного отражения. Хорошо, что стрижка короткая и позволяет творить с собой любые безобразия, ибо выглядит всегда примерно одинаково. Вот только мыть волосы приходится каждый день. — Работа у меня такая…

«И вообще, жизнь не стоит того, чтобы ее продолжать», — добавил внутренний голос. Но Карен не стала к нему прислушиваться.

Она, однако, до сих пор не переставала удивляться, как ее на это место взяли. Худенькая, невысокая, больше похожая на подростка, чем на молодую двадцатипятилетнюю женщину, Карен никак не подходила под образ холеной, эффектной секретарши, или, как принято теперь говорить, помощника руководителя. Первого помощника руководителя. Была еще Мишель, вторая помощница, но Карен часто казалось, что она едина в двух лицах — иногда проще сделать самой, чем поручить что-то Мишель. Впрочем, это представительные джентльмены предпочитают видеть в приемной ухоженных блондинок. А зачем блондинки миссис Филлипс? Ей и без того есть на ком в случае чего сорвать злость… А Карен она наверняка взяла по двум причинам: во-первых, почуяла в ней очень ответственного человека, а во-вторых, первая помощница не должна затмевать собой начальницу. Карен и не затмевала. И даже не, пыталась. И принципиально не меняла строгие очки на контактные линзы. Какой смысл? Разве в ней появится больше женской привлекательности? Разве вместе с очками уйдут угловатость фигуры и нервность движений?

Карен натянула черную водолазку и графитного цвета брюки. Нехотя набросила жакет. Подумать только, ей вчера опять сделали замечание по поводу дресс-кода! Мишель вон одевается преимущественно в разные оттенки красного — и ничего. Хотя Карен и сама прекрасно понимала, что в любимом черном свитере гораздо больше походит на специалиста из отдела программирования, этакого асоциального компьютерного гения, чем на лицо компании.

— А краситься я все равно не стану! — пробормотала Карен, всовывая руки в узкие рукава пальто.

«Действительно, какой смысл?» — задал риторический вопрос внутренний голос.

Карен никогда не испытывала особенной любви к физкультуре, и слова «здоровый образ жизни» всегда вызывали у нее скептическую усмешку, за которой, впрочем, скрывалась зависть к тем, кому хватает силы воли на то, чтобы не курить, не есть пончиков и гамбургеров и не пить пива. Но утренняя пробежка до метро — это святое. Нелегко живется тем, у кого рабочий день начинается в семь тридцать. Иногда ей казалось, что, даже если она поставит будильник на пять, даже если вообще не ляжет спать, ей все равно придется бежать до метро трусцой, чтобы успеть на работу! Хотя, конечно, есть выход — оставаться ночевать на работе… Иногда Карен всерьез об этом подумывала.

То, что в нью-йоркском метрополитене полным-полно таких же несчастных трудяг, как она, ее не особенно утешало, ибо «трудяги» окружали плотной, сонной толпой, в которой ощущаешь себя, как рыба в киселе. Толпа двигалась со своей собственной скоростью. Карен не любила толкаться и проскальзывать в щели между чьими-то плечами и спинами, поэтому послушно вписывалась в общий ритм и медленно перебирала ногами, подчиняясь судьбе. Час пик для нее всегда был мертвой точкой дня. Когда-то это раздражало. Потом стало безразлично.

Толпа вынесла Карен из подземки, как обычно, на углу 42-й западной улицы и Девятой авеню. В лицо летели мелкие крупинки холодного, колкого снега. Хорошо, что офис уже близко: она опять забыла берет, и нещадно мерзнут уши… Но есть ей время выкурить сигарету.

Впрочем, пока Карен добежала до огромного здания «Юнител корпорейшн», где ее родная «Би-эм софт» занимала пятнадцатый этаж, уши и кончик носа все-таки успели покраснеть от холода. Пытаясь замерзшими пальцами выцепить из сумки пластиковый пропуск, Карен ободрала о его жесткий край кожицу вокруг ногтя. Прекрасно. Можно будет подписывать документы своей кровью…

В лифте ее поджидала очередная неприятность. Точнее неприятность подоспела в лифт сразу после Карен. Это был Кен Робертс из финансового отдела, самый привлекательный, по негласному опросу общественного мнения, парень в компании. Карен не требовалось особенной эрудиции в области моды, чтобы опознать на нем пальто от Армани — точно такое же красовалось на рекламном плакате в двух кварталах отсюда. Кен был высок, атлетически сложен и русоволос. А еще он носил белоснежный, безукоризненно белоснежный шарф, и этот немодный аксессуар делал его похожим на романтического героя.

«Не твоего романа», — напомнил внутренний голос. Как будто без него это было неясно.

Кен, как и следовало ожидать, ее присутствия в лифте не заметил, хотя его взгляд и скользнул по ней дважды. Кивнул какому-то седовласому, солидных пропорций джентльмену. А ее не заметил, хотя им приходилось общаться по деловым вопросам раза два в неделю, не меньше… Заговаривать первой Карен не хотелось. И так ведь ясно, что она для него — пустое место. Так, кусая губы, она дождалась своего пятнадцатого этажа (а лифт был по-старомодному нетороплив) и, выйдя вслед за Кеном, свернула в боковой коридор, чтобы в дамской комнате спокойно заклеить пластырем пострадавший палец и немного привести себя в порядок.

Непростое, однако, это дело — приводить себя в порядок, если в душе царит хаос. Карен знала это по опыту, потому как хаос — это обычное состояние ее души. Разница в том, активный ли это хаос («Господи, что делать?! Как? Нет! Ой-ой-ой, не успеваю, не успеваю!») или же пассивный («А пошло оно все к черту, и без меня разберутся»). Подумать только, а ведь когда-то она складывала пазлы на досуге, чтобы как-то выпустить в мир свою тягу к гармонии и упорядоченности, и впадала в состояние, близкое к религиозному экстазу, когда под ее пальцами из кучки разрозненных кусочков картона рождалась целостная картина, прекрасная, совершенная, такая, какой ей и предписано быть. Теперь ни пазлов, ни досуга, потому что выходные проходят в основном во сне и совсем немного — в просмотре комедийной классики.

Когда Карен вошла в приемную, Мишель уже вешала пальто в шкаф. Она жила ближе к офису, чем Карен, потому что ее парень неплохо зарабатывал на продаже автомобилей, и они могли позволить себе квартиру подороже, и путь на метро занимал у нее на пятнадцать минут меньше, чем у Карен. Впрочем, это не повод для зависти, потому что эти пятнадцать минут Мишель тратила на укладку и макияж.

— Привет! — Сегодня Мишель была в костюме цвета красного вина. Он выгодно оттенял богатый каштановый оттенок распрямленных с помощью «утюжка» волос. Узкая юбка скромно подчеркивала все линии фигуры. К длине, правда, придраться было невозможно. Мишель с сожалением осмотрела «мышиный костюмчик» Карен. Так сердобольные дамочки провожают взглядом ребенка-инвалида. — Неплохо выглядишь, кстати.

— Спасибо, ты очень мила. — Карен с радостью избавилась от пальто: снежинки растаяли и превратились в холодные капельки воды. Она не любила, когда ей нагло врут в глаза. — Кстати, по-моему, у нас скоро кончится кофе. Ты не сходишь?

До появления Мишель варка кофе тоже входила в круг обязанностей Карен. Кофе она с тех пор искренне ненавидела.

— А я по дороге захватила! — поспешила обрадовать ее Мишель.

Редкая инициативность. Впрочем, Мишель, которая работала уже почти четыре месяца, кажется, еще до сих пор не совсем разобралась в делах компании — и в своих собственных делах, поэтому все равно Карен приходилось все контролировать.

— Отлично. Выражаю тебе большую личную благодарность.

Карен включила электрический чайник, чтобы выпить чашку крепкого чая до прихода миссис Филлипс. Хотя на часах было всего лишь семь тридцать семь, голова уже совершенно отказывалась соображать.

А потом день покатился, как снежный ком с горы — с высокой, пологой горы при небольшом морозце, постепенно набирая скорость и обрастая все новыми и новыми заботами. Первым делом по приходе в офис миссис Саманта Филлипс поинтересовалась, готов ли протокол вчерашнего заседания, и страшно оскорбилась, узнав, что не готов. В таких случаях она поджимала губы и искала предлога как-нибудь отомстить нерадивым подчиненным. К девяти тридцати, когда Карен справилась с подготовкой протокола, выяснилось, что он уже не нужен, то есть нужен, но не прямо сейчас, а прямо сейчас нужно представить скорректированный бизнес-план на декабрь, и вообще, нельзя так бездарно, нерационально тратить рабочее время…

А еще нужно было поменять местами четыре встречи — ни Карен, ни Мишель не поняли с первого раза, в каком порядке, взять билеты до Лос-Анджелеса на послезавтра, забронировать номер в отеле, составить расписание на завтра и организовать пять встреч, переделать три договора, потому что в них «есть пара опечаток», заказать обед «диетический, но вкусный, и никакого шпината» и помыть посуду… Так, мелочи. Но уже к четырем часам пополудни Карен поняла, что с нее хватит.

Обычно такие откровения случаются после чего-то из ряда вон выходящего. А у Карен все произошло по-другому. Ну правда, не потребовала же начальница достать ей луну с неба или живого крокодильчика в аквариуме в течение получаса! Ей просто понадобился отчет о первой стадии разработки новой игры. От человека, которого она уволила полтора месяца назад. Со скандалом. И который поклялся никогда в жизни порога «Би-эм софт» не переступать. Карен плакала в тот день, запершись в туалетной кабинке, потому что ей очень нравился Билл Доуси, по-человечески нравился, но именно ей пришлось сообщить ему, что он уволен. Без объяснения причины. Причина, конечно, была, но о таких причинах в приличных компаниях просто не говорят…

Миссис Филлипс сидела за столом и смотрела на Карен ясными льдисто-голубыми глазами. Смотрела снизу вверх, потому что Карен топталась перед столом, но это ничего не значило.

— В чем дело, Карен? — Миссис Филлипс выразительно хлопнула ресницами. Два раза. Знак удивления.

Карен тоже заморгала — часто и быстро. Она пыталась понять.

— Я что, прошу о чем-то невозможном? Или у вас какие-то проблемы?

И Карен поняла: она просто забыла. Вышвырнула человека на улицу — и забыла о самом этом факте. Неужели это и вправду так мало значит для нее?

— Миссис Филлипс…

— Что? — раздраженно бросила та. Будто клацнула зубами.

— Доуси уволен…

— Правда? — изумилась миссис Филлипс.

Карен почувствовала, как к горлу подбирается щекотное хихиканье. Это нервное. Такая реакция возникала у нее время от времени в критически серьезных ситуациях, то есть тогда, когда это было абсолютно неуместно. Карен ненавидела себя за это, но ничего не могла с собой поделать. Она попыталась изобразить кашель, закрыв лицо большим блокнотом, но это не помогло. Глаза миссис Филлипс наверняка еще больше округлились, Карен этого не видела, но очень живо представляла, и от этого ее «веселье» только усиливалось.

— Извините… м-мне нехорошо… — с трудом выдавила Карен, борясь со спазмами дыхания, и пулей вылетела из кабинета.

— Что такое? — исполненным ужаса шепотом спросила Мишель, глядя на согнувшуюся пополам Карен. Видимо, душивший Карен смех не внушал ей доверия.

Карен только покачала головой — мол, ничего страшного — и не без труда добрела до своего стола.

Мишель принесла ей стакан воды. Карен это растрогало. Мишель никогда прежде не проявляла заботы о ней больше, чем того требовала элементарная вежливость. Хотя, может быть, она подумала, что столь бурную реакцию вызвало решение миссис Филлипс понизить первого помощника и повысить ее, Мишель?

Карен сидела, спрятав лицо в ладони, и время от времени ее плечи вздрагивали. Мишель покрутилась вокруг нее, а потом ушла шуршать своими бумагами. Она слышала, как открылась дверь в приемную, кто-то решительным, мужским шагом вошел, смущенно кашлянул и поспешно вышел — девушка плачет, незачем девушке мешать…

Когда Карен наконец смогла успокоиться и подняла на Мишель глаза, взгляд ее сверкал нездорово, почти лихорадочно. На лице Мишель застыл немой вопрос. Видно было, что она еще и удивлена: Карен порозовела, но следов слез на щеках нет.

— Все нормально, — подчеркнуто бодро провозгласила Карен. — Все в порядке. Истерика закончена. — Последние слова явно были обращены к самой себе.

Мишель, кажется, обиделась. Опустила глаза, немного поджала губы, что сделало ее подозрительно похожей на миссис Филлипс.

— Тебе точно не нужна помощь? — осведомилась она, не отрывая взгляда от какого-то журнала по программному обеспечению.

— Помощь? Нет, зачем мне помощь? Мне только что велели достать отчет у человека, которому я полтора месяца назад лично объявила, что он уволен! Так как доставать этот несчастный отчет я не собираюсь, то и помощь мне никакая не нужна.

«Разве что экстренная психологическая», — добавила про себя Карен.

— Вот это да! — На лице Мишель истаяла неуместная маска обиды. — А ты напоминала?

— Ага!

— И?

Карен пожала плечами. Резко оттолкнулась правой ногой, крутанулась на кресле — простой прием, чтобы «стряхнуть» с себя неприятное. Не помогло. На плечи давила тяжелая-тяжелая плита, впрочем, к этому чувству Карен было не привыкать, но вот именно сейчас в груди что-то закипало, и это плохо, потому что кипение под давлением — это не шуточки…

— Достало, — прошипела она сквозь Зубы.

— Да будет тебе… — попыталась остановить процесс Мишель.

Но Карен набирала обороты.

— Мими, ты хоть понимаешь, что это не жизнь, а какое-то издевательство?

— Ты чего? — испугалась Мишель.

— А, просто так! — вспыхнула Карен. — Просто вот сегодня я такая впечатлительная и капризная! Может, у меня месячные! Может, я устала! Может, я беременна? Нет, не может, черт бы это все побрал, не может, потому что из-за этой несчастной работы у меня три года нет парня! Понимаешь, нет, потому что нет времени, нет сил, и уже ничего-ничего не хочется…

Карен все-таки расплакалась, и стакан воды оказался очень кстати.

— Эй… Ну не плачь… — Мишель встала, подошла к ней и присела на краешек стола.

Карен ненавидела, когда чья-то пятая точка опиралась на ее стол, и считала, что слова «не плачь» — это самое верное средство вызвать у расстроенного человека приступ рыданий, но сейчас почему-то ощутила глубокую благодарность к Мишель за проявленное тепло. Не так уж много искренности в их отношениях, чтобы этой искренностью пренебрегать.

Дверь кабинета миссис Филлипс открылась.

Молчание.

— Карен?

— Что? — довольно грубо отозвалась Карен, правда, из-за всхлипа это было не так очевидно.

— У вас что-то случилось?

— Извините, миссис Филлипс, мы тут… — начала Мишель.

— Карен, по-моему, вам нужен выходной, — задумчиво проговорила миссис Филлипс и проследовала через приемную в коридор. У дверей рассеянно обернулась: — Завтра можете не приходить.

— Спасибо, — машинально бросила Карен.

По краю сознания скользнула мысль: это она меня так увольняет? Мысль отозвалась испугом, и Карен возненавидела себя за это малодушие.

Рабочий день закончился, как и положено, в шесть. Карен, пересиливая себя и продираясь, как сквозь вату, через собственное нежелание что-то делать, выполняла рутинную работу. Было стыдно за сегодняшний срыв, но не очень: сил на глубокие чувства не осталось. В Карен крепло ощущение, что она уже давным-давно умерла и только ее бренная оболочка до сих пор ходит, даже иногда бегает, что-то кому-то объясняет, что-то улаживает… Мишель предприняла пару неуверенных попыток ее развеселить, но тяжелый, мутный взгляд Карен все ей объяснил. По крайней мере, Мишель не обиделась. Жить, когда напротив тебя сидит обиженный на тебя же человек, совершенно невыносимо.

В шесть тридцать две миссис Филлипс вышла из кабинета. Мишель подала ей песцовое манто. Карен мимоходом подумала, что цеплять на себя меха, когда на улице даже снег тает, не долетая до земли, и когда личный шофер доставляет тебя от офиса до крыльца собственного дома, как-то нерационально. Возразила себе: красота не требует рациональных объяснений.

Миссис Филлипс посмотрела на нее с совершенно непонятным выражением лица и попрощалась как обычно, с обеими секретаршами сразу.

— До свидания, миссис Филлипс! — ответили Карен и Мишель почти в один голос.

— Слушай, как ты думаешь, каким образом ей удалось стать «миссис»? — тихо спросила Мишель спустя полторы минуты после того, как за начальницей закрылась дверь приемной.

Когда-то Карен и сама себе задавала этот же вопрос. Потом поняла, что это одна из величайших тайн бытия. Впрочем, раньше Карен еще очень интересовалась, почему на руководящем посту в фирме, которая занимается таким откровенно «мужским» делом, как выпуск компьютерных программ, — женщина. Да еще такая, как миссис Филлипс. Впрочем, у совета акционеров никогда не было к ней претензий. Видимо, талант.

— Приворотное зелье не иначе. Или недосмотр судьбы. Или мистер Филлипс — душевнобольной, — вздохнула Карен. — А вообще-то мне все равно. Я домой.

— А я еще посижу, а то без предварительной подготовки завтра она не справлюсь.

Карен бросила на Мишель пристальный взгляд — нет, не сердится, просто констатирует факт. Это хорошо. Осваивается с работой.

— Может, тебе куда-нибудь слетать на выходные? — предложила Мишель. — Развеешься. Если хочешь, я позвоню двоюродному брату, он у меня в Париже…

— Нет, спасибо, я… Я лучше просто отдохну.

Карен почувствовала, как на глаза сами собой наворачиваются слезы. Что же это за наказание такое? Конечно, для женщины поплакать — дело нехитрое, был бы повод, но она всегда считала себя выше этих вечных истерик.

Погода к вечеру, кажется, испортилась еще больше. Что за жизнь? Видеть солнце только из окна офиса! Бежишь на работу — еще темно, бежишь с работы — уже темно… Летом проще, а с другой стороны, летом острее чем когда бы то ни было хочется отдыхать, валяться на идиллическом песчаном пляже где-нибудь во Флориде, смотреть на беззаботных загорелых людей…

Карен поспешно отогнала мысль о том, что последний ее отпуск имел место почти два года назад и закончился он глубокой депрессией по поводу «а принца все нет». Почему-то даже на калифорнийских пляжах ее не поджидало большое личное счастье и избавление от всех проблем. Более того, даже легкого курортного романчика завести не удалось, что окончательно убило в Карен веру в себя как в женщину.

Нью-Йорк уже начал готовиться к Рождеству — забавно, до него еще больше месяца. Знают, паршивцы, как не хватает людям праздника и сказки! Кое-где появились в витринах пушистые елочки, яркие шары и мишура, и вообще, вечерний город заблестел ярче…

Карен смешалась с толпой, вливающейся в подземку. Иногда удивительно приятно ощутить себя частью чего-то большого, живого, пусть и не очень доброго и разумного. Можно позволить себе быть слабой и незаметной. Поднять воротник повыше — без надобности — и уютно. Вот только гладкие стены, облицованные белой плиткой, очень холодные даже на вид, и света, как ни крути, под землей мало.

Карен не любила читать в метро — ей было гораздо интереснее понаблюдать за окружающими или просто подумать о чем-нибудь важном. Не так уж много у нее времени, чтобы побыть наедине с собой. Вот и сейчас ее взгляд скользил по пассажирам, которых судьба втиснула в тот же конец вагона, что и ее.

Чернокожая женщина средних лет, тучная, но с усталым, изможденным лицом. Наверняка у нее трое или четверо детей. Да, никак не меньше трех. И муж работает где-нибудь в полицейском участке. А младший или младшая наверняка еще ходит в детский сад…

Трое мальчишек, лет по тринадцать-четырнадцать, сидят рядом с женщиной и перебрасываются только им понятными шуточками, смеются надтреснуто и громко. У одного в ухе пять, нет, шесть серег. У другого из-под вязаной шапочки торчит ярко-зеленая прядь челки. Далеко пойдут ребята…

А вот стоит парочка. Надо же, в этом городе кто-то еще успевает любить! По крайней мере, крутить романы. Парень с короткими светлыми волосами и худенькая, совсем молоденькая девушка лет семнадцати на вид, в некрасивых грубых перчатках, жмутся друг к другу, им хорошо, наверное, сегодня вечером займутся любовью, если есть где…

Карен ловит в темном окне собственное отражение — размытое, тусклое, откровенно невзрачное. Самое неприятное, что дома ее ждет в точности такой же вечер. Скучно до тошноты. Может, позвонить Кэтти? Нет, гнусно использовать друзей исключительно как лекарство от плохого настроения. Помнится, в последний раз Карен звонила подруге по колледжу две с половиной недели назад. Потому что закралось подозрение, что у Кэтти на носу день рождения, а Карен опять про него забыла, и надо было осторожно прозондировать почву. День рождения у Кэтти, как выяснилось, в декабре, и Карен вздохнула с чистой совестью. Хотя, конечно, какая может быть чистая совесть, если постоянно путаешь дни рождения друзей?

Впрочем, то, что друзья еще не забыли, как ее зовут, и не разбежались, — несомненный плюс.

Поднимаясь на эскалаторе, Карен по привычке разглядывала лица тех, кого бегущая лестница несет ей навстречу. Взгляд скользнул по лицу молодого мужчины — высокий, светлоглазый, с густыми рыжевато-русыми волосами и маленькой бородкой, похож на француза — и остановился. Парень этот то ли напоминал кого-то, то ли… Он посмотрел ей в глаза — тоже неравнодушно. Красивый. Карен почувствовала, что щеки теплеют от румянца и ширится в животе холодная пустота — волнение, страх, смущение. Так они и стояли, каждый на своей ленте, пока…

«Пока эскалатор не разлучил их», — огрызнулась на себя Карен. Ну нельзя же быть в двадцать пять настолько наивной, чтобы влюбляться в незнакомцев в метро!

Наверху она остановилась, прижавшись к стене, чтобы человеческий поток не смел ее. И зачем-то простояла минуты четыре, а может, и больше. Потом еще раз отругала себя за романтические бредни, которые суть девичья глупость, и двинулась к выходу.

Дома все было примерно так, как Карен и ожидала. Вообще приходить в дом, где тебя никто не ждет, иногда бывает трудно (иногда об этом просто не думаешь). Сегодня Карен, очевидно, недостаточно выложилась на работе, потому что тоска накатила на нее вместе с волной запаха пиццы, разогреваемой в микроволновке. Мэрайа и Сибил, занимавшие вторую спальню и гостиную, конечно, были неплохими девчонками, никогда не приставали с расспросами и не предъявляли Карен претензий (кроме утреннего шума в ванной), но особенной дружбы у них не получилось. Малознакомые в принципе люди, с которыми приветствиями обмениваешься не на улице, а на кухне или в коридоре…

Мэрайа как раз выплыла из гостиной. На ней были ультракороткие шорты и маечка цвета морской волны, удивительно подходившая к медовым волосам.

— Привет!

— Привет, Мэр.

— Слушай, у нас сегодня будут гости, мы тебе не помешаем? — осведомилась Мэрайа.

Карен пожала плечами:

— Да нет…

Какой смысл возражать, если это ничего не изменит? Хочется тишины и покоя — пожалуйста, закрывай дверь поплотнее, накрывай ухо подушкой, никто же не мешает. Все люди свободные, и у Мэрайи с Сибил ничуть не меньше прав на «звуковое пространство» квартиры, чем у Карен.

— Вот и славно! — расцвела Мэрайа. — Там на кухне есть пицца, если хочешь, угощайся…

— Спасибо. — Карен бледно улыбнулась. Пиццы ей не хотелось. Хотелось в душ, а лучше в ванну…

Благо горячей воды было в избытке. Все меняется в этом мире, и иногда — даже к лучшему.

Когда Карен в махровом банном халате вышла из ванной, она поняла, что гости уже здесь: сквозь стену слышались смех и голоса — два мужских и два женских. Отлично. У девчонок сегодня превосходный вечер, и разве это повод грустить? Некрасиво как-то получается.

Интересно, а тот парень из метро, согласился бы он зайти к незнакомой девушке «просто выпить чего-нибудь»? Тьфу ты, какая чушь, придет же такое в голову…

Карен послонялась по комнате (то есть два раза обошла вокруг кровати, постояла у туалетного столика), попробовала сделать себе приятное, наложив на лицо недавно купленный крем, который якобы придает «уставшей, бледной коже сияние и свежесть утренней розы». Крем пах не розой, а клубникой со сливками — приятно, но неуместно приторно. Так и не дождавшись обещанного результата, Карен расстроилась еще больше. Вытащила из сумки видавший виды ноутбук, который выполнял в ее жизни все функции по информационной связи с миром и заменял радио, телевизор и видеоплеер.

— Придется смотреть мультики. В наушниках, — объявила себе Карен.

Мультфильмы — это известное средство от хандры и усталости, но кроме мистического аниме под рукой у Карен ничего не оказалось, да и этот шедевр японской анимации она смотрела уже дважды.

— Ладно, — подчеркнуто спокойно пробормотала Карен. — Значит, Интернет.

Можно посмотреть фотографии экзотических стран, насладиться видами с лазурным морем, залитыми песком пляжами и буйной зеленью, можно «полистать» странички, посвященные моде, можно почитать статьи на тему «Как перестать быть несчастной и очаровать лучшего в мире мужчину»…

И все-таки Карен почти рефлекторно открыла сначала почтовый ящик. Там ее ждало письмо от Мишель.

«О господи! Ну что могло случиться за то время, пока я добралась до дома и приняла душ?!»

Как ни странно, Мишель не требовала от нее ничьих адресов и телефонов, указаний по оформлению бумаг и справок о местонахождении каких-нибудь особо ценных папок. Письмо было короткое и даже в некотором роде таинственное:

«Карен, привет.

Вот, смотри, что я нашла, копаясь в Интернете. Когда-то слышала про д-ра Эвис, и слышала что-то хорошее. Может, тебе это будет интересно?

„Социальный центр „Гармония“.

Организация досуга. Секции по интересам: шахматы, вязание, акварель, фотография. Класс французского языка: детская и взрослая группы. Клуб пожилых. Благотворительное общество „Гармония и надежда“. Психологический клуб доктора А. Эвис — поддержка в кризисной ситуации, тренинг социальных навыков, тренинг личностного роста.

44-я западная улица, 49

Телефон…

Ждем вас!“

Приятных выходных, пока, Мишель».

Как бездарно составлено объявление! Серенькая, голая какая-то информация, причем в своей наготе неприглядная. Они и вправду рассчитывают, что на это кто-то купится? Ну разве что тот, кто живет на Сорок четвертой улице и кому совершенно нечем занять свои вечера…

Допустим, она работает на 42-й улице. И если бы ей хотелось, она бы могла заходить туда после работы. Наверняка Мишель руководствовалась именно этим принципом. Но если уж ей приспичило позаботиться о коллеге, то почему она прямо не посоветовала ей какого-нибудь психоаналитика? А может, тут уже и без психиатра не обойдется?

Карен усмехнулась. Нет, Мишель все правильно рассудила: на другой конец Манхэттена Карен все равно бы не поехала, а так, неподалеку от офиса, можно и заскочить после трудового дня. Если, конечно, центр «Гармония» работает круглосуточно.

Карен немного побродила по интернет-страницам разных турфирм, но в таком состоянии, в каком она пребывала, она не смогла бы почувствовать себя счастливой, даже если бы на нее свалился с неба тур в Китай.

Если уж человек уверился в своей несчастности, пошатнуть эту уверенность может разве что землетрясение баллов на семь по шкале Рихтера.

Когда на следующее утро Карен открыла глаза — а утро уже плавно перетекало в полдень, — она почувствовала, что ей хочется на работу. Точнее не хочется, а надо. Как бывает надо есть и пить, чтобы выжить. И поняла, что это не нормально — рваться всем существом туда, куда не хочется.

«Просто нарушился цикл, — объяснила она себе. — Сегодня ведь пятница, а в пятницу я должна быть на работе».

Обидно, когда такие мелочи, как привычка работать (куда-то бежать, что-то делать, из-за чего-то волноваться), портят тебе почти заслуженный выходной. Карен потянулась за сигаретой — сигарета не помогла, а только усугубила состояние полной боевой готовности.

Приняв душ и выпив чашку крепкого чаю, Карен решила составить план на день. И в этот план включить дела не только полезные, но и приятные. Когда-то она читала, что это помогает при депрессии. Список имел следующий вид:

1. Постирать белье.

2. Сделать покупки.

Обратить внимание: второй будильник!

3. Забрать из ремонта пылесос.

4. Позвонить маме.

5. Навести порядок в комнате.

6. Взять в прокате диски.

7. Поужинать в приличном месте.

Перечитав свое творение, Карен ощутила, что жить вот так она не хочет. Не хочет больше, и все тут. Когда в последний раз она получала от жизни удовольствие?

Ответ был столь очевиден и неутешителен, что Карен сразу от него отмахнулась. И быстро-быстро, пока не успела передумать, схватила трубку и набрала номер. Память на цифры у нее была феноменальная. Может, это, в конце концов, великий знак судьбы?

2

Когда на тебя смотрят двенадцать пар незнакомых глаз, это неприятно. Когда двенадцать незнакомых человек тебе улыбаются — это странно. Но когда они улыбаются тебе тепло и искренне — это почти страшно. Карен чувствовала себя замороженным цыпленком, которого достали из морозильника и дружно пытаются не только оттаять, но и оживить. Она привыкла общаться с незнакомыми и малознакомыми людьми, привыкла к их вежливой любезности или равнодушной грубости, но вот открытость и глубокая приязнь была для нее чем-то из ряда вон выходящим и совершенно сбивала с толку. Как себя вести с ними? Ясное дело, что показная веселость и фальшивая улыбка здесь не котируются. А как насчет мрачноватого безразличия? Наверняка еще хуже…

Она поерзала на стуле. Стул был жесткий, с неудобной спинкой, и металлическая перекладина буквально впивалась между лопатками. В такие моменты Карен чувствовала себя особенно неловкой. Закурить бы…

— Карен, если вам хочется сигарету, то вы можете спросить у группы, не против ли она, и закурить. У нас это делается так, — мягко сказала высокая женщина с роскошными светлыми волосами. Доктор Аманда Эвис, ведущая группы.

«Вы что, умеете мысли читать, и я попала на практикум по телепатии?» — хотела спросить Карен, но вслух сказала:

— Нет-нет, я пока не буду. Спасибо.

И еще крепче вцепилась руками в плоское сиденье стула, как будто из страха упасть.

Зал, в котором проходили встречи тренинга личностного роста, никак нельзя было назвать уютным. Больше всего он напоминал неухоженный, но просторный школьный класс. В таких обычно проходят уроки литературы. Какие-то рисунки на стенах — не иллюстрации, а именно рисунки, в карандаше и акварели, сами стены, когда-то выкрашенные светло-коричневой краской, местами пооблупились. Стандартное помещение «нераскрученного» социального центра.

«И что ты здесь делаешь?» — как-то пискляво поинтересовался внутренний голос.

«Сама не знаю», — огрызнулась Карен. Но уйти сейчас было уже неудобно. Во всяком случае, этот визит всегда может стать последним.

— Карен, мы уже все знаем ваше имя. Пожалуйста, расскажите о себе еще что-нибудь. Например, зачем вы пришли сюда? — проговорила Аманда.

— Кхм. — Горло, как это часто бывало, свело от напряжения. — Я… наверное, я захотела что-то изменить в своей жизни, поэтому и пришла. — У Карен было чувство, что она, зажмурившись, прыгает с моста в холодную ноябрьскую реку. И все равно она точно знала, что общими фразами тут не отделаешься. Вспомнились слова какого-то мудреца: «Если тебе нечего сказать, говори правду».

— Очень хорошо. А что бы вы хотели изменить?

— Мне скучно, и я устала, — брякнула Карен первое, что пришло в голову.

Двое из группы с энтузиазмом закивали и разулыбались пуще прежнего. Понимают? Но что-то не похоже, чтобы кто-то из них страдал от того же самого: ни молоденькая-премолоденькая девчонка с короткими волосами, неведомо как собранными в два крошечных хвостика, ни дружелюбный крепыш с ранними залысинами. У первой на груди красовался беджик с надписью «Золушка». У второго — «Весельчак Чарли».

Аманда тоже кивнула — медленно, со значением:

— Я понимаю вас, Карен. Мне очень нравится ваша откровенность. В свою очередь скажу, что менять жизнь — дело непростое и требует большой смелости и трудной работы над собой. Будет здорово, если вы включитесь в работу группы уже сейчас. Скажу сразу — «просто посмотреть» нельзя. Здесь люди открывают душу, а это не воскресное шоу. Сегодня мы поговорим о страхах. Ну и не только поговорим…

Карен следовало бы насторожиться уже тогда. Но она настолько увязла в своем напряжении, что интуиция напрочь ей отказала.

«И вот результат», — саркастически подытожил внутренний голос.

Карен поправила свой ярко-голубой шарф и шмыгнула носом. Ей, разумеется, было не столько грустно, сколько холодно. Но и печали тоже хватало. Еще бы, день у нее выдался не из легких. Он начался с зеленой тоски и ощущения глобальной неправильности жизни, а продолжился тем, что ее заставили рисовать «самый страшный страх» (Карен нарисовала миссис Филлипс с разинутой церберовской пастью и в качестве примечания — будильник, показывающий одиннадцать тридцать. Неужели она и в самом деле так боится проспать и тем вызвать шквал эмоций у начальницы?). Потом ее заставили этот страх изобразить в пантомиме. Никто почему-то не испугался. Все смеялись, и она вместе с ними. Аманда, кажется, была довольна.

Но окончание дня превзошло самые смелые ожидания. Карен топталась на углу Сорок четвертой улицы и Одиннадцатой авеню, в лицо ей летел мокрый противный снег, а в груди противно ныло. Хуже чем перед экзаменом. Там, по крайней мере, представляешь, чего ожидать…

Легко сказать — познакомиться на улице с мужчиной и взять у него телефон. Что тут странного? Пожалуй, кроме того, что инициативу берет на себя представительница слабого пола, ничего. Карен тоже вначале так показалось — когда еще не прошел кураж от работы в группе, все было легко и весело, и люди вокруг казались такими симпатичными и открытыми. А теперь Карен осталась один на один со своим «домашним заданием», без которого, как сказала Аманда, обойтись никак нельзя. Справедливости ради нужно заметить, что задания получили все, и причем большинство из них было сложнее, чем у Карен: любым способом добиться, чтобы в банке тебя обслужили без очереди (для стеснительной Золушки), сказать пяти незнакомым людям нелицеприятную правду об их внешнем виде (это для Теда, который боялся показаться грубым), по дороге домой изображать умственно отсталую девушку со вздернутой верхней губой (для Алисы, которая страшно боялась потерять красоту и молодость). А у Карен Аманда просто спросила:

— Скажи, чего ты не делала никогда в жизни?

— Ну… много чего.

— А например?

— Никогда не прыгала с парашютом, не играла в боулинг и не знакомилась с парнями на улице, — брякнула Карен первое, что пришло в голову.

— Вот и отлично! — обрадовалась Аманда. — Это и будет твоим домашним заданием. На первый раз. Я имею в виду, конечно, уличное знакомство.

Но и собственная «простенькая» задачка вызывала у Карен чистый, неподдельный ужас. Аманда попала в точку. Если она искала для каждого то, что будет для него сложнее всего… Пожалуй, подложить игрушечного таракана в бефстроганов миссис Филлипс было бы для Карен проще. Она никогда не знакомилась с парнями сама — считала ниже своего достоинства, да и смелости не хватало. «А вдруг ты встретишь на улице Его? Своего Принца? Что, так и пройдешь мимо, чтобы потом до конца жизни кусать локти и реветь по ночам в подушку?» — спросила Алиса. Ей легко говорить, у нее рост топ-модели и личико фарфоровой куклы. Любой, к кому она проявит интерес, должен с ума сойти от счастья… Но Карен вспомнила про парня на эскалаторе — и запретила себе выдумывать десять причин, по которым она сюда могла бы больше не прийти. Изменить жизнь можно только изменив себя. Себя, а не себе. Значит, придется делать… Время слабости прошло. Хватит.

Оживленный перекресток. Людской поток, поток машин. Все спешат куда-то, в основном домой — конец рабочего дня. Кого-то ждут жены, кого-то любовницы, кого-то домашние любимцы и телевизор… «И только Карен Норфолк в этот час составляет отличную компанию фонарному столбу», — добавил внутренний голос.

Ничего. Зато в праздничном отсвете витрин все такое романтичное. И курить она не станет — вдруг попадется какой-нибудь радикальный противник никотина?

Карен чувствовала, как с каждой канувшей в вечность минутой убывают и ее решимость и азарт. Похоже, еще десять минут «выбора» — и она окончательно замерзнет, развернется в сторону метро и отправится домой. Конечно, можно выполнить задание завтра или послезавтра — вдруг погодка выдастся получше? А можно вообще не делать, сочинить что-нибудь правдоподобное… Кто проверит?

«А можно до конца жизни оставаться трусихой, на которой все ездят! Вот только ее уже почти совсем заездили, и конец этот не так уж далек. Неужели я так и не смогу? Я же решила!»

Карен внезапно разозлилась. Вот оно, то упрямство, на которое всегда сетовала мама и которое потом куда-то подевалось, то неуемное желание доказать всему миру, что она сможет, заставит себя сделать все, что угодно! Карен размашисто шагнула к середине тротуара, будто кто-то подтолкнул ее в спину, и буквально выхватила из потока уставших и суетливых пешеходов первого попавшегося мужчину.

Карен, ошалевшая от собственной наглости, увидела свою руку на его плече и только потом — его лицо.

— Ой, — сказала себе Карен. Получилось вслух.

— Простите?

У него было жесткое, будто начертанное углем, лицо. Напряженные, чуть прищуренные глаза. Нос с горбинкой. Упрямая линия рта.

— А-а… мм… Это вы меня простите, — сумела выговорить Карен. От волнения не хватало воздуха, будто его выкачали из легких.

Подготовить более-менее внятную речь ей не удалось, и никакие фантастические экспромты на ум тоже не шли. Так и стояли. Карен показалось, что эта абсурдная сцена растянулась до невозможности, будто секунды были из мягкой резины.

— Что? — отрывисто спросил мужчина. Не «чем могу помочь», но и не «отвали».

В нем есть что-то такое, что мешает ей говорить. Карен сделала над собой усилие и набрала в грудь побольше воздуха. Ей показалось, что она вдыхает через плотный респиратор. Кислорода мало. Ей вспомнились все те «мудрые» подсказки, которых надавали ей на тренинге: можно начать разговор с «извините, а где здесь море?» — странность вопроса якобы лишает человека психологических защит, холодной брони. Тед, студент медицинского колледжа, худощавый юноша в очках, посоветовал попросить о помощи: мол, разрядилась батарея мобильника, автоматов поблизости нет, а очень нужно позвонить и отменить встречу… Алиса, видимо в этих делах опытная (или же просто насмотревшаяся романтических фильмов), посоветовала что-нибудь рассыпать и вместе с «объектом» собирать. Все умные мысли враз из головы исчезли. Плана не было. Была пустота. В пустоте плавала только первая, шаблонная, «рабочая» фраза:

— Простите, я, наверное, некстати, но… У вас есть минутка? — выпалила Карен на одном выдохе.

— Что-то случилось? — нахмурился незнакомец. Голос у него был глубокий и хрипловатый, будто простуженный. Впрочем, возможно мужчина и был простужен.

— Все довольно банально, но от этого не менее грустно. Вечер какой-то на редкость промозглый, и я не хочу идти домой. Мне очень хотелось бы выпить с вами чашку кофе. — Страх мгновенно перерос в какую-то ненормальную веселость. Безбашенность. В крови будто прыгали пузырьки от шампанского. Алле — оп! Смогла! Переломила себя!

Карен обезоруживающе — и совершенно искренне — улыбнулась этому чужому, холодному мужчине. И поняла, что сказала ему почти правду. Про вечер и про дом. Она пока еще не знала точно, хочется ли ей пить с ним кофе.

У незнакомца был вид человека, у которого выбили то ли почву из-под ног, то ли меч из рук. Он смотрел на нее расширившимися глазами — а напряженный прищур исчез — и от этого непонимающего взгляда Карен хотелось смеяться, но не нервно, а легко и весело.

— Там за углом, — она кивнула в сторону, — я видела симпатичное кафе. Кстати, меня зовут Карен. Можете назвать меня сумасшедшей, но это не так.

Она протянула ему узкую ладонь. Спохватилась и сняла перчатку. Рука все равно замерзла, даже в перчатке, и Карен почти не ощущала разбивающихся об нее снежинок-капель.

Он медленно, сосредоточенно, как человек, который пытается установить границы между явью, сном и откровенным бредом, снял кожаную перчатку и ответил на рукопожатие.

— Йен Рэндом.

У него тоже замерзли руки.

— Очень приятно. Вообще-то я не каждый день так откровенно пристаю к мужчинам на улице. — Карен и сама не смогла бы сказать, чего в этой реплике больше — шутки, самоиронии или оправдания.

— А только по пятницам? — усмехнулся Йен.

— И иногда по воскресеньям. По воскресеньям проще — человек больше настроен на общение с миром, когда высыпается и предается приятному безделью, чем после трудовой недели. Но иногда я рискую. Вот сегодня мне повезло.

Слова лились уже свободно, сплетались во фразы. Карен откровенно полулгала-полушутила с серьезным выражением лица, и знала, что он уже распознал в ее словах неправду, но эта неправда — как ни странно, такое случается — возымела на него вполне благоприятное действие. Йен будто бы немного расслабился. По крайней мере, первое потрясение миновало. На Карен нахлынула очередная волна веселости. Она приготовилась за чашкой кофе рассказать ему об увлечении дайвингом и об охоте на акул.

— Ну так мы идем в кафе пить кофе, или идем в бар за чем-нибудь покрепче, или в супермаркет — а потом к тебе? — поинтересовался Йен с такой же серьезной миной.

У него отлично получалось. Карен ощутила на спине липкое прикосновение ужаса: а вдруг он маньяк и потому так легко согласился?

— А что нам мешает сделать все по порядку? — делано равнодушно пожала плечами Карен. — К тому же кто тебе сказал, что свидание будет только одно?

Нет, не маньяк. Глаза смеются. Сейчас их можно назвать даже красивыми.

— Ах ну да. Прости, что принял тебя за доступную девицу.

Карен вспыхнула. Вот она, дискриминация в романтике. Если парень отважится заговорить на улице с девушкой, не исключено, что у него к ней самые серьезные намерения. Но вот девушкам, которые идут на тот же риск, почему-то отказывают в праве на романтический настрой. Она подумала, что эта мысль ничуть не лучше и не хуже других и потому ее вполне можно высказать Йену.

— А ты всегда говоришь, что думаешь? — спросил он. — То, что приходит тебе в этот момент в голову?

— Нет. Гораздо реже, чем хотелось бы. Просто сегодня я какая-то особенно смелая.

— О. Смелость — это большой плюс. Смелым легче живется, тебе не кажется?

— Ага. — Она набралась наглости — впрочем, сегодня «кредит наглости» у нее был, по-видимому, не ограничен — и просунула руку ему под локоть. Пусть кто-нибудь подумает, что они пара. Это ведь такая маленькая, такая невинная игра. И даже если этот серьезный человек все-таки окажется полоумным сексоголиком и после чашки кофе оттащит ее в какой-нибудь дешевый мотель, она, наверное, не будет сильно сопротивляться. Вот только к себе его пригласить будет неудобно — слишком маленькая, слишком неприбранная комната с чересчур тонкими стенами и двумя неглупыми соседками без нарушений слуха и зрения…

3

Если бы Йен знал, какие мысли в этот момент бродят в голове его нежданной спутницы, он бы, наверное, окончательно потерял веру в реальность происходящего. Возможно, холодно извинился бы и ушел. А возможно, остался, чтобы досмотреть этот забавный сон до конца.

Во всяком случае, ему не казалось, что на него «напала» пожирательница мужских сердец или нимфоманка. Он насмотрелся за свою жизнь на тех, и на других, и еще много на кого… Но было в этой, без сомнения, странной девушке что-то другое, что-то спокойное и приятное для него, глубина, что ли. И сколько бы она ни зубоскалила, ясно, что ее появление на Сорок четвертой улице — и в его вечере — имеет какие-то причины. Важные причины, о которых сегодня, может быть, она ему даже не скажет. Ее присутствие некоторым образом волновало Йена, и волновало в самом лучшем из возможных смыслов, а такого с ним давно не бывало. И потому он шел рядом с ней, едва ощущая невесомую ладошку на сгибе локтя, и улыбался про себя, как человек, который неожиданно получил от судьбы… ну, если и не подарок, то хотя бы сюрприз. Ведь сюрприз может обернуться чем угодно…

— А все-таки почему ты согласился пойти со мной? — спросила она.

— А у меня принцип — принимать неожиданные предложения. А почему ты подошла именно ко мне?

Она задумалась. Интересно, скажет ли, что он ей понравился?

— Не знаю. Наверное, судьба, — ответила она в конце концов.

— Ты веришь в судьбу?

— А какое это имеет значение? Если она есть — она есть, если нет — значит, нет. И мое мнение вряд ли ее интересует. А мы пришли. — Она по привычке потянулась к длинной, чуть изогнутой вертикальной ручке. Не избалована мужской обходительностью.

— Позволь мне, — остановил ее Йен. Открыл дверь сам.

Карен смутилась и чуть запнулась на пороге.

Обычное кафе — довольно просторный зал, низкий потолок, круглые плафоны, обернутые китайской рисовой бумагой, столики под дерево и темно-красные кожаные диванчики у светлых стен.

— Где ты любишь сидеть? — спросил он.

— В укромных уголках.

— Хорошо, потому что я тоже.

— Вон и столик есть свободный…

— Какой удачный вечер, — улыбнулся Йен.

На ней был черный обтягивающий свитер. Какая тоненькая… Вместе с этой стрижкой и огромными глазами похожа на подростка из японского аниме. Йен снова улыбнулся. Проследил взглядом за ее жестом — она натянула рукава почти до кончиков пальцев. Похоже, ей неловко. От нее немного пахнет табаком — курит. Странная, странная девочка. Поглядывает изредка исподлобья — изучает. Конечно, ей не хватило тех минут, что были у них на улице, посреди человеческого моря, в скудном свете фонарей и витрин. Смотри, конечно. Только не пугайся.

Подошла официантка — миловидная, усталая девушка с полными руками:

— Вечер добрый, что закажете?

— Латте, — сказала Карен.

Ей не подходит это имя. Карен — это для созревшей, опытной, сексуальной женщины, черноволосой и, может быть, даже зеленоглазой. Как можно было так назвать свою маленькую дочку?

— Двойной эспрессо. И влейте туда, пожалуйста, рюмку ирландского виски. Самого хорошего.

Карен удивленно приподняла брови.

— Да, я люблю кофе с алкоголем, особенно по вечерам. Кстати, ты не голодна?

— Нет.

— Жаль. Мне хотелось бы посмотреть, как ты ешь.

Моргнула два раза. Немножко испугалась.

— Ну да, я считаю, что по тому, как человек ест, можно многое о нем сказать.

— А моя подруга всегда смотрит на спины людей. Ей кажется, что спина говорит о человеке больше, чем он мог бы сказать сам даже во время самого честного разговора.

— Интересно. Это доказывает только то, что человек всегда пытается понять другого человека, и часто — не прибегая к словам.

— Ты всегда философствуешь с незнакомыми девушками?

— Малознакомыми. Но ты же сама хотела пить со мной кофе. Или хочешь избежать ответственности?

— Никогда не пыталась бежать от ответственности, — фыркнула Карен.

— Хорошо. Уважаю ответственных людей, — рассмеялся Йен.

Принесли кофе. Йен с удовольствием отметил, как Карен обнимает высокую стеклянную кружку двумя руками. Ему нравились в женщинах красивые жесты. У нее были маленькие, нежные руки с аккуратными некрашеными ногтями, но при всей своей нежности двигались они немножко нервно.

— А кем ты работаешь? — спросила она.

— А для тебя это важно?

Задумалась. С каждой минутой она нравилась ему все больше и больше. Если человек думает над простыми вопросами, особенно над теми, правильный, вежливый ответ на которые очевиден, с ним в любом случае интересно разговаривать. Йен любил общаться с теми, в ком мало штампов.

— Наверное, пока нет. Я просто пытаюсь поддержать разговор.

— Спасибо за честность. Тогда зачем мне говорить тебе то, что еще не важно? Лучше расскажи что-нибудь про себя.

— А как же эталон женщины-загадки?

— А ты думаешь, что сможешь рассказать мне за полчаса что-то такое, что раз и навсегда сделает тебя открытой книгой для меня?

— Ну, пожалуй, это было бы трудно.

— Я тоже так думаю. Выпьем ли мы за встречу?

— Это было бы нелепо. У меня в чашке ни капли алкоголя.

— Ничего, был бы настрой…

Чокнулись.

— Итак, меня все-таки очень интересует причина, по которой мы сейчас находимся здесь. Что происходило с тобой до того, как ты подошла ко мне там, у перекрестка?

Она усмехнулась. Такие улыбки у нее получаются на одну сторону, и в этом есть что-то неуловимо обаятельное.

— Ну, если честно…

— Хорошо, если честно. Я очень люблю честность. Прости, больше не буду перебивать.

— Так вот, если честно, то сегодня я пошла на тренинг личностного роста…

Он сдержал обещание не перебивать, только вопросительно поднял бровь. Она правильно все истолковала:

— Что-то вроде психологического клуба. Психолог работает с группой людей, которые приходят, чтобы разрешить какие-то свои проблемы. Сегодня я пришла туда в первый раз. И мне дали «домашнее задание»: подойти на улице к мужчине, познакомиться с ним и взять у него номер телефона.

— Это последнее, что я ожидал услышать. Точнее вообще не ожидал. Невероятно! Слушай, а почему именно такое задание?

— Ну, меня спросили, чего я никогда не делала, я и назвала первое, что пришло в голову. Хорошо хоть прыгать с парашютом не отправили. Наверное, это не так полезно для моего личностного роста.

— Теперь понятно, почему ты совершенно не похожа на девушку, которая пристает на улице к незнакомым мужчинам, — рассмеялся Йен.

— А я и не приставала, — обиделась Карен.

— Конечно. Прости. Знакомится первая. Значит, своему счастью я обязан незнакомому психологу, — подытожил Йен. — Что ж. В любом случае я рад.

— Незнакомому психологу и своему авантюризму, — добавила Карен. — «У меня принцип — принимать неожиданные предложения», — передразнила она его.

Похоже, какие-то его слова особенно ее задели. Вот и ерничает теперь.

— Ну, может быть, мне тоже не хотелось идти домой, и я гулял, и поэтому твое появление было очень кстати.

— Ты не был похож на человека, который гуляет.

— А я всегда быстро хожу. Чтобы никто не догадался, когда я спешу по делам, а когда гуляю для удовольствия.

— Есть основания скрывать это? — улыбнулась Карен.

— Есть, — серьезно подтвердил Йен. «Статус обязывает», — добавил он про себя.

— Значит, все сложилось более чем удачно.

— Слушай, а все-таки почему я? Я не шел прогулочным шагом и, извини, совершенно не похож на скучающего повесу.

— Не хочу тебя огорчать, но я тебя не выбирала, — мстительно сверкнула глазами Карен. — Я просто долго-долго не могла решиться, накручивала себя, а потом заставила себя сделать шаг — и почти врезалась в тебя. Это как разбежаться и прыгнуть с обрыва в океан — тогда не выбираешь волну, а просто летишь зажмурившись, с замирающим сердцем. В общем, или случайность, или судьба.

— Понятно. Незнакомый психолог, господин Случай и Судьба. И мой авантюризм. Неплохая компания.

— А знаешь, я иногда теряюсь просто от того, насколько жизнь сложна. Сколько всяких ниточек должно переплестись, чтобы что-то произошло.

— В такие минуты ты думаешь про Бога?

— Ну… — Она замялась. — Да. Мне кажется, что вся система слишком тонка и сложна, чтобы работать без него.

— Слышала про теорию Великого Программиста?

— Нет.

— Она, конечно, не нова, просто оформлена в современных понятиях: мол, Бог был своего рода Великим Программистом, который «написал» этот мир и запустил его работу. Но только теперь программа работает без него. И ошибок в ней накапливается все больше.

— И скоро понадобится новая версия?

— Может, да, а может, нет, может, дождик, может, снег, — ответил Йен строчками из детского стихотвореньица.

— Забавно. Полчаса назад я и не знала, что ты существуешь, а теперь мы с тобой за чашкой кофе размышляем об устройстве мироздания. Если бы всегда в жизни все было так просто.

— Во-первых, это не просто, ты сама говорила, что каждому событию предшествует миллион других событий. А во-вторых, если возьмешь за правило каждый вечер знакомиться с кем-нибудь на улице…

— То либо сойду с ума, либо все это потеряет для меня всякую ценность. Уж лучше я воздержусь. Если, конечно, мой психолог не думает иначе.

Йен рассмеялся. Почему-то захотелось ей сказать что-нибудь очень личное.

— А я когда-то ходил к психоаналитику.

— И как?

— Помогло.

— Правда? Ты первый из моих знакомых, которому помог психоаналитик.

— Да, знаешь, это была в некотором смысле жертвенная помощь. Наша последняя встреча закончилась тем, что я начистил ему физиономию. К счастью, у него хватило ума не подавать на меня в суд.

Она замерла, не донеся чашку до рта.

— Ты ударил человека, который пытался тебе помочь?

Йен не сдержал усмешки. Наивная девочка. Еще знает, что такое хорошо, а что такое плохо…

— Ну начнем с того, что он делал это не бескорыстно, час работы с ним стоил мне почти двести баксов, а кроме того, он в «терапевтических» целях сказал то, чего говорить не следовало.

«Что Кэрол, вероятнее всего, спала с моим младшим братом, потому что относилась к тому типу женщин, которые не могут соединить в отношениях с одним человеком страсть и обожание, а меня она обожала…» — вспомнил Йен. Да что там вспомнил — никогда не забывал.

Он так резко поставил чашку на стол, что кофе выплеснулся ему на руку. Карен, похоже, испугалась.

— Извини, это неприятное воспоминание, а когда мне неприятно, я делаю кому-нибудь больно. На этот раз, так как, кроме меня, виноватых нет, — себе.

— Спасибо, что «отмазал», — глядя в пространство проговорила Карен.

Ему показалось или она стала бледнее?

— Да, считай, что тебе повезло. Обычно я никого, как ты выражаешься, не «отмазываю».

Карен чувствовала себя хорошо. Ее испугали его последние слова, но, подумав немного, она пришла к выводу, что такая позиция в принципе имеет право на существование. Если не накапливать в себе боль, может быть, жить легче? А вообще он был удивителен, и она с каждой секундой чувствовала все большую благодарность к тем могущественным силам, которые столкнули их сегодня на улице — к Богу, случаю, судьбе и Аманде.

Йен был дорого одет. Не вычурно, но дорого, и это было заметно — элегантный, идеально сидящий костюм, подходящий к запонкам узкий галстук. Давно она не встречала мужчин, которые носят запонки.

А еще он был умен. Он говорил правильно, свободно, не красуясь — и при этом остроумно и живо. Его проницательный взгляд ее немного смущал, но вообще, отметила Карен, Йен оказался гораздо обаятельнее, чем она могла предположить. Ей действительно крупно повезло сегодня. Она улыбнулась ему — искренне, просто, без кокетства и фальши.

— Можно, я закурю?

Йен отвел глаза.

— Кури, если нравится, — произнес он с какой-то запинкой.

Карен показалось, что, возможно, стоит и воздержаться, но раз уж спросила и раз он согласился…

Достала сигарету, щелкнула зажигалкой.

— Знаешь, а еще четыре года назад я не выносила табачного дыма и не заходила в кафе, где разрешено курить.

— А что же сбило тебя с пути истинного, дочь моя?

— Моя адская работа, — усмехнулась Карен. — Когда я пошла в «Би-эм софт», я просто не смогла справляться с напряжением иначе. Иногда сигарета — это лучшее, что происходит со мной за целый час. Иногда пачка выкуренных сигарет — лучшее, что происходит со мной за весь день.

— Сомнительное лучшее.

— Зато хорошо прочищает мозги. От бредней начальницы.

— А что ты там делаешь?

— А это важно? — рассмеялась она.

— Нет, любопытно.

— Я первый помощник исполнительного директора. Главная на побегушках.

— Интересная должность.

— Мне тоже так казалось. В первую неделю.

— А почему не ушла на второй?

— А что, где-то будет лучше?

— А что, весь мир погряз в пороке?

Карен пожала плечами.

— Сначала я боялась остаться без работы, потом привыкала, потом почти уже привыкла, а потом просто устала до такой степени, что стало все равно, где быть и что делать.

— Тебе ведь нет и двадцати пяти, так?

— Есть. Ровно двадцать пять.

— А ты уже устала жить?

— Ну, если совсем откровенно, то да.

— И потому надеешься, что пачка выкуренных сигарет чуть-чуть сократит эту самую надоевшую жизнь?

Карен остолбенела, вникая в смысл его слов.

— Прости, если я перешел границы.

— Ничего. Я подумаю над твоим вопросом. На досуге. У меня как раз планируются выходные.

В Карен вспыхнуло раздражение — ну откуда он все знает?! — но именно вспыхнуло, тут же угаснув.

— А ты часом не священник? — спросила она с улыбкой.

— Священник? — Он расхохотался. Смеялся он красиво, глубоко, заразительно. Очень как-то естественно. — Нет. А похож?

— Не то чтобы похож, но ты вызываешь желание быть откровенной. Я тысячу лет ни с кем столько не говорила о духовном, о метафизике мира, да и вообще тысячу лет уже не думала ни о каких нематериальных вещах. Ты возвращаешь мне вкус к «упражнению ума».

— Мне это приятно. Я ценю в людях способность быть откровенным. Ты со всеми можешь говорить начистоту?

— Нет, только с самыми близкими. Иногда. Давно не пробовала.

— Понятно. Значит, мне повезло вдвойне? Кстати, в связи с этим возникает философский вопрос: близок я тебе или нет?

Карен улыбнулась и опустила глаза.

— Выходит, близок, но во многом потому, что мы вряд ли встретимся еще раз. Как попутчик в поезде. Впрочем, с попутчиками я тоже не откровенничаю. И вообще давно никуда не ездила.

— А ты родилась в Нью-Йорке?

— Нет, в Техасе. В Кроуфорде. Слышал?

— Не слышал.

— Естественно. Представляешь, он настолько маленький, что там даже светофоров нет — они не нужны!

— Забавно. Никогда не бывал в городе без светофоров.

— А ты откуда?

— Из Нового Орлеана.

— Никогда не была в Новом Орлеане.

— Это упущение. Там совершенно особенный воздух. Там есть на что посмотреть и есть где погулять. В Новом Орлеане хорошо развлекаться.

— Спасибо за ценную информацию. Если мне вдруг захочется развлечься, поеду в Новый Орлеан.

— А тебе не хочется развлекаться?

— В последнее время — нет. Знаешь, я решилась пойти на этот тренинг — этот благословенный тренинг, потому что на работе мне почти насильно впихнули выходной, и я стала составлять планы на день, и вдруг поняла, что все равно собираюсь делать то, что надо. Что ничего не хочется. Короче, дальше так уже нельзя.

— Я понял тебя. У меня в жизни тоже был период, — он помрачнел, — когда мне было сложно даже встать утром. Я перестал бриться, потому что не видел смысла в таком пустом времяпрепровождении, которое еще и отнимает кучу сил. Хорошо, что ты не смеешься, потому что это не смешно.

Карен слушала его, боясь пошевелиться, боясь вздохнуть. Какое-то глубинное чувство подсказало ей, что он никому еще этого не рассказывал. Йен говорил просто, без рисовки и лишнего пафоса, как о книге, которая не произвела на него особого впечатления, или о неудачно проведенном отпуске.

— Мне не было интересно, какая погода стоит на улице, какое сегодня число и вообще какой месяц. Вечером, закрывая глаза, я часто не мог вспомнить, светило ли солнце в окно моей комнаты или нет. А потом… В общем, потом я тоже решил, что так больше нельзя и нужно или умереть — или жить. И я заснул в полной уверенности, что уже никогда не проснусь. Но проснулся. И тогда я встал и пошел бриться.

Когда он замолчал, Карен опустила голову, чтобы он не увидел, что в глазах у нее стоят слезы. «А с чего бы тебе плакать над историей чужого человека, о котором ты знаешь только, как его зовут, и которого видишь в первый и в последний раз?» — с подозрением поинтересовался внутренний голос.

— Карен, а ты всегда носишь одежду с высоким воротом? — вдруг спросил он.

— Д-да, — ответила она, запнувшись. Его вопрос удивил ее. — А откуда ты узнал?

— Предположил. А, кстати, почему? Только не говори, что у тебя там шрам от ожога, иначе я удавлюсь от собственной бестактности.

— Я чувствую себя неуютно, когда горло открыто, — призналась она и инстинктивно положила руку на шею, туда, где лежит между ключицами нежная ямочка. — Прямо какой-то вечер откровений получается, тебе не кажется?

— Кажется. Но разве это плохо? Может быть, еще кофе? Или чего-то покрепче?

— А можно угостить тебя ужином?

— Меня еще никогда не угощали ужином девушки, которых я знаю меньше часа.

Карен деловито посмотрела на наручные часы — непропорционально большие для ее запястья, плоские, черные с серебристыми стрелками и точками, отмечающими часы.

— А час уже почти прошел. Расслабься.

— Ну хорошо. Ужин так ужин. Я вспомнил, что даже не обедал. Но угощаю я. Этого требует мое джентльменское достоинство.

— Не могу отказать твоему джентльменскому достоинству, — рассмеялась Карен.

Йен обернулся и сделал знак официантке. Она как раз шла к столику через один от них — несла на подносе две чашки кофе. В этот момент крупный мужчина, сидевший к ней спиной, что-то оживленно рассказывал своему приятелю и, видимо, дошел до кульминационной точки своего повествования — взмахнул рукой. Слишком резко и слишком сильно. Девушка с подносом инстинктивно попыталась уклониться от неизбежного удара, и от ее движения поднос потерял равновесие. Карен ахнула. Она, как в замедленной съемке, видела, как съезжает с подноса крайняя чашка кофе. Девушка напрягается, судорожно пытается остановить ее падение, но тщетно. На пол летит вторая чашка. Горячий кофе из первой чашки попадает на брюки «виновнику торжества».

— А-а! Твою мать! Ты что делаешь, корова?! — возопил ошпаренный посетитель.

Его крик смешался со звоном разлетающихся осколков фарфора. Официантка помертвела, засуетилась, что-то затараторила…

— Да я тебя… — Он схватил ее за руку. В представлении Карен именно так и выглядят мужья, которые колотят жен, если те мешают им смотреть футбольный матч.

Люди вокруг замерли.

— Что вы себе позволяете? — тоненько пискнула официантка.

Карен и не предполагала, что ее вполне нормальный голос может стать таким высоким. Она вся сжалась в комок. Она ненавидела скандалы. Она боялась злых мужчин. Нет, не потому, что ее отец бил мать, он ее и пальцем никогда не тронул. Но один раз она видела — обычная в принципе сцена для окраины захолустного городишки, — как сосед втащил свою плачущую жену в гараж, держа в другой руке кусок шланга, и это было самое жуткое воспоминание из ее детства. С тех пор, если происходило что-то подобное, Карен со всей остротой чувствовала свою детскую беспомощность и почти противоестественный страх. Она никогда не вмешивалась и ненавидела себя за это.

— Немедленно отпустите женщину! — Слова Йена упали, как три глыбы льда.

Карен заметила, как вздрогнули на своих местах злосчастные свидетели этой сцены. Йен встал — как-то по-особенному встал, быстро и… веско, что ли. Нарочито медленно — или Карен так показалось — подошел к зарвавшемуся хаму.

Она не слышала, что Йен говорил ему и официантке: он говорил тихо, а в ушах у нее шумела кровь. Говорил он недолго. Но после этого громила — а он оказался и вправду огромным — пошел красными пятнами и что-то буркнул в сторону официантки. Йен что-то ему повторил. Громила бросил ей отчетливое «извини», а его приятель вскочил, вытащил из бумажника какие-то купюры, сорвал с вешалки две куртки и буквально выволок друга из кафе. Друг двигался неохотно, но не сопротивлялся. У выхода смачно сплюнул на пол и с ненавистью оглянулся на Йена. Карен это видела, а Йен — уже нет. Он подошел к ней. Официантка в слезах куда-то убежала, пришел парнишка-уборщик со шваброй и ведром.

— Ты чего так испугалась? — почти ласково спросил Йен.

Карен промолчала — она не была уверена, что уже вполне владеет голосом.

— Обычный хам, думает, что если он огромный боров, то это дает ему несколько больше прав, чем другим. Выпил к тому же. Алкоголь для таких — как топливо. Ну и кипяток на ногу сыграл свою роль.

— Ты его оправдываешь? — поразилась Карен.

— Нет, заговариваю тебе зубы, чтобы вывести из состояния шока.

— Что ты ему сказал?

— Да ничего особенного.

— И он от «ничего особенного» сдулся, как воздушный шарик?

— Ну, скажем, я поставил его в известность, что я окружной судья, и, если он не извинится перед дамой, я постараюсь, чтобы его дело попало ко мне, а дальше — обеспечу ему полезный для здоровья, но вредный для самооценки досуг месяцев на восемь. Примерно так.

Карен хлопала ресницами.

— Я немного усугубил ситуацию, но он же простой обыватель, для него в принципе разница между офицером полиции, сотрудником ФБР и окружным судьей не велика. Это просто те парни, с которыми лучше не связываться. И он решил не связываться.

— А ты и правда судья?

— Да.

Карен кивнула — мол, понятно. «Непонятно только, откуда берутся такие обаятельные судьи», — заметил внутренний голос. Видимо, она тоже — просто обывательница, для которой невелика разница между судьей и агентом ФБР. В любом случае это человек из другой касты. Ответственный за чужие жизни.

— И как работа, нравится?

— Да, вполне. — Он ответил подчеркнуто небрежно, очевидно уловив в ее вопросе подтекст.

— То есть ты решаешь судьбы незнакомых людей — и тебе это доставляет удовольствие?

— Я не сказал, что доставляет удовольствие. Я сказал, что мне нравится моя работа. Я считаю ее очень достойной. А решают свои судьбы сами люди. Когда человек идет на преступление, он знает, что ему грозит наказание. Впрочем, я работаю как с уголовными, так и с гражданскими делами.

— И как ты со всем этим справляешься?

— Слушаю свою совесть, — серьезно ответил Йен. — Это главное.

— Тогда понятно, — улыбнулась Карен.

Пришла та самая официантка, которой досталось от невоздержанного громилы. У нее припухли веки: очевидно, она плакала от пережитого где-нибудь в кухне. Она долго извинялась, долго благодарила Йена, даже строила ему глазки, как показалось Карен (и, что интересно, очень сильно ей не понравилось). В благодарность за свою спасенную честь она предложила им заказать что-нибудь за счет заведения. Йен подмигнул Карен — мол, видишь, как удачно все складывается. Попросил принести фирменное блюдо и бутылку хорошего красного вина. Карен догадалась уточнить, что это за фирменное блюдо. Это оказалась свинина в кисло-сладком соусе с ананасами. Они переглянулись — и одновременно кивнули.

— Можно тебя подвезти, Карен? — спросил Йен, когда с ужином было покончено. — Или ты на машине?

— Я без машины, но ты же пил! — удивилась Карен.

— Я абсолютно трезв. Почти абсолютно. Я отлично вожу машину, и меня ни разу не ловили в нетрезвом виде за рулем.

— Представь себе, я сегодня совершенно бесстрашна и готова к любым приключениям! — провозгласила Карен, которая уже ощущала легкое действие кьянти, точнее тех двенадцати его процентов, которые составляет алкоголь. — Но я живу не в самом фешенебельном районе.

— Ты надеешься меня этим напугать?

— Нет. Делаю предупреждение.

— Принял к сведению. Пошли.

— А далеко ли нам идти? — Карен поднялась и хихикнула: пришлось приложить усилия, чтобы не покачнуться. А очень хотелось. Вестибулярный аппарат прямо-таки этого требовал.

— Нет. Но если хочешь, подожди здесь, я схожу за машиной сам.

— Нет, отчего же. Можно и прогуляться… Пройдемся по памятным местам. Перекресток, где состоялась наше знакомство… — мечтательно промурлыкала Карен.

Йен подал ей пальто и, надев, на мгновение задержал руки на плечах. Странное чувство. До этого он никак не показывал, что в их общении возможен какой-то сексуальный оттенок.

В этот момент Карен была достаточно смелой, чтобы признать, что его прикосновение ей приятно.

«А не сообщить ли ему об этом?» — невинно поинтересовался внутренний голос. Карен знала, что это на самом деле — шпилька.

Невнятные осадки на улице прекратились. Свежий воздух — разумеется, относительно свежий, откуда на Манхэттене воздух без примеси выхлопных газов? — бодрил. Хмель выветривался. Карен потянулась за пачкой сигарет, чтобы окончательно прийти в себя.

— А я-то думал, что ты про них забыла. Для заядлой курильщицы ты неплохо держалась.

— А ведь действительно забыла. Но суровая реальность поставила все на свои места, — усмехнулась Карен.

Они дошли до внушительного здания федерального суда. Йен парковал свою машину на подземной, жестко охраняемой служебной стоянке. Они спустились туда на лифте. Холла Карен даже не запомнила — кроме того, что потолки там были настолько высокие, что она не видела узора лепнины даже в очках.

В лифте пахло лавандой. Очередная загадка этого мира. Ну откуда в лифте такого здания — лаванда? Карен задала этот вопрос Йену.

Тот пожал плечами. То ли устал от непосредственности в общении, то ли здесь, в месте несения службы, он не мог больше быть собой, а становился сухим, жестким, справедливым судьей Рэндомом.

«Все. Вечер поэзии закончен», — съехидничал внутренний голос. Карен подумала, что по поводу него — внутреннего голоса — нужно будет отдельно поговорить с Амандой. Вдруг это на самом деле болезнь? Хотя ничего страшного. Если болезнь, то от нее должны помогать какие-то таблетки. А значит, есть способ заставить его заткнуться. «Навсегда», — пообещала ему Карен.

Стоянка была полупуста: большинство сотрудников уже разъехались по домам. На полупустых подземных парковках Карен всегда вспоминала про всевозможные фильмы ужасов. Каждый режиссер триллера, будь он трижды бездарностью, знает, что подземная стоянка — одно из самых страшных для человека мест. И потому непременно втискивает в фильм сцену на парковке. Она редко бывает самой удачной, зато берет своей близостью к реальности. Этакая «леденящая кровь рутина».

Йен оказался владельцем «очень серьезного», как выразилась Карен, черного «порше». В салоне пахло кожей и сандаловым деревом. Карен, несмотря на то что курила, тонко чувствовала запахи. Ноток женских духов там не было.

Хотя какая, в общем-то, ей разница. Это их последние полчаса. А потом — все. Ариведерчи.

— Помнишь, с чего все началось? — спросила Карен с улыбкой и сама не заметила, что улыбка вышла грустная.

— Что именно? — Он завел машину.

— Наше знакомство. Мне нужен был твой номер телефона.

— А, конечно. Держи.

Йен вытащил из внутреннего кармана визитку. С двух сторон черная. На одной стороне — серебристый текст.

— Она подходит к моим часам, — пробормотала Карен.

— Это еще одно чудесное переплетение судеб.

Машина тронулась с места.

— Нет, не судеб, а только ниточек. Одна случайная встреча — еще не переплетение, а только… пересечение. Вот, например, две прямые на плоскости пересекаются не больше одного раза, — известный закон геометрии. Или теорема? Ах, какая разница!

— Не хочу показаться неоригинальным, но, может быть, ты оставишь мне и свой номер тоже? Чтобы если все-таки переплетение, у судьбы было больше зацепок, — серьезно пояснил Йен.

Карен хихикнула и вытащила из бокового кармана сумки свой видавший виды мобильник. Он неплохо сохранился для аппарата с такой сложной судьбой. Где только Карен его не роняла! И даже как-то едва не утопила. Но он был упрям, хотел жить и стойко справлялся со всеми неприятностями. Карен набрала номер с визитки.

Во внутреннем кармане пиджака у Йена зазвучала мелодия «Show must go on».

— O-o… Тебе нравится Меркьюри?

— Жизнеутверждающая песня.

— Понятно. Ладно, мой номер заканчивается на двадцать семь. Если вспомнишь внести меня в телефонную книгу, у тебя останется мой номер. Нет — значит, нет. Это чтобы у судьбы был больший простор для фантазий.

— А ты проявляешь большую заботу об этой особе. Куда едем?

— Джейн-стрит, семьдесят девять. Это ближе к Восьмой авеню.

— Хорошо, поедем на Восьмую авеню, а дальше покажешь. Я не знаю, где эта улица с романтическим названием.

— Да, название — одно из немногих ее достоинств. Но жить на Джейн-стрит гораздо приятнее, чем на какой-нибудь прозаической Восемнадцатой стрит. А ты не слушаешь радио в машине?

— Зачем мне радио, если пока у меня есть ты?

Еще один тонкий, почти ускользающий намек на что-то. Игра в слова, такая сладостная иногда между мужчиной и женщиной.

— Ой, а не слишком ли рано я отбросила версию про маньяка?

Йен ничего не ответил.

— Прости, глупая шутка. Наверное, я хуже, чем радио.

— Ты в миллиард раз лучше, чем радио, потому что ты живой человек, и у тебя в душе — целый мир. Попроси своего психолога объяснить тебе это.

Он сказал это как-то то ли устало, то ли походя, но Карен боялась шелохнуться, чтобы не разрушить магическую силу его слов.

«Это самый удивительный мужчина, которого я только встречала», — подумала она.

И тут ей стало так грустно, так невыносимо тоскливо, что впору было сжаться в комок и заскулить. Этот невероятный человек подарил ей волшебный вечер. Но через несколько минут сказка закончится, и все станет, как было… Скоро полночь, дорогая Золушка. И почему Аманда не предупредила, что может быть настолько хорошо… и что в этой сказке действуют все обычные сказочные законы. Кроме хеппи-энда.

Ехали молча — наговорились за ужином. Карен пыталась свыкнуться с мыслью, что больше никогда его не увидит. О чем думал Йен, она не знала и знать, наверное, не хотела.

Он подвез ее к самому подъезду.

— Прошу, мисс! Кстати, как твоя фамилия?

— А это важно? — Она попробовала улыбнуться.

— Мм… Да.

— Норфолк. Карен Норфолк.

— Хорошо. Я запомню. Спасибо за необыкновенный вечер, Карен Норфолк.

— Это тебе спасибо. Все было великолепно.

— Пусть в следующий раз, когда ты… встретишь на кого-нибудь на улице, тебе повезет еще больше.

— Боюсь, что это невозможно! — рассмеялась Карен. — Спасибо, что подбросил. Удачи!

«Возможно, милая, еще как возможно. В этом городе полно психов и моральных уродов, но не меньше и хороших парней, свободных, веселых, не искалеченных жизнью парней, которые с радостью составят тебе компанию не только на вечер, но, может, и на всю жизнь!» — подумал Йен. В этой мысли сквозила ощутимая горечь.

— Пока-пока. — У нее получилось почти вопросительно: видимо, он замолчал слишком надолго.

— Да, пока! Если что — звони.

— Ты тоже.

Она вкрадчиво хлопнула дверцей. Йен запоздало спохватился: нужно было помочь ей выйти. Отвык от общения с девушками, что ни говори. Он проводил взглядом хрупкую фигурку: поднялась по ступенькам почти бегом, скользнула за темную, обшарпанную дверь. Исчезла.

Несколько секунд Йен не мог справиться с оцепенением. Такое с ним случалось иногда — когда он испытывал грусть. Что такое память тела, Йен знал не понаслышке. Пять лет назад он едва не превратился в человека-растение. Ну разве что у обычного кататоника отсутствует высшая нервная деятельность. А он был лишен этого милосердного сна разума…

Йен включил радио. Как можно громче. Чтобы заглушить собственные мысли. Какая-то томная девица в простеньких стишках обещала своему возлюбленному «миллион наслаждений» этой ночью. Пускай… Пусть у них все будет хорошо. Он лихо развернул машину и помчался назад. Здорово, что он отличный водитель и ему ничто не грозит…

4

Карен не смогла открыть дверь — Мэрайа опять забыла ключ в замке. Это ее фирменный стиль. Карен раздраженно надавила на кнопку звонка, выругалась, потому что вспомнила, что он не работает, и принялась стучать.

— Ой, привет! — На пороге стояла Сибил в едко-зеленой маечке. — Как дела?

— Обожаю, когда мне открывают дверь! — натянуто улыбнулась Карен.

— Эй, у тебя ничего не случилось?

— Нет, просто тяжелый день, — бросила Карен уже через плечо.

Ну и что, что это неправда. День был бесподобным. Самый богатый на приятные события день за последние несколько месяцев. До этого что-то подобное было в день ее рождения, который, по счастью, пришелся на воскресенье. А до этого… А, не важно.

Карен повесила пальто в шкаф. Стянула свитер и джинсы. Бросила взгляд на себя в зеркало — хрупкое полуобнаженное тело, лицо с печатью мировой скорби. Позади — неоштукатуренная стена красного кирпича с неровно положенным раствором, изюминка ее комнаты. Какая получилась бы фотография…

Стоя под душем, Карен пыталась убедить себя, что все сложилось как нельзя лучше. Ее предупреждали, что вряд ли дело выгорит с первой «потенциальной жертвой». Можно нарваться в лучшем случае на непонимание и отторжение, а в худшем — на откровенное хамство. А Йена даже не пришлось долго уговаривать. Она молодец, она выполнила такое сложное задание, у нее в багаже — незабываемый ужин и телефон нового знакомого. Гораздо больше, чем от нее требовалось. Ее ведь никто не просил уговорить первого встречного на ней жениться!

«А ты думаешь, во всем этом городе нашелся бы желающий?» — напомнил о себе внутренний голос.

«Заткнись», — посоветовала ему Карен.

Выйдя из душа, она облачилась в оранжевую футболку с огромным зеленым яблоком на груди — известный способ поднять себе настроение — и потертые джинсы, обрезанные чуть ниже колена. Таким образом она обычно сигнализировала миру «отвали от меня». Но мир в общем-то никаких агрессивных действий не предпринимал, а настроение почему-то не улучшалось. Карен пошла на кухню есть круассаны с медом (естественно, изначально круассаны существовали отдельно, а мед отдельно).

Впереди еще целых два выходных. Чем их наполнить кроме сна, еды и видео — совершенно неясно. И черт с ним, со списком дел на сегодня, которым так и не суждено, похоже, быть сделанными.

А впрочем…

Кто мешает сойти с наезженной дорожки? Она, в конце концов, не поезд метро!

Можно, к примеру, вытащить Кэтти в кино. А потом — в бар. Поделиться последними новостями из личной жизни. Карен хмыкнула. В кои-то веки у нее тоже есть новости на этом фронте! Пусть история и не будет иметь продолжения, но это почти что романтическое приключение. Эх, почему такие мужчины, как Йен, если и появляются в жизни, то всегда проходят мимо?

Карен оставила в покое пакет с круассанами и принялась просто выдавливать мед из бутылочки в ложку. За этим глубокомысленным занятием ее и застал звонок телефона. Точнее сначала ей показалось, что это просто галлюцинация. Но знакомая мелодия звучала все отчетливее и отчетливее. Карен рысцой помчалась в комнату, по пути успев подумать про пожар на фирме. Давно ей никто не звонил в пятницу после девяти.

На дисплее высвечивался незнакомый городской номер.

— Алло? — выдохнула Карен.

— Здравствуйте, мисс Норфолк, — проговорил дружелюбный, но немного усталый женский голос.

— Здравствуйте, — осторожно ответила Карен.

«Ну, если они еще и ночью будут меня доставать по поводу каких-нибудь билетов и всего остального…»

Она уже приготовилась держать оборону, отстаивая границы своей личной свободы. Ведь по выходным она имеет право на эту самую личную свободу!

— Простите, кем вам приходится мистер Рэндом?

Вот это да. У Карен было ощущение, что ее ударили по лбу. Дверью, которую она сама собиралась открыть. Рэндом… А, это же Йен! Но что случилось?

Сердце забилось быстрее, тревожнее.

— Мистер Рэндом — мой знакомый, — ответила Карен.

— Простите, что беспокою, — начала оправдываться невидимая обладательница усталого голоса, — но ваш звонок в памяти его телефона записан последним, а по другим записям совершенно непонятно, кто ему друг, а кто родственник, а матери я звонить не отважилась…

— В чем дело? — Карен почувствовала, как холодеют и становятся липкими ладони.

— Мистер Рэндом попал в аварию на выезде из тоннеля на Пятой авеню.

Сердце пропустило удар. Карен схватила воздух ртом, как рыба, которую вытащили из воды.

— Жив?!

— Да, он жив, но все еще находится без сознания.

— Откуда вы звоните? — Карен металась по комнате, как по каменной клетке.

— Больница Сент-Луис, это возле Томпкинс Сквер Парк.

— Я сейчас приеду! — Карен оборвала связь и бросила телефон на кровать.

«А на каком основании ты туда собралась?» — деликатно поинтересовался внутренний голос.

«Во-первых, позвонили именно мне, а во-вторых — это со мной он пил! — оборвала его Карен. — Господи, это же я виновата…»

Дорогу до больницы Карен помнила плохо. Хорошо еще такси подвернулось быстро, а таксист оказался стеснительным индусом и с разговорами не приставал.

«Господи, пожалуйста, пусть он выживет, пусть с ним все будет хорошо, он ведь такой… такой…» — Карен плакала от страха и сама этого не замечала. Если бы еще сегодня утром кто-то сказал ей, что вечером она будет ужинать с незнакомым мужчиной, а потом помчится к нему в больницу, она бы дала этому вруну крепкую оплеуху.

Впрочем, Йен умирать вовсе не собирался, как ей объяснила дежурная медсестра за стойкой регистрации, очевидно, та самая, которая ей звонила. За то время, пока Карен добиралась в больницу, он пришел в себя. Медсестра проявила максимум участия: очевидно глядя в блестящие от слез глаза Карен и на ее вцепившиеся в стойку руки, поняла, что позвонила кому нужно. У него средней тяжести сотрясение мозга и несколько ушибов, впрочем, кости целы. Если учесть, что машина перевернулась, то можно сказать, что все обошлось благополучно.

— Больше никто не пострадал?

— Нет, слава богу, в это время движение там не очень оживленное. Водитель встречной машины, которой «порше» мистера Рэндома перегородил путь, успел затормозить. Сейчас придет Кира, сиделка, она вас проводит к нему.

Кира пришла действительно быстро, и Карен с трудом оторвала себя от такой славной, такой надежной опоры. Слишком много впечатлений. Слишком много переживаний. Слишком много адреналина для одного дня. Она чувствовала себя старой мочалкой — взмыленной, некрасивой и растрепанной. Впрочем, психическое переутомление не помешало ей испытать острый приступ страха перед дверью в индивидуальную палату, куда поместили Йена.

— В чем дело? — удивилась Кира, полная южанка, которой удивительно не шла больничная одежда. Она уже нажала на ручку двери и не поняла, почему Карен вдруг отпрянула.

А что Карен могла ей сказать? Что она познакомилась с этим человеком всего несколько часов назад, что она ему никто, вообще никто, что она последний человек в записной книжке его мобильного, которому стоило звонить?

«А я что говорил? — восторжествовал внутренний голос. — В следующий раз, любительница приключений на свою задницу, будешь внимательнее меня слушать!»

«Не дождешься», — устало отмахнулась Карен. Как же так получается, что какая-то часть ее все время думает гадости?

Кстати, когда Йен успел записать в телефон ее имя и фамилию?

— Нет, ничего, простите. — Карен вымученно улыбнулась. — Тяжелый день.

— Я принесу вам успокоительного. Мистер Рэндом, к вам посетительница. Только не волноваться и резких движений не делать! Обниматься-целоваться будете потом!

Карен вспыхнула и подавила желание сбежать. До чего несносно бестактными бывают эти медики! Наверное, пунцовый румянец на бледном лице — весьма интересное зрелище. «Чахоточная дева, посмотрите, какая романтика», — хихикнул внутренний голос.

Йен, не обращая внимания на предупреждения Киры, приподнялся — похоже, ему было страшно любопытно узнать, какая такая посетительница решила его навестить.

— Карен?!

Никогда в жизни Карен не видела на лице человека такого искреннего недоумения. То, что обычно мимика у Йена очень сдержанная, только усилило эффект. Обычно… Надо же, в ее сознании уже появилось «обычно», связанное с ним.

— Ну да, это я. — Она смущенно улыбнулась. — Прости, не подумала купить тебе цветов.

— Цветов? Какая глупость! — Он откинулся на подушку и поморщился — наверное, голова болит. — Но как ты…

— Но тебе ведь приятно видеть меня здесь! — Карен попыталась скрыть неловкость под маской наглости. Помнится, в начале их знакомства дерзость сработала на нее.

— Безусловно, — очень серьезно подтвердил Йен. — Так заходи, не стесняйся.

Карен только сейчас заметила, что до сих пор топчется на пороге. Йен ей улыбался, причем совершенно искренне. И как-то по-особенному открыто.

— Я бы сказал, что ты очень упорная, — как бы по секрету сообщил он ей, — но боюсь, что ты услышишь «настырная». А я и вправду рад тебя видеть, чему и сам немало удивлен, так что скажу по-другому: ты девушка-сюрприз.

— Точно. — Карен упала в кресло. — Знаешь, они позвонили мне, потому что уцелел твой сотовый, а последняя запись была — о моем звонке, а я так перепугалась, что забыла спросить, что с тобой, и сразу же приехала.

— А почему ты оправдываешься?

— Я… я не оправдываюсь. Я объясняюсь, — смешалась Карен. — Как ты себя чувствуешь?

— Скверно, но это скоро пройдет. Пустяки. Ты уже слышала, что мне несказанно повезло?

— Да.

— Два счастливых случая за один-единственный вечер… Надо подумать, чем я заслужил столько подарков от жизни.

— Ну, если встреча со мной для тебя — это что-то из разряда автокатастроф, то…

— Стоп-стоп-стоп. Ты что, настроена пообижаться?

Карен прислушалась к себе. Да, если честно, настроена. Но это получается как-то совсем несправедливо и очень по-семейному.

— Нет, — сказала она.

— А все-таки…

По интонации она поняла, что его интересует.

— Скажем так, я ощутила свою вину, — вздохнула Карен. — Ведь мы с тобой вместе выпили, и ты после этого сел за руль…

— Понятно. Еще одно подтверждение твоей ответственности.

— Слушай, я понимаю, что все это похоже на театр абсурда, но раз с тобой не случилось ничего страшного, я пойду. Еще чуть-чуть посижу и пойду. А вот и мое лекарство. — Она взяла у Карен маленький поднос со стаканом и таблеткой.

— Мне будет жаль, если ты уйдешь, — медленно, будто с усилием проговорил Йен.

— Хочешь, чтобы я осталась? — улыбнулась Карен. От его слов моментально прошли раздражение и нервозность. Ну разве что усталость осталась.

— Если я скажу «да», это будет нескромно?

— Да.

— И все же — да. Тебе кто-нибудь говорил, что с тобой очень легко? Обычно я совсем не такой.

— Несложно догадаться. Обычно ты очень серьезный, даже, пожалуй, мрачный человек со сталью во взгляде, которому никто не решается возражать?

— Правильно. — Йен усмехнулся. — У тебя тонкая интуиция. И богатое воображение.

— Нет, просто ты и сейчас такой, только расслабленный. — Карен скинула ботинки и забралась в кресло с ногами. — Я тоже хочу расслабиться, — пояснила она.

— Тебе вроде таблетку для этого принесли?

— Ах, прости, забыла про твой необычный юмор, который больше похож на сарказм.

— Ничего, я не дам тебе про него забыть. Ты хоть понимаешь, что я уже много лет ни с кем не разговаривал так, как с тобой сегодня?

Ей показалось, что при этих словах он снова скривился от боли, но, возможно, он просто шевельнулся, и так причудливо сдвинулись тени на его лице.

— Взаимно.

— Поэтому я собираюсь взять из нашего общения все возможное. — В глазах его сверкнула — или это снова игра света? — веселая искорка.

— Съесть это яблоко, не упустив не капли сока? — рассмеялась Карен.

Надо же, после всего этого она еще может смеяться!

— Какое яблоко?

Когда он чего-то не понимает или чему-то удивляется, он хмурится. Эта деталь внезапно показалась Карен очень трогательной.

— Это такое упражнение. Чтобы вновь почувствовать вкус к жизни. Красиво одеться, запереться в комнате, зажечь свечи и целый час — ровно час! — есть большое яблоко. Думать только о нем. Наслаждаться им… Ой… — По выражению в его глазах она поняла, что несколько перегнула палку. Выражение это было немного насмешливое, но даже если он и хотел съязвить на этот счет, то промолчал. — А здесь прохладно. Интересно, можно ли подвинуть кресло к батарее? — Карен попыталась за суетой скрыть смущение. Что-то в последние полчаса она слишком много смущается…

— Подожди!

— С ума сошел?! — ужаснулась Карен, заметив, что он пытается встать.

— Ну я же не труп, чтобы при мне девушки двигали мебель, а я преспокойно лежал!

— Здесь все просто, оно на колесиках! Вот… Раз — и все!

— Иногда феминизм бывает для мужчин удобен.

— Иногда полезно иметь капельку здравого смысла!

— Вот чего-чего, а здравого смысла у меня на десятерых.

— А незаметно, — съязвила Карен. — Здравомыслящий человек не сядет пьяным за руль.

— У тебя какое-то нереалистичное представление о здравом смысле и вождении. Кстати, сама водишь?

— Нет. Права есть, но как-то не довелось.

— Понятно. Ну да ладно. Тем более что я не был пьян, я просто… отвлекся.

Йен не стал уточнять, что отвлекся на то, чтобы внести ее номер в память телефона, а это и впрямь было опрометчиво, потому что вести машину одной рукой, держа в другой сотовый и глядя на дисплей этого самого сотового, мягко говоря, неудобно. Но он почти проскочил и уже закрывал «раскладушку», когда… ему навстречу вылетел тот сумасшедший мотоциклист, и Йен так резко вывернул руль, что машина потеряла управление. Хорошо хоть псих тот не разбился. Но жалко, что ему удалось смыться с места происшествия.

Тот факт, что он мог бы сейчас лежать не в комфортабельной больничной палате, а в реанимации или в холодильнике в морге, как-то не особенно Йена беспокоил. Может быть, оттого что не вмещался пока в сознании. А может, оттого, что он уже давно не дорожил своей жизнью. Гораздо больше его беспокоил вопрос справедливости или несправедливости происходящего. Мотоциклист псих, и из-за него мог погибнуть человек, а потому он должен понести ответственность. И Йен еще не метал молнии только потому, что никто всерьез не пострадал. Собственное «ранение» он в расчет не брал.

— Если ты хочешь, чтобы я тебя еще сколько-то развлекала разговорами, то я пойду поищу автомат с горячими напитками, — поставила его в известность Карен.

— Хочу. Иди, — кратко ответствовал Йен.

У Карен возникло ощущение, что она спит. Возможно, это действовало успокоительное. Неужели Кира принесла ей валиум? Двигаться было тяжело, будто в толще воды, и звуки раздавались… как-то медленно. В какой-то момент Карен подумала, что до автомата она будет брести целую вечность. Лет через пятьдесят, наверное, умрет, превратится в призрак больницы и уже в бестелесном виде продолжит этот заколдованный путь.

Автомат обнаружился на этом же этаже, рядом с лифтом. Карен добыла себе стаканчик чая с лимонным ароматом. И как можно наливать чай в бумажный стаканчик? Путь обратно занял не меньше времени и сил, но, как ни удивительно, Карен не расплескала по дороге и трети чая. Что ж, наркотический дурман достоин того, чтобы стать изюминкой этого дня…

Внутренний голос красноречиво молчал.

— Карен, а почему ты движешься как сомнамбула? — полюбопытствовал Йен. Он пребывал в невероятно благодушном настроении.

— Мне спать пора, — буркнула Карен.

— У-у… А как же разговоры?

— Какие еще разговоры?! — возмутилась от дверей Кира. — Мисс, вам давно пора оставить в покое мистера Рэндома! Ему нужно отдыхать, а вы еще… и кофе принесли!

— Я не пью кофе, это чай, — терпеливо пояснила Карен. — А вас работа в больнице испортила, да? — Когда она была пьяна, то говорила именно то, что думала в данный момент. Без всякой внутренней цензуры. А таблетка успокоительного, подозрительно похожего по эффекту на валиум, после двух бокалов красного вина действовала не хуже, чем двойной виски без льда.

— Что-о?

— Ну вы почему-то не постучали… Может, мы тут важными делами занимались, — рассуждала Карен.

— Какими такими важными делами? У человека сотрясение мозга! — возмутилась Кира.

— Фи, какая испорченность, — пробормотала Карен. — А мне нельзя тут поспать?

— У нас есть комната отдыха для родственников пациентов, но что-то мне подсказывает, — Кира мстительно прищурилась, — что вы мистеру Рэндому родственницей не приходитесь. А кроме того, он не в таком тяжелом состоянии, чтобы от него нельзя было отойти!

— Ну вот, бросить человека на произвол судьбы можно, а важными делами — нельзя…

Со стороны койки раздалось хихиканье.

— А диван? — Карен хлопнула ресницами.

— Что диван?

— У вас есть диван? Должен быть. Может, не на этом этаже? Я вполне могу поспать на диване.

— Карен, у меня никогда не было такой преданной подруги, как ты! — Йен не выдержал и рассмеялся уже открыто.

— Похоже, ваша подруга, мистер Рэндом… — Кира осеклась. Судья Рэндом не тот человек, которому можно запросто грубить.

— Она немного не в себе, но вообще вполне нормальная. Карен, я хочу еще раз увидеть тебя пьяной. Обещай, что позволишь мне себя напоить. Ты неподражаема!

«Напоить… и обесчестить!» — проснулся внутренний голос.

— Да за кого ты меня принимаешь?! — вознегодовала Карен и, фыркнув, гордо удалилась из палаты.

Кира догнала ее в коридоре и, бормоча себе под нос что-то вроде «все мужчины одинаковы», заглянула ей в зрачки.

— Мисс, у вас нет аллергии на реланиум?

— А зачем?

— Понятно… А спиртное употребляли?

— Было дело… — Карен нашла взглядом какое-то кресло и с энтузиазмом устремилась к нему.

— Мисс, каталка для пациентов! — всплеснула руками Кира. — Пойдемте, я хоть провожу вас! Такси поймаем… Пойдемте, пойдемте…

Карен проснулась оттого, что настырный солнечный луч, воодушевленный тем, что жалюзи подняты, пробрался к ней в спальню и теперь щекотал нос. Это могло значить только одно: полдень уже прошел, потому что солнце светило ей в окно примерно с двенадцати до двух тридцати, то есть в то самое время, когда Карен бывала на работе. Как она добралась до своей постели, Карен не помнила. Кажется, ей снилось, что вокруг нее суетятся Мэрайа и Сибил, но утверждать она бы не взялась.

Голова не болела. Курить не хотелось, и это было так странно, что почти нереально. Уже много месяцев ее субботнее утро — если только она не была в командировке вместе с миссис Филлипс — начиналось с сигареты, которую особенно приятно выкурить, нежась в постели. Порыва вскочить и бежать на работу Карен тоже не ощутила. Медленно, по кусочкам, как сложную головоломку, она начала собирать воедино воспоминания вчерашнего дня.

Утро было обыкновенным, сереньким и безрадостным. День прошел в предвкушении… чего-то, вряд ли праздника. Зато потом было знакомство с Амандой и остальными, и последующее безумие. В том, что все происходившее можно расценивать исключительно как безумие, Карен не сомневалась ни на йоту. Подумать только, она сама на улице пригласила незнакомого мужчину на чашку кофе, а потом эта чашка незаметным образом превратилась в ужин, и новый знакомый оказался не просто первым встречным, а Настоящим Мужчиной (оба слова непременно с большой буквы). А про поездку в больницу лучше вообще не вспоминать… Почему-то именно она больше всего смущала Карен. Надо же, примчалась по первому сигналу о том, что этот чужой в общем-то человек попал в беду! Господи, что он подумал?

Где-то зазвонил ее мобильный. Карен прислушалась. Звук исходил… Да, точно, вон и сумка у двери. Валяется. Жалкое зрелище. Карен подскочила на постели и, замирая от ужаса и радости — может быть, он? — рванулась к сумке.

Это была Аманда. Аманда жизнерадостно поздоровалась и спросила, как прошел вчерашний вечер. Сказала, что это нормальная практика — держать руку на пульсе пациента, особенно когда ему выпадает сложное задание.

«Она, наверное, испугалась, что ты сменишь квартиру, телефон и вообще уедешь с Манхэттена, лишь бы только тебя больше не заставляли делать ничего подобного», — предположил внутренний голос. Проснулся.

Карен вкратце рассказала о вчерашнем вечере, умолчав, естественно, об аварии и встрече в больнице Сент-Луис. То есть вряд ли это очень естественно, но что-то в этой ситуации Карен беспокоило, и она решила, что лучше сохранить эту маленькую тайну для себя. И заодно, пользуясь случаем, спросила, что делать, если внутренний голос ведет себя совсем беспардонно и критикует все происходящее.

— А, как здорово, что ты спросила! — обрадовалась Аманда. — А я была почти уверена, что с тобой нечто подобное происходит, и боялась, что ты не понимаешь, что весь этот негатив — не твой собственный. А раз понимаешь, это уже наполовину решенная задача.

Аманда объяснила ей, что в личности каждого человека действуют так называемые субличности, грубо говоря, стороны его существа, которые в разных ситуациях ведут себя и реагируют на внешние события по-разному. И «внутренний голос», скорее всего, и есть такая субличность, причем критически настроенная к Карен и к миру. Возможно, она родилась из родительских нотаций, возможно, из собственного негативного опыта. Аманда сказала, что в группе можно будет поработать с этим, если для Карен оно представляет проблему.

— Я подумаю, — пообещала Карен.

— Правильно, — согласилась Аманда. — Думать — это хорошо. Особенно хорошо думать о себе и о том, что с тобой происходит. Я верно понимаю, что во вторник ты придешь?

— Конечно. Спасибо за звонок. Пока.

— Пока.

«Теперь я все про тебя знаю», — злорадно сообщила Карен внутреннему голосу.

Он не посчитал нужным ответить.

Карен нашла очки — совсем неподалеку от кровати — и взглянула на себя в зеркало на узкой дверце узкого шкафа. И поняла, что чудеса случаются. В кои-то веки у нее был нормальный цвет лица, который полагается иметь молодой здоровой девушке! Тени под глазами сделались совсем прозрачными. Зато глаза… глаза смотрели живо. Про такой взгляд говорят «с огоньком». Карен усмехнулась. Что ни говори, а общение с мужчиной благоприятно сказывается на состоянии женского организма.

Телефон, успевший каким-то необъяснимым образом скрыться в складках одеяла, разразился новой трелью.

— Алло?

— Здравствуй.

Как удачно, что он ее не видит: щеки и шея неумолимо теплели. Значит, краснели.

— Здравствуй, Йен. Как чувствуешь себя?

— Почти превосходно. — Голос у него действительно звучал очень довольно. — А знаешь, я уже успел выиграть бой!

— Какой? — ужаснулась Карен.

— Правила больницы, видите ли, запрещают пациентам пользоваться телефонами!

— И?

— Ну, как видишь, то есть как слышишь, я тебе звоню. Хотел спросить, как ты. Похмелье?

— Не-а, — рассмеялась Карен. — Это была качественная «дурь».

— Ну тем лучше. А я все-таки повторю, что ты очень забавная, когда… не в себе.

— Рада, что смогла доставить тебе удовольствие, — усмехнулась Карен. Потом поняла, насколько двусмысленно прозвучала последняя реплика, и осеклась.

— Да уж, вчера был просто вечер приключений и удовольствий. Раз уж мне так повезло в жизни, то, пользуясь своим положением больного, спрошу: ты приедешь сегодня? Или у тебя другие планы на выходные?

Он говорил подчеркнуто весело и небрежно, но Карен чувствовала какой-то диссонанс. Вряд ли это его обычная манера, ох вряд ли…

— Ну, скажу честно, планов у меня нет, так что могу и приехать. Тем более что я еще должна тебе цветы.

— Хорошо. Только запомни, я не люблю лилии.

— Мне бы и в голову не пришло дарить тебе лилии, Йен.

— Я жду?

— Жди.

Отбой.

Карен за этим увлекательным разговором даже забыла, что собиралась в душ.

Значит, для него это не было случайное знакомство? И он намерен и дальше с ней общаться?

Карен повалилась на кровать и издала самый счастливый визг, на какой была способна. Правда, в подушку. Чтобы не пугать соседей.

5

Да, он и вправду ненавидел лилии. Особенно белые. И вся их прелесть, вся нежность бархатных лепестков, дурманящая сладость запаха были только поводом для этой ненависти. Мотивом. Тем, что нельзя простить.

Он ненавидел лилии, потому что их любила Кэрол.

Прошло уже так много лет, может быть, даже несколько веков с тех пор, как он окольными путями выяснял, какие цветы у нее любимые, чтобы преподнести ей самый прекрасный букет… Господи, какими же они тогда были юными! Он недавно переехал из Нового Орлеана и работал помощником прокурора в Уголовном суде, а она только заканчивала Академию искусств. Их знакомство было прозаичным: ее подруга встречалась с его другом, и кому-то в голову пришла идея поужинать вчетвером. Правда, в тот момент, когда Йен увидел Кэрол, он напрочь забыл о прозаичности обстановки. И вообще обо всем на свете забыл. У него возникло ощущение, что он слышит восхитительную музыку, которую, кроме него, слышать не может никто.

Хотя нет, Кэрол слышала. Даже сейчас Йен не мог сдержать улыбки, вспоминая об этом. Для нее музыка звучала всегда, жила внутри нее, и Йен то и дело замечал, что она замирает и прислушивается — к той нескончаемой симфонии, что разыгрывается в ее душе. Она частенько жаловалась, что одна скрипка не в состоянии передать всей той гармонии звуков, которая рождается в ней. Вот если бы она одна могла играть за весь оркестр…

Она походила на музыкальный аккорд. Нет, на пьесу. На оперу. А еще — на ожившую картину и на поэму. В общем, на что-то живое, трепетное, прекрасное — и в то же время не до конца принадлежащее физическому миру. У нее были узкие ладони, нечеловечески длинные, как у средневековых Мадонн, пальцы и глаза-вишни под пушистыми ресницами. Густая челка. Когда она улыбалась, у нее на щеках проступали ямочки. И одна бровь была изогнута сильнее, чем другая. Волосы у нее были шоколадно-каштанового оттенка, и Йен только через несколько лет узнал, что она их красила, а на самом деле была брюнеткой.

На выпускной концерт — концерт, к которому, как она сама говорила, Кэрол готовилась четыре года — Йен принес изумительный букет из белых лилий. Дебора, ее подруга, подсказала. Кэрол почему-то считала лилию очень музыкальным цветком. Может быть, потому, что крупные цветы походят на причудливые колокольцы… Во всяком случае, это был самый волшебный вечер в его жизни.

Хотя… с Кэрол все вечера были восхитительными. Чем бы они ни занимались — любили друг друга, ходили в кино, просто готовили ужин или смотрели телевизор, ссорились и даже разъезжались по разным городам (она часто уезжала на гастроли с оркестром), — это было удивительно, ярко, чудесно. Это была настоящая жизнь, и Йен с наслаждением пил ее — то как ключевую воду, то как сладкое вино, то как кокосовое молоко (Кэрол очень его любила), то как настой из горьких трав.

Спустя десять месяцев после выпускного концерта они поженились. Такой поспешный брак в жизни мегаполиса стал уже делом неслыханным, и потому все друзья и родственники единогласно решили, что Кэрол беременна. Никому почему-то и в голову не приходило, что им просто настолько хорошо вместе, что именно так они и хотят прожить всю жизнь.

Йен прикрыл глаза. Идеальный брак. Брак, построенный на настоящей любви. Да, они были невероятно разными: он — строгий, принципиальный, жесткий юрист, тогда, может быть, еще строже и еще жестче, чем сейчас, потому что тогда в нем, кажется, всего было больше, чем сейчас… ну разве что кроме боли. Она — музыкантша, непостоянная, влюбленная в музыку, тонкая, впечатлительная, в то же время вздорная и смешливая… Но с ним Кэрол становилась серьезнее и вдумчивее, а он с ней — веселее и беззаботнее. Они были единым существом, которое дышало, радовалось, грустило. Жило.

Потом появился Тим.

Стоял удивительно дождливый август. В тот вечер он пришел домой раньше обычного, ее не было. За окном уже начали сгущаться сумерки. Он не стал зажигать свет, просто поставил в проигрыватель диск с музыкой Листа — а она научила его наслаждаться музыкой, когда каждая струна души дрожит и звенит вместе с музыкой, играющей вовне, — и лег на диван. Он ждал ее. Она пришла скоро. У нее был мокрый зонт, и на паркет в прихожей с него стекала тонкая струйка воды. Йен навсегда запомнил, как блестели у нее глаза и подрагивали плечи под прохладным, отсыревшим плащом.

— Послушай, — сказала Кэрол, — можно, я нарушу кое-какие правила?

— А с каких пор тебе на это требуется мое разрешение?

— Ну… Мне просто так не терпится сказать тебе, что я не в силах ждать до завтра и готовить ужин при свечах. — Она нервно поправила волосы и так пристально вгляделась в глаза, что, наверное, увидела там его душу. — У нас будет ребенок.

Так просто… Почти на пороге, не успев снять плаща, в разбавленном электрическом свете она сказала ему самое главное. Удивительная Кэрол.

Йен плотно сжал веки. Нет, слез не было, он давно уже не плакал. Просто очень болели глаза.

Тиму было четыре, когда она заболела. Ему едва исполнилось пять, когда она умерла. Какая-то особая, быстро прогрессирующая форма рака легких. С молодыми такое бывает, объяснил доктор, чем крепче организм был изначально, тем скорее развивается болезнь, забирая для этого силы самого тела.

На похоронах было очень много белых лилий. Они стояли и лежали повсюду. И Йен, не в силах смотреть на истонченное, восковое, чужое лицо любимой женщины, которая уже превратилась в хрупкую, недолговечную куклу, смотрел по сторонам. На белые лилии. Как же сильно он их ненавидел…

Долгое время Йену казалось, что он умер вместе с ней. Если умирает один из сиамских близнецов, второй умирает тоже. Человек не может жить, если у него мертва половина тела. Половина сердца. Души. Иногда Йену казалось несправедливым, что любовь к человеку не умирает вместе с ним. Впрочем, отсекать неживую часть своей души он и не хотел. Память о Кэрол стала для него святыней, которую он берег больше, чем себя самого.

Тогда с ним и случилось то, о чем он рассказывал Карен, — он почти перестал есть, много пил, поднимался с постели, только чтобы справить естественные нужды. Видеть сына ему стало больно — слишком сильно он походил на Кэрол. Он отдал его на воспитание своей матери. Проводил дни и ночи в полузабытьи, на грани яви, сна и бреда, и часто ему казалось, что Кэрол где-то рядом, в доме, что он слышит звук ее шагов, слышит, как она напевает что-то себе под нос, шелестит страницами книги, звенит посудой на кухне, включает воду… Вот только вставать и искать ее было нельзя. Потому что тогда она исчезала надолго, а боль, пустота и одиночество оставались. Тогда Йен закрывал глаза и просто прислушивался, наслаждаясь ее близостью. Еще с ней можно было говорить, и он шептал, как сильно ее любит, как она ему нужна и что он очень виноват перед Тимом…

Как чувствует себя человек, у которого в груди вместо сердца — черная дыра? Все его внутренности, всю его душу, все его мысли и чувства засасывает в пустоту, пока не останется ничего, кроме этой самой черной дыры… Полгода ему понадобилось, чтобы опуститься на самое дно, но от этого дна он смог оттолкнуться. Чтобы подняться вновь, потребовалось еще полгода.

Он вернулся к работе, и не просто вернулся, а ушел в нее с головой, вкладывая в нее все силы, мысли, желания, которые у него еще оставались. Он стремительно сделал карьеру, настолько быстро, насколько это удается только везунчикам, которые всегда оказываются в нужное время в нужном месте, и фанатикам. Ясное дело, что везунчиком он не был.

Сил забрать к себе сына Йену не хватило. Он оправдывал это тем, что ему некогда заниматься воспитанием ребенка, а у бабушки Тиму живется спокойно и уютно… насколько может быть уютно и спокойно мальчику, у которого нет матери. За исключением этого все ладилось. Как некоторые после тяжелой травмы или болезни заново учатся ходить, так он учился улыбаться, смеяться, радоваться каким-то успехам, что-то чувствовать. Научился. Загнал боль глубоко-глубоко, настолько глубоко, что даже перестал ее чувствовать и будто бы забыл о том, как сильна она была. У него даже появилась женщина — ненадолго, он теперь с трудом мог вспомнить черты ее лица и запах тела, и все время, что он был с ней, он мучился какой-то неправильностью происходящего. Утешал себя тем, что это естественно, что таков закон природы, что он, в конце концов, здоровый мужчина, и то, что он испытывает физиологическое влечение к женщине, — нормально, нормальнее, чем если бы этого не было. Не помогало. Йена не оставляло ощущение, что жить по-настоящему он так и не начал.

И вот вчера…

И вот вчера в его жизнь ворвалась загадка природы, маленькая девушка с именем созревшей женщины.

Он не солгал ей про принцип принимать неожиданные предложения. Это было давнее-давнее решение. Он, собственно, и на тот ужин с Кэрол пошел именно из-за него — его пригласили за полчаса… Но было что-то еще, что заставило его сказать ей «да». Даже не так. Захотеть сказать «да» и пойти с ней. Возможно, сработал эффект неожиданности, и она просто обезоружила его внезапностью своего появления и непосредственностью манер. Хотя, если бы вчера его остановила на улице не Карен, а какая-то другая девушка… Пошел бы он с ней? Йен не знал точного ответа на этот вопрос, потому что другой девушки там не было, а он привык исходить из фактов. А факт был таков, что с Карен он пошел и ему было хорошо. Просто. Она была удивительно естественной, и хотелось отвечать ей той же естественностью.

Йен усмехнулся. К вопросу о естественности. Друзья, случись им присутствовать во время вчерашнего ужина, его не узнали бы. Впрочем, если бы там присутствовал кто-то из знакомых, Йену не удалось бы быть таким.

Ему казалось, что он начал писать жизнь на новой странице. И жизнь вроде та же самая, и почерк прежний, а все равно — празднично на душе. Как в детстве, когда начинаешь вести новую тетрадь, которая тебе особенно нравится.

И этот ее внезапный приезд в больницу. Что ею двигало? Непомерное чувство ответственности за происходящее в мире? Даже если это происходит с очень малознакомым человеком, который не успел занять никакого места в ее жизни и вероятность новой встречи с которым близка к нулю?

Близка или не близка, а вот ведь состоялась же! И скоро будет другая. И от этого на душе хорошо. Черт, как же давно он ничего не ждал с такой вот радостью!

Йену достало смелости признаться себе в этом чувстве, но оно все же немного его насторожило. Как будто запустился какой-то сложный механизм, ни назначения, ни принципа действия которого он не знает, но и остановить уже не может…

— Мистер Рэндом, ваш обед!

Снова Кира, эта беспардонная особа. С подносом. Ее несложно вообразить в переднике, прислуживающей за столом какому-нибудь сиятельному князю… Нет, вот на роль сиятельного князя Йен никак не годится.

— Спасибо, мисс Принстон. А что это, осмелюсь спросить?

— Салат с протертой морковью, суп из фасоли, картофельное пюре, паровая котлета…

— Спасибо, достаточно. Самый здоровый обед за несколько лет. Жаль, что это не тот случай, когда приятое сочетается с полезным.

Кира уверенным движением приподняла подвижную верхнюю часть его койки, чтобы ему было удобно сидеть, принесла складной столик, деловито установила его и водрузила сверху поднос. Обед в пластиковой посуде выглядел, в лучшем случае, пестренько.

— Голова болит? — осведомилась она.

— Болит, — признался Йен. — Доктор Морган уже…

— А это оттого болит, что много думаете, — перебила его Кира. — А девушка ваша придет?

— Придет, — механически отозвался Йен. — Девушка придет.

— Хорошенькая, только заморенная какая-то, — поделилась Кира своими наблюдениями. — Что ж вы ее так не бережете?

— Да вот как-то так сложилось, — сдерживая смех, развел руками Йен.

— Э-эх, — укоризненно вздохнула Кира. — Вот всегда так — сначала поберечь не сумеют, а потом удивляются, что остаются одни.

Йен только головой покачал. Поразительно, насколько на человека действует больничная обстановка. Как ни крути, а сложно проявлять решительность и несгибаемую волю, лежа на койке. Пора это дело прекращать, а то недолго и привыкнуть…

— Привет! Как ты себя чувствуешь? О, Кира, и вы здесь!

На пороге палаты стояла она. Ворот того же черного свитера выглядывает из-под больничного халата, наброшенного на плечи. Кажется, очки сегодня на ней другие. Да, точно, у этих стекла с розоватым оттенком. Ей идет. При свете дня она кажется еще нежнее, чем при электрическом. И не такой болезненно-уставшей.

— Здрасьте! Отошла? — махнула рукой Кира.

— Отошла. А хороша была таблетка, нечего сказать… Куда поставить цветы?

У Карен в руках был самый яркий букет из всех, которые Йену приходилось видеть. Попытался вспомнить название цветов. А, герберы… Оранжевые, красные, розовые, похожие на инопланетные ромашки с темной сердцевиной. Красиво.

— Я подумала, что они поднимут тебе настроение. Но не обижусь, если ты скажешь, что тебе не нравится. — Она повертела букет в руках, будто имела относительно него какие-то сомнения.

— Давайте я сама поставлю, — встряла Кира. — А то неровен час вазу разобьете. На прошлой неделе одна дама вот расколотила…

Кира скрылась за дверью ванной.

— И откуда она узнала, что я имею слабость ко всему, что бьется? — вздохнула Карен. — Прости, я еще раз спрошу: как ты?

— В порядке. Собираюсь ехать домой. Ты присаживайся.

— С ума сошел?

— Нет, а что?

— Тебе будет лучше, если кто-то за тобой присмотрит. Речь ведь идет о твоем мозге! Что будешь делать, если начнутся осложнения?

— Понятия не имею, какие могут быть в моем случае осложнения, но если что — поеду куда-нибудь в Оклахому и займусь креативной юриспруденцией.

— Это что еще такое?

— Ну, судьей в какой-нибудь заштатный городишко меня в любом случае возьмут… Буду рассматривать дела о краже каких-нибудь коров, пьяных драках, покушении на любимых котов и выдумывать всякие гуманные и необычные наказания. А то все тюрьма да штрафы, штрафы и исправительные работы… Как тебе: кто украл корову у соседа, три недели ходит к нему ее доить? Нет, что-то скучно получается. Надо практиковаться.

— Слушай, а тебе еще не пора? — хихикнула Карен. — В Оклахому? Еще вчера ты говорил куда более разумные вещи.

— Я прикидывался умным. Может, мне хотелось произвести на тебя впечатление. А сегодня я показываю тебе свое истинное лицо.

— Боюсь, что даже не лицо, а… — Карен снова хихикнула.

— Пользуешься тем, что я прикован к постели? Так я вовсе не так уж прикован…

— Лежи-лежи! Я молчу. Я внемлю.

— То-то же. Котлетку хочешь?

— А может, это какой-то редкий случай психоэмоционального регресса? Ты уже напоминаешь мне школьника, — не выдержала Карен.

— Похоже на то, — кивнул Йен. — Я себя примерно так же и чувствую. Наслаждаюсь своей временной беззаботностью. Какое счастье, что сегодня суббота и до понедельника никому и в голову не придет меня искать и требовать от меня правосудия!

— Знаешь, у меня похожее чувство. За вчерашний день со мной произошло больше, чем за последний отпуск. А казалось бы — один-единственный дополнительный выходной!

Кира проявила почти невозможную деликатность и удалилась молча, поставив герберы на тумбочку возле койки Йена.

— Спасибо за цветы. Очень жизнерадостно. То, что нужно. В отсутствие солнца вполне могут заменить солнце.

«Хотя в отсутствие тебя вряд ли заменят тебя», — мысленно добавил Йен.

Наверное, Карен не поняла, почему он так внезапно замолчал.

Карен, конечно, не поняла, но ей и без того было о чем подумать. Прежде всего, она думала о том, на каком основании находится там, где находится — в больничной палате судьи Йена Рэндома. Еще она думала о том, правда ли ему понравился букет, о том, что навоображала себе об их отношениях сиделка Кира, о том, заметил ли Йен, что она никоим образом не старалась прихорошиться и заинтересовать его своей внешностью. Контрастный душ, фруктовая маска, два слоя туши на ресницах и новая туалетная вода, разумеется, не в счет. Безусловно, все это она делала единственно для себя, любимой. Все-таки не каждый день случается суббота, когда есть возможность уделить своему самочувствию и облику чуточку внимания.

А еще Карен думала о том, почему он попросил прийти именно ее и не грозит ли ей столкнуться в дверях с какой-нибудь другой женщиной, которая имеет гораздо больше причин находиться рядом с Йеном. Хотя… Если бы она была, другая женщина, разве он позвонил бы сегодня Карен?

— Я как-то не подумала принести тебе что-нибудь почитать. То есть подумала, — Карен говорила исключительно для того, чтобы что-нибудь сказать, — но потом решила, что тебе не стоит напрягать зрение. Но если доктор разрешит, я спущусь вниз, к киоску…

— Боюсь, что доктор убьет в этом случае нас обоих. Хотя нет, доктор Морган не станет марать руки. Скорее всего, он поручит эту грязную работу Кире. А уж Кира с нами церемониться не станет.

Карен хихикнула.

— Не знаю, как ты, а я умирать от ее руки вовсе не намерен, — подытожил Йен. — Но ты можешь мне почитать вслух.

— Что?! — Карен едва не задохнулась от возмущения.

— А почему бы и нет?

— А почему бы и да?

— Ну как хочешь. Я против насилия над личностью.

— Речь не о насилии, а о степени близости. Может быть, для меня читать кому-то вслух — это слишком интимно. Вот когда у меня будут дети… Я что-то не то сказала? — удивилась Карен.

— Нет. Все в порядке.

— У тебя было такое странное выражение лица…

— Поверь мне, это не новость. Ты просто не так давно меня знаешь.

— Наверное.

— Расскажешь мне о себе?

— Я что, телевизор?

— При чем здесь телевизор?

— Я вижу перед твоим носом нетронутый обед. Ты собрался есть салат и слушать истории из моей жизни?

— Хочешь, мы закажем тебе что-нибудь из ресторана и представим, что это у нас дружеский ланч?

— Сюрреализм какой-то…

— То есть других возражений по факту у тебя нет?

Ответить было нечего.

6

Карен пробыла в больнице почти два часа. Приходила Кира, возмущалась, что «мисс мешает мистеру Рэндому отдыхать». Ей не вняли. Пришел доктор Морган, стареющий мужчина с густой шевелюрой и усталым взглядом из-под полуопущенных век. К его словам Карен прислушалась, хотя Йен и настаивал на своем.

— Ну так я позвоню завтра? — спросил он на прощание.

— Звони, — улыбнулась Карен. — И поправляйся.

— И еще раз спасибо за цветы.

Она подарила ему еще одну улыбку и вышла за дверь. Дошла до конца коридора, спряталась в женском туалете и долго-долго умывала лицо холодной водой. Ну и что, что тушь потекла. Как же с ним хорошо!

«Не будь дурой! Это не тот мужчина, в которого можно так вот запросто влюбиться!» — ярился внутренний голос.

«А кто говорит о любви? — философски ответствовала Карен. — Мы просто подружились. К тому же он сам проявляет ко мне интерес. Так что кто в кого влюбится — это еще вопрос».

И если уж совсем откровенно, то Карен была вовсе не против, чтобы его интерес оказался тем самым, каким пуританские мамаши пугают своих маленьких дочерей. С Йеном ей вчера легко было почувствовать себя женщиной. Он галантен, в нем чувствуется внутренняя сила. Сегодня ей легко было с ним чувствовать себя интересным человеком. И она не знала, какое ощущение ей понравилось больше. Между ними проскочила одна-единственная искра — в тот момент, когда его руки задержались у нее на плечах. Но и этого было более чем достаточно. Карен чувствовала себя с ним в безопасности. Абсолютной, почти неестественной и невозможной. И это ощущение безопасности рождало откровенность. Он спрашивал ее. Спрашивал обо всем: о первых воспоминаниях из детства, о родном городке, о друзьях из детского сада, о первом поцелуе, о выпускном, о самой несчастной любви и первой студенческой вечеринке… И ему хотелось отвечать, потому что он спрашивал не просто так. Она чувствовала, что ему нравится ее слушать — как она говорит, что она говорит — и сама наслаждалась этим порывом откровенности.

— Я уже говорила, что из тебя бы вышел отличный священник? К тебе на исповедь выстраивалась бы очередь.

Он смеялся.

— А из тебя получилась бы отличная журналистка. Ты очень живо все рассказываешь. Зримо.

— А я и училась на журналиста. Просто работы по профессии сразу не нашла, а потом не искала.

— Судьба — странное явление, правда?

— Если мы чего-то не понимаем или с чем-то не согласны, это еще не значит, что так не должно быть.

— А ты фаталистка…

Выйдя из больницы, Карен села в такси. Расходы на транспорт можно будет вписать в смету «Би-эм софт». Они ведь тоже, случается, злоупотребляют ее ответственным отношением к делу…

До вечера Карен успела переделать кучу дел по дому, которые откладывала в долгий ящик. Явление вдохновения, похоже, универсально. Век живи — век учись. Оказывается, и порядок в шкафу можно наводить под действием порыва.

Бывают такие дни, когда все складывается самым удачным образом. Даже с Карен такое случается. Поэтому — чем черт не шутит — она позвонила своему стилисту. Оказалось, что за двадцать минут до нее клиентка отказалась от записи на восемь… Карен хотелось петь. Она, тем не менее, не пела, потому что это претило ее эстетическому чувству.

Уже из салона она позвонила Кэтти.

— Ну и как ты там, жизнь еще теплится в твоем бренном теле? — устало поинтересовалась подруга.

— Еще как! Может, сходим куда-нибудь потанцевать?

Пауза.

— Что с тобой?

— Со мной все прекрасно, впервые за долгое время. А какие новости у тебя?

— Подожди, ты что, повеселилась на похоронах босса? Или съездила полюбоваться на пожар в «Би-эм софт»?

— Кэтти…

— Ну ладно, прости мой черный юмор. Но ты меня пугаешь.

— Если тебя пугает мое оптимистическое настроение, это действительно плохо. Так как насчет встретиться? Обещаю на этот раз не грузить тебя своими проблемами.

— Ну, в таком случае ничего не имею против. Поехали в «Мунхаус»?

— Супер. Буду там через двадцать минут.

— Ты купила машину?

— Нет, разоряю свою фирму на такси.

Сегодня Кэтти была в красном. То есть в красном топе и с красными волосами. Она никогда не стеснялась выглядеть экстравагантно и любила разнообразие, а потому красила волосы примерно раз в две недели, ну раз в месяц — самое большое. Как ей при этом удалось сохранить вполне приличную шевелюру, оставалось для Карен загадкой.

«Мунхаус» был средних размеров диско-баром в Гарменте, на Седьмой авеню. Там можно было попробовать коктейль с каким-нибудь экзотическим названием, не опасаясь оставить в кассе половину недельного заработка, и потанцевать без риска привлечь к себе пристальное внимание каких-нибудь панков.

Карен и Кэтти заняли места у стойки, подальше от танцплощадки.

— Выглядишь потрясающе! — констатировала Карен.

— Да. Именно это я и собираюсь делать. Потрясать Джоша. — Кэтти, как и Карен, имела бакалаврский диплом по современной литературе, но обожала коверкать слова и употреблять неправильные формы. В сочетании с авангардными прическами это часто вводило в заблуждение тех, кто был с ней знаком только отдаленно.

— Джош — это новый парень?

— Хорошо забытый старый. Помнишь, на последнем курсе мы ездили на озеро Мичиган?

— А-а…

— Да, жизнь — забавная штука. Встретились в кафетерии три дня назад. Он меня сразу узнал.

— И вы уже опять вместе?

— Ну да. А чего тянуть?

— А и правда, — усмехнулась Карен.

Кэтти ко многим вещам относилась с подкупающей простотой.

— А ты и сама цветешь. Приятно посмотреть. Нет, не в смысле, что обычно мне на тебя неприятно смотреть. Просто необычно.

— Да, у меня вчера был выходной. — Карен хотелось оставить самую интересную историю «на сладкое». А может быть, вообще не рассказывать. «Оставить себе», как говорила ее мама.

— С ума сойти! Ты отважилась попросить дополнительный выходной? Или пришлось симулировать?

— Нет, представь себе, даже симулировать не пришлось! — развеселилась Карен. — Миссис Филлипс и так обеспокоилась моим душевным здоровьем…

И Карен в лицах поведала подруге про свой нервный срыв, который обернулся для нее так удачно. И только закончив рассказ, обратила внимание на то, что Кэтти время от времени будто невзначай поводит плечом и поглядывает куда-то ей за спину.

— Извините, что прерываю…

Карен обернулась — и чуть не свалилась с высокого трехногого табурета. Позади нее сидел тот самый парень из метро, который всего-то… Боже, всего два дня назад так поразил ее тоскующее без любви воображение!

Парень улыбался.

Карен ответила ему улыбкой — в меру отстраненной, чтобы не надумал себе лишнего, — и обернулась к Кэтти, отчаянно гримасничая. Смысл пантомимы сводился к «ради всего святого, не надо!». На лице Кэтти отразилось искреннее недоумение, смешанное почти что с обидой. Еще бы, ребенку предложили конфету, как можно ее тут же отобрать?

— Леди, я помешал?

— Нет, но… — начала Карен.

— Нет, совершенно нет, — проворковала Кэтти. — Мы как раз тут скучаем.

«И угораздило тебя подружиться с нимфоманкой», — посочувствовал внутренний голос.

Будь он чуть более материален, Карен влепила бы ему пощечину. Кэтти вовсе не страдает нимфоманией, просто любит общаться с мужчинами, и не обязательно в постели. Флирт — ее стихия. «Хватит! Лучше поучиться у нее обаянию», — оборвала она его вступление.

«Ты на пути к моральному падению», — предупредил голос.

Наверное, он — последствие бабушкиного влияния, осенило Карен.

— Как мне повезло! — обрадовался парень.

Карен повернулась так, чтобы не сидеть к нему спиной — это откровенно грубо, — но и не показывать излишней заинтересованности.

— А меня зовут Майк, и, если вы сегодня без кавалеров, то я к вашим услугам. Негоже таким очаровательным девушкам скучать субботним вечером.

У него был поставленный голос. Карен подумала, что он, может быть, актер или музыкант… Его присутствие ее беспокоило. В другой раз она, наверное, приложила бы все усилия, чтобы этой ночью он пошел провожать ее домой, и втайне надеялась бы, что он позвонит завтра или хотя бы через день.

А сейчас он вызывал у нее интерес чуть больше, чем все остальные посетители бара.

— Меня зовут Кэт, то есть так меня зовут некоторые коллеги по работе. А вообще я Кэтти. А эта неразговорчивая девушка — Карен.

— Очень приятно, Кэтти и Карен. Кстати, мы с вами раньше не встречались? Мне ваше лицо кажется удивительно знакомым…

Карен перехватила торжествующий взгляд Кэтти. Раздражение бессмысленно, нужно взять себя в руки, Кэтти ведь не знает ничего о Йене…

— Сложный вопрос. Пару дней назад мы встретились взглядами на эскалаторе.

— А-а… Точно! У вас память на лица еще лучше, чем у меня. Между прочим, я жду друга, он отличный парень, и мне кажется, что мы могли бы неплохо провести время. Как вы считаете?

Карен пожала плечами. Кэтти многозначительно — и многообещающе — кивнула.

— Извините, я сейчас! — Карен встала и направилась в сторону дамской комнаты.

— Майк, ничего, если я тоже припудрю носик? — Кэтти скользнула следом за ней.

Туалет был отделан черной и красной плиткой, причем без всякого узора. Чистый хаос.

Карен отметила, что они с Кэтти хорошо смотрятся в этом колорите.

— Ну и в чем дело? — Кэтти стояла у нее за спиной. Скрестив руки на груди. Карен видела в зеркале ее недовольное лицо.

— Не кипятись, я… я не в настроении.

— Ах не в настроении? На тебя что, парни гроздьями вешаются, чтобы ты так вольно с ними обращалась? Он же просто душка! И как раз в твоем вкусе! Забудь ты про эти месячные, ну честное слово, ведь от такого долгого воздержания и заболеть недолго!

— Кэтти, милая, я обожаю твою прямоту! Но если этот парень тебе нравится, можешь без всякой задней мысли с ним флиртовать. Я буду не в обиде.

— Нет, он запал на тебя. Кстати, что за история с эскалатором и почему я не знаю?

— Ну, это короткая история, и совершенно не важная, потому я и не успела рассказать. — Карен достала из сумки флакончик с жидкой помадой. — Я на своей станции поднималась к выходу, он спускался, вот и все.

— Но ты его запомнила? Это же знак судьбы!

«Эх, знала бы ты, что такое знак судьбы!» — усмехнулась про себя Карен.

В кармане сумки тренькнул телефон — пришло сообщение.

— Ладно, разберемся. Уважаю твое благородство. — Карен справедливо рассудила, что если он ей в экзистенциальном масштабе не нужен, то «само отвалится». Подкрасила губы. Спрятала помаду в сумку, достала телефон…

«От твоих гербер исходит тепло».

Карен призвала на помощь всю свою выдержку, чтобы не расплыться в счастливой улыбке и не выдать себя Кэтти с головой. Пританцовывать от радости тоже неуместно… Она быстро набрала ответ: «Я пришлю тебе еще».

— Что, по работе? — сочувственно спросила Кэтти. — Отчего у тебя лицо такое каменное?

— Да так, ничего особенно важного. Не бери в голову.

Лгать подруге было стыдно, но рассказать — страшно. Вдруг вместе с тайной уйдет из этой истории вся прелесть? Тем более что ничего особенно важного в этой эсэмэс не содержалось.

Уже вернувшись в зал, Карен ощутила легкую вибрацию на боку — расслышать звук мобильного в том шуме, который царил в клубе, было делом невозможным.

«Нет, теперь моя очередь», — написал Йен.

К Майку уже присоединился высокий брюнет в толстовке «Техасских рейнджеров». Его звали Бен, и обаянием он ничуть не уступал Майку. Кэтти была верна своему слову и вскоре увлекла Бена беседой, полностью завладев его вниманием. «Бедный Джош», — вздохнула про себя Карен. Но за такое счастье, как Кэтти, ему и вправду придется расплачиваться с судьбой. Не бывает ведь так, чтобы девушка была умная, симпатичная, сексуальная, отзывчивая, открытая — и совершенно без недостатков. Ветреность, кстати, кому-то даже кажется достоинством. Вон, Бен явно в ней ничего плохого не находит.

В течение последующих полутора часов Карен сделала еще одно интересное наблюдение в области взаимоотношений полов. Когда в ее жизни мужчин не было в принципе, а были только бывшие бойфренды, коллеги и прохожие мужского пола, все одинаково ей безразличные, то никто и не стремился «сократить дистанцию». Но стоило только появиться Йену, стоило завязаться этим непонятным отношениям — как другие мужчины тоже ее заметили. Причем, кажется, все одновременно. Майк выбивался из сил, похваляясь своими мыслимыми и немыслимыми достижениями (кстати, она не ошиблась — он был музыкантом). Невзирая на его присутствие в непосредственной близости от себя и даже руку, небрежно положенную ей на плечо, Карен то и дело ловила на себе заинтересованные мужские взгляды. Может, она пропустила тот момент, когда хрупкие брюнетки с короткими стрижками и в очках внезапно вошли в моду, потеснив длинноногих пышногрудых блондинок?

Карен с удовольствием потанцевала — тело давно просило движения, да и душевный настрой был соответствующий. Майк составил ей компанию. Двигался он неплохо и, что особенно ей понравилось, быстро подстраивался под нее. Надолго, правда, энтузиазма Карен не хватило, и она засобиралась домой. День удался, пока его заканчивать. Майк вызвался ее провожать. Она говорила, что без проблем доедет на такси, но он был непреклонен. Видимо, ему хотелось романтики. И Карен, подумав немного, не стала возражать. Во-первых, у нее есть прекрасный опыт нарушения собственных правил. А во-вторых, для чистоты эксперимента нужен еще один, «контрольный экземпляр». Может быть, после этого вообще придется пересмотреть весь свой опыт общения с мужчинами, да и список жизненных принципов заодно?

— А как ты вообще развлекаешься? — Майк пытался занять ее разговором.

— Смотрю фильмы. — Карен почти хотела, чтобы он посчитал ее скучной и ограниченной.

— А какие фильмы ты любишь?

— Комедии и японские мультики.

— Вот, точно, вспомнил! Все думал, кого ты мне напоминаешь — героиню одного сериала аниме. Если чуть-чуть отрастишь волосы и соберешь их в хвостик, будешь точь-в-точь как она.

— Не уверена, что хочу быть как она.

— И правильно. Надо быть собой. Это я просто сказал.

— Я поняла.

— А вечер сегодня очень красивый, тебе не кажется?

Карен отвлеклась от сосредоточенного созерцания расстилающейся перед ней асфальтовой дорожки и огляделась: вечер как вечер. Рождественские атрибуты, мелькающие то здесь, то там, рождали в ней тоску по снегу, празднику, сказке — и в общем-то все.

— Ну да.

— Пройдемся до Мэдисон Сквер Гарден?

— Прости, Майк, у меня был долгий день… — Карен, как ни старалась, не могла переступить через внутренний барьер, который мешал ей быть с ним такой… какой она вчера была с Йеном: непосредственной, открытой, милой. Она чувствовала, что нравится Майку, и еще неделю назад это осознание подарило бы ей пару крыльев и улыбку, яркую, как электрическая лампочка, а сегодня — сегодня ей было все равно. Немного забавно, немного приятно, но не более того. Будто бы за ней каждый день принимаются ухаживать такие милые ребята.

— Понял-понял. Конечно. Давай поймаем машину. Только я обещал тебя проводить и поэтому доставлю к самому дому. Ты не против?

— Нет, не против.

Почему-то все такси были заняты. А, это же субботний вечер! Народ ищет развлечений. Кто-то уже нашел, и теперь ему нужно добраться домой…

Майк сидел рядом с ней на заднем сиденье. Он, видимо, понял, что Карен — девушка неразговорчивая, и решил попробовать другие способы установления контакта. Ненавязчиво накрыл ладонью ее руку. Карен поборола первое смущение и прислушалась к себе: да, приятное ощущение, чего уж там кривить душой. Она же все-таки живой человек. Здоровая молодая женщина, если уж на то пошло.

«Ну-у, голубушка… Если романтические прикосновение к руке вызывает у тебя такие мысли, то дело действительно плохо. Вот что делают с человеком долго подавляемые сексуальные желания!» — начал внутренний голос.

Карен вздохнула и согласилась с ним.

Как-то так получилось, что Майк расплатился за такси и вышел вместе с ней. Открыть ей дверцу он не успел — феминизм приучил Карен самостоятельно справляться с такими вещами.

— Спасибо за приятный вечер, Карен. — Майк мялся и явно чувствовал себя неловко. Неужели такому симпатичному парню недостает опыта в вопросах общения с девушками? Понятно, что Карен чувствует себя как рыбка на сковородке, а ему-то что?

— Взаимно, — кивнула она.

— А может быть, ты оставишь мне свой номер? И мы как-нибудь повторим?

Карен не сдержала улыбки. После событий последних дней она может в точности сказать, что прекрасно понимает, что чувствует сейчас Майк.

— Да, без проблем.

Она продиктовала ему свой мобильный.

Подумала, что его ей почему-то не стыдно было бы пригласить к себе. И пусть Мэрайа с Сибил думают что угодно, это, в конце концов, не их дело, а Майк — парень простой, его крохотной комнатой с незаделанной стеной не напугаешь.

Пауза явно затягивалась. Карен не знала, куда девать руки. Майку было проще — он поигрывал сотовым.

Внутренний голос пискнул что-то о самоуважении и достоинстве, Карен не стала его слушать. Она уже открыла рот, чтобы предложить Майку подняться и чего-нибудь выпить, но задумалась, а есть ли дома что-нибудь, кроме пива и чая… И в этот момент в сумке тренькнул телефон.

— Ой! — обронила Карен вместо подготовленного «может, зайдешь на чашку кофе или чая». Сердце забилось чаще. Что-то ей подсказывало, что сообщение пришло от Йена.

Что бы это ни было, оно ошиблось. Кэтти желала ей долгого и приятного вечера, который плавно перетек бы в долгую и приятную ночь.

Карен покраснела и порадовалась, что фонарь над подъездом светит тускло, и Майк, может быть, ничего и не заметит. В то же время из груди рвался вздох разочарования. Приехали. Йен ничего ей не должен, и писать эсэмэс поздними вечерами — меньше всего, так почему внутри образовалась пустота, как будто у нее что-то отняли?

— Может, поднимешься, выпьем чего-нибудь? Познакомлю с соседками, — будничным тоном предложила Карен.

— Да, я с удовольствием! — Майк прямо-таки просиял.

Как просто, оказывается, сделать человека счастливым.

Он открыл ей дверь парадного. Карен казалось, что свершается что-то важное и что если бы это был фильм, то кадры обязательно должны были бы сопровождаться музыкой. Тревожной. В ритме ее беспокойного пульса. В голове сделалось пусто, и в сердце — тоже пусто. Как будто все происходит не с ней, а с другой, незнакомой, чужой девушкой. В лифте Майк привлек ее к себе — довольно осторожно — и поцеловал в губы.

И в этот момент в пустоте появилась мысль о Йене.

Карен показалось, что она — манекен, и Майк целует бесчувственные пластиковые губы. Манекену все равно. А ей, Карен, больше всего хочется провалиться сквозь землю — о нет, в лифте это слишком опасное желание — или узнать, что делает и о чем думает сейчас Йен.

Майк отстранился: видимо, тоже почувствовал, что держит в объятиях безжизненную куклу. Заглянул вопросительно ей в глаза: что не так?

— Прости, — проговорила Карен тихим, каким-то шершавым голосом. — Я… нехорошо себя чувствую.

— Это ты извини, мне самому следовало подумать, почему ты такая бледная.

Карен не стала уточнять, что бледность — это ее нормальное состояние.

Лифт наконец-то остановился на нужном этаже.

Майк проводил ее до дверей. Карен нашарила в сумке ключ.

Он осторожно взял ее за подбородок:

— Знаешь, давай ты как-нибудь в другой раз угостишь меня кофе. А сейчас ляжешь спать и хорошенько выспишься.

Карен благодарно улыбнулась. В душе шевельнулось острое чувство вины перед этим парнем. Надо же, потратил на нее целый вечер, а ведь мог бы гораздо более «продуктивно» провести время с какой-нибудь нормальной девчонкой.

— Спасибо. За все. С меня причитается.

— Осторожнее в выражениях: у меня есть твой номер.

— Ой, боюсь, боюсь…

— Ладно. — Он потрепал ее по плечу. — Поправляйся. Я позвоню. И вообще — романтично все получилось. Я про эскалатор и про сегодня. Пока.

Его ботинки застучали по лестнице.

Карен не с первого раза попала в замочную скважину: рука отчего-то дрожала. На этот раз войти удалось без проблем — ключей в двери никто не оставил.

Как там говорится: отрицательный результат — тоже результат? Эксперимент показал, что парень, который еще два дня назад вызвал у нее живейший интерес, сегодня оставил ее абсолютно равнодушной. Ни эмоционального, ни интеллектуального, ни сексуального отклика. Возможно, он при ближайшем рассмотрении оказался вовсе не тем, кто ей нужен. Может быть, дело в ней, в ее «замороженности». Но вчера ведь этой замороженности и в помине не было! С Йеном все было по-другому. Значит…

Значит, дело в Йене.

«Нашла себе друга, который отбивает охоту общаться с мужчинами одним фактом своего существования?» — съехидничал внутренний голос.

— Вот, наверное, Йен бы повеселился, если бы узнал, что я отшила парня из-за того, что это не он прислал мне сообщение! Хотя при чем тут сообщение? Дело же в желании… или в нежелании.

Подозрительно, насколько это «нежелание» (всего чего угодно) влияет сейчас на ее жизнь. Хотя нет. Переброситься парой слов с Йеном Карен не отказалась бы.

7

Впрочем, Йен отвечал ей взаимностью. И чем сильнее ему хотелось услышать ее, а еще лучше увидеть, тем острее он осознавал, что предпринимать какие-то шаги в этом направлении не станет.

Он и так не мог себе до конца простить того, что по неосторожности — а как иначе обозначить это, он не знал — позволил себе написать ей коротенькое сообщение. И потом еще одно — в ответ на ее реплику. Но когда пришла сиделка, объявила, что пора спать, и выключила свет, его буквально скрутило от пронзительного чувства одиночества. Ему вдруг стало казаться, что единственное, что есть у него сейчас хорошего — это букет гербер на прикроватной тумбочке. И Йену почти невыносимо, до дрожи, до помутнения в глазах захотелось, чтобы эта странная девушка Карен каким-то чудом оказалась здесь. Он знал, что это невозможно. Что сегодня она не приедет, что не позвонит, что, наверное, забудет о нем через пару дней или будет вспоминать, как о забавном приключении… Он обещал позвонить ей сам, но стоит ли?

Лежать было тоскливо, а подняться он пока еще не мог. И дело, увы, не в том, что доктор Морган велел соблюдать постельный режим. Иногда Йену казалось, что все это только хуже сказывается на его состоянии. Он належался уже на всю оставшуюся жизнь.

А тут еще эти не проясненные отношения с Карен, которые и прояснить-то не представляется возможным. И при этом ситуация становится слишком серьезной. Еще неделю, да что там, три дня назад он знать не знал о существовании особы по имени Карен Норфолк и был уверен, что с интересной женщиной на улице — просто на улице, рядом с перекрестком — познакомиться нельзя в принципе.

Судьба внесла некоторые поправки в его картину мира.

И девушка, которой еще вчера утром в его жизни не было, одним своим сумасшедшим появлением смешала, поставила все с ног на голову и стала для него…

Вот кем или чем она для него стала, Йен не знал. Никогда не сталкивался с проблемой бедности собственного словарного запаса, а тут — нет нужного слова, и все.

Признаться себе в том, что она ему понравилась как женщина, Йен не мог. Категорически. Да и о чем речь — они знакомы считаные часы, он о ней почти ничего не знает, и она — совершенно не его тип женщины! Ей нужен какой-нибудь мальчишка, желательно мальчишка бойкий, потому что сама она при всей своей непосредственности робкая и мягкая. Нет, бойкий мальчишка может, пожалуй, причинить ей боль… Ах черт, да какая разница?! Нашел чем заняться: подбирать виртуальную партию для новой знакомой!

С ней хорошо и просто. Она, ничего особенного не делая, расцвечивает его мировосприятие новыми красками. С ней легко быть таким, каким со всеми остальными — сложно, неудобно, страшно. Может быть, собой?

Она — всего лишь секретарша при взбалмошной начальнице. Она живет в комнате за восемьсот долларов в месяц. Хорошо хоть не на чердаке. Она может оказаться совсем не такой, какой он ее видит. Вдруг у нее какое-нибудь редкое расстройство, которое заставляет ее время от времени делать глупости? Нет, стоп, хватит бредить. Просто она ищет выход из сложившейся ситуации. Не хочет быть мышью в мышеловке. Она по первому звонку примчалась в больницу к почти незнакомому человеку. Она рассказывала ему про свою любимую куклу и первую поездку в скаутский лагерь. Она принесла ему герберы.

Когда томительно долгий день для Йена наконец закончился и он погрузился в сон, эти герберы ему снились. Потом снилось что-то еще, он не запомнил. Но под утро к нему в сны, как он для себя это именовал, пришла Кэрол. Давно не приходила. На ней было желтое платье, какого он не помнил, и она была спокойна. И Иену страшно не хотелось открывать глаза, потому что вне сна его ждал мир без нее.

Но притворяться, что спишь, можно перед кем угодно, только не перед собой. Йен распрощался со своим сладостным сном. По привычке он рывком поднялся на постели — и повалился обратно на койку, до такой степени закружилась голова. К горлу подкатила тошнота. Ясно. Похоже, с зарядкой и ледяным душем придется повременить.

Принесли какой-то невразумительный завтрак. Йен поел из чувства долга перед собственным телом: нужно же ему откуда-то брать силы на реабилитацию. Ему зачем-то поставили капельницу. Йен смотрел, как медленно, но непрерывно и странно беззвучно срываются вниз ровные капли. Этот процесс успокаивал, но, к сожалению, не мог вытеснить из головы роившиеся там мысли.

Йен думал о Карен и о Кэрол. Удивительно — такие похожие и в то же время такие разные имена. А женщины — совсем разные. Раньше ему и в голову не приходило сравнивать кого-то с Кэрол, но сейчас это даже не казалось кощунственным. Неужели он так сильно изменился? Или изменилось его отношение к жене? Нет, он по-прежнему любил ее и тосковал без нее. Но как же так получилось, что он подпустил к себе другую, вовсе не похожую на нее женщину?

Хм. Подпустил… Йен усмехнулся. Как будто она этого искала. Нет, ей ведь всего только нужно было от него — несколько минут разговора и номер телефона. Карен честно все сказала. В ее искренности он не сомневался.

Вот только получилось совсем иначе. Он не только подпустил ее близко-близко, но еще и отпускать не хочет.

Йен прислушался к себе: не было и тени того ощущения неправильности и ненатуральности, которое преследовало его в отношениях с последней любовницей. Наоборот… Все происходило будто само собой, естественно и… хорошо.

Но не предательство ли это? Память — такая тонкая материя, так легко ею поступиться, ее разорвать, но что с ним будет, если это свершится?

И что он может дать этой девочке, которая, впрочем, уже не ребенок, и ей нужно больше, чем он, выжженный своей болью изнутри, может ей дать… Не станет ли он мучением для нее? Йен знал, что на настоящую любовь способны не все. Карен способна, он был почти уверен. И как она будет себя чувствовать, если рядом с ней будет он, свято хранящий в сердце образ умершей женщины?

Йен усмехнулся: надо же, как все серьезно. Третий день знакомы. А он уже просчитывает возможные варианты развития отношений. Причем все — с уклоном в одну сторону. Карен, может быть, даже посмеялась бы над его основательным подходом.

Нужно время, чтобы понять.

Итак, на одной чаше весов в его душе — верность прошлому, упрямая, фанатичная любовь-память к жене. На другой — зыбкое теплое чувство к едва знакомой девушке. Йен пообещал себе не предпринимать больше никаких шагов, пока чаша не качнется в какую-то сторону.

Карен проснулась с предвкушением праздника, какое бывает утром в сочельник или в день рождения. Ей казалось, что жизнь уже приготовила для нее какой-то подарок, вот только развернуть его пока нельзя. Но это же и чудесно, потому что можно без конца фантазировать, что скрыто в большой коробке с пышным бантом. Коробки, этого материального подтверждения существования сюрприза, по правде говоря, тоже пока не видно, но это означает только, что ее до поры до времени спрятали.

Она перекатилась на живот, протянула руку и нашарила на столике телефон. Блаженно улыбнулась: во-первых, еще только десять пятнадцать, а это значит, что впереди еще долгое и прекрасное воскресенье, а во-вторых, вот же она, «коробка» — два сообщения от Йена. Карен перечитала их. Всего девять слов. Короткие фразы. Без лирики. Но Карен знала, что по-другому с ним и быть не могло.

Он обещал позвонить.

Она ждала. Карен никак не могла отделаться от мыслей о нем. Она постоянно ощущала «присутствие» Йена — он был не рядом, но где-то определенно был. Она пыталась представить, о чем он думает, чем занимается… Да, выбор у него невелик. Наверное, спит. А что ему снится?

Время от времени она ловила себя на том, что улыбается.

Но он не звонил. В три Карен стала беспокоиться. В половине пятого — злиться. И в шесть он не позвонил тоже.

Карен казалось, что какой-то механизм в ее жизни дал сбой. Чем больше она старалась не думать о Йене и не ждать его звонка, тем навязчивее становилось желание услышать его голос. Чем сильнее становилось желание, тем острее было разочарование от того, что он молчит.

Она пыталась занять себя чем-нибудь: смотрела какой-то фильм (не запомнила его названия), разгадывала кроссворды, даже взялась вязать шарф. Не помогало. Около восьми она пообещала себе никогда больше не думать о Йене Рэндоме. Ложась спать, не сдержалась и поревела в подушку. Отчаяние и обида были глубоки, как колотая рана. Подумать только, завтра снова все встанет на свои места. Опять — беспросветность, от которой хочется грызть пальцы и выть. А Йен… В чем он виноват? Он же ничего ей не должен. Мало ли что и кому мы обещаем в минутном порыве.

Понедельник — день тяжелый. Во всех отношениях. После краткой свободы возвращение в неволю кажется особенно горьким. Еще, помнится, Том Сойер сокрушался об этом. Карен сегодня понимала его, как никогда. Прошедшие выходные казались ей сном, прочитанным рассказом (с открытым финалом), фильмом про чужую жизнь (без хеппи-энда). Она даже немножко поплакала — а это с ней случалось по утрам, когда особенно тоскливо становилось от предстоящих днем испытаний, но на этот раз вовсе не из-за того, что не хотела ни видеть, ни слышать, ни тем более бегать по поручениям миссис Филлипс.

Про Йена Карен твердо решила не думать. Еще вчера. Но чем больше себе что-то запрещаешь, тем сильнее соблазн. И Карен «передоговорилась» с собой: не фантазировать о будущем. Только вспоминать. Но от этого легче не становилось.

Наличие горячей воды в кране она всегда считала доброй приметой, и в другой раз непременно загадала бы что-нибудь хорошее на день. Например, что миссис Филлипс уйдет на час раньше, чтобы успеть к стилисту перед ужином с мужем. Или на полтора часа. Иногда срабатывало. Но сегодня Карен было безразлично, сидеть ли за рабочим столом восемь часов или все двенадцать. Все равно в ее жизни уже ничего кардинально не изменится.

На волне нечеловеческого спокойствия, рожденного из этой пессимистичной установки, Карен мало того что позволила себе не бежать до метро сломя голову, а еще и зашла — именно зашла — в бистро позавтракать.

Первое, что она увидела в приемной, были широко распахнутые глаза Мишель. Мелькнула мысль: «Меня что, уволили, а предупредить забыли?» Вторым стал букет кроваво-красных роз на ее собственном столе.

Карен замерла, оценивая обстановку.

— Это что? — Она медленно кивнула на букет.

— Только что посыльный принес, — прошептала Мишель. Она выглядела как человек, для которого мир перевернулся. Возможно, оттого что его самого перевернули вниз головой и так оставили.

— Это для миссис Филлипс? — уточнила Карен. В голове билась, как пойманная птичка, какая-то мысль, но она не позволяла себе ее подумать.

— Для тебя.

Ой.

Ей никогда в жизни не присылали цветов. Тем более — таких восхитительных.

Карен чувствовала, что заливается румянцем. Наверное, до самых пяток. По телу прошла волна нежного тепла. Йен… Сразу схлынули и обида, и разочарование, и тягучее ожидание, рожденные вчерашним днем. От сладкого волнения у нее едва не случился приступ обычного нервного смеха.

Мишель стояла, воплощая собой один-единственный вопрос. Живой памятник женскому любопытству.

Карен, стараясь делать это как можно небрежнее, отыскала среди цветов карточку.

«С благодарностью, Йен».

Карен нахмурилась. Что он имел в виду?

Рука потянулась к мобильному.

— Может, спрячем? — предложила Мишель. — А то кто-нибудь чего-нибудь не поймет.

— Дельная мысль.

Карен вовсе не собиралась объяснять миссис Филлипс «что, откуда и почему». И как так получилось, что всего за один уик-энд у Карен появилась… личная жизнь.

Она не придумала ничего лучше, чем поставить вазу в угол позади себя. В глаза, по крайней мере, не бросается.

— Ну так кто это? — не выдержала Мишель.

Голос звучал едва ли не обиженно. Еще бы, она так страдала, так мучилась, бедняжка! И потому не потрудилась придать своему вопросу какую-то более-менее тактичную форму.

— Один знакомый. — Карен пожала плечами.

«Знакомый» — не то, неполное, отстраненное слово. Но как его назвать? Он не ее бойфренд, не друг в том смысле, в каком это обычно понимается — с ворохом общих воспоминаний и знанием всей подноготной другого. Выходит, все-таки «знакомый». Карен неосознанно поморщилась от неудовольствия.

— Ну, у него неплохой вкус, посмотри, это сорт без шипов. — Мишель поджала губы. — Поссорились, да?

— Нет.

Мишель обиделась окончательно. Засопела, перекладывая из папки в папку какие-то бумаги. Но Карен не имела ни малейшего желания пересказывать ей всю историю их непродолжительного, но в некотором смысле бурного знакомства. Она улыбнулась. Наверное, этого она не станет рассказывать никому. Аманда и так знает достаточно.

Вот только что такое было вчера?

А вчера Йен мучился не меньше, чем Карен. Ему казалось, будто его перетирают огромные жернова. Наверное, никогда прежде он не испытывал такой борьбы желаний. Даже не так, борьбы желания и чувства вины — иррационального, иссушающего чувства вины перед человеком, у которого он даже прощения уже попросить не может.

Время от времени он проваливался в сон, будто спасаясь бегством от внутренней борьбы, но истинного спасения во сне не было. Ему грезилась беседка в удивительно красивом саду, где они втроем — он, Карен и Кэрол — пили чай, причем женщины друг друга почему-то не видели, а он чувствовал, как сходит с ума.

Он забыл зажечь свет и смотрел, как воздух в палате сначала уплотняется, потом темнеет, становится сероватым, потом сиреневым, потом синим…

Он знал, что прошло уже много часов, но нисколько об этом не заботился. Ему нужно было принять решение.

Почему-то в вопросах правосудия он почти никогда не сомневался, а если и сомневался, то недолго. Он выслушивал все стороны, воссоздавал в сознании максимально полную картину происходящего — и выносил решение. С годами он научился доверять своей интуиции, стал лучше чувствовать людей, и иногда ему казалось, что вся жизнь — открытая книга. Ему требовалось все меньше и меньше фактов, чтобы понять ситуацию. Он стал мудрее. У кого-то из мыслителей прошлого он вычитал, что умный человек — тот, кто, проанализировав все, приходит к верному выводу. Мудрый — тот, кто приходит к верному выводу, не анализируя ничего. А вот если вывод неверный, то человек в любом случае глуп.

Сегодня, как никогда, Йен боялся оказаться глупцом.

И слушать совесть в данном случае — не выход. Совесть сама не знает, кто прав, кто виноват. Точнее, как будет правильно — так, как хочется, или так, как должно.

Часа в два ночи его осенила простая мысль: а кто решил, что так — должно? Он сам установил правила. Он сам сказал себе, что Кэрол — это его единственная любовь, и никаких других женщин быть в его жизни не может. Сам выстроил вокруг себя клетку. Тюрьму. И приговорил себя к пожизненному заключению. И вот впервые за несколько лет почувствовал себя несчастным, по сути, не оттого, что потерял любимую, а оттого, что заперт в этой темнице.

Это осознание было настолько ярким и ясным, что Йен ощутил себя так, будто вынырнул из ледяной воды. Сделал несколько глубоких вдохов. Рука потянулась к телефону.

— Черт, что я делаю? Или это сказывается травма? Она наверняка спит, ей же завтра на работу… — остановил себя Йен. Он никогда не имел привычки разговаривать с собой вслух, но сейчас, видимо, сказалась эйфория, смешанная с волнением и почти непреодолимым желанием поговорить с Карен.

Тут он вспомнил, что ему, если честно, тоже завтра нужно бы на работу. Разумеется, его никто не отпустит из больницы, хотя если взять такси и просто разбираться с бумагами в кабинете, благо слушаний на завтра не назначено… И все-таки нет. Не стоит так безрассудно рисковать.

А вот предупредить коллег о том, что он в больнице, определенно стоит, равно как и извиниться перед Карен за свое долгое молчание. Йен поставил на сотовом будильник на семь и провалился в исцеляющий, глубокий сон без сновидений.

8

Карен не могла дождаться обеда. У нее даже мелькнула мысль сорваться с места и съездить к нему, хоть на десять минут, но потом она подумала, что не стоит смущать человека таким напором.

Проблема была в том, что ей никак не удавалось выкроить минутку, чтобы укрыться от посторонних глаз — и ушей — и позвонить Йену. Разговаривать при Мишель совершенно не хотелось. Мишель, по-видимому, чувствовала это и из-за недоверия Карен дулась все больше и больше. Она делала все нарочито медленно, а это значило, что в то время, пока Мишель справлялась с одним делом, Карен вынуждена была делать два, а то и три. Выходные казались чем-то невыразимо прекрасным и далеким, как сон, приснившийся в прошлом году.

— Спасибо за адрес того центра. — Карен казалось, что будет совсем несправедливо, если она не поблагодарит Мишель. Ведь все в общем-то начала она.

— Пригодился?

— Да. Я к ним ездила. Доктор Аманда Эвис — просто супер.

И Карен загладила вину своего молчания рассказом о том, что такое тренинг личностного роста и какие там интересные люди.

Мишель была, вообще говоря, девушкой доброй и потому тут же ее простила.

Было почти одиннадцать, когда Карен, отчаявшись отвоевать хоть пять минут времени для себя и своей личной жизни, написала Йену коротенькую эсэмэску: «Спасибо за розы. Они великолепны».

«Рад, что они тебе понравились», — написал он уже в следующую минуту.

Карен была ему благодарна за то, что он не стал перезванивать.

«Я позвоню тебе вечером», — пообещала она.

«Только девушки, которые совсем себя не уважают, звонят мужчинам сами», — встрял внутренний голос.

Да, точно. Именно это говорила бабушка.

«А мне терять нечего, я ведь и на свидание его первая пригласила, и визитку попросила, и приехала по звонку из больницы», — отбрила его Карен.

После работы — а все складывалось как нельзя лучше, ее задержали только на час — Карен долго приводила себя в порядок в дамской комнате. Ну и что, что Йен не сможет ее увидеть по телефону? Когда общаешься с мужчиной, в любом случае крайне важно чувствовать себя уверенно, а ничто не придает такой уверенности, как свежий цвет лица, сочные, яркие губы и художественно растрепанные волосы. У Карен ведь выбор невелик — либо аккуратно пригладить, либо художественно взлохматить, когда волосы длиной в дюйм, особой фантазии для создания прически не требуется.

— Алло? — Он ответил после первого гудка, как будто ждал этого звонка. Ну или просто трубка лежала неподалеку.

— Привет, Йен! Как чувствуешь себя?

— Спасибо, все в порядке. Как твой день?

— Обычно…

— Начальница вела себя хорошо?

— В меру своих возможностей…

В этом незатейливом обмене простыми фразами была такая теплота, что Карен почувствовала, как что-то внутри тает. Давно никто не спрашивал у нее, как прошел день на работе, причем не из вежливости, а… по-семейному внимательно.

— А у меня на работе известие об аварии вызвало фурор. Мне целый день звонят все кому не лень и спрашивают, как я себя чувствую.

— Ну это же приятно. Люди о тебе беспокоятся.

— Мне неприятно, когда обо мне беспокоятся. Я имею в виду, чужие мне люди, — поправился Йен. — На правах больного спрошу, что ты делаешь сегодня вечером.

— А почему на правах больного? Не вижу связи.

— А это был тонкий намек. — Йен улыбался, и это было слышно по голосу.

— Хочешь, чтобы я приехала?

— Если честно, то хочу. Но просить не стану. Я понимаю, как ты устала и что тебе нужно отдохнуть.

Отдохнуть. Карен вспомнила про свою крохотную комнатушку, веселых соседок, ноутбук, диски с мультфильмами… И вспомнила глаза Йена — пронзительно-проницательные, живые, то ли карие, то ли зеленые глаза.

— Знаешь, будем считать, что ты тонко мною манипулировал, и я ощутила непреодолимое желание скрасить твое больничное одиночество. — За шутливыми интонациями Карен попыталась скрыть совсем другое желание, гораздо более простое и в то же время почти необъяснимое — увидеть его.

— Такси за мой счет.

— Нет, за счет фирмы. Я проторчала здесь лишний час, но мне опять не заплатят за сверхурочную работу. Пусть в таком случае платят за такси. Может, в конце этого месяца задумаются и выделят мне служебный транспорт?

— Я тебя жду.

— А ты какую пиццу любишь?

— С морепродуктами.

— Хм. Странный у тебя вкус, но я все равно учту. До встречи.

— Пока, моя добрая фея…

Йен пролежал в больнице до четверга.

Каждый вечер Карен была у него. Каждое утро он присылал ей букет цветов. Когда она спросила зачем, он ответил, что ему хочется позлить ее начальницу.

Больше об отношениях они не разговаривали. Карен чувствовала, как с каждым прожитым часом все сильнее раскручивается внутри нее какой-то механизм. Когда Йен, приветствуя или прощаясь, пожимал ей руку, она чувствовала, как по телу пробегает искра, и молилась, чтобы она не привела к взрыву.

Что обо всей этой странной ситуации думает Йен, она не знала. Карен нашла более-менее приемлемое объяснение: у него просто нет друзей и ему особенно одиноко в эти дни. На том и успокоилась. Внутренний голос пытался ее образумить, но она только отмахивалась. Аманда объяснила ей, что, попросту говоря, можно думать мысли свои, а можно думать мысли чужие. И ее внутренний голос — это именно не ее мысли. А так как Карен была девушкой очень независимой, то думать хотела по-своему и активно боролась с проявлениями «внутреннего врага».

В четверг Йен позвонил ей и сказал, что уже дома. В этот самый момент она срочно понадобилась миссис Филлипс, и разговор пришлось прервать. Внеся ясность в расписание ее величества на день, Карен вернулась за свой стол.

У нее было неопределенное, но явно не очень продолжительное время, чтобы подумать о себе.

И о Йене.

Что будет дальше? Пока он лежал в больнице, у нее был отличный предлог видеться с ним. А теперь? Игра затянулась, и пора ее заканчивать. Или он станет приглашать ее к себе домой на дружескую чашку чая? Карен усмехнулась. Нет, они давно уже не дети, и хочется определенности, но вот чего в их отношениях не хватает, так это определенности…

Она решилась перезвонить ему только в конце дня, когда и Мишель, и миссис Филлипс ушли домой.

— Послушай, — сказал Йен, и она не узнала его голоса: он звучал гораздо более энергично, чем обычно, и в то же время ниже, — мне прописан покой, я могу выйти на работу только в конце следующей недели. Но дома я сойду с ума от тоски. У меня на Онтарио есть дом. Просто дом, маленький, одноэтажный, очень уютный. Соглашайся.

— На что? — не поняла Карен.

Пауза.

— А я привык, что ты обо всем догадываешься сама. Ты меня избаловала. Ладно. Поехали со мной.

Если бы Карен не сидела, она наверняка потеряла бы равновесие. А так у нее просто закружилась голова.

— Тебе нужно время, чтобы подумать? Не надо, не думай, просто скажи «да». Ты же сама говорила, что мечтаешь провести вечер у камина.

— А там есть камин? — отрешенно спросила Карен.

— Да, роскошный камин. Мы будем топить его целыми днями, если захочешь.

Он говорил нарочито бодро. Нервничает? Да, конечно, нервничает. Он ведь не делает то, что делает, бездумно. И наверняка понимает, к каким последствиям может привести это приглашение.

«Он каннибал. Убьет и съест тебя. И никто не узнает», — пискнул внутренний голос.

Нет, это не бабушка, это уже паранойя.

«Пускай, при свете от камина это будет очень красиво», — отмахнулась Карен от нездоровой мысли.

— Йен, мне никто не даст отпуска. Скоро Рождество, столько дел, нужно паковать подарки… — бессильно сказала Карен. Она сама себе не до конца верила. Но слова все равно прозвучали тоскливо. Как будто она прикована к месту, и все.

— Прости, но мне сдается, что отпуска у тебя не было уже очень давно.

— Да, почти два года…

— Ну и?..

— Но ты же ее не знаешь!

— Не знаю. А ты скажи, что, если тебя не отпустят, ты подашь на них в суд. И если пригрозят увольнением, тоже подашь в суд. И, само собой, если посмеют уволить. И упомяни, что у тебя есть знакомый судья в этом округе.

— Это же шантаж! — возмутилась Карен.

— Знаю. Но если ты не сделаешь этого сама, в адрес вашей компании поступит официальное замечание от какой-нибудь организации по охране труда. Гарантирую.

— Тебе так хочется, чтобы я поехала с тобой? — усмехнулась Карен.

— Ты даже не представляешь как.

— Хорошо, я попробую, — улыбнулась Карен. Вот, испугалась, что все прекратится. Как бы не так! Дело, похоже, только набирает обороты. — Но только сама.

— Отлично. Только обещай, что постараешься.

— А ты хитрюга. Знал на что меня подловить.

— Да, мне тоже кажется, что я уже достаточно хорошо тебя знаю…

Вопреки всем ожиданиям миссис Филлипс не стала устраивать скандалов и выяснять отношения (разумеется, отношение Карен к работе). «Неделю? Срочно? Карен, а вы не могли подумать об этом раньше? Ну хорошо, я свяжусь с отделом кадров, но только, бога ради, возвращайтесь к декабрю! И отдохните как следует, в последнее время ваша работоспособность оставляет желать лучшего».

Карен казалось, что она спит и видит сон. Во сне происходят такие же странные события и так же трудно собраться с мыслями. Их отношения с Йеном — скорее дружба, чем роман — заняли особенное место в ее жизни. Она научилась не изводить себя тем, что он на самом деле про нее думает. И только досадно иногда становилось оттого, что он не проявляет к ней интереса больше, чем к приятной собеседнице.

Она и не подозревала, какого труда стоит Йену это «непроявление». Собственно говоря, сегодняшний день принес ему немало волнений. Он не меньше Карен беспокоился о том, как подтолкнуть отношения к дальнейшему развитию. Мысль о домике на озере пришла ему в голову, как подарок небес. Он ждал ее звонка, как удара грома — вроде не больно, но все равно каждый нерв напряжен. Долго продумывал слова, которые не оттолкнули бы и не испугали ее. Наконец придумал. Репетировать интонацию он считал ниже своего достоинства. Наверное, она уловила неестественность в его голосе.

Но согласилась, согласилась!

Йен и самому себе не признавался, чего ждет от этой поездки. Оправдывал себя тем, что Карен нужен отдых, Карен устала от своей бесконечной рутины, да и ему на свежем воздухе будет проще прийти в себя, это несравнимо лучше, чем лежать в своей ненужно большой постели…

И только где-то в глубине души Йен чувствовал, что ему просто очень хочется побыть рядом с ней. Не полчаса и не час в клетушке палаты, а день, два, неделю… в отгороженном от внешней суматохи мирке.

Как это просто — находить оправдания своим желаниям, особенно если другому тоже не хватает смелости разглядеть истинную причину всех вещей.

— А меня отпустили, — объявила ему Карен на следующий день.

Она уже не таясь разговаривала с Йеном при Мишель. Разумеется, Мишель вся их история представлялась в гораздо более романтичном свете, чем Карен. Она-то видела букеты по утрам, а не то, как он на прощание жмет ей руку, как старому товарищу.

— Я рад. Пришлось прибегнуть к угрозам?

— Нет. Наверное, миссис Филлипс решила, что предрождественское время — самое подходящее, чтобы подумать о душе, позаботиться о своем ближнем и все в том же духе. А может, ищет повода, чтобы меня уволить.

— И тебя это очень огорчает?

— Нет, скорее развлекает. Я уже не та, что была неделю назад, — усмехнулась Карен. — Кстати, хорошо, что я вспомнила, сегодня у нас встреча с Амандой.

— Передавай ей от меня привет. И собирай вещи.

— Послушай, а как же мы поедем? Ты же…

— У меня есть другая машина. Не такая презентабельная, но для путешествия сгодится. А если я устану, поведешь ты. Пока-пока.

— Ну пока, — уронила Карен. Нужно будет, пожалуй, проработать в группе страх вождения автомобиля.

Разумеется, Йен пошутил. Пользоваться помощью леди явно было не в его правилах, а садиться за руль, чтобы ехать в такую даль, после недавних событий он опасался — все-таки теперь на нем лежала ответственность за другого человека. В воскресенье утром они сели в поезд, доехали до Сиракьюс, там взяли в прокате темно-зеленый «бьюик», прокатились по городу, потому что как-то так получилось, что Карен там никогда не была, и через три часа добрались до маленького, идиллически маленького дома. Он стоял на берегу озера, и в нескольких метрах от крыльца в темную, неприветливую водную даль уходили мостки. У берега вода была тронута сероватым льдом. Вокруг высились сосны, и Карен показалось, что она попала в другое измерение. Когда Йен открыл перед ней дверь, она не сразу поняла, чего он от нее хочет.

Здесь пахло свежестью, влагой, близостью зимы — в общем, тем, чем должно пахнуть в чистом, безлюдном, далеком от всякой цивилизации месте в конце ноября.

Интересно, Дэннис Льюэн писал здесь пейзажи? Похоже на то. Карен спросила у Йена, но он не знал.

С того момента как экспресс-поезд отошел от платформы нью-йоркского вокзала Гранд-Сентрал, между ними установилась странная неловкость, которую Карен тщательно маскировала под напускной веселостью, а Йен — под непроницаемо-серьезной маской. От этого диссонанс только усиливался. Карен едва не пожалела, что согласилась на эту авантюру. Но делать нечего, она здесь, до ее дома — несколько сотен километров, и на ближайшие пять дней ее единственным компаньоном станет старый добрый судья Йен. Нет, что-то он не похож сегодня на «доброго»…

Карен вздохнула.

— Все в порядке?

— Да, конечно! А что? — Она похлопала ресницами, как это делала миссис Филлипс, чтобы выразить недоумение. — Тут невыразимо хорошо. Даже слов не хватает. Хочется дышать глубоко-глубоко, чтобы холодный воздух — сразу в вены, в кости… Ой, прости, я увлеклась. Смотри, снег пошел!

Даже снег здесь был не такой, как в Нью-Йорке, — чище, белее. Вслед за первыми робкими снежинками закружились другие — крупные, быстрые. Карен запрокинула голову, как в детстве. Белый хаос. Уследить за движением одной-единственной снежинки невозможно, и кажется, что вот-вот тебя накроет с головой, подхватит, поднимет в воздух, и будешь тоже метаться вместе с этими замерзшими в льдинки каплями влаги.

— Пойдем скорее в дом, у тебя уже руки холодные, — сказал Йен. Голос его прозвучал странно, надтреснуто, что ли.

И только несколько мгновений спустя Карен осознала, что взяла его за руку.

— Да, конечно, — смутилась она и ощутила, как по разрумянившейся щеке скользнул его быстрый взгляд.

Потом ей начало казаться, что уже Рождество. Она впервые попала в дом из дерева. Настоящего дерева, а не «деревопродуктов», как презрительно говорил отец. Она и не знала, как восхитительно уютно пахнет древесина, из которой сложены стены дома. Хотелось прижать ладонь к стене и погладить ее, что, впрочем, Карен и сделала.

В доме было много вещей, которые ассоциировались у Карен с уютом — и не ассоциировались с образом строгого Йена. Шкаф со старыми книгами, в основном — европейская классика. Граммофон антикварного вида и пластинки к нему, почему-то сложенные в плетеную корзину. Плед из сшитых между собой пестрых вязаных квадратиков и ковровые подушки на старом диване. Фотографии в простых рамках: горы, бабочка, озеро, наверное, это, только с другого ракурса…

— Йен!

— Да? — Он возился с камином.

— А кто это?

— Ты о ком?

— Женщина с ребенком на фотографии?

Молчание. Тишина. Замер.

Карен обернулась. Он сидел на корточках перед камином спиной к ней и больше всего напоминал узел из стальных тросов. Туго скрученный узел.

Она поняла, что не надо было спрашивать, и испугалась. Страх был иррациональным и глубоким… как тоска. Сердце стиснуло железными пальцами.

— Прости…

Он ничего не ответил.

У Карен было чувство, что ей на плечи положили дубовую дверь и сказали: «Походи, поноси». Вроде бы жить можно, но несчастливо и недолго. Воздух сгустился до такой степени, что казалось — его можно потрогать. И он будет липким и холодным на ощупь.

Карен пошла в машину за сумкой со своими вещами.

— Это мои жена и сын, — сказал Йен, когда она переступила порог. Он был мрачнее… нет, не тучи, мрачнее вечернего грозового неба.

Он смотрел ей в глаза. Раньше Карен думала, что это человек «со сталью во взгляде». Теперь она поняла, что во взгляде у него не сталь, а свинец.

Сказать было нечего, поэтому Карен только кивнула.

Жена и сын. Отлично. Почему бы не быть жене и сыну у такого замечательного человека?

— Что ты чувствуешь? — серьезно спросил он.

— Ты прямо как Аманда. Та на тренинге тоже все время просит делиться возникающими чувствами, — нервно отшутилась Карен.

Он ждал.

— Мне горько и страшно. Странно.

— А мне больно. Просто больно. Ее зовут Кэрол. Она умерла четыре года назад.

Карен никогда не видела его таким. Он был словно высечен из камня. Самого твердого, самого темного, самого скорбного камня. Она уронила сумку, стремительно подошла к нему и порывисто обняла за шею в наивной надежде, что толика ее тепла снова вдохнет в этот камень жизнь.

Он положил ладони ей на спину, но не сразу. Она не знала, сколько они простояли вот так. Йен не плакал, плакала она. Карен и не знала, что может быть так больно за другого человека.

— А мальчик? — тихо спросила она, когда осознала, что снова может дышать, не всхлипывая.

— Тим. Ему сейчас девять. Он живет в Новом Орлеане у моей матери.

— А почему…

Карен осеклась: не лучший момент для бесцеремонных вопросов. По счастью, внутренний голос деликатно молчал.

— Прости, не хотела быть бестактной.

— Ну, в твоем исполнении даже бестактность кажется простой непосредственностью. Я чувствую, что мне нечего ему дать. Я внутри — кусок льда. А он ведь ребенок, ему нужна ласка.

— Он похож на свою маму?

— Да, очень.

— Я поняла.

— У него точь-в-точь такие же глаза. И он так же чувствует музыку. Мать говорит, что у них в доме всегда играет стереосистема. Он любит Бетховена. Представляешь, девятилетний малыш, который любит классическую музыку! Кэрол была скрипачкой, она жила и дышала нотами. Он учится играть на фортепьяно.

Карен чувствовала, что Йен очень-очень давно ни с кем не разговаривал о сыне. Она немного отстранилась, но не сняла рук с его плеч, чтобы он чувствовал ее тепло.

— А ты давно его навещал?

— В начале лета — это давно или недавно?

— Мне кажется, давно. И ему, наверное, тоже.

— Да, я плохой отец. Я очень хороший судья, но очень плохой отец.

— Это ты так думаешь. А для него ты наверняка самый лучший в мире.

— Да, наверное, ты права.

Карен никогда прежде не видела у него такой печальной улыбки.

— Давай я приготовлю чай, — предложила она. — А ты, если захочешь, расскажешь мне о них.

— Наверное, твои предки из Англии? Англичане тоже все время пьют чай. Во всяком случае, я буду кофе.

— Сто лет не варила никому кофе. У тебя есть кофеварка или джезва?

— Джезва есть, сейчас найду…

И они разговаривали. Несколько часов. Йен рассказывал обо всем, что связано было для него с Кэрол. Сначала осторожно, будто пробуя носком ноги, крепка ли почва под ногами. А потом будто река прорвала плотину, и Карен оставалось только слушать. Ей казалось, что она была откровенна с Йеном до конца. А теперь почувствовала, что значит настоящая откровенность, обнаженность души, когда выговариваешь себя до конца, «до дна», ничего не оставляя. Карен была уверена, что Йен о том, что испытывал в последние недели жизни жены и в дни после ее похорон, не говорил никому и никому больше не скажет. Сколько печали может нести в себе человеческое сердце?

Потом они молчали. Чай давно был выпит. Слова стали то ли не нужны, то ли слишком грубы для тонкой связи, что установилась между ними за последние несколько часов. От былой неловкости не осталось и следа. Они сидели на диване и смотрели на огонь. Диван был узок, и Карен плечом и бедром ощущала его тело. Точнее она знала, что он касается ее, но четкой границы между собой и им провести не могла. Очень хотелось сигарету, но закурить сейчас при Йене было бы чистой воды кощунством. Теперь понятно, почему он так остро реагирует, когда она щелкает зажигалкой и подносит язычок пламени к кончику сигареты.

Карен впервые по-настоящему захотелось бросить курить.

Йен чувствовал себя так, как первые христиане, наверное, чувствовали себя после крещения. Очистившимся. Обновленным. Ему казалось, что если бы в комнате не горел электрический свет и огонь не отбрасывал бы на предметы рыжеватые блики, он бы заметил, как светятся в темноте его руки. Каждая клеточка его тела дрожала, наполненная какой-то яркой, искрящейся энергией.

Карен. Спасибо тебе, милая.

Даже с самим собой Йен не бывал так честен.

— И ты еще говорила, что ко мне на исповедь выстраивалась бы очередь! — улыбнулся он. — У тебя самой дар слушать.

— Давай поиграем, — неожиданно предложила Карен.

— А во что? — осторожно спросил Йен. Он с опаской относился к играм. Игры — это не по-настоящему.

— Есть такая игра, называется «Я люблю».

Он ощутил, как напряглись руки и горло. Не надо, не произноси этого слова, ну пожалуйста, не усложняй…

— Не бойся, это же всего-навсего игра.

— А как в нее играют?

— Очень просто. Ты начинаешь: «Я люблю…» — и рассказываешь о том, что и в самом деле любишь в этом мире. Или кого.

Она сидела, обхватив колени руками. И ее руки почему-то казались ему сегодня особенно тонкими. Длинные запястья, точеные пальцы… Йен поймал себя на том, что любуется ею. Карен смотрела на огонь. Интересно, какими она видит языки пламени без этих «волшебных стекол»? Наверное, какими-то необычными.

— А почему игра?

— Людям проще делать некоторые вещи, если это будто бы понарошку. Например, открывать душу. Ведь, чтобы рассказать про свое самое любимое, нужно очень доверять другому человеку. Хотеть с ним поделиться лучшими воспоминаниями, что у тебя есть.

— Я уже поделился.

— Мне хочется вернуть тебе долг.

— Так бы сразу и сказала.

— Хочешь, я начну?

— Давай.

— Хорошо. Итак, я люблю… я люблю океан. И дождь. И, конечно, дождь над океаном. Люблю низкие облака. И вообще смотреть на небо, хотя иногда и забываю об этом.

— А закат?

— Не перебивай, пожалуйста. Вопросы потом. Так, на чем я остановилась? Да. Я люблю горячий шоколад. И очень крепкий чай. В белой чашке. Люблю, когда над чашкой поднимается тонкий парок. Люблю ездить на такси, для меня это до сих пор будто праздник. Потому что в Кроуфорде такси не было и в помине. Люблю Четвертое июля. Люблю Рождество конечно же. Красные шары на елке и подарки, завернутые в красную фольгу. Люблю ездить на велосипеде. Люблю читать, особенно очень длинные, многотомные произведения, хотя многим они кажутся занудными. Люблю писать карандашом. Люблю получать эсэмэс. Эй, что случилось?

Она перехватила его взгляд. Наверное, испугалась. Такой он ее никогда прежде не видел, значит, такими глазами еще не смотрел. Что она прочла в этом взгляде? Неужели правду?

— Просто я заслушался, продолжай.

— Смотри, я скоро устану. Или впаду в транс и буду говорить несколько часов. Иногда я сама забываю, сколько в этом мире удивительных вещей, которые я люблю. И как можно на него злиться и быть им недовольным, когда в нем на каждом шагу тебя ждут настоящие подарки?

— Это в тебе прорастает зерно оптимизма? — усмехнулся Йен.

— Нет, кажется, это называется «принятие жизни», — серьезно ответила Карен.

— Ты неповторима.

Он почему-то вздохнул.

— Конечно. Двух таких, как я, для этого мира было бы слишком много, — рассмеялась Карен.

— Нет. Просто такая, как ты, может быть только одна.

Он обнял ее за плечи.

И Карен вспыхнула. Как большая спичка, которыми разжигают огонь в камине. Она сидела, боясь шелохнуться, и больше всего на свете желала, чтобы он никогда больше не убирал руку. А лучше — погладил ее по плечу. А еще…

— В холодильнике есть белое вино. Хорошее. Хочешь? — Его слова вырвали ее из сладостных грез. Взметнулась обида: и сдалось ему это вино! Мог бы подарить ей несколько минут этой недостижимой прежде близости…

— Да, было бы здорово. — Карен вложила в эту реплику весь возможный энтузиазм.

— Я сейчас… — Он резко встал — Карен уже знала за ним эту привычку — и оперся на спинку дивана.

— Ой, голова закружилась? — испугалась она.

— Да, но ничего страшного. Сам виноват. — Он легонько потрепал ее по волосам.

«Как ребенка, — подумала Карен, и ей стало очень горько. — Естественно, как он еще может ко мне относиться? Он ведь до сих пор любит свою жену-красавицу, а я в сравнении с ней… Э-эх…»

Йен принес бутылку вина и два бокала. Карен подобралась и отодвинулась к уголку дивана. Чтобы не так сильно было искушение.

— Твоя очередь, — напомнила она, когда янтарное вино было разлито по тонкостенным бокалам.

— Подожди. Сначала тост.

— У меня есть простой тост. За все то, что мы любим.

— За способность любить.

Звон.

Карен глотала холодную ароматную жидкость и думала о его последней реплике. Да, наверное, нелегко жить в мире, который почти потерял смысл…

Йен, как оказалось, любил блюз. Любил не спать по ночам и быструю ходьбу. Собак «и вообще умных животных». Любил смотреть на фонари и сидеть в одиночестве за столиком кафе. Любил спорить (жалко только, что никто особенно не отваживался вступать с ним в спор). Любил читать, причем все подряд — газеты, классику, учебники, интеллектуальную прозу. Любил коньяк, запах кофе, попкорн (кто бы мог подумать) и мясо с кровью. Смотреть людям в глаза. Любил горькие одеколоны и рубашки холодных оттенков.

Он замолчал. Пригубил вино.

— Не останавливайся, пожалуйста! Я чувствую, как влюбляюсь в тебя… — Карен рассмеялась.

Она запрокинула голову и изучала обшитый деревом потолок и цветной абажур. От вина мысли стали легче, тело — расслабленней, и ничто не мешало говорить глупости.

Йен усмехнулся, как ей показалось, немного нервно:

— А ты хочешь в меня влюбиться?

— Не знаю, хочу ли результата, но процесс очень приятен!

— Кажется, исполнилось мое желание — ты пьяна, — констатировал он.

— А это твое желание? А-а, помню, в больнице ты что-то такое говорил… Ладно, я еще не пьяна, но уже определенно не трезва. Налей, пожалуйста, еще вина. И продолжай говорить.

— Карен…

— Что? — Она повернула голову. Она слегка улыбалась, и в карих глазах плясали чертики.

— Красивая ты, вот что. — Йен сам испугался своих слов.

— Ну вот видишь… Неужели тебе не хочется, чтобы в тебя влюбилась такая красивая девушка?

— Не представляю, что буду потом с этим счастьем делать, — серьезно проговорил Йен.

— Сколько можно думать?! — возмутилась Карен. — Наслаждайся моментом!

Ей было невероятно хорошо, как бывает хорошо кошке на припеке. Интересно, кошки любят, когда в камине горит огонь?

Наверняка. А если еще за окошком в яркой синеве порхает снег, ложится на землю и не тает, то кошки чувствуют себя совершенно счастливыми…

Йен продолжал говорить, и Карен в определенный момент перестало интересовать «что», имело значение только «как». У него был божественный голос. Ей казалось, будто ее укутывают в нагретый бархат. Она мягко погрузилась в сон. Ей снилось, что он гладил ее лицо и целовал запястья, и это был самый возбуждающий сон в ее жизни.

Она очнулась оттого, что ее оторвали от земли. И не сразу поняла, что Йен держит ее на руках.

— Ой…

— Спи, спи…

— Не надо, поставь меня сейчас же! Уронишь! — хихикнула Карен.

— Не бойся. Не уроню.

Он принес ее в спальню. Поколебавшись, поставил на ноги возле кровати. Видимо, решил, что укладывать даму в постель — это слишком уж интимно. Если она не спит.

— Я лягу в гостиной. Располагайся.

— Не уходи, — вырвалось у Карен прежде, чем она успела что-то сообразить.

— Что? — Он нахмурился. Ах, опять удивлен.

Сердце забилось как пойманная бабочка. Карен с жадностью втянула ноздрями воздух, он показался ей горячим. Что? Смешной вопрос. Ну неужели он ничего не понимает? Она сделала шаг к нему и вдохнула еще раз.

«А завтра что будешь делать? — ехидно поинтересовался внутренний голос. Это же сказка на одну ночь!»

Карен хотела ответить, что ей наплевать, но не успела — неведомые ранее, небывало сладостные ощущения нахлынули волной и затопили весь мир.

Терпкий запах его кожи обволакивает. Руки ее — у него на плечах. Шерстяной свитер покалывает кончики пальцев, но все равно приятно, потому что под свитером ощущаются крепкие мускулы, и это волнует кровь в венах… Его дыхание над ухом — теплое, спокойное. Карен прижалась щекой к его груди — такая маленькая слабость… Сердце Йена билось гулко, быстро, взахлеб. Значит, и он тоже? Она подняла голову и заглянула ему в глаза. И прочла там ответ на самый важный сейчас вопрос.

Да. Он желал ее. Отчаянно. Безумно. С ее губ сорвался счастливый полувздох-полустон.

— Карен…

— Молчи, пожалуйста, молчи…

Он не позволил ей поцеловать его: наклонился порывисто и прижался губами к ее рту. Карен охнула и провалилась в душную пустоту с красными всполохами почти животной страсти.

Пробуждение было медленным и сладким. Не открывая глаз, Карен прислушалась к своим ощущениям. Оказывается, она улыбалась во сне… Было приятно ощущать обнаженной кожей тепло нагретых простыней. Обнаженной. Значит, это был не сон?!

Эта простая мысль пронзила ее, как электрический разряд. Карен вздрогнула и распахнула глаза.

Йен лежал рядом. На боку. Подперев голову рукой. И смотрел на нее.

— Доброе утро, — осторожно сказал он.

— Привет… — Она улыбнулась ему.

Карен не знала, что еще можно сделать, когда мужчина, которому ночью отдавалась без остатка, до конца, каждой клеточкой своего тела, — смотрит на тебя такими глазами.

— Как ты себя чувствуешь?

— Спасибо, хорошо. А мы что, на светском приеме?

— Нет, прости. — Вздох. — Я очень странно себя ощущаю.

— Ты жалеешь? — резко спросила она.

— С ума сошла? Нет. Боюсь, что жалеешь ты.

— Я — не жалею.

— Можно тебя поцеловать?

Карен рассмеялась и подарила ему легкий поцелуй в губы.

— Ты как школьник, который впервые отважился пригласить девчонку на свидание.

— Это смешно?

— Забавно. Ты ведь давно уже не школьник. А очень даже, я бы сказала, опытный мужчина… — В голосе Карен появились кошачьи интонации.

Йен ничего не ответил и закрыл ей рот поцелуем.

Он наверняка в очередной раз доказал бы ей свою опытность, если бы в гостиной не зазвонил ее мобильный. Карен протестующее замычала. Неясно было, протестует ли она по поводу действий Йена или чьего-то неожиданного вмешательства.

— Давай сделаем вид, что нас нет. Это же так просто, — прошептал Йен.

— Я не могу, — жалобно ответила она и попробовала высвободиться из его объятий. — У меня рефлекс.

— Какой ужас. Хочешь, я его выброшу? Утоплю в озере?

— Хорошо, только я сначала посмотрю, кто звонит. Иначе моя совесть не даст мне наслаждаться тобой. — Она проворно выбралась из постели и босиком побежала в гостиную.

То, что телефон до сих пор надрывался, истязаемый каким-то невидимым злодеем, доказывало, что дело срочное.

Когда Карен увидела на дисплее «Босс», ей захотелось лично зашвырнуть злосчастный аппарат в озеро. А, нет, наверное, оно уже замерзло. Тем же лучше, эта штуковина либо разобьется, либо разобьет лед и все равно утонет.

«Она, наверное, забыла, что ты в отпуске», — предположил внутренний голос.

Из груди Карен вырвался нервный смешок.

Ненавидя себя за свою слабость, она нажала на кнопку «ответ».

— Карен, вы меня слышите? — без всяких околичностей типа «доброе утро» поинтересовалась миссис Филлипс.

— Да. Здравствуйте.

— А, здравствуйте. Карен, вы срочно мне нужны! — В ее голосе прорывались истерические нотки, что вообще с миссис Филлипс случалось нечасто.

— Сожалею, — жизнерадостно начала Карен, — но я сейчас нахожусь далеко от Нью-Йорка и…

— Карен, это не имеет значения!

— То есть как это не имеет?! — возмутилась Карен.

— Мишель упала с лестницы и сломала ногу. Я без секретаря! Я не могу так работать, столько дел… Мне жаль, Карен, но придется прервать ваш отпуск.

Карен молчала. Слова наподобие «я не могу» или «идите к черту» казались ей жалкими и недостойными.

— Я вас очень жду, Карен. Вылетайте немедленно. Или выезжайте, не знаю, какой там у вас транспорт. Без вас я просто парализована.

Вот если бы не эта последняя фраза, Карен, может быть, просто повесила бы трубку и никогда больше не переступила порога «Би-эм софт». Даже за расчетом не пошла бы. Но миссис Филлипс, наверное, ее раскусила. И, воззвав к личной ответственности Карен, заручилась поддержкой в лице ее совести. А это нешуточное дело.

Карен опустилась на диван. Прикрылась пледом: собственная нагота стала вдруг смущать ее.

— Что-то случилось? — спросил Йен. Он стоял в дверях. Карен скользнула по нему взглядом — он обернул бедра простыней.

— Мишель сломала ногу. Компания не может жить без секретаря. Отвези меня в Сиракьюс, — устало проговорила Карен.

— Ты с ума сошла?

— Нет. Но так надо.

— Карен, это твои проблемы? Пусть возьмут другого секретаря, на время… В конце концов, если тебя уволят, найдешь другую работу!

— Йен, ты не понимаешь? Это моя работа, я взялась за нее, значит, должна ее делать. Не могу взять и все бросить! А другой секретарь не справится со всем объемом работы, которая навалилась на нас под Рождество! Ее в курс дела нужно будет вводить две недели. Прости, мне очень-очень жаль. — Она спрятала лицо в ладонях.

— Ну пожалуйста, только не плачь. Я отвезу тебя, куда скажешь. Хоть до дверей офиса.

— Не надо до дверей офиса. Тебе следует отдохнуть и набраться сил, пока ты здесь. Черт, как же все глупо…

Он подошел и погладил ее по голове.

— А у тебя волосы мягкие. Мне всегда казалось, что жесткие, но я ошибался.

— Почему жесткие?

— Потому что ты очень упрямая.

— Хочешь, я сварю кофе?

— Я сам сварю. И бутерброды у нас есть.

— Тогда я пойду одеваться…

— Давай.

Йен ничем не выдал своего разочарования. А он был очень разочарован и очень зол. Не на Карен. На судьбу. Она снова поставила ему подножку. Снова забирает у него то, что он только что обрел — и даже не осознал до конца, что это произошло.

Он механически накрывал стол к завтраку. Все его мысли были обращены к прошедшей ночи.

Они с Карен знакомы неделю. Всего неделю. Никогда ни с одной женщиной он не сближался так стремительно, будто какая-то сила сталкивала их. Толкнула. А теперь — разводит в разные стороны.

Йен стиснул зубы. Какая же это мука — быть игрушкой в руках судьбы. Воздушный шар, несомый ветром, наверное, ощущал бы себя так же. Карен была удивительно нежной и в то же время пылкой. Нерастраченная страсть шумела в ней бурным потоком, и как получилось, что он не смог расслышать этого приглушенного гула до вчерашнего вечера, когда река ее чувственности вышла из берегов?

Этой ночью Йен забыл обо всем. Забыл себя, свое прошлое, свою боль… Впервые за долгое время перестал думать. Вообще. Он делал то, что подсказывало ему его — или ее? — тело, и наслаждался этим безмысленным порывом, как наслаждается водой в пустыне истомившийся путник.

У них могло быть еще несколько восхитительных дней и бесконечно долгих ночей. Ему казалось, что он подошел к ответу на какой-то очень важный вопрос, который долго мучил его и который он почему-то забыл. И то, что теперь Карен нужно уехать, казалось ему истинной катастрофой. Йен уговаривал себя, убежал, что это все не беда, что они встретятся через несколько дней в Нью-Йорке, что, в конце концов, он может поехать с ней и этой ночью снова держать ее в объятиях…

И сам себе не верил.

Карен вышла из спальни — одетая в обычный свой свитер под горло и джинсы, какая-то угасшая и потерянная. Ночью ему казалось, что в ней сияет нечеловеческая, неземная красота. Если она и была, то теперь огонь скрылся под слоем пепла. Серенько, тихо.

Больше всего на свете Йену хотелось подойти к ней, стиснуть в объятиях, сказать, как сильно она ему нужна, вот именно сейчас нужна, необходима, как биение сердца, поцеловать в губы — и никуда-никуда не отпустить. Но есть ли у него на это право? Мы свободны до тех пор, пока не преступаем свободу другого человека. Она решила ехать. Это — ее выбор. Пусть так.

Завтракали в молчании.

— Ты сердишься на меня? — спросила Карен, когда они уже сидели в машине.

— Нет, с чего ты взяла?

— Я бы, наверное, сердилась.

— Хорошо, что я не ты.

— Да уж. Помнится, вчера мы уже говорили на подобную тему… — Карен осеклась. Будто для нее все произошедшее стало табу.

Йену сделалось от этой мысли горько, как будто он разжевал ветку полыни. Чтобы не развивать ее, вдавил педаль газа в пол.

Доехали до Сиракьюс за час с небольшим. Карен, взглянув на наручные часы, не поверила своим глазам. Вопросительно посмотрела на Йена.

— Ну, мы ведь торопились, так? — Он пожал плечами.

Его раздражение Карен читала в каждом жесте. Ее и саму мучило острое чувство, что что-то не так. Точнее все не так. Ей не следовало бы уезжать вот так, внезапно, особенно — после волшебной ночи. Однако сил сопротивляться ходу событий Карен в себе не ощущала.

А может, он злится из-за того, что между ними было? Так ведь тут все просто, она сейчас уедет, и не нужно будет смотреть ей в глаза, а через неделю можно будет делать вид, что ничего не произошло.

Нет. Хорошо, что все сложилось именно так. Им обоим есть о чем подумать.

— Пожалуйста, когда поедешь обратно, веди аккуратнее. Я буду волноваться за тебя.

— Не стоит. Я отлично вожу машину.

— Не хочу и думать о том, что было в прошлый раз, когда ты мне это сказал.

Он проводил ее до поезда. Прощались на перроне. Было грустно, как будто они прощались на целую вечность.

Карен не сдержалась и закурила. Йен явно делал вид, что не замечает этого.

Он обнял ее, и она уткнулась носом ему в грудь, туда, где распахнута была его куртка. Сводящий с ума запах его тела вызвал в ней дрожь. Карен прислушалась к себе — да, желание. Улыбнулась ему уголками губ. Привстала на цыпочки и выдохнула ему в ухо:

— Спасибо за это чудо… Я буду очень-очень по тебе скучать.

Он прикоснулся губами к ее шее под ухом. Карен мурлыкнула от удовольствия и скользнула в вагон.

Из окна она видела, как он улыбается ей. Немного печально, но все же улыбается.

9

Миссис Филлипс явно страдала склонностью к преувеличению и драматизации. Но это был не тот случай. Карен только теперь поняла, насколько незаменима Мишель. Ее пары рук Карен явно не хватало. На нее вновь почетным грузом легли обязанности по варке кофе для миссис Филлипс, мытью чашек и тарелок за миссис Филлипс, доставке одежды из химчистки для все той же миссис Филлипс. Плюс свои собственные, организаторские. Плюс упаковка подарков — Карен здраво рассудила, что если дожидаться Мишель, то они и в четыре руки не успеют упаковать и разослать все подарки до Рождества. У компании и у миссис Филлипс лично было очень-очень много друзей и партнеров, которых никак нельзя обойти вниманием…

Карен не хватало времени, чтобы заварить чашку чаю или отлучиться в туалет. Телефон звонил почти непрерывно. То есть он и раньше звонил, но раньше за столом напротив сидела Мишель, и это было не так… трагично. Господи, и как Мими справлялась тут одна в прошлую «счастливую пятницу»? Все-таки она гораздо проворнее и сообразительнее, чем думала про нее Карен.

Времени на то, чтобы осмыслить произошедшие в ее жизни изменения, у Карен, естественно, тоже не было. Да и были ли это изменения? Что нового появится в отношениях с Йеном после последней ночи? И продолжатся ли они вообще, эти отношения?

Карен ненавидела такой темп жизни. Кому-то нравится, кто-то способен чувствовать прилив энергии даже оттого, что все время занят. А ей казалось, что у нее отнимают ее саму: ее силы, мысли, желания. К десяти-одиннадцати вечера, когда она уходила из офиса, ни тех, ни других, ни третьих не оставалось вовсе. Она писала Йену коротенькое сообщение, сидя в такси, и, если он не отвечал сразу, не всегда могла среагировать на звук работающего мобильного. В такие дни она засыпала несчастной.

Впрочем, просыпалась с тяжелым чувством она всегда. Только через три дня в обеденный перерыв она вырвалась к Мишель в больницу. Мишель без макияжа и укладки показалась ей чужой, миловидной, болезненной девушкой.

— Карен, прости меня, — жалобно проговорила Мишель, едва увидев Карен на пороге палаты.

Видимо, но внешнему виду напарницы поняла все.

— Карен, как только меня выпишут, я приеду в офис. Хотя бы на телефоне буду сидеть, — пообещала Мишель.

Карен поняла, как сильно любит эту маленькую дуреху.

— Не сходи с ума, Мими, я пока справляюсь, — в этот момент Карен понадобилось прочистить горло, чтобы восстановить голос, — а ты лучше побереги себя. Как тебя угораздило?

— В здании минут на пятнадцать отключили электричество, и лифты, естественно, стояли, а миссис Филлипс срочно понадобились газеты из киоска на первом этаже. Срочно, понимаешь? И я побежала по лестнице, но каблук подвернулся, и…

— Ой, не надо, пожалуйста, не продолжай. А то я, пожалуй, примкну к какому-нибудь движению протеста против сложившейся корпоративной культуры, — простонала Карен. — Ладно, поправляйся, я только на минутку забежала. Вон тот беленький букетик — от миссис Филлипс.

— Спасибо, что сказала, я попрошу уборщицу, чтобы почистила им унитаз. А ты посиди. Если хочешь, можешь не разговаривать со мной. Когда у тебя теперь выдастся минутка покоя…

У Йена, напротив, времени для размышлений было предостаточно. Возможно, больше чем ему хотелось. Но спрятаться от себя было некуда — здесь не было любимой спасительной работы, а телевизора он не держал намеренно. Йен пробовал читать, но сосредоточиться на тексте было невероятно трудно, к тому же быстро начинала болеть голова. И приходилось… отдыхать.

Он сидел на веранде, глядя на белый пейзаж в зимней «графике»: черный, белый, все оттенки серого, как на карандашном рисунке руки великого мастера.

Гулял, попутно удивляясь тому, как этот графический пейзаж обретает еще два измерения.

Сидел у камина, завороженно глядя на текучие языки пламени.

И думал о Карен. Эти мысли ему были приятны. И лишь немного тревожили.

Он вспоминал каждую минуту их знакомства, прокручивал в памяти все разговоры, перечитывал все эсэмэс. Воскрешал в памяти ее взгляды, улыбки, жесты. Рука на горле — так трогательно. Жаль, что Карен все время закрывает шею — она у нее редкостной красоты. Правильные линии, нежный цвет, шелковистая кожа… При воспоминании о ее коже Йен не мог унять внутренней дрожи. Ему казалось, что он только сейчас начал жить, что до этого была летаргия или сон, а вот теперь… Теперь он снова чувствует, дышит полной грудью, видит красоту окружающего мира.

Кэрол никуда не ушла. Поначалу Йена мучило то, что он допустил подобную близость с другой женщиной, фактически впервые изменил жене. Та, что была до Карен, не в счет. Но прислушавшись к своему сердцу, он понял, что любовь к Кэрол никуда не ушла. Она осталась в нем, мягкий, спокойный свет, слегка оттененный печалью. Ушла боль, тоска, невыносимое, сводящее с ума одиночество, которое выжигало его изнутри. И за это он тоже благодарен был Карен.

Карен. Он ошибался, думая, что ей не подходит это имя. В ней оказалось столько страсти, сколько, наверное, хватило бы на полдюжины женщин. И еще больше нежности. Она, должно быть, очень долго отрицала в себе женщину. Глупые, глупые те мужчины, которые прошли мимо нее.

Хотя… Это ли не еще одна ниточка, из которых соткан был ее путь к нему?

Чем больше он вспоминал, тем больше тепла испытывал к ней. Может быть, это тает лед, который занял место его сердца и по неведомым законам природы все-таки четыре года гнал его кровь по жилам, охлаждая ее до температуры мартовской воды…

Йен скучал по ней. Кажется, это она говорила ему о принятии жизни? Да, теперь он принял ее до конца. И раз ей нужно было уехать — значит, так правильно. Еще одна нить вплетена в узор их судеб. Они встретятся скоро. Совсем скоро. Осталось ведь всего несколько дней. А потом можно будет снова сюда приехать, ей ведь понравился дом и наверняка еще больше понравится заниматься любовью у камина.

Йен улыбнулся и отогнал от себя эти мысли. Ему хотелось наслаждаться ею в реальности, а не предаваться фантазиям. Все равно все будет по-другому. Не так, как представляется. Лучше.

Йену казалось, что он за дни, проведенные у озера, стал мудрее, постарел на десять лет — и одновременно помолодел на все восемнадцать. Никогда прежде он не чувствовал себя спокойнее, чем в это время.

И только безумно хотелось к ней.

Утром в четверг он понял, что не в силах дольше сопротивляться этому желанию. Впрочем, ему в любом случае нужно было возвращаться к работе. Нью-Йорк ждал его.

Он гнал так же быстро, как когда отвозил Карен, совершенно не думая о том, что экспресс не отойдет раньше только потому, что ему так очень хотелось бы.

Йен сейчас в полной мере понял ту братию молодых рыцарей из легенд, мифов и сказок, которые уходили на подвиги, а потом возвращались к своим прекрасным девам. Подвигов он, конечно, не совершал, но его переполняло какое-то торжественное ожидание и предвосхищение чего-то небывало прекрасного. Он чувствовал себя обновленным. Он волновался, да, но где-то в самой глубине своего существа, был спокоен, как океан. Штормы случаются только на поверхности, только на поверхности вздымаются волны и образуются гребни из пены. Океан в самом себе небывало спокоен.

В поезде он не смог заснуть — все думал о Карен. Какой будет их встреча?

Ему хотелось сделать ей сюрприз. Это не составит никакого труда. Он знает адрес ее офиса. Наверняка ей будет приятно увидеть его у входа. Хоть в десять, хоть в одиннадцать вечера, он ее дождется. И даже если она за день устанет настолько, что не до конца поймет, что он приехал, ничего страшного. В конце концов, завтра — маленькая дата их знакомства, и вполне можно устроить романтический ужин…

Йену казалось, что он парусник, летящий на всех парусах к заветной цели. И что все ветры судьбы сейчас подвластны его воле. Восхитительное ощущение.

На вокзале в Нью-Йорке он взял такси и поехал домой. Было без четверти пять. Достаточно времени, чтобы принять душ, переодеться и выбрать самый роскошный букет.

В восемь тридцать он уже сидел в своем черном «форде», припарковавшись напротив входа в здание «Юнител корпорейшн». Послал Карен сообщение: «Как ты, милая?». Ответ пришел через несколько минут: «Заворачиваю бутылки вина для больших шишек. Каждая стоит больше, чем я зарабатываю за неделю. Если я умру, пусть меня похоронят в подарочной упаковке». Йен покачал головой. Видимо, у нее был очень «веселый» день.

Рядом с ним на сиденье лежал букет орхидей. Розы, несомненно, хороши, но теперь ему, чтобы выразить свои чувства, нужно что-то иное. Более трепетное, что ли. В общем, орхидеи подойдут как нельзя лучше.

Он включил радио, чтобы тихонько играло, и от нечего делать — равно как и от хорошего настроения — стал подпевать лирической песенке, плавно льющейся из динамиков.

Он не сводил взгляда со стеклянных дверей гигантского офисного центра: боялся пропустить Карен. Она ведь не видела этой его машины. Будет глупо, если они потеряются, хотя тоже не смертельно. Йену казалось, что сегодня ничего мало-мальски неприятного с ним произойти просто не может.

Люди выходили из здания, почти никто не входил. Еще бы, рабочий день давно закончился, лишь в немногих офисах еще задержались самые преданные работники. К половине десятого выходящих стало чуть больше — видимо, больше двенадцати часов человек работать не может в принципе.

Йен выключил свет в автомобиле, чтобы лучше видеть.

Без пяти десять из дверей вынырнула Карен. Карен!

Йен не сразу понял, что произошло дальше. И откуда взялся тот тип, он не знал. Но не верить своим глазам Йен не мог, а глаза говорили ему, что Карен стоит на крыльце «Юнител корпорейшн», и принимает букет фиалок от какого-то хлыща в кожаной куртке.

Небо раскололось пополам.

Но Йен продолжал сидеть в машине и смотреть. Его Карен уходила с каким-то парнем, который принес ей цветы. Фиалки в декабре. Какая, к чертям, разница, хоть бы и эдельвейсы! Йен ощущал, как напрягся каждый мускул в теле. Сжались челюсти, руки вцепились в руль, который тут же сделался скользким от пота. Пульс барабанным боем отдавался в ушах. На какой-то момент ему показалось, что вот сейчас он умрет. И эта мысль не вызвала страха.

Его Карен…

Ага, как же! Его! Он выдумал себе красивую сказку и, кажется, забыл ввести ее в курс дела! Чтобы она играла свою роль, как следует!

Хотя, может, она и неплохо справилась бы, если бы он вовремя известил ее о своем приезде?

Сюрприз…

По скулам его ходили опасные желваки. Он сейчас, как никогда, понимал тех безумцев, которые от ревности впадают в бешенство и убивают правых и виноватых. Ох, гениален был Шекспир, и вовсе он не перегнул палку с Отелло…

Йен глухо застонал. Ну как он мог так ошибаться? Он, человек с тончайшей интуицией, гениальный аналитик, судья от бога! Что эта девушка с ним сделала? Неужели то, что для него было величайшим чудом в жизни, волшебством, исцелением, для нее оказалось только случайным эпизодом, маленьким сексуальным приключением?

«Я буду очень-очень по тебе скучать». Кажется, так она сказала? Солгала или в ее картине мира одно другому не мешает? Что это за парень, когда он появился? Был ли он всегда, с самого начала? Их отношения начинались как дружба, почему она сразу не сказала?

Вопросов было гораздо больше, чем ответов, и они роились в голове, как осы. Йен чувствовал, что еще немного — и он просто потеряет рассудок. Было трудно даже дышать. Боль потери, отошедшая в прошлое, теперь казалась ему простым и естественным чувством по сравнению с той болью-злостью, от которой сейчас его душу выворачивало наизнанку.

Йен сорвался с места слишком резко, со всех сторон возмущенно засигналили. Плевать. Пробок уже нет. Он мчался домой, как зверь, который спешит в нору, чтобы там зализать раны.

Карен чувствовала себя пустой, как бутылка, в которой не осталось ни капли вина. Все. Приехали. Можно с чистой совестью опустить ее в контейнер для мусора.

Сегодня был последний день ада. Мишель позвонила и сказала, что уже дома и завтра приедет на работу. Ну и что, что в гипсе. Отвечать на звонки и заворачивать подарки можно не слезая со стула.

Но этот последний день еще не закончился. Еще нужно добраться до дома, пожевать что-нибудь калорийное — черт с ней, с диетой, лишь бы выжить, — и раздеться, чтобы лечь в постель. Вчера Карен уснула в одежде и утром чувствовала себя отвратительно, как будто переночевала на скамейке в парке. Хотя нет, на скамейке в парке можно было бы, по меньшей мере, надышаться свежим воздухом. Говорят, кислород в крови полезен.

А тут еще откуда ни возьмись Майк.

Карен стояла, тупо таращась на букет фиалок, которые он ей протягивал.

— Привет! Это тебе. Мне показалось, они могут немножко тебя порадовать.

— Спасибо… — Карен взяла цветы. — Откуда? В декабре?

— Чудеса техники, — отшутился Майк. — А как ты меня нашел?

— Это военная тайна.

— Кэтти? — с подозрением спросила Карен.

— Если я скажу «да», ей не поздоровится?

— Возможно.

— Не будь к ней слишком жестока, она очень добрая и отзывчивая девушка, — назидательно проговорил Майк. Глаза его смеялись.

— А ты, наверное, давно тут стоишь? — печально спросила Карен. Она знала, что в другой раз испытала бы перед парнем чувство вины, но сегодня она слишком вымоталась, чтобы тратить энергию на подобные вещи.

— Нет, Кэтти предупреждала, что раньше девяти ты не освободишься, — беззаботно отозвался Майк. Для человека, который провел на холодном ветру почти час, он удивительно бодро выглядел.

— Майк, как ты относишься к честности? — задала Карен провокационный вопрос.

— Отлично, — заверил ее Майк.

— Хорошо. Так вот если честно, то я смертельно устала, у меня выдалась крайне трудная неделя. Я не знаю, какая сила до сих пор удерживает меня на ногах. Мне приятно тебя видеть, но боюсь, что и сегодня у нас не заладится. Однако отпустить тебя просто так я тоже не могу. Поэтому позволь хотя бы угостить тебя чашкой кофе с коньяком. Ради моей совести. Ты знаешь, она у меня очень суровая.

Майк восхищенно внимал ее монологу. Похоже, если он и расстроился, то не сильно. «Где же ты был, такой замечательный и понимающий, два года назад? Ну хотя бы год?» — подумала Карен.

— Я знаю неподалеку один симпатичный бар. — Она взяла его под руку.

— Ты удивительно прямая девушка, Карен.

— Если тебе это нравится, то я добавлю, что у меня есть бойфренд. И я влюблена в него по уши. — Карен вздохнула.

Майк деликатно промолчал.

Как ни странно, за час, проведенный с Майком, ей удалось по-настоящему расслабиться, и желание упасть и уснуть прямо на месте уже не было таким всепоглощающим. Майк был само обаяние. Карен догадалась, что он не сразу поверил ее словам насчет бойфренда. Ну еще бы, ведь у него вся информация от Кэтти, а Кэтти о Йене ничегошеньки не знает. Карен с удовольствием рассказала ему о том, как они с Йеном познакомились.

— Значит, я опоздал всего на один день? — улыбнулся Майк.

У него были поразительно наивные голубые глаза. Карен знала, что мужчинам с такими глазами доверять не следует, но так как на Майка у нее не было никаких видов, то она была спокойна.

— Ага. — Она позволила себе в качестве приза за «трудовой марафон» большую чашку горячего шоколада с двойной порцией ликера «Бейлиз». Ну и что, что завтра на работу. Она же не виски распивает…

— Эх, надо было все-таки отважиться и догнать тебя в метро.

— Да, возможно, тогда наши судьбы сложились бы совсем по-другому.

— В следующий раз последую твоему примеру и не стану стесняться знакомиться с девушками на улице.

— А ты стесняешься?

— Ну… может быть, не совсем стесняюсь. Но не считаю возможным.

— Понятно. Желаю удачи. Искренне. А если хочешь — приходи на тренинг, я думаю, тебя там примут за своего.

— И помогут найти в толпе принцессу?

— А ты ищешь именно принцессу?

— Конечно. А кто ее не ищет?

— Ну ты же понимаешь, что принцессе нужен принц?

— Понимаю. Хотя, возможно, и романтичный трубадур тоже ничего. — Он подмигнул Карен.

Карен рассмеялась. Она думала о том, что завтра или послезавтра Йен вернется в Нью-Йорк, и от этого ей делалось счастливо. Не важно, что будет, как будет… Они со всем справятся. Больше всего на свете Карен хотелось его обнять.

Майк привез ее домой на такси. Они распрощались, как старые приятели. В лифте Карен напевала. Фиалки пахли восхитительно нежно. В этот момент ей казалось, что черная полоса в ее жизни закончилась, и она чувствовала себя почти-совсем-счастливой. Если бы рядом был Йен, если бы она была уверена в его чувствах, то это счастье стало бы абсолютным.

Впрочем, если бы она знала, что Йен швырнул в стену стакан с виски и украсил ее и бежевый ковер коричневым пятном, причем не просто так, а от слепой злости, не имеющей другого выхода, она вряд ли обрадовалась бы.

Если бы она знала, что причина этой ярости в ней, она, наверное, очень испугалась бы.

Йен упорно искал в квартире пятый угол. Пятого угла не было, и это бесило его еще сильнее.

Никогда прежде он так не обманывался в людях. Хотя почему — обманывался? Разве Карен обещала ему хранить верность до гроба?

Голос разума прозвучал, как удар гонга в какофонии разбиваемой посуды.

Он надеялся на романтическую встречу, а получил пощечину. Но разве она сделала это намеренно? Вряд ли она стала бы кому-то назначать свидания, зная, что он ждет ее на другой стороне улицы.

Бред какой-то! Карен его подруга, она ему дорога, она стала его женщиной, и он не намерен делить ее ни с кем другим!

Что за игру она ведет?

Йен чувствовал себя так, будто ему достался билет на поезд до станции «счастье», а дверь вагона захлопнули у него под носом.

Он разрывался, желая одновременно высказать Карен все, что он о ней думает, узнать, в чем, собственно, дело, и просто ее обнять. В таких терзаниях он провел половину ночи. За это время Йен влил в себя полторы бутылки шотландского виски, и ясно было, что завтра ни на какую работу он не пойдет.

Около четырех утра он поймал себя на том, что сидит в кресле с телефонной трубкой в руке и безуспешно пытается набрать номер Карен. Все время попадает куда-то не туда… Черт, он же не знает его наизусть.

Он отыскал в кармане куртки сотовый, а в записной книжке сотового — «Карен Норфолк».

Несколько цифр. Нужно будет их запомнить. Зачем ему это, Йен не знал.

Гудок, второй, третий, десятый…

— Алло?

Судя по голосу, она спит. Это хорошо. Если бы она еще не спала, это значило бы, что в постели она не одна. Что бы он тогда делал, Йен не знал.

— Привет, Карен.

— Йен?! Господи, что случилось? Ты в порядке?

— Нет. Не в порядке.

— Йен, тебе плохо? Ты что, пьян?

— Пьян, но не настолько сильно, как хотелось бы. — Йен сделал еще глоток. Бокала больше не было. Пил из горлышка.

— Йен…

— Расскажешь мне кое-что?

— Да, но…

— Нет, все «но» будут после. Как прошел твой вечер?

— Ты звонишь мне посреди ночи, чтобы спросить, как прошел мой вечер? — У нее, кажется, перехватило дыхание.

— Именно.

— Ты с ума сошел…

— Еще нет. Ты, кстати, не ответила на мой вопрос.

— Йен, это допрос?

— С пристрастием.

Карен рассмеялась. Он уже знал, что она иногда смеется, даже если ей совсем не смешно.

— Ну хорошо. Мой вечер прошел замечательно. Я с восьми до восьми бегала по поручениям миссис Филлипс, а потом еще два часа упаковывала подарки. Но с работы меня встретил знакомый парень и подарил мне фиалки. Фиалки в декабре, представляешь? И мы пошли пить кофе. И я впервые за несколько дней по-настоящему расслабилась. А теперь сплю! Еще вопросы есть?

Йен молчал.

— Йен, ты меня слышишь?

— Да.

— Это радует. — В ее голосе явственно звучал сарказм. — Если бы ты позвонил мне с таким вопросом и не услышал бы ответа, это было бы прискорбно.

— Мне нужно подумать. Я потом позвоню.

Йен отключил связь, не дожидаясь шквала ее возмущения.

Она сказала ему даже про эти проклятые цветы. Зачем? Хотела отомстить? Нет, вряд ли. Она не похожа на человека, который делает гадости в отместку. Значит, эту историю она выложила ему без всякой задней мысли. Не стала отпираться, не стала ничего скрывать. Или это только кажется? И она, может быть, сейчас с ним? «Знакомый парень»…

Йен нажал на кнопку повтора.

На этот раз Карен ответила после первого гудка — видимо, ждала.

— Ну и? — Голос ее звучал почти угрожающе.

— Что?

— Это я хотела бы у тебя спросить: что? Что ты делаешь и, главное, для чего ты это делаешь?

— Мне очень важно знать. Пойми. Этот знакомый парень — он кто?

— Майк.

— Просто Майк?

— Ага.

— Вы встречаетесь? Встречались раньше? Что у тебя с ним?

— Йен, не слишком ли много вопросов?! И… я не понимаю… Сдался тебе этот Майк, я даже фамилии его не знаю! Мы встречались до этого один раз, и он был бы не прочь развить наши отношения, но я уже познакомилась с тобой! — У Карен дрожал голос.

Йен ощутил себя последней сволочью. Вместе с бешенством каким-то странным образом улетучивался хмель.

— Мне кажется, я схожу с ума, — тихо проговорил он в трубку.

— Мне тоже так кажется, — снова всхлипнула Карен. — Что за полночный допрос ты мне устроил?! Мне вставать через два часа… — На этой фразе она по-настоящему расплакалась.

— Карен… Милая, ну прости меня, пожалуйста! Я приревновал тебя, как дьявол!

— Ты такой был еще до того, как я сказала…

— Я вас видел.

Пауза.

— И навоображал бог знает чего?

— Именно. Я и не знал, что способен так ревновать. Признаю, что у меня, возможно, даже нет права на ревность.

Еще одна пауза.

— Право, пожалуй, есть. Оснований — никаких.

Он почувствовал, что она улыбается.

— Прости, что разбудил. Это и в самом деле было свинство.

— С тебя романтический ужин, — вздохнула Карен.

— Какая у меня прямолинейная девушка!

— Считай, что это у меня проявляется деловая хватка.

— Можно, я приеду? Понимаю, звучит глупо, но мне до безумия хочется тебя увидеть.

— Ага, безумие — то самое слово. Буду иметь в виду, что ты настоящий Отелло.

— Поверь мне, я только что это в себе открыл. Так что? Я с радостью просто посижу у изголовья твоей кровати. Хочу посмотреть, как ты спишь.

— Ты уже видел.

— Да, именно поэтому хочу увидеть еще раз.

— Приезжай.

Никогда в жизни Карен не опаздывала на работу с таким ощущением абсолютного счастья, как в то утро.

10

Когда их бурному роману исполнился месяц — они отмечали дату в том же кафе, где сидели в первый вечер, и официантка была та же самая, она вспомнила их и вся просияла — Карен вдруг поняла, что есть одно маленькое «но». Раньше оно казалось ей совершенно незначительным, точнее она старательно себя в этом убеждала и старалась думать о чем-нибудь другом, например, о том, как восхитительно Йен целуется и как приятно просыпаться рядом с ним. Но сегодня она ощутила такое пронзительное желание сказать ему «я люблю», что даже дыхание перехватило и к глазам подступили слезы.

Он ни разу не заговаривал с ней о своих чувствах. Если совсем честно, он никогда не произносил слово «любовь».

— Эй, ты грустишь? — Он приподнял пальцем ее подбородок.

— Нет, не бери в голову. Снова подумала о работе.

— О том, что нужно ее менять? — Йен улыбнулся.

— Пока нет. Но я подумываю о том, чтобы попробовать себя в журналистике. — Карен сказала это просто так, чтобы сменить тему. И попутно — отвлечься от своих размышлений.

Йен обрадовался и начал говорить о том, как это здорово, просто великолепно, как он ею гордится и что поможет ей всем, что только в его силах.

Карен слушала его, возила вилкой по тарелке с десертом и чувствовала, как ее хорошее настроение съеживается подобно воздушному шарику, который надули, но слишком слабо перевязали ниткой.

Она неосознанно потянулась рукой к горлу: сегодня был особенный вечер, и она сменила свои вечные водолазки и свитера на маленькое черное платье. Не самый подходящий наряд для ужина в простом кафе, но он сказал, что она похожа на японскую статуэтку — миниатюрную, изящную и яркую, и ей было очень приятно.

Сейчас она чувствовала себя раздетой догола, и это ощущение отзывалось под ложечкой сосущим страхом. Карен вытащила из сумочки специально припасенный на такой случай шелковый шарф — красный с черным узором. Обмотала шею — стало уютнее.

— Ой. Похоже, все серьезнее, чем я думал. Может, все-таки скажешь, что тебя тревожит? — Йен нахмурился и отложил приборы.

— Будущее, — уклончиво ответила Карен.

И ведь сказала-то почти правду! Она на самом деле волновалась из-за будущего. Их с Йеном будущего. Ей очень захотелось, до дрожи, до умопомрачения, чтобы это будущее — было. Что думает по этому поводу Йен, она не знала. Спрашивать было неудобно. Хватит и того, что в первые дни знакомства она ему «проходу не давала». Это воспоминание вызвало у нее теплую улыбку.

— Ты сегодня еще загадочнее, чем обычно, — констатировал Йен.

— Со мной такое случается. — Она виновато пожала плечами, втайне рассчитывая, что он спишет ее странное настроение на приближение критических дней. Йен был достаточно внимательным мужчиной, чтобы иметь в виду подобные явления.

Она и сама рада была бы обвинить во всем предменструальный синдром, но знала свой цикл лучше Йена. Дело вовсе не в физиологии.

Значит, это та проблема, которую нужно решать. Вздох. Бесполезно чего-то требовать от другого человека. Можно требовать только от себя.

— Мне лучше оставить тебя в покое? — тактично уточнил Йен. Эта его деликатность каждый раз вызывала в ней приступ нежности: такой суровый с виду мужчина — и может быть таким осторожным.

Карен кивнула и благодарно накрыла ладонью его руку.

— Хорошо. Но, может быть, мне удастся тебя отвлечь?

— Попробуй.

— Какие планы на Рождество?

Что ж, уже хорошо. Если спрашивает, значит, исходит из того, что на Рождество она еще будет в его жизни. Хоть какая-то определенность.

— Я пока ничего не планировала, — призналась Карен. Но о том, что ей очень хотелось бы встречать этот праздник вместе с ним, она умолчала.

— Вот и замечательно, — кивнул Йен. — Значит, ты не сможешь обвинить меня в том, что я срываю тебе планы. Мне бы очень хотелось, чтобы ты полетела со мной.

— Куда? — Карен нахмурилась, но не потому, что рассердилась, а потому, что переняла этот мимический жест от него — сводить брови, когда удивляешься.

— В Новый Орлеан. К моей матери и моему сыну.

Из легких будто разом вышибло весь кислород.

— А… а в качестве кого я туда поеду?

— Разумеется, в качестве моего личного секретаря, — серьезно ответил Йен.

Карен сглотнула.

— Я объясню им, что работы столько, что даже на праздники я не могу позволить себе до конца расслабиться. А, и еще — что дня не могу прожить без своего первого помощника.

Карен расцвела в улыбке:

— А можно оставить только последнюю фразу? — лукаво поинтересовалась она.

— Хм. Ну, пожалуй, да. — Йен наклонился к ней и поцеловал в губы.

«И чего мне еще не хватает?» — плавясь, как воск от тепла, спросила Карен у своего внутреннего голоса.

«Уверенности в себе?» — предположил внутренний голос.

Карен подумала, что он, наверное, не всегда бывает неправ.

— А если серьезно? Ты и вправду хочешь представить им меня как свою девушку? — Карен чувствовала себя глупо, но не спросить не могла.

— Карен, зачем ты задаешь вопрос, ответ на который ясен, как день? Да, разумеется, я скажу им, что мы встречаемся. Или ты хочешь встречаться тайно? Не хочу тебя расстраивать, но твои соседки, начальница и сослуживица уже в курсе.

— И как, ты думаешь, они воспримут эту новость? — Карен проигнорировала его иронию. Она сосредоточенно комкала салфетку.

— Я думаю, что они будут вне себя от радости. Ты станешь для них главным подарком на Рождество. Если, конечно, тебя не смущает такой статус, — добавил Йен.

— Нет, это очень почетный статус…

— Тогда, чтобы немного развеять твое непонятное настроение, я закажу тебе вишневое мороженое. Хочешь?

А с «вне себя от радости» Йен явно преувеличил. Карен сразу поняла это, взглянув на лицо пожилой леди, на котором было чуть больше морщин, чем полагается ей по возрасту. Что поделаешь, у нее немало забот… Леди не красила волосы, и пряди у висков были совсем седыми, но прическа — аккуратно завитые локоны — выглядела от этого еще благороднее.

— Здравствуйте, — сказала леди, глядя Карен в глаза внимательно и настороженно.

— Добрый день! — Карен улыбнулась, как могла, светло.

Йен закрыл машину.

— О, милый мой!

Версия о том, что леди просто не склонна к бурным проявлениям чувств, сразу потеряла правдоподобность и была отвергнута. Йена она обнимала порывисто и нежно.

— Мам, привет…

До этого момента Карен не представляла себе Йена, такого «взрослого», серьезного, сдержанного, здравомыслящего Йена в роли чьего-то сына. Иногда ей казалось, что он и ребенком-то не был. Теперь Карен увидела, что сын он замечательный — самостоятельный, но в то же время ласковый. Это тронуло ее, и она улыбнулась. Даже прохладный прием, устроенный для нее его матерью, отступил на второй план. Какая, в сущности, разница? Главное, что эта женщина очень его любит. А он любит ее. И Карен не чувствовала себя от этого ущемленной.

— Мама, ну ты же замерзнешь! Пойдем скорее в дом!

— Не волнуйся, милый, все будет в порядке. Ты нас познакомишь?

— Разумеется. Это Карен Норфолк. Саманта Рэндом, моя мама.

Женщины обменялись улыбками, репликами «очень приятно» и «взаимно, взаимно» и рукопожатиями. Очень церемонное знакомство. Очень вежливое. И при этом Карен ощущала себя как инфузория под микроскопом. Нет, даже не инфузория, а какая-то бактерия. За ней наблюдали с интересом и опаской.

Через плечо миссис Рэндом Карен заметила в окошке чье-то личико. Личико тут же спряталось.

— Прошу в наш дом, мисс Норфолк, — кивнула миссис Рэндом.

— Карен, пожалуйста, просто Карен, — поправила она.

На ее плечо легла ладонь Йена — такая надежная, такая крепкая, в ней можно было черпать уверенность и силу, как вкусную воду в источнике. Карен была ему очень благодарна. И ничего, что он ограничился тем, что назвал ее имя. Все ведь и так понятно…

В доме миссис Рэндом пахло уютом и теплом. Карен всегда с первых же минут начинала «чувствовать» помещение. Запах играл в этом не последнюю роль. Здесь пахло мятой, хвоей и сдобой.

Рождественская елка стояла в гостиной — большая, очень нарядно украшенная. Как и любила Карен — красные шары на темно-зеленом. Рядом с елкой стоял мальчик. Таких красивых детей Карен в жизни не видела. И кто сказал, что хорошенькими бывают только девочки? С этого мальчугана можно рисовать эльфов для открыток и Маленького принца.

Мальчик был очень серьезен. Наверное, Йен в его возрасте смотрел на мир такими же глазами. Только печали в них было поменьше…

— Тим! Какой же ты большой!..

Карен спиной почувствовала, как напрягся Йен. Совсем немного. Да, нелегко это — видеться с родным сыном пару раз в год. Как смотреть ему в глаза?

— Привет, пап. — Тим кивнул и улыбнулся.

— Эй, в чем дело? Даже не обнимешь меня?

Тим опасливо посмотрел на Карен, перевел взгляд на отца, подошел. Йен подхватил его на руки. Это немного растопило ледок, Тим рассмеялся звонким, настоящим ребяческим смехом.

Когда Йен опустил сына на пол, Тим вопросительно глянул на него. Кивнул в сторону Карен.

— Это моя подруга. Ее зовут Карен. Помнишь, я говорил по телефону, что она очень хочет с тобой познакомиться?

— Помню, — сурово подтвердил Тим.

Интересно, и как он копирует мимику Йена, если они так редко видятся?

Карен протянула ему руку. Она понятия не имела, как обращаться с детьми этого возраста. Да и вообще — с детьми. Она только чувствовала, что сюсюкать, как с маленьким, с ним нельзя. Еще бы, такой взрослый и серьезный молодой человек…

Он сделал вид, что не заметил, и умчался куда-то, наверное в кухню.

— Извините его, он такой недоверчивый, — сказала миссис Рэндом.

— Ничего страшного, я все понимаю. Надеюсь, он привыкнет.

— Конечно, привыкнет. — Йен приобнял ее за плечо. Шепотом спросил: — Ну как он тебе?

— Чудесный. Очень похож на тебя. Такая маленькая часть тебя — и в то же время другой человек со своими чувствами, желаниями, мыслями…

Карен прижалась к нему. Ей невероятно хотелось ощутить себя защищенной. И нужной. Ее не оставляло чувство, что она вторгается в чужую жизнь — хрупкую, чувствительную систему, которая в то же время очень «упруга» и вряд ли примет ее так же легко, как принял Йен.

Миссис Рэндом была очень мила. Карен поняла, откуда у Йена при всей его внешней жесткости столько такта. Миссис Рэндом не заговаривала о Кэрол (а Карен боялась этого, очень боялась и подсознательно готовилась выдержать бой за «моральное право» присутствовать здесь рядом с Йеном). На каминной полке Карен не обнаружила ни одной фотографии Кэрол — только Йен, Тим, миссис Рэндом и покойный отец Йена. Миссис Рэндом спросила, как давно они с Йеном знакомы, и стоически перенесла признание в том, что «совсем недолго, чуть больше месяца». Больше к этому вопросу она не возвращалась и не торопилась подчеркнуть, что Карен в общем-то так мало о нем знает, что в семье ей пока делать нечего.

Миссис Рэндом была бы идеальной свекровью.

И все же что-то было не так. Карен чувствовала это каждой клеточкой тела. Причин она не знала. Внутренний голос подбрасывал разные версии — одна «лучше» другой: «Она считает, что ты недостаточно красивая для ее сына. Мало зарабатываешь. Родилась в заштатном городишке. Твои родители — атеисты». Здравый смысл подсказывал Карен, что в общем-то, кроме того, что они с Йеном познакомились совсем недавно и что она не Кэрол, придраться не к чему.

Тим старательно обходил ее стороной. Без откровенной грубости он демонстрировал ей свое полное недоверие. И это расстраивало ее гораздо больше, чем едва заметный холодок во взгляде миссис Рэндом. Этот мальчик ей понравился. И совсем не потому, что он сын Йена. Точнее не только поэтому. Но у него такая сложная судьба… И у Карен щемило сердце от желания обнять, согреть своим теплом, заставить улыбнуться.

Тим, впрочем, улыбаться ей явно не хотел.

Карен старалась вести себя естественно: смеяться, если смешно, а если не смешно — не смеяться, говорить с обычными интонациями, не напрягать плечи и не теребить в руках что подвернется.

А это давалось ей нелегко. Она чувствовала себя, как школьник на выпускном экзамене, к которому экзаменатор питает едва ли не врожденную и плохо мотивированную ненависть. До ненависти, конечно, дело не дошло, но в воздухе висело легкое напряжение, как летом перед грозой. С грозой проще — электричество, чистая физика…

Они приехали в одиннадцать утра. К обеду Тим, по крайней мере, перестал играть в человека-невидимку (естественно, человеком-невидимкой была Карен) и начал поглядывать на нее не искоса и не украдкой. Но взгляды все же были в основном исподлобья.

Если бы он ревновал Йена к ней, было бы проще. Она ведь взрослый, самостоятельный человек, и ей нужно от Йена совсем немного внимания, только чтобы не чувствовать себя здесь лишней. А если он хочет посвятить время сыну, то пожалуйста, сколько угодно…

Но Йен испытывал рядом с Тимом некоторую неловкость, и Карен чувствовала это.

А еще она чувствовала, что на самом деле причина его ревности — в его матери.

Вот уж для кого основной недостаток Карен заключается в том, что она не Кэрол Рэндом, так это для Тима. Самый главный, достаточный, чтобы стать основанием для нелюбви. И никакие ее достоинства не в состоянии его перечеркнуть.

К вечеру она удостоилась разговора с Тимом.

Йен задержался с матерью в столовой. Карен поднялась наверх, в спальню, которую делила с Йеном. Прошедший день очень ее утомил — принес больше переживаний, чем ей хотелось бы. Карен от души порадовалась возможности безнаказанно растянуться на огромной постели. Разумеется, огромной по сравнению с ее собственной скромной кроватью. Она перевернулась на бок и прижалась щекой к прохладному вискозному покрывалу. Йен ведь не обидится, если она чуть-чуть вздремнет…

Негромкий стук в дверь вытянул ее из объятий сна.

— Да? — Карен села на кровати. Дело обстоит хуже, чем она думала: голова совершенно отказывается соображать.

На пороге стоял Тим.

— Вы любите собирать пазлы? — строго спросил он.

«Вот смотри, это же чистой воды провокация, у него наверняка готова следующая реплика: „А мама любила!“» — предположил внутренний голос.

— Люблю. А что?

— Папа и бабушка разговаривают о чем-то. Попросили меня чем-нибудь вас развлечь, — поставил ее в известность Тим.

— Ага. Понятно. А ты можешь обращаться ко мне на ты?

— Попробую, — смутился Тим.

— Вот и славно. Так что насчет пазлов?

— Ну… У меня их много. Хочешь, принесу?

— Давай тащи.

Тим умчался. Надо же, такой серьезный — а бегает шустро, как и все мальчишки. Гораздо больше, чем собирать пазлы, Карен хотелось бы просто поболтать с ним — узнать, есть ли у него друзья, какие предметы ему больше всего нравятся в школе, о чем он мечтает и кем хочет стать… Да что там, всегда найдется множество важных вопросов, которые стоит обсудить с человеком.

Но интуиция подсказывала, что без пазлов не обойтись. Вот так сразу он ее не подпустит к своему хрупкому и драгоценному внутреннему миру.

Карен сползла с кровати и устроилась на полу. Ясное дело, заниматься приведением хаоса в гармонию лучше на твердой поверхности. Гармонии нужна опора.

Тим принес четыре больших коробки с головоломками. На одной картинке изображался огромный многомачтовый парусник в лазурном море, на другой — средневековый замок с изящными, будто игрушечными, башенками. На третьей — дракон с расправленными крыльями, извергающий пламя. На четвертой — рыцарь в полном боевом облачении.

— Это перед турниром, — пояснил Тим.

— Он тебе нравится больше всего?

— Да. Я хочу вырасти таким же.

— Большим и сильным?

— Да. И красивым. И побеждать зло.

— Здорово. Пусть у тебя получится. Только есть проблема: я никогда ни с кем не собирала головоломки. Не представляю, как можно делать это в четыре руки.

— Тогда давай кто быстрее?

— Давай!

Карен бессовестно опередила Тима. Интуиция говорила, что простые приемы типа поддавков с ним тоже не сработают: сочтет за лицемерие или обидится. Она оказалась права: он вошел в азарт, кипятился, но, понимая, что все честно, возражений не имел.

Она получала истинное удовольствие от этого нехитрого занятия. Ей так давно не хотелось собирать головоломки, а теперь…

И она никогда раньше не играла с детьми. Странно. Это же так интересно!

— А ты собираешься за папу замуж? — вдруг поинтересовался Тим. — Ты не думай, я просто спрашиваю.

Карен на секунду забыла дышать.

Он смотрел на нее вопросительно, не требовательно, не умоляюще, не враждебно. Но было видно, что ее ответ для него очень важен.

— Мы знакомы совсем недавно и еще не разговаривали об этом, — медленно, взвешенно проговорила Карен.

— Но вообще ты была бы не против? — продолжал допытываться Тим.

Карен вздохнула. Заговорщически огляделась по сторонам: мол, некому ли подслушать. Приложила ладонь ко рту и шепнула:

— Ну, если честно, то, наверное, не против… Только это большая тайна!

Тим кивнул. Очень серьезно сказал:

— Я так и предполагал. — И добавил, тоже шепотом: — Не бойся, я никому не скажу.

Карен потрепала его по волосам. На какое-то мгновение ей показалось, что он испугается и отпрянет. Но нет — он улыбнулся в ответ на ласку, и улыбнулся благодарно.

— А о чем разговаривают папа и бабушка? — полюбопытствовала Карен.

«О том, что ты ему не пара, — напомнил внутренний голос. — О чем же еще?»

— О тебе. Бабушка думает, что ты ненастоящая.

— То есть как это? — Такого поворота дел Карен совершенно не ожидала. Ведь миссис Рэндом вроде бы совершенно нормальная женщина…

— Ну, она решила, что папа тебя специально привез, чтобы ее успокоить, а так ты вовсе и не… его девушка.

— А такое было? — поразилась Карен.

— Ну не то чтобы… Ну, в общем, да. Ты лучше у них спроси, а то я расскажу, а они рассердятся. Я и так, наверное, рассказал слишком много. — Тим заметно расстроился, ощутив ответственность за свой длинный язык.

— Не переживай, я тебя не выдам. Я как-нибудь аккуратненько узнаю, — успокоила она мальчугана. С каждой минутой он нравился ей все больше и больше.

— Хорошо, — кивнул Тим. — И вот еще что… На всякий случай… ну, я тоже не против.

Тим убежал раньше, чем Карен сообразила, о чем он. Она хихикнула. Осталось только поймать и уговорить Йена…

Безумно хотелось спать. Еще больше хотелось спуститься вниз и послушать, о чем говорят Йен и его мать. Ненастоящая… Ха! Как бы не так!

Карен долго уговаривала себя: мол, подслушивать гадко, низко и некрасиво. И вообще не занятие для взрослой барышни. Страшно представить, что о ней подумают, если узнают…

С Йеном она столкнулась на пороге комнаты.

— Карен, а где твои туфли? — изумился он.

Он выглядел уставшим, но очень спокойным. Как скала на линии прибоя. Скалы ведь тоже устают под непрерывными ударами волн, больших и маленьких…

— Ой, прости, они оказались не очень удобными, ноги ноют страшно…

— В шкафу есть комнатные тапочки.

— Нет, спасибо, я люблю ходить босиком.

— Не знал.

Она, как могла натурально, пожала плечами.

— Ну ты многого не успел обо мне узнать.

— И ты, Брут! — простонал Йен.

— Что такое?

— Моя мать говорит точь-в-точь как ты.

— А ты говорил с ней обо мне?

— Да. Тебе это неприятно? Не волнуйся, я говорил только хорошее. Даже не упомянул обстоятельства нашего знакомства!

— А она?

— Что она?

— Она вряд ли говорила про меня хорошо, — вздохнула Карен.

— С чего ты взяла? Ты образованная, воспитанная, обаятельная девушка. Она ничего против тебя не имеет. Просто волнуется за меня. Она же мать…

— А из-за чего она волнуется?

— Хочет знать, серьезно ли это у нас. Ей кажется, что за месяц ничего серьезного построить нельзя.

Вот оно как… «Ненастоящая».

— А тебе? Тебе так не кажется? — Карен внимательно следила за каждым движением мускулов на его лице.

Йен лукаво улыбнулся и привлек ее к себе:

— Тебе нужны доказательства?

— Нет. — Карен хотела добавить, что ей нужны не доказательства, только три слова, три простых коротких слова. «Любовь должна говорить». Она не помнила, чьи это слова.

— Жаль. А я как раз хотел тебе кое-что показать…

Карен фыркнула. Ей было очень щекотно от поцелуев в шею.

Проснувшись, она сразу же поняла, что Йен не спит. И, возможно, давно. Карен пошевелилась, плотнее прижимаясь к его боку.

— Доброе утро. — Он провел пальцем по ее щеке и поцеловал в кончик носа.

Если не в губы, значит, думает о чем-то серьезном.

— Размышляешь о вечном?

— Сегодня лучший день в году. Сочельник. — То ли это был своеобразный ответ на ее вопрос, то ли он не заметил вопроса.

— Обожаю сочельник. Жаль, до вечера еще долго…

— Я думаю о Тиме.

— И что именно ты думаешь о нем?

— Я не знаю, о чем с ним говорить и как себя с ним вести, и это ненормально.

— С ним можно говорить о его жизни. И у него, насколько я могу судить, весьма интересный взгляд на мир… А вести себя с ним лучше всего естественно и как со взрослым, по-моему, это очень ему нравится.

— Я не о том. Я хочу забрать его.

Карен притихла. Он сказал сейчас что-то очень-очень важное. И это важное, возможно, изменит и ее жизнь тоже.

Йену нужно наладить отношения с сыном, это бесспорно. А какое место отводится ей?

— Это правильно, — сказала Карен, чтобы он не дай бог не подумал, что она против.

— Я знаю. Но я не знаю, как это сделать.

— Думаю, не так уж сложно. После каникул он сможет пойти в новую школу в Нью-Йорке, ты найдешь ему гувернантку…

— А ты?

— Что — я? Ты хочешь предложить место гувернантки мне? — усмехнулась Карен.

— Послушай, я сейчас и сам не до конца понимаю, чего хочу и что делать дальше. Давай продолжим этот разговор позже, хорошо?

— Хорошо. Чур, я первая в душ.

Да, душ — великое изобретение человечества. Кроме гигиенической выполняет еще кучу других функций. Релаксации, например. Или маскирующую. Когда сверху льется вода, не все ли равно, плачешь ты или нет? Никто не заметит. А еще в душе можно остаться наедине с собой и своими мыслями, что тоже бывает очень и очень неплохо.

Карен включила в душе горячую воду и присела на краешек ванны. Вот так. Ее мир повис на волоске. А сделать ничего нельзя. Потому что важнее всего сейчас сохранить и исцелить любовь между отцом и сыном. Это — свято. А их собственные отношения… в конце концов, он никогда и не говорил, что любит.

Йен — честный человек.

Ясно, что их встречи в лучшем случае станут редкими и непродолжительными. Тиму и вправду необходимо внимание отца. Йен не скоро воздаст ему за все те годы, что сын прожил без него.

И вопрос с Карен отходит на второй план.

Ах черт, ну какой это вопрос? Это не вопрос, это бурно развившийся роман. Как и все, что быстро развивается, он скоро сойдет на нет. Естественный процесс. Не станет же Йен делать ей предложение на втором месяце знакомства?

Он не принял пока решения. «Продолжим разговор позже». Или принял, но не захотел говорить? Сегодня все-таки сочельник. Правильно, ни к чему портить человеку праздник. «Я же ничего плохого ему не сделала. Он не станет отравлять мне Рождество. — Карен усмехнулась. — А что будет после Рождества, никто не знает…»

Когда Карен оделась к завтраку, Йен посмотрел на нее с тревогой: поверх водолазки она намотала на шею пестрый шарф. Дополнительная защита. Карен знала, что выглядит несколько нелепо, но поделать с собой ничего не могла — ей нужна была эта броня. Необходима. Без нее не выстоять.

Миссис Рэндом сегодня была гораздо дружелюбнее, чем вчера. Йен сумел донести до нее, что Карен «настоящая»? Интересно, что дальше будет с этой ее «настоящестью» теперь, когда речь зашла об их семейных делах? Нет, ну в самом деле, нельзя же рассчитывать, что после месяца знакомства человек протащит тебя в святая святых.

— Пап, Том и Бен Лефрой сегодня едут с родителями в парк, там аттракционы… — начал Тим. Бросил быстрый взгляд на Карен: поддержишь? — Может, поедем с ними?

— Малыш, извини, сегодня, наверное, не получится. — Видно было, что Йен не намерен обсуждать аргументы «за» и «против». — Но мы попробуем выбраться туда завтра или послезавтра.

Тим угрюмо уставился в тарелку. Он явно не особенно рассчитывал на успех мероприятия.

— Карен, может быть, вы составите ему компанию? Нам с Йеном просто необходимо решить некоторые вопросы.

А почему, собственно, нет? Неужели лучше сидеть в четырех стенах, пока семейство Рэндом будет заниматься решением каких-то там вопросов?

— С удовольствием, — ответила Карен.

Глаза Тима зажглись истинным восторгом. Ради этого стоило многим пожертвовать. А ей даже не пришлось себе ни в чем отказывать. На этот раз.

— А что мы им скажем? Кем ты мне приходишься? — спросил Тим.

— Думаю, сказать надо правду. Я — друг вашей семьи.

— Как-то несолидно. Давай скажем, что ты моя мачеха?

— Нет, не надо… — Думать об этом сделалось больно.

— Ну а как насчет «папина невеста»?

— Не то. Хотя, может быть, они люди деликатные и ни о чем не спросят. Бабушка наверняка что-то им объяснила… — Карен натянула молочно-белые рукавички.

Эти рукавички из нежнейшей ангорской шерсти подарил ей Йен. Пришлось купить куртку в тон — раньше у нее не было светлой одежды. Карен знала, что так не делается, что покупают перчатки под пальто и пояс к платью, а не наоборот, но не могла же она забросить в дальний ящик подарок Йена?

Что бы там дальше ни было между ними. Бесполезно состязаться в изощренности фантазии с судьбой. А у этой барышни наверняка уже есть свои планы на их счет.

Карен вздохнула. Солнца не было видно сквозь низкие ватные облака, и тем не менее ей казалось, что повсюду рассеян яркий белый свет. Хотелось надеть темные очки.

А еще больше ей хотелось забыть то, что происходило потом. Но эти воспоминания навсегда остались с ней — отчасти запечатленные полупрофессиональным фотоаппаратом Лефроев, отчасти — намертво врезавшиеся в память. Даже если бы она умирала, она не смогла бы забыть…

Тим казался ей совершенно нормальным, счастливым ребенком. Это было так удивительно, что Карен, глядя на него, не могла сдержать улыбки. Как же сильно бедному мальчугану не хватает семьи! И при этом как мало ему нужно, чтобы почувствовать любовь отца. Дело ведь в отце? В том, что они снова вместе?

Тим смеялся. У него блестели глаза. И вскоре Карен забыла, в каком двусмысленном положении оказалась сама. Ей сделалось отчаянно весело, и она с удовольствием носилась по парковым дорожкам, то догоняя Тима, то удирая от него, смеялась заливистым смехом. Миссис Лефрой, полнеющая домохозяйка, которая в свои тридцать пять выглядела на все тридцать девять, безмолвно ее осуждала, Карен чувствовала на себе это осуждение, как взгляд, причем даже когда миссис Лефрой отворачивалась, — и ей оно было безразлично.

Том вместе со своими друзьями гонял на маленьких, неестественно ярких электромобилях. Он звал Карен присоединиться к ним, но она в детский автомобильчик, наверное, не влезла бы.

Зато она влезла на русские горки. Начать решили с самых «простеньких». Карен было по-настоящему страшно — и в то же время весело, как от хорошего шампанского в крови. У нее был очень нежный вестибулярный аппарат, и даже простенькие горки оказались для него почти непосильной задачей.

— Слушай, я пас. Покатаешься на тех без меня? — Карен указала пальцем в сторону «гвоздя» программы, многоуровневых и очень крутых горок.

— Ой, а я думал, что только в книжках пишут, что человек может позеленеть, — отозвался Тим. — Конечно, покатаюсь.

— Только попроси миссис Лефрой, чтобы она тебя пристегнула.

— Есть, мэм!

Тим убежал. Карен сидела на скамейке, говорила себе, что все хорошо, что ничего страшного она больше со своим телом делать не будет — испытанный способ договориться с организмом, чтобы он перестал на что-то реагировать определенным образом. Например, головокружением и тошнотой.

Она следила за тем, как Лефрои и Тим прошли на огороженную территорию аттракциона. Сели в открытую кабину на шесть мест. С ними никто не ехал. Тим уселся впереди — наверное, ему хотелось продемонстрировать товарищам свое бесстрашие.

«Поезд» тронулся. Вначале он шел медленно, потом набирал скорость, набирал, набирал… Первое «падение». Визг, кто-то хохочет. Взлет. Тоннель. Карен поймала себя на том, что задерживает дыхание на каждом «падении». Поезд мчался, и сердце Карен замирало от страха за Тима. Как же он это выдерживает?! Она попыталась разглядеть его фигурку — вот, кажется он! В одной из «ям» поезд остановился.

Что такое? Карен прищурилась, пытаясь рассмотреть, что произошло. Наверное, какой-то сбой механизма… Тим!!!

Как во сне, как в замедленной съемке Карен видела, как он приподнимается на сиденье. Раскидывает руки, показывает, чтобы его сфотографировали, когда поезд начнет подниматься… Карен не сразу поняла, что это фильм ужасов. Или кошмар.

Поезд приходит в движение. Резкий толчок. Тим падает. Крик.

Врач «скорой помощи» что-то вколола ей в вену. Карен не сопротивлялась и не спрашивала что. Они с Тимом ехали в машине «скорой». Надрывались сирены. Даже они не могли заглушить единственной мысли: «Что я скажу Йену?!». Она держала Тима за руку, неосознанно прижимая палец к тоненькой жилочке на запястье. Бьется. Жив. Жив. Это главное. Она старалась не смотреть на его развороченную ногу. У нее было чувство, что она оглохла.

— Вы его сестра? — спросили у нее санитары «скорой».

Ей не хватило собранности, чтобы придумать даже такую простую ложь, даже кивнуть. Но ее все равно взяли с собой — решили, что она не в себе от шока.

— Мисс, вы меня слышите? — Врач, молодая некрасивая женщина, мягко потрясла ее за плечо. — Мисс, все будет хорошо. Открытый перелом, будет заживать подольше, но жизнь его вне опасности, вы понимаете?

Она не понимала.

В больнице скорой помощи она сидела на стуле с пластиковым красным сиденьем. К ней подошел врач, уже другой, мужчина с невнятными чертами лица.

— Вы — сестра Тимоти Рэндома?

— Нет.

— Простите?

— Я ему не сестра. — Карен держала в руках сотовый, не в силах вызвать из электронной памяти и набрать номер Йена.

— А, простите, кто?

Пауза.

— Мачеха.

Доктор, кажется, помрачнел.

— Видите ли, сломанная кость повредила артерию, мальчик потерял много крови. Нужно переливание, причем как можно скорее. У него отрицательный резус, четвертая группа. Как вы понимаете, самая редкая кровь. В банке крови ее сейчас нет. Нужно заказывать через Единую сеть банков крови, а сегодня канун Рождества, сами понимаете…

Карен не понимала.

— Срочно нужен донор, — почти по слогам сказал врач.

Донор. Кровь. Тиму нужна кровь.

— Какая группа крови у его отца?

— Не знаю…

Думай. Думай. Какая-то важная мысль билась на краю сознания, как бабочка в освещенное окно.

— Простите, какая, вы сказали, нужна?

— Четвертая.

— У меня четвертая, — прошептала Карен. — Отрицательный. Да, отрицательный! — Она просияла так, будто перед ней открылась возможность не для переливания крови, а для сказочного путешествия. — Пойдемте же скорее! — Она схватила доктора за руку и потащила по коридору.

— Мисс, успокойтесь, нам не туда! — В его голосе больше не было усталости. — Вы когда-нибудь были донором? Проходили тест на ВИЧ? Есть ли у вас… — Доктор осекся: видимо, хотел спросить что-то насчет справок и осознал неуместность вопроса.

— Если вам недостаточно моего слова, позвоните моему врачу, пусть он что-то пришлет по факсу, мне плевать! — Карен вскипела и не заметила, как перешла на крик. Каждая секунда казалась ей драгоценной. Для чего он тянет время?!

— Тише, тише, мы так и сделаем. Сначала к регистратору…

Через час Карен лежала в палате с ослепительно-белыми стенами и потолком. Ей казалось, что она плавает в каком-то безвременье. Все мышцы были мягкие-мягкие. Мысль о том, чтобы пошевелиться, казалась неприятной.

Медсестра только что унесла контейнер с кровью. Теперь часть ее крови будет течь в венах Тима. Карен бледно улыбнулась своим мыслям. В нем останется частичка ее. Что бы ни случилось, они связаны. Как это удивительно — отдавать ребенку часть своей жизненной силы. Не чувствуешь потери, только правильность и закономерность происходящего. Сначала ты что-то отдаешь ребенку, потом он отдает своему, и так нескончаема цепь жизни…

— Карен! — На пороге стоял белый как бумага Йен.

Карен закрыла глаза. Внутри шевельнулось страшное, невозможно большое для нее чувство вины. Она не в силах ему что-то объяснять, Господи, ну пожалуйста, можно потом?!

— Я так испугался, — выдохнул он. Рывком придвинул стул к кровати. Взял ее за руку, всмотрелся в лицо.

— Почему ты не с Тимом?

— Я уже был у него, ему сейчас делают переливание крови, меня попросили уйти. Как ты?

— Ужасно. Йен, я не должна была…

Он приложил палец к ее губам.

— Ты не виновата. Лефрои мне все рассказали. Пожалуйста, не казни себя.

— Йен, ты меня простишь?

— Карен, говорю тебе: ты не виновата. Забыла, что определять меру вины — моя профессия? Это был несчастный случай. Хватит чувствовать ответственность за все взрывы на звездах в этой галактике. Смирись: есть вещи, которые просто случаются.

Карен заплакала. Она ничего не могла с собой поделать. Крупные слезы катились по щекам. Йен поморщился, как от собственной боли.

— Я… от облегчения.

— Милая моя. — Йен склонился и поцеловал ей руку. — Я хочу, чтобы ты знала: у меня вторая группа. И у матери тоже. Если бы не ты, я не знаю, что бы мы делали… Чем я могу отплатить тебе?

Карен взяла себя в руки и не всхлипнула. Это было сложно. У нее выдался ужасный день.

— Йен, прости, пожалуйста, я прекрасно знаю, что так делать нельзя, но мне очень важно сейчас это услышать. Пусть это будет неправдой, мне плевать, обмани меня. Ты меня любишь?

Он сжал ее бледную ладонь обеими руками. Вгляделся ей в глаза… Тревога, боль, гнетущее чувство схлынули мгновенно. Карен показалось, что она сейчас утонет в его взгляде, как в океане. У него глаза не голубые, нет, но какая разница… все равно утонет. Растворится. Перестанет быть. И не важно. Его пылкие слова впечатывались ей в сердце, и это не было больно.

— Ты спрашиваешь, люблю ли я тебя? — тихо, почти шепотом переспросил Йен. — Знаешь, у меня такое чувство, что ты за этот месяц дала мне больше, чем кто-либо когда-либо давал мне за всю мою жизнь. Ты вернула мне радость бытия. Благодаря тебе я просыпаюсь с мыслью о том, что впереди меня ждет еще один день — и это прекрасно! Я улыбаюсь сам себе — разумеется, когда никто не видит! Я перестал ощущать себя роботом, машиной правосудия. Я снова чувствую в полную силу. Я — человек. Я могу радоваться, смеяться, восхищаться, злиться, ревновать — и это восхитительно! Ты и представить себе не можешь, как мало у меня было до твоего появления в моей жизни! Точнее у меня было очень многое, но я не знал этого и не умел ценить. Будь благословен тот перекресток! И ты, ты, Карен, будь благословенна ты! Ты разбила стену, которая отделяла меня от сына, ты показала мне, что значит быть откровенным, ты помогла мне обрести себя, себя настоящего, а не того, каким меня видели другие или каким мне удобнее было быть. Да, Карен! Прости, что до сих пор не осмелился сказать, наверное, смелости мне тоже придется поучиться у тебя, и не смейся, ты самая смелая из всех, кого я знаю… Я тебя люблю! И ничего лучше этого в моей жизни произойти просто не могло! Не знаю, когда я влюбился: с первого ли взгляда, или в нашу ночь в домике, или влюблялся в тебя каждый день и час, что мы провели вместе, но… Я сам себе смог признаться в этом только сегодня ночью. Прости, любимая…

И он поцеловал ее. Это был самый долгий и самый восхитительный поцелуй из всех поцелуев в жизни Карен.

Внутри было пусто и тихо. Внутренний голос молчал. И в этой тишине Карен четко, как никогда, услышала шепот своего сердца: «Я люблю тебя, Йен. Бесконечно люблю».

Разве можно не верить своему сердцу?

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Лора Брантуэйт
Шепот моего сердца

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10